Оторва. Книга 8

Глава 1

Молния. Вот долбануло так долбануло! Мельком бросила взгляд на приборы и, убедившись, что у нас только правый двигатель горит, а не разваливается самолёт полностью, попыталась перекричать сирену.

— Взлётный!

Сама я точно не могла этого сделать. Штурвал вырывался из рук, как мой кот Барсик, когда я его начинала купать в ванной.

— Топлива нет!

Придурок малолетний! Двигатели работают, один горит. Не было бы топлива, мы бы уже землю копали не хуже трактора перед посевной.

— Взлётный!

Может, стоило обернуться, чтобы он увидел мои глаза, вот только никак не могла оторвать взгляда от горизонта, пытаясь всеми силами удержать самолёт.

— Топлива не хватит!

Захотелось отпустить штурвал и задушить идиота. Или он не видел, что нас сносит ветром в сторону? Хотя, конечно, не видел. Его стекло полностью разошлось паутинкой и в любой момент грозило обрушиться внутрь самолёта.

— Взлётный, сука! — заорала я из последних сил. — Или пристрелю прямо сейчас!

Ну надо же! Подействовало. Виталика не волновало, что нас сейчас на фюзеляж намотает, а вот то, что могу пулю в голову ему запустить, испугался. Правильно. Как на фюзеляж наматывает, он никогда не видел. А вот как я хладнокровно застрелила второго пилота — запомнил, и испуг остался в памяти. Вцепился в рычаги обеими руками. Да ещё и отрапортовал по-военному. Не забыл армию, как докладывать старшему по званию.

— Режим взлётный! Параметры в норме!

Ну вот откуда взяли такого остолопа! Параметры у него в норме! А ничего, что двигатель горит?

— И выключи эту грёбанную светомузыку! Какого чёрта она до сих пор орёт?!

Один резкий взгляд на приборную доску, снова на горизонт.

Твою мать! Высота 70, скорость 300! А могли и долбануться благодаря инженеру.

Ещё один резкий взгляд. Высота 80. Скорость растёт! Просто очень медленно. Но, значит, положительная вертикальная установлена!

— Шасси убрать, закрылки 28! — продолжила я командным голосом, не терпящим возражений.

— Шасси убрано, закрылки 28!

— И какого чёрта сирена орёт? Потуши двигатель!

— Не гаснет, двигатель не гаснет, — истерично закричал Виталик, чем-то щёлкая около себя.

— Да перекрой просто топливо в третий и смотри не перепутай, Кутузов!

— Я должен встать с места! Мне нужно встать!

И непонятно, что громче: сирена или заполошные крики Виталика.

— Ну так встань, придурок! Пока самолёт полностью не загорелся!

Виталик сдёрнул ремень безопасности и полез мимо кресел назад.

Тангаж 10. Дать бы 15, вот только что будет в баке с топливом? Оно не перетечёт к задней стенке? Топливозаборники не оголятся? Ну так РЛЭ изучить нужно было, только зачем оно мне? Так же, как тангенс и котангенс, никогда в жизни не могут пригодиться. Именно так думала до этого момента, но всё бывает первый раз.

Сирена стихла, внезапно перестав давить на барабанные перепонки. И кто такую громкую придумал устанавливать? Это же с ума сойти можно или оглохнуть.

Виталик почти упал на своё место и закрутил головой, пытаясь отыскать ремень безопасности. Пристегнулся и стал рыскать глазами по приборам. И что там пытался увидеть?

— Вы-вы-сота 150! — радостно заорал он, — Скорость 330! Вз-вз-взлетаем!

— А куда мы денемся с подводной лодки? — согласилась я и добавила: — И не ори, придурок, а то своим криком выдавишь стекло и поцарапаешься.

— Ле-ле-тим, — произнёс Виталик, продолжая смотреть на приборы и, вероятно, даже не понял, что начал заикаться.

— Ле-ле-ле-тим, ко-ко-ко-нечно, — передразнила я его.

— А ш-ш-ш-то ты за-за-икаешься? — спросил он, оглядываясь, чем заставил меня расхохотаться.

Бросила взгляд на Наталью Валерьевну. Мой смех немного растормошил её, а то, вероятно, пожалела, что сидит в первом ряду и видит всё в 3D-картинках.

— Дворники выключи, мы выскочили из дождя, — я улыбнулась, чтобы хоть как-то поддержать своих компаньонов.

«Скорость 390, высота 400», — сказала про себя и выровняла самолёт.

— Хочешь на малой высоте успеть развернуться? — возбуждённо спросил Виталик.

Я порадовалась, что у него прошло заикание, а то, не дай бог, на всю оставшуюся жизнь! Из бортинженеров бы точно погнали, и жена могла бросить.

— Да ты дурак, что ли? — усмехнулась я. — Там ветроган, дождь сплошной стеной, а тут звёзды и никакой турбулентности. Прямо летим.

— А куда? — он глянул на сеточку лобового стекла, а потом приник к боковому, пытаясь что-то разглядеть.

— Под нами Москва, а впереди Кремль! — почти завопил он. — Ты куда летишь?

— Я куда лечу? А ты что, в другом направлении? И хватит орать. Конечно, в Кремль. Любопытно, — сказала я, — а там нет посадочной полосы, случайно, вот для такого случая?

— Ева, в Кремле нет посадочной полосы, — это сказала Наталья Валерьевна. — Ты что, хочешь посадить самолёт на Красную площадь?

А вот на Красную площадь я бы села с удовольствием. Вот только Ту-154 для этого никак не приспособлен. Была бы я на "Сессне", как тот фриц из Гамбурга, может, и решилась, хотя и он не на площадь приземлился, а на Москворецкий мост. Видать, тоже испугался посадить свою ласточку на брусчатку. У Ту-154 все колёса сложатся от такого удара. Нет. Никак, хоть и заманчиво. Потом будут говорить, что Бурундуковая торопилась побыстрее лечь рядом с Лениным в Мавзолей, чтобы увековечить себя для потомков.

В этот момент самолёт вздрогнул, просел вниз и наступила мёртвая тишина.

— Топливо закончилось! — вскрикнул Виталик.

— Ева! — голос Натальи Валерьевны снова оказался охрипшим.

— А что Ева? — я оглянулась, — Я, что ли, заправляла самолёт в Симферополе и не долила керосин? Причём тут Ева?

— Так под нами Москва, — сказал ошарашенный моим ответом Виталик.

Я и забыла, что они ничего не могли видеть через растресканное стекло. Кивнула, растянула губы в улыбке и машинально ответила:

— Я знаю. Москва. Кремль. Путин.

Глава 2

— Товарищ прапорщик, — спросил рядовой Ивасишин, — а вот то, что вы рассказываете про снежного человека, это правда? А то я сам вырос в Сибири, но никогда не слышал о таком. И от стариков никогда не слышал о подобном. Как ему не холодно и чем он питается зимой? Летом, наверное, корешками всякими, но зимой?

Прапорщик Зимородков оторвал взгляд от книги, которую читал в этот момент, и глянул на солдата.

— Ты, Ивасишин, не отличаешь художественную литературу от научно-популярной. В ней рассказывается очень много о том, что невозможно осмыслить. Как в передаче «Очевидное-невероятное». То есть то, что существует или произошло на самом деле, но оно совершенно не укладывается в человеческое мышление. Как ещё Пушкин писал.

И прапорщик продекламировал стихотворение:

«О, сколько нам открытий чудных

Готовит просвещенья дух

И опыт, сын ошибок трудных,

И гений, парадоксов друг…»

Глянул на застывшего солдата с горящими глазами и спросил:

— Ты хоть знаешь, кто такой Пушкин? В школе его проходили? Или ты прогуливал литературу?

Ивасишин помахал головой в знак согласия.

— Проходили. А это, то, что вы сейчас рассказали, тоже Пушкин написал?

— А я тебе о чём минуту назад сообщил? Конечно, Пушкин.

— Не читал и даже ни разу не слышал, — признался Ивасишин, — и передачу не видел такую. Но у нас и телевизора нет. Только электричество недавно провели. Клуб есть, даже раз в неделю фильмы крутят. Прямо с грузовика, а на стене клуба вешают простыню, а иначе и не понять ничего.

— Электричество недавно провели? — поразился прапорщик. — Как ты вообще в армию попал?

— А я после восьмого класса поступил в училище. Оно в большом посёлке есть. А у нас только восьмилетка, и то не в нашей деревне, а в соседней. В нашей нет. Два часа до школы идти, и не каждый день зимой пойдёшь. Такие сугробы наметёт, что из избы не выйти. Двери завалит снегом и окна. Сидели при лучине. Вот после училища и забрали. Хотел домой поехать, но не пустили. Сказали: «Ищи тебя потом, свищи в тайге». Почти месяц сидел на призывном пункте.

— Так это в посёлке даже не было электричества? — переспросил прапорщик.

— Нет, в посёлке было. Как в училище, чтобы не было? А как на станках обучаться? Дома… Когда уехал в посёлок, его ещё не было. А через год провели. Я на каникулы приезжал и видел. А что за передача такая? Если очевидное, то почему невозможно? Расскажете?

Прапорщик Зимородков с жалостью посмотрел на рядового и, вздохнув, подумал, почему бы и не просветить солдатика.

Они сидели в небольшом домике, скорее похожем на будку. Он считался вторым постом. Небольшой шлагбаум перекрывал дорогу, которая шла вдоль аэродрома, мимо двух КДП. Второе построили совсем недавно из-за того, что спортивный комплекс, возведённый рядом, перекрывал видимость. Самолёты летали редко, в основной своей массе Илы и МиГи, хотя иногда приземлялись и транспортные самолёты.

Когда развозили пассажиров на вертолётах по другим аэропортам, пост поставили, чтобы никто без разрешения не шастал, но потом решили, что это слишком затратное дело, и отменили, а пост остался.

Зимородков выглянул в окно, глянул на огни посадочной полосы и сказал:

— Набери ещё раз дежурного. Последний Ил сел час назад, а фонари до сих пор горят. Приедет комроты, нас же виноватыми и сделает.

Ивасишин с готовностью подскочил, покрутил ручку на ящике и протянул трубку прапорщику.

— Дежурный, — сказал Зимородков в трубку, — ты сообщил, чтобы погасили огни на взлётке? Так скажи ещё раз. Они так и горят. Им что, не видно? — Он отдал трубку рядовому и, устроившись удобнее на стуле, сказал:

— Передача эта уже несколько лет выходит. В прошлом году была очень интересная, про Бермудский треугольник.

— Бермудский треугольник? — тут же переспросил Ивасишин.

— Да, есть такое скопление островов около США. Вот там периодически пропадают корабли и самолёты, и никто не знает куда. А через какое-то время появляются в океане. Их называют кораблями-призраками, а ещё Летучим голландцем. Про такие слышал?

Ивасишин закивал.

— Про Летучего голландца дед Епихарий рассказывал, но давно. Уже и не помню. А почему его летучим голландцем кличут?

— Это древняя история ещё из XVI–XVII веков, когда был расцвет Голландии и много её кораблей бороздили океан. И, вероятно, первый такой корабль был из Голландии. Потом были и из других стран, но всё равно называли летучим голландцем. Так вот: поднялись на борт корабля, а там только скелеты. Много лет плавал корабль сам, и все успели умереть.

— Ужас какой, — шёпотом произнёс Ивасишин, — вот это жуткая смерть. От голода.

— Может, и не от голода, кто же его знает. Этого так и не узнали.

— А про самолёты? — спросил солдат. — Они тоже потом появлялись где-то? А как они без топлива летели?

— Как они без топлива так долго летали, это неизвестно, но рассказали о нескольких удивительных случаях. Взлетел, значит, американский «Дуглас» с пассажирами в 1942 году. Не помню сколько, но не меньше сорока человек было на борту, и пропал. Так и не нашли место его катастрофы, а в 1972 году он внезапно появился. Причём неожиданно. На аэродром лёг густой туман, и тут «Дуглас» приземлился. Выяснили, что это именно тот самолёт, по номеру. Открыли двери, а внутри одни скелеты, даже вместо пилотов. Понял, какие вещи случаются? Думали, что с ним делать? А он вдруг развернулся, взлетел и пропал в небесах. С тех пор больше о нём не слыхали. Но самое странное: все, кто его видел, в течение года отдали богу душу. Даже сторож, который едва мельком заметил и то издали.

Глаза Ивасишина приобрели свой максимальный объём, а рот раскрылся на всю ширь.

— И это произошло на самом деле? — удивлённо протянул он, глядя на прапорщика.

— Ну а зачем мне тебя обманывать? — пожал плечами Зимородков. — Я ведь говорил: есть художественная литература, в которой сюжет — полная или частичная выдумка автора. А есть научно-популярная, где рассказывают вот о таких странных случаях, у которых наша наука не может выяснить тайну происшедшего. А тайн в мире огромное множество. И туманы бывают разными. Иной раз из тумана и динозавр выходил, и тому много свидетелей было. Хотели его поймать, а он — шасть обратно в и пропал. Писали, что в туманах какие-то порталы открываются, но их пока никто толком не видел, поэтому думаю, враки это. Но откуда-то ведь являются невероятные чудеса.

— Даже не представляю, что бы я делал, если бы на меня из тумана кто вышел, — сказал Ивасишин и, глянув в окно, громко воскликнул: — Туман садится. Сбегаю я быстро в туалет, пока он полностью не лёг, а то потом боязно будет идти.

— И не вздумай под будкой нассыкать, — предупредил солдата Зимородков, глянув ему вслед.

Ивасишин пробежал по дороге до рулёжки и, увидев, что туман густеет, бросился напрямик к небольшому сарайчику. Точно такой же стоял у них дома на задках. Его так и называли — туалет. В армии почему-то окрестили «зелёным домиком», хотя он был выкрашен в синий цвет.

Спустив штаны, Ивасишин принялся на ощупь растирать в руках газету, чтобы сделать её более приемлемой для использования. Она в руках громко шуршала, и это был единственный звук, который доносился до ушей солдатика.

Сделав свои дела, Ивасишин открыл дверцу, удивляясь, как быстро серый туман за каких-то десять минут накрыл всю территорию. Да ещё какой! В двух шагах ничего нельзя было различить.

Выбрав примерное направление в сторону дороги, он побрёл наугад, боясь заблудиться.

Ивасишин успел сделать всего шагов двадцать, когда на его пути внезапно вырос шест на огромных колёсах.

Испуганно остановившись, Ивасишин задрал голову, пытаясь понять, что это такое, а в следующее мгновение его глаза упёрлись фюзеляж самолёта. Причём большого. Даже были видны нижние части иллюминаторов. А вот выше разглядеть из-за тумана не удалось ничего.

— Мама! — испуганно ойкнув, Ивасишин попятился назад, стараясь обойти стороной неизвестно откуда взявшийся самолёт и мгновенно вспоминая все рассказы о летучих голландцах, только недавно рассказанные прапорщиком.

А иначе как он здесь оказался? Между постом и зелёным домиком всего метров сто пятьдесят. Туда бежал, и не было на рулёжке никого. А сейчас стоит, вынырнул из тумана, как тот самый летучий голландец.

Ивасишин развернулся и со всех ног помчался к посту. Он ворвался внутрь и, захлопнув двери, громко закричал:

— Товарищ прапорщик, товарищ прапорщик, там этот, Дуглас стоит с мертвяками на борту!

— Какой Дуглас? — не понял Зимородков.

— Как какой? — удивился Ивасишин. — Про который вы мне рассказывали. Стоит на рулёжке прямо здесь.

Прапорщик Зимородков сел на кушетке, разглядывая рядового.

— Какой Дуглас? Ты часом нигде головой не ударился?

— Товарищ прапорщик, — закивал интенсивно Ивасишин, словно подтверждая, что ударился, причём сильно, — да вы гляньте. Тут всего сто шагов. Стоит поперёк рулёжки. Туда шёл — не было его. А туман какой сел, ничего не видно. Я иду, и тут он из тумана выполз. В точь-точь как вы его описывали. Появился из ниоткуда и в полной тишине. Я бы моторы услышал, если бы он ехал. Но не было ни звука.

Зимородков открыл двери. Туман и в самом деле лёг такой, что дороги не разглядеть.

— Ну и где твой летучий голландец? — спросил он, оглянувшись.

— Так дальше. Прямо на рулёжке.

— Я бы бортовые огни увидел, если тут на самом деле сто метров, — возразил Зимородков, прикидывая, что так могло напугать рядового. Бывает туман чудит, фигуры разные рисует.

— Так нет у него никаких бортовых огней, товарищ прапорщик, стоит огромный и тёмный, и ни звука.

Зимородков глянул ещё раз на Ивасишина, подхватил со стола фонарь и, шагнув за порог, сказал:

— Ну давай, показывай своего Дугласа. Где ты его увидел?

Переднее шасси и часть фюзеляжа вынырнули из тумана внезапно. Вот они шли, освещая дорогу, а вот уже резко встали, ошарашенные увиденным.

— Что это? — от неожиданности произнёс Зимородков, направив на самолёт сноп света.

— Так вы же сами сказали, что это «Дуглас» с мертвяками на борту, — подсказал, высунувшись из-за спины прапорщика Ивасишин.

— Я спрашиваю, откуда он тут взялся, — продолжая удивляться, сказал Зимородков.

— Так из тумана, — снова подсказал Ивасишин, — он самый летучий голландец.

— Какой летучий голландец? — возмутился Зимородков. — Что ты несёшь? Если это голландец, так это прямое проникновение на территорию воинской части. Да и не может быть в СССР летучих голландцев. Они там, за рубежом. Нет их в СССР, и точка. Понятно тебе?

— Так, может, это летучий эвенк? — спросил Ивасишин, продолжая прятаться за широкой спиной прапорщика.

— Какой ещё летучий эвенк? — переспросил Зимородков.

— Ну, я же вам говорил. Дед Епихарий рассказывал про них. А он эвенк.

— Нет, — отрезал Зимородков, — летучих эвенков не бывает. И непонятно, откуда он взялся здесь. Ты когда его увидел так же было темно, и никого не видно?

— Так же, — подтвердил Ивасишин, — а кто может появиться? В нём же одни мертвяки?

— Откуда ты это знаешь? — поинтересовался Зимородков.

— Так вы же сами мне это рассказали, товарищ прапорщик.

Зимородков взмахнул перед лицом рукой, пытаясь разогнать видение, а когда оно не исчезло, сказал:

— Так, рядовой Ивасишин. Остаёшься здесь и будешь охранять. А я пойду, позвоню и сообщу о проникновении.

— Кто останется охранять? Я останусь охранять? — голос у солдата внезапно осип. — Нет, товарищ прапорщик, я не могу остаться здесь один. А как на меня все мертвецы полезут? А у меня даже штык-ножа нет. Чем я буду защищаться?

— Это приказ, Ивасишин. Вдруг, пока я буду докладывать, он попытается улизнуть. Твоя задача — не дать ему этого сделать. Понял приказ?

— А как я его останавливать буду, товарищ прапорщик? — чуть не плача, взмолился Ивасишин. — Он вон какой громадный. Он меня своими колёсами вмиг задавит и мокрого места не оставит.

Прапорщик глянул на солдата.

— Ладно, пойдём доложим. Может, он и не исчезнет никуда, — махнул он рукой, пытаясь сообразить, что докладывать и как это будет выглядеть, если самолёта не окажется на месте, когда приедет дежурный.

И он на всякий случай постучал по колесу.

— Дневальный, — сказал он в трубку, едва Иванишин покрутил ручку телефона, — дежурного позови.

Прошла непродолжительная пауза, и раздался голос прапорщика Дымцева.

— Тебе чего, Зимородков?

— Мне нужен дежурный майор Тумаков, — неуверенно ответил Зимородков.

— Ты на время смотрел? — спросил Дымцев. — Он час назад лёг спать. И хочешь, чтобы я его разбудил? Тебя сегодня никто ещё никуда не посылал.

— Нужно разбудить, — настойчиво произнёс Зимородков, — у нас ЧП.

— Какое ещё ЧП? — переспросил Дымцев. — Давай мне скажи, а я подумаю, будить майора Тумакова или нет. А то ты далеко, а я рядом, и звиздюлей первым получу.

— У нас проникновение, — заявил Зимородков.

— Какое проникновение? Ты толком можешь объяснить?

— В ста метрах от второго поста обнаружен неизвестный летательный аппарат, которого ввиду густого тумана невозможно идентифицировать. Но, учитывая множественное количество иллюминаторов, можно с уверенностью сказать, что это пассажирский лайнер, — выпалил на одном дыхании Зимородков.

— Какой лайнер? — снова переспросил Дымцев. — Ты о чём вообще?

— Большой самолёт неизвестного происхождения. Десять минут назад его ещё не было. А сейчас стоит на правой рулёжке в ста шагах от второго поста. Но при этом двигатели точно не работали. Никакой иллюминации. Просто огромное чёрное пятно. Появилась вероятность того, что это летучий эвенк.

В трубке наступило молчание.

— Алло, меня слышно? — спросил прапорщик, испугавшись, что связь оборвалась.

— Зимородков, да ты пьян?! — раздался голос Дымцева. — Ты совсем с катушек съехал? Сегодня майор Тумаков дежурит. И ты хотел, чтобы я его разбудил для этого? У тебя крыша поехала? Он из тебя самого летучего эвенка сделает.

— Да не пьяный я, — тут же возразил Зимородков, — клянусь. Уже две недели в рот не беру. Зинка пообещала: ещё раз приду выпивший — огреет сковородой. А ты Зину знаешь, точно огреет.

— Ну так ляг и поспи, чтобы с утра не выглядеть мятым, и зубной пасты пожуй. Запах хорошо перебивает.

— А с самолётом что делать?

— Опять он с самолётом! — рыкнул Дымцев. — Вот я сейчас приеду, через пять минут. И если ты не предъявишь мне своего эвенка, я тебе обещаю большие неприятности.

— Пошли к самолёту, — сказал Зимородков, положив трубку.

— А может, товарищ прапорщик, здесь посидим? Тут гораздо спокойнее.

— Пошли, и фонарь захвати.

Прапорщик Дымцев приехал в сопровождении двух рядовых, один из которых был за рулём. Туман стал расходиться, и теперь при свете фонаря удалось разглядеть бортовой номер и большие буквы: ТУ-154Б.

Дымцев, увидев самолёт, подошёл к Зимородкову и, не отрывая взгляда от иллюминаторов, спросил:

— Это что такое? Как он здесь оказался?

— Так я и говорю, — сглотнув, сказал Зимородков, — из тумана. — Он глянул на часы. — Примерно двадцать минут назад его не было, и вдруг туман и он.

— У нас нет на аэродроме 154-х. Как он мог приземлиться в полной тишине? Это что, воробей, что ли? Ты представляешь, что будет, когда рассветёт? Тумакову нужно придумать правдоподобную версию. Убедить его, что это летучий эвенк, у тебя не удастся. И кстати, почему эвенк? Я слышал, голландец. Но это самолёт наш, Туполев. Причём здесь голландцы? Ты хоть майору эту версию не озвучивай. И где пилоты? Куда они подевались? Приземлились и спят? Это ведь не автомобиль припарковался у подъезда. Это огромный самолёт, да ещё и на территории воинской части. Да ты вовек не отмоешься со своим эвенком. Надо же, придумал!

Договорить он не успел. Передняя дверь лайнера распахнулась, и вниз полетел трап, надуваясь на ходу.

Первой съехала женщина и, быстрым шагом приблизившись к обалдевшим воякам, приказным тоном заявила:

— Прапорщик! Немедленно вызывайте скорые, не менее десяти штук. На борту есть раненые. Вы на автомобиле? Отлично, я его реквизирую. Мне нужно срочно доставить в госпиталь одного человека.

— Подождите, подождите, дамочка, — очнулся Дымцев от такого натиска, — кто вы вообще такие и каким образом оказались на территории воинского подразделения?

Женщина оглянулась, проигнорировав вопрос, и громко крикнула:

— Игорь! Бурундуковую грузите в автомобиль. Ты остаёшься здесь. Катя, ты со мной?

— Куда?! — взревел Дымцев. — А ну стоять! Сейчас сначала разберёмся, кто вы такие.

Женщина обернулась, смерила его взглядом и, распахнув удостоверение, ткнула прапорщику под нос:

— Старший лейтенант Комитета государственной безопасности Колыванова Наталья Валерьевна, —Выполнять, прапорщик! Скорые сюда. А будешь препятствовать — под трибунал пойдёшь.

Глава 3

За двадцать минут до…

Увидела странные взгляды, направленные на меня, и, отвернувшись, сказала:

— Выпустить шасси.

Виталик в этот раз всё сделал без вопросов.

— Шасси выпущены.

— Отключи всё лишнее электрооборудование, — скомандовала я.

Насколько аккумуляторы заправлены, мне было неизвестно, но точно знала, что подкачку шин должны обеспечивать, и приборы мне были нужны. Не дай бог, они на последнем издыхании, а нам ещё интерцепторы выпускать. Без них вообще не остановимся.

Виталик лихорадочно освободился от ремней безопасности, протиснулся между сиденьями и, как мне показалось, почти мгновенно вернулся и так же лихорадочно пристегнулся.

Мысленно похвалила его за оперативность.

Была мысль развернуться, но едва мы добрались до высоты 300 метров, я увидела взлётку с горящими огнями и вспомнила её. В XXI веке по ней бродил народ, ездили автомобили, и многие даже не знали, что в этом месте располагался первый аэропорт Москвы.

В 1977 году он уже не работал. Была небольшая воинская часть, но продолжали садиться вполне приличные самолёты, а потом, когда Москва разрослась, его совсем прикрыли. Тем, кто жил поблизости, совершенно не нравились полёты у них над головой, да и глупо взлетать в центре города.

Кто-то мне рассказывал, что улицы Гризодубовой и авиаконструктора Сухова — это бывшие аэропортовые рулёжки, а на месте самого аэропорта возвели многоэтажную элитную громадину. И, кажется, торговый центр «Авиасити». А вот на начало взлётки посадили храм. Построили в честь Сергия Радонежского.

Но было ещё одно совпадение. Недалеко от храма в прошлой жизни Синицына поймала пулю, и доставили её, как говорили, в медицинский городок на Ходынке, а именно в Боткинскую больницу, где, возможно, она всё ещё лежала в реанимации, пока я гуляла в чужом теле.

Но это было в будущем, а пока перед нами лежала вполне симпатичная полоса, с двух сторон которой ярко горели огни. И нашей высоты должно было хватить, чтобы сесть в торце.

— Высота 300, скорость 320, — вспомнил про свои обязанности Виталик, сообщая это нервным голосом.

— Закрылки 48.

— Закрылки 48, — отозвался он, а через несколько секунд добавил: — Высота 200. Скорость 300.

— Руку на интерцепторы, — сказала я, глядя на приближающуюся полосу.

Всплыло в памяти, что длина около двух тысяч, и нужно сесть на самый край, а скорость уменьшить до минимальной.

— Высота 100, скорость 280!

— Садимся, — сказала я и почти выкрикнула: — Выпустить интерцепторы!

Совсем мягкой посадки не получилось. Переднее колесо оказалось на асфальте, а вот задние поймали грунтовку. Хорошо хоть почти вровень с ВПП.

Самолёт грузно коснулся, взбрыкнул не сильно и побежал. Именно побежал, цепляя все кочки, словно не приземлились, а снова попали в турбулентность.

— Мы сели? — голос Виталика повис в воздухе. — Мы сели?

— Скорость?

— 230!

Я надавила обеими ногами на верхнюю часть педалей, и в этот момент фонари полосы погасли. Даже выдохнула от возбуждения. Если бы это произошло на пару минут раньше, нам был бы кирдык. Вот какого они огни то включают, то выключают, ироды.

В кромешной тьме я вообще ничего не видела. Просто удерживала штурвал в одном положении и давила педали.

Что произошло дальше, я не запомнила. Кажется, самолёт, едва переваливаясь на шасси, как избушка на курьих ножках, сошёл с полосы и медленно двинулся по грунтовке. Мне показалось, что он в конце концов встал и всё замерло, хотя кресло подо мной продолжало раскачиваться, а потом наступила темнота.

*****

Подмосковье. Аэродром Жуковского. Командно-диспетчерский пункт.

Звягинцев положил телефонную трубку и, обернувшись к генерал-майору, сказал:

— С КДП Внуково сообщили: при заходе на посадку в результате удара молнии загорелся правый двигатель. Самолёт развернуло, он начал падать и даже достиг критически малой высоты. Думали, разнесёт аэровокзал. Но в последний момент пилот сумел выровнять машину и поднял её в воздух. И ушёл азимутом ноль на высоте приблизительно 350–400 метров. Прямо на Москву. А ведь у них топлива считай и нет.

Кеворков несколько секунд смотрел на полковника немигающим взглядом, а потом хлопнул себя по лбу.

— Ай да молодец! На Ходынку пошла. Больше некуда. Там полоса 1900, но я уверен, что она посадит тушку. Вот чувство у меня такое. Точно посадит, — он схватил фуражку со стола и быстрым шагом направился к двери, бросив на ходу: — Черкасов, быстро поехали, перехватим её там.

*****

Сколько они просидели в полной тишине, никто впоследствии вспомнить так и не смог. Как-то не верилось, что самолёт уже совершил посадку и стоит на земле.

Виталик попытался разглядеть что-нибудь за окном, но, как на грех, в этот момент самолёт окутало туманом, который, казалось, куда-то двигается.

— Мы летим в облаках, — констатировал бортинженер, прильнув к стеклу, — точно в облаках. Кругом серые облака.

И, не в силах оторвать взгляд от окна, от этого невероятного зрелища, он продолжал смотреть и бубнить себе под нос:

— Самолёт повис в облаках. Мы летим.

Оглянулся на Наталью Валерьевну, увидел её закрытые глаза и сосредоточенное лицо. Хотел сказать, что они каким-то образом повисли в воздухе, спросить, что это может означать, но в этот момент его взгляд зацепил Бурундуковую.

Она висела на ремнях безопасности, голова склонилась на грудь и чуть повернулась, а подбородок упёрся в блузку, на которой растекалось бурое пятно. Глаза её были закрыты.

— Ева? — испуганно проговорил Виталик, но девушка даже не шевельнулась. — Ева, что с тобой? Ева, очнись!

Наталья Валерьевна открыла глаза и тоже глянула на Бурундуковую.

— Ева?!

Она попыталась встать, но ремни безопасности вернули её на место. Наталья Валерьевна отстегнулась, приподнялась, и её взгляд упал за окно, на быстро мелькающие облака. Она оглянулась на инженера и в замешательстве спросила:

— Мы приземлились или летим?

Виталик, тяжело дыша, замотал головой.

— По ощущениям самолёт стоит, а глядя в окно, мы где-то высоко в небе. Я не понимаю, что происходит.

Наталья Валерьевна обернулась к Бурундуковой и одной ладонью приподняла подбородок девушки.

