Отладчик Системы. Книга 1

Глава 1. Навмеш не запечён. Часть 1. Навмеш не запечён

Последнее, что я успел подумать в той жизни, было профессиональным. Тот, кто ставил эту ферму, крепёж не проверял.

Фермой называют решётчатую конструкцию над сценой, на которой висел экран размером с двухэтажный дом. На экране крутили трейлер игры, которую я три месяца вытаскивал из болота за чужие деньги. Заказчик позвал меня на фестиваль «постоять у стенда», и я честно постоял, выпил два кофе из автомата и пошёл посмотреть на сцену, потому что у стенда всё равно никто не останавливался. На сцене шёл конкурс косплея. Девчонка в костюме лесной эльфийки, с картонным луком и зелёными ушами на клею, позировала фотографам на самом краю.

А левый угол фермы медленно и очень вежливо уходил вниз.

Я видел такое однажды на стройке у своего дома, когда стропа ползёт, а все смотрят куда угодно, только не на неё. Здесь тоже все смотрели не туда. Фотографы смотрели на эльфийку, эльфийка смотрела в объективы, ведущий листал что-то в планшете.

— Уходи со сцены! — заорал я. — Сверху падает!

— Что? — Она обернулась на меня, а не наверх, и даже улыбнулась, решив, что я из фанатов.

Конечно. Кто вообще смотрит наверх.

Я не помню, как оказался на сцене. Помню, что толкнул её обеими руками в картонный колчан, и она полетела в толпу фотографов, роняя уши и ругаясь так, как эльфийки обычно не ругаются. Помню скрежет металла над головой. И помню экран, который падал на меня плашмя, как огромная ладонь.

Трейлер на нём как раз завис. Вместо моего красивого замка на весь экран горел синий фон и белая строчка, в которой я успел разобрать только два слова, Null и Reference.

Обидно. Даже умер без отладочной информации.

* * *

Было темно, холодно и очень больно в левой ноге.

Я лежал щекой на камне, который пах сыростью и почему-то старой кровью. Где-то наверху метались огни, и голоса бились о стены, как в пустом бассейне.

— Бросай его! Бросай, говорю, он всё равно пустой!

— Он же живой ещё…

— Вот и пусть поживёт минутку, нам больше и не надо. Рета, шевелись! Свет вперёд!

Я попробовал крикнуть, но получился только сип. Со второго раза вышло громче.

— Эй! Я тут!

Огни на секунду замерли. Потом тот же голос, низкий и весёлый, ответил сверху, даже не потрудившись спуститься.

— Знаем, что ты тут, пустой. Лежи. Ты сегодня впервые в жизни полезный.

Кто-то хохотнул. Женский голос сказал что-то короткое и злое, но его заглушил топот. Свет факелов мелькнул на повороте, выхватил край круглого щита с нарисованной серой волчьей пастью, и всё ушло. Остался только тусклый голубой свет откуда-то сбоку.

Я попробовал встать, но нога не послушалась. Пошарив рукой, я наткнулся на кожаный ремень, который обматывал бедро и уходил к плечу. Ремень лопнул и волочился по камню. Я поднёс конец к глазам. Срез был ровный и гладкий, будто ремень не порвался от нагрузки, а его аккуратно разрезали ножом.

И бедро было не моё. И рука, которая держала этот ремень, тоже была не моя. Она была тонкая, с цыпками на костяшках и чёрной каймой под ногтями. Мои руки двадцать лет держали мышку и кружку с кофе, они так не выглядят.

В голове поплыло. Не мысли даже, а пятна. Запах мокрой шерсти, чернила на пальцах отца, низкий потолок над дровяным сараем. Чей-то ласковый голос под сводами храма, и сотня людей вокруг слушает, что он скажет.

— Пустой, сын мой. Творец не дал тебе ничего. Смирись и служи тем, кому дал.

И смех за спиной, много раз, разными голосами, на улице, у колодца, в очереди за хлебом.

— Эй, писарчук, а ну покажи, что ты умеешь! Ничего? Вот и я ничего не вижу!

Меня звали Кай.

Меня звали Андрей Котов, мне было тридцать четыре года, и я только что умер в Екатеринбурге под экраном. А теперь меня звали Кай, мне было восемнадцать, и я лежал в каком-то подвале с разрезанным ремнём.

На панику я выделил ровно один вдох, а потом сказал вслух, хрипло, чтобы услышать собственный голос.

— Ладно. Разберёмся.

Голос оказался чужой, молодой и сиплый. И прямо поверх темноты перед глазами развернулось полупрозрачное окно, бирюзовое, ровное, с тонкой светящейся рамкой. Я дёрнулся так, что стукнулся затылком о камень.

[Кай. Уровень 1.]

[Класс: Отладчик. Описание отсутствует.]

Я смотрел на окно секунд десять, и окно смотрело на меня. Потом я протянул руку и попробовал его потрогать. Пальцы прошли насквозь, ничего не почувствовав.

— Закрыть, — сказал я окну. — Свернуть. Отмена. Эскейп.

Окно висело.

— Отладчик, — сказал я тогда. — Ну конечно. Кем же ещё мне тут быть.

Самым странным было даже не окно, а то, что память Кая ему совсем не удивлялась. Для Кая такие окна были делом привычным, как погода. Месяц назад они появились у всех людей разом, и все к ним за месяц привыкли. Кай им только не радовался. Из живота поднялась чужая обида, тупая и застарелая. У всех классы как классы, мечники, лекари, стрелки, а у меня вот это, без единого слова описания.

Где-то впереди скрипнул камень.

Потом ещё раз, тяжело и с паузой, как будто по полу медленно тащили мешок с железом. Шаг, скрежет, шаг, скрежет.

Я повернул голову на звук и наконец разглядел, где лежу. Пещера была огромная, высокий свод терялся в темноте. Из стен торчали корни толщиной с бедро, и между ними белели кости, очень много костей. В трещинах светились голубые кристаллы, и от их света всё вокруг казалось утопленником. Посреди зала чернела яма шагов десять в поперечнике, с неровными, будто обкусанными краями.

Из темноты по ту сторону ямы вышел Мясник.

Тогда я ещё не знал, что это Мясник. Сначала я увидел просто силуэт в два человеческих роста, сутулый, с длинными руками до колен. Он был собран из костей, как из старого хлама на свалке. Рёбра торчали из-под кожаного фартука, череп был бычий, с обломанным рогом. В правой руке он держал тесак, широкий, как створка ворот, и тесак волочился по полу. Скрежет шёл от него.

Над силуэтом повисла бирюзовая плашка.

[Костяной Мясник. Ур. 15.]

Под надписью тянулась полоска здоровья, почти пустая, только красный огрызок у левого края. Его ранили. Те, кто ушёл, успели его порезать, а потом решили, что дальше дешевле бросить носильщика.

Мясник повернул бычий череп. Глаз в глазницах не было, одна темнота, но я почувствовал, что он смотрит на меня.

Надо было вставать. Я перевалился на колени, опёрся на руки и поднялся, и боль прострелила от бедра до самой пятки так, что я чуть не сел обратно. Выход был там, куда ушли огни, шагах в сорока. Мясник стоял шагах в двадцати от меня, по ту сторону ямы, и уже обходил её, не быстро, зато уверенно.

На больной ноге я дойду до выхода как раз к тому моменту, когда он дойдёт до меня. Математика была простая и неприятная.

И тогда я уставился на него так, как привык смотреть на кривой билд в три часа ночи, когда надо вглядеться и найти, где сломано. Так мои глаза работают, сколько себя помню. Ни на что я не надеялся, просто от ужаса делал привычное.

Мир мигнул.

Поверх голубого полумрака проступил второй слой, тонкий и зелёный, как изображение на очень старом мониторе. Над Мясником, рядом с бирюзовой плашкой, повисли бледные строки, набранные ровным шрифтом, где у каждой буквы одинаковая ширина.

[Boss_Butcher_v2]

[// фаза 2 без анимации]

[// навмеш у ямы не запечён, TODO]

[Запросов: 19/20]

А по полу пещеры побежала сетка. Тонкие зелёные линии сложились в треугольники, и треугольники легли на камень, как рыболовная сеть, от стены до стены. Сеть огибала корни и кучи костей, ныряла под своды. А у края ямы, с моей стороны, она обрывалась.

Там был выступ, обычный каменный пол шириной в два шага, который нависал над чернотой. Пол там был, я видел его глазами. А сетки на нём не было.

Я узнал это раньше, чем успел подумать. Навмеш — это карта, по которой монстр понимает, куда ему можно ступить. Её строят заранее, «запекают», и если после правки уровня забыть запечь кусок, для монстра там просто нет пола. Он может тебя видеть, может злиться и махать оружием, но шагнуть к тебе не может, потому что для него там пустота.

Я двенадцать лет делал игры. Я сам столько раз забывал перезапечь навмеш, что по пальцам не сосчитаешь, и тестеры потом присылали мне видео, где мобы стоят и тупо смотрят на игрока сквозь невидимую стену. Мы всегда смеялись над этими видео всей студией. Студия была из двух человек, но смеялись мы громко.

— Ты серьёзно? — спросил я у Мясника. — Вы что, тут тоже не запекли?

Мясник обогнул яму наполовину, и тесак поднялся с пола.

Выход или выступ. Сорок шагов к выходу, где меня догонят, или пятнадцать к краю ямы, к полоске камня, на которую мне предлагала поверить зелёная строчка с пометкой TODO. Если строчка врёт, я окажусь на краю ямы загнанным, и бежать будет уже некуда.

А каждый разработчик знает, что TODO никто никогда не делает.

— Ну давай, — сказал я неизвестно кому, — не подведи.

И побежал к яме.

Бежать на этой ноге было всё равно что бежать на костыле из мокрого картона. Я хромал, падал на руку, вставал и снова хромал, а под подошвами хрустели мелкие кости. Скрежет за спиной стал чаще, Мясник перешёл на рысь, и пол вздрагивал от его шагов, отдаваясь мне в больное колено.

До края оставалось пять шагов, потом четыре.

Тесак свистнул так близко, что я затылком почувствовал ветер. Удар пришёлся в камень, и в лицо мне брызнули искры пополам с каменной крошкой. Я не оглядывался, потому что если бы я увидел тесак, ноги бы встали сами.

Ещё два шага, и зелёная сетка под ногами кончилась. Последний бледный треугольник, а дальше голый камень.

Я прыгнул и упал на выступ животом, проехался по нему, и ноги соскользнули за край. Подо мной открылась яма, чёрная, без дна, и из неё тянуло сырым холодом. Я вцепился в камень пальцами Кая так, что ногти сломались. Подтянулся, перекатился на спину и вжался лопатками в стену.

И увидел Мясника прямо над собой.

Он подбежал к краю сетки и встал с поднятым тесаком. Бычий череп навис надо мной на высоте двух ростов, и я видел трещины в его кости и то, как между рёбер у него шевелится что-то тёмное. Ещё один шаг, и он бы просто на меня наступил.

Он не сделал этого шага.

Он стоял, качался с ноги на ногу и смотрел куда-то сквозь меня. Тесак медленно опустился. Мясник повернул череп влево, потом вправо, сделал шаг вдоль края сетки и вернулся обратно. Снова поднял тесак, ударил по воздуху над краем, не дотянувшись до меня на ладонь, и опять замер.

Я знал этот взгляд, потому что сотни раз видел его на записях. Так смотрит моб, которому забыли дорисовать дорогу. Цель вот она, а пути к ней нет.

Пальцы не разжимались, и я так и держался за камень, хотя уже лежал на спине. Чужое тело, разрезанный ремень, разбитая нога, пропасть под боком и мир, где у каждого над головой висит окно. Меня разбирал смех.

— Ну здравствуй, баг, — сказал я ему.

Мясник не ответил. Над краем камня, у самых моих сапог, мигала зелёная строчка.

[// не запечён]

Часть 2. Самый скучный бой в истории

Через минуту смех кончился, и мне стало холодно.

Мясник никуда не делся. Он стоял над краем сетки и покачивался, как пьяный у закрытой двери, а иногда поднимал тесак и рубил воздух в ладони от моих сапог. Я каждый раз вздрагивал. Тело Кая не понимало, что такое навмеш, и не верило ни одной зелёной строчке, оно хотело забиться в стену и выть.

Выть я ему не дал. Вместо этого я сделал то, что делает любой нормальный тестировщик, когда находит баг. Попробовал его воспроизвести.

Я сел и, держась за стену, медленно подвинулся на полшага вперёд, к краю выступа, туда, где начиналась сетка.

Мясник ожил мгновенно. Череп дёрнулся ко мне, тесак взлетел, и я откатился к стене раньше, чем лезвие ударило в камень и брызнуло крошкой. Я отполз на прежнее место, и Мясник замер.

— Так, — сказал я, отдышавшись. — Вперёд нельзя, назад можно. Повторим.

Мы повторили. Полшага вперёд — удар, назад — тишина, и так ещё и ещё. На четвёртый раз я уже не вздрагивал, а считал, сколько ему нужно, чтобы среагировать. Выходило около секунды.

— Регрессионное тестирование, — сообщил я Мяснику. — В исполнении смертника. Мой старый тимлид плакал бы от гордости.

Значит, сидеть тут я мог хоть до утра. Вопрос был в том, что дальше. Утром меня здесь найдёт кто-нибудь другой, или никто не найдёт, и я умру от жажды на краю ямы, глядя на моба, который стоит рядом и не может дотянуться. Очень глупая смерть, даже глупее экрана.

Я снова вгляделся в Мясника, на этот раз нарочно. Зелёный слой проступил послушнее, чем в первый раз, будто глаза уже запомнили, как это делается.

[Boss_Butcher_v2]

[Здоровье: 412/5880]

[Регенерация: 0 // TODO]

[Запросов: 18/20]

Четыреста двенадцать из почти шести тысяч. Те, кто ушёл, порезали его до семи процентов и сбежали, когда он прижал их к стене. А регенерации у него не было, потому что кто-то не дописал, что босс должен восстанавливаться, пока рядом никого нет. Тоже TODO.

— Тебя вообще кто-нибудь дописывал? — спросил я. — Хоть что-нибудь?

Мясник рубанул воздух.

— Понятно. Мне тоже никто никогда не отвечал.

Значит, его можно было убить, если найти чем. Я огляделся, но на моём выступе не было ничего, кроме камня и обломков моих ногтей. А в пяти шагах, уже на сетке, у кучи костей лежало копьё, обычное, с потемневшим древком и широким листовидным наконечником. Его, видимо, бросил кто-то из убегавших, вместе с пустым колчаном, который валялся рядом.

Пять шагов внутри сетки, то есть там, где Мясник может стоять и бить.

Я посидел, глядя на копьё, и отмотал с плеча обрывок разрезанного ремня. Он был длинный, локтя четыре, с тяжёлой медной пряжкой на конце. Прежний Кай носил на нём чужие мешки. Теперь этот ремень должен был вытащить его самого.

— Ну, — сказал я ремню, — давай, родной.

Первый бросок ушёл в кость, и Мясник рубанул по ремню, но промахнулся. Я дёрнул обратно и только тогда сообразил, что если он перерубит ремень, второго у меня нет. Второй бросок лёг рядом с древком и не зацепил. Третий наконец зацепил. Пряжка перехлестнула древко, я потянул осторожно, как леску с крупной рыбой, и копьё поползло по полу ко мне, громыхая по камням.

На середине пути Мясник наступил на него.

Я застыл. Мясник стоял ногой из жёлтых костей прямо на древке и смотрел сквозь меня. Он не понимал, что копьё важно, он вообще ничего не понимал, только переминался в своих невидимых границах.

— Подвинься, — попросил я шёпотом. — Ну пожалуйста. Ну что тебе стоит.

Через три вдоха он переступил с ноги на ногу, и я выдернул копьё из-под него одним рывком.

Древко легло мне в руки, тяжёлое, сырое, с зарубками от чьих-то ножей. Я обхватил его, как черенок лопаты, и устроился поудобнее, спиной к камню, здоровой ногой в выступ и наконечником вверх.

Мясник стоял надо мной в полутора копьях, огромный, костяной, в пятнах тёмной слизи, с тесаком, на котором засохло чужое. Я поднял наконечник и ткнул его в колено.

[−2]

Мясник рубанул воздух. Я ткнул ещё раз.

[−1]

— Прекрасно, — сказал я. — Четыреста десять ударов. Или двести, если повезёт.

Это был самый скучный бой в истории этого мира, я в этом уверен до сих пор.

Я тыкал, а Мясник рубил воздух. Иногда он отходил вдоль края сетки и возвращался, и я ждал его, положив копьё на колени. Иногда я попадал в сустав, и выскакивала тройка, иногда в кость, и тогда единица. Один раз он неудачно повернулся, наконечник ушёл между рёбер, и всплыло [−5]. Я чуть не заплакал от счастья.

Руки Кая устали быстро, потому что это были руки грамотного мальчика, который таскал мешки, а не руки бойца. Через полсотни ударов заныли плечи, через сотню запястья, а ладони стёрлись о сырое древко так, что оно стало скользким уже от моей крови. Я оторвал полосу от рубахи, обмотал руки и продолжил.

Чтобы не сойти с ума, я с ним разговаривал.

— Ты извини, что так, — говорил я Мяснику. — Ничего личного. У меня тоже был тяжёлый день. Меня утром убило экраном, представляешь? Нет, ты не представляешь, у вас тут экранов нет. Только окна.

Тык. [−2].

— Знаешь, кто тебя делал? Уставший человек. Я таких по коду узнаю за три строчки. Он тебе тесак нарисовал красивый, с зазубринами, а дорогу к яме не запёк. И регенерацию не дописал. Наверное, его дёргали на созвон каждые полчаса.

Тык. [−1].

— Я однажды три ночи подряд чинил игру про ферму гоблинов. Там гоблины проваливались под землю, если два раза подряд нажать на морковку. Никто так и не понял почему. Мы просто запретили нажимать два раза. Вот такие у нас, понимаешь, технологии.

Мясник рубил воздух, ему было всё равно.

— А ещё у меня была студия, — сказал я, когда цифра над его головой перевалила за двести. — Своя. Мы с Пашей сделали четыре игры. Одну даже любили. Человек триста. Это много, ты не смейся.

Мясник не смеялся, и с ним вообще было приятно разговаривать.

Голубые кристаллы в стенах, кажется, светили тише, или это у меня темнело в глазах. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу, нога горела. Я перестал считать удары и смотрел только на цифру. Двести, сто восемьдесят, сто пятьдесят. Время тянулось, как сборка большого проекта на старом ноутбуке, когда знаешь, что она закончится, но уже в это не веришь.

Когда полоска сжалась до тонкой нитки, Мясник вдруг вспыхнул.

Красный свет ударил из его рёбер и пустых глазниц, по пещере прокатился рёв, такой низкий, что у меня заныли зубы, и над плашкой выскочило [Фаза 2]. Я вжался в стену и выставил копьё перед собой, как дурак.

А дальше ничего не случилось.

Мясник раскинул руки в стороны, ровно, как вешалка в магазине, и застыл. Тесак висел в разжатой ладони и не падал, череп смотрел прямо перед собой. В таком виде он плавно съехал на шаг вдоль края, не переставляя ног, будто его тянули за ниточку, и остановился.

Фаза два без анимации. Вот, значит, как это выглядит изнутри.

Я засмеялся громко и некрасиво, до кашля. Я сидел на краю пропасти в чужом теле, с окровавленными тряпками на руках, а передо мной стоял страшный костяной босс и раскидывал руки, как ребёнок, который изображает самолёт.

— Ты прости, — сказал я, вытирая глаза. — Я не над тобой. Я над ним.

И ткнул.

Без анимации Мясник уже не рубил, а только скользил туда-сюда вдоль невидимой стены, и последние полсотни ударов дались легче, хотя рук я уже почти не чувствовал. На последнем ударе наконечник попал в старую трещину на колене, и кость лопнула с сухим щелчком.

[−4]

[Костяной Мясник повержен.]

Мясник не упал, а рассыпался. Все кости посыпались вниз разом, как будто кто-то перерезал нитку, на которой они держались. Половина улетела в яму, и я долго слышал, как они стучат где-то в глубине. Остальное грудой легло на краю сетки, и тесак лязгнул о камень.

Окна посыпались одно за другим, перекрывая друг друга.

[Последний удар: Кай.]

[Опыт: 4 200 × 0,1 (класс Отладчик) = 420.]

[Уровень повышен: 2.]

[Уровень повышен: 3.]

[Уровень повышен: 4.]

С каждой строчкой нога ныла меньше, а руки переставали дрожать, и ни один кофе в моей жизни так не действовал. Я сидел, смотрел, как в углу окна мигают свободные очки характеристик, и думал про умножение на одну десятую. Даже за убитого босса мне платили десятую часть.

— Щедро, — сказал я окну. — Спасибо. Я так рад, что выбрал именно этот класс.

Окно не оценило.

[Получено: кристалл души (босс).]

[Получено: Тесак Мясника (уникальный).]

И последнее окно, не такое, как остальные. Оно было не бирюзовым, а с тонкой зелёной рамкой, как служебные строки.

[Найдена ошибка: зона без навигации (Boss_Butcher_v2).]

[Отправить отчёт?]

[Да] [Позже]

Я долго на него смотрел.

Система, которая не дописала собственного босса, предлагала мне рассказать ей, где она сломана. Это было знакомо до смешного. Любой фрилансер видел это окно сотню раз, просто в жизни оно называется по-другому. «Вы не могли бы прислать подробности?» Пришлёшь подробности, и дыру залатают. А когда дыры залатаны, пропадает причина, по которой ты кому-то нужен.

Я ещё не знал, что здесь дают за отчёт и что за него берут.

— Позже, — сказал я и ткнул пальцем в воздух.

Окно свернулось, а в самом углу поля зрения мелким серым шрифтом на секунду проступила строчка, которой там раньше не было.

[Аномальная активность: 12%]

Мне не понравилось слово «аномальная». Совсем.

* * *

Кристалл лежал в груде костей и светился ровным голубым светом. Он был размером с куриное яйцо, и когда я взял его, оказался тёплым, как живой. Я сунул его за пазуху, к срезанному куску ремня. Тесак весил столько, что я поднял его только со второй попытки. Он был широкий, бурый, с костяной рукоятью, обмотанной чем-то жёстким. Я примотал его к спине остатком ремня, и получилось кривовато, зато тесак не волочился.

Копьё я тоже забрал, потому что это было моё копьё и мы с ним многое пережили.

Дорогу наверх я знал, точнее, её знал Кай. Его ноги помнили эти коридоры, где ступени из корней, где лужа по щиколотку, а где поворот, за которым носильщики переводят дух и делят последний сухарь. Я хромал и не мешал телу вспоминать. На первом ярусе было пусто и тихо, только кое-где в боковых ходах шуршало что-то мелкое и не высовывалось. После Мясника тут, видно, всё попряталось.

Потом был деревянный подъём на канатах, скрипучий, и серое небо в круглом отверстии над головой. Пахнуло дымом, сырой травой и навозом, нормальным живым воздухом, и я стоял на последней ступени и просто дышал.

Я вылез из воронки на утоптанную землю и увидел частокол, костры лагеря носильщиков и сторожевую будку у ворот. У будки стоял стражник в мятой каске, с копьём не лучше моего. Он смотрел на меня так, будто я вылез не из Разлома, а из могилы.

— Стой, — сказал он и выставил копьё. — Ты кто такой?

— Носильщик, — сказал я. — Возвращаюсь.

— Откуда?

— Снизу, — сказал я и, подумав, уточнил. — С первого яруса.

Стражник прищурился, разглядел мою серую куртку с нашивкой, потом лицо, и копьё у него опустилось само собой.

— Писарчук? — Он чиркнул себя пальцем по лбу, знаком Творца. — Ты ж это… Клыки ещё утром сказали, тебя Мясник порубал. Дорн твоё имя в Гильдии в список мёртвых вписал. И долю твою уже поделили.

Глава 2. Строка на монолите. Часть 3. Строка на монолите

— Какую ещё долю? — спросил я.

— Твою, какую. — Стражник почесал щёку под ремешком каски. — Ты ж с ними по контракту ходил, на четверть носильщицкой доли. Они до Мясника двух волколаков взяли и паука, там шкуры, кристаллы. Вот твою четверть и поделили, раз ты помер.

— Я не помер, как видишь.

— Ну так я вижу, что не помер. — Он ещё раз оглядел меня от сапог до макушки и задержался взглядом на рукояти, которая торчала у меня из-за плеча. — А это у тебя что за штука?

— Тесак, — сказал я, потому что отпираться было глупо.

— Вижу, что тесак, не слепой. Чей?

Я подумал, стоит ли врать, и решил, что врать стражнику на воротах в первый же час новой жизни глупо.

— Мясника, — сказал я. — Того, что на первом ярусе.

Стражник открыл рот, закрыл его и открыл снова, как рыба, которую вытащили на берег.

— Ты ж пустой.

— Пустой, — согласился я. — Так ты меня пропустишь или будем дальше стоять?

Он молча посторонился. Когда я уже прошёл, он крикнул мне в спину, и голос у него был другой, без прежней насмешки.

— Писарчук! А правда, что ли? Ты сам его?

— Сам, — сказал я, не оборачиваясь. — Он, правда, не очень сопротивлялся.

До северных ворот Гарна было версты две по разбитой телегами дороге через поле. Я шёл медленно, хромал, опирался на копьё и на ходу разбирался с окном, которое мигало в углу поля зрения с самого Разлома.

[Свободные очки характеристик: 15.]

[Сила 4 | Ловкость 5 | Выносливость 3 | Дух 6]

Тело у Кая было слабое, это я понял ещё на выступе, и три очка выносливости всё объясняли. Неудивительно, что у него ноги подкашивались от каждого мешка. Зато дух был шесть, самое большое число в строчке, и я понятия не имел, на что он тут влияет. Может быть, на запросы Инспектора, а может быть, на то, как быстро сходишь с ума.

Силу я трогать не стал, потому что бить за меня будут не мышцы, а чужие ошибки. А вот бегать от тех, кто бьёт, мне придётся много и долго. Я вложил восемь очков в выносливость, семь в ловкость и подтвердил.

Тело дёрнулось изнутри, как будто его встряхнули за шиворот, и в колене что-то щёлкнуло. Через десяток шагов я заметил, что опираюсь на копьё уже по привычке, а не потому что иначе упаду. Нога всё ещё ныла, но шагать на ней стало можно.

— Вот так и живём, — сказал я сам себе. — Патч на хромоту.

Гарн поднялся из поля серой стеной с двумя каменными башнями у ворот, а всё остальное в нём было деревом, частоколом и дымом. Память Кая подсказывала названия, не спрашивая меня. Вон Сива, река, по которой сплавляют лес. Вон шерстяные сушильни на берегу, и кислый запах идёт от них. За воротами улица Ткачей, дальше Торговая, а Торговая выводит на площадь.

