Оторва. Книга 7

Часть первая. Глава 1

Мне кажется, проблема человека состоит в том, что он практически никогда не в состоянии контролировать ситуацию, или, за редкими её исключениями. В основном это удача, которая приходит всегда неожиданно и непостоянно. Я, например, никогда не чувствовала землетрясения. Наверное, мне повезло. А вот Люся рассказала, что в начале марта Кишинёв неплохо встряхнуло, и даже было около 7 баллов или чуть больше. У них телевизор на высоких ножках едва не брякнулся. Люся испугалась и метнулась к нему. Так и стояла, держала и боялась. Боялась, что он упадёт, боялась того, чего никогда ещё не чувствовала: как дом трясёт, стёкла звенят, посуда в серванте. Рассказала, как отец приподнялся на локте и смотрел в окно. А потом, когда всё закончилось, сказал: «На конечной восьмёрки две свечки построили. Смотрел на них и ждал». Если обвалится хоть одна, значит, всё, пора хватать вещи и тикать на улицу. Глупо. Ступеньки рушатся первыми. Говорят, самое безопасное место — в ванной, хотя чем она может быть безопасной? В панельных домах, по-моему, негде спрятаться, они ведь складываются как карточные домики. Но, как ни странно, Кишинёв остался практически цел. Так, в нескольких домах трещинки появились, но обошлось без эксцессов. А вот в Спитаке, когда бахнуло всего-то шесть баллов или даже чуть меньше, погибших было — мама не горюй! Но это, вероятно, по одной причине: люди, зная, что находятся в сейсмозоне, к домам пристраивали целые комнаты шириной в несколько метров, полы делали из дерева, и держалось это всё буквально на честном слове. Вот и вышло так, что первое же землетрясение практически смело с лица земли и дома, и постройки.

Люди только думают, что контролируют ситуацию. Но скажите, о каком контроле может идти речь, если человек в движении? На автомобиле, на поезде, и уж тем более в самолёте. Увы, такое бывало не раз, и, возможно, поэтому я не любила летать, и в этот самолёт абсолютно не хотелось садиться, словно предчувствовала какую-то беду.

Хотя беда может прийти откуда не ждёшь. Будешь стоять на остановке, а какой-нибудь пьяный мажорчик влетит в неё на своём огромном джипе и раскидает людей по всей улице как матрёшек.

Саймон Ньюкомб, математик и астроном, однажды произнёс свою знаменитую фразу: «Полёт по воздуху — одна из тех проблем, с которой человеку никогда не придётся столкнуться». И тем не менее, у первого самолёта есть точная дата, когда два брата, Орвилл и Уилбур Райт, сумели не только спроектировать и построить первый в мире летательный аппарат, но и смогли оторвать его от земли благодаря двигателю. Ньюкомб умер только через шесть лет после этого знаменательного события. То есть у него было время, чтобы убедиться, что теория рассыпалась. Но даже после этого он громогласно заявил: «Не верю!»

Что бы он сказал, увидев сегодняшние лайнеры? А как бы смотрел на первый пассажирский самолёт полностью на электрической тяге, который представило НАСА спустя 100 лет, отметив тем самым годовщину братьев Райт?

А как бы Саймон отреагировал, узнав, что на Земле существуют порталы, а возможно, уже умудрились построить машину времени, или о невероятной теории о том, что можно умереть и воскреснуть в новом юном теле?

Теория, как оказалось, не совсем уж невероятная. Мне не только удалось это совершить, но и перетащить в незнакомую оболочку все свои знания и умения, благодаря которым я и существовала двадцатый день в новом для себя мире, продолжая сомневаться в достоверности происходящего. Словно попала в игру и прежде чем вернуться домой должна выполнить квест о котором пока даже не догадывалась.

Единственный человек, который верил в это, — не факт, что на полном серьёзе, а скорее с долей лёгкой иронии или смятении: «А вдруг?» — был Стивен Хокинг. Знаменитый физик, пожелавший опровергнуть теорию относительности Эйнштейна

Наверняка многие слышали эту историю из живущих в 2009 году. Весь июнь газеты, журналы, телевидение сообщали, что Стивен Хокинг организует 28 июня вечеринку для путешественников во времени.

Последнее предложение в этом объявлении, мне кажется, было лишним. Оно гласило: «Для всех, кто хотел бы с ним встретиться».

Возможно, именно эта фраза и отпугнула тех, кто готов был явиться и доказать, что путешествие во времени — не просто реальность, но и вполне обыденное действие в будущем. Как перелёт из Чикаго в Нью-Йорк сегодня.

Наверняка эта встреча, если бы она состоялась, для обычного обывателя была… Да я даже не смогла представить лица этих людей. Ошеломлённые?

Увы, на призыв Стивена никто не откликнулся, что разочаровало несколько сотен зевак, пришедших на место встречи. А потом ещё два месяца пестрели заголовки в газетах, которые вопрошали об одном: «Почему никто не пришёл?»

Согласитесь, странный вопрос. Я на коленке могла бы привести десятка два ответов, не задумываясь. От «может быть, путешественники во времени опоздали» (имею в виду тех, кто пользуется вполне ощутимыми средствами передвижения, типа автомобиля Дока из франшизы «Назад в будущее») и до такой теории: «А будет ли Стивен Хокинг известен нашим потомкам?»

Возможно ведь и такое, что никто не захотел идти на вечеринку к совершенно незнакомому человеку, который для будущих поколений не сделал ничего существенного. Возможно, физику лет через двести вообще назовут лженаукой, раз в природе её законы нарушаются каждый день.

Или, если смотреть на вещи с разумной точки зрения, машину времени так никто и не придумал, или, всё же сконструировал, но очень тщательно оберегает своё изобретение, чтобы не слямзили.

А вполне возможно, чтобы не столкнуться с какими-либо парадоксами, даже если путешественник уверен, что никаких парадоксов не существует на самом деле.

Собственно, ответов на вопрос газетчиков – великое множество, и если уж задавать такие вопросы, то не простым смертным, а именно физикам. Что думают они о путешествиях во времени? И если «да», то принимают ли во внимание теорию относительности Эйнштейна.

То есть, по сути, Стивен Хокинг и был тем самым человеком, который должен был задать этот вопрос сам себе.

Глава 2

Собственно, это было совершенно глупо с его стороны. Он выглядел белой вороной среди остальных пассажиров. Они летели с курорта, были одеты в пёстрые футболки, сами загорелые, отдохнувшие. А среди них — вот такой персонаж в костюме, в галстуке и с барсеткой, в которую вцепился так, словно в ней лежало всё золото для диктатуры пролетариата. Да, от него за версту тянуло какими-то ведомствами в рамках министерства. Идти по салону, покрикивая на пассажиров, — всё равно что размахивать корочкой налево и направо. Чему их только учили в СССР или вообще не учили. Дали пистолет и крутись как хочешь. Ему следовало остаться на месте, приглядеться, подождать, когда проявится ещё кто-нибудь. Не факт, что у угонщика был напарник. Полно прецедентов, когда один человек, угрожая бомбой, требовал лететь за кордон. Но в данном случае это был пилот, и если он на самом деле усыпил экипаж, то, весьма вероятно, имел сообщника, и лишнее дёрганье было только во вред. Шансов, что в самолёте находился ещё один умелец, который смог бы посадить лайнер, были сведены к нулю. Наверняка угонщик знал об этом, потому как лётный состав имел набор привилегий для себя и своей семьи, и совершенно не верилось, что при таком раскладе летел бы инкогнито.

А о сотруднике безопасности второй пилот точно знал. Наверняка их предупредили и познакомили, чтобы не мешали друг другу в подобной ситуации. Помню, читала, что до 74 года экипажу выдавали огнестрельное оружие в целях безопасности, но потом, в целях той же самой безопасности, решили не рисковать, чтобы случайно не устроили стрельбу в самолёте. Это только в голливудских фильмах можно поливать очередями из автоматов, и ничего обшивке не будет, а на самом деле самолёт запросто может свергнуться вверх тормашками.

Носили сотрудники безопасности авиалиний пистолет? Вероятнее да, чем нет. Вроде до 79 года таскали, а потом и им стали выдавать вместо оружия резиновую дубинку, а в некоторых случаях — шокер.

Точно не могла сказать, всем ли, но у этого молодого человека имелся табельный, вне всякого сомнения, иначе он бы не держал ладонь полностью в барсетке, демонстрируя всем своим видом храбрость и доблесть.

Хотя вся ситуация с угоном напоминала какой-то фарс. Для чего, спрашивается, нужно лететь в Стокгольм, когда гораздо эффективнее было развернуть самолёт и через полчаса приземлиться в Турции, куда уже несколько раз, если мне не изменяла память, угоняли лайнеры из России, а османы беглецов Советскому Союзу не выдавали.

Понятно, что масса самолёта будет выше максимальной посадочной. Ну и полетал бы по кругу над Чёрным морем в нейтральной зоне, сжигая топливо. Конечно, могли быть свои нюансы. Может быть, из Турции их никуда не выпускали, и сидели куковали без денег, без работы. Не знаю за остальных, но двое, помнится, через несколько лет попросились обратно, но это не точно, может пропаганда СССР. И, разумеется, суд впаял им по полной. Что у них в голове было, когда они решили это сделать, вообще непонятно. Если слиняли, зачем возвращаться? Или не знали, что их тут ждёт? Или там было гораздо хуже, в чём я лично, конечно, сомневалась.

Хотя, возможно, второму пилоту требовалось попасть именно в Швецию. Вполне вероятно, что его там ждали, или он не хотел с полными баками кружить над морем, привлекая к себе внимание. Да мало ли, сколько и какие причины могли быть. Просто странно, что собрался так далеко на одной заправке. Хватило бы топлива, я не знала. 154-й, конечно, большой и летает дальше 134-го, но вот на какие расстояния – для меня был тёмный лес.

Вспомнить хотя бы Овечкиных. Почерпнула о них, когда смотрела любимую передачу «Следствие вели». Так они вообще хотели в Лондон махнуть, но выяснилось, что керосина не хватит даже до Финляндии. Меня зацепила тогда одна деталь: кто-то из пилотов сказал, что топливо в принципе было, но у незнакомого аэропорта пришлось бы изучать подходы, круги нарезать, поэтому сели на военном аэродроме. Создалось впечатление, что они к воякам как домой летали раз в неделю, и там не требовалось маневрировать. Вообще, история с Овечкиными от начала до конца была мутной. Отправили совершенно неподготовленную группу спасать пассажиров. Спасатели хреновы! Открыли стрельбу на поражение по салону, в котором сидело около сотни заложников. Несложно предугадать, чем закончилось такое мероприятие.

А странное объявление нашего угонщика: «Мол, не трогайте меня, я один вас могу спасти». Чего проще было запереться в кабине и сидеть до самого Стокгольма? Помнится, Овечкины тоже пытались вскрыть дверь, вот только ничего у них не вышло. Крепкая оказалась зараза. Но это в восемьдесят восьмом году, а как обстояло дело в семьдесят седьмом? А ну как здесь просто занавесочка висит, и ему совершенно не светит, чтобы пришёл какой-нибудь возмущённый пассажир и шваркнул по голове чем-нибудь тяжёлым. Обидится дядя и завалит нашу машинку на крыло.

Рассказывал мне один товарищ «оттуда», что ещё в семьдесят четвёртом году Андропов издал один очень засекреченный указ. Как раз по этому поводу. Причём настолько засекреченный, что лично сам отпечатал, не доверившись проверенным машинисткам КГБ. Уже одно это говорило о многом.

Пришлось и нашим структурам задуматься над тем, что большинство террористов, захватывающих авиалайнеры, убивали лётчиков, стюардесс, пассажиров, и им было плевать на высокие идеи и демократию.