— Кровь? — она приложила руку к шее, пытаясь отыскать у Евы пульс.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — выкрикнула она через мгновение. — Виталик, включи свет. Игорь! Помоги вытащить Еву с кресла в коридор. Не могу найти пульс.

Наталья Валерьевна отстранилась в сторону, пропуская старшего лейтенанта, и, увидев безумные глаза инженера, повторила:

— Свет включи, Еве нужна помощь, а кругом темнота.

— Не включается, что-то не так, — ответил Виталик, глядя на приборы, и тут же громко выкрикнул: — Высота 100, скорость 280! Мы летим!

Наталья Валерьевна замерла, оглянувшись на окно, за которым продолжали проноситься всё те же серые облака.

Моргунов успел освободить от ремней Бурундуковую, поднял её на руки и встал в ступоре, пытаясь сообразить, что делать дальше: выносить Еву из кабины, как сказала Наталья Валерьевна, или сажать в кресло. А кто иначе посадит самолёт?

Он машинально развернулся и попытался опустить девушку обратно.

— Игорь, ты что делаешь? — возмутилась Наталья Валерьевна. — Я же сказала, выноси её!

— А кто будет управлять самолётом? — спросил старлей, запутавшись в своих мыслях.

— Да мы стоим. Мы сели уже. Ева посадила самолёт, не ощущаешь? Никаких толчков нет. Мы стоим на месте! — Наталья Валерьевна снова оглянулась на инженера. — Что у тебя с приборами? И свет включи в самолёте, или так и будем в потёмках лазить?

Виталик постучал по стеклу высотомера и радостно воскликнул:

— Высота ноль, скорость ноль. Мы стоим. — Он пощёлкал выключателем и растерянно поднял глаза на Наталью Валерьевну. — Свет не включается, что-то где-то замкнуло. Я сейчас поищу.

В тамбуре бортпроводниц зажёгся свет, и в кабину заглянула Жанна, держа в руках фонарь «летучую мышь».

— Самолёт совершил посадку, или мне только кажется? — спросила она, оценивающим взглядом рассматривая кабину.

— Мы на земле, — подтвердила Наталья Валерьевна. — Позовите доктора, пожилого мужчину со второго ряда, срочно. И подвесьте фонарь, чтобы не в темноте сидеть. Игорь, выноси Еву и клади на пол.

Седой мужчина лет шестидесяти поднял голову и, встретившись взглядом с Натальей Валерьевной, покачал головой.

— Пульс двадцать пять, явно выраженная брадикардия. Давление пятьдесят на тридцать. Это критические показатели. Острая нехватка кислорода. И в самолёте душно. Нужно срочно открыть двери, вызвать скорую помощь и доставить девушку в больницу, иначе она умрёт. И время идёт на минуты.

Наталья Валерьевна почувствовала, как у неё перехватило дыхание.

— Жанна, — выдохнула она, — открыть двери. Срочно.

Бортпроводницы бросились к выходу, и уже через несколько секунд в салон проник свежий ветерок.

Наталья Валерьевна выглянула на улицу, тут же обратив внимание на стоящих в нескольких шагах от трапа людей в военной форме.

— Игорь, — сказала она, — выноси Еву на улицу. — Скользнула взглядом по пассажирам. Успела подумать, что они тоже ещё не пришли в себя после полёта и потому сидели молча, глядя словно в одну точку. И, поджав ноги, скатилась по трапу.

Увидев перед собой двух прапорщиков и трёх солдат, Наталья Валерьевна сходу набросилась на них:

— Прапорщик! Немедленно вызывайте скорые, не менее десяти штук. На борту есть раненые. Вы на автомобиле? Отлично, я его реквизирую. Мне нужно срочно доставить в госпиталь одного человека.

И, решив, что этого было более чем достаточно, она обернулась к Игорю, который вместе с Евой на руках уже скатился вниз.

Но не тут-то было. Прапорщик, возмущённый таким обращением к себе, сам перешёл в наступление.

— Подождите, подождите, дамочка. Кто вы вообще такие и каким образом оказались на территории воинского подразделения?

Но она его словно и не услышала. Обернулась и стала раздавать команды:

— Игорь! Бурундуковую грузите в автомобиль. Ты остаёшься здесь. Катя, ты со мной?

— Куда?! — взревел Дымцев. — А ну стоять! Сейчас сначала разберёмся, кто вы такие.

Наталья Валерьевна обернулась, смерила говорившего строгим взглядом, словно учительница нашкодившего ученика, и, распахнув удостоверение, ткнула Дымцеву под нос.

— Старший лейтенант Комитета государственной безопасности Колыванова Наталья Валерьевна. Выполнять, прапорщик! Скорые сюда. А будешь препятствовать — под трибунал пойдёшь.

Дымцев отступил назад, представив лицо майора, если он сейчас подчинится этой неизвестной женщине, и ничего хорошего не увидел.

Что ответить и как, он не успел сообразить. К разговору подключился молодой парень с девушкой на руках.

— Это что? Ходынка, что ли? — спросил Моргунов, останавливаясь перед прапорщиками. — Наталья Валерьевна, моё удостоверение из нагрудного кармана достаньте и предъявите им.

— Я уже своё показала, — отмахнулась Колыванова.

— Я думаю, моё будет надёжнее, — возразил старлей и, шагнув вперёд, попросил одного из прапорщиков: — В нагрудном кармане. Достаньте, пожалуйста.

Дымцев вынул удостоверение, раскрыл его, и у него распахнулись глаза.

— Фамилию видим? Имя, отчество? — спросил Моргунов. — Вот и замечательно. Удостоверение обратно кладём. И кто у нас на дежурстве?

— Майор Тумаков, — неуверенно ответил Дымцев.

— Николай Сергеевич? — переспросил Моргунов и, дождавшись утвердительного кивка, продолжил: — Товарищ прапорщик, поехали к нему и получите конкретный приказ. Но девочку положим на заднее сидение. А старший лейтенант Колыванова сядет за руль, чтобы потом не задерживать их. И не нужно беспокоиться, ведь без приказа Николая Сергеевича ворота не откроют. А у нас каждая минута на счету. Девушка умирает.

— Садитесь, — произнёс Дымцев, мгновенно принимая решение.

— Катя, садись на заднее сиденье, — тут же скомандовала Наталья Валерьевна, — примешь Еву к себе.

Дымцев сел впереди на место пассажира. Колыванова устроилась за рулём и, развернув автомобиль, помчала его по дороге.

— Здесь налево, — старлей и прапорщик сказали это одновременно и посмотрели друг на друга.

Автомобиль остановился у двухэтажного здания, и Моргунов, аккуратно подняв ноги Евы, выбрался на улицу.

— Наталья Валерьевна, прямо, направо и до упора. Там КПП. Пусть позвонят майору Тумакову. А Боткина почти за углом. Я позже к вам присоединюсь, — Моргунов обернулся к Дымцеву.

— Пойдёмте, товарищ прапорщик.

Старлей постучал в дверь и сразу распахнул её, не дожидаясь приглашения.

Майор Тумаков мгновенно приподнялся на кушетке и едва не рявкнул на вошедшего, но, увидев Моргунова, спросил с удивлением:

— Игорь? Ты как тут? Что-то с отцом?

— Да ну что вы, Николай Сергеевич, надеюсь, всё нормально. Вкратце скажу. Пассажирский самолёт совершил экстренную посадку на вверенной вам территории. И я был на борту. Есть раненые, нужны скорые, с десяток. И главное. На вашем автомобиле нужно доставить девушку в Боткина. Она может не дождаться приезда медработников.

— Ого, — сказал майор, поднимаясь на ноги, — ну ты меня и ошарашил. Если нужно, конечно, бери машину. А что с ней?

— Я не врач, — ответил Моргунов, — а она уже в автомобиле и, возможно, уже у ворот.

— На КПП? — спросил Тумаков, оглянувшись на дребезжащий телефон.

— Именно, — ответил Моргунов, — и, вероятно, это вас.

Николай Сергеевич шагнул к столу и, подняв трубку, сказал:

— Майор Тумаков. Да, в курсе, выпускай и оставьте ворота открытыми. Пусть солдатики проконтролируют. Сейчас с десяток скорых заедет. Да, давай.

Он положил трубку и, увидев в дверях прапорщика, кивнул ему.

— Илья Григорьевич, позвоните 03, пусть пришлют десять скорых и поднимите два взвода по тревоге. Пусть идут к самолёту. Где, кстати, он стоит?

— У второго поста, — доложил Дымцев.

— Пусть поступят в распоряжение прапорщика Зимородкова. Мало ли какая помощь понадобится. И включите прожектора на второй пост.

— Так точно, — отозвался Дымцев, — разрешите выполнять, товарищ майор.

— Давай, — махнул рукой Тумаков и, развернувшись к Моргунову, сказал: — А теперь более подробно: что случилось? Забыл спросить. Борт-то цел? Все живы? А я пока соберусь, и пойдём к самолёту.

— Абсолютно, — подтвердил Моргунов, — и даже краску на крыльях не поцарапала.

— В смысле, не поцарапала? — не понял Тумаков. — Что ты имеешь в виду?

— Так у нас пилотом была девушка. Даже, можно сказать, девочка. Шестнадцать лет, — добавил он, глядя, как глаза майора начали округляться.

*****

Наталья Валерьевна остановила автомобиль напротив приёмного отделения и, буквально влетев внутрь и размахивая корочкой, потребовала немедленно организовать экстренную помощь.

Пока санитары несли девушку на носилках, врач обратился к Наталье Валерьевне и поинтересовался, что случилось.

Колыванова в двух словах сообщила, и доктор, кивнув, ушёл, предложив дожидаться результата в коридоре.

Минут через пять подошла медсестра и записала данные, а потом потянулось томительное ожидание.

— Да сядь ты, — сказала Екатерина Тихоновна, глядя, как Наталья Валерьевна нервно меряет шагами коридор, — всё будет в порядке, не переживай. Девочка крепкая, организм молодой.

Наталья Валерьевна кивнула и замерла на месте, глядя в конец коридора, по которому шагали двое в военной форме.

«А эти как узнали так быстро?» — подумала она.

Кеворков быстрым шагом приблизился и, остановившись напротив, сказал:

— Доброе утро, Наталья Валерьевна. Вы тоже здесь? И что говорят врачи?

— Здравия желаю, — ответила Колыванова и пожала плечами, — не знаю. Ещё ничего не сказали.

— Но это всё равно, я уверен, что с девочкой будет всё в порядке, а вас я более не задерживаю, — улыбнувшись, произнёс Кеворков. — Дальше мы сами.

Наталья Валерьевна не успела ответить. Дверь в помещение, куда занесли Еву, открылась, и на пороге появился врач. Он поправил халат на себе и медленным шагом приблизился. Остановившись в полушаге от Натальи Валерьевны, он произнёс:

— Мне очень жаль, мы сделали всё, что могли. Если бы чуть раньше девочку доставили, нам бы удалось её спасти, но, увы, слишком поздно. Она скончалась.

Генерал-майор чертыхнулся и, отстранив доктора, вошёл в помещение.

Девушка лежала на столе. Одна рука свесилась вниз, и никакого движения.

Кеворков приблизился и приложил к шее Бурундуковой два пальца, простоял несколько секунд и, развернувшись, вышел в коридор.

Глянул на полковника и махнул рукой.

— Поехали, Черкасов, к Андропову. «Награды» получать.

Глава 4

У меня такое уже было. Вываливаешься из сна с пустой головой. Вроде мозги на месте, размышляешь, а ощущение, что голова не только совершенно пустая, но и где-то в другом месте. Словно злобные индейцы надрезали скальп вместе с черепушкой, вычерпали изнутри всё столовой ложкой и посадили скальп обратно. А голову надели на шест.

И дежавю. В тот момент, когда увидела выкрашенный известью потолок. Нахмурив брови, повернула голову и упёрлась взглядом в синюю оконную раму. В синюю! Я в больнице?

Повертела головой в разные стороны и нашла десять отличий.

Палатой это помещение назвать было трудно, скорее нечто вроде процедурного кабинета. Кушетка, несколько шкафов со стеклянными дверцами, письменный стол и два стула. Неизвестный агрегат непонятного назначения, похожий на аккумулятор, выкрашенный в зелёный цвет, с множеством проводов, и ещё один высокий стол, на котором лежала я. Подушки под головой не было, и я на всякий случай глянула на свои ноги. Пошевелила пальчиками, разыскивая бирку.

А изначально было ощущение, что мне вернули тело Синицыной, но нет, оно явно продолжало принадлежать Бурундуковой. А моя белая блузка ещё и заляпана была кровью.

И как это понимать?

По спине пошёл холодок. Я прекрасно помнила посадку, потом топила изо всех сил педали, пытаясь остановить самолёт, и он вроде даже остановился, а вот как я оказалась в больничке – полный провал.

Ну не мог же мне самолёт присниться. Или мог?

Я приподнялась на локтях и, свесив ноги, села. Точно высокий стол, ноги до пола не доставали сантиметров сорок.

Взгляд зацепился за валявшиеся на полу туфли. Мои новые туфли, но с одним отличием. Правый каблук полностью отсутствовал. Захотелось взвыть – ну что ж мне так на обувь не везёт. Совсем новенькие туфли и, пожалуйста. И кто придумал такие неудобные педали в самолёте? Учитывая, что нигде больше я не бродила, а когда села на место КВС, оба каблука были на месте, вывод напрашивался сам собой. Всё-таки затянуло под педали.

Я спрыгнула на пол, присела, развела руки в разные стороны, покрутила головой. Ничего не болело, разве что мышцы рук и ног слегка ныли, но это не было болью от причинённой травмы.

Обнаружив на стене зеркало, подошла и присмотрелась. Нет, не Синицына. Физиономия принадлежала Бурундуковой, а на верхней губе присутствовали следы крови.

Где-то носом приложилась? Попробовала раскрутить жёсткий диск в голове, но память ничего не подсказала. И тогда что я делала в больнице? Из-за того, что кровь носом пошла?

Я подошла к умывальнику и, открыв кран, вымыла лицо. Снова вернулась к зеркалу и, взяв с кушетки вафельное полотенце, вытерлась. Ну, совсем другое дело! Личико стало прежним и вполне симпатичным. Нос не болел, и, стало быть, зря подумала, что врезалась им обо что-то.

Я села на кушетку и обулась. Ещё ни разу не приходилось ходить с поломанным каблуком. Со стороны, наверное, выглядело, будто у меня до коликов болит левая нога, совершенно неудобно.

Поэтому взяла туфли в руки и вышла в коридор. Хоть влево, хоть вправо, расстояние до дверей было совершенно одинаковым. Подумала и зашагала направо.

Наталью Валерьевну со спины не признала. Показалось, что стоит какая-то сутулая женщина, хотя платье и показалось знакомым. Она оглянулась на звук моих шагов, но это и неудивительно. Шлёпала я как ластами, сообщая всем, что иду босиком.

Я и спереди не сразу поняла, кто передо мной стоит. Лицо зарeванное, волосы как у ведьмы всклокоченные. Никакого отношения к той психологичке, которую я знала.

— Ева?! — и голос у Натальи Валерьевны был сухой и надтреснутый, как у Бабы-яги из фильма «Морозко».

— Ева?! — назвала повторно моё имя, но теперь голос был донельзя перепуганным.

Она схватила меня за плечи и притянула ближе, осматривая и ощупывая.

— Ева?! — голос стал радостно возбуждённым.

Наталья Валерьевна обхватила меня обеими руками и стиснула до хруста. Отодвинула на вытянутых руках и снова обняла.

— Наталья Валерьевна? С вами всё в порядке? — поинтересовалась я.

— Ева! — и она покрыла моё лицо поцелуями.

Мне даже неудобно стало. Наталья Валерьевна меня стискивала в своих объятиях, а я стояла, вытянув руки по швам, как истукан. Обнять в ответ не могла — в руках туфельки. Как бы это смотрелось со стороны?

— Доктор, доктор! — голос у Натальи Валерьевны сделался визгливым.

Она отпустила меня и двумя руками заколотила в двери. Полный кринж.

Что на мне не так? Только что себя в зеркало видела, и с лицом точно всё в порядке. Или её смутило кровавое пятно на блузке? Так я проверила, там никакой раны не было. Или сейчас не было, а какое-то время назад была?

Пока размышляла над странными действиями Натальи Валерьевны, дверь открылась, и в коридор шагнул эскулап. Дядечка лет под пятьдесят или старше. Халат нараспашку, в одной руке папка, в другой — картонка с верёвочками. Очки у него сидели на кончике носа, и, вероятно, он был близоруким, потому как не поправил их, а глянул поверх.

Я сглотнула, пытаясь понять, что происходит. То, что я в больничке, догадалась, а вот почему эти двое пялились на меня как на призрака, оставалось загадкой.

Секунд двадцать прошло, не меньше. Доктор оглянулся на Наталью Валерьевну и громко крикнул:

— Зоя Владимировна!

Я сделала шажок назад, пытаясь собрать мозги в кучу.

Наталью Валерьевну на самом деле зовут Зоя Владимировна? У Наташи сестра есть? Вот то-то я её сразу не узнала. Стояла согнутая как крючок. А платье? Оно у них одно на двоих?

Учитывая, что ситуация становилась всё более загадочной, я отступила ещё на шаг, прикидывая, как отделаться от этой парочки. Но в это время из кабинета выскочила ещё одна женщина, явно старше доктора лет на десять. Глянула на меня и начала креститься, бормоча себе что-то под нос.

Она это делала так неистово, что мне в голову полезли совсем дурные мысли. Вышла я из комы, и сейчас вовсе не СССР. Ну, не верилось, что такую женщину, которая постоянно осеняет себя крёстным знамением, стали бы держать в больнице на какой-либо должности. А на этой, как и на докторе, был белый халат, только застёгнутый на все пуговицы.

Вспомнила, как в самолёте Наталья Валерьевна попросила её ущипнуть, чтобы прийти в себя, но тут же отказалась от этой мысли. Если эта троица отреагирует как я в тот момент, так замордуют меня за шесть секунд.

Поэтому сделала ещё шажок назад. Хорошо хоть они за мной не последовали. Только доктор, склонив голову на левое плечо (вероятно, так он лучше меня видел), спросил:

— Вы себя нормально чувствуете?

Вот кто бы говорил. Видели бы они себя со стороны, так не меня бы спрашивали.

Но на всякий случай кивнула и тоже проявила уважение:

— А вы как себя чувствуете? С головой всё в порядке?

Доктор, как держал голову на плече, так и покивал, убедив меня полностью в своей неадекватности.

Наталья Валерьевна, а это всё ж таки была она (Зоей доктор бабульку назвал), приблизилась вплотную и снова обняла меня.

Отодвинулась на полшага, продолжая держать за плечи, и сказала:

— Если бы ты только знала, как ты меня напугала.

Я её напугала?

Наверное, мои брови стали домиком, даже почувствовала борозду, которая прочертила весь лоб.

— А что вообще происходит? — решила поинтересоваться, чтобы как-то прояснить обстановку.

— Подождите, Наталья Валерьевна, — сказал доктор, отдал папку своей ассистентке, шагнул вперёд, поднял картонку на уровень моих глаз и обратился ко мне: — Пожалуйста, проследите глазами за моей рукой, не шевеля головой.

Вероятно, мои брови, которые стояли домиком, приняли вертикальное положение. Я выхватила из его рук картонку и прочитала вслух:

— Бурундуковая Ева Илларионовна. 1961 г. р. № 1.

Перевела взгляд на эскулапа и спросила:

— Это что такое? Бирка, что ли?

— Вы только не волнуйтесь, Ева Илларионовна, — сказал доктор, и Наталья Валерьевна ему поддакнула.

— Да, Ева, я тебя умоляю, только не волнуйся. Сейчас тебе Вадим Дмитриевич всё объяснит.

— Понимаете, какое дело, — продолжил доктор слегка дребезжащим голосом, — всё дело в том, что буквально несколько минут назад я констатировал вашу смерть. Сердце остановилось. И то, что вы сейчас стоите перед нами, это просто невероятный случай, хотя и не исключение. Во время войны такое не раз случалось, а вот в мирное время ни разу не слышал. Я уже и определение вынес, даже в морг позвонил, чтобы за вами санитар с каталкой пришёл. И направление оформил.

Он взял лист из рук старушки, который лежал поверх папки, и развернул, чтобы я могла прочитать.

Ну надо же. Направление он выписал, как на процедуры, только к патологоанатому в морг.

А ничего так чёрный юмор в СССР был, весёленький.

— А почему здесь стоит номер один? — спросила я. — Я что, первая?

Доктор, подумав, кивнул.

— Вот здорово, — сказала я, размышляя, — а патологоанатомом нельзя к вам устроиться? Смотрю, у него работа не пыльная, за полгода первый пациент, и тот несостоявшийся. Небось, уже и ножи наточил, а труп прямо из-под носа сбежал.

— Нет, нет, — возразил доктор, — номер один — это за сегодня вы были первой. А то, что шутите — это очень хороший признак. Давайте, милая моя, пройдёмте в кабинет, я вам пульс измерю и артериальное давление проверю. И прокапаем вас.

— В смысле, прокапаете? — спросила я, так как само слово совершенно не понравилось. — Чем это?

Доктор сложил руки вместе, выдавил на лице улыбку и сказал:

— Витаминчиками и, может, что ещё добавим, но сначала я вас послушаю. А потом будем определяться. Ну надо же какой случай.

— Ева?! — назвала Наталья Валерьевна моё имя вопросительно, вероятно, решив, что пауза затянулась.

Ещё бы! Как-то не укладывались в голове слова эскулапа, и я молча стояла, разглядывая бирку. Вот с такой хренью меня собирались запихать в холодильник. Очнулась бы через час — и привет родителям.

Внутри как-то стало нехорошо.

— Давайте пройдём, — и доктор, взяв меня под локоток, повёл уже в знакомый кабинет.

Не стала отнекиваться. Если сердце действительно встало — это совсем нехороший признак. Хотя причину понять можно было. Стресс, какой-никакой, присутствовал и на организме должен был отразиться. Ещё нескафе наглоталась с водой сомнительного качества. Нервничала, конечно. Три посадки, горящий двигатель. Напрягалась вовсю, удерживая штурвал и когда давила на педали.

И странность. Усталость была дикая, это я хорошо помнила, до звёздочек в глазах. А вот очнулась на столике и словно выспалась. Тело ныло, но это мышечное, и всё. Сон ни в одном глазу. Сейчас бы кофейку «Амбассадор» с коньячком — и совсем хорошо бы стало.

Вспомнила. Кофе в сумке, а она в багажном отделении. И кто за ней проследит? Мы же на военном аэродроме сели, заглянут вояки и выжрут всё. Они ведь сплошные мамочкины. Разве что Екатерина Тихоновна там осталась и будет охранять до моего возвращения.

Взгляд зацепился за непонятный ящик. Сразу не обратила внимания, а вот сейчас разглядела: за ним две пластины-электроды.

— Не поняла, — сказала я, — вы меня что, током шандарахнули? — и обвиняюще ткнула пальцем в сторону дефибриллятора. Теперь-то я сообразила, что это такое.

Доктор кивнул.

— Трижды, но ничего не помогло. Да, пытались завести ваше сердце, — и, помолчав, добавил, — удивительный случай.

А я думала, почему у меня голова такая пустая. Трижды долбанули током. Могла и совсем коньки отбросить.

— Ева! — на пороге появилась Екатерина Тихоновна.

Почти бегом приблизилась и повторила всё точь-в-точь за Натальей Валерьевной. С одним отличием: смотрела на меня не как на привидение, а радостно, хотя на лице следы слёз присутствовали. Вероятно, на пару ревели, когда доктор сообщил о моей скоропостижной. Вот приятно, когда знаешь, что о тебе кто-то будет скорбеть, но и горький ломоть присутствовал. Кофе никто не охранял. Точно выжрут.

— Минуточку, минуточку, — встрял эскулап, — потом будете радоваться, а пока, Бурундуковая, прошу вас, сядьте сюда, — и указал на кушетку.

— Удивительно, просто удивительно, — проговорил он, снимая с меня манжету. — Пульс восемьдесят, давление сто тридцать на восемьдесят. Хоть сейчас в космос.

Наталья Валерьевна покряхтела.

— Ну, это как-нибудь в другой раз. Мы только оттуда вернулись, и я вовсе не горю желанием снова там оказаться.

— Так вы ведь говорили, что на самолёте летели, — удивился доктор.

— Не вижу никакой разницы. Для меня теперь всё, что над землёй, — это космос.

Доктор понимающе покачал головой, обернулся ко мне и сказал:

— Ну что. Сейчас скажу медсестре, она вам витаминчики прокапает, и определим вас в палату.

— В какую палату? — не поняла я.

— Как в какую? — озабоченно произнёс доктор. — В больничную. Полежите у нас недельки две-три, приглядим за вашим состоянием.

— Чего? — у меня брови, вероятно, опять домиком встали. — Какую палату? Да ещё на три недели? Щаз! Я что, головой ударилась, в больнице лежать? Даже и не просите.

И я, подхватив свои туфли, выскочила в коридор.

— Ева, Ева, подожди! — Наталья Валерьевна кинулась за мной следом. — Тебе это необходимо. Нужно пройти полное обследование. Узнать, что случилось с твоим сердцем. А вдруг сейчас выйдем за территорию больницы, и всё повторится вновь? С этим нельзя шутить.

Я остановилась и, обернувшись, отрицательно помотала головой.

— Доктор только что сказал, что меня можно в космос запускать. Значит, абсолютно здорова. Где вы видели задохлика-космонавта? И простите, Наталья Валерьевна, но к больницам с некоторых пор у меня самое негативное отношение. Так что нет. И без моего согласия вы не имеете права меня здесь держать. А ещё мне нужно в Кремль, не хочу пропустить такое мероприятие. Сами же сказали: лично Леонид Ильич награждать будет орденом за бензовоз, — я задумалась на несколько секунд, — а может, и за самолёт что-то перепадёт. Нет, и не просите.

— Может быть, не будем разговаривать в коридоре, — сказал Вадим Дмитриевич, — и пара капельниц с витаминами вам совершенно не повредит.

— Ещё и пару? — возмутилась я.

Делали мне в прошлой жизни капельницы. Часа три лежала, пока рука полностью не затекла. И повторять такой подвиг не было никакого желания.

Около нас остановилась Зоя Владимировна и протянула лист с моим направлением в морг.

— А с этим что прикажете делать, Вадим Дмитриевич? Я ведь уже провела по расходным книгам. Как же мне теперь? Вычеркнуть? А как проверка, сразу спросят, куда труп подевали.

Ну да, трупы в больнице подотчётные. Нельзя ими расшвыриваться туда-сюда.

Старушка оглянулась на меня и ещё раз перекрестилась. Набожная бабушка, ничего не скажешь.

Двери в коридоре распахнулись с грохотом, и чувак лет тридцати в синем, замызганном халате, толкая перед собой тележку, остановился рядом с нами.

Явился работник ножа и топора и сразу отвлёк на себя всё внимание.

— Вадим Дмитриевич, здравствуйте, — сказал он и, глянув на лист, который доктор продолжал держать в руках, спросил: — Оформили уже? И кто это у нас? Бурундуковая Ева Илларионовна. — Он моргнул два раза и с сожалением добавил: — Всего шестнадцать лет. Это она в больнице скончалась? Да уж. И где тело?

Картина маслом. Старушка опять начала креститься, а доктор закашлялся и, вероятно, тоже заблудившись в своих мыслях и не зная, что ответить, показал на меня пальчиком и сказал:

— Видите ли, Григорий, ещё не совсем тело.

Заржала только я. Наталья Валерьевна и Екатерина Тихоновна замерли с открытыми ртами. Зоя Владимировна крестилась. Работник морга моргал, переводя взгляд с доктора на меня.

Первым очнулся, как ни странно, чувак с каталкой. Видимо, мой смех подсказал ему, что его разыгрывают.

— Что вы имеете в виду, Вадим Дмитриевич? — спросил он. — Что значит «ещё не совсем тело»?

Я сделала серьёзное лицо и ответила вместо эскулапа:

— Вы, Григорий, минутку подождите. Сейчас мы договорим, я лягу на тележку, и сможете доставить меня к месту назначения. Только вот, — я вручила ему картонку с верёвочкой, — не забудьте мне к пальчику привязать.

Он прочитал, что написано на листе, сравнил с биркой и обвёл нас взглядом.

— Вадим Дмитриевич, — сказал он, — я что-то ничего не понимаю.

Я расплылась в улыбке.

— Представляете, я очень просилась в реанимацию, но доктор сказал: в морг, значит, в морг.

Глава 5

Уговорили меня всё-таки на капельницы, но я поставила условие: пусть это сделает не богобоязненная бабулька. А то явилась: в одной руке пакеты, в другой — иголка. И глаза как у бешеного таракана! Могла ведь начать изгонять из меня бесов или пришпилить к кушетке, как бабочку.

Поменяли на молодую, красивую и улыбчивую. Аккуратно всё сделала, почти не почувствовала.

И уснула. Как потом выяснилось, Наталья Валерьевна просидела рядом больше трёх часов, держа меня за руку, чтобы во сне не дёрнулась. Но я и не шевельнулась. Как уснула, так и лежала до самого конца. Только когда медсестра иголку выдернула, открыла глаза.

— Как себя чувствуешь? — тут же поинтересовалась Наталья Валерьевна.

Я потянулась, похлопала ресничками и прислушалась к внутреннему состоянию.

— Вроде ничего не изменилось, — пожала плечами и хотела встать, но медсестра тут же подскочила.

— Не вставай. Полежи полчаса. Я сейчас всё унесу и приду тебя послушаю.

Пришлось откинуться на подушку.

И зачем, спрашивается? Параметры остались на месте. Если бы давление было завышено или занижено, тогда ясно — их следовало улучшить. Но они изначально были для космоса, так что просто закрепились.

Договориться со мной, чтобы я осталась хотя бы на неделю, у доктора не получилось. Выписал на двух листах рекомендации (ни слова не смогла разобрать, сколько ни разглядывала его каракули), и мы покинули стены заведения.

На выходе стоял «бобик» без номеров, облепленный со всех сторон красными звёздами, к которому Наталья Валерьевна смело направилась. О как! Оказывается, мы не просто так покинули военный аэродром, а психологиня у вояк ещё и автомобиль отжала.

Но едва мы направились к нему, как рядом скрипнули тормоза, и из «Волги» выбрался чувак с лампасами. Краем глаза зацепила и оглянулась. При генеральских погонах, высокий, симпатичный, статный, и на правой стороне кителя сверкала звезда героя. Шикарный дядечка! Вот кого пыталась выиграть в лотерею Люся из фильма «Москва слезам не верит». Понадеялась, что моя подруга до такого не докатится, а выйдет замуж по любви.

— Катя, — произнёс генерал и чуть ли не бегом направился в нашу сторону.

Я с удивлением оглянулась на Екатерину Тихоновну. Неожиданно.

Встреча двух любящих сердец. Где-то в глубине души даже позавидовала.