У ворот было людно, там стояли возы с лесом, торговки с корзинами и много искателей в доспехах. Искателей было гораздо больше, чем помнил Кай по прошлой осени, и все они шли в одну сторону, к центру. Меня никто не остановил. Кто станет останавливать пустого носильщика с копьём?

На Торговой меня обогнал мальчишка лет десяти, который бежал, шлёпая босыми ногами по грязи, и орал так, что с крыши взлетели голуби.

— Мясника убили! Мясника убили! На Скрижали написано!

— Кто убил-то? — крикнула ему вслед торговка из окна.

— Не знаю! Какой-то Кай!

Я пошёл за мальчишкой, стараясь не отставать, хотя нога об этом и слышать не хотела.

Площадь Скрижали оказалась круглой и мощёной, с домами в два и три этажа, у которых верхние этажи нависали над нижними, как будто им тоже хотелось заглянуть в середину. В середине стоял монолит, чёрный камень в два человеческих роста, гладкий, как вода в безветрие. По нему сверху вниз бежали строки бирюзового света, ровные, как в таблице, сотня имён и сотня уровней, и под ними гудела толпа.

Я встал с краю, за спинами, и прочитал. Первая строка горела ярче остальных и стояла отдельно, над сотней, как заголовок.

[Первое убийство: Костяной Мясник — Кай (Отладчик).]

Ниже начиналась сотня, и первой в ней стояла Селеста Вейр, «Клинок пламени», уровень четырнадцать. Дальше шли незнакомые мне имена с уровнями от тринадцати до шести. Кая в сотне, разумеется, не было. Кай был над ней, отдельной строкой, и толпа под монолитом спорила именно о нём.

— Отладчик — это кто вообще такой?

— Класс такой. Пустой, говорят.

— Пустой завалил Мясника? Не бреши.

— Да я-то что, ты Скрижаль спроси!

— Скрижаль врать не может, ей Творец пишет.

— Мясника месяц никто взять не мог, — сказал мужик в кольчуге, постарше остальных, и все вокруг него замолчали, потому что он, видимо, знал, о чём говорит. — Клыки к нему три раза ходили. Сама Вейр неделю назад отступила, у неё огонь его не брал. А тут какой-то пустой.

— Да кто он такой, этот Кай?

Женщина с корзиной лука обернулась, посмотрела на меня, потом на нашивку на моей куртке, потом опять на меня, и глаза у неё стали круглые.

— Так вот же он, — сказала она громко. — Писарчук это. Писаря Тобиаса сын, вон стоит.

Толпа обернулась ко мне, сначала ближние, которые слышали её, потом дальние, которые увидели, как оборачиваются ближние.

Я стоял с копьём, хромой, в рваной рубахе и с окровавленными тряпками на руках. Над плечом у меня торчала бурая костяная рукоять тесака, и её видели все. На секунду стало тихо. Потом кто-то засмеялся, но неуверенно, и смех никто не подхватил.

— Это его тесак, что ли?

— А чей ещё, глаза-то разуй!

— Пустой, — сказал кто-то сзади таким тоном, будто сплюнул. — Повезло пустому, вот и всё.

Толпа расступилась, но не передо мной. Через неё шли люди в алом.

Впереди шла девушка, высокая и прямая, со светлой косой, туго заплетённой, как у солдата. Поверх стёганки на ней был лёгкий стальной нагрудник, на плечах алый плащ с вышитой золотом сосной, у бедра узкий меч в ножнах. Над её головой висела плашка, и я прочитал её, хотя мог и не читать, потому что вся площадь и так знала, кто это.

[Селеста Вейр. Клинок пламени. Ур. 14.]

Она остановилась в трёх шагах и посмотрела сначала не на меня, а на нашивку, белую букву на сером, знак пустого класса. Потом на тесак и только после этого на лицо. Взгляд у неё был такой, каким оценивают лошадь, которую тебе пытаются продать на ярмарке.

Её спутник, парень в кольчуге с той же сосной на груди, хмыкнул.

— Вот этот? Мясника? Да брешут.

— Монолит не брешет, — сказала Селеста, не поворачивая к нему головы. — Ты нанёс последний удар, — сказала она мне тем же ровным голосом. — А после кого ты его нанёс?

— После тех, кто сбежал.

— Значит, это не твоя победа, — сказала она. — Это их трусость.

И пошла дальше, к монолиту, а толпа сомкнулась за её плащом. Спутник задержался на шаг, чтобы посмотреть на меня сверху вниз, но тут же поспешил за ней.

Обидно мне не было, честно говоря, потому что она была права ровно наполовину, а это немало для человека, который видит меня первый раз в жизни. Я смотрел ей в спину и думал о другом. Неделю назад она отступила от Мясника, потому что огонь его не брал. А почему не брал? Это стоило выяснить, только не сейчас.

Пока я об этом думал, рядом со мной вырос невысокий человек в хорошем суконном кафтане и с перстнем на пальце. Пахло от него луком и деньгами.

— Молодой человек, — сказал он ласково, глядя не на меня, а на рукоять. — Две кроны.

— За что?

— За эту штуку у тебя за спиной. Две кроны, сразу, золотом. Тебе на год хватит, если не пить.

Память Кая подсказала, что такое две кроны. Это сорок талеров, а весь долг Кая перед Гильдией был четырнадцать. Мне предлагали выкупить свою жизнь у Гильдии три раза подряд, прямо здесь, на площади.

И именно поэтому меня кольнуло. Если незнакомый скупщик с ходу даёт две кроны, значит, тесак стоит пять.

— Не продаётся, — сказал я.

— Три, — сказал он без паузы.

— Я подумаю над вашим предложением.

— Думай быстрее, писарчук. — Он улыбнулся, не разжимая губ. — Пока тебе есть чем думать.

Он растворился в толпе так же быстро, как появился, а я впервые за весь день пожалел, что у меня нет кармана, который запирается.

Я поднял глаза, чтобы посмотреть, куда он ушёл, и увидел храм.

Он стоял на дальнем краю площади, белый камень и один высокий шпиль, самый высокий в городе. А над шпилем, прямо в сером небе, висел свиток. Огромный, во всю ширину площади, он был соткан из света цвета белого золота и колыхался, как полотно на ветру, хотя ветра не было. По нему тянулись ряды знаков.

Память Кая поднялась сама, без спроса. Откровение, глифы Творца. Читать их могут только Чтецы, потому что Творец открыл им ключ, а простым людям знать не положено, простым людям положено слушать толкование.

Я прочитал первую строку раньше, чем понял, что читаю. Так читаешь вывеску в родном городе, не думая. Никаких глифов там не было. На свитке были обычные русские буквы, ровные, без засечек, как в любом окне любой программы.

[Версия 1.1. До установки: 30 дн.]

[Разлом Первой Ночи: добавлен второй ярус.]

[Мелкие исправления и улучшения.]

Я перечитал эти строки три раза подряд, медленно, как перечитывают письмо с плохой новостью, потом опустил глаза на свои руки, на чужие тонкие пальцы с цыпками, и снова поднял.

Передо мной висел патчноут, самый обычный список изменений к обновлению. Я сам писал такие по сто раз, и их никто никогда не читает. Только этот висел не на странице магазина, а над храмом в чужом мире, и был написан на моём языке, которого в этом мире не было и быть не могло.

Пальцы у меня похолодели так, что копьё пришлось перехватить, чтобы не выронить.

— Кто вы такие? — сказал я свитку очень тихо. — Кто вы, чёрт возьми, такие и что вы тут устроили?

На ступенях храма стоял человек в белой рясе с золотой каймой, молодой, с жидкой бородкой. Это был не тот голос, который Кай помнил из-под сводов, а другой, пожиже. Он воздел руки, и толпа у храма притихла.

— Слушайте, верные! — Голос у него был хорошо поставлен, а слова явно выучены заранее. — Творец явил нам слово своё! Через тридцать дней грядёт Пересотворение, и Творец углубит бездну, дабы испытать верных!

— Это второй ярус, — сказал я себе под нос. — Он просто добавил второй ярус.

— И очистит Творец мир от малых скверн, и укрепит благие дела рук наших!

Мелкие исправления и улучшения. Вот как это звучит, если не уметь читать.

— Чтец, а пустым-то что будет? — крикнул кто-то из толпы.

— Пустым смирение и труд, — ответил Чтец, не задумавшись ни на миг. — Как и было сказано.

Ничего такого на свитке сказано не было. Он просто угадывал, стоял на ступенях, смотрел на свет, которого не понимал, и говорил то, что от него хотели услышать, а сотня людей кивала ему в ответ.

Мне хотелось засмеяться, и не получалось. Через тридцать дней здесь поставят обновление, и никто на этой площади, кроме меня, не знает, что в нём будет.

Свиток над шпилем мигнул. По его нижнему краю пробежала тонкая полоска, как индикатор загрузки, и под тремя строками медленно, буква за буквой, проступила четвёртая.

[Исправлена ошибка, из-за которой класс «Отладчик» был доступен игрокам.]

Часть 4. Почти вор

— Ты, мальчик, стоишь четырнадцать талеров и сорок грошей, — сказал мастер Грисс, не поднимая глаз от счётной книги. — Пока что.

Он сидел за конторкой найма в глубине Дома Гильдии, как паук в углу сарая. Дом Гильдии раньше был складом шерсти, и шерстью тут пахло до сих пор, хотя тюки сдвинули к стенам, а под высокими балками поставили столы, доску заданий и весы для кристаллов. Народу было полно. Искатели сдавали добычу и ругались из-за долей, а носильщики в серых куртках жались у дверей и ждали, пока их позовут.

Я пришёл сюда сам, хотя мог и не приходить. Можно было свернуть с площади в переулок и унести тесак тому скупщику с перстнем, но тесак видела вся площадь, а носильщик, который прячет добычу от держателя контракта, по местному праву считается вором. За воровство у Гильдии полагались рудники. Память Кая знала это очень твёрдо, потому что прошлой зимой туда увезли двоих парней с нашей улицы, и ни один пока не вернулся.

К тому же мне нужно было, чтобы меня вычеркнули из списка мёртвых, потому что в мёртвых жить неудобно.

Грисс наконец поднял голову. Он был сухой, сутулый и лысый, с аккуратными бакенбардами и очками-половинками на шнурке. На груди у него висела тяжёлая цепь мастера, за ухом торчало перо, а длинными тонкими пальцами, как у музыканта, он постукивал по раскрытой книге.

— Мёртвые долгов не платят, — сказал он. — А живые платят. Ты, к моему большому сожалению, живой. Вычёркиваю.

Перо скрипнуло по странице.

— Теперь добыча, — продолжил Грисс. — Что ты мне принёс?

Я выложил на конторку кристалл. Он лёг на зелёное сукно и засветился ровным голубым светом, и двое искателей у весов сразу перестали спорить и подошли поближе. Потом я снял со спины тесак и положил рядом, и конторка под ним заметно скрипнула.

Грисс посмотрел на тесак поверх очков, и пальцы у него на секунду перестали стучать.

— Говорят, тебе за него на площади три кроны давали.

— Давали, — сказал я. — Быстро до вас новости доходят, мастер.

— У меня работа такая, мальчик, всё знать раньше всех. — Он придвинул к себе кристалл, взвесил его на ладони и положил на весы. — Контракт номер сорок семь, носильщик Кай, сын писаря Тобиаса. Пункт третий. Всё, что носильщик добыл или нашёл в Разломе, принадлежит держателю контракта, то есть Гильдии. Кристалл идёт в Гильдию, и тесак тоже.

— Я понимаю.

— Вот и хорошо, что понимаешь. Долг при этом остаётся прежним.

— Прежним? — переспросил я. — Мастер Грисс, этот кристалл один стоит больше всего моего долга.

— Стоит, — легко согласился он. — Только он не твой. Ты не можешь платить мне моими же деньгами. Это было бы странно, правда?

Я промолчал. Спорить с ним было всё равно что спорить с компилятором, который прав по правилам, потому что правила писал он сам.

— А последний удар? — спросил я всё-таки. — Скрижаль записала его на меня. Разве это ничего не значит?

— Скрижаль пишет одно, а устав другое, мальчик, — терпеливо сказал Грисс. — Платят у нас по уставу. Если хочешь спорить, подавай спор, плати пошлину и ищи третейского судью. Только я бы на твоём месте не стал. Судьи дорого стоят, а ты стоишь четырнадцать талеров.

Тут за моей спиной хлопнула дверь, и по залу прошёл гул, какой бывает, когда в комнату входит человек, которого все знают.

— Где он?

Голос был тот самый, низкий и весёлый, только весёлости в нём сейчас не было. Я узнал его раньше, чем обернулся. «Лежи, пустой. Ты сегодня впервые в жизни полезный».

Через зал к конторке шёл здоровенный парень в кольчуге с ржавыми пятнами, и за спиной у него висел круглый щит с нарисованной серой волчьей пастью. Нос у него был сломан, на подбородке росла рыжая щетина. За ним шли ещё четверо, двое крепких одинаковых братьев с топорами, тощий маг в капюшоне и девушка с луком, которая держалась позади всех.

[Дорн Бейл. Страж щита. Ур. 11.]

Эту плашку я прочитал, даже не вглядываясь, потому что обычные плашки здесь видели все и платить за них не приходилось.

Дорн остановился в шаге от меня и посмотрел сначала на кристалл, потом на тесак и только потом на меня.

— Вот он, — сказал он громко, на весь зал. — Вор.

— Добрый день, — сказал я.

— Мастер Грисс. — Дорн больше на меня не смотрел. — Это наш Мясник. Мы его с утра рубили, все пятеро, до седьмой доли здоровья довели. Отошли за подмогой, а этот, — он ткнул в мою сторону пальцем в кожаной перчатке, — подобрал. Ударил последним, и Скрижаль ему записала. Это воровство, мастер, чистое воровство. Добыча моя, как лидера группы. По уставу.

— За подмогой, значит, — сказал я.

Дорн повернулся ко мне. Глаза у него были светлые, водянистые и очень спокойные, и смотрел он на меня так, как смотрят на таракана, когда уже решили, что раздавят.

— Ты что-то хочешь сказать, пустой?

Я очень хотел. Я хотел сказать, что за подмогой не уходят, перерезав носильщику ремень, и спросить при всех, почему на моём ремне ровный срез. Но я стоял в Доме Гильдии, где меня считали никем, против искателя одиннадцатого уровня с группой за спиной, и моё слово против его слова здесь не стоило ничего. А всё, что у меня было против него, видел только я.

— Нет, — сказал я. — Ничего не хочу.

У весов кто-то засмеялся.

Я сунул руку за пазуху, нащупал обрывок ремня и вгляделся в него, не вынимая. Пальцы держали кожу, глаза смотрели сквозь куртку, и зелёный слой проступил так же послушно, как в Разломе.

[Ремень носильщика. Прочность 0/20.]

[Последнее повреждение: Дорн Бейл, навык «Рассечение».]

[Запросов: 17/20]

Вещи здесь помнили, кто их ломал. Система записывала это так же, как записывала последний удар, просто никто, кроме меня, этих записей не видел. Я убрал руку и посмотрел на лучницу. Она стояла у самой двери, позади всех, и когда наши глаза встретились, быстро отвернулась к окну.

«Он же живой ещё», — сказал в Разломе женский голос. Я узнал бы его и сейчас, если бы она заговорила, но она молчала.

— Дорн, — сказал Грисс, снова постукивая пальцами по книге, — я тебя услышал. По уставу добыча группы идёт лидеру, тут ты прав.

Дорн ухмыльнулся.

— Но этот носильщик, — продолжал Грисс всё тем же ласковым голосом, — состоит в долговом контракте с Гильдией. А долговой контракт выше устава группы, так что всё, что он принёс, принадлежит Гильдии. Не тебе и не ему.

Ухмылка у Дорна застряла на полдороге.

— Мастер, это был наш бой.

— Твой бой закончился, когда ты из него ушёл, — сказал Грисс. — Ты сам вписал мальчика в мёртвые, вот здесь, своей рукой, сегодня утром. Если ты отошёл за подмогой, зачем было вписывать его в мёртвые?

В зале стало тихо. Дорн смотрел на Грисса, Грисс смотрел на Дорна, и я впервые за день почувствовал что-то вроде благодарности к человеку, который только что забрал у меня всё. Грисс меня не защищал. Он просто не любил, когда кто-то пытается взять его деньги.

— Понял, мастер, — сказал Дорн очень спокойно.

Он развернулся, а проходя мимо меня, наклонился к самому моему уху. От него пахло пивом и железом.

— Ты зря вернулся, писарчук, — сказал он тихо. — Остался бы там, всем было бы проще.

Он вышел, и группа вышла за ним. Лучница выходила последней и в дверях на мгновение задержалась, но так и не обернулась.

У двери меня поймал за рукав парень в такой же серой куртке, как у меня, рябой и худой, из тех носильщиков, что ждали найма. Я помнил его в лицо, но не по имени.

— Кай, — зашептал он, оглядываясь на дверь. — Ты правда сам его? Мясника?

— Правда.

— Как?

— Долго, — сказал я. — Очень долго и очень скучно.

— Ты это… — Он помялся. — Ты к Клыкам больше не ходи. Они до тебя двоих наших брали, Вилко и Сташека. Те тоже не вернулись. Только про них на Скрижали ничего не написали.

Он отпустил мой рукав и отступил к стене, как будто ничего не говорил, а я вышел на улицу и долго стоял на крыльце, глядя в ту сторону, куда ушли Клыки.

* * *

Мой угол был над дровяным сараем в Шерстяном посаде, у самой реки. Это была каморка под скатом крыши, куда надо было лезть по приставной лестнице, а внутри помещались соломенный тюфяк, сундук с отцовскими бумагами, огарок свечи и окно в ладонь шириной, затянутое бычьим пузырём. Кай платил за неё пять грошей в неделю. Последние две недели он не платил, и хозяйка сарая уже дважды говорила об этом во дворе так, чтобы слышала вся улица.

Я зажёг огарок, сел на тюфяк и впервые за этот бесконечный день посмотрел Инспектором на самого себя. Это было странное чувство, как будто открываешь собственный исходник и видишь, что писал его не ты.

[Кай. Уровень 4.]

[Класс: Отладчик. Доступ: Гость.]

[Условие повышения доступа: принятые отчёты об ошибках 0/10.]

[Аномальная активность: 12%]

На последнюю строчку я смотрел долго.

В любой онлайн-игре есть программа, которая ищет нечестных игроков. Она следит, кто бегает сквозь стены, кто стреляет слишком метко и кто стоит там, где стоять нельзя. Она копит подозрение, как копит его охранник в магазине, а потом в какой-то момент выносит решение. В моём мире это называлось баном, аккаунт блокировали, и человек шёл создавать новый.

Сегодня я сидел там, куда нельзя было встать, и убил босса, которого нельзя было убить. Двенадцать процентов подозрения за один день, неплохая скорость для новичка. А что делает такая программа, когда подозрение доходит до ста, в мире, где нельзя завести новый аккаунт и где смерть насовсем?

Я не знал, и мне не хотелось знать.

Я достал из сундука отцовский лист, исписанный с одной стороны мелким аккуратным почерком. Отец Кая переписывал для городского совета указы, и бумаги у него остались целые пачки. Вытащив из очага уголёк, я написал на чистой стороне крупно, по-русски, потому что здесь этого языка не знал никто.

1. Не умереть.

2. 10 отчётов. Что за них дают и что берут?

3. Долг 14 талеров.

4. Дорн. Вилко и Сташек.

5. Откровение. Кто его пишет?

Подумав, я добавил шестым пунктом «30 дней» и обвёл его дважды.

Список выглядел как бэклог проекта, который ещё не начался, а уже горит, и мне это было даже привычно. Я сидел над ним, слушал, как плещет внизу Сива, и думал, что первые два пункта, пожалуй, связаны между собой теснее, чем мне хотелось бы.

Внизу скрипнула дверь сарая.

Хозяйка по ночам не ходила, а соседи после темноты боялись реки. Я задул огарок и прижался глазом к щели между досками.

Внизу, в лунном свете, стояли трое. У одного была дубинка, у второго в руке блестело что-то короткое, а третий задрал голову к моему окну.

— Тут он, — сказал он вполголоса. — Свет горел. Дорн велел тихо, чтобы до утра не нашли.

Глава 3. TODO учесть предысторию. Часть 5. TODO: учесть предысторию

Задний лаз в каморке Кай проделал ещё летом, когда хозяйка взяла моду приходить за деньгами по утрам. Это была отодранная доска под самым скатом, за которой начиналась крыша соседнего сарая, а за ней мостки над рекой. Память подсказала его раньше, чем я успел испугаться, и пока внизу кто-то пробовал ногой приставную лестницу, я уже лез наружу, прижимая к себе копьё.

Крыша соседнего сарая была мокрой и скользкой. Я съехал по ней на животе, повис на краю и спрыгнул на мостки. Доски громко хлопнули под ногами, и снизу, от моего сарая, сразу закричали.

— Сверху ушёл! По крыше!

— На мостки, на мостки давай!

Шерстяной посад ночью превращался в лабиринт. Мостки над грязью шли во все стороны, между сушильнями и избами, через протоки и канавы, и в темноте их было почти не видно. Кай бегал по ним с детства. Ноги сами поворачивали, где надо, сами перепрыгивали через провал, где доски сгнили ещё весной, и я впервые был благодарен Каю не за память, а за пятки.

Сзади топали трое, и бегали они лучше меня, потому что не хромали.

Впереди мостки раздваивались, левая ветка уходила к реке, а правая к сушильням. Тело дёрнулось вправо, а я вгляделся в левую, и зелёный слой проступил на бегу, мутный, но читаемый.

[Мостки (сосна). Прочность 3/40. // гниль]

[Запросов: 16/20]

Три из сорока. Под Каем такие доски выдержат, Кай весил как мокрая курица. А под тем, кто весит вдвое больше, вряд ли.

Я свернул налево, пробежал по гнилым доскам на цыпочках, чувствуя, как они прогибаются под каждым шагом, и спрыгнул на твёрдую землю на том краю. Сзади раздался хруст, плеск и ругань, очень длинная и очень грязная. Одного из троих я потерял, а двое оставшихся обежали протоку по правой ветке, и это дало мне сотню шагов.

Этой сотни шагов мне как раз хватило, чтобы добежать до таверны.

Таверна стояла у самой реки, на отшибе, в бывшей казарме городской стражи. Длинное приземистое здание из толстых брёвен, с узкими окнами, как бойницы. Над дверью висела вывеска, на которой когда-то было написано «Тихий Хал», а теперь осталось «Тих» и половина «Х». Память Кая сказала о хозяине три вещи. Он старый вояка, он гонит всех подряд, и с ним лучше не связываться.

Свет в окнах ещё горел, и я толкнул дверь плечом и ввалился внутрь.

Внутри был длинный зал с грубыми столами и лавками, совершенно пустой в этот поздний час, если не считать одного человека за стойкой. В очаге горел огонь, на стенах висели старые щиты и копья, тёмные от копоти, а за стойкой стоял человек размером с небольшой шкаф. Бритая голова, короткая седая борода, кожаный фартук поверх выцветшей армейской стёганки. Через левую бровь и щёку у него тянулся старый белый шрам. Он протирал кружку и даже не поднял головы, когда я влетел.

[Хальвард. Ополченец. Ур. 1.]

— Закрыто, — сказал он.

— У тебя дверь открыта.

— Для тех, кто пьёт, открыто. А ты не пьёшь, ты бежишь. — Он поставил кружку на полку и наконец посмотрел на меня. Глаза у него были маленькие, глубоко посаженные и очень внимательные. — От кого бежишь, писарчук?

Ответить я не успел, потому что дверь за моей спиной распахнулась снова, и вошли двое. Через секунду ввалился и третий, мокрый по пояс, облепленный речной тиной, с дубинкой в руке и с таким лицом, что сразу стало понятно, кто сегодня искупался.

— Вот он, — сказал мокрый. — Хал, мы его забираем. Тебя не касается.

— В моей таверне меня всё касается, — сказал Хал.

— Да брось ты, он вор, его Дорн ищет.

— Дорн пусть сам приходит, если ищет.

— Хал, — сказал второй, тот, у которого был нож, и шагнул вперёд. — Ты ж первого уровня, старик, не смеши. Отойди от стойки, и разойдёмся по-хорошему.

Над ним висела плашка «Рубака, ур. 6». Над двумя другими пятый и седьмой. А над Халом стояла единица.

Хал вздохнул, как вздыхает человек, которого отрывают от любимого дела, вытер руки о фартук и вышел из-за стойки.

Дальнейшее я видел плохо, потому что всё случилось быстро. Тот, что с ножом, ударил первым, прямо в живот. Хал не отступил и не закрылся, а сделал крошечный шаг в сторону, и нож прошёл мимо, а рука с ножом оказалась у Хала под мышкой. Что-то хрустнуло, и нож звякнул об пол.

Над головой у рубаки мигнуло короткое [Промах.]

Второй замахнулся дубинкой сверху. Хал поднырнул под удар, будто ему было не шестьдесят, а двадцать, и коротко ткнул его кулаком под рёбра. Над ним выскочило [−3], смешная цифра, меньше, чем я выбивал копьём из Мясника. Только после этой тройки здоровяк сел на пол и забыл, как дышать.

Мокрый оказался самым умным и кинулся не на Хала, а на меня. Я отскочил за стол, а Хал, даже не оборачиваясь, взял со стойки пустую кружку и швырнул её через плечо. Кружка попала мокрому точно в затылок. Над мокрым выскочило [−2], и он лёг лицом в лавку.

Окна над ними мигали одно за другим. [Промах.] [Промах.] [−1.] [Промах.] Система явно не понимала, что происходит. По её цифрам выходило, что старик первого уровня не может ни попасть, ни увернуться. А он попадал, уворачивался и ещё успевал ворчать.

— Ты как нож держишь, — сказал он рубаке, у которого вывернул руку. — Ты его держишь, как бабка веретено. Кто тебя учил?

— Отпусти, — сипел рубака. — Отпусти, сломаешь!

— Не сломаю, мне потом стол чинить.

Через минуту все трое лежали у порога. Хал по очереди выволок их на улицу за шиворот, сначала рубаку, потом здоровяка, потом мокрого. Последнего он задержал в дверях и сказал ему что-то вполголоса. Мокрый кивнул так часто, что у него стукнули зубы, и все трое исчезли в темноте.

Хал закрыл дверь на засов, вернулся за стойку и снова взял кружку, которую протирал.

Я стоял у стола с копьём в руках, будто оно могло мне чем-то помочь, и смотрел на бирюзовую единицу над его головой. Я видел, как Мясник раскидывал руки без анимации. Видел, как мостки на сосновых досках честно сообщают о своей гнили. Но здесь было другое, потому что цифры над Халом врали. Не так, как врёт сломанная анимация, а глубже, в самом основании.