Приказ то издали, но попробуй обучить тому, в чём сам ничего не соображаешь. Всё методом проб и ошибок и прошло несколько десятков лет, прежде чем стало понятно, что с терроризмом нельзя бороться временными, наспех сколоченными подразделениями, как в случае с Овечкиными.

Но я всё это вспомнила по другой причине. Мой товарищ рассказывал разные интересные истории об угонах, и одна из них внезапно всплыла в памяти, потому как она была из тех, которые ложились навсегда под гриф "совершенно секретно".

Точно как было, уже не помнила, но случилось это то ли в семьдесят восьмом, то ли в семьдесят девятом году. Самолёт летел, кажется, из Ростова, но может быть, из Краснодара. С юга, одним словом, в сторону Москвы или Питера. Второй пилот вышел в тамбур в тот момент, когда бортпроводница делала кофе. О чём-то спросил её или послал куда-то, и пока она отвлекалась, сыпанул экипажу в чашечки с кофе снотворное с какой-то ядрёной добавкой. В общем, уснули ребята качественно. А сам решил махнуть за рубеж. А может быть, сама бортпроводница поучаствовала — иди догадайся, как там было на самом деле. Кроме этого, у пилота было ещё два заговорщика, которые должны были прийти на помощь, если таковая понадобится. И всё бы у них прошло без сучка и задоринки, пересекли границу, и никто не пострадал, если бы в дело не вмешалась третья сила в лице молодой девушки.

Мой рассказчик и сам не знал всех деталей происшествия, но, как оказалось, красавица была не только комсомолкой, но и спортсменкой по каким-то видам единоборств. А так как в СССР в конце семидесятых, кроме карате, никаких других опасных видов спорта не было, вероятнее всего, именно им она и занималась. Почему не сиделось ей на месте, неизвестно; шило, вероятнее всего, на сиденье оказалось, и полезла девушка в драку. Насколько хороша была спортсменка, можно судить лишь потому, что ей удалось не просто обезвредить угонщиков, но и отправить двоих в страну Великой охоты. Но возникла проблема — среди них оказался и единственный пилот, который мог осуществить посадку лайнера.

Кто сел за штурвал, объяснять, наверное, не нужно. Она ещё и это умела, но не слишком качественно. Где-то в кабинетах умные головы подумали и решили не рисковать. Направили их на запасной аэродром, правильно рассудив, что над большим городом летать неуправляемому самолёту чревато. Да и вообще, не на гражданский аэродром, а в Чкаловский. Мол, пусть вояки разбираются. Когда до земли было всего ничего, с десяток метров, ударил резкий шквальный ветер и развернул самолёт, поставив его поперёк взлётки. Чтобы было дальше, несложно догадаться. Вся ВПП была завалена телами и рваными кусками от самолёта.

Вспомнила эту историю, и как-то стало не по себе, даже начала ёрзать на сиденье, поглядывая на чувака, который всё-таки добился послушания от пассажиров и навёл какой-никакой порядок в салоне. Народ перестал орать и начал задавать вопросы, более цивилизованно, не перебивая друг друга.

Отвлекла от мыслей и от созерцания мента Екатерина Тихоновна. Скорее всего, она и раньше что-то говорила, но я так крепко задумалась, что пропустила все разговоры, которые велись вокруг меня мимо ушей.

— И что теперь будет? — спросила она. — Нам действительно придётся лететь в Стокгольм?

— Можете не сомневаться, это лучший вариант, — ответила Наталья Валерьевна.

— И как долго нас там продержат? А вдруг нас не захотят выдать обратно и заставят подписывать какие-нибудь документы. Вы смотрели фильм «ЧП»? — беспокойство в голосе Екатерины Тихоновны буквально выплёскивалось наружу.

— Ну что вы, — возразила Наталья Валерьевна, — то, что между нашими странами неприязнь, ничего не значит. Швеция — это не дикое государство, европейская страна, и она не решится идти на такую конфронтацию, можете мне поверить. Они вполне интеллигентные и образованные люди, и подобным варварством заниматься им в голову не придёт.

Не стала спорить, ведь не буду рассказывать, какими станут эти интеллигентные и образованные люди в XXI веке. Вполне возможно, что они сейчас действительно белые, пушистые и не достигли того маразма, но всё равно проверять этого не хотелось. Так что за лучший вариант я бы это не считала. А ещё сомнение было по всей этой ситуации.

Не только мои попутчицы обсуждали это внезапно возникшее непредвиденное происшествие. Со всех сторон слышался гул голосов. Люди переговаривались, переглядывались между собой, осознав, что домой могут попасть очень не скоро. Некоторые вообще сомневались, что когда-либо вернутся в СССР.

И вдруг все затихли. Занавеска одёрнулась, показав на мгновение келью бортпроводниц, и в салон шагнул пилот. Я его узнала. Это был один из тех четырёх, одетых в лётную форму, который, когда мы шли по аэродрому к самолёту, больше всех разговаривал и жестикулировал руками. С самого начала он показался мне каким-то нервным. Оказалось, не показалось. Учитывая, что пилот у нас был только один, стало быть, этот гаврик и был нашим угонщиком. И что ему не хватало? Зарплата маленькая? Так, вроде, у лётного состава она всегда была приличной. На еврея не был похож и миллион баксов срубить у Советского Союза не пытался. Тогда что?

Он шагнул вперёд, и они с сотрудником безопасности оказались в каких-то трёх метрах друг от друга. Скользнул взглядом по салону, и я увидела его глаза.

Ещё в далёком детстве я умела распознавать взгляды других людей. Это позволяло мне избегать встречи с хулиганами и неприятностями. Крайне неприятные ощущения — увидеть подобные глаза. Они не умеют хитрить и скрывать свои дурные намерения.

Но определить каждого человека по взгляду: хороший он или мерзавец — это всё ж таки миф. Я знала очень много плохих парней, чьи глаза мне никогда ничего не говорили. Поэтому и считала это совершенно бесполезным, хоть и распространённым убеждением. В действительности среди социопатов попадаются умные и харизматичные люди, поэтому лучше всего обращать внимание, как этот человек копирует ваши жесты. А судить по глазам — плохая идея. Они лишь отвлекают, создавая чувство дискомфорта.

Вот и меня отвлекли, словно выплеснув всю свою злобу на пассажиров. Глаза, совершенно лишённые нормальных человеческих эмоций и эмпатии. Как будто я смотрела в две огромные чёрные дыры. Это не объяснить, но можно понять, если увидеть. Мёртвые глаза. Они встречаются у людей с чертами личности тёмной триады. В них есть что-то страшное, зловещее и угрожающее. Они словно говорят: "Я тебя убью, и твоё тело закопаю". Бездушный взгляд потенциального убийцы. Такой скрыть невозможно, как ни старайся. Даже улыбка, которая появилась у него на лице, излучала негативную энергию.

Настоящий абьюзер.

Когда-то преподаватель филологии сказал мне, что у меня очень проницательные глаза, и я когда-нибудь смогу одним взглядом распознать душу человека.

Уже стала забывать об этом предсказании, но, внезапно столкнувшись взглядом с угонщиком, вдруг поняла: "Это время наступило".

Как активация третьего глаза. И всё увидела.

В его чёрных мёртвых глазах была смерть. Он не собирался лететь в Стокгольм, он собирался угробить этот самолёт со всеми нами вместе. Для меня это было как ещё один виток, а вот для людей, находящихся в самолёте, — нечто другое. Они явно не хотели умирать из-за какого-то шизофреника. Вот только то, что он собирался сделать, знала я одна.

Но пока я размышляла, с какой стороны подойти к этому делу, мент, уже приняв решение, выдернул из борсетки свой пистолет и, удерживая его двумя руками, направил на угонщика громко рявкнув на весь салон:

— Стоять! Руки вверх, чтобы я их видел! Выполнять немедленно.

Не самое правильное решение.

Не знаю, как остальным, но мне показалось, что этот безопасник сейчас сделает предупредительный выстрел в воздух, а так как мы находились в замкнутом пространстве, протаранит пулей какой-нибудь жизненно важный орган самолёта. Были прецеденты.

На лице лётчика-террориста появилась улыбка гиены. Он не стал поднимать руки вверх, а сложил их на груди и насмешливо произнёс:

— Впереди грозовой фронт. Минут через десять начнётся турбулентность. Знаешь, что такое столкновение воздушных масс разной температуры? Автопилот здесь бесполезен, и если я не буду сидеть за штурвалом, мы все умрём. Я готов к этому, а пассажиры? Ты их спросил? Они согласны?

Вот вам и безопасность линий! Мент словно и не услышал, что ему сказал пилот, а наоборот, ещё громче заорал, зациклившись на одной фразе:

— Руки подними, чтобы я их видел!

В салоне наступила мёртвая тишина, даже было слышно жужжание какой-то мухи-безбилетницы.

Я прикрыла глаза, выдохнула и медленно поднялась на ноги.

Глава 3

Подняться мне не дали. Хотя я ухватилась за впереди стоящее кресло, обе женщины, вцепившись мне в руки, дёрнули назад с такой силой, что я мгновенно оказалась на своём сиденье.

— Куда? — спросили одновременно. Даже не спросили, а громко зашипели мне в уши, как два суслика.

Так показалось. Во всяком случае, ни одна змея не в состоянии шипеть так же громко, как этот зверёк.

— В уборную, — я глянула на Наталью Валерьевну, оглянулась на Екатерину Тихоновну.

Обе смотрели на меня стеклянными глазами, и я решила напомнить:

— Забыли? У меня с мочевым непорядок. В аэропорту из-за этого бегала раз десять. — Заметив, что взгляды у обеих не изменились, добавила: — Эм, жо.

Ну а что. Вдруг они не поняли, что такое уборная, и решили, что я собралась с веником салон прибрать, ну или хотя бы коврик подмести, поэтому и вылупились на меня как на нездоровую. Я ведь свою медаль тоже в подобном ракурсе разглядывала, прочитав надпись о наведении порядка.

— Да ты тридцать раз туда бегала, — возмутилась Наталья Валерьевна.

Считала она, что ли, мои походы в туалет? Или в блокнотик записывала? Но главное, что помнила. Про то, что я тупо хотела водочку пивом полирнуть, ей ведь и в голову прийти не могло, в силу моего возраста, а значит, должна была быть уверена: пучило мне мочевой. Гиперактивность детрузора, как минимум, если знала, что это такое. Хотя, возможно, она мою беготню причислила просто к возрастным изменениям и не обратила внимания. Ну так хоть сейчас должна была подумать над этим, а не упираться как барашка в новые ворота.

Была у меня подружка в прошлой жизни. Мартой звали. Однажды собрались на посиделки к приятелю на дачу, который приходился сыном одного видного деятеля. Рядом с камином отдохнуть, в сауне попариться, в бассейне поплескаться. Дрова трещат, виски и прочее. Тем более на улице мело вовсю, хоть и март наступил. Словно бабка Евдоха ковры и перины свои выбивала как в последний раз, и морозец под десять градусов.

Так дура-Марта примчалась в юбочке, из которой задница торчала, и в тонких колготках. Совсем сбрендила. Знала же, что будет всего три особи мужского пола, и те со своими жёнами, к тому же мы не трахаться ехали, а оторваться за рюмкой. А уж если невтерпёж было хоть перед кем покрасоваться, купила бы себе новый купальник, у которого вместо трусиков только шнурки, а вместо бюстгальтера — полосочки не шире сантиметра, и вполне соблазнительно смотрелась в бассейне. А то она как в дом вошла, мне рядом с камином холодно стало, глядя на неё. И вроде на морозе недолго пробыла, но ей хватило. Не меньше двух недель, как заводная, каждые пять минут в уборную бегала, словно на работу.

