Отпетый

Пролог

Что первым приходит на ум при упоминании Ада?

Испепеляющие котлы чудовищных размеров, в которых кипят осуждённые за грехи души. То тут, то там из-под багровой земли вырываются огненные фонтаны расплавленной каменной породы. Черти — уродливые, краснокожие твари с кривыми рогами, сжимающие в цепких лапах острые вилы. Они с наслаждением вонзают их в особо отчаянных грешников, пытающихся вырваться из пузырящейся смолы. Их хриплые вопли сливаются со стонами жертв в леденящую душу какофонию, способную свести с ума любого случайного свидетеля этого кромешного ужаса. Однако случайных гостей в этой обители страдания не бывает.

Особое место в Аду обычно отводят его повелителю — Сатане. Восседающий на троне, свитом из человеческих останков, он отдалённо напоминает своих подданных-чертей, но при одном его виде невыразимый ужас сковывает душу, а от пронзительного взгляда леденеет даже раскалённый воздух его огненных владений.

Именно об этом Аде с пламенной убеждённостью вещают священники и детям, и взрослым, стремясь наставить паству на путь истинный. Или, как они его называют, — Божий. Ступая по этому пути всю жизнь, можно обрести блаженную жизнь в мире ином.

С тех пор, как князь Владимир окрестил Русь, минуло более пяти сотен лет, но тлеющая вера в старых богов по-прежнему жива в сердцах людей. Где-то она причудливо переплелась с христианским учением, а где-то существует отдельно от него. И представления о загробной жизни как раз относятся ко второму.

То, что я оказался в Нави, стало ясно в тот же миг, как я открыл глаза. Всё вокруг было соткано из тьмы. Из тьмы поражающей, невероятной плотности. Здесь не было ни единого источника света, и всё же я мог различать очертания лесов, полей и рек, хоть они и были отлиты из абсолютного мрака. Мысль о том, что я мёртв, и потому способен видеть в этой кромешной темноте, не будоражила рассудок. Все эмоции словно исчезли, оставшись где-то там, в Яви, куда мне больше не было дороги.

Я не мог вспомнить ни кто я, ни где был перед тем, как очутиться здесь. Мой разум был предельно расслаблен, готовый раствориться в небытии, но что-то внутри, глухое и упрямое, продолжало бунтовать против моего заточения здесь. Возможно, именно поэтому я всё ещё с тупым интересом вглядывался в смутные очертания Нави.

Я вновь окинул взглядом раскинувшийся передо мной загробный мир и заметил, что слева от холма, поросшего дремучим тёмным лесом, зияла абсолютно чёрная пустота. Возникло стойкое ощущение, будто туда согнали всю тьму этого мира, скрывая нечто от моего взора. Прищурившись, я попытался разглядеть, что таится в сердцевине этого мрачного пятна, как вдруг из самой его глубины возникло мерцание, столь неестественное для этого места. Через мгновение из тьмы проступили два ослепительно-белых огня, такие яркие, что я инстинктивно отвернулся, не в силах вынести их сияние.

Огни продолжали неотрывно сиять, словно кто-то с холодным любопытством разглядывал мою душу. Я позволил себе слегка повернуть голову и бросить взгляд краем глаза, надеясь, что этот чуждый свет развеял непроглядный мрак, но увидел лишь два немигающих огня, вокруг которых тьма сгустилась ещё плотнее. Прикрыв лицо руками, я вновь повернулся к ним и вдруг с ледяной ясностью осознал — это чьи-то глаза.

Кристально-белые, чуть суженные зрачки смотрели на меня безразлично, словно безмолвно приветствуя в новом мире. Я начал привыкать к их призрачному свечению, как вдруг они медленно сомкнулись, и мир вновь погрузился в абсолютный мрак. Тьма, ставшая ещё более плотной, почти осязаемой, сомкнулась вокруг меня, сдавливая грудь и не позволяя вздохнуть. То глухое сопротивление внутри, что протестовало против моего пребывания здесь, стало понемногу угасать. Мысли проносились мимо, не оставляя следа, а сознание медленно погружалось в бездну небытия.

Неожиданно прямо рядом, на расстоянии вытянутой руки, вспыхнула пара других глаз. Ледяные, пронзительно-синие, как самый крепкий январский лёд. Неудивительно, что от этого взгляда веяло пронизывающим холодом. Разум сумел ухватиться за одну-единственную мысль: «Синие глаза!» — с невероятным усилием я вдохнул спёртый, могильный воздух подземного царства.

Я уцепился за эту мысль, как утопающий за соломинку, и потянул её на себя. В глазах, пристально наблюдавших за мной, мелькнула искорка интереса. Всё такого же ледяного и отстранённого. Сначала я не мог развить мысль, застрявшую в окоченевшем сознании, но внезапно ощутил, будто вытащил маленький камешек, за которым хлынул настоящий обвал.

Воспоминания ринулись в расслабленный разум бурным, неудержимым потоком, сметая всё на своём пути. Я в мгновение ока заново пережил своё детство, отрочество и наконец добрался до короткой юности. Поток воспоминаний начал замедляться, и я увидел их — те самые синие глаза.

Москва, Кремлёвский кабак

Вопреки громкому названию, Кремлёвский кабак располагался отнюдь не в стенах Кремля, а по соседству с ним, но оттого не терял своей популярности; скорее наоборот — сюда захаживали не только стрельцы, но и простой люд. Внутри царил привычный оглушительный гам. То тут, то там с глухим стуком сталкивались кружки, и казалось, ещё чуть-чуть — и их пенистое содержимое окажется на одежде завсегдатаев. Хмельное веселье всегда развязывало языки, потому в кабаках можно было не только пропустить чарку, но и узнать свежие новости.

Многие стрельцы не могли прийти в себя после недавней войны с поляками, и одни и те же лица здесь напивались до беспамятства почти каждый день. Ещё мой отец говаривал, что после стычек с татарами многие бравые парни из его подчинения возвращались иными — озлобившимися, одичавшими, тоскующими по едкому запаху пороха и свежей крови. Вслух этого не произносили, но отец был уверен, что такие воины скучали по войне. Теперь они вернулись, чтобы дожидаться новой. А мой отец навеки остался лежать в ливонской земле.

Для своих лет я быстро продвигался по службе. Со стороны многие полагали, что стать десятником в двадцать лет я смог лишь благодаря протекции отца-сотника, который уже два десятка лет носил это звание. Таких людей я близко к себе не подпускал. А те, кто служил под моим началом, хорошо знали, что отец с малых лет не делал мне поблажек, и благодаря ему, я мог за сплетни забить зубы самому злоязычному хулителю прямиком в глотку.

— Богдан, ты чего приуныл? — Дима, стрелец из моей десятки, ткнул меня локтем в бок. — Опять об отце вспоминаешь?

Дмитрий был младшим сыном обедневшего боярина и вот уже четвёртый год верой и правдой служил государству. Сложен он был словно богатырь из матушкиных сказок — косая сажень в плечах и всё такое. Но при своей богатырской стати он не блистал умением ни в кулачном бою, ни в фехтовании на саблях или бердышах. Зато стрелял он так метко, что в нашу десятку выделили винтовальную пищаль, коих на всё войско были считанные единицы.

— Угу, — только и хмыкнул я, отмахнувшись. — Пойду, воздухом подышу. Отдыхайте без меня.

Упершись руками в липкий от пролитого вина стол, я тяжело поднялся и, слегка пошатываясь, направился к выходу, по пути налетев на пару стрельцов из другой сотни.

Едва я распахнул массивную дверь, как в лицо, с той же нежностью, с какой кузнец бьёт молотом по наковальне, ударила промозглая прохлада. За всю свою жизнь не припомню я такого пронизывающего ветра в Москве, особенно в летнюю пору.

Сзади послышались возмущённые крики, требующие прикрыть дверь, и я, пересилив мимолётное желание вернуться в тёплое пекло кабака, изо всех сил захлопнул её. Опершись о грубую стену, я громко выдохнул и медленно сполз вниз. На душе было скверно. Не столько из-за гибели отца, хотя и это подливало масла в огонь, сколько из-за его правоты. В моей десятке тоже завелись те, кто скучал по войне. И что хуже всего — таких было большинство.

Мои невесёлые размышления прервал отчаянный крик, донёсшийся из соседнего переулка. Поднявшись, я заглянул за угол и увидел трёх стрельцов, теснивших девушку моих лет. Она пыталась отступить, но на её пути оказалась глухая стена, и теперь она вжималась в шершавые брёвна, словно пытаясь пройти сквозь них.

— Мужики! — окликнул я стрельцов. — Что это вы тут устроили?

Они враз повернули ко мне головы, но двое тут же потеряли ко мне интерес, уставившись обратно на девушку.

— Иди своей дорогой, — бросил через плечо самый рослый и, ехидно хмыкнув, добавил: — Сынок сотника.

От этого опостылевшего обращения у меня дёрнулось веко, но внутри всё оставалось спокойным. Я нарочито громко зевнул и сделал ещё шаг в их сторону.

— Всё же не по-христиански это, — воздел я руки к небу и придвинулся ещё ближе.

— А ты что, тоже пристроиться хочешь? Милости просим, — говоривший со мной стрелец сделал шаг в сторону, будто пропуская меня, но тут же сжал кулачищи. — Мы на войне привыкли брать своё, а девка не внемлет.

Я покачал головой и скользнул взглядом по девушке. Ещё мгновение назад она кричала благим матом, а теперь стояла, потупившись, и молча разглядывала свой левый башмак. Тот, в свою очередь, был украшен затейливой разноцветной вышивкой и, несомненно, стоил немалых денег, что никак не вязалось с образом девушки, оказавшейся ночью в таком гиблом месте.

— Может, уже поможешь? — всё так же глядя в землю, пробормотала она.

Меня не отпускало смутное, но настойчивое чувство, что здесь что-то не так, однако я всё же выдохнул и произнёс:

— Братцы, да это ж моя невеста. Я её у входа поджидаю.

— Ба, да любой так может сказать и девку увести, — их предводитель сделал угрожающий шаг ко мне, громко хрустнув костяшками пальцев. — Не хочешь присоединяться — проваливай ко всем чертям.

Я поморщился, словно от внезапной зубной боли. Драться мне не хотелось, но и бросать девушку на растерзание было не по-людски, хоть внутренний голос и твердил о подвохе.

Резко выбросив ногу вперёд, я ударил главаря по голени, и пока он корчился от боли, ударил локтем в челюсть. По счастливой случайности, он стоял у самой стены, и от сильного удара его голова с размаху стукнулась о брёвна соседнего дома.

Его товарищи обернулись и с глупым изумлением уставились на своего приятеля, который ещё секунду назад грозил мне, а теперь лежал без движения. Переглянувшись, они синхронно двинулись на меня, стараясь зайти с флангов.

Не дав им окружить меня, я рванулся к одному из них, увернулся от его тяжёлого кулака и всадил свой под дых, выводя его из строя. В тот же миг второй пнул меня в бок, и я, чтобы устоять на ногах, сделал несколько шагов по направлению пинка. Схватившись за ушибленные рёбра, я отступил ещё на полшага, уворачиваясь от нового размашистого удара.

Промахнувшись, мой противник на мгновение потерял равновесие, и я не преминул воспользоваться моментом. Коротким, резким движением я ударил его ребром ладони в горло. Он схватился за шею, смотря на меня выпученными глазами и издавая хриплые звуки. Добивающий удар чуть выше живота заставил его сложиться пополам и рухнуть на землю. Последний, всё ещё держась за живот, поднял руку в примиряющем жесте.

Я уже собрался отпустить его с миром, как на его голову с оглушительным хрустом обрушилось толстое полено. Хрупкая с виду девушка подняла тяжёлый обломок древесины и с силой швырнула его в своего обидчика. Чувство тревоги забило в набат с новой силой. Я быстрым взглядом окинул переулок и, убедившись, что угроз больше нет, повернулся к спасённой.

— Как тебя звать-то… — начал я, но тут она бросилась ко мне, широко раскрыв объятия.

Когда её лицо оказалось в считанных дюймах от моего, я наконец разглядел его как следует. Иссиня-чёрные волосы, нетипичные для наших девушек, тонкие черты и чуть раскосые глаза. Нет, Глаза! Синие, как самоцветы, бездонные, в которых мгновенно захотелось исчезнуть без следа.

Новый порыв леденящего ветра принёс с собой промозглый холод, и всё моё тело мгновенно покрылось мурашками. Я всё ещё не мог оторвать взгляд от этих глаз, время будто остановилось. Дыхание перехватило, и я судорожно моргнул дважды. Веки двигались с предательской медлительностью, сознание уплывало куда-то. Тело онемело и перестало слушаться, и я рухнул на землю как подкошенный. Перед глазами, застилая всё, по-прежнему сияли два ледяных синих огня.

Глава 1

Мир вокруг неуловимо изменился. Тьма стала менее плотной, но всё ещё не давала разглядеть что-либо вокруг. Где-то вдалеке послышалась приглушённая речь, больше похожая на песню.

«Какого чёрта?» — пронеслось в голове, еще вязкой и тяжелой от сна. Обрывки памяти — девушка, погоня, удар... Всё это смешалось в клубок нелепицы. Я снова очутился в Яви, и понимал это отчетливо, кожей чувствуя сырость земли и запах ладана. Но почему, черт возьми, я лежу в гробу?!

Может, те уроды, что девушку хотели обесчестить, очухались, да мстить решили? Холодная испарина выступила на спине, сердце заколотилось в такт ударам земли о крышку гроба. Нужно было как-то выбираться, иначе лежать мне так, пока по-настоящему не умру. Я упёрся руками во влажную древесину и толкнул.

Крышка слетела, будто и не была приколочена. Отчего-то мне всегда казалось, что гробы более крепкие, а этот словно был сделан из трухлявого пня.

В глаза ударил яркий свет, но я быстро привык к нему и понял, что мир словно потускнел по сравнению с последними воспоминаниями. Складывалось ощущение, что Навь из сна наложилась на Явь, и оба мира что-то от этого потеряли. Навь — загадочность и неуловимую красоту тьмы, а Явь — яркость красок и ощущение жизни. Всё вокруг выглядело застывшим во времени, ненастоящим.

Секундой позже ощущение остановившегося времени пропало, и мир наполнился звуками. Кто-то пронзительно завизжал, а батюшка стал остервенело креститься, беззвучно шевеля губами. Бабки-плакальщицы, до того оплакивавшие мою безвременную кончину, с широко открытыми глазами, полными ужаса, продолжили причитать про моё восстание из мёртвых.

— Ой! Не жилец ты больше на этом белом свете! Не муж, не брат, не сын — ты ныне напасть ходячая! Земля тебя не приняла, как плохой гостинец! Что же ты, смерть, своё дело не доделала?!

Самообладанию этой сгорбленной старухи можно было только позавидовать. Я принял вертикальное положение и подумал, что же мне делать дальше. Кольцо людей вокруг могилы было таким плотным, что и просвета меж ними видно не было. Стрельцы начали доставать сабли из ножен, но подходить ближе не смели. Бессильная злость сжала кулаки — ну как можно было похоронить живого человека?

— Я просто спал! — крикнул я, и толпа замолкла. — Вы зачем меня хоронить вздумали?

Все одновременно ахнули, и наконец стало слышно бормотание священника.

— Господи, упокой… или… — он через каждое слово делал глубокий вдох, не переставая креститься. — Отринь его… Но не оставляй… Меж двух миров… Не оставляй его среди нас.

Среди толпы мелькнуло лицо Димы. Растерянное, с лёгкой тенью страха. Он не торопился обнажать саблю и внимательно наблюдал за мной.

— Дима! Ну хоть ты им скажи! — я встал на ноги и обратился к нему, и многие лица повернулись на него.

— Я-я-я, мы все видели, что у тебя дыхания не было, — сбивчиво произнёс он, и толпа согласно закивала.

«Какого лешего значит "не было дыхания"? Я же вот он, целый, невредимый, черт побери!», — пронеслось у меня в голове, но вслух я ничего произносить не стал.

Люди были слишком взбудоражены, чтобы слушать недавно упокоенного. Маленькими шажками мужики, держащие в руках оружие, стали приближаться к могиле.

— Ну же! Помогите господу нашему упокоить его душу! — закричал священник.

Переглянувшись, они окружили могилу плотным строем. Где-то пронзительно закричал ворон, и ему вторили ещё с десяток подобных голосов.

— Принесите копьё! — крикнул кто-то из них толпе.

Ко мне они спускаться всё ещё боялись, но это было и не нужно. Разум судорожно искал выход из сложившейся ситуации и не придумал ничего лучше, чем молитву. И если христианский бог желал моей смерти, то я обратился к старым. Едва я подумал о том, какого из них просить о помощи, как перед моим лицом появилась рука. Обсыпанная тёмными пятнами, с кривыми, обгрызенными ногтями и практически полностью покрытая шрамами, мне она показалась милее любой нежной девичьей ладошки.

Я поднял взгляд, и всё умиление испарилось, словно его и не было никогда. На меня смотрел пожилой мужчина с не особо примечательной внешностью, но его выражение лица не то, чтобы пугало, но обладало странной притягательной омерзительностью. Смотря на него, хотелось ударить по протянутой руке, но в то же время я не мог свести взгляда с его поистине дьявольской улыбки.

Широко раскрытые глаза не содержали страха, только голодное любопытство и толику радости. Он широко улыбался, обнажив белоснежные, будто ненастоящие, зубы. Короткая, тёмная и колючая на вид щетина, обрамляющая подбородок и верхнюю губу, только подчёркивала жёсткие линии рта и скул, делая его лицо ещё более суровым и холодным.

Я, не разрывая зрительный контакт, схватился за ладонь и одним махом выпрыгнул из могилы на освободившийся пустырь. Мужчина оказался удивительно силён для своего роста; я был выше его на две или три пяди. Люди наступали друг другу на ноги, стараясь отодвинуться от меня как можно дальше. Стрельцы непонимающе переглядывались между собой, периодически бросая тяжёлые взгляды на священника.

— Вы идёте против господа! — последний, явно сделав титаническое усилие над собой, подошёл к нам.

Мужчина, вытащивший меня из ямы, встряхнул головой, словно не ожидая никакого противодействия.

— Что вы, батюшка, — он, прищурившись, сделал подобие доброй улыбки. — Молодой человек спал, а вы его в могилу. Так потом ещё и добить хотели. Это же вы нарушили божий закон.

— Он был мёртв, и сейчас мёртв. Его место в могиле, — с напором произнёс священник.

Стрельцы напряглись и подняли сабли, направив их на нас.

— А где ваше место? — улыбка пропала с лица спасшего меня мужчины, и от него повеяло холодом. — Возможно, мне стоит провести проверку вашего прихода?

Из толпы послышались шёпотки, и теперь все обсуждали моего спасителя.

— Неужто тот самый?

— Похож. Низкий и с глазами дикими.

— Я слышал, его поляки убили.

Едва он повернул голову в сторону толпы, как все голоса стихли. Многие даже перестали дышать.

— Не нужно проверок, Григорий Лукьянович, — тяжело сглотнув, произнёс священник. — Мы, видимо, ошиблись.

Стрельцы, до этого направившие на нас сабли, сделали вид, что мирно гуляют по кладбищу и никак не относятся к этой ситуации. Кто-то даже начал своим оружием, как тяпкой, полоть землю на неухоженной могиле. Я вопросительно посмотрел на своего спутника.

— Богдан, ты пойдёшь со мной, или я лично верну тебя в могилу, — на его лицо вернулась натянутая улыбка, но я чувствовал, что, если я воспротивлюсь, он с лёгкостью исполнит своё обещание.

— Откуда вы знаете моё имя? — я покорно кивнул и последовал за ним подальше от церкви.

— На кресте написано было, — он не глядя махнул рукой себе за спину. — Не думай о себе много. Ты меня не интересовал, пока из могилы не вылез.

— Вы меня тоже, — пробурчал я себе под нос, но мой спутник услышал и остановился.

Его брови поднялись вверх, а в глазах застыло умиление. Таким взглядом смотрят малые дети на щенят или котят.

— Поразительно, — он покачал головой. — Если бы ты мной интересовался раньше, то до своих лет бы не дожил. Нам необязательно общаться. Просто иди за мной.

Покинув погост, мы вышли на мостовую и направились в сторону Кремля. Люди, проходившие мимо, бросали на нас заинтересованные взгляды, но непременно отводили их, едва мой спутник обращал на них внимание.

Чем ближе мы подходили к Кремлю, тем богаче были прохожие. Теперь их взгляды цеплялись за меня, укутанного в белый, испачканный землёй саван, который я за всей этой суматохой и не подумал скинуть. На границе обзора мелькали маленькие тени, скорее всего, кошки, но, поворачивая голову в их сторону, я так ни одной не смог разглядеть.

— Видишь их? — неожиданно заговорил со мной Григорий и указал пальцем под стену дома.

Я проследил за указанным направлением, но увидел только криво собранную поленницу. Поняв, что я не вижу, он покачал головой.

— Я думал, это сразу приходит. — прошептал он себе под нос и повернулся на меня. — Смотри на тени. У кого-то их нет, а у некоторых теней нет хозяев.

Присмотревшись, я действительно обнаружил несколько теней без хозяев, а вот люди все были с тенями. Я собрался задать этот вопрос спутнику, но, повернув к нему голову, всё-таки нашёл человека без тени.

— Кто это? И где ваша тень?

— Нечисть. Обычные люди не видят их, покуда те не захотят, но некоторые чувствуют. А ты скоро и тела их сможешь видеть, — он ухмыльнулся, проигнорировав мой второй вопрос.

Я и раньше в домовых и остальную их братию верил, отец помнится ругал меня за это и в церковь водил. А теперь я увидел подтверждение своим убеждениям и на лицо сама собой наползла радостная улыбка. Я даже не удивился, ведь они всегда были частью моего мира.

— Обычные? А я тогда какой?

Неожиданно Григорий толкнул меня в тёмный переулок и, положив руку на лицо, зашептал что-то на незнакомом мне языке. Я было дёрнулся, но руки, прижавшие меня к бревенчатой стене, казались крепче железных кандалов. Оставалось только снова удивляться силе, скрывающейся в этом человеке. И человеке ли? Но в носу засвербело с ужасной силой, и, не сдержавшись, я чихнул ему в ладонь.

— Ты? Надеюсь, что отпетый, — на его лице появилась гримаса омерзения. Он отряхнул ладонь и обтёр её об стену дома, к которой меня прижал. — Прав был Демьян…

Я воспользовался случаем и скинул похоронный саван в этом переулке, оставшись в новом, стрелецком кафтане, сшитом в мою последнюю дорогу. Махнув рукой, он снова вышел на мостовую, и мы продолжили свой путь. Ни объяснений, что он сделал, ни что значит «отпетый», не последовало, а спрашивать, прочувствовав его реакцию не очень-то и хотелось.

Спустя несколько минут мы подошли к воротам Кремля, и стражи поклонились моему спутнику практически до земли. Разве что на колени не упали.

— Он со мной, — Григорий кивнул в мою сторону и, не глядя на мужчин, пошёл дальше.

Те, в свою очередь, нахмурили брови, но лишь молча проводили меня взглядами.

Кремль встретил нас тишиной и щебетаньем птиц. Казалось, что мы попали в весенний лес, настолько тут было умиротворённо. Всё вокруг существовало как единый организм. Люди двигались по отработанному уже сотни, если не тысячи раз маршруту, и ни один из них не сбивался и не мешал остальным.

Лишь мы выглядели здесь чужими. Григорий остановился за воротами и почесал затылок. Спустя несколько секунд, видимо, приняв решение, он кивнул мне и свернул к стене, где обнаружилась небольшая дверца, за которую он и нырнул.

Мы попали в длинный, неосвещённый проход. Мой спаситель взял на входе факел и щелчком пальцев зажёг его, отчего у меня перехватило дыхание. Колдовство. Самое настоящее. Вот сейчас меня пробило на детский восторг. Пьянящий трепет, будто я приобщился к чему-то невероятно сакральному, обуял меня, и я был готов следовать за этим мужчиной хоть на край света. Но в тот же момент, в голову пришла мысль, что всё это не просто так и за чудесное спасение придётся заплатить немалую цену.

Григорий молча шёл по постоянно разветвляющемуся коридору, и мне оставалось только не отставать от него, идя след в след за ореолом света вокруг его фигуры. Спустя бог знает сколько поворотов мы дошли до массивной кованой двери, которая была испещрена письменами, напоминающими руны на идолах старых богов.

Мой спутник вновь неразборчиво прошептал что-то, и часть этих символов засветилась неестественным зелёным светом. Медленно, создавая интригу, дверь начала открываться, и в тёмный коридор проник тёплый свет, напомнивший мне о домашнем уюте в нашем с отцом доме.

Помещение за дверью напоминало трапезную в домах знатных господ. Стены и пол были выполнены из камня, словно мы оказались в крепости где-то на западных рубежах страны. Длинный стол, вокруг которого стояло пять массивных стульев, был высечен из цельного куска дерева, что придавало ему монументальности. С другого конца стола находилась ещё одна дверь, попроще, деревянная с кованой ручкой. На каменных стенах крепились факела, создавая тот самый тёплый свет.

За столом, не отрывая глаз от дверного проёма, сидел мужчина почтенного возраста со скучающим выражением лица. Его могучее тело было покрыто вязью рун, похожих на те, что я видел на двери. Увидев меня, он сдвинул кустистые брови и сжал кулаки, лежащие на столе, но стоило двери раскрыться до конца, на его лице промелькнуло нечто похожее на разочарование, после чего его снова сменила скука.

— Демьян! Я уже соскучился! — Григорий вошёл в комнату, раскрыв руки в ожидании объятий, но тяжёлая, мозолистая рука упёрлась ему в грудь. — Ладно тебе, мог бы и побольше радости испытывать при виде старого друга.

Он настолько слащаво произнёс эти слова, что даже мне не пришлось сомневался в их неискренности. Мужчина же поморщился, будто съев неспелое яблоко. Похоже, Григорий ему не нравился, и он этого не скрывал.

— Это кто? — он стрельнул глазами в мою сторону.

— В вашем полку прибыло, — тон моего спутника резко сменился на серьёзный. — Пойдём, поговорим в спокойной обстановке, а Богдан пока с твоими познакомится.

За второй дверью послышались торопливые шаги, но входить никто не спешил, ожидая разрешения. Демьян посмотрел на меня оценивающим взглядом, снова нахмурился и мотнул головой, позвав Григория за собой. Открыв дверь, он бросил короткое:

— Знакомьтесь.

В проёме показались двое. Симпатичная девушка на несколько лет старше меня и до жути худой мужчина. Из-за худобы определить его возраст было затруднительно. Впалые щёки, неестественно бледная кожа, конечности, больше похожие на жерди, и полностью отсутствующий взгляд. Примерно так я представлял былинного Кощея, про которого мне рассказывала матушка. На его фоне девушка пылала жизнью, на её щеках алел лёгкий румянец, а ярко-рыжие волосы, спускавшиеся лишь до плеч, отражали свет свечей, отчего казалось, что она и сама сияет.

— Здравы будьте, Григорий Лукьянович, — одновременно произнесли они и девушка едва склонила голову. А худой мужик и вовсе смотрел сквозь него..

Их приветствие отличалось от того, что было у стражников, готовых чуть ли не пасть на колени. Про холодную реакцию Демьяна и говорить нечего.

— И вам здравствовать, мои родимые, — Григорий опять раскрыл объятия, но те двое сделали шаг назад, в темноту за дверь. — Что же вы все такие неприветливые? За столько лет могли бы и поласковее меня встречать. И с такими угрюмыми тебе служить.

Последняя фраза назначалась мне, после чего он быстрым шагом вышел вслед за Демьяном в коридор. Девушка, проводив его взглядом, прошла внутрь и села за стол, закинув на него ноги. На удивление, она носила не юбку, а штаны, похожие на стрелецкие, но более плотно ушитые, так что они плотно прилегали к её ногам.

Худой мужчина с размаху плюхнулся на стул; до меня донёсся стук костей о древесину. Он положил голову на стол и повернулся ко мне.

— Ну, кем будешь? — голос девушки, мягкий и тягучий, распространялся по помещению, заполняя его полностью.

— Богдан, — неуверенно произнёс я.

Подойдя к ближайшему стулу, стоящему во главе стола, я собирался сесть, как вдруг меня остановил на удивление приятный голос, принадлежащий похожему на Кощея мужчине.

— Стой. Это кресло колдуна, лучше не надо. Худо будет, — не поднимая головы от стола, произнёс он.

Я вопросительно поднял бровь, и худой указал мне на стул рядом с девушкой. Та приятно улыбнулась и сделала лёгкое движение рукой. Стул медленно выехал из-под стола и развернулся ко мне.

— Вообще, я спрашивала не про имя, но давай познакомимся, — она нежно улыбнулась и кивнула головой, приглашая присесть. — Катерина. Ведьма. Но хорошая!

Я усмехнулся этой поспешной оговорке и всё же присел на выделенное место, предварительно развернув стул так, чтобы сидеть лицом к остальным.

— А это Клим, он перевертень, — увидев мой вопросительный взгляд, девушка нахмурилась и махнула рукой. — Потом увидишь. Вообще, у нас в ходу прозвища, они по… роду силы даются. Я, как ни странно, — Ведьма. Клим — Сокол. Так что я повторюсь. А ты кем будешь?

Я почесал обросшую щетиной щёку, пытаясь уложить услышанное в голове, и нахмурился. Григорий говорил что-то про отпетых, но я же знать не знаю, кто это.

— Стрелец я. Про ваше колдунство узнал десять минут назад и не очень понимаю, что здесь делаю. Сегодня вообще очень странный день.

Во взгляде Катерины промелькнуло напряжение, и она повернулась к Климу. Тот тоже нахмурился, отчего кожа на его скулах ещё больше натянулась, грозя вот-вот порваться.

— Ну… Он бы его просто так не привёл? — протянула девушка, выделив слово «Он». — Значит, всё в порядке?

Клим не успел ей ответить, как дверь распахнулась и на пороге появился Демьян. Я по привычке вскочил, приветствуя старшего, и лишь в последний момент заметил, как тот вытащил из-за пояса кинжал и швырнул в меня. Время вокруг замедлилось, но тело никак не успевало отреагировать на угрозу, и мне оставалось только наблюдать, как, переворачиваясь в воздухе, оружие приближается к моей груди.

Приготовившись ощутить острую боль, я зажмурил глаза и стал ждать смерти, но ощутил только толчок в грудь, и улыбнулся. Кинжал ударил меня тупым концом. Я улыбнулся и шумно выдохнул, но вслед за облегчением последовала быстро разгорающаяся злость. Чёрт побери, что это они тут себе позволяют?

Медленно открыв глаза, я изумлённо уставился на торчащий из груди клинок, а рядом уже стоял улыбающийся Демьян. Он резким движением вытащил лезвие у меня из груди и засунул обратно в ножны.

На кинжале не было ни капли крови. Я непонимающе продолжал смотреть на дыру в груди, где у обычных людей должно находится сердце. Она на глазах начала рубцеваться серой, неестественной плотью. Клим с Катериной, вскочив из-за стола, с округлившимися глазами смотрели на меня как на чудо. Даже они, знающие о магии, были удивлены.

— Значит, всё-таки отпетый, — прошептал Демьян и по-отцовски обнял меня. — Как долго я этого ждал.

Не отойдя от шока, я закашлялся в богатырских объятиях покрытого рунами мужика. В дверях недовольно фыркнул подоспевший Григорий.

— А если бы я умер? — освободившись от хватки Демьяна, спросил я.

— Обычные люди не должны знать об этом месте, — он равнодушно пожал плечами. — И Малюта никогда не ошибается. К сожалению.

Он отошёл на пару шагов и осмотрел меня с ног до головы. Одобрительно кивнул и сел на стул, на котором мы его застали, когда попали сюда. Катерина, нахмурившись, посмотрела на меня и тоже села, на этот раз поставив ноги на пол. Клим к тому моменту уже сидел, как и раньше, положив голову на стол.

— Малюта? — я попеременно переводил взгляд с одного человека на другого, пока не остановился на поднявшем руку Григории.

— Я же не представился. Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский, по прозвищу Малюта, — он раскрыл руки для объятий, но я поспешно сел на своё прежнее место. — Хм… Добро пожаловать в Поминальный Приказ.

Глава 2

Поминальный Приказ — личный инструмент царя для решения проблем, с которыми обычные люди помочь не могут. А именно — проблем с нечистью. То в Смоленском уезде мавки близко к селениям подберутся, да мужиков начнут топить, то под Ивангородом жителям повально начнёт казаться, что они видели в лесу уродливую великаншу — Овду. На подобные случаи и отправляется Поминальный Приказ.

Об этом мне поведали сразу после того, как Малюта ушёл докладываться Государю. И про него тоже рассказали: что тот колдун редкой силы и самый настоящий лиходей. Но, помимо этого, он до одури предан даже не царю, но Государству. Он не входил в сам Приказ, но был единственным, кроме царя, кто мог ему приказывать.

Мы всё ещё сидели в помещении, оказавшемся трапезной, и мои новые товарищи по очереди объясняли мне особенности моей новой жизни.

— Леший бы вас побрал, — я почесал нос, укладывая всё в голове и все трое, сидевшие напротив, усмехнулись, вспомнив что-то со службы. — Не то, чтобы я был против службы здесь, но, если я откажусь, далеко отсюда не уйду, ведь так?

Три головы слились в едином кивке. Я пожал плечами и, вспомнив уроки отца, улыбнулся. Старик считал, что служить царю — его судьба, и другого выбора у него словно бы и не было. И не нужен он был ему. Теперь я в такой же ситуации, и выбора у меня буквально нет, но внутри не было обиды. После смерти матушки отец стал для меня всем, и, пока я жив, я готов нести его убеждения в мир.

— Ну, что у нас в планах? Идём упырей бить или на чертей охотиться? — спросил я.

Внутри меня боролись страх перед неизвестным и начавший разгораться огонь любознательности. Всё, о чём я ещё вчера не ведал, стало настолько близким, что, казалось, можно было протянуть руку и наткнуться на то, о чём обычные люди не узнают никогда в жизни. Пусть по случайности, но я приобщился к этому миру и теперь должен был его изучать, как изучал военное дело с отцом.

— Пока Малюта не приказал, мы никуда с Двора не уходим, — недовольно фыркнула Катерина.

— По планам у нас ратное дело, как и обычно, — Демьян встал со стула и расправил плечи.

Время уже близилось к обеду, но о приёме пищи, такое чувство, никто не думал. Я неожиданно для себя понял, что и сам не чувствую голода. Наверное, ещё одна особенность отпетых. Демьян знал о таких, как я, очень много, хоть и не торопился рассказывать, откуда у него столь обширные знания.

Отпетые — люди, по которым провели поминальную службу при жизни, по ошибке или злому умыслу. Их души разрывали связь с миром живых, но оставались существовать в нём. Потому убить таких людей было крайне сложно, в особенности обычным оружием. Демьян сказал, что я уязвим к серебряному оружию, огню и что, если изрубить меня на мелкие кусочки, вряд ли я восстановлюсь.

При этом это не означало, что со мной ничего не случится. Каждая рана высасывала из меня энергию бурным потоком. Именно поэтому сейчас мне еле хватало сил, даже чтобы поднять кружку мёда, которая неожиданно появилась на столе.

— Вы еду себе тоже колдуете? — рассматривая обычную с виду кружку, спросил я.

На доли мгновения из помещения пропал воздух, и я испуганно посмотрел на товарищей. Те спокойно пригубили мёд и смотрели в сторону двери, через которую мы с Малютой попали сюда.

Повернув голову, я увидел мальчонку, задорно смотрящего на меня. Один его глаз был ярко-зелёным, и от него исходила аура беззаботного веселья, а от второго — фиалкового — веяло спокойствием и мудростью веков. Его волосы были белыми, как снег, и забавно топорщились во все стороны.

— Ты, наверное, домовой? — спросил я и обернулся на Демьяна, еле сдерживающего улыбку.

В следующую секунду моя кружка исчезла со стола и появилась у меня над головой, о чём я понял только после того, как был облит сладким напитком. В довесок ещё и сама кружка больно ударила по затылку. Все трое разразились громким смехом, а малец появился на столе, уставившись на меня почти вплотную.

— Ладно тебе, Чурил, пацан не знает ничего о нашем мире. Не обижайся на него, — начал разговор Демьян, и мальчик, названный Чурилом, обернулся на него через плечо. — Богдан, в летописях Царьграда таких, как он, называли гениями лоци. Если по-нашему, то Дух Места. Почти всесильный внутри своей земли и живущий на ней не одну тысячу лет.

Я попытался представить, что такое тысяча лет, но воображения не хватило. Даже рассказы о князе Владимире звучат как легенды, а они в два раза младше.

— Раньше на землях Духов Места строили крепости, если удавалось договориться, конечно, — перебила Демьяна Катерина. — Такие крепости было невозможно взять без помощи нечистой силы. Кремль тому пример.

Чурил снова смотрел на меня, горделиво подняв голову, и явно ожидал извинений.

— Прости… — не успел я договорить, как одежда высохла, а передо мной снова стояла полная мёда кружка. — Не по грубости, но по незнанию обидел тебя, Дух Места.

Помимо моей кружки, на столе со стороны входной двери появилась небольшая миска с тем же содержимым. Я поднял глаза на Демьяна, и тот приложил палец к губам. Из коридора послышалось невнятное бормотание и мягкая поступь, словно кто-то шёл без обуви, пытаясь подкрасться к нам.

— …И днём и ночью кот учёный всё ходит по листве кругом… — с приближением гостя речь стала более отчётливой. — Нне то.

Я думал, что готов увидеть многое, но, когда обладатель голоса вышел из-за угла, я обомлел. Лёгким прыжком на стол запрыгнул здоровенный кот и принялся лакать медовуху из миски. Его тёмная, лоснящаяся шерсть переливалась в свете свечей, а хвост бил по бокам, выдавая недовольство.

— Всё не можешь песню свою придумать? — зевая, спросил Клим.

Между ними царила атмосфера крепкой, уже не один десяток лет живущей под одной крышей семьи.

— Всё я могу. Но слово пока не нашлось, — оторвав морду от миски, произнёс кот. — А, так ты новенький. Богдан же?

Второй раз за две минуты я округлил глаза и, не моргая, уставился на кота.

— Не смотри на меня так, я на твоих похоронах был, Отпетый, — кот, словно потеряв ко мне интерес, вернулся к миске.

— Это Боян. Много знает, много видит и говорит не меньше, — представил кота Демьян. — Единственный выходит в город.

Боян поднял лапу в знак приветствия. В зале повисла тишина, которую никто не торопился нарушать. Я осматривал своих новых сослуживцев, а они, в свою очередь, — меня. За исключением Клима и Бояна — один смотрел в пустоту перед собой, а второй ещё не отлип от миски. И если Катерина с Демьяном смотрели на меня оценивающе, периодически прерываясь на мёд, то Чурил, не моргая, смотрел мне в глаза из дальнего угла комнаты, с немного пугающим выражением лица.

— Э-э-э, Демьян, а у тебя какое прозвище? — стараясь не обращать внимание на Духа Места, спросил я.

Демьян прищурился и посмотрел на меня, будто готовясь к чему-то, а Катерина закатила глаза.

— Дед, — вместо него протянул Клим. — И не…

— Почему? Не такой уж и старый вроде? — недослушав мужчину, спросил я.

С мощным ударом могучих ладоней по столу Демьян вскочил на стул и, сделав свой голос ещё более низким, начал вещать:

— Мой дед, великий герой! Незабвенный и непревзойдённый Илья Муромец! Погибель ворогов и несокрушимая стена земли Русской! — от громогласного голоса, эхом раздающегося в практически пустом помещении, Боян поднял голову, а Катерина поморщилась, как от головной боли. — Он ушёл от нас не в бою, а тихо, как заходит солнце за горизонт, обещая новый день. И мы все, его потомки, — тот новый день! Мы — продолжение его дела, его чести и его веры! Так выпьем же, друзья! За моего деда, Илью Муромца! За того, чьё имя стало щитом для Руси, а сердце — домом для всех страждущих!

У него в руке появилась кружка, и я краем глаза заметил пританцовывающего в углу Чурила. Судя по всему, эта пламенная речь нравилась лишь ему. Тем не менее все подняли мёд и дружно выпили.

— И вот так каждый раз, — улыбнулась мне Катерина.

Демьян по-молодецки спрыгнул со стула, а у меня появился новый вопрос.

— Как же он твой дед, если жил лет триста назад? И ты, получается, тоже богатырь?

Слава об этих былинных воинах гремела едва ли не громче, чем о великих князьях. Все обладали недюжинной силой да умом острым, что их меч. И совладать могли с любым врагом, кто на родную землю позарится. От неё, матушки, и силу свою черпали, но со временем пропали, исчезли без следа.

Отец мой искренне верил, что богатыри — это собирательный образ русского народа, готового встать на защиту своей родины.

— Мне с дедом никогда не сравниться, я чуть сильнее обычных людей. Вот что осталось от великой силушки богатырской, — его голос стал тише, и в нём появились нотки грусти. — А по поводу времени… У великих воинов были свои секреты.

Он хитро улыбнулся и подмигнул мне. В его глазах я увидел, что он рассказал не всё, но и не хотел с этим торопиться. Что же, тут доверие тоже нужно было заслужить, как и в любом обществе.

— И что, теперь, пока Малюта не придёт, мы будем праздно тут сидеть? — спросил я, оглядев собравшихся.

Клим тяжело вздохнул и поднял голову со стола, а кот спрыгнул на пол и направился в сторону выхода.

— Стоять! — командным голосом пророкотал Демьян. — Тебе, Отпетый, нужно научиться работать с нами. Да и со своими способностями разобраться. Пойдём, померяемся силушкой.

Он поднялся на ноги и оглядел остальных, остановив взгляд на Духе Места. Тот молча кивнул и исчез, словно его здесь и не было. Демьян мотнул головой, зовя всех за собой, и вышел в тёмный коридор. Тотчас в нём вспыхнули факела, как и в трапезной, расположенных на стенах.

К моему удивлению, коридор оказался крайне длинным, и по обе стороны от него располагались кованые двери, покрытые рунами, наподобие той, через которую я попал сюда.

— С тех пор как Опричный Двор передали нам, Чурил переделал всё внутреннее убранство, и многие из этих дверей без его помощи не открыть, — произнёс пристроившийся сбоку кот Боян.

— А какие-то — и без позволения колдуна, — сухо добавил Клим.

Теперь я слышал, в его отношении к Малюте сквозила ещё большая неприязнь, чем у Демьяна, хотя он это и старался скрыть. Как минимум, лишь он не называл его по имени.

Мы прошли мимо десятка закрытых комнат и остановились. Руны на ближайшей двери вспыхнули знакомым зелёным свечением, и Демьян резко распахнул её. Поток воздуха принёс запах лежалой соломы и застоявшегося пота. Внутри было очень светло, хотя, как и везде, окон не было. На полу лежали странного вида пластины, состоявшие будто из множества сплетённых между собой веников.

— Моя идея, — довольно мурлыча, протянул кот. — В далёком Нипоне на таких подстилках занимаются потешными боями их воины.

Демьян вышел на центр зала и выжидающе посмотрел на меня. Я хотел было подойти, но вовремя заметил, что тот стоит босиком, оставив свои поршни у порога комнаты. Разувшись, я подошёл ближе и приготовился.

— Теперь у нас есть второй боец, — обращаясь ко всем нам, сказал Демьян. Затем посмотрел мне в глаза. — Сокол и Ведьма лишь помогают в бою, основная задача будет лежать на нас с тобой. Сейчас ты выйдешь против каждого из нас, чтобы понять, в чём особенности наших сил и чего тебе не хватает.

Я молча кивнул, и он дал знак Климу, а сам отошёл в дальний угол. Мужчина, еле передвигая ноги, выбрался на центр, и мне в голову закралась мысль: «Что мне может сделать этот человек, больше похожий на жердь?»

Клим медленно скинул с себя одежду и вытянул руки вперёд, предлагая мне начать. Его тело полностью покрывали рубцы, с виду похожие на невод. Видя, что я не тороплюсь, рассматривая его шрамы, он недовольно цокнул языком и сделал шаг вперёд. Кулак нарочито медленно полетел мне в нос, и я спокойно сделал шаг в сторону.

Не дожидаясь новых ударов, я дважды играючи ткнул кулаком по корпусу и отскочил. К моему удивлению, Сокол тоже отпрыгнул, но на его лице появилось болезненное выражение, а правая рука держалась за бок. Тяжело выдохнув, он упал на пол, и из яркой вспышки, поглотившей его, мне навстречу вылетела самая красивая птица из тех, что я видел.

Это точно был не сокол. Я иногда выпивал с помощником личного сокольничего царя-батюшки, и однажды он показал мне Сокольничий двор изнутри. Те серые пташки не шли ни в какое сравнение с этой, поражающей своим величием птицей. Её оперение не отличалось пестротой, скорее, она была словно специально украшена — скромно, без всяких излишеств, а размах крыльев был больше косой сажени.

Засмотревшись, я совсем забыл о бое, и быстро приблизившись, птица чиркнула по моей шее остро заточенными коготками. Я неосознанно схватился за горло.Боли не было, лишь слабое ощущение, словно порезался только заточенным мечом. Лишь почувствовав, что под ладонями рана уже рубцуется, я убрал руки, вспомнив о новой силе.

Передо мной снова стоял Клим с его обычным безразличным взглядом. Теперь я видел за его спиной силуэт этой птицы, повторяющий очертания его тела. Может быть, именно об этом упоминал Малюта, говоря, что вскоре я начну видеть тела нечисти. А в том, что мужчина передо мной был нечистью, никаких сомнений не возникало.

— Привыкай, парень, — из угла произнёс Демьян. — Нечисть бывает разнообразной, нужно уметь быстро перестраиваться и быть готовым ко всему. Ведьма, твоя очередь.

Я ощутил, что ноги начали слегка подрагивать от усталости. Заживление ран всё же даёт о себе знать. Интересно, сколько ещё ранений я выдержу, прежде чем свалюсь без сил? И влияет ли место повреждения на затраты энергии?

Катерина, хитро улыбаясь, поменялась с Климом местами и сразу начала шептать слова на неизвестном языке, похожие на те, которые при мне использовал Малюта. Воздух вокруг её головы подался рябью, как водная гладь от резкого порыва ветра, и эта рябь медленно двинулась ко мне.

Я сделал шаг в сторону, пропуская её слева от себя, но рябь тут же изменила направление движения и, окутав мою голову, растворилась без следа.

Ведьма нахмурилась и сразу же начала водить руками по воздуху, продолжая шептать заклинание. Пространство вокруг её рук заискрилось, и я, не дожидаясь завершения, рывком оказался подле неё и перехватил одну из рук, подняв её как можно выше. Искры сразу опали на пол, исчезнув в соломенных подстилках.

Ведьма сглотнула, успокаивая дыхание, неуверенно улыбнулась и стрельнула глазками в сторону своей руки, которую я всё ещё держал над головой. Мгновенно отпустив руку девушки, я отвернулся в сторону Демьяна и затылком ощутил её прожигающий насквозь взгляд.

— Не работает, — произнесла Катерина, подойдя ко мне сзади. — Так нечестно.

Я почувствовал тепло её тела, будто позади меня развели костёр. Секундой позже до меня донеслись отголоски тепла Клима, Бояна и Демьяна. Тело за секунду покрылось испариной и столь же быстро высохло, погрузив меня в жуткий могильный холод. Жар от Катерины и остальных всё ещё чувствовался, но не мог согреть меня. Тело содрогнулось от холода, а зубы застучали друг об друга.

— А что ты хотела? Отпетые мало восприимчивы к магии, особенно влияющей на разум, — Демьян хрустнул шеей, подходя ближе. — А ты правильно всё сделал. В нашем положении нельзя никому давать творить колдовство. Сокращаем расстояние и прерываем ритуал.

— И так же работает в обратную сторону? — спросил я, всё ещё стуча зубами. — В бою нужно следить, чтобы к Катерине никто не приблизился. Всё как с пушкарями.

Сзади послышался смех Бояна, прерывистый, похожий на бурлящее мурчание с переменным фырканьем, после к нему присоединился раскатистый хохот Демьяна, и я готов поклясться, что слышал одинокий смешок со стороны Клима.

— Ведьма, может тебя теперь Пушкарём называть? — отсмеявшись, спросил Боян.

Я повернулся к девушке, ожидая увидеть смущение или досаду, но она улыбалась и, подмигнув, развернулась в сторону кота.

— Я тогда тебя, как ядро, запущу в сторону моря-океана.

Кот мотнул головой и, недовольно хлеща себя по бокам хвостом, прошёл в угол, где раньше стоял Демьян. Теперь, внук богатыря возвышался надо мной, как гора над небольшим холмиком. В его руке были два деревянных меча, один из которых он протянул мне.

— Ведьма, дай ему сил. Пусть дерётся на полную, — он сделал три шага от меня и встал, ожидая завершения ритуала.

Я почувствовал, как между лопаток легла маленькая девичья ладонь и замер, прислушиваясь к шепоту. Прождав около минуты, я, конечно, ничего не понял, но почувствовал, как по телу начала разливаться энергия. Усталость пропала, а холод, сковывавший моё тело, никуда не делся, но зубы перестали стучать и дрожь унялась, оставшись где-то глубоко внутри.

Демьян удовлетворённо кивнул и скинул на пол рубаху.

— Ты бы тоже разделся. А Клим тебе пока новую одежду принесёт, а то ты с кладбища же так ходишь.

За чередой событий, поразивших меня, я совсем перестал обращать внимание на такие мирские вещи, как одежда, голод и остальное, что заботило меня, когда я был обычным человеком. А может, это становление отпетым так влияет, я же вроде как мёртв внутри.

Скинув кафтан и оставшись в одних штанах, я схватил деревянный меч, оказавшийся довольно увесистым.

— Вообще, мне сабля по душе, — произнёс я, и меч в руке, сию секунду преобразился в деревянную саблю.

Я огляделся в поисках Чурила и, никого не обнаружив, пришёл к выводу, что Дух Места постоянно наблюдает за нами. Стало немного не по себе от этой мысли. Мне же тут и ночевать придётся.

— Бьёмся в полную силу, — Демьян перебросил меч из руки в руку. — Старайся меня убить, посмотрим, как сейчас стрельцов обучают.

Я вскинул брови, удивившись такому раскладу, но спросить ничего не успел: Дед за долю секунды приблизился ко мне и всадил кулак под дых с такой силой, что я отлетел на добрую сажень. Ох, лукавил он, что чуть сильнее обычного человека.

— Не думай. Бейся.

Едва я вскочил на ноги, как мужчина рубанул мечом по предплечью. Пореза от такого меча добиться тяжело, но по ощущениям кость всё-таки сломалась. Боль, как и в прошлые разы, отсутствовала, но появилось неприятное ощущение, словно невидимый кукловод обрубил нитку, ведущую к моей руке.

Дед же и не собирался останавливаться. Еле успев пропустить над головой меч, со свистом разрезающий воздух, отскакиваю в сторону и перехватываю саблю уже восстановившейся рукой. На грани восприятия замечаю прямой колющий выпад и отвожу его руку в сторону, попутно полоснув саблей по его плечу.

Парирую два удара меча саблей и пытаюсь ударить в ответ в незащищённый бок, но, судя по всему, действую по плану Деда. Кулак вновь вгрызается мне под рёбра, а меч подсекает мои шатающиеся ноги.

Ощутив спиной соломенную подстилку, на секунду расслабляюсь, думая, что всё кончилось, но замечаю летящее в лицо остриё деревянного меча. Рука сама подставила саблю, но та, не выдержав напора, треснула, и половина деревянного лезвия отлетела в сторону. Однако это помогло отвести его меч, и он, пронзив солому, вонзился в деревянный пол.

Думать о том, что было бы с моей головой, не было времени, и, лягнув пяткой по голени, я одним движением вскочил и наконец заметил, что движения Демьяна замедлились. На его лице отразились эмоции удовлетворения, смешанные с болью. Не давая ему времени на восстановление, размахиваюсь и впечатываю ногу в его бедро, отчего он, охая, припадает на одно колено.

Улыбнувшись самому себе, протягиваю ему руку и получаю локтем в нос, вновь оказавшись на полу. Я попытался подавить ярость, кипевшую во мне. Но было поздно... Кадыком я почувствовал меч, приставленный к моему горлу.

— Сказал же, ты должен пытаться меня убить, — Дед тяжело дышал, но на лице у него расползлась блаженная улыбка.

Он протянул мне руку и рывком поднял, сразу заключив в объятья.

— Силён… И это же только отпели тебя. Дальше — больше, — Демьян отпустил меня и расправил плечи. — Ты же не только сильнее станешь, но и способности появятся. Слышал, что отпетые могут видеть историю вещей, если те со смертью связаны. Но с этим тебе к Кате.

Та задумчиво почесала макушку и согласно кивнула. Молча все вышли в коридор, где нас уже ждал Клим, и я закрыл за собой дверь, напоследок моргнувшую зелёным светом. Мы направились в сторону трапезной, но мне на плечо легла тяжёлая рука Демьяна. Дверь напротив боевого зала отворилась, и я увидел спальную комнату.

Внутри не было никакой роскоши, лишь кровать, стоящая у стены, да большой ларь для вещей. На кровати аккуратной стопкой лежала одежда, похожая на наряд стрельцов, но полностью белая.

— Это боевое одеяние, зачарованное Чурилом. Оно быстрее восстанавливает силы и защищает не хуже кольчуги, — Дед прошёл внутрь и сел на кровать. — Тут ты будешь жить. Условия не райские, но нам хватает. В сундуке — обычная одежда. Переодевайся и приходи на обед.

Он вышел, и я поднял тяжёлую крышку ларя. Внутри лежало несколько наборов сорочек и портов, а также два кафтана — один обычный, а второй украшенный рунами, похожими на нанесённые на тело Демьяна.

Приняв второй за парадный и отложив его в сторону, я оделся и поспешил в трапезную. Все уже сидели за столом, накрытым словно мы были знатными боярами, не иначе. Несколько видов мяса и рыбы, пара плошек с икрой и ушат щей, в котором стояла ложка, различные пироги и кулебяки, и уже привычный мёд в кружках. Застыв у входа, я смотрел на такое богатство, как на что-то ещё более диковинное, чем колдовство и нечисть.

Рот тут же наполнила слюна, и я понял, что ошибся, посчитав, что отпетые не голодают.

— Ну, садись. Есть же плюсы, когда в друзьях сам Дух Места, — махнул рукой Клим.

В этот раз он держал голову прямо — может, от голода или просто потому, что места, куда её положить на столе, не было. Сев на своё место, я уже хотел спросить, почему на столе отсутствует дичь, но, снова взглянув на Клима, осёкся. В помещении теперь появился ещё один стул, стоящий с другой стороны от стула Малюты. На нём стоял Боян, положив передние лапы на стол и лакая щи из миски.