— Катя, — он двумя ладонями смял ей причёску, обнял, поцеловал в губы.

Она обхватила его за шею двумя руками, и с глаз хлынули слёзы.

Я отвернулась, чтобы не смущать, но, кажется, в тот момент им было всё равно, сколько людей вокруг. Они замерли, разглядывая друг друга, и мир для них остановился.

— Вот она, — донеслось до меня из-за спины, — та самая Ева, которая села за штурвал, посадила самолёт, спасла всех пассажиров и меня в том числе.

Учитывая, что заговорили обо мне, я обернулась.

Генерал шагнул ко мне и сгрёб в охапку. Показалось, что от таких объятий все косточки хрустнули. На всякий случай пискнула, чтобы на самом деле не задушил.

— Так, — резюмировал генерал, — вам возвращаться на аэродром нежелательно. Нужно, чтобы всё утряслось. Пока все уверены, что у Евы остановилось сердце, пусть так и остаётся. Чем позже узнают, тем лучше. Я думаю, за неделю все успокоятся, и я уточню все моменты.

— Подожди, Аркадий, но Еве в среду в Кремль, — попыталась остановить его Екатерина Тихоновна.

— А сегодня только утро воскресенья, — перебил он её.

— Стоп, — решила и я вмешаться в разговор, — во-первых, вот, — я выставила вперёд руки с туфлями, — во-вторых, блузка, и мне нужно переодеться. А значит, нужны вещи, а они на аэродроме.

— Мне передали ваши чемоданы, — ответил генерал, — в багажнике. Я уже всё предусмотрел. Правда, не знал, что Ева жива. Уже разнеслось, что пилот погиб.

— И мой рюкзак? — встрепенулась я.

— Да, его тоже передали.

— А, — я кивнула, — тогда совсем другое дело. Мне нужен душ и переодеться. А ещё выпить кофе.

— Ты мало попила кофе в самолёте? — удивлённо спросила Наталья Валерьевна.

— А это был кофе? — возмутилась я. — Так, слабая поддержка организма. Но в первую очередь душ, — я оглянулась на двери приёмного отделения, — здесь он хоть какой-то должен присутствовать. Где мой рюкзак?

Они втроём уставились на меня.

— Сначала найдём место, где вами никто интересоваться не будет, — сказал генерал, но я отрицательно помотала головой.

— Сначала душ. От меня воняет потом, и я должна переодеться. И босиком надоело ходить.

— Если у тебя другая обувь есть, — продолжил настаивать генерал, — надень.

— Вот на это? — я согнула ногу в колене, показывая пятку. — Шутники, блин.

— Какая же ты неугомонная, — проговорил генерал, — давай, но только быстро. Лучше будет, если мы покинем это заведение как можно скорее.

Я в самолёте столько раз вспотела до мокрых трусиков, что даже обсуждать это не желала. Пока не было другой одежды, я готова была терпеть, но теперь по всему телу пошёл такой зуд, что спорить не собиралась.

Учитывая, что вода в больничке была холодной, я надолго не задержалась. Надела шорты, кроссовки, футболку и появилась пред ясны очи Натальи Валерьевны, которая пошла вслед за мной и стояла под дверью, пока я мылась.

Увидев меня обновлённую, она пробежалась взглядом по моим ногам.

— Что это за шорты? — её взгляд буквально прилип к ним. — Где ты взяла такие короткие? Хочешь ходить по Москве? Ева, это совершенно неприлично.

— Это джинсовые шорты. То, как они смотрятся, мне нет до этого дела. Главное, что мне нравится.

Не видела она шорт в двадцатых годах следующего столетия. Неприличные они. Я их с боков сама чуть подвернула и прихватила нитками на слёте. И, по мне, просто отпад.

— Ладно, — согласилась она, — всё равно в автомобиле будем находиться, и тебе не так будет стыдно за свой наряд.

Нормально выдала. Мне не будет стыдно? Конечно, мне не будет стыдно. Я что, голой буду идти?

Захотелось рассказать про шорты в будущем. Целые, симпатичные можно было за десятку приобрести, а рваные до такой степени, что даже стринги были видны — меньше чем за четвертак и не отыскать. Эксклюзив.

Появись в таких, а вместо бюстгальтера две узенькие ленточки, которые только сосок прикроют и то не полностью, что скажет население Москвы? Вопрос. Но вот на сто процентов уверена, что глаза у многих барышень вспыхнули бы от восторга и желания примерять и устроить дефиле перед ухажёрами. Вряд ли на улице, но в интимной обстановке уж точно.

Но, вероятно, мой наряд выглядел действительно шокирующим. Екатерина Тихоновна распахнула глаза, а генерал закряхтел, как старый дед, разглядывая мои ножки. Наверное, подумал, что они растут не от ушей, а как минимум с макушки.

В «Волге» находился ещё один человек в форме полковника, который сидел за рулём, а генерал забрался в военный бобик.

Меня опять посадили в середину на заднее сиденье, и тронулись.

О чём они успели договориться, пока я принимала душ, я не знала, но автомобили, выехав с территории больницы, разъехались в разные стороны.

Догадалась, что мы на Смоленском бульваре, только когда увидела станцию метро. А уж то, что мы на Пречистенку свернули, и в голову бы не пришло. Во-первых, на всех домах стояла надпись – «Кропоткинская». Сами дома – серые, шести и пятиэтажки, прижатые друг к дружке и расположенные совершенно хаотично. Если бы не табличка с указателем, что рядом находится усадьба Толстого, я бы точно заблудилась. А так сообразила, что рулим в сторону Кремля. Даже подумала, что меня решили сразу туда отвезти от греха подальше и определить в какие-нибудь шикарные апартаменты, поэтому, когда смотрели на шорты, кривились. Зря. Леониду Ильичу мой прикид бы понравился. Вот была у меня такая уверенность.

Однако в Кремль мы не поехали. Полковник свернул во дворы, автомобиль пробежал по узким улочкам мимо неказистых домов, и мы, проскочив под аркой, остановились около детской площадки.

Хотя как детская площадка она была не ахти. Во дворе Бурундуковой всё было гораздо серьёзнее: там и песочниц штук пять сколотили, куда насыпали не жалея целые горы, и качели самые разнообразные.

Здесь же просто стоял грибок, под которым находилось нечто серое, в чём копошились два мальчугана, и две металлические горки. И цвет донельзя знакомый. Всё-таки думала, Москва и кроме синей оконной рамы в больнице, по городу должны присутствовать другие цвета. Держи карман шире, как говорится. Экономика должна быть экономной.

— И где мы? — поинтересовалась я, когда полковник повернул ключ в зажигании.

— Здесь, через двор пройти, — ответила за всех Наталья Валерьевна. — Магазин «Берёзка». Раз уж получили команду тебя приодеть для мероприятия и финансы на это выделили, будем выполнять.

— А, — я тут же согласилась, к тому же куча моих вещей пришла в полную негодность, а нас, спасибо товарищу Брежневу, не в детский универмаг отправили подбирать мне нечто убогое.

Магазин, честно говоря, не впечатлил. Вроде для иностранцев открывали, чтобы вытянуть валюту, в которой нуждалась советская власть. Вот только хотелось бы задать вопрос руководству партии: много ли иностранцев позарилось на вещи в этом элитном магазине, который больше смахивал на бутик на блошином рынке? У фарцовщиков выбор куда обширнее. С ними нужно было советоваться, а не распихивать их по тюрьмам.

Уже хотела сказать, что я думаю по поводу товаров на прилавках, но Наталья Валерьевна потащила меня к проходу, который перегораживала красная ленточка, висевшая на двух блестящих столбиках, и дородная женщина, сидевшая на стуле за ней.

Она внимательно ознакомилась с бумагой, которую ей предъявила Наталья Валерьевна, и мы оказались в ещё одном зале. Если в первом помещении было всё для народа из социалистического общества, то эту часть магазина посещали, вероятнее всего, только иностранцы. Даже заинтересовало: с чего это Бурундуковая удостоилась такой чести? Потому что лично Брежнев отлайкал? Всё равно сомнительно.

Наталья Валерьевна попыталась заинтересовать меня вечерними платьями, но я их сразу отмела в сторону. Для начала: награждение было назначено на одиннадцать часов, и тут я припрусь, как дура, среди дня в вечернем платье. Мне уже стало понятно, что советские граждане в основной своей массе понятия не имели, чем отличается коктейльное платье от вечернего, но ведь в правительстве тоже сидели женщины. А они наверняка ходили завтракать, обедать и ужинать не в заводскую столовку, и в таких нюансах должны были разбираться.

Платья были красивыми, тут я спорить не собиралась. Пару раз одевала, после чего зареклась. Длинные до пят и узкие настолько, что без посторонней помощи опустить его самой не получилось бы. Ходить, как гусеница, перебирать ножками, а если на пути окажутся ступеньки, так и вовсе приехали.

Мне помогли подруги задрать его до самых бёдер, чтобы смогла подняться. Сесть на стул, ну это если кто-то подставит его, а встать на ноги, чтобы платье не разошлось по швам, вообще из области фантастики. Я тогда шесть часов на ногах простояла, выслушивая хвалебные отзывы о своём наряде. Знали бы, как я материлась в душе! На мне тогда и шпильки – одиннадцать сантиметров были.

На следующее утро с постели подняться не смогла. Первый раз у меня было такое состояние после того, как впервые села верхом. Всего лишь два или три часа провела в седле разными аллюрами, а на следующий день отменила все дела. Отмокала в ванной и даже массаж заказала на дом. Повторять те самые подвиги желанием не горела и твёрдо настояла на своём.

— Но это именно то, в чём тебе следует пойти. Очень элегантное.

Я подозвала продавщицу и попросила её объяснить Наталье Валерьевне, почему ни в одном из этих платьев нельзя пойти на званный обед, который дадут в мою честь члены ЦК КПСС.

Обе женщины уставились на меня ошарашенно. И с какого? Меня ведь не в комсомольскую дружину позвали. Здесь уж точно фуршет должен был состояться. Читала, что ни одно награждение в Кремле без пьянки не обходилось. А учитывая, что на банкете не будут присутствовать мои почётные стражники и никто не будет орать: «Девственность в опасности!», я со спокойной совестью смогла бы накатить пару-тройку рюмок коньяка.

Наталья Валерьевна вопросительно глянула на продавщицу, а та меня и спросила:

— Почему?

И мне этот вопрос задала продавщица самого элитного магазина в Москве! Разумеется, европейцы нас за дикарей всё время считали. И как только её посадили обслуживать такой контингент, если она в платьях дуб дубом?

— А потому что, — возмутилась я, — во-первых, где ваш бейджик? Или как мне вас называть?

— Кто где? — перепугано спросила она, отступая назад.

Странно. Была уверена, что в таком магазине это должно было быть нормой. Или как к ней стоило обращаться? Как к официанту: «Человек, платье один раз царице». Бредятина. Глаза успели скользнуть к прилавку, и я увидела подставку с картонкой величиной с лист А4, на которой было большими буквами на английском языке написано: «Вас обслуживает кассир высшей категории Румянцева Аделаида Васильевна». Без знаков препинания. Всё-таки был бейджик, только на грудь его бедная Аделаида вряд ли смогла бы зацепить. Уже не первый раз натыкалась на такой размер. Вероятно, в Союзе всё мерялось большими величинами.

А кассир высшей категории — это, конечно, песня. Такое для русских не напишут, наши не поверят — только для идиотов из-за границы.

И имечко — Аделаида. Папа Вася пошутил над дочкой, решив так назвать. С отчеством вообще не сочеталось.

Хорошо хоть не Даздрапермой. Знала в прошлой жизни одну бабульку, которую звали Иванова Даздраперма Робертовна. Всю жизнь небось над ней потешались. Вкупе с фамилией действительно угарно звучало.

— Аделаида Васильевна, — начала я, — а потому что это вечерние платья с классической длиной в пол. Именно — строго вечерние, и на фуршет в обеденное время они не годятся. Только гляньте на них, — я приподняла подол одного платья, — что это?

— Атлас, — ответила продавщица.

Ну хоть в тканях разбиралась. Вероятно, поэтому высшей категории.

— Правильно, именно атлас, да ещё и с богатым декором. Вечерние платья все пошиты из тяжёлых тканей, а эти ещё и сужены к низу. Хотелось бы взглянуть на дизайнера, хотя нет, даже не хочу видеть его придурковатую рожу. Мне нужно коктейльное платье длиной до… — я приложила руку к ноге, — на пятерню выше колена. Оно должно быть из шёлка или шифона, более лёгкое и менее пафосное. Есть такие?

Взгляды у дамочек превратились в озабоченно-байденские после того, как президент США свалился с трапа.

— И? — поинтересовалась я, увидев, что Аделаида открыла рот и замерла.

— Есть такие, — наконец выдавила она, — несколько штук. Будете мерить?

Зря рассчитывала, что в магазине отыщутся какие-нибудь яркие цвета с замысловатыми узорами. Шесть штук, предложенных на выбор, были традиционно чёрного цвета и почти не отличались друг от друга.

Пришлось приобрести чёрное нижнее бельё. Не такое, к которому я привыкла, но один раз напялить можно было. И чёрные туфли на маленьком каблучке. Всего три сантиметра, но больше в магазине не нашлось.

Екатерина Тихоновна ждала нас на улице, и когда мы появились, глянула на мою спутницу и отрицательно качнула головой.

Мы свернули направо и двинулись по узкому переходу шириной не более двух метров. Зато боковые стенки были в высоту не менее трёх, и ещё сверху имелись железные ограждения, на которые, опираясь, стояли люди. Молодые люди и пялились на мои шортики. Или на грудь, которая впечатляла, надувая спереди футболку.

Мы были уже в центре перехода, когда выход перекрыла чёрная «Волга». Из неё выбрались двое в цивильном и упёрлись в нас взглядом. А потом на дорогу выкарабкался третий, тоже в костюмчике, но по сравнению с первыми он был совсем мелким.

Мой кортеж мгновенно остановился, и Наталья Валерьевна сказала:

— Ева, это генерал-майор Большаков.

— Тот, что дистрофик? — переспросила я, оглянувшись.

Она не стала переспрашивать, что я имею в виду, сразу догадавшись, и просто кивнула.

Вырвать кадык ему хотелось, но это мероприятие следовало оставить для более удобного случая. Эти два лося, что его сопровождали, мне были не по зубам. Даже если бы со всей дури кулачком накатила в рожу, ручка Бурундуковой, вероятнее всего, сломалась как минимум в трёх местах.

Я отдала свои покупки, тщательно завёрнутые в бумагу, Наталье Валерьевне и спросила:

— И что им нужно?

— Не знаю, — она отрицательно качнула головой.

— Они вам могут причинить вред?

— Нет, конечно, — удивлённо ответила она, — но Большаков имеет на тебя зуб. Ты только не переживай. Ещё до вечера мы тебя вытащим.

— А знаете, — сказала я, — что-то мне не хочется с ними беседовать. Я, пожалуй, вас покину. Встретимся на Триумфальной площади со стороны Тверской. Через часик. Я сама к вам подойду.

Я отступила назад и остановилась. С другой стороны к нам приближались ещё два шкафа таких же размеров.

Вот же твою мать! И какого чёрта мы полезли в этот переход?

Глава 6

Я на мгновение прикрыла глаза, вспоминая, что находилось вокруг в тот момент, когда мы покинули магазин. Справа — площадь, потом на этом месте вырос фонтан, а «Берёзка» превратилась в продовольственный магазин.

Если не ошиблась. Сорок пять лет так изменили окружающий ландшафт, что утверждать со стопроцентной уверенностью я не могла.

Слева в будущем стояли две девятиэтажки, между которыми было ровно пять метров двадцать сантиметров. Ребята потом рулеткой отмеряли, любопытно им было, как далеко я могу сигануть.

Во второй жил Игорь, с которым познакомилась у Пантелеймоновича. Однажды он предложил отметить свой день варенья на крыше своего дома. Там даже беседку и мангал соседи соорудили. Погода была пасмурной, близился вечер, и мы дружно решили, что это самый лучший вариант.

Только разложились, на крышу поднялись два парня лет по двадцать. Как выяснилось, паркурщики. Они поразминались в стороне, а потом один решил перепрыгнуть на другое здание. Я к тому времени уже лет пять по крышам не скакала, чисто поддерживала форму в спортклубе. В федерации паркура меня знали, даже пару раз приглашали позаниматься с молодежью, но я вежливо отказывалась, ссылаясь на недостаток времени. Да и заниматься с детьми, которым нет ещё и пяти лет, – то ещё удовольствие.

Парнишка, вероятно, не доучился на земле. Оттолкнулся за полметра от края, чем и сорвал меня следом. Долететь-то он долетел, умудрился зацепиться пальцами за самый край, не слабо приложившись ногами об стену, и просто чудом удержался.

Когда он закричал: «Помогите!», я, уже рыбкой перемахнув через пропасть, кинулась к нему и успела ухватить двумя руками его правое запястье. Он вцепился второй рукой мне в штанину, и мы оказались в патовой ситуации. Он весил килограммов восемьдесят и, повредив себе ноги, не мог выкарабкаться наверх, а я не могла приподняться, чтобы вытянуть его и самой не кувыркнуться вниз.

Выручил нас Игорь. Слетел метеором с девятого этажа по ступенькам и в том же пожарном темпе поднялся через соседний подъезд. Подскочил к нам и одним рывком вытащил горе-паркурщика на крышу. Глянул на расстояние между домами, вниз и, сделав хитрые глаза, спросил: «Синицына, а что ещё мы о тебе не знаем?»

Пришлось рассказать. Чуть позже, после того как мальчишку увезла скорая (он таки хорошо повредил себе одну ногу), и мы снова собрались у мангала.

Это случилось в будущем, а пока территория была обнесена зелёным забором, за которым шла стройка. Подняли шесть или семь этажей, а так как сегодня на календаре значилось воскресенье, кроме сторожа никого не должно было быть, что бы помешать играть в догонялки.

Невозможно поймать на стройке хорошего паркурщика, если его не ловят сами паркурщики.

Эти четверо были крепкими, сплошные мышцы, и бегать умели наверняка быстро, но вот прыгать через широкие провалы и карабкаться по отвесным стенкам — это вряд ли. Вес не позволит, а они, судя по рамам, в лучшем случае килограммов сто имели каждый, а в плечах шире хрупкой Бурундуковой раза в три. Но о паркуре знать не могли ничего, потому как его основателю на сегодняшний момент было всего четыре года, а стало быть, конкурентов у меня не было.

Но на самом деле о паркуре народ узнал не в конце восьмидесятых, а шестнадцать лет назад, в год рождения Бурундуковой, когда на экраны кинотеатров вышел фильм «Человек-амфибия». Вот тогда Мирон Темиряев, кинооператор, и совершил головокружительный прыжок. Просто называлось по-другому: прыжковая акробатика.

До парней было не более десяти шагов. Шли и улыбались, уверенные, что мне никуда не деться.

Я прикинула высоту стен и решила, что за четыре прыжка доберусь до металлического ограждения, и, сделав быстрый шаг влево, резко оттолкнулась вправо.

Мелькнула мысль, что тело Бурундуковой не справится, но приземлилась на стенку качественно. Прижалась к ней и тут же сильным толчком вернулась на левую.

Заметила, как дёрнулись ребята, кидаясь за мной то в одну сторону, то в другую, но пока сообразили, что я собираюсь сделать, мне удалось спружинить в четвёртый раз. Ухватилась одной рукой за круглую часть металлического заборчика, второй — за край, и резким рывком перебросила себя через него.

Ребята впечатлились. Замерли, хлопая глазами.

Я сделала прощальный жест ручкой, пропустила автомобиль и побежала через дорогу в сторону стройки.

Как всё-таки вовремя успела переодеться! На каблуках или босиком на стройке мне было бы совершенно не весело.

Уже перемахнув через забор, бросила взгляд назад. Народ возбудился от такого просмотра и даже успел начать обсуждение, а вот двое моих преследователей успели выбраться наверх и неслись вслед за мной. Оперативненько.

Едва развернулась к недостроенному дому, увидела сбоку мужика. Количество прожитых лет определить не смогла, но засмотрелась. На улице лето, а он в валенках, трусах почти до колена и телогрейке, наброшенной на голое тело. На голове шапка-ушанка, а в руках ведро. Мелькнула мысль, что он неодушевлённый предмет, но дядя шевельнулся и заорал:

— Эй, стой, куда?!

Очень понадеялась, что ведро у него в руках не пустое. Всё ж таки по неприятностям на втором месте, сразу после чёрного кота.

Я бежала по ступенькам на третий этаж, когда громкий свисток привлёк моё внимание. Внизу, кроме моих преследователей, появились ещё три мента. Один стоял в проёме калитки и использовал свои щёки в качестве мехов. Кому он свистел, глядя куда-то вдоль забора, мне не было видно, но я догадалась, что подзывал группу поддержки.

Так и оказалось. Когда я глянула вниз с пятого этажа, на территорию явились ещё два парня и девушка с красными повязками. Комсомольские активисты, не иначе. Но даже таким количеством у них не было шанса окружить всю стройку. КГБэшники остались внизу, менты потопали вокруг первого здания, а дружинников послали за мной.

Глянув на такую картину, я даже не стала убегать. Оторвала кусок картона от какой-то упаковки и, использовав её вместо подстилки, уселась на сложенные на поддоне кирпичи.

Парни добрались до площадки с высунутыми языками и, остановившись на верхней ступеньке, стали меня разглядывать. Один, тот, что был пониже, даже не отдышавшись, сразу всунул сигарету в рот и прикурил от спички.

Второй сделал шаг в мою сторону и сказал:

— Пошли вниз.

Вероятно, ко мне обратился, но я только мельком глянула на них и отвернулась. Четыре шкафа, которые стояли внизу и о чём-то беседовали с мужиком в трусах, меня больше интересовали.

— Вставай, — парнишка сделал ещё один шаг в мою сторону.

— Я бы не советовала приближаться, — ответила я, не оборачиваясь.

— Чего? — спросил коротышка и тут же обратился к дружку: — Андрей, мы её что, волоком потащим?

— Нужно будет и волоком, — отозвался Андрей, — слышал, какая команда была? — и он двинулся в мою сторону.

Я дождалась, когда Андрей подошёл вплотную и попытался взять меня за руку. Поймала его пальцы и резко дёрнула на излом. Не то чтобы нанести реальную травму, а просто сделать больно.

Он вскрикнул и брякнулся на колени. Я отпустила пальцы и ногой пнула в плечо. Он повалился на спину и зашипел матерными словами. А ещё комсомольский активист! Я некоторых слов вообще не знала. Явно словечки из эпохи развитого социализма. Решила, что нужно будет приобрести ручку и блокнот, чтобы записывать нечто подобное. Хоть узнать, что оно означает.

А вслух напомнила:

— Я ведь не советовала приближаться, — и добавила, чтобы дошло, — я мастер спорта по джиу-джитсу. Поэтому лучше, — я показала ладошкой, что им лучше сделать.

— Чего? — спросил коротышка.

— Борьба такая, — пояснила я, — там бьют и ногами, и руками. Очень больно. Вот совсем не советую проверять.

Андрей поднялся, продолжая шипеть от боли, но хватать меня за руки, видимо, передумал. Отступил назад и остановился рядом со своим товарищем.

На площадку поднялась толстушка. Ещё юная, но уже выглядевшая тумбочкой. С её габаритами я бы даже не пыталась подниматься за нами. А в дружину небось пошла, чтобы иметь хоть какое-то внимание от противоположного пола.

— Что у вас тут? — сходу спросила она, а присмотревшись к Андрею, хмыкнула. — А что ты весь в пыли, упал, что ли? И почему вы её до сих пор не схватили? Яша? — обозначила она коротышку, который даже ей едва доставал до носа. Я так точно была выше на целую голову. А он ещё и курил. Так ему только кошек ловить в закрытой комнате.

— Она борьбой какой-то занимается, типа каратэ, — ответил Яша, — за две секунды Андрея уложила на обе лопатки. Как её хватать? Она и руку сломать может, — и он участливо глянул на дружка. — Сильно болит?

Андрей кивнул, но на меня злобно не зыркал, а скорее подглядывал с уважением.

— Так и ну её, — констатировала девушка, — давай посидим тут минут десять и спустимся. Скажем, что не нашли, мало ли где спряталась.

— Очень правильное решение, — поддакнула я.

— А что ты натворила? — спросила она, проявляя интерес. — Меня Маша зовут. А тебя?

— А меня Оля, — я улыбнулась.

— А натворила что? — снова спросила она.

— Пряник в магазине сбондила и съела, — хихикнула я.

— Да ну, — не поверила Маша, — из-за пряника? А если серьёзно?

— А вам что сказали? — ответила я вопросом на вопрос.

— Ничего, — она пожала плечами, — что нужно изловить. Что мы справимся втроём. А зачем, почему, не сказали. Скажешь что натворила?

— А кто вас послал ловить? — спросила я. — Менты, что ли?

— Милиционеры, — осторожно поправила она меня.

— Да какая разница. Они тоже не знают, им жлобы в костюмах что-то надули в уши про меня, а те поверили. Наверное, корочки какие-то имеют. Вот только липовые они. Бандиты на самом деле. Хотели меня в автомобиль впихнуть, а я убежала.

Активисты-дружинники дружно поморгали, глядя на меня.

— А на стройку зачем пришла? Тут тебя поймают запросто. Сейчас наряд вызовут и сцапают. Куда ты отсюда денешься? Всего две лестницы, обе перекроют, и ты в ловушке.

— Сейчас отдохну и пойду, — пообещала я.

Но на самом деле посматривала на вторую лестницу, которая выходила как раз на ту сторону дома, куда ушли менты. Не ошиблась, появилась троица: сержант и двое рядового состава. Как говорил мой отец: «Кто не хотел работать на заводе и в школе был двоечником, после армии шли в милицию».

— Товарищ сержант, — тут же заорала Маша-тумбочка, — здесь она, мы её в углу зажали, никуда не денется.

Зажали в углу. Я рассмеялась, а в принципе, нечто подобное и ожидала. Ещё свежо было в памяти, как такие дружинники меня на танцплощадке ловили. Они же идейные, так ещё за поимку, небось, грамоту выдавали.

Я подождала, когда менты приблизятся, соскочила с кирпичей, сделала пробежку к стене и, оттолкнувшись от пола, зацепилась одной рукой за верхнюю часть. Ухватилась второй и, подтянувшись, оказалась на шестом этаже.

— Ничего себе, — присвистнул коротышка, — как она туда запрыгнула?

С его ростом только удивляться. Для него, наверняка, всю жизнь деревья будут большими.

Сержант, всунув свисток в рот, надул щёки. Придурок. Кому можно подавать сигналы на пятом этаже строящегося здания? Только себе. Ребята в пиджаках продолжали оставаться в поле моего зрения и подниматься не торопились. Вероятно, ожидали, что группа захвата сама справится. Просто поглядывали вверх.

Прикинула: пока компания поднимется на шестой этаж и потеряет время в поисках, я смогу перемахнуть на соседнее здание.

Не стала утруждать себя бегом по ступенькам, а также по стенке забралась на последний достроенный этаж и в нерешительности остановилась. Не хватало одного бетонного пролёта — метра два, не меньше. А такое расстояние не то что тушка Бурундуковой, даже Синицына не в состоянии была бы перепрыгнуть. Тут требовался чемпион по прыжкам.

Покрутила головой в разные стороны и наткнулась взглядом на доски, заляпанные бетоном. Широкие и толстые. Длиной около четырёх метров. Мостик соорудить не получилось бы, а вот прыжковую доску — это запросто. К тому же и на этом этаже стояли поддоны с кирпичами. Положила на самый край одну доску, другую — на неё, выдвинув на два метра над провалом, и третьей зажала трамплин в поддоне.

Прошлась по доске, амортизируя ногами. То, что доктор прописал. Отошла назад, примеряясь к прыжку.

— Эй, — Андрей появился неожиданно.

Во всяком случае, я думала, ещё по крайней мере минут пять у меня есть.

Он глянул на моё сооружение, перевёл взгляд на меня и тихо спросил:

— Ты что, ненормальная? Свалишься вниз. Идём с нами. Что тебе сделают? Вызовут родителей и отругают. Даже если у тебя отец строгий, ну, всыплет ремня, и что?

Я оглянулась. По второй лестнице поднялись два мента.

— Не вздумай прыгать, разобьёшься! — закричал Андрей, когда я сорвалась с места.

— Стой, куда? — раздался голос одного из ментов.

Да ладно. Я с таких трамплинов столько в прошлой жизни напрыгала, точное число и не вспомнить.

Оттолкнулась от самого края и, вытянув руки вперёд, словно совершая прыжок в воду, взлетела над пропастью.

Да. Не на маты прыгать, но и обижаться на строителей не стоило. Добротно засыпали пол керамзитом. Сантиметров на тридцать, наверное. Сделала кувырок через голову и легко поднялась на ноги. Было бы хуже, если бы пришлось с этой стороны прыгать на бетон. Вот то была бы проблема.

Мент, рванувшийся за мной, остановился на краю, глянул на доску, с которой я стартовала, перевёл очумелый взгляд на меня и прохрипел:

— Ты что, дура ненормальная? А если бы свалилась вниз? Ты соображаешь, что делаешь?

Я не ответила. Машинально сложила ладонь в кулак, выставила средний палец и побежала вперёд.

Думала, сержант начнёт орать КГБистам, что дичь сбежала, но когда добралась до конца и не услышала криков, оглянулась. Они вшестером стояли около моего трамплина, смотрели вниз и что-то горячо обсуждали. Толстушка при этом размахивала руками и подпрыгивала на месте.

Не стала задерживаться и лёгким бегом спустилась на второй этаж. Аккуратно выглянула и, не обнаружив никого, спрыгнула вниз на кучу песка.

За забором оказался тротуар, по которому шагали в обе стороны люди. Пара человек шарахнулись в сторону, когда я приземлилась на асфальт и что-то крикнули мне вслед, но я, не обратив на них внимания, побежала влево, в сторону Садового кольца.

На другой стороне улицы прочитала название на пятиэтажке: «Метростроевская». Твою ж мать. Я такую улицу в Москве, да ещё и в центре, вообще не знала. Мелькнула мысль, что нахожусь где-то в другом районе. На всякий случай спросила у молодого человека, где находится ближайшее метро. Он махнул рукой, и я разглядела вдали большую букву «М». Кропоткинская. Другой и быть не могло. Оглянулась по сторонам и, не заметив нигде своих преследователей, побежала к дороге.

Метро — не троллейбус, на шару не прокатишься. Не додумалась кинуть в карман хотя бы мелочь и теперь молча стояла перед турникетом, соображая, как через него перемахнуть.

Перепрыгнуть было нетрудно, но чуть дальше стояли два мента и зорко наблюдали за пассажирами. И тётка в синем халате, сидевшая в стеклянной будке, смотрела на меня внимательным взглядом. Метро — это не стройка, хотя с толпой можно было смешаться, но мой бег привлекал бы внимание каждого.

