Оторва 15

Глава 1

Полковник Самойлов зашёл в номер отца и, застав его за укладыванием вещей в чемодан, сказал:

— Нашёл баламутку. Выехала сегодня утром в сторону Одессы.

— А где она до сих пор была? — полюбопытствовал генерал, аккуратно складывая рубашку.

— Из больницы уехала вместе с офицерами, причём как раз с теми, с которыми у неё конфликт вышел.

Генерал оторвался от своего занятия и глянул на сына.

— Всё в порядке, — поспешил заверить полковник, — уехала в гости к капитану Залужскому. И что интересно, женой Залужского оказалась старшая бортпроводница того самого злополучного рейса, в котором Бурундуковая умудрилась посадить самолёт. Я попросил начальника Управления внутренних дел Николаевского облисполкома негласно вызвать к себе лейтенанта, который присутствовал там. С ним и переговорил тет-а-тет.

— И что? — спросил генерал, видя, как лицо сына расплывается в улыбке.

— Вот, — полковник протянул лист бумаги, — Бурундуковая и тут отличилась.

— Что это? — спросил старший Самойлов, подхватывая лист, — рапорт?

Он пробежал глазами по листу и вопросительно глянул на сына.

— Что это такое? "Прошу зачислить меня на любую должность на звездолёт "Ностромо". Какой звездолёт? Какой Ностромо?

Полковник рассмеялся.

— Я ведь говорю, отличилась опять Бурундуковая. Когда у неё попытались выяснить, откуда у неё такие умения, она заявила, что группу девушек готовят к полёту в космос. И не куда-нибудь, а на планету Нептун.

— Почему Нептун? — удивился генерал, — она что, ближе не нашла ничего? На Марс, например. И зачем?

— Это вообще шедевр, — рассмеялся подполковник, — выкрасть у нептуновцев секретные материалы и какой-то металл, которого нет на Земле. Чтобы СССР шагнул в области новейших технологий вперёд и оставил НАТО с носом.

Генерал начал смеяться, но в следующее мгновение его накрыл кашель.

— И что? — спросил он, откашлявшись, — поверили?

— Один уж точно. Так обрадовался, когда я ему представился, а то не знал, как передать рапорт Юрию Владимировичу. Уже хотел брать неделю за свой счёт и лететь в Москву.

— Значит, была вполне убедительна, — заключил генерал, усмехаясь, — ну Бурундуковая!

Глава 2

Я подъехала к подъезду в десять часов вечера. Было уже темно, и, на удивление, в наших окнах свет не горел.

Я решила, что предки решили порезвиться, поэтому не стали зажигать лампочки, но, к удивлению, и на звонок тоже никто не отреагировал.

Я глянула на часы и, подумав, что соседи ещё не спят, нажала кнопочку у них.

Дверь распахнула Люся и оторопело уставилась на меня.

— Ева! Ты где была?

В дверях появился Фёдор Аркадьевич, а за его спиной замаячила Мария Александровна.

— Доброго вечера, — поздоровалась я, придумывая на ходу отмазку, но тут же вспомнила, что ездила в Киев на день варенья.

— Тебя не было две недели! — воскликнула Люся. — Тут такое творилось.

— Завтра поговорим, — я скривила свою мордашку. — Я устала до чёртиков.

— А почему ты со шлемом? — спросила подружка.

Вот же неугомонная. Хорошо хоть родители только молча пялились.

— Кстати, — сказала я, — а вы не в курсе, где мама?

— Нет, — ответили они в один голос.

— Ясно, — кивнула я, хотя как раз это мне было совершенно не ясно. Но выяснять, что у нас творилось, мне не хотелось. — Тогда я возьму ключ?

Люся сняла с гвоздика целую связку и протянула мне.

— А что так много? — удивилась я.

— Не знаю, — пожала плечами Люся. — Твоя мама ещё и дубликат подвесила.

— Спасибо, — ответила я и пожелала спокойной ночи.

На двери появился дополнительный замок, просто я на него сразу не обратила внимания.

Я открыла сначала один, а потом и второй. И с чего Прасковья Дмитриевна озаботилась сделать из квартиры сейф? И где она так поздно шастает?