Демьян встал, подняв кружку и оглядев всех, начал тост.

— Богдану ещё предстоит многому научиться, но уже сейчас он может называть себя одним из нас, — обведя всех рукой, он посмотрел на меня. — Скажу честно, я не могу рассказать всё, но придёт день, когда ты узнаешь многие тайны. Тебе предстоит пройти немало сражений и, может быть, погибнуть, хоть это ещё умудриться надо, в твоём-то положении. Добро пожаловать в Поминальный Приказ.

После его слов прозвучало дружное «Гой!», и кружки ударились, расплескав мёд по лежащим на столе яствам. Кот оторвал голову от трапезы и посмотрел на меня, собираясь что-то сказать, но по помещению прошёл ледяной ветерок, и дверь, через которую меня привёл Малюта, начала открываться.

Глава 3

— Ну что, голубчики мои, готовы в очередной раз послужить государству?

В дверях предсказуемо возник Малюта, озаряя помещение широкой, но холодной улыбкой. Его глаза, подобные двум осколкам зимнего льда, выдавали в нём опытного актёра. За этот день, увидев колдуна в разных состояниях, я уже понял: и улыбка, и взгляд — всё это лишь искусная маска. Подлинное своё «я» он прятал так глубоко, что туда не проник бы даже самый настойчивый солнечный луч. Если, конечно, подлинное «я» в нём ещё оставалось.

— Как будто у нас есть выбор? — игриво улыбнулась Катерина. — Куда на сей раз нас царь-батюшка отправит?

Я уловил лёгкую, но заметную перемену в поведении своих новых товарищей. Едва прозвучало упоминание о задании, как уголки губ Демьяна дёрнулись в едва уловимой гримасе, а Боян, тот самый говорящий кот, вытянул свой пушистый хвост свечкой и сладко потянулся, прищурив янтарные глаза и устремив взгляд на Малюту.

— В Казань, — произнёс колдун, и рядом с ним Катя шумно выдохнула. — Не радуйтесь раньше времени. Там сейчас ой как неспокойно. Потому вас и посылаем. Кто-то похищает стрельцов из городского гарнизона. Среди местных уже ползут тревожные слухи о новом восстании.

— И как мы к этому должны относиться? — опередив Демьяна, спросил я.

Малюта вскинул удивлённые брови и покачал головой, бросив многозначительный взгляд на нашего командира.

— Если я говорю, что это ваше дело, значит, относитесь вы к нему напрямую, — произнёс он, после чего втянул носом воздух и продолжил. — Похищенные стрельцы не оказывают сопротивления, бросают оружие и безропотно уходят. Скорее всего, их банально очаровывают. Теперь понятна ваша задача?

Я молча кивнул и отвернулся от раздражённого колдуна к своей деревянной плошке с остывающими щами. Демьян же нахмурил густые брови и задал свой, куда более практичный вопрос:

— Если гонца послали неделю назад, а мы будем добираться ещё недели две, как мы там хоть кого-то застанем? Может, есть особые указания?

— Застанете. Всё как обычно. Местный воевода вам всё расскажет и окажет содействие. Всю причастную нечисть — под нож, остальную постарайтесь не трогать без нужды, — Малюта резко развернулся к двери, и та послушно отворилась перед ним, будто живая. — Дверь откроется ровно через восемь часов. Собирайтесь и отдыхайте.

Гулко хлопнула массивная дверь, и мы остались в наступившей тишине. Каждый погрузился в свои мысли. Лишь Клим, невозмутимый и молчаливый перевёртыш, безразлично обгладывал мясную кость. Кажется, за всё время он даже не взглянул в сторону колдуна. Катя задумчиво накручивала на палец тёмный локон, глядя в потолок и сладостно улыбаясь каким-то своим грёзам. Демьян же отбивал пальцем незамысловатый, навязчивый ритм по столу, не отрывая пристального взгляда от меня.

— Не получится тебя толком натаскать, — наконец он прекратил стучать и отвел глаза. — Конечно, в дороге я с тобой поработаю, но основное придётся укладывать в голову на ходу.

Он кивнул, словно подтверждая свои собственные слова, и потянулся за куском мяса, мгновенно забыв о моём существовании. Я наконец доел щи, но больше в горло ничего не лезло. Наблюдая за радостным возбуждением Катерины, скрытой обеспокоенностью Демьяна и откровенной неприязнью Клима к колдуну, я задумался о собственных эмоциях.

Прокрутив в голове события этого странного дня, я понял, что вёл себя не так, как обычный человек. Я не испытывал ни благодарности за спасение к Малюте, ни тоски по прошлой жизни, к которой я навряд ли смогу вернуться. Из меня куда-то испарилась вся злость к людям, желавшим меня похоронить заживо, хотя с утра я хотел перебить их всех. Холод, пришедший вместе с клеймом Отпетого, вытеснял мои чувства, оставляя вместо них лишь ледяную, безразличную пустоту.

Я встряхнул головой, отгоняя навязчивые мысли, и твёрдо решил бороться хотя бы с этим внутренним холодом, не давая ему окончательно выжечь во мне остатки человечности.

— А чего ты так радуешься? — с наигранной лёгкостью повернулся я к Катерине.

Она ещё несколько секунд смотрела сквозь меня мечтательным взором, но наконец вернулась из мира грёз и, лукаво прищурившись, прикусила губу.

— Как же иначе? Вот разберёмся с проблемой, воевода нас непременно одарит как приближённых царя и пир закатит на славу. С песнями, плясками… Всё как у настоящих людей.

После последних слов улыбка медленно сошла с её лица, и она глубоко, почти с тоской вздохнула, уткнувшись взглядом в кружку с медовухой.

— Пиры, судя по всему, можно проводить и здесь, — я обвёл рукой богато накрытый стол.

— Пф… С этими стариками? — она пренебрежительно ткнула пальчиком в сторону Демьяна с Климом.

Те в унисон возмущённо вскинули брови, но, не проронив ни слова, продолжили есть. В глазах же девушки медленно разгоралась озорная искорка.

— Хотя, теперь же ты с нами. Можно и попробовать устроить, хотя народу, конечно, маловато, — она ткнула тем же пальцем мне в грудь. — У нас даже певец имеется, правда, Боянчик?

Кот уже давно закончил трапезу и лениво развалился на стуле, попеременно закрывая то один, то другой глаз, наблюдая за нами сквозь прищур. Его громкое, мерное мурлыканье наполняло комнату.

— Не раньше, чем напишу новую песню, — его голос едва пробился сквозь это урчание.

Боян перевалился на другой бок, неловко свалился со стула, грациозно приземлившись на мягкие лапы, и вразвалку направился к выходу из трапезной. Видимо, вдохновение для новой баллады нужно было ловить в одиночестве.

— Ух, ну заживём, как вернёмся из Казани, — Катя вскочила со стула и, кружась, поплыла к двери. — Смотри, ты же обещал!

Я почесал щеку, поросшую щетиной, и напряжённо соображал, когда успел дать ей какое-то обещание. А ведь борода только начала расти и тут же я угодил в гроб. Надеюсь, хоть тело и мертво, но я смогу рассчитывать на рост волос. Демьян усмехнулся и тоже поднялся, продолжительно и громко зевнув.

— Тебе бы, новичок, спать. Таким, как ты, силы жизненные важнее всего. Мы пока снаряжение соберём, да подгоним. Так ведь, Клим? — он положил тяжёлую руку на плечо перевёртыша, и тот лишь согласно кивнул, не отрываясь от еды.

После ухода Демьяна я ещё попытался заставить себя съесть кулебяку, но в итоге ушёл, оставив её на столе в компании ненасытного Клима, который, не прекращал поглощать пищу ни на секунду.

Пройдя по длинному коридору туда-сюда, я так и не смог понять, какая из множества одинаковых дверей ведёт в мою комнату. Выручили лишь засиявшие руны на одном из косяков. В голову снова настойчиво постучалась мысль, что Чурил постоянно наблюдает за нами. Едва я разделся и опустился на кровать, на плечи будто навалилась невидимая тяжесть, словно коромысло с полными вёдрами. Не знаю, что до этого момента держало меня на ногах, но теперь я чувствовал себя измотанным, будто крестьянин, отработавший в поле от зари до зари.

Едва тело приняло горизонтальное положение, я мгновенно провалился в бездну сна.

Навь

Я вновь оказался здесь. Всё вокруг было по-прежнему соткано из живой, дышащей темноты, но на этот раз одно обстоятельство разительно отличалось. Моё сознание не расплывалось, и я отчётливо увидел, что Навь — жива. В прошлый раз я наблюдал лишь мертвенно-пустынные поля, леса и реки, но теперь, паря высоко в чёрном небе, я разглядел бродящие внизу смутные тени. По лесам метались тёмные, бесшумные звери, а в чёрных водах рек извивались такие же беззвучные рыбы.

Внезапно рядом со мной ударил в землю ослепительный столб света, режущий глаза. Из его сияющего сердца вышел человек самого обычного вида, облачённый лишь в простую белую ткань, накинутую на плечо. Внутри этого чёрного мира он сиял нестерпимо ярко, словно живая звезда, рассеивая сгущающиеся вокруг тени.

Помедлив секунду, пришелец стремительно побежал в сторону зловещего, непроглядного пятна — того самого, из которого в прошлый раз на меня смотрели пугающие белые глаза. По мере его приближения тёмное пятно начало рассеиваться, таять, пока не исчезло окончательно, обнажив другого человека, облачённого в столь же тёмные одеяния.

— Брат… — произнёс мужчина, спустившийся с небес.

Несмотря на всю кипящую вокруг жизнь, в Нави царила гробовая тишина. Не было слышно ни плеска воды, ни воя волков, ни шёпота теней. И это единственное слово словно взорвало хрупкую реальность, сотрясло её до основания. Всё вокруг замерло, снова превратившись в ту безжизненную Навь, которую я видел впервые.

Человек в тёмном приложил длинный палец к губам в немом приказании молчать и медленно, очень медленно повернулся в мою сторону. Я снова увидел знакомые белесые, лишённые зрачков глаза и инстинктивно попытался отшатнуться, но в этом мире я мог двигать лишь своим взором. Повернувшись обратно к светлому пришельцу, тёмная фигура повелительно махнула ладонью — и меня стало поднимать всё выше и выше, прочь отсюда.

Опричный Двор

Я рывком поднялся с кровати, несколько мучительных мгновений не в силах сделать вдох. Когда воздух наконец хлынул в лёгкие, я почувствовал жгучую, разрывающую боль в груди. Боль! Впервые с того момента, как я очнулся в могиле. К счастью, ждать пришлось недолго — тот самый внутренний холод выполз из глубин и ледяным языком погасил огонь за моими рёбрами.

Я сглотнул вязкую слюну, и она, словно колючая еловая ветка, медленно сползла по сухому пищеводу. Я закрыл глаза, прислушиваясь к остаточным ощущениям, а когда открыл их, на сундуке стоял небольшой глиняный кувшин. Внутри оказалась чистейшая, ледяная вода, которая одним глотком смыла всё, что меня беспокоило.

Проведя рукой по лицу и влажным от холодного пота волосам, я сделал три глубоких, успокаивающих вдоха и принялся одеваться. На дне сундука обнаружилась простая дорожная сумка, и я поспешно перекинул в неё боевой наряд и запасной кафтан с портами. Увидев пустой ларь, я на миг вспомнил о своём доме и личных вещах. Хорошо хоть, что мы с отцом, как люди военные, живность не держали, — меньше хлопот покойникам.

В дверь раздался троекратный, настойчивый стук, но ничего не произошло.

— Дай добро войти! — послышался из-за двери приглушённый голос Демьяна.

— Заходи.

Я сказал это не слишком громко и уже мысленно поправил себя, но руны на двери засветились ровным сиянием, и передо мной предстал мой новый командир. В его облике мало что изменилось, разве что на поясе теперь висел огромный меч, шириной едва ли не в две ладони, да через плечо был перекинут ремень с подвешенными к нему загадочными мешочками.

— Уже собрался. Молодец, — одобрительно сказал он и хлопнул меня по плечу. — Пора выдвигаться. Только заглянем в оружейную.

Он развернулся и быстрым, уверенным шагом направился в сторону трапезной. Подхватив свою суму, я поспешил за ним, и вскоре мы остановились перед соседней с трапезной дверью. Едва она приоткрылась, внутрь ловко проскользнул появившийся из ниоткуда Боян.

Внутри, на аккуратно расставленных стойках и подставках, располагалось внушительное собрание оружия — многих видов я даже не знал.

— Ближе к двери — наше, привычное, — с видом матёрого коллекционера начал экскурсию кот. — От мечей до сабель и шашек всех мастей. Дальше идут двуручные монстры: цвайхендеры, фламберги и прочие великаны, но тебе не подойдут — длинные больно. Вот стойка с нипонскими саблями — катанами и их младшими сёстрами. А здесь — османские, индийские сабли и даже египетские хопеши.

Даже не говоря о том, что половину слов, сказанных котом, я попросту не понял, сам размах коллекции поражал воображение.

— Я, пожалуй, возьму что-нибудь привычное, — не стал отходить далеко от двери и потянулся к первой приглянувшейся изящной сабле.

Демьян схватил меня за плечо и оттянул назад.

— Куда? Это же серебро! И чем слушал... — он покачал головой и разжал пальцы, но руку с плеча не убрал. — Ты, как и некоторые виды нечисти, должен бояться серебра, а не тянуть к нему свои незадачливые пальцы.

В тот же миг на полу рядом со стойкой появилась сабля, один в один повторяющая ту, к которой я потянулся. Демьян убрал руку, и я присел на корточки, не решаясь сразу прикоснуться к клинку.

— Небесное железо, — пояснил кот. — Прочнее и стали, и уж тем более серебра. Дорогущее удовольствие, чуть ли не последнее в закромах Малюты. Нечисть бьёт не хуже, но и тебе вреда не причинит. Не знаю, как это объяснить: то ли в тебе нечистого маловато, чтобы оно на тебя действовало, то ли из-за того, что оно не из нашего мира.

Я вопросительно поднял бровь, глядя в умные глаза Бояна.

— Да, я тоже могу чего-то не знать! Штука то, неизученная. И вообще, я собирался, а вы меня отвлекаете, — он демонстративно махнул пушистым хвостом и величественной, неторопливой походкой удалился.

Не став забивать голову размышлениями о личных вещах кота, я поднял оружие с пола и, оглядевшись, нашёл висящие на стене подходящие ножны. Пристроив саблю на пояс и в последний раз окинув взглядом это царство стали, я повернулся к Демьяну.

— А зачем вам столько оружия? Если отряд состоит из нечисти, да и бойцов тут, по сути, я да ты.

— Ну, я-то как раз не нечисть, — усмехнулся он.

Этот ответ не прояснил ситуацию, а лишь добавил новых вопросов.

— И зачем тебе одному столько оружия? И этот, — я указал на меч у него на поясе, — значит из серебра?

— Нет, тоже небесное железо. Я же командир, мне по чину положено.

Мир в моей голове сложился пополам. Я несколько раз моргнул, тщетно пытаясь уложить услышанное в сознании, но оно не помещалось, как пушечное ядро в шкатулку для бисера.

— Не ломай голову. Малюта сказал — положено, я и не спорил, — сказал Демьян, видя мои мучения. — Иногда полезно потренироваться с необычным оружием.

Видимо, складка на моём лбу разгладилась, и потомок богатыря рассмеялся. Моё же любопытство только разгоралось.

— А как оно сюда попало из таких далёких стран?

Демьян устало выдохнул и опустил голову.

— Слушай, я знаю лишь то, что никогда не видел, чтобы туда кто-то входил, кроме нас. Скорее всего, Малюта сам пополняет запасы, а откуда — ведомо только ему. Как бы я к нему ни относился, своих людей он вооружает на совесть.

Мы вернулись к остальным, и я увидел две кардинально противоположные картины. Катерина восседала в окружении трёх увесистых баулов и нежно хлопала ресницами, смотря на меня умоляющим взглядом, который ясно давал понять, кому предстоит эту поклажу нести. Клим же, напротив, не взял с собой вообще ничего. На нём были всё те же поношенная рубаха и порты. Лишь из-за пазухи торчал угол белой ткани — его боевой наряд, как я понял.

На столе лежал пояс с точно такими же мешочками, что и у командира.

— Все готовы? — звонко гаркнул Демьян, и в ответ получил два усталых кивка.

Похоже, в отличие от меня, Клим с Катериной не спали, оттого и выглядели немного помятыми. Девушка, конечно, могла всё это время упаковывать свой скарб, а Клим… Возможно, он просто сидел и ждал, не переставая жевать.

— Задачу все слышали, повторять не буду. Разберёмся на месте, как доберёмся до Казани, — он ударил ладонями по столу, привлекая всеобщее внимание. — Теперь ты. Пояс со снадобьями, которые Катя подготовила специально для тебя.

— В отличии о Демьяна, тебе не нужны лечебные травы, потому я собрала только восполняющие жизненные силы. – улыбнулась девушка, будто ожидая, что её похвалят.

И чего тут специально готовить, если везде лежит одно и тоже. Я взял пояс в руки, благодарно кивнул Кате и посмотрел на командира, ожидая указаний.

— Вот и ладно. На выход, — скомандовал он остальным.

В этот момент в дверях снова показался Боян, неся в зубах уменьшенную копию моей дорожной сумы. Ткнув мордочкой в сторону выхода, он семенящей походкой подошёл и уселся вплотную к двери. Все поднялись и двинулись за ним. Катя, сложив руки в умоляющем жесте, красноречиво посмотрела на свои баулы. Усмехнувшись, я закинул свою суму за плечо, поднял её пожитки и присоединился к отряду.

Руны на массивной двери вспыхнули всеми цветами радуги, и через секунду меня обдало волной нематериальной, сжимающей грудь силы. Двери распахнулись наружу, и все члены отряда шумно, с наслаждением втянули носом ночной воздух.

Снаружи поджидала крытая дорожная телега. Мы быстро загрузились. В густой темноте ночи я всё же разглядел вдалеке огни кремлёвских башен — выходило, всё это время мы жили под самым боком у царя.

— А мы можем до моей хаты доехать? — спросил я, когда все расселись по лавкам.

Остальные переглянулись, передавая вопрос Демьяну. Тот потер усталые глаза и тяжело вздохнул.

— Тут такое дело… Жив ты только для нашего отряда, да и то лишь наполовину. В твой дом, скорее всего, уже кого-то подселили из твоих бывших сослуживцев, — он почесал затылок. — Осталось что-то ценное? Можем заехать забрать, но без тебя.

Перед глазами промелькнул образ дома, который мы с отцом латали и перестраивали всю мою жизнь. Он был почти полностью перестроен нашими руками. В груди кольнул отголосок тяжёлой печали, но почти сразу его смёл холод. Я стал напряжённо вспоминать памятные вещи, но в голову ничего не шло.

— Амулет, костяной. Матушка говорила, от нечисти спасает, — наконец выдавил я спустя несколько минут молчания.

Этот амулет был единственным сохранившимся подарком матери, который я помнил.

— Достанем. Где дом твой? — неожиданно оживился Клим, расправив костлявые плечи.

Свежий ночной воздух явно пошёл ему на пользу. Щёки порозовели, а в глазах появилась редкая осмысленность.

— Там, где рассвет брезжит. За несколькими поворотами, — я указал рукой на начинающееся вдали зарево.

Все снова переглянулись, и на этот раз их взгляды были прикованы ко мне.

— Богдан, то не рассвет, — нервно улыбнулась Катерина.

Но я уже успел разглядеть в просветах между чужими избами то, что происходило там, вдалеке. Вокруг моего дома сгрудилась толпа с факелами и вилами, а сам он, объятый яростным пламенем, пылал, освещая предрассветное небо зловещим багровым заревом.

Глава 4

Моя жизнь совершено точно разделилась на «до» и «после». И обратного пути уже нет. Люди, сжигающие последнее, что у меня осталось от прежней жизни, ясно дали это понять. Они видели, как я вылез из могилы и несмотря на то, что благодаря Малюте, дали мне уйти, страх к неизведанному продолжил глодать их изнутри. И вылился в то, что все мы видели.

Переживания по поводу прощания со старой жизнью перестали беспокоить меня, как только мы выехали за пределы Москвы. Чувства истончались и умом я понимал, что это неправильно. Что будет, если они совсем пропадут? Останусь ли я собой, или это будет совсем другой человек? И человек ли?

— Богдан, ты чего застыл? — ткнул меня в плечо Клим.

С тех пор, как мы покинули Опричный Двор, он будто бы даже набрал веса. За эти шесть дней, ничем не отличающихся друг от друга, мы обсудили всё, что только можно было и теперь проводили время за игрой в карты. Эту забаву, только начавшую распространяться по Москве, привезла с собой Катерина, с предыдущего задания.

По вечерам, когда мы вставали на привал, Демьян занимался моей подготовкой. По всем статьям, в военном деле, он превосходил моего отца и всё, что тот мне дал, стало основой для новых навыков. Хотя, до того, как попал в нечистый мир, я думал, что неплохо руками машу.

— Эх, я бы сейчас с удовольствием на перине полежал. Все бока уже отмял на сырой земле спать. — сказал я и демонстративно потянулся. — Будто снова на войну вернулся.

Ответом мне стал тяжёлый вздох членов отряда, выражающий печальное согласие. Лишь Боян, надменно приоткрыл один глаз, лёжа на моей мягкой суме.

— Голова! — послышался голос снаружи.

Возничий, которого Малюта выделил нам, оказался не знающий ничего о нечисти, со слов остальных, пожилой и немногословный мужчина. Потому услышать, что он сам к нам обратился было неожиданно.

— Чего тебе, Степан? — крикнул в ответ Демьян.

— Не серчайте только, я слова юноши подслушал. Можем в деревне остановиться неподалёку отсюда на ночлег. А там с новыми силами дальше двинем.

Мы с Катериной переглянулись и умоляюще уставились на командира. Климу же особо не было это интересно. Будто иногда, птичья сущность брала над ним верх и ночёвка в лесу ему была только в радость.

— Добро. — Демьян улыбнулся и кивнул нам. — Степан, ты откуда про деревню знаешь?

— Так кум у меня тамошний. Он и приютит нас.

Настроение значительно улучшилось, а мысли о крыше над головой и нормальной еде, полностью заняли мой разум. Судя по мечтательному выражению лица, Катя думала о том же и лишь Демьян с Климом, продолжили рубиться в карты.

Спустя какое-то время, когда солнце начало клониться к закату, послышались голоса людей, на некотором отдалении. Выглянув из повозки, я увидел прямо по дороге ворота, расположенные посреди частокола.

Нас заметили издалека и навстречу вышло, наверное, всё взрослое население деревни. У мужиков в руках были вилы, да мотыги. Видимо мы застали их возвращение с полей.

— О, да это ж Стёпка. Кум мой! — крикнул кто-то из толпы и выбежал к нам навстречу.

Кум нашего возничего, был коренастым мужиком, с пышными усами, густой бородой и тёмной от загара кожей. Было видно, что он целыми днями работает в поле. Степан спрыгнул с козел и обнял своего друга. Они о чём-то поболтали, и наш кучер кивнул, показав на телегу пальцем. Его кум энергично закивал и бросился объяснять что-то своим соседям.

Вернувшись на своё место, Степан молча дёрнул поводья, и телега покатилась за ворота. Сама деревня оказалась в низине и от ворот, расположенных на холме, было видно всё.

Внизу, я увидел с пару десятков хат, но три из них оказались сгоревшими и судя по виду, не так давно. Это не было бы так удивительно, если бы они стояли рядом друг с другом, загорелась одна, огонь перекинулся и всё понятно. Но все эти хаты находились в разных концах деревни.

Рядом появилась голова Клима и поводя носом по воздуху, он вернулся внутрь. Последовав за ним, я увидел обеспокоенное лицо, необычное для него.

— Чувствую, что пожгли их. Со злого умысла. — шёпотом произнёс он. — Нехорошо тут. Лучше бы в лесу остались.

Ещё в первый день нашего путешествия, мне объяснили, что Клим помимо превращения в птицу, способен чувствовать нечисть на расстоянии и злые помыслы людей.

— Раз уж приехали, ночь переночуем. — сжав кулаки, сказал Демьян. — Может поможем чем.

Немного погодя, телега остановилась, и Степан позвал нас на выход. Мы стояли перед домом, наверное, самым большим во всей деревне. На крыльце стояли стройная девушка, облокотившаяся на столб, поддерживающий крышу, и похожая на неё женщина.

— Настасья, — Степан низко поклонился. — Машенька, как выросла-то! Небось женихи насмерть бьются?

Лицо женщины выражало полное спокойствие и на нём играла лёгкая улыбка. Возраст, словно добавил ей статности, присущей царственным особам, а глаза были переполнены мудростью и опытом жизни. И этими глазами она молча нас изучала, слегка кивнув в ответ Степану. Девушка, на несколько лет помладше меня, бросилась на шею к возничему. Её глаза, решительно отличались от глаз матери, в них, напротив, присутствовал живой огонь и интерес ко всему новому.

Она отошла от Степана и уже было подошла к нам, как потупила взгляд и отошла за спину матери.

— Государи мои, милости просим под кров! Хлеб-соль попробовать, али скуден стол наш. Не взыщите, чаять, иным паче сего обиход привычен. — выйдя из-за телеги произнёс кум Степана, только поспевший за нами.

В его последних словах просквозили нотки неприязни, но на лице всё также была радушная улыбка.

— Демьян. — командир протянул ему руку.

Мужчина оценивающе посмотрел на него и его руны на теле, затем на Степана и всё же пересилив себя, протянул руку и помотал головой.

— Ох, вины мои прости, господине... Запамятовал аз имя назвать. Звать-то меня Руслан, Иванов сын. А баба та, што на завалинке сидит, — Настасья, жена моя, — он указал рукой себе за спину. — Ещё более прекрасное создание — моя дочурка, Маша.

Мы вежливо улыбнулись и поочерёдно представились. Кот, благоразумно промолчал, усевшись у моих ног. Пройдя вслед за хозяевами в дом, я увидел добротный уставленный стол, явно не рассчитанный на троих домочадцев. Скорее всего, что-то взяли у соседей, чтобы нас привечать.

До пира в Опричном Дворе это конечно не доходило, но мне, как бывшему стрельцу, было приятно видеть такое усердие ради абы кого. Главным на столе, был большой котёл с тушёной капустой, от которой ещё отходил пар. Помимо него, на столе были несколько видов запечённой рыбы и различные соленья. Мы удивлённо переглянулись. И когда они только успели? Не каждый же день так ужинать.

— Руслан, что у вас тут за пожары приключились? — сев за стол подал голос Степан.

Маша открыла было рот, но глава семейства зыркнул на неё, и та принялась увлечённо разглядывать что-то в капусте.

— Разбойники, чтоб им пусто было. — хозяин хотел было сплюнуть на пол, но наткнулся на взгляд жены. — Сперва мужиков наших порубали, что от поборов отказывались, а потом и дома их огнем пожгли. А вдов... Вдов мы на пепелище и не сыскали. Увели, окаянные, всех, не по своей воле, знать, пошли. Точно как есть.

Клим многозначительно посмотрел на нас и усмехнулся. Семейство обратило на него свои взгляды, в которых неприязнь смешивалась с отчаяньем.

— Извините моего подчинённого, сердобольный сильно, а когда волнуется, реагирует по-разному. — сказал Демьян, отламывая голову у рыбы. — Я посмотрю, вы крестьяне государевы, ни помещиков, ни бояр нет. Так что-же ваш староста не пошлёт к местному воеводе, чтобы решили проблему?

На широком лице Руслана появилась кривая ухмылка, словно зияющая рана, разрезающая его напополам.

— Я тут староста. — сказал он и Степан удивлённо воскликнул. — Ужо и за подмогой посылали. Царёвы слуги приехали, поглядели на пепелище, да и укатили назад. Токмо атаман окаянный им откупился, и дело с концом. Царёва милость до нас, сирых, не доходит, всё в боярские сусеки оседает. Ваш брат до злата жаден... Вот и остаёмся мы одни, как перст.

Демьян закашлялся, и воздух за столом словно стал гуще. Теперь стало понятно, откуда взялась неприязнь к столичным людям. Наших тут не любят, хоть и обязаны хлебом, да солью встречать.

— Пойду прогуляюсь. — Клим резко отодвинул стул и быстрым шагом направился к дверям.

Хозяева и отреагировать никак не успели, как хлопнула входная дверь. Снаружи раздался шум, будто расправила крылья большая птица и всё затихло. Демьян наконец откашлялся и едва заметно кивнул Кате. Они давно служили вместе и это точно были знаки, которые мне ещё не пояснили.

— Спасибо тебе, хозяин, за хлеб да соль, и надеюсь не погонишь нас, а спать уложишь, как по обычаям полагается. — Демьян встал из-за стола и слегка поклонился. — За нас могу сказать, что хоть это не наше дело, но помочь можем. Но по лесам, за пакостниками твоими бегать не намерены.

Руслан нахмурил брови и почесал бороду. Он смотрел на Демьяна, не торопясь с ответом. Прошла минута, две, а хозяин всё сидел, и смотрел.

— Пущай помогают, коли охота есть... — впервые подала голос жена мужчины. Тот, строго посмотрел на неё, но она не замолчала. — А то... а то вовсе житья не станет от злодеев окаянных. Ныне... ныне же они за оброком нагрянуть должны.

Глава семейства согласно покачал головой и повернулся к Степану, не смевшему влезть в разговор.

— Место ваше тут, на лавках... Простите, чем богаты.

Ему было затруднительно принять помощь от государевых людей, когда один раз государство их уже бросило. И я его в общем-то понимал. Не понимал я только, почему люди, которые платят повинности в казну, должны всё это терпеть. Захотелось найти того, кого послали разбираться с разбойниками и набить ему морду.

— Машка, принеси гостям пива. Да получше. — хозяин, хоть и старался не смотреть в нашу сторону и обсуждал с кумом свой быт, попытался отблагодарить нашу отзывчивость, пусть и проявленную пока что, лишь на словах.

Девушка ловко открыла люк в погреб и спрыгнула вниз. Оттуда послышалась возня и звон глиняной посуды. Её мать покачала головой и улыбнувшись нам полезла помогать своей неаккуратной дочери.

Спустя несколько минут, перед нами стояли несколько крынок с пивом, из которых хозяюшки заботливо разливали пенный напиток по крупным кружкам.

Поднеся пиво к лицу, я почувствовал сильный хмельной аромат, перемешанный с отзвуками еловых иголок. Я сделал маленький глоток, и прохладный напиток пронёсся по телу, оставляя после себя приятную горечь. У пива действительно был лёгкий хвойный привкус, только улучшающий общее послевкусие.

Дальнейшие несколько часов мы провели за столом, размерено попивая пенное. Степан всё общался с хозяином, Катя рассказывала Маше о пирах на которых была, Настасья наблюдала за наполненностью кружек, а мы с Демьяном молча сидели и смотрели перед собой. Почему-то мне казалось, что думаем мы об одном.

Хорошо было быть стрельцом — наши хорошие, поляки — плохие. Вот и все размышления. Я не думал о том, что государство может делать что-то плохое. А сейчас в голове крутилась мысль: «А что, если кто и повыше покрывает других негодяев? Как те, кого послали решить вопрос с разбойниками.»

Складывалось всё так, будто новая жизнь, вслед за старой, старалась разбить и мои убеждения. Я вспомнил отца и его святую веру в праведность царя и государства. Как он мог ошибаться? За что он сражался? Может, как и я, он просто не знал или не думал об этом?

В войсках были плохие люди. И то, что привело меня в могилу тому подтверждение. Но мне казалось, что они не могут пробиться наверх. Все знакомые сотники и воеводы отца, были похожи на него. Люди чести и достоинства. Так кто же тогда покрывает преступников?

От раздумий меня отвлёк собачий вой. Руслан напрягся и замер на полуслове, а Демьян напротив, пришёл в движение. Он подошёл к окну и приоткрыл ставню.

— Богдан пойдём, пообщаемся с гостями. Саблю не забудь. — он отошёл от окна и поднял с лавки меч. — Остальные сидите тут.

Хозяин хотел было возразить, но Степан приложил палец к губам и помотал головой. На мгновение, показалось, что кучер знает больше, чем должен.

— Но их же больше! — с округлившимися от страха глазами пролепетала Маша.

— Ты просто ребят в деле не видела. — Катя взяла её за руку, посмотрела в глаза и на секунду задумалась. — И не надо, наверное.

Тихонько открыв дверь, мы вышли во двор, за забором которого уже расположились семеро мужчин на конях. В руках они держали факелы, чем напомнили мне о сгоревшем отчем доме.

— Вы ещё кто? Где здешний старшой? — крикнул ближайший к нам мужик. И разглядев руны на коже Демьяна продолжил. — О, метка каторжная... Из беглых, што ль? Коли старосту сплавил — его добро нам и отдавай. Не уйдёшь ведь, родимый.

Демьян, не обращая на него внимания, повернулся ко мне.

— Отпетый, ты с людьми не бился, после попадания к нам. Будь помягче. Кого-то нужно оставить в живых.

Я слегка кивнул и нахмурился. Какое-то странное уточнение с его стороны.

— Чё раззявили рты, псы шелудивые?! Я сказал — не дошло?! Атаман вас, слышь, спрашивает! — не успокаивался мужик на коне.

Командир усмехнулся и исчез, размазанной тенью. Одновременно с этим, раздался хруст, и влажное чавканье разрезаемой плоти. Я повернул голову и увидел, что он благолепно стоит на крупе лошади, а говорливый мужик лишился головы и медленно выпал из седла.

— Остальные твои, парень. — Демьян сел в седло задом наперёд и посмотрел на оставшихся разбойников.

Рывком перемахнув забор, я оказался подле лошади, на которой сидел Демьян. Та, несмотря на потерю всадника продолжала мирно щипать травку. Остальные же лиходеи, увидев демонстрацию силы, подтянули поводья и собрались удирать.

Прыжком сближаюсь с ближайшим противником и целюсь саблей в шею. Молодой парень, мой ровесник, успевает поставить свою саблю перед моей, но его это не спасает. Преодолев незначительное сопротивление, моё оружие разрубает его клинок и отделяет голову от тела. Так вот о чём Демьян говорил.

— Батюшки-светы, не губите! Всё, что нажито — ваше будет! — верещит следующий парень на моём пути. — Все тайнички выложу, всего-всего!

Остальные трое закивали с такой силой, словно сами хотели сбросить головы вниз. Я обернулся на Демьяна, ожидая указаний.

— Ну и чего встал? Мы завтра уедем, а эти останутся. Сам думай, что дальше будет. — он развёл руками и зевнул, отвернувшись в сторону.

Ну, к жестокости мне не привыкать. Демьян прав, как только мы уедем, оставшиеся разбойники отыграются на жителях за потерянных друзей. Чтобы решить проблему, действовать надо решительно.

Всё происходящее больше походило на бойню. Три удара — три трупа. Я ощущал себя былинным богатырём, вышедшим против монголов на поле ратное. Только если тогда великих воинов могли взять числом, то этим не хватало ни людей, ни смелости.

Сила, невероятная сила, полученная мной по случайности, не будоражила разум. Я принимал её как данность и этим был благодарен омертвению чувств. От подобного можно легко с ума сойти и стать кровожадным убийцей или повёрнутым праведником.

Последний из разбойников, попытался развернуть коня, но я схватил того за поводья и дёрнул вниз. Мужчину средних лет, сорвало с лошади, как последний лист с дерева по зиме. Низкого роста, слегка толстоват, он пытался отползти подальше от меня, залитого кровью его друзей, но на его пути из ниоткуда возник Демьян.

— Всё как ты и просил, Дед. — я сплюнул чужую кровь и отошёл в сторону, поглаживая коня, с которого сорвал этого мужика.

Странно, но лошади никак не отреагировали на потерю своих хозяев, хотя должны были метаться по этому пятачку земли, как свиньи, когда пришли выбирать кого резать на праздничный стол.

— Где вдовы? — Дед поднял разбойника на ноги и принялся отряхивать его с показной заботой.

— К-к-к-к-к… — от испуга, тот не переставал заикаться.

Командир посмотрел на меня, и я пожал плечами. Он разочарованно вздохнул и встряхнул бедолагу.

— Если не начнёшь говорить, я шею тебе сверну. — Дед доброжелательно улыбнулся.

Мужик побледнел ещё больше, что стал похож на лепесток ромашки, его глаза бешено завращались, а на лбу выступил пот.

— Какие вдовы? Я не знаю никаких вдов. Отпустите меня. — он жалобно посмотрел на меня и тут же отвернулся.

— Вы мужиков тут убивали? — ещё раз встряхнул его командир.

— Мы… — нижняя челюсть разбойника затряслась, а на глазах выступили слёзы.

— Вы дома их жгли?

— Мы…

— Где вдовы?!

Дед рванул его за шиворот и часть рубахи осталась у него в руке. Мужик упал на землю и свернувшись калачиком заревел.

— Какие вдовы? Не было там никого. Мы запугать жителей хотели!

Из соседних домов начали выходить жители. Многие, увидев какую резню мы тут устроили, поспешно стали заводить детей обратно. Разбойник, перестал говорить и лишь завывал от ужаса, время от времени поглядывая на нас с командиром. Пожав плечами, Дед достал меч и проткнул ему шею насквозь, вой превратился в бульканье и два раза дёрнувшись, тело обмякло.

— А последний где? — спросил Руслан, тоже, выбравшийся из дома.

Он, как и многие крестьяне прикрывал рот ладонью. Кто-то, не сдержавшись стоял, облокотившись на бревенчатые стены своих и чужих хат. Но судя по блестящим глазам, на лице Руслана сияла улыбка.

Я осмотрелся и нашёл небольшую несостыковку. Лошадей было семь, а вот тел всего шесть, хотя я готов поклясться, что, когда мы вышли из избы, всадников было семеро. Я повернул голову в сторону Демьяна и увидел на его лице точно такое же выражение непонимания, что и на своём.

— Сбежал. — раздался над ухом голос Клима.

Я инстинктивно отпрыгнул в сторону. Не было ни звука, что кто-то ко мне подходит. Не на глазах людей из птицы же он в человека превратился.

Руслан покачал головой, пнул голову одного из разбойников и сплюнул на труп другого.

— Такая окаянному и смерть в припору... Псу — псево. — он протянул руку Демьяну. — Вину свою перед тобою признаю... Недоумел я, грешный. Спаси тя Господи... Оставайся ещё на денёк. Соберём, што есть, в деревне, да отпразднуем, как лихо одолели.

Теперь, из его речи пропала какая-либо неприязнь и осталась только искренняя благодарность.

— Не можем, извини нас хозяин, но служба не ждёт. А оставшийся сам в лесах подохнет. — положив вторую руку поверх его руки сказал Демьян.

Староста деревни понимающе кивнул и не побрезговав, пожал мою кровавую руку. Люди начали расходиться по домам и на многих зелёных лицах, отпечаталась благостная улыбка.

— Не подохнет. — вновь обратил на себя внимание Клим. — Командир, теперь это по нашей части.

Глава 5

Недаром говорят, что от мрачных мыслей быстро состаришься. После слов Клима на лице Демьяна тут же проступила озабоченная складка, мгновенно прибавившая ему с десяток лет. Он резко, почти яростно, повернулся к местному старосте, и тот невольно отшатнулся, но тут же взял себя в руки.

— Мы у тебя в избе пошепчемся. Никому туда не заходить, — почти прорычал Демьян и тяжело зашагал к жилищу, из которого все уже поспешили выйти — кроме задумчивой Катерины.

Я встретился взглядом с Климом, и он ответил мне мягкой, ободряющей улыбкой. Ему, наполовину птице, вольная жизнь явно шла на пользу, что отражалось и на его человеческом облике. В груди слабо застучало сердце, мерно и настойчиво, как дятел в глухой лесной чаще. Леденящий ужас перед предстоящей встречей с нечистью всё же пробивался сквозь ледяной панцирь, сковывающий мои чувства.

Последовав за командиром в прохладный полумрак избы, я заметил, что Катя оттуда так и не вышла. Она всё так же сидела за грубым столом, подперев голову рукой, и смотрела в пустоту, уйдя в свои ведьмовские думы. Едва мы переступили порог, она встрепенулась и, повернув к нам бледное лицо, громко сглотнула. Её глаза расширились от испуга, а дыхание стало тяжёлым и неровным. Поняв, что она смотрит исключительно на меня, я вопросительно взглянул на Демьяна, и он уже было открыл рот, но девушка его опередила.

— И-извини, — прошептала она и поспешно отвернулась. — Плохо переношу вид крови.

Я удивился, но не подал виду, лишь понимающе кивнув и попытавшись улыбнуться. Вышло это, наверное, устрашающе, учитывая мой вид: с ног до головы я был залит кровью и мелкими частицами тел разбойников. Я обернулся и увидел кровавый след, тянущийся за мной от самой двери. Сорвав запачканную рубаху, я швырнул её в угол, зачерпнул ладонями воду из бадьи у стены и смыл с лица багровые подтёки. К тому моменту, как я опустился на лавку за стол, остальные уже разлили душистое пиво по кружкам и ждали только меня.

Демьян коротко кивнул Климу, только того и ждавшему. Тот вскочил на ноги и принялся нервно мерить комнату шагами.

— Меня насторожило поведение этих лиходеев. Староста сказал, что они сначала убивали мужиков, и только на следующий день принимались жечь хаты и уводить баб, — он сделал паузу, выжидая нашей реакции, и, дождавшись коротких кивков, продолжил. — Побывав на пепелищах, я почувствовал лишь злые помыслы разбойников и ничего более. Но… — он картинно поднял вверх указательный палец, — у одной из стен остался лёгкий, едва уловимый смрад нечисти, которая и уводила вдов.

Демьян с размаху хлопнул ладонью по столу и тяжело засопел.

— Да, командир. Огненный змий, вероятнее всего.

Я пристально посмотрел на Клима, ожидая разъяснений, но тот лишь мотнул головой в сторону Демьяна. Тот сидел, сжав кулаки, и смотрел перед собой невидящим, остекленевшим взглядом. Пришлось начинать самому.

— Неужто Горыныч?

От моих слов Клима аж передёрнуло, Катя вздрогнула, и лишь командир продолжал сидеть недвижимо, словно каменный идол.

— Сплюнь через плечо. Три раза, — строго приказала девушка и не продолжила, пока я не выполнил её веление. — С этой тварью без Малюты нам не совладать, да и с ним сомнительно. Коли он из своей темницы подземной выберется, начнётся рубилово похлеще всех войн людских.

Я кивнул с самым серьёзным видом, сделав мысленную зарубку расспросить о Горыныче подробнее в дороге. Я вновь вопросительно взглянул на Клима, но тот лишь снова указал на командира и приложил палец к губам. Мы просидели в гнетущей тишине ещё с десяток минут, пока Демьян не поднялся, широко расправив свои могучие плечи. Его взгляд был суровее, чем за всё время нашего знакомства.

— Огненный змий прикидывается погибшими мужьями и изводит их вдов, сводя тех с ума. Часто они уводят своих жертв в логова, где подпитываются их страданиями, пока бабы окончательно не лишатся рассудка или не умрут от голода, — пояснил он, глядя прямо на меня. — Завтра займёмся его поисками, а пока вели хозяину баньку истопить. А то на Богдана и впрямь смотреть страшно.

Демьян криво усмехнулся, хлопнув меня по плечу, но в его глазах так и осталась холодная отрешённость. Распахнув дверь, он впустил в избу старосту с семьёй и Степана.

— Сбежавший — беглый каторжник, за которого назначена награда, — без тени сомнения солгал командир, глядя в глаза старосте. — Он ещё может доставить вам неприятности, потому мы вам поможем. Если только… — он многозначительно посмотрел на Степана.

Тот молча кивнул и улыбнулся. Все поняли, что Малюте знать о нашей непредвиденной остановке ни к чему.

Когда мы попросили затопить баню, Руслан покосился на меня и понимающе кивнул, а жене велел убраться в доме и постирать нашу с Демьяном одежду. Катя непринуждённо болтала с Машей, будто ничего и не произошло, однако последняя украдкой бросала в мою сторону тревожные взгляды. Клим накинулся на остатки яств и, запивая густым пивом, методично уничтожал запасы, которых одной семье хватило бы на неделю. Я во второй раз видел, сколько он может съесть, но так и не узрел, когда же он наедается.

Так, за неимением лучшего занятия, я начал размышлять о предстоящей охоте на огненного змия. Моему воображению чудовище виделось исполинской змеёй в несколько саженей длиной, с кожистыми перепончатыми крыльями на загривке. И чешуя, раскалённая добела, что можно обжечься, да огненные сполохи, бегущие по ней.

Через два часа Демьян позвал меня колоть дрова, взамен тех, что жёг в бане Руслан. На его лице всё так же застыла натянутая улыбка, но глаза говорили совсем о другом.

— Чего так отреагировал? Не всякая же нечисть так на тебя влияет, — спросил я его, спустя несколько расколотых чурок.

В ответ я удостоился лишь тяжёлого, испепеляющего взгляда из-под кустистых бровей. Хмыкнув, я пожал плечами и продолжил своё дело, но не успел расколоть и пары поленьев, как командир всё же заговорил.

— Чёрт тебя дери! — он с силой опустил колун на бревно, так что колода, стоящая под ним, разлетелась надвое. — Извини, я не тебе. Раз уж Ведьма с Соколом знают, то и ты право имеешь.

Он вновь замолчал, собираясь с мыслями, а я молча продолжил заготавливать дрова, чтобы не сбить его настрой на откровенность.

— У меня отца ордынцы погубили, — он упёр топор в половинку колоды и прикрыл глаза. — Мать тогда реки слёз пролила. И как-то утром просыпаюсь, а она блинов напекла, корову надоила и будто всё как раньше. Я тогда не понял ничего, а вечером она мне рассказала, что батька жив и по ночам к ней приходит. Дед тогда на границу уехал порядок поддерживать, а меня ещё не посвятил в мир этот. Я и подумал, что так матушка со горем справляется, и не сказал ничего. А наутро пропала она.

Я остановился и посмотрел на командира. Его веки дрожали, а руки, вцепившиеся в топорище, сжались так сильно, что древесина треснула.

— Я тогда полгода один прожил, а как дед приехал, так и принялся обучать меня. Тварь он ту убил и рассказал, что это змий огненный был.

— Значит, вот что сделало тебя тем, кто ты есть? — спросил я.

Я видел, что ему тяжело даются эти воспоминания, но меня его рассказ не пробрал совершенно. Словно прочитал страницу из летописи, где люди — это лишь образы, часть истории.

— Лучше бы у меня родители были живы, — сухо ответил он, и из-под сомкнутых век выкатилась единственная слеза. — Ну, думаю, ты меня понимаешь.

Я было хотел рассказать ему и о том, что не особо понимаю, и об изменениях, что чувствую в себе, но почувствовал неприятное жжение в груди, рядом с сердцем. С каждым мгновением оно усиливалось, не давая ни вздохнуть, ни вымолвить ни слова. Вдруг изнутри меня будто переполнили те эмоции, что подавлялись всё это время. Сердце забилось в бешеном ритме, а тело затряслось от непонятного блаженства. Я неожиданно ощутил острое сочувствие, вызванное историей Демьяна, и из глаз брызнули слёзы.

Очнулся я уже на земле, у своей колоды. Рядом валялся топор, а напротив, на корточках, сидел Демьян. Я приподнялся и огляделся. Хоть уже и наступила глубокая ночь, всё вокруг ощущалось иначе. Отчётливо слышались сверчки за оградой, сено в сарае неподалёку пахло свежим хлебом и полынью, а баня тихо, едва слышно гудела.

Ещё несколько мгновений назад всего этого для меня не существовало, но теперь, впервые за неделю, я чувствовал себя живым. По-настоящему.

— Это твоя слабость и величайшая благодать, — проговорил Демьян.

Теперь в его голосе не осталось и следа печали, лишь отеческая мудрость и лёгкий блеск хитрости. Я улыбнулся и протянул ему руку. Его ладонь была жёсткой, огрубевшей за годы службы и боёв — и потешных, и самых что ни на есть настоящих. Наверняка ни у одного моего прежнего сослуживца не было таких ладоней. Даже у отца. Но, судя по тому, что командир застал Золотую Орду, он был куда старше моего отца.

— Искренность? — произнёс я, и на лице Демьяна появилось удивлённое выражение. — Я всё же не глупец. Но в чём слабость? Пока я лишь почувствовал лучшее, что случалось со мной в обеих жизнях.

Он усмехнулся и поднял меня на ноги. Я отряхнулся от грязи и провёл рукой по волосам. На ладони остался алый след нашего ночного боя. Перед глазами пронеслись все события минувшего вечера. Меня сначала охватила злость на разбойников, потом на тех, кто их покрывал, а затем и страх перед собственной жестокостью. Не уверен, что сейчас бы смог это повторить на столько бездумно.

— Я лишь хотел, чтобы ты прочувствовал то же, что и я. Я знаю, что у Отпетых с этим проблемы, — повторил Демьян, судя по повышенному тону. Я встрепенулся и понял, что пропустил его объяснения, погрузившись в новые чувства. — Оттого ты и почувствовал эту благодать. А ежели священник, узнав, что ты нечистый, пожелает сжечь тебя в священном пламени и начнёт этому искренне молиться, то помимо всего хорошего, ты можешь действительно сгореть.

Представив такую картину, я побледнел и судорожно сглотнул.

— Выходит, любой, кто искренне пожелает мне смерти, получит желаемое? — я с неверием помотал головой. — А если кто-то искренне пожелает мне плясать, так я и ему подчинюсь?

— Верно, — он сочувствующе похлопал меня по плечу. — Для тебя хорошо, что искренность — штука редкая. И обычно стоит она у самых простых, грубых эмоций. А остальное, что касается твоей природы, расскажу, когда в Москву вернёмся.

Он посмотрел мне через плечо и приветственно поднял руку. Обернувшись, я увидел Руслана, идущего от истопленной бани и беспокойно оглядывающегося по сторонам.

— Я, конечно, баньку подготовил, но там уж вы сами, — он поёжился, хотя на улице было вполне тепло. — Знаю, вы люди служивые, начальство над вами, кроме Государя, нет... Но, сказывают, коли ночью в баню ходить — банника прогневишь. Он тогда шутки плохие строить начнёт... Ох, не гоже. И с воинским счастьем вашим, того, отойти можно.

Демьян прикрыл рот кулаком и понимающе покивал, но, судя по всему, не убедил старосту, и тот, махнув рукой, прошагал мимо нас.

— Руслан Иванович! — крикнул ему вслед командир. — Попросите Катерину травяной сбор для бань принести. И не беспокойтесь, мы с банником поговорим.

Судя по тяжёлому, гулкому стуку шагов, хозяин принял последнюю фразу за насмешку и, оскорбившись, хлопнул дверью. Демьян же почесал щетину и подошёл к небольшой баньке. Крыша бревенчатой постройки начиналась на уровне моих глаз, так что, судя по всему, внутри пришлось бы тесниться. Демьян трижды постучал по брёвнам, но ничего не произошло.

— Выходи, давай. Почуял же, что твои сородичи неподалёку? — почти крикнул он.

Я не сразу заметил, что из угла, который образуют брёвна, на нас смотрели два маленьких, блестящих глаза.

— Ты не серчай, друг любезный, выйди на свет, да поговорим, как равные, — манера общения командира сменилась на заискивающе-ласковую.

Существо вышло из тени, и его осветила луна. Ровные, шелковистые волосы струились по его вполне человеческому лицу до самых плеч. На лбу оно носило тесёмку, не позволявшую волосам упасть на лицо. Самый обычный кафтан, похожий на тот, что лежит у меня в походной суме, и никаких портов. Судя по открывшемуся виду, оно было мужского пола.

— Чего надо, брат? — низким, чуть скрипучим голосом произнёс банник. — Негоже по ночам мыться.

Его идеальные, лоснящиеся волосы притягивали взгляд и вызывали непреодолимое желание прикоснуться. Я уже было протянул руку, как маленький мужичок с лёгкостью её отбил.

— Брат, он у тебя блаженный? — спросил банник, с недоверием покосившись на меня.

— Нормальный он, — сказал Демьян и, подумав, добавил: — Брат. Сам посмотри, какие мы вымазанные. Так и захворать недолго.

Банник закинул руки за спину и, запрокинув голову, принялся мерно расхаживать взад-вперёд. Я посмотрел на Демьяна, но тот, не обращая на меня внимания, наблюдал за нечистью. В какой-то момент банник остановился и молча кивнул. Командир ответил ему тем же и повернулся к двери.

— А чего у него волосы такие ухоженные? — спросил я в спину Демьяна. — Мне представлялось, что они лохматые, свалявшиеся должны быть.

Командир замер на месте, но не торопился поворачиваться. Что-то резко и сильно ударило меня по голени, так что из глаз брызнули искры. Припав на одно колено, я принялся растирать повреждённую ногу.

— Дурак дураком, а ты, брат, говоришь — не блаженный, — прозвучал скрипучий голос прямо у уха. — Я банник, а не домовой какой. С чего бы мне не мыться?

Могучие плечи Демьяна сгорбленно поднялись и тут же опустились. Он зашёл внутрь, согнувшись вдвое, и, еле развернувшись ко мне, осуждающе покачал головой. Когда предбанник освободился, я наконец зашёл внутрь и, раздевшись, открыл дверь в парную. Густой пар, скопившийся внутри, ринулся наружу, намочив моё лицо. Внутри, освещённый трепещущим светом из топки печи, закинув ногу на ногу, с крайне недовольным лицом сидел командир.

— И где она? — недовольно проворчал он.

Я выдохнул и присел на гладкий, отполированный поколениями лавок, рядом с ним. Его пальцы нервно отбивали дробь по древесине, а глаза беспокойно бегали по нехитрому убранству парной.

— Жарко?

Он резко повернулся, и на меня пахнуло потоком едва тёплого воздуха. Я отрицательно помотал головой и обратил внимание, что пот так и не выступил на коже.

— Вот, — он многозначительно покивал. — Потому мы и ждём Катерину. Я же не обычный человек, ты и вовсе практически нечисть. Что нам обычная баня?

Дверь внезапно открылась, выпуская новую порцию пара, и внутрь влетел тугой тканевый мешочек, упав точно к моим ногам. Я поднял его и передал Демьяну, а тот, развязав завязки, высыпал душистое содержимое в топку и следом отправил туда же сам мешочек.

Мы просидели в тишине ещё несколько минут, после чего пар начал стремительно нагреваться, за считанные мгновения став таким густым и обжигающим, что после каждого вдоха в горле начинало нестерпимо першить. Могильный холод, пронизывавший меня насквозь с тех пор, как я стал Отпетым, и ненадолго отступивший, сжался до размера горошины, затаившись глубоко-глубоко внутри.