Я вгляделся в него, хотя знал, что за это придётся заплатить.

[Хальвард. Ополченец. Ур. 1.]

[Множитель опыта за предысторию: не подключён.]

[// TODO: учесть предысторию]

[Запросов: 15/20]

И в самом углу, мелко и серо, строчка сменила цифру.

[Аномальная активность: 13%]

Один процент за то, что я заглянул в чужую жизнь. Я запомнил это, но в ту секунду мне было не до процентов. Я смотрел на «TODO» и понимал, что разработчик знал. Знал, что у людей этого мира есть прошлое, что кто-то сорок лет держал меч, а кто-то сорок лет пахал землю. Он собирался это учесть, оставил себе пометку и не учёл. И теперь лучший боец, которого я видел за весь этот день, числился в Системе новичком, потому что кто-то торопился к сроку.

— Чего уставился? — спросил Хал, не поднимая глаз от кружки.

— Прости, — сказал я. — Просто… ты же первого уровня.

— А то я не знаю. — Он поставил кружку с таким стуком, что она чуть не треснула. — Каждый сопляк, который сюда заходит, мне это говорит. Месяц назад я был сотник Хальвард, сорок лет в пехоте, три войны, два штурма. А теперь эта ваша Скрижаль пишет мне «ополченец, уровень один». Меня мальчишки с площади спрашивают, не тяжело ли мне меч носить.

— Я не с площади.

— Да вижу я, откуда ты. — Он оглядел меня с головы до ног, от рваной рубахи до тряпок на руках. — Ты Тобиаса-писаря сын. Слышал я про тебя сегодня, да и весь город слышал, пустой, который Мясника завалил. И ещё слышал, что ты Клыкам бой украл.

— Не крал.

— Это ты Дорну скажешь. — Хал хмыкнул. — Значит, это от него ты бегаешь.

— От его людей.

— Одно и то же. А Мясника ты как взял? Только не ври мне, что копьём. Копьём его Клыки неделю ковыряли.

— Копьём, — сказал я. — Только с такого места, куда он не мог подойти. Там у ямы есть выступ, и он к нему не подходит. Стоит на краю и машет, а ступить не может.

Хал долго молчал, и я ждал, что он засмеётся. Он не засмеялся.

— Место знал, значит, — сказал он наконец. — На войне так же было. Кто место знает, тот и живой, а кто сильный, тот лежит в первом ряду. Я под Красным бродом двоих таких сильных хоронил, а одного хромого, который знал, где брод, потом до самой столицы на руках носили.

— Хромой тоже был я, — сказал я. — Почти.

— Почти у нас не считается, ни на войне, ни в трактире. — Он помолчал, глядя на меня так, будто решал, что со мной делать, выкинуть следом за теми тремя или оставить. — Ты мне вот что скажи, писарчук. Ты кошельки не режешь? Ко мне в прошлом месяце один такой ночевать просился. Ночью у постояльца кошель срезал и ушёл через окно.

— Не режу.

— Все так говорят.

— Мне нечем резать, — сказал я и показал ему руки в окровавленных тряпках. — И некуда класть.

Хал посмотрел на мои руки, долго и без выражения. Потом молча взял с полки миску, плеснул в неё из котла над очагом чего-то густого, пахнущего капустой и салом, и со стуком поставил на стойку вместе с деревянной ложкой.

— Ешь, — сказал он. — Переночуешь на лавке у очага, а утром выгоню.

Я сел и съел всё до дна, и это была лучшая похлёбка в обеих моих жизнях. Хал всё это время протирал кружки и делал вид, что меня тут нет. В очаге потрескивал огонь, за стеной плескала река, и впервые за весь этот день никто не пытался меня убить.

Когда я доел и отодвинул миску, я снова поднял глаза на единицу над его головой. Потом на седую бороду, на огромные руки, которые только что за минуту уложили троих, и на шрам через бровь.

Я двенадцать лет находил чужие недоделки. Иногда их можно было обойти, иногда переписать, а иногда достаточно было найти, где разработчик оставил дверь, через которую сам собирался вернуться. TODO — это всегда такая дверь. Её просто никто никогда не открывает.

— Хал, — сказал я.

— Чего тебе?

— Тебя Система недооценила. Хочешь, я это исправлю?

Хал замер с кружкой в одной руке и тряпкой в другой и медленно повернулся ко мне.

Часть 6. Это не удача

— Я не сказал «да», малец, — сказал Хал утром, ставя передо мной кружку горячего взвара. — Я сказал «посмотрим».

Вообще-то вчера вечером он не сказал ни того, ни другого. Он постоял с кружкой в руке, посмотрел на меня так, будто я предложил ему продать таверну, потом молча ушёл за перегородку и не выходил до утра. Я решил, что «посмотрим» — это уже много, и спорить не стал.

— Посмотрим так посмотрим, — сказал я. — А что смотреть будем?

— Это ты мне скажи, раз такой умный. — Он сел напротив, и лавка под ним жалобно скрипнула. — Только сначала сходи в Гильдию и отметься. Ты день не отметишься, и тебя внесут в бегущие. А пустого, который бегает от подёнки, по закону гонят из города. Это тебе не Клыки, это совет решил, по толкованию Чтеца.

— Знаю, — сказал я, хотя на самом деле знал не я, а Кай, и знал гораздо лучше, чем мне бы хотелось.

Закон о пустых классах приняли через две недели после Пробуждения. Чтец Морвен прочитал в первом Откровении, что Творец требует от пустых смирения и труда, и городской совет за один вечер записал это в указ. Пустой не может стать искателем, только носильщиком. Пустой обязан ходить в Разлом по найму, когда Гильдия велит. А пустой, который не ходит, больше не житель Гарна. Отец Кая успел переписать этот указ набело за неделю до смерти. Кай помнил запах тех чернил.

— Вернёшься живой, — сказал Хал, — тогда и посмотрим.

* * *

В Гильдии с утра было столпотворение. Грисс сидел за конторкой, носильщики жались у стены, а искатели выбирали себе носильщиков, как на рынке выбирают лошадей, по зубам и по ногам. Меня выбрали не сразу, потому что половина зала знала, что я вчера сделал, и вторая половина знала, что за мной охотится Дорн. Брать такого в группу было всё равно что брать с собой горшок с углями.

Взял меня в конце концов осторожный бородатый мужик лет сорока, бывший каменщик, а ныне «Каменотёс, ур. 7». У него была группа из трёх таких же бывших ремесленников, все немолодые и неторопливые. Ходили они на первый ярус за кристаллами помельче, туда, где не водилось ничего страшнее паука, и именно поэтому все до сих пор были живы.

— Мне всё равно, что ты там вчера сделал, — сказал мне каменщик. — Носишь мешки, молчишь, вперёд не лезешь. Понял?

— Понял, — сказал я. — Мешки, молчать, вперёд не лезть.

— И вторую тоже бери, — сказал он Гриссу. — Рыжую.

Рыжая оказалась девушкой в выцветшем зелёном платке, из-под которого выбивалась прядь рыжевато-русых волос. Она была невысокая, худая и вся какая-то быстрая, с веснушками и цепкими глазами. Через плечо у неё висела холщовая сумка-собиралка, на запястье был верёвочный браслет. Она подошла к нам, посмотрела на меня и фыркнула.

[Ива. Собиратель. Ур. 4.]

— О, — сказала она. — Писарчук, которого вчера похоронили.

— Не до конца, — сказал я. — Похоронили, но закопать забыли.

— Вижу, что не до конца. — Она оглядела меня с ног до головы, не стесняясь. — Слышала я, что ты Мясника завалил. Только я тебя помню. Ты в прошлом месяце от крысы в обморок упал, на втором повороте. Я тебя ещё водой отливала.

— Это был не я, — сказал я совершенно честно, и Ива, конечно, не поверила.

— Ага, а кто тогда, брат-близнец?

— Что-то вроде того, — сказал я. — Только он был трусливее.

Ива посмотрела на меня внимательнее, но ничего не сказала, только поправила сумку на плече. Каменщик махнул рукой, и мы пошли.

* * *

Первый ярус днём, с факелами и в чужой осторожной компании, оказался совсем не похож на то место, где я вчера в одиночку сидел на краю ямы и разговаривал с костяным боссом. Группа шла медленно, с факелами, проверяя каждый поворот. Мы с Ивой тащили мешки с верёвками, водой и пустыми флягами под добычу, а впереди двое с кирками и один с топором разбирали всё, что вылезало из боковых ходов. Это были пауки размером с кошку и слепые серые твари, похожие на облезлых собак. Ничего страшного, если не лезть вперёд.

Ива говорила всю дорогу, быстро, вполголоса и в основном о деньгах.

— Он нам платит по сорок грошей на нос, — шептала она, кивая на каменщика. — Это за день. А знаешь, сколько с одного паука кристалл? Десять. Он за утро двенадцать пауков возьмёт, а нам сорок. И это ещё хороший, честный, он хоть не бьёт. Клыки вон вообще по тридцать платили, а потом у них носильщики кончались.

— Знаю, — сказал я. — Вилко и Сташек.

Она замолчала и посмотрела на меня по-новому, без насмешки.

— Ты откуда про них знаешь?

— Сказали вчера в Гильдии, — ответил я. — Шёпотом, у двери.

— Сташек мне брат был, — сказала Ива. — Не родной. Мы с ним на одной улице росли. Он ушёл с Клыками три недели назад и не вернулся, а Дорн сказал, что его паук утащил. Пауки, писарчук, людей не утаскивают, они их на месте едят.

Дальше мы шли молча, и я думал о срезанном ремне за пазухой и о том, что Сташек, наверное, тоже не видел, кто режет.

Обвал случился у третьего поворота.

Это был широкий коридор со сводом, который держали толстые корни, и группа прошла его спокойно, а мы с Ивой отстали шагов на пять, потому что у неё развязался мешок. Она присела, чтобы перевязать его, а я остановился рядом и машинально поднял глаза на свод.

И увидел рамки.

Зелёный слой включился сам, без моего желания, как будто глаза наконец привыкли и стали смотреть на мир так, как я смотрел на экран. Над головой у Ивы, в корнях свода, висела россыпь тонких зелёных коробок. Каждая коробка обнимала камень, и камни в них были неподвижны. А над всеми коробками мигала одна строчка.

[Trap_Rockfall_03. Триггер: вес на плите. Задержка: 2 с.]

Плита. Ива сидела на корточках на плоском камне, который чуть-чуть, на палец, отличался от пола вокруг. Мешок у неё был тяжёлый, и она переставила его на ту же плиту, чтобы удобнее было завязывать. Где-то над нами коротко щёлкнуло.

Рамки в своде дрогнули.

У меня не было двух секунд, чтобы что-то объяснять. Я схватил Иву за ворот обеими руками и рванул на себя, назад, туда, где рамок не было. Мы упали вместе, она на меня, а мешок остался на плите. Сверху загрохотало, и свод в том месте, где она только что сидела, обрушился разом. Камни сыпались в зелёные коробки, ровно туда, где коробки висели, как будто кто-то заранее расставил их по местам. Пыль ударила в лицо, и я ослеп.

Когда пыль осела, на месте плиты лежала груда камня в человеческий рост. Мешок был под ней.

— Эй! — закричал впереди каменщик. — Живы там?

— Живы, — прохрипела Ива и тут же закашлялась. Потом слезла с меня, села рядом и посмотрела сначала на груду, потом на меня. Лицо у неё было серое от пыли, и на этом сером лице очень ярко смотрелись глаза.

— Ты как узнал? — спросила она тихо.

— Свод треснул, — соврал я. — Я услышал, как над головой хрустнуло.

— Ничего он не треснул, я бы услышала.

— Значит, мне повезло, — сказал я. — Бывает же такое.

— Тебе вчера повезло, и сегодня повезло. — Она вытерла лицо рукавом и размазала пыль. — Странный ты стал, писарчук. Раньше ты от крысы падал, а теперь людей из-под камней таскаешь.

Подбежал каменщик, ругаясь сквозь зубы, за ним остальные. Он обошёл груду, посмотрел на свод и сплюнул.

— Мешок жалко, — сказал он. — Там верёвки были новые. Ладно, хоть сами целы, сидите тут, дух переведите. Мы до следующего поворота и обратно.

Они ушли, а мы остались сидеть у стены, рядом с грудой камней.

Я посмотрел на Иву, и обычная плашка висела над ней спокойно и ничего не обещала. Собиратель, четвёртый уровень, пустой класс, как у меня. Таких в Гарне было около сотни, и их ставили на подёнку вместе с должниками. Я подумал, что за Халом я подсмотрел, а за ней ещё нет, и что подсматривать за людьми тут стоит процент. Потом я подумал, что этот процент я уже заработал, когда тянул её за ворот, и вгляделся.

[Ива. Собиратель. Ур. 4.]

[Шанс редкой находки: базовый × уровень × 1,0]

[// FIXME: проверить коэффициент]

[Запросов: 24/26]

[Аномальная активность: 14%]

Я перечитал строчку дважды. Базовый шанс, умноженный на уровень и умноженный на единицу. Любой, кто хоть раз настраивал выпадение предметов, знает, что так не бывает. Там должна была стоять одна сотая, ноль целых ноль одна. Разработчик хотел, чтобы шанс рос с уровнем медленно, по капле. А потом то ли рука дрогнула, то ли он копировал строчку из другого места и не поправил. FIXME, проверить коэффициент. Не проверил.

На четвёртом уровне эта опечатка делала Иву удачливее в сто раз, чем задумано. А на десятом сделает в тысячу.

— Ты чего опять уставился? — спросила Ива. — У меня что, на лице что-то?

— Пыль, — сказал я. — У тебя пыль на носу.

— У тебя тоже, и я же не пялюсь.

Она отвернулась от меня к груде камней с таким видом, будто я сказал ей гадость, а не про пыль на носу, и запустила руку в каменную крошку у самого края. Она делала это не думая, как все собиратели, по привычке. У них класс был такой, руки сами шарили по земле в поисках хоть чего-нибудь, хвороста, гриба, камешка. Она порылась, вытащила кусок сухого корня, бросила его и снова запустила пальцы в крошку.

И вытащила кристалл.

Он был голубой, чистый, как льдинка, размером с орех, и светился так ярко, что от него на стене заплясали блики. Ива держала его на ладони и смотрела, приоткрыв рот. Кристаллы с пауков были мутные, серо-синие, с горошину, а этот был совсем другой породы.

— Ты видел? — прошептала она. — Ты видел, а? Из-под камней! Это ж… это ж полталера, не меньше. Это ж мне братьев месяц кормить!

Она огляделась на коридор, куда ушла группа, и быстро, одним движением, сунула кристалл за пояс, под платье. Потом посмотрела на меня, будто проверяя, выдам или нет.

— Повезло! — сказала она уже громче и как будто с вызовом. — Хоть раз в жизни повезло.

— Это не удача, — сказал я. — Это опечатка.

Глава 4. Ложь звенит. Часть 7. Клянусь Творцом

Четвёртый пункт в моём списке я обвёл углём дважды, и за ночь уголь размазался по листу так, что слово «Дорн» стало похоже на синяк.

Вчера я вернулся из Разлома живым, и Хал, увидев меня в дверях, только буркнул «ну-ну» и снова налил похлёбки. Мешок с новыми верёвками остался под завалом, каменщик заплатил мне тридцать грошей вместо сорока за испорченное снаряжение, и эти тридцать грошей были первыми деньгами, которые я заработал в этом мире. Десять из них я отдал Халу за ночлег. Он взял, не споря, и это мне понравилось больше любых слов.

Утром я сидел на лавке у очага, смотрел на размазанный список и думал о том, что за Дорном есть три вещи. Срезанный ремень, который помнит его навык. Двое носильщиков, которые не вернулись. И девушка с луком, которая отвела глаза.

Первое видел только я, второе нельзя было доказать, так что оставалось третье.

* * *

Рету я нашёл у реки, за последними сушильнями, где искатели ставили соломенные чучела и учились стрелять. Она была одна и пускала стрелу за стрелой в чучело с нарисованной на мешковине мордой, и стрелы ложились кучно, одна к другой. Плашка над ней была скромная, «Лучник, ур. 9». Тёмные волосы, собранные в хвост, острое худое лицо, руки в старых кожаных перчатках с обрезанными пальцами.

Когда я подошёл, она опустила лук, но не обернулась.

— Уходи отсюда, — сказала она, не глядя на меня. — Если Дорн увидит, что я с тобой говорю, мне конец.

— Я ненадолго, — сказал я. — И ни о чём тебя просить не буду, честное слово.

— Все так говорят перед тем, как попросить.

Она вытащила из колчана новую стрелу, наложила, натянула и отпустила. Стрела вошла чучелу точно в нарисованный глаз.

— Ты в Разломе сказала, что я ещё живой, — сказал я. — Я слышал это, и я хотел сказать тебе спасибо.

Рета долго молчала, потом опустила лук совсем и посмотрела на меня, и лицо у неё было злое, только злилась она не на меня.

— Толку-то, что сказала, — ответила она. — Ты бы всё равно там остался, если бы не… — Она запнулась. — Как ты выжил, писарчук? Я же видела, Мясник шёл прямо на тебя.

— Мне повезло с местом, там было где встать.

— Ага, повезло, как же. Тебе все верят, когда ты так говоришь?

— Пока ещё никто не поверил, — признался я.

Она невесело хмыкнула, и мне показалось, что это было почти похоже на улыбку.

— Сколько их было до меня? — спросил я.

Рета снова отвернулась к чучелу и наложила стрелу, но стрелять не стала, просто держала лук опущенным и смотрела на мешковину.

— Двое, — сказала она тихо. — Вилко в первую неделю, а Сташек три недели назад. Сташек был хороший, весёлый, он мне про свою названую сестрёнку рассказывал, рыжую, которая всех обсчитывает. Дорн говорит, что носильщик — это приманка, на то его и нанимают. Он говорит это при всех, со смехом, как шутку. Только он не шутит.

— И ремни им он резал?

Она не ответила, и тетива под её пальцами дрожала, и я подумал, что сейчас она выстрелит, но она медленно ослабила натяг и убрала стрелу обратно в колчан.

— Я ничего тебе не говорила, — сказала Рета. — И ничего не скажу, слышишь? Ни тебе, ни кому другому. У меня мать в посаде и долг Гильдии в шесть талеров. Если я уйду от Клыков, меня никто не возьмёт.

— Я понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. — Она закинула лук за спину и пошла прочь, вдоль сушилен, быстро, не оглядываясь. Через десяток шагов она всё-таки остановилась и сказала, не поворачивая головы. — Сташеку тоже ремень… Он тоже тогда упал.

И ушла уже совсем, не останавливаясь.

Я постоял у чучела, глядя на стрелу в нарисованном глазу. Обещания свидетельствовать она не дала, наоборот, сказала, что не даст. Но она дважды заговорила, когда могла промолчать, и я двенадцать лет имел дело с людьми, которые говорят «ни за что», а потом делают. Иногда им нужно только, чтобы кто-то другой начал первым.

* * *

— Ты им тыкаешь, как вилкой в сковороду, — сказал Хал.

Он стоял посреди двора за таверной, сложив руки на груди, и смотрел, как я колю соломенный мешок, подвешенный на балке. Копьё было моё, с зарубками, из Разлома. Хал сказал, что раз уж я с ним сроднился, то пусть хоть держать научусь.

— Я им тыкаю, как могу, — сказал я, вытирая пот.

— Ты им тыкаешь, как писарь пером. Отсюда, — он ткнул меня пальцем в запястье, — силы нет. Сила вот отсюда. — Палец переместился мне в поясницу. — Ногой упёрся, бедром довернул, а рука только направляет, куда надо. Давай ещё раз.

Я ударил ещё раз, и мешок качнулся.

— Уже лучше, — сказал Хал без всякой радости. — Раз в сто лучше. Давай ещё сто таких.

Мы занимались до полудня, и где-то на третьей сотне Хал перестал ворчать на каждом ударе и начал ворчать через раз. Это был настоящий прогресс, и плечи у меня горели, но тело Кая с одиннадцатью очками выносливости держалось лучше, чем я ожидал.

Когда мы сели передохнуть на колоду у стены, я спросил его про суд.

— Если в Гильдии спор о добыче, кто судит?

— Мастер судит, — сказал Хал. — Грисс, значит. А если стороны не согласны с мастером, то третейский судья. Кого стороны выберут, того и зовут. Только судья стоит денег, малец. Хороший, из городского совета, берёт талер, а то и два.

— А если судья — Чтец?

Хал повернулся ко мне всем телом, как поворачивается медведь, услышав в кустах треск.

— Ты что задумал?

— Пока ничего не задумал, — сказал я. — Просто спрашиваю.

— Ты так не спрашиваешь, у тебя глаза бегают, как у интенданта перед ревизией. — Он помолчал, потом сплюнул в пыль. — Если Чтец, то это суд Творца. Денег за него не берут, зато Церковь берёт десятую часть того, о чём спорят. И ещё у нас судит один Морвен, младшие не судят. А Морвен… — Хал поскрёб бороду. — Ты знаешь, что у него за класс?

— Нет, не знаю, — сказал я. — Расскажи.

— «Хранитель Слова», эпический. Когда при нём кто-то врёт, у всех, кто рядом стоит, в ушах звенит. Тонко так, как комар над ухом. Я раз слышал это сам, на совете. Купец клялся, что недовес не его, и у всего совета разом в ушах зазвенело. Купца потом три дня на площади у столба держали.

— У всех, кто рядом, — повторил я.

— У всех, кто рядом стоит. Поэтому его и боятся. И поэтому при нём никто не судится, малец. Каждый человек хоть раз в жизни врёт, а при Морвене это не спрячешь.

Я смотрел на мешок, который всё ещё покачивался на балке, и думал, что Дорн не дурак. Он не станет врать при Морвене о том, в чём не уверен. Зато о том, в чём уверен, он поклянётся с удовольствием. Он уверен, что бой его. Он уверен, что пустой украл последний удар. И он уверен, что про ремень не знает никто, кроме Реты, а Рета будет молчать.

Значит, спрашивать его надо не о бое.

* * *

Устав Гильдии я нашёл у себя в сундуке, среди отцовских бумаг. Мы с Халом сходили за ним днём, когда в посаде было людно и никто не стал бы караулить у сарая. Хозяйка выскочила во двор и закричала про десять грошей долга, и Хал молча сунул ей в руку десять грошей, после чего она так же молча ушла.

Отец Кая переписал устав набело для городского совета, когда Гильдию регистрировали, и оставил себе черновик. Почерк у него был мелкий, ровный и очень разборчивый. Я сидел в таверне у окна и читал пункт за пунктом, пока Хал за стойкой делал вид, что ему совершенно неинтересно.

Пункт двенадцатый. «Спор о бое и добыче, не разрешённый мастером, решается третейским судьёй по выбору сторон. Если сторона просит суда Творца, Чтец не может отказать».

Пункт четырнадцатый. Его явно вписали позже, другими чернилами и со ссылкой на толкование. «Последний удар, записанный на Скрижали, есть знак воли Творца. Трофей, павший от последнего удара, принадлежит нанёсшему его, если бой признан за ним судом. Сие выше прочих пунктов устава и выше долговых обязательств».

Я перечитал его трижды и засмеялся вслух, так что Хал за стойкой уронил тряпку.

— Ты чего ржёшь, как конь на водопое?

— Морвен сам вписал, — сказал я. — Месяц назад, когда толковал первое Откровение. Скрижаль — это воля Творца, значит, последний удар — тоже воля Творца. Он хотел, чтобы никто не спорил со Скрижалью. А теперь со Скрижалью спорит Дорн.

— И что с того?

— А то, что если суд признает бой за мной, тесак мой, и это выше контракта, так что Грисс ничего не сможет сделать.

Хал подошёл, посмотрел на лист через моё плечо, хотя читать, кажется, умел не очень, и хмыкнул.

— А бой-то за тобой признают? — спросил он. — Дорн при Морвене поклянётся, что бой его. И звона не будет, потому что он в это верит.

— Пусть клянётся, — сказал я. — Мне нужен не этот вопрос.

* * *

В Гильдию я пришёл к вечеру, когда там было больше всего народу. Грисс сидел за конторкой, искатели сдавали добычу. Клыки стояли у весов в полном составе, и Дорн что-то рассказывал, а братья с топорами смеялись. Рета, как всегда, стояла позади всех.

— Мастер Грисс, — сказал я громко, подойдя к конторке. — Я подаю спор о бое с Костяным Мясником. Против Дорна Бейла.

В зале стало тихо, будто кто-то захлопнул крышку сундука.

Грисс посмотрел на меня поверх очков, медленно и с интересом, как смотрят на муху, которая вдруг заговорила.

— Спор о бое, — повторил он. — И на каком же основании?

— Скрижаль записала последний удар за мной. Дорн говорит, что бой украден, так пусть суд решит, чей это бой.

— Я уже решил, мальчик, и добыча пошла Гильдии.

— Добыча Гильдии, если бой не мой. А если мой, то по пункту четырнадцатому трофей мой. Я с решением мастера не согласен и прошу третейского суда.

Грисс снял очки и протёр их краем рукава, очень медленно. Я видел, что он считает, и что ему не нравится то, что выходит.

— И кто будет судьёй? — спросил он. — Судья стоит денег.

— Я прошу суда Творца, — сказал я. — Пусть нас рассудит Чтец Морвен.

Тишина в зале стала другой, плотной, как вода. Кто-то у весов присвистнул.

Дорн медленно повернулся ко мне от весов. Сначала он смотрел недоверчиво, а потом начал улыбаться, и улыбка у него растягивалась всё шире, пока он не захохотал в голос, запрокинув голову.

— Ты слышал, Грисс? — сказал он сквозь смех. — Пустой сам идёт к Морвену, своими ногами! Да при Морвене у него в ушах звенеть будет на весь город!

— Ты согласен на суд Творца? — спросил его Грисс сухо.

— Согласен ли я? — Дорн вытер глаза перчаткой и подошёл ко мне, вплотную, нависая, и я снова почувствовал запах пива и железа. — Да я сам за Морвеном сбегаю. Я при нём поклянусь Творцом, что этот пустой лжёт. Клянусь Творцом, слышишь, писарчук? И пусть весь город послушает, как у тебя в ушах звенит.

— Завтра в полдень, — сказал Грисс и записал что-то в книгу. — Здесь же, в этом зале. Я сам пошлю за Чтецом.

Дорн хлопнул меня по плечу, так что я едва устоял, и вернулся к весам, к своим, и братья с топорами снова засмеялись. Рета не смеялась. Она смотрела на меня так, будто я только что при всех подписал ей приговор.

Я вышел на крыльцо, когда солнце уже садилось за Сиву, и по воде бежала красная дорожка.