Выдохнула и, пересилив себя, подошла к парню с девушкой у кассы. Дождалась, когда они разменяют рубль, и, сделав невинные глазки, сказала:

— Извините меня, пожалуйста. Я поссорилась со своим парнем. Моя сумочка осталась у него, а там все деньги. Если вам нетрудно, выручите меня монеткой для метро.

Парень, ни слова не говоря, протянул пятак, а девушка тут же проявила участие:

— А ты его знаешь? Он не умыкнёт твою сумочку?

— Знаю, конечно, — закивала я, — ещё сегодня явится прощение просить. — И уже шагнув к турникету, махнула рукой и громко сказала: — Спасибо!

Глава 7

— Подожди, — едва я тронулась, девушка меня окликнула. Быстрым шагом подошла и шёпотом спросила: — Он тебя что, бил?

— Кто? — не поняла я.

— Ну как кто? Твой парень.

— Мой парень меня бил? — я наморщила лоб, пытаясь понять, о чём речь вообще идёт.

— У тебя вся спина и шорты на попе в чём-то сером, — всё так же шёпотом сказала она.

— Ах да, — я вспомнила свой прыжок, могла бы и догадаться, что футболка чистой не будет, — керамзит.

— Что? — теперь переспросила она.

— На стройках как утеплитель на пол сыпят вместо щебня, — увидев, что в глазах девушки появилось непонимание, попыталась описать, — на мелкую картошку похоже.

— А-а-а, — протянула она, — но это не важно, вон туалет. — Её пальчик уткнулся в угол залы.

Я ещё раз поблагодарила и направилась в нужном направлении.

В этот туалет я передумала заходить, когда до него было ещё шагов десять. Мамочка моя родная, да я ещё ни в одном общественном туалете не видела ничего похожего! Внутрь не заходила, но в этот момент женщина открыла двери, чтобы выйти, и даже с такого расстояния пахнуло так, что у меня слёзы из глаз полезли. А туда ещё и три дамочки стояли в очереди.

Как-то с девчонками на перемене заскочили в парфюмерный магазин. Всего-то ничего там пробыли, а когда вернулись в класс, на нас все пацаны оглянулись, а один, закатив глаза, выдал: «Ну вы и надушились». Надушились мы, как же!

Представила, с каким запахом я выберусь из «этого», и едва дурно не сделалось. Разыскивай потом стиральную машину, в которую с головой залезть нужно, чтобы избавиться от ароматов.

Разглядела небольшой закуток в стороне и решительно направилась к нему. Мне-то всего на всего нужно было снять футболку и пару раз встряхнуть её. Ну и по шортам ручкой поколотить.

Оглянулась и не заметив ничего подозрительного, шмыгнула за стенку. Не так чтобы очень запачкалась, просто пыль собрала. Но едва начала стягивать футболку через голову, пятикопеечная монета со звоном упала на пол и залетела под плинтус.

Мать же твою!

Я присела на корточки и уныло посмотрела на щель. Миллиметров пять, не больше. Оглянулась в поисках какой-нибудь щепки и обнаружила палочку от мороженого в паре метров. За этим занятием меня и застала дама в синем халате из будки. И сразу накинулась, словно я совершила какой-то противоправный акт.

— Что ты здесь делаешь?

— А вам какое дело? — буркнула я в ответ, поднимаясь.

— Вася, Вася, а ну подойди сюда. Глянь на эту красавицу! — крикнула она кому-то.

Учитывая, что трусить футболку в этой ситуации было бы глупо, я напялила её и хотела шагнуть за палочкой, чтобы вытащить монету, но дама перегородила мне дорогу.

— Куда? Думаешь, просто так теперь уйдёшь? Сейчас возьмёшь тряпку в зубы и уберёшь за собой. Ишь какая быстрая.

— Что уберу? — не поняла я.

— То, что напрудила, сама знаешь.

Напрудила? В голове ничего не срослось. Хотела задать уточняющий вопрос, что она имела в виду, но из-за угла появился Вася — мент с погонами младшего сержанта.

— Гляди, Вася, на неё, — сказала тётка, тыча в меня рукой, — использовала подсобное помещение каким образом. Села в уголок. Невмоготу ей было очереди дождаться в туалет, видишь ли. А теперь и убирать за собой отказывается. Вразуми её.

— Чего? — спросила я, но тут же спохватилась. Эта ненормальная, в чём меня обвинить решила! — Женщина, вы вообще здоровая? О чём вы рассказываете?

— Я тебе сейчас тряпкой по лицу съезжу, — взъелась тут же она и громко закричала: — Бегом убрала за собой!

— Да пошла ты, дура! — я попыталась пройти мимо них, но мент тоже принял грозную позу.

— Не кричи, Валя. Показывай, где она отметилась.

— Да вот прямо здесь, — тётка указала мне под ноги, — я за ней давно приглядывала. Стояла у турникета, к молодой парочке приставала, в туалет направилась, увидела очередь и прямиком сюда. Я за ней, а она уже только в лифчике и присела. Сразу всё ясно.

Мент нахмурил брови, елозя глазами по полу. У меня тоже в голове картинка не сложилась.

— В одном лифчике? — спросил Вася, вероятно, настраиваясь на позитивный лад и при этом разглядывая мои выпуклости.

— А я о чём говорю, — закивала тётка.

— Я хотела отряхнуть футболку, но когда начала её снимать, монета выпала и залетела под плинтус. Сумочка осталась у моего парня, и другой монеты нет. Вот я и присела определить, как её оттуда вытащить, а тут эта прискакала.

— И куда закатилась? — поинтересовался мент. — Покажи.

Я ткнула носком кроссовка.

— Здесь.

— Ну-ка, — он раздвинул нас и, достав из кармана перочинный ножик, присел и начал двигать лезвие в разные стороны, пока пятикопеечная монета не выползла на свет Божий.

— А я что говорила? — сказала я.

Вася поднялся на ноги, глянул на дамочку и протянул мне монету, но едва я попыталась её взять, сжал в кулаке.

— Документик есть какой-нибудь? — спросил он.

— Только комсомольский.

И мысленно себя похвалила, что с первого раза дошло: носить его нужно всегда с собой, тем более в незнакомом месте.

— Да что ты её слушаешь, Вася? — попыталась встрять тётка, но мент на неё цыкнул и раскрыл мой комсомольский билет.

— Точно, — сказал он, — а я гляжу, ты это или не ты. Бурундуковая. А что в Москве делаешь, ты же вроде в Крыму?

Я едва не поперхнулась. Ева с этим гавриком были где-то знакомы? Но, вероятно, шапочно, раз он меня не сразу признал. Но откуда ему знать, что я должна быть в Крыму?

— На награждение, — неуверенно сказала я.

— А-а-а, — протянул он, возвращая мой документ, — ну конечно, — он положил сверху пятак.

— Вася, а кто это? — заинтересовалась тётка, — Откуда ты её знаешь?

— Эх, Валя, не идеологический ты человек. Комсомольскую правду читать нужно. В последнем номере её портрет на полстраницы и огромная статья. Геройский поступок называется.

Тётка от удивления захлопала глазами. Я, вероятно, тоже. В последнем номере. Вот обязательно пару газет стоило приобрести и таскать с собой. Получше комсомольского билета будет.

Мент козырнул и сдвинулся с места, пропуская меня. Я бочком протиснулась между ними и, не оглядываясь, двинулась к турникету. Всё ж таки страна знает своих героев в лицо. А грёбаные дружинники не признали, из чего сделала вывод, что не такие уж они активисты, раз такую уважаемую газету не читают. Всё у них для галочки. Меркантильные — одним словом.

Наталью Валерьевну увидела издали. Она сидела на скамейке, поглядывая в разные стороны. Я прошла по тропинке среди кустов и подошла к ней сзади.

— Ева, — обрадованно сказала она, — удалось сбежать? Вот ты молодец. Ладно. Потом поговорим. Идём, позовём Екатерину Тихоновну и поедем отсюда, пока ещё кто-нибудь не привязался.

— А где она? — спросила я.

— С другой стороны парка. Мы не совсем поняли, где ты назначила встречу, и решили разделиться.

Я, пока ехала в метро, успела разглядеть карту и сообразила, что площадь в этом времени называлась имени Маяковского. Вот любит народ изменять названия улиц, городов. У японцев бы поучились. Ни разу ни одно название не поменяли со дня существования. Умеют ценить время и деньги.

— Подожди, — сказала Наталья Валерьевна, — дай отряхну тебя, это ты на стройке так запылилась? — И она принялась выколачивать из меня пыль.

Когда мы встретили Екатерину Тихоновну, Наталья Валерьевна попыталась потащить нас сразу к автомобилю, но я показала на кафешку и сказала:

— Сначала я выпью чашечку кофе и съем булочку с кремом или повидлом. А потом решим, что делать. И Наталья Валерьевна, дайте мне рублей десять, чтобы были с собой. Не хочу больше клянчить ни у кого. До сумки доберусь и отдам.

— А у кого ты клянчила? — обе мгновенно заинтересовались.

— Это потом. Деньги, — я выставила вперёд ладонь, — кофе, булочка, разговор.

Наталья Валерьевна выудила из кошелька две пятёрки, и я их сразу спрятала в маленький кармашек на джинсах.

— Туда, — показала на кафе и потопала вперёд.

На кафе походило так себе: небольшая стеклянная будка. Внутри был прилавок, за которым стояла дородная женщина с огромной грудью. В сравнении с её, моя была, можно считать, нулевого размера.

Оба столика были заняты, и притулиться, чтобы съесть булочку, негде было.

Хозяин кафешки — лох два раза.

Я подошла к прилавку и кивнула на столики.

— У вас так продаж никогда не будет. Столики нужно вынести на улицу, а внутри поставить высокие тумбы, чтобы народ стоя питался и быстро покидал заведение. И вдоль окон — широкие подоконники, тогда у вас тут людей будет валом.

Дама с большой душой вытряхнула из квадратной пачки папиросу, сложила гильзу, прикурила и, выпустив дым, посмотрела на меня как на ненормальную.

— А зачем мне здесь много народу?

— Как зачем? — удивилась я. — Больше продаж, выше зарплата. По-моему, предельно ясно.

— Ха, — она усмехнулась и, облокотившись грудью на стол, спросила: — Ты откуда, девочка? Кто же мне её повысит? Я как получаю 80 рублей, так и буду получать. И зачем мне геморрой с толпой народа?

Я замолчала, пытаясь переварить полученную информацию. Восемьдесят рублей в месяц? А на это мог прожить один человек? А если есть ребёнок? А если двое?

— Это в месяц? — решила всё же уточнить. Люсин отец в десять раз больше получает. Он, ладно, высшего разряда, но восемьдесят рублей — это как-то совсем не по-советски. А говорили, в СССР не было бедных и богатых.

— А ты думала, мне каждый день столько платят?

Я ничего не ответила. Моё предложение, в целом, было выгодно не только хозяину магазина, но и продавщице. Чем больше народа, тем легче кому-то не долить, не додать, и восемьдесят рублей в день можно легко положить в карман. А ей геморрой не нужен. Но получила ещё одно подтверждение, почему в этой стране не победил коммунизм, а социализм развалили. Нерентабельное общество.

— Что-то заказывать будете? — спросила продавщица и, отвернув голову, выпустила дым в сторону.

— Чёрный кофе без сахара и, — я показала на поднос с выпечкой, — булочку.

Дама потушила папиросу в пепельнице, в которой окурков было уже с горкой. Поставила на прилавок гранёный стакан в подстаканнике и, открыв железную банку, спросила:

— Сколько ложек?

— Стоять, отставить! — сказала я, увидев, что она решила сыпануть в стакан. — Это что вообще?

Продавщица развернула банку этикеткой ко мне.

— Индийский кофе. Растворимый.

Даже не «Нескафе».

— В зёрнах, молотый, — сказала я.

— Чего? — она сделала кислый вид.

— Понятно, — ответила я и вышла на улицу. Захотелось, как маленькому ребёнку, потопать ножками и сказать что-нибудь обидное.

Мои сопровождающие вышли вслед за мной.

— Пошли к машине, — сказала Наталья Валерьевна, но я её перебила.

— Где можно прямо сейчас выпить нормальный кофе?

— Только в ресторане, — ответила Екатерина Тихоновна, — но там дорого.

— А дорого — это сколько?

— Растворимый — тридцать копеек, а хороший молотый, может, и два рубля стоить. И только для завсегдатаев.

Если умножить на тысячу, будет всего две. Если не говорить о ценах в автомате на капучино и прочее, а о нормальном баре в будущем — те же цены. В ресторане гораздо дороже. Так что приемлемо.

— И где ближайший ресторан? — задала я следующий вопрос.

— «София», — снова ответила Екатерина Тихоновна, — на площади, напротив памятника Маяковскому.

— А какая у вас зарплата? — спросила я у Натальи Валерьевны.

— Что?

Я повторила.

— А зачем тебе? — спросила она.

— Для общего развития. Не волнуйтесь, трепаться не буду.

Наталья Валерьевна помялась, оглянулась на Екатерину Тихоновну и ответила:

— Сто девяносто.

Жесть. Хорошо, вслух не произнесла. Это даже меньше пятидесяти чашек кофе. Да мне только на это зарплаты бы не хватило. Люся, блин. Папа 900 рублей зарабатывает. Я грешным делом подумала, что у всех такие зарплаты, обрадовалась. Наталья Валерьевна на такой работе и всего 190.

Я глянула на Екатерину Тихоновну.

— А сколько ваш муж зарабатывает?

— Ева!

— Просто скажите. Мне это нужно знать прямо сейчас.

Екатерина Тихоновна смутилась так же, как Наталья Валерьевна, и негромко произнесла:

— Пятьсот девяносто.

— Он ведь Герой Советского Союза и орден Ленина, — напомнила я, — сколько за это доплачивают?

— Ничего не доплачивают, — удивлённо ответила Екатерина Тихоновна.

То есть даже генерал зарабатывает меньше токаря.

Я взлохматила себе волосы.

— Ладно, пошли в «Софию». Кофе и булочка.

Наталья Валерьевна глянула на часы и кивнула.

— Уже открыт.

Здание было явно дореволюционным, с огромным количеством наляпанных украшений. А сверху ещё и шпиль присобачили. Сбоку было несколько больших табличек, которые гласили, что внутри располагается редакция журнала «Юность», какое-то информационное агентство и ещё что-то. В общем, по моим меркам – офисное здание.

Ресторан находился на первом этаже и больше походил на заводскую столовую. Прямоугольные столы, накрытые скатертями, масса круглых светильников на потолке.

Нас встретил не мальчик на побегушках, а скорее дядя лет за сорок и предложил выбрать столик.

Кроме нас в ресторане никого не было, но я всё равно спросила:

— Отдельный кабинет есть?

Дядя потянул себя за мочку уха, оглянулся на пустой зал и сказал:

— Так нет никого в ресторане. Вы первые.

— Какая разница, — возразила я, — нам нужен кабинет.

Рассудила, что раз зданию лет двести, не меньше, то такие кабинки должны были быть, если их, конечно, учитывая некоторые странности советского общества, не превратили в складские помещения.

Но нет. Официант, а это был именно он, провёл нас через арку и открыл двери в большую комнату.

— Пожалуйста, — он пропустил нас вперёд.

Стол был такой же, а вот вместо стульев имелся мягкий диванчик.

— Что изволите? — он обратился ко мне, увидев, что обе дамы молчат. Может, принял за мажорку, таких и в СССР хватало. Они не в XXI веке появились.

— Кофе чёрный, не растворимый, а в зёрнах, — сказала я, — и пару пирожных. Булочку с кремом.

— Осмелюсь предложить вам кебапчета, кюфте, осетрину.

Я подняла глаза на него, а потом вспомнила название ресторана. Кебапчета, блин. Мог бы просто предложить шашлык из свинины. Видимо, вечером кто-то недоел, так он решил нам это впихнуть. Разогреть в духовке и подать как только что приготовленное.

— Мне только то, что озвучила, — я глянула на своих дамочек, — а вы что-то будете?

Екатерина Тихоновна отказалась, а Наталья Валерьевна попросила чай с лимоном.

— И всё? — разочарование официанта было неподдельным.

— Всё, — подтвердила я.

— Кофе африканский, — сказал он, — полтора рубля порция.

Я нахмурила брови.

— Я что, спросила, сколько он стоит?

Официант кивнул и вышел, прикрыв дверь, а обе женщины накинулись на меня.

— Ева, что всё это значит?

— Что вы имеете в виду? – спросила я.

— Нам нужно было вернуться к машине. Нас и так уже ждут, а ты мало того что идёшь в ресторан, так ещё и в отдельном кабинете запираешься, — Наталья Валерьевна буквально кипела.

— Ни на каком автомобиле мы не поедем, — ответила я, — во всяком случае не на этой «Волге».

Обе умолкли разом и уставились на меня.

Я тоже больше ничего не сказала, потому что дверь распахнулась, и официант принёс поднос с лакомством. Поставил тарелку передо мной и снова вышел.

— Ну? – спросила Наталья Валерьевна, когда дверь за ним закрылась.

Я покрутила пальцем вокруг виска, а чтобы они чего-нибудь нехорошего не придумали, сказала:

— Мозги вращаем. Они иногда думать должны.

И впихнула в рот пироженку. И так как она была слишком большой, помогла пальчиком.

Наталья Валерьевна и Екатерина Тихоновна переглянулись молча и снова уставились на меня.

— Ева, нам ничего непонятно, — сказала психологиня, — ты можешь объяснить, что ты ещё придумала.

Я в ответ промычала, пережёвывая бисквит.

Они дождались, когда я окончательно проглочу всё, что было во рту, и Наталья Валерьевна хотела повторить вопрос, но в этот момент официант принёс напитки.

Едва за ним закрылась дверь, я подняла руку, призывая их к молчанию, и сказала:

— Каким образом Большаков оказался около магазина «Берёзка»? Или вы этот вопрос вообще в голове не прорабатывали?

— И так ясно, — ответила Наталья Валерьевна, — с аэродрома приехал в больницу. Увидел нас и двинулся следом.

Я отхлебнула глоток и зажмурилась от удовольствия. Как же мне его в самолёте не хватало. Немножко мягкий, но стопроцентная арабика. Ммм.

Я глянула на Наталью Валерьевну и отрицательно покачала головой. Но мне и так было понятно: её никто и никогда не натаскивал на слежку, чтобы, крутанув головой, сразу определить опасность. Пару раз оглянуться во время движения и с точностью до 99,9% сказать: нас кто-то преследует или нет. У меня это на мышечном уровне, и до магазина я была точно уверена – слежки не было.

— Как ты это можешь знать? – не успокоилась Наталья Валерьевна.

— Давайте возьмём за аксиому, что просто знаю, — ответила я.

— Но тогда, — Наталья Валерьевна перевела взгляд на Екатерину Тихоновну.

— Именно, — поддакнула я, сделала ещё один глоток и снова зажмурилась.

Глава 8

Прошёл двадцать один день здесь, и шесть дней до переноса я не виделась с Андреем. Итого двадцать восемь. Полноценных четыре недели без секса, и это у нормального, здорового организма.

Почему-то именно это пришло в голову, когда открыла глаза и увидела, что за окном начало светать.

Целых двадцать восемь дней. За последние три года впервые такой огромный разрыв.

Помнится, наткнулась на каком-то форуме, где женщины обсуждали этот момент, и прифигела от того, что они писали.

«Минимум проблем».

«Отлично. Даже стала моложе».

А одна так вообще сообщила:

«Он нужен только мужчинам. Что получает женщина от этого? Он кончил, а мне? Только раздвигать ноги и получать неприятное ощущение, что в меня что-то воткнули. И постоянно нервничать из-за того, что могла забеременеть».

Нашла единственную запись, в которой какая-то дама сообщила, что кровь по мозгам бьёт, живот ноет. Так её там заклевали курицы безмозглые. Мол, все женщины нормальные, а она тут одна озабоченная явилась.

Я ничего не написала, а с кем разговаривать? Пока они там изгалялись в остроумии, нормальные женщины с нормальными мужиками в этот момент кувыркались и знать не знали, что существуют вот такие.

Я о сексе не думала, пока не попробовала. А потом он встал у меня на третьем месте. Сразу после кофе и нормально пожрать.

Бурундуковая была, скорее всего, девственницей, но вот мозги Синицыной никуда не деть, а сны снятся именно голове, а не чему-то ещё.

Этой ночью мне явился сон, как ни странно, не Андреем, с которым я провела больше ночей, чем с кем-либо ещё, ни с Аланом, и даже не с Карениным, о котором пока только мечтала. Это был реальный мачо, весь бугристый, и пресс вообще состоял из двенадцати кубиков, как у картинки, созданной ИИ.

Спала я голой, себя во сне не контролировала, разумеется, а вот следы от видеороликов, которые полночи раскручивались в голове, на простыне оставили явные следы.

Наверное, минут пять тупо на них втыкала, соображая, что делать, а потом, решив для начала принять душ и выпить кофе, встала и поплелась из комнаты.

Ещё и тело ныло от старого дивана, у которого все пружины давно вышли из строя.

Уже взялась за ручку двери, на которой висела круглая картинка, изображающая писающего мальчика, когда сбоку меня окликнул взбудораженный голос Натальи Валерьевны.

— Ева!

Оглянулась. Они сидели на кухне, и в руках у обоих были чашки.

Наталья Валерьевна и мужчина лет пятидесяти. На мачо он явно не походил, скорее, нечто среднее между задохликом и офисным работником мелкой компании, где зарплаты, мало того что низкие, так ещё и выдают их через раз.

Вероятно, это и был тайный ухажёр Натальи Валерьевны, с которым вчера не удосужилась познакомиться. Всё, на что меня хватило, — добраться до душа, в котором присутствовала горячая вода, отмыться до скрежета и завалиться на диван.

Квартира была двухкомнатной, но ещё меньше, чем у Бурундуковых, а большая комната, в которой мне постелила Наталья Валерьевна, была чуть больше той, которую занимала я вместо Евы.

Звали его Владислав Николаевич. Имя взрослое, а вот выглядел Владик не ахти, даже стало жалко Наташу. Она в свои сорок была ещё вполне: личико смазливое, грудь, бёдра, ножки ровные. И надо же, чтобы такое богатство досталось непонятно кому, да ещё и с квартирой, которую, наверняка, получил в наследство от бабушки или дедушки.

Когда определяли, куда поехать, чтобы отсидеться, пока муж Екатерины Тихоновны будет выяснять, что вообще происходит, Наталья Валерьевна и сообщила, что у неё есть один знакомый, про которого никто не знает. Вероятно, сама немного стыдилась своего любовника и представлять публике не особо торопилась.

— Пусть отвернётся, — буркнула я и прошла в помещение, в котором даже развернуться было сложно. Неровные стены были выкрашены синей краской до середины, а выше просто побелены. А из всей обстановки находились унитаз без крышки и бочок под потолком. И тоже без крышки. Но зато и труба, и бочок были выкрашены в зелёный цвет. На полу из мелкого рыжего кафеля, который явно никогда не менялся, лежала стопка газет. Социализм во всей красе.

Оставалось надеяться, что в постели этот задохлик был лучше Дон Жуана, иначе других вариантов, почему Наталья Валерьевна остановила свой выбор на нём, просто не нашлось.

Был, конечно, ещё один: мол, полюбишь и козла. Но я это не желала воспринимать.

Наталья Валерьевна что-то продолжила говорить мне вслед, но я уже закрыла дверь за собой и, чтобы не слышать её возмущённых воплей, потянула небольшую гирьку на железной цепочке. Вода зажурчала и приглушила все слова.

Из уборной сразу проследовала в соседнее помещение. Владик продолжал пялиться, всё так же держа чашку в руке, а Наталья Валерьевна подскочила и кинулась ко мне.

Я закрыла дверь на шпингалет и на стук не обратила никакого внимания. Свои мыльно-рыльные принадлежности я ещё вчера разложила здесь, поэтому сразу полезла в ванную. Тут был душ, правда, состоял из тонкой металлической трубы, на конце которой находилась насадка, бившая немного в сторону, но это было лучше, чем поливать себя из тазика.

Ещё раз обратила внимание, что в гранёном стакане была одна зубная щётка, а на полке, где расположила я вчера свои вещи, — пачка зубного порошка.

Возможно, Наталья Валерьевна оставалась на ночь у Владика очень редко, если вообще оставалась хоть когда-нибудь. Разве что днём для небольшого перепихона, или, что вероятнее всего, встречались у неё. Наверняка её квартира больше располагала для взаимных объятий.

Система обогрева ванной была весьма любопытной. Горячая вода проходила по трубе синего цвета, которая в виде змейки висела на стене. На ней и обнаружила своё полотенце. Я оставила его на крючке, но заботливые руки Натальи Валерьевны перевесили.

Полотенце, хоть и было широким, но, учитывая рост Бурундуковой, едва прикрыло зону бикини, а вот попа осталась наполовину обнажённой. Сделала узелок на груди, благо позволяли её размеры, и в таком виде проследовала на кухню. Табуретки были покрыты пластиком, и сидеть филейной частью было совершенно неприятно, но и остаться стоять желания не было.

Наталья Валерьевна вытолкала своего ухажёра в коридор, вернулась, пошипела на меня, погрозила пальчиком и пообещала потом со мной разобраться, когда вернётся. Сообщила, что в холодильнике есть колбаса и яйца, а к обеду она что-нибудь купит.

Я дождалась, когда хлопнет входная дверь, и, скинув полотенце на чугунную батарею, потянула дверцу холодильника на себя.

Прямо в авоське на нижней полке лежали шесть треугольных пакетов молока, докторская колбаса, сырки «Дружба» в количестве десяти штук двумя стопками и различные консервы, парочка которых была вскрыта. На второй полке — лоток с яйцами и больше ничего. Было ещё морозильное отделение, но оно так сильно было наплавлено льдом, что я даже не стала интересоваться, что может находиться внутри.

Чисто холостяцкий набор, и Наталья Валерьевна вчера даже не попыталась это исправить. Хоть бы борщ ему сварила, что ли.

Заглянула в чайничек, стоящий на столе, но запах не впечатлил.

Поставила турку на газ, и, пока готовился кофе, сделала на кухне шмон. Под столом отыскались в деревянном ящике овощи, в шкафу — шестилитровая кастрюля с мукой и несколько банок с айвовым вареньем, накрытых бумагой и перевязанных тесёмкой. Достала одну и отправила в рот полную столовую ложку.

Мммм... Даже застонала от удовольствия.

На нижней полке в шкафу находилась масса различного инструмента: от отвёртки до большой дрели в металлическом корпусе. А в углу стоял миксер с двумя венчиками.

Несколько секунд рассматривала его, а потом решительно взяла и поставила на стол.

Ещё одной кастрюли внушительных размеров не обнаружила, зато отыскались трёхлитровые банки с крышками. Пересыпала две трети муки в них, а остальное залила молоком из пакетов. Плюхнула туда десяток яиц, добавила сахар, соль и немного подсолнечного масла. И, предвкушая заранее то удовольствие, которое получу от блинчиков с айвовым вареньем, взялась за миксер.

В этот момент мой кофе едва не убежал, поэтому сначала перелила его в чашку и сделал пару глотков.

Направила венчики в смесь и потянула рычажок на миксере, но ничего не произошло.

Вынула венчики на тарелку и пошла бродить по квартире, разыскивая розетки. Первая отыскалась в прихожей около трюмо, но и там миксер не издал ни одного звука.

Щёлкнула выключателем, и когда под потолком загорелась лампочка, нахмурилась. Оставила миксер в прихожей и пошла за дрелью. Заработала с громким жужжанием, напомнив перфоратор, которым долбил стенки Андрей во время ремонта. Но, стало быть, ток присутствовал, а вот миксер давно сгорел, но отремонтировать или выкинуть у хозяина квартиры руки не дотянулись.

Но не вручную же перемешивать муку с молоком — этого я никогда делать не умела. Вставила венчик в дрель, затянула ключом, который был примотан верёвочкой к проводу, и нажала на кнопочку.

К превеликому сожалению, скорость у дрели не уменьшалась, поэтому в конце процедуры, когда убедилась, что моя смесь перетекает из половника так, как нужно, пришлось сходить в душ ещё раз, да и стены протереть мокрой тряпкой.

Едва не забыла про свой кофе, который успел остыть до неприличия.

Сковорода отыскалась в духовке, если это чудо прогрессорской мысли можно было так назвать. Двухконфорочная плита с железным ящиком снизу, который имел внутренние габариты 20х40 сантиметров.

Понятное дело, моя пятиконфорка на этой кухне не поместилась бы однозначно, да её даже в двери не смогли бы втащить, но изготавливать плиты под размеры кухни — это то ещё новшество.

Представила, как в ней паску готовить, и ещё раз мысленно поздравила советское социалистическое общество.

Еле вытащила эту сковороду из духовки. Даже изначально не могла понять, как хозяин квартиры её туда засунул: под углом и ручкой в дальний угол. Отмывала минут двадцать под кипятком, а потом ещё драила наждачной бумагой.

Но это того стоило. Первый блинчик, обжигаясь, слопала с удовольствием. Именно то, что мне срочно требовалось.

При помощи отвёртки расколупала лёд на морозилке и обнаружила там косточку, слегка облепленную кусками мяса. Сколько она пролежала там, я не знала, но решила, что на борщ вполне сгодится.

Ещё одна кастрюлька была литра на полтора, поэтому я перелила свою смесь по разным ёмкостям. Косточку подержала под кипятком и, обнюхав со всех сторон, признала годной.

К тому времени, когда явилась Наталья Валерьевна, борщ уже был готов и доходил на плите. Блинчики дожарила и половину свернула трубочкой с айвовым вареньем. Сделала себе кофе и, мурлыча, уплетала их с удовольствием.

Наталья Валерьевна замерла на пороге, глядя на меня с явным возмущением. Поставила авоську с продуктами на соседнюю табуретку и грозно спросила:

— Ева, что это значит?

— А что? — беспечно поинтересовалась я.

— Ты почему до сих пор голая? Сейчас Владислав Николаевич придёт, а ты в таком виде. Немедленно пойди оденься. И утром, что ты устроила? У тебя стыд вообще есть хоть какой-нибудь?

— Хоть какой-нибудь? — переспросила я. — А он что, разным бывает?

— Марш бегом одеваться, — вместо ответа выкрикнула Наталья Валерьевна. — Была бы я твоей матерью, я бы тебя выпорола за такое.

— Откуда я знала, утром что в доме кто-то ещё присутствует? Я думала, это конспиративная квартира, и кроме нас никого нет, — попыталась я отбрехаться, направляясь в комнату.

В принципе, я так и думала. Когда он пришёл, я не расслышала и сама была удивлена, обнаружив на кухне незнакомого мужика. По поводу того, что он должен прийти, Наталья Валерьевна даже не обмолвилась. Просто обозначила, что у неё есть один знакомый. Назвала по имени-отчеству и больше ни слова.