Июнь, конечно, с мартом не сравнить, но мало ли? Я в море несколько часов бултыхалась, а до этого мокрой в пещере мёрзла. Знала ведь об этом Наталья Валерьевна. Интересовалась, всё ли в порядке по-женски. Вот тогда было всё в ажуре, а сейчас, может, и догнало. Вот и подумала бы: мозги ей ведь для чего-то даны.

— А я вам о чём? — поддакнула я. — И терпеть невмоготу. Не мужик, чтобы в бутылку писать незаметно под юбочкой. Мне как минимум ведёрко требуется.

И что я не так сказала, что обе заерзали в своих креслах? Как будто и им невмоготу стало. Коленки свели вместе, словно демонстрируя, как терпеть нужно. Я и сама это знала, но только в туалет мне вовсе не хотелось. К тому же ситуация развивалась по неправильному сценарию, и Наталья Валерьевна должна была это понимать, если, конечно, работала под эгидой Михаила не только в рамках психоаналитика.

— Потерпи, сейчас проблему устранят, и сможешь пойти, — сказала Екатерина Тихоновна негромко, но с нажимом, и обе ещё сильнее вцепились мне в руки.

Проблему устранят? Это каким, интересно, образом? Скорее, усилят.

Я глянула вперёд, потому как, пока мы перешептывались, события начали стремительно разворачиваться совсем в плохую сторону.

Безопасник своим криком добился таки от пилота желаемого и, поковырявшись в своей борсетке, выудил наручники. Вот явно у него были проблемы и со слухом, и с мозгами.

Я, в принципе, была двумя руками «за», чтобы избавиться от опасного элемента в лице угонщика. Кроме этого, у меня имелось нехорошее предчувствие, что ни в какой Стокгольм мы не летим и через некоторое время он проявит себя как отъявленный террорист, направив самолёт в многоэтажное здание или вообще на Кремль, опередив таким образом американцев. Хотя, раз разрешил накинуть на себя браслеты, в ближайшее время сваливать самолёт не собирался, или до цели было ещё слишком далеко, и он был уверен в успехе.

Но на месте безопасника, прежде чем устранить проблему, я бы глянула в кабину и убедилась, что всё в порядке и есть кому управлять самолётом. А иначе наручники, в которые мент облачил морально неустойчивого пилота, выглядели очень плохой идеей.

Хорошо хоть пистолет убрал в кобуру и, улыбаясь, расшаркался перед пассажирами, успокоив их таким образом. Герой, как никак, поймал хулигана. В XXI веке народ бы уже заглушил рёв двигателей бурными аплодисментами, а эти продолжали взирать на происходящее с философским спокойствием, но при этом подозрительно поглядывали друг на друга, словно подозревая в чём-то. И никому в голову не пришло задать вполне напрашивающийся вопрос: "А кто посадит самолёт на землю?".

«Мол, бандита скрутили, и всё в порядке? Летим ведь, не падаем!»

Я-то думала, это у меня единственной уши заложило при наборе высоты, а создавалось впечатление, что мне одной пришло в голову их прочистить, глотая слюну, а остальные так и сидели с бананами в ушах.

Но безопасника, вероятно, чему-то всё же учили на земле. Откинул занавесочку, явив народу бортпроводниц, столпившихся у буфета или чего-то, напоминающего его. Во всяком случае, на кухне у Бурундуковых стояла подобная мебель.

Дверь в кабину пилотов была открыта, или, вернее сказать, я видела проём, а вот самих дверей разглядеть не удалось. Либо они были нараспашку, либо совсем отсутствовали, что, учитывая менталитет местного населения, меня бы нисколько не удивило. Сама уже несколько раз слышала, что СССР — самое безопасное государство в мире, а в сёлах, говорили, даже двери без ключей. Никто не ворует, все процветают дружно и счастливо.

Особенно комсомольцы. Почувствовала на своей шкуре уже не один раз. Или это просто я такая везучая? Остальные ведь живут годами, не наживая неприятностей. Когда-то и мне такие способности пророчили, и ведь верила. А тут даже Люся была обычной девочкой и вела достойный образ жизни, пока я не появилась и не начала «лохматить бабушку».

Мент скрылся в проёме. Осталось только дождаться его возвращения и определить по бледному лицу, до какой степени мы забрались в цугцванг и есть ли у создавшегося положения второй выход.

Самолёт тряхнуло. Народ выдохнул с громким: «О-о-о». Да я и сама машинально сжала подлокотники. Тот момент, когда ты понимаешь, до какой степени ненавидишь ситуацию, которой не в состоянии управлять.

Как у дяди Коли, моего соседа, когда он, накатив литр водки, попытался сесть на велосипед. Вот пусть ему докажут те, что утверждают, мол, если научился, никогда не позабудешь. Дядя Коля проехал всего полтора метра до скамейки около подъезда и, не останавливаясь, взял её на таран. Скамейка, хоть и была старенькой и деревянной, железного двухколёсного монстра вместе с его управленческим аппаратом победила.

Вероятно, в кабине безопасник столкнулся с чем-то невнятным, потому как около двух минут стояла тишина. Образно, конечно. Звук от ревущих двигателей никуда не делся, но народ молчал, а те, кому посчастливилось сидеть в креслах вдоль прохода, склонялись, пытаясь что-либо рассмотреть. Потом в кабину, как в чёрную дыру, шагнула бортпроводница и тоже пропала. Через минуту в тёмной материи исчезла ещё одна стюардесса.

А время ведь шло. До Москвы лететь всего-то час остался, хотя топлива, нужно полагать, и до Мурманска должно было хватить, раз угонщик в Стокгольм намылился. Но это, как говорится, не точно.

Слава Богу, последняя стюардесса пробыла там меньше минуты. Правда, когда она появилась в проёме, я её не сразу узнала. Словно кто-то в кабине занимался малярными работами и мазнул ей по открытым частям тела, чтобы поубавить любопытство.

Следом вышла вторая бортпроводница, а за ней мент. Судя по их бледным лицам, ничего хорошего внутри они не обнаружили.

Безопасник что-то спрашивал у стюардесс, они отрицательно мотали головами. Это заняло ещё несколько минут, а потом он, вероятно, сообразив, что нужно принимать какое-либо решение, прошёл в салон и бросил взгляд на пилота, который продолжал стоять с равнодушным видом, а потом глянул на пассажиров.

Все затаили дыхание, вытянув шеи, ожидая чего-нибудь ободряющего, но, по моему мнению, судя по выражению его лица, нам услышать было не дано.

— Внимание, граждане пассажиры, — громко произнёс он после некоторого раздумья, словно расставляя слова в уме, которые должен был произнести. — Ситуация на борту сложилась следующая: командир корабля, вероятнее всего, получил сильную дозу снотворного, как и штурман самолёта, и оба они не смогут принять участие в нормальной посадке нашего лайнера, всё равно на каком аэродроме. Второй пилот находится здесь, — он ткнул пальцем в угонщика, — но он предатель нашей Родины, товарищи. Можем ли мы доверить наши жизни и имущество СССР, я имею в виду лайнер и всё, что на нём находится, в руки человека, предавшего наши идеалы, поправшего наши законы, товарищи? Если мы согласимся на это, мы окажемся в чуждой нам, капиталистической стране, где, возможно, проведём долгие годы в застенках империализма. И не расценит ли руководство нашей партии подобные действия как оказание помощи преступнику?

Вот загнул, да ещё экспромтом! Я даже изначально решила, что ослышалась. До какой степени вбивают подобную ересь в голову, чтобы человек верил в то, что говорит! А с другой стороны, если вспомнить, что обсуждали чиновники в Европарламенте последние десять лет и, главное, искренне веря в тот маразм, то товарищ безопасник выглядел вполне нормальным, не полностью свихнувшимся на своей идеологии.

Просто для чего он говорил такими длинными и, я была уверена, не для всех понятными фразами? Время-то тикало, уходило неумолимо. Разве не проще было сказать: «Товарищи, — раз уж без этого слова никак, — кто из вас умеет управлять этой железякой, так как в противном случае мы имеем все шансы гробануться».

Всё. Коротко и понятно. Недаром говорят, что краткость — сестра таланта. А то словно доклад решил зачитать, а потом что? Пусть народ выступит в дебатах?

Пассажиры стали переглядываться, спрашивая друг друга о чём-то. Кто-то громко выкрикнул:

— Пусть летит в свой Стокгольм! — на ноги поднялся мужчина лет сорока. — Правильно, товарищи? — он обернулся, ища поддержки. — А правительство Советского Союза не даст нам сгнить в чужой нам стране. Ведь правильно, дорогие товарищи. А иначе самолёт может упасть, и погибнем не только мы. А если он рухнет на город? На Москву, столицу нашей Родины. Вы представляете, что будет? Сотни ни в чём неповинных граждан. Дети, которые сейчас мирно спят в своих домах и даже не представляют, какой опасности подвергаются.

— Точно! Пусть летит в свой Стокгольм, — поддержала какая-то женщина.

Он пусть летит! А мы что, отдельно двинем на Москву? Или это они так, чтобы соучастие не пришили? Как в анекдоте с чукчей: «Эти два ряда в тундру не летят».

И началась перекличка. Хорошо хоть, обе мои сопровождающие молча сидели и в споре участие не принимали, лишь изредка переглядывались. Хотя Наталья Валерьевна, учитывая её должность, как психиатр, должна была вклиниться в разговор. Тоже ведь идеологически подкованный товарищ.

Прослушала, какой аргумент оказался главным. Слишком шумно стало в самолёте, но безопасник вытащил ключи из кармана и отстегнул наручники.

Предатель не предатель, но ни одного, даже малограмотного, не нашлось, чтобы занять кресло пилота. Могли и не переспрашивать друг друга. И так было понятно, что пилот подготовился основательно.

— Иди, убирайся в свой Стокгольм. Стране легче дышаться будет, когда такие, как ты, покинут её.

Пилот потёр запястья и, протянув руку с открытой ладонью в сторону мента, что-то негромко произнёс. Его слов я не разобрала, зато как взревел безопасник в ответ, расслышали наверняка даже те, кто сидел на галёрке:

— Что ты сказал? Это табельное оружие. Я не имею права передавать его в чужие руки. А вдруг ты палить начнёшь по пассажирам? Что тогда? Достаточно того, что я убрал его из поля видимости.

— Да мне наплевать на твои права, — усмехнулся лётчик, — но мне совершенно не интересно сидеть за штурвалом, сознавая, что по салону бегает вооружённый псих. Мне не известно, что тебе в голову взбредёт, когда мы приземлимся. Не захочешь ли пристрелить меня как врага народа?

— Так ты и есть враг народа! —тут же нашёлся безопасник.

— И какой вред я нанёс народу лично? Кого-то ограбил или убил? Нет, я просто не хочу жить в этой стране. Давай, расскажи. Что молчишь? — спросил пилот. — Проснётся командир, и улетите домой вместе со своим имуществом. Кто на него позарится? Кому оно нужно? Отдай пистолет, всё равно его у тебя отберут, да ещё срок впаяют за незаконное ношение оружия. В Стокгольме свои законы.

— Нет, — попытался настоять на своём безопасник, — достаточно того, что я позволяю тебе сесть за штурвал. Оружие я не отдам. Может, ты и пользоваться им не умеешь, ранишь себя или какого-нибудь пассажира. А я, в свою очередь, дам тебе гарантию, что никто на твою жизнь зариться не будет.

Угонщик в ответ расхохотался: зло, истерично, запрокинув голову.

Прошла, наверное, целая минута, пока он успокоился, а народ в полной тишине взирал на это.