Дорн поклянётся завтра, что бой его, и он будет прав в своих собственных глазах, и звона не будет. А потом я задам ему другой вопрос, о котором он сейчас даже не думает, потому что уверен, что ответ знает только он сам и одна испуганная лучница.

Я сунул руку за пазуху и нащупал обрывок ремня. Кожа была тёплая от тела, и я переложил её в карман куртки, туда, где она будет под рукой.

Часть 8. Ложь звенит

— Один пастух каждый вечер пересчитывал своё стадо, — сказал Чтец Морвен, входя в Дом Гильдии, и зал, который до этого гудел, как улей, затих на полуслове. — И однажды он насчитал на одну овцу больше, чем выгонял утром. Как вы думаете, дети мои, обрадовался он или испугался?

Ему никто не ответил, да он и не ждал ответа.

Морвен оказался совсем не таким, каким я его себе представлял. Я ждал высокого сурового старика с горящими глазами, а вошёл невысокий полноватый человек лет пятидесяти, с мягким круглым лицом и аккуратно зачёсанными седеющими волосами. На нём была белая ряса с золотой каймой, на груди висел золотой диск на цепи, а под мышкой он держал толстую книгу в кожаном переплёте. Глаза у него были добрые, внимательные и немного усталые, как у сельского доктора, которого подняли среди ночи. Я узнал голос раньше, чем лицо. «Пустой, сын мой. Творец не дал тебе ничего».

[Морвен. Хранитель Слова. Ур. 9.]

Он прошёл через зал к конторке, и люди расступались перед ним так, как расступаются перед телегой с сеном, не сговариваясь и быстро. Грисс встал, что для него, кажется, было редкостью. Двое младших Чтецов в белом встали у Морвена за спиной.

Народу набилось столько, что носильщики стояли у стен в два ряда. Искатели заняли лавки, кто-то залез на тюки с шерстью, чтобы лучше видеть. Хал стоял у самой двери, скрестив руки на груди, и над его бритой головой бирюзово светилась единица. Чуть дальше я разглядел зелёный платок. Ива пришла, хотя я ей ничего не говорил. Город и так знал всё, что ему было нужно знать, и даже немного больше.

Клыки стояли у весов, и Дорн был в начищенной кольчуге, щит висел у него за спиной, и он улыбался, как улыбаются на собственной свадьбе. Рета стояла позади, у стены, так же, как всегда.

Морвен положил книгу на конторку и оглядел зал.

— Пастух испугался, — сказал он мягко, отвечая сам себе. — Потому что лишняя овца в стаде бывает только волком. Начнём, дети мои. Кто просит суда Творца?

— Я, — сказал я и вышел вперёд.

Морвен посмотрел на меня недолго, может быть, удар сердца, но мне показалось, что за этот удар он прочитал меня целиком, от нашивки до сломанных ногтей.

— Кай, сын Тобиаса, — сказал он. — Я помню тебя. Я открывал тебе Скрижаль месяц назад. Ты плакал тогда.

— Не помню, отче.

Ничего не зазвенело. Я действительно не помнил, это помнил Кай, а Кай ушёл туда, куда уходят такие, как он. Морвен чуть-чуть приподнял бровь, но промолчал.

— И о чём ты просишь суда?

— О бое с Костяным Мясником. Дорн Бейл говорит, что я украл у него этот бой. Я прошу Творца рассудить, чей он.

— Дорн Бейл, — сказал Морвен, не оборачиваясь. — Подойди.

Дорн подошёл, громко ступая, и встал рядом со мной, на полголовы выше и вдвое шире.

Я почувствовал это, когда Дорн открыл рот. Не звон, звона ещё не было, а что-то вроде тишины, которая вдруг стала плотной и внимательной, как будто весь зал наклонился к нам ухом. Это и был дар Морвена, понял я. Он ничего не делал, он просто стоял рядом, и от этого каждое слово становилось тяжелее.

— Скажи свою правду, сын мой, — сказал Морвен. — Перед Творцом.

— Клянусь Творцом, — громко сказал Дорн, и в голосе у него было столько удовольствия, что я на секунду ему позавидовал. — Мясник был наш. Мы его с утра рубили, все пятеро, до седьмой доли довели. Мы бы его взяли. А этот пустой ударил последним и украл у нас бой.

Ничего не зазвенело.

Зал выдохнул разом, и кто-то засмеялся, сначала один, потом несколько. С тюков крикнули «Ну всё, писарчук!», и смех стал громче. Я стоял и смотрел перед собой. Дорн говорил правду, ту правду, в которую он верил. Он действительно рубил Мясника с утра, и он действительно считал этот бой своим. Скрижаль ведь не записывает, кто сбежал.

— Теперь ты, Кай, — сказал Морвен. — Твоя правда.

Я заговорил медленно, потому что каждое слово надо было проверить, прежде чем отдать его залу.

— Последний удар мой, отче. Скрижаль записала его на меня, вы все это видели на площади. Клыки ушли из зала Мясника, а я остался в нём один. Я бил Мясника копьём, пока он не рассыпался. Я не брал у них этот бой. Они его оставили.

Ни звона, ни комариного писка не было. Смех на тюках стих, и я услышал, как кто-то у стены шепчет соседу, что не звенит, гляди-ка.

— Он говорит правду, — сказал Морвен задумчиво. — И ты говоришь правду, Дорн. Оба правы, и бой один. Творец редко ставит нас в такое положение.

— Отче, — сказал я. — Позволь мне задать Дорну один вопрос. Только один.

Морвен посмотрел на меня ещё раз, внимательнее, чем в первый.

— Спрашивай.

Я сунул руку в карман куртки и вытащил обрывок ремня, длинный, с медной пряжкой на конце. Я поднял его над головой, так, чтобы видели все, а потом повернулся к Дорну. Он смотрел на ремень, и улыбка у него держалась, но уже немного иначе, как держится картина на одном гвозде.

— Дорн, — сказал я. — Ты трогал мой ремень в Разломе?

Он мог промолчать или сказать «не помню» или «не твоё дело». Но он стоял перед всем залом, после клятвы, в которой не звенело, и он был уверен, что про ремень не знает никто, кроме одной испуганной девчонки, которая будет молчать. Он даже не посмотрел в сторону Реты.

— Клянусь Творцом, нет, — сказал Дорн. — Не трогал я твоего ремня, пустой.

И зазвенело.

Это было не громко, совсем не громко. Тонкий, высокий звук, как комар над ухом в летнюю ночь, только комар был в каждом ухе одновременно и не улетал. Он шёл не снаружи, а откуда-то изнутри головы, и от него хотелось зажмуриться. Я видел, как вздрогнул Грисс за конторкой. Как схватился за ухо один из братьев с топорами. Как Хал у двери, не меняя позы, медленно повернул голову к Дорну. Звон длился, может быть, три удара сердца, и всё это время в зале не двигался никто.

Потом звон оборвался так же внезапно, как начался, и обычная тишина после него показалась почти тёплой.

— Ложь, — сказал Морвен. Он не повысил голоса, он сказал это так, как говорят «дождь», выглянув в окно.

Дорн побелел, а потом покраснел пятнами, от шеи вверх.

— Это не… — Он обернулся к Морвену. — Отче, это он мне в уши! Пустой что-то сделал! Это его штучки, у него класс неизвестно какой!

— Ложь звенит у всех, сын мой, — сказал Морвен. — И у тебя в ушах тоже звенело. Ты слышал её сам.

— Он резал ремни.

Голос раздался от стены, тихий, но в этой тишине его услышали все. Рета вышла из-за спин Клыков, и плашка над ней светилась ровно и скромно, «Лучник, ур. 9», а лицо у неё было такое, будто она сейчас упадёт.

— Он резал ремни, — сказала она громче. — Вилко. Сташеку. И ему тоже. Он говорил, что носильщик — это приманка. Я видела каждый раз. Клянусь Творцом.

Ничего не зазвенело.

Где-то в толпе вскрикнула женщина, я повернул голову и увидел зелёный платок, и Ива стояла с закрытым ртом, прижав к нему обе ладони, и смотрела на Дорна такими глазами, что мне стало холодно.

Братья с топорами переглянулись и одновременно, не сговариваясь, отступили от Дорна на шаг. Тощий маг в капюшоне отступил на два. Дорн остался стоять один посреди зала, со своим щитом с волчьей пастью, и вокруг него вдруг образовалось пустое место, как вокруг больного.

Дальше всё пошло очень быстро. Грисс встал из-за конторки и, не дожидаясь Морвена, объявил, что Дорн Бейл лишается звания искателя, а его доля в добыче группы за последний месяц отходит Гильдии. Я заметил, как он при этом облизнул губы. Двое стражников, которых, оказывается, Грисс предусмотрительно поставил у задней двери, подошли к Дорну с двух сторон. Он не сопротивлялся, а только смотрел на меня, и глаза у него снова стали светлыми и спокойными.

— Дело о покушении передаётся городскому совету, — сказал Морвен. — До решения совета пусть посидит в холодной. А теперь о бое.

Он открыл свою книгу, не глядя в неё.

— Бой признаётся за Каем, сыном Тобиаса, — сказал он. — Последний удар есть знак воли Творца, и Скрижаль записала его верно. По четырнадцатому пункту устава трофей, павший от последнего удара, принадлежит нанёсшему его. Тесак Мясника отдать Каю.

Грисс открыл рот и закрыл его. Пункт четырнадцатый был выше долговых обязательств, и вписал его тот самый человек, который сейчас стоял перед ним.

— Кристалл души, — продолжил Морвен, — есть добыча, а не трофей. По долговому контракту он принадлежит Гильдии. Однако Творец не любит, когда одна рука берёт всё. Мастер Грисс, сколько стоит кристалл?

— Две кроны, — сказал Грисс неохотно. — По весу две кроны, не больше.

— Пусть из них десять талеров пойдут в счёт долга Кая, сына Тобиаса, десятая часть в храм, как положено за суд, а остальное Гильдии. Так будет справедливо.

Грисс посмотрел на Морвена долгим взглядом, взял перо и что-то перечеркнул в книге, потом написал заново. Я видел, как у него дёрнулась щека.

— Долг Кая, сына Тобиаса, — сказал он сухо, — четыре талера и сорок грошей.

Один из младших Чтецов вынес из-за конторки тесак и положил мне на руки. Он был такой же тяжёлый, как в Разломе, и бурая костяная рукоять легла в ладонь, как будто ждала её. Кто-то в зале захлопал, неуверенно, двое или трое, и тут же стих, оглянувшись на Грисса.

Хал у двери не хлопал, но поймал мой взгляд и едва заметно кивнул.

Морвен закрыл книгу, взял её под мышку и пошёл к выходу. Люди снова расступались перед ним, а у самой двери он остановился рядом со мной, будто случайно, и сказал так тихо, что никто, кроме меня, не услышал.

— Ты ни разу не солгал сегодня, сын мой, — сказал Морвен ласково. — И ни разу не сказал правды целиком.

Он улыбнулся мне, как улыбаются ребёнку, который принёс показать рисунок, и вышел на крыльцо.

Я смотрел ему в спину и знал, что за взгляд на человека придётся заплатить, и всё равно вгляделся, потому что не вглядеться было нельзя.

[Морвен. Хранитель Слова. Ур. 9.]

[Пассивный навык: Слышащий ложь.]

[Активный навык: —]

[Недостаточно прав доступа.]

Глава 5. Ферма. Часть 9. Ферма

— Ладно, — сказал Хал на пятый день, когда я в очередной раз вернулся с подёнки живым. — Посмотрим, что ты там исправишь.

Он сказал это за стойкой, не поднимая глаз от кружки, будто речь шла о протекающей бочке. Я сел напротив, и он поставил передо мной похлёбку, а потом, подумав, ещё и кусок хлеба с салом, чего раньше не делал ни разу.

Три дня после суда прошли тихо, и тишина эта была обманчивая. Я ходил в Разлом с каменщиком, носил мешки, молчал и не лез вперёд. Платили мне теперь сорок грошей, как всем, и никто в Гильдии больше не называл меня вором вслух. Называли иначе, и за спиной я слышал «тот самый» и «писарчук, что Дорна утопил», и ни одно из этих прозвищ мне не нравилось.

Рету я видел один раз, в Гильдии, у доски заданий. Клыков больше не было, братья с топорами ушли в чужую группу, маг в капюшоне вообще пропал из города, а Рета стояла одна, и вокруг неё было пусто. Её никто не брал, а носильщики шептались, что доносчицу в Разлом брать нельзя, она и на тебя донесёт. Я прошёл мимо, остановился и кивнул ей при всех, так, чтобы видели. Она посмотрела на меня без всякого выражения и отвернулась, но плечи у неё стали чуть-чуть прямее.

А по вечерам Хал учил меня держать копьё, пока у меня не начинали трястись руки.

— Посмотрим, — повторил он теперь, уже глядя на меня. — Только сперва скажи, что тебе для этого надо.

— Тебе нужно убить кого-нибудь сильнее себя, — сказал я. — Много раз подряд, чтобы Система поняла, что ты не новичок.

— Убить сильнее себя, — фыркнул Хал. — С моим-то уровнем любой паук сильнее меня, если цифры слушать.

— Паук не годится, нужен кто-то большой. Мясник, например.

Хал отставил кружку и посмотрел на меня так, как, наверное, смотрел на новобранцев, которые предлагали пойти в атаку через болото.

— Мясника ты уже убил, малец.

— Он возродится через неделю после смерти, — сказал я. — Все боссы здесь возрождаются, это видно по первому ярусу, где пауки через сутки снова сидят в тех же норах. А у Мясника неделя. Значит, завтра к вечеру он снова будет стоять у той ямы.

— И ты хочешь, чтобы я с ним дрался? С уровнем один?

— Я хочу, чтобы ты дрался с ним с того места, куда он не может подойти.

Хал долго молчал, потом взял тряпку и снова начал протирать кружку, хотя она давно блестела.

— Носильщику в одиночку в Разлом нельзя, — сказал он наконец. — Гильдия запрещает. А я не искатель и не носильщик, я трактирщик. Мне туда можно. Но мне одному тащить добычу некому, а тебя одного Гильдия не пустит.

— Значит, нам нужен третий, — сказал я.

— И кто же это будет?

Дверь таверны открылась без стука, и вошла Ива. Зелёный платок, сумка через плечо, и лицо такое, будто она пришла не в гости, а за долгом.

— Я, — сказала она. — Я буду третья.

Мы с Халом уставились на неё одинаково.

— Ты подслушивала под дверью, — сказал я.

— Я под окном стояла. Это не одно и то же. — Она подошла к стойке и села рядом со мной, не спрашивая. — Слушай, писарчук. Ты знаешь, где искать, а я знаю, как находить. Ты сам видел, что я из-под камней достаю. Мне деньги нужны, у меня двое братьев по восемь лет, и они каждый день хотят есть. Возьмёте меня, будете с добычей. Не возьмёте, я пойду одна, и меня там сожрут, и это будет на твоей совести.

— Шантаж, — сказал Хал с уважением.

— Деловое предложение, — сказала Ива. — И треть добычи мне.

— Четверть, — сказал Хал, не моргнув.

— Треть, или я Гриссу скажу, куда вы ходите.

— Треть, — сказал я раньше, чем Хал успел ответить. Он посмотрел на меня, я пожал плечами. — Она права. Без неё мы половину добычи оставим на полу.

Ива улыбнулась первый раз за всё время, что я её знал, быстро и криво, будто улыбка вырвалась без спроса.

* * *

Мясник возродился на восьмой день, к вечеру, как я и говорил. Мы спустились втроём, и каменщику я сказал, что заболел, а в Гильдии Хал отметил нас как своих помощников по хозяйству, потому что трактирщик имел право брать с собой в Разлом кого угодно за свой счёт. Где-то в уставе, наверное, был пункт, который это запрещал, но его, видимо, писал не мой отец.

У ямы всё было так же, как неделю назад. Голубые кристаллы в стенах, корни, кости. Мясник стоял на той стороне, сутулый, огромный, с тесаком, волочащимся по полу, и полоска здоровья над ним снова была полной, все пять тысяч восемьсот восемьдесят.

Хал смотрел на него, и я впервые видел, чтобы у него на лице не было ни насмешки, ни ворчания.

— Ну и тварь, — сказал он тихо. — Мы таких под Красным бродом не видали.

— Вон туда. — Я показал на выступ у края ямы. — Видишь, где камень нависает? Вставай туда и стой, дальше края он не пойдёт.

— Это почему же?

— Он туда дороги не знает.

— А если узнает?

— Тогда мы бежим, — сказал я честно. — Но он не узнает, потому что его никто не научил.

Хал посмотрел на меня ещё раз, потом на выступ, потом снова на Мясника и молча пошёл. Я пошёл за ним, а Ива осталась у входа в зал, за корнями, с мешками.

Мясник увидел нас и двинулся вокруг ямы, скрежеща тесаком. Хал встал на выступ, широко расставив ноги, и вытащил свой старый меч. Мясник подбежал к краю сетки, занёс тесак и замер.

Хал смотрел на него снизу вверх, и я видел, как он считает, совсем не так, как считаю я. Я считал цифры, а Хал считал вес, плечо, длину руки и то, куда эта рука может достать, а куда нет. Потом он выдохнул, коротко, как перед прыжком, и шагнул вперёд, на самый край, в ладони от сетки.

Тесак рухнул вниз, и Хал ушёл из-под него на полшага, а потом ударил. Не туда, куда бил я копьём, в колено, а выше, в сочленение, где бедренная кость входила в таз. Над Мясником выскочило [−6], потом, после второго удара, [−7]. Цифры были маленькие, Система по-прежнему считала Хала новичком, но Хал бил в одно и то же место, раз за разом, и каждый удар ложился туда, где уже треснуло.

Я встал рядом с копьём и бил туда же, куда он. Через полчаса бедро у Мясника хрустнуло, и он осел набок, не переставая махать тесаком в воздух. Хал вытер пот со лба.

— Вот теперь можно и поговорить.

На этот раз всё заняло меньше часа. Когда Мясник рассыпался, окна над Халом посыпались одно за другим, и он долго смотрел на них, шевеля губами.

[Опыт получен. Уровень повышен: 2.]

[Уровень повышен: 3.]

— Три, — сказал Хал. — Глянь, малец, три уже.

— Это только начало, — сказал я, и сам не знал, правда это или нет.

Мне тоже упало опыта, крохи, умноженные на одну десятую, и уровень мой не сдвинулся. А из груды костей Ива, которая подбежала, едва Мясник рассыпался, вытащила кристалл души размером с куриное яйцо, и ещё один, поменьше, и какую-то костяную пряжку, которая светилась слабым синим светом.

[Пряжка Мясника. Выносливость +2. // временный лут, заменить]

— Это что? — спросила Ива, вертя её в пальцах.

— Это тебе, — сказал я. — Носи её на поясе.

— А что она делает?

— Делает тебя немного выносливее.

— Откуда ты знаешь?

— Догадался по виду, — сказал я.

Ива посмотрела на меня с прищуром, но пряжку на пояс прицепила.

* * *

Кристалл мы продали через знакомую Хала, старую Марту с Кожевенной улицы, которая скупала всё, что приносили, и никогда не спрашивала, откуда. Трактирщик мог продавать свою добычу кому угодно, а мы с Ивой числились у него помощниками, и я старался не думать, сколько пунктов устава мы обходим за раз. Марта дала две кроны за большой кристалл и полкроны за маленький, а пряжку Ива продавать отказалась. Деньги Хал разделил на три кучки прямо на стойке.

Ива взяла свою треть и тут же, не пересчитывая, завернула в платок. Я спросил, что она купит, и она сказала, что братьям сапоги, потому что старые они прошлой зимой сносили до дыр и ходят в опорках, а скоро осень. Остальное отложит. Она говорила это быстро и сердито, будто я спросил что-то неприличное, и ушла сразу, не попрощавшись.

Мою долю Хал оставил у себя.

— Если тебя с такими деньгами в посаде найдут, — сказал он, — Грисс спросит, откуда у носильщика по контракту две кроны. И будет прав. Ты пока по уставу Гильдии весь, с потрохами. Найдёшь, как из него выйти, тогда и заберёшь.

Это было разумно, и мне это не понравилось. Мои деньги существовали, но я не мог ими платить. Я мог только знать, что они есть.

* * *

Через два дня я сидел в углу таверны, у окна, и смотрел в пустоту перед собой.

Пустоты там, конечно, не было, там висело окно, которое я держал открытым уже полчаса. Я собирал за эти два дня всё, что видел в Разломе, и складывал в список, как складывал бы баги перед релизом. Отложенный отчёт о навмеше висел первым, но его я трогать не собирался. Навмеш у ямы был нашей фермой, и закрыть его значило бы закрыть кормушку на троих.

Зато за два выхода я нашёл несколько других.

Первый был в коридоре у второго поворота, где кристаллы с пауков иногда проваливались сквозь пол и исчезали. Ива ругалась на это каждый раз. Я вгляделся туда и увидел, что под полом в этом месте нет второго слоя камня, а есть пустота, в которую падает всё, что не приклеено.

Второй был на доске заданий. Задание «Принести три клыка слепого пса» висело там с первой недели, его выполняли десятки раз, и никто ни разу не получил награды. Носильщики думали, что Творец не любит псов. А в задании просто не было строчки с наградой.

Третий был в том же задании. Сдать клыки полагалось торговцу Ансельму у северных ворот, а такого торговца в Гарне не было никогда. Его имя стояло в задании, как стоят в черновике имена-заглушки.

— Ну, — сказал я окну. — Давай посмотрим, чего ты стоишь.

Я выбрал первый и мысленно ткнул в кнопку.

[Отчёт отправлен: потеря предметов (коридор Т1_02).]

[Отчёт принят. Опыт: +150.]

[Аномальная активность: −5%]

Это было приятно, коротко и слабо, но приятно, как первая зелёная сборка после недели красных. Я почувствовал, как цифра в углу поля зрения сдвинулась вниз, с восемнадцати на тринадцать. За один вечер у ямы она выросла на три процента, и я это видел. Мясник у ямы стоял неправильно, и кто-то где-то это отмечал.

Я отправил второй, а за ним третий.

[Отчёт принят. Опыт: +120.]

[Отчёт принят. Опыт: +100.]

[Принятые отчёты: 3/10.]

[Уровень повышен: 5.]

Уровень стал пятым, и я сидел и смотрел на это число и чувствовал себя так, как не чувствовал ни разу с той ночи на выступе. Не потому что пять было много. Пять было мало, у Дорна было одиннадцать, у Селесты четырнадцать. А потому что я наконец понял, как здесь расту я. Не за убийства, а за то, что нахожу, где мир сломан, и рассказываю об этом тому, кто его сломал.

А потом вспомнил, что в следующем Пересотворении три мои маленькие ошибки, наверное, исправят. И кристаллы с пауков в том коридоре перестанут проваливаться. Ива будет рада хотя бы этому.

— Ладно, — сказал я окну. — Теперь посмотрим, что ты делаешь с теми, кто…

— Ты с кем разговариваешь?

Я вздрогнул и закрыл окно. В дверях стояла Ива, с корзиной в руках, и смотрела на меня очень внимательно. Я не слышал, как она вошла.

— Сам с собой, — сказал я.

— Ты не сам с собой, — сказала Ива медленно. — Ты в воздух пальцем тыкал, три раза, и что-то бормотал. Я своими глазами видела.

Часть 10. Ополченец

— Считаю, — сказал я.

— Что считаешь?

— Да всё подряд. Сколько мы взяли, сколько потратили, сколько мне осталось до того, чтобы расплатиться с Гриссом. Я так считаю, вслух и пальцем, меня отец так научил.

Ива поставила корзину на стол и посмотрела на меня так, как смотрят на торговца, который клянётся, что рыба вчерашняя.

— Отец тебя научил писать, — сказала она. — Я помню, как ты на рынке вывески читал за грош. А в воздух пальцем тыкать тебя никто не учил. Ты врёшь, писарчук, и врёшь плохо.

— Я не вру тебе, Ива.

— Тогда ты головой ударился. — Она подхватила корзину обратно. — Не отвечай, сама выберу, что из двух. Хал, я тебе лук принесла, как просил, и яйца, с тебя восемь грошей.

Хал отсчитал ей восемь грошей, и Ива ушла, хлопнув дверью чуть сильнее, чем нужно. Хал посмотрел ей вслед, потом на меня.

— Она права, — сказал он. — Врёшь ты и правда плохо.

— Я знаю, — сказал я. — Я над этим работаю, честно.

* * *

Мясник поднял Халу три уровня, и это было хорошо, но мало. Следующий Мясник будет только через неделю, а с третьим уровнем Хала по-прежнему мог задирать любой сопляк с площади. А мне нужно было не три уровня. Мне нужно было, чтобы Система наконец увидела, кто перед ней стоит.

Утром одиннадцатого дня я пошёл в Гильдию и долго стоял у доски заданий, делая вид, что выбираю себе подёнку. Доска была огромная, во всю стену, вся утыканная пергаментами. Большинство заданий брали в первый же день, и их пергаменты были затёрты пальцами до дыр. А некоторые висели нетронутые, с чистыми углами, и одно из таких висело в самом низу, почти у пола.

«Обучение ополченца. Наставник-ополченец обучает новобранца. Награда — один грош».

Один грош, так что неудивительно, что его никто не брал. Я присел на корточки, сделал вид, что поправляю сапог, и вгляделся в пергамент. Это была вещь, а не человек, и процентов за неё не брали.

[Quest_Militia_Training]

[Условие: наставник класса «Ополченец» + ученик.]

[Ученик выполняет под надзором наставника три упражнения на ступень выше своего уровня.]

[Награда наставнику: подключение предыстории (частично).]

[// TODO: полностью подключать через цепочку заданий, сейчас только первая ступень]

[Награда ученику: 1 грош.]

Я перечитал это дважды и засмеялся так громко, что носильщики у стены обернулись.

Разработчик всё-таки сделал дверь. Он не подключил предысторию всем сразу, видимо, не успел или побоялся сломать баланс. Но он оставил задание, через которое её можно было подключить, хотя бы частично, первую ступень. И повесил его в самый низ доски, с наградой в один грош, потому что, наверное, собирался потом переписать.

Задание было для ополченцев, а ополченцев в Гарне было много, в основном старые солдаты и бывшие стражники, которым Система дала этот класс за то, что они когда-то держали копьё. Только никто из них не брал задание за грош. Никто не стоял у доски на корточках и не читал, что написано мелким шрифтом.

Я сорвал пергамент и сунул его за пазуху.

* * *

— Упражнения на ступень выше твоего уровня, — повторил Хал, держа пергамент в руках вверх ногами. — И что это, по-твоему, значит?

— Это значит, что у меня пятый уровень, а упражнения должны быть для шестого. В Гильдии есть список, Грисс по нему новичков гоняет, я подсмотрел. Удержать стойку под ударами, пройти бревно с грузом, отбить три удара подряд.