— Так я всё-таки… — дыхание вновь сбилось от горячего пара. — …от нечистой силы я могу чувствовать боль?

Я связал сильнейший жар, который ощущал сейчас, и до сих пор ноющую голень после пинка банника воедино и пришёл к единственному выводу. Демьян молча кивнул и предплечьем протёр пот со лба. Судя по тяжёлому, прерывистому дыханию, командиру приходилось тяжелее, чем мне, но он стойко переносил это, и, возможно, ему даже нравилось.

Спустя десять минут мы еле выползли из парной и рухнули на бревно у входа в баню. От наших разгорячённых тел обильно поднимался пар, а душа требовала срочного охлаждения. Но мы никуда не торопились, отдаваясь влажной ночной прохладе. Вся кровь, казалось, сошла с меня вместе с потом, и теперь оставалось лишь омыть тело ледяной колодезной водой, которую заботливо подготовил староста.

— Остальные-то не пойдут? — произнёс я, прикрыв глаза и облокотившись спиной на тёплые стены бани.

Демьян сидел в той же позе и не торопился отвечать. Я его понимал: после хорошего пара мысли в голову не лезут, а хочется лишь простого, безмолвного единения с природой. Наконец он встал, по-стариковски крякнув, и вылил на себя ведро воды, вздрогнув от холода.

— Клима банники мыться не пускают, а Катя в таком пару и свариться может, — протянул он и зашёл в предбанник.

Я открыл глаза, почувствовав движение поблизости. Слева раздалось лёгкое шуршание, и от угла отделилась знакомая тень с роскошными волосами и крепкими, жилистыми ногами.

— Слышь, блаженный. А кто этот Клим? — он произнёс имя так, будто это было незнакомое слово из чуждой речи.

— Перевёртыш, — стараясь не смотреть на банника, сказал я и поднялся на ноги, разминая затекшие мышцы.

Нечисть ещё немного постояла рядом и растворилась в углу, напоследок пробормотав что-то вроде: «Ещё б его пускали. Что ж зверю в бане-то делать».

Понемногу начинало светать, но до рассвета было ещё далеко. Демьян вышел из предбанника и знаком велел мне подождать. Облившись ледяной водой из оставшегося ведра, я снова сел на бревно и задумался о словах Демьяна о моей слабости.

С какой стороны ни посмотри, ситуация складывалась скверно. И это опустошение, как я решил называть затухание чувств, подливало масла в огонь. Теперь, снова ощущая себя живым, я отчаянно не хотел возвращаться к прежнему состоянию, но понимал его неизбежность. Надо будет выяснить у Демьяна, есть ли от этого спасение.

Пока я размышлял о своём новом положении, рядом возник Клим и положил рядом мой повседневный наряд. Он, по своему обыкновению, добродушно улыбнулся, и я ответил ему тем же. После бани в сон совершенно не клонило, и, одевшись, я решил прогуляться по спящей деревне.

Едва я вышел за калитку, за соседним забором пронзительно закричали петухи, возвещая о начале нового дня. Врут, видно, про неприязнь нечисти к этим утренним птицам. Я вот, улыбался во весь рот и не думал убегать в свою нору. И по цепочке, вслед за петухами, стала просыпаться вся деревня. Я шёл по пыльной улице и ловил на себе смесь восторженных и опасливых взглядов жителей, выходящих в свои дворы умыться. Кто-то из них своими глазами видел вечерний бой, а до кого-то с невиданной скоростью докатилась людская молва.

Только сейчас я заметил, что деревня отличалась от виденных мной ранее. Всё убранство местных жителей было похоже друг на друга. Если во дворе росла яблоня, то у всех она росла на одном и том же месте. Плуги, тяпки и прочий скарб для возделывания земли были развешаны на стенах аккуратно и в тех же местах, что и у соседей. Я хотел подойти и спросить об этом у старика, опершегося на калитку, но увидел дальше по улице чернеющий остов сгоревшей хаты. Ноги сами понесли меня к пепелищу, минуя деда, уже было открывшего беззубый рот.

Ещё не дойдя до почерневшего от гари забора, я заметил то, что привлекло моё внимание. Посреди двора, заваленного обгоревшими брёвнами, в первых лучах восходящего солнца что-то переливалось металлическим блеском. Подойдя ближе, я запустил руку в холодную сажу и вытащил на свет массивный, почерневший крест, верхушка которого и отсвечивала на свету.

Мир вокруг моргнул, и картина перед глазами изменилась. Я уже не стоял посреди пепелища, а на деревню вновь опустилась ночь. Тело отказывалось подчиняться моей воле, и я, держа за руку молодого мужчину в пёстрой косоворотке, шёл между спящими домами. Мы прошли по пятачку у дома старосты, где не осталось и следа от вчерашней бойни. Прошли мимо ворот деревни, покосившихся от старости, с изображениями старых богов на столбах. Свернули в лес и долго шли по мшистой, податливо проминающейся под ногами земле. Мир словно снова потерял краски. Я должен был чувствовать запах сырой земли, слышать редкие потрескивания стволов деревьев на ветру, кожей ощущать лёгкий, прохладный ночной ветерок, но ничего не было. Ничего, кроме шатающейся впереди спины, упрямо тащившей меня за собой. Перед глазами появился тёмный провал, и я ощутил, что падаю в яму или чьё-то логово.

Звуки, окружавшие меня, вернулись, и я ещё несколько мгновений стоял, закрыв глаза. Открыв их, я обнаружил себя всё так же стоящим посреди пепелища и сжимающим в ладони увесистый крест, который словно врос мне в кожу. Постепенно я начал ощущать нарастающую, жгучую боль и, тряхнув рукой, швырнул распятие так, что оно впечаталось в единственную уцелевшую стену дома. На руке красовался серьёзный, узорчатый ожог. Конечно, крест был серебряным, и, конечно, я мог бы догадаться.

— Паря, ты, чай, блаженный, али как? — раздался хриплый голос поодаль.

За забором сгоревшей хаты стоял тот самый старик и, щурясь, всматривался в мою сторону.

— Что вы все ко мне с этим пристаёте сегодня? — пряча обожжённую руку за спину, рассмеялся я.

— Так а чего ты встал как вкопанный и стоял, не двигаясь, с час где-то? – нахмурившись прошамкал он.

Я с недоверием посмотрел на старика. Час? Глаз нервно дёрнулся, и в голове пронеслась мысль силой выбить из Демьяна всю информацию об Отпетых. Поблагодарив деда непонятно за что, я выскочил за забор и бросился к дому старосты. Раз теперь было понимание, куда идти, то и медлить не стоило.

Глава 6

— Ну что? Пойдём убивать супостата? — выпалил я, от нетерпения переминаясь с ноги на ногу.

Все терпеливо сидели на крыльце, а меня всего потряхивало от нетерпения. Скорая встреча с враждебной нечистью будоражила ум, а недавняя расправа над разбойниками придавала уверенности. Судя по виду, поспать удалось лишь Катерине. С растрёпанными волосами, похожими на гнездо хищной птицы, она сидела, прислонившись к столбу, и сонно потирала глаза, периодически сладко и беспечно зевая.

— Пойдём. Раньше закончим, раньше двинем в Казань, — хлопнув себя по коленям, поднялся Демьян.

Он раздал нам краткие указания, и мы начали собираться. Клим улетел в небесную высь разведать описанное мной место, Катя скрылась в избе, чтобы привести себя в порядок, а мы с командиром остались на крыльце, принявшись точить мечи. Боевой наряд, ослепительно-белый, одевать не стали — змий, по словам Демьяна, не стоил таких почестей.

Руслан Иванович, выйдя из хаты, несколько минут нерешительно топтался в дверях, словно желая о чём-то спросить, но, махнув рукой, молча направился в поле. Деревня жила своим размеренным чередом; мало что могло нарушить её вековой уклад. Удивительно, с каким усердием все жители относились к работе. Я не видел ни одной хаты, из которой бы не вышел мужик, закинув на загорелое плечо орудие труда. Лишь тот дряхлый старик у пепелища был неприкаян, но ему это и возрастом было положено.

— Откушайте, перед тем как в лес идти, — раздался позади нас мягкий, вкрадчивый женский голос.

Настасья появилась бесшумно, как опытный лазутчик. Даже скрипучая дверь не выдала её ни единым звуком. В её руках красовалась глиняная крынка с парным молоком и пышный каравай, от которого исходил дурманящий аромат свежеиспечённого хлеба. Протянув руку, я ощутил исходящее от него живое тепло и, даже не дотрагиваясь, представил, как он мягок. Слюна тут же наполнила рот, и я, разломив хлеб на две части, жадно вгрызся в свою. То ли от того, что он был только из печи, то ли от того, что ко мне вновь вернулись чувства, из глаз моих едва не хлынули слёзы. Вкуснее этого каравая я будто и не ел ничего в жизни. Настасья мягко улыбнулась и протянула молоко. Сделав несколько жадных глотков, я почувствовал, как всё моё тело содрогнулось от непередаваемого удовольствия. Если кому-то и доводилось в жизни испытать величайшее наслаждение, то я ощутил нечто неизмеримо более высокое.

Я опустился на ступени и откинулся назад, пытаясь удержать это чувство как можно дольше. Мельком взглянув на командира, я увидел, что он не притронулся к угощению и, прищурившись, изучающе смотрел на хозяйку.

— Подслушивала? — с каменным лицом спросил он.

Женщина неопределённо пожала плечами и, ловко поправив юбку, присела на ступеньку рядом со мной. Крынку она поставила в опасной близости от моей руки, словно соблазняя сделать ещё глоток.

— Кто бы мне поверил, ежели я расскажу, — она устремила взгляд в безоблачную небесную лазурь. — Вы не гневайтесь, я же без злого умысла. За женщин переживаю, тех, что в лес увели. Скажите честно, может ли статься, что они ещё живы?

Демьян отломил большой кусок хлеба и, медленно пережёвывая, продолжил вглядываться в Настасью. Я не знал, что ответить. Та, чьи воспоминания я видел, точно уже покинула сей мир, а остальные вряд ли протянули дольше. Женщина молчала, давая ему обдумать вопрос. Я не знал, насколько нам следовало хранить тайны нечисти от простых людей, но лишняя молва точно была ни к чему.

Командир протянул руку, и женщина подала ему крынку. Он осушил её в несколько мощных глотков, вернул обратно и, с наслаждением выдохнув, изрёк:

— Кто его ведает. Коли и живы, то умом, поди, тронуты, да так, что вовек не исправить, — Демьян вновь прищурился. — Будь тут могучий колдун, может, что и вышло бы, да кто станет ради крестьянок силу свою тратить?

Я неспеша поднялся и взглянул на женщину. После слов командира она погрузилась в себя, уставившись в землю. Мы с Демьяном вернулись к заточке мечей, не мешая её тяжким думам.

Спустя полчаса на задний двор, излучая неземную красоту, стремительно и бесшумно спустилась птица, и вскоре из-за угла вышел Клим. Вслед за ним из хаты появилась и Катя, уже в своём привычном, собранном виде. Их взгляды скользнули по неподвижно сидящей Настасье и вопросительно устремились к командиру. Тот молча махнул рукой в сторону ворот, и мы тронулись в путь.

— Подождите, — встрепенулась женщина, когда мы уже были у калитки. Она подбежала к нам и прошептала так тихо, что слова едва долетели: — Если они всё-таки живы… уж вы избавьте их от мучений.

Я широко раскрыл глаза, глядя на Настасью. Её лицо, ещё недавно пылавшее здоровьем, вдруг поблекло и побледнело. Под глазами залегли тени, состарив её на добрый десяток лет. Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и почти побежала к дому.

До самого выхода из деревни мы шли в гнетущем молчании. Хотя Клим с Катей и не слышали нашего разговора, догадаться было нетрудно.

— Мудрая женщина, — наконец нарушил тишину Демьян.

Клим согласно кивнул, а мы с Катей уставились на них в недоумении.

— Сами посудите, — пояснил командир, — верни мы сюда обезумевших баб, у которых ни кола ни двора, кто станет за ними ухаживать? Самые сердобольные. А после кому-то это в тягость станет — пользы-то от них никакой, — и подумает, что избавить их от страданий — благое дело. Кто-то его поймёт, кто-то осудит — деревня надвое расколется. А оно надо? Видели, как они едино живут? То-то и оно.

Вокруг снова повисла тишина. Умом я понимал его правоту, не вернись ко мне чувства, я бы и сам прекратил их мучения. Но теперь сердце сжималось от мысли об убийстве беспомощных. Катя, судя по всему, была погружена в те же тяжкие думы. Да и командир, при всей его внешней беспечности, то и дело закусывал губу, сознавая бремя решения.

— Я это сделаю, — коротко и как-то обыденно произнёс Клим.

Он не отводил взгляда от тропы, следя за одному ему ведомыми приметами. На его лице не было и тени сомнения, словно ему не впервой было вершить подобное. С каждым днём, этот перевертень становился для меня всё более загадочным существом. Демьян молча кивнул и облегчённо, едва слышно выдохнул.

По мере того, как мы углублялись в лес, меня окружали ощущения, отсутствовавшие в моём видении. Воздух был напоен сладковатой прелью опавшей листвы, напоминая о недавно наступившей осени. Золотистые столбы света пробивались сквозь прорехи в густом пологе крон, подсвечивая мириады пылинок, танцующих в воздухе. Ноги то тонули в упругом мху, то мягко шуршали по сухому лиственному ковру. В отдалении отчётливо стучал дятел. Над нами, гулко хлопая крыльями, с низким «уханьем» пронесся филин. «Странно, — мелькнула у меня мысль, — ночная птица, а до сих пор не спит». Внезапно раздался треск сучьев, и из-под куста крушины, стоящего в паре саженей от тропы, метнулся испуганный заяц.

Живописная прогулка по лесу постепенно развеяла моё беспокойство перед схваткой. Демьян с Катей тоже, казалось, расслабились, с блаженным выражением лиц впитывая окружающую красоту. Лишь Клим, не отвлекаясь на мир вокруг, неуклонно вёл нас к цели.

Вдруг из звуковой палитры мира почти бесшумно исчезли все звуки, кроме наших шагов. Мы словно переступили невидимую черту, которую боялся пересекать даже ветер, дабы не потревожить местную нечисть. Что это именно то место, я понял сразу, едва заметив меж стволов деревьев зияющую чёрным провалом яму. И в тот же миг змий дал о себе знать.

Из тёмного отверстия на свет поползли змеи всевозможных видов и расцветок, их извивающиеся тела вмиг устелили лесную подстилку. Поляна вокруг логова забурлила, словно вода в котле на военном привале.

Рядом с нами, у ближайшего к поляне дерева, возник сияющий синий шар. Просто воплотился из ничего, не подавая признаков агрессии. Я вопросительно глянул на командира, но тот застыл как вкопанный, не отрывая взгляда от шара, как и Катерина. Клим же и вовсе бесследно исчез, хотя мгновение назад он был чуть поодаль.

Я на мгновение опешил, не зная, как действовать. Что это и есть змий, до меня дошло почти сразу, но как с ним сражаться — никто не объяснял. Недолго думая, я рубанул шар саблей пополам. И тут же со всех сторон донеслось яростное, оглушительное шипение. Я спиной почувствовал, как сзади встрепенулись Дед с Ведьмой. Бурлящий ковёр змей пришёл в движение, устремившись в нашу сторону. Я уже приготовился рубить гадов у своих ног, как передо мной в воздухе застыл Сокол, своими могучими крыльями заслонив всю поляну. Я отступил в сторону и услышал его гневный клёкот, после чего… из груди птицы вырвалась ослепительная волна, переливающаяся всеми цветами радуги. От неё заложило уши, а по коже пробежали мурашки.

Шар отшвырнуло на несколько саженей назад, а змеи замерли, превратившись в неподвижный ковёр. На моё плечо легла тяжёлая рука Демьяна, пресекая мою попытку броситься вперёд. Позади раздалось быстрое бормотание заклинаний, и я ощутил, как воздух сгущается вокруг Катерины, впитывая её силу. Змий, почуяв угрозу, рванулся было в противоположную сторону, но на его пути молнией возник Сокол.

Воздух вокруг девушки замер, и из-за моей спины к шару метнулась тончайшая алая нить, которая, прикоснувшись к нему, стала набухать и толстеть. Не прошло и пяти секунд, как синий шар мигнул и исчез, а на его месте стал проявляться истинный облик чудовища.

Огромный, в четыре сажени, змеиный хвост переходил в оголённое человеческое туловище, от которого исходила зловещая сила. Длинные, костлявые пальцы с перепонками венчали острые, сверкающие когти. Голова была змеиной, с раздувающимся капюшоном и беспрестанно дёргающимся раздвоенным языком. Через мгновение он предстал перед нами во всей своей ужасающей полноте, примяв траву и раздавив десятки тел своих порождений. Раздалось яростное шипение, и мощный хвост метнулся в сторону всё ещё парящего Сокола, но тот, камнем рухнув вниз, тут же взмыл к самым верхушкам сосен, обманув чудовище.

Рука с моего плеча исчезла, и вперёд ринулся Дед, на ходу обнажая меч. Я ринулся следом. Первый удар тварь легко отбила когтями, переключив внимание на нас. Подпрыгнув над пронёсшимся у земли хвостом, я рубанул змия наискось, но тот с неестественной гибкостью отклонился. Мы с командиром закружились вокруг него, словно скоморохи, уворачиваясь от стремительных атак и пытаясь достать до его тела.

Вот я, защищаясь от когтей, упираюсь в клинок второй рукой, не замечаю бьющего по ногам хвоста — и падаю плашмя. Дед, улучив миг, в прыжке рассекает мечом плоть на спине твари и приземляется рядом, отбивая коготь, летящий мне в горло. Сверху на змия обрушилась знакомая соколиная сила. Раздался оглушительный удар, и чудовище, с треском ломая кусты, вжалось в землю. Я вскочил на ноги, придавил ногой затормозивший хвост и тремя яростными ударами отсек от него изрядный кусок.

Шипение стало пронзительным, давя на уши. Давление силы Сокола ослабло, и тварь, будто став ещё быстрее, стремительно отползла. Хвост мгновенно восстановился, и змий, набрав скорость, вновь пошёл в атаку.

В молниеносном движении Дед, промелькнув передо мной, парировал удар одной когтистой лапы, но вторая впилась ему в плечо, и его левая рука беспомощно повисла. Он швырнул меч, здоровой рукой вцепился в запястье змия, не давая вырвать когти из своей плоти.

— Давай! — сквозь нарастающий шум в ушах пробился его хриплый крик.

Сверху, словно камень, рухнул Сокол, впившись во вторую лапу и вытягивая её вверх, а из-за деревьев выплыло клубящееся облако тумана, окутавшее голову змия. Тварь на миг обмякла, и этого мне хватило. Я изо всех сил оттолкнулся от земли, взлетел, занося саблю. Вся ярость, всё напряжение, копившееся с прошлой ночи, — всё вложилось в этот удар. В падении, одним решающим взмахом, я отсек голову твари.

Монотонное шипение оборвалось, и едва голова змия коснулась земли, как лес взорвался птичьими криками и шелестом листвы. Казалось, все его обитатели разом возблагодарили нас за избавление. Командир со стоном вырвал когти из раны и, пошатываясь, подошёл к своему мечу, тяжело опускаясь на землю. Из чащи на поляну выбежала Катя, на ходу доставая с пояса склянки и пучки трав. Упав на колени рядом с Демьяном, она принялась что-то шептать над раной, быстро накладывая целебную мазь. Клим, уже в человеческом облике, стоял на краю ямы, заинтересованно вглядываясь в её тёмную глубину.

Заметив мой взгляд, он подмигнул и бесшумно спрыгнул вниз. Я хотел было последовать, но странный звук, донёсшийся из ямы, заставил меня замереть. Даже приглушённо, я услышал невероятно красивую и печальную песню на незнакомом языке, не похожем даже на заклинания Малюты или Кати. Сама Катя, закончив с перевязкой, подошла ко мне и принялась осматривать, будто не слыша ничего, как, впрочем, и Демьян, который развалился на мху, пропитанном чёрной кровью змия, и закинул здоровую руку за голову.

В моём сознании будто щёлкнуло — эту песню живые слышать не могут. Я отошёл подальше от ямы, но тихое, пронзительное пение достигало меня даже за пределами поляны. Там, где должно было быть сердце, зародился вихрь из осколков мыслей и страха, дыхание перехватило, и я, сжавшись, упал на колени, зажимая уши ладонями. Песня, казалось, проникала сквозь любые преграды прямо в разум. Увидев моё состояние, Катя подбежала и вновь принялась осматривать меня, не находя новых ран. Свернувшись калачиком, я лёг на мягкий мох, пытаясь отвлечься, безуспешно считая травинки у своего носа.

Спустя пять минут этой пытки пение прекратилось, и я наконец смог распрямиться, с наслаждением вдыхая тишину. Не полную — лес жил своей жизнью, — но ту, что была благословенным избавлением от этой песни.

Из ямы взмыла вверх птица и, сделав над нами несколько кругов, рядом со мной приземлился уже Клим.

— Извини, — коротко бросил он, протягивая руку.

Я, всё ещё тяжело дыша, ухватился за его ладонь и поднялся. Катя, видя, что со мной всё в порядке, с удивлением смотрела на него.

— Ты кто? — прохрипел я, пытаясь смочить пересохшее горло.

— Перевертень, ты же в курсе, — с наигранным удивлением протянул он, но в глазах его плясали озорные искорки.

Девушка, нахмурившись, ушла на поляну к командиру, а Клим, прежде чем я успел что-то сказать, приложил палец к губам и снова подмигнул. Жажда всё выяснить вспыхнула во мне ярким пламенем, но я тут же остудил её. Этот мужчина — не новичок, и ни у кого из нас к нему нет претензий, хоть вопросы и остаются. Что же, у каждого могут быть свои тайны.

Вернувшись на поляну, я сразу заметил, что от страшной раны на плече Демьяна осталась лишь розовая полоска новой кожи да порванная рубаха.

«Если все здесь так заживают, мы и впрямь непобедимы», — мелькнула в голове мысль.

Осматривая тушу поверженного чудища, я было задумался, что с ней делать, но командир меня опередил. По его словам, простые люди увидят на её месте мёртвого медведя — так нечистая сила скрывается от чужих глаз. А сама тварь сгниёт в земле, как и любое животное, только куда быстрее.

Посидев с полчаса на опушке, мы неспешно потянулись обратно к деревне. Теперь уже все, включая Клима, молча наслаждались умиротворяющей лесной тишиной. Мы вернулись в деревню уже далеко за полдень и застали её в странном, сбившемся ритме. Люди бегали от хаты к хате, унося вглубь поселения горшки, котлы и крынки.

Подходя к дому Руслана Ивановича, мы услышали нарастающий гомон голосов. За поворотом открылся дочиста убранный двор, на котором собралось, казалось, всё население деревни. Вперёд вышел староста и, окинув взглядом собравшихся, низко поклонился нам в ноги, и все остальные, как по команде, последовали его примеру.

— Благодарим вас, люди добрые. За избавление от лиходеев, за вашу отзывчивость, за восстановленную веру в государеву защиту, — он снова склонился. — Мы собрали, что смогли, дабы отблагодарить вас.

Толпа расступилась, открыв взору длинный стол, ломившийся от яств и напитков. Со двора Руслана в небо поднимался ароматный дымок, и, подойдя ближе, я увидел порося, зажаривающегося на вертеле.

— А ещё у вас котик такой замечательный, — вперёд выскочила Маша, с трудом удерживая на руках Бояна. — Вы как его так откормили? Папка сказал, что на казённых харчах.

Во взгляде говорящего кота читалась целая гамма эмоций, но главенствовали обида и презрение. Да, среди всех событий мы о нём позабыли. Теперь придётся заслуживать прощение. Помнится, в прошлый раз, на третий день пути, Катя нечаянно наступила ему на хвост — так он два дня от её ласк отбивался, а что будет теперь, страшно и подумать.

— Эка тебя, — староста подошёл ближе и потрогал дыру на рубахе Демьяна. — На медведя, небось, нарвался? Повезло, что отделался испорченной рубахой.

Он, цокая языком, покачал головой и знаком пригласил всех к столу. Командир усмехнулся и почти незаметно кивнул Настасье. Та в ответ уронила короткий поклон и скрылась в хате.

В моей прежней жизни стрельца, нас часто угощали в деревнях, но чаще по обязанности. А теперь люди от чистого сердца хотели сделать нам приятное, устроив настоящий праздник. Что ни говори, а это отрадно. По душе разлилось тёплое, светлое чувство, и я с лёгким сердцем присоединился к всеобщему пиру.

Глава 7

Вновь выдвинулись в дорогу мы лишь на следующее утро. Хоть все и отдохнули на славу за прошедшим пиром, провожать нас вышла, кажется, вся деревня от мала до велика. Староста долго и крепко тряс руку Демьяна, снова и снова повторяя искренние, хоть и уже заезженные слова благодарности. Забавно было наблюдать, как может преобразиться человек за сутки, если вернуть ему веру в справедливость и защиту. Я знатно повеселился на пиру и оттого теперь особенно остро ощущал, как медленно, но неотвратимо приятное душевное тепло вытесняется знакомой потусторонней стужей.

Уже в дороге мне разъяснили, что огненный змий — нечисть, что называется, средней руки. Не слабак, но и до истинных чудовищ ему далеко. Меня тогда аж передёрнуло, едва я попытался представить кого-то по-настоящему могущественного. Демьян лишь рассмеялся и, приподняв край рубахи, показал глубокую борозду рубца, в ладонь шириной и почти в круг опоясывающий его. Шрам оставило Лихо Одноглазое – ужасающее существо, предстающее в образе хилой старухи с одним глазом, но обладающее поразительной силой, скоростью и в довесок, владеющее смертельным колдовством.

Вместе с парой дубовых бочек пива, щедро подаренных благодарными селянами, мы куда веселее коротали однообразные дни нашего пути. По вечерам, как и прежде, Демьян продолжал натаскивать меня в ратном деле, в шутку пеняя, что из-за моей неопытности он и пострадал в той схватке, хотя так и не пояснил толком, в чём же была моя вина.

Ко всему прочему, мы много часов посвятили обсуждению разной нежити и тварей, и я старался впитать как можно больше подробностей о силе, обличье и повадках упырей, буковацей, злыдней и прочей напасти. О многих из них я не слышал даже в самых страшных сказках. К примеру, буковац — чудище исполинское, в два человеческих роста, о шести ногах, с гладким, отливающим слизью телом, громадной пастью, полной игловидных зубов, и ветвистыми оленьими рогами на загривке. Проживают сии твари в глухих болотистых чащобах и топят в трясине заблудших путников, чтобы позже полакомиться их сгнившей плотью. Клим отнёс их к тварям опасным, встреча с коими без должной подготовки сулит верную погибель.

На мой вопрос, не опасно ли, что Степан подслушает наши беседы о нечисти, Катя с лёгкой улыбкой продемонстрировала тонкий кожаный браслет, унизанный выжженными деревянными рунами. Такой же я видел на руке нашего кучера перед самым выездом. Как оказалось, амулет служил оберегом не только от нежити, но и от лишних ушей — теперь Степан не слышал ни моих речей, ни слов Клима с Бояном.

Последний, как я и предполагал, не удостоил нас разговором ни при выезде на большую дорогу, ни на следующий день, лишь мурлыча себе под нос рифмы для новой баллады. Оттаяло его кошачье сердце лишь когда мы, уже подъезжая к Казани, остановились в придорожном трактире, и Демьян заказал для него целый глиняный горшок парных сливок. Хозяйка, дородная женщина с суровым лицом, лишь осуждающе покачала головой, бормоча что-то про избалованных барчуков из столицы.

— Ну, Бог с вами, пожалуй, расскажу-ка я вам кое-что занятное, — важно произнёс Боян, развалившись на моей дорожной суме подобно турецкому паше. — Вы тут толковали про странности той деревни? А мне удалось выведать, отчего их староста таким слащавым сделался и откуда у них порядок, какого я отродясь не видывал.

Кот многозначительно замолчал, выжидая нашей реакции. Хоть он и старался казаться равнодушным, жажда общения изводила его все эти дни молчаливой обиды. Потому, не выдержав и нескольких мгновений, он с торжеством продолжил.

— Девчонка та, дочь старосты, — ведунья, сама о том не ведающая, — выпалил он и снова сделал паузу, на этот раз явно наслаждаясь выражением лиц собравшихся.

Я недоуменно перевёл взгляд на остальных: Демьян удивлённо взметнул брови, Клим, наоборот, нахмурился, а Катя так и вовсе сидела с открытым ртом, широко распахнутыми глазами уставившись на кота.

— П-п-погоди, — торопливо, почти крикнула девушка и тут же прикрыла рот ладонью, вспомнив про Степана. — Ты хочешь сказать, что Маша, сама того не сознавая, влияет на мысли всей деревни? Если это правда…

— То мы должны забрать её с собой на обратном пути, — тихо, но твёрдо закончил мысль Демьян. Катя хотела было возразить, но он решительно поднял руку. — Знаю, знаю. Жизнь её, может, и была бы спокойнее без этого знания. А коли её отыщет твоя наставница? Вот то-то же.

Лицо Катерины стремительно побледнело, она нервно закусила губу и отвернулась к окну. В глазах Клима мелькнуло острое любопытство, но он тактично сохранил молчание. Мне тоже хотелось узнать больше о её прошлом, но сейчас явно настал не этот момент. За эти две недели я успел заметить, что, кажется, один лишь я не храню от товарищей никаких тайн. Разве что ещё Боян — он, похоже, просто выжидает подходящего часа, чтобы выложить всё как можно эффектнее.

Кот, вдоволь насладившись произведённым эффектом, перевернулся на спину и принялся делиться, только ему известными знаниями. Хоть он и старался держаться надменным шалопаем, слушать его было невероятно интересно. Вот кто бы мог подумать, что далеко-далеко на юге лежит огромный остров, вечно скованный льдами, или что Земля вертится вокруг Солнца, а не наоборот. Звучало это, конечно, как отъявленная ересь, но почему-то мне страстно хотелось в это верить. Видимо, после столкновения с целым миром нечисти только столь невероятные откровения ещё могли по-настоящему поразить моё воображение.

Увлечённый его речами и собственными мыслями, я и не заметил, как наш возок подкатил к цели. Голос Степана, доложившего о прибытии, заставил Бояна резко умолкнуть и привлёк всеобщее внимание. Я высунулся в окно, и передо мной предстала Казань во всём своём суетливом, шумном и неуловимо двойственном шарме.

Казань встречала нас с горы. Над кручей, где прежде высились ханские стены, теперь стоял белокаменный кремль — суровый и чужой, с иглами православных крестов над Благовещенским собором. Лишь одна наклонная башня Сююмбике, серая и молчаливая, напоминала о покорённом царстве. А у подножия, за оврагом, теснился шумный деревянный посад: дым русских печей смешивался с запахом кожи и пряностей из татарской слободы, звон колоколов — с гортанной речью и криками торга.

Мы поднимались по пылившему взвозу, будто перелистывая страницы этой новой жизни. Под ногами — грунт, перемешанный с щепой и битым кирпичом старой Казани. Навстречу спускались обозы, слышалась русская брань и татарский счет. Город ещё не стал единым — он был сложен из двух половин, как икона, написанная поверх старого письма. И только у самых ворот Спасской башни всё стихало, поглощалось мерной поступью караула и холодной тенью твердыни.

Едва повозка остановилась, командир ловко выскочил на землю, предъявил стражнику у ворот потрёпанную грамоту с царской печатью, и массивные створки с глухим скрипом начали подниматься. Степана с лошадьми внутрь крепости, разумеется, не пустили, так что, выбравшись из возка, мы проследовали дальше пешком. Демьян на прощанье бросил кучеру увесистый кисет с монетами, коротко отсалютовал и зашагал вперёд уверенной, знакомой дорогой — будто и впрямь бывал здесь не раз. Проведя нас глухими закоулками местного кремля, он остановился перед высокими деревянными дверьми, обитыми почерневшими полосами кованого железа, и трижды постучал.

Ждать пришлось недолго. Едва узкая полоска дневного света упала в щель между створками, я невольно подался вперёд, пытаясь разглядеть, что скрывается внутри. За свою недолгую жизнь, мне ни разу не довелось бывать в кремлях, но я справедливо полагал, что этот мало чем отличается от московского.

Внутри царил полумрак. Глухо задвинутые деревянные ставни почти не пропускали света, и даже чадящие свечи в железных подсвечниках на стенах не могли разогнать эту упрямую темень. Мрачности залу добавляли грубо отёсанные стены и пол, сложенные из одного и того же серого, холодного камня. Напротив входа, в дальнем конце продолговатого покоя, стояло нечто вроде трона — массивное каменное кресло, на котором восседал местный управитель. Он в глубокой задумчивости, а может, просто со скукой, подпирал голову рукой, уперев локоть в широкий, неприветливый подлокотник.

Одет он был в бархатный кафтан тёмно-зелёного или вишнёвого цвета, подбитый соболем или куницей — даже по началу осени, ибо это был знак высокого ранга. Кафтан стянут широким поясом-кушаком, за который мог быть заткнут посох или ножик в сафьяновых ножнах. На груди — тяжёлая серебряная цепь с царским золочёным образком, знак его полномочий от самого Государя. На голове — шапка из дорогого меха, прикрывающая затылок.

Его лицо — огрубевшее от ветра и опалённое солнцем, с проседью в окладистой бороде и жёсткими морщинами у глаз — следами долгих лет в походах и всевозможных осадах. Взгляд — пристальный, тяжёлый, привыкший измерять расстояние и оценивать угрозу.

Пока мы пересекали длинный, мрачный зал, воевода не изменил ни позы, ни выражения лица. Он, казалось, и дальше изображал бы каменное изваяние, если бы сбоку не появился тяжело дышащий, щуплый подьячий с кипой бумаг. Тот прошептал что-то на ухо воеводе, и тот, прежде тяжело вздохнув, опустил голову. Мы с Катей переглянулись и почти синхронно повернулись к нему.

Мужчина, уперев руки в резные подлокотники, тяжело поднялся и медленно, будто преодолевая незримое сопротивление, замеряя паузу после каждого шага, приблизился к нам.

— Тихон Ярославович Мстиславский, — без тени улыбки он протянул руку Демьяну.

Командир ответил крепким рукопожатием и почтительным, но не раболепным наклоном головы. Воевода, не сказав больше ни слова, вернулся на своё место. В воздухе висело ощутимое напряжение: градоначальник был не просто не рад нашему прибытию — он, казалось, открыто ему противился. Он повернулся к подьячему и что-то тихо бросил ему.

— Зачем пожаловали? — наклонив голову набок, спросил Тихон. Его голос был ровным и безжизненным, как гладь лесного озера в безветрие. — Я уже доносил государю, что стрельцы бежали. Большая дорога, видно, манит кого-то пуще царской службы.

— Сбежали, бросив оружие? — парировал Демьян, не дожидаясь приглашения и опускаясь на дубовую скамью для боярских собраний. — На большаке, мне кажется, оно бы им не помешало. И скажи, сколько всего человек службу покинуло?

На лице воеводы впервые пробежала тень эмоции. Его глаз нервно дёрнулся от непривычной дерзости, а уголок тонких губ непроизвольно подался вверх.

— Ты мне не тычь, — голос его, однако, не дрогнул. — За последний месяц с гарнизона ушло сорок душ. Этим балбесам только пример покажи — и все, как стадо, потянутся.

Демьян примирительно поднял ладони и, повернув ко мне голову, едва заметно подмигнул.

— Что ж, тогда принимай пополнение, — он кивнул в мою сторону. — Богдан, пока мы тут, на благо Родины послужит.

Чего-то подобного я и ожидал. Естественно, речь не шла о полноценной службе. Но расспросить сослуживцев пропавших и осмотреться было куда удобнее с позиции простого стрельца, чем по официальному указанию воеводы.

Тот задумчиво покачал головой, смерив меня тяжёлым, изучающим взглядом.

— Оставайтесь, коли приехали. Прогнать я вас не вправе, но своё мнение высказал. Делать вам здесь нечего, — он прикрыл глаза, будто принимая неприятное, но неизбежное решение. — Разместитесь на территории кремля. Ключник уже осведомлён.

Воевода повернулся к подьячему и погрузился в шёпот, обсуждая текущие дела, — ясный знак, что аудиенция окончена.

Выйдя на залитую солнцем площадь, мы какое-то время молча стояли, переваривая впечатление от столь ледяного приёма. Где находится подворье, нам никто не сказал, но, судя по лицу Демьяна, его сейчас волновало совсем не это.

— Думаешь, Тихон тоже под чьим-то влиянием? — тихо, опасаясь чужих ушей, спросил Клим.

Командир нахмурил густые брови и помотал головой.

— Непохоже. Но дело тут нечисто пахнет, — пробормотал он, затем, собравшись с мыслями, отдал приказ. — Действуем так. Богдан, ты расспросишь служивых о пропажах и осмотришь места, где они случались. Боян — с тобой. На тебе, — он кивнул Климу, — разведка среди местных, сам знаешь, как. А мы с Катериной останемся здесь и присмотримся к государевым людям поближе.

Указания были предсказуемыми, но зачем Демьян отправил со мной кота, я не до конца понимал. Может, не доверял мне пока, а может, наш баснописец и впрямь мог помочь неожиданным образом.

Клим, не теряя ни секунды, метнулся в тёмный проулок между палатами, и оттуда через мгновение птицей взвилась в небо тёмная, стремительная тень.

Мы же, неторопливо прошлись по территории. Внутри, кремль был миром строгого порядка. В центре — белокаменный Благовещенский собор с золотыми куполами, окруженный тишиной и запахом воска. Рядом — низкая Приказная изба, где раздавался скрип перьев и стучали печати.

Вдоль стен, в осадных дворах, теснились деревянные избы и амбары — жилища служилых людей, хранилища оружия, пороха и припасов. Оттуда доносился лязг железа, конское ржанье и грубый смех. Но над всей этой суетой царила тишина монастырского подворья у западной стены, где в Спасо-Преображенском монастыре уже начинали вести свою летопись завоеванного края.

Суровые взгляды стрельцов с башен, неприступные стены, следы недавнего строительства — груды белого камня, бочки с известью. Этот кремль не был благодушным древним сердцем города. Он был оплотом, насильно вживленным стальным клином в тело покоренной земли. Здесь каждый камень говорил не о прошлом, а о настоящей и будущей власти Москвы, зорко и недоверчиво взиравшей с высокого холма на пестрое море посадских крыш у своих ног.

От одной из изб в нашу сторону, размахивая руками, побежал мужичок невысокого роста, на вид недавно разменявший четвёртый десяток.

— Господа почтенные! — он остановился рядом с нами, упершись руками в колени и переводя дух. — А я вас по всему кремлю бегаю, ищу. Пройдёмте, размещу почётных гостей Тихона Ярославовича.

Не успев как следует отдышаться, ключник развернулся и торопливо засеменил к крайней в ряду избе. Мы, не успев и слова вымолвить, безропотно последовали за ним.

Внутри наше временное жилище не отличалось особой роскошью, но после двух недель в дороге казалось невероятно привлекательным. Поскольку Клим, судя по всему, улетел надолго, мы с комфортом разместились в имеющихся трёх скромных спальнях. Демьян сразу принялся топить добротно сложенную каменную печь. Хоть днём и стояла ещё приятная теплота, но по ночам осень с утроенной силой боролась с отступающим летом, и околеть можно было в два счёта. Мне это, конечно, не грозило, а вот командиру с Катей точно не хотелось тут продрогнуть.

Ключник, назвавшийся Прошкой, суетливо пояснил, где найти колодец и склад с продовольствием, и быстро ретировался, сославшись на неотложные дела. Складывалось стойкое впечатление, что ему было уж очень не по себе в нашем новом жилище.

Катя разложила по углам избы свои пёстрые мешочки и, пошептав над ними, пояснила, что так оберегает дом от постороннего вмешательства — и наоборот, чтобы никто не мог ни увидеть, ни подслушать, что происходит внутри.

Я, праздно побродив по новым владениям, бросил суму в свою спальню и решил идти знакомиться с новыми сослуживцами. Найти их не составило труда — дружный, гулкий хохот, доносившийся из оружейной палаты, служил вернее любого указателя. Едва я переступил порог, как в помещении повисла напряжённая тишина, и на меня уставились двенадцать пар настороженных глаз.

— Здравствуйте, люди добрые, — произнёс я и склонил голову в почтительном поклоне. — Звать меня Богдан, и отныне я ваш боевой брат. Как служба тянется?

Молчание затянулось ещё на минуту, пока из самого дальнего угла не раздался низкий, бархатный голос, пробивающийся сквозь тишину.

— Здрав будь, Богдан, — говоривший всё ещё скрывался за спинами остальных, но я уже чувствовал, как он приближается. — Смелый ты парень, раз на службу сюда решил податься. Аль не слыхал, что у нас людей похищать кто-то повадился?

Шеренга стрельцов расступилась, и вперёд вышел старик. Его волосы, спадавшие до самых плеч, были сплошь седые, и лишь в такой же длинной, окладистой бороде кое-где пробивались тёмные, как смоль, пряди. Одет он был, как и все, в просторную холщовую рубаху да широкие шаровары, напоминающие казачьи. Но даже сквозь свободный покрой одежды угадывалось тело, закалённое в десятках сражений и походов.

— Как же, слыхал, — я стойко выдержал его испытующий, проницательный взгляд, и он одобрительно тронул углом губ. — Да только воевода сказал, будто сами они сбежали. Никакого, мол, сопротивления не оказывали.

Со всех сторон послышалось скептическое хмыканье и короткие, сорвавшиеся на полуслове реплики, которые мгновенно стихли, как только старик небрежно поднял руку.

— Ты, Богдан, парень непростой, раз уже с самим воеводой общался, — он лишь скользнул взглядом по стрельцам, стоявшим справа, и те будто растворились, разойдясь по дальним углам палаты. — Присядь, давай пообщаемся. Меня Василь зовут. А что до похищений… Как Митька намедни пропал, так мы у его избы, той, что с краю, целую лужу крови нашли. Чем тебе не сопротивление?

Едва я встретился с Василем взглядом снова, то понял: он больше не оценивал меня — его глаза были настороженными и готовыми к любой неожиданности.

Глава 8

Полсуток поисков любой интересной информации в русской стороне города закончились полным провалом, и Клим принял решение перебраться поближе к Татарской слободе. Вообще, чёткого разделения между русской и татарской частями не было.

Граница — широкая полоса русских и татарских домов. Если русская изба смотрела на мир резными глазами-окнами, выставляя напоказ свою украшенную сказкой душу, то татарский дом, глухой и строгий к улице, поворачивался к ней спиной, храня всю теплоту и узорочье жизни за высокими, словно крепостными, воротами своего двора.

На границе было место тем, кто отверг любые предрассудки и относился к своим соседям как к равным. Возможно, они стали относиться друг к другу так, лишь потому что жили рядом. А вот в глубине, проживали более воинственно настроенные люди. Те, кто не хотел принимать новый порядок, но был бессилен перед могуществом целого государства, с одной стороны, и те, кто считал, что при захвате Казани, нужно было оставить лишь земли да женщин, а остальных под нож пустить, с другой стороны.

Пролетая над городом, Клим отчётливо чувствовал тяжёлые, тлеющие потоки этой злобы, но наружу они почти не прорывались. Все старались не заходить на чужие территории, а границу между ними неусыпно патрулировали стрелецкие дозоры.

Спустившись на землю в безлюдном месте, он направился в средоточие всех местных сплетен и новостей — в кабак «На перекрёстке». Солнце медленно клонилось к закату, будто приглашая уставших за день горожан пропустить кружку-другую крепкого пива или душистого мёда. Внутри заведения действовал негласный, но железный запрет на любые склоки между русскими и татарами, а снаружи в особо беспокойные дни несли дежурство несколько стрельцов. Любопытно, что мордобой между соотечественниками никак не возбранялся, если, конечно, дело не доходило до поножовщины.

Эта низкая, пропахшая дымом, перегаром и кислым пивом изба, начала расцветать голосами знакомых и не очень людей. Клим приветливо улыбнулся хозяину, сделал заказ и пристроился за стол в дальнем углу. Свободных мест было немного и рано или поздно к нему должен был кто-то присесть.

Так и произошло минут через пять. За стол опустились двое татар в вышитых тюбетейках, смерив Клима настороженными, изучающими взглядами. Один напоминал быка — широкий лоб, приземистое, крепко сбитое тело и стальной, колючий взгляд из-под нависших бровей. Второй был повыше, но куда менее богатырского сложения. Его массивный живот выпирал так, что пришлось отодвигать стол, чтобы усесться. Подбежавший слуга поставил перед Климом квашеную капусту, солёную рыбу и большую кружку холодного пива, выслушал новый заказ и растворился в постепенно сгущающейся толпе. Татары широко улыбнулись и по-братски хлопнули Клима по плечу. Ещё бы — халявная выпивка сближает порой быстрее, чем общая свадьба.

Обоим было лет по двадцать семь, и родились они уже после окончательного взятия Казани, оттого не помнили жизни без русского начала. Говорили на русском свободно, почти без акцента, и относились к соседям, что называется, по-доброму.

— А ты чем торгуешь то? — допивая свою первую кружку, спросил Азат.

Азат, тот, что пониже, трудился подмастерьем у местного кузнеца, невероятного, по его уверениям, мастера. Второй, Зариф, был солодовником и сразу, с апломбом заявил, что местное пиво отдаёт болотной водой, а не добрым хмельным напитком, потому и пил исключительно мёд. Сам Клим выдумал себе роль коробейника, промышлявшего торговлей всякой мелочью по всей Волге-матушке. Этап светского знакомства был завершён, можно было переходить к сути — к сплетням.

— Амулеты разные, да обереги от силы нечистой. — заискивающе произнёс Клим.

— Так ваша церковь же запретила их, как и любые упоминания о нечистых. — проявил похвальную осведомлённость Зариф. — Или ты на Карабека работаешь?

Татары громко рассмеялись, похлопывая по столу так, что чуть не опрокинули своё пиво, которое своевременно обновил кабацкий слуга. Увидев непонимание на лице Клима, они успокоились и Зариф принялся объяснять:

— Поглубже, в нашей слободе, ходят слухи, что скоро вернётся Кара-бек, по-вашему — Чёрный Князь, и перебьёт всех христиан, и больше никому Казань не отдаст, — произнёс он с напускной, зловещей таинственностью. — Но по мне — всё это бабьи сказки. Не пойму, кто может поверить в двухсотлетнего колдуна?

Парень ожидал услышать смех или возглас недоверия, но увидел только радостную ухмылку.

— Так, а чего же этот Карабок ждёт? — намеренно исковеркав слово, произнёс Клим и оглянулся по сторонам.

За их разговором наблюдало минимум трое татар, на чьих лицах проявилось недовольство, но тут же исчезло. Зариф задумчиво почесал подбородок и пожал плечами. Азат хотел повторить жест друга, но вдруг воскликнул.

— К мастеру тут заходило несколько старожилов. Они обычно просили оружие выковать, в обход закона, да в долг брали. А тут, долги отдали, пообещали, что скоро всё лучше будет и обмолвились, мол, Кара-Бек ритуал почти закончил и скоро наступит время Хозяина Степи. — он скосил глаза в сторону и нахмурился. — Их вообще понять можно, они же помнят время до вас. Вот и сходят с ума в надеждах на прошлое.

Зариф хлопнул товарища по спине и тот снова улыбнулся, подняв свою кружку.

— За светлое будущее!

Тост был услышан во всём кабаке и через секунду только крепкие бревенчатые стены не затрясись от дружного «Гой!». Клим просидел в таверне ещё несколько часов, продолжая собирать разрозненные клочки общей картины. Вообще, он уже мог возвращаться с тем, что поведали Азат с Зарифом, но решил остаться и немного расслабиться.

Время от времени, он ловил на себе взгляды, не сулящие ничего хорошего, но предпочитал не обращать на них внимания. Когда его новые знакомые уже изрядно выпили, он, проталкиваясь сквозь толпу, помог им выбраться наружу.

— Я твоё лицо запомнил, сокыр туган. — раздался пылающий яростью голос.

На улице, стрелец с каменным лицом держал низкого татарина, не подпуская к еле стоящему на ногах, знакомому Климу мужику. Степан, заплетающимся языком пытался что-то объяснить второму стрельцу, с таким же выражением лица, как и у первого. Похоже, что такие ситуации были тут не редкостью, а скорее наоборот.

— Мы вас всех скоро вырежем, динсез. — татарин вырвал руку из крепкой хватки стрельца и быстрым шагом направился вглубь тёмных переулков.

Степан, не обращая внимания на Клима и опираясь на стену кабака пополз в сторону своего жилища. Денег, что дал ему Демьян хватило бы на барские хоромы, но перевертень был уверен, что большую часть возничий пропивал в этом кабаке.

— Ты, не думай, брат, — вдохнув свежий воздух полной грудью произнёс Зариф. — Не все так относятся. Если бы до драки дошло, мы может и за вашего вступились.

— Верно, — поддержал друга Азат. — Тут же что важно? За кем правда, а не кто какого роду. Давай, будешь в наших краях ещё раз, найди нас.

Он протянул руку, и Клим пожал её, затем повторил тоже с Зарифом, и они разошлись в разные стороны. Ещё пробираясь сквозь толпу в кабаке, он заметил, что те, кто недобро смотрел на них выходили вслед за ними. Резко свернув в проулок, Клим обернулся птицей и поднялся над домами.

Его преследователи растерянно осматривали тупик, из которого он исчез и озадаченно почесывали затылки. Сделав круг над кабаком, Клим заметил, что за Азатом и Зарифом тоже отправились агрессивно настроенные татары. В слабом свете только что взошедшей луны на мгновение блеснул холодной сталью нож в руке одного из них.

Будь он в человеческом обличье, Клим лишь развёл бы руками. Но в птичьей форме он лишь молча развернулся и полетел прочь, к огням кремлёвских окон и дозорных костров, оставляя за спиной тёмный, неспокойный город.

В кремле тоже творилось что-то неладное. Пылала крайняя из изб подворья, но десятки небольших фигурок людей не подходили ближе полста саженей. Клим, не меняя облика, опустился на резной деревянный свес кровли возле воеводских, пустующих палат и принялся выискивать соколиным взглядом знакомые силуэты членов своего отряда в толпе людей, но нигде не мог их обнаружить.

После, он обратил внимание на центр той области, вокруг которой на почтенном отдалении стояли стрельцы. Демьян смотрел на догорающую избу, а Катя, не двигаясь лежала на земле и над ней замер мужчина в монашеской рясе.

Один день назад, территория Казанского кремля

Василь ждал от меня подвоха с такой уверенностью, что её ощутили и его подчинённые. Руки некоторых стрельцов неспешно поползли к поясам, поближе к рукоятям сабель. Пока я соображал, как разрядить натянувшуюся, как тетива, обстановку, неожиданное отвлечение нашёл кто-то другой.

— Откуда тут котище? — крикнул один из мужиков, стоящий у входа в оружейную. — Здоровенный какой, у меня дворовый пёс не больше.

Я обернулся, хотя уже знал, кого увижу. Боян, неспешно и с достоинством, словно прохаживаясь по собственным владениям, прошёл сквозь плотную шеренгу людей и уселся рядом со скамьёй, уставившись на меня умным, чуть насмешливым взглядом.

— Чай, твоя животина? — прищурив один глаз, спросил Василь.

Я молча кивнул, не отводя взгляда от кота. Сейчас меня больше занимал вопрос: что Боян здесь забыл? Вряд ли он пришёл именно выручать меня. Однако напряжённость в помещении понемногу начала спадать. Я решил перевести разговор с опасных пропаж на что-нибудь более обыденное.

— А чего у вас сабли-то так, особняком, висят? — спросил я, взглядом указав на стену за спиной старика.

Там, действительно, на приличном расстоянии друг от друга, висели с десяток старых, посечённых в боях сабель и шашек.

— Тел пропавших ведь не нашли, — не отрывая от меня испытующего взгляда, произнёс он. — У нас в ватаге заведено: чтить память ушедших, отдавая долг их оружию.

Что ж, тему я перевёл — с тревожной на щемящую. Зато теперь стало ясно: собравшиеся здесь были казаками, а Василь, скорее всего, их ватажный атаман. На войне я сталкивался с их вольницей и даже видел, как отец разговаривал с самим Ермаком. Тогда они казались мне воплощённой безудержной удалью, демонами без страха и сожаления. Возможно, так оно и было, но близко знаться с ними мне не доводилось.

— Можно? — сказал я и, не дожидаясь ответа, направился к стене с оружием.

Прямого разрешения так и не последовало, но я кожей чувствовал, как с десяток пар глаз впились мне в спину. Боян неотступно следовал за мной, будто и впрямь мог прийти на помощь, случись что. Подойдя ближе, я смог разглядеть клинки основательнее. Зазубрины на стали были старыми, многократно зашлифованными точильным камнем. Похоже, пропавшие не успевали даже взмахнуть оружием. Но зачем их таинственный похититель оставлял эти клинки на месте?

Глянув затем на стойку с пищалями и на вооружение самих казаков, у меня возник другой вопрос: почему они ходят со столь ветхим железом? На какой случай воевода бережёт арсенал? То, что оружия в городе должно быть вдоволь, у меня сомнений не вызывало. Город на такой отдалённой границе, да ещё с мятежной славой, должен быть вооружён не хуже самой Москвы. Я озвучил этот вопрос, продолжая изучать сабли на стене.

— Тихон Ярославович сказывал, будто оружия нам не привозили. Мол, и этого с избытком. Ждём только к следующему лету, — раздался сзади голос Василя. В нём явственно звучала сдержанная досада.

Старый вояка, как и я, понимал, что так быть не должно, но свои подозрения вслух не высказывал. Нужно будет обязательно передать это Демьяну. Может, он сумеет надавить на воеводу и выведать истинную причину. Я покачал головой и медленно поднял руку, чтобы прикоснуться к крайней в ряду сабле. Сзади послышалось недовольное ворчание, но меня никто не остановил.

Прикоснувшись, я ощутил лишь холодный металл и больше ничего. Перешёл к следующей — ничего не изменилось. И с третьей, и с пятой после неё. Когда я подобрался к предпоследней сабле, меня наконец окликнул напряжённый голос.

— А ты чего это вытворяешь? — Василь уже стоял рядом, но я даже не услышал его шагов.

Я дотронулся до леденящей стали и повернулся к атаману.

— Почитаю пропавших да молюсь за их возвращение, — возможно, слишком уж поспешно выпалил я. Василь приподнял седую бровь, но тут же опустил её, лишь разведя руками.