— Да даже при мне тебе не стыдно голой ходить? — прокричала Наталья Валерьевна вслед.

Ну и как объяснить ей, что вот вообще не стыдно. Ни капельки. Она сама что, никогда в женском обществе никуда не ездила? В сауну не ходила? А при любовнике драпировалась по самую шею?

— Нет, — откликнулась я. — А почему я должна вас стыдиться?

Всё же поинтересовалась. А вдруг в СССР закон какой существовал. Ну как в Америке. Читала, что в каком-то штате, если мужчина будет подражать собаке и гавкать в три часа ночи – его за это могут привлечь к суду.

Вместо ответа Наталья Валерьевна сообщила, что постирала вчера все мои грязные вещи, и они сохнут на балконе.

— А вот за это большое спасибо, — отозвалась я и направилась в другую комнату, здраво рассудив, что раз ни на кухне, ни в той комнате, где я ночевала, балкона не было, значит, он именно там.

— А утюг в квартире есть? — спросила я, появившись на кухне в нижнем белье.

Оно хоть и было полностью прозрачным, но всё ж таки голой меня обозначить было нельзя. Какая-никакая одежда присутствовала.

Наталья Валерьевна держала в руке надкусанный блинчик, и при этом её зубки тщательно пережёвывали кусочек, оказавшийся во рту. Она несколько секунд разглядывала меня, а потом спросила:

— Ты блины нажарила?

— Нет, — пожала я плечами, — какая-то тётка приходила.

— Какая тётка? — глаза у Натальи Валерьевны поползли наверх.

Едва сдержала себя, чтобы не расхохотаться: такой удручённый вид стал у неё. И поспешила успокоить:

— Да, конечно, я, а кто ещё?

— А в кастрюле что?

— А вы не заглядывали? Там борщ.

— Только руку приложила и убедилась, что она горячая, — ответила Наталья Валерьевна, продолжая разглядывать мой наряд.

— Так только приготовила, доходит. Так, утюг есть? А то вещи малость помятые.

— Есть, — подтвердила она, — в тумбочке под телевизором. А гладильная доска за стенкой. Сама справишься?

— А куда я денусь? — отозвалась я и ушла разыскивать искомое.

К тому времени, как Наталья Валерьевна появилась в комнате, я успела и погладиться, и одеться, и даже расставить вещи по своим местам.

— Спасибо, — сказала она, — борщ очень вкусный, а блинчики вообще шикарные. Мама научила?

— Ну а кто ещё? — согласилась я.

Ну не рассказывать же, что последние десять лет жила отдельно от родителей и готовила всегда сама. А мои борщи парням очень даже нравились, уплетали за обе щеки.

Она хотела выйти из комнаты, но я её остановила вопросом:

— Наталья Валерьевна, вы такая эффектная женщина. Грудь, бёдра и всё остальное… И что вы нашли в этом Владике? Он ниже вас на пол головы и, честно говоря, выглядит замухрышкой. Зачем вам такой любовник? Уверена, за вами нормальные мужики ухлёстывают, а вы…

Я не договорила.

Наталья Валерьевна развернулась и, сделав шаг ко мне, залепила увесистую пощёчину.

Лицо вспыхнуло, словно я к костру наклонилась почти вплотную.

Я видела, как она размахнулась и могла бы легко это предотвратить, но не стала. Не подумала, что затрону какую-то запретную тему, потому не стала уклоняться от затрещины. Но по сути мне было интересно узнать ответ, вот только не ожидала такой реакции.

Она прошла мимо меня и остановилась у окна.

Я выдохнула и пошла следом. Обняла её за плечи и тихо произнесла:

— Прости, Наташа, я не знала, что для тебя это такая больная тема. Я дура. Пожалуйста, прости.

Она медленно обернулась, и за линзами очков я увидела её набухшие глаза.

— А с каких пор я разрешила разговаривать со мной на «ты»? — спросила она дрогнувшим голосом.

— И за это прости, — я сделала виноватый вид, — больше не буду. Просто мы уже так долго вместе, что вы мне стали подругой. Причём близкой подругой. Показалось, что и самолёт нас сблизил. Правда, Наталья Валерьевна, больше не буду.

— Ну почему, — произнесла она шёпотом, — называй, но когда мы только вдвоём.

Я, улыбнувшись, кивнула и обняла её.

— Вот не пойму, — сказала Наталья Валерьевна через несколько секунд, — как в тебе сочетаются доброта, острый ум и невероятная тупость с цинизмом и… — Она замолчала, возможно, подумав, что слово, которое пришло ей на ум, будет очень обидным.

Захотелось ответить, что вероятнее всего от взрывного коктейля Бурундуковая + Синицына, но в последний момент одумалась, чтобы ей не пришло в голову, что у меня ещё и лёгкое помешательство присутствует.

Глава 9

«С чувством великой радости, гордости и оптимизма хочу выразить огромную благодарность генеральному секретарю ЦК КПСС, председателю Президиума Верховного Совета Леониду Ильичу.

Комсомол – это могучий фактор поддержания мира между народами, и я горжусь тем, что нахожусь в первых его рядах.

Бесконечно признательна и растрогана, что мои невысокие заслуги перед Родиной были так высоко оценены Центральным комитетом Коммунистической партии и лично генеральным секретарём, председателем Президиума Верховного Совета Советского Союза Леонидом Ильичом, и клянусь и впредь…»

Я почувствовала в глазах жжение, словно зрачки слегка увеличились, упёрлись в стенки глазниц и начали выпирать из своего родного места.

Оторвала взгляд от текста, написанного красивым каллиграфическим почерком, и глянула на Наталью Валерьевну, а заодно через её плечо на Владислава Николаевича, который ловко и быстро орудовал ложкой, поглощая мой борщ с невероятной скоростью.

Снова пробежалась по тексту. Пересчитала количество листов в руках и, убедившись, что их не стало меньше, а именно четыре, как и было изначально, спросила:

— Что значит «вызубрить наизусть» или «очень близко к тексту»? Что вы имеете в виду?

Так как мы были не одни, обратилась, как и положено, на «вы», хотя до этого целый час болтали как любимые подружки.

А потом явился Владислав Николаевич. Не узнала сразу в утреннем задохлике вполне представительного мужчину в костюме, галстуке, начищенных туфлях, шляпе и с большим портфелем в руках.

Решила изначально, что ещё один ухажёр объявился.

Он снял шляпу, положил её на полку, поставил портфель на тумбочку-трюмо и замер, принюхиваясь. Причём его нос будто бы зажил отдельной жизнью. Сам Владислав Николаевич стоял словно парализованный, а вот его нос увеличился в размерах до неприличия и начал громко сопеть.

Я в тот момент направлялась в отведённую мне комнату и тоже замерла, заворожённо глядя на такую трансформацию. Видела нечто подобное в прошлой жизни на экране монитора, но тогда этим занимался искусственный интеллект, о котором в семьдесят седьмом году даже представить не могли.

Через несколько секунд нос замер, также как и его хозяин. Вероятно, переработал полученную информацию, передал её в мозг, и Владислав Николаевич, резко развернувшись, проследовал мимо меня на кухню. Мне пришлось посторониться, так как он, похоже, принял меня за интерьер квартиры и не считал зазорным смахнуть с пути всё, что могло помешать движению.

Я бы и сама могла его смахнуть, чтобы он расфокусировал своё зрение и разглядел, что в квартире, кроме него, присутствуют ещё особи, и тоже одушевлённые. Но в последний момент просто прижалась к стене, сообразив, что он своими стеклянными глазами в данный момент ничего не видит и ориентируется в пространстве исключительно благодаря обонянию.

Владислав Николаевич подошёл к плите, одной рукой снял крышку с кастрюли, а второй, зачерпнув полный половник, потянул ко рту.

Успела подумать, что слюни, которые уже стекали по его подбородку, сейчас брякнутся в кастрюлю, и борщ наверняка скиснет ещё до утра. Но спасла положение Наталья Валерьевна.

Она выдернула из его рук половник и крышку, водрузила всё на свои места и ладошкой шлёпнула Владислава Николаевича по лбу.

— Куда? А ну марш переодеваться и мыть руки.

— Наташенька, — голос у него оказался высоким и даже слегка писклявым. Примерно так разговаривает ребёнок, у которого отобрали конфету, — ты смерти моей желаешь? Это же борщ! Я не ел борща уже две недели, дай хотя бы попробовать.

— Никаких "пробовать". Переодеться, помыть руки, и я тебе налью. Бегом!

— Самую маленькую ложечку.

— Я сказала — нет!

— Хорошо, — он шмыгнул носом, — пока не наливай, а то успеет остыть. Я сейчас быстро.

Он развернулся и, вероятно, только сейчас заметив меня, поздоровался:

— Добрый вечер, Ева, — его взгляд скользнул по мне, — вы сейчас выглядите гораздо лучше, чем утром. Надеюсь, вы прекрасно выспались.

И, не дожидаясь от меня ответа, проследовал мимо, словно метеор.

Вернулся он буквально через минуту. В жёлтой клетчатой пижаме и тапочках на босу ногу.

Сел за стол, взял в одну руку ложку, а в другую — кусок батона и стал внимательно следить за тарелкой в руках Натальи Валерьевны.

Она поставила борщ на стол и спросила:

— Ты написал? Принёс?

Он пробурчал нечто нечленораздельное с полным ртом и махнул рукой, в которой находился хлеб, в мою сторону. Что разобрала в этом бубнёже Наталья Валерьевна, я не поняла, но она прошла в прихожую и вернулась с портфелем. Вытащила из него оранжевую папку, и когда Владислав Николаевич кивнул, раскрыла её. Пробежала глазами и подала мне четыре листа, сказав:

— Ева, тебе это нужно к среде вызубрить наизусть. Во всяком случае, знать близко к тексту.

Я прочитала небольшой отрывок в уме, а потом вслух, чтобы и Наталья Валерьевна услышала ту ересь, которую предлагала мне выучить.

— С чувством великой радости, гордости и оптимизма хочу выразить огромную благодарность генеральному секретарю ЦК КПСС, председателю Президиума Верховного Совета Леониду Ильичу.

Комсомол — это могучий фактор поддержания мира между народами, и я горжусь тем, что нахожусь в первых его рядах.

Бесконечно признательна и растрогана, что мои невысокие заслуги перед Родиной были так высоко оценены Центральным комитетом Коммунистической партии и лично генеральным секретарём, председателем Президиума Верховного Совета Советского Союза Социалистических Республик Леонидом Ильичом, и клянусь и впредь…

Однако, а я его недотёпой назвала! Почерк какой! Буковки с завитушками, да ему только при царе писарем работать. Но…

Замолчав, я помахала листами перед лицом Натальи Валерьевны.

— Это что? «Евгений Онегин»? «Мцыри»? Или доклад на пленуме ЦК КПСС? Что это вообще за бредятина? Да тут слово нельзя сказать, чтобы язык не сломать в трёх местах. Нафига оно мне надо?

— Ева, — зашипела на меня Наталья Валерьевна. Оглянулась на Владислава Николаевича, но он был так поглощён своим занятием, что не обращал на нас никакого внимания, и потащила меня в комнату, — ты с ума сошла? Ты хоть понимаешь, что ты говоришь? Ты же комсомолка! И такое.

Хотелось ответить, что не то что не понимаю, а даже в смысл текста не могу вникнуть. Историю КПСС не изучала и в революции не участвовала. Вовремя сообразила, что комсомолка Бурундуковая не могла не понимать и наверняка запомнила бы всю речь с одного захода и выступила перед народом под бурное ликование и громкие аплодисменты. Ну так то Бурундуковая.

Я, пока читала небольшой абзац, восемь раз запнулась, и даже если бы мне разрешили подглядывать в шпаргалку, на одном дыхании ни за что не смогла бы осилить, чтобы собрать овации зала. Но для начала решила уточнить, что это вообще такое и возможно ли сделать так, чтобы этот текст доверили кому-нибудь другому, более продвинутому фанатику свихнувшемуся на идеалах советской власти.

— Что значит «другому»? — глаза Натальи Валерьевны пылали гневом, — кому другому?

— А я знаю? — я пожала плечами, — Москва — город большой, в ней что нет активистов, которые с удовольствием полезут на трибуну, чтобы просветить народ новыми лозунгами? Что это вообще такое и что за сроки? Я что, обязана где-то на баррикадах выступить перед бойцами Красной армии, чтобы вдохновить их на внеочередные подвиги?

— Ева?

Я умолкла. Ну действительно, дали бы мне доклад по сельскому хозяйству, я бы рассказала им про долгоносика. Но Наталья Валерьевна сама текст не видела, только глазами пробежала, и то лишь по одному листу, а мне предложила выучить наизусть целых четыре. Как такое вообще возможно сделать?

У меня память хорошая, никогда не жаловалась, но такое переплетение высокопарных фраз, да ещё и тавтология только в первом абзаце! Да у меня желание читать дальше начисто отсутствовало, не то что вызубрить наизусть. Да и память у меня не такая, как у Александра Белова, чтобы страницами запоминать одним взглядом.

— Что, Ева? — спросила я через минуту, учитывая, что Наталья Валерьевна больше ничего не сказала.

— Ты в среду поедешь в Кремль на награждение. Не забыла?

Я кивнула.

— Помню. Но почему я должна произносить речь? Если меня будут чествовать, пусть сами произносят хвалебные дифирамбы. Не самой же распевать оды в свою честь.

Припомнила, что чуть ли не на всех зданиях и заборах висели плакаты: «Слава КПСС». Ну то есть сами себя восхваляли. Возможно, так и было принято в Советском Союзе. И зачем мне тогда читать заковыристый текст, который, я была в этом уверена, не каждый поймёт? Не проще ли раз пять с трибуны сказать: «Слава мне»?

Коротко, доступно, понятно, и пусть хлопают.

— Ева, что ты несёшь? — Наталья Валерьевна начала закипать. — Ты вообще понимаешь, что ты говоришь?

Я пожала плечами.

— Представляете, Наталья Валерьевна, вот ни разу не была на награждении в Кремле и без понятия, что там происходит.

— И по телевизору не смотрела? Там же прямой эфир. Ты как комсомолка не должна пропускать такие передачи. Разве тебе не интересно знать, за что и кого награждают высокими наградами? Разве вы это не обсуждаете на комсомольских собраниях и не поддерживаете решение партии и народа?

Бздыщ! Здесь ещё и такое было. Люся ничего подобного не рассказывала, а такая активистка, как Гольдман, подобное ни за что не пропустила бы. Ей же лишь бы собрать класс, потрындеть на собрании и галочку поставить в личное дело. Мол, обсудили, одобряем и поддерживаем. Возможно, даже Бурундуковая на них присутствовала. Вот только та Бурундуковая, старого образца.

Видела я пару раз, как награждали наших ребят в Георгиевском зале. Президент поздравил, прикрепил орден и в ответ одна фраза: «Служу России».

В данной истории говорили: «Служу Советскому Союзу». Но даже если сказать словами из будущего, никто не осудит, так как все пятнадцать республик и были когда-то Россией.

Попыталась задать вопрос более завуалированно, чтобы никак не рассекретить себя.

— Нет, Ева, всё совершенно не так, — ответила Наталья Валерьевна, и в глазах появилась некая подозрительность.

— Не смотрела ни разу, — созналась я, да и не было смысла врать, но тут же спросила: — А нигде нельзя посмотреть хотя бы одну запись? Там в комнате телевизор стоит.

В глазах Натальи Валерьевны появилось недоумение. Хорошо хоть злобное выражение стёрлось.

— Чтобы не опростоволоситься на таком важном мероприятии. И почему будут награждать только меня? Что, больше достойных нет? Я думала, собирают кучку и сразу всех скопом. И кто-нибудь из них обязательно счёл бы за честь высказаться с трибуны за всех разом. А я бы тихонько сидела в зале.

— В каком зале? — переспросила Наталья Валерьевна, чем поставила меня в тупик.

Решила не проявлять свою осведомлённость в названиях и простодушно сказала:

— В зрительном.

Ну а как ещё его назвать? Сцена присутствовала, экран. Там и концерты устраивали, и фильмы крутили.

— В каком ещё зрительном зале? Ты что, в кинотеатр идёшь, что ли? — удивлению Натальи Валерьевны не было предела. Впрочем, и моему тоже.

А где тогда происходило награждение? В личном кабинете Леонида Ильича? Так даже он должен был быть огромным, не меньше двух десятков таких квартир, как та, в которой мы находились.

— Я не знаю, в каком это будет кабинете, — решилась всё-таки просветить меня Наталья Валерьевна, — но это не зрительный зал. Там соберутся около пятнадцати-двадцати человек из центрального аппарата ЦК КПСС и сам товарищ Брежнев.

О, как сказала. «И сам товарищ Брежнев». Не просто фамилия, а обязательно подчеркнуть слово «товарищ». Вбито в голову на идейном уровне.

— Генеральный секретарь, председатель президиума Верховного Совета, Леонид Ильич, — продолжила Наталья Валерьевна говорить, с каждой фразой загоняя меня в ступор, — выступит с речью, расскажет всем, кто ты такая, опишет твои подвиги и за что именно принято решение тебя наградить. Кто предложил, как голосовали за это, обычно звучит: «Принято единогласно». Речь небольшая, приблизительно двадцать пять – тридцать минут, но в твоём случае, возможно, продлится несколько дольше. Возможно, кто-то из членов ЦК КПСС выступит в прениях, но не волнуйся, против никто не скажет ни слова. Будут только говорить о добрых делах. Могут спросить, какие комсомольские поручения выполняешь, какие обязательства на себя взяла, какую помощь оказываешь старшим товарищам. Проводишь ли лекции в младших классах с пионерами. Как готовишь их к вступлению в комсомол.

Что отразилось на моём лице в тот момент, я не представляла, но, вероятно, что-то очень нехорошее, потому как Наталья Валерьевна внезапно схватила меня за руку и спросила:

— Ева, что с тобой? Тебе плохо? Ложись немедленно на диван. Через час приедет личный врач Леонида Ильича. Мне сказали, товарищ Брежнев распорядился, узнав, что произошло после посадки самолёта. Он тебя послушает и точно определит, что с тобой. Можешь не сомневаться — это светило в области медицины.

Да я и не сомневалась. А кого ещё подпустят к главе государства? И насчёт прилечь сразу согласилась, потому как даже голова начала кружиться от такой информации. Знала бы заранее, ещё там, в Крыму, ни за что не заставили бы лететь в Москву. Даже под дулом автомата.

— А это светило что, прямо сюда придёт? — уточнила я, так как если бы мне потребовалось куда-то топать, то гори оно всё синим пламенем.

— Сюда, не беспокойся, — Леонид Ильич лично распорядился.

Естественно. А иначе такая личность ни за что не попёрлась бы мотаться по Москве в поисках какой-то Бурундуковой. У него своих дел, небось, по горло. За Генсеком глаз да глаз нужен.

А с другой стороны, читала, что Брежнева закормили таблетками, и от них он и дал дуба. Но точно не помнила.

Эскулап явился ровно в шесть. Глядя на него, никогда бы не подумала, что он обслуживает первого человека государства. Невысокий, тщедушный старичок с бородкой клинышком. В обычном сером невзрачном костюме.

— Альберт Григорьевич, здравствуйте, — поприветствовала его Наталья Валерьевна, — нам так неудобно, что пришлось побеспокоить вас.

— Ради Бога, милочка, — он расплылся в улыбке, — мне самому захотелось глянуть на героиню. В наших будуарах чего только не передают из уст в уста. Одна история неправдоподобней предыдущей, а следующая и того похлеще.

Он окинул меня взглядом, и так как я была выше на полголовы, хотя он был в обуви, ему пришлось смотреть снизу вверх.

— Так это и есть Бурундуковая? — сказал он, закончив визуальный осмотр. — Цвет кожи вполне здоровый, выглядит бодренько. В какой комнате мы можем уединиться?

— Ева, проведи к себе, — сказала Наталья Валерьевна и шагнула вслед за нами.

— А дальше врачебная тайна, — Альберт Григорьевич погрозил пальцем и закрыл перед ней дверь.

Внимательно осмотрел комнату, распахнул занавески и попросил меня помочь переставить письменный стол ближе к окну.

Поводив молоточком перед глазами, заглянул в рот и, оставшись довольным, сказал:

— Раздевайся, милочка, будем тебя осматривать.

Я не сомневалась. Он и так несколько раз останавливал свой взгляд на уровне моей груди, и теперь, по всей видимости, решил познакомиться с ней поближе.

— Бюстгальтер сними, — сказал он, увидев, что я осталась стоять в нижнем белье.

— Минутку, — вспомнил он, — где у вас ванная?

Я сказала. Вернулся он минут через пять, причём я слышала, как он шушукался с Натальей Валерьевной.

Руки у него были влажными и холодными, от чего я скривилась, но он даже не обратил на это внимания.

— Ну что ж, — сказал Альберт Григорьевич, помяв мне грудь со всех сторон, — прекрасно, никаких уплотнений нет, и, что радует, ближайшее время не предвидится. Ну а теперь снимай трусики, ложись на стол. Кресла у вас, разумеется, нет, воспользуемся тем, что есть. И раздвинь ножки в разные стороны. Проверим самое важное.

Я, вообще-то, догадывалась, что у всех мужчин на первом месте то, что находится у женщин между ног, но вот это желание эскулапа меня заинтересовало.

— Простите, Альберт Григорьевич, мне Наталья Валерьевна сообщила, что вы личный врач товарища Брежнева.

Я добавила слово «товарищ», а то вдруг не понял бы.

— Так и есть, — он согласно закивал, — и что вас смущает?

Неожиданно. Я глянула на стол, представила на нём Генсека и наморщила носик, отгоняя видение.

— А тогда вопрос вам можно задать?

— Да хоть два, — он доверчиво улыбнулся.

Я улыбнулась в ответ и спросила:

— А вы что, у Леонида Ильича гинекологом работаете?

Глава 10

На лице эскулапа появилась скромная улыбка.

— Шутишь? Первый признак того, что организм абсолютно правильно впитывает окружающую среду.

Я в ответ тоже растянула губы.

К Брежневу он, разумеется, не имел никакого отношения. Нечто среднее между маммологом и гинекологом. Типа ухо-горло-нос. Любитель заглядывать во все щели – очень интересно, но ничего не понятно.

С другой стороны, у Леонида Ильича была законная супруга и дочка – та ещё штучка, и вряд ли они ходили в поликлинику по месту жительства. Не по статусу. Да и врачей у семейки целый консилиум, так что Альберт Григорьевич мог быть кем угодно.

Я догадывалась, что они любыми путями захотят выяснить, девственно ли тело Бурундуковой и абсолютно ли оно здорово. Уговаривать после моего отказа остаться в больнице не выйдет, только силой, а я точно сопротивлялась бы. А тут такой случай подвернулся, лично Ильич озаботился. Вроде некрасиво дать от ворот поворот.

Иначе зачем за мной шляться Наталье Валерьевне? Охрана из неё никакая, если и пытались поднатаскать, то очень скромно. Около магазина для видимости даже попытки не сделала, что разводило мои размышления на две альтернативные истории. И склонялась я больше ко второй версии. Во всяком случае, под неё можно было подоткнуть абсолютно всё, даже Большакова с его психозом.

Генерал-майор имеет зуб на пятнадцатилетнюю девчонку и жаждет отомстить – это даже не смешно. Кто вообще у них занимался стратегией и тактикой, чтобы такой бред подсовывать? Или что? Для Бурундуковой и так прокатит?

Поразмыслив, пришла к выводу, что могли прийти к такому решению, исходя из тестов, которые мне подсовывала Наталья Валерьевна. Хотя тот момент, когда она встала на мою сторону в самолёте, был весьма любопытным.

Заодно, возможно, Каренина прокачать на «морально устойчив», но это уже как побочка. В целом, им нужна была я, абсолютно здоровая и не беременная. И даже догадывалась, зачем.

Вот только я, опираясь на свои знания из будущего, не собиралась участвовать ни в каких экспериментах и уж тем более записываться в команду супер-гёрлз. Это могло привлечь любую девчонку в этом возрасте, но не Синицыну.

Эскулап, которого мне подсунули, никоим образом не относился к рабочей лошадке из поликлиники, а проверить здоровье доставшегося мне тела однозначно требовалось, так что я не сопротивлялась. Самой интересно было.

Убедилась, что Ева девственность свою блюла для женишка и рассчитывала с ней расстаться только после законного супружества. По крайней мере, это сняло с меня массу ненужных вопросов, а иначе как бы выкручивалась, не зная, с кем могла учудить Бурундуковая.

После ухода доктора не стала обострять отношения с Натальей Валерьевной. Что за мысли метались у неё в голове, я в целом поняла и решила дождаться награждения, после которого, наверняка, она сама проявит их.

Вторник прошёл в тихой, мирной обстановке. Заставила Наталью Валерьевну с самого утра сходить за молоком и жарить блины, потому как троглодит, который Владислав Николаевич, сожрал всё ещё предыдущим вечером. Будущий диабетик, не иначе.

Сама же заперлась в комнате и делала вид, что учу наизусть текст своего выступления.

На самом деле стоять на трибуне и выдавать весь этот бред не собиралась. Чисто ознакомилась, чтобы составить своё собственное мнение по поводу подобных мероприятий.

Если говорить честно – полный отстой.

Но с полной уверенностью могла заявить: Наталья Валерьевна и Владислав Николаевич – никакие не любовники, и трудится сей персонаж не на ткацкой фабрике имени Луначарского.

Утром в среду за мной приехал, кто бы мог подумать, лично Михаил на чёрной «Волге» с правительственными номерами. Наталья Валерьевна при нём вела себя как примерная подчинённая. Поздоровалась с ним, кивнула на вопросительный взгляд и ни слова более. Только оба поинтересовались, если я смогу выступить и не уронить честь и достоинство. Заверила их, что знаю на зубок.

Наталья Валерьевна вручила мне маленькую чёрную сумочку на длинном ремешке, заметив, что я мучаюсь вопросом, куда девать комсомольский билет. Очень вовремя. А то так бы и таскала его в руках.

Всю дорогу до Кремля я пытала Михаила, желая выяснить, чем закончилась история в Крыму и что с Карениным, но он отнекивался общими фразами. Я надулась, и последние пять минут ехала молча.

Никаким Георгиевским залом на награждение и не пахло. Какое-то подсобное помещение, не более двадцати квадратных метров. И ни одного стула. Поперёк комнаты столы, на которых стояли два графина с водой, стаканы и микрофон внушительных размеров. Перед нами на трёхножке установили камеру, хотя, вероятно, она тут всегда была. Так сказать, комната прямого эфира с кучей проводов, уходящих в стену. Около небольшого телевизора копошился оператор, который отвечал за качество съёмки.

Двенадцать человек в строгих костюмах стояли в углу, держа в руках блокноты и ручки, олицетворяя собой прессу. Возможно, именно они должны были задавать каверзные вопросы. Человек двадцать партийных работников прошли в зал последними и расположились за нашими спинами. И что любопытно, у всех на груди красовались медали и ордена, а судя по возрасту, все они прошли Великую Отечественную. У Брежнева на груди имелись только три звезды Героя, четвёртую он, вероятно, повесил себе немного позже.

Партийные работники с первого раза встали так, что оператор не стал просить их потесниться, чтобы все попали в кадр. Это говорило только об одном: ребята тренировались не один раз, и каждый знал своё рабочее место.

Я едва сдержалась, чтобы не спросить у них: «Мол, ничего, что я к вам спиной стою?»

Когда все замерли, оператор подал команду, нажал на кнопку и помахал головой, глядя на Брежнева.

Леонид Ильич, явно позируя, водрузил себе на нос очки, оглянулся, окинув зорким взглядом партийную поддержку, открыл красную папку и, взяв из неё стопку листов, уткнулся в них носом. Пробежал быстро по тексту и сказал:

— Дорогие товарищи! На следующий год наша страна будет отмечать большой всенародный праздник — 60-летие ЦК ВЛКСМ. Комсомольцы овеяны славой всемирно-исторических побед. Высокий уровень политического сознания комсомольцев делает их надёжным оплотом советского народа.

Я скосила глаза, пытаясь прикинуть, сколько времени займёт рассказ о достижениях комсомола, и разочарованно вздохнула. Текст на листах хоть и был крупнее обычного, но всё равно занимал всю страницу, а Брежнев его зачитывал очень медленно, лишь изредка поднимая голову, чтобы глянуть, успевают журналисты за ним записывать или нет.

А те молча, не издавая ни единого звука, строчили без остановки.

Прикинула, что меня на улицах начнут узнавать. Сколько газет выставит мой портрет на первую страницу или на какую положено это делать? Сколько человек прочитает? Смотрит ли народ на тех, кого награждают? Из слов Натальи Валерьевны заключила, что немалое количество. Самое время было подготовиться к раздаче автографов.

Но в целом получила полезную политинформацию: когда родился комсомол и в каких муках, первые герои Гражданской войны, комсомольские стройки, освоение целины и прочее. Плавно перебрались на Великую Отечественную и к молодогвардейцам.

Не совсем то рассказывал, о чём я читала, но историческое наследие переписывалось столько раз, что разобрать, где правда, а где вымысел, уже и невозможно. Слишком многим настоящим героям так зачистили дела, что только спустя 60-70 лет их удалось реабилитировать.

Когда речь зашла обо мне, я прослушала. Переминаясь с ноги на ногу, не понимая, как Леонид Ильич в своём преклонном возрасте умудрялся не просто ровно стоять, но при этом громко зачитывать текст, который ему, небось, писала команда по численности поболее, чем была у Александра Дюма.

Узнала о себе много нового. Как говорил товарищ Саахов: «Спортсменка, комсомолка и далее по тексту».

Вытащили на свет и конный спорт, и гимнастику, которой Бурундуковая занималась в шесть лет около двух месяцев, но, оказывается, именно это дало толчок и определило направление. Какое направление, Леонид Ильич не озвучил, оставив на домыслы журналистов.

Вспомнил товарищ Брежнев и героического отца Бурундуковой, о котором неблагодарно забыли, а ведь он стольким научил свою дочь, благодаря чему она смогла, сумела, умудрилась. И обязательно будет награждён посмертно с торжественным вручением награды его вдове.

Я всего лишь вскользь упомянула в самолёте о том, что тренировалась на авиатренажёре, а тут целый лист об этом был с упоминанием ныне покойного заместителя начальника Кишинёвского аэропорта, Никанорова Василия Васильевича. И во всех подробностях, как он меня обучал два года.

Но мысленно сказала спасибо. Теперь можно было свалить всё на усопшего дядю Васю.

Но и любопытство разобрало. Если Василий Васильевич скончался два месяца назад от инсульта, кто им такие подробности выдал, учитывая, что я всё это выдумала?

А уж как я героически увезла бензовоз из лагеря (кстати, о воинской части не было сказано ни слова), я заслушалась. И благодаря своим спортивным достижениям сумела убежать от места взрыва. Прям тянуло спросить: «Каким?»