— Ты отобьёшь три удара? — Хал оглядел меня с ног до головы. — Малец, ты в прошлый раз от мешка отбиться не мог.

— Поэтому мне и нужен наставник.

Хал хмыкнул, отложил пергамент и снял фартук.

Следующие полдня я запомнил хуже, чем ночь на выступе у Мясника, потому что на выступе мне было просто страшно, а здесь было ещё и больно. Хал выстроил во дворе за таверной всё, что нашёл, и гонял меня по этому, как гоняют рекрутов перед смотром. Бревно он положил на две колоды, на плечи мне повесил мешок с песком и велел пройти туда и обратно, не падая. Я упал четыре раза, а на пятый прошёл, и в углу поля зрения мигнула строчка.

[Упражнение 1/3 выполнено.]

— Ну что? — спросил Хал, глядя на моё лицо.

— Одно есть, — сказал я. — Засчитали.

— Кто это тебе засчитал?

— Творец, — сказал я, потому что так было проще всего.

Хал посмотрел на небо, будто ждал, что оттуда что-нибудь скажут, ничего не услышал и хмыкнул.

Стойку под ударами я держал до обеда. Хал бил меня древком копья, сначала легко, потом сильнее, а я должен был стоять и не сходить с места, закрываясь своим копьём. Сила от поясницы, ноги вросли в землю, рука только направляет. Я слышал эти слова столько раз, что они звучали у меня в голове его голосом даже тогда, когда он молчал. После третьего падения у меня пошла носом кровь. После пятого Хал остановился и спросил, не хватит ли. Я сказал, что не хватит, и он посмотрел на меня как-то по-новому и продолжил.

[Упражнение 2/3 выполнено.]

Третье, отбить три удара подряд, получилось к вечеру. Хал бил медленно, давая мне увидеть замах, и всё равно первые двадцать попыток я пропускал. На двадцать первой я поймал первый удар, на двадцать второй второй, а третий отбил просто потому, что руки сами запомнили движение, и это было похоже на то, как пальцы сами запоминают сочетание клавиш.

[Упражнение 3/3 выполнено.]

[Задание «Обучение ополченца» выполнено.]

[Награда ученику: 1 грош.]

Грош материализовался у меня в ладони, тёплый и маленький. Я смотрел на него и смеялся сквозь кровь, текущую из носа.

А над Халом мигнуло окно, которого он не ждал.

[Предыстория подключена (частично): 40 лет военной службы.]

[Пересчёт опыта…]

Хал замер, а окна над ним посыпались одно за другим, и он медленно поднимал глаза, следя за ними, как следят за стаей птиц.

[Уровень повышен: 4.]

[Уровень повышен: 5.]

[Уровень повышен: 6.]

[Уровень повышен: 7.]

[Открыт навык: «Строй». Союзники рядом с вами получают защиту от первого удара.]

Он сел на бочку у стены. Медленно, как садятся очень старые люди после долгой дороги. Он сидел, положив огромные ладони на колени, и смотрел в землю перед собой. Над его бритой головой бирюзово светилась семёрка.

Я молчал, потому что не знал, что сказать, и понимал, что тут ничего говорить не надо.

— Сорок лет, — сказал Хал наконец, не поднимая головы. — Сорок лет, малец.

— Это ещё не всё, — сказал я. — Там написано «частично», значит, будет ещё.

Хал поднял голову, и я увидел, что глаза у него мокрые. Он заметил, что я заметил, и тут же нахмурился так, что брови сошлись над переносицей.

— Это ветер, — сказал он. — Песок в глаза надуло. У тебя кровь из носа, утрись, смотреть противно.

Я утёрся рукавом. Хал встал с бочки, подошёл к колоде, на которой лежало бревно, и одним движением, двумя руками, поднял бревно над головой, подержал и опустил, а потом долго смотрел на свои руки.

— Ты сказал «исправлю», — сказал он. — И ведь исправил.

— Только частично.

— Частично не считается, я говорил. — Он посмотрел на меня долгим, очень трезвым взглядом. — Иди мойся, а вечером поговорим.

* * *

Вечером, когда последний посетитель ушёл, а это был старый лодочник, который пил одну кружку три часа, Хал задвинул засов, погасил все свечи, кроме одной, и сел напротив меня за стол. Свеча стояла между нами, и в её свете шрам на его лице казался глубже.

— Теперь говори, — сказал он.

— Что тебе говорить?

— Правду говори. Ты ведь не Кай.

Я молчал, а он ждал.

— Кай был тихий, — сказал Хал. — Я его знал, не близко, но знал. Он ко мне за похлёбкой ходил, когда отец болел, и всегда считал гроши по три раза, боялся, что не хватит. Он в глаза никому не смотрел. Он от крысы в обморок падал, Ива правду говорит. А ты смотришь в глаза Морвену и врёшь ему так, что у него не звенит. Ты считаешь, как интендант перед ревизией. Ты знаешь, где у Мясника нет дороги, и где на доске задание за грош, которое меня сделало седьмым. И ты читаешь то, что висит над храмом.

Я поднял на него глаза.

— Я видел, как у тебя губы шевелились, — сказал Хал. — На площади, позавчера. Ты стоял и смотрел на Откровение и шевелил губами. Так шевелят, когда читают, малец. Я сорок лет видел, как писари читают приказы, я это знаю.

Свеча потрескивала, за стеной плескала река.

Я мог соврать и сказать, что молился, что разговаривал сам с собой, что у меня такая привычка. Хал бы не поверил, но, может быть, сделал бы вид, что поверил. Только Хал не был Морвеном, у него в ушах не звенело. И именно поэтому врать ему было бы хуже.

— Я не Кай, — сказал я. — Я не отсюда, не из Гарна и даже не из этого мира. Кай умер в Разломе, когда его бросили. А я проснулся в нём.

Хал не шелохнулся и не перебил.

— И Откровение я читаю, — сказал я. — Для меня это не глифы, а обычные буквы. Это написано на моём языке.

Он долго смотрел на меня, потом медленно кивнул, будто я подтвердил то, что он и так знал.

— Откуда ты? — спросил он.

— Издалека, очень издалека. Я объясню когда-нибудь, если захочешь, а сейчас это неважно.

— Ладно, — сказал Хал. — Неважно так неважно.

Я ждал, что он скажет что-то ещё. Что я одержимый, или демон, или что меня надо отвести к Морвену. Он ничего такого не сказал, а взял со стола кружку, отпил и поставил обратно.

— Тогда слушай меня, кто бы ты ни был, — сказал он. — Об этом молчи. При всех молчи, при Иве молчи, при своих и при чужих. Особенно при Морвене. Если он узнает, что кто-то в Гарне читает Откровение без него, он тебя сожжёт на площади и скажет, что так велел Творец. И ему поверят, потому что у него в ушах звенит, а у тебя нет.

— Я понял тебя.

— Ничего ты не понял, ты молодой. — Хал встал, отодвинул засов и открыл дверь на улицу. В таверну пахнуло рекой и ночной сыростью. — Пойдём, покажешь.

Мы вышли на крыльцо, и ночь была ясная, холодная, над посадом висели звёзды, а дальше, над крышами Гарна, над шпилем храма, светилось Откровение. Даже отсюда, с окраины, оно было огромным, бледно-золотым, и по нему тянулись строки, четыре строки.

— Что там написано? — спросил Хал тихо. — Не то, что Чтецы говорят. Что там на самом деле?

Я хотел ответить, но свиток мигнул. По его нижнему краю пробежала тонкая полоска, и под четырьмя строками медленно, буква за буквой, проступила пятая.

[Навык «Клинок пламени»: урон снижен на 30%.]

Я перечитал её, потом ещё раз. Селеста Вейр, первая в сотне, уровень четырнадцать, легендарный класс. Дом Вейр, который ставит на неё всё. Город, который ставит на неё деньги. Через двадцать дней её огонь станет слабее на треть, и никто в Гарне, кроме меня, этого не знает.

— Ну? — спросил Хал. — Что там, малец?

Глава 6. Почти один класс. Часть 11. Почти один класс

— Долг, мальчик, как река, — сказал мастер Грисс, раскрывая передо мной счётную книгу. — Его не вычерпаешь, сколько ни носи вёдрами.

Я положил на сукно талер и двадцать грошей. Это были все мои законные деньги, заработанные на подёнке у каменщика за неделю, и я нёс их через весь город в кулаке, чтобы никто не подумал, что у носильщика по контракту может быть больше. Грисс посмотрел на монеты поверх очков, пересчитал их, не прикасаясь, одним взглядом, и сдвинул пальцем к краю.

— Это хорошо, что ты платишь, это похвально, — сказал он. — Только платишь ты не тот долг.

— Как это не тот?

— Вот так. — Он перевернул страницу и развернул книгу ко мне. На странице было написано его аккуратным почерком несколько строк, и чернила на них были свежие, ещё блестели. — Совет Гильдии вчера принял дополнение к уставу, пеню за суд. Ты ведь требовал суда, мальчик, ты отвлёк Чтеца от службы и мастера от работы, а это стоит денег, два талера. И ещё плата за пропущенные подёнки. Ты три дня числился помощником у трактирщика и не ходил на найм, а Гильдия на тебя рассчитывала. Ещё два талера и шестьдесят грошей. Итого с прежним долгом девять талеров ровно.

Я смотрел на страницу и думал, что совет Гильдии состоял из Грисса и двух его приказчиков, это знал весь город.

— Вчера принял, значит, — повторил я.

— Вчера вечером, — кивнул Грисс. — Ты, конечно, можешь подать спор. Только суд Творца второй раз по одному делу не собирают, а третейский судья стоит талер.

Он улыбнулся мне тонко, одними губами. Я понял, что спорить бесполезно, потому что он будет придумывать новые пункты быстрее, чем я буду платить старые. Это был не долг, это была цепь, и Грисс держал её конец так, как держат поводок, не дёргая, но и не отпуская.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда у меня другой вопрос, мастер, про Испытание.

Грисс поднял бровь и ничего не ответил.

Про Испытание я узнал за эту неделю всё, что мог узнать, не задавая лишних вопросов. Раз в две недели Гильдия выгоняла группы на отмеченный участок первого яруса, и они наперегонки проходили его от входа до последнего зала. Победившая группа получала приз от Гильдии и строку на монолите, а носильщики из этой группы становились искателями. Искатель уже не носил мешки по подёнке, не ходил по найму и не отдавал свою добычу держателю контракта. Искатель жил сам по себе и сам за себя отвечал. Ближайшее Испытание было через четыре дня.

— По уставу, — сказал я, — Испытание может держать любой носильщик, принёсший в Гильдию трофей босса. Это пункт девятый, а я принёс тесак Мясника.

— Пункт девятый, — сказал Грисс. Голос у него стал ещё мягче. — Ты много читаешь, мальчик, твой отец тоже много читал. Только пункт девятый написан до закона о пустых. А закон о пустых выше устава Гильдии, потому что его принял городской совет по толкованию Чтеца. Пустой не может стать искателем, значит, и держать Испытание пустому незачем.

— Значит, мне нельзя?

— Значит, нет, — сказал Грисс громко, так, чтобы слышали носильщики у стены и искатели у весов. — Пустые не держат Испытание, пустые носят мешки. Следующий!

Кто-то у весов засмеялся, а я забрал свой талер и двадцать грошей обратно, потому что Грисс так их и не взял, и отошёл от конторки.

Над Гриссом, когда я обернулся на него от двери, висела обычная бирюзовая плашка, какую видели все.

[Освальд Грисс. Мастер Гильдии. Ур. 4.]

Я остановился, потому что вдруг понял, что видел эту плашку уже десяток раз и ни разу не задумался. Над Дорном висело «Страж щита», над Селестой «Клинок пламени», над Халом «Ополченец». Над каждым человеком в этом городе висел его класс. А над Гриссом висело звание, «Мастер Гильдии», как будто класса у него не было вовсе.

Я спросил об этом у первого же носильщика на крыльце, у того рябого, что когда-то предупреждал меня про Клыков.

— Так у всех, у кого звание есть, — сказал он, удивившись вопросу. — У стражи, у мастеров, у совета. Звание показывается вместо класса. Творец так решил, чтобы видно было, кто главный.

— А какой класс у Грисса?

Рябой пожал плечами и почесал рябую щёку.

— А кто ж его знает. Он мастером стал на третий день после Пробуждения, так что никто и не видел.

* * *

Вечером того же дня в таверну пришла Ива, и не одна. С ней был невысокий человек в хорошем суконном кафтане, с перстнем на пальце, и от него пахло луком и деньгами. Я узнал его сразу, это был тот скупщик с площади, который предлагал мне три кроны за тесак. Он меня тоже узнал, улыбнулся, не разжимая губ, и кивнул, как старому знакомому.

Они сели в дальний угол, и Ива вытащила из-под платья тряпицу, развернула её на столе, и я увидел кристаллы. Три или четыре мелких и один поменьше ореха, но чистый. Скупщик посмотрел на них, перебрал пальцами, что-то сказал. Ива что-то ответила, быстро и сердито. Он вздохнул, отсчитал монеты и смахнул кристаллы в кожаный кошель на поясе.

Когда он ушёл, Ива подошла к стойке, где я сидел, и села рядом, пересчитывая деньги.

— Не смотри на меня так, — сказала она, не поднимая глаз. — Это мои деньги.

— Это кристаллы с подёнки, — сказал я тихо. — По контракту они принадлежат Гильдии.

— По контракту Гильдия платит мне сорок грошей в день, а с каждого паука берёт десять. Пусть подавится своим контрактом. — Она ссыпала монеты в платок. — Я их не ворую, я их недодаю.

— А если Грисс про это узнает?

Ива посмотрела на меня и вдруг засмеялась, коротко и зло.

— Грисс? Да Грисс сам у Луки и берёт.

— Что это значит, сам берёт?

— То и значит, что берёт. — Она понизила голос, хотя в таверне, кроме нас и Хала, никого не было. — Лука Перстень скупает у носильщиков то, что они недодали. Дёшево берёт, за полцены, а потом носит Гриссу, только не в Гильдию, а домой, через заднюю дверь. И Грисс эти кристаллы продаёт в Велград через своего свояка. Мимо казны, мимо десятины, мимо всего. У Грисса две книги, писарчук. Одна на конторке, которую все видят. А вторая дома, в сундуке, и в ней настоящие цифры.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Оттуда, что я один раз сама носила. — Ива пожала плечами. — Лука ногу подвернул, попросил меня отнести мешочек, заплатил грош. Я отнесла, а Грисс открыл мне дверь сам, в халате, и забрал, и ничего не сказал. Только посмотрел на меня, как на мышь. С тех пор Лука меня и не обижает, знает, что я видела.

Хал за стойкой перестал протирать кружку.

— Ты поосторожней с этим, девка, — сказал он. — За такое в реке находят.

— Я ж только вам, — сказала Ива. — Я же не дура, чтобы на площади кричать.

Она завязала платок, сунула его за пазуху и ушла домой, к братьям, а я сидел у стойки и смотрел на дверь, в которую она вышла.

Вчера ночью, на крыльце, я рассказал Халу про огонь Селесты. Он долго молчал, а потом сказал, чтобы я в это не лез, потому что это Вейры, а Вейры меня раздавят и не заметят. Сейчас он смотрел на меня так же, как вчера, тяжело и предупреждающе.

— Даже не думай об этом, — сказал он.

— Я пока только думаю, Хал.

— Вот я и говорю, не думай.

* * *

Утром я пришёл в Гильдию первым, когда Грисс только раскладывал на конторке книгу и чернильницу. Носильщиков ещё не было, искатели не пришли, приказчики возились у весов в дальнем углу. Я встал у двери, в тени, и посмотрел на Грисса так, как смотрел на Мясника, на ремень и на Морвена.

Я знал цену этого взгляда, один процент. Я стоял и думал, стоит ли он того, и решил, что стоит, потому что за этим процентом могла быть дверь из цепи.

[Освальд Грисс. Ур. 4.]

[Класс: Счетовод (пустой).]

[Звание: Мастер Гильдии // отображается вместо класса]

[Запросов: 27/28]

[Аномальная активность: 4%]

Счетовод, пустой класс, такой же, как у сотни носильщиков, которых Грисс каждое утро выгонял в Разлом. Такой же, как у Ивы, как у рябого на крыльце и как у меня.

Я стоял в тени у двери и понимал наконец, почему он так держит нас всех. Не только из-за денег, хотя и из-за них тоже. Он получил пустой класс в ту же ночь, когда и все. Он пришёл в храм, как все, и Морвен открыл ему Скрижаль. И, наверное, первые три дня Грисс боялся так же, как боялся прежний Кай, что сейчас все увидят и засмеются. А на третий день он стал мастером Гильдии, получил звание, и звание закрыло класс. С тех пор никто не видел, кто он на самом деле. И он сделал всё, чтобы люди вроде него, у которых не было звания, оставались внизу и не смели поднять головы. Потому что если пустой может стать искателем, то, может быть, кто-нибудь спросит, кем был пустой, ставший мастером.

Я отошёл от двери и подошёл к конторке.

Грисс поднял голову, увидел меня и поморщился.

— Опять ты, — сказал он. — Испытания не будет, мальчик, я тебе всё сказал вчера.

— Я помню, мастер, — сказал я и наклонился к нему через сукно, так близко, что почувствовал запах его чернил, и сказал тихо, чтобы не услышали приказчики у весов. — Я просто хотел сказать вам, мастер Грисс, что у нас с вами почти один класс.

Часть 12. Ставки на площади

Грисс не побледнел, как бледнеют в книгах. Он просто очень медленно снял очки, сложил их, положил на раскрытую книгу и посмотрел на меня без них, и я впервые увидел, что глаза у него маленькие, светлые и совсем не близорукие.

— Пойдём-ка, мальчик, — сказал он тихо. — Поговорим с тобой без лишних ушей.

За конторкой была перегородка из старых досок, а за ней тесная каморка с одним окном и сундуком, где Грисс, видимо, держал то, что не хотел держать на виду. Он пропустил меня вперёд, вошёл следом и прикрыл дверь. Приказчики у весов даже не обернулись. Сесть он мне не предложил, и сам не сел.

— Я тебя слушаю, — сказал он. — Говори, что ты там хотел сказать.

— Я уже всё сказал, мастер.

— Ты сказал глупость, так повтори её, чтобы я понял, насколько она глупая.

Я понимал, что сейчас главное не угрожать. Угроза — это обещание сделать что-то потом, а человеку вроде Грисса «потом» даёт время подготовиться. Грисс умел считать, и с таким человеком лучше говорить цифрами, которые он может проверить сам.

— Над вами висит звание, мастер, — сказал я. — Все видят «Мастер Гильдии», и никто не видит, что под ним. А под ним Счетовод, такой же пустой класс, как у Ивы Собиратель, а у меня Отладчик.

Грисс молчал и не отводил глаз.

— Ещё у вас две книги, — сказал я. — Одна лежит на конторке, а вторая дома, в сундуке. Во второй то, что Лука Перстень приносит вам через заднюю дверь, и то, что ваш свояк продаёт в Велграде мимо казны и десятины.

— И кто же тебе это сказал?

— Никто, мастер, я просто умею читать.

Это было правдой, хотя и не той правдой, которую он подумал, и я порадовался, что здесь нет Морвена. Грисс смотрел на меня долго, потом надел очки обратно, медленно, дужку за дужкой, и я почти слышал, как у него в голове щёлкают костяшки счётов.

— И чего ты хочешь? — спросил он наконец. — Денег хочешь? Сколько? Или долг тебе списать?

— Нет, мастер.

— Нет? — Он искренне удивился, и это было первое честное чувство, которое я у него увидел.

— Мне не нужны ваши деньги, мастер. Мне нужно Испытание по пункту девятому, для меня и моей группы, через четыре дня.

— Пустой не может стать искателем, это закон совета.

— Пустой не может, — согласился я. — Но вы же сами пустой, мастер, а стали мастером Гильдии. Значит, законы можно читать по-разному. Вы прочитаете пункт девятый так, как он написан. А закон о пустых пусть читает совет, когда я выиграю.

— А если ты не выиграешь?

— Тогда я останусь носильщиком, и вам не о чем беспокоиться.

Грисс снова замолчал, а я ждал. В каморке пахло пылью и старыми чернилами, за перегородкой у весов звякали гири.

— И кто у тебя в группе? — спросил он.

— Я, Ива-собирательница и Хальвард из «Тихого Хала».

— Хальвард не носильщик и не искатель.

— Он ополченец седьмого уровня. Он может записаться искателем сегодня, взнос пять грошей, и пусть он запишется и возглавит группу. А мы с Ивой пойдём при нём носильщиками, как положено. По пункту девятому носильщик держит Испытание вместе со своей группой.

— Седьмого? — Грисс поднял бровь. — Неделю назад он был первого уровня, я сам видел.

— Он много тренировался, мастер, днём и ночью.

Грисс посмотрел на меня ещё раз, и теперь в его взгляде был не страх и не злость, а что-то вроде профессионального уважения, как у одного бухгалтера к другому, когда тот нашёл ошибку в его отчёте.

— А долг? — спросил он. — Девять талеров долга куда денешь?

— Долг я заплачу с выигрыша, весь, честно, через конторку и при приказчиках.

— А моё… — Он не договорил.

— А ваше останется вашим, мастер, — сказал я. — Пока вы держите слово, я не умею читать. Я неграмотный пустой носильщик, сын писаря. Вы же сами знаете, какие мы.

Грисс медленно выдохнул через нос, потом подошёл к сундуку, открыл его, достал небольшую книгу в чёрном переплёте, не ту, что лежала на конторке, раскрыл её на чистой странице и что-то записал, но что именно, я не видел.

— Ты опасный мальчик, — сказал он, не поднимая головы. — Таких я записываю в отдельную книгу.

— Я польщён, мастер, правда.

— Не стоит. — Он захлопнул книгу. — Отсюда люди обычно не возвращаются в первую.

* * *

К полудню на площади Скрижали Гильдия вывесила список Испытания. Это был большой пергамент на деревянном щите у монолита, и вокруг него сразу собралась толпа. Групп было шесть, пять искательских, с именами, которые я уже видел в сотне на монолите, и шестая.

«Группа Хальварда, ополченца седьмого уровня, при ней носильщики Ива-собирательница и Кай-отладчик».

Толпа загудела так, будто кто-то разворошил улей палкой.

— Пустые на Испытании?

— Это что ж, Грисс с ума сошёл?

— Тот самый писарчук, что Мясника…

— Да при чём тут Мясник, его Клыки рубили, а этот добил!

— А Хал-то, Хал! Седьмой уровень, глянь! Неделю назад первый был, у меня шурин ему в морду смеялся!

Я стоял в стороне, у края толпы, и слушал. Хал стоял рядом и делал вид, что ему всё равно. Ива стояла с другой стороны и делала вид, что ей не страшно, хотя страшно ей было, я видел, как она теребит браслет на запястье.

— Ты мне не сказал, что мы на Испытание идём, — сказала она сквозь зубы.

— Я тебе вчера сказал.

— Ты сказал «может быть», а это не то же самое, что «идём».

— Ну вот, теперь идём.

— Если я там умру, писарчук, я тебя с того света достану.

Толпа вдруг стихла и расступилась, и через неё прошли люди в алом. Впереди шла Селеста, за ней её спутник, тот парень в кольчуге с сосной, и ещё двое мечников Вейров. Селеста подошла к щиту, прочитала список, и я видел, как она остановилась на последней строчке. Потом обернулась и нашла меня взглядом в толпе так быстро, будто знала, где искать.

— Опять ты, пустой, — сказала она. Она не повышала голоса, но её услышала вся площадь.

— Добрый день, госпожа Вейр.

— Ты собираешься держать Испытание?

— Собираюсь, раз уж меня записали.

— Тогда уйди с дороги, — сказала она ровно. — Пустым дорога не нужна.

Парень с сосной рядом с ней засмеялся, громко и с удовольствием. Кто-то в толпе засмеялся вместе с ним.

— Пустым дорога не нужна, — согласился я. — Мы ходим там, где её нет.

Смех стих, а Селеста смотрела на меня ещё секунду, и я не понял, что было в её взгляде, раздражение или интерес. Потом она повернулась к приказчику Гильдии, который стоял у щита с пером и чернильницей.

— Запиши меня, — сказала она. — Седьмой группой запиши.

— Госпожа Вейр, — приказчик растерялся, — вам же не нужно, вы искательница, вам Испытание ни к чему…

— Мне нужно, — сказала Селеста. — Чтобы пустые помнили своё место. Записывай.

Приказчик записал, и толпа взорвалась так, что голуби с крыш поднялись все разом.

* * *

Ставки начали принимать через полчаса. На площади ходил разносчик, худой и юркий, с доской на ремне, на которой мелом писал имена и цифры. Ставили все, торговки, искатели, стражники, мальчишки. На Селесту ставили один к двум, и ставили много, потому что первая в сотне с легендарным классом проходила первый ярус, как по своей спальне. На остальных искательские группы ставили один к пяти, к восьми. А на шестую группу разносчик написал мелом «1 к 20» и подписал внизу «пустые».

— Один к двадцати, — сказал Хал, глядя на доску. — Это же оскорбление, а не ставка.

— Это деньги, Хал, — сказал я.

Хал хмыкнул, полез в кошель на поясе и выудил оттуда серебряный талер. Подошёл к разносчику и бросил ему монету так, что тот поймал её только с третьей попытки.

— На шестую, — сказал Хал. — На Хальварда ставлю.

Разносчик вытаращил глаза, но записал, а вокруг засвистели и засмеялись.

Ива посмотрела на Хала, потом на меня, потом полезла за пазуху, долго копалась там и вытащила один медный грош.

— На шестую, — сказала она разносчику, сунула ему грош в ладонь и тут же отвернулась. — Больше у меня нет, и этот жалко.

— Двадцать грошей выиграешь, — сказал ей разносчик весело.

— Если выиграю, — сказала Ива. — А если нет, то и грош мне на том свете ни к чему.

Сам я не ставил, потому что мои деньги лежали у Хала в сундуке, и тратить их открыто на площади было нельзя. Я стоял и смотрел, как разносчик стирает и переписывает мелом цифры, и думал о том, что весь город сейчас ставит на огонь Селесты. На тот самый огонь, который через семнадцать дней станет слабее на треть. На тот огонь, которого боялся Мясник и который его почему-то не брал.

Я поднял глаза к Откровению, как поднимал каждый день, по привычке. Строк было пять, шестой пока не появилось. Свиток висел над шпилем спокойно, бледно-золотой в дневном свете, и никто на площади, кроме меня, не мог прочитать, что на нём написано про первую в сотне.

А под шпилем, на ступенях храма, стоял Морвен. Он говорил с кем-то из горожан, мягко, кивая, и рядом с ним, на шаг позади, стоял человек в белом. Белая простая ряса без каймы, какие носили храмовые служки, капюшон на плечах. Человек был здоровенный, слишком большой для такой рясы, и она натягивалась у него на плечах.