То ли я до конца не постиг, как работает моя способность, то ли все пропавшие казаки были живы. Едва эта мысль мелькнула, я прикоснулся к последней шашке, принадлежавшей тому самому Митьке, последнему из исчезнувших.

Мир дрогнул и поплыл. Я очутился рядом с избой, куда нас поселил ключник. Я смотрел на мир глазами казака, решившего справить нужду у стены пустующего дома. Прислонив руку с смоляным факелом к грубым брёвнам, он насвистывал сквозь зубы мелодию, знакомую любому, кто хоть раз бывал на праздничном гулянье. В этом напеве не было расслабленности, скорее парень хотел, чтобы тот, кто его увидит, так подумал. Он то и дело озирался по сторонам, всё больше в сторону маршрута стрелецких дозоров. Едва Митька закончил и собрался уходить, из-за угла избы донёсся странный, влажный шорох. Будто что-то тяжелое и неуклюжее перевалилось с боку на бок.

Казак замер на мгновение, раздумывая, идти ли на звук, но любопытство пересилило. Он крадучись, на цыпочках подобрался к углу, как оттуда внезапно метнулась огромная, сине-багровая, с длинными чёрными когтями лапа. Он успел отпрыгнуть, и она лишь рассекла ему грудь по диагонали, вместо того чтобы вцепиться и утащить во тьму. Боли я не почувствовал, но Митька вскрикнул что было мочи, хотя и недолго. То, что пыталось его схватить, мигом выскочило из тени и лёгким, страшным движением свернуло ему шею.

Я снова стоял в оружейной, и меня тряс за плечо Василь.

— Долго я так простоял? — притворно улыбнулся я.

— Минуты две с небольшим, — ответил старик, проводя ладонью по широкому, иссечённому морщинами лбу.

Выходит, в настоящем мире проходит столько же времени, сколько длится видение. Интересно, от чего зависит его протяжённость? Я спрашивал об этом Демьяна, но он ответил, что не искушён в тонкостях природы Отпетых, и мне придётся постигать это на собственном опыте.

— Извиняюсь, мне пора, — я торопливо кивнул Василю и зашагал к выходу, пробираясь сквозь тесный строй казаков.

Меня не останавливали, но и уступать дорогу никто не спешил. Бояну было проще — он, хоть и не без труда, протиснулся между сапогами и уже ждал у порога. Выскочив на улицу, я было рванул к нашему двору, но кот выразительно мяукнул и махнул пушистым хвостом в сторону глухой ниши между крепостной стеной и оружейной. Тяжело вздохнув, я поплёлся за ним.

— Ну и куда путь держишь? — с ленцой, растягивая слова, спросил кот.

— К Демьяну. Одного из казаков упырь забрал. Может, и остальных тоже.

В последнее мимолётное мгновение жизни Митьки, в свете его факела, я успел разглядеть эту тварь. И то, как Демьян описывал упырей, подходило идеально. Эта нечисть лишь отдалённо напоминала людей, кем была когда-то при жизни. Синюшная, мертвенно-бледная кожа, длинные, неестественные руки, свисавшие почти до земли, зубы, торчащие изо рта во все стороны и, слабо отсвечивающие зелёным, глаза.

— Не забыл? — он лёг на землю, свернувшись калачиком. — У командира своих забот по горло. А ты уверен, что этот упырь и остальных уволок?

Боян был прав: тревожить командира по такому поводу не стоило. Значит, нужно было самому проверить, куда тварь утащила тело Митьки, и прикончить её. Клим говорил, что несмотря на жуткую внешность, упыри — чуть сильнее обычного человека, разве что когти у них в какой-то липкой, гнилостной заразе вымазаны. В общем, ничего страшного для меня.

Я кивнул коту и уже развернулся, чтобы направиться к месту нападения, как из-за угла вышел Василь.

— Ты с кем это тут беседуешь? — тон его был ровным, но в глазах читалась озабоченность чем-то другим.

— С котом, — я фыркнул, будто от удачной шутки, но казак даже бровью не повёл.

Он выглянул из-за угла в сторону распахнутых дверей оружейной, нахмурился и повернулся ко мне.

— Это… про упыря — правда? — он смотрел мне в глаза без тени сомнения, со всей серьёзностью бывалого человека.

Боян, великодушно оставив меня выпутываться в одиночку, ловко проскользнул мимо Василя и исчез в темноте. Мозг лихорадочно перебирал варианты, что ответить старику, и, видимо, это отпечаталось у меня на лице.

— За свои годы я всякой чертовщины насмотрелся. Не отпирайся, — он усмехнулся, покручивая седой ус. — В Сечи такое бывало… Не всё объяснишь божьим промыслом.

Я продолжал соображать, как отвадить старика от мыслей о мести, но он лишь покачал головой, словно читая мои мысли.

— Я с тобой пойду. Ты, небось, колдун какой, — он отступил на шаг, но не от страха, а скорее оценивая. — Что ты не простой человек — я сразу смекнул. Пахнет от тебя как-то… Никак. А от всех бывалых вояк запах особый идёт — крови, пота, железа, не спутаешь. Пойми, Богдан, мне нужно удостовериться, что больше никто не пропадёт. Я даже лезть в драку не стану.

В его последних словах проступило что-то мальчишеское, жаждущее приключений. Но с годами к нему всё же пришла трезвая мудрость — понимание, что не со всяким врагом справишься саблей. Особенно если в Запорожской Сечи и впрямь водилась нечисть похлеще. Вглядевшись в его упрямые, выцветшие от времени глаза, я понял: теперь он от меня так просто не отстанет, будет держаться рядом хоть ценой собственной жизни.

— Чёрт с тобой, — я устало кивнул. — Но, если хоть слово кому ляпнешь — пеняй на себя. И не колдун я. Отпетый.

Я слегка толкнул его плечом, демонстрируя непривычную для человека силу, и казак едва удержался, упёршись ладонью в грубое бревно стены. На его обветренном лице вместо испуга вспыхнула быстрая, оскаленная улыбка, и мы вместе направились в сторону нашей временной избы, растворяясь в сгущающихся сумерках.

Глава 9

К месту убийства мы подошли вместе с Василем, на что Боян лишь бросил на меня неодобрительный, тяжёлый взгляд. Я беспомощно пожал плечами, всё ещё не понимая, зачем кот вообще пошёл с нами. Толку от него в схватке с упырём будет не больше, чем от молчаливого казачьего атамана, который лишь наблюдал за нашим немым диалогом.

Василь ткнул пальцем в потемневшую землю, где они нашли кровь, — место совпало с тем, где в видении падал Митька, сражённый когтистой лапой. Все следы за эти дни, естественно, уничтожили, и я решил проверить тот самый угол, из которого выскочила тварь. Там никто не убирал, но и следов не осталось — ни когтей на брёвнах, ни отпечатков. Тупик.

Я в расстройстве опёрся лбом о прохладное бревно и принялся тереть виски, лихорадочно соображая, как выследить этого упыря. Взгляд случайно упал на окно нашей избы, но внутри не было ни движения, ни звука. Мешочки Катерины работали исправно. Или же они все уже ушли по своим делам. Кот был прав — мне нужно было проявить себя в этом, по сути, первом самостоятельном деле. Я встряхнул головой и посмотрел на Бояна. Тот нервно постукивал кончиком хвоста по утоптанной земле, переводя взгляд с меня на Василя и обратно.

— Богдан, да не дело это! — наконец выпалил кот, резко мотнув мордой в сторону казака. — Ничего не слыхал про тайны-то?

Василь судорожно сглотнул, потрогал пальцами мочки ушей и остолбенело уставился на говорящее животное. Затем перевёл на меня взгляд, полный немого вопроса, и сделал резкий жест рукой у горла, давая понять, что молчать будет как рыба. Из уверенного, степенного атамана он вмиг превратился в ошарашенного пацана, впервые попавшего на ратное учение.

— Расскажешь кому — глаза выцарапаю и уши насквозь прошибу, — распушив шерсть и подняв хвост трубой, прошипел Боян прямо в лицо казаку. Тот закивал так часто, что борода заплясала, и прижался спиной к стене, будто пытаясь в неё влиться.

— Я ничего путного не придумал, — развёл я руками. — С опытом придёт.

Я не чувствовал вины за случившееся и не собирался её на себя принимать. Что было, то было. Кот закатил глаза, явно раздражённый, успокоился и уселся, свернувшись. В его жёлтом взгляде читалась вселенская усталость от тягот жизни и немая злость на командира, поставившего его нянчиться с неопытным новичком.

— Если доживёшь до этого опыта. Инквизиции на вас не хватает, — его тон стал не злым, но устало-поучительным. — Это, конечно, не наш случай, но вспомни, как твой дом горожане жгли. Хорошо хоть этот попался сговорчивый, да с детской душой.

Василь попытался было вставить слово, но Боян внезапно расширил зрачки до чёрных бездн и хищно щёлкнул зубами. Казак торопливо перекрестился и уставился в ночное небо, делая вид, будто высматривает там неведомые знамения.

Наконец, когда наставнический порыв кота иссяк, мы перешли к делу. Я подробно, с мельчайшими деталями, пересказал своё видение. С каждым словом Василь хмурился всё мрачнее, а Боян, напротив, начал тихо мурлыкать от удовольствия.

— Значит так, — заключил кот, когда я закончил. — Казачок нам пригодится.

Атаман расплылся в робкой, нервной улыбке. Боян продолжил:

— Ты, — он ткнул мордой в сторону Василя, — идёшь и ищешь родню или дружков этого Митьки. Узнай, что он тут в ту ночь делал, о чём болтал, куда норовил сходить.

Василь простоял ещё полминуты, ожидая продолжения, но кот лишь равнодушно уставился на него. Казак, почтительно склонив голову, развернулся и почти бегом пустился выполнять приказ. Вряд ли в его долгой жизни случалось что-то более странное.

— Теперь с тобой, — кот повернулся ко мне и тяжело, по-человечески вздохнул. — Этот случай, скорее всего, к нашему заданию не относится. Манера слишком грубая. Упырь сорок человек бесследно не утянет.

Я мысленно прикинул увиденное и согласился. Сомнительно, чтобы стрельцы, бывалые воины, не успели бы ни крикнуть, ни оказать хоть какого-то сопротивления.

— Тогда займёмся нашим делом? Чего время терять? — спросил я.

Будь кот человеком, он бы наверняка отвесил мне увесистый подзатыльник.

— Ты человеческое в себе теряешь, Богдан, — укоризненно произнёс он.

Я не ощутил укола совести, но умом понял, о чём он. Действительно, даже если сердце молчит, надо думать, как поступил бы Богдан-человек, а не Богдан-Отпетый.

— Во-первых, надо помогать людям. Атаман за своих бойцов, как за детей радеет. Видел, сколько в его глазах боли? Сомневаюсь, — кот встал и зашагал вдоль крепостной стены. — А вот тебе довод попрактичнее. Во-вторых, если ты ему сейчас откажешь, он сам пойдёт искать упыря, положит полватаги, но добьётся своего. А потом возьмётся за тебя. Думай, Богдан, думай.

Мы молча прошли узким проходом между сонными избами и массивной стеной кремля, вернувшись к оружейной, в тот же укромный угол, где нас ранее нашёл Василь.

— Я попрошу тебя, — мне с трудом давались эти слова, — если я забуду думать, как человек… напоминай мне.

Умом я понимал, что неплохо бы снова прочувствовать ту искренность, как с Демьяном. Но вместе с тем вернувшиеся эмоции могли стать помехой в бою. Так что лучше уж сперва разделаться с делами.

— И что, будем тут стоять и ждать его? — я присел на корточки рядом с котом.

— А ты ничего не почувствовал, пока мы шли вдоль стены? — спросил Боян. Я отрицательно мотнул головой. — Плохо. Ты ж наполовину нечисть. Должен чуять своих, как Клим. Может, не за версту, но должен.

Я снова покачал головой, размышляя, почему я должен был что-то почуять именно сейчас.

— Хочешь сказать, тварь всё ещё в кремле?

Кот тяжело вздохнул и принялся расхаживать передо мной, явно наслаждаясь ролью самого умного. Мешать ему я не стал.

— Как бы она отсюда выбралась? — многозначительно глянул на меня Боян. — Ворота под замком да караулом, по стене ей не взобраться. Она здесь и родилась. Значит, где-то внутри и логово. Должен быть выход наружу, но безлюдный, значит не подпол избы какой. Стена — самое логичное. Вот и будем ходить, пока ты что-нибудь не ощутишь.

Он переступил через мои ноги, нарочно наступив, и поплёлся дальше, за угол оружейной. И откуда у кота такая голова? И что он вообще такое? Раз нечисть его не чует — значит, не из «наших».

Поднявшись, я догнал неспешно шествующего Бояна и задал ему этот вопрос.

— Не знаю, — коротко бросил он и, недовольно махнув хвостом, дал понять, что тема закрыта. — Лучше подскажи рифму к «на неведомых дорожках».

Я пару минут шёл молча, перебирая в уме варианты, пока меня не осенило.

— Избушка там на курьих ножках! — выпалил я, заглядывая коту в глаза.

Сперва в его взгляде мелькнуло безграничное снисхождение, но через секунду оно сменилось задумчивостью.

— Знаешь, а в этом что-то есть, — произнёс он и погрузился в шёпот, бормоча нараспев придумываемые строки.

— А зачем тебе песни? — спросил я наконец то, что не давало покоя с самого начала. — Не для пиров же.

На мгновение его морда приняла почти человеческое выражение глубокой тоски, но тут же в глазах вновь вспыхнула привычная надменность.

— Передам какому-нибудь гусляру или сказителю. Главное — нести творчество в народ, а чьими устами — не важно. Ты «Слово о полку Игореве» слыхал? — спросил он, и я кивнул. В походах к нам часто наведывались странствующие певцы. — Моё!

Я вспомнил, что в той песне упоминался Вещий Боян, и усмехнулся. Либо кот всерьёз возомнил себя тем самым бардом, либо певец, получивший от него песнь, счёл её божественным откровением и немного приукрасил.

Мы уже обошли половину периметра стены, но я по-прежнему ничего не чувствовал. Вдруг из темноты перед нами возник Василь с таким суровым лицом, что у меня мелькнула мысль: не приготовили ли мне костёр. То, что в его руке плясал огонь факела, лишь усиливало впечатление. Я снова поразился его умению двигаться бесшумно — в ночи он появился словно из ничего.

— Уважаемый, догадка у меня есть, — атаман почтительно склонил голову перед котом, а мне лишь кивнул. — О том, что с Митькой стряслось.

— Что стряслось, мы и так знаем, — проворчал Боян, ожидающе глядя на него. — Говори, что разузнал.

— Так точно, — торопливо начал Василь, набрав в грудь воздуха. — Федька, брат ему двоюродный, сказывал, что дед ихний вместе с Ермаком Казань брал. Рубилово, говорит, знатное было, а крепость — хоть лбом об стенку.

Старика понесло, и Боян закатил глаза, но перебивать не стал.

— Дед-то ихний, по словам Федьки, Ермаком был послан тайный ход к роднику отыскать, откуда осаждённые воду в крепость тягали. Ну, нашёл старик тот ход и подорвал, лишив горожан питья. — Казак снова шумно вдохнул. — После дед сказывал, будто татарский хан через тот ход бежать с казной собирался, да как раз подрыв и грянул. А после взятия города ход тот так и не сыскали. Деда ихнего потом на западную границу перевели, а как Митька ко мне в ватагу попал, да нас сюда послали, он Федьке всю душу вытряс, сокровища те разыскивая.

Мы с котом переглянулись. Я понял, что не один не увидел в этом рассказе ничего полезного. Боян недовольно, утробно заурчал, и Василь, покраснев, поспешил добавить:

— Федька хоть и клянётся, что сам в поисках не участвовал, но болтал, что Митя всё возле Тайницкой башни околачивался.

Урчание кота стихло, и на его морде проступило подобие улыбки.

— Ну вот, а ты говорил, что он бесполезный, — кивнул кот в мою сторону. Я даже не успел возразить, что ничего такого не говорил. Василь прищурился, но тут же вернул взгляд к Бояну. — Тайницкая башня как раз за нашей избой.

Значит, я всё же не почувствовал следов нечисти. Мы втроём быстрым шагом двинулись назад к месту начала поисков. Всё оставалось как прежде, и я по-прежнему ничего не ощущал. Боян принялся нарезать круги вокруг башни, постепенно увеличивая радиус, я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на внутреннем чутье, на этом смутном ощущении «своего», а Василь замер рядом, недвижимый, как изваяние.

От стены донёсся нервный, нарастающий рокот раздражённого кота. Я открыл глаза. Всё вокруг казалось обычным, но мир словно приобрёл резкость: яркие, насколько это возможно при свете факелов и звёзд, цвета контрастировали с блеклым, серым пятном, которое начиналось от угла нашей избы и тянулось к месту убийства Митьки.

— Нашёл! — крикнул я. Со стены тут же высунулась голова караульного с факелом, но, увидев нас, скрылась. — След упыря.

Боян подбежал и пристально посмотрел мне в лицо.

— У тебя глаза светятся, — бросил он и мотнул головой в сторону башни.

Василь коротко кивнул, подтверждая слова кота. Я пожал плечами и шагнул в серый, невидимый для других след. Ничего не изменилось. Я дошёл до того самого угла, откуда выскочила тварь, и осмотрелся. Серый след вёл прямо к побелённому основанию башни и там будто растворялся в камне. Подойдя вплотную, я коснулся шероховатой поверхности — и стена под пальцами слегка дрогнула. Улыбнувшись, я нащупал край и потянул на себя.

— Вот шельмец Митька… — пробормотал себе под нос атаман. — И когда успел?

В том, что эту искусно сработанную из досок и забелённую конструкцию соорудил молодой казак, сомнений не было. Но выходило, что упырь, возвращаясь в логово, сумел аккуратно закрыть за собой проход. Это слегка меняло мои представление об этой нечисти, но не намерения.

Едва я отодвинул фальшивую стенку, из чёрного зева хлынул смрад. Воздух был мёртвым, спёртым, пропахшим столетиями сырой глины, окислившегося железа скоб и тлением плоти.

Это было не подземелье, а окаменевший миг гибели. Казалось, сама земля, содрогнувшись от того давнего взрыва, навеки втянула в себя и боль, и отчаяние последних защитников крепости. Тишина здесь была иной — густой, тяжёлой, звонкой. Она хранила не тайну, а конец — конец целого мира, на обломках которого теперь высился белокаменный русский кремль.

Василь гулко сглотнул и кивнул мне, предлагая войти первому. Я усмехнулся: как будто могло быть иначе.

Я протянул руку, и казак, не сразу сообразив, вложил в неё тяжёлый, смоляной факел. Пламя затрепетало, отбрасывая пляшущие тени на стены узкого прохода. Шагнув внутрь, я ощутил слабое, но явное движение воздуха — будто где-то в глубине сохранилась щель, и через неё в подземелье по-прежнему просачивалась жизнь. Даже Боян теперь не нарушал эту гнетущую, звонкую тишину, давившую сильнее, чем вся толща кремлёвского холма над нами. Василь и кот ступали бесшумно, а каждый мой шаг отдавался то глухим стуком о сухую глину, то влажным, чавкающим звуком, когда нога погружалась в илистую жижу.

Чем дальше мы углублялись, тем сильнее становился тошнотворный запах тления. Как говорил Клим, это от яда на когтях и клыках упырей. Он ускоряет разложение, а сама нечисть предпочитает протухшее мясо свежему — оно для них вроде как, слаще.

Пройти удалось не больше нескольких десятков саженей, когда впереди, во тьме, донёсся тот самый звук — тяжёлое, шаркающее перекатывание. А вслед за ним — влажное, мерзкое чавканье. Зубы Василя скрипнули так громко, будто крошатся об известняк.

С реакцией у упыря оказалось всё в полном порядке. Едва свет факела выхватил из мрака его синюшную, обвисшую кожу, тварь метнулась в нашу сторону. Когда я её разглядел, она была уже на расстоянии удара. Чем я и воспользовался, изо всей силы пнув её под рёбра. Тварь, явно не ожидавшая такого отпора, влетела спиной в противоположную стену, издав звук, отдалённо напоминающий хриплое, перекошенное слово.

Выгадав мгновение, я осмотрел логово. Пространство здесь было немного шире, чем в коридоре: своды расходились на несколько саженей, а дальше снова уходили в заваленный проход. Похоже, упырь обосновался у самого эпицентра того давнего взрыва. Швырнув факел назад, чтобы не мешал, я выхватил саблю и бросился к отряхивающейся твари.

Продолжая бормотать что-то на своём скрипучем наречии, упырь попытался достать меня растянутой, костлявой лапой. Я ловко взмахнул клинком — и несколько длинных, чёрных пальцев с когтями, будто кинжалы, отлетели в сторону. Тварь взревела так, что в ушах звонко загудело, и забилась в угол, стараясь укрыться в тени, куда не доставал дрожащий свет факела в руке Василя.

Эхо её вопля всё ещё гуляло по каменному чреву холма, когда я потерял упыря из виду.

— Сверху, дурень! — резко крикнул Боян у меня за спиной.

Я запоздало поднял руку с саблей, а следом — голову. С потолка, из какой-то ниши, на меня обрушилась тяжёлая туша. Вспышка — ослепительная и огненная — пронзила мозг, когда длинные когти, будто раскалённые клинки, рассекли плоть на предплечье до самой кости. Тупой удар сотряс всё тело, и я рухнул на спину, вжавшись в холодный камень пола. Руки по старой привычке прикрыли лицо, принимая один удар за другим. Лязгнув о камень, отлетела выбитая из пальцев сабля, а в ту же руку впились острые, тонкие, как иглы, зубы. Это была не просто боль укуса — это было чувство, будто в живую плоть ввинчивают раскалённые иглы, проникающие прямо в нерв.

Единственное, чего тварь не учла, — это скорость моего заживления. Плоть срасталась быстрее, чем она успевала вырвать кусок.

Вскоре серая, плотная ткань моего тела обволокла её клыки, намертво приковав ко мне. С хрустом вывернув руку в суставе, я выбрался из-под неё и обхватил её тонкую, гибкую шею свободной ладонью. Понадобилось усилие — но через пару мгновений хрящи хрустнули, и тело обмякло. Не теряя времени — помня, что эти твари восстанавливаются достаточно быстро, — таща за собой тушу, я подобрал саблю и одним резким ударом отсек голову.

По иронии, тварь умерла так же, как и её жертва.

Весь бой занял от силы две-три минуты. Выражение леденящего ужаса ещё не успело сойти с лица Василя. Он остервенело крестился и шептал молитву, прежде чем мозг его наконец осознал, что всё кончено. Медленно, будто против воли, он сделал несколько шагов вперёд и застыл, наблюдая, как я, стиснув зубы от глухой, ноющей ломоты в изуродованной руке, пытаюсь вытащить из своей плоти застрявшую в ней голову чудовища.

Наконец это удалось. Голова с мокрым чавканьем отлетела в угол, унося с собой клок моей плоти, которая тут же начала стягиваться, зарастая. Я упёр вывернутую руку в стену и с тем же сухим хрустом вправил её. Выдохнув, я обернулся к Василю. Тот смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых страх смешивался с почтительным ужасом.

— Всё. Митька отомщён, — произнёс я и отошёл к выходу, давая атаману время на прощание.

Он медленно подошёл к распухшему, потемневшему телу казака, прикрыл глаза и замер, беззвучно шевеля губами. Боян тем временем неспешно обошёл пещеру, обнюхивая каждый камень, каждую щель, и застыл у туши упыря, внимательно изучая её.

— А… остальные? — потерянным, внезапно осипшим голосом спросил Василь. Он будто постарел на десять лет за эти минуты.

Передо мной стоял уже не волевой атаман и не пылкий юноша с горящими глазами. Это был усталый, сломленный старик, не сумевший защитить своего бойца и позволивший отомстить за него чужому. То, что здесь не было следов остальных пропавших, обрушилось на него новой тяжестью — тяжким молотом вины.

Мы с Бояном переглянулись. Я подошёл к казаку и положил руку ему на плечо. Он дёрнулся, будто обжёгся.

— Возвращайся к своим, батько, — тихо сказал я. — Остальные, может, ещё живы. Мы здесь затем и есть, чтобы их вернуть.

По его лицу было видно — он хочет идти с нами дальше. Я сильнее сжал его плечо.

— Обещаю, мы их вернём. Или отомстим. Но тебе там делать нечего.

Из его глаз, красных от пыли и напряжения, внезапно хлынули слёзы. Умом я понимал его: чувство беспомощности после стольких лет и побед давит хуже вражеской петли. Но моё сердце билось ровно и мерно, удар за ударом. На этот раз никакая искренность в меня не ударила, хотя Василь не кривил душой. Просто он ничего от меня не желал — в отличие от Демьяна в прошлый раз.

Собравшись, старик отдал мне факел, поднял тело Митьки, обхватив за подмышки, и, охая под тяжестью, поплёлся к выходу. Боян, всё это время копошившийся у туши, теперь стоял над отсечённой головой и снова заурчал — низко, тревожно. Я подошёл. Кот придерживал голову лапой, чтобы та не закатилась, и пристально смотрел на клеймо, выжженное на её высохшей скуле.

— Богдан, уходим. Немедленно, — в его голосе впервые зазвучал настоящий, неподдельный страх. — Я ошибся. Эта тварь связана с пропажами напрямую. Хватай голову — и на выход. Надо показать её Ведьме.

Взрыв прогремел сразу после его слов. Не оглушительный, а глухой, утробный — будто где-то обрушилась тонна земли и камня. Из коридора, ведущего обратно, в логово вкатилось густое облако пыли, заставившее нас закашляться. Только чудом, я успел среагировать и прикрыл единственный источник света своим телом.

— Какого чёрта?! — в пещеру вбежал Василь, ослеплённый, с лицом, покрытым серой взвесью. — Нас завалило! С той стороны всё рухнуло!

Ясная, простая угроза смерти вмиг вернула его в настоящее. Спина снова выпрямилась, взгляд стал жёстким — он снова стал казачьим атаманом. Боян яростно забил хвостом по бокам, уставившись в ту точку, откуда пришёл грохот. Мне же в одно мгновение стало ясно если не всё, то многое: у похитителя есть сообщники в кремле. И они только что замуровали нас здесь, в этой каменной могиле.

— Понял! Я всё понял! — радостно, почти ликующе выкрикнул Боян, но, оглянувшись на нас, чуть сбавил пыл. — Вот только толку-то, если мы здесь сдохнем…

Глава 10

То же время, изба Поминального Приказа

Где-то снаружи ухнул глухой взрыв, и Катя мгновенно поднялась с кровати. Она поморщилась, пытаясь вспомнить, когда уснула и что происходило днём. Последнее воспоминание — как Боян бесшумно выпрыгнул в окно, отправившись на поиски Богдана. А дальше — темнота. Зашептав слова проверочного заклятья, она ощупала своё тело на предмет постороннего вмешательства.

Так и есть… Кто-то наслал моровой сон. Недаром наставница пичкала её всякими ядовитыми травами — вот и сопротивляемость к подобной гадости появилась. Вообще, наставница была жуткой, безэмоциональной женщиной с холодным фанатизмом в глазах, готовившей себе преемницу. Она нашла девочку, когда та осталась одна после смерти родителей от Великого Мора, и забрала к себе в глухую лесную чащу.

Одёрнувшись от тягостных воспоминаний, Катя поднялась и быстрым шагом направилась в спальню Демьяна. Как она и предполагала, тот спал богатырским, непробудным сном. Вот только лоб командира пылал, а его одежда и постель были насквозь мокрыми от липкого, холодного пота.

Моровой сон — по сути, болезнь, от которой не излечиться, потому что ты не можешь проснуться. Страшная сила, подвластная лишь могущественным духам да немногим колдунам. Малюта точно умел его насылать, но он был, пожалуй, сильнейшим из ныне живущих, раз сумел оградить Катю от влияния наставницы. Излечить командира у неё скорее всего не вышло бы, а значит, оставался один путь: найти того, кто наслал болезнь, и прикончить. Тогда заклятье спадет само.

Первым делом Катя насыпала вокруг себя круг из сушёной полыни и, закрыв глаза, принялась шептать слова, принудительно проявляющие домовых. Едва она подняла веки, холод заполз глубоко под кожу, а воздух застрял комом в горле. Нет, она, конечно, слышала, что домовые могут покидать плохие дома, но, чтобы их убивали…

В углу, будто заботливо прислонённый к стене, проступил силуэт домового. Вроде бы обычный мужичок, да только ростом по колено взрослому человеку. Одетый в простую холщовую рубаху и штаны, сшитые, казалось, из обрезков той же ткани, а на ногах — крошечные лапти. В общем, классический домовой, если не считать исхудавшего, землисто-серого лица. Впалые щёки, глубоко провалившиеся глазницы и кожа, натянутая на скулах так, что, кажется, хватит прикосновения, чтобы она лопнула.

С трудом сглотнув вязкую слюну, девушка сдержала крик и, развернувшись, стремглав бросилась к входной двери. На улице уже метались стрельцы, также разбуженные взрывом. Катя прижалась спиной к косяку и, тяжело дыша, принялась лихорадочно перебирать в уме известную ей нечисть, кто мог бы высушить домового в его же владениях. Из всех вариантов подходило разве что Лихо Одноглазое, но то чудовище сторонилось больших городов, селясь ближе к лесным деревушкам. Разве что какой колдун подчинил его…

Девушка зажмурилась и помотала головой. Колдун такой силы ещё не рождался и вряд ли родится. Медленно отойдя от двери в ожидании, что та вот-вот распахнётся, она начала пятиться назад, пока взгляд её не упал на окно. Она замерла на месте, подняв одну ногу. Из-за ставни на неё смотрела бледная, как лунный свет, старуха с ярко-алыми, горящими углями глазами. Та по-доброму, почти укоризненно погрозила пальцем и хищно облизнулась тонкими, синими губами.

Катя прекрасно понимала: справиться с духом такой силы в одиночку ей не под силу. Искать Клима было бесполезно — он наверняка кружил над городом в поисках нечисти или чего похуже. А то, что на взрыв рядом с их избой не прибежали Богдан с Бояном, наводило на мысль, что он как-то связан именно с ними.

Перебирая в голове скудные варианты, девушка позволила себе на секунду отвести взгляд от старухи — и он сразу упал на белую громаду Благовещенского собора, показывающуюся из-за башни, названной в честь татарской царицы Сююмбике. И хоть башня высилась над куполами собора, последний всё же казался более массивным. На её лице отразилась внутренняя борьба между нежеланием ступать в православное святилище и полной безысходностью ситуации. В итоге, тяжело вздохнув и опустив плечи, она побрела к массивным, кованым дверям.

Войдя под низкие, давящие своды, она прежде всего почувствовала холод. Не зимний, а глухой, впитанный камнем за века. Воздух стоял особый — тяжёлый, пахший погребальной сыростью, но с примесью сладковатого ладана и воска. Под ногами звенела пустота, и даже шёпот отдавался гулким эхом где-то высоко под самым куполом, в темноту которого страшно было вглядываться.

Больше всего глаз притягивала одна икона в дальнем углу, утопавшая в серебряных окладах и живых цветах. Перед ней на тонких цепях качались несколько лампад, и их трепетный, живой свет падал на лик молодой женщины с младенцем — единственный, казалось, не каменный взгляд во всей этой неподвижной, подавляющей тишине.

— Дитя! — раздался усиленный эхом голос, и Катя вздрогнула, озираясь. — Тебя тоже разбудил тот страшный грохот?

За её спиной, словно из самой тени, возник мужчина в чёрной, поношенной рясе с добродушной, но настороженной улыбкой. На вид ему было лет сорок, но это лишь на первый взгляд. На мгновение в его глазах мелькнуло недоумение, сменившееся словно заученной, лучезарной добротой. Катя от такой яркой демонстрации благих намерений невольно отшатнулась и поморщилась.

— Не припоминаю тебя среди своих прихожан, — он мечтательно взглянул на икону. — Казанский образ Божьей Матери. Мария, держащая на руках Спасителя. Не высшая ли это благодать в нашем мире? Не образ, а само зарождение новой жизни.

Он улыбнулся ещё шире, словно поясняя возможное недопонимание, и молча смотрел на девушку, ожидая объяснения столь позднего визита.

— Нет, отче, я пришла не из-за взрыва, — медленно, взвешивая каждое слово, проговорила она. — Что вы знаете о нечистой стороне нашего мира?

Радостное выражение на лице священника сменилось на взволнованно-настороженное. Он снова посмотрел на икону, перекрестился и прошептал: «Господи, помилуй».

— Мы же не знакомы, — он протянул руку, и улыбка вернулась, но стала осторожнее. — Игумен Илларион, но прихожане чаще зовут меня отцом Ильёй. А тебя как нарекают?

— Катерина. Просто Катерина, — девушка настороженно пожала его руку.

Видя её смущение, игумен поднял ладони в умиротворяющем жесте, и улыбка снова сошла с его лица.

— Знаешь ли ты, что не всякая нечисть боится стен Божьих как огня, — его тон стал мягко-поучительным, но не утратил теплоты. — Но всякая разумная нечисть назовёт себя, если её спросить по имени. Такая уж их природа.

После формальностей священник перестал столь пристально её рассматривать, но одним глазом продолжал следить. Он принялся методично зажигать огарок за огарком, давая девушке время собраться с мыслями.

— Ох, прости, дитя, — он приложил руку ко лбу. — Я ведь не ответил на твой вопрос. Я в самом деле кое-что знаю о нечисти. Мой наставник… знал способы противодействия ей и передал их мне. Но что именно тебя тревожит?

От слова «наставник» девушку передёрнуло, и это не ускользнуло от внимательного взгляда священника. Он приподнял бровь, но промолчал. Катя несколько раз глубоко вздохнула и на одном дыхании выпалила:

— У меня в доме завелась какая-то красноглазая старуха. Командир не просыпается. Помогите, пожалуйста, — и, сложив руки, прижалась спиной к холодной стене собора.

Священник замер на секунду, затем медленно повернул к ней голову. Молча подошёл ближе и, нахмурившись, заглянул ей в глаза.

— Ты из слуг государевых? — сухо спросил он. Катя лишь кивнула. — Это в кремлёвской избе завелось?

Девушка снова кивнула. Игумен посмотрел на лик Богородицы и перекрестился несколько раз подряд.

— Плохо дело… Что же ей тут нужно? — он покачал головой, уставившись в пол. — Похоже на Улэт Карчыгы…

Он учащённо заморгал, протёр глаза ладонью. Вновь взглянув на девушку и увидев в её взгляде искреннюю, отчаянную мольбу, рассказал, всё, что знал.

Улэт Карчыгы, или по-русски — Моровая Старуха, рождается из духа женщины, умершей в одиночестве при живых детях или муже. Её обида, по словам священника, пересилила материнскую любовь и извратила самую её суть.

Она питается кутом — жизненной силой. Но высасывать его может не только из людей, отчего этого чудовища боится даже иная нечисть, существующая за счёт того же «кута».

— В простых жилых домах ей делать нечего, — наконец, после долгого молчания, произнёс священник. — Скорее всего, это заложный дух. А времени на обыск у нас нет. И кто же додумался такое чудище подложить…

Он снова покачал головой, обдумывая возможные действия. Он даже не успел зажечь все свечи, и собор был освещён лишь наполовину. Катя не могла отделаться от удивления такой самоотверженностью игумена. Едва услышав о страшной старухе, он тут же лично погрузился в поиски решения, не перекладывая ответственность.

Заложные духи — это подклады от колдунов тем, кому они хотят навредить. Для их создания не требуется великой силы, но чем могущественнее дух, тем сложнее его привязать. Сама Катя не смогла бы провернуть такой ритуал. Процесс заклада не был великой тайной: колдун привязывал духа к частице его прежнего обиталища и прятал у жертвы в доме.

И как она могла забыть о возможности подлога? Верно говорят: страх обуяет — разум затмит. Если на неё не подействовал Моровой сон, она успела бы обыскать избу и уничтожить заклад. А теперь… Оставив Демьяна одного, она лишь усилила старуху. Та получала невиданную власть над домом, где человек умирал в одиночестве.

— Можем попробовать вывести твоего командира из дома и спалить его. Избу, разумеется, не командира, — от нервов усмехнулся священник и тут же перекрестился. — Прости, Господи. Так мы уничтожим заклад, а с ним и духа.

— А у вас получится, отче? — спросила Катя, нервно потирая руку.

Её глодала вина за то, что она бросила единственного человека, который о ней по-настоящему заботился.

— Защитить нас — да. Разбудить — попробую. Но это разозлит Улэт Карчыгы. Она может материализоваться полностью, и тогда нас уже ничто не спасёт. Воин из меня, честно говоря, никудышный, — он прикусил губу так, что выступила кровь. — Можно было бы стрельцов позвать, но они для неё — на один зуб. А разменивать жизни понапрасну я не готов. Да и посвящать неведающих в дела нечистые — грех.

Он тяжело вздохнул и провёл рукой по затылку. В его глазах боролись желание помочь и отчаянное понимание собственного бессилия.

— Вы, отче, просто разбудите его. А уж он нас защитит, — подбадривающе улыбнулась девушка, подходя ближе. И, видя сомнение на его лице, добавила: — Поверьте мне.

На лице игумена вновь появилась настороженность, теперь смешанная с опасением.

— Если ты лукавишь, чадо, это может стоить нам жизни, — он строго посмотрел на Катю, и та выдержала этот взгляд, не опуская глаз. — Что ж… Пойдём.

По пути от храма до избы священник пояснил, что поможет достучаться до спящего Демьяна, но нужно будет пробудить в нём сильное чувство — к родне, к дому, к чему-то дорогому. На эти слова Катя рассмеялась, уверенно сказав, что с этим проблем не будет.

У самой избы отец Илья окликнул выходящего из-за угла стрельца и спросил о взрыве. Тот ответил, что под Тайницкой башней обрушился какой-то старый проход, но он, видимо, был замурован ещё раньше, так что жертв нет. Катю слабо кольнуло в сердце после этих слов, но спасение Демьяна было важнее.

Перед тем как переступить порог, священник поклонился и перекрестился. Внутри он бросил взгляд на круг из полыни и ещё один, вопросительный, на Катю. Та, не обращая внимания, стала пробираться сквозь внезапно сгустившийся, вязкий воздух. Игумен взял её за руку и, закрыв глаза, начал читать молитву.

Двигаться стало легче. Через несколько долгих минут они вошли в спальню. Демьян лежал в той же позе, и со стороны казалось, будто из его тела медленно сочится вверх серебристая, туманная субстанция. Священник толкнул девушку локтем и кивком указал на лежащего. Достав массивный деревянный крест, он начал водить им вдоль тела командира, не прерывая монотонного чтения.

— Демьян! А расскажи-ка нам про своего деда? — стараясь звучать бодро, произнесла девушка.

Мужчина тут же открыл глаза и попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Улыбка мгновенно слетела с лица Кати, и она рухнула на колени у кровати. Воздух в тот же миг потерял свою плотность, а позади священника начал формироваться уже знакомый девушке силуэт бледной старухи с алыми глазами.

Не глядя, швырнув за спину горсть смеси из чертополоха и крапивы, Катя начала шептать заклинание над Демьяном, втирая в свободные участки его кожи растёртый в живой воде зверобой.

— Ведьма! — ахнул за её спиной священник, на миг прервав молитву.

Улэт Карчыгы, размахнувшись, намеревалась снести кулаком голову игумену, но ударилась о незримую стену, возникшую на линии рассыпанной травы. Её красные глаза вспыхнули ещё ярче, и старуха с бешеным, немым криком принялась молотить кулаками по преграде, тщетно пытаясь до кого-нибудь дотянуться.

Священник, тяжело дыша, переводил взгляд с Кати на старуху и обратно. Наконец, почти задыхаясь от непрерывного шёпота, она поднялась и обернулась лицом к твари, что прогнала её из ставшего, пусть и ненадолго, домом жилища.

— Что? Ненавидишь своих детей? — тяжёлое состояние Демьяна распалило в девушке давний гнев. — Они тебя наверняка тоже! Я своих родителей не помню, а ту, что пыталась заменить мне мать, — ненавижу всей душой!

На лице чудовища расплылась плотоядная ухмылка, и её кулак, вспыхнув багровым светом, пробил незримую стену, разметав чертополох и крапиву по комнате. Если бы не эта защита, замедлившая удар, он проломил бы грудь священника.

За мгновение до удара Катя поняла, что стена не выдержит, и толкнула отца Илью в сторону. С мерзким, хлюпающим звуком, смешавшимся с хрустом ломающейся кости, её рука ниже локтя отлетела в угол. Крик боли застрял в горле, и она лишь ошеломлённо смотрела на окровавленную культю, из которой толчками хлестала алая струя.

Старуха, ощутив победу, радостно взвыла и нацелилась на священника. И тут же в её раззявленную пасть на полной скорости воткнулось широкое лезвие меча.

— Выводи её из дома! — пророкотал Дед, сжимая эфес так, что костяшка побелела.

Улэт Карчыгы бешено вращала глазами, не понимая, что происходит. Навалившись всем телом на клинок, мужчина пригвоздил её к стене. Она заверещала, затрепетала… и развоплотилась, распавшись на белесый дым. Через миг она возникла уже за спинами двух беглецов, устремившихся к выходу, — и её голову снова пронзил меч Деда, брошенный им почти рефлекторно. Тварь снова исчезла в клубящемся тумане, но священник с ведьмой уже выскочили из проклятой избы.

Снаружи раздался истошный, полный ярости вопль. Мужчина выдохнул с облегчением, поднял меч и прислушался к своим ощущениям. Старуха всё ещё была здесь, она следила, выжидая момент для нового нападения. Спокойно, не торопясь, он прошёл к своей кровати и поднял оторванную руку Кати.

В тот миг, когда он наклонился, сбоку, над самой постелью, материализовалась карга, и её кулак пришёлся точно в клинок, который Дед заранее подставил на пути удара. Верхняя губа мужчины дёргалась от переполняющей его ярости, и между двух пылающих глаз твари врезался здоровый кулак, сжимающий окровавленную кисть Кати. Удар за ударом, он вколачивал его, не давая чудовищу вновь исчезнуть, пригвождая к той самой кровати, на которой едва не умер.

Спустя несколько минут непрерывной, яростной сечи он наконец позволил ей рассыпаться серой дымкой. Её присутствие больше не ощущалось — скорее всего, старуха забилась в самый тёмный угол своего заклада, боясь высунуться. Выплеснув накопившуюся злобу, он вышел из дома и, выхватив у прибежавшего на крик стрельца факел, швырнул его внутрь, а дверь подпёр тяжёлой жердиной, стоявшей у стены. Склонившись к перепуганному стрельцу, он приказал увести всех подальше.

— Зараза, — пробормотал он, подходя к корчащейся на земле девушке и не знающему, чем ей помочь священнику. — Держи. Может, прирастёт.

Девушка подняла на него полные боли и немого упрёка глаза, взяла свою руку и отбросила её в сторону.

— Я тебе что, отпетый? Или упырь? — стиснув зубы, прошипела Катя. — Достань бурдюк из моего подсумка.

Демьян отвёл взгляд и на ощупь достал с её пояса то, что она просила. Девушка зубами вытащила пробку и щедро полила содержимым то, что осталось от её конечности. На глазах кровь перестала хлестать, а рана начала стягиваться вокруг обломка кости, и вскоре место отрыва покрылось тонкой, розовой кожей.

Отец Илья перекрестился, не отрывая взгляда от чуда.

— Сие… сие есть чудо Господне! — выдохнул он, снова осеняя себя крестным знамением.

Девушка откинулась на спину, прикрыв глаза, пытаясь отдышаться.

— Это живая вода, — здоровой рукой она потрясла бурдюком. — Я ради этого три года утреннюю росу собирала.

— Вещи все сгорят. Боян ругаться будет, — невпопад произнёс Демьян, глядя на полыхающую избу.

Катя неожиданно рассмеялась, глядя на занимающийся рассвет, и следом за ней, снимая напряжение, тихо засмеялись Демьян и отец Илья.

— Ну что, отче, будете теперь меня на костёр отправлять, как положено? — отсмеявшись, с горьковатой иронией спросила девушка.

Тот почесал затылок и посмотрел на неё без привычного огонька в глазах.

— Ты людей спасаешь. А откуда берёшь силу — не столь важно, — он окинул взглядом свою рясу, испачканную в её крови. — Я вижу в тебе искру стремления к свету. Попробуй творить свои дела без шёпотов да заговоров. Одним лишь желанием и волей. Это будет первый шаг на пути праведном. А потом, если захочешь, приходи ко мне в ученицы. Не прогоню ту, что жизнь мне спасла. А вы…

Он обернулся к Демьяну, заворожённо смотрящему на пылающий дом. Тот медленно перевёл на него взгляд и улыбнулся. Затем развернулся и набрал полную грудь воздуха.

— Я! Внук великого богатыря Ильи Муромца! Погибели ворогов и несокрушимая стена земли Русской! Он ушёл от нас не в бою, а тихо, как заходит солнце за горизонт, обещая новый день. И мы все, его потомки, — тот новый день! Мы — продолжение его дела, его чести и его веры!

Священник, сначала с удивлением взиравший на почти кричащего Демьяна, к концу его речи проникся и смотрел со всей серьёзностью, а после и вовсе обнял мужчину.

— Значит, вы и вправду несёте в мир свет Господень.

Ещё с полчаса все молчали, погружённые в свои мысли, наблюдая, как догорает изба. Благо, та стояла поодаль, и огонь не перекинулся на соседние строения. Вдруг в одном из окон мелькнула пара ярко-красных точек, и стремительная тень метнулась вверх, растворяясь в светлеющем небе.

— Зря ты её распалила, — тихо произнёс священник.

Девушка, усмехнувшись, покачала головой.

— По своей природе Улэт Карчыгы похожа на Коровью Смерть. Та может выплеснуть всю высосанную из жертв силу в один удар — и эта смогла, — она кивнула на свою изувеченную руку. — Лучше так, чем если бы она этим ударом прикончила командира. Тогда бы всем нам конец пришёл.

Вновь повисла пауза. Священник явно подбирал слова, хмурился, отходил в сторону.

— Иисус есть Любовь, — наконец произнёс он, склонив голову. — И как мать должна во веки любить своё дитя, так и дитя должно отвечать ей тем же. Если кто из них сходит с пути Господня, второй должен смиренно ждать, пока первый не одумается, а не подливать масла в огонь обиды.

Он укоризненно посмотрел на Катю.

— Прости ту, что растила тебя, даже если она далека от Господа, — на его лицо вернулась та же мягкая, понимающая улыбка, что была при их встрече.

— Извините, отец Илья, но у нас не тот случай, — тихо, но твёрдо ответила девушка. — Но я помолюсь за упокой своих настоящих родителей. Они не виноваты, что их забрал Мор. Быть может, когда-нибудь я даже вспомню их лица.

Улыбка священника стала печальнее, но он кивнул и, поманив Катю, засеменил обратно к собору. Та, с лёгкостью на душе, последовала за ним.

Демьян же остался хмуро взирать на пепелище дома, едва не ставшего его могилой.

— Командир, есть новости, — в предрассветных сумерках рядом бесшумно, словно из воздуха, возник Клим

Глава 11

За три десятка лет старый завал вобрал в себя влагу, пыль и время, спекшись в единую глыбу — камень, будто сросшийся с глиной в мерзлотном панцире. Разбирать его голыми руками казалось делом немыслимым, гибельным. Однако Боян, заявив, что у нас уйма времени, раз воздух внутрь всё же проникает, велел не спешить с расчисткой последствий взрыва, а простучать стены этого узкого прохода.

Василий бурчал, что его, наверное, уже похоронили свои казаки, но всё же принялся исполнять просьбу кота. Много времени это занять не могло, и уже минут через пять, ударив рукоятью сабли по глиняной стене, я услышал глухой, неровный звук. То, что мы ищем скрытые ходы, было понятно, но откуда Боян о них проведал — оставалось лишь гадать.

Вдарив по тому месту сильнее, я ощутил, как рыхлая порода поддалась, и кулак провалился внутрь стены. Едва я выломал кусок побольше, в нос ударил тяжёлый запах тлена. Словно что-то огромное давным-давно сгнило и теперь кружило в воздухе за стеной едкой пылью. Насчёт скрытого прохода я всё же ошибся: в проёме зияла пещера, явно естественного происхождения, и её дальняя стена терялась в непроглядной тьме, которую не рассеивал даже тускло тлеющий факел.

Что-то принялось свербеть у меня в голове с такой силой, что пришлось зажмуриться. Как только я это сделал, неприятное ощущение исчезло. Осторожно открыв один глаз, я понял, что приступ не вернётся, и осмотрелся. Судя по всему, вновь заработало моё особое «зрение». И если вся пещера упыря была окрашена в тускло-серые тона, то, даже светя в зияющий провал факелом, я не различил ровным счётом ничего. Не было видно ни дна, ни ближних стен — лишь тьма, густая и всепоглощающая, похожая на ту, что я видел дважды в тех кошмарных снах о Нави.

— Нет, — я помотал головой и отодвинул Василия подальше от пролома. — Разберём завал и вернёмся к своим.

Кот хотел было возразить, но, встретив мой хмурый взгляд, замолк и уселся у головы упыря, разглядывая символ, заинтересовавший его ещё до взрыва.

Поначалу мы с казаком таскали грязь и валуны в соседнюю пещеру, но вскоре я подхватил голову твари и отдал её ему, а коту наказал не отходить от нас. Когда все собрались у завала, я принялся, словно крот, выбрасывать камни себе за спину, образуя новую груду земли уже позади. Василий еле поспевал, не выпуская головы, подтягивать за нами бездыханное тело Митьки.

Через несколько часов сквозь щель между камней забрезжил бледный свет восходящего солнца. Я удвоил усилия, и спустя пару минут мы вывалились из заваленного хода — все перемазанные, мокрые, но несказанно довольные. Впрочем, радость от освобождения длилась недолго. Вместо стены знакомой избы нам открылся величественный вид на башню Сююмбике и показывающийся из-за неё купол Благовещенского собора. На месте нашего временного пристанища лежало дымящееся пепелище, по которому то тут, то там пробегали огненные сполохи, добиравшие последние уцелевшие головешки.

На почтительном отдалении в ряд выстроились стрельцы — будто ждали чего-то или опасались.

— Сволочи! — взревел кот, распушив хвост и ощетинившись вдоль всего хребта. — Все рукописи сгинули!

Я, открыв рот, молча смотрел, как он со всех нор мчится к Демьяну, стоящему по другую сторону пепелища вместе с Климом. Кивнув Василию, я оставил казака наедине с его тяжкой ношей, лишь прихватив голову упыря, и пошёл вслед за Бояном.

— Кто это учинил, Демьянушка? — метаясь из стороны в сторону у ног командира, шептал кот, стараясь, чтобы его не услышали посторонние. — Я уж этому лиходею глазёнки-то выцарапаю…

— Я хату спалил, — медленно, словно наслаждаясь реакцией Бояна, произнёс командир.

На кота было жалко смотреть. Его взгляд метался с Демьяна на чёрное пепелище и обратно. Готов поклясться, что в его небольших глазах блеснули слёзы. В конце концов он улёгся на покрытую сажей землю и заурчал — не от злости, а от всепоглощающей тоски.

— Смотрю, только у Сокола ночь прошла спокойно, — смерив меня взглядом, усмехнулся командир.

В его глазах плескался океан безмятежности — такой, что бывает лишь после пережитого лютого шторма. Демьян в общих чертах рассказал, что приключилось с избой и что успел разузнать Клим. Я же, в свою очередь, поведал ему о наших ночных злоключениях и потряс головой упыря, которую всё это время держал в руке.

— А где, кстати, Катерина? — я замотал головой, оглядываясь, но нигде не обнаружил девушки.

Демьян лишь махнул рукой в сторону собора, как над пространством у сгоревшей хаты прогремел разъярённый голос воеводы. Голову упыря, я тут же сунул за спину.

— Что вы тут учинили, ироды? — он стремительно приближался к нам. — Почему не дали служивым избу потушить?

Теперь, когда он не восседал на своём троне, я разглядел, что Тихон Ярославович мог бы посоперничать с Демьяном статью и шириной плеч. Ноздри его гневно раздувались, а рука лежала на поясе, вплотную к рукояти меча.

— Я не обязан давать вам отчёт, воевода, — лишь слегка скосив глаза в его сторону, произнёс Демьян. — Всё это — ради розыска пропавших стрельцов, а я вас уверяю, их похитили. А вот где были вы этой ночью и почему явились лишь теперь, уже к остывшему пепелищу, — это вы потрудитесь объяснить.

От такой наглости у воеводы аж перехватило дыхание. Он, часто моргая, открывал рот, но не издавал ни звука.

— Да как ты смеешь, смерд… — выдавил он наконец. — Повешу же…

Позади градоначальника, спотыкаясь о подол своего скромного кафтана, возник запыхавшийся писарь. На ходу он ловил сбившуюся шапку, и на лице его читался ужас, больший, чем гнев воеводы.

— Господин, позволь холопу твоему слово молвить, — упав на колени перед воеводой, пролепетал молодой парень. Дождавшись надменного кивка, он продолжил: — У этих господ — великие полномочия. Они действуют от имени ближайшего советника царя-батюшки.

С размаху ударив писаря по лицу тыльной стороной ладони, воевода развернулся и, бросив нам, что у него дела неотложные, дёрганой походкой направился к своим палатам, по пути отшвырнув нескольких замешкавшихся стрельцов.

— Смелый мужик, — пробормотал Демьян, почесав затылок.

Оправившийся от оплеухи писарь подполз на коленях к командиру, и тот поднял его, убедившись, что парень твёрдо стоит на ногах, велел говорить.

— Молю вас, пощадите тятеньку, — парень придвинулся так близко, что Демьян отшатнулся. — Он же герой войны. Не знаю, что с ним стряслось… Будто белены объелся в последнее время. Не казните его…

Он снова рухнул на землю, обхватив ноги командира. Тот, будто ища совета, взглянул на нас с Климом, но мы лишь развели руками. Вздохнув, Демьян снова поднял писаря за плечи и пообещал подумать. Парень рассыпался в благодарностях и, не переставая кланяться, поплёлся вслед за отцом.

Мы ещё некоторое время стояли, переполненные смешанными чувствами, провожая его взглядом.

— Богдан, а ты чего такой перемазанный? — тихо подкралась сзади Катя.

— Да у нас такое приключилось… — едва я начал оборачиваться к ней, как замер на полуслове, не в силах продолжать.

Она плотно сжала губы и отвела взгляд.

— Чёрт с ними, с рукописями, — Боян заворожённо смотрел на то, что осталось от руки. — Катюша, что с тобой случилось? А ты как допустил?