— Ну что ж, подождём, — наконец сказал он, — пока самолёт не начнёт падать. Возможно, на какой-нибудь город, как тут правильно заметил кто-то из пассажиров. И всё это по твоей вине. Хочешь проверить? И они тоже? — пилот махнул рукой в сторону салона.

Мент сглотнул, но руку к кобуре тянуть не торопился.

Его тоже можно было понять. А вдруг этот псих решит сразу избавиться от угрозы в лице безопасника? Подобное случалось и не раз. Да и не только от мента, а ещё парочку людей в салоне мог шлёпнуть или бортпроводницу для острастки. Чтобы больше никому в голову не пришло оспаривать роль командира.

Я оглянулась, всматриваясь в пассажиров и пытаясь определить: пилот один или у него есть помощники.

Лица были растерянные, у некоторых в глазах страх, у других — ненависть, осуждение.

Взгляд случайно выхватил пассажирку. Женщина лет тридцати. Выражение лица усталое, но без страха и ненависти, скорее в ожидании чего-то. Кожа бледная, черты заострившиеся. Не факт, что помощница, но из тех, кто сидел сзади, она единственная, которую я могла внести в список потенциальных врагов. А впереди обычно сообщники не садятся. Только в конце салона, чтобы все пассажиры были видны.

Безопасник решил схитрить. Вынул пистолет, вытащил обойму и, оттянув затвор, поймал патрон. И уже бесполезное оружие положил угонщику на ладонь.

— Так не пойдёт. Всё отдавай, — пилот вытянул вторую руку. — Я ведь не могу знать, а вдруг у тебя где-то запасной ствол припрятан? Не успею сесть за штурвал, а ты тут как тут с замашками начальника. Управлять самолётом — это не на самокате кататься. Тут спокойствие требуется, а ты меня в стресс загонишь.

Мент уже без раздумий вложил во вторую ладонь пилота обойму и патрон.

— Правильное решение, — похвалил его угонщик. — А теперь, — он вставил патрон на место, засунул обойму в пистолет и передёрнул затвор, — теперь будь так добр, отдай мне ключи от наручников, а себя пристегни к любому из кресел. Не хочу знать, что ты стоишь у меня за спиной. И поверь — никто не пострадает. Как видишь, конечная цель у нас одна: спасти пассажиров от лютой смерти, ну и имущество СССР, разумеется, — в его голосе появились нотки сарказма.

Безопасник не стал спорить, тем более когда в руках противника оказалось оружие. Пристегнул себя к ближайшему креслу и остался стоять на ногах.

Пилот растянул на лице улыбку и, бросив взгляд в салон, сказал: «Лёля, солнышко, ну что ты сидишь, всё закончилось, как я и обещал. Или сюда».

На удивление, я оказалась права. С места поднялась именно та женщина с бледной кожей и бодро зашагала по проходу.

— Игорь, ну почему так долго? Я вся изнервничалась. Ты не говорил, что это продлится так долго, — сказала она, подойдя вплотную к своему сообщнику.

— Главное — результат, — улыбнулся лётчик и, повернувшись к бортпроводницам, указал на салон: «Все туда».

Повторять ему не пришлось. Все женщины мгновенно проследовали в указанном направлении.

— Ну всё, дорогая, — он откинул занавеску в сторону. — Усаживайся в любое кресло и наблюдай за народом. Мало ли. Если кто приблизится, на вот, держи, — Игорь вложил ей в руку оружие. — Просто направь пистолет на слишком прыткого и потяни пальчиком спусковой крючок. Помнишь, как на стрельбище, надеюсь? — он перевёл взгляд в салон. — Не советую, граждане, вести себя неправильно. Просто наслаждайтесь полётом, и очень скоро вы будете вспоминать этот рейс как всего лишь маленькое недоразумение. И Маша, — обратился он к одной из бортпроводниц, — сделай мне кофе и предложи пассажирам воду. У них, небось, рты повысыхали. Мы же не хотим, чтобы кто-то из них скончался от обезвоживания, — и всё так же улыбаясь, чмокнул свою подружку в губы и шагнул в кабину.

Значит, только двое: Бонни и Клайд. Ну что ж, теперь, когда мы знаем их в лицо и не ожидаем удара в спину, пора переходить к плану «Б».

Ваш выход, госпожа Синицына!

Глава 4

Подмосковье. Аэродром Жуковский.

25 июня 1977 года. 23 часа 45 минут. Кабинет генерала КГБ СССР Слуцкого Аркадия Николаевича.

Присутствовали:

1. Герой Советского Союза, генерал КГБ СССР Слуцкий А.Н.

2. Владимир Сергеевич Ильюшин. Герой Советского Союза, генерал-майор авиации, заслуженный лётчик-испытатель, заместитель главного конструктора ОКБ имени П.О. Сухого.

3. Звягинцев Аркадий Николаевич. Полковник КГБ СССР, заместитель генерала Слуцкого А.Н. по общим вопросам.

4. Черкасов Игорь Васильевич. Полковник КГБ СССР, заместитель руководителя особой группы 7-го управления КГБ СССР.

Ильюшин в кабинете генерала оказался совершенно случайно. Он по телефону ещё два часа назад согласовал перенос очередного испытательного полёта на опытном образце Су-27, на котором вот уже месяц, начиная с 20 мая, выполнял полёты, оценивая лётные характеристики нового истребителя четвёртого поколения. Сегодня синоптики обещали сложные метеоусловия: сильные грозовые дожди, шквальный ветер в зоне, где проходили испытания боевой машины. Ильюшин, посовещавшись с главным конструктором, а также с руководителем полётов, принял решение отложить вылет на сутки. Не все аэродинамические свойства были изучены, и не хотелось подвергать единственный экземпляр ненужному риску.

На аэродром он приехал заполнить журнал и в коридоре случайно столкнулся с генералом Слуцким, который мгновенно затащил его к себе в кабинет.

— Учитывая создавшуюся ситуацию, буду краток, — заговорил Аркадий Николаевич, когда все четверо остановились около огромной карты СССР, занимавшей всю свободную стену. — В 23:00 из Симферополя вылетел 154-й борт. Спустя приблизительно 35 минут, после того как он занял эшелон 11 600 и лёг курсом на Москву, на связь вышел сотрудник безопасности авиалиний. Подтвердил допуск, свой позывной и сообщил, что КВС и штурман получили сильную дозу снотворного и управлять судном не в состоянии. Сделал это второй пилот, и теперь он намерен изменить курс и приземлиться в Стокгольме. Есть ли на борту сообщники – неизвестно. После чего с лайнером связь пропала. Высота и курс неизменны, скорость — 500. Минут через двадцать будет у Харькова. В данном случае нам повезло узнать об этом на ранней стадии и оказаться всем в одном месте: — Особенно рад видеть тебя, Сергеевич, — обратился он к Ильюшину. — Мне нужны глаза и уши. Давай-ка поднимай в воздух свою экспериментальную модель и иди на встречу. При хорошем раскладе ты уже через полчаса встретишь его, и получим хоть какую-то информацию.

— Вряд ли в полчаса уложусь, — возразил Владимир Сергеевич, — я распорядился слить топливо, и только дозаправка займёт…

— Не займёт, — перебил его Слуцкий, — не слили, исключительно по халатности. Накажешь, но потом, а сейчас только спасибо сказать. Давай, Сергеевич, не задерживаю и жду от тебя доклада.

— Андропов уже в курсе и с минуты на минуту потребует результатов, — продолжил генерал, когда дверь за лётчиком-испытателем закрылась. — Игорь Васильевич, нужно наладить постоянное слежение по курсу и высоте и мгновенно докладывать о любых изменениях. Ну и совершенно не нужное в данный момент. Аркадий Николаевич, список пассажиров и выяснить, может, кто-то показался подозрительным в аэропорту. Все данные по лётчику — в кратчайшие сроки на стол. Мама, папа, бабушка, дедушка. Всё. Я должен знать причину его поступка до того, как меня об этом спросят. Сами знаете, после Беленко какая чистка была. Год не прошёл. И вызывайте борт. Если он действительно собрался в Стокгольм, ему с нами просто необходимо поговорить. Нужно ведь согласовать коридор, а то шведы примут его перелёт как нападение извне на их суверенитет.

*****

Воспользовавшись тем, что обе дамочки отпустили меня, я резко поднялась и развернулась. Тот, кто проектировал расстояние между сиденьями, разумеется, такой манёвр не предусматривал, поэтому хочешь не хочешь, а пришлось упереться в своё кресло одной рукой, чем Наталья Валерьевна и попыталась воспользоваться.

— Ева, сядь немедленно, — прошептала она и протянула руку вперёд.

Я ловко увернулась и, схватив её за запястье, в ответ злобно прошипела:

— Оставьте меня в покое.

Оттолкнув её руку, я вынуждена была задрать вверх левую ногу, чтобы перешагнуть через колени Екатерины Тихоновны. Хорошо хоть она не попыталась меня остановить. Только удивлённо посмотрела, как я перетаскиваю в проход вторую ногу.

— Эй, ты куда? — раздался глуховатый голос, в котором я сразу узнала сообщницу угонщика.

— Куда — куда, — буркнула я в ответ, — на Кудыкину гору. Ещё минуту просижу на месте, и придётся использовать помпу, чтобы выкачать из салона лишнюю жидкость.

Оказавшись полностью в проходе, я развернулась и зашагала к передней части самолёта.

— Что ты сказала? — спросила Лёля, поднимаясь с сиденья бортпроводников и помахивая пистолетом в правой руке.

Стало совершенно неуютно, когда я увидела, что курок пистолета в крайнем заднем положении, а ствол смотрит в салон. Между мной и подружкой лётчика было метров десять, а в проходе стояли и стюардессы, и безопасник, загораживая меня, но даже сложно было представить, какая паника могла начаться, если бы эта дура внезапно случайно нажала спусковой крючок.

— Я говорю, — сказала я, протискиваясь мимо бортпроводниц, которые смотрели на меня как на ненормальную, — что эти две старые кошелки, — я неопределённо указала рукой себе за спину, — меня в аэропорту не пускали в туалет, а теперь здесь чёрт знает что творится, а у меня мочевой не резиновый. До Стокгольма не дотянет. Да и вообще, Лёля, — я наконец продралась сквозь строй женщин, обошла мента и остановилась в четырёх шагах от направленного на меня дула, — если ты не организуешь живую очередь в это заведение, — я кивнула на двери кабинки, — тут скоро будет не продохнуть, как в туалете на Казанском вокзале. Ты бы Игоря спросила, что с нами делать. А пока будешь выяснять, можно я туда проскользну? — и я ещё раз кивнула в сторону кабинки.

Подумала, что мой возраст её не должен особо обеспокоить. Ну захотела девочка по нужде, и что с того? Сама должна догадаться, что желающих наверняка пруд пруди, только ерзают молча на своих местах, пока не припёрло окончательно.

Вот только бледная кожа женщины, её глаза, а особенно зрачки, которые я смогла только сейчас рассмотреть, мне не понравились. И гримаса боли на лице. В СССР были наркоманы? А почему нет? В армии чефирили, мазали обувной крем на хлеб — были умельцы! — и травку выращивали, и в домашних условиях готовили разную отраву, от которой коньки отбрасывали. Вот только, вероятнее всего, эта дамочка не относилась к их категории. Каким бы психом ни был пилот, но он бы не оставил в руках у наркоманки боевой пистолет, да ещё и со взведённым курком. А значит, можно предположить только один вариант: она чем-то больна, отсюда и бледный цвет кожи, и резко отточенные черты лица. Возможно, принимает сильные обезболивающие, которые на фоне стресса, а она точно находилась на нервах несколько часов, зная, что произойдёт в самолёте, не очень-то и помогают.