Служка повернул голову, будто почувствовал мой взгляд. Я увидел сломанный нос, рыжую щетину на подбородке и светлые водянистые глаза, очень спокойные.

Дорн смотрел на меня через всю площадь, поверх толпы и монолита, и не улыбался.

— Совет его выпустил, — сказал Хал рядом со мной, очень тихо. Он тоже увидел. — Тел-то нет. Ни Вилко, ни Сташека не нашли, а свидетель у них одна Рета, а один свидетель для совета не свидетель. А Морвен взял его к себе на покаяние. Вот оно как, малец.

Глава 7. Огнеупорный. Часть 13. Огнеупорный

На решётке висела свежая гильдейская печать, красный воск с оттиском весов, а под ней доска с надписью углём, крупными кривыми буквами. «До Испытания вход запрещён. Нарушитель лишается допуска».

Решётка перегораживала коридор от пола до свода, толстые железные прутья, вбитые прямо в камень, и замок на ней был размером с мою голову. За решёткой коридор уходил вниз, в темноту, и в этой темноте начинался участок Испытания, три зала первого яруса, которые Гильдия раз в две недели метила белой краской и закрывала от всех, чтобы никто не мог пройти их заранее.

— Ну вот, — сказал Хал, подёргав замок. — Пришли. Посмотрели. Уходим.

— Подожди.

— Чего ждать? Тут написано, кто полезет, тот вылетит. Ты что, читать разучился?

— Я как раз умею читать, — сказал я. — Тут написано «вход». Про другие способы тут ничего не написано.

Хал посмотрел на меня так, как смотрят на ребёнка, который нашёл в правилах дыру и собирается ею воспользоваться. Он, кажется, уже начинал к этому привыкать.

Был четырнадцатый день, до Испытания оставалось два. Хал утром записался искателем, отдал пять грошей приказчику, и над его головой теперь светилось «Ополченец, ур. 7, искатель», а это значило, что он мог спускаться в Разлом когда угодно и брать с собой кого угодно. Иву мы оставили наверху. Она ругалась, но я сказал, что если нас поймают, то лучше, чтобы поймали двоих, а не троих. Это была правда, хотя и не вся.

Остальная правда была в том, что я собирался сделать то, что не хотел показывать никому, кроме Хала.

Я уже знал, куда идти. Вчера вечером я долго сидел над листом, на котором отец Кая когда-то начертил для совета план первого яруса. Это был кривой, неточный план, но по нему было видно, что участок Испытания лежит за стеной соседнего хода, того, по которому носильщики ходили к паучьим норам. Стена была толщиной в два шага, не больше. Если я правильно понимал, как здесь делали уровни, то где-то в такой стене обязательно должно было найтись место, где камень и то, что Система считает камнем, не совпадают.

Мы прошли по соседнему ходу шагов сорок, и я шёл вдоль стены, ведя по ней ладонью и вглядываясь. Стена была вещью, а не человеком, и за неё процентов не брали, только запросы. Я потратил шесть, прежде чем нашёл.

[Стена (известняк).]

[Коллайдер смещён на 0,4 // поправить после переноса стены]

[Запросов: 22/28]

Я смотрел на это место долго. Зелёный слой показывал мне две стены сразу. Одну, настоящую, каменную, шершавую, с прожилками и сыростью. И вторую, тонкую зелёную рамку, которая должна была совпадать с первой, но не совпадала. Рамка уходила вглубь камня на ширину ладони, а потом обрывалась, и за ней был зазор, узкая щель, в которую для Системы можно было пройти. Кто-то когда-то передвинул стену, чтобы коридор стал шире, а невидимую рамку, по которой Система понимает, где твёрдое, передвинуть забыл.

— Хал, — сказал я. — Жди здесь. Если через час не вернусь, иди наверх и скажи Иве, что моя доля теперь её.

— Какая ещё доля?

— Моя. Она поймёт.

— Ничего она не поймёт, она скажет, что ты дурак. — Хал взял меня за плечо, и пальцы у него были как клещи. — Ты что задумал, малец? Ты в стену собрался?

— Да.

— Сквозь камень?

— Он не совсем камень. Для Системы тут дырка.

Хал долго смотрел на меня, потом на стену, потом снова на меня. Потом отпустил плечо.

— Если застрянешь, — сказал он, — я тебя вырубать не буду. Так и останешься тут, как муха в янтаре. Будут носильщики ходить и показывать детям.

— Справедливо, — сказал я и шагнул боком в стену.

Ощущение было такое, что я его потом долго не мог описать даже себе. Как будто входишь в очень холодную воду, только вода твёрдая и не мокрая. Камень не расступился. Он был вокруг меня, я чувствовал его щекой, грудью, ладонями, чувствовал его шершавость и холод, а тело продолжало двигаться сквозь него, медленно, будто кто-то тащил меня за шиворот по узкому лазу. Дышать было нельзя, и я не дышал. В глазах было темно и зелено, и сквозь темноту светилась тонкая рамка коллайдера, вдоль которой я полз.

Два шага. Это было самое долгое, что я проходил в обеих жизнях.

Потом камень кончился, и я вывалился с другой стороны на пол, лицом в пыль, и закашлялся так, что из глаз потекли слёзы.

[Аномальная активность: 22%]

Восемнадцать процентов. За два шага сквозь стену. Мясник на краю ямы стоил три процента за вечер, а это стоило в шесть раз больше. Сквозь стену ходить было наглостью, и Система это знала.

* * *

Участок Испытания оказался тремя залами, соединёнными узкими коридорами, и по стенам этих коридоров кто-то из Гильдии уже прошёлся с ведром извести, нарисовав стрелки и цифры. Первый зал был низкий, с колоннами из корней, и в нём жили пауки, много пауков, они сидели в норах под потолком и спускались на нитях на всё, что двигалось. Я прошёл его вдоль стены, медленно, и пауки меня не тронули, потому что я знал, где у них заканчивается зона, на которую они реагируют. Это было видно зелёным, как светлый круг на полу вокруг каждой норы.

Второй зал был с водой. Подземный ручей пересекал его наискосок, мелкий, но быстрый и холодный, и через него была перекинута гнилая доска, которую Гильдия, видимо, считала частью испытания. В воде копошились слепые твари, похожие на облезлых собак. Я обошёл их по камням у дальней стены и запомнил, где ручей мельче всего.

Третий зал был последний и самый большой. Здесь, на дальней стене, известью был нарисован круг, и в круге стояла цифра «3», а под ней было написано «конец». Тот, кто первым коснётся круга, выигрывает Испытание.

А посреди зала, свернувшись кольцами на тёплых камнях, спал червь.

Он был огромный, длиной, наверное, с три телеги, если его развернуть, и толщиной с бочку. Его покрывала каменная чешуя, серая, с красноватыми прожилками, которые медленно разгорались и гасли, когда он дышал. От него шёл жар, я почувствовал его лицом с двадцати шагов. Голова была спрятана под кольцами, и я видел только край пасти, круглой, как у пиявки, с рядами мелких зубов.

[Огненный червь. Ур. 13.]

Я подошёл ещё на пять шагов, держась у стены, и вгляделся.

[Fire_Worm]

[Здоровье: 3900/3900]

[Уязвимость к огню: −100% // временно, поменять знак после теста]

[Запросов: 21/28]

Я перечитал строчку три раза, чтобы быть уверенным.

Минус сто процентов уязвимости. Это значило не просто, что огонь его не жжёт. Это значило, что огонь его лечит. Каждый удар пламенем, который должен был снимать здоровье, будет его прибавлять. Разработчик, видимо, проверял что-то, когда создавал червя, хотел посмотреть, как работает лечение, и поставил минус, чтобы червь лечился от огня. А потом написал себе «поменять знак после теста» и забыл.

И тут я вспомнил другое. Мясник. Селеста неделю назад отступила от Мясника, потому что её огонь его не брал. Я тогда ещё подумал, почему. И у Мясника, и у этого червя была одна и та же рука, торопливая, уставшая, оставляющая себе записки. Если она поставила червю минус по огню, она вполне могла поставить Мяснику ноль. Огненных тварей и огнеупорных тварей в этом мире делал один и тот же человек, и он одинаково не проверял за собой.

А Селеста Вейр, «Клинок пламени», первая в сотне, через два дня пойдёт на Испытание первой и быстрее всех. И первой придёт в этот зал. И ударит огнём, потому что больше она ничего не умеет.

Червь пошевелился во сне. Чешуя на нём заскрипела, как жернова, и я отступил к стене.

* * *

На обратном пути, в боковом ходе между вторым и третьим залом, я нашёл ещё одну вещь, о которой потом думал всю ночь.

Это был пласт камня в стене, плоский и тёмный, на вид ничем не отличавшийся от остального. Но когда я вгляделся в него, просто по привычке, проверяя всё, мимо чего иду, зелёный слой вспыхнул так ярко, что я зажмурился.

[Collapse_Zone_T1]

[// не трогать, всё сломается]

[// если сработает, обрушит связь между Т1 и Т2]

Под ним был нарисован тонкий зелёный контур, и контур уходил далеко вниз, куда-то под пол, глубже первого яруса. Если тронуть этот камень, обвалится не коридор. Обвалится кусок мира, тот, что держит первый ярус над вторым, над тем самым вторым ярусом, который должен был открыться в Пересотворение.

Я стоял перед камнем и чувствовал, как у меня чешутся руки.

Это была настоящая критическая ошибка. Такая, за которую Система дала бы мне не сто пятьдесят опыта, а тысячи, и такая, после которой мне не хватило бы до Тестера всего ничего. Только чтобы сдать её, её надо было воспроизвести. А воспроизвести её значило обрушить часть яруса. Вместе со мной, вместе с теми, кто окажется рядом.

Я не стал её трогать. Я обошёл камень по самому краю коридора, стараясь даже не дышать в его сторону, и пошёл дальше.

Обратно через стену было ещё хуже, чем туда, потому что теперь я знал, каково это. Я вывалился в соседний ход прямо к ногам Хала, и он поднял меня за шиворот, как котёнка, и поставил на ноги.

— Живой? — спросил он.

— Живой.

— Ну и рожа у тебя, малец. Как будто ты в гробу полежал.

— Примерно так и было, — сказал я.

[Аномальная активность: 40%]

* * *

Утром пятнадцатого дня я сидел в таверне у стойки и пил горячий взвар, который Хал ставил мне каждое утро, и чувствовал себя так, будто меня всю ночь били. Голова гудела, руки дрожали. Сорок процентов было больше, чем я набрал за все две недели, вместе взятые, и я думал о том, что надо сдать что-нибудь безобидное, чтобы сбить цифру перед Испытанием. В углу поля зрения строчка висела привычно, серая и мелкая.

Пришла Ива, с корзиной, как всегда, и села рядом, и сразу начала говорить про сапоги, которые купила братьям, и про то, что сапоги оказались велики, но это ничего, это на вырост. Она говорила и наливала себе взвар из кувшина. Я кивал и смотрел в кружку.

А потом в углу поля зрения что-то мигнуло.

[Аномальная активность: 41%]

Я не знаю, почему выросло, может быть, Система пересчитывала что-то за ночь. Но я почувствовал, как по краю окна, которое всегда висело у меня перед глазами, пробежала тонкая красная линия, как трещина по стеклу. Быстро, за долю мгновения, и пропала.

Ива замерла с кувшином в руке. Взвар лился мимо кружки, на стойку, а она не замечала. Она смотрела на воздух рядом с моим лицом, туда, где только что была трещина.

— Что это было, Кай? — спросила она тихо.

Часть 14. Верёвка

Я мог соврать Иве, и это было бы проще всего. Сказать, что ей показалось, что это отблеск от очага, что у неё в глазах рябит от недосыпа. Она бы не поверила, но, может быть, не стала бы спрашивать дальше.

Только я вспомнил, как Хал сказал, что я плохо вру, и подумал, что Ива слышит враньё не хуже Морвена, просто у неё в ушах не звенит.

— У меня Скрижаль странная, — сказал я. — Класс у меня такой. Ты же знаешь, у Отладчика даже описания нет. Иногда она мигает. Иногда краснеет по краю.

— А это плохо?

— Это не очень хорошо, — честно сказал я. — Если увидишь красное ещё раз, не говори никому. Ни Халу, ни братьям, никому. Особенно в храме.

Ива долго смотрела на меня, на мою кружку, на лужу взвара на стойке, которую она так и не вытерла. Потом поставила кувшин и взяла тряпку.

— Ладно, — сказала она. — Не скажу никому.

Она вытерла стойку, медленно и тщательно, и больше ни о чём не спрашивала, и мне от этого стало хуже, чем если бы она кричала.

Днём я сдал Системе четвёртый отчёт. Это был ещё один кривой коллайдер, в стене у паучьих нор, не тот, через который я ходил. Через тот я ходить больше не собирался, но и сдавать его было рано, потому что кто знает, когда мне понадобится пройти за решётку снова. Отчёт приняли, дали сто сорок опыта и сняли пять процентов. Осталось тридцать шесть, и трещина больше не появлялась.

* * *

Шестнадцатый день начался с барабана.

Гильдия выставила у Разлома, у самого края воронки, помост из досок, и на нём били в барабан, чтобы все знали, что Испытание начинается. Народу собралось больше, чем на площади в день, когда меня записали в мёртвые. Стояли торговки, носильщики, искатели, стражники, дети на плечах у отцов. Разносчик со своей доской на ремне бегал между ними и выкрикивал ставки, и цифры у него за утро не поменялись. Один к двадцати.

На помосте сидел Грисс с большими песочными часами на коленях. Рядом с ним стоял стол с чернильницей и книгой, и приказчики выкликали группы.

Чуть выше, на отдельном помосте под алым навесом, сидел человек, которого я раньше не видел. Широкоплечий, с седыми висками и тяжёлым подбородком, в тёмно-красном камзоле с вышитой золотом сосной на груди. Он сидел неподвижно, положив руки на колени, и плашка над ним называла его Эдриком Вейром, бароном одиннадцатого уровня. Звание вместо класса, как у Грисса. Только этому, кажется, было нечего прятать.

Барон смотрел на группы внизу, и когда его взгляд дошёл до нас, он задержался на мне на один удар сердца. Я не знал, что это значило, и решил, что ничего хорошего.

— Группа Хальварда! — выкрикнул приказчик. — Шестая!

Мы подошли к краю воронки. Хал впереди, со своим старым мечом на поясе и копьём на плече, которое он одолжил мне. Ива за ним, с сумкой-собиралкой и мешком припасов, верёвками и флягами. И я последним, с тесаком Мясника за спиной. Тесак был тяжёлый, и я долго думал, брать ли его, а потом решил, что брать. Если что-то пойдёт не так, лучше иметь в руках вещь, которую боится весь город.

Над Халом светилось «Строй». Он включил его ещё наверху, и я чувствовал его, как чувствуют тепло от костра спиной. Первый удар, который придёт в любого из нас, разобьётся о невидимую стену.

Группа Селесты стояла седьмой, последней, и стояла так, будто остальные шесть были здесь для того, чтобы ей было с кем соревноваться. Селеста в алом плаще, рядом её спутник с сосной на кольчуге, и ещё двое мечников в одинаковых плащах. Спутника кто-то из толпы окликнул «Эрвин!», и он помахал рукой, как машут на празднике.

Селеста на нас не посмотрела ни разу.

— Начали! — крикнул Грисс и перевернул часы.

* * *

Решётку открыли, и за ней коридор уходил вниз, в шахту, по стенам которой спускались семь верёвок, по одной на группу. Верёвки были гильдейские, толстые, просмолённые, с узлами через каждые два локтя. Внизу было темно, только кое-где светились голубые кристаллы.

Хал спустился первым, быстро, перехватывая узлы, как будто делал это всю жизнь, Ива второй, с мешком за спиной, ругаясь сквозь зубы на каждом узле, а я третьим.

Я был на середине шахты, когда верёвка подо мной дёрнулась.

Это было не так, как дёргается верёвка, когда кто-то внизу переступает с ноги на ногу. Это был рывок, короткий и резкий, а за ним звук, который я узнал бы теперь где угодно. Тонкий, сухой треск рвущихся волокон. Я поднял голову. Высоко надо мной, у самого крюка, верёвка была надрезана наполовину, и надрез расползался, волокно за волокном.

— Хал! — заорал я. — Верёвка!

Хал внизу поднял голову. Он стоял на полу шахты, в двух ростах подо мной, рядом с Ивой. Ему хватило одного взгляда.

— Прыгай ко мне! — рявкнул он. — На меня прыгай, малец!

И тут верёвка лопнула совсем.

Я падал, наверное, меньше секунды, но мне показалось, что гораздо дольше. Я успел увидеть, как Хал шагнул вперёд и раскинул руки, и как Ива сбоку бросила мешок и схватилась за конец верёвки, который падал вместе со мной. Потом я врезался в Хала. Удар должен был сломать нам обоим рёбра, но о невидимую стену «Строя» он разбился, как волна о мол, и мы просто рухнули на камень вдвоём, в кучу, с тесаком, который больно ударил меня рукоятью по затылку.

[Строй: первый удар поглощён.]

— Цел? — прохрипел Хал из-под меня.

— Кажется, цел.

— Тогда слезь с меня, ты тяжелее, чем выглядишь.

Я слез, а Ива стояла рядом с концом верёвки в руках и смотрела на него. Конец был ровный, почти до половины срезанный ножом, а дальше разорванный.

— Это кто сделал? — спросила она. — Это же гильдейская верёвка, её проверяют.

Я взял у неё конец и вгляделся. За вещь процентов не брали.

[Верёвка (пенька, просмолённая). Прочность 0/60.]

[Последнее повреждение: Бек Тощий, нож.]

Бек Тощий был носильщиком четвёртой группы. Я видел его наверху, у края воронки, худого парня с бегающими глазами, который стоял возле нашего крюка, пока нас выкликали. Человек Грисса, я был уверен. Я не знал этого точно, но знал, кто кроме Грисса в Гильдии мог бы захотеть, чтобы я не дошёл до конца.

Грисс обещал допустить меня к Испытанию. Он не обещал, что я из него выйду.

— Потом, — сказал я, сматывая обрывок и засовывая его за пазуху, к старому ремню. — Потом разберёмся, а сейчас бежим.

* * *

Мы потеряли время. Пока мы поднимались, отряхивались и подбирали мешок, пять групп уже ушли из шахты в первый коридор, и я слышал впереди их крики и топот. Группы Селесты не было слышно вообще. Она ушла первой.

Первый зал был тот, с пауками. Две группы впереди нас застряли в нём, и я видел, как их искатели отбиваются от тварей, которые спускались с потолка на нитях, а носильщики жмутся к стенам.

— Вдоль левой стены, не по центру, — сказал я. — Хал впереди, а ты, Ива, держись за мной шаг в шаг.

— А почему по левой?

— Потому что там пауки не спускаются.

— Откуда ты…

— Ива, шаг в шаг, пожалуйста.

Она замолчала и пошла за мной.

Я видел светлые круги на полу, зелёные, по одному под каждой норой. Там, где кончался круг, кончался и интерес паука. Я вёл нас между кругами, как по клеткам на доске, и Хал шёл впереди, а когда один паук всё-таки сорвался с нити прямо перед ним, Хал разрубил его одним ударом, не сбившись с шага. Над пауком выскочило [−34], и я увидел, как один из искателей застрявшей группы уставился на эту цифру с открытым ртом.

Седьмой уровень, сорок лет. Система наконец начала считать.

Мы обошли обе застрявшие группы и вышли из зала третьими.

Во втором зале, с ручьём, мы обогнали ещё одну. Её искатели пытались пройти по гнилой доске, и доска как раз сломалась под первым. Я провёл своих выше по течению, туда, где вода была по колено и твари в ней не водились, потому что им там было мелко. Ива по дороге дважды нагибалась к воде и дважды выпрямлялась с чем-то в кулаке, и оба раза у неё было такое лицо, будто она сама не верила.

— Кристалл, — шепнула она, догоняя меня. — Опять кристалл, прямо на камне лежал.

— Потом, — сказал я. — Бери и не останавливайся.

Мы вышли из второго зала вторыми. Впереди была только Селеста.

Я слышал её. Не голос, а огонь. Где-то впереди, в коридоре, ведущем к третьему залу, раз за разом вспыхивал оранжевый свет, и в этом свете метались тени, и что-то шипело и визжало, сгорая. Это её группа шла по коридору, выжигая всё, что попадалось на пути. Пауки, твари, всё горело одинаково.

Я остановился так резко, что Ива врезалась мне в спину.

Коридор вёл в третий зал. В третьем зале на тёплых камнях спал червь, которому огонь был нужнее воды. А Селеста шла к нему, выжигая дорогу пламенем, первой, быстрее всех, и не знала, что спит в конце этой дороги.

— Хал, быстрее, — сказал я. — Надо её догнать.

— Её? Зачем нам её догонять, мы же и так вторые…

— Потом объясню, бегом!

Мы побежали, а коридор был длинный, извилистый, и пол в нём был усыпан ещё тлеющими останками того, что сожгла Селеста. Пахло горелой шерстью и чем-то кислым. Впереди мелькал алый плащ.

— Вейр! — закричал я. — Селеста Вейр, стой, не бей его огнём!

Алый плащ даже не обернулся. Может быть, она не услышала за треском пламени. А может быть, услышала и не захотела слушать пустого.

Коридор кончился, и я выбежал на порог третьего зала как раз в тот момент, когда Селеста вбежала в него.

Червь уже не спал. Он поднял голову над своими кольцами, медленно, как поднимается дым от костра, и круглая пасть с рядами зубов раскрылась, и из неё пахнуло жаром. Двое мечников Вейров попятились. Эрвин выхватил меч. А Селеста, не замедляясь, на бегу подняла клинок над головой, и по клинку от рукояти к острию побежало пламя, белое, ослепительное, такое яркое, что у меня заболели глаза.

— Нет! — заорал я.

Она ударила со всего размаха.

Огонь вошёл в червя, как вода уходит в песок. Не было ни шипения, ни дыма, ни визга. Только чешуя на нём вспыхнула изнутри красным, как угли, на которые подули. Над червём выскочило не [−], а [+], зелёное, жирное, такое большое, что я не сразу его прочитал.

[+620]

Полоска здоровья над ним поползла вверх, за край, туда, где у нормальной полоски её быть не может. Червь вздрогнул всем телом. А потом начал расти. Кольца разворачивались одно за другим, и каждое было толще предыдущего, и голова поднималась всё выше, к самому своду, и сверху на нас посыпалась каменная крошка. Червь навис над группой Вейров, и Селеста стояла под ним с пустым, дымящимся клинком в руках и смотрела вверх, задрав голову, как смотрят на грозу, которую никто не обещал.

Глава 8. Ты качаешься честно. Часть 15. Ты качаешься честно

Червь ударил не сразу. Сначала он покачал головой над группой Вейров, медленно, туда и обратно, как кобра на базаре у заклинателя, и с его чешуи сыпались искры, а из пасти шёл жар такой, что даже у порога зала у меня затрещали волосы. Мечники Вейров пятились к стене. Эрвин стоял с поднятым мечом и не знал, куда им бить. А Селеста стояла на месте с пустым дымящимся клинком и смотрела вверх.

Я вгляделся в червя на бегу.

[Fire_Worm]

[Здоровье: 4520/3900]

[Атака «Укус»: хитбокс отстаёт от модели на 0,5 // синхронизировать с анимацией]

Разница была в полшага. Пасть червя будет там, где я её вижу, а то, что на самом деле откусывает людям головы, придёт на полшага позже и чуть правее.

Червь качнулся назад, набирая размах, и я понял, куда он ударит.

— Селеста, влево! — заорал я так, что голос сорвался. — Влево, сейчас!

Она не послушалась и даже не повернула головы, и я понял, что она не послушается никогда, потому что пустой не может ей ничего приказать. Тогда я сделал единственное, что оставалось, прыгнул, схватил её за край алого плаща обеими руками и рванул на себя изо всех сил, какие были у тела с четырьмя очками силы.

Плащ затрещал, Селеста потеряла равновесие и упала на меня, и мы вместе покатились по камням влево, а пасть червя сомкнулась на том месте, где она только что стояла. Я видел её, огромную, круглую, с рядами зубов, и видел, как она щёлкнула на пустоте. А потом, на полшага правее и на полвздоха позже, в камень ударило то, чего никто, кроме меня, не видел, и камень разлетелся брызгами, как стекло.

Если бы Селеста увернулась от пасти, которую видела, она бы шагнула прямо под удар, которого не видела.

— Пусти, — сказала Селеста сквозь зубы. Она лежала на мне, и её коса хлестнула меня по лицу. — Пусти меня, пустой.

— С удовольствием, — сказал я и отпустил.

Она вскочила, я вскочил тоже, хотя ноги меня держали не очень, и увидел, что червь разворачивается для второго удара, а Хал уже встал между нами и червём, с мечом в одной руке и копьём в другой, и над его головой светился «Строй».

— Отходите к стене! — рявкнул Хал. — Все к стене, живо!

Мечники Вейров послушались его сразу, как послушались бы любого сотника с таким голосом, и Эрвин тоже. Селеста осталась стоять, и в руке у неё по клинку снова побежало пламя.

— Не бей! — крикнул я. — Не бей огнём, он от огня растёт!

На этот раз она услышала и посмотрела на червя, на полоску здоровья над ним, которая вылезла за край, на огромную плюсовую цифру, которая ещё не погасла в воздухе. Потом посмотрела на меня, и пламя на клинке медленно погасло.

— Чем тогда? — спросила она.

Я не знал и вглядывался в червя, тратя запрос за запросом, и смотрел, что у него есть, кроме огня.

[В воде: оглушение 10 с, регенерация отключена.]

Значит, нужна вода. Ручей был во втором зале, за длинным коридором, а червь был здесь, на тёплых камнях, и никакой воды здесь не было.

— Кай! — Ива дёрнула меня за рукав. Она стояла у самой стены, белая, с мешком в руках, и показывала куда-то вбок. — Кай, там вода! Там, за осыпью!

— Где там?

— Я кристаллы во втором зале находила вдоль трещины, вдоль одной. Они там все лежали в ряд, как будто их кто-то водой нанёс. Вода туда уходит, в трещину, из ручья, и течёт сюда. Я слышала, как она за стеной журчит, когда мы шли. Вон там, за осыпью, видишь, камни мокрые!

Я посмотрел, куда она показывала, и увидел, что у правой стены зала лежала осыпь, груда камней в человеческий рост, и камни внизу у неё были тёмные, мокрые. А над осыпью, в стене, был виден край желоба, узкой каменной канавы, уходившей вдоль стены куда-то в темноту, к дальнему концу зала. Вода стекала туда тонкой струйкой и терялась под камнями.

Осыпь была заглушкой. Кто-то, наверное, когда-то поставил её, чтобы вода не заливала зал, или просто забыл убрать.