Последняя фраза предназначалась Демьяну, и тот замер, устремив взгляд в пустоту. Мускулы на его щеке заиграли мелкой дрожью, будто под кожей билась пойманная птица. Кулаки сжались так, что кожа на сведенных суставах натянулась, белея, как пергамент, грозя порваться.

— Чему быть, того не миновать. Так надо было, — она натянуто улыбнулась и положила ладонь на его сжатый кулак. — Ты сейчас сказал — рукописи?

Демьян, прикрыв глаза, выдохнул и тихо рассмеялся — и Катя тоже.

— Ладно, теперь к делу, — хлопнул в ладоши командир, и взгляд его моментально стал твёрдым и тяжёлым. — В городе зреет смута, по слухам, её возглавляет некий Кара-бек. О нашем деле проведали и попытались сначала запутать, а потом и прикончить. Кстати, что скажешь про этот символ?

Демьян жестом показал, чтобы я передал голову упыря Кате, но та лишь отрицательно мотнула головой.

— Что за скверна? — сиплый голос раздался за спиной Кати. Возникший словно из воздуха монах в чёрной, простеганной рясе отпрянул, осеняя себя крестным знамением так часто, что пальцы его взметнулись в подобии трепетной птицы. — Отпусти, Господи, раба Твоего от сего видения…

Все вопросительно уставились на него, и он, перекрестившись, продолжил:

— Некоторые местные верят в древнего шамана — Кара-бека. Этим знаком помечают капища в его честь, — он снова перекрестился и зашептал молитву.

— Что и требовалось доказать, — покачал головой Демьян. — Остаётся найти его логово.

В голове тотчас всплыл образ пещеры, наполненной мраком, и я поморщился. Страшно не было, но и тогда, и сейчас я понимал — затея опасная. Однако других идей не было…

— В ходе под Тайницкой башней, — я махнул в её сторону, — есть пещера, откуда за версту несёт нечистым духом.

Командир почесал затылок, вспомнив мои слова о том, что проход всё ещё завален.

— Зайдите с другой стороны, — произнёс кот, и священник отшатнулся, осеняя себя крестом. — Ход подорвали не у самого выхода, там может быть ещё один лаз в те пещеры.

Демьян покачал головой и усмехнулся.

— Отче! Осмотрите воеводу на предмет воздействия нечистой силы! — крикнул он вслед удаляющемуся монаху. А затем, повернувшись к нам, уже тише добавил: — Переодеваемся в боевые наряды и отправляемся на поиски выхода из того хода.

Я молча кивнул на чёрное, дымящееся пепелище — от наших вещей остались лишь оплавленная пряжка да обугленные клочья ткани, но в голову тут же стрельнула иная мысль. Я рванул прочь, к оружейной, втайне молясь, чтобы Василий с казаками всё ещё были там. Вслед мне донёсся голос командира:

— Если бы этот наряд сгорел, Чурил бы голову пеплом устал посыпать. Ты куда?!

Стрельцы разошлись вместе с воеводой, поэтому я без помех добежал до места, где познакомился с казаками. Василий, как и остальные, молча стоял, обступив тело Митьки, — все, похоже, молились.

— Атаман, не обессудь, но надо поговорить, — бесцеремонно нарушил я тишину.

Тот, дав знак уже было встрепенувшимся казакам продолжать поминание, вышел ко мне.

— Собирай всю ватагу и дуйте в город. Немедля, — выпалил я скороговоркой. — Если я прав, то воевода переправлял оружие из Москвы татарам, что готовят бунт. Если так — может, тебя самого градоначальником поставят.

Я хлопнул атамана по плечу так, что его отшатнуло к стене, и помчался обратно, оставив его осмысливать размах бедствия.

К тому времени командир уже отыскал в пепле мой наряд — и тот действительно лежал на земле невредимым, лишь слегка припорошённый сажей. Отряхнув его, я стянул с себя сырую от пота и земли одежду, на ощупь надел прохладный, жёсткий от воска и дыма кафтан. Окинул взглядом остальных. Выглядели мы так, что глаз не отвести. В ослепительно белые одежды не переоделись только кот с Климом — по понятным причинам. Демьян же с Катей смотрелись будто только что с царского пира.

— Эй, мужики! — раздался оклик караульного со стены. — Это что за чертовщина на той стороне Казанки?

Едва слова долетели до слуха Демьяна, он кивнул Климу. Тот, уже не таясь, разбежался, взмыл птицей и взметнулся на макушку Тайницкой башни. Мы же скорым шагом миновали ворота, и нам открылось зрелище одновременно дивное и леденящее душу.

На другом берегу неширокой Казанки, притока Волги, над обнажённым полем, с которого уже сняли пшеницу, висел серебристый, мерцающий шар, величиной с добротную курную избу.

— Похоже, пещеры отменяются, — хрипло пробормотал Демьян. — Кара-бек начал действовать.

Мы с командиром сорвались с места к ветхому деревянному мосту, оставив Катю далеко позади. Чародейный наряд будто вливал в уже могучее тело новые силы, так что уже через полминуты я стоял на том берегу, а рядом, слегка согнув колени от толчка, приземлился Клим.

— Пять десятков стрельцов опутаны этим ритуалом, — едва переводя дух, произнёс он, дождавшись командира. — Чую, похоже призыв того Хозяина Степей. Точно не скажу.

Он снова взлетел, растворившись в бледном утреннем небе. Демьян отрывисто кивнул, и мы, словно по уговору, оббежали место ритуала с разных сторон, взяв колдуна в клещи. Его охрана — около десятка упырей — мигом разделилась пополам, обступив каждого из нас тесным полукругом. Я успел увидеть, как командир изящно срубил головы троим одним взмахом своего длинного меча, как мои противники, словно движимые единой волей, ринулись на меня.

На открытом пространстве упыри были ещё более неповоротливы, как ни странно. Не имея стен и потолка, чтобы оттолкнуться, они лишь тянулись ко мне острыми, синеватыми когтями, от которых я уворачивался без особых проблем.

Кара-бек не обращал на нас ни малейшего внимания, погружённый в свой жуткий ритуал. В длинном чёрном балахоне, расшитом странными знаками, он стоял в окружении бездыханных тел. На голове его красовался диковинный шлем с закрученными, словно у барана, рогами. От лежащих на пожелтевшей траве стрельцов к шару тянулись серебристые, пульсирующие в такт заклинаниям нити, набухающие от каждого слова шамана.

Улучив момент, я двумя резкими взмахами вскрыл брюхо одной твари и обезглавил вторую. Дед к тому времени уже покончил со своими противниками и устремился к шаману, воздевшему руки к сфере. С неба на колдуна обрушилась знакомая радужная сила Клима, но она, вопреки ожиданиям, разбилась о незримую защиту. Кара-бек даже не вздрогнул, лишь его напев стал пронзительнее, впиваясь в самое сознание.

Коготь одного из упырей скользнул под рёбрами, но даже не помял зачарованное одеяние. Отсекая голову ещё одной твари, я перепрыгнул через её обмякшее тело и, не обращая внимания на оставшихся, рванул на помощь Деду. За спиной раздался пронзительный птичий крик и недовольное ворчание упырей — Сокол моментально понял, где он нужнее.

Командир, стоя всего в двух шагах от колдуна, пытался пробить колдовскую стену, колошматя по ней своим мечом со страшной, яростной силой.Каждый удар его меча высекал сноп багровых искр из незримой преграды, и от них вяло тлела трава, но щель не появлялась.

— Ведьма, прерви ритуал! — крикнул он.

Обернувшись, я увидел, что девушка наконец подоспела к месту сечи. Склонившись над трупом упыря, оставленным Дедом, она окунула пальцы в обрубок шеи и принялась чертить в воздухе замысловатые, кружевные символы. Зловонная зелёная жидкость, что заменяла нечисти кровь, застыла в воздухе ровно до того мгновения, когда девушка завершила очередной знак. Схлопнувшись в тонкий, плоский блин, кровь нечистых пронеслась над нашими головами и рассекла серебряные нити, связующие жертв с пугающим, блестящим шаром.

Кара-бек на секунду замер и медленно повернул к нам голову. В узких прорезях его шлема блеснули два холодных, белых огня. Направив одну руку в сторону Деда, он даже не стал шептать заклинание, лишь сложил пальцы в особом порядке — и командира словно смахнула невидимая длань. Он отлетел, будто подкошенный.

— Что ж вы натворили, ахмак?! — с надрывом прокричал шаман.

Спешно вернувшись к шару, он снова принялся выводить руками ритуальные символы, и из стрельцов полезли новые серебристые нити. Шар резко стал прозрачным, словно что-то внутри поглотило весь его свет, оставив лишь тонкую, зыбкую плёнку. Только появившийся утренний туман на берегах речушки, потянулся и исчез без следа в недрах этого чудовищного ритуала. Шаман сделал два робких шага назад и, споткнувшись, грузно упал на спину.

— Не даём тебе творить зло, — я подошёл к нему вплотную и упёр ладонь в дрожащую, невидимую преграду.

Он обернулся ко мне и сбросил шлем. Под ним оказалось лицо очень молодого парня со свежим шрамом, рассекавшим его от виска до подбородка. Слегка раскосые глаза смотрели на меня не только с ненавистью, но и с немалым страхом. Судя по лицу, он моложе меня. Мальчишка. Но голос выдавал его истинные, немалые года.

— Пичен баши, вы можете приходить на нашу землю и убивать нас, а я, значит, — зло? — хриплым, низким, как гул земли, тоном проговорил он. — Я хочу вернуть эти земли нам, а вы… Вы…

Он вновь взглянул на пустой шар, который, как мне показалось, незаметно увеличился. Защита колдуна начала продавливаться под моей ладонью и через мгновение лопнула со звоном. Я схватил его за шиворот и приподнял.

— Остановись! — раздался резкий крик Ведьмы. — Ритуал не прервался!

Я бросил на неё короткий взгляд. Она, заворожённо, смотрела на раздувающийся, как пузырь, шар и неожиданно перекрестилась. Я тряхнул захрипевшего в моей руке шамана и швырнул его к ногам девушки.

— Безмозглая тварь, ты не остановила его, а лишь нарушила, не дав тому, что живёт за гранью наших миров, напитаться памятью ваших людей! — он, не глядя на Ведьму, отползал назад, пока не упёрся спиной в сапоги Деда, успевшего подойти к нам.

— Значит, она сделала всё правильно, — сухо, без эмоций произнёс мужчина, наступив тяжёлым каблуком на запястье шамана.

Кара-бек забился, застучав по траве скорее от бессильной ярости, чем от боли. С его лица сбежала ненависть, оставив лишь досаду за испорченное дело. Но в следующее же мгновение он взял себя в руки и, глубоко вздохнув, сложил пальцы в новую серию знаков. Дед застыл на месте, словно влип в густую, тягучую патоку. Шаман встал на ноги, и теперь он излучал лишь холодную, смертельную сосредоточенность.

— Глупцы, вас я убью потом. Сейчас вы поможете мне справиться с Бесом Пустоты.

Из его потемневших пальцев к головам членов отряда потянулись чёрные, паутинистые жилы. Дед и Ведьма обмякли и покорно кивнули ему. Где-то позади с тяжёлым стуком рухнул на землю только что справившийся с упырями Сокол. Нахмурившись, я сделал два шага и отвесил колдуну звонкую пощёчину. Тёмные каналы, связывавшие его с нами, растаяли в воздухе, а сам он ошалело посмотрел на меня.

— А теперь ты обстоятельно пояснишь, почему я не должен тебя убивать, — я приставил лезвие сабли к его голой шее и изобразил самое свирепое лицо.

— Сдохни, динссез! — от его слов моё сердце судорожно колыхнулось и замерло.

Но через миг, по всему телу прошли благодатные, освобождающие судороги, и я улыбнулся, медленно облизнув пересохшие губы.

— Загадывай ты свои желания умнее, лежать бы мне здесь хладным трупом, — я постучал плоской стороной клинка по его щеке. — Но я ведь уже мёртв.

Но шаман, словно, меня уже не слышал. Он, не отрываясь, смотрел куда-то за мою спину. Как и Ведьма. Лишь командир кивнул мне, поняв, что случилось, и взглядом указал на то, что явилось позади.

Там, шар начал колыхаться, точно утроба, готовящаяся извергнуть своё чадо. При этом в прозрачной сфере по-прежнему была звенящая пустота. В то же мгновение вся пелена стянулась в одну точку, и пространство там заболело. Воздух потянулся в дыру, которой не было, вырывая из лёгких последний глоток. Из этого завихрения, словно стоя на потоках ветра, плавно на землю сошло нечто, не похожее ни на какую нечисть из тех, о которых знал Поминальный Приказ. Тень от существа падала не туда, куда должно было светить солнце, а внутрь, поглощая само себя. Его шаги не было слышно, зато пустые колоски пшеницы под ними, в одно мгновение, окончательно высыхали и превращались в пыль.

— Что скажешь на это, тере улек? — замогильным, обречённым шёпотом произнёс Кара-бек.

Глава 12

В целом то, что явилось на пустом пшеничном поле, лишь отдалённо напоминало привычную нечисть. Хотя выглядело оно человекоподобно, козлиные, покрытые чёрной курчавой шерстью ноги были развёрнуты задними наперёд, тело лохматили перья, которые росли, нарушая всякое направление, будто брошенные ветром и вмёрзшие в плоть, а руки и вовсе были гладкими, как у водяной твари, с широкими перепонками между тремя костлявыми пальцами. Возникало чувство, будто создавал его кто-то, кто лишь слыхал о живых существах, но в глаза не видывал.

— Бушлык жэне, — сквозь стучащие от страха зубы прошипел шаман.

Он перестал обращать на нас внимание, не отрывая испуганного взгляда от отвернувшегося от нас чудовища. Оно повело головой в сторону лежащих в забытьи стрельцов, скосил лик на разорванный алтарь и издало глухой, звенящий лязг — точно в бездонной пропасти под землёй сражались на мечах тысячи воинов. А вслед за звуком пришёл Голод. От твари ударила незримая, но физически ощутимая волна ненасытности — даже не потусторонней, а сущей за всеми пределами. Казалось, оно и было самой воплощённой жаждой поглотить всё.

— «Бес Пустоты»… — перевёл чужие слова Демьян, впиваясь взглядом в колдуна. — Что за тварь ты призвал?

Он хлёстко ударил ладонью по уху шамана, и тот шлёпнулся наземь, содрогаясь в немой истерике, не в силах вымолвить и слова. Чудовище дёрнуло головой несколько раз, точно принюхиваясь к миру, и медленно повернулось к нам. В тот же миг я горько пожалел, что благодаря шаману чувства вновь вернулись ко мне. Если судить по внешности, его ещё можно было с натяжкой отнести к диковинной нечисти, то теперь стало ясно — он чужак не только в нашем, но и во всех остальных мирах.

Подобием лица ему служила ровная водная гладь, словно вставленная в убогую оправу из перьев и шерсти. Не было ни глаз, ни рта — ничего, кроме сплошной зеркальной поверхности. И хотя оно смотрело прямо на нас, в его «лике» не отражалось ровным счётом ничего, кроме поблёкшей земли да пожухлой травы у его обратных копыт. Я обернулся к командиру в ожидании приказа, но он лишь стоял, глубоко нахмурившись и не сводя глаз с колдующего на земле шамана. Его взгляд беспокойно метался, выдавая лихорадочную работу мысли.

Вдруг что-то холодное и скользкое провело по моей руке. Я резко вернул голову к твари и почти коснулся лбом её зеркальной поверхности. Только себя я в ней по-прежнему не видел. Сглотнув подкативший к горлу холодный ком, я скосил глаза на руку и недоумённо вскинул брови. Во-первых, прочный рукав боевого наряда, коим так кичился Демьян, попросту исчез, а во-вторых, кожа под ним стала гладкой и розовой — ни шрамов, оставшихся со стрелецкой службы, ни свежего рубца от клыков упыря. Лишь чистая, младенческая плоть.

Существо отчего-то издало более громкий, недовольный звон, исходивший словно бы из его внутренней пустоты, и вплотную придвинуло свою зеркальную маску, так что я окунулся в неё лицом. Оно не остановилось, и вскоре вся моя голова оказалась внутри ледяной влаги. Разум вопил об опасности, требовал оттолкнуть нечисть, но тело отказывалось повиноваться, сковываемое необъяснимым оцепенением. Приглушённо, сквозь толщу воды, я уловил крик Кати и гневный рёв Демьяна, но за этим ничего не последовало. Мы с Бесом всё так же стояли, связанные сюрреалистичной позой. Одна тягучая секунда сменяла другую, но ничего не менялось.

Наконец, тварь подалась назад, и ко мне вернулось владение телом. Уперевшись в его костлявые плечи, я изо всех сил толкнул и опрокинул чудовище на голую землю.

— Ты мёртв. Мёртв. Но жив. Тере улек, он жаждет имен… корней… привязок к миру. Дашь ему своё — он не возьмёт, но увязнуть должен! — раздалось сзади напряжённое бормотание шамана, и его тонкие пальцы охватили мою голову. Возникло чувство, будто кто-то вложил в череп лёгкое пёрышко, и оно теперь щекочет кость изнутри, но через миг ощущение исчезло. — Если поможешь спасти мой народ, то и свой спасёшь. Задержи Бушлык Жэне, пока мы с этой девицей придумаем, как вернуть его обратно в бездну.

К моему удивлению, Демьян не мешал нашему недавнему врагу и лишь наблюдал за его действиями с непривычно округлёнными глазами. Видеть потрясённого командира было столь же непривычно, как и эту тварь.

— Я же его бил, — с непониманием посмотрел на свои руки Дед. — Меч прошёл, как сквозь воду, а ты взял, да и оттолкнул.

Существо тем временем издало оглушительный лязг, точно сотни железных воинов бились прямо здесь, и трава вокруг нас вмиг побурела, истлела и рассыпалась серым прахом. Окинув взглядом этот берег Казанки, я увидел, что на целую версту вокруг нас теперь лежала лишь мёртвая, растрескавшаяся земля. На том берегу, из ворот кремля уже высыпали вооружённые стрельцы, а казаки, судя по полыхающим в нижнем городе пожарам, приступили к наведению порядка.

Боковым зрением я заметил, что тварь прытко вскочила с земли и теперь смотрела туда же. Звон внутри неё стал тише, но гораздо грознее, и она рванула вперёд, в один исполинский прыжок преодолев и расстояние до Казанки, и саму широкую реку. Над головой пронёсся Сокол, и я, бросив остальных на мёртвом поле, помчался вслед. Бес уже почти настиг стрельцов, застывших от страха, как его пригвоздила к земле обрушившаяся с неба радужная сила.

Не делая лишнего крюка, я подбежал к крутому обрыву над рекой и, повторив прыжок чудища, приземлился на том берегу, совсем неподалёку от твари. Та, в свою очередь, оглянулась на меня и, пересилив мощь Клима, поднялась и рванула вглубь спящего города. Вокруг её пути мир терял краски. Резные наличники на домах тускнели, а редкая трава осыпалась прахом под его копытами.

— К твари не подходить! Спасайте людей! — на ходу крикнул я стрельцам, но те лишь бессмысленно закивали, хотя по их остекленевшим взглядам было ясно — меня никто не слышал.

В чём-то я их понимал. Сам недавно таким был. Но пусть небольшое, всё же знакомство с нечистью помогло справиться с шоком быстрее, да и новая сила обязывала действовать. Простые люди ему точно ничего не смогут.

Я помчался по узким грязным улицам между деревянными домами, туда, куда, по моему разумению, скрылся Бес. То тут, то там схватывались казаки с коренными жителями Казани; на лицах государевых слуг застыл дикий ужас, и татары этим пользовались, с торжествующими криками возвещая о пришествии Кара-бека. В небе раздался оглушающий птичий крик, и, задрав голову, я увидел Клима, зависшего над кровлями в нескольких улицах от меня.

Ловко перемахивая через плетни и заборы, я вскоре оказался на довольно обширной площадке перед местным кабаком. Несколько десятков людей замерли на площади, обронив оружие и уставясь пустыми взглядами на тварь, расположившуюся в центре. Она хватала кого попало и подносила к своему зеркалу. Две-три секунды — и отбрасывала тело в сторону, как надоевшую куклу. Люди были ещё живы и целы, но всё равно корчились на земле, не в силах подняться, словно… В голове пронеслись слова колдуна о поглощённых воспоминаниях стрельцов. Эти люди, беспомощно ползающие в пыли, не помнили даже, как ходить.

Наконец пришло понимание, почему тварь не смогла со мной справиться. Если вспомнить слова Демьяна во время нашей первой показательной схватки, то мой разум пребывает вне этого мира, а значит, Бес не в силах коснуться моей памяти.

Рывком сблизившись с чудовищем, я занес саблю и рубанул его по руке, в которой оно сжимало беспомощно бьющегося татарина. Клинок, как и говорил Дед, прошёл насквозь, словно я провёл оружием по водной глади, не встретив ни малейшего сопротивления. Казаки, тем временем, опомнились и, вдохновившись моим примером, ринулись на тварь, сверкая поднятыми шашками. Среди них я узнал своего знакомого атамана, бежавшего в первых рядах. Выставив оружие копьём, он со всей дури вонзил его чудищу в бок, и я увидел, как металл бесследно растворяется, соприкасаясь с телом твари. Однако сам Василь, ударившись могучим плечом о покрытую грязными перьями спину, отлетел кубарем в сторону.

Рука его беспомощно повисла плетью, и это ещё считалось удачей. Остальные казаки с тем же тщетным пылом налетели на тварь: иные теперь лежали без чувств, иные силились подняться, ибо ноги их не слушались, а один, налетевший горлом на склизкую лягушачью руку, судорожно хватал ртом воздух, пока через минуту не обмяк окончательно.

— Прочь отсюда! Я его задержу! — крикнул я, обращаясь ко всем, чьи ноги ещё держали их. — Василь! Уводи людей! Всех, кто может идти!

Атаман, сквозь стиснутые от боли зубы, принялся отдавать хриплые команды — и ещё стойким казакам, и остолбеневшим от ужаса татарам.

— Кара-бек вас обманул! — крикнул я, поняв, что нужно сломить дух этого слепого сопротивления. — Эта тварь не разбирает своих и чужих! Спасайтесь!

С неба на тварь обрушился ослепительно яркий, чистый поток силы, от которого мне пришлось закрыть глаза. Однако Бес, будто не замечая удара, лишь качнулся на месте, лениво повернул голову в сторону убегающего народа и, через силу преодолевая невидимое давление, засеменил вслед. Клим вновь пронзил воздух птичьим кличем, сквозь который я отчётливо различил его настоящий голос: «Держи!»

Энергично взмахнув широкими крыльями, он прервал поток, и тварь, резко освободившись, пропахала мордой грязь улицы. Не дожидаясь, пока она поднимется, я подскочил и обрушил пятку на её затылок. Подошва сапога ожидаемо испарилась, но удар дошёл до цели. Неведомо, почему не растворились наши с Дедом клинки, но всё прочее оружие и одежда уничтожались от одного касания к этой твари. Видимо, дело в том, что они не несут в себе памяти — в отличие от живой плоти. Оттого и мои шрамы исчезли, оттого и казаки лишились знания, как двигать руками, едва коснувшись Беса.

Я осклабился в лихой улыбке и продолжил раз за разом вбивать ногу в зеркальный череп существа, пока тот не треснул, и звон, исходивший оттуда, слился в единый пронзительный свист, больно бьющий по ушам. Не в силах вынести этот звук, я отшатнулся и прикрыл уши ладонями. Чудище медленно, опираясь на землю своими скользкими руками, поднялось и провело ладонью по затылку. Трещина мгновенно исчезла, и свист прекратился.

— Да ты издеваешься, — вслух прошептал я.

Бес попросту стёр воспоминание о своей травме вместе с самой травмой. Трещина на зеркальном черепе исчезла, будто её и не было, а отвратительный свист сменился всё тем же размеренным, глухим лязгом. Не восстановилось — отменилось. Как бороться с тем, у кого нет прошлого? Ты можешь сломать ему кость, но он забудет, что она сломана. Ты можешь его сжечь, но он не вспомнит боль от пламени. В нём не к чему прицепиться, не на что надавить. Это был не противник — это была пустота, пожирающая сам смысл сопротивления.

По спине пробежал ледяной пот, смешавшийся с липкой грязью. Я мог колотить эту тварь до конца дней, пока сам не рухну от истощения, а она просто будет забывать каждый новый синяк.

Но когда Бес, словно насмехаясь, звякнул чем-то внутри и развернулся к скрывшимся в переулках людям, в груди что-то щёлкнуло. Логика отступила. Остался простой, животный позыв, выдолбленный во мне годами службы: враг повернулся спиной — атакуй. Угроза идёт к беззащитным — встань на пути. Неважно, можно ли его победить.

Сомнения, страх, шок — всё это схлопнулось в тугой, раскалённый шар в солнечном сплетении. Ответ на вопрос «как сражаться?» оказался до безобразия простым: пока можешь дышать. Тем более, мне эта тварь тоже не могла чего-то противопоставить

Схватив уже дёрнувшуюся в сторону прохода тварь за руку, я почувствовал, как грубые мозоли на ладонях, наросшие за годы службы, попросту исчезли. Уперевшись ногами в землю, я удерживал её на месте, всё глубже утопая в утоптанной, каменеющей почве.

Осознав, что так просто не уйти, существо обернулось и впервые за всё время ударило. Просто, бесхитростно впечатало кулак в моё лицо. Отпустив одну руку, я ответил тем же, и началось изнурительное испытание на выносливость. Удар за ударом мы колотили друг друга, но отпускать его я не собирался. Спустя мгновение он подключил к делу нижние конечности — и совершил ошибку.

Его копыто оторвалось от земли, чтобы врезаться мне в живот, и я, пропустив несколько ударов, мощным рывком швырнул его обратно на центр площади, где его и обнаружил. Не давая опомниться, подскочил и, уперевшись ногами в его тушу, рванул за копыто. Треск смешался с лязгом, сверху наложился свист, и во всей этой какофонии я оторвал его ногу. На месте разрыва блеснула та же зеркальная гладь, что и на его личине.

«Ну что, восстановишься и это?»

До безумия хаотичный звук превысил мой предел, и я рухнул на землю, уже не закрывая уши, но не выпуская отторгнутую конечность. Я не видел, как тварь проводит ладонью по месту разрыва, но почувствовал, как нога в моих руках начинает таять, растворяясь в воздухе. Восстановилась.

Звуковой кошмар стих, и, подняв голову, я увидел бегущего к нам по улице Деда.

— Не трогай его! — закричал я и мгновенно оказался между Бесом и командиром.

Тварь, бросив попытки бежать, попыталась устремиться к новому живому человеку, но получила тяжёлым сапогом по безликой маске и отлетела в сторону. Дед сурово кивнул и бросил взгляд назад. Там, сопровождаемые кружащим Соколом, бежали Кара-бек с Ведьмой, на ходу сплетая сложное заклинание.

Командир отошёл с их пути, и мимо него пронесся сияющий ослепительным светом шар, от которого всех обдало волной нестерпимого жара. Вонзившись в грудь лежащего существа, он оставил глубокую впадину с обугленными краями. Уже привычным движением тварь провела ладонью по ране — и та исчезла, будто её и не было.

Испустив голодный лязг, тварь дёрнула головой несколько раз и отвернулась от нас, уставившись на глухую стену татарской избы, у которой лежала. Растворив деревянный забор, она подошла вплотную к дому и, войдя сквозь стену, протянула руку к ребёнку, застывшему в углу от ужаса. Пока остальные пребывали в оцепенении, я в два прыжка оказался у проёма в виде человеческого силуэта и пинком отправил уже приготовившуюся поглотить память пацана тварь в дальний угол. Пробив ещё одну дыру в стене, она вывалилась наружу, выпустив мальчишку. Выйдя вслед, я поймал удивлённый взгляд татарского шамана и пинком отшвырнул её обратно, подальше от жилья.

Ведьма с колдуном принялись о чём-то шептаться, а я, оставив попытки ранить Беса, принялся колотить его, не давая подняться. К этому моменту я остался практически голым, если не считать лохмотьев от боевого одеяния.

— Отойди, — сухо проговорил Кара-бек, не отрывая взгляда от твари.

От него по земле, словно живая тень, поползла чёрная полоса, окрашивая траву и землю в цвет ночной пустоты. Бес, почувствовав, что его больше не держат, вскочил и, заметив заклинание, рванул к колдуну. Я хотел было помешать, но на пути возник Дед, положивший тяжёлую руку мне на грудь. Только сейчас я заметил, что от затылка шамана к Ведьме тянется знакомая серебристая нить.

Бес схватил колдуна — и мгновенно нить набухла, запульсировав, будто по ней ударила мощная волна. Лицо Кара-бека сперва побелело, зрачки закатились, взгляд остекленел. Я недоумённо посмотрел на нахмурившегося командира, но тот не обратил на меня внимания, напряжённо наблюдая за тварью.

Глаза Кара-бека дёрнулись, и вместо белка в них заиграла зеркальная поверхность, точь-в-точь как на лике Беса. Вдруг сопровождавший всё действие звон стих, и наступила глухая, тягостная тишина. В глазах колдуна снова и снова отражалось его же отражение в лице твари, и, как я понял, последний уже не мог прервать процесс. Они застыли в этой позе, пока в теле Беса, на месте, куда попал белый шар, не явился маленький водоворот. Он принялся стремительно разрастаться, поглощая воздух, запахи, и, казалось, сам свет, искажаясь, стекался в эту воронку.

Всё прекратилось разом. На площади не осталось и следа ни от чудовища, ни от человека, его призвавшего. Они исчезли, словно их и не было. Рядом с нами рухнул с неба Клим, принявший человеческий облик, и облокотился на стену кабака, тяжело дыша.

Место, где только что бушевал водоворот, стало иным — выпавшим из этого мира. Желание подойти ближе таяло с каждым шагом, а взгляд упрямо соскальзывал, отказываясь зацепиться за эту зияющую внутренностям реальности дыру.

— Что это вообще было? — по разуму ударило накопившееся напряжение, и я, пытаясь перевести дух, отполз в сторону и бессильно рухнул на землю.

Демьян бросил на меня странный, оценивающий взгляд, кинулся к пошатнувшейся Кате и подставил ей своё широкое плечо. Она стояла, беззвучно шевеля губами, с плотно сомкнутыми веками.

— Простите, братцы, — тяжело, с непривычной горечью вздохнул командир и скорбно склонил голову.

Видно, его грызла мысль, что он ничем не помог в этой битве, и, возможно, он принял мои слова на свой счёт. Мы с Климом переглянулись, словно глядя на умалишённого, и устало улыбнулись. Ну, конечно, по меркам этого долгожителя, он должен был погибнуть, но помочь нам… чем? По сути, мы с Климом лишь удерживали тварь на месте, не дав ей пожрать ещё больше людских судеб. Победил чудовище тот, кто его и призвал. И заплатил за это жизнью, чего я уж точно не ожидал.

Катя наконец открыла глаза и обвела нас усталым, но ясным взглядом.

— Раненых нет? — отрывисто спросила она. — Богдан, ты… прямо похорошел. Кожа — гладкая, ровная, ни сучка, ни задоринки. Даже завидно.

Я механически осмотрел свои руки. Кожа на них действительно была совершенно чистой, безмятежной, как у младенца. Руки, лишённые закалённых трудом мозолей и заслуженных в боях шрамов, казались чужими, ненастоящими.

— Я отвоёвывал свою жизнь у смерти, а эта тварь украла у меня последнюю память о том, кем я был, — задумчиво, почти про себя произнёс я. На лице Кати промелькнуло смущение, словно она нечаянно ляпнула глупость.

Вопросы к сгинувшему шаману оставались, и потому мы втроём устремили взгляды на девушку. Но, не успела она ответить, как с соседней крыши спрыгнул Боян, приземлившись в грязь, неподалёку от моего лица, чем добавил моему и так грязному телу, особый, боевой раскрас. Отплёвываясь от комочков земли, я вскочил, пытаясь отряхнуться, но только размазал всё по телу.

Из дома, куда вломилось чудовище, выбежал паренёк, но остановился в двадцати шагах и уже робко, маленькими шагами подошёл ближе. Он склонил голову к земле и протянул мне маленькую ручку. В ней он держал портки, немного больше моих, скорее всего отцовские. Но на это парень вытащил из-за спины пояс и тоже протянул мне.

Мягко улыбнувшись, я взял подарки и одел их прямо поверх грязного тела. Нечего совсем без штанов ходить, срам показывать. Все, улыбаясь посмотрели на мальца, тут же убежавшего обратно, и снова повернули голову на Катерину, которая, вздохнув начала свой рассказ.

Оказалось, шаман всё тридцать лет, что Казань числилась за русским государем, изучал то, что пребывает между Явью, Правью и Навью. Лишь теперь ему удалось создать ритуал для призыва сущности, названной им Хозяином Степи. Для этого он приступил с помощью сородичей и дурман-травы похищать стрельцов, одновременно ослабляя гарнизон к часу восстания. Куда ни кинь, план был крепок. Не будь нас.

Почему-то Пустота между миров требовала именно воспоминаний, а не жизненной силы, как та же Навь. Потому стрельцы, оставленные нами на поле, должны постепенно прийти в себя, хоть и утратив какую-то часть себя.

Тем, что мы не дали этой Пустоте насытиться, мы вызвали её ярость, и явилось воплощение этой силы, собиравшееся пировать здесь вволю, не разбирая своих и чужих. Потому шаман и помог нам его остановить. В конце концов, он упросил Катю выкачать его собственные воспоминания до дна и даже больше, по сути, создав внутри него ещё одну, точечную пустоту, поглотив которую, Бес уничтожил и себя.

Теперь девушка стала вместилищем опыта двухсотлетнего шамана, открывшего новый путь в ритуальной магии. И с этими знаниями ей предстояло разбираться долгие годы.

— Об этом никогда не должен узнать Малюта, — обведя нас тяжёлым взглядом, изрёк Демьян. — Такая сила в его руках станет поистине концом всему.

Мы все покорно кивнули — даже я, никогда не видевший нашего формального начальника в деле.

В городе уже стихли крики, лязг сабель и грохот пищалей. Сбежавшие с площади люди быстро разнесли молву, что Кара-бек предал свой народ, и то, что его больше никто не увидит, лишь добавляло этой сказке веса.

— Он же просто сражался за свою землю, — тихо, словно оправдываясь, произнесла Катя. – Его же можно понять.

Воспоминания давили на неё, открывая человечную, ранимую изнанку души татарского колдуна.

— Можно, — сухо согласился Демьян. — Нельзя смотреть на это сложа руки. А понимать — понимай.

Я с трудом поднялся на ноги, и мы неторопливо побрели вдоль выцветших улиц в сторону Кремля, куда понемногу стекались уставшие и израненные воины. Василь со своими казаками вдалеке вёл связанных пленников и, заметив нас, криво улыбнулся и помахал единственной слушающейся рукой. Сомневаюсь, что это утро далось всем без потерь, но восстание всё же было подавлено. Некоторые горожане, видевшие нашу битву с Бесом, суеверно крестились и шарахались в стороны, прикрывая детям глаза.

Перед воротами Кремля нас уже поджидала толчея: воевода со вновь обретённым торжествующе-благородным выражением лица, его прихлебатели, бояре, суетливо подметавшие широкими рукавами помост у своих ног, весь цвет местного духовенства и несколько десятков настороженных стрельцов.

От толпы отделилась фигура в чёрной рясе и засеменила в нашу сторону. Василий, увидев, как воевода преградил ему путь с пленными, нахмурился и вопросительно оглянулся на нас. Тем временем отец Илья подбежал ближе и, тяжело дыша, замотал головой. Демьян молча кивнул и, прищурившись, сделал несколько решительных шагов вперёд.

— Не перевелись ещё богатыри на земле Русской! — воскликнул Тихон Ярославович, театрально разведя руки. — Сколь силы в столь юном теле!

Он, неестественно скаля зубы, впился взглядом в меня, и в его глазищах не было ни капли радости — лишь холодная, звериная неприязнь.

— Воевода! Кончай это шутовство, — сложив руки на груди и говоря громко, внятно для всей площади, произнёс Демьян. — Тебя казнят вместе с зачинщиками бунта. За снабжение смуты и потворство врагам государевым.

С лица градоначальника слетела маска доброжелательства. Он собрался что-то выпалить, но вперёд шагнула Катя.

— Не стоит их губить, — она кивнула в сторону связанных татар. — Вы лишь продолжите круг ненависти! Оставьте их в живых. Покажите, что способны на милость. Сделайте первый шаг к миру! А те жертвы, что многие принесли сегодня, навеки лягут на их совесть.

Священник, стоявший рядом, удивлённо взглянул на неё и тихо улыбнулся. Лицо воеводы же побагровело, а на лбу вздулась синяя жила.

— Вы хотите простить этих басурман, но казнить наместника царёва? — он фальшиво загоготал. — Вас первых повесят на ближайших верстовых столбах!

Внезапно взвыл внутренний тревожный звон, и я торопливо оглядел собравшихся, понимая, что кого-то не хватает. Вдруг меня сильно толкнули в спину, и что-то прижало мою голову, не давая оглянуться. Люди вокруг ахнули, а когда я нащупал, во что воткнулся меч, пронзивший мою шею насквозь, ахнули ещё громче. Медленно, со скрежетом вытащив клинок, застрявший на полпути к полному отсечению головы, я развернулся к остолбеневшему писарю, воеводского сына. Тот, кажется, обмочился и тут же рухнул в обморок.

— Нечисть! — завопила толпа, тыча в нас пальцами с выражением дикого страха, смешанного с омерзением. — Убить погань!

Воевода даже не взглянул на опозорившегося отпрыска и лишь победоносно осклабился. Демьян и Катя встали к нам плечом к плечу, готовясь к обороне. На лице командира застыла усталая, горькая гримаса.

— Тише, люди добрые! — раздался голос отца Ильи, оставшегося на почтительном отдалении. — Многие из вас меня знают. Эта, как вы глаголете, нечисть спасла ваши жизни от чудища престрашного. Раскрыла сговор против народа христианского. А вы их убить алчете?

Толпа приумолкла, принявшись перешёптываться. Слева, из рядов духовенства вышел бородатый старец в высоком клобуке, украшенном ликами святых.

— Илларион, то, что ты плетёшь — ересь, — провозгласил он, ища поддержки у собратьев. — За такое отлучают от церкви, поближе к твоей возлюбленной нечисти.

Толпа вновь зароптала, наперебой предлагая жестокие казни.

— Вы себя слышите? Али заповеди позабыли? — вновь воззвал игумен, и все замолкли. — А волхвы, пришедшие к новорождённому Спасителю, кем были? Эти… существа… спасают людей, и я в том самовидец. Нашей целью должно быть не смертоубийство, а наставление их на путь Божий.

Кругом повисла гробовая тишина, и я увидел, как многие из священников согласно закивали.

— Демьян, а кто злодей-то? — шёпотом спросил я. Беспокоиться было не о чем: в крайнем случае мы могли просто унести ноги. — С какой стороны ни посмотри, только на Тихона мысли наводят, но небось и у него веская причина на всё это найдётся.

Командир отрицательно покачал головой, и его губа нервно задёргалась.

— Он, — со сдержанной, леденящей ненавистью произнёс Демьян.

Из-за спины воеводы вышел человек небольшого роста, с предельно мерзкой ухмылкой и бешеными, горящими глазами. Он развёл руки, словно собираясь всех обнять. Из-под пол его дорогого ферязи потянулся туман, незримый для простого глаза. Он быстро застлал землю вокруг людей и застыл, сковывая движение.

— Я услышал достаточно, — произнёс он ясным, металлическим голосом. — Именем Государя! Приказываю стрельцам казнить всех родственников зачинщиков бунта, включая воеводу и его приближённых!

Туман резко взметнулся вверх, обвил шеи связанных татар, воеводы, а также многих бояр и — щелчок — через секунду все они рухнули наземь со свернутыми хребтами.

— Какое благодатное совпадение, — гоготнул Малюта и неспешно подошёл к нам. — Обнимемся? Нет? Ну и ладно. Вы хорошо потрудились, но царь желает видеть вас не мешкая.

Обернувшись, он увидел, что многие так и стоят, скованные его туманом. Рассеяв его, он ещё раз обвёл толпу тяжёлым взглядом.

— Чего встали?! — гаркнул колдун во всю глотку. — Я со всех кожу сдеру, если здесь останется хоть один через минуту!

Священники разбежались, громко охая и причитая о непотребстве, а стрельцы во главе с Василием побросали пленных и кинулись обратно в город искать семьи бунтарей, не спросив, кто вдруг стал раздавать приказы. Неудивительно: от такой демонстрации силы даже у меня застыл ком в горле. Ноги сами потянулись вытянуться по струнке.

— Столько лет царю до нас дела не было, а тут вдруг желает видеть, да ещё и не мешкая, — сквозь стиснутые зубы прошипел Демьян.

Катя, прикусив губу, смотрела на утекающие сквозь пальцы надежды на мир, а Клим лишь почесал затылок и с безнадёжной грустью посмотрел на затянувшееся свинцовыми облаками небо.

— Я не спрашивал твоего мнения, — отрезал Малюта, и тут же сменил тон на сладковато-ласковый. — Демьянушка. Да и царь у нас теперь новый. Иван Васильевич приказал долго жить.

От такой вести даже бесстрастного Клима пробило. Все выпучили глаза на колдуна. Тот лишь улыбнулся во всю свою оскаленную пасть.

— Новая власть — послабление запретов, слыхали? — он развернулся и поманил нас за собой крючковатым пальцем. — Вам понравится. Поспешим, а то портал скоро закроется.

Мы скорым шагом последовали за ним, оставив позади себя изумлённого и не перестающего креститься священника. Все настолько были ошарашены новостью, что даже не переглядывались между собой, погружённые в собственные думы. Лично меня, всё не покидало чувство, что мы что-то забыли.

Интерлюдия

Навь

Царство мёртвых было не просто неизменным — оно было незыблемо во веки веков. С самого мига своего тёмного рождения, с той поры, когда последний вздох первого живого существа замерз в пустоте, здесь ничто не двигалось вперёд. Время не текло, а лежало мёртвым грузом, как окаменевший слой пепла на дне бездонного моря. Каждое прошедшее тысячелетие было зеркальной копией предыдущего: та же непроглядная, плотная, словно смола, тьма, те же бескрайние, унылые равнины, поросшие пеплом воспоминаний, и то же гнетущее, всепоглощающее безмолвие, в котором даже мысль затухала, не успев родиться.

Души, попадавшие сюда, теряли не просто желание что-либо менять — они теряли саму возможность хотеть. Их индивидуальность, вся ярость, боль и радость жизни, медленно вымывалась из них тихой рекой забвения, оставляя лишь бледные, полупрозрачные силуэты, вечно слоняющиеся по застывшим ландшафтам. Они не страдали и не тосковали — они просто были, как часть пейзажа, как неподвижный камень или засохшее дерево в мире, где никогда не дул ветер. Существам из Прави, светлого царства порядка, если и дозволялось переступать эту грань, то лишь на кратчайший, строго отмеренный миг — ровно настолько, чтобы не потревожить вековой сон обитателей Нави, не внести в их первобытный покой разрушительную рябь воли, цели, действия.

И оттого звук, раздавшийся в самом сердце этой вечной немоты, в святая святых — в средоточии изначальной тьмы, куда не проникал даже отблеск чужого взора, — был не просто странным. Он был кощунственным. Это был задорный, чистый, почти девичий смех, звонко рассыпавшийся в абсолютной тишине, как стеклянные бусы, разбившиеся о каменный пол усыпальницы.

— Ох, насмешила ты старика, дочурка, — прокатился вслед за смехом низкий, глубокий, будто доносящийся из-под земли голос. В нём звучала не злоба, а нескрываемая, почти удивлённая потеха.

Говоривший восседал на простом, грубо сколоченном деревянном стуле, который казался лишним предметом в этом месте. Стул стоял прямо в пустоте, в эпицентре Чёрного Ядра Нави — точки, где тьма была настолько совершенной и древней, что поглощала саму идею света, формы и расстояния. Рассмотреть сидящего было невозможно — лишь смутные очертания могучей, бородатой фигуры в струящихся, поглощающих отблески одеждах цвета ночи без звёзд. Его взгляд, если он был, мог бы пронзить что угодно, но здесь ему не на чем было остановиться, кроме как на стоящей рядом девушке.

Она была единственным другим цветовым пятном в этой вселенной чёрного. Юная, стройная, с лицом неземного, холодного спокойствия и глазами, в которых отражалась не жизнь, а глубина самого небытия. Она склонила голову набок, слушая, и её поза выражала вежливое, но ледяное безразличие.

— Ты хоть понимаешь всю иронию сего действа? — продолжил мужчина, и в его голосе снова заиграли смешливые нотки. — Создав своего «отпетого» назло мне, из чистого упрямого своеволия, ты, сама того не ведая, сохранила тот самый порядок вещей, который жаждала нарушить. Та вырвавшаяся тварь пожрала бы не тела, а души. Он искалечил бы саму ткань нашего мира, перепахав память тысяч существ. А твой избранник… он его остановил. Не я, не стражи Прави — твоя марионетка.

Девушка по имени Мара негромко, но выразительно выдохнула, словно сдувая невидимую пылинку со своей безмятежной маски. Затем её губы, бледные, как лунный свет на льду, тронула улыбка — не добрая, а хитрая, знающая себе цену. Она сложила тонкие руки на груди, и этот жест был одновременно вызовом и напоминанием.

— Отпетые, нарушают извечный порядок, вносят в мироздание смертный хаос, и их упокоение — наша первейшая и священная задача, — произнесла она чётко, отчеканивая каждое слово. Звук её голоса был чистым и безжизненным, как звон хрусталя. — Не твои ли это собственные слова, отец?

Мужчина, коего в иных мирах знали как Велеса, медленно покачал своей могучей, неясной в очертаниях головой. Он смотрел на дочь так, как в мире живых смотрят на несмышлёного, но дорогого ребёнка, только что устроившего беспорядок в строгой отцовской библиотеке. В его взгляде, который она могла лишь чувствовать, а не видеть, читались усталая снисходительность и бездонное, тысячелетнее знание.

— Мои слова, — кивнул он. — И я уже разрешил сей маленький… казус. Твой Отпетый не справится с моим должником. И даже если ему это удастся, я всегда могу лично забрать его нежизнь. Смерть будет собирать свою жатву, души — струиться сюда, а мы — наблюдать. Всё, как всегда.

— Тогда я помогу ему, — парировала Мара, и в её гладах вспыхнул холодный, непокорный огонёк. Она встретила незримый взгляд отца прямо, без страха.

— Помоги, — разрешил Старец, и в его голосе не было запрета, лишь предостережение. — Но…

Он щелкнул пальцами — звук, сухой и окончательный, как ломаемая кость. Фигура Мары вздрогнула. Из неё, словно вытягиваемую тонкой иглой, выпорхнула и растворилась в тьме большая часть её внутреннего сияния, её присутствия. Она не стала меньше, но потускнела, стала почти призрачной.

— …В десятую часть твоей силы, — договорил отец спокойно. — Хочешь играть в игры живых — играй по их правилам.

Мара раздражённо цокнула языком — единственный по-человечески живой жест за весь разговор. Её потухшее сияние, её урезанная мощь злили её, но не обескураживали. Резко развернувшись, она шагнула вперёд и растворилась за пределами чернейшего пятна Ядра, словно капля чернил, вернувшаяся в чернильницу.

Вслед ей, догоняя уже в иных слоях реальности, донеслось последнее слово отца, произнесённое не с насмешкой, а с констатацией вечной, неоспоримой истины:

— Ты ничего не изменишь, Мара.

Казанский кабак «На перекрёстке»

После того как восстание было жестоко и окончательно подавлено, прошли одни полные, тягостные сутки. Город, измождённый ночным боем, ужасом перед неземным чудовищем и поспешной, беспощадной чисткой, учинённой стрельцами по приказу мрачного гостя из Москвы, пытался сделать вид, что дышит. Дым от пожаров ещё стелился по задворкам, смешиваясь с утренним туманом над Казанкой. Запах гари и страха въелся в дерево стен и землю площадей.

Люди постепенно выползали из своих забаррикадированных домов. Лица у всех были серыми, отрешёнными. Даже те из татар, кто не поддерживал Кара-бека и хранил лояльность царю, теперь провожали русских тяжёлыми, полными немого укора и скрытой горечи взглядами. Резня, обрушившаяся на семьи заговорщиков, не выбирала — она смела и виновных, и тех, кто имел лишь номинальное родство. Страх сменился глухим, тлеющим неприятием. Делать что-либо открыто, однако, никто не смел.

А воеводой, к удивлению многих, был поставлен казачий атаман — Василий Станиславович, с одной пока что негнущейся рукой, но с железной хваткой уцелевшей. Духовенство, поспешно сменившее гнев на милость после визита Малюты, теперь ежедневно проводило многолюдные проповеди на соборной площади. Батюшки с пламенными глазами восхваляли «благочестивых воинов», «защитников святой Руси», одолевших «поганое исчадие ада, насланное басурманскими колдунами». Имена же самих защитников — тех самых, кто стоял против Беса лицом к лицу — тщательно обходили молчанием. Они стали призраками, неудобной легендой, исчезнувшими вскоре после победы, будто их и не было.

И лишь одно место в городе жило так, как будто ничего не произошло. Кабак на пересеченье нескольких улиц, тёмный, пропахший кислым брагой, хлебным перегаром и человеческой тоской. Сюда стекалось всё — и горе побеждённых, и усталость победителей, и просто необходимость забыться. Звуки здесь были прежними: глухой гул голосов, стук глиняных кружек о грубые столы, всхлипывания где-то в углу и бессвязное бормотание пьяниц.

За дальним столом, прижавшись лбом к прохладной, липкой от пролитого пива древесине, сидел Степан. Его лицо было бледным, покрытым холодной испариной. Перед ним стояла полная, с пышной шапкой пены кружка доброго, тёмного пива, но выпить у него не получалось. Каждые несколько секунд его тело судорожно вздрагивало, и из горла вырывался громкий, непроизвольный звук: «Ик!»

— Э-эх, братан, — проплыл мимо, пошатываясь, рыжий детина с пустым взглядом. Он шлёпнул Степана по плечу так, что тот едва не грохнулся лицом в кружку. — Видать, крепко тебя кто вспоминает. Со смаком, значит.

Степан не отреагировал. Он даже не поднял глаз. Весь его мир сузился до одного навязчивого, безумно стучащего в висках вопроса. Он кружил в его опустошённой голове, вытесняя все другие мысли, все воспоминания о вчерашнем кошмаре, о сверкающем чудище с зеркальным лицом. Вопрос был простым, бытовым, и от этого — ещё более невыносимым:

«А когда, ну когда же, наконец, в Москву возвращаться?»

И снова: «Ик!»

Глава 13

По дороге к порталу, что зиял в подземельях Казанского кремля, Малюта, небрежно поправляя дорогой ферязь, рассказал нам, что подобные врата существуют во всех крупных городах Руси. «Сила царства, — пояснил он с холодной ухмылкой, — должна уметь мгновенно являться в любой его точке». Однако пользоваться этим благом было непросто: каждый переход вытягивал из чародея уйму внутренней силы, «словно выпивал душу до дна». Потому и он, и мы — все, кому довелось ходить нехожеными тропами, — привыкли к долгим дорогам, к стуку колёс, к усталости в костях.

Портал располагался в глухих казематах, в самом заплесневелом углу подземелий, где сырость сочилась по стенам, а воздух пах застоявшейся водой и страхом. Это было тупиковое ответвление коридора, куда не доносились даже отголоски кремлёвской жизни. Сам он являл собой пугающее зрелище: алый, пульсирующий, как открытая рана, блеск, сквозь который просвечивали сложные, древние руны, расположенные по его неровному контуру. Завихрение пространства внутри него отдалённо напоминало ту гибельную дыру, из которой явился Бес Пустоты, но здесь чувствовалась не стихийная жуть, а холодная, выверенная воля. Каменные стены вокруг оплавились и побелели, не выдержав концентрированной мощи, влитой в это невероятное заклинание, оставив после себя стекловидные, странно блестящие наплывы.

Мои соратники, бледные и молчаливые, один за другим, после примера Малюты, дотрагивались до алой, зыбкой пелены и с лёгким, беззвучным хлопком исчезали. То ли им было не впервой иметь дело с подобным колдовством, то ли весть о смерти государя действительно подкосила всех, лишив обычного любопытства. Я же, стоя перед этим невиданным чудом, чувствовал не удивление, а глубокую, животную настороженность. Механически зарубив в голове внешний вид портала — форму рун, характер свечения, — я, слегка поколебавшись, сунул в него руку. Ощущение было странным: ни холода, ни тепла, лишь лёгкое сопротивление, будто ты просовываешь конечность в густой, неподвижный мёд.

Мысль о смерти Ивана Васильевича укладывалась в голове с невероятным трудом. Отец мой, бывало, рассказывал, что ещё когда он сам родился, царь уже восседал на престоле. Потом, когда мой старик пошёл в войска, уже заматеревший государь дал приказ брать Казань. И с тех пор минуло целых тридцать лет. Я настолько привык к мысли, что где-то там, в златоглавой Москве, сидит грозный владыка всея Руси, что эта новость плохо укладывалась в голове.

Мир перед глазами исчез и на кратчайшее мгновение, мне показалось, что я увидел знакомые, тёмные просторы Нави. Но в следующую секунду, нога налетела на что-то мягкое, но тяжёлое и я кубарем полетел вперёд. Оказалось — Боян, не успел отойти от точки выхода, и теперь, вздыбив шерсть и скаля на меня острые, как иглы, зубы, шипел от негодования.

Мы оказались в точности таком же сыром, тупиковом коридоре, что и в Казани. Понял я, что переместились мы действительно, только по радостно лыбящемуся беловолосому мальчугану с разноцветными глазами. Чурил раскачивался с пятки на носок и, казалось, вот-вот начнёт хлопать в ладоши от нетерпения. Было странно и немного жутковато видеть, что кто-знает-сколько-живущее существо, хранитель самого сердца Москвы, встречает нас с таким, почти детским, неприкрытым интересом. Хотя, учитывая его покровительственное отношение к нам, больше подошло бы слово «подопечных». Кто знает, может, с высоты его немыслимых сил и прожитых веков, он и впрямь считает нас забавными, но полезными питомцами?

Малюта, кинув ему пару стремительных, непонятных для нас жестов, повёл нас дальше, вглубь лабиринта кремлёвских переходов. Пока мы шли извилистыми, погружёнными в полумрак коридорами и крутыми лестницами, вся дорожная грязь, пыль и копоть казанского побоища слетела с меня, как шелуха, а на плечи само собою накинулся добротный, тонкой выделки кафтан, изукрашенный серебряной нитью по вороту. Остальные тоже стали выглядеть опрятнее, но выражения лиц, озабоченные и напряжённые, это чудесное преображение не изменило.