Апогеем стало моё беспримерное мужество и схватка с вооружёнными бандитами в самолёте. Именно бандитами, про террористов ни слова – не было таких в СССР. А так всем понятно: сбежали из мест заключения и по поддельным паспортам хотели слинять в капиталистическую страну. Видимо, этот вариант можно было озвучить без особого урона для страны. Как объяснить, что одним из уголовников оказался второй пилот, ни одна дельная мысль мне в голову не пришла.

Просто сообщить, что я без зазрения совести пристрелила второго пилота, как-то подрывало комсомольский облик Бурундуковой, и поэтому в текст добавили перестрелку.

В интернете об этих литераторах, которые строчили тексты для Брежнева, многое что писали, хотя спустя полвека легко придумывать, но вот одну фразу я хорошо запомнила: «В институте мировой литературы целую конференцию устроили, и некоторые маститые писатели прочерчивали параллель между словесностью Пушкина и выступлениями Брежнева».

Но, мать вашу за ногу! Эту речь можно было сократить и выбросить всё то, чего и не было вовсе, а это ни много ни мало, а процентов 80, не меньше.

Я отлично умела фантазировать, но нести такой бред:

«Бандит специально выстрелил в туалетную кабинку, заранее зная, что тем самым перебьёт шланг, и вода, хлынувшая вниз, отключит автопилот, что непременно приведёт к катастрофе».

Я нисколько не сомневалась, что эксперты уже прояснили ситуацию и, возможно, расшифровали чёрные ящики, но выдавать такое на всю страну?

А Наталья Валерьевна сказала, что у меня стыда нет. Оказывается, имелся. У меня не только щёки, даже макушка огнём горела. Это ведь прямой эфир, из которого уже ничего не вырежешь. В самолёте 180 человек было, не считая стюардесс, и они запросто могли опровергнуть слова Леонида Ильича.

Вот это кринж! Представила и съёжилась, боясь глянуть в сторону журналистов. Они ведь наверняка думали, что это я навыдумывала, но при этом была убедительной, вот и поверили на слово.

Хорошо хоть двигатель честно списали на молнию, а то я после всего уже не удивилась бы, сообщи они, что это бандиты заложили бомбу.

И опять-таки всё благодаря моим спортивным достижениям. На лошади я скакала по салону, что ли, шашкой рубая всех подряд?

— Дорогая Ева Илларионовна, мне доставляет сегодня большое удовлетворение вручить заслуженную награду — орден Ленина и золотую звезду Героя Советского Союза. Этой высокой наградой отмечен большой вклад достойной дочери Ленинского комсомола. И хочу пожелать дальнейшей активной деятельности на благо нашей Родины. Партия и я лично высоко оценили ваши заслуги перед народом Советского Союза.

Он ещё что-то продолжал говорить, но меня охватило оцепенение. Я рассчитывала, что это будет не медаль, но звезда Героя?

Я украдкой глянула на журналистов, ожидая увидеть скептические физиономии и укоризненные взгляды, но нет, они, не отрывая глаз от своих блокнотов, торопились записать всё, что говорил Ильич.

Но и стало понятно, для чего Брежнев распинался полчаса, рассказывая обо мне небылицы. Не совсем, конечно, кое-что было правдой, но золотая звезда Героя не просто так даётся.

Я кое-как проглотила ком, застрявший в горле, а в голове понеслись мысли, одна абсурднее другой.

А ещё то, что школу можно было не менять. Уважаемая Ольга Павловна сама бы заткнулась и уж точно не посмела высунуть свой язык с очередным обвинением. Наверняка учителя прикрыли бы глаза, если периодически пропускать занятия, и всё равно ставили оценку «отлично», не вызывая к доске. А на слёте команда из Молдавии могла хапнуть первое место, если вовремя вернуться. Да и мало ли что ещё. Некоторые мысли вообще загнала подальше, чтобы забыть о них и нигде случайно не озвучить.

Кинула взгляд на камеру: а вдруг это всего лишь сон? Оператор продолжал снимать, не останавливаясь, и даже слегка развернул её в мою сторону. Возможно, делая крупный план, чтобы все, кто сейчас находились у голубых экранов, могли запомнить лицо героя навсегда.

Встрепенулась под громкие аплодисменты. Леонид Ильич ковырялся в прямоугольной коробочке, а народ, в том числе и журналисты, вовсю хлопали в ладоши и улыбались.

То ли за меня радовались, то ли с облегчением вздохнули, что доклад генерального секретаря подошёл к концу. Но блокноты по карманам не рассовали, а засунули их подмышки, вероятно, надеясь, что моя речь будет столь же длинной и не менее трогательной.

Леонид Ильич шагнул ко мне с орденом Ленина в руках и стал разглядывать моё платье. Придвинулся ещё ближе и принялся крепить. Порадовалась, что платье было из прочной ткани и больше напоминало атлас, а ведь в магазине топала ногами и возмущалась. Орден весил, небось, грамм сорок и мог легко перекосить тонкую ткань, а то и порвать. Смотрелась бы чудесато. Только когда рядом с орденом повисла золотая звезда, поверила в происходящее, а то мелькала мысль, что я не одна явилась на награждение и сейчас выйдет кто-то из партийных работников, ему и повесят, а мне что-нибудь попроще подберут.

Осмотрев внимательно, правильно ли висят награды, Леонид Ильич взял меня за руку и долго тряс, не переставая повторять слова поздравления, а народ в это время продолжал громко аплодировать.

Почти поверила, что этим и обойдётся, всё же на всю страну ролик крутили, и целовать несовершеннолетнюю девочку не совсем прилично. Но нет, обнял и трижды отчмокал в щёки. Звонко и громко, снова создав колокольный звон в ушах.

Я хоть и была на каблучках, но роста мы были одинакового, словно под линейку, поэтому когда Брежнев припал к моим губам и замер, его брови неприятно вонзились мне в глаза, и слёзы брызнули в разные стороны.

— Видите, товарищи, — провозгласил Леонид Ильич, делая шаг назад, — против бандитов выступить не побоялась, а тут среди своих старших товарищей растрогалась.

Оператор мгновенно направил камеру на меня, чтобы показать на всю страну слёзы героя. Кто-то протянул платок, и я несколько минут продолжала вытирать лицо под нескончаемые аплодисменты. Я только успела проморгаться и выдавить из себя жалкую улыбку, как наступила тишина, и все уставились на меня в ожидании ответной речи.

Я подумала, вытянулась по стойке смирно и выпалила:

— Служу Родине.

Брежнев кхекнул, оглянулся на партийных работников, на журналистов и сказал:

— Коротко, но ёмко. Лишний раз подтвердила, что краткость — сестра таланта. Молодец. Но, товарищи, — он поднял руку, так как все снова стали хлопать, и когда наступила тишина, продолжил, — у нашей молодой героини в августе день рождения, и исполняется не просто круглая дата, а шестнадцать лет.

По тихим возгласам поняла, что многим это было абсолютно неизвестно.

— И я предлагаю ей сейчас самой выбрать себе подарок, — Брежнев слегка склонил голову на бок. — Ну, Ева, у тебя есть возможность сегодня попросить всё что угодно, в пределах разумного, — он снова покхекал.

Неожиданный поворот. Знала бы, заранее подготовилась. Прямой эфир, десятки тысяч людей затаили дыхание и ждали моего ответа. Я подумала несколько секунд и сказала:

— Вернуться в Крым, на слёт.

Тишина. Брежнев потёр мочку уха и отрицательно мотнул головой.

— Ну какой же это подарок? Ты и так через день-другой вернёшься в лагерь. Нет, ты должна выбрать такой, который останется в памяти на всю жизнь.

— На всю жизнь? — переспросила я. — Ну тогда права.

— Какие права? — брови у Леонида Ильича сделались ещё больше.

— Автомобильные, — я пожала плечами. — Чтобы не ждать ещё два года. Они точно останутся на всю жизнь, — сделала паузу и решила расширить подарок. — На все виды транспорта.

Несколько человек закашлялись, а Брежнев, слегка наклонившись в мою сторону, спросил:

— На все, на все?

Я задумалась на секунду и сказала:

— Нет. На трактор не нужно.

Глава 11

Я прошла по коридору за генералом МВД и заглянула в дверь, которую он открыл для меня.

— Заходите, не бойтесь, здесь вас не укусят, — сказал он весело и проследовал за мной.

Парикмахерская Кремля. Натуральный салон красоты.

Сразу после награждения мы проследовали в огромную залу, в которой стоял длинный стол человек на двести, накрытый единой скатертью. Пришла в голову мысль: в чём и как её стирают после банкета? Она же, со своими габаритами, даже в ванную поместиться не могла.

Количество еды просто зашкаливало, и я реально сомневалась, что нечто подобное можно было приобрести в магазинах. Осетры на длинных блюдах, поросята, рябчики, икра красная, икра чёрная. Как ни странно, заморской баклажанной не обнаружила, видимо, к этому времени перестала быть недоступной. Но что озадачило – не было ни одной бутылки с коньяком. Только водка с оригинальным названием «Зубровка». Даже не слышала о такой.

Грешным делом решила, что меня, как главную виновницу торжества, посадят рядом с Брежневым, и очень обрадовалась, когда отвели место где-то в середине стола. А вот когда рядом по левую сторону устроился Владислав Николаевич, реально прифигела. Другого слова не смогла подобрать. Ещё и на пиджаке красовался орден Красной Звезды.

Поразмыслив, пришла к выводу, что могла бы думать шире и тогда не удивлялась, раскрыв рот.

А кто ещё, кроме вот таких ботаников, будет писать тексты почерком, где у каждой буквы свои завитушки?

Рассказывал мне один товарищ, что по Кремлю шастали исключительно работники конторы, и даже повара и официанты, которые ловко сновали с подносами вокруг нас, также имели все до одного чины и звания.

Товарищ серьёзный, и не доверять ему не было никаких предпосылок.

— Здравствуйте, Ева Илларионовна, — произнёс Владислав Николаевич вполне мужским голосом, а не тем, которым канючил в квартире перед Наташей.

Я тоже поздоровалась в ответ.

Он внимательным взглядом осмотрел меня и поздравил с высокими наградами, после чего предложил за мной поухаживать.

А я едва сдержалась, чтобы не сказать голосом польского актёра Ежи Штура, закатив, как он, глаза:

«Вы все работаете в милиции? Фантастика».

Отведать ничего из тарелки не успела, так как подошёл генерал МВД, присутствовавший на самом награждении, и поинтересовался, если у меня с собой комсомольский билет.

Я кивнула и, уже вытащив его, спросила:

— А зачем он вам?

— Возьмём оттуда фото на документы.

Я едва не поперхнулась. Ева, дура, с такой страшной рожей снялась на комсомольский билет, всё думала, как его обменять на новый, а тут ещё и на правах собрались влепить тоже самое.

— Не-не-не, — тут же отказалась я, пряча комсомольский билет за спиной, — вы только гляньте на это фото. Я на нём хуже Бабы-Яги и совершенно неузнаваемая. Встала как-то с левой ноги, и фотограф был пьяным. Я лучше схожу в ателье и принесу вам нормальные фоточки. Только скажите, где у вас канцелярия.

Генерал улыбнулся вполне обаятельно и сказал:

— Тогда пойдёмте со мной. — И, увидев, как я разочарованно глянула на свою тарелку, которую Владислав Николаевич успел наполнить с горкой разными экзотическими закусками, добавил: — Не беспокойтесь, еда от вас никуда не убежит, вы быстро вернётесь. Это я вам гарантирую.

Но привёл он меня не в фотоателье, как я изначально решила, а в салон красоты.

— Мария Александровна, — обратился генерал к худощавой женщине лет сорока, которая при нашем появлении вскочила с кресла, — сделайте, пожалуйста, девушке причёску на документы.

Женщина подошла ближе, повернула мою голову влево-вправо, взлохматила волосы и сказала:

— Минут двадцать дадите, Николай Игоревич?

— Даже полчаса, — ответил генерал, и на его лице снова появилась обаятельная улыбка.

— Чудесно, — ответила Мария Александровна и обратилась ко мне: — Садись в кресло, сейчас поколдуем над твоей причёской.

— А мои предпочтения не хотите узнать? — поинтересовалась я.

Она поджала нижнюю губу, а потом рассмеялась.

— Можно и так, как ты захочешь, но лучше доверься мне. Будешь идти по коридору, а генералы следом штабелями укладываться будут. Хочешь?

Сразу вспомнилась Тося из фильма «Девчата». Она мечтала, чтобы парни вслед за ней так укладывались. Про генералов даже не мечтала.

— Согласна, — кивнула я, — делайте на ваш вкус, — пусть укладываются.

Генерал появился ровно через двадцать пять минут и, глянув на мою причёску, которую к тому времени я успела рассмотреть во всех ракурсах, сказал:

— Мария Александровна, вы волшебница. С первого взгляда ни за что бы не узнал.

Он бы не узнал, я сама себя в зеркале не узнала. Кроме причёски, которую Мария Александровна зафиксировала шпильками и прыснула сверху лаком, она навела лёгкий макияж и капнула несколько капель ароматных духов мне на шею. Благоухала я теперь как майская роза. Тут не только генералы штабелями могли начать укладываться.

Представила глаза Каренина и вся зарделась. Но и проблема нарисовалась: ушки на виду и без серёжек. И не то что без серёжек, Бурундуковая себе даже не проколола их. И как будет смотреться такая чудная мордашка и без аксессуаров? Они оба, услышав мои хотелки, дружно поморгали.

— Проколоть ушки — минутное дело, — заверила Мария Александровна, — но сразу нужно одеть золотые серёжки.

— Это затянется надолго, — сказал генерал, причмокнув губами, — а нам дали всего полчаса. Леонид Ильич ждёт вас на банкете.

— У меня с собой и денег нет, — проговорила я разочарованно, — только дома. И тут же поинтересовалась: — А в кредит нельзя приобрести?

То, что на территории Кремля был шикарный салон, где отоваривались жёны и дочери партийных работников, депутатов и прочих шишек, я знала, вернее, слышала о таком, и сразу представила, что подобные серёжки в обычной ювелирке не приобрести. Только на заказ, но где мне сейчас искать мастера и сколько времени это могло занять? А тут такой случай.

— Я думал, выдернуть вас с банкета после тоста Леонида Ильича, — сказал генерал, играя желваками, — но раз пошла такая пьянка... — он замолчал, а потом скомандовал: — За мной.

Мы поднялись по ступенькам на второй этаж, и Николай Игоревич побарабанил костяшками пальцев в металлическое окошко.

— Ада Александровна, — сказал он, едва створка распахнулась, — здравствуйте. Привёл к вам Бурундуковую Еву Илларионовну. У вас всё готово?

— Здравствуйте, конечно, — подтвердил мягкий женский голос, и на небольшой подоконник лёг лист бумаги, исписанный закорючками, — где она, пусть распишется.

— А что это? — спросила я, подхватывая ручку на верёвочке.

— Единовременная выплата, которая вам полагается за Золотую звезду Героя Советского Союза.

О, как, приятный бонус. Я нашла строчку и замерла. Кажется, даже в горле заклокотало.

— Десять тысяч рублей? — спросила я неуверенно.

— Ну да, — сказал генерал, заглядывая мне через плечо, — Леонид Ильич во время награждения озвучил сумму. Вы не услышали?

Точно не услышала. Стояла в шоковом состоянии. Вполне приятный бонус. Заинтересовало только одно: всем героям такое полагалось, или мне за особые заслуги отдельно прилетело?

Я размашисто расписалась и едва не оцепенела, когда на подоконнике стали появляться новенькие купюры, запечатанные бандерольными лентами, по пять рублей.

— Подождите, подождите, — кажется, в моём голосе даже визгливость появилась, едва представила себя с авоськой, в которой лежит сорок пачек.

— Что не так? — спросила кассирша.

— Всё не так, — тут же ответила я. — Вы мне хотите все деньги выдать по пять рублей?

— Да, а что такого?

— А складывать куда буду? У меня только вот, — я показала свою сумочку, в которой едва поместился комсомольский билет. — Мне что, чемодан на колёсиках за собой возить вместо кошелька? У вас нет более крупных купюр? Скажем, по тысяче или хотя бы по пятьсот?

Пачки с подоконника исчезли, и в окошко высунулась рыжеволосая девушка. Она глянула озабоченно на генерала, потом на меня.

— Таких купюр не существует. Самая большая – сто рублей.

— Давайте по сто, — покладисто согласилась я.

Голова несколько секунд меня разглядывала молча.

— Все по сто? — сказала она. — А как ты в магазинах расплачиваться будешь? Не в каждом сдачу дадут.

— Как-нибудь с этим разберусь, — пообещала я.

Девушка захлопнула окошко, и несколько минут в коридоре стояла полная тишина. Оборачиваться на генерала мне не хотелось. Да откуда мне было знать, что самая крупная купюра в СССР была номиналом сто рублей?

Аккуратная пачка легла на подоконник.

— Пересчитывать будешь? — спросила кассирша, но я отрицательно мотнула головой и глянула на генерала.

— Пойдём, — сказал он и зашагал в обратном направлении.

Думала, что магазинчик будет представлять из себя нечто большое, но он оказался величиной с кабинет, где проходило награждение. Правда, кроме золота, в нём больше ничего не было, и, вероятно, вещевой, который здесь тоже должен был присутствовать, располагался где-то в другом месте.

Глаза разбежались. Нечто подобное я видела в одном антикварном магазине.

Сразу остановилась на подвеске с бриллиантами. 1132 рубля. В будущем видела нечто подобное, правда, сама подвеска была в форме лопатки, но круглая мне понравилась больше. Стоило то изделие 238 000, а бриллиантов там было гораздо меньше.

— Можно померить? — спросила я у элегантно одетой дамы бальзаковского возраста.

На продавщицу она походила меньше всего, и если верить старому товарищу, раз даже официанты работали на контору, у этой дамы наверняка тоже имелось какое-то звание. Или я уж совсем утрировала.

Она даже не шевельнулась, только кинула мимолётный взгляд на генерала.

— Ева, — тут же засуетился Николай Игоревич, — позвольте поинтересоваться. Зачем вам это? Вы ведь хотели серёжки приобрести.

— А кроме серёжек больше ничего нельзя? — ответила я вопросом на вопрос. Ну в самом деле, оказаться в таком месте и не воспользоваться случаем! Второй раз вряд ли удастся заглянуть на огонёк, так что сейчас и всё что понравится.

— А где ты это собираешься носить? — снова спросил генерал, причём внезапно перешёл на «ты». — Сейчас на банкете это будет выглядеть красиво, но потом просто лежать в коробке дома.

«Ага, залежится», — едва не ляпнула я, но вслух озвучила нечто более консервативное:

— Вечером с любимым человеком в ресторан сходить. Прекрасно буду выглядеть. Или в оперу.

Наступила длинная пауза. Генерал и дамочка молча смотрели друг на друга.

— Покажите, — согласился Николай Игоревич.

Продавщица опять не шевельнулась.

— Это гарнитур, товарищ генерал. Шесть предметов. Всё вместе стоит три тысячи двести восемнадцать рублей.

И только тут до меня дошло. Дамочка не со мной разговаривала. Очевидно, решив, что я очередная пассия генерала и мне достаточно какого-нибудь дешёвого кулончика. Но услышала главное: гарнитур.

— Показывайте, — проговорила я строгим голосом, — и не смотрите по сторонам. Я — покупатель.

Генерал пожал плечами.

— Это Бурундуковая Ева Илларионовна. Час назад Леонид Ильич высоко оценил её заслуги перед Родиной. Неправильно это будет выглядеть. Совершать подвиги можно, а покупать золотые украшения и носить их — нельзя.

— Ой, извините, — засуетилась мгновенно дамочка, как будто сразу не увидела у меня на груди награды. Или что, думала, это бижутерия?

Она выложила на прилавок сразу шесть коробочек и раскрыла их. Ярко-жёлтый оттенок, да у меня дух сразу захватило. Даже не смогла прикинуть, сколько этот комплект будет стоить лет через сорок.

— Все изделия 985 пробы, — сказала продавщица, неправильно поняв моё молчание.

Я очнулась от созерцания и кивнула.

— Покупаю.

— И в этом великолепии в ресторан? — задумчиво произнёс генерал, глядя на украшения.

— Ну да, — я приподняла за цепочку кулон. — Смотрите, какая хрупкая элегантность, какой нежный, стильный акцент. Он добавит мне нотку роскоши и индивидуальности.

Я уже и не помнила, где прочитала подобный бред, но на моих собеседников это произвело огромное впечатление. Оба уставились на меня, как на древнегреческое изваяние.

— И ещё какие-нибудь серёжки, не такие громоздкие, но с висюльками, на каждый день. И нечто похожее на гвоздики, но тоже с камушками, — сказала я, чтобы оторвать их стеклянные взгляды от себя.

К этому добавилось изящное обручальное кольцо, и на этом мой аппетит сделал остановку.

— Три тысячи четыреста девяносто два рубля, — выговорила продавщица и уставилась на меня, словно в надежде, что я откажусь.

Я раскрыла сумочку, надорвала упаковку и отсчитала тридцать пять купюр.

Дама пересчитала их два раза и почему-то снова глянула на генерала.

— Коробочки не беру, слишком громоздкие, — сказала я, — мне их некуда засунуть, а вот мягкие мешочки — это обязательно.

Вернулись в салон красоты, где Мария Александровна и в самом деле управилась минут за семь. Застегнула серёжки и произнесла с выдохом:

— Очень красивые, и тебе идут, — сказала она. И принялась вновь разворачивать мою голову в разные стороны. — Ну всё, ты готова, можешь смело идти и покорять.

Кого покорять не озвучила. Всё-таки генерал стоял рядом.

Он уже поднялся с кресла, но я его остановила и обратилась к Марии Александровне:

— Сделайте мне, пожалуйста, на левом ушке ещё две дырочки, — я показала золотые гвоздики, — и воткните их туда, пожалуйста.

И опять две пары глаз уставились на меня, как на ненормальную.

В прошлой жизни я так ходила, и что? По-моему, выглядела просто очаровательно.

— А почему в левом? — спросила Мария Александровна, так как генерал, по моему понятию, потерял дар речи.

А ведь хотела ещё пирсинг на животике сделать, но вовремя передумала, решив, что потом как-нибудь, в менее опасном месте. К тому же побоялась, что у обоих внезапно тик начнётся.

— Так в правом — это для карьерной лестницы, а в левом — на удачу в любви, — легкомысленно отозвалась я.

Лучше бы промолчала.

— А что? — сказала через несколько секунд, напомнив слова генерала, а то побоялась, что они мне начнут тыкать комсомолом. — Совершать подвиги можно, а покупать золотые украшения и носить их — нельзя?

Подвеска была слишком большой, это точно для органного зала или балета, а вот кулончик на тонкой цепочке, браслет и колечко я добавила к своему антуражу.

Старый еврей в ателье меня удивил. Не ожидала, что такие тоже работали в КГБ, но, вероятнее всего, я ошибалась, и он был обычным фотографом. Главное, что дело своё знал на все сто.

Генерал прикрепил мне ещё одну медаль рядом со Звездой, так подумала изначально. Оказалось, комсомольский значок на красной колодке, но выглядел как реальная награда.

— Почётный знак ВЛКСМ, — пояснил генерал, — завтра в десять утра вас ждут в Комитете комсомола и торжественно вручат, но на фото пусть присутствует.

Я кивнула и подумала: «Если не останавливаться на достигнутом, то иконостас через месяц будет больше, чем у Тыгляева».

Фотограф стоял в трёх метрах от меня, цокал языком и командовал:

— Два дюйма вправо, на полдюйма подними голову вверх, на четверть дюйма опусти. Не дышать. Какая эффектная девушка и Герой Советского Союза!

— А можно на комсомольском билете тоже поменять фотокарточку? — спросила я у генерала, когда мне разрешили подняться со стула. — А то сами видите разницу.

Николай Игоревич вздохнул и забрал комсомольский билет с собой.

Вот приятно, чёрт возьми, когда у тебя на побегушках целый генерал, хоть и удивительно. Могли ведь доверить такую почётную миссию кому-нибудь рангом пониже.

Брежнев произносил какую-то речь, стоя во главе стола. Все присутствующие тоже стояли с рюмками в руках и внимательно слушали.

Увидев меня, Леонид Ильич умолк, поставил свою рюмку на стол и, поправив очки на носу, уставился в мою сторону.

И все тут же развернулись, заинтересовавшись, куда смотрит Генеральный секретарь.

Гоголь отдыхает.

— Ева? — ещё раз поправив очки, произнёс Леонид Ильич. — Вот уж Мария Александровна расстаралась. Я тебя не узнал. Вроде ты, а вроде не ты. Товарищи, — тут же переключился он, — Ева, проходи на своё место. Позвольте представить, кто ещё не знает, девушку, которая пилотировала тот самый горящий самолёт и умудрилась чудом посадить его, не разрушив до основания, и спасла всех пассажиров, а это более чем сто восемьдесят человек.

Пока я добралась до стола, все уже, опустив рюмки, активно аплодировали.

Ну вот она – минута славы. Я взяла в руку рюмку Владислава Николаевича, которую он, как и все, поставил на стол, и одним махом опрокинула содержимое в рот.

Глава 12

В зале наступила тишина. Никто не успел поднять бокальчик, а Бурундуковая уже тяпнула. Полный афронт мог получиться, если бы в рюмке оказалась водка.

Вот только этот гад недоношенный, Владислав Николаевич, в тару себе налил обыкновенной минералки. Хотел за моё здоровье простой воды выпить. Ботаник хренов.

Я опустила рюмку на стол и, выдохнув, сказала:

— Пока причёску делали, ужас как устала, и пить хотелось невмоготу. Минералка, — я указала на бутылку, стоящую на столе, — Ессентуки.

Народ начал перешёптываться, а один самый неверующий поднял рюмку и принюхался. Не обнаружив знакомого запаха, он громко сказал:

— Позвольте, Владислав Николаевич, но ведь это ваша посуда. То есть вы нас уже больше часа за нос водите. И как это понимать? Нет, вы только гляньте на него. А ещё громко поддерживал.

Ботаник промямлил что-то неразборчиво, пытаясь высказать в свой адрес оправдательные слова, но тут кто-то стал колотить ложкой или вилкой по графину, и все замолчали, повернув головы в сторону генерального секретаря.

Сначала они выпили за Бурундуковую, потом за Еву, потом за обоих и перешли к комсомолке, спортсменке и далее по списку.

К тому времени, когда они стали пить за будущее комсомола, я уже наелась. Мне принесли графин с вишнёвым компотом, и стащить рюмку у кого-нибудь я не пыталась. Момент прошёл. Но за Владиславом Николаевичем теперь следили внимательно сразу несколько человек и отнекиваться ему не давали.

Сколько прошло времени, я не знала, но наверняка не меньше часа, когда вновь появился генерал и поманил меня за собой.

Первым вручил красную книжицу, на которой золотыми буквами было написано: «Герой Советского Союза». Сверху герб СССР.

— Потом рассмотришь, — сказал он, когда я её раскрыла.

Ага, потом. Мне же любопытно. Сама медаль с левой стороны вверху, снизу новая фоточка и круглая печать. Справа большими буквами: «За мужество и героизм». Вот могут нормально написать, когда есть желание. Совсем другое дело. Сразу всё ясно. Предъявишь, и никто не будет задаваться вопросами: за что и почему.

— Фотография обычно сюда не клеится, — сказал Николай Игоревич, — но в вашем варианте решено было это сделать. Паспорта у вас ещё нет, а это почти удостоверение личности. Чтобы не нужно было носить ещё один документ.

Правильное решение, тем более что и фотография получилась шикарной. Плохо, что чёрно-белая, но и так я на ней отпозировала на пятёрочку.

Орденская книжка и комсомольский билет. Причём сам билет остался тот же, а вот фоточка была новая, и в верхнем углу добавилась маленькая треугольная печать, вероятно, типа: «Исправленному верить». Я же, сколько ни всматривалась, не нашла место соединения.

Джигарханян в роли «Горбатого» говорил, что на Петровке, небось, целый отдел шлёпает документы разных мастей. Он даже не предполагал, как они это делают быстро и качественно. Не подкопаешься.

— И папка, — закончил генерал, — здесь листы награждения, справка по положенным льготам и грамота. Желаю успехов, — он улыбнулся и по-дочерни обнял меня. Ласково и нежно. И даже козырнул перед уходом.

— Спасибо, — пробормотала я ему вслед.

Когда я вернулась, про меня уже никто не помнил. Беседовали между собой. Пили, закусывали, но, что любопытно, пьяным не увидела никого, а ведь все в возрасте. Хорошая тренировка была у партийных работников.

Отвлекла на пару секунд Владислава Николаевича, попросив засунуть папку ему в портфель. Хотелось прогуляться, и таскать её подмышкой не было никакого желания.

— А ты куда собралась? За нами через час машина будет, — сказал он, увидев, что я осталась стоять.

Но и в самом деле — я была сытой и довольной, а вот пройтись по Москве в своём прикиде хотелось. Протянуть ещё на пару часов минуту славы.

— Никуда, сейчас вернусь, — пообещала я, — только носик припудрю.

— Хорошо, — согласился он, сообразив, что мне нужно, и показал на другие двери, — это там.

Я поблагодарила и вышла из залы.

В конце коридора стояло несколько человек и курили. Вот у них и поинтересовалась, как проще выбраться из Кремля.

— Уже уходишь? — спросил один и сам себе ответил: — И правильно, церемония закончилась, отдыхай. А куда хочешь сходить? На Красную площадь, в Александровский сад…

Начал он перечислять, и я его тут же остановила.

— В сад.

Он указал рукой мне за спину.

— По ступенькам вниз, — выйдешь на улицу повернёшь направо и никуда больше не сворачивай. Увидишь.

Только сейчас заметила, что они все слегка поддатые. Но только слегка. Поблагодарила и пошла в указанном направлении.

Помещение, где находилась вертушка, было большим. С креслами, диванчиками, словно зал ожидания.

— Товарищ майор, — сказал дежурный за стойкой в форме старшего лейтенанта.

Вроде офицер, а без старшего по званию определиться никак не смог разглядывая меня.

Навстречу вышел действительно майор и широко улыбнулся.

— Бурундуковая Ева Илларионовна, — он скользнул взглядом по левой груди, — поздравляю с заслуженными наградами, — и приложился рукой к фуражке, а потом взял меня за руку и потряс.

Увидела в углу телевизор, и стало понятно, откуда он меня знает. Хотела шагнуть к вертушке, но майор, всё так же улыбаясь, сказал:

— Можно какой-нибудь документ, чтобы занести в журнал посещений.

Полезла в сумочку и выудила удостоверение Героя Советского Союза.

Даже то, что майор прекрасно видел Золотую Звезду, документ его тоже впечатлил. Осторожно открыл его, внимательно прочитал и подсунул старшему лейтенанту. После чего с той же осторожностью вернул.