Но я не зря не поставила мотоцикл в гараж. Как-то пообносилась я в этих поездках, и срочно нужно было устроить шопинг. А тратить воскресенье на это мне вовсе не хотелось.

— Алло? — в трубке раздался знакомый голос Лены.

— Привет, — сказала я. — Не спишь?

— О, — обрадовалась девчонка, — рада тебя слышать. И, кстати, есть новинки, и всё на тебя.

— Супер, — ответила я. — Уже лечу.

Но перед тем как лететь, сходила в душ. В дороге такого удовольствия мне никто не доставил, поэтому полчаса с удовольствием постояла под прохладной водой. Заодно обработала руку и обмотала чистым бинтом.

Новинок у Лены действительно было много, но самое главное — это шикарный деловой костюм.

— А тебе он зачем? — удивилась она, когда я принялась его примерять. — У меня такое берут дамочки в возрасте, и то как нечто парадное.

— Вот и мне надо нечто парадное, — сказала я.

Через две недели в Москву лететь за восстановленными наградами, во всяком случае так сказал генерал. И в чём?

—А что у тебя с рукой?

— А, — отмахнулась я, — поцарапалась.

Ещё две пары туфелек зацепила, пару-тройку юбочек и прочие атрибуты. И наконец-то приобрела себе вполне эротическую пижамку: свободные шортики с разрезами до середины и что-то похожее на короткий топик из лёгкой ткани с декольте, едва прикрывающий грудь. Очень сексуальный ночной наряд. Представила, как отреагирует Каренин, и закинула в рюкзак.

— Лен, — поинтересовалась я, упаковывая вещи в рюкзак, — а на осень курточки? На зиму?

— На осень через неделю будет, — пообещала она, — а что-нибудь теплее — не раньше конца октября.

— Поздновато завозите, — ответила я. — Мне бы сапожки демисезонные, и от зимних не откажусь.

— Я позвоню, — кивнула она, и мы попрощались.

Прасковья Дмитриевна так и не вернулась, чем сильно обеспокоила меня. Я скинула рюкзак в комнате и потопала на кухню. Включила свет и сразу обнаружила тетрадный лист, исписанный шариковой ручкой.

«Ева! В какое бы ты время ни приехала — позвони».

Далее был записан знакомый номер телефона и масса наставлений.

Во как. Решили, чтобы я их не застала врасплох, перебраться к Илье Спиридоновичу. В принципе вполне логично, а то я через стенку прекрасно слышала их обоюдное дыхание во время секса, да ещё иногда Прасковья Дмитриевна повизгивала от удовольствия.

Я прошла в коридор и набрала номер. Если бы я знала маму Бурундуковой так, как знала её Ева, я бы, разумеется, этого делать не стала.

— Ева! Ева! Господи, почему ты так долго не звонила и не приезжала? — громкий крик ворвался мне в ухо. — Ты сейчас где?

— Я дома, — ответила я. — Не переживай. Со мной всё в порядке. Я уже приняла душ, сейчас выпью чаю и лягу спать. Завтра поговорим.

— Вот паршивка, — сказала Прасковья Дмитриевна. — Вот я тебе задам.

— Хорошо, — согласилась я. — Завтра. А сегодня я устала и ложусь спать. Пока-пока. Спокойной ночи.

И, не взирая на то, что она продолжала говорить, положила трубку на рычажки.

Вот зря позвонила.

Только-только выключила свет и пристроилась на диване, как хлопнула входная дверь, и в комнату ворвался вихрь эмоций.

Едва успела накинуть на себя простыню, как в комнату следом за Прасковьей Дмитриевной проскользнул Илья Спиридонович с возгласом:

— Паша, держи себя в руках.

Почему он так кричал, поняла только когда в комнате зажёгся свет. В руках у мамочки был ремень Ильи Спиридоновича, который она стянула с вешалки.

— Мне попку подставить? — поинтересовалась я.

— Ева, — простонала Прасковья Дмитриевна. Уронила ремень на пол и почти упала в кресло. — Где ты была?

— Может, завтра поговорим? — спросила я. — Раз уж порка отменяется. Я целый день в дороге и устала. Спать хочу.