Через сотню поворотов, подъёмов и спусков, теряя всякое чувство направления, мы неожиданно оказались в обширной, высокой и на редкость тёмной комнате. Факела в железных раструбах под стрельчатыми сводами не горели, и единственным источником света были узкие, как бойничные щели, окна, сквозь которые пробивались скупые, пыльные столпы дневного света. Мириады пылинок танцевали в этих бледных лучах, не в силах рассеять густой, почти осязаемый полумрак, царивший у глухих, массивных стен.

Все поверхности этого места, от пола, до массивных сводов были покрыты фресками с самыми разными сюжетами. Под потолком нашли своё место библейские мотивы, ниже – более приземлённые, но точно несущие мудрый посыл в тёмные умы гостей государя.

В конце этого зала, в глубине, под внушительным изображением Страшного Суда, зияли закрытые высокие двустворчатые двери, обитые кованой медью с растительным орнаментом, в центре которого сияли двуглавые орлы. Я никогда не был здесь, но отчётливо понял, что именно за этими вратами нас ждёт царь-батюшка.

Малюта, ни постучав, ни предупредив голосом, налёг на створки дверей и в тёмный предбанник хлынул массивный поток света, ненадолго ослепивший меня. Едва глаза привыкли, я увидел воистину огромный зал, с таким же сводчатым потолком, опирающимся на единственный столб посреди помещения. Стены и своды были также расписаны различными сюжетами, а на полу лежали дорогие, даже по виду ковры, об которые тут же, беззастенчиво начал точить когти Боян. Глядя на эти гранёные, переплетающиеся своды, я вспомнил, как отец называл место, где царь принимал просителей и послов, — Грановитая Палата.

Мебели здесь не было, если не считать обитых алым сукном скамей, скромно прижавшихся к стенам. Всюду, на тканях, в резьбе, в росписи, можно было увидеть неустанно повторяющиеся символы власти: двуглавые орлы, свирепые львы и гордые, непокорные единороги.

У дальней от входа стены величественно расположился главный символ власти государя – трон. Он возвышался в красном углу, под ликами святых, на многоступенчатом помосте, скрытый роскошным шатром. Последний, из тяжелого вишнёвого бархата, густо расшитый золотыми двуглавыми орлами и львами, ниспадал плотным свитком, создавая для сидящего в глубине царя таинственную, полуосвещённую нишу.

Само кресло, обитое тёмной кожей, казалось тесным и строгим. Его окружали символы власти — скипетр и держава. Лицо государя, сидящего на нём, тонуло в тени балдахина, и лишь случайный блик выхватывал из мрака бледное чело или сияние парчи. Невольно, я почувствовал, что трон не представлял человека, а являет принцип богоизбранного владыки — ослепительный, незыблемый и намеренно отстранённый.

Рядом, в шаге от трона, стоял высокий, прямой как жердь боярин с неподвижным, тяжёлым взглядом. Мужчина отличался от виденных мной ранее бояр. Его восточное происхождение выдавал уже ставший приметным моему взору лёгкий разрез глаз. Лицо было обветрено и опалено солнцем так, что поначалу могло показаться, будто передо мной стоит загорелый крестьянин, совсем как Руслан Иванович, у которого мы останавливались на пути в Казань. Седина, проступившая в его тёмных, аккуратно подстриженных волосах, добавляла лет, хотя было видно, что ему едва стукнуло за тридцать.

Вспомнив про деревенского старосту, в голове всплыли слова Демьяна о том, что надо на обратном пути забрать его дочь. И его же тёмные намёки на то, что с ней может статься, если это будем не мы.

Мои раздумья прервало тихое, но отчётливое покашливание Малюты. Сзади раздался быстрый топот небольших лап — Боян наконец нас нагнал, недовольно фыркнув. Демьян, стоявший рядом, нахмурившись, смотрел в затылок колдуна, а тот, развернувшись к нам лицом, встал по правую руку от хмурого боярина, приняв позу представляющего.

— Мой зять и ближайший советник царя-батюшки, Борис Фёдорович Годунов, — произнёс Малюта со слащавой, прилипшей к лицу улыбкой. Я, не осознавая того, свёл брови в немом укоре.

В присутствии самого государя Малюта первым представил своего родственника, пусть и высокопоставленного. К тому же, на царском приёме мы не били челом, как положено, а лишь слегка поклонились, переступив порог. Не думаю, что в высшей власти дисциплина сильно отличалась от нашей, войсковой. И самое интересное, царь продолжал неподвижно сидеть на троне, словно не заметил подобного дерзновения.

— Божией милостию великий государь, царь и великий князь Фёдор Иоаннович всея Руси, Владимирский, Московский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский, государь Псковский, великий князь Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, государь и великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и иных, и всея Сибирския земли и Северныя страны повелитель, и государь земли Вифлянской и иных, — заученно, но с неожиданно приятным, глубоким и располагающим голосом произнёс Годунов.

Я перестал вслушиваться в бесконечные титулы государя где-то на середине, не расслышав одну из подвластных ему земель и следующие за неё по накатанной. Ещё раз взглянув на командира, я вспомнил, когда он в последний раз так хмурился — когда думал, что Малюта привёл обычного человека, меня, в сердце Поминального приказа. Демьян никак не мог понять, почему этого мужчину, Годунова, тоже решили посвятить в дела, которые раньше ведали сугубо царь да сам Скуратов.

— Когда мне рассказали, — раздался из-под балдахина мягкий, немного неуверенный, но чистый голос, — что у отца на службе состоят нечистые, то я сразу подумал, что они не могут быть орудием богоизбранного правителя и надобно их казнить в соответствии со святым писанием.

Едва слышно хрустнул костяшками, сжимая кулак, Клим. Катя впервые с тех пор, как мы вошли в палату, подняла глаза от пола, и в них мелькнуло что-то острое, похожее на страх. Боян тихо зашёл за мои ноги, будто ища защиты. Я же вопросительно посмотрел на Малюту, продолжавшего блаженно улыбаться и витающего где-то в своих мыслях. Больше всех напрягся Демьян, единственный из нас, кто не был связан с нечистой силой напрямую. Его грудь прекратила двигаться, дыхание замерло, и он, не моргая, смотрел на тень на троне, ожидая продолжения. И наконец-то прозвучало желанное «Но», после которого мы дружно выдохнули.

— Но, я буду плохим царём, если не стану прислушиваться к более опытным людям, — рука, свисавшая с подлокотника, небрежно махнула в сторону Годунова и Малюты. — Мне объяснили, как важна и тягостна ваша служба, посему…

Царь остановился и выглянул из тени, вопросительно посмотрев на своего советника. Государь был молод, немногим старше меня, но и не так сильно моложе Годунова. Его округлое, мягкое лицо излучало какую-то детскую веру в добро, а широко раскрытые, светло-голубые, почти прозрачные глаза создавали впечатление отрешённости, будто он видел не нас, а что-то иное, возвышенное. Даже рыжая, густая борода, аккуратно разделённая надвое, не добавляла ему мужественности, лишь дополняя общий, несколько неестественный образ.

Годунов едва заметно закатил глаза, кивнул и отвернулся к своему тестю, явно показывая, что это не его воля. И снова — вольность, за которую батюшка Фёдора, Иван Васильевич, по слухам, мог и казнить на месте. Решение царя, видимо, не нравилось советнику, что он и показывал всем своим видом, но государева воля была нерушима.

Повторив его кивок, царь повернулся к нам и продолжил уже более твёрдо:

— Посему, я считаю ваше заточение в бывшем Опричном дворе излишним и, учитывая ваши заслуги, о которых мне поведал Григорий Лукьянович, разрешаю выходить в город. — он улыбнулся, увидев наши поражённые физиономии, и улыбка его была искренней, тёплой. — Но не за его пределы!

Он добавил в голос напускной строгости, но взгляд остался таким же мягким. Прямая противоположность Малюты, ей-богу. Годунов прокашлялся, и царь, вернувшись в тень трона, повелительно махнул рукой, позволяя тому говорить.

— Помимо царской милости, вам, нечистым, — он произнёс это без неприязни, как констатацию факта, — поручено, во всё время нахождения на улицах нашего славного града, нести дозор за местной нечистью и, ежели таковая начнёт пакостить, наказывать по всей строгости, вплоть до уничтожения.

По сути, меня словно вернули на стрелецкую службу, но по другим делам. Если тогда я следил за ворами, душегубцами и прочими лихими людьми, то теперь мне предстояло отлавливать вредных кикимор, шишей, да угарих, что плодились в тёмных углах большого города.

На этом наш приём у царя-батюшки закончился, и нам дали понять, что дальше будут обсуждаться дела государственные, которые нас не касаются. Мы, в этот раз, согласно обычаю, отвесили одарившему нас свободой государю земной поклон и, пятясь, вышли из Грановитой палаты.

— Ну как вам, голубчики? — произнёс Малюта, поочерёдно заглянув каждому в глаза своим пронзительным взглядом. — От себя добавлю, что Чурил будет за вами присматривать и пресекать любые попытки использования нечеловеческой силы без крайней нужды. А пока что — вернёмся в вашу, почти что свободную обитель.

В этот раз мы вышли через парадный выход, отчего стрельцы, охранявшие его, испуганно переглянулись и отпрянули в сторону, давая дорогу. Теперь, после такой милости, даже мне воздух казался чище и приятнее, что уж говорить об остальных. Я взглянул на Катю, ожидая увидеть блаженную улыбку до ушей, но она лишь отрешённо смотрела в землю перед собой и беззвучно шептала что-то, двигая губами. Видимо, груз воспоминаний татарского шамана давил на неё сильнее, чем я думал.

Клим же, напротив, светился от радости, разглядывая безоблачное небо над кремлёвскими стенами. Он даже приплясывал на ходу, забыв о своей обычной сдержанности. Командир же с глубоким подозрением смотрел на колдуна, разумно ожидая подвоха. Я понимал его, особенно теперь, после того как лицезрел стремительную и беспощадную расправу над казанским воеводой и остальными, но в душе всё же теплилась надежда, что опасения окажутся лишь пустыми домыслами.

Стоило сделать шаг за высокие кремлёвские ворота, как мир менялся раз и навсегда. Глухая, почётная тишина государевой цитадели, где слышен был лишь ветер да мерный шаг караула, разбивалась о оглушительную, плотную стену звука. Нас тут же обволокло густое марево, сотканное из запахов: едкий дым тысяч курных изб, сладковатая вонь гниющих отбросов, терпкий дух дегтя и кож, пряная пыль от сушёной рыбы. Перед глазами раскидывалось беспорядочное, буйствующее море дерева — кривые крыши посадов, бесконечные заборы, лабазы и часовенки, утопающие в грязи, которая в сухую погоду была пылью, а в дождь — вязким, чёрным месивом.

Прямо у стен, на Великом Торгу, кипела жизнь, не знавшая усталости: под рёв скота, скрип телег и отборную брань возчиков здесь сваливали бочки с селёдкой, выкладывали на щиты литовский воск и персидские ткани, звенели монетами. Всё это катилось к пристаням на Москве-реке, где теснились, толкаясь бортами, плоскодонные струги. А над этим хаосом, как каменные острова, возносились десятки куполов приходских церквей, и их колокольный звон, густой и разноречивый, не заглушал гомон толпы, а лишь сплетался с ним в единый, оглушительный гул.

Было в этом разнообразии звуков и запахов, что-то живое, за что моя, пока ещё не опустошённая душа с трепетом цеплялась, навевая приятные воспоминания. Малюта свернул у самого базара и пошёл вдоль крепостных стен, с неприязнью поморщив нос. Мы прошли мимо кабака, с которого началась моя новая жизнь и вышли на дорогу, ведущую в сторону церкви, у которой меня должны были похоронить и оказалось, что в прошлый раз мы прошли совсем недалеко от моего нового дома.

Той ночью, что мы выехали в Казань, я не смог многого разглядеть, но теперь отчётливо видел печальное зрелище. Опричный двор стоял на Воздвиженке, как высохшая язва на теле города: его некогда грозные деревянные стены, лишённые чёрной опричной символики, почернели и перекосились, каменные палаты зияли пустыми глазницами окон, а по заросшим крапивой и чертополохом дворам, где прежде слышалось лишь ржание коней да скорые шаги худых «кромешников», теперь гулял лишь ветер. Люди обходили это место стороной, не столько из-за ветхости, сколько из-за тяжёлой, удушающей памяти, что будто вмёрзла в самые камни — память о внезапном и всеобщем страхе, который теперь старательно делали вид, что забыли.

Как оказалось, жили мы в подземных помещениях, о чём можно было догадаться по полному отсутствию окон, с единственным выходом — дверьми, расположенными в пригорке, на котором и стояли основные, ныне заброшенные здания.

Едва мы подошли, как тяжёлые, дубовые двери, плеснув в нас волной силы, сами собой распахнулись, скрипнув петлями, словно приветствуя старых друзей. Внутри всё было по-прежнему, неизменно. Тёмные, низкие коридоры, уходящие в обе стороны, скрывали множество закрытых наглухо комнат, а через так и не запертую дверь в трапезную был виден уже накрытый к нашему возвращению стол. Настенные факела в железных светильниках слегка чадили едким дымком, давая приятный, пляшущий свет, отбрасывавший на стены длинные, неспокойные тени.

Мы устало выдохнули, ощущая наконец-то долгожданное облегчение, и уже собирались двинуться к столу, как увидели на нём только четыре кружки. И всё бы ничего, но Малюта уже сидел на своём месте и отхлёбывал из своей, показательно наслаждаясь налитым туда густым мёдом. Боян, которого не интересовала людская посуда, привычно запрыгнул на стул и, положив передние лапы на стол, принялся лакать напиток из своей миски. Остальные же вопросительно посмотрели на колдуна, а от Демьяна повеяло ощутимой, сдерживаемой яростью, но я пока не понял, из-за чего.

— Что? — притворно-серьёзно, с наигранным удивлением спросил Малюта. — А! Совсем забыл об одной небольшой детали. Богдан, — его тон стал вдруг ледяным, безэмоциональным, и в воздухе расплылось густое, давящее напряжение. — Ляг на пол и не шевелись.

В его голосе совсем не чувствовалось эмоций, но сердце затрепетало и тело ударило невероятно приятная дрожь. Вот только мне было не до наслаждения. Пока разум в панике искал объяснение, взявшейся в этом с ног до головы лживом колдуне, слов искренности, ноги согнулись сами собой и уже через секунду я лежал на холодном камне трапезной, не в силах пошевелить даже пальцем. Колдун медленно встал, и в его руке из пустоты воплотился длинный, прямой, мертвенно-бледный клинок, отблёскивающий в свете факелов холодным, синеватым блеском.

Демьян, не раздумывая, сделал рывок в его сторону, но застыл на полпути, будто вмороженный в воздух, лицо его перекосила бессильная ярость. Малюта улыбнулся и покачал головой. Катя удивлённо смотрела на него, открыв рот, но даже не пыталась ничего сделать, скованная невидимым ужасом. Лишь Клим, как всегда, выделялся — он, не пытаясь атаковать, пристально посмотрел мне в глаза и начал что-то быстро, почти беззвучно шептать, его пальцы сложились в сложный, едва заметный знак.

Меч в руке Малюты дёрнулся вниз с нечеловеческой скоростью и силой, пронзив мою плоть там, где должно быть сердце. Боль была мгновенной, ослепительной и… странно пустой. Сознание разлетелось на осколки, и мир вокруг померк, растворившись в нарастающем гуле.

Я уже не видел, как в тот же момент дверь наружу, что открывалась с выплеском колоссальной силы, слетела с петель под напором невидимой силы, впуская внутрь студёный, пронизывающий до костей предзимний воздух, от которого поёжился даже невозмутимый колдун, до упора опустивший свой меч в моё тело. А следом, с ещё более пронзительным, леденящим душу порывом ветра, ворвалась в помещение молодая, темноволосая девушка. Её лицо было бледным, как снег, а глаза горели холодным, неземным светом, цвета январского льда над чёрной прорубью.

Глава 14

Вопреки моим ожиданиям перед глазами не раскинулись тёмные просторы Нави. Лишь два белых глаза передо мной и больше ничего. Некто, очень внимательно, долго смотрел на меня, пока на короткий миг в его глазах не промелькнула искра веселья. Он отвернулся или просто закрыл глаза, и мир вокруг меня погрузился в кромешную, непроглядную тьму.

Я вновь начал постепенно ощущать своё тело. Сначала лёгкие начали мерно наполняться воздухом, потом кожей я ощутил мягкую поверхность под собой, а вместе с ней и холод, сковавший моё тело, словно я сам являлся глыбой льда. Наконец, застучало сердце – бешено, возмущённо призывая меня тут же покарать обидчика. Вот только двинуться я всё равно не мог.

— Сердце у него забилось! — раздался совсем рядом звонкий, переливчатый, как падение льдинок, девичий смех. — Чего только не придумают эти мертвецы, чтобы казаться живыми. Право, забавно.

Веки отказывались подниматься, но разум подбросил образ из прошлого. Та девушка, которую я спас у Кремлёвского Кабака. Она тогда бросила мне одну лишь фразу, но голос был тот же самый. Я вновь увидел перед собой чёрные, как тьма Нави, волосы, ладную фигуру, острые черты лица и яркие, синие глаза.

— Угадал, мой холодненький, — услышал я, и моей щеки коснулось нечто. Не прикосновение, а ощущение — обжигающе-холодное, проникающее до самой кости, не похожее даже на прикосновение раскалённого серебра.

И тело начало стремительно оттаивать. Ледяные тиски треснули и поползли. Сначала дёрнулись пальцы на ногах, затем я смог повести носом, который невыносимо зачесался изнутри. И наконец, с скрипучим усилием, разлепились веки, открыв глаза.

Картина, которую я увидел, была именно той, увидеть которую я никак не ожидал. Чурил – Дух Места, по словам Демьяна всемогущий на своей земле смирно сидел на крышке моего сундука и болтал ногами, пока таинственная девушка гладила его по макушке, как послушного мальчишку. Сама она совсем не изменилась с нашей прошлой встречи, только на лице у неё был не испуг, а наслаждение произведённым эффектом. За её спиной, вполоборота ко мне, стоял Малюта. Он не смотрел ни на кого, а ожесточённо, до красноты, чесал свою короткую, колючую бородку, уставившись взглядом, полным кипящей ярости, в голую каменную стену.

— Ты… — попытался сказать я, но лёгкие сразу отозвались колющей болью от слишком морозного воздуха, всё ещё застрявшего в них. Голос вышел хриплым, чужим.

Она улыбнулась — улыбкой, в которой было что-то древнее и печальное, — и, не убирая руки с головы Чурила, другой рукой дотронулась до моей щиколотки. Весь холод, весь пронизывающий лёд, что сковал меня, и тот, другой холод — душевный, тоскливый, что мучил меня с самого пробуждения в гробу, — всё это стремительно, будто подхваченное невидимым потоком, стянулось к точке прикосновения и исчезло, растворившись в бескрайней, бездонной синеве её глаз.

— У нас с тобой особая связь, — прошептала она вкрадчиво, и её голос теперь звучал по-другому: тише, но весомее. — Ведь это я сделала тебя таким.

Эта мысль, тёмная и неотвязная, гуляла на задворках моего разума с того самого мгновения, как я вновь услышал её голос. Воедино связались обрывки снов про Навь, которые и снами-то, по сути, не были, и тот случай в подворотне. Вот только от этого понимания легче или менее обидно не стало.

— Тварь, — коротко, без выражения, бросил я и отвернулся к стене.

Что уж мне делать, если даже Малюта, который с лёгкостью меня убил, сейчас сидит как в воду опущенный. Стужа внутри меня теперь не просто отступила, а исчезла насовсем и эмоции вернулись в полном объёме. Я не был разочарован своей новой жизнью, разве что оставались вопросы к колдуну, но в прошлой у меня тоже осталось немало своего, личного. Я мечтал, как и отец, стать сотником, а может, и воеводой, отстроить родовую избу, обзавестись семьёй. Я беспокоился за своих ребят, за тех самых стрельцов, что жаждали вернуться в бой с такой же страстью, с какой пьянчуги рвутся в кабак. А теперь от той жизни, от тех надежд и связей, у меня не осталось ровным счётом ничего. Только пустота и долг, навязанный не случайным стечением обстоятельств, а волей существа, находящегося на грани людского понимания.

— Прости меня, — она присела на край моей койки, а её голос потерял прежнюю весёлость — Лучше тебя никто бы не справился.

«Конечно, — подумал я с горечью, — помимо того, что ты выбросила мою прежнюю жизнь в сточную канаву, я ещё и сделать что-то должен».

Хоть я и почувствовал, что её извинения были не игрой, а чем-то настоящим, принимать их не хотелось. А тот же Малюта воспользовался искренностью, как обычным инструментом умелого ремесленника. Я вновь лёг на спину и уставился в пустоту перед собой.

— «Это» работает только с существами из этого мира, — произнесла она снова, безошибочно прочитав мои мысли. — А это чудовище, Малюта, и иными материями крутит как хочет. Если бы я не заморозила твоё тело в момент удара, ты бы уже пред ликом Велеса стоял.

Едва она упомянула имя старого, грозного бога, колдун дёрнулся, как от пощёчины. Он прищурился и уставился на меня уже не в стену, а прямо, и в его безумных глазах вспыхнуло холодное, расчётливое понимание. Воспоминания о моей смерти — о том клинке, пронзающем грудь, — вспыхнули в голове ярче любого костра. Я повернул голову и с немой, звериной ненавистью впился взглядом в Малюту.

— И предстанешь, если не будешь делать, как я скажу, — прохрипел он, нахмурив свои густые, тёмные брови. В его голосе не было привычной насмешки, только железная воля. — Поднимайся с койки. И бегом в трапезную.

Впервые я видел его полностью серьёзным. Когда он говорил, его глаза смотрели сквозь меня, куда-то вдаль, а мысли, видимо, кружились вокруг чего-то неизмеримо более важного, чем моя персона. Малюта отвернулся и, едва не задев плечом дверной проём, быстрым, размашистым шагом вылетел из моей спальни, хлопнув дверью.

— Ты не подумай… — шепотом, почти испуганно начала девушка, следя взглядом за удаляющимся колдуном. — Его не я сдерживаю. Если бы этот человек по-настоящему захотел тебя убить — сейчас, здесь, — никто бы тебе не помог.

— Как тебя хоть зовут? — произнёс я вопрос, оставшийся без ответа в прошлый раз. Голос всё ещё звучал хрипло, но уже твёрже. — И что тебе от меня надо в конце концов?

Чурил исчез вместе с колдуном и слегка покалывающее сердце подсказывало, что лучше действительно поторопиться вернуться за стол. Я тяжело спустил ноги с койки. Даже такое простое действие потратило почти все мои скудные силы.

— Влюбилась я в тебя, стрелец, — она прикрыла рот ладонью и тихо рассмеялась. — Шучу. Хочу позлить отца. А зовут меня… Мара.

Как только это имя — короткое, звучное, древнее — слетело с её губ, в комнате что-то изменилось. Стены, тёплые от дыхания жизни в соседних помещениях, мгновенно покрылись узорчатым, пушистым инеем. Вода в глиняном графине на столике с тихим хрустом превратилась в лёд, разорвав сосуд и покатилась прозрачными осколками по полу. Меня же этот внезапный, смертельный холод не тронул вовсе — будто я был частью его.

— Ты отняла мою жизнь… чтобы позлить отца, — я покачал головой, чувствуя, как в горле снова подкатывает ком. Опершись на покрытую тонким, хрустальным узором стенку, я попытался встать.

С трудом, почти ползком вдоль стены, я выбрался в коридор. Хоть чувства и вернулись, сейчас внутри я ощущал лишь пустоту. Я посмотрел в глаза двум своим убийцам и понял, что ничего не могу сделать. Одна, насколько я помнил, — дочурка самого Велеса, покровителя и купцов, и животных, и сказителей, а помимо этого — повелителя Нави, царства мёртвых. Второй — по её словам ещё сильнее, страшнее, и в случае чего размажет меня по стене, не моргнув глазом.

— Ничего он меня не сильнее, — донёсся голос сзади, тихий, но чёткий, будто она говорила у самого уха. — Была бы у меня полная сила…

Мара, беззвучно, совсем как Чурил, появилась передо мной, перегородив узкий проход. Её тень упала на меня, холодная и длинная.

— Ты думаешь, приятно коротать вечность в неизменном Подземном Царстве? — её ладонь, лёгкая и обжигающе-холодная, упала мне на грудь, прямо туда, где должно биться сердце. — В мире, где нет ни желаний, ни страха, ни надежды? У меня есть план… план изменить всё.

Даже не взглянув на неё, я отодвинул её руку. У дверей трапезной уже маячила знакомая тень — Боян. Он пристально посмотрел на нас и пошёл мне навстречу. Мара схватила меня за плечо и потянула на себя. Если бы я был полон сил, то даже не заметил бы этого жеста, но сейчас, едва моя ладонь оторвалась от спасительной стены, я потерял равновесие и рухнул на каменный, пыльный пол.

— Ты был там, — она опустилась на корточки рядом, и её лицо оказалось вровень с моим. — Видел. Твои родичи, они ведь все там. Бродят во тьме, не имея желаний и не нуждаясь ни в чём. Я же хочу изменить это! То, о чём расскажет тот мужик из вашего отряда, поможет мне, а вместе с тем, избавит мир от того чудовища, Малюты и вернёт тебя к нормальной жизни. Доверься мне. Хоть на чуть-чуть.

— А потом меня снова кто-то убьёт? — я кивнул ей, но в кивке этом была лишь горькая покорность. Со второй попытки, стиснув зубы, мне удалось подняться. — Плевать. Делайте, что хотите. Выбора-то у меня, по сути, и нет.

Шатаясь, я дошёл до трапезной. Я вспомнил лицо матери — улыбчивое, хоть и вечно бледное от болезни, что в конце концов унесла её. Вспомнил отца — сурового, неустанно готовившего меня к службе, учившего держать строй и рубить саблей. Они действительно были в Нави. И на словах Мара хотела только лучшего — и для них, и для всех душ, и для меня. Но пойти против воли бога…

Едва я появился в дверном проёме, на меня упало два разных взгляда. Катя — её глаза были полны немой жалости и какого-то виноватого сочувствия, хотя, глядя на девушку, которая с неловким усилием пыталась есть левой рукой, жалеть хотелось именно её. Клим светился своей обычной, немного отстранённой радостью, методично прожёвывая кусок жареного мяса. Демьян же сидел, обхватив голову крупными, сильными руками, и не двигался, уставившись в деревянную столешницу. Он слышал, что я зашёл, но даже не пошевельнулся.

Я тяжело опустился на свой стул и прикрыв глаза облокотился на спинку. Следом, бесшумным прыжком, на свой стул запрыгнул Боян, устроился поудобнее и начал вылизывать лапу. Мара же встала в дальнем углу комнаты, скрестив руки на груди.

— Расскажи пацану то, что рассказал мне почему-то только когда я его чуть не убил... — сквозь зубы процедил Малюта со злостью смотря на Демьяна.

Тот, говорить не торопился. Он лишь громче, тяжелее засопел, уткнувшись лбом в сложенные руки, видимо, собираясь с мыслями, подбирая слова. Потом резко дёрнул головой вверх, и его красные глаза встретились с моими. Он виновато, беспомощно улыбнулся.

— Я хотел рассказать тебе это лично, но пришлось сначала поведать ему. — произнёс он, намеренно не глядя на колдуна.

Сначала он поведал о том, что и так знал Малюта — его дед, богатырь Илья Муромец, был Отпетым, как и я. Отсюда и сила великая, и то долголетие, что казалось благословением, а на деле являлось протянутой струной между бытием и небытием.

Но богатырь, как выяснилось, знал тайну не просто существования, а настоящего возвращения. Возвращения в мир, где кровь горяча, а сердце бьётся в любви к жизни. И при этом, вернувшийся отпетый терял лишь свои уязвимости, но сила оставалась с ним и передавалась его потомкам, пусть и не в полной мере.

И Демьян эту тайну от деда принял, но хранил её до самого того мига, когда серебряный клинок рассек мне грудь. Это знание было особым даром для достойных его, и я понимал, почему Малюта до сих пор про это не слышал. Тогда его, от неоспоримой силы, сравнимой с божественной, отделяло только знание о создании отпетых. Которым, впрочем, Мара бы тоже вряд ли с ним просто так поделилась. Но колдун бы обязательно что-то придумал.

Для возвращения требовалось невообразимое. Несколько особых вещей: перо жар-птицы, Книга Живых и чернила утренней зари или кровь Отпетого. Последнее без человека, уже свершившего этот ритуал было невозможно. У меня то кровь не текла. А то, что я чувствовал, как бьётся сердце – выдумка моего разума, как пояснила Мара.

Помимо вещей, требовалась помощь существ из двух высших миров — Нави и Прави — причём не просто услуга, а их согласие на возвращение Отпетого, выстраданное или выторгованное.

И, наконец, особое место. Точка силы, где ткань реальности истончается настолько, что через неё можно не просто заглянуть в иные миры, а переступить, совершить акт настоящего творения. Когда Демьян, понизив голос до шёпота, упомянул про это место, Катя, сидевшая рядом, вся побледнела, как полотно, и чуть не сползла под стол. Её рука бессильно упала на колени.

Звучало это как безумная, невозможная сказка. Но, судя по суровому, заинтересованному выражению лица Малюты, по тому, как он ловил каждое слово, не перебивая, он ни на секунду не сомневался в её правдивости.

— Если это всё сказка, Демьян, — произнёс он наконец, прерывисто дыша, и в его голосе зазвучали стальные нотки, — я тебя, твою Ведьму, твоего Сокола и даже этого кота освежую так, что от вас мокрого места не останется. Но если это правда… — его глаза загорелись тем самым, знакомым мне безумием, но теперь в нём была и жадность, и грандиозный расчёт. — Мы укрепим веру простого люда в государство. Если у Руси вновь появится свой живой, настоящий богатырь…

Он смотрел уже не на Демьяна, а в пространство перед собой, и к нему вернулся его привычный, витающий в облаках взгляд.

— Веру в государство, которое на этот самый люд давно наплевало, — вслух озвучил я свои мысли, даже не осознав это.

В голове пронеслись и казанский воевода Тихон Ярославович, поддержавший восстание ради своей выгоды, и тот, кто за звонкую монету отказался помогать деревне Руслана Ивановича. Сначала показалось, что колдун пропустил мои слова мимо ушей, увлечённый своей грандиозной идеей. Но когда я, спохватившись, повернул к нему голову, то увидел, что он смотрит прямо на меня. И он не злится. Он от души, беззвучно смеётся, его плечи мелко подрагивают.

— Ты, ещё слишком молод и многое воспринимаешь враждебно. Тебе быть этим богатырём, и я надеюсь, ты поймёшь суть государства до того, как им станешь. — произнёс он без привычной насмешки или злобы, а как-то по-деловому, даже с оттенком чего-то похожего на уважение. — И впредь, будь аккуратнее. Обычному человеку за такие слова, я бы язык вырвал.

Вот теперь до меня наконец дошло, что означали все те намёки о «беззаветной преданности Малюты государству». Это была не преданность царю-человеку или боярам. Это была преданность самой идее Руси как могучей, единой, железной державы, в которой он видел себя не слугой, а… архитектором, кузнецом. Только моего личного мнения это, конечно, не меняло.

— Также, — продолжил Малюта, его взгляд снова стал острым и деловитым, — ты заключишь со мной договор. Клятву, скреплённую силой. Что, вернув свою жизнь, ты продолжишь служить государству. — он повернулся к Маре. — А ты уже можешь идти. Твоему творению, — он кивнул в мою сторону, — сейчас ничего не угрожает. А существо из Нави, чьё согласие нам нужно, у нас и так под рукой.

Он снисходительно улыбнулся и скосил глаза в сторону Клима. Тот, мирно жующий, вдруг замер, кусок хлеба так и остался у него во рту. Его глаза округлились от изумления, и он переглянулся с Марой. На её лице на мгновение промелькнуло что-то вроде досады, но она тут же вернула себе маску холодного безразличия, хотя я точно видел, как уголок её губ дрогнул в едва уловимой, надменной улыбке.

— А вы думали, что я, Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский, главный соглядатай царёв, не в курсе, что у меня под носом вот уже который год живёт не просто перевертень, а сама птица Сирин? — его глаза вспыхнули тем самым безумным блеском, и он расплылся в широкой, довольной улыбке. — Что, следил за нами по заданию батюшки Велеса?

Клим сидел, ошарашенно уставившись на колдуна, его обычно спокойное лицо выражало полную растерянность. Он даже не попытался отрицать.

— Я помогу вам, — сказала Мара, опередив его и перехватив инициативу. Голос её звучал твёрдо. — У меня свои цели, но пока они совпадают с твоими. Ты хоть и силён, но убить меня не сможешь.

Она незаметно кивнула мне и с вызовом посмотрела на Малюту.

— Не смогу, — согласился он, легко, будто это и не было поражением. — Тогда я выдвигаю условие: полное, беспрекословное подчинение моим указаниям до окончания ритуала и никаких тайных планов!

Он резко махнул рукой, и из его ладони вырвалась и понеслась в сторону Мары тонкая, белёсая, мерцающая нездоровым светом нить. Она замерла в воздухе на полпути. Девушка, не моргнув, повторила его жест. Из её пальцев взметнулась такая же нить, но цвета глубокой, зимней синевы. Обе нити, столкнувшись в центре комнаты, не сцепились в борьбе, а изящно, как две змеи, переплелись, образовав сложный, мерцающий узор. И колдун, и дочь Велеса в тот же миг довольно улыбнулись, будто каждый добился именно того, чего хотел.

— И научи его договору. Сил ему хватить должно. — добавил Малюта, окинув взглядом всех собравшихся. — Значит, план такой. Ведьма с Дедом отправляются к существу, что стоит на страже нужного нам места проведения ритуала, и…

— Это… это значит… — его перебила Катерина. Голос её дрожал, а на лице, и без того бледном, отразился живой, непритворный испуг. Она посмотрела на Демьяна в поисках поддержки, но тот лишь тяжело опустил глаза. — Наш договор закончится?

Малюта кивнул, односложно и бесстрастно, и собрался было продолжить, но девушка не закончила.

— Тогда я покину Поминальный Приказ сразу после этого, — выпалила она скороговоркой, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — Окончательно.

Малюта, явно раздражённый, закатил глаза, но после секундного раздумья снова кивнул.

На моём лице, должно быть, отразилась нескрываемая гримаса непонимания и возмущения. Мне же говорили, что из Приказа — только вперёд ногами! Что это служба до гроба, а то и после. А они, выходит, как только какой-то их «договор» закончится, так и сваливают на все четыре стороны?

— Сейчас особая ситуация, Богдан, — пояснил Клим, заметив моё выражение. Его голос был спокоен, но в нём слышалась лёгкая грусть. — Я тоже вернусь в Навь, если это уже не секрет.

Малюта равнодушно махнул рукой, как отмахиваются от надоедливой мухи, и перевёл взгляд на Демьяна. Тот лишь грустно покачал головой, но не стал ничего возражать. Боян, умывавшийся на своём стуле, даже не отреагировал, будто всё это его не касалось.

— Отлично. Сирин, значит, отправляешься за Чернилами Утренней Зари. Кроме тебя, никому до них не добраться, — он сложил руки у рта, как бы в раздумье, и его взгляд, нахмурившись, переводился с Клима на меня. — Да. Один. Справишься. Отпетый, — он кивнул на меня, — и Мара — на вас перо Жар-птицы. Боян, со мной за остальным. Начинаем с утра. А пока… отдыхайте. Набирайтесь сил.

Он улыбнулся своей последней, короткой улыбкой, в которой было что-то от хищника, видящего верную добычу, и ретировался за свою массивную, кованную дверь. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

В трапезной воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в очаге да тяжёлым дыханием Кати. Все сидели, погружённые в собственные мысли, в тяжёлое предчувствие завтрашнего дня и в гулкое эхо только что раскрытых тайн. Я откинулся на спинку стула, закрыл глаза и впервые за долгое время попытался просто ни о чём не думать и сам того не заметив уснул.

Глава 15

Сон, лишённый видений, не принёс избавления от печалей, но хотя бы дал телу восстановиться. Я открыл глаза и ещё с полчаса не вставал с постели, уставившись в потолочные плахи. На душе скребло от безвыходности, и хоть мне обещали вернуть в число живых, слабо верилось, что доживу до того часа. Через какое-то время, я почуял чужое присутствие в горнице, а потом раздался громкий, влажный хруст.

Приподняв подбородок, я глянул в сторону двери и увидел темноволосую девицу. Мара сидела на сундуке, болтая ногами, и увлечённо ела красное, спелое яблоко.

— Долго лежать собрался? — не оборачиваясь, произнесла она. — Сирин уже улетел, да и кошак смылся к этому Малюте. Пора на поиски выдвигаться.

Её голос, ровный и чуть насмешливый, резал тишину спальни острее, чем скрип двери. От него по спине пробежал холодок, не связанный с утренней стужей за стенами.

Я вернул голову на подушку и тяжело вздохнул. Впервые в жизни у меня явилось желание наплевать на приказ или вовсе сбежать из-под надзора колдуна. Но чудилось, что вряд ли он отпустил бы меня одного просто так. С протяжным стоном я поднялся на кровати и уставился на новую спутницу. Та, почуяв мой взгляд, обернулась и, улыбнувшись, вскинула брови.

— А я думала, ещё полдня проваляешься, — она соскочила с сундука и протянула мне надкушенное яблоко.

Ярко-красный плод, блестел на срезе влагой. От него пахло летом, которого я уже и не помнил. Этот простой жест казался здесь чудом наивным и оттого особенно горьким.

Я покачал головой.

— Правильно, на что вам Дух Места. Про поиски я, конечно, преувеличила — Малюта подсказал, где ту птицу искать.

Я снова покачал головой, с удивлением ощущая, что не испытываю к этому существу ни ненависти, ни злости. Девушка безмятежно стояла и смотрела на меня, будто ожидая, когда же я наконец сдвинусь с места. Она хоть и использовала меня, но свято верила в свою правоту. Судя по растянувшейся улыбке, Мара прочла мои мысли, и на её щеках выступил лёгкий румянец.

Она стояла, озарённая пламенем факела, и в этом мгновении была больше похожа на соседскую девчонку, чем на дочь древнего бога. И от этого контраста на душе становилось ещё смутнее.

Едва я задумался о том, как очутился в своей спальне, за дверью раздался голос Демьяна.

— Богдан, открой.

Я кивнул в пустоту, зная, что Чурил и так меня видит. Руны вспыхнули зелёным отсветом, и дверь отворилась. Командир был готов к выходу — за его плечами виднелась массивная котомка, а на боку висел знакомый широкий меч.

— Прости, что бессилен оказался в тот миг, — он понуро опустил голову. — Придумаем, как от этого ублюдка избавиться.

Он говорил тихо, но каждое слово падало, как камень в колодец, отдаваясь глухим эхом в опустевших сенях. В его словах прозвучала едкая ненависть, которую я никак не мог разделить — даже по отношению к колдуну, едва не прикончившему меня. Я пытался понять, что со мной творится, но в разуме не рождалось ни одной догадки. Стужа больше не выедала душу; я отчётливо чувствовал сострадание к командиру, оказавшемуся в той же беспомощности, что и я, к Кате, недавно лишившейся руки. Я ощущал тоску по воле, по прежней, простой жизни — но, кроме этого, не было ничего.

Демьян переменился в лице, и я встрепенулся.

— Но он прав, — твёрже произнёс командир. — Тебе нужно стать богатырём. С такой силой мало кто станет спорить, а у людей будет спокойная жизнь и уверенность в защите.

Он сделал шаг вперёд, и скрип половиц под его сапогом прозвучал необычайно громко. В его глазах, обычно таких скрытных, вспыхнул тот самый огонь — не ярости, а одержимости.

— Как бы силён я ни стал — везде мне не успеть. – пробормотал я.

На моём лице появилось подобие грустной улыбки. Я понял, отчего Демьян так радовался моему появлению в отряде и почему он хочет помочь Малюте. Все эти годы в нём тлела надежда на возрождение дела своего родича — и вот теперь она может свершиться.

— Именно об этом говорил колдун, — задумчиво вставила Мара и пожала плечами. — Извините, что влезла.

Мы с командиром одновременно кивнули и молча обменялись крепким рукопожатием. Его ладонь была жёсткой, как дубовая кора, в мозолистых пальцах чувствовалась привычная хватка. Но в этом пожатии не было прежней солдатской простоты — лишь сложный сплав вины, решимости и какой-то почти отцовской тревоги. Он держал мою руку дольше, чем нужно, будто пытаясь передать через прикосновение то, что не решался сказать вслух.

Ещё с полминуты, он пристально всматривался мне в глаза и, наконец отпустив ладонь, бросил прощальный взгляд на Мару и ушёл по коридору к выходу.

Натянув кафтан, я покинул горницу и успел заметить, как вместе с Демьяном из нашей обители выходит Катя. На меня она даже не взглянула. Глаза её бегали из стороны в сторону, а сама она нервно покусывала губу, пытаясь справиться со страхом. У меня были догадки, куда они направляются, но подтвердить их удастся лишь после того, как мы найдём перо жар-птицы.

Тяжёлые двери захлопнулись, и мы с Марой остались одни. Как только я об этом подумал, у входа в трапезную возник Чурил и кивнул в её сторону. Подойдя ближе, я увидел приготовленный им завтрак. По сравнению с прежними пирами яства выглядели блекло, но слюна всё равно наполнила рот при виде простой каши с мясом. Я вспомнил, что ел в последний раз перед приездом в Казань, а дальше было не до того. Прыгнув за стол, я в один присест опустошил глубокую миску и принялся за тёплый хлеб с молоком, от которого повеяло памятью о Настасье, жене Руслана Ивановича.

Тарелка меж тем снова наполнилась, а в дверях появилась моя напарница. Она молча наблюдала, как я поглощаю пищу, и на лице её лежала тень сочувствия.

— А почему тебя Чурил как незнакомку не прибил? — пробормотал я с набитым ртом.

Она улыбнулась и села на место Бояна.

— Он не властен над Навскими сущностями, — девушка протянула руку в сторону кресла колдуна, и на его спинке возник балансирующий Дух Места. — Как ты думал, откуда Малюта возьмёт согласие от выходца из Прави?

Эмоции понемногу возвращались ко мне, и знаком тому стало второе удивление за несколько минут. Я полагал Чурила сильной нечистью, а оказалось — совсем наоборот. Мара пояснила, что он — одно из творений богов, населяющих Правь. Жар-птица тоже их рук дело, но, к нашей беде, разума не имеет, оттого и согласие выдать не способна.

Четыре миски невероятно вкусной каши и два каравая понадобилось, чтобы я, довольный, откинулся на спинку стула. Сытость разлилась теплом по животу, дурные мысли отступили, и я расслабился, закрыв глаза.

— Так, не спать! — раздался голос Мары прямо над ухом. — Пора.

Нехотя я открыл веки, и в стене передо мной разверзлась синеватая дыра портала. В отличие от того, через который мы возвращались в Москву, этот выглядел устойчивее — сила девушки не пульсировала, а замерла, ровным кольцом ожидая прикосновения. Я ещё не успел поразмыслить, как передо мной, глухо ударившись ножнами о столешницу, упала моя сабля.

— Больше ничего не бери, мы ненадолго, — сказала Мара и мотнула головой в сторону портала.

Я, кряхтя, поднялся со стула и, обойдя стол, дотронулся до тёмно-синей плёнки, затянувшей проём. И не заметил, как очутился по ту сторону, застыв в той же позе посреди заснеженного поля, простиравшегося во все стороны. Вспомнив, как сам налетел на Бояна, я поспешил отойти, и тут же из портала явилась дочь Велеса — всем своим видом показывающая, что она богиня зимы и холода.

Мороз обтекал меня стороной, а к ней, напротив, стремился так, что вокруг тут же закружила настоящая вьюга. Я осмотрелся и понял, что стоим на берегу. По правую руку вдалеке темнели вершины сосен и елей, а по левую — до самого горизонта тянулась белая гладь. Море видеть доводилось, когда мы с отцом прорывались к Нарве, но то была буйная, непокорная стихия. То же, что раскинулось передо мной сейчас, хоть и внушало трепет, не пугало своим величием. А вместе с той, что стояла рядом, возникало ощущение, будто само море покорно её воле.

Утопая по колено в снегу, я с трудом стал пробиваться к лесу, в то время как Мара, окружённая метелью, взмыла над белоснежной равниной. Понять, куда нас занесло, было невозможно, кроме того, что — на далёкий север. В Москве снега ещё не было, а здесь намело — будь здоров. Богиня спустилась с небес и, отпустив вьюгу, махнула рукой влево, указывая идти вдоль берега.

— Стой! — воскликнула она, и голос её, вопреки завыванию ветра, прозвучал чётко и властно.

Я послушно замер, и ветер тут же подхватил меня под руки, вытащил из сугроба и поставил на ровную поверхность рядом. Мара, по всей видимости, что-то сделала с моими поршнями, которые мгновенно покрылись ледяной коркой. Теперь тот же рыхлый снег держал меня, словно твёрдая земля. Так, изредка поскальзываясь, мы двинулись вдоль берега и через пару часов обнаружили первые следы разумной жизни.

Из-под снега на добрые полсажени торчал деревянный чурбан, напоминавший идолов старых богов. Тот, кто его вырезал, пытался им подражать, но вышло грубо. Однако взгляд цеплялся не за форму — а за кровь, размазанную по высеченному лику. В глаз попала снежинка; я моргнул и отпрыгнул прочь. Теперь кровь ярко алела на серой поверхности, ещё мгновение назад бывшей темно-коричневой.

— Нечисть, — пробормотал я, не надеясь, что Мара услышит, но та слегка кивнула и постучала костяшками пальцев по дереву.

Ничего не произошло. Я задумчиво разглядывал истукана и серое пятно нечистой силы вокруг него, слабо выделявшееся на фоне снега. О таком я не слышал, но вокруг не было ни следов, ни отпечатков — и в голове созрела догадка: нечисть наведывается сюда регулярно и успела пропитать это место своей силой.

Не успел я озвучить мысль, как снег под ногами провалился, и меня подбросило вверх. Перегруппировавшись, я приземлился поодаль и приготовился к бою, но не понадобилось. Деревянный истукан, выдернувший ногу из-под сугроба, застыл в гигантской глыбе льда. На его прежде равнодушной физиономии запечатлелась гримаса вселенской злобы.

— Я тебе больше скажу: эту нечисть кто-то создал и поставил тут охранять, от другой, — её голос прозвучал у меня в голове, теперь уже без усилий. — Наверняка этот кто-то нам и нужен.

Мара махнула рукой, и мы пошли дальше, оставив ледяную глыбу позади.

Вскоре мы зашли за деревья, и ветер стих, будто его здесь и не бывало. Вдалеке виднелись ровные столбы дыма — местные жители пытались согреться в трескучий мороз. Сперва я думал, что жар-птица где-то здесь, или Мара хочет у кого-то вызнать дорогу, но она лишь пронеслась сквозь деревню. Все, кто нас видел, падали ниц в утоптанный снег либо, заметив из окон, наглухо закрывали ставни и с грохотом засовывали засовы.

Эти люди не были христианами и прекрасно понимали, кто явился в их селение. Молодая женщина в одном лишь платье, да разукрашенных сапожках, плывущая по воздуху в такую стужу. Они не молились Спасителю — они шептали мольбы ей, умоляя о пощаде или о том, чтобы прошла мимо, не заметила. Мара же попросту не обращала на них внимания, устремляясь к цели, о которой мне так и не рассказала. Мне же оставалось следовать за ней, бросая на жителей заинтересованные взгляды, от которых те шарахались, как от прокажённого.

Выбравшись за частокол, Мара замерла, осмотрелась и бегом устремилась в сторону леса, где между деревьев мелькал яркий огонёк. Она взяла командование на себя, а мне оставалось лишь бежать следом и размышлять о своей роли в этом деле. В своей стихии она могла справиться с чем угодно — и мне было попросту нечего делать.

Искусно лавируя меж стволов елей и сосен, она быстро оторвалась от меня, замедлявшегося на каждом повороте. Окончательно потеряв её из виду, я остановился и пошёл шагом в том же направлении.

Зимний лес отражал моё состояние в самой полной мере. Воздух стоял густой, обжигающе чистый; прежде моё дыхание застывало в нём облачком, будто душа на миг становилась видимой, — но не теперь. Сосны и ели, неподвижные под шапками снега, напоминали окаменевших гигантов в саванах, а редкий луч солнца, пробивавшийся сквозь хвою, не грел, а лишь сверкал на ледяной корке, рассыпаясь тысячами холодных искр. Глубина тишины была оглушительной — лишь изредка её рвал сухой, похожий на выстрел треск промёрзшего ствола или жутковатый, одинокий вой волка где-то вдали, напоминавший, что эта царственная, мёртвая красота полна незримых и терпеливых глаз.

Так, созерцая природу, я вышел к заросшей избе, которая будто существовала вне этого мира. Со всех сторон облепленная мхом, она была громадных размеров. И дело было не в количестве горниц или массивном дворе. Двери, окна, крыльцо — всё в этом жилище было сделано не для людей, а для великанов. И снова я понял, что знания Поминального Приказа скудны: известные им гиганты — волоты, овды — жили в пещерах или просто в лесах, но не строили домов.

Но ещё больше поразила погода. В ровном круге вокруг этого жилища цвели цветы и росла трава, а птицы, облюбовавшие крышу, заливались невообразимыми трелями. Мара застыла перед огромной дверью с открытым ртом. Видимо, тоже ожидала увидеть нечто иное.

— Чьё это? — спросил я, подойдя ближе.

Дёрнувшись от звука, она ошарашенно взглянула на меня.

— Знать бы… — пробормотала она, и в этот миг дверь с жутким скрипом начала открываться.

На пороге, пригибаясь, стоял остроухий великан в три человеческих роста, сплошь покрытый густой шерстью, кроме лица. Изо рта торчали два клыка, а в небольших глазах непонимание смешалось со злостью — но вскоре и то и другое угасло.

— Зарни-ань, зачем пришла? Яг морт твоих заветов не нарушает, — произнёс он глухим басом, и певчие птицы разом замолкли, но не улетели. — Пежос на кыскис.

За этими словами последовало гулкое рычание, и я непроизвольно положил руку на рукоять сабли. Его дыхание пахло сырой землёй, мхом и чем-то древним, остропряным — как воздух из глубины нетронутой пещеры. Звук голоса был не столько слышен ушами, сколько отдавался вибрацией в грудине, заставляя сжиматься сердце. Я стоял, чувствуя себя букашкой у корней исполинского дерева, и мысль о том, чтобы обнажить саблю, вдруг показалась смехотворной и жалкой.

— Мы… — Мара обернулась ко мне, нахмурив брови. — Нам нужно перо жар-птицы.

Великан склонил голову набок и, прищурившись, уставился на богиню.

— Чудно говоришь. Хорошо, — медленно проговорил он и почесал затылок. — Пежкод кокниджык лоо. Но тогда и вы мне поможете.

Он скрежетал когтем по своей шерсти, и звук этот походил на скребущую по камню пилу. В его маленьких, глубоко посаженных глазах мелькнул расчёт — не человеческий, а звериный, медвежий. Он взвешивал нас, оценивая не как гостей или врагов, а как ресурс.

Судя по выражению лица, Мара, как и я, не понимала ни слова из его речи. Но он развернулся и скрылся во тьме жилища, оставив дверь открытой — словно приглашение войти.

— А ты не можешь его в ледышку превратить? — наклонившись к уху девушки, спросил я.

Она помотала головой и, не разводя бровей, обвела рукой вокруг. Видимо, то, что не пускало сюда зиму, лишало и её силы. Мы осторожно переступили порог и, пройдя по огромным сеням, вошли в мастерскую хозяина. Именно в мастерскую: повсюду лежали опилки, щепки и прочие древесные отходы, а с массивного стола смотрело уже знакомое лицо деревянного истукана.

— Яг морт против всякой нечисти в своих угодьях, — великан говорил о себе, словно со стороны. — Потому создал таких головешек, чтоб нечисть отгоняли и урожай хранили.

Он перестал использовать свой язык, будто поняв, что мы не здешние, и продолжил по-русски:

— Две головешки увидали этого… — он щёлкнул пальцами, и от простого движения меня обдуло волной воздуха. — Домового и начали на него охотиться, а вместе с ним и людей, что с ним жили, порубили. Теперь они, отведав людской плоти, за ней и охотятся.

Он замолчал и принялся толстым ногтем скоблить чурбан на столе. Мы прождали пару минут и поняли — на этом объяснение кончилось.

— Как нам их найти? — спросил я, и в меня упёрся взгляд двух злых, немигающих глаз.

Этот взгляд был физическим ударом. В нём не было ни любопытства, ни даже злобы в человеческом понимании. Лишь плотоядное, безразличное любопытство, с каким сова смотрит на полёвку в когтях.

— Дурной слуга у тебя, Зарни-ань, — он облизнул клыки и вернулся к резьбе. — Эти двое не ждут нечисть — сами выходят на охоту за людьми. Вернёте их в землю — получите своё перо.

Он продолжал заниматься истуканом, не глядя на нас. Мы с Марой переглянулись, пожали плечами и двинулись к выходу. Великан не сказал ни где искать, ни как велики его владения — так что день предстоял долгим.

Глава 16

Цепь деревянных истуканов, воткнутых в землю через каждую версту, тянулась в обе стороны от избы великана, подобно гниющему хребту исполинского змея, уснувшего под снегами. Мы обнаружили это, когда из-под невинного, пушистого наста внезапно вырвалась чёрная, корявая рука — не живая, но и не мёртвая, а застывшая в оцепеневшем ожидании. Она схватила меня за лодыжку с силой утопающего, и пальцы, похожие на сплетённые корни, тут же впились в плоть. Прежде чем я успел взмахнуть клинком, воздух вспыхнул синевой. Мара, даже не обернувшись, сделала отстранённое, почти ленивое движение пальцами. Мгновенный хруст, треск ломающегося льда — и рука, а затем и весь истукан, чьё тело лишь угадывалось под сугробом, сковало прозрачной, сверкающей броней. Мороз пошёл дальше, побелевшим кружевом захватив пространство вокруг, оставив после себя пятно мёртвой, стеклянистой пустоты.

Чтобы сократить время поисков, мы молча разделились. Мара, не сказав ни слова, поплыла обратно, к гигантской избе, растворившись в белой пелене между деревьями. А я остался один на один с молчаливой цепью стражей.