Во всяком случае, решила, что какой бы отмороженной она ни была, стрелять не будет, и аккуратно, бочком, на всякий случай контролируя её движения, приблизилась к дверце туалета.

Палец женщины лежал вдоль спусковой скобы, вероятнее всего, для своего успокоения, и я надеялась, что реакция у неё не такая быстрая, как у меня, хотя и не было понятно, зачем угонщик вообще дал ей оружие. Чего опасался?

Я сделала улыбку и негромко сказала: “Спасибо”, после чего проскользнула в уборную.

Будет у меня потом время посетить сие заведение или нет, было неизвестно, поэтому на всякий случай посидела на унитазе, пиная себя за то, что забыла закинуть пару салфеток в карман. Постояла перед закрытой дверью, прикидывая свои действия, и потянула ручку на себя.

Лёля перевела взгляд на меня, вероятно, думая, что я двинусь в обратном направлении, но я не собиралась покидать тамбур бортпроводников. Повернулась боком к женщине и, присев на корточки, стала распахивать дверцы буфета.

— Что ты ищешь? — полюбопытствовала Лёля, но не злобно, а скорее заинтересованно.

— Коньяк, водку, — проговорила я громко, так, чтобы меня расслышали не только стюардессы, но и пассажиры.

— Водку? — она вычленила самое главное.

Всё правильно. Если обезболивающих нет, то нажраться и забыться — самое то.

Она сделала шаг к буфету, сокращая между нами расстояние, и я резко выпрямилась, выбрасывая локоть ей в солнечное сплетение. В идеале должно было получиться. Увы, рассчитать абсолютно всё и предусмотреть все нюансы невозможно.

Лёля не просто шагнула вперёд, но и наклонилась вниз, заглядывая в открытые дверцы шкафчика. Причём сделала это быстро и одновременно со мной. Поэтому мой удар не просто усилился в разы, но и пришёлся женщине в левую сторону лица. Даже мыслей не было сделать такое. Прямое попадание в височно-челюстной сустав. Это не стокилограммовому мужику заехать моей комплекцией.

Лёлю отбросило в противоположную сторону с такой силой, что она пробила головой дверцу шкафчика. Правая рука откинулась назад, пистолет врезался в стойку буфета, и раздался выстрел. А женщина повалилась на пол, переворачивая тележку, на которой стояло пару бутылок с прозрачной жидкостью.

Мгновенно потянуло гарью, и запах сгоревшего пороха ударил в нос. В салоне громко закричали.

Я же, зациклившись исключительно на оружии, бросилась к пистолету, который, выскользнув из руки женщины, намеревался упасть на пол. Ухватила его за рукоятку и оглянулась, разыскивая глазами место, куда угодила пуля. И сразу обнаружила непредусмотренное отверстие на туалетной дверце. Хоть не в салон, и значит, никто не пострадал. Машинально бросила взгляд на пассажиров, которые с ужасом смотрели на меня, и оглянулась на Лёлю.

— А в самолёте нет спиртных напитков. — испуганно произнесла ближайшая стюардесса. — Это запрещено по инструкции. Иногда кто-то из экипажа перевозит, но сегодня ни у кого нет.

Создалось впечатление, что она подумала, будто я из-за водки размазала дамочку по стенке и теперь волновалась за свою челюсть. Монстра во мне увидела.

— Да мне и не нужно спиртное, — успокаивающе сказала я. — Это я так, к слову. Расслабься, всё в порядке.

Дверь всё ж таки была. Но мало того, что оказалась распахнутой настежь, так ещё и прижата к переборке пластиковым ящиком с бутылками. Голова женщины и лежала на этом ящике. Глаза были открыты и смотрели на меня, но только, увы, взгляд у них был безжизненным. Но после такого удара она и не могла остаться живой, разве каким-то чудом. Как любил поговаривать Джо Нантвич, жокей-неудачник: «Злостный случай».

Но, во всяком случае, боли её беспокоить уже никогда не будут.

Из кабины несколько раз донёсся чей-то голос, но в салоне самолёта было настолько шумно, что разобрать слова я не смогла. И на всякий случай поспешила внутрь, опасаясь, что наш угонщик может что-либо сотворить.

Дежурное освещение на боковых панелях и потолке вполне позволило разглядеть все объекты, находящиеся внутри.

Слева, пристегнутый к сиденью и склонив голову на грудь, сидел штурман. Кажется, эту профессию в 80-х упразднили или чуть позже. А вот пока такой человек летал, хотя мне помочь он не мог ничем в силу своего состояния.

Справа вполне себе бодрячком сидел самый юный из отряда, которого второй пилот по какой-то причине не опасался. Смотрел на меня расширенными глазами, хотя, вероятнее всего, они у него такими сделались ещё до моего появления.

Командир, также склонив голову на грудь, не подавал признаков жизни, а второй пилот, опустив ноги вниз, которые до этого лежали на небольшой подставке, высунулся из-за спинки, и мы уперлись друг в друга глазами. Я сделала шаг вперёд и влево, останавливаясь за стулом, который разделял пилотов, и держа угонщика под прицелом.

Что-либо сделать из своего положения он бы не успел, а промахнуться с расстояния в один метр у меня бы не получилось. И мы оба это понимали. Однако на его лице эмоции сменяли друг друга с такой скоростью, что отгадать, о чём он думает, я была совершенно не в состоянии. Разве что одно должно было точно зависнуть у него в голове: "Кто я такая и откуда взялась?" Вот только мой возраст разрушал все его мысли.

— Ты кто? — наконец он всё же решил поинтересоваться.

— Пассажир, — я растянула губы в улыбке, — и мне любопытно знать, куда мы летим. Что-то вариант со Стокгольмом мне почему-то кажется сомнительным. Что ты задумал? А то мне в Москву нужно, а тут ты со своёй воронкой.

Он тоже улыбнулся, но как-то насмешливо. Вероятно, за свою жизнь совершенно не волновался, ведь даже безопасник сдался.

— А какая тебе разница? — выговорил он, щурясь. — Здесь я командую, и ты вместе со всеми на меня молиться должна. — Он задумался на мгновение и переспросил: — И о какой воронке ты сейчас сказала?

Я кинула взгляд на множественное количество приборов и датчиков, выцепив только одно: работал автопилот, и пока он не отключён, мы были в какой-то безопасности.

То, что для меня приборы были в основной своей массе абсолютно непонятны, он тоже понял и заржал, слегка истерически. Но его глаза при этом беспокойно забегали в разные стороны, и я приняла самое безумное решение в своей жизни и в то же время единственно правильное.

— Я не люблю молиться, — сказала и сама удивилась твердости своего голоса. — В церковь не хожу и вообще я комсомолка. А комсомольцы в загробную жизнь не верят, — и плавно потянула спусковой крючок.

Его голова дёрнулась и театрально легла на правое плечо.

Опять гарь и вонь от сгоревшего пороха. Выстрел, оказался гораздо громче, чем в тамбуре стюардесс. Там был просто хлопок, здесь даже в ушах бухнуло.

Я поморщила носик от неприятного запаха и, опустив ствол пистолета вниз, потянула флажок предохранителя. Курок автоматически сорвался, но замер, не достигнув ударника. Всё было кончено. И я понадеялась, что больше ни в кого стрелять не придётся.

Бортинженер вскочил с места и, перегнувшись через кресло, глянул на пилота. Разглядев небольшую ранку на голове, из которой сочилась кровь, он расширив глаза ещё больше, закричал:

— Что ты наделала?! Ты его убила! Кто теперь посадит самолёт?! Мы же разобьёмся!

— Рот закрой и сядь на место, если не хочешь, чтобы я и тебя пристрелила, — пригрозила я, приставив пистолет к его голове. — Выстрелить он не мог, но пацан ведь этого не знал.

Он брякнулся на своё сиденье и, закрывшись руками, тихо прошептал:

— Пожалуйста, не надо, у меня мама.

Надо же, ещё один с мамой нашёлся.

— Сиди и не дёргайся. Откроешь рот, когда скажу. Понял?

Он закивал.

— Вот и отлично.

Я полезла в карман к бывшему угонщику и, выудив ключ от наручников, хотела их дать парню, но увидела в проёме двери белое, как полотно, лицо бортпроводницы.

Я их до сих пор особо не разглядывала, повиснув на своей волне, и только сейчас всмотрелась в дамочку. Блондинка, хорошо за тридцать. Шапочку свою где-то потеряла, и короткие волосы были растрепаны. Вероятно, хотела шагнуть внутрь, но, заметив в руке пистолет и то, как борт-инженер прикрылся руками от меня, встала как вкопанная.

— Как зовут? — поинтересовалась я.

— Я Жанна, старший бортпроводник.

В голове сразу напелась песенка из далёкого детства: «Стюардесса по имени Жанна, обожаема ты и желанна».

И, в принципе, привести голову в порядок и милое личико получилось бы. Вполне себе желанное. А короткая стрижка ей совсем не шла. На полгодика забыть про парикмахера, чтобы волосы до плеч отрасли и вот тогда в самый раз.

— Ты вот что, Жанна, отстегни мента и скажи ему, пусть сюда подойдёт в темпе вальса.

Я бросила ей ключ, но она осталась стоять истуканом, и он свалился к её ногам.

— Быстро, Жанна, очень быстро! — прикрикнула я на неё, и женщина, очнувшись, присела, подняла ключ и побежала в салон. А в зоне сервировочного блока появилось озабоченное лицо Натальи Валерьевны. А за ней маячила фигура Екатерины Тихоновны.

Припёрлись обе, и теперь на пару разглядывали Лёлю. Нашли, что рассматривать. Ясно ведь, несчастный случай. Правда, с пилотом несчастный случай будет трудно объяснить потом, когда приземлимся. Если, конечно, подобное произойдёт в этой жизни.

Глава 5

— Ева?! — голос Натальи Валерьевны проскрежетал, словно железом по стеклу. Наверное, именно этот звук не любил Высоцкий: не когда на самом деле проводят железом по стеклу, а вот как сейчас — противный, мерзкий женский голос.

Она прошла в кабину, оглядываясь по сторонам, увидела пилота с дырочкой и машинально прикрыла рот левой рукой. И, вероятнее всего, в голове у неё ко мне появилось множество вопросов.

— Ева?! — она отняла руку и уставилась на меня. — Ева, ты что здесь натворила? Это ты стреляла в него?

Захотелось сказать, что сам застрелился, хотя я и пыталась этому помешать, но, глядя в ошарашенные глаза Натальи Валерьевны, честно призналась:

— Самозащита. Мне показалось, что он на меня хотел напасть. Вот я с испугу и нажала на спусковой крючок.

Екатерина Тихоновна остановилась рядом и, оценив обстановку, тихо прошептала:

— Наталья Валерьевна, что теперь будет? Кто посадит самолёт?

Правильный вопрос, а то: «Это ты его убила?» Какая теперь-то разница? Обратно всё равно не отмотать.

Ответить ей никто не успел. В кабину протиснулся безопасник, сдвинул борт-инженера в сторону и, перегнувшись через спинку кресла, стал искать на шее пилота пульс. Совсем не здоровый. Слева на лбу — характерное отверстие. Дураку ясно, что с пулей в голове долго не живут, а вернее, совсем не живут, хотя читала про пару случаев во время Великой Отечественной. Но это точно был не наш случай.

— Ты что, его пристрелила?

Ещё один озабоченный. Или, будучи ментом, решил сразу провести расследование? Так он не Эркюль, и мы не в заснеженном поезде. Пока будет разбираться, можем носом клюнуть.

Но тон его голоса не предвещал ничего хорошего, хотя до меня добраться ему было сложно. Требовалось сначала сдвинуть с места двух дамочек.