— А ты подумала, как я спала эти две недели? Особенно последнюю, когда от тебя ни слуху ни духу не было. Почему ты не звонила? Где ты была?

— Я ведь говорила, — ответила я, — на день рождения поехала. Отмечали.

— Две недели, Ева!— А что тут такого? — я пожала плечами. — Новый год можно отмечать две недели, а день рождения — нет? Где справедливость?

Прасковья Дмитриевна открыла рот и снова его закрыла, активно хлопая ресницами.

— Паша, — сказал Илья Спиридонович, — ну вот я же тебе говорил. Зря пришли. Завтра бы спокойно поговорили. Ты на время глянь: час ночи.

— Поговорили бы, — как эхо, ответила Прасковья Дмитриевна. — Она завтра будет собираться, и ей не мешать, а послезавтра уедет. И когда говорить?

— Куда уеду? — полюбопытствовала я.

— Здрасьте, пожалуйста! Она уже не помнит. Наталья Валерьевна все пороги обивала, разыскивая тебя. Вы ведь в Москву должны ехать, или ты забыла?

— А-а-а, — протянула я, — я не еду. Остаюсь дома. Буду десятый класс здесь доучивать. Передумала.

— Как передумала? Илья, ты слышал? Она передумала! Как это? А я уж понадеялась, что хоть там будет под присмотром, а она передумала!

— Ты в самом деле не едешь в Москву? — голос у Ильи Спиридоновича сделался неуверенным.

— В самом деле, — подтвердила я. — И давайте спать. Завтра поговорим, только чур не будить. Когда я окончательно проснусь, тогда и обсудим дела наши скорбные.

Илья Спиридонович хмыкнул и уставился на Прасковью Дмитриевну.

— Пойдём, мать, — сказал он. — В самом деле. Девочка устала, пусть выспится, и завтра в нормальной обстановке поговорим.

— Прекрасная идея, — поддакнула я. — И девайс не забудьте захватить с собой. — Я стрельнула глазами на ремень.

— Вот всыпать бы тебе, чтоб сидеть неделю не могла! — пригрозила Прасковья Дмитриевна, уже выходя из комнаты и потрясая ремнём.

— Ну куда всыпать? — ответил вместо меня Илья Спиридонович. — Девчонка на выданье, Герой Советского Союза, а ты на неё с ремнём.

— Я мать! — возмутилась Прасковья Дмитриевна. — Меня отец в двадцать лет, знаешь как высек, за то что я в два часа ночи с дня рождения вернулась. А если бы меня две недели не было? Я даже не представляю, чтобы он со мной сделал.

— Ну ты же не была Героем Советского Союза, — ухмыльнулся Илья Спиридонович, подмигнул мне и, щёлкнув выключателем, закрыл дверь.

Проснулась от перезвона в голове. С трудом оторвалась от подушки, пытаясь сообразить, что происходит. Ну точно дверной звонок, а я совершенно не выспалась. Около минуты соображала, кто это может быть, тем более что тот, кто стоял за дверью, продолжал требовательно нажимать на кнопочку.

Прасковья Дмитриевна забыла ключи? Это первое, что пришло в голову, и я, потянувшись, взяла часы со стола. Семь пятнадцать. И какого?

До дверей я дошла полностью озверевшей.

На пороге стояла радостная Люся. Увидев моё лицо, которое вовсе не было жизнерадостным, она стёрла придурковатую улыбку и сказала:

— Ты уже проснулась? Как здорово. А я к тебе. Ой, а что у тебя с рукой?

— Нет, Люся, — я остановила девчонку, которая уже шагнула через порог, — я ещё не проснулась, и какого чёрта ты припёрлась в такую рань? Приходи часиков в десять. — Я решительно вытолкала её за дверь и вернулась в комнату.

Вот повезло ей, что я не успела до конца проснуться, а иначе надавала бы ей тумаков. Ненормальная.

Я улеглась, перевернулась на правый бок, закрыла глаза и услышала в коридоре копошение.

Открыла глаза, подняв голову, и столкнулась взглядом с Прасковьей Дмитриевной.