Я шёл, благоразумно обходя каждый заметный бугор или неестественную тень, выдерживая дистанцию в добрых двадцать шагов. Мои глаза, видящие больше, чем глаза человека, просматривали местность, подмечая не столько сами чурбаны, сколько бесцветные пятна вокруг них.

Холод… Его я, странным образом, не чувствовал кожей. Дышалось легко, пальцы не коченели, стужа не пробирала до костей. Но память тела упрямо сигнализировала об опасности. Руки, открытые ветру, порозовели, как у живого человека на морозе.

Однажды на службе мне пришлось тащить заледеневший труп местного забулдыги, который, опьянев, свалился в овраг. Я помнил тот каменный, безжизненный холод его одежды, страшную тяжесть одеревеневших конечностей. Я не хотел повторить его путь. Если мою новую, странную жизнь можно пресечь огнём и серебром, то почему не морозом? Или, быть может, связь с Навью, царством вечного холода, делала меня невосприимчивым к простой, мирской стуже? Этот вопрос целиком занял мой разум, отвлекая от наблюдения.

Увлечённый этим размышлением, я пропустил момент, когда прямая, как стрела, цепь истуканов начала плавно изгибаться, образуя широкую, едва уловимую дугу. Я шёл по её внутреннему части, и расстояние между мной и стражами неумолимо сокращалось.

И вот я наконец нашёл, что искал. Там, где должен был стоять очередной истукан, снег был не просто примят — он был изуродован. Чёрное пятно голой, мёрзлой земли зияло, словно рана. Вокруг — хаос следов. Не человеческих, не звериных. Тяжёлые, угловатые отпечатки, больше похожие на следы вывороченных с корнем пней. Они глубоко вдавились в грунт, разрывая снежную пелену и прошлогоднюю траву. Дорожка этих следов, чёткая и недвусмысленная, вела прочь от истуканов, в сторону той самой деревни, чьи жители со страхом в глазах наблюдали наше появление. Осталось немного, пройти по этому следу и упокоить кусок ожившего дерева.

Лес вокруг, до этого молчавший, заговорил. Он был всё таким же морозным, белым и пустым, но теперь это была пустота наблюдателя, затаившего дыхание. Высокие сосны скрипели стволами, перешёптываясь на только им известном, причудливом языке. Снег с шорохом осыпался с лапника, звуча как осторожные шаги невидимых существ. Ни птичьего щебета, ни трескотни белок — вся мелочь, казалось, собралась на тёплом острове у жилища великана. Звери же, те, что покрупнее, чуяли иную силу — древнюю и недобрую — и обходили эти владения стороной. Лишь изредка, где-то в синей дали за лесом, вздымался протяжный, тоскливый волчий вой. Ему тут же, чуть сдержаннее и с хрипотцой, вторили деревенские собаки, чей лай доносился всё отчётливее.

Следы привели меня к самой окраине, к частоколу из заточенных кольев. И тут я остановился. Если бы не моё обострённое зрение, улавливающее выцветший след нечисти, я бы прошёл мимо. Чурбан стоял вплотную к частоколу, сросшись с ним тенью и формой, будто ещё одно, особенно толстое и кривое бревно в заборе. Но он не был частью укрепления. Он стоял перед ним, и в его позе была чудовищная внимательность. Казалось, он не просто смотрит сквозь щели в сторону изб и дымков — он всматривается, выискивая, вынюхивая. Он собирал тишину, впитывал запах страха и печного дыма, выбирая, кому первому явиться в кошмаре.

Я замер в пятидесяти шагах, за стволом широкой ели, стараясь слиться с тенью. Моё дыхание не вырывалось белым паром. Я наблюдал. И тогда, без малейшего звука скрипа или шороха, голова истукана — бесформенный выступ древесины — дрогнула. Затем, с леденящей душу, неестественной плавностью, всё его тело, не отрывая «ног» от земли, стало разворачиваться. Оно поворачивалось не как дерево, а как нечто, чьи суставы скрыты внутри, преодолевая сопротивление самой материи. Теперь оно смотрело не на деревню. Оно смотрело прямо на меня. Сквозь метель, сквозь стволы деревьев, сквозь полусотню шагов, отделявших нас. Его подобие лица запечатлело уже знакомое выражение злобы, но в его взгляде было и кое-что другое. Недовольство тем, что его прервали, но тем не менее необходимость выполнить наказ своего создателя. Лес вокруг окончательно затих, затаив дыхание в ожидании первого движения.

Я не стал ждать. Выхватив саблю из-за пояса, я рванул вперёд, взрывая снежную взвесь под сапогами. Расстояние растворилось в одном прыжке. Короткий, сокрушительный рубящий удар наотмашь, всей силой плеча, метил рассечь чурбан пополам. Воздух свистнул, рассечённый клинком.

Но истукан не просто отшатнулся. Его тело с внезапной скоростью переместилось в сторону, уклоняясь от лезвия с противоестественной, кошмарной плавностью. И тут же, воспользовавшись моим промахом, он выбросил вперёд свою лапищу. Не удар, а скорее тупое, страшное давление, как от падающего бревна.

Клинок, словно сам собой, впился в древесину в попытке блокировать, но это не помогло. Лапа чудовища с размаху вмялась мне в бок. Дыхание перехватило, в груди заныла острая, разлитая боль. Сабля всё ещё торчала из его руки, не давая мне отлететь в сторону. Даже невероятной остроты иноземного металла, способного слёту отрубать головы, не хватило, чтобы перерубить этот чёрный, жилистый отросток.

Истукан не стал отдаляться. С неизменной гримасой немого гнева он начал методично, без разбора, молотить меня. Не как боец, а как молотильный цеп. Тяжёлые, корявые сучья обрушивались на плечи, спину, бёдра. Каждый удар отзывался глухим гулом в костях и вспышкой тупой боли. Одно из рёбер на секунду сломалось, но тут же встало на место.

Яростный рев вырвался из горла. Уперевшись сапогом в его центральный столб, я оттолкнулся из последних сил, выдирая клинок из цепких объятий дерева с треском рвущихся волокон. Мы отлетели в разные стороны. Я, кувыркаясь, едва удержал равновесие, ударившись спиной о ствол близстоящей сосны. Он же, с глухим стуком, похожим на падение мельничного жернова, рухнул навзничь. Его конечности, неуклюжие и прямые, беспорядочно заскребли по снегу и земле, пытаясь зацепиться, но собственный вес и негнущаяся конструкция превращали попытки в жутковатую пляску.

Ждать, пока в его деревянном подобии разума созреет решение, я не стал. Подбежав, я уже увидел, что глубокая зарубка на его «руке» закрылась свежей, светлой, влажной щепой — дерево затягивало рану. Мыслей о тонкостях не было. Оставался один, тупой и надежный вариант: разрушить, раздробить.

Я занёс саблю. Не для фехтовального удара, а для тяжёлого, топорного разруба. И опустил. Лезвие с глухим стуком вонзилось в развилку между «лицом» и «плечом», высекая веер мокрых щепок. Чурбан дёрнулся. Я выдернул клинок и ударил снова. И снова. С каждым ударом сабля гудела в руках, металл протестовал против такой грубой работы. Щепки летели, чёрная труха смешивалась со снегом. Древесина под лезвием превращалась в расщеплённую, влажную массу. Я не жалел ни оружие, ни себя — только ритмично, с животной целеустремлённостью, долбил и долбил, пока судорожные движения конечностей не ослабели, а затем и вовсе не прекратились. Головешка затихла. Окончательно.

Выдохнув, я удивлённо уставился на облачко пара, вылетевшее из моего рта. Похоже, короткая схватка неплохо разогрела моё неживое тело. Я присел на нижнюю часть истукана и взглянул на лезвие сабли. Несколько зазубрин и выбоин, но на этом всё. В очередной раз удивившись крепости этого металла, я посмотрел наверх, где за тёмными вершинами деревьев раскинулось ярко-синее, зимнее небо. Совсем как глаза Мары.

Вспомнив её, я невольно сравнил себя с лежащим подо мной чурбаном. Нас обоих кто-то создал ради бесконечно далёкой от нашего разума цели. И стоило этой головешке сойти со своего пути, как его создатель пожелал быстрее от него избавиться. Я поднялся, пожал плечами, вторя мыслям о безысходности, и, не торопясь, пошёл в сторону дома великана.

Дорога обратно заняла меньше часа, хотя искал нужного истукана я в три, а то и четыре раза больше. Изба встретила меня всё той же теплотой и щебетанием птиц. Снег, налипший на сапоги, очень скоро растёкся по зелёной траве, и я вежливо постучал в дверь. Через секунду затылок зачесался, будто кто-то позади пристально меня рассматривал, но это чувство тут же исчезло. Я прождал ещё минуту и, не услышав гулких шагов в сенях, налёг на доски и вошёл внутрь.

Мара, к удивлению, ещё не вернулась, но беспокоиться за неё было бы излишним. Заросший шерстью великан сидел на том же месте, где мы его и оставили, и так же ковырял ногтем кусок дерева. Я облокотился на дверной проём и принялся наблюдать за его действиями. То, что я изначально принял за грубую работу, на деле оказалось точно выверенным действом. Нанося каждую новую засечку, он беззвучно шевелил губами, то и дело скашивая глаза в мою сторону.

— Зачем тебе эти головешки? — прерывая его, спросил я. — Ты же небось сильнее всех их.

На меня метнулся недовольный взгляд маленьких глаз, но лесть слегка сгладила его отношение. Он отложил заготовку, и в тишине мастерской его дыхание стало похоже на ветер в печной трубе.

— Яг Морт сильный. Но Яг Морт не может успеть везде, — произнёс он, вернув внимание к деревяшке. — Головешки помогают. Но если начинают на людей охотиться, их надо уничтожать. Яг Морт в ответе, но не может следить за каждым.

Выдав столь длинную фразу, он насупился и продолжил молча выводить толстым ногтем линии на теле будущего истукана. От его слов повеяло чем-то знакомым. Я сполз по стене, сел на пол и стал ожидать Мару, размышляя о необычайно разумной мысли для туговатого на вид великана.

Та не заставила себя долго ждать. Спустя полчаса входная дверь резко отворилась, и в мастерскую, тяжело дыша, вошла девушка с растрёпанными волосами. Вот уж не думал, что это может быть для неё так изматывающе.

— Прикончила, — нахмурившись, произнесла она, глядя на великана.

Она стояла, опираясь о косяк, и с её платья сыпались мелкие льдинки, тая на тёплом полу. Казалось, она принесла с собой частицу той яростной, живой стужи, которая царила снаружи.

— Твоя головешка от меня по всему лесу бегала. Кошмарно быстрая. Ты тоже всё? — она повернулась ко мне, и в её взгляде, уставшем и раздражённом, читалось желание поскорее покончить с этим делом. — Нечистому-то попроще, наверное.

Она улыбнулась, и эта улыбка была скорее гримасой утомления, чем радости. Поправив волосы, спавшие на лицо, она в этот миг, если не смотреть на великана и его быт, была похожа на обычную девушку, пришедшую с реки после тяжёлой стирки.

Яг Морт отложил в сторону своё бревно и, ещё больше сузив маленькие глазки, посмотрел на нас.

— Ты не Зарни-ань, — на фоне его громкого голоса послышался утробный рык. — Зарни-ань бы Яг Морта по веткам елей разбросала, если бы Яг Морт её бегать по лесу заставил.

Он замолчал, а мы с Марой переглянулись. Она — настороженно, а я — с лёгкой ухмылкой. Я думал, у неё всё по плану идёт, а тут вон как — боги тоже ошибаются. В её глазах промелькнул план, как нам выбираться отсюда, но она не успела ничего предпринять.

— Ладно. Вы исполнили договор, — он так хлопнул по столу ладонью, что доски пола под нами затряслись. — Идём.

Великан встал со стула и неторопливо прошёл к двери, ведущей вглубь дома. Как только Яг Морт потянул за выточенную рукоятку, появилась щель, и изнутри хлынул яркий рыжий свет, а следом он ослепил нас, заставив прикрыть глаза. Привыкнув, я убрал ладонь от лица и понял, что теперь не смогу называть Клима, или Сирин, красивейшей птицей.

Оперение её не имело одного цвета. Оно было подобно металлу в горниле мастера: у корней перья отливали густой медью, выше — пламенели алым золотом, а на изгибах широких крыльев и пышного хвоста переливались холодным, царственным серебром. Каждое перо было так четко и изящно выписано, будто не природа, а искуснейший мастер трудился над ним. А на макушке горел хохолок, похожий на язычок живого, трепещущего пламени.

Но главным было не это. Главным был свет. От Жар-птицы исходило ровное, тёплое, золотое сияние. Она не слепила, как солнце, а светила, как далёкий, но бесконечно дорогой уютный огонёк в кромешной тьме. Этот свет был живым, он согревал не тело, а душу, напоминая о забытом домашнем очаге или костре, у которого с удовольствием сидишь с друзьями.

Неудивительно, что Мара скривилась, едва зашла внутрь. Птица, словно была её заклятым врагом, прямой противоположностью, воплощая собой огонь, тепло и жизнь.

Следующим, на что я обратил внимание, была её клетка. Держать подобное существо в клетке — кощунство, но то мастерство, с которым она была выполнена, не шло ни в какое сравнение с неотёсанными истуканами. Словно произрастая из пола, десятки тонких веток сплетались в форму клети в центре комнаты и продолжали расти в потолок.

— От птицы питается и изба, и все головешки, — ахнула Мара, прикрыв рот кулаком.

Великан довольно хмыкнул и жестом показал подойти к нему. Богиня энергично помотала головой, потому я кивнул и приблизился к Яг Морту, неодобрительно сверлившему меня взглядом. Найдя разрешение во взгляде Мары, он кивнул и, схватив меня двумя пальцами за руку, поднёс её к клетке. Оттуда почти сразу выпало перо.

Я ожидал, что оно обожжёт или хотя бы согреет ладонь, но, лишь коснувшись кожи, перо растворилось в воздухе, опадая сотнями ярких частичек. В груди зародился трепет от мысли, что все усилия были напрасны и теперь Малюта окончательно лишит меня моей полужизни. Я, округлив глаза, обернулся на Мару. Та, прикусив губу, видимо, размышляла о том же. И лишь великан похлопал меня по спине, подталкивая к выходу. Я возмущённо посмотрел на него и хотел высказать всё, как по телу прошла волна необыкновенного тепла.

Глаза закрылись сами собой, и я вспомнил матушкину стряпню и как отец шутливо журил пятилетнего меня. Самые тёплые воспоминания моей жизни пронеслись в голове в одно мгновение, но я прожил их все снова. Под конец я увидел пир в деревне после победы над огненным змием и приём у царя-батюшки с приятными новостями. Когда я поднял веки, мир будто снова окрасился красками. Я снова мог дышать полной грудью, хоть сердце моё и не билось. Память пробудила те приятные чувства, что забились в дальние уголки моей души и боялись выйти наружу. Я наконец позволил себе улыбнуться.

И может, впереди меня ждало много мрака, но теперь я мог подумать о том, что хорошего может меня ждать. И выбрать, во что верить.

— Перо останется с тобой навсегда, — прогрохотал Яг Морт в опасной близости от головы.

Он всё так же настойчиво выталкивал меня из горницы Жар-птицы, и я всё же решил пойти сам. Мара, уловив изменение в моём настроении, удивлённо посмотрела на свет, льющийся из-за закрывающейся двери. Мы пошли к выходу из этой гигантской избы. Уже из сеней я обернулся к великану, вернувшемуся к своему прежнему занятию.

— А зачем ты охраняешь людей? — крикнул я, боясь, что он не услышит.

Он мотнул головой и посмотрел на меня с блеском в глазах и впервые появившейся на лице улыбкой. Улыбка эта не была дружелюбной. В ней сквозила простая, чудовищная практичность.

— А зачем люди охраняют свой скот? — его глаза кровожадно сверкнули. — Чтобы чужие не пообедали.

Меня будто ушатом по голове ударили. Мара продолжила тащить меня за локоть к выходу, а я понял, что великан на деле чудовище — работа для Поминального Приказа. Девушка вытащила меня наружу, и дверь резко захлопнулась сама собой.

— Убью его, — прошептал я, глядя на массивные доски, за которыми скрывался этот лесной хозяин.

— Не сейчас, — произнесла она и опасливо обернулась. На её лице была не тревога, а холодная, расчётливая усталость. — И, если вернёшься, подумай, чем это будет чревато для деревень.

Она быстрым шагом направилась в сторону заснеженных деревьев, и я, в общем-то согласный с ней, понурив голову, побрёл за ней. Перо Жар-птицы продолжало греть мою душу, но в ней уже начали теплиться зёрна ненависти к великану.

Глава 17

Небо

Клим покинул Опричный двор затемно, когда последние звёзды ещё мерцали в предрассветной мгле. Колдун, сумевший пленить птицу загробного мира, вручил ему наказ с холодной, уверенной улыбкой, будто и вправду знал, что лишь Сирин мог добыть сию реликвию — Чернила Утренней Зари.

Проблема была в том, что место, где рождались Чернила, лежало далеко на востоке, за дремучими лесами, за зубчатыми гребнями каменных гор, за широкими, свинцовыми реками. Туда, куда не ступала нога казака Ермака с его дружиной. Там, в самой глубине нехоженой тайги, разлилось море — неласковое, холодное, зажатое меж лесистых берегов. Посреди его вод чернел остров. Очень давно его облюбовали шаманы и жрецы забытых ныне племён. Там, на голом камне, и был совершён первый ритуал призыва Велеса из Нави. Первый и последний…

Бог царства мёртвых пришёл в ярость, ибо люди дерзнули нарушить вечный порядок, распахнув дверь туда, откуда нет возврата, и едва не погубили всё живое. Сквозь зияющую щель между мирами он втянул в свои владения души несчастных колдунов, оборвав ритуал на самом его пике. Но место, как губка, впитало в себя прорву высвобожденной силы. Земля там помнила всё. И каждый рассвет, когда первая заря касалась неба, эхо той древней катастрофы проступало росой — тёмной, густой и холодной. Это и были Чернила.

Перед самым вылетом к нему подошла Мара. Она стояла в тени, и иней серебрил полы её синего платья.

— Возвращайся целым, вестник, — улыбнулась она, и её глаза холодно сверкнули в темноте. — Исполнишь мой замысел — дам добро на возвращение в Навь. А к тому времени и узы, что наложил Малюта на твою волю, спадут.

Что задумала богиня зимы, Клим не знал. Но одна мысль о возвращении в родные, безмолвные просторы Нави грела его холодное, забывшее о биении сердце. Он кивнул, не проронив слова, и тенью сорвался ввысь.

Небо над Москвой встретило его спокойной, умытой ночью лазурью. Солнце, только-только показавшее край, игриво скользило по его перьям, выхватывая из темноты сизые, лиловые, стальные отливы. Город внизу уже шевелился, дымок из труб тянулся к небу, слышался далёкий лязг и гул. Но никому и в голову не приходило задирать лицо к облакам, чтобы разглядеть величественную птицу смерти, летящую на восток. Лишь в одном из высоких окон кремлёвского терема, на резном подоконнике, потянулся огромный чёрный кот. Он зевнул, обнажив острые клыки, и прищуренными, зелёными глазами проводил птицу.

Вскоре краснокирпичные стены и златоглавые церкви скрылись за пеленой утренних облаков. Клима окружила безмолвная, холодная высь. Он летел, ведомый невидимой нитью цели, и думал. Думал о том, как вернётся домой, в Навь. Как будет рассекать вечные, тихие, благостные сумерки, а не эту шумную, пеструю, суетливую Явь. Да, по договору с Велесом он должен был служить здесь предвестником конца. Но разве нельзя было переложить эту роль на другого? А самому погрузиться в забытье на сотню-другую лет, убаюканному шепотом тенистых берегов Смородины-реки…

Подлетая к Уральским горам, он увидел на земле яркие, жутковатые точки. Пожары. Не один, не два — десятки. То полыхали поселения местного народа. Ермак Тимофеевич не церемонился. Его казачья ватага шла по заснеженной земле, как калёный нож по салу, оставляя за собой пепел и молчание. И поставляла Велесу, владыке Нави, всё новые и новые души. Люди, не знавшие пороха и железа, пытались противопоставить пришельцам луки с и копья. Но против пищалей и пушек, грохотавших, как гнев небес, у них не было ни единого шанса. От этих мыслей в Климе шевельнулось нечто странное, почти забытое — скорее не жалость, а тоска по бытности предвестником смерти.

За горами до самого горизонта раскинулось море тайги. Бесконечное, волнующееся тёмно-зелёной хвоей. Если в этих дебрях и жили люди, то с высоты птичьего полёта их не было видно — лишь редкие, почти призрачные струйки дыма, теряющиеся в зелени.

Солнце, пройдя по небу, начало клониться к западу, окрашивая облака в багровые и золотые тона. Усталость тянула крылья к земле, но Клим летел, пока на самом краю света, в сгущающихся сумерках, не заблестела вода — тёмная, свинцовая. Искомое море.

Ему не нужно было искать тот остров. Тьма Нави, вечная, родная, окутывала его плотным, неестественным саваном. Она выделялась на фоне ночного неба и тёмной воды, как гниющее пятно на здоровой коже. От чего-то столь родного, но здесь, в Яви, столь чужеродного, у Сирина навернулась на глаза холодная слеза. Он смахнул её движением головы и начал медленно, осторожно снижаться, делая над чёрными водами широкие, бесшумные круги.

Вблизи остров оказался ещё более зловещим. Словно сама земля здесь была больна. Воздух над ним стоял недвижимый и тяжёлый, не было слышно ни плеска волн, ни крика птиц. Молчание было осязаемым, давящим. Спускаясь ниже, Клим различил очертания — кривые, чахлые деревья с голыми, скрюченными ветвями, будто застывшими в предсмертной агонии. Трава под ними была блёклой, желтоватой, лишённой сочности. Краски всего острова будто выцвели, смытые той древней, невообразимой силой, что разорвала здесь ткань мироздания. Пахло не сыростью и хвоей, а старой влажной землёй, тлением и чем-то металлическим, напоминающим запах крови, давно впитавшейся в почву.

В центре, на небольшом возвышении, лежал алтарный камень — огромный, плоский, тёмный, как запёкшаяся кровь. Именно сюда, к нему, и опустился Клим.

Хоть снаружи остров и был окутан пеленой Нави, внутри её кольца всё же теплилась жалкая, бледная жизнь. Он, не обращаясь в человека, устало опустился под сенью алтарного камня. Шершавый, холодный камень был единственной твердыней в этом гиблом месте. Прикрыв голову могучим крылом, Сирин погрузился в чуткий, тревожный сон, где тени шаманов звали его в чёрную воду.

Разбудили его не звуки, а свет. Рассвет. Жалкие, жидкие лучи с трудом пробивали непроглядную пелену тьмы, висевшую над островом, окрашивая её в грязно-лиловые тона. Клим встал и отряхнулся. Он обернулся к алтарю и вновь стал высоким, худым мужчиной с лицом цвета старой кости и слишком тёмными глазами. Снял с шеи маленький стеклянный флакон, который колдун вручил ему с хитрой, знающей ухмылкой.

Приложив горлышко к шершавой, ледяной поверхности камня, Клим принялся ждать. И вот, на сером камне, будто сочась из самых его пор, выступила роса. Но не прозрачная, а густая, тёмная, почти чёрная. Она стекала медленно, неспешно, словно тяжёлый сироп. Это и были Чернила Утренней Зари. Клим начал собирать их, капля за каплей. Каждая падала во флакон с тихим, зловещим звуком.

И по мере того, как флакон наполнялся, остров начал просыпаться. Сначала послышался тихий треск — будто ломалась старая кость. Потом шорох — будто что-то тяжёлое и сухое ползло по жухлой траве. Звуки раздавались со всех сторон, медленно, неумолимо сжимая кольцо вокруг алтаря. Осыпалась земля, словно из-под неё кто-то выбирался наружу.

Клим поднял взгляд от своей работы. И увидел их.

Из-за чахлых деревьев, из-под бугорков земли, медленно поднимались фигуры. Это были стражи. Тела древних шаманов, чьи души утащил Велес, а плоть осталась здесь, навеки пропитанная искажённой магией. Они не были живыми. Не были и мертвецами в привычном смысле. Их кожа походила на высохшую, потрескавшуюся глину, волосы — на спутанный мох. Одежды истлели, превратившись в лохмотья, слившиеся с телом. Но в их пустых глазницах не было ни искры сознания, ни тени мысли. Ничего, что есть у любого живого существа и даже у нечисти. Только пустота, слепая ярость и древняя, неутолённая боль места.

Двигались они медленно, скрипуче, будто давая гостю время забрать то, зачем он пришёл. Их вытянутые, похожие на сучья руки были направлены к нему. Тихий шелест, исходивший от них, был похож на звук осыпающейся земли.

Клим не испугался. Страх был для живых. Но настороженность, холодная и острая, пронзила его. Он ускорился, стараясь не смотреть по сторонам. Капля… Ещё капля…

Пузырёк был почти полон, когда пальцы ближайшего стража оказались вблизи его спины. Воздух вокруг стал густым, сладковато-горьким от запаха тления.

Последняя, самая тёмная капля упала во флакон. Клим быстро заткнул его вощёной пробкой и, не оглядываясь, взметнулся ввысь. Мощный взмах крыльев поднял клубы пыли и сухих листьев. Он прорвался сквозь пелену тьмы, как нож сквозь ткань, и вырвался в холодное, чистое небо над морем.

Внизу, на острове, стражи замерли, уставившись пустыми глазницами в небо. Затем, одна за другой, их фигуры стали оседать, сливаясь с землёй, с камнем, с тенью, пока остров снова не погрузился в своё гнетущее, мёртвое оцепенение. Задание было выполнено. Дорога обратно, в Москву, лежала перед ним. Но холод флакона на его шее напоминал: домой, в настоящий дом, в Навь, путь пока закрыт. Нужно было сначала отнести Чернила колдуну и исполнить план богини зимы.

Леса под Москвой

Первую версту они шли молча, и лишь хруст промёрзлой хвои под сапогами нарушал тишину. Катя сильно переменилась после Казани, и Демьян пока не мог понять — к лучшему или к худшему. Она уже не тряслась, как вчера за трапезой, но всё так же нервно прикусывала нижнюю губу, уходя в себя с какой-то невесёлой, сосредоточенной думой.

Настрой Демьяна тоже был далёк от боевого. Мало того что он допустил гибель продолжателя дела своего деда, так теперь и Богдан был бог весть, где — в компании дочери того, кому некогда противостоял сам Илья Муромец. Мысль эта сидела в голове занозой, и каждый шаг по лесу лишь глубже вгонял её.

— Когда она тебя почует уже? — пробурчал он, грубо отводя очередную еловую ветку, осыпавшую его снежной пылью.

Демьян принимал Катю в Приказ и знал всю её подноготную, хоть девушка и молила хранить тайну. Её наставница — ворожея Ядвига, одарённая великой, но тёмной силой, хранительница места, где сходились все три мира. Она готовила Катю в преемницы, но та сбежала, и старица долгое время рыла носом землю в её поисках.

— Уже почуяла, — грустно усмехнулась Катерина. Её голос прозвучал тихо, но чётко в морозной тишине. — Как только Малюта снял свою защиту. Леший нас за нос водит, по её приказу. Хочет, карга, чтоб мы засолились, устали в дебрях, да покорные к ней вышли. Боится.

По рассказам Кати, Ядвига могла перемещать свой домик куда угодно в лесной чаще, и использование лешего — духа-хозяина этих мест — выглядело не иначе как бахвальство, демонстрация силы. Они, не сговариваясь, остановились на узкой тропе. Без лишних слов, без стеснения скинули верхнюю одежду, вывернули её наизнанку и снова надели. Простой обряд против лесного обвода, известный каждому, кто ходил за грибами дальше околицы.

Лес, словно услышав их действия, встрепенулся. Тишина сменилась настороженным гулом. Из-под валежника, фыркнув, выкатился ёж, совсем не испугавшийся людей. Вдали, с треском ломая кустарник, пронеслось стадо кабанов — тяжёлые, тёмные туши мелькали между стволов. Над самой головой, с тревожным криком, пролетела стая птиц, срывая с ветвей иней. Все бежали в одну сторону — прочь отсюда, спасаясь от чего-то невидимого и страшного.

— Вывести её из себя, как и раньше, не сложно, — теперь уже искренне, но безрадостно улыбнулась девушка. В её глазах, однако, мелькнула старая, знакомая Демьяну застывшая дрожь — как у зайца перед волчьей пастью.

Между сосен, точно из воздуха, материализовалась изба. Мгновением назад её не было, а теперь она стояла, уткнувшись слепым оконцем в чащу. Построенная на толстых, почерневших от времени столбах, она висела над ковром из зелёного мха и опавшей листвы. Странно, но на ней самой не было ни мха, ни паутины — будто её только вчера срубили и бросили сюда. Рядом, сгорбившись под тяжестью невидимого груза, стояла старуха. Седые пряди выбивались из-под поношенного платка, сарафан был перешит так часто, что напоминал лоскутное одеяло. Но взгляд… Взгляд был колючим, жестоким и при этом ликующим. И устремлён он был не на Катю, а прямо на внука богатыря.

Он инстинктивно шагнул вперёд, закрывая собой девушку. Его рука привычно легла на рукоять меча. Ровным, твёрдым шагом он пошёл навстречу ворожее, чувствуя, как по спине пробегает холодок не от мороза, а от её пристального взгляда.

Старуха, не торопясь, пошарила костлявой рукой в воздухе, словно ища опору, и из пустоты выдернула длинный, скрюченный посох, увенчанный пучком лоскутов кожи. Кожи разного цвета и, что было заметно при ближайшем рассмотрении, разной выделки.

— Ждала тебя, милок, — проскрипела она, останавливаясь в десяти шагах. Голос у неё был хриплым, как осенний ветер в сухих камышах.

Демьян в непонимании нахмурился и бросил быстрый взгляд на Катю. Девушка стояла, замерев, её лицо побелело.

— Чего мне эта неблагодарная, бесполезная девка? — в голосе Ядвиги прорезалась тонкая, острая нотка злости. — Даже дитёнка прирезать не смогла. То ли дело ты, соколик…

Катя, стоявшая сзади, нервно икнула и прикрыла рот ладонью, будто пытаясь заглушить звук. Кулаки Демьяна сжались так, что костяшки побелели. Он уже было двинулся, но старуха ловко, почти игриво крутанула посохом и направила его наконечник на его ножны.

Меч исчез. Не растворился, не упал — его просто не стало. На поясе висела лишь пустая, болтающаяся портупея. Демьян схватился за неё, пальцы нащупали холодную кожу ножен, но внутри была пустота.

— Чего тебе от меня надо? — сквозь зубы спросил он, всё ещё не веря своим глазам, шаря ладонью по воздуху, где секунду назад была рукоять.

Ядвига усмехнулась — беззвучно, лишь уголки её рта поползли вверх. Она трижды, с глухим стуком ударила посохом о мерзлую землю.

Мир перевернулся. Осенний лес с золотистой хвоей и первым снегом испарился. Их окружила унылая, бескрайняя топь. Чахлые, кривые берёзки росли прямо из чёрной воды, затянутой ряской. Воздух стал тяжёлым, влажным и пахнущим гнилью и медным привкусом крови. Изба теперь стояла посреди этого болота, и трясина шевелилась у её свай, будто живая.

— Не буянь только. Ты же просить пришёл, — старуха развернулась и заковыляла к скрипучим сеням. — Знаю я, о чём. Дед твой о том же просил. Несколько лет к ряду.

Демьян удивлённо вскинул брови. Дед? Илья Муромец? Мысль показалась нелепой, но старуха говорила с такой ледяной уверенностью, что сомнения начали точить душу. Он поспешил за ней, забыв на миг о Кате. Та, осторожно, словно ступая по тонкому льду, подошла к избе и уселась на старую, облупленную лавку у стены. Её не трогали, но в этом равнодушии была своя, особенная пытка.

Внутри изба оказалась несоразмерно огромной. Тесные сени развернулись в просторную, тёмную горницу, от которой вело ещё несколько низких, тёмных дверей. Воздух пах сушёными травами, плесенью и чем-то ещё — сладковатым и приторным, как запах тления. Ядвига уже сидела на скамье у печи-каменки, нежно поглаживая правое колено сквозь ткань сарафана.

— И что тебе нужно? — спросил Демьян, оглядывая мрак углов. Взгляд его выхватывал странные вещи: связки кореньев, бутыли с мутной жидкостью, тень, которая дернулась самостоятельно, без участия огня в печи.

Старуха подняла на него свои глаза. Глаза были мутными, как у слепой, но Демьян почувствовал, как этот взгляд пронизывает его насквозь, выискивая что-то сокровенное.

— Самую кроху, — прошептала она, и шёпот этот заполнил всю горницу, обтекая брёвна стен. — Твои воспоминания об Илье. Не поделиться, соколик. А отдать. С концами.

Тишина повисла густая и тяжёлая, как болотная вода. Демьян молча покачал головой, беззвучно шевеля губами, пытаясь осмыслить услышанное. Отдать воспоминания? Не о славе или подвигах — а о самом деде? О его голосе, о смехе, о том, как он клал тяжёлую руку на его детское плечо?

— Ты думай, милок. Всё равно Отпетый твой ещё не скоро появится, — она едко улыбнулась, и во рту у неё блеснули ровные, неестественно белые зубы. Зубы молодой женщины. — А у меня время есть. Его всегда было вдоволь.

На столе рядом с ней появился меч Демьяна, но тот на него даже не посмотрел.

Глава 18

Улицы Москвы

Студёный рассвет цеплялся за морозный пар над сточной канавой. У запертой лавки скобяного товара толпились человек десять. В центре — стрелецкий десятник, руки скручены за спиной. Перед ним, на грязном снегу, аккуратно разложили содержимое его котомки: три новых бердыша с литовскими клеймами, свёрток в голландском воске и мешочек, из которого тускло рассыпалось серебро в иноземной монете.

Малюта Скуратов молча поднял один из бердышей, повертел в руках, будто оценивая вес. Потом взглянул на десятника. Тот пытался что-то сказать, но из горла вырывался только сиплый вой.

Движение Малюты было обманчиво неторопливым. Он перехватил бердыш по-ударному и коротко, почти без замаха, ткнул обухом в солнечное сплетение стрельца. Тот сложился пополам, воздух вырвался со звуком лопнувшего меха. Не дав опомниться, Малюта опустил древко на выгнутую шею. Хруст был негромкий, приглушённый.

Он выпрямился, поправил рукавицу. Его люди, не дожидаясь приказа, утащили в сторону ещё дёргающееся тело, оставляющее за собой на земле тёмный, влажный след. Серебро и оружие были тут же подобраны.

— Бабу его найдите и повторите, — сказал Малюта тихо, уже в спину приказному, даже не оборачиваясь. Голос был ровным, деловым, как у целовальника, считающего выручку. — Детей, по монастырям, да по приютам, если есть. Тела — на частокол, к Сретенским воротам. На три дня. Пусть смотрят, как выглядит брешь в стене. Даже маленькая. Даже одна песчинка, что начинает сыпаться.

Он вытер ладонь о свой кафтан, оставив смутную, влажную полосу, и пошёл прочь, не оглядываясь на окаменевшую толпу. Его шаги по деревянному настилу, скрипучему и скользкому от наледи, отдавались ровно и глухо, как удары молота по крышке гроба. Работа была сделана. Государственное тело, громадное и неповоротливое, очищено от ещё одной, едва заметной песчинки начинающейся гнили. Рядом с ним, вынырнув из-за угла, уже не торопясь засеменил по снегу большой чёрный кот, шерсть его отливала на солнце синеватым лоском.

Малюта не просто так позвал Бояна с собой. Кот, в своём вечном равнодушии, был лучшим компасом в мире людей. А сегодня путь лежал дальше — за пределы не только Москвы, но и Яви. Боян знал дорогу к началу всех начал. На заре существования мира, когда Род, прародитель всего сущего, высекал из первозданного Хаоса три мира — Явь, Правь и Навь, он начинал с особых точек, с опорных камней мироздания. Мест силы было несколько, но самое первое, самое сокровенное — Первоисточник. По древним, забытым даже волхвами повериям, это было место, где ствол Мирового Древа врастает в нерушимую скалу сущего, и из образованных этим союзом трещин, тонкими, светящимися струйками, сочатся и падают в бездну Нави ещё нерождённые судьбы всех живых и божественных существ.

— Веди, давай, — повелительно, но без обычной для него грубой высокомерности, произнёс колдун, и кот лишь слегка дёрнул головой, словно сгоняя назойливую муху.

— Не забывай, я не твой цепной пёс, Григорий Лукьянович, — Боян поднял голову и посмотрел на бледный, ещё висящий в сизом небе серп луны. В его голосе, низком и бархатистом, звучала не столько обида, сколько холодная надменность. — Ты мне приказывать не можешь. Куда хочу, туда и иду. А сегодня я хочу туда же, куда и ты. Но по своей воле.

Даже Малюта не знал, откуда явился Боян и есть ли на свете ему подобные. Кот сам нашёл молодого ещё опричника, но бывалого колдуна, когда тот по указу Государя собирал первый Поминальный Приказ. Подошёл к нему среди ночи на пустынном московском мосту и попросился, нет — заявил о своём желании состоять при нём. При этом за все годы кот никогда не проявлял явной, бьющей в глаза магической силы. Казался просто невероятно, пугающе умным животным, чья рассудительность и глубина познаний могли бы посрамить самые острые умы государства.

Они шли по оживлённому, просыпающемуся Арбату. Возницы кричали на лошадей, торговцы выкатывали прилавки, из ворот неслись запахи горящих дров, щей и дегтя. Но никто не обращал на них внимания. Люди, повозки проносились мимо, зазывалы обращались к покупателям, стоящим позади них, но их взгляды скользили по фигуре в тёмном кафтане и чёрному коту, словно обтекая невидимую преграду. Внезапно Боян свернул к обычной на вид, покосившейся набок избе с заколоченным окном. Но внутрь заходить не стал. Он обошёл её стороной, прошмыгнув в узкий, тёмный и зловонный проход между двумя сросшимися домами, куда сбрасывали помои. Малюте, привыкшему вести, а не следовать, не нравилась эта роль ведомого, но поделать он ничего не мог — здесь законы были иные.

— Ты же понимаешь, что с тобой Велес сделает? — внезапно спросил Боян, не оборачиваясь. Его голос в тесноте проулка звучал особенно звонко. — Почему не добил мальчишку?

Удивляться знанию кота об источнике сил колдуна было бы глупо. Боян знал всё. Или делал вид, что знает. Это было одно и то же.

— Что? Хочешь печальную историю про сироту, чтобы пополнить свою коллекцию баек? — усмехнулся Малюта, с трудом пробираясь за котом через ледяные натёки и груды хлама. — Ну, слушай… Была у меня собака, в детстве. Верный пёс…

Он говорил лениво, но в его словах не было и тени шутки. Колдун не пытался оправдать свои зверства — по его словам, он всегда жил, как умел, как диктовала эпоха и воля Государя. Но при этом в самой глубине, под толщей льда, он помнил свою молодость. То время, когда Илья Муромец ещё был жив, и сама земля под его ногами казалась тверже. Когда у людей на лицах проступали улыбки от одного упоминания богатыря, а на пиру в его честь звенели настоящие, не вымученные тосты. А если Илья появлялся на ратном поле, единый вздох солдатского облегчения был слышен за версту и сдувал пролетавших мимо птиц. Если народ спокоен и доволен, если верит, что его защищают, то и государству легче дышать, легче расти. И Малюта, циник и прагматик, понимал это смутно, на уровне инстинкта. Он понимал и другое: его жизнь, даже продлённая тёмными договорами, — ничто перед богатырским веком. Оттого и стремился быстрее, любыми средствами, создать, выковать, вырастить нового защитника. Даже если для этого нужно утопить в крови полцарства.

За узким, как щель, проулком неожиданно раскинулся небольшой, замкнутый со всех сторон глухими заборами двор. Посреди него рос одинокий, кривой дуб. Дерево, словно столетний старец, переживший все пожары и моры, не выглядело могучим в привычном смысле. Ствол его был корявым, невысоким, ветви — чахлыми. Но от него исходило ощущение невероятной, давящей древности. Тишина здесь была иной — густой, вязкой, поглощающей все звуки города. Боян, подойдя к дубу, сел у его обнажённых, как рёбра, корней и закрыл глаза. Он начал выводить странную, заунывную мелодию — не мяуканье, а именно напев, низкий и вибрирующий, от которого заныла в висках самая древняя кость. Земля у его лап вздрогнула, затрескалась, и из-под земли пробился, извиваясь, небольшой корешок цвета старой меди. Кот тронул его кончиком лапы — и исчез. Не растворился, а будто стёк в эту трещину, втянутый невидимой силой. Малюта, быстро сообразив, что это аналог его собственных, требующих чудовищных затрат сил порталов, подбежал и, не раздумывая, схватился за корешок. Мир кувыркнулся.

Он очнулся в абсолютной, давящей тишине и темноте. Щёлкнув пальцами, он заставил кончики их излучать холодный, синеватый свет — достаточно, чтобы осмотреться. Они находились в небольшой пещере. Стены её не были похожи на обработанные рукой человека или даже бога — они были природными, шершавыми, усыпанными крупинками слюды, поблёскивавшими в магическом свете. Но пол… Пол был идеально ровным, отполированным до зеркальной гладкости и уходил вдаль, в непроглядную черноту, где лишь чуть брезжил слабый, подобный забытому звёздному свету, отсвет. Боян, уже поджидая его, молча двинулся вперёд. Ни слова объяснения, ни намёка на что-либо. Просто шёл, его чёрная шкурка сливалась с мраком.

— Сейчас мы выйдем в лабиринт Эха Имён, — наконец произнёс кот, когда они приблизились к источнику света. Его голос здесь звучал приглушённо, будто обёрнутый ватой. — Первое и главное правило: не издавай ни звука.

Малюта, лишь презрительно отмахнулся. Он сделал шаг вперёд, за порог пещеры. Подошва его сапога, подбитая железными скобами, громко ударилась о каменную поверхность нового пола. Звук — чёткий, металлический, яростный — грохнул, как выстрел из пищали в соборе, и помчался прочь. Но эхо не вернулось. Он просто разнёсся, растворился в необъятном пространстве, словно помещение, в котором они оказались, не имело ни стен, ни потолка, ни конца. И лишь тогда, когда звук ушёл, из темноты стали проявляться очертания. Они действительно оказались в лабиринте. Комната-преддверие разделялась на два низких, мрачных прохода — влево и прямо. Стены, невысокие, примерно в рост человека, были сложены из тёмного, впитывающего свет камня. В них, словно соты, были выдолблены бесчисленные ниши, и в каждой нише, в идеальном порядке, стояли толстые, перетянутые ремнями фолианты, свитки, деревянные дощечки, испещрённые письменами. Воздух пах пылью, старой кожей и чем-то неуловимо сладким — как запах увядающих, но ещё не умерших цветов.

Первая мысль, пришедшая Малюте в голову, была логичной для существа, привыкшего к быстрому, силовому решению проблем: подняться, воспарить хотя бы на пару саженей, чтобы окинуть взглядом структуру этого места, найти закономерность. Он сконцентрировался и оттолкнулся от пола.

Он успел подняться на полсажени. И тогда из ближайшей ниши, из самой старой, потрескавшейся книги, вырвалось слово. Оно материализовалось в воздухе не как набор букв, а как сгусток сжатого смысла, боли и памяти. Нечто, напоминающее призрачный клинок или ядовитую осу, на невероятной скорости врезалось в висок колдуна. Не было физической боли. Было нечто иное. В сознание ворвался чужой жизненный опыт, чужая агония, чужая любовь и потеря. Он увидел, почувствовал, стал крестьянской девкой, которую топили в проруби за то, что приворожила женатого старосту; затем он был кузнецом, с молотом в руках, заслонявшим своих детей от вурдалака с волчьей пастью; потом — старым монахом, умиравшим в одиночестве в пещере от жажды…

Малюта рухнул на каменный пол как подкошенный, с глухим стуком, уже не издав ни звука. Его тело обмякло, глаза закатились, по лицу текли слёзы — не его, а тех, чьи жизни пронеслись в его голове. Боян, не проявляя ни удивления, ни сострадания, посмотрел на него как на законченного глупца. Для существа, считавшегося одним из самых могущественных и опасных в Яви, такая прямолинейная глупость была поразительна. Кот вздохнул — беззвучно, лишь шевельнулись бока — подошёл, схватил зубами за толстую ткань его штанины у щиколотки и начал медленно, с трудом, скрежеща по полу, тащить тяжёлую, бесчувственную ношу к нужному проходу. Путь он знал наизусть, каждый поворот, каждую трещину на камне. Воплощённые слова-воспоминания ещё не раз вылетали из ниш и впивались в тело колдуна, заставляя его бледное лицо искажаться гримасами чужих эмоций, но тот не приходил в себя вплоть до самого выхода из лабиринта.

Когда Малюта открыл глаза, он лежал на холодном камне в небольшой круглой комнатке. Голова гудела, будто в неё влили расплавленный свинец. Он сел, помотал головой, пытаясь стряхнуть наваждение. Потом неожиданно улыбнулся — оскалился, скорее, — и посмотрел на Бояна, сидевшего в углу и вылизывавшего лапу.

— Занятный опыт, — прохрипел Малюта. Его голос был чужим. — Мне казалось, я — та девка. Я чувствовал, как лёд обжигает кожу, как вода хлещет в горло… Потом — кузнец. Я помню вкус страха за своих детей, яростный, металлический… Потом монах… Потом ещё кто-то…

Он продолжал перечислять, с болезненным интересом в глазах, но кот снова покачал головой, прерывая этот поток.

— Лабиринт Эха Имён, — сказал Боян устало, — хранит память всех, кого вычеркнули из Книги Живых. Нарушаешь тишину — и он делится с тобой их незаконченными историями. Внушает тебе эти жизни. На меня, к счастью, не действует. Видимо, коты для этой системы — просто мебель.

Он на мгновение задумался, зелёные глаза сузились. Любопытство, древнее и ненасытное, шевельнулось в нём: проверить, есть ли в этих нишах книги людей, которых поглотил, «высосал» Бес Пустоты. Но, вспомнив о цели визита, подавил этот зуд.

— Сейчас пойдём дальше. И не нарушай больше моих указаний, — перебил он колдуна уже не уставшим, а стальным голосом. — Следующая твоя самодеятельность может оставить твой разум навсегда блуждающим среди миллиона чужих смертей.

Малюта, всё ещё бледный, снова махнул рукой — жест уже привычный, полузащитный, полупрезрительный. Но на этот раз кивнул. Молча. Поднялся на ноги, ощущая странную пустоту и лёгкость в голове, будто после долгой и тяжёлой болезни.

Перед ними теперь высились врата. Гигантские, неправдоподобные. Высота их исчислялась десятками, если не сотнями человеческих ростов. Они были высечены из цельной породы тёмно-серого, почти чёрного камня, испещрённого мерцающими, как звёзды, жилками. По сторонам от них, в длинном, уходящем ввысь коридоре, стояли статуи. Изваяния богов и существ, чьи имена стёрлись из памяти человечества, вырезанные с такой детализацией, что казалось, вот-вот каменные зрачки повернутся в их сторону. Каждая статуя была размером с половину врат, и каждая держала в руках разное оружие или символы — от мечей и луков до непостижимых геометрических фигур.

Боян, приблизившись к самим вратам, вдруг насторожился. Он остановился, его уши нервно дёрнулись, нос повёл, улавливая невидимые течения воздуха. Он непонимающе огляделся — и в ту же секунду с фигур, изображающих древних богов, посыпалась каменная крошка. Не оживая, а словно следуя заведённой механической программе, статуи синхронно, с тяжёлым скрежетом, повернули головы и направили своё оружие на гостей. И ещё через мгновение, не дав им среагировать, разлетелись вдребезги. Не от удара, а взорвавшись изнутри мелким, острым, как бритва, щебнем, который ещё целую минуту яростным градом осыпал сияющий, фиолетовым светом силовой щит, мгновенно поднятый над ними Малютой. В его глазах на секунду вспыхнул азарт — интерес к неожиданной, красивой битве, — но, не найдя больше достойного противника, тут же погас, сменившись холодным раздражением.

— Раньше такого не было, — тихо, словно про себя, пробормотал Боян, сбрасывая с спины осколки. — Стражи были, но они… просто стояли. Видно, ещё одно испытание для людей.

Но Малюта уже махнул рукой, на сей раз широко и властно. Его воля, концентрированная и тяжёлая, как ртуть, ударила в массивные створы врат. Они не стали медленно, со скрипом отворяться, как было при прежних визитах Бояна. Они просто распахнулись мгновенно, беззвучно, словно были не тысячетонными каменными глыбами, а лёгкой, скрипучей калиткой на покосившемся заборе.

И открывшийся вид заставил на миг забыть, как дышать.

Перед ними раскинулся зал. Использовать слово «зал» для этого пространства было кощунством. Это был целый мир, заключённый внутри большего мира. Для сравнения: если смотреть с самого высокого холма на всю Москву с её посадами, кремлями и лесами, она покажется уютной, игрушечной моделью по сравнению с этим помещением. Свод этой рукотворной, но от того не менее грандиозной пещеры терялся где-то в вышине, где клубились настоящие, влажные облака. Дальняя стена, если она вообще была стеной, уходила за линию кривизны самого мира, сливаясь с туманным горизонтом. И повсюду, уходя в бесконечную даль стройными, геометрически безупречными рядами, стояли те же каменные стеллажи с нишами. Миллионы. Миллиарды. Бесконечная библиотека судеб, где каждая книга — одна ещё длящаяся жизнь.

— Тут можно говорить, — сказал Боян, бросая на Малюту укоризненный взгляд. — В этих книгах пишется, переписывается и хранится история всех, кто сейчас дышит в Яви, и кто будет дышать. Если начнёшь искать здесь свою — я тебе с Книгой Живых помогать не стану. Не должны вы свою жизнь знать.

Огонёк азарта, любопытства к самому себе, в глазах колдуна на мгновение ярко вспыхнул и тут же погас, задавленный железной волей. Он был здесь не для самокопания.

— Где Она? — задал он вопрос, хотя уже знал ответ.

Далеко-далеко, в самом сердце этого непостижимого пространства, на расстоянии в добрый десяток вёрст от входа, виднелась площадь. И от неё исходило ровное, пульсирующее, словно живое сердце, мягкое красное сияние. Малюта приложил ладонь к ближайшей стеллажной стене. Камень под его пальцами отозвался тёплой вибрацией. От стены отвалился, не упав, а зависнув в воздухе, аккуратный, плоский, круглый каменный диск толщиной в ладонь. Он мерно покачнулся на уровне пояса, явно приглашая сесть.

— Почти ковёр-самолёт, — кот с явным недоверием постучал когтем по поверхности диска. Камень ответил глухим, чистым звуком.

Пожав плечами, Боян легко запрыгнул на него, усевшись посредине, как на плот. Колдун тоже пристроился с краю, стараясь сохранять равновесие. И диск плавно, без малейшего толчка, понёсся вперёд, набирая скорость, но не создавая ветра. Они летели над бесконечными коридорами книг, которые сливались в гипнотический, мерцающий поток. Полчаса бесшумного полета среди неотличимых друг от друга рядов — и они наконец предстали перед источником света.

Это был камень. Но какой камень! Огромный, выше самой высокой колокольни, он стоял посреди круглой площади, и его вершина терялась в облаках у свода. Казалось, он и был тем самым сводом, несущим на себе тяжесть всего этого мира. Его поверхность была испещрена трещинами, и из этих трещин, подобно крови из ран, сочилось то самое красное сияние. Но сияние не было однородным — оно переливалось, в нём плясали золотые и алые искры, и где-то в глубине трещин мерещилось движение, будто там текли настоящие реки огненной лавы.

Однако сияние камня заворожило Малюту лишь на мгновение. Его взгляд, скользнув дальше, за камень. Дальняя, та самая «стена» мира здесь была не цельной. Она была испещрена гигантскими, чудовищными трещинами, и сквозь эти трещины вовнутрь проникали… ветки. Это были не ветки в человеческом понимании. Каждая из них была толщиной с кремлёвскую башню, покрытой корой, напоминающей чешую древних драконов. Они медленно, почти незаметно для глаза, шевелились, ворочались в этих разломах. А сквозь щели между ними виднелась не тьма, не Пустота между мирами, а нечто совершенно иное. Хаос.

Тот самый, Первозданный. Он был до создания Яви, Прави и Нави. Он будет после. Он — мать и могила всего. Это было не отсутствие чего-либо, а присутствие всего сразу, кипящего, бесформенного, безумного. Цвета, которых нет в радуге, формы, ломающие геометрию, смыслы, от которых плавится разум. Это «нечто» смотрело на Малюту. Не глазами — у него не могло быть глаз, — а самим фактом своего существования. И колдун, Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский, человек, державший в страхе половину царства, чёрный клинок государя, — улыбнулся ему в ответ. Широко, искренне, почти по-детски. В этой улыбке был восторг познания, смешанный с безумием.

— Вот бы… вот бы мне стать Отпетым, — прошептал он, и в его всегда плоском голосе прозвучала несвойственная ему, щемящая грусть. — Чтобы было время. Целая вечность. Чтобы познать это. Прикоснуться. Понять…

— Не получится, — холодно, как ледяная вода, пролил на его мечты голос Бояна. — Слишком много звёзд должно сойтись в одну точку. Ты должен умереть, потом — вернуться. И ко всему прочему…

Малюта медленно повернул голову и посмотрел на кота. Он посмотрел так, что Боян, вдруг замолчал на полуслове, почувствовав на своей шкуре леденящее, бездонное давление этой воли. Кот отвернулся, сделав вид, что с огромным интересом изучает узор ближайшей трещины.

— Знаю я условия, — тихо, но отчётливо произнёс Малюта. — Знаю.

Он подошёл к камню и, не раздумывая, прикоснулся к его поверхности ладонью. Камень ответил. Не просто оттолкнул — в его руку вонзилась волна энергии, похожая на удар молнии, но без грома и света. Его отбросило на два шага, рука онемела до плеча, а пульсация красного сияния стала яростнее, ярче, словно камень возмутился дерзости.

— Алатырь-камень, — наставительно сказал Боян, будто объясняя урок несмышлёному ученику. — Краеугольный камень мироздания. От него берут начало все реки, и не только водные. На нём высечены первые наставления Рода. Он — пуп земли, соединяющий три мира воедино. И он же — Книга Живых. Её нельзя взять, нельзя унести. Её можно только… пригласить. На время. Соединить с чем-то живым, что станет проводником. Положи на меня руку. Только не думай ни о чём. Твои мысли сейчас — как грязь в роднике.