Я проигнорировала его слова и обратилась к психологу:

— Наталья Валерьевна, пока у него мозги с катушек не съехали, предъявите ему своё удостоверение и прикажите подчиняться мне. И, пожалуйста, сделайте это быстрее, потому как время работает против нас.

— Тебе!!! — их голоса слились в один гул.

— Ага, — я попыталась сделать обворожительную улыбку, но, вероятнее всего, вышла гримаса, ничего общего с обворожительностью не имевшая. Подумала несколько секунд и, учитывая, что они молча буравили меня своими зенками, добавила: — Если у вас есть план «Б», готова вас внимательно выслушать. Но прежде чем мы соберём консилиум, я бы предложила вытащить лётчиков. Автопилот бывает ломается, и пока места заняты телами, мы ничего не успеем сделать.

Они продолжили молчать. Глянули мельком на кресло командира, потом на второго пилота и ничего не ответили. Решила, что плохо расслышали меня, и, подняв указательный палец на левой руке на уровне груди, пояснила:

— Это план «А».

Наталья Валерьевна первой пришла в себя. Возможно, потому что стояла почти вплотную и лучше расслышала мои слова. Но она и должна была, как психиатр, работающий в серьезной структуре, быстрее отреагировать, отсортировать в голове ненужное и прийти к заключению. Что, в принципе, и сделала.

Не оборачиваясь и продолжая смотреть мне прямо в глаза, негромко произнесла:

— Кто-нибудь, ущипните меня, пожалуйста.

Мент глянул на Екатерину Тихоновну, она на него. Вероятно, как мужчина, он постеснялся это сделать и отодвинулся чуть в сторону, предоставив женщинам самим разобраться между собой. Но и Екатерина Тихоновна замешкалась, поэтому я, недолго думая, свободной левой рукой, стараясь сделать не особо больно, шлепнула психологичку по щеке. Вышло звонко, даже очки съехали на переносицу.

Наталья Валерьевна попыталась отступить назад, хватаясь за щеку, но уперлась в препятствие в лице Екатерины Тихоновны и почти едва слышно произнесла:

— Ева?

Не придумала ничего умного, что ей ответить, поэтому повторила, снова направив указательный палец в потолок:

— План «А».

Что она прочитала в моих глазах, я могла только догадываться, но Наталья Валерьевна, вероятно, тоже осознала, что тела, одно из которых совсем мертвое, а второе — не добудиться, занимают кресла не по праву. Она внезапно выудила красное удостоверение, раскрыла его и, развернувшись к безопаснику, сказала:

— Старший лейтенант Комитета государственной безопасности Колыванова Наталья Валерьевна.

Всего-то старший лейтенант? Я-то думала, глядя на её возраст, а она уж точно старше Синицыной, что как минимум майора имеет. Но раз недоросла, возможно, недавно оказалась на этом месте.

Была уверена, что мент глянет на удостоверение моей соглядайши и выпадет в осадок, но нет. Он не растерялся. Выудил из внутреннего кармана похожее удостоверение и, раскрыв его, приблизил к лицу Натальи Валерьевны. Едва ей в очки не заехал.

— Старший лейтенант Комитета государственной безопасности Моргунов Игорь Николаевич.

Надо же, и этот из Комитета, а я думала — простой мент. Что ж он такой дерганный, как будто впервые получил ответственное самостоятельное задание? А может и в самом деле впервые и вероятно ожидал от этого рейса нечто более интересное чем два трупа на борту и полное отсутствие лётчика, который бы сел за штурвал.

— О-о-о, — протянула я, — давайте ещё письками меряться начнёте.

— И кстати, — Игорь протянул в мою сторону открытую ладонь, — пистолет давай, он табельный. Мне и так ворох бумаг отписывать благодаря тебе.

Ну надо же! Увидел пистолет и совершенно забыл, в какой мы жопе. Всё внимание на табельное оружие.

— Кому отписывать? — усмехнулась я, — Господу Богу? Если ты не поможешь освободить кресла немедленно, отписываться ни перед кем не придётся.

— Всё равно отдай, пока ты ещё кого-нибудь не подстрелила.

— Возьми, — я быстрым движением извлекла магазин, который упал на пол с громким шлепком. Пока глаза безопасника устремились вслед за ним, я свернула скобу, сбросила флажок и оттянула затвор, выбрасывая последний патрон. Отбросила затвор в одну сторону, пружину в другую и положила на ладонь старлея оставшуюся в руках рамку.

Мне показалось, что его лицо почернело.

— Ты что сделала?! — едва не завопил он, пытаясь определить, куда разлетелись части пистолета.

— А зачем тебе оружие в космосе? — ответила я вопросом на вопрос. — Вот приземлимся, тогда и разыщешь свои запчасти, а сейчас они тебе не пригодятся.

Пока он ловил открытым ртом воздух, придумывая, что сказать, Наталья Валерьевна глянула мне в глаза и спросила:

— Ева, ты знаешь, что делать?

Я кивнула, а чтобы кивок не приняли за обычное мотание головой, сказала:

— Да.

Наталье Валерьевне понадобилось три секунды, чтобы определить, на чьей она стороне. Перевела взгляд на своего оппонента и требовательно произнесла:

— Нужно вытащить тела с кресел. Немедленно.

— Зачем? — тупо поинтересовался старлей, пытаясь разглядеть на полу свои запчасти. — Вы в состоянии решить нашу проблему? А может, вы знаете, как выкрутиться из этой ситуации? — он перевёл взгляд на Наталью Валерьевну.

— Я — нет, — ответила она, — но я знаю, кто это сделает.

Екатерина Тихоновна и Игорь уставились на неё с удивлением и надеждой.

— И кто? — спросил старлей, придвигаясь ближе.

— Она, — Наталья Валерьевна, не глядя, направила указательный палец на меня, — у неё IQ выше, чем у Эйнштейна, в два раза. Она в состоянии мгновенно оценить ситуацию и принять из десятков возможных вариантов единственно правильное решение.

У Екатерины Тихоновны от удивления рот раскрылся до неприличных размеров. У старлея глаза выкатились вперёд, но, вероятнее всего, я их перещеголяла. Моя нижняя челюсть опустилась вниз едва ли не до хруста, а глаза выпучились так, что где-то внутри резануло болью.

Это про меня?!

Взгляд Игоря чуть ли не прыгнул в мою сторону, вернулся на Наталью Валерьевну, и он задал вполне уместный вопрос:

— Она умеет управлять самолётами?

Ну да. Тут мало найти правильное решение. Нужно ещё его осуществить.

Рядом с головой старлея появилась голова борт-инженера с такими же весёлыми глазами.

До Натальи Валерьевны тоже дошла абсурдность ситуации, и она, повернув голову в мою сторону, упавшим голосом спросила:

— Ты сможешь этот самолёт посадить?

И что ответить? Да я даже, как приборы называются, не то что не знала, совершенно не представляла, для чего они нужны. Не все, конечно, но точно большую часть.

Спидометр помнила, правда, без малейшего понятия, как он определял скорость, если при этом колёса не крутились по земле. Да мне это и не нужно было никогда. Прибор, который определяет положение судна относительно горизонта, — хрен знает, как его зовут. И высотомер — вот этот именно так и назывался. Ещё где выпускаются шасси и закрылки.

А для чего здесь куча разных датчиков, как они работают и помогают во время полёта, для меня был тёмный лес.

Но нужно было что-то отвечать. Я мазнула взглядом по приборам и твёрдо ответила, именно так, как учила героиня одного культового фильма: мол, ляпай, но уверенно.

— Разберемся.

Создалось впечатление, что эта четвёрка как минимум неделю репетировала выкрикивать одну и ту же фразу одновременно и добилась в этом деле идеальных результатов. Во всяком случае, их синхронности можно было позавидовать.

— Ты умеешь водить самолёты?!

Вот же чёрт. Разве я так ответила? Я ведь просто пообещала разобраться. Пока неизвестно как, но можно ведь придумать. Он, конечно, огромный, и наверняка какие-то детали отличаются от велосипедных, но в целом — просто вид транспорта.

Увы, всё, что я поняла из этого вопроса: если я немедленно не подтвержу свои полномочия, они мне не помогут и будут орать в эфир до последнего: «Лёлик, SOS!».

И я кивнула.

— Даже не хочу знать, где ты этому училась, — прошептала Наталья Валерьевна, — просто скажи, чем мы можем тебе помочь.

Ага, не хочет она. Это сейчас она не хочет, а если, не дай Бог, мы нормально приземлимся, даже представить трудно, сколько человек мне одновременно вопросы задавать будут. Вот интересно: детектор уже изобрели?

— Для начала нужна грубая мужская сила, — ответила я, — вытащить обоих пилотов. Трупы унести в хвост самолёта, чтобы не нагоняли тоску. Командира положить в тамбуре стюардесс и задернуть занавеску, чтобы народ сюда не пялился. Мужчины, вас двое, и вы вполне справитесь. И, как тебя зовут, сделай свет поярче в кабине, пока будете таскать тела.

— Виталик, — запоздало ответил борт-инженер и, вздохнув, добавил: — Сегодня мой первый самостоятельный рейс. Если выживем, я его, наверное, не забуду до конца жизни. Меня дома жена ждёт, — он сделал паузу и добавил: — беременная. Если родится девочка, я её Евой назову. Обещаю.

— Скажи ещё честное комсомольское, — пошутила я, но он тут же вытянулся и гордо произнёс:

— Честное комсомольское.

Кто бы знал, каких трудов мне стоило не заржать! А говорил, мама у него. Так бы сразу и сказал, что молодая жена дома ждёт.

В кабину заглянула Жанна и робко спросила:

— Там пассажиры нервничают. Спрашивают, что происходит и можно ли им в туалет?

— Можно, Жанна, — ответила я за всех, — пусть ходят в хвост, тут им пока нечего делать. И скажите, что всё в порядке. Угроза ликвидирована, и мы летим в Москву. Никакой заграницы не будет.

Она, как показалось, хотела что-то ещё спросить, но передумала и, развернувшись, вышла.

— Всё, — скомандовала я, когда кабина ярко осветилась, — лишние в салон, а вы двое вытаскивайте их. Начинаем с первого пилота.

Как только место КВС освободилось, я тут же заняла его на правах командира, хотя точно помнила: если пилот один, ему следует сидеть в правом кресле. Что только там все нужные рычаги в доступной близости. Но пока это было не к спеху, поэтому принялась разглядывать приборы, надеясь, что когда борт-инженер закончит перетаскивать трупы, сможет объяснить то, что меня заинтересует.

Они вытащили тело угонщика, сообщив, что женщину уже перенесли в хвост самолёта. Оказалось, на борту имелись носилки для пострадавших.

Кроме того, в самолёте находилось три вполне квалифицированных врача, и я надеялась, что они смогут придумать, как привести в сознание командира. Однако Наталья Валерьевна отрицательно покачала головой и добавила для пущей убедительности:

— Если его и штурмана немедленно не доставить в больницу, шансы на то, что они выживут, — минимальны.

Хотела пошутить на тему, что мы все в самолёте — потенциальные покойники, но, увидев на лице психолога такое выражение, будто она съела без сахара как минимум три африканских диких лимона, передумала.

Да и вообще, в СССР юмор был не ахти. Тонкий не понимали, а уж про чёрный даже заикаться не стоило, тем более в такой, на первый взгляд, подходящей обстановке.

*****

Подмосковье. Аэродром Жуковский.

26 июня 1977 года. 00 часов 10 минут. Контрольно-диспетчерский пункт.

К этому времени удалось собрать шестнадцать человек, у кого был допуск к подобной информации.

Борт 6715, Симферополь — Москва, продолжал следовать прежним курсом и на запросы хранил полное молчание.

Ильюшин сообщил, что до цели осталось двенадцать минут, когда зазвонил телефон, нарушив мерное гудение помещения звонкой трелью.