— Хал! — крикнул я. — Осыпь надо снести!

Хал посмотрел на осыпь, на червя, который разворачивался к нему, и снова на осыпь. Потом развернулся и пошёл к ней, спиной к червю, широким шагом, как будто червь был деревенской собакой, которая лает за забором.

Червь ударил его в спину.

Я видел, как пасть сомкнулась на нём, но о невидимую стену «Строя» она разбилась, как волна о каменный мол. Хал качнулся вперёд, не упал и даже не обернулся.

[Строй: первый удар поглощён.]

Он подошёл к осыпи, упёрся в неё плечом и толкнул.

Камни поехали, сначала верхние, мелкие, потом нижние, большие, и вместе с ними хлынула вода, сначала струйкой, потом потоком, и побежала по желобу вдоль стены, разливаясь по тёплым камням, на которых свернулся червь. Пар ударил вверх белым столбом, зашипело так, будто в кузнице опустили в бочку раскалённую подкову размером с телегу. Червь взвизгнул, высоко, совсем не так, как должна визжать тварь такого размера, и свернулся кольцами.

[Огненный червь: оглушён.]

Полоска его здоровья застыла и больше не росла.

— Не бей его, — сказал я Селесте, которая уже подняла меч. — Ни огнём, ни сталью, просто уходи. Он через десять вздохов очнётся, и вода его снова оглушит, но только если он в ней. Не стой рядом.

Селеста смотрела на меня, и в её глазах я опять не мог понять, что, злость или что-то другое. Потом она всё-таки опустила меч.

— Вейры, к выходу, — сказала она своим.

Я обернулся к кругу, который был нарисован известью на дальней стене зала, в сорока шагах, за червём. А желоб, по которому теперь бежала вода, шёл вдоль стены, мимо червя, прямо к этому кругу, и вода в нём была по щиколотку.

— Хал, Ива, по воде, по желобу!

Мы побежали, и вода была ледяная, она хлюпала в сапогах и брызгала до колен, и по правую руку от нас в облаке пара шевелился оглушённый червь, огромный, как опрокинутая мельница. Я считал вздохи, и на шестом червь дёрнулся и снова затих, потому что вода всё ещё текла под него. На восьмом вздохе Ива, бежавшая впереди меня, нагнулась к желобу и что-то подхватила со дна, и я даже не удивился.

Хал добежал первым и ударил ладонью в известковый круг.

[Quest_Guild_Trial: завершено.]

[Группа: Хальвард.]

Окно было системным, бирюзовым, и я понял, что Гильдия ничего не придумывала сама. Круг на стене был отметкой Системы, точкой завершения задания, которую кто-то когда-то нарисовал здесь для своих тестов, а Гильдия просто начала ею пользоваться, раз уж она есть.

Хал стоял, прижав ладонь к стене, и тяжело дышал.

— Ну вот, — сказал он. — Добежали всё-таки.

Я открыл окно отчёта прямо там, стоя по щиколотку в ледяной воде, и отправил. Огнеупорный червь, уязвимость с неправильным знаком, огонь лечит вместо того, чтобы жечь.

[Отчёт принят. Опыт: +400.]

[Уровень повышен: 6.]

[Аномальная активность: −5%]

[Принятые отчёты: 5/10.]

Я подумал, что через несколько дней, в ближайшем мелком исправлении, этот червь станет уязвим к огню, как и положено огненному червю, и следующая Селеста, которая придёт сюда со своим клинком, сожжёт его за минуту. Мне почему-то стало от этого спокойно.

* * *

Наверху, у края воронки, нас встретили тишиной.

Мы вылезли из шахты по верёвке Хала, мокрые до колен, грязные, с мешком Ивы, который стал тяжелее, и с тесаком у меня за спиной. Толпа стояла вокруг помоста и смотрела на нас, и никто не кричал. Разносчик со своей доской на ремне стоял ближе всех и был белый, как мел, которым он писал свои цифры, один к двадцати.

Грисс на помосте сидел с песочными часами на коленях. Песок в них не досыпался и наполовину.

Барон Вейр на своём помосте под алым навесом не шелохнулся. Он смотрел на свою дочь, которая выбиралась из шахты последней, в разорванном плаще.

А потом кто-то крикнул со стороны города, мальчишеский голос, высокий и сорванный.

— Монолит! На монолите уже написали!

Толпа повалила к городу, а за ней и мы, потому что все шли туда. Площадь Скрижали была в версте от Разлома, и мы прошли её, наверное, за четверть часа, и всю дорогу вокруг нас шли люди, и никто не подходил близко.

На монолите, над сотней, под строкой о Мяснике, светилась новая.

[Испытание Гильдии: группа Хальварда.]

А в самой сотне, ближе к низу, стояли два новых имени. Семьдесят первым шёл Хальвард, ополченец восьмого уровня, искатель. И на девяносто седьмом месте, самым последним из тех, кто туда попал за этот день, стоял Кай, отладчик шестого уровня.

Пустой класс в сотне сильнейших Гарна. Я смотрел на своё имя и не чувствовал того, что ожидал почувствовать. Не радость и не гордость, а что-то вроде усталого удивления, какое бывает, когда после месяца работы над проектом его наконец принимают и ты вдруг понимаешь, что дальше надо делать следующий.

Толпа вокруг говорила всё громче, и я слышал своё имя, и имя Хала, и слово «пустой», повторённое сто раз на сто ладов, и не мог понять, с какой интонацией его произносят.

— Кай.

Я обернулся и увидел, что Селеста стоит рядом, одна, без Эрвина и без мечников. Плащ у неё был разорван от плеча до пояса там, где я за него схватился, и мокрый подол прилип к сапогам. На скуле темнела ссадина. Она смотрела на меня прямо, и голос у неё был такой же ровный, как всегда, только чуть тише.

— Почему ты меня вытащил? — спросила она. — Тебе было бы выгоднее, если бы я осталась там.

Я подумал, прежде чем ответить, потому что хотел сказать правду.

— Ты качаешься честно, — сказал я. — Это редкость.

Часть 16. Механизм выявления

— Первый пустой искатель Гарна, — сказал мастер Грисс, обмакивая перо в чернильницу. — Запишу тебя ещё и в третью книгу, мальчик. У меня их, как видишь, много.

Он записывал при всех, громко произнося каждое слово, потому что в Доме Гильдии было не протолкнуться и все хотели услышать. Кай, сын Тобиаса, носильщик, принят в искатели по девятому пункту устава, как прошедший Испытание в составе победившей группы. Ива, дочь Ивора-лодочника, носильщица, принята в искатели по тому же пункту. Закон о пустых классах городской совет рассмотрит особо, а до решения совета принятые остаются принятыми.

Последнюю фразу Грисс произнёс сухо, как будто глотал лекарство. Я видел, что он ищет, где в ней можно будет потом найти щель, и не находит, потому что сам её и написал.

— Теперь долг, — сказал он, не поднимая головы. — Девять талеров ровно.

Я выложил на сукно пять талеров приза, которые Гильдия выдала каждому из нашей группы час назад, на этой же конторке. Рядом я положил ещё четыре, и эти четыре мне при всех отсчитал Хал из своего выигрыша, громко сказав, что ставка была его, выигрыш его, и кому он хочет, тому и даёт. Отсчитал, правда, из тех денег, что лежали у него в сундуке, а не из выигрыша, но этого никто не видел.

Грисс пересчитал монеты, на этот раз пальцами, медленно, по одной.

— Контракт номер сорок семь закрыт, — сказал он. — Носильщик Кай больше ничего не должен Гильдии.

Кто-то в зале захлопал, и на этот раз хлопали многие. Носильщики у стены хлопали громче всех. Я видел среди них рябого, который когда-то предупреждал меня про Клыков, и он хлопал так, будто это его самого только что освободили.

Когда шум стих и все стали расходиться, я задержался у конторки. Грисс сделал вид, что не замечает меня, и стал перебирать бумаги.

— Мастер, — сказал я тихо, чтобы не слышали приказчики.

— Мы с тобой закончили, мальчик.

— Почти закончили.

Я вытащил из-за пазухи обрывок верёвки, просмолённый, с ровным надрезом до середины, и положил его на сукно рядом с его книгой. Грисс посмотрел на верёвку, и пальцы у него перестали перебирать бумаги.

— Бек Тощий, — сказал я. — Ножом, на Испытании, на моём спуске.

— Я не знаю никакого Бека, мальчик.

— Конечно, не знаете, мастер. Я и не говорю, что знаете. Я говорю, что верёвка помнит, кто её резал, и я её храню. Пусть полежит у меня на всякий случай.

Я забрал верёвку обратно и сунул за пазуху. Грисс долго смотрел на то место на сукне, где она лежала.

— Ты слишком много помнишь для своего возраста, мальчик, — сказал он наконец.

— Я рано повзрослел, мастер.

Это тоже было правдой, только не той, о которой он подумал.

* * *

У разносчика на площади было шумно. Он стоял со своей доской и отсчитывал выигрыши тем немногим, кто поставил на шестую группу, а таких было трое, и все трое были наши. Хал получил двадцать талеров за свой один и пересчитал их дважды, пока разносчик смотрел на него с таким лицом, будто Хал вырвал у него зуб.

А Ива получила двадцать грошей за свой один.

— Двадцать, — сказала она, высыпая медь в ладонь. — Двадцать грошей! Это ж я за полдня в Разломе больше получала, когда Сташек был жив, а теперь двадцать за один грош, просто так, за то, что поверила!

— Ты не поверила, — сказал Хал. — Ты сказала, что тебе грош жалко.

— Жалко, а поставила, — сказала Ива. — Значит, всё-таки поверила. Вы ничего не понимаете в ставках.

Она ссыпала медь в платок и завязала его тремя узлами, и я видел, что руки у неё дрожат.

* * *

Слуга от барона Вейра нашёл меня у таверны ближе к вечеру. Это был немолодой человек в тёмно-красной ливрее с сосной, очень вежливый и очень настойчивый, и он сказал, что его милость барон желает видеть искателя Кая сегодня же, если искатель Кай не занят. Тон, которым он это сказал, означал, что искатель Кай не занят.

Хал посмотрел на слугу, потом на меня.

— Сходи, — сказал он. — Только ничего не подписывай и не пей там ничего.

Дом Вейров стоял на холме у реки, выше всех остальных домов Гарна, каменный, в два этажа, с башенкой, на которой висел флаг с сосной. Меня провели через двор, где мечники в алых плащах упражнялись с деревянными мечами, через зал с камином, в котором можно было зажарить быка, и вверх по лестнице, в кабинет.

Барон сидел за столом, на котором не было ничего, кроме подсвечника и чернильницы. Он не встал, когда я вошёл, и не предложил сесть. Седые виски, тяжёлый подбородок, тёмно-красный камзол, и руки, лежащие на столе, большие, с выступающими венами, руки человека, который много лет держал меч и до сих пор держит.

[Эдрик Вейр. Барон. Ур. 11.]

Он смотрел на меня долго, так же, как смотрел у Разлома с помоста, и только потом заговорил.

— Ты знал про червя заранее.

Это был не вопрос, и я не стал на него отвечать.

— Ты кричал моей дочери, чтобы она не била огнём, — продолжил барон. — До того, как она ударила, и до того, как кто-либо в Гарне знал, что огонь его лечит. Эрвин это слышал, и мечники слышали. Ты знал.

— Я видел, как он лежит на тёплых камнях, ваша милость, — сказал я. — Тварь, которая любит тепло, вряд ли боится огня.

Барон чуть заметно наклонил голову, принимая это как хороший ответ, но не как правду.

— Что ещё ты знаешь? — спросил он.

— О чём именно, ваша милость?

— Обо всём. О Разломе, о тварях, о том, где у кого слабое место. — Он помолчал. — О том, что будет.

Я молчал, а строка над шпилем храма висела у меня перед глазами, даже когда я её не видел, пятая строка из пяти, навык «Клинок пламени», урон снижен на тридцать процентов. Барон ставил на этот навык всё, что у него было, и не знал этого, а я знал.

— Я предлагаю тебе службу, — сказал барон, не дождавшись ответа. — Три кроны в месяц и место в доме. Ты будешь ходить с моей дочерью в Разлом и говорить ей, где не бить огнём. Больше ничего от тебя не потребуется.

Три кроны в месяц были вдвое больше, чем весь мой контракт с Гильдией, который я закрыл сегодня утром. Это было столько, сколько каменщик зарабатывал за год. Я стоял и чувствовал, как это число давит, как давят все хорошие предложения, от которых нельзя отказаться.

— Благодарю, ваша милость, — сказал я. — Но я откажусь.

Барон не удивился, будто ждал этого.

— Почему же?

— Потому что я только сегодня утром перестал быть чьим-то, — сказал я. — Я хочу немного побыть своим.

Барон смотрел на меня ещё долго, потом медленно кивнул.

— Ты пожалеешь, — сказал он. Без угрозы, без злости, так, как говорят о погоде. — Но я уважаю тех, кто умеет отказывать. Их меньше, чем тех, кто умеет соглашаться. Ступай.

Слуга открыл дверь, я вышел в коридор и чуть не налетел на Селесту, которая стояла у самой двери, у стены, с таким видом, будто шла мимо. Она не шла мимо, она слышала всё, и мы оба это знали.

Она ничего не сказала, я тоже, и мы просто разошлись, она в одну сторону коридора, я в другую.

* * *

Вечером я вернулся на площадь Скрижали. Не знаю зачем, просто ноги привели. Монолит светился в сумерках, и моё имя на девяносто седьмом месте было видно даже с края площади. Я постоял у монолита, потом по привычке поднял глаза на храм.

Свиток над шпилем мигнул, и я замер. По его нижнему краю пробежала тонкая полоска, и под пятью строками медленно, буква за буквой, проступила шестая.

[Добавлен механизм выявления аномальной активности.]

Я перечитал её два раза, и на второй раз почувствовал, как у меня холодеет затылок. Механизм выявления, то есть античит, тот самый, что считал мне проценты всё это время, просто до сих пор, видимо, считал вполсилы. А в Пересотворение его включат на полную.

А потом в углу поля зрения развернулось окно, которого я не ждал.

[Пересчёт аномальной активности с учётом новых правил…]

[Аномальная активность: 31% → 44%]

Я стоял посреди площади и смотрел, как цифра меняется у меня перед глазами. Тринадцать процентов, просто так, ни за что, за то, что кто-то где-то поменял правила. И по краю Скрижали, которая всегда висела у меня перед глазами, побежала красная трещина. Она не мигнула и не пропала, как в таверне при Иве. Она держалась раз, два, три вздоха, и только потом медленно погасла.

Рядом со мной шла торговка с корзиной, и она скользнула по мне взглядом и пошла дальше, ничего не заметив. Я развернулся и ушёл с площади быстро, не оглядываясь, в переулок, а оттуда к реке, где никого не было.

В таверне, когда Хал уже лёг, я сел у очага, достал из-за пазухи свой лист, исписанный углём, и дописал под всеми старыми пунктами новую строчку. Потом посмотрел на неё и обвёл трижды, так, что уголь сломался.

«13 дней. 5 из 10. 44%».

Глава 9. Порог тридцать процентов. Часть 17. Еретик, читающий Закон

Утром кто-то дописал углём на вывеске таверны недостающие буквы. Под облезлым «Тих» и половиной «Х» теперь криво, но разборчиво стояло полное «Тихий Хал», а ниже, помельче, ещё и «71-й», с завитушкой, как пишут на праздничных пряниках.

Хал вышел на крыльцо, посмотрел на вывеску, потом долго смотрел на реку, потом снова на вывеску.

— Найду, кто писал, — сказал он, — уши оборву.

Но стирать не стал.

К полудню в таверну пошли люди. Сначала носильщики, по двое, по трое, в серых куртках, такие же, какой ещё неделю назад был я. Они заходили, стягивали шапки, неловко садились на край лавки, брали по кружке самого дешёвого пива и смотрели на нас с Ивой так, как, наверное, смотрят в деревне на парня, которого забрали в солдаты, а он вернулся сотником. Потом пришли те, кто раньше смеялся над Халом на площади. Эти брали пиво подороже и говорили громче, чем нужно, будто и не смеялись никогда.

Хал впервые за всё время, что я его знал, никого не выгонял. Он стоял за стойкой и наливал, и брал деньги, и иногда, когда кто-нибудь поднимал кружку за «семьдесят первого», делал вид, что не слышит, хотя уши у него краснели.

Ива сидела у окна и считала. Она высыпала на стол всё, что нашла на Испытании, четыре кристалла, и раскладывала их в ряд, и снова собирала, и шевелила губами. Потом сказала, что если продать через Марту, то на эти деньги можно снять братьям комнату с печкой, а не угол у тётки, и до весны хватит. Сказала она это так тихо, что услышал только я.

Рета пришла ближе к вечеру. Она остановилась в дверях, как останавливаются люди, которые не уверены, что им можно войти, и стояла там, с луком за спиной, и никто из носильщиков к ней не подошёл. Двое у стены перестали разговаривать и отвернулись.

Я встал из-за стола.

— Рета, — сказал я громко, на всю таверну. — Иди к нам. Тут есть место.

Рета посмотрела на меня, потом на Хала, потом на Иву. Ива подвинулась на лавке, не говоря ни слова. Рета прошла через всю таверну, мимо носильщиков, которые отвернулись, и села рядом с ней. Хал молча поставил перед ней кружку.

— Это за что? — спросила Рета, не притрагиваясь.

— За Сташека, — сказала Ива, не поднимая глаз от своих кристаллов. — Ты за него сказала, а я тогда не смогла.

Рета долго смотрела на кружку. Потом взяла её и выпила половину сразу.

Ближе к сумеркам ко мне подсел рябой носильщик, тот самый, что когда-то шептал мне у двери Гильдии про Вилко и Сташека. Звали его Янек, это я узнал только сегодня. Он долго мялся, крутил в руках кружку и смотрел то на меня, то на стол, а потом спросил так тихо, что я едва расслышал.

— Кай, а нам-то теперь можно?

— Что можно?

— Ну, туда. — Он кивнул куда-то в сторону, где, по его мнению, находилась Гильдия. — На Испытание. Ты же прошёл. Пустой. Значит, и другим пустым теперь можно?

Я подумал, прежде чем ответить, потому что от моего ответа здесь, кажется, зависело больше, чем от ответа Грисса.

— По девятому пункту можно любому носильщику, который принесёт в Гильдию трофей босса, — сказал я. — Не кристалл, а трофей, вещь, которая падает с последнего удара. Пункт написан до закона о пустых, и Грисс его при всех признал, когда записывал меня. Если совет его не отменит, то да, можно.

— Трофей босса, — повторил Янек, и лицо у него сразу стало тоскливым. — Где ж его взять, трофей. Боссов на первом ярусе один Мясник, и тот раз в неделю.

— Я знаю, — сказал я. — Но раньше было нельзя совсем. А теперь только трудно.

Янек посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул, будто я сказал что-то очень важное, и ушёл к своим, к стене. Через минуту я увидел, как он что-то быстро рассказывает остальным носильщикам, а те слушают, наклонившись к нему, и один из них оборачивается и смотрит на меня.

Хал за стойкой видел всё это и, когда я подошёл за водой, сказал мне вполголоса.

— Ты им надежду дал, малец. Это хорошо. Только Морвену это не понравится. Надежда у пустых для него хуже ереси.

— Почему?

— Потому что закон о пустых он вычитал. Сам, своим Ключом. А если пустой может стать искателем, значит, Морвен вычитал неправильно. А Чтец, который читает неправильно, уже не Чтец, а просто толстый дядька в белом.

* * *

Вечером, когда шум в таверне начал стихать, я вышел на крыльцо подышать, и через минуту за мной вышла Ива. Мы сидели на ступенях, и внизу плескала Сива, и над посадом поднимался дым от очагов, а дальше, над городом, светилось Откровение.

— Братья сегодня в новых сапогах весь день ходили, — сказала Ива. — Велики им, представляешь. Носки соломой набили и ходят. Тиш говорит, что он теперь как искатель, а Миш говорит, что он как барон. Подрались.

— Кто победил?

— Никто, я их разняла. — Она помолчала. — Кай. А что с тобой будет потом?

— Когда потом?

— После Пересотворения. Я же видела твою Скрижаль. Красную. И ты всё время туда смотришь, на храм, как будто считаешь дни. — Она обхватила колени руками. — Ты как будто собираешься куда-то деться.

Я долго не отвечал. Я не мог сказать ей правду, Хал был прав. Но и врать ей мне не хотелось, тем более сейчас, на этих ступенях.

— Если всё получится, — сказал я, — никуда не денусь. Буду тут, в Гарне. Буду ходить в Разлом и тыкать пальцем в воздух.

— А если не получится?

— Тогда тоже буду тут. Только, может быть, без класса.

Ива повернулась и посмотрела на меня. В темноте я плохо видел её лицо, видел только, что она не улыбается.

— Не пропадай, Кай, — сказала она.

Мы посидели ещё немного молча. Потом она встала, отряхнула платье и ушла домой, к братьям, к их новым сапогам, а я остался сидеть на ступенях.

Я открыл окно отчёта прямо там. Хитбокс укуса червя отстаёт от модели на полшага. Это было опасно для всех, кто пойдёт на червя после нас, они будут уворачиваться от пасти, которую видят, и попадать под удар, которого не видят. Сдавать это было правильно, и я сдал.

[Отчёт принят. Опыт: +180.]

[Аномальная активность: −5%]

[Принятые отчёты: 6/10.]

Тридцать девять. Ниже сорока, и трещина больше не показывалась. Я сидел и смотрел на цифру и думал, что за те двенадцать дней, что остались, мне нужно найти ещё четыре ошибки, одну из которых критическую. И не попасться.

С площади донёсся звон колокола.

* * *

Колокол храма звонил редко, только когда Чтец хотел говорить с городом. Я встал и пошёл на звук, хотя мог остаться, хотя Хал, наверное, сказал бы мне, чтобы я сидел и не высовывался. Но если Морвен собирался что-то сказать городу, я хотел услышать это сам, а не в пересказе торговок у колодца.

Площадь Скрижали была полна. Люди шли со всех улиц, с факелами и без, и становились перед храмом, на ступенях которого уже горели жаровни. Морвен стоял между ними, в белой рясе с золотой каймой, и свет жаровен делал его лицо ещё мягче и добрее, чем днём. За ним стояли младшие Чтецы, а чуть в стороне, на ступень ниже, стоял служка в белом, здоровенный, с рыжей щетиной.

Я встал за спинами, у края площади, в тени дома с нависающим этажом.

— Дети мои, — сказал Морвен, и площадь затихла. Его голос был негромким, но доходил до самых дальних рядов, и я подумал, что это, может быть, тоже часть его дара. — Я расскажу вам о человеке, который жил в одном селе. Он был пахарь, простой и честный, и Творец посылал ему дождь, когда нужно, и солнце, когда нужно. А в соседнем доме жил другой человек, и он всегда знал, когда пойдёт дождь. За день до дождя он уже накрывал свой стог. Соседи удивлялись, хвалили его, звали мудрым. И только старый Чтец того села однажды спросил себя, откуда этот человек знает волю Творца раньше, чем Творец её явил.

Он помолчал. На площади никто не шевелился.

— Два дня назад, на Испытании Гильдии, — сказал Морвен, — один пустой крикнул дочери барона, чтобы она не била огнём. Он крикнул это до того, как огонь стал бесполезен. До того, как кто-либо в Гарне знал, что тварь в третьем зале огня не боится. Он знал волю Творца раньше, чем Творец её явил.

Я почувствовал, как у меня холодеет спина. В толпе впереди, у самых ступеней, я увидел алый плащ. Эрвин стоял там, со своими, и кивал словам Морвена.

— Я не говорю, что он виновен, — продолжал Морвен ласково. — Я не знаю этого. Творец не открыл мне этого. Но я знаю, что в Гарне есть человек, который читает Закон без Чтеца. Который знает то, что знать дано только тем, кому Творец дал Ключ. А тот, кто читает Закон без Ключа, читает не Творца. Он читает кого-то другого.

По площади прошёл шорох, как ветер по сухой траве.

Женщина рядом со мной чиркнула себя пальцем по лбу, знаком Творца, и прижала к себе ребёнка. Старик у стены пробормотал, что так оно и бывает, что он сразу говорил, нечисто это, когда пустой Мясника берёт. А двое носильщиков из тех, что сидели сегодня днём в таверне, переглянулись и опустили головы, и я видел, как один из них, тот, что оборачивался на меня за Янеком, медленно отступает назад, в толпу, подальше от края, где стоял я.

— Поэтому, дети мои, — сказал Морвен, и голос его стал торжественнее, — я, Чтец Гарна, по воле Творца объявляю. Пусть каждый пустой Гарна, мужчина и женщина, носильщик и искатель, предстанет перед алтарём. Алтарь откроет Скрижаль, и Творец покажет, кто чист, а кто нет. Чистым нечего бояться. А нечистого Творец укажет сам.

Он опустил руки. Жаровни потрескивали.

Служка в белом стоял на ступень ниже Морвена и медленно, не торопясь, водил глазами по толпе. Ряд за рядом, лицо за лицом. Он кого-то искал. Я отступил глубже в тень, под нависающий этаж, но было поздно, потому что его взгляд уже дошёл до края площади и остановился.

Дорн смотрел на меня поверх голов, и на этот раз он улыбался.

Часть 18. Порог тридцать процентов

На столах в таверне ещё стояли вчерашние кружки, липкие, с остатками пива на дне, а на лавке у окна спал носильщик, которого вечером так и не смогли разбудить. Хал собирал кружки в лохань и ворчал, что праздник у него в таверне первый за два года и, если так пойдёт, последний.

— У храма очередь, — сказал он, не оборачиваясь, когда я спустился. — С рассвета стоят, и все пустые, мне молочник сказал.

— Большая очередь?

— Он сказал, до колодца на Торговой.

От храма до колодца на Торговой было шагов двести. Я выпил взвар, не почувствовав вкуса, и пошёл смотреть.

* * *

Очередь стояла вдоль стены храма и дальше, по краю площади, и заворачивала на Торговую, как хвост большой серой змеи. Серой, потому что почти все в ней были в серых куртках носильщиков. Мужчины, женщины, несколько стариков, совсем молодые парни, которым едва исполнилось четырнадцать и которые получили свои пустые классы вместе со всеми в ночь Пробуждения. Я насчитал человек сто, а потом перестал считать.

Вдоль очереди ходила храмовая стража, дюжина человек в белых накидках поверх кольчуг, с короткими копьями. Двое младших Чтецов сидели у дверей храма за столом с книгой и записывали имена. Двери храма были открыты настежь, и внутри, в полумраке, белел алтарь, и над ним висел золотой диск, такой же, как на груди у Морвена, только огромный, во всю стену.