Малюта, всё ещё ощущая жгучую боль в руке, послушно опустил свою левую ладонь на гладкую, тёплую шерсть между ушами кота. Выражение неприязни, даже ненависти к этой необходимости подчиняться, мелькнуло на его лице. На этом пути он был не повелителем, а слепым пассажиром, зрителем в собственном важнейшем предприятии.

Боян закрыл глаза. Из его горла снова потекли те утробные, вибрирующие звуки, но теперь они были сложнее, многослойнее, похожи на пение сфер, на которые не способен ни один человеческий голос. Красное сияние Алатыря дрогнуло, сжалось, а затем сменилось на глубокое, бездонное синее, цвет ночного неба в самом его центре. Затем синий перешёл в чистый, яростный зелёный — цвет весенней листвы, цвет самой жизни. И от камня потянулись к коту тончайшие, невидимые простому глазу, но ощутимые кожей как лёгкое дуновение, нити-потоки. Они проходили сквозь тело Бояна, не задерживаясь, будто он был идеальным кристаллом, линзой, и впитывались в ладонь Малюты. Колдун почувствовал, как внутри его руки, под кожей, зажигается холодный, нестерпимо яркий огонь. Не боль, а сила. Ощущение абсолютной, неопровержимой истины, записи всего, что есть, было и будет.

— Теперь твоя левая рука связана с Алатырь-камнем, — сказал Боян, обрывая напев. — Связь временна, на одну цель. В нужный момент, в нужном месте, ты сможешь проявить его суть, призвать часть его силы. Одним касанием. Больше ничего. — кот развернулся и поплёлся прочь от камня, к краю площади, где ждал их каменный диск. — Идём. Если отстанешь, я тебе выход отсюда не покажу.

Малюта ещё раз, долгим, почти жадным взглядом оглядел место, в которое уже никогда не вернётся. Огромный камень, трещины в реальности, ведущие в Хаос, бесконечные ряды книг с миллиардами судеб. Он, пожав плечами — жест, странно сочетавший смирение и высокомерие, — двинулся за существом, которое хранило свои тайны лучше, чем сам Велес хранил врата Нави.

Глава 19

Мы с Марой остались в заснеженном лесу на ту ночь, не торопясь возвращаться в Москву. Богиня зимы устроила наш лагерь в глухой чащобе, где вековые ели, как стражи, держали над нами тёмный, звёздный шатёр. Всю долгую, морозную ночь она учила меня заключать колдовской договор — не просто передачу силы, а создание живой, дышащей узды из магии и воли. По её словам, я, как и другие Отпетые до меня, мог бы научиться и иным заклинаниям и ритуалам, постичь тёмную грамоту Нави. Но, скоро я должен был стать богатырём. А им, по словам Мары, неподвластна сила нечистая, ибо течёт она из иного источника. Даже больше — на них она почти не действовала.

Мара рассказывала о том, что Илья Муромец был первым Отпетым, сумевшим подняться до богатыря. Иные былинные персонажи обретали силу иначе — через обеты или дары богов. Илья же, тогда сильно щёлкнул по носу Велеса, ускользнув из его цепкой хватки. И тогда бог царства мёртвых, униженный и разгневанный, поклялся пресекать любые попытки создания, а уж тем более — возвращения Отпетых к миру живых. По его словам, даже одна-единственная душа, не полученная Навью в положенный срок, сотрясала равновесие миров, как камень, брошенный в гладь пруда. А чем дольше длилась отсрочка, тем сильнее становилось это подземное, незримое сотрясение, грозящее разорвать тонкую ткань, разделяющую Явь и Навь.

Мара застала смерть Муромца — не первую, а ту, последнюю, истинную. И описала её как нечто невообразимое даже для богов. Тьма Нави не просто разверзлась — она треснула, как лёд под непосильной тяжестью, и с небес рухнул не призрак, не тень, а дышащий полной грудью богатырь во плоти. Прожив пять веков, Илья напитался жизненной силой Яви так, что его присутствие в мире мёртвых стало невозможным. Его пришлось отправить в Правь, к родственникам Велеса, которые после такого неслыханного инцидента, если и не смеялись открыто над владыкой Нави, то уж очень откровенно, ядовито усмехались в свои бороды.

Я пытался выведать у неё, в чём же заключается её собственный, столь тщательно скрываемый план, но каждый раз наталкивался на холодную, непробиваемую стену. Ответ был один: не наше это дело, и помочь в нём мы всё равно не способны. Каждый раз, когда я сосредотачивался, пытаясь сотворить в ладонях тот самый магический поток договора, девушка погружалась в себя. Она сидела неподвижно, уставившись в огонь, и её пальцы бессознательно перебирали складки платья, словно она неустанно, раз за разом прокручивала в голове все этапы своей задумки, проверяя, ничего ли не забыла, не упустила ли малейшей детали. В итоге, посреди ночи, у меня получилось. Из моих сведённых ладоней, с тихим шипением, будто раскалённое железо опустили в воду, вырвалась тонкая, дрожащая струйка чёрного света. Это и был поток силы договора. Измождённый, с головой, гудевшей от напряжения, я упал на спину в снег и провалился в чёрную, безмолвную яму сна на те несколько часов, что оставались до рассвета.

Мара разбудила меня с первыми, ещё жидкими и робкими лучами солнца. За её спиной уже зиял, мерцая неровными краями, синий, холодный провал портала. Не говоря ни слова, лишь размяв затекшие за ночь мышцы, я шагнул внутрь, покидая хвойную свежесть леса.

В сапог тут же хлынула ледяная, зловонная жижа, и я понял, что очутился на болоте. Я выпрыгнул из топи на ближайшую, зыбкую кочку, едва удержав равновесие. Богиня появилась рядом мгновенно, как тень, и едва её ноги коснулись чёрной воды, та с тихим хрустом замерзла, превратившись в матовое, крепкое зеркало.

— И как ты поняла, что нам сюда? — проворчал я, снимая промокший, тяжеленный сапог и вытряхивая из него вонючую тину.

Болото лежало в немой, неподвижной тоске. Седой туман, холодный и влажный, цепко держал в объятиях гниющие ольхи и черные, скрюченные коряги, торчавшие из воды, как кости древнего чудовища. Вода, густая и маслянистая, отражала только свинцовое небо, а местами прорывалась пузырями болотного газа, лопающимися с тихим вздохом тлена. Воздух был тяжел и насыщен кисловатым запахом влажного мха, прелых листьев и какой-то невыразимой гнили, въедающейся в самую душу.

В этом мертвом царстве царила зыбкая, обманчивая тишина, которую лишь изредка рвало одинокое кваканье или жалобный всхлип невидимой птицы. Пучины черной жижи, прикрытые пестрым, ядовито-ярким ковром мха, беззвучно засасывали в себя все живое, и казалось, будто сама земля здесь медленно и неотвратимо дышит, поглощая свет и надежду. Каждый шаг по зыбкой почве отзывался леденящим душу хлюпаньем, будто болото шептало что-то свое, древнее и безумно-тоскливое, на забытом всеми языке.

— А как же я в Явь попала? Такое место — лишь одно, — произнесла Мара, и её голос прозвучал странно звонко в этой всепоглощающей тишине. Она провела рукой перед глазами, точно снимая невидимую пелену.

И тогда, за ближайшими, покосившимися деревьями, проступила изба. Она стояла посреди топи на тёмных, почерневших от времени деревянных столбах, будто паучьих ногах. Её то ли постоянно чистили, то ли она и вовсе не обрастала мхом и гнилью этого места, но свежий, почти золотистый сруб выделялся своей неестественной, почти кощунственной чистотой на фоне всеобщего гиблого упадка.

У избы, на скрипучей лавочке, сидели Демьян с Катей. Девушка, увидев меня, резко вскочила, словно пружина, — движение было нервным, порывистым, будто она сбегала от чего-то успевшего стать невыносимым. Командир же, до этого что-то увлечённо, с оживлёнными жестами рассказывавший, медленно, с какой-то тягучей неохотой поднялся. Он смерил меня тяжёлым, непробиваемым взглядом, в котором не было ни привычной строгости, ни скрытой теплоты, а лишь плоское, безразличное неодобрение. Это был взгляд постороннего, оценивающего чужого и ненужного человека.

Подскочив, Катерина сунула мне в руки берестяной свиток, туго свернутый и перевязанный тонкой кожаной тесёмкой. Её пальцы были ледяными и дрожали.

— Прочти это… потом. Только потом, — прошептала она, потупив глаза и тут же отшатнувшись назад, будто боялась даже мимолётного прикосновения.

Медленно, с развальцем, к нам подошёл Демьян. Его движения были чужими — слишком грузными, лишёнными привычной собранной ловкости. Одна его рука грубо обвила талию Кати, прижав её к себе. Другая, сильная, с пальцами, покрытыми старыми боевыми шрамами, тянулась ко мне для рукопожатия.

— Здорово, малой, — произнёс он, и его голос звучал ровно, но пусто, как эхо в пещере. Он с силой сжал мою ладонь, смотря при этом куда-то сквозь меня, вдаль. — Нечистый с нечистой, хоть песню пиши. Готов?

Я молча кивнул, не в силах отвести взгляда от его глаз. В них не было глубины. Они были как два полированных камня. Я округлил глаза, пытаясь поймать взгляд Кати, вопросить её без слов. Но та лишь тяжело сглотнула, будто в горле у неё стоял ком, и едва заметно, отчаянно помотала головой. Командир вёл себя странно, будто под чьим-то контролем, но вот девушка ничего не предпринимала. Хотя, может это был знак?

— О! А вот и наш песнописец пожаловал, — вдруг произнёс Демьян, глядя мне за спину, и в его голосе прозвучала какая-то натянутая, фальшивая веселость. — Дописал свою песню, Боян, перед победой? Или перед смертью?

Ладно, про песни Бояна, а именно он с Малютой приближался к нам сзади, мог знать только член Приказа. Я отступил в сторону, пропуская вперёд Малюту. Тот шёл с непривычно кислым, сосредоточенным выражением на всегда невозмутимом лице. Он оглядел всех нас медленным, тяжёлым взглядом, задержался на скалящемся неестественной улыбкой Демьяне — и вдруг расхохотался. Звук этого смеха был коротким, сухим и лишённым всякой радости, скорее похожим на лай больной собаки. Я посмотрел на остальных присутствующих, но все, включая самого командира, лишь в непонимании хмурили брови.

— Бабка, ну ты даёшь! — резко, почти крикнул колдун куда-то вверх, в кроны мёртвых деревьев. И я краем глаза заметил, как у самой стены избы появилось, материализовалось из воздуха, новое лицо. — Надеюсь, ты довольна.

Я сначала принял ее за часть пейзажа – еще один согнутый ствол, укрытый потертой тряпицей. Лицо, изрезанное морщинами, казалось безжизненным, а одежда – нагромождением заплат. Все изменилось в одно мгновение, когда она подняла голову. Ее глаза впились в меня с такой животной, почти ликующей жестокостью, что я инстинктивно отступил на шаг. Эта старуха не просто смотрела – она пожирала взглядом.

— Довольна, чернокнижник, — улыбнулась она, обнажив дёсны, почти лишённые зубов. Улыбка была широченной и абсолютно безумной. Катя, стоявшая рядом, с открытым ртом посмотрела на Малюту. — Считай рассчитался ты ещё и за девчонку мою. Проводите свой ритуал. Но помните — за последствия отвечаете сами.

Она скользнула по мне оценивающим взглядом, коротко, почти по-мужски кивнула Маре и, махнув своим выцветшим платком, начала тускнеть. Её фигура потеряла чёткость, сливаясь с серой корой и тенью, а потом и вовсе превратилась в обычный, кривой ствол мёртвого дерева, будто её и не было. Боян, ничуть не удивлённый, подошёл и обнюхал его, после чего бесцеремонно улёгся в корнях, устроившись наблюдать.

— У нас есть всё необходимое, — колдун показал пузырёк с клубящимся внутри сгустком мягкого, живого света. Он лежал на его ладони, отдававшей теперь призрачным зелёным сиянием. — Кроме Чернил. Ждём Сирин и проводим ритуал.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то сложное — расчёт, усталость, предвкушение. Отошёл на несколько шагов назад, чтобы все нас видели. Махнул рукой — и из его сведенных пальцев вырвалась вперёд, повиснув в воздухе, толстая, упругая нить колдовского договора. Она переливалась нездоровым белесым цветом.

— Ты, — начал он, и его голос приобрёл металлический, не допускающий возражения оттенок, — будешь служить на благо государства Российского, независимо от того, какой человек восседает на его престоле. Ты поставишь интересы государства выше своей жизни, выше жизни любого другого человека. Ты сделаешь всё возможное и невозможное для его сохранения и укрепления.

Его лицо стало каменным, а прищуренные глаза метались с меня на Мару и обратно, будто проверяя нашу реакцию.

Я повторил его движение, ощутив, как изнутри, вытягивается тонкая, дрожащая нить моей собственной воли и магии. Она была цвета пепла и угасшего угля, едва видимой, готовой в любой момент порваться. Но она протянулась и соединилась с его нитью. В момент соединения по телу пробежала волна леденящего озноба, а в ушах прозвучал негромкий, но отчётливый щелчок, будто захлопнулась дверь в клетку. Договор был заключён.

О нарушении колдовского договора Мара мне тоже объяснила, и у меня уже тогда были вопросы к целесообразности всего этого действа. Дело в том, что этот ритуал принуждал свою цель — или цели — неукоснительно соблюдать его условия. Но если каким-то образом цель нарушала клятву, договор не просто рвался. Он обрывал всякую связь нарушителя с нечистой силой, откатывая его к состоянию простого смертного, выжигая внутри всё наработанное. Что, по идее, должно было случиться и со мной по окончании ритуала возвращения к жизни — моя связь с Навью и силой Отпетых должна была прерваться сама собой. Но Малюта явно на что-то рассчитывал, ибо едва нити договора, соединившись, растворились в воздухе, он улыбнулся во все свои острые, желтоватые зубы. Он подошёл к Демьяну, обнял его за плечи с показной братской грубоватостью, отлепил от цепенеющей Кати и увёл за избу, что-то оживлённо нашептывая ему на ухо. Мы же остались в тягостном, неловком молчании, изредка прерывая его бессмысленными словами о погоде, о дороге.

Я несколько раз порывался прочитать, что же написано на берестяном свитке, но каждый раз Катя хватала меня за руку, и в её глазах читалась такая мольба и некая несвойственная ей мудрость, что я опускал руку.

Ближе к вечеру, когда на болото уже опустилась сизая, удушающая тень, а туман сгустился до состояния молочной стены, прилетел Клим. Он опустился на землю, обернувшись человеком. Не говоря ни слова, он снял с шеи маленький стеклянный флакон и протянул его мне. Внутри, словно живая, медленно перекатывалась густая, тёмная, почти чёрная жидкость. Чернила Утренней Зари.

— Пойдём, — раздался голос Малюты. Он появился перед нами, не смотря в глаза, а уставившись в землю у своих ног, будто размышляя о чём-то крайне важном. — Пора заканчивать с этим.

Гнилой ствол дерева, под которым лежал Боян, дёрнулся, затрещал и снова стал седой старухой-Хранительницей. Кот вскочил, шерсть на его спине встала дыбом. Старуха выхватила из пустоты узловатый, чёрный деревянный посох, увенчанный пучком высохших трав и костей, и принялась вытанцовывать. Её движения были неестественно лёгкими, резкими, угловатыми, лишёнными всякой человеческой плавности. Она не шагала, а скользила, выписывая посохом в воздухе сложные, гипнотические узоры.

И тогда в самой ткани реальности, прямо перед избой, проступила трещина. Она была похожа на молнию, застывшую в стекле. С дёргаными, резкими рывками трещина начала расти, вычерчивая в воздухе огромную, неровную арку. Каждое её движение сопровождалось звуком — не скрипом и не грохотом, а тихим, высоким визгом, словно рвали самую прочную шёлковую ткань вселенной. Края разреза светились багровым, нездоровым светом. Едва проход окончательно оформился, Малюта, не колеблясь ни секунды, шагнул вперёд, словно бывал в этом месте уже не раз. За ним, подняв подол платья, проследовала Мара. Остальные, переглянувшись в последний раз, тоже переступили порог. Лишь я остался стоять, заворожённый небывалым, пугающим зрелищем. Я смотрел на то, что открылось за аркой.

Это было не место в привычном понимании. Земля меняла свою суть на каждом шагу. В одной точке мягкий мох соседствовал с ломкой, окаменевшей коркой, напоминавшей пепел, а третий островок сиял бледным светом холодного серебра. Тени вели себя странно: одни ложились привычно, другие закручивались сами в себе, а третьи и вовсе не отбрасывались, будто свет здесь падал из иного источника. Казалось, само время текло неровно: замедляясь, ускоряясь и иногда замирая на грани вечности. В этой точке равновесия звучала тишина, составленная из забытых голосов, шелеста увядающих листьев и далекого, чистого звона, похожего на удар хрусталя о хрусталь. Это был не центр, а шов, сшивающий ткань мироздания, место, где можно было одним шагом оказаться в гуще жизни, в сердце смерти или в бескрайнем небе изначального закона.

Меня вырвал из размышлений злой, сухой окрик Малюты. Я сделал шаг внутрь — и ощутил это на себе. Воздух здесь не был единым. Он колыхался, разделяясь на три различных потока: справа — густой и пряный, пахнущий нагретой солнцем хвоей, мёдом и дымом очага, дыхание Яви; слева — леденящая до костей струя беззвучного ветра, несущая запах влажной глины, тления и вечного мрака, исходила из чёрных щелей Нави; а над всем этим, едва уловимым слоем, витало почти невесомое, кристально чистое дуновение — иной ритм, отзвук стройного, непостижимого лада Прави.

Малюта ждал только меня. Когда я подошёл ближе, он вытянул вперёд руку, что светилась призрачным зелёным. Он не произносил заклинаний. Он просто вспомнил что-то, сконцентрировал свою волю в ладони — и на изрезанной, пёстрой земле возник камень.

Он был огромен, выше самой высокой колокольни, и прозрачен, как горный хрусталь. Но внутри самого камня исходило ровное, мощное зелёное сияние, освещавшее всё вокруг мерцающим, подводным светом. Его вершина упиралась в «небо» этого места — странного вида свод, словно сшитый из трёх лоскутов разной фактуры: сизого небесного полотна, чёрной бархатной тьмы и сияющей, золотой парчи. И упирался камень точно в место этого стыка.

Колдун выплеснул на поверхность камня свет из своего пузырька. Капля жидкого света ударилась о прозрачную грань и растеклась, впитываясь внутрь, усиливая свечение. Затем жестом он пригласил к камню Мару. Богиня зимы подошла, лицо её было сосредоточенным, почти строгим. Она склонилась перед камнем, не в поклоне, а как ученица перед учителем, и беззвучно зашевелила губами. От неё, от самой её сущности, потянулась тонкая, тёмно-синяя, как ночное небо в стужу, вуаль холода и тишины. Она окутала камень, и тот вобрал её в себя, а его сияние на мгновение приобрело ледяной, сиреневый оттенок.

— Где перо? — с нажимом, не оборачиваясь, произнёс Малюта. Я понял, что снова остолбенел, заворожённый действом.

Я поднял руку — ту самую, в которую впиталось перо Жар-птицы. И меня тут же, резко, дёрнуло вперёд, к камню, будто за руку потянула невидимая, неодолимая сила. Я оказался вплотную к холодной, вибрирующей поверхности. Колдун выхватил из моей другой руки флакон с Чернилами, вырвал пробку зубами и, не дав опомниться, вылил содержимое мне на ладонь. Жидкость была ледяной и тягучей, как смола. Он прижал мою руку с чернилами к поверхности камня.

И мир затих. Зелёное сияние камня дрогнуло, словно сделало последний вдох, и исчезло. Погасло сразу, без перехода. Вслед за ним исчез и сам камень — не растаял, а просто перестал быть, как будто его никогда и не было. Наступила полная, абсолютная тишина. Даже призрачные потоки воздуха замерли.

Малюта отпустил мою руку и отступил на шаг. Он огляделся, на его лице промелькнуло мгновенное, искреннее недоумение, будто он ожидал иного эффекта. Потом его взгляд упал на Демьяна, который стоял в стороне с пустым, отсутствующим выражением лица, и в глазах Малюты вспыхнула яростная, бешеная догадка.

— Ты… — прошипел он, и в его голосе впервые зазвучала неподдельная, жгучая ярость. — Ты обманул меня! Хотя… какой теперь с тебя спрос?

Он повернул голову ко мне, и в его глазах, обычно холодных и расчётливых, бушевало бешенство обманутого хищника, попавшего в свою же ловушку.

Я же сначала даже не понял, что изменилось. Простоял так несколько мгновений, прислушиваясь к тишине внутри себя. И тогда я услышал. Сквозь тишину пробился ровный, уверенный, живой звук. Тук-тук. Тук-тук. Мерный, сильный стук моего собственного сердца. Оно билось в груди с давно забытой силой, наполняя тело теплом, которое я не ощущал вечность. И цвета! Мир вокруг не был серым и тусклым. Он вспыхнул — сырая зелень мха была действительно зелёной, сизый туман — переливался синевой, даже грязь под ногами имела богатый, коричневый оттенок. Всё получилось. Я был жив. По-настоящему.

— У меня… сердце бьётся, — робко, не веря себе, произнёс я, прижимая ладонь к груди, чтобы ощутить эту диковинную вибрацию изнутри. — Или снова придумываю?

Малюта мгновенно оказался рядом. Его собственная ладонь, холодная и цепкая, легла поверх моей. Он замер, прислушиваясь, и его ярость на миг сменилась сосредоточенным изумлением.

— Не придумываешь… — выдохнул он наконец, слегка отстранившись. В его глазах мелькнуло что-то сложное — облегчение, смешанное с горечью и новым, острым беспокойством.

Я оглядел собравшихся — бывших и нынешних членов Поминального Приказа. На лицах Кати, Клима, даже обычно невозмутимой Мары читалось радостное, почти счастливое изумление. Только Демьян стоял, озадаченно потирая ладонью затылок, словно пытаясь вспомнить, что он здесь делает и кто все эти люди. И ещё я заметил, что куда-то запропастился Боян. Может, не пошёл с нами, оставшись у избы со старухой. Тишина после чуда казалась звенящей и хрупкой.

— Думала, что я лукавлю? — раздался грозный, зычный голос рядом со мной, совсем не похожий на голос Малюты. — Дочурка.

Малюта замер. Не просто остановился — он окаменел. Медленно, с нечеловеческим скрипом, будто ржавые петли, повернулась его голова. Но двигалась она не так, как должна была. Она повернулась слишком далеко, под неестественным углом. Его собственные глаза были широко распахнуты, в них читался шок и мучительная, сковывающая боль. А из его раскрытого рта полился тот самый чуждый, властный голос. Губы двигались, но синхронности не было — они запаздывали на долю мгновения, как у плохого кукловода.

Тело Малюты дёрнулось в судороге. Он выгнулся назад, кости хрустнули. Из его рта, носа, даже уголков глаз потянулись тонкие струйки чёрного, густого дыма, который не рассеивался, а клубился вокруг него, образуя зловещий ореол. Воздух наполнился запахом могильной сырости, холодного железа и нестерпимой, первобытной мощи. По коже колдуна поползли тени, складываясь в узоры, напоминающие древние, запретные письмена. Его пальцы сцепились в судорожной гримасе, ногти впились в ладони до крови, но кровь была тёмной, почти чёрной, и застывала на воздухе, как смола.

Глава 20

Воздух вокруг внезапно стал густым и вязким, будто превратился в студень. Дышать стало трудно, каждое движение давалось с усилием, словно я плыл против течения в тяжёлом доспехе. Чувства, однако, обострились до немыслимой остроты: я слышал биение собственного сердца, скрип морозной корки под чьим-то сапогом, даже шелест сухой травы в двадцати шагах. И я ощутил — кожей спины и затылком — как прямо надо мной из самой пустоты материализовалось нечто огромное и беззвучное. Это была не просто угроза, а сама сущность гибели, холодной и безличной. Даже Мара, стоявшая в отдалении, невольно ахнула — коротко, резко, по-женски. А я… Я не успевал даже поднять голову. Весь мой мир сузился до спины, по которой бежали ледяные мурашки, и до давящего чувства, будто на плечи мне медленно опускается каменная плита.

И вдруг — земля из-под ног рванулась навстречу, закружилась, ударила в лицо колкой, мерзлой грудой. Давление исчезло. Я перекатился на бок, отплевываясь от земли, и, подняв взгляд, увидел то, от чего кровь застыла в жилах. На то самое место, где я только что стоял, беззвучно рухнула серая, квадратная, клубящаяся плёнка. Она была тяжелой и нереальной одновременно. И она накрыла Демьяна, который, видимо, толкнул меня в последнее мгновение. В его широко раскрытых глазах мелькнуло что-то давно забытое — теплота, почти отеческая, а затем — чистое, детское недоумение. Он не понимал, что происходит.

Сперва ничего не было. Но уже в следующее мгновение с его лицом стало твориться нечто чудовищное. Кожа, будто высушенная невидимым жаром, стянулась, покрылась густой сетью морщин, глубоких и темных, как трещины на пересохшей глине. Мышцы под ней усохли, обнажив резкие скулы и выступившую челюсть. Глаза, еще секунду назад живые, заволокла мутная, молочно-белая пелена. Еще миг — и Демьян, некогда могучий воин, не издав ни звука, рассыпался серой, мелкой пылью. Ветерок, которого не было секунду назад, подхватил этот прах и развеял по мерзлому полю.

— Ты обезумел, отец! — голос Мары сорвался на шепот, полный ужаса, несовместимого с ее божественной природой. Она прикрыла рот длинными, бледными пальцами. — Сила времени… она опасна для всех миров!

Велес, обживший тело Малюты, потянулся с наслаждением, и раздался мерзкий, сухой хруст костей и сухожилий. Затем он резко, с нечеловеческой гибкостью, запрокинул голову назад, почти коснувшись затылком лопаток. Смертный бы умер на месте, но бог лишь ухмыльнулся.

— Не думал, что ты, дочь, зайдёшь так далеко в своем своеволии, — голос его звучал почти ласково, а на лице играла искренняя, умилительная улыбка. — Ну ничего, ничего. Я прикончу этих слизняков, а тебя, доченька, упрячу в Узилище Скипер-Зверя. На пару сотен зим. Чтобы сама мысль о бунте у тебя выветрилась.

Он небрежно махнул рукой — и меня окутала абсолютная, первозданная тьма. Она была не просто отсутствием света. Она была субстанцией — холодной, тягучей, давящей на веки и заливающей уши тишиной. Но что странно — вреда она не причиняла. Мрак рассеялся так же внезапно, и я увидел на лице Велеса легкую, почти обидную досаду. Легко, почти игриво притопнув ногой, бог воздел руку к свинцовому небу. Земля под ним с сухим, раскатистым треском раскололась, и из черной расселины, точно из жерла гигантской печи, повалил густой, едкий дым. Он не рассеивался, а клубился, сбивался в плотный шар рядом с Велесом, сжимался, густел, обретая форму. И из него проступили очертания человека.

У меня сами собой, со скрежетом, стиснулись зубы. Человек был соткан из сгустившейся тени, но в его силуэте, в манере держать плечи, в повороте головы — угадывался один-единственный человек. Мой отец. В его глазах, светившихся тусклым, мертвенным белым светом, не было ни искры сознания. Ни желания, ни страха, ни памяти. Это была совершенная пустота, управляемая лишь волей призвавшего. Он стоял, как тот дубовый истукан, подчинённый людоеду, — бездушный и обреченный.

Велес не удостоил нас ни словом, лишь кивнул. И тень отца ринулась. Движение было стремительным, точным, до жути знакомым. На ходу ее рука потянулась к поясу и вырвала из ножен саблю, выкованную из той же кромешной тьмы. Мара и Сокол замерли на месте, будто вросли в землю, скованные невидимыми путами.

— Он уже не Отпетый! Кровь в его жилах течет, сердце бьется! Он вернулся! Ты не можешь его просто забрать! — крикнула Мара, и в ее голосе, помимо ярости, звенела настоящая, почти человеческая мольба.

Я стремительно выхватил свою саблю. Одно движение — и я освобожу отца от этого кощунственного рабства. Намерение было чистым, яростным. Наш клинки встретились. Раздался не звон, а высокий, визгливый звук, будто резали стекло. Оружие выбило из наших рук, отбросив в разные стороны. И в тот же миг в мою челюсть врезался кулак, обернутый ледяной мглой. Узнаю почерк. Всегда бил сбоку, коротко и жестко. Боль, острая и яркая, пронзила череп. Во рту тут же наполнился теплый, солоноватый привкус. Сплюнул на серый снег — и среди красного пятна увидел белый осколок своего зуба.

— Ты знаешь, что будет, если он умрет через три-четыре сотни лет, а не сейчас! — закричал Велес, обращаясь к Маре и теряя ко мне всякий интерес. — Я не потерплю очередного позора! Почему вам всем не жилось в установленном порядке? На кой ляд нужен был этот раздрай?!

Тем временем тень подобрала свою саблю. Я успел схватить свою. Мы сошлись вновь. Удар, скольжение лезвий с сухим шелестом. Я вглядывался в лицо призрака. Ни одной знакомой морщинки, ни тени мысли. Сомневаюсь, что он меня вообще видел. Просто марионетка. Удар снизу. Я едва отвел. Еще один, в полуоборот. Моя нога дрогнула. Сила, которую мне сулили, та богатырская удаль, не помогала. А тень, холодная и бездушная, методично, неумолимо теснила. Я снова, как на бесчисленных тренировках в детстве, повелся на ложный выпад и получил лезвием по ноге. Вот только теперь порезы были не деревянной палкой. Острой боли не было — лишь глухой удар и тепло, хлеставшее по портам. Я отскочил, глянул вниз: глубокий порез на бедре зиял, из него обильно сочилась кровь, и плоть не думала стягиваться. На миг меня охватило глупое, малодушное сожаление: вот был Отпетым — и ничего не боялся.

Прижав ладонь к ране, я попытался перевести дух. Но силы утекали с каждым ударом призрака, будто их высасывала через эту кровавую дыру сама тень.

— В рот. Живо.

Голос был тихим, но знакомым. Рядом, словно из воздуха, возникла Ведьма. Она резко отдернула мою окровавленную руку и вложила в ладонь маленький, туго завязанный холщовый мешочек, от которого пахло полынью, смолой и чем-то железным.

Не раздумывая, я провел им по лезвию сабли и высыпал горький, вяжущий порошок на язык. Ведьма, не шепча своих бесконечных заклинаний, приложила ладонь к моей ране. Из-под ее пальцев полился ровный, успокаивающий белый свет, и я почувствовал, как плоть заныла, начиная сжиматься.

— Не мешай битве отца с сыном! — рявкнул Велес, отрываясь от словесной перепалки. Он даже не взглянул, просто махнул в нашу сторону рукой — и из разрезанного воздуха вылетело широкое, зубастое копье, словно собранное из десятков желтых, острых костей.

Я выбросил саблю вперед, перебив костяное древко пополам с сухим треском, и ногой, не сильно, отпихнул Ведьму прочь от линии атаки. Отец в это время, ноги которого оплели внезапно проросшие из-под снега черные корни, одним рывком высвободился и в два шага сократил разделявшую нас дистанцию. Отбил его удар, ощутив всю силу напора в онемевшем запястье, и тут же впечатал подошву сапога ему в живот. Он лишь слегка качнулся. Ни вскрика, ни даже рефлекторного сгибания. Тени не ведают боли и усталости. Лишь чуть наклонившись, призрак присел и сделал молниеносный выпад острием прямо в горло. Я едва успел поставить клинок перед лицом — и меня отбросило силой удара на несколько шагов назад, пятки врезались в мерзлую землю.

Содержимое мешочка начало действовать. Не сразу, но, верно. По мышцам разлилось не душевное тепло, а иное — жесткое, бодрящее, свинцовое. Как глоток доброго вина после долгого мороза. Яростная энергия взыграла в жилах. Выпад! Я атакую первым. Удар! Он парирует. Мы закружились, словно в каком-то жутком, зеркальном танце. Каждый мой прием он знал, каждый его удар я предвидел. Мы были равны. Но ведь учил меня драться не только он.

Специально, поддавшись ярости, я нанес два косых, широких удара, намеренно раскрыв на миг левый бок — точно так, как когда-то сделал в нашей первой схватке Демьян. И отец попался. Его рука с клинком рванулась в открывшуюся брешь. В этот миг я бью левой, свободной рукой, сложенной в кулак, ему прямо под солнечное сплетение, саблей же делаю низкую, режущую подсечку по ногам. Тень потеряла равновесие, на миг застыла. Без тени сожаления, с тихой, горькой яростью я вонзаю свой клинок ему в грудь, туда, где должно быть сердце. И наблюдаю, как темная фигура начинает расползаться, таять, впитываясь в землю черными, бесформенными каплями. Улыбки на моем лице не было. Была лишь пустота.

Подняв глаза, я в последний момент успел заметить картину, ставшую уже роковой закономерностью. Велес, все в том же теле Малюты, с той же добродушной, почти сердобольной улыбкой стоял уже надо мной. Его рука, от кисти до локтя закованная в движущуюся, живую тьму, была уже занесена. И она обрушилась мне прямо в грудь. Туда, где под ребрами лишь недавно забилось новое, горячее сердце.

— Суд… — начала кричать Мара, воздевая руки к небесам, не в силах смотреть. А на лице Велеса, будто сорвав маску, впервые вспыхнула настоящая, необузданная ярость бога, которого ослушались.

И всё исчезло.

Не с грохотом и вспышкой, а так, будто это был неудачный рисунок на пергаменте, который кто-то свыше стер влажной тряпкой. Мара, Клим, сам Велес — их не стало. Они даже не испарились. Они перестали существовать в этом месте, в этот миг. Единственным доказательством реальности произошедшего оставалось глубокое, кровавое отверстие в моей груди. Оно не доставало до сердца, но было опасно близко. Сзади меня, заваливающегося навзничь, подхватила чья-то рука. Катя.

— Что… что случилось? — ее голос дрожал, а в широких глазах прежний животный страх перед богом сменился полнейшей, беспомощной растерянностью.

Я лишь слабо покачал головой, не находя слов. Взгляд мой сам потянулся к открытой арке портала, ведущей к покосившейся избе хранительницы. На пороге стоял Боян. Кот, словно наблюдавший за всем этим представлением от начала до конца, медленно, значительно наклонил свою взлохмаченную голову. Затем развернулся и, неспешно помахивая пушистым хвостом, пошел к простой лавке, стоявшей у стены дома. И сел. Его спокойный, понимающий взгляд был красноречивее любых слов: пора. Пора покинуть это проклятое, аномальное место, этот перекресток трех миров, где даже богам нет покоя.

Десять секунд назад

— Суденицы! — голос Мары прозвучал не как крик, а как заклинание, как печать, скрепляющая приговор. Он был чист, холоден и неумолим, как лед январской реки.

Время вокруг них остановилось. Воздух застыл, летящие хлопья снега повисли в нем, как бусины. Все, кроме Мары и Велеса, окаменели, стали частью этой страшной картины. Даже сам правитель Нави, с его темной рукой, занесенной для удара, не посмел завершить движение. Он замер, ощутив на себе тяжесть иного, высшего закона.

— Что ты творишь, глупое дитя?! — его рев был уже не всемогущим гулом, а скорее хриплым, яростным шипением. Он сбросил с руки теневое покрывало, будто оно вдруг стало ему в тягость. — Зачем ты зовешь их?!

С той самой точки, куда, ещё недавно упирался Алатырь-камень, спустились три силуэта. Их появление не сопровождалось ни светом, ни тьмой. Они просто проявились, как проявляется изображение на промороженном стекле. Для божественного взора их формы были размыты, нечетки, будто смотрели на них сквозь толщу вековой воды.

Они стояли, купаясь в луже лунного света, но сами не испускали и не отражали его. От них не падало теней. Их одеяния, длинные и струящиеся, были словно сплетены из седого предрассветного тумана и серебристой паутины, что колыхалась в такт несуществующему здесь ветру. Лиц не было видно — лишь бледные, лишенные черт овалы под глубокими капюшонами. Но и Велес, и Мара ощутили на себе всю тяжесть их внимания. Это был не взгляд. Это было чувство, будто по самой сути их бытия, по зияющим нитям их судеб, медленно, неотвратимо проводят острием тончайшей ледяной иглы.

Старшая стояла чуть впереди, прямая и негнущаяся, как мачта корабля-призрака. В ее руках, вытянутых перед собой, она держала весы. Чаши их были пусты, но казалось, они прогибаются под невыносимой, незримой тяжестью, искажая вокруг себя само пространство. Средняя стояла, склонившись в странной, вычурной и неудобной позе, будто застыла в вечном подсчете. Ее длинные, бледные пальцы сновали в воздухе, перебирая, щупая, перелистывая невидимые листы, писанные, должно быть, на коре мертвых деревьев или на лепестках увядших цветов. Ее губы беззвучно шевелились, и с каждым движением в застывшем воздухе звенел тонкий, высокий звук — точно ледяную сосульку касаются осколком хрусталя. А третья… Третья просто ждала. Она стояла смирно, и в ее длинных, бескровных пальцах покоились ножницы. Длинные, изящные, с лезвиями, которые, казалось, были выточены не из металла, а из осколка самой долгой северной ночи. Холодным светом таких лезвий режут не материю, а возможности, времена, исходы и саму волю случая.

Они не смотрели ни на Мару, ни на Велеса. Их лики были обращены к чему-то в пространстве между ними — к незримому, бесконечно сложному ковру, что был соткан из поступков, несказанных слов, подавленных вздохов и миллионов неслучившихся «если бы». И в этот миг каждый, будь то древний бог или смертный воин, застывший в немом ужасе, с животной, первобытной ясностью осознавал себя всего лишь нитью. Одна из бесчисленных, переплетающихся в их вечном, непостижимом полотне. Тихий гул веретена стал наваждением в висках, мерцание единой нити — судорожным биением собственного сердца.

И тогда младшая, та, что с ножницами, чуть повернула свой бледный овал.

— Род-прародитель наделил вас силой судить судьбы людские, — начала Мара. Голос ее звучал напряженно, но четко, без тени сомнения. Губы сжались в тонкую, белую ниточку. — Но не только их. Вам подвластно вершить суд и меж богов, разрешать их распри, карать за нарушение миропорядка. Велес, скотий бог, владыка Нави, — он нарушил отмеренные вами сроки. Он посягнул на жизнь, чей путь был предрешен иным. И живым доказательством сему — человек, в чье тело он ныне вселился.

Младшая Суденица медленно повернула голову к средней. Ножницы в ее руках пришли в едва уловимое движение — лезвия заходили в воздухе, описывая странные геометрические фигуры, но не смыкаясь. Шепот второй сестры стал громче, обретая ритм и интонацию, но разобрать слова не могли даже боги — это был язык самих судеб, сухой шелест переворачиваемых страниц в Великой Книге.

— Дочь моя, — не дожидаясь их вердикта, заговорил Велес. Голос его потерял всю прежнюю мощь, став почти оправдательным. — Мара, богиня смерти, повелительница стужи и зимнего сна… Это она сама, своевольем своим, создала Отпетого, свершив то самое, в чем ныне клевещет на меня.

На его лице застыла сложная гримаса: страх, смешанный с надеждой на удачный встречный удар. Если тонуть, то вместе. А уж учитывая его древность и статус, наказание для дерзкой дочери должно было быть куда суровее. Но эта уверенность растаяла едва он взглянул на Мару. Богиня… улыбалась. Это была нечеловеческая, безумная улыбка, растянувшая ее бледные губы. Глаза ее пылали не огнем, а темным, первобытным восторгом, а кончик языка нервно пробегал по острым зубам, будто в нетерпеливом предвкушении пира.

— А Велес, — она кивнула в сторону застывшего, будто изваяние, Богдана, — пытался умертвить того самого Отпетого в самый миг вашего явления.

— Чтобы исправить её преступление! — воскликнул владыка подземного царства, ощущая, как почва — и не только метафорическая — уходит у него из-под ног. — Я видел свиток его судьбы! Я знал его конец! Никогда, слышите ли, никогда не пошел бы я против воли и промысла Великих Судениц!

«Чего же ты жаждешь для Велеса, дитя Стужи?» Голос прозвучал не снаружи. Он возник прямо в сознании Мары, тихий, беззвучный и властный, начисто вытеснив ее собственные мысли. Это спрашивала Старшая.

Мара давно знала ответ. Заточение отца. Полную власть над Навью. Передачу его силы и титулов в ее руки. Она мысленно выкрикнула это желание.

Старшая не кивнула. Ни одна из них не пошевелилась. Лишь ткань капюшона на голове Старшей едва, почти призрачно колыхнулась, будто от прошедшего мимо несуществующего ветерка. И они втроем продолжили свое безмолвное наблюдение, чтобы убедиться: обитатели Нави уйдут в свое царство и более не потревожат хрупкий покой этого места.

Велес вдруг пошатнулся. Его колени подкосились, и он тяжело рухнул на землю, с трудом удерживаясь на локтях. Поддерживать чужое, смертное тело, да еще под давлением такого суда, оказалось непосильной ношей. Он поднял голову и посмотрел на дочь. В его взгляде кипела целая буря: животный страх перед вечным заточением, бессильная ярость и… ненависть. Глубокая, леденящая ненависть отца к ребенку, который его предал.

А Мару уже начинала окутывать та самая первозданная тьма, что недавно служила ее отцу. Она струилась из-под ее ног, обвивала стан, темнела в глубине ее глаз.

— Ты отправишься в Узилище Скипер-Зверя, отец, — произнесла она медленно, смакуя каждое слово, наслаждаясь моментом. — Но прежде я открою тебе, в чем была твоя роковая ошибка. Ты ошибся лишь в одном… что доверился мне. Тот свиток судьбы Богдана, что я принесла тебе два месяца назад… Ты же поверил, что он настоящий.

Мара заливисто рассмеялась, нависая над поверженным отцом, как кошка над мышью.

— Давеча, лет двадцать назад, я прогуливалась по Первоисточнику Яви и случайно нашла интересную судьбу одного новорождённого. — девушка встала и прикоснувшись к Климу отправила того в Навь. — Богдану на судьбе написано стать богатырём. Наверное, вмешались твои братцы из Прави, но мне дела до того нет. Пойдём, отец. У меня много дел.

Она наклонилась и всего лишь кончиками пальцев коснулась его плеча. Велес, не успев издать ни звука, исчез. Не растворился, а был стерт из этого мира и перемещен туда, куда она указала. Мара выпрямилась. Она оглянулась на трех безмолвных сестер и поклонилась им до земли, сложив руки так, как кланяются простые смертные женщины. Затем ее взгляд на миг встретился с глазами застывшего Богдана. По-женски, по-свойски, с торжествующей хитринкой, она подмигнула ему. И исчезла.

А следом, медленно тая, как утренний туман на первом солнце, растворились в воздухе и три вещие, безликие тени.

Эпилог

Год спустя

Сон пришел ко мне на рассвете, в тот тонкий час, когда ночь уже не властна, а день еще не вступил в права. И снилась мне Навь. Но не та, что помнится — не бескрайняя, давящая пустошь, пронизанная стоном и скрежетом, а иная. Она была… светлой. Не в смысле солнечного света, его там не было и быть не могло. Но от самой черноты веяло не холодом забвения, а глубоким, бархатным покоем, как от ночного неба в безветренную пору. И в этом покое я увидел их.

Отец. В руках его снова лежал нож и кусок тёмного дерева. Он что-то мастерил. Черты его лица, обычно затянутые усталой пеленой, были четки и ясны. Рядом, положив руку ему на плечо, стояла матушка. Я не видел ее с тех пор, как мне было десять зим. Ее образ в памяти стерся, но здесь он проступил во всей полноте: мягкая улыбка, теплый, чуть насмешливый взгляд из-под платка, знакомый до боли изгиб губ. И Демьян. Командир стоял поодаль, опираясь на длинный посох, и смотрел куда-то вдаль, на незримые просторы этого нового мира. Они не были призраками, бледными и полупрозрачными. Они были плотными, реальными. Сквозь легкую, темную вуаль, окутывавшую их, словно дымку, проступали цвет лица, складки одежды, седина в бороде отца.

Но главное — глаза. В них снова жила мысль. Не пустота послушной тени и не безумный огонь заблудшей души, а спокойное, осознанное существование. Отец, оторвавшись от резьбы, улыбнулся чему-то своему. Матушка что-то ему сказала, и он кивнул. У Демьяна во взгляде читалась привычная ему сосредоточенность, будто он оценивал новые рубежи. Они жили. Пусть и в мире мертвых.

И тогда я поднял взгляд и увидел Его. Над их головами, беззвучно рассекая тяжелый воздух, проплывал Сирин. Его полет был величавым и мирным, а за ней тянулся неяркий, но чистый свет, рассеивавший саму суть былого мрака. Казалось, и он нашёл себе новое призвание.

Так Мара, в конце концов, исполнила свое затаенное желание. Она не просто унаследовала престол Нави — она изменила само подземное царство. Расколола его надвое. Те, чья душа отягощена была не злобой, а лишь грузом ошибок, чье сердце не было черным, — обрели пристанище. Место, где нет ни мук, ни тоски, но есть покой и память. Она назвала его Славью. А лиходеи всех мастей — воры, душегубы, предатели, вроде того же Малюты Скуратова, — были обречены на иную участь. Они остались в прежней, неизменной Нави. Теперь это была настоящая пустыня, лишенная даже призрачной цели. Они брели по ее темным просторам, бесцельные, безвольные, не помнящие себя, вечно гоняемые ледяными ветрами собственной низости.

Проснулся я не от звука, а от ощущения. От глубокой, тихой ясности, осевшей на дне души, как песок в стоячей воде. После этого сна я и подумал, что пора. Пора кончать с ожиданием. Пора браться за дело.

Казематы Московского Кремля

Холод сырого камня въелся в спину сквозь тонкую рубаху. Воздух в каземате пах сыростью, плесенью, страхом и медью — запах крови, въевшийся в кладку на столетия вперед. На моих запястьях, привыкших к свободе, тяжело и неуклюже висели железные кандалы. Слабый отсвет факела за решетчатой дверью играл на их шершавой поверхности.

Дверь с лязгом отворилась, и в камеру вошел он. Борис Фёдорович Годунов. Его длинная, лопатой, борода, тщательно расчесанная, казалась инородным пятном в этой грязной яме. Парчовый кафтан, остроченный соболем, был слишком ярок для сумрака подземелья.

— Где вас, черти, носили? — его голос, обычно гладкий и вкрадчивый, здесь ударил о стены резким, не терпящим возражений грохотом. Тяжелая ладонь в перстнях грохнула по стене рядом со входом. Пыль столбом встала в воздухе. — Где Малюта?

Я медленно скосил глаза в сторону. В сторону того самого узкого, черного как смоль коридора, что уводил вглубь кремлевской толщи. Туда, где когда-то был портал колдуна, приведший нас из Казани. Я был здесь лишь однажды, год назад, но запомнил каждый камень, каждый изгиб стены. За это время ничего не изменилось. Только теперь я сидел по эту сторону решетки. Нет, не так. Я позволил посадить себя сюда.

— Мёртв, — сказал я тихо, заставив его прислушаться. Потом поднял глаза и встретился с его взглядом. — И Клим. И Демьян. Все мертвы, Борис Фёдорович.

Я намеренно сделал паузу, дав ему впитать простоту и жуть этого перечисления. А затем добавил, уже без тени подобострастия, ровным, спокойным тоном:

— Что ты будешь со мной делать?

Он отступил на шаг назад. Не от страха, нет — от неожиданности, от бесстыдства вопроса. Его рука непроизвольно потянулась к бороде, нервно поглаживая ее. В умных, проницательных глазах, которые обычно видели на три хода вперед, мелькнула тень. Тень того самого первобытного страха, который прячется в каждом, даже в всесильном временщике, когда он сталкивается с чем-то, выходящим за рамки дворцовых интриг и стрелецких сабель. И страх этот тут же сменился острой, почти физической неприязнью. Я обратился к нему, как к ближайшему другу, хотя, в прошлую нашу встречу, при царе, он сам, позволял себе неформальные обращения.

— Казнить бы тебя, да и след простыл, — прошипел он, и на его губах появилась кривая, невеселая усмешка. — Но полезен ты будешь больше живым. Говори. Куда девка ваша делась? Та, что ведьмой слыла. Где она?

Я не сдержал улыбки. Уголки губ потянулись вверх сами собой. Облокотившись на ледяной камень стены, я покачал головой, и кандалы жалобно брякнули.

— Я могу тебе сказать, — протянул я, и мое произношение, нарочито простонародное, резало слух. Мне доставляла особое, мелкое удовольствие мелкая дрожь в его левом веке, тот самый дёргающийся глаз, когда я снова обращался к нему на «ты». — Да только что с того? Монахи Симонова монастыря, у которых она ныне под крылом, тебе ее не выдадут. Попробуй послать туда стрельцов — встретят молчанием да иконами. А против неё, против её знаний… тебе поставить нечего. Ни мечом, ни хитростью.

Глаза Годунова сузились до щелочек. Я видел, как работает его ум, быстрый и холодный, как лезвие секиры. Он анализировал, взвешивал, искал слабину.

— Так ты мне её и приведёшь, — вынес он наконец вердикт, ударив ребром ладони по столу. — Сам. Именем государя.

Мой взгляд скользнул мимо него, в дальний угол камеры, где тени были особенно густы. Там, не касаясь пола, парил в воздухе белобрысый мальчуган. Лицо его было бледным, глаза — разноцветными: один зеленый, как болотная тина, другой — фиолетовый. Чурил. Дух этого места, древний и капризный. Он наблюдал, подперев призрачным подбородком кулачок, и его тонкие губы были тронуты улыбкой. Любопытство. Чистое любопытство. Значит, он здесь не по воле Годунова. Он пришел посмотреть на спектакль.

Это было знаком.

Я медленно, с некоторым усилием, поднял сковывающие руки. Боярин замер, следя за движением. Затем я развел их в стороны. Не рывком, а с ровным, нарастающим давлением. Железо вальцов, скованных кузнецом для самых отпетых злодеев, издало тонкий, визгливый звук — и лопнуло. Словно это был не металл, а сухая глина. Обломки с глухим стуком упали на каменный пол, отскакивая и звеня.

Дух в углу улыбнулся шире и сделал игривый кувырок в воздухе.

Борис Фёдорович сделал два резких шага назад. Его каблуки гулко стукнули о камни. Спиной он уперся в холодные прутья решетки, и больше отступать было некуда.

— Ты себя… Малютой возомнил? Колдуном? — мой голос прогремел под низкими сводами, набирая силу и объем, которых в нем не было минуту назад. — Неужели ты и впрямь думал, что эти железки меня удержат? Что эти стены — нечто большее, чем пыль и камень?

Я поднялся с лавки. Мой рост, обычный прежде, теперь казался заполняющим всю камеру. Я подошел к побледневшему боярину. Он вжался в решетку, его глаза бегали, ища выход, помощь, но находили лишь сырой камень и равнодушные тени.

— Я воссоздам Поминальный Приказ, — сказал я уже тише, но так, чтобы каждое слово врезалось в память. — Но отныне и навеки мы — не слуги твои и не холопы государевы. Мы никому не подчиняемся, кроме совести да древнего долга перед этой землей. Но не беспокойся, Борис Фёдорович. Я не позволю нечисти разной, что бродит по лесам да болотам, людей губить за просто так. Мир будет в порядке. А ты с дражайшим нашим государем можете приходить к нам. Можете просить. Объяснять нужду. Мы выслушаем. И если причина будет правая — поможем. Но не приказывать. Больше — никогда.

Я легким движением, просто касанием пальца к его плечу, отодвинул его в сторону. Он отпрянул, как от раскаленного железа, давая мне дорогу. За дверью, в коридоре, кто-то тяжело вздохнул и поскреб когтями по камню. Боян. Верный друг и глас разума. Он ждал.

Внутри замка что-то щелкнуло, сухо и звонко, будто лопнула пружина. Дверь с тихим скрипом отворилась сама.

На пороге я обернулся. Кивнул Чурилу, парящему в углу. Тот в ответ приложил призрачную ладонь к груди в шутливом, но уважительном поклоне. Затем мой взгляд скользнул по Годунову, застывшему у стены с лицом, в котором бушевала буря из унижения, ярости и холодного, расчетливого страха.

Не сказав больше ни слова, я шагнул за порог. И зашагал по темному коридору навстречу слабому свету, льющемуся где-то вдалеке. Я шел, вдыхая полной грудью застоявшийся, мертвый воздух казематов, и он больше не пах тленом. Он пах делом. Огромным, накопившимся за год бездействия валом дел, которые ждали своего часа.

А под грубой холщовой рубахой, у самого сердца, я чувствовал легкое, знакомое покалывание. Там лежал берестяной свиток, уже истрёпанный по краям, но неистребимо прочный. На его поверхности, под моими пальцами, прощупывались шероховатые, давно знакомые знаки. Приговор и дар. Напоминание о том, кто я есть. И кем мне предстоит быть.

Письмо к Богдану

Пишу тебе не из светлицы, а из той тишины, что бывает перед бурей. Мы с тобой — одного поля. Когда смотрю на тебя, я вижу не Отпетого, а воина. Того, чья душа, даже заблудившись между мирами, выбрала долг.

Дед мой, Илья, силы богатырской не для суетной славы просил. Он бился за то, чтобы малому ребёнку не страшно было в лесу, чтобы старику — не горько на печи. Не за царя, а за лад. И государство наше… оно как лес: где-то деревья крепкие, а где-то — трухлявые пни и ядовитые травы. Его нельзя сжечь дотла. Его нужно лечить. Корчевать гниль, сажать новые семена. И делать это должен не тот, кто указ получил, а тот, у кого в груди этот самый лад болит. Кто видит не строчку в указе, а страх в глазах вдовы и ярость в очах обиженного.

Ты таким стал случайно. Но теперь это судьба твоя — не простая. Быть богатырём — не значит быть непобедимым. Значит — быть последним щитом. Той стеной, за которую люди отступают, когда все другие стены уже пали. Даже если эта стена — одна, и стоит она против целой тьмы.

Я скоро уйду с этой стены. Отдам то, что хранил, чтобы ты воплотил мои надежды и мечты. Не жалей обо мне. Вся наша служба — одна большая, глупая и прекрасная жертва. Мы не для благодарности, мы — для того, чтобы хоть кто-то мог жить, не зная нашей цены.

Государство — слепо. Но народ в нём — жив. Ему и служи. Живи не по приказам, а, по справедливости. Можешь ругать скрипучий воз власти, но ты — тот, кто не даёт этому возу раздавить ребенка, что застыл на дороге. В этом и есть наша правда.

Прощай. Помни меня не как командира — как брата по этому странному, страшному и единственно верному для нас ремеслу.