Думала, уже выход на улицу, но нет, перешла в другое помещение, где находились ещё один старший лейтенант и два рядовых солдата. Что называется — первая линия обороны. Здесь у меня документы проверять не стали, а сразу распахнули металлическую решётку, и оба солдата встали по стойке смирно, а лейтенант козырнул.

— Вольно, — произнесла я громко, вышла на улицу и тут же влилась в огромную толпу.

Создалось впечатление, что у всех жителей Москвы сегодня выходной, и они дружно направились к Мавзолею Ленина. Еле выбралась из водоворота, поглядывая на кулон и награды и опасаясь, что кто-нибудь в толпе позарится на моё добро.

Как мне показалось, никто даже внимания не обратил, или все смотрели в другую сторону, но я благополучно пересекла дорогу и остановилась около памятника императору Александру Первому.

Человек тридцать, обступив монумент, внимательно слушали высокую женщину в цветастом платке, которая в этот момент указывала на Кремль и объясняла, что насыпь — не что иное, как остатки бастиона, возведённого ещё Петром Первым.

Я аккуратно бочком обошла экскурсию и двинулась по дорожке подальше от городского шума.

Было любопытно увидеть разницу между 77 годом и двадцатым следующего века.

Однако далеко уйти не удалось. Прямо передо мной остановилась слегка полноватая женщина в цветастом платье и парнишка моего возраста в костюме и очках. Женщина всплеснула руками, вытаращила глаза и громко произнесла, привлекая к нам внимание:

— Ева Жеймо! Здравствуйте, как я рада, что с вами всё в порядке, а то вас как увезли, нам ничего и не сказали. Господи, — она снова всплеснула руками, — дай же мне обнять тебя и расцеловать.

И она распахнула объятия.

После товарища Брежнева мне никакие лайки не были страшны, но у благодарной пассажирки были ярко накрашены губы. Сразу представила себя обласканной и сделала шаг назад.

— Здравствуйте, — я выставила перед собой руки, — я тоже рада вас видеть в здравии, но прошу вас, никаких дружеских поцелуев. Вы снесёте мне макияж, а ещё ваши губы… Прекрасная помада, но уверяю, она совершенно не будет смотреться на моих щеках.

Женщина замерла и растеклась в улыбке.

— Конечно, конечно. Меня, кстати, зовут Алевтина Валерьяновна, а это мой сын Андрюша, — и она, повернувшись к своему отпрыску, зашипела тихо: — Почему молчишь? Говори спасибо за спасение мамы.

Мальчишка испуганно заморгал и даже слегка поклонился.

— Товарищ Герой Советского Союза! Приношу огромную благодарность от лица пассажиров самолёта и особенно от моей мамы.

Я едва не охренела. Вот это он выдал! Мамочка оказалась той ещё штучкой, наверняка и муж сидел у неё под каблуком, а по квартире ходил не иначе как строевым шагом. Да ещё и сына называла Андрюшей. Видно, что парню лет шестнадцать-семнадцать, хоть и худощавый. Костюм приличный, для чего-то застёгнутый на все пуговицы, белая рубашка, комсомольский значок. Только обувь нездоровая: сандалии на носках. Вероятно, тоже бренд от мамочки.

Тётка, с серьёзным видом выслушав речь от сыночка, снова расплылась в улыбке.

— Какая же вы красивая и так молодо выглядите для своих лет! И уже командир воздушного судна, — она снова перевела взгляд на Андрея, — внучка той самой Жеймо, твоей любимой Золушки.

Я и не заметила, как нас окружила толпа вольных слушателей. Наверное, стоило снять награды и спрятать в сумочку. К тому же генерал забыл напомнить о комсомольском знаке отличия, а я забыла отдать, и теперь минута славы грозила затянуться до самого вечера.

— Что здесь происходит? — Народ расступился, и перед нами оказались сразу шесть милиционеров и семь или восемь дружинников, среди которых я сразу узнала толстушку Машу, которая гонялась за мной по стройке. Гонялась — это, конечно, громко сказано, но её подленькую душонку я хорошо запомнила.

Других знакомцев, которые были с ней в прошлый раз, не было. Подумала: не узнает, и причёска другая, и выглядела я с макияжем старше. Но едва нас окружили стражи порядка, как она громко заговорила:

— Товарищ милиционер, товарищ милиционер, я её узнала! Мы несколько дней назад ловили её, но она сбежала. Задержите преступницу!

Коза драная! Награды не заметила, а в лицо узнала.

Я расправила плечи, чтобы Золотая звезда засверкала на солнце, и строгим голосом произнесла:

— Ты кого обвиняешь, колобок? Хочешь за клевету заработать пятнадцать суток и поработать на улицах Москвы?

— У неё, наверное, и награды фальшивые, — взвизгнула толстушка, — может, что-то ещё замышляет.

— Товарищ старший лейтенант, — обратилась я к ближайшему милиционеру, — вы не хотите задержать эту девушку за клевету против Героя Советского Союза?

Абсолютно уверена: если бы на моём месте оказался кто-то постарше меня, никто из ментов не решился бы потребовать документы. А вот личико Бурундуковой явно не внушало доверия.

— Товарищ милиционер, — вступилась за меня Алевтина Валерьяновна, — да вы что, это же Ева Жеймо, внучка Золушки! Пилот первого класса. Я летела с ней в самолёте.

Мент глянул на толстушку Машу, и когда та интенсивно закивала, перевёл взгляд снова на меня: на награды, на браслет на руке, на кулон, задержался на серьгах и снова скользнул на награды.

Я решила не дожидаться, когда он примет решение. Достала из сумочки красное удостоверение и протянула его менту со словами:

— Я Герой Советского Союза. Вот удостоверение.

Старший лейтенант раскрыл его, сделал несколько глотательных движений и, приложив руку к фуражке, произнёс:

— Извините, товарищ Герой Советского Союза, ошибочка вышла.

Он оглянулся на толстушку, но та уже пятилась задом, прячась за спины остальных дружинников.

— Я ошиблась, я ошиблась, — чуть ли не завопила она, когда все взгляды устремились в её сторону, — но правду вам говорю, она очень сильно похожа. Я не хотела.

— Будете подавать жалобу, товарищ Герой Советского Союза? — спросил старший лейтенант, так и не оторвав руку от фуражки.

— Да ладно, — я махнула рукой и убрала удостоверение в сумочку, — не хотелось бы отбивать у неё рвение служить Родине, просто ей следует быть гораздо внимательнее, а то, чего доброго, по её указке посадят добропорядочного гражданина. Вот тогда это будет трагедия.

Ну а что? Я тоже уже научилась пафосно разговаривать. А если потренироваться, так и речь с броневика на субботнике смогла бы толкнуть не хуже Ленина.

А что с ними делать? В наряде с утра, и, разумеется, момент награждения пропустили, а повторов в этом времени наверняка не было, а жаль.

— Товарищи, расходитесь, — попросил кто-то у меня за спиной, а старший лейтенант, наконец-то опустив руку, внезапно вспомнил и обратился к Алевтине Валерьяновне:

— А почему Жеймо? Что же вы меня путаете?

— Это я так назвалась в самолёте, — сказала я. — Хотела успокоить пассажиров. Выдумала, что мне тридцать лет и что я пилот самолёта. А иначе как бы предотвратила панику, если бы они узнали, что за штурвалом шестнадцатилетняя девушка?

Кто стоял рядом, раскрыли рты. В удостоверении сказано за «мужество и героизм», а вот даты рождения не было. Чтобы совсем добить народ, предъявила комсомольский билет.

— Так вы пилотировали тем самолётом, который едва не потерпел крушение во Внуково? — сказал старший лейтенант, начиная что-то припоминать, — В воскресенье. В «Правде» писали, что он горел и падал, но в последний момент пилот смог поднять его в воздух.

Лучше бы он этого не говорил. Народ стал скапливаться вокруг нас ещё теснее.

Я кивнула.

— Точно, я и есть тот самый пилот.

— Но вам ещё нет шестнадцати лет, — сказал старший лейтенант и, вдруг вспомнив о чём-то, добавил: — Пожалуйста, не уходите, я сейчас.

Он вернул мне билет и протиснулся сквозь толпу. Вернулся буквально через минуту со стопкой газет и, развернув одну, показал на мой портрет.

— Подпишите вот здесь, пожалуйста, — и протянул ручку.

Минут сорок стояла, подписывала, так как некоторые слушатели после слов старлея тоже кинулись к киоску «Союзпечать». «Правда», «Комсомольская правда», «Труд», «Вечерняя Москва» и ещё парочка местного значения.

Толстушка Маша, красная как рак, тоже протянула мне газету, что-то бубня про извинения.

Едва прямо около памятника Александру митинг не устроили, уговаривая меня рассказать, как это — управлять большим лайнером.

Спасла Алевтина Валерьяновна, громко сообщив, что мы, к сожалению, и так сильно задержались, а нам уже пора, опаздываем.

Я никуда не опаздывала, но поспешила ретироваться вслед за ней, так как кто-то вспомнил, что на набережной ещё два киоска есть и около метро — парочка.

Когда толпа осталась позади, я попыталась аккуратно вытащить руку из крепкого захвата Алевтины Валерьяновны, а когда не вышло, остановилась.

— Вы меня, конечно, извините, — сказала я, — но рядом с нами никого нет, поэтому давайте не будем бегать. И вообще, куда вы меня тащите?

— Простите, простите, — тут же залопотала она, освобождая мою руку, — но я хотела пригласить вас на чашечку чая с тортиком. Андрюша сдал последний экзамен и получил аттестат зрелости, и я испекла «Наполеон». Вкуснотища! Не откажите, пожалуйста, — и она зыркнула на сына.

— Товарищ Герой Советского Союза, — тут же отреагировал Андрюша, — пожалуйста, я вас очень прошу, не откажите. Мама печёт очень вкусные торты. Я вас с сестрой познакомлю. Это ненадолго, у меня сегодня выпускной бал, и через час мне уже нужно быть в школе. А вы уже были на выпускном балу?

Ностальгия. Сразу нахлынуло. Я была из последнего поколения, которое училось в школе только десять лет, и свой первый бал запомнила навсегда. Нас было всего двое, кто умел танцевать вальс: я и Наташка, одноклассница. И мы были нарасхват, потому как к нам на бал пришли ребята из лётного училища, а они все до одного были прекрасными танцорами. Потом почти всем классом отправились на смотровую площадку на Воробьёвы горы и встречали рассвет.

Но школьный бал мне запомнился не только этим. Владимир Владимирович Путин 25 июня по дороге во Внуково, откуда он должен был отправиться в Южную Африку на переговоры с президентом ЮАР, остановил свой кортеж на Воробьёвых горах, чтобы встретиться с выпускниками школ.

Увидев его, направляющегося к нам своей уверенной походкой, девчонки радостно взвизгнули и бросились ему навстречу.

И я бежала вместе со всеми.

Глава 13

Новые Черёмушки я не узнала. Улицы те же, а вот дома… Вместо высоток район был застроен панельными пятиэтажками. Ни деревьев, а если где и росли были совсем низкими.

Что-то всплыло в памяти: это именно здесь началось массовое строительство хрущёвок. Но вот что их было так много – не ожидала. И на карте метро не нашла Люблинско-Дмитровскую линию, как и станцию «Волжскую».

Словно оказалась в незнакомом городе, когда мы стали петлять среди пятиэтажек.

Алевтина Валерьяновна вместе с Андрюшей так упорно меня уговаривали, что я согласилась заскочить на минутку в гости, хотя, наверное, нужно сказать, что соблазнили «Наполеоном». Во рту почти мгновенно выделилась слюна с уже почти забытым запахом.

Решив, что минутой славы я сыта по горло, сняла все награды и спрятала в сумочке. А то каждый встречный голову выворачивал, а я не могла понять, конкретно на что: на Золотую звезду или на шикарную грудь. И подумала, что не стоит им конкурировать между собой.

Торт действительно оказался чудным. Я, не стесняясь, схомячила четыре здоровенных куска, сама удивляясь, куда в меня столько влезло после вполне приличного обеда в Кремле.

Алевтина Валерьевна, глядя на мой аппетит, проявила заботу, намекнув, что мне в таком возрасте так много сладкого лучше не есть, чтобы не растолстеть.

И зачем тогда всю дорогу соблазняла своим тортиком? Так что я лишь отмахнулась.

— Не переживайте, у меня прямая кишка, и располнеть мне не удастся.

Хотя какая конституция была у Бурундуковой, я не знала, но была твёрдо уверена, что если начнёт проявляться животик, я его мигом сгоню физкультурой.

Андрюша решил отправиться на свой выпускной в носках и сандалиях. Не сам до этого додумался, а по совету мамы. И это с учётом того, что надел ослепительно белую рубашку с запонками.

Я скривилась и поинтересовалась, имеются ли у него туфли.

Собственно, захотелось посмотреть, как отмечали выпускной в Москве в 77-м году, но идти с молодым человеком в шлёпанцах – то ещё удовольствие.

— На улице такая жара, а он пойдёт в туфлях? Нет, у него ножки запарятся, — тут же сообщила Алевтина Валерьяновна. — К тому же это сейчас в моде.

Я засомневалась, что подобный стиль был вообще когда-нибудь в тренде, но, учитывая модную мамашу, равнодушно пожала плечами и сказала:

— Уже нет. А главное – так в Париже давно никто не носит.

Алевтина Валерьяновна зависла, разглядывая обувь на ногах Андрюши.

— А что в моде? — спросила она через минуту.

— А что у вас есть? — тут же переспросила я, — к примеру, поменять синие брюки на чёрные.

— Но это ведь костюм, — не согласилась Алевтина Валерьевна.

— Ну и что? — я пожала плечами, — пиджак выглядит гораздо ярче, и чёрные брюки с ним будут смотреться гораздо эффектнее. Просто великолепный вечерний образ.

Белые носки нашлись в единственном числе, и на одном, на пятке, имелась небольшая дырочка.

— Он ведь не будет разуваться, — решительно сказала я и заставила их надеть.

Нашлись и туфли в замшевом варианте, и парнишка предстал в совершенно новом образе.

— Ну я не знаю, — растерянно сказала Алевтина Валерьяновна, рассматривая сына со всех сторон, — Андрюша так никогда не одевался, он будет стесняться.

— Ничего, — пообещала я, — со мной он стесняться не будет, — и на всякий случай спросила, — а у тебя девушки нет? А то хотела бы попасть на выпускной.

Андрей покраснел до кончиков волос и попытался спрятать глаза. В ответ даже не замычал.

— Понятно, — констатировала я, — хочешь, буду твоей девушкой сегодня вечером?

Алевтина Валерьяновна всплеснула руками, а Андрей, глядя в пол, покивал.

— Ну и отлично, тогда нам для полного имиджа не хватает галстука.

Когда я выбрала из всех имеющихся, оставшихся от отца, галстук бордового цвета, мамочку едва кондрашка не прихватил.

— Очень элегантно, — сообщила я, — вот за таким парнем любая девчонка пойдёт хоть на край света. Уверяю вас.

Алевтина Валерьяновна потёрла левую грудь и благословила нас, как Исаак Иакова. Думала, ещё и перекрестит, но нет, только приложила платочек к уголкам глаз.

Пока шли к школе, раз пять стукнула Андрея по спине. Высокий стройный парень, но ощущал себя долговязым и горбился из-за этого, а ещё никак не мог привыкнуть к новому имиджу. Ему бы ещё причёску сменить и очки в роговой оправе, и совсем парень вышел бы хоть куда, но не со своей мамашей. Эта ему и жену, скорее всего, сама разыщет и свечку подержит, чтобы сыночка не промахнулся.

Едва оказались на территории школы, почувствовала себя маленькой девочкой. Когда с Люсей шла на консультацию и позже, ничего подобного не ощущала, а тут прямо накатило. Возможно, что школа, в которой я училась, была близняшкой этой, типовым проектом, или то, что я оказалась именно в Москве.

Девушки в длинных платьях с небольшими разрезами. Все красивые, накрашенные, с высокими причёсками. У большей части и серёжки висели — успели родители постараться. У парочки заметила подвески, а у одной золотое колье, почти один в один с тем, что я приобрела сегодня. Если и имелись отличия, то, вероятно, небольшие. Так что и мажоры в 77 году имелись, и в кучки сбились по интересам. Пока учились, для всех был одинаковый дресс-код, а вот наступил последний день, и сразу стало понятно, кто есть кто.

При виде нас все дружно замолчали, перебрасывая взгляды с Андрея на меня. И так понятно было, что Андрей не лидер класса, а упёртый ботан. В академики они не выбивались, а в лихие девяностые торговали на рынке. Но то, что к таким ещё и относились неуважительно, мне и в голову не приходило, хотя была вероятность, что подобную репутацию Андрей заработал благодаря Алевтине Валерьяновне. Маменькин сынок, тщедушный и слабый.

Возможно, что после вечера он сможет осмыслить и переделать себя, попытаться изменить свою жизнь или так и будет плыть по течению, пока кривая не вывезет.

Перед выходом из дому я встала рядом с Андреем перед зеркалом и определила нас как вполне привлекательную пару, вероятнее, поэтому и оцепенели все, пытаясь сломать свои глаза.

— Цурка, ты ли это? — с удивлением произнёс высокий красивый парень и направился к нам.

— Валера, — окликнула его девушка с тем самым золотым колье, но он только ручкой сделал, даже не оглянувшись.

Оценила их как лучшую пару вечера, если, конечно, такой конкурс существовал в СССР.

— Почему он тебя назвал Цуркой? — спросила я у Андрея, пока красавчик двигался к нам.

— У меня фамилия Цурканов, — шёпотом ответил он.

— А его как кличут?

— Валера.

— Слышала, а он что, бесфамильный?

— Почему? — спросил Андрей совсем тихо.

— И какая?

— Люстриков.

Мда. Посоветовала бы поменять после женитьбы, если, конечно, у будущей избранницы будет лучше.

— И что, — спросила я, — диодом его никто не называл?

Андрей моргнул в непонятках и почти на ухо сказал:

— У него разряд по боксу.

Действительно, веский аргумент, чтобы бояться придумать ему кликуху.

— Я тебя не узнал, — сказал Валера, останавливаясь и протягивая руку Андрею, — надо же, какой прикид. Мама знает, что ты так оделся? Или решил перед тёлкой шлифануть?

Андрей попытался выдернуть свою руку после того, как они поздоровались, но Валера сжал её ещё крепче и тут же сам отпустил.

— А ты кто? — обратился он ко мне, пока Андрей принялся растирать свою ладонь.

— Дед Пихто, — я сделала довольную гримаску.

— Я в хорошем смысле, — пожал он плечами, — не хочешь — не говори. А я - Валера.

— Слышала, — я кивнула, — тебя так какая-то тёлка назвала.

Он нахмурил брови.

— Не хочешь — не говори, но на дверях школы висит большое объявление: на вечер выпускников посторонние не допускаются. Андрюша не предупредил? Так что тебе не пройти, — он сделал паузу и добавил шёпотом: — На дверях стоит очень злая тётя Маша, всех своих знает в лицо и не пропустит, — он снова сделал паузу, — разве что я договорюсь.

Захотелось передразнить: мол, на дверях стоит секьюрити и без пропуска не пропустют. Потом решила, что такое слово, как "секьюрити", они не знает, и смеяться буду я одна.

Поэтому просто усмехнулась.

— Ну иди договорись. Сделай товарищу приятное, — ответила я.

— Правильное решение, — сказал он, широко улыбаясь, — чИрик.

Подумала бы, что он представил себя пернатым, но ударение Валера поставил на первый слог, и потому промолчала. А кто его знает, что он имел в виду.

Заговорил Андрей.

— У меня нет таких денег.

Так чирик — это деньги. Товарищ благотворительностью не занимался, а выпрашивал под это энную сумму, которую Андрей к тому же посчитал значимой.

Пока размышляла, Валера мельком глянул на Андрея и сказал:

— Так я не к тебе. Твоя краля вся увешана золотом, значит, и денюжка водится. К тому же это она хочет попасть к нам на выпускной, а не мы к ней набиваемся.

— А чирик — это сколько? — поинтересовалась я.

Платить, конечно, не собиралась, но для общего развития захотелось уточнить.

— Ты что, с луны свалилась, красненькая?

Я скользнула глазами по своему платью. Строгое, чёрного цвета. Щёки у меня не горели, обязательно бы почувствовала.

— И с какого бока я красненькая?

В глазах у Валеры появилось непонимание, в принципе, как и у меня.

— Чирик и красненькая — это слова-синонимы, — проявил он остроумие.

— Пипидастр и метёлка тоже слова-синонимы, — ответила я и попросила своего спутника перевести на русский.

— Он имеет в виду десять рублей, — тихо промямлил в ответ Андрей.

— Десять рублей? — удивилась я.

А ничего так затребовал. Я-то изначально думала, он из мажоров и подруга его гламурненькая и дорогое колье носит, а он оказался, как это по-научному: лохотронщик обыкновеникус. Решил меня тупо на бабки развести, а потом весь вечер ржать над тупой овцой.

— Ну иди, — я тоже улыбнулась, — договаривайся.

— Так это. Утром деньги — вечером стулья, — блеснул он своей эрудицией.

— Так ты стулья покажи, — продолжая улыбаться, сказала я, — а то потом табуретки вместо стульев подсовывать начнёшь.

Валера прищурил свои глазки и, пожав плечами, ответил:

— Ну как знаешь. Потом сумма удвоится, — и он, развернувшись, потопал к своей компании.

— Я забыл, — сказал Андрей, когда Валера отошёл и уже не мог нас расслышать, — нам на собрании говорили, что могут прийти только родители и никаких знакомых не приводить, всё равно их не пропустят. И даже наряд милиции за этим будет неуклонно следить.

— Андрей, — я поморщилась, — попробуй разговаривать человеческим языком.

— А я на каком разговариваю? — спросил он, делая удивлённое лицо.

— Проще. Без всех этих «неуклонно следить», — передразнила я его, — ты не на трибуне.

Он с минуту переваривал сказанное мною и вдруг сказал:

— Но я вместе с тобой могу тоже не пойти на вечер. Мы можем гулять всю ночь, а утром пойти на Воробьёвы горы и встретить там рассвет.

Перспективочку нарисовал, хуже не придумаешь. Мне всю ночь бродить, тем более в его компании, совершенно не хотелось, а вот потанцевать — это да. Глянуть, как отрывалась молодёжь возраста Бурундуковой, и ни где-нибудь, а в Москве.

— Не переживай, меня пропустят. Я хочу на вечер.

— Ты не знаешь тётю Машу, — тяжело вздохнув, сказал Андрей.

— А кто это вообще такая?

— Старшая уборщица. Она может и тряпкой, которой моет полы, ударить по лицу.

— Да что ты, — удивилась я, — ты сам это видел?

— Я нет, но рассказывали.

Вряд ли, конечно, тётя Маша била кого тряпкой, а если и врезала, то точно без свидетелей. Или наговоры.

— Не знала, что в вашей школе за подобное мероприятие отвечает уборщица. Да ещё и старшая. Что за должность такая?

— У нас образцово-показательная школа на весь район, и мы уже полгода держим вымпел.

— Круто, — сказала я, — боритесь за почётное звание школы высокой культуры быта.

— Что? — переспросил он.

— Ничего, разберёмся.

Мой ответ прервал громкий звонок, и все, кто находился на улице, потянулись в школу.

— Что будем делать? — спросил Андрей.

— Ничего, — ответила я, — подождём, когда все зайдут, тогда и подтянемся.

Минут через десять, когда школьный двор опустел, я кивнула Андрею.

— Пошли, наш выход. Главное, ничего не говори, я сама всё сделаю. Понял?

— Понял, — согласился он.

Причёска и макияж мне слегка приподняли возраст, и с натяжкой лет двадцать можно было дать, так что я, сделав строгое лицо, смело вошла в вестибюль школы и мгновенно была остановлена дородной женщиной в синем халате. За столом сидел ещё один молодой человек в костюме, галстуке и с красной повязкой на рукаве. И, вероятно, по случаю торжественного мероприятия повязку выдали новенькую и чистенькую.

Он остался сидеть на месте, слегка мазнув по мне взглядом, а вот женщина устремилась вперёд.

— Куда прёшь? — спросила она, пропустив Андрея и преграждая мне путь.

Едва сдержалась от возмущения. Сразу напомнила мне Зою из больницы, хотя комплекцией явно не дотягивала.

А ведь хотела всучить ей трёшку и тихо проскользнуть за Андреем. Увы, тихо не получилось.

— Я Ева Илларионовна, — начала я, но гарпия в лице тёти Маши меня перебила.

— Знаю я, кто ты такая, сказано: посторонним вход воспрещён. Давай, иди, пока тряпкой по лицу не получила.

Даже любопытно стало, за кого она меня приняла, или Валера постарался и предупредил бдительную уборщицу, что, скорее всего, было именно так.

Наверняка на пару организовали маленький бизнес.

— Иди по-хорошему, — поддакнул парень за столом.

Я перевела свой взгляд на него и строгим громким голосом сказала:

— Бегом позвать сюда директора школы.

Умолкли оба, а тётя Маша даже отступила на шаг.

Не знаю, чем бы закончилось наше противостояние, но в этот момент в вестибюль с улицы вошли две женщины лет сорока, и, заметив нас, одна из них спросила:

— А что здесь происходит?

Тётя Маша показала на меня и ответила:

— Вот, Александра Евгеньевна, пыталась прорваться в актовый зал, но меня Люстриков Валера заранее предупредил о посторонней. А она требует вызвать Маргариту Львовну.

Надо же, какое имя у директора школы. Подумалось, что и фамилия под стать, не то что мне досталась.

— Я завуч школы, — тут же обратилась ко мне Александра Евгеньевна. — Здесь действительно проходит закрытое мероприятие для старшеклассников, и посторонним входа нет.

— Да, — кивнула я. — Образцово-показательная школа, я знаю, и потому я здесь.

И медленно извлекла из сумочки своё новенькое удостоверение. Протянула женщине так, чтобы надпись сразу бросилась ей в глаза, и небрежным голосом проговорила:

— Я герой Советского Союза, Ева Илларионовна. — Заметив большое зеркало на стене, я шагнула к нему и принялась разглядывать своё отражение. — Комитет комсомола. Сегодня была в районо, и меня попросили поприсутствовать в вашей школе на вечере выпускников, — я сжала губы, вспомнив, что умудрилась съесть почти всю помаду, — убедиться, что школа остаётся образцово-показательной, а то, знаете ли, был звоночек нелицеприятный. — Я подбила локон двумя пальцами, и когда он изящно повис около ушка, продолжила: — А мне тут угрожают заехать грязной тряпкой по лицу.

Я обернулась. На обеих женщин страшно было смотреть, а завуч ещё и подавала какие-то идиотские знаки уборщице, которая пятилась задом к ступенькам, ведущим в подвальное помещение.

Чувак с красной повязкой уже вскочил со стула и, подражая остальным присутствующим, стоял, выпучив глаза.

Ого, как их проняло! Книжицу мою уже успели рассмотреть, держала её Александра Евгеньевна открытой. А герой Советского союза в 77 году в СССР был явно фигурой значимой.

В который раз порадовалась тому, что именно сюда вклеили фотокарточку, и никакого другого документа предъявлять не нужно было. Там всё указано, но без даты рождения, а то хороша бы я была из комитета комсомола в пятнадцать лет.

Так как обе дамочки продолжали молчать, я вынула из сумочки Золотую Звезду и приложила её к платью.

— Награды, как видите, со мной, но мне не хотелось бы демонстрировать их. Хочу поприсутствовать в яркой, оживлённой атмосфере, поговорить с учениками, с учителями, но совершенно инкогнито.

Так как уборщица уже исчезла, а эти трое продолжали хранить молчание, тупо уставившись на меня в полном неадеквате, я, слегка склонив голову набок, спросила:

— Вы меня понимаете?

Глава 14

— Я вам сейчас всё объясню, Ева Илларионовна, — отмерла Александра Евгеньевна. — Это просто досадное недоразумение, поверьте. Все виновные будут наказаны.

— Ну что вы, — я сделала самую обворожительную улыбку и поспешила выдернуть своё удостоверение, пока она не скомкала его, сжимая и разжимая ладони. — Всё в порядке. Ваша тётя Маша, простите, не знаю её по отчеству, просто кладезь вашей школы. Буквально грудью легла на амбразуру, и это правильно. На такие вечера посторонних никак пускать нельзя, а то будет как в 132-й школе в прошлом году, просто ужас.

Обе дамочки интенсивно заморгали, и Александра Евгеньевна с придыханьем спросила:

— А что было в 132-й школе?

— Ну как же, не слышали? На дверях не было вот такой тёти Маши, и трое бывших учеников школы беспрепятственно вошли. А ещё были подвыпившими. Лучше после начала вообще двери закрыть, на всякий случай.

— И что эти трое сделали? — спросила вторая дама.

— Изнасиловали в туалете выпускницу. Дело, конечно, постарались не раздувать, чтобы не бросить тень на учителей, но на вид поставили всем без исключения. Даже бытовало мнение директора исключить из партии, но, слава Богу, заступились. Как-никак, двадцать лет безупречной работы.

— Да вы что?! — Александра Евгеньевна всплеснула руками и тут же обратилась к своей спутнице. — Бена Исаевна, пожалуйста, сходите за Марией Васильевной, я вас прошу. Пусть немедленно закроет двери и побудет здесь ещё полчаса, вдруг опоздавшие будут. Какой ужас, бедная девочка, бедные родители! — и снова развернулась ко мне. — Так вы не сердитесь на Марию Васильевну?

— Нет, конечно, и на вашем месте даже премию ей выписала бы, — я показала пальцем в потолок, — за бдительность.

— Ох, — выдохнула Александра Евгеньевна. — Я обязательно сообщу ваши пожелания Маргарите Львовне. — Она метнула взгляд, как мне показалось, сразу в разные стороны, во всяком случае, это было очень быстро, и предложила: — Но что же мы тут стоим, давайте пройдём в учительскую. У нас там небольшой сабантуйчик намечается.

И она, подхватив меня под локоток, настойчиво повела в противоположную сторону от актового зала. Не стала сопротивляться. Бена Исаевна, кем бы она ни работала в школе, но директора должна поставить в известность до того, как неизвестная Ева Илларионовна из комитета комсомола заглянет туда, где проходит мероприятие.

Мы прошли по вестибюлю до конца, спустились по трём ступенькам и оказались около учительской.

Точное расположение той школы, где я училась. Налево — младшие классы и единственный туалет на весь первый этаж. Туда и бегали мальчишки зимой на перемене, чтобы быстро перекурить.

— Сюда, — сказала Александра Евгеньевна и открыла двери учительской.

Небольшой сабантуйчик. Ничего себе! Четыре стола, сложенных в большой прямоугольник, ломились от закусок. Но нужно отдать должное: водки на столах не было, только шампанское. Правда, бутылок было немерено: десять на столе и картонный ящик в углу, из которого выглядывали запечатанные фольгой горлышки. Сделала вывод, что сегодня на выпускном не присутствует ни один учитель мужского пола.