— Ева, — на её лице проступила такая же идиотская улыбка, которую пять минут назад созерцала на Люсе. — Мы уже пришли, и я рада, что ты уже проснулась. Давай вставай, нам нужно серьёзно поговорить.

— Да что ж вы все такие нудные, — буркнула я, перевернулась на другой бок и накрылась простынёй, спрятав под неё и голову.

— Ева! — Прасковья Дмитриевна повысила голос.

— Ева спит, — ответила я. — Приходите в десять, а до этого меня не будить и не кантовать. Сплю я.

— Илья, ну скажи ты ей.

— Да дай же девочке поспать, — отозвался Илья Спиридонович. — Я ведь тебе говорил, ну куда в такую рань, если она только в час ночи спать легла.

— Мудрое решение, — подтвердила я из-под простыни. — И двери закройте. Дайте мне поспать.

Наверное, дверь всё-таки закрыли, потому как наступила полная тишина. Мне даже показалось, что снова ушли, но это уже не играло никакой роли. Они дружно сделали своё дело, и сон из головы окончательно улетучился. Я бы ещё продолжила валяться, но желудок сообщил, что я легла спать без ужина и неплохо было бы закинуть в топку хоть пару бутербродов, а то локомотив никуда не поедет. Да ещё и матрас добавил, что его тоже нужно заменить.

— Вот же, — рявкнула я, отбрасывая простыню, — ну что же вам всем неймётся, твою же мать!

Прасковья Дмитриевна, словно стояла за дверью, мгновенно распахнула её и растянула губы в улыбке.

— Ты меня звала?

А в следующую минуту у неё глаза сделались озабоченными.

— Что у тебя с рукой? Ты поранилась? Ты попала в аварию?

В какой-то степени можно было сказать, что я обратилась к ней, а с другой стороны, хорошо, что не до конца расслышала, а то без нравоучений точно не обошлось.

Ремня у неё в руках не было, и губки были опухшие. Молодец, товарищ подполковник, постарался на славу, а вечером, вероятно, не успел. То-то она фурией злобной примчалась.

— Да нет, — я глянула на руку. Кровь нигде не выступила, потому как намотала слишком много бинта, — я поцарапалась. Не сильно. Зелёнкой замазала и всё пройдёт. Бинт намотала, чтобы постель не испачкать.

— Давай я гляну.

— Да мам, говорю же царапина. Всё в порядке.

— Ева, — Прасковья Дмитриевна перевела взгляд на мою пижаму и всплеснула руками. — Куда идёшь?

— В туалет, — ответила я. — А куда спросонья ходят? Утро начинается не с чашки кофе.

— Халат накинь. Что это на тебе?

— Мама, — отмахнулась я, — это пижама.

— Это пижама? Да ты в ней всё равно что голая. Накинь немедленно халат.

— Да какая голая, — возмутилась я в ответ и для убедительности оттянула штанишки, — на мне видишь? Венецианская решётка.

— Какая ещё решётка? — переспросила она, наклоняясь вперёд и, вероятно, пытаясь разглядеть именно нечто механическое, предотвращающее половой акт.

Я поправила шорты и шагнула вперёд, но она решительно перегородила мне путь.

— Это что? — Прасковья Дмитриевна ткнула мне в грудь.

— Пижама, — ответила я и, опустив взгляд, рассмеялась.

Сосок левой груди высунулся и озорно поглядывал вокруг.

Я поправила бретельку, но мамуля всё равно не выпустила меня из комнаты.

— Это пижама? Ну какая это пижама? Халат надень, — заявила она гневно, вращая глазами.

Ну ради бога, что во мне такое есть, чего нет у неё, чтобы бравый подполковник стал заглядываться, тем более после бурной ночи?

Но пришлось накинуть халат, повинуясь скорее не Прасковье Дмитриевне, а позыву мочевого пузыря.

После душа выбралась на кухню, где они пили чай в ожидании, когда появлюсь я.

Илья Спиридонович как раз пригубил и поднял свой взгляд на меня, а в следующую секунду закашлялся. Прасковья Дмитриевна оглянулась и тоже выплеснула чай на пол.