Полковник КГБ СССР Звягинцев Аркадий Николаевич уже десять минут буравил серый корпус аппарата тяжёлым взглядом, ожидая доклад от группы, спешно выехавшей на квартиру Теблицкого Игоря Петровича, второго пилота Ту-154, который, по неподтверждённым данным, пытался угнать пассажирский лайнер в Стокгольм. А неподтверждёнными данные считались по одной причине: угонщик давно должен был выйти на связь самостоятельно, поставить их перед фактом, изменить курс и получить эшелон следования. Но борт не только хранил молчание, но и не отклонялся от курса, что было совершенно нелогично. Какие-то требования ведь должны были быть выставленны.

Получив сообщение, полковник почувствовал, как на лбу выступили капельки пота, и, положив перед собой чистый лист бумаги, стал быстро записывать то, что ему диктовал собеседник.

В конце разговора он дал указание провести в квартире самый тщательный обыск и, взяв лист бумаги с записанным текстом, обратился к Слуцкому:

— Товарищ генерал, на квартире второго пилота, в комнате, на столе группа обнаружила записку, которую он оставил для тех, кто будет расследовать это дело. Он не собирается пересекать границу и угонять самолёт. Он ведёт его на Москву. Я приказал сделать самый тщательный обыск, — и полковник протянул лист.

Генерал пробежал глазами по тексту, нахмурился и прочитал его более вдумчиво. Оторвал взгляд от листа и глянул на своего заместителя, словно ожидая какого-либо дополнения. Полковник, протерев лоб салфеткой, сказал:

— Имеем цель и предпосылки. Соединить вас, товарищ генерал, с Андроповым?

Слуцкий несколько секунд переваривал в голове информацию, после чего, приняв решение, шагнул к карте — не такой большой, как в его кабинете, но вполне приемлемой.

— Я и так знаю, что скажет Юрий Владимирович, — произнёс он, словно ни к кому не обращаясь. — 154-й не должен добраться до Москвы. Вот, — он ткнул пальцем в карту, — самое подходящее место. Поля и всего два небольших населённых пункта. Разброс будет, разумеется, большой, но если прямо сейчас поднять батальон, они успеют оцепить место падения до того, как о нём узнает местное население. Готовьте 25 МиГ на перехват. Кстати, выяснили, почему в самолёте 190 человек?

— Так точно, товарищ генерал, десять детей без места.

Слуцкий оторвался от карты, глянул на своего заместителя и произнёс:

— Выполняйте, Аркадий Николаевич. И соедините с Андроповым.

Полковник Звягинцев кивнул и пошёл отдавать распоряжения. Генерал ещё раз окинул взглядом карту и подошёл к столу, около которого уже стоял майор с трубкой в руках.

Весь разговор продлился меньше минуты, в чём Слуцкий изначально был уверен, как и в том, что ему скажет Андропов.

И так как приказ был уже отдан, генерал подошёл к окну и глянул на аэродром. Вокруг одного из МиГов уже стояла суматоха: бегали люди в комбинезонах, стоял топливозаправщик.

Слуцкий достал из кармана портсигар, выудил из него сигарету и, прикурив, выпустил струю дыма в открытую форточку.

Понятное дело, судьба пассажиров изначально была предопределена. Но одно дело, когда бомбу взрывает на борту террорист, и совсем другое дело, когда нужно отдать приказ расстрелять гражданский самолёт, на котором 190 душ, спешащих домой, к родным и близким.

Он затушил окурок в пепельнице, стоящей на подоконнике, и перевёл взгляд на хмурое небо над аэродромом.

— Товарищ генерал, — голос майора вывел его из задумчивости.

Он обернулся и кивнул.

— Товарищ генерал, список пассажиров рейса 6715, — проговорил майор, бледнея с каждой секундой.

— Хорошо, — ответил Слуцкий, — оставь. Он сейчас не понадобится.

Но майор остался на месте, держа в руках папку для бумаг. Он помялся и совсем тихо произнёс:

— Товарищ генерал, на борту самолёта находится… — майор умолк, не зная, как сообщить внезапную новость, но, увидев строгий взгляд, направленный на него, выпалил на одном дыхании: — Товарищ генерал! На борту самолёта находится Екатерина Тихоновна Слуцкая. Ваша жена.

Глава 6

Пока народ был занят, я более-менее освоилась, если можно было так сказать. Кресло совершенно неудобное, и, по моему мнению, через несколько часов полета на таком сиденье задница как минимум неделю будет принимать свою прежнюю форму. Ремень безопасности без преднатяжителей тупо крепился в трех точках. А посему в его эффективности в критической ситуации я реально сомневалась.

Ну и пора было обозначить себя в пространстве. Летим по курсу, эшелон не меняли, но, возможно, нас уже с земли двести раз вызывали, а мы молчим.

Правда, как объяснить диспетчеру, что у нас один пилот спит, а второй нечаянно умер, пока не представляла. Как там отреагируют на это, неизвестно, а еще на то, что далее будет рулить несовершеннолетняя девчонка. Это им точно не могло понравиться. Я потянулась за наушниками и замерла.

У самолетов на левом крыле красная лампочка, а на правом — зеленая. Это я помнила, и потому зеленый отблеск на стекле меня немного ошарашил. Ну не такси же Брюса Уиллиса рядом пролетело вместе с Пятым элементом.

Я машинально ойкнула от неожиданности и оглянулась. Даже то, что в кабине горел свет, не помешало мне различить в темноте зеленый огонек. И находился он не в районе крыла, а прямо напротив кабины.

Виталик отсутствовал, и где можно было уменьшить свет, я не знала, поэтому сложила ладони вокруг головы и всмотрелась в темноту, пытаясь разглядеть неизвестного пришельца.

На каком расстоянии от нас находился сосед, разобрать было невозможно, но вот моргающие огоньки красного, зеленого и белого цветов я различила прекрасно. И это был не пассажирский лайнер. То есть, кто-то сообщил на землю об угоне, и оттуда прислали истребитель присмотреть за нами.

Причём с двойным оперением! Или МиГ-29 или Сушка 27-ая.

Понадеялась, что сбивать нас никто не собирается, и на всякий случай дружески помахала ему ладошкой.

Обернулась на звук и, увидев борт-инженера, сказала:

— Свет убавь, как был.

Он протянул руку вперед и щелкнул выключателем. Осталось только глазам привыкнуть.

Он тоже заметил проблесковые огоньки и наклонился ко мне.

— Смотри, рядом с нами самолет. Ты видела? Они нам помогут.

Ага, помогут. Это каким же образом? На ходу перелезет к нам?

Но теперь я смогла его детально рассмотреть. По морде однозначно 27-ая. Не ходи к гадалке.

— Это военный самолет, — попыталась отрезвить его хотелки, — ты его вызвал?

Учитывая, что сам бы он не прилетел, значит, кто-то поставил в известность наше руководство.

— Нет, — Виталик замотал отрицательно головой, — это старший лейтенант Моргунов сделал. Он с кем-то разговаривал по рации, диктовал какие-то цифры, а потом сообщил, что нас пытаются угнать в Стокгольм. Около минуты молчал, а потом сказал: «Есть действовать по обстоятельствам» и повесил наушники на спинку кресла.

Ну да, я ещё подумала, что он так долго в кабине ковыряется, а старлей, значит, связался со своим ведомством, и они довольно-таки быстро отреагировали, хоть и повесили всё на бедолагу. Угонят – он будет виноват, не сумел обеспечить полную безопасность пассажирам. А уговорит приземлиться на родном аэродроме – честь и хвала его начальству. А возможно, и ему что-нибудь обломится: премия в размере месячного оклада.

Вопрос в том, как давно висит рядышком товарищ на истребителе и что успел разглядеть. У нас ведь свет ярко горел!

Ёпрст! Если он видел, как таскали пилотов, то я для него теперь главная террористка, раз заняла место КВС. Как же всё неудачно сложилось! И что им могло прийти в голову после таких картинок? А тоже самое, что и мне: доложит руководству и получит приказ на уничтожение.

— Мать, мать, мать!

Я одним быстрым движением напялила наушники и громко произнесла в микрофон:

— Ау, привет. Всем, кто меня слышит, отзовитесь!

В ответ не раздалось даже лёгкого скрипа динамиков.

— Эй, кто тут рядом, отвечай!

И тишина.

Но хоть кто-нибудь обязательно должен был ответить. Если бы услышал, сосед по космосу точно обязан был отреагировать: вопросы задать, потребовать отвернуть в сторону, заставить приземлиться. А тут мёртвая тишина. Вот это срань!

Я сорвала наушники с головы и развернулась к борт-инженеру.

— Виталя, где связь? Как оно включается?

— А, сейчас, — он наклонился к левому креслу и щёлкнул тумблером.

— Готово, — сказал он, выпрямляясь, — наверное, Игорь Александрович выключил.

— Какой такой Игорь Александрович? — не поняла я.

— Второй пилот.

Надо же. На лицо угонщик-террорист, а он его по имени-отчеству уважительно, несмотря на то, что тот ласты склеил. Или именно по этой причине.

— Эй. Все, кто меня слышит, отзовись, — я обернулась к Виталику, — какой у нас позывной?

— 6715. Вот, — он показал на табличку с номером.

Логично. Экипажи могут меняться, а позывной самолёта остаётся один и тот же. Не запоминать ведь каждый борт.

— Я 6715, всем, кто меня слышит. Алло! — громко сообщила я микрофону. И, вероятно, только ему и стоящему рядом Виталику.

В ответ ни звука.

Обернулась к инженеру глянув на него вопросительно:

— Виталик, где связь?

— Подожди, — он забрался в кресло второго пилота и, приложив к уху один наушник, принялся бубнить в микрофон.

Развернулся ко мне и растерянно сказал:

— Не работает.

А то я не догадалась! Разумеется, не работает, а иначе с нами обязательно кто-нибудь захотел бы поговорить.

— Так выясни причину и наладь связь, — наехала я на него, делая страшные глаза, — нам нужно срочно связаться хоть с кем-нибудь. И не смотри на меня как бурундук. Давай в темпе!

Он даже не шевельнулся, продолжая смотреть на меня оленьими глазами.

— Виталик, ты меня слышишь? Ау, — я помахала рукой у него перед лицом.

В кабину один за другим протиснулась вся наша команда.

— Что случилось? — спросила Наталья Валерьевна, которая шла во главе.

— Рация не работает, — ответила я, не оборачиваясь, — а этот дундук молчит.

— Как не работает? — протиснулся вперёд старлей. — Но ведь она работала, я разговаривал.

— Наверное, Игорь Александрович испортил, — пролепетал неуверенно Виталик.

— Ну так ищи поломку! — взорвалась я. — Если хочешь свою жену в роддоме встретить с ребёнком. Ты бортмеханик или кто?

— Но он это мог сделать где угодно, как узнать где? — глаза Виталика сползли на переносицу.

— А где угодно — это где? — поинтересовалась я.

— Мог пройти в хвост самолёта и там навредить, — пожал плечами Виталик.

— Стоп, стоп. Какой хвост самолёта? Проснись, — остановила я его, — он туда не ходил. После того как Игорь говорил с землёй, он пришёл сюда. Что он тут делал?

— Что делал? Сел в это кресло, — Виталик похлопал по сиденью.

— Ну вот, — сказала я, — значит, в доступной близости где-то навредил. А ты где был в это время?

— На своём месте, — он кивнул на сидушку за креслом второго пилота. — Я не видел ничего.

— А другой рации нет? — спросила Наталья Валерьевна.

— Есть, — обрадовался Виталик. — Переносная. Она как маяк работает. Если мы где-то приземлимся, можно будет её включить, и нас быстро найдут.