— У нас чисто женский коллектив, — подтвердила моё предположение Александра Евгеньевна. — Знакомьтесь, товарищи, — обратилась она к трём женщинам, которые усердно сервировали столики. — Ева Илларионовна, герой Советского Союза из комитета комсомола, по заданию райкома посетить вечер выпускников в нашей школе. — И, оглянувшись на меня, представила учителей.

Невысокая, чуть ниже меня, но крепко сбитая, светловолосая молодая женщина оказалась преподавателем физкультуры — Еленой Витальевной.

Уже пожилая, но явно следившая за собой, была учителем географии. Ни одного седого волоска, что в её возрасте было совершенно невозможно, и вполне разумный макияж. Звали бабульку Инна Никитична.

Третьей была чопорная дама в строгом костюме и очках а-ля мымра. Ну, то есть, на самом деле, очки Фергюсона, но вместе с ними живо напомнила мою любимую Ольгу Павловну. Хорошо хоть ни имя, ни отчество не совпали. К тому же, Елена Васильевна преподавала русский язык и литературу. А когда она поздоровалась нежным, грудным голосом, я от умиления едва её не расцеловала. Такого сексуального голоса я вообще никогда не слышала и сразу прикинула, что если ей сделать другую причёску и поменять очки, от ухажёров прохода не будет. Достаточно произнести в автобусе: «Передайте за проезд, пожалуйста», и полсалона выйдет на нужной ей остановке.

Женщины изначально напряглись, но я сделала самую обаятельную улыбку и, кивнув одновременно всем, сказала:

— Очень приятно. А знаете, я бы и не пришла, но накатило. Захотелось потанцевать с мальчиками, вспомнить детство. Я с такой завистью смотрю на школьников из окна по утрам. С каким бы удовольствием снова села за парту в родной школе!

Инна Никитична причмокнула языком и поинтересовалась:

— Извините, Ева Илларионовна, за нескромный вопрос, а сколько вам лет? Вы так рассказываете, словно это было давно, а между тем выглядите очень молодо.

— Это в бабушку, — кивнула я несколько раз, — она в сорок выглядела на двадцать пять. А мне двадцать шесть, замужем, дочке пять лет.

— М-м-м, прекрасно выглядите, — снова причмокнув языком, произнесла Инна Никитична.

— А вы не слышали, что рассказывала Бена Исаевна вчера, — сказала Елена Витальевна, — председатель родительского комитета?

— Нет, — Инна Никитична оглянулась, — меня вчера не было.

— Она разговаривала с Алевтиной Валерьяновной, матерью одного из выпускников. Так эта самая Алевтина Валерьяновна летела в воскресенье из Крыма на самолёте.

— На том самом самолёте? — всплеснула руками Александра Евгеньевна.

— Именно, — подтвердила Елена Витальевна.

— И что там было на самом деле? А то столько слухов, что ничего не понять. Единственное, что известно: самолёт благополучно сел, а ведь рассказывают, что он был весь в пламени, — подключилась преподаватель литературы.

— Представляете, оба пилота что-то съели или выпили, но факт в том, что уснули, и за штурвал села девушка. Причём на вид ей Алевтина Валерьяновна не дала бы больше четырнадцати, а оказалась взрослой женщиной. Мало того, пилотом и внучкой Жеймо. Вот она и посадила самолёт!

Я закашлялась, причём так сильно, словно в дыхательное горло попала кость.

— Что, что с вами, Ева Илларионовна? — мгновенно забеспокоилась Александра Евгеньевна и налила полный фужер воды.

Я сделала большой глоток, газики попали в нос, и я раскашлялась ещё сильнее. Они обступили меня со всех сторон, и Елена Витальевна своим мощным кулаком пару раз стукнула по шее так, что у меня дыхание вконец спёрло, но и кашлять перестала.

Они ещё поахали несколько минут, и когда я окончательно пришла в себя, Инна Никитична предложила:

— А давайте выпьем коньячку, всё-таки такой день. Новая смена вступает во взрослую жизнь, а у меня так вообще юбилей. Сороковой выпуск, — и она, тяжело вздохнув, выудила из-под стола знакомую бутылку.

Оказывается, не только шампанским забавлялись учителя.

Но едва она налила в четыре стопочки напиток, который только своим запахом вскружил мне голову, двери в учительскую распахнулись, и на пороге показалась миловидная женщина. Даже не смогла определить сходу, сколько ей лет.

— Маргарита Львовна, — Александра Евгеньевна выдвинулась ей навстречу, — а у нас гость из комитета комсомола. Герой Советского Союза.

— Какая вы молоденькая, — удивлённо проговорила Маргарита Львовна, прикрывая за собой дверь. — Даже не верится, что в вашем возрасте в мирное время можно совершить что-то героическое. Я буквально поражена.

— На самом деле Еве Илларионовне двадцать шесть лет, — сообщила Инна Никитична. — Замужем и растит дочь.

— Я вижу по фигуре, что взрослая женщина, — Маргарита Львовна кинула взгляд на мою грудь, на украшения, — но лицо словно не старше наших выпускников. Просто чудо.

Я раскрыла сумочку и вынула оттуда удостоверение, а заодно и Золотую Звезду.

— Можно подержать в руках? — поинтересовалась она и, перехватив награду, сделала восхищённый взгляд. — Представляете, у меня нет ни одного знакомого Героя Советского Союза. Вы первая. И орден Ленина есть?

— Ну да, — сказала я и вытащила орден, а за ним выбрался и комсомольский значок.

— Ева Илларионовна, — в её голосе появились нотки возбуждения, — а вы можете надеть свои награды и выступить перед нашими выпускниками? Рассказать о своём подвиге, дать им своё напутствие во взрослую жизнь. Только представьте себя на их месте, как им будет интересно это услышать. Этот вечер останется в памяти на всю жизнь.

Я с тоской глянула на заветную стопочку. Вот не могла бабулька чуть раньше вспомнить про коньячок. Уже могли бы приговорить бутылку на четверых, и я была бы более расположенной к разговорам.

Но ответить не успела.

Где-то за пределами учительской комнаты раздался девичий крик.

— Что это? — испуганно произнесла Александра Евгеньевна.

Маргарита Львовна положила мои награды на стол и почти выбежала в вестибюль. За ней потянулись и остальные. Оставаться одной было неудобно, да и опустошить в одиночку рюмку не решилась, чтобы не испортить о себе мнение. Впихнула всё в сумочку и вышла за остальными.

На ступеньках сидела девушка, которую я не сразу признала из-за одежды. Когда она окликнула Валеру на улице, я запомнила светлое приталенное платье, туфельки на низком ходу и колье. А сейчас на ней было бледно-лиловое бальное платье и босоножки на высоченных каблучках. Не меньше восьми сантиметров.

Она, почти закатив глаза, стонала во весь голос, а преподаватель физкультуры Елена Витальевна ощупывала её лодыжку, приговаривая:

— Ну как же так, Света, не смотреть под ноги! Куда же ты торопилась? — Она подняла глаза на Маргариту Львовну и отрицательно покачала головой. — Если и не перелом, то трещина уж точно.

— Ах, как это ужасно! — Маргарита Львовна достала платок и вытерла лоб. — Вызывайте скорую!

Александра Евгеньевна вернулась в учительскую, а я присела рядом с Еленой Витальевной.

— Можно я?

— А вы врач? — удивлённо спросила она, но сдвинулась в сторону.

— Света, — сказала я, снимая босоножек с её ноги и привлекая к себе внимание, — смотри мне в глаза и не отворачивайся. Где у нас болит?

Без рентгена почти невозможно исключить скрытые повреждения, и лучший выход, конечно, наложить шину и лёд, чтобы уменьшить отёк и боль, и отправить девчонку к травматологу, но…

Во-первых, дежурным врачом мог оказаться не слишком опытный. Пока довезут, пока сделают рентген, там уже начнёт скапливаться кровь, и вправлять такой сустав гораздо сложнее. И получит девочка хроническую нестабильность. А если не будет вовремя распознан и вправлен, вообще наступит деформация.

Перелома я не нашла, и Света реагировала на мои нажатия знакомо. Вполне безобидный вывих. Не однажды приходилось вправлять на тренировках, и ещё ни разу не ошиблась.

Танцевать какое-то время она не будет, плясать во всяком случае, а медленный, облокотившись на партнёра, — запросто.

Света громко закричала и откинулась назад, и только благодаря Валере, который присел рядом с девушкой, не завалилась на пол. Так-то ничего страшного, но платье могла испачкать.

— Ева Илларионовна! — вскрикнула Елена Витальевна. — Что вы делаете?

— Ничего, — я аккуратно опустила ногу девушки на пол. — Света, пошевели пальчиками.

— Ой, — сказала она.

— Что? — поинтересовалась я.

— Почти не болит, — она прислушалась к своим ощущениям, — ну да, боль прошла, просто ноет, как будто слегка ударилась.

— Что вы сделали? — снова спросила Елена Витальевна.

— Лёгкий вывих, — пояснила я, — просто вставила на место, а вас не учили этому?

— Но вывих лодыжки нельзя вставлять, обязательно требуется хирургическое вмешательство! — возмутилась она и, схватив Светину ногу, начала ощупывать её двумя руками.

— Ну да, — буркнула я, поднимаясь, — и покалечить девочку. Засунуть её в гипс на несколько месяцев. Замечательная перспектива.

— Не нужно в гипс, у меня нога совсем не болит, и я сейчас танцевать буду, — заверещала Света и потянулась за босоножкой.

— Куда? — тут же отреагировала я. — Никаких шпилек, где твои туфли?

— Но я не могу танцевать в туфлях.

— А в гипсе полгода хочешь? — спросила я, отбирая босоножку. — Неделю как минимум никаких нагрузок. А лучше вообще в постели полежать. Кстати, — я обернулась и, встретившись взглядом с Маргаритой Львовной, спросила: — Медпункт открыть можно и взять бинт?

— Так она не сможет танцевать? — спросила Александра Евгеньевна.

— А что она должна была танцевать? — спросила я, хотя уже и сама догадалась, увидев на Валере фрак.

— Иоганн Штраус — сын. «Весенние голоса», они так долго тренировались, — Александра Евгеньевна сжала ладони в один кулачок.

— Во-первых, он сложный, во-вторых, энергичный, — я отрицательно покачала головой. — Сейчас приедет врач и подтвердит. У неё был вывих лодыжки, несильный, и я его вправила, но если дать нагрузку, она может навсегда остаться хромой.

У Светы на глазах навернулись слёзы.

— И меня заберут сейчас в больницу? Я не хочу в больницу, пусть без вальса, но вы же сами сказали, что медленный я могу танцевать.

— Сможешь, сейчас ногу замотаем и сможешь, — подтвердила я.

Прибежала девушка и протянула мне эластичный бинт. Совсем замечательно. Я зафиксировала ногу, туго обмотав, и разрешила встать на ноги, предварительно сняв вторую босоножку.

— Почти не болит, — сообщила Света, сделав пару шагов, — только ноет.

— Очень жаль, — сказала Александра Евгеньевна, — значит, зря музыкантов пригласили.

— Музыкантов? — удивлённо переспросила я. — Вы пригласили целый оркестр?

— Нет, — Александра Евгеньевна пожала плечами, — молодая, но очень перспективная группа. Я видела их концерт, и они просто замечательно исполнили эту композицию.

— Не может быть, — тихо проговорила я.

— Я вам точно говорю, — начала настаивать Александра Евгеньевна, но я её перебила.

— Я не об этом. Я о группе. Сколько музыкантов? Трое?

— Да, — подтвердила она.

— Я говорю, что не бывает таких совпадений. А кто руководитель? Саша Градский?

— Вы его знаете?

Мать, мать, мать! Уж Саша точно должен был узнать Бурундуковую.

— Встречались, — подтвердила я.

— А вы так говорите, — сказала Александра Евгеньевна, — словно уже танцевали этот танец.

Я кивнула.

— Правда, — обрадовалась она, — так может быть, вы согласитесь станцевать? Партнёр у вас будет просто замечательный, и даже если что-то забыли, он напомнит.

Под аккомпанемент Саши Градского. Когда-то в будущем он меня однажды похвалил, сказав, что я великолепно танцую. И отказаться в такой момент у меня не хватило сил.

При школе, как оказалось, был свой маленький театр, и вполне подходящее платье нашлось по размеру. Обувь на мою ножку отыскать не удалось, но и на своих каблучках я всё равно смотрелась шикарно.

Пока я переодевалась, успела приехать скорая и, осмотрев Светину лодыжку, посоветовала сходить завтра в поликлинику по месту жительства. О чём они ещё болтали, я не услышала, так как нас пригласили в актовый зал.

— А ты точно умеешь танцевать венский вальс? — поинтересовался Валера, когда мы уже оказались у входа.

Я его заверила, что краснеть не придётся, и он распахнул дверь.

Саша оглянулся, и мы столкнулись взглядами. Но если я уже знала, что он здесь, то его удивлению не было предела.

Александра Евгеньевна поднялась на сцену и, постучав по микрофону, сказала:

— Дорогие выпускники нашей школы!

Она продолжала говорить о том, какой у них знаменательный день, повторялась, сбивалась, вероятно, сама волнуясь, и неудивительно. Любой учитель оставлял в каждом новом выпуске частичку себя. За мымру не говорю, это исключение из правил, хотя и она наверняка переживает за своих учеников, но это не точно. А как завуч, Александра Евгеньевна, наверняка переживала за всех.

— Ничего себе, — внезапно сказал Валера, глядя на меня, — тебе точно двадцать шесть лет, и у тебя есть ребёнок?

— Чего? — Я словно выплыла из тягучей массы, и до меня донёсся голос Градского.

Он говорил шёпотом, но потому что рядом находился микрофон, его было прекрасно слышно в динамиках.

— Александра Евгеньевна, вы ошиблись. Бурундуковой Еве не двадцать шесть лет. И не ошибусь, если скажу, что в этом зале она младше любого выпускника. Ей всего пятнадцать.

Глава 15

— Саша, блин, — крикнула я громко, — может, потом будем обсуждать мой возраст и гадать на кофейной гуще? Ещё минута, и я выйду из образа. Заводи свою шарманку.

Градский, сообразив, что его голос прошёлся по всему залу, втянул голову в плечи и уселся на своё рабочее место.

Александра Евгеньевна умолкла и уставилась на меня. Всё-таки приняла правильное решение: дала знак музыкантам и отошла в сторону.

Мы с Валерой разошлись в разные концы зала и, едва заиграла музыка, принялись медленно сближаться. Больше всего опасалась, что у моего кавалера руки не окажутся настолько сильными, чтобы удержать меня на весу. Всё-таки я должна была повиснуть у него на руке, на шее откинув голову назад и сделав шпагат ногами. Смотрится это действо зрелищно, но Валера должен был провернуться вокруг себя дважды, и если что, мне бы даже не успеть сгруппироваться. Очень легко врезаться в гранитный пол так, что уже мне мог понадобиться травматолог.

Зря волновалась. Руки у парня оказались даже крепче, чем ожидала, и команды подавал вовремя,

так как чаще всего мне приходилось смотреть в другую сторону во время кульбитов.

На самом деле никаких кувырканий не было, но поднимать меня и перехватывать парню приходилось не раз. А без чётких нашёптываний мне бы приходилось каждый раз смотреть на него и портить всю картинку танца. Всё-таки мы с ним сошлись в паре без всякой подготовки.

— Ух, — сказал он, когда я присела в глубоком реверансе перед зрителями, — обалденно танцуешь. Я думал, будет гораздо хуже.

— Ты тоже ничего, — улыбнулась я в ответ.

— Я ничего? — возмутился он. — Семь лет бальные танцы, я солист группы, между прочим. Ездили в Болгарию, а на следующий год отправимся на Кубу.

— О, — нахмурилась я, — так я твою мерзкую рожу смогу лицезреть ещё и там, — и рассмеялась.

— Ты тоже на Кубу едешь?

— А куда без меня? — кивнула я. — Пытаются затыкать все дыры.

— Слушай, а сколько тебе лет на самом деле?

Я не ответила. Выпускники хоть и аплодировали, но голос Александры Евгеньевны звучал гораздо громче.

— Ева Илларионовна!

— Пойду переоденусь в свои тряпки, — сказала я, — а то видишь, уже забеспокоились, что порву этот наряд ненароком.

И, отпустив руку парня, направилась к завучу, которая уже притоптывала ножкой.

А Саша затянул мою любимую:

«Оглянись, незнакомый прохожий».

В учительской никого не было, так что я сразу стянула через голову платье и начала втискиваться в своё. А когда обернулась, увидела странный взгляд Александры Евгеньевны. Причём направлен он был на то место, где несколько секунд назад находилась моя попка. Ещё и трусики оценить успела, как оказалось.

— Ты, вы, кто на самом деле? — спросила она, поджав губы.

— Бурундуковая Ева Илларионовна, — сказала я и, взяв сумочку со стула, достала комсомольский билет.

Александра Евгеньевна вцепилась в него двумя руками. Там не только год рождения, но и все знаки отличия на груди. Замечательная фоточка.

— Ну, — сказала я, заметив, что Александра Евгеньевна слишком долго рассматривает мой документ, — я слегка преувеличила свой возраст, но это ведь не страшное явление, согласитесь.

— Почти в два раза — это слегка? — она подняла на меня свои глаза, и, слава тебе Господи, гнева в них не было.

— Очень хотелось попасть на вечер, — сказала я. — Я ведь говорила, навеяло.

— Я помню, — Александра Евгеньевна придвинулась ближе. — Тебе навеяло, захотелось вспомнить детство. — Она посверлила меня глазами. — Какое детство? Куда дальше? — и внезапно обняла меня. — Ты и так уже взрослая. Подумать только — Герой Советского Союза в пятнадцать лет. Не торопись взрослеть, девочка. Потом будешь жалеть, что не задержалась в этом возрасте хотя бы на один лишний день. Уж поверь мне.

В учи́тельскую вошла Маргарита Львовна. За ней попыталась протиснуться физручка, но директриса захлопнула дверь перед самым её носом.

— Я так понимаю, ей действительно пятнадцать лет, — сказала она, глядя на нас. — Однако.

— Представляете, Маргарита Львовна, — Александра Евгеньевна протянула ей мой комсомольский билет, — но вы бы видели её в тот момент! Говорила так убедительно, что я поверила, будто она на самом деле из комитета комсомола. Маленькая хулиганка.

— Бурундуковая! — Маргарита Львовна перевела свой взгляд на меня. — Так я читала в воскресенье пятничный номер «Правды». Это ведь о тебе статья там, с бензовозом?

Я кивнула.

— Ой, — Александра Евгеньевна отстранилась от меня. — Так и я читала, но с этим вечером всё вылетело из головы. — Она приложила руку к своей щеке. — Как же ты не испугалась?

— Так, — внезапно заявила Маргарита Львовна, — где твои награды? Надевай и на сцену. Послушаем всё из первых уст. Ты ведь не против рассказать?

— Вы думаете, им будет интересно? Вместо танцев? — поинтересовалась я.

— А давай у них спросим, — и Маргарита Львовна распахнула двери учительской.

В вестибюле толпилось по крайней мере половина выпускников, а едва дверь открылась, начали вытягивать шеи, стараясь заглянуть внутрь.

— Видишь, — спросила меня Маргарита Львовна и закрыла дверь, — ты хоть представляешь, какое для них это событие?

Если честно — не очень. Но пришлось согласиться и смирно стоять, пока на мне застёгивали награды.

Поднялись на сцену мы вчетвером: директор, завуч и председатель Родительского комитета Бена Исаевна.

Я незаметно за спиной показала Саше кулак, но он в ответ только пожал плечами и улыбнулся.

Попыталась выдать аннотацию событий, но с меня потребовали полноценный синопсис, а потом ещё задали кучу вопросов, перекрикивая друг друга.

А когда уже решила, что отбрыкалась от всего, да и окружавшее меня начальство осталось довольным: молча стояли, косились в мою сторону и глупо улыбались, из зала раздался голос Андрея:

— А расскажи, как ты сажала самолёт!

Захотелось спрыгнуть со сцены и заехать ему лопатой в лоб. А чтобы не убить, предварительно покрасить её в розовый цвет.

На Андрея начали оглядываться, и он принялся объяснять, о каком самолёте идёт речь.

Ботаник хренов.

— Подожди, подожди, — Маргарита Львовна упёрлась пальцами себе в лоб, сделав перед глазами домик, — ты управляла этим самолётом, который едва не упал во Внуково?

И что отвечать? Отнекиваться было явно глупо.

— Ага, — тихо произнесла я, наморщив лоб и прикидывая, что будет дальше.

— Александра Евгеньевна, — не опуская рук и массируя себе лоб, — проговорила Маргарита Львовна, — я сейчас с ума сойду.

Взгляд завуча школы говорил о том же.

Мой рассказ вкратце: «Летели, приземлились», не прокатил. Пришлось снова рассказывать краткое содержание.

Ну всё. Это уже не минута славы, а как минимум Том Круз (в смысле — герой дня).

Аплодировали мне долго, Галкин на своём пике славы и не мечтал о таком. Даже побоялась, что вызовут на бис и заставят рассказывать всё сначала.

Попросила Сашу первый танец исполнить белым, объявив через микрофон, чтобы меня никто не смог пригласить, и направилась целенаправленно к Андрею.

Пока танцевали, я ему раз десять заехала под рёбра — несильно и незаметно, но заставила кривиться от боли и, заикаясь, оправдываться. Тоже поймал минуту славы. После меня он у девчонок был весь вечер нарасхват. Когда бы ему ещё так подфартило!

Ко мне так вообще выстроилась очередь, но я сразу предупредила, что если увижу хоть одну девчонку, которая будет подпирать стенку (всё-таки мужская половина хорошо доминировала в количественном плане), то больше ни с кем танцевать не буду.

Вняли. А я хорошо помнила свой выпускной: половина не танцевала, а парни мялись, сбившись в кучки и не решаясь пригласить.

Вечер должен был закончиться в полночь, но я уговорила Маргариту Львовну продлить на один час, и она, скрепя сердце, согласилась.

Когда вышли на улицу, директриса громко объявила:

— Внимание, кто идёт на Ленинские горы встречать рассвет, перейдите на левую сторону.

Ну да, Ленинские. Мой отец их никогда Воробьёвыми горами не называл. Это уже моё поколение открестилось от всего.

Как оказалось, идти решили все, даже те, кто изначально этого не планировал. Ещё и некоторые родители присоединились, которые терпеливо ждали своих чад на выходе.

Алевтина Валерьяновна тоже явилась и шагала в окружении учителей, рассказывая им своё видение полёта. Так что все, кто слушали её рассказ, могли теперь представить историю в 3D-картинках.

Света тоже пошла, однако на полпути у неё начала побаливать нога, и парни взялись её нести по очереди.

Я шла в окружении мальчишек и девчонок. Мы рассказывали друг другу смешные истории, смеялись, и я невольно сравнивала это время со своим.

Они были гораздо дружнее, веселее, отзывчивее.

На моём выпускном у половины класса уже были первые айфоны, вокруг счастливчиков собирались отдельными кружками и дружно пялились в экран.

Всё ж таки что-то мы потеряли в будущем, развалив этот мир под названием СССР. Что-то ушло безвозвратно.

Мне как-то один умник доказывал, что Горбачёв спас несколько тысяч мальчишек, закончив войну в Афганистане. Глупости. Он пришёл к власти в 85 году и пять лет занимался своим самолюбованием. И что, ему понадобилось пять лет, чтобы осмыслить происходящее? Нет, конечно. Если бы он это сделал в 86-м, тогда да, мог собой гордиться. Так что к выводу войск он не имел никакого отношения, а вот то, что случилось после развала, десятки тысяч погибших по всем республикам — это стоило ему предъявить. Не то что не предъявили, но и позволили выехать за рубеж и отхватить с собой жирный кусок от золота партии, чтобы он мог безбедно жить в своё удовольствие.

С удивлением увидела то, что когда-то могла рассмотреть только на фотографии. Дача Грачёвых – последний дом упразднённого села Воробьёво.

Недалеко от того места, где мы проходили, через двадцать пять лет отснимут часть фильма «Бригада». Я смотрела его, когда была примерно в таком же возрасте, а в этом времени мне будет сорок лет.

Я резко остановилась, когда вдруг осознала это. Ведь не только эти парни и девушки – последнее поколение, которое будет вспоминать СССР, но и я теперь принадлежала к ним. В 2000 году мне будет тридцать девять лет.

— Что-то случилось? – тут же встрепенулись все.

— А, нет, всё в порядке, – сказала я, глядя вниз и ощущая себя словно в сказке, Алисой Селезнёвой.

Уже светало, и перед нами открывалась широкая панорама столицы. И, как мне казалось, совершенно другого города. Я была здесь совсем недавно, может быть, месяц назад, и ни за что не узнала бы Москву.

— Ева.

Знакомый голос вырвал меня из моих мыслей.

Я оглянулась и увидела в десяти шагах Наталью Валерьевну. Кто бы сомневался, что мне не дадут и шага сделать самостоятельно.

Все, кто меня окружал, расступились в разные стороны и замерли, оглядываясь то на меня, то на Наталью Валерьевну.

— Ты уходишь? – спросило сразу несколько голосов.

— Наверное, – я повернула голову в сторону, куда кивком показала Наталья Валерьевна.

Метрах в пятидесяти был припаркован «Линкольн» тёмно-голубого цвета с чёрным виниловым верхом, а рядом с открытой дверцей стоял Михаил.

Никсону, вероятно, и в голову не могло прийти, что на этом автомобиле по Москве будут катать Бурундуковую, а водителем у неё будет цельный полковник.

— Ого, это за тобой?

— А мы ещё встретимся?

Со всех сторон понеслись вопросы.

Я повернулась к ним лицом и пожала плечами.

— Не знаю, ребята, но мне было с вами здорово. Вы лучшие.

Я обняла Свету, которая стояла рядом, и напомнила, чтобы берегла ногу, а то так недолго и потерять её, и махнула ребятам, прощаясь. Глянула на преподавателей, на Александру Евгеньевну и тоже сделала прощальный жест.

Словно вынырнула из сказки.

— А куда ты сейчас? – спросило несколько голосов.

Я выдавила улыбку и пошутила:

— Возможно, где-то опять падает самолёт, – а потом вспомнила Владимира Машкова и добавила, – а потом ещё мир спасать.

И зашагала к автомобилю.

Наталья Валерьевна уселась на место пассажира, а я забралась на заднее сиденье, осматриваясь вокруг. Ничего так, умели строить и в далёком прошлом.

— Ева, ну вот что это такое? — Едва я захлопнула дверцу, накинулась на меня Наталья Валерьевна. — Почему мы должны мотаться по городу и разыскивать тебя? Почему ты ушла из Кремля? Вы должны были вдвоём вернуться домой.

— А я что, под домашним арестом? — огрызнулась я. — Не могу никуда сама пойти?

— Но не сегодня ведь. У тебя несколько дней расписаны по минутам. Ты не забыла?

— По каким минутам? В десять — в комитет комсомола, а потом свободное время. Сама бы пришла к девяти домой.

— Обед на даче у Леонида Ильича, Ева. Сегодня. И опаздывать нельзя. Леонид Ильич этого не терпит. И ты туда не выспавшись поедешь? Прямо сейчас в постель и спать до девяти. Потом комитет и к Брежневу.

Ну надо же. А я решила, что встречи на высшем уровне уже закончились. Ан нет, ещё официальный обед наметился в святая святых.

— А вчера предупредить никак было нельзя? — возмутилась я. — Мне же нужно ещё подготовиться. Или я, по-вашему, вот так поеду на званую трапезу?

— Так ты бы не ушла из Кремля и предупредила бы ещё вечером, а не моталась в поисках тебя всю ночь. И что тебе готовить? Встанешь, ополоснёшь лицо холодной водой, и будешь как огурчик.

— Да щаз, — открестилась я от сомнительного образа. — Это мне что, в этом платье к нему ехать, что ли? Вы в своём уме? Мне нужен магазин, и «Берёзка» в этом случае нам не подходит. На территории Кремля должен быть какой-нибудь вещевой, или где одеваются жёны и дети нашей элиты? Вот мне туда. Нужен нормальный деловой костюм: юбка, пиджак, и не чёрного цвета, мне уже траур надоел. Строгий покрой, выразительные оттенки.

Михаил нажал на тормоз и прижал автомобиль к обочине. Глянул на Наталью Валерьевну, и оба обернулись ко мне.

— Что тебе нужно? — спросил он, оглядывая меня сверху вниз. — И чем это платье не подходит?

— Как это чем не подходит? — теперь уже удивилась я. — Вы ничего не забыли? Леонид Ильич меня вчера уже видел в нём. Я что же, по-вашему, с Генеральным секретарём каждый раз буду встречаться в одном и том же платье? Вы за кого меня принимаете? Сами же сказали, что едем на вечерние посиделки к Брежневу. Нужно подобрать костюм, войти в образ. И вот только тогда у Леонида Ильича останутся воспоминания — до конца жизни. (Хотела сказать «на долгие годы», но потом вспомнила, что их у него нет, и переделала концовку.)

Они моргнули синхронно и так же синхронно глянули друг на друга.

— На какие посиделки, Ева? Ты меня совсем с ума сведёшь! К Брежневу в 12 часов дня на обед, а сейчас спать. Какие магазины? — Опомнилась Наталья Валерьевна.

— Женский магазин готовой одежды, — упрямо сказала я, — я не поеду к Леониду Ильичу в старых тряпках.

Наталья Валерьевна открыла рот и стала хватать им воздух.

— А ещё я хожу с сумочкой, которая принадлежит вам. А мне нужна моя. У меня есть деньги, и я хочу приодеться нормально. Или давайте найдём фарцовщиков. У московских наверняка должно быть то, что мне изумительно подойдёт. И имейте в виду: если вы меня отвезёте к Брежневу насильно вот так, мне придётся извиниться перед ним за свой неряшливый вид и пожаловаться, что у меня единственное платье и надеть к нему на обед больше было нечего.

— И что с ней делать? — спросил Михаил. — Она ведь так и поступит. Реакцию представила?

Наталья Валерьевна похлопала ресничками.

— Магазин открывается в 9. Поехали ко мне. Пусть хоть три часа поспит. Подниму её в восемь тридцать, и за полчаса управимся.

— В восемь, — сказала я, — и мне нужен мой рюкзак.

— Да у меня он уже, ещё вчера перевезла.

— Ну тогда ладно, — согласилась я, — а где вы живёте?

— На площади Восстания, — усмехнулась Наталья Валерьевна, — это о чём-то тебе сказало?

— Ух ты, в высотке, что ли?

— Да? — Она удивлённо оглянулась. — А ты откуда знаешь?

— Здорово, — кивнула я, — а как вы там квартиру отхватили? Или у профессора Тихомирова отжали?

Судя по стеклянным глазам Натальи Валерьевны, фильм «Москва слезам не верит» ещё не вышел на большой экран, а возможно, даже к съёмкам не приступили.