Ну да, когда она стояла рядом, это не так бросалось в глаза, а вот глядя снизу вверх, обратила внимание, что топик короткий и снизу видны две чудные булочки.

Она оглянулась на Илью Спиридоновича, который уставился в стол, и взвизгнула:

— Ева, немедленно накинь халат!

— У него запах неприятный, — ответила я, — в стирку его бросила, — и прошмыгнула к плите.

Ну вот, достала со своим халатом. Мне, между прочим, очень удобно было в пижаме. И шортики, и топик были свободными и нигде не давили, если не считать резиновые бикини. Тем более я не собиралась задерживаться на кухне. Сварить кофе, сделать пару бутербродов и спрятаться в комнате. А они могли бы чай выпить и там, где ночевали, а не переться в такую рань. Итак, туда-сюда полночи бродили.

Прасковья Дмитриевна, вероятно, хотела напомнить, что у меня два халата, но я её опередила.

— Второй тоже воняет, — сказала я, зажигая конфорку, — поэтому похожу в пижаме. Очень удобная, между прочим. А я кофе сварю и уйду, не переживай.

— Да зачем же уходить? — спросил Илья Спиридонович. — Мы уже позавтракали и уходим. Садись спокойно.

И с этими словами он подхватил чашку и исчез за порогом. Прасковья Дмитриевна тут же ломанулась вслед за ним, что-то по пути выговаривая.

Я, оставшись на кухне одна, полезла в холодильник и принялась готовить сложные бутерброды.

Микроволновки ещё, наверное, не существовали, во всяком случае, я их ни у кого не видела, поэтому разогрела сковороду, разбила яйцо в одну тарелку, а в другую налила молоко. Обваляв хлеб по очереди, начиная с молока, я кинула его на сковороду, а когда он подрумянился, перевернула. Разрезала сосиску пополам, сверху — большой кусок сыра и закрыла крышкой.

Достала баночку майонеза и подумала, что нужно будет поискать кетчуп в магазинах, хотя до сих пор его тоже не видела.

Прасковья Дмитриевна вернулась, когда я уже выложила на тарелку четыре бутерброда и обильно их смазывала майонезом.

— Что это? — поинтересовалась она, наклоняясь над столом и с подозрением принюхиваясь к моему блюду.

— Попробуй и узнаешь, — ответила я, — очень сытно и питательно.

— А зачем так много майонеза? — спросила она.

— Мам, попробуй и поймёшь. Ты что, такие бутерброды никогда не ела?

— Нет, — честно призналась она, — впервые вижу. Ты где такое пробовала?

— В Киеве, — сообщила я, — там меня угостили, и мне очень понравилось.

Она с осторожностью поднесла бутерброд ко рту и надкусила. Майонез, почувствовав свободу, устремился мимо рта по губам и подбородку.

Я рассмеялась.

— Это делается так, — сказала я и, слизнув большую часть майонеза, откусила.

Пока она вытирала лицо, я успела схомячить два бутерброда и приговорить кофе, поэтому поставила турку на огонь повторно.

Когда я сидела, мамочка молчала. Но едва поднялась на ноги, она снова обратила внимание на мою грудь.

— Ева, — зашипела она едва слышно, — это, в конце концов, неприлично. Могла бы дождаться, когда мы переедем окончательно, и тогда сможешь ходить по квартире хоть голой.

— Что вы сделаете? — переспросила я.

Прасковья Дмитриевна, видимо, догадалась, что сболтнула лишнего, и замолчала, но при этом её лицо стало покрываться красными пятнами.

— Не поняла, — сказала я, — а вот с этого места подробнее, пожалуйста.

Она выглянула в коридор и, убедившись, что Ильи Спиридоновича там нет, тихо прошептала:

— Вот об этом мы и хотели с тобой поговорить. Но втроём. Давай, заканчивай завтракать, оденься прилично и…

— Что и?.. — спросила я.

— Тогда и узнаешь, — ответила она, — а такие бутерброды очень вредные. Нельзя майонез есть в таком количестве.

— А оливье и шубу на Новый год что, не делаем? — полюбопытствовала я. Ну а вдруг.

Прасковья Дмитриевна только хмыкнула в ответ.

— Так то ведь на Новый год.