— Если мы где-то приземлимся, — фыркнула я, — нас и так быстро найдут. По обломкам.

— Ева, — голос Натальи Валерьевны аж зазвенел, — это не смешно.

— Конечно не смешно, — согласилась я. — Давай, борт-инженер, блин, ищи поломку. Выдёргивай тумблеры, выключатели, наверняка там обрыв. Не сиди. У тебя не больше десяти минут.

Я обернулась и громко крикнула:

— Жанна!

Бортпроводница мгновенно нарисовалась в проходе.

— Жанна, быстро отправь своих подчиненных в пассажирский салон и пусть найдут там радиолюбителя, который соображает хоть что-то в рациях. Сколько их будет, всех зови. Подожди, — остановила я её, увидев, что она собралась выйти. — Кофе есть?

— Тебе нужно кофе? — старлей сделал очумелые глаза и наклонился ко мне. — Какое кофе?

— Чёрный. Кофе — это он.

Внезапно его взгляд изменился, и он радостно воскликнул, указывая на боковое стекло:

— Самолёт! Рядом с нами самолёт. Они прислали помощь. Нужно им подать сигнал, что мы их видим!

— Ты совсем сбрендил? Какую помощь? Тебя что, заперли на крыше небоскрёба? — возмутилась я. К тому же они дружно навалились на моё кресло, вглядываясь в темноту. — Будешь сигнализировать, чтобы прислали пожарную машину тебя снимать?

— Но они нам помогут, — глаза старлея аж блестели от счастья.

— Как? Вы что, придурки? А ну сдвинулись на хрен назад, пока меня не раздавили. А ты куда упёрся, Виталик? Ищи повреждение. Дай связь с землёй! А ты, Жанна, глухая? Я что сказала сделать? Выполнять! И мне кофе принеси!

Они отхлынули от меня, как от прокажённой. Жанна вылетела в тамбур, а Виталик стал дёргать тумблеры в разные стороны.

— Ева, — Екатерина Тихоновна с удивлением уставилась на меня, — ты так ругаешься.

— Вернёмся в лагерь, сделаете по этому поводу комсомольское собрание, — съязвила я. — А сейчас делайте то, что я говорю, если хотите приземлиться.

Проняло или нет — неизвестно, но замолчали.

Постукивая ложечкой, явилась Жанна и протянула мне кофейную чашечку.

— Спасибо, — я улыбнулась. — Ты меня спасла.

Я сделала глоток и скривилась.

— Что это?

— Кофе, — удивлённо произнесла Жанна.

— Какой же это, на фиг, кофе? Да ещё сахара напиндюхала. Покажи упаковку.

Стюардесса нервно сглотнула и вытащила из кармана длинный пакетик толщиной с карандаш.

Нескафе. Ну надо же! Они уже в семьдесят седьмом году верили, что он думает про нас.

— А в зёрнах есть? Молотый?

— Так это и есть молотый, — продолжая удивляться, сказала Жанна.

— Какой на хрен молотый? Молотый не растворяется! Давай этой дряни три пакетика на чашечку и без сахара.

— Три? — Наталья Валерьевна наклонилась ко мне. — Ева, это очень вредно.

Бортпроводница, кинувшись было в тамбур, замерла, оглянувшись.

— Три, три, — подтвердила я.

Но даже три пакета на чашку его лучше не сделали. Правильно: если дерьма будет три кучки, оно вкуснее не станет.

— Самолёта больше нет, — сказал старлей, вглядываясь в темноту. — Кто-то видел, когда он исчез?

— Какая разница? — спросила я, делая глоток кофе. — Какая гадость! Из бамбука его делают, что ли?

— Ева, — Наталья Валерьевна пристроилась рядом и почти шёпотом спросила, — ты точно умеешь управлять самолётами?

— Не переживайте, как-нибудь сядем, — кивнула я и сделала ещё один глоток. — Сейчас приёмник заработает, свяжемся с землёй, и всё будет тип-топ.

Разумеется, я не была в этом уверена, но мне бы стало легче, если в самолёте началась паника? А так они на пару своими корочками успокоили бортпроводниц. Это я так думала. Во всяком случае, в салоне было спокойно. Даже несколько человек спали. Какое-то время плакал ребёнок, но потом и он затих. Екатерина Тихоновна несколько раз выглядывала в салон и, оборачиваясь к нам, на несколько секунд закрывала глаза, давая понять, что всё спокойно.

А потом ещё и на словах сообщала всё, что удалось разглядеть.

— Нашёл! — внезапно сказал Виталик, показывая в руках пучок разноцветных проводов.

— Молодец, — похвалила я. — Соединяй.

*****

Подмосковье. Аэродром Жуковский. 26 июня 1977 года, 00 часов 25 минут.

Контрольно-диспетчерский пункт.

Слуцкий стоял около открытой форточки, нервно курил и в который раз прокручивал в голове разговор с Ильюшиным. Что происходило на борту лайнера, понять было абсолютно невозможно.

Они не стали говорить открыто, чтобы не привлекать к разговору лишнее внимание, а действовали строго в рамках.

«Курс 380, азимут 22. Наблюдаю справа от себя цель. Десятый», — доложил Ильюшин.

«Десятый. Курс 380, азимут 22. Понял. Обстановка?»

«Наблюдаю яркий фонарь. Оба летуна не жильцы. Народу под фонарём как блох на собаке. Десятый».

Под фонарём подразумевалась кабина экипажа, застеклённая часть. Яркий фонарь означал, что внутри горел свет, и Ильюшин смог детально всё рассмотреть. Каким-то образом убедиться, что оба пилота мертвы, а в кабине полно посторонних людей.

«Десятый. Что в салоне?»

«Шторки. Десятый».

Кто-то предусмотрительно закрыл в салоне шторки, и выяснить обстановку не получилось. И так как Ильюшину там больше делать было нечего, генерал дал команду «отбой».

«Десятый. Возвращайся».

Слуцкий прикурил ещё одну сигарету, пытаясь разыскать хоть какой-то выход из создавшейся ситуации, когда к нему подошёл полковник Звягинцев и негромко доложил:

«Борт 6715 на запросы продолжает хранить молчание. МиГ-25 нам больше не подчиняется. Управление его действиями взяла на себя Москва. До точки соприкосновения 5 минут».

Генерал раздавил окурок в пепельнице и, ни слова не говоря, направился к дверям, когда майор Коротков внезапно поднялся со своего места, стянул с головы наушники и сказал:

«6715 на связи, только они нас не слышат», — и он щёлкнул тумблером на столе.

И тут же в помещение ворвался девичий голос из всех динамиков:

«Я борт 6715. Земля, меня слышит хоть какой-нибудь диспетчер или вы все сегодня обдолбанные? Ау! Эй, хренов бортмеханик, ты уверен, что нас слышат? Вообще тишина в эфире».

«Сейчас, сейчас. Но они точно должны нас слышать. Сейчас ответят», — раздался в ответ слегка дребезжащий голос.

«Я 6715. Эй, алло! Кто-нибудь, ответьте! Мы немножко заблудились в космосе и хрен знает, куда летим. Нас сопровождает истребитель. Эй, на «Сушке», ты тоже глухой? Слушай, дистрофик, мама у него! Нет связи, ты понимаешь это или нет? Если ты немедленно не установишь связь, я тебя лично выброшу в форточку!»

«Ева, пожалуйста, не кричи».

От звука последнего голоса у генерала пересохло в горле. Он сделал шаг к столу и замер, глядя на майора. Из тысячи голосов он бы узнал этот голос.

— Катя!

*****

«Придумала тоже: "не кричи". Да чтоб они знали, как меня накрыло! Перед глазами мельтешили чьи-то руки, ноги. Казалось, в кабине вообще творился бедлам. Я на мгновение прикрыла глаза, вздрогнула и громко крикнула. Нет, я скорее заорала, перекрывая все звуки, как сирена.

— Всем немедленно сесть и пристегнуться! Выполнять! Немедленно! Жанна!

И едва лицо бортпроводницы появилось в проходе, закричала и ей:

— Всем занять свои места и пристегнуться немедленно!

И двумя руками стала вытягивать хлястик, чтобы ремень безопасности хоть как-то смог меня удержать.

— Инженер долбаный! Застегнись немедленно!

Оглянулась. Обе женщины и старлей лихорадочно обматывали себя ремнями, а вот Виталик продолжал копаться в проводах.

— Пристегнись, сука, если не хочешь, чтобы мы все сдохли!

Какая была связь между ремнём безопасности и безопасностью самолёта в целом, он не понял, но тут мне на помощь пришла Наталья Валерьевна, которая смогла дотянуться до инженера и отвесила ему подзатыльник, после чего он тоже пристегнулся.

Прошло около минуты, и все с замиранием сердца эту минуту смотрели на меня и, как показалось, даже не дыша. Зрачки увеличились до максимальных размеров и периодически переглядывались друг с другом. Походу, я своим криком их напугала до чёртиков, но, слава Богу, это не сказалось на их умственных способностях. Сели, пристегнулись и молчали.

— Ева, — прошептал старлей, — что случилось?

Я ответить не успела. Самолёт вздрогнул, и показалось, всё пришло в движение. Тряска началась, хуже чем езда по бездорожью. Скрип, гул, треск. Было впечатление, что корпус самолёта прямо сейчас расколется пополам.

— Что это? — громко спросила Наталья Валерьевна.

Откуда же мне знать, что это? Вероятно, сравнимо с подводной лодкой, которая опускается на недопустимую глубину, и её начинает плющить толщей воды. Но мы ведь в воздухе.

— Это турбулентность, — неуверенно пробормотал Виталик, почему-то глядя в потолок.

Или он тоже начал ощущать себя на подводной лодке? И все дружно, задрав головы, направили свои глаза вверх.

Я снова мазнула взглядом по приборам и датчикам, пытаясь понять, что меня напрягает и что внутренний голос пытается подсказать.

Взгляд задержался на высотомере. Какое-то время назад было 11600, а вот сейчас 11400. Сколько прошло с тех пор? Может, десять минут, а может, и двадцать. Некогда мне было разглядывать приборы, да и двести метров для нашего лайнера с его габаритами — это ничто.

Удар страшной силы бросил самолёт в сторону, будто какой-то гигант огромной кувалдой врезал по борту, и если бы я не была как следует пристёгнута, вероятнее всего, вылетела из кресла. Да и остальные отправились бы в полёт, сталкиваясь друг с другом.

Завыли громко сирены, заморгали красные лампочки, и со всех сторон раздались крики:

— В самолёте взорвалась бомба!

— Пожар!

— Горим!

— Мы падаем!

— Ева! Сделай что-нибудь!

*****

Подмосковье. Аэродром Жуковский. 26 июня 1977 года. 00 часов 30 минут.

Контрольно-диспетчерский пункт.

Последние слова, раздавшиеся в колонках, были: «Ева! Сделай что-нибудь!»

Генерал был уверен, что не ослышался. Сначала его жена назвала это имя, а теперь ещё один женский голос. И, вероятнее всего, эта самая Ева перед этим раздавала приказы на повышенных тонах, словно предвидя катастрофу. Кто это такая?

Звягинцев, остановившись рядом, тихо произнёс:

— Вероятнее всего, МиГ-25 отработал. Похоже на прямое попадание. Взрыв, огонь, и самолёт раскололо пополам.

Генерал кивнул молча несколько раз, но ничего не ответил. Да и что было отвечать? Всё было кончено.

Майор, снова надевший наушники, внезапно поднял руку, несколько секунд сидел не шелохнувшись, обернулся и, найдя взглядом генерала, доложил:

— С борта Ан-24 только что пришло сообщение: «В районе маяка Дятлово наблюдаю падающие фрагменты Ту-154».