Пустых пускали внутрь по одному, и это шло медленно. Человек входил, подходил к алтарю, клал на него руку, и над ним вспыхивала Скрижаль, ярко, так, что было видно даже с площади. Потом человек выходил, обычно бледный, обычно быстро, не оглядываясь, и уходил прочь, а в дверь входил следующий. Выходило по десятку в час, не больше.

Я стоял у края площади и смотрел, как они выходят. Вышла старуха с корзиной, потом парень лет пятнадцати с перевязанной рукой. Женщина, которая плакала, выходя, но это были слёзы облегчения, и она тут же обняла какого-то мужика, ждавшего её у колодца. Все они выходили и уходили сами.

А потом вышел один, которого увели.

Это был парень лет двадцати, худой, с длинными светлыми волосами, в такой же серой куртке, как у всех. Когда он положил руку на алтарь, Скрижаль над ним вспыхнула, как у всех, только по краю у неё побежала красная полоса, и она не погасла. Я увидел это с площади и почувствовал, как у меня сжимается желудок. Парень, кажется, сам не понял, что произошло. Он стоял у алтаря и смотрел на свою Скрижаль, а к нему уже шли двое стражников. Они взяли его под руки, не грубо, но крепко, и повели не к выходу, а куда-то вглубь храма, к боковой двери.

— Отступник, — сказал кто-то в очереди, и это слово пошло по очереди назад, от человека к человеку, как круги по воде. — Отступник, отступник.

— Да какой он отступник, — сказала женщина рядом со мной, торговка с лотком пирожков. — Это ж Збышек с Кожевенной, он ж тихий, как мышь.

— Тихий, а бегал, — сказал мужик за ней. — Он через частокол бегал, каждую ночь, чтоб на подёнку не ходить. Там у северной стены столб есть, не до земли вкопан, внизу дыра. Он туда пролезал, и в лес, а утром обратно. Все знали.

— Ну, бегал, так за это ж не отступник.

— А Творец, значит, решил, что отступник.

Я смотрел на боковую дверь, за которой исчез Збышек. Столб, не вкопанный до земли, и дыра, через которую можно пролезть. Ещё одна недоделка, такая же, как моя стена у паучьих нор, как навмеш у ямы, только этот парень не знал, что это недоделка. Он думал, что ему просто повезло найти лаз. А Система, видимо, каждую ночь считала ему проценты за то, что он ходит там, где ходить нельзя.

Я отошёл к самым дверям храма, встал в тени колонны, сбоку, где стража не стояла, и вгляделся внутрь, в полумрак, на алтарь. Алтарь был вещью, и процентов за него не брали.

[Altar_Client_Check]

[Проверка целостности клиента: порог 30%.]

[// временно, для отладки античита]

[Запросов: 29/30]

Порог в тридцать процентов был не волей Творца и не решением Морвена. Это был инструмент, который кто-то поставил для проверки своего античита, временно, на время отладки, и забыл убрать, как забыл убрать всё остальное. А Морвен нашёл этот инструмент, понял, что он делает, и начал им пользоваться. Может быть, он даже искренне думал, что это Творец указывает ему нечистых.

У меня было тридцать девять процентов. Если бы я положил руку на алтарь сейчас, моя Скрижаль покраснела бы так же, как у Збышека с Кожевенной, и меня увели бы в ту же боковую дверь. А перед этим Морвен задал бы мне пару вопросов при свидетелях, и в ушах у всех зазвенело бы, как бы я ни отвечал.

— Имя твоё.

Я вздрогнул от неожиданности. Младший Чтец за столом у дверей смотрел на меня, держа перо над книгой. Тот самый, с жидкой бородкой, который толковал Откровение в мой первый день.

— Кай, сын Тобиаса, — сказал я.

Чтец поднял на меня глаза, и я увидел, что он меня узнал.

— Отладчик, — сказал он медленно. — И искатель теперь.

— Да, искатель.

— Сегодня очередь до вечера расписана. — Он пролистал книгу, потом что-то в ней вписал. — Завтра в полдень, Чтец Морвен сам будет проводить. Он просил, чтобы тебя записали к нему.

Он сказал это без злости, просто сообщил, как сообщают о погоде. А мне от этих слов захотелось сесть прямо на ступени храма.

— Я приду, — сказал я. — Завтра в полдень.

* * *

— В лес, — сказал Хал. — Сегодня же ночью уйдёшь через тот самый столб, что этот Збышек нашёл, только не через него, а рядом, где я покажу. Переждёшь неделю в лесу, у меня там знакомый смолокур. А там Пересотворение, и всё забудется.

Мы сидели в таверне за дальним столом, и Хал говорил тихо, хотя посетителей не было. Кружки он так и не домыл, лохань стояла у стойки.

— Не забудется, Хал, — сказал я.

— Забудется, вот увидишь. Морвену через неделю будет не до тебя. У него Пересотворение, у него Откровение толковать, у него барон и Гильдия, второй ярус.

— Хал, если я сбегу, это признание. Все поймут, что я испугался алтаря. Морвен скажет, что Творец указал нечистого, и нечистый бежал, и ему поверят. И тогда Иве, тебе, всем, кто со мной был, придётся отвечать за то, что вы меня укрывали.

Хал молчал и не смотрел на меня.

— И ещё, — сказал я совсем тихо. — Через одиннадцать дней будет Пересотворение. Ты знаешь, что там написано про мой класс. Если я буду в лесу, я не наберу отчётов, и через одиннадцать дней я стану пустым по-настоящему. Совсем пустым, без описания и без всего. И Морвен скажет, что Творец забрал силу у еретика, и это будет правдой.

Хал долго смотрел на меня, потом взял со стола тряпку, которой протирал кружки, и стал скручивать её в жгут, медленно, как будто ему нужно было занять руки.

— Сколько тебе надо? — спросил он наконец.

— Чего мне надо?

— Этих твоих процентов, — сказал Хал. — Ты на них смотришь, я вижу. Ты на них всё время смотришь, когда думаешь, что никто не видит. Сколько у тебя и сколько надо?

Я не стал спрашивать, как он догадался. Хал сорок лет смотрел на людей перед боем.

— Тридцать девять, — сказал я. — А надо меньше тридцати к завтрашнему полудню.

— И как их можно сбросить?

— Найти ещё две ошибки, или три, чтобы наверняка, и сдать. И ни разу за это время не сделать ничего такого, чего делать нельзя.

— Найти ошибки, — повторил Хал. — А где их искать?

— Везде, они везде, Хал. Этот мир весь из них состоит. Нужно только уметь смотреть.

Хал положил скрученную тряпку на стол и посмотрел на неё.

— Тогда пойдём смотреть вместе, — сказал он.

* * *

Ива пришла, когда уже темнело. Она вошла, села на лавку у двери и долго молчала, что было на неё совсем не похоже. Потом всё-таки заговорила, глядя в пол.

— Меня записали на послезавтра, с утра.

— Я знаю, — сказал я. — А меня на завтра.

— Я видела, как Збышека уводили, — сказала Ива. — Я в очереди стояла, когда записывалась. Он мимо меня шёл, и у него лицо было такое… — Она замолчала. — Кай, а меня уведут?

— Нет, тебя не уведут.

— Откуда ты это знаешь?

Я сел рядом с ней на лавку. Сказать ей правду я не мог. Но кое-что из правды сказать было можно.

— Алтарь смотрит не на то, какой у тебя класс, — сказал я. — Он смотрит, что ты делала. Збышек каждую ночь лазил через частокол там, где лазить нельзя, а ты такого не делала. Ты ходила в Разлом и собирала то, что лежит. Тебе нечего бояться.

— А кристаллы? — Она подняла голову. — Которые я недодавала?

— Это не Творцу, это Гриссу. Творцу всё равно, сколько ты недодала Гриссу.

Ива посмотрела на меня, и в её взгляде было недоверие, а под недоверием надежда, и надежды было больше.

— А тебе? — спросила она тихо. — Тебе есть чего бояться?

Я не ответил, а смотрел на свою Скрижаль, которая висела передо мной в воздухе, невидимая для неё, и на серую цифру в углу. Ива ждала ответа, а потом, не дождавшись, кивнула, будто ответ получила, встала и ушла, не попрощавшись.

Хал за стойкой всё ещё домывал вчерашние кружки.

Я достал из-за пазухи свой лист, перевернул его и написал на чистом углу, мелко, по-русски, так, чтобы самому было видно.

«Завтра в полдень. 39%».

Глава 10. Zone_Tier2_WIP. Часть 19. Ни одного глифа

Ночью я написал на своём листе новую строку, крупно, под всеми остальными, и подчеркнул её дважды. «Найти три бага до полудня».

Три бага, и не в Разломе, туда сейчас было нельзя, потому что любой шаг по краю ямы, любая трещина в стене, через которую я мог бы пройти, добавили бы мне процентов, а не убавили. Искать надо было в городе, там, где никто не ищет, потому что никто не знает, что искать.

— В городе? — переспросил Хал. Мы вышли из таверны затемно, и посад вокруг ещё спал, только где-то лаяла собака. — Малец, в городе нет тварей. Что ты там найдёшь?

— Ошибки бывают не только у тварей, — сказал я. — Мир весь сделан одними руками, Хал. Если эти руки забыли запечь дорогу у ямы, они могли забыть что-нибудь и у колодца.

— У колодца, что ли?

— Например, у колодца.

* * *

Колодец на Торговой был тот самый, до которого вчера тянулась очередь. Сейчас у него никого не было, только ведро на цепи висело над срубом, мокрое, и с него капало. Я подошёл, взял ведро и бросил его вниз, как бросают все, кто приходит за водой.

Цепь размоталась и звякнула, где-то внизу плеснуло. Я стал крутить ворот, ведро пошло наверх, и я почувствовал, как оно тяжелеет, полное воды.

— Ну, — сказал Хал, — вода в колодце. Поздравляю тебя, малец.

— Подожди, это ещё не всё.

Я бросил ведро снова, только на этот раз не до конца, а придержал цепь, чтобы ведро коснулось воды краем и остановилось. И вгляделся в колодец сверху, в чёрную воду внизу. Колодец был вещью, а значит, бесплатным.

[Well_Trade_Street]

[Ведро: при касании воды мгновенно заполняется // физика воды не настроена, TODO]

[Запросов: 29/30]

Я вытянул ведро, и оно было полным до краёв, хотя коснулось воды только краешком.

— Ведро наполнилось само, — сказал я, — хотя не должно было. Оно коснулось воды краем, на палец, а вода в нём до краёв.

Хал посмотрел на ведро, потом взял цепь сам, бросил ведро, придержал и вытащил, и ведро снова было полным. Он повторил это ещё дважды, медленно и хмуро, как проверяют, не врёт ли торговец про вес.

— Всю жизнь так было, — сказал он наконец. — То есть с самого Пробуждения. Я думал, это Творец к нам милостив.

— Творец просто не дописал, как вода льётся, — сказал я и открыл окно отчёта.

[Отчёт принят. Опыт: +90.]

[Аномальная активность: −5%]

Цифра в углу стала тридцать четыре.

* * *

К рассвету мы прошли половину Торговой и всю Ткацкую, и я вглядывался во всё подряд. В заборы, в бочки, в ступени, в вывески. Большинство вещей были в порядке, скучно и честно, как и должны быть вещи. Хал шёл рядом и ворчал, что так он и знал, что я рехнулся, и что если нас увидит стража, то подумает, что мы присматриваем, где плохо лежит.

Иву мы встретили у пекарни на углу Ткацкой. Она шла с корзиной за хлебом для братьев, увидела нас и остановилась как вкопанная.

— Вы что тут делаете в такую рань?

— Ищем кое-что, — сказал я.

— И что же вы ищете?

— Ошибки Творца, — сказал я.

Ива посмотрела на меня, потом на Хала. Хал пожал плечами с таким видом, будто его это не касается.

— Он говорит, что мир сделан неаккуратно, — сказал Хал. — И если найти, где неаккуратно, то Творцу будет приятно.

— Творцу будет приятно, — повторила Ива. — Кай, ты точно головой не ударился? В Разломе, тогда, когда Мясник?

— Точно не ударился, — сказал я. — Помоги лучше, у тебя глаз острый.

— А что искать-то?

— То, что ведёт себя не так, как должно. Что всегда одинаково, хотя должно быть по-разному. Что слишком лёгкое или слишком тяжёлое. Что открывается не туда.

Ива посмотрела на меня ещё раз, долгим взглядом, но корзину поставила на землю.

Дверь нашла она. Это была лавка шорника на Ткацкой, тяжёлая дубовая дверь, и Ива, проходя мимо, толкнула её просто так, от нечего делать, а дверь открылась не внутрь и не наружу, а провернулась на петлях вокруг себя целиком, как флюгер, и встала обратно, закрытая, чуть-чуть дрожа.

— Ой, — сказала Ива и отдёрнула руку.

Шорник за окном, который как раз раскладывал товар, даже не поднял головы. Видно, для него это было обычным делом.

[Door_Saddlery]

[Ограничение поворота петли: не задано // поворот на 360]

— Вот это я и ищу, — сказал я. — Ива, ты молодец.

— Я дверь толкнула, — сказала Ива. — Я её каждый раз толкаю, когда мимо иду. Она всегда так.

— А другие двери в городе так делают?

Ива подумала, наморщив лоб.

— Нет, — сказала она медленно. — Другие так не делают.

[Отчёт принят. Опыт: +80.]

[Аномальная активность: −5%]

Стало двадцать девять, ниже порога на один процент. Мне хотелось найти ещё один, для надёжности, потому что я не знал, как именно алтарь считает и не набежит ли мне что-нибудь за полдня само собой, как набежало за ночь в таверне.

Третий нашла тоже Ива, и это было лучшее, что случилось со мной в этом городе за всё время.

На рынке, когда торговки уже раскладывали лотки, по краю площади ходила курица. Обычная рыжая курица, которая клевала что-то между камнями мостовой. Ива долго смотрела на неё, потом дёрнула меня за рукав.

— Кай, смотри на неё, — сказала она шёпотом. — Она третий раз проходит одно и то же.

— На курицу?

— На курицу. Вон от того камня, со сколом, до бочки, потом к лотку с репой, потом обратно к камню. Я тут каждое утро хожу, и она каждое утро так ходит. Одной дорогой, и я думала, что она просто дура.

Я вгляделся в курицу, которая, к счастью, была не человеком.

[NPC_Chicken_Market_01]

[Маршрут: 4 точки, по кругу // TODO добавить случайность]

Я засмеялся так громко, что торговка репой обернулась и посмотрела на меня, как на сумасшедшего. Хал за моей спиной тоже засмеялся, хотя не понимал чему, просто потому, что смеялся я. А Ива стояла рядом и смотрела на меня, и на её лице медленно появлялось что-то, чего я раньше у неё не видел. Не насмешка и не подозрение, а что-то вроде азарта, как у охотника, который впервые сам выследил зверя.

— Это тоже? — спросила она. — Это тоже ошибка?

— Это тоже, — сказал я, вытирая глаза. — Это курица, которую не научили гулять.

[Отчёт принят. Опыт: +70.]

[Аномальная активность: −5%]

[Принятые отчёты: 9/10.]

[Уровень повышен: 7.]

Осталось двадцать четыре.

— А хлеб у пекаря ничего не весит, — сказала Ива деловито, поднимая свою корзину. — Я давно заметила. Кладёшь в мешок пять буханок, а мешок как пустой. Это тоже?

Я вгляделся в её корзину, где лежал хлеб. Ива была права, только этот я сдавать не стал, пусть будет в запасе.

* * *

В полдень я стоял у дверей храма.

Очередь пустых всё так же тянулась вдоль стены, и люди в ней провожали меня взглядами, пока младший Чтец за столом искал моё имя в книге. Я слышал, как за моей спиной шепчутся, что это тот самый отладчик, который Мясника и который крикнул. Хал остался на площади, у монолита, и стоял там, скрестив руки, и я знал, что если меня уведут в боковую дверь, он полезет за мной, и его тоже уведут. Я просил его не лезть, а он сказал «посмотрим».

— Кай, сын Тобиаса, — сказал младший Чтец. — Проходи внутрь.

Внутри храма было прохладно и тихо, и пахло воском. Сводчатый потолок уходил высоко вверх, в полумрак, и по стенам горели свечи. Алтарь стоял в глубине, белый камень, гладкий, отполированный руками, а над ним на стене висел огромный золотой диск. Перед алтарём стоял Морвен, а с ним двое младших Чтецов, по бокам, у колонн, и больше никого.

— Подойди, сын мой, — сказал Морвен мягко.

Я подошёл и почувствовал его дар, ту плотную внимательную тишину, которая делала каждое слово тяжелее. Здесь, в храме, она была сильнее, чем в Доме Гильдии, или мне так казалось.

— Положи руку на алтарь, — сказал Морвен.

Я положил руку на камень.

Камень был холодный, гладкий и почему-то чуть-чуть вибрировал под ладонью, как вибрирует стол, на котором стоит работающий компьютер. Над моей головой вспыхнула Скрижаль, ярко, во весь храм. Кай, уровень семь, Отладчик, описание отсутствует. А по краю у неё не было ничего. Ровный бирюзовый свет, без единой красной нити.

Выдохнул я только тогда, когда Скрижаль погасла.

Морвен смотрел не на неё, а на меня.

— Чисто, — сказал он, и в голосе у него не было ни разочарования, ни облегчения, только задумчивость. — Творец видит тебя чистым, сын мой. Это хорошо.

— Благодарю тебя, отче.

— Но я спрошу тебя одну вещь, — сказал Морвен. — Только одну, и ответь мне перед Творцом.

Тишина вокруг стала ещё плотнее, и младшие Чтецы у колонн замерли.

— Ты читаешь глифы, сын мой?

Я смотрел на него, на его мягкое круглое лицо, на добрые усталые глаза, на золотой диск у него на груди. За его спиной, высоко, под самым сводом, было узкое окно, и в нём, бледное в дневном свете, виднелся край Откровения. Шесть строк ровного русского шрифта, без засечек, какой я видел на тысяче экранов.

— Глифы? — сказал я. — Нет, отче, ни одного.

Ничего не зазвенело.

Морвен смотрел на меня так долго, что один из младших Чтецов переступил с ноги на ногу и тут же замер. А я стоял перед ним и думал, что впервые в жизни говорю абсолютную правду и при этом вру больше, чем когда-либо. Глифов я не читал, я читал буквы.

— Ступай, сын мой, — сказал Морвен наконец. — Творец тебя видит.

Я вышел из храма на солнце, и солнце показалось мне таким ярким, что я зажмурился.

* * *

Указ Морвен объявил вечером того же дня, со ступеней храма, при жаровнях, как и в прошлый раз. Только теперь рядом с ним стояли ещё двое. Справа мастер Грисс, с цепью на груди, сухой и сутулый. Слева барон Вейр, в тёмно-красном камзоле, неподвижный, как статуя.

— Творец открыл мне, — сказал Морвен, и площадь затихла, — что второй ярус Разлома, о котором сказано в Откровении, не откроется сам. Его нужно отворить до Пересотворения, чтобы Творец увидел, что верные готовы принять его дар. Врата найдены, они в глубине первого яруса, и мои люди уже расчистили к ним путь.

По площади прошёл гул, как ветер по полю.

— А кто их отворит? — крикнул кто-то из толпы.

— Те, кому Творец назначил смирение и труд, — сказал Морвен. — Как и было сказано, на двадцать пятый день от этого Откровения все пустые Гарна, мужчины и женщины, носильщики и искатели, спустятся в Разлом и отворят врата. Чтобы верные могли войти следом.

Я стоял у края площади и смотрел на Грисса и барона. Грисс смотрел в толпу, считая что-то в уме, как всегда. Барон смотрел поверх толпы в никуда. Им обоим нужен был второй ярус, Гильдии для добычи, Вейрам для права на Разлом, и им обоим было всё равно, кто откроет им дорогу.

Рядом со мной кто-то тихо вздохнул, и я обернулся. Ива стояла в двух шагах, и пустая корзина у неё в руках мелко дрожала.

— Все пустые, — сказала она очень тихо. — И искатели тоже. Я же пустая, Кай, я пустая.

Часть 20. Zone_Tier2_WIP

Неделю назад в этом месте была стена. Я это точно знал, потому что неделю назад, разведывая участок Испытания, я прошёл боковым ходом мимо камня с надписью «не трогать, всё сломается» до самого конца, и там, в конце, ход упирался в глухую стену из серого известняка, мокрую, с прожилками и корнями. Теперь стены не было. Вместо неё в темноту уходил новый проход, и он был неправильный с первого взгляда.

Он был слишком ровный. Весь первый ярус Разлома был сделан так, будто его рыли кроты размером с телегу, с кривыми сводами, корнями, костями в стенах, лужами и обвалами. А этот проход был прямой, как линейка, с гладкими стенами и гладким полом, без единого корня, без единой кости, без лужи. Как будто кто-то вырезал его из камня ножом и забыл потом испачкать.

Вдоль прохода, на стенах, белели меловые знаки. Храмовая стража размечала путь для колонны, по которой через четыре дня сюда пойдёт сотня пустых. Знаки были через каждые десять шагов, и это были не стрелки и не цифры. Это были буквы, кривые, нарисованные рукой человека, который не понимал, что рисует. Я остановился у первого знака и посмотрел на него.

«WIP».

Три латинских буквы, перерисованные мелом с какого-то образца, старательно, с завитушками, которых в оригинале наверняка не было.

* * *

Я пришёл сюда ночью, один. Хал хотел пойти со мной и долго ругался, когда я сказал, что не надо. Я объяснил ему, что стража Морвена днём стоит у входа в проход, а ночью уходит в лагерь у шахты, и что одному проскользнуть проще, чем двоим, особенно если один из этих двоих размером со шкаф. Хал сказал, что шкаф он или не шкаф, а если я там помру, он меня с того света вытащит и сам убьёт. Это у них с Ивой, кажется, было общее.

Иве я не сказал ничего. После вчерашнего указа она весь вечер просидела у Хала в таверне, не говоря ни слова, и только один раз, уходя, спросила меня, что там, в этих вратах. Я сказал, что не знаю. Это была правда. Я не знал. И именно поэтому я был здесь.

Стражник у входа в Разлом даже не спросил, куда я иду. Искателю можно было спускаться когда угодно, а то, что искатель был пустой, стражник, кажется, ещё не до конца уложил в голове.

Лагерь храмовой стражи стоял у шахты, где начинался участок Испытания. Я обошёл его по соседнему ходу, мимо паучьих нор, держась у стены. В лагере горел костёр, и у костра сидели трое в белых накидках и тихо разговаривали. Я остановился за поворотом и прислушался.

— …первыми пойдут пустые, — говорил один, молодой голос, с придыханием. — Чтец так сказал. Пустые отворят, а мы за ними.

— А если не отворят?

— Отворят. Творец назначил им труд, вот они и потрудятся.

— Мне брат говорил, там внизу лестница. Видел, когда мелом метили. Говорит, красивая, белая. Будто из мрамора.

— Вот и спустятся по ней. А за ними верные.

Они засмеялись, негромко, без злобы, как смеются люди, которые совершенно уверены, что всё будет хорошо. Я пошёл дальше.

* * *

Проход шёл шагов двести, и всё это время он оставался таким же ровным, гладким и неправильным. Меловые знаки тянулись по стенам, «WIP», «WIP», «WIP», и я перестал на них смотреть. Потом проход кончился.

Он кончился аркой. Высокой, полукруглой, из того же гладкого серого камня, без единого украшения, только по самому верху арки тянулась надпись. Это были не меловые знаки, а вырезанные в камне буквы, ровные, глубокие, такие же, как в Откровении. Их видели все, кто сюда приходил. Их видели Чтецы, видела стража. Их перерисовывали мелом на стенах всего прохода. И никто, кроме меня, не мог их прочитать.

«Zone_Tier2_WIP».

Это была не надпись. Это была табличка-заглушка, такая, какую разработчик ставит в незаконченном месте уровня, чтобы самому не забыть, что тут ещё ничего нет. Её делают яркой, крупной, чтобы она бросалась в глаза в редакторе. Её никогда не оставляют в игре, которая выходит к людям. А эту оставили.

За аркой начиналась лестница.

Брат того молодого стражника не соврал. Лестница была белая, широкая, красивая, из чего-то похожего на мрамор, и уходила вниз, в мягкий серый полумрак. Ступени были ровные, одна к одной, каждая шириной в три шага. По краям стояли белые столбы, как перила, и на каждом пятом столбе висел тусклый огонёк. Это была самая красивая вещь, которую я видел в Разломе. Красивее голубых кристаллов, красивее огненного червя. Она звала спуститься.

Я вгляделся в неё. Лестница была вещью, и это было бесплатно.

[Zone_Tier2_WIP]

[// не включать до 1.1]

[// коллизия ступеней не настроена]

[// навигация отсутствует]

[Запросов: 27/32]

Зелёный слой проступил поверх белого мрамора, и я увидел то, чего не видел никто из тех, кто приходил сюда с мелом. Сетки навмеша не было. Ни одного зелёного треугольника, ни на одной ступени. А под ступенями, под этим красивым белым камнем, не было ничего. Не камень, не земля, не пещера второго яруса. Там было серое. Ровное, плоское, бесконечное серое, без текстуры, без света и тени, как фон в редакторе, когда сцена ещё пустая. Ступени висели над ним, как нарисованные на стекле.

Я долго стоял у арки и не шевелился. Потом нагнулся, подобрал с пола проходного коридора камешек, обычный, с ноготь, и бросил его на первую ступень.

Камешек упал на белый мрамор. И прошёл сквозь него. Не отскочил, не стукнул, не покатился. Просто прошёл сквозь ступень, как сквозь воду, и полетел вниз, в серое, и летел, и летел, становясь всё меньше, пока не исчез. Я не услышал, как он упал. Ему некуда было падать.

* * *

Я сел на пол у арки, спиной к гладкой стене, и долго сидел так.

Через четыре дня сюда придёт колонна. Сотня пустых, носильщики и искатели, мужчины и женщины, Янек, рябой носильщик, который спрашивал, можно ли им теперь на Испытание. Збышек, если его выпустят из подвала храма. Ива. Они придут по этому гладкому проходу, мимо меловых знаков, и увидят эту белую лестницу, красивую, как во сне, и первый из них поставит ногу на первую ступень. И нога пройдёт сквозь неё, как прошёл камешек. А за ним шагнёт второй, потому что сзади будут напирать, и стража Морвена будет подгонять их копьями, и никто не поймёт, что произошло, пока не станет поздно.

Они не умрут, подумал я. То есть умрут, конечно, но не сразу. Они будут падать в серое, как падал камешек, и падать, и падать, и мир не будет знать, что с ними делать, потому что для мира там ничего нет. Я видел такое на тестах. Персонаж, провалившийся сквозь текстуры, падает бесконечно, пока игра не догадается его убить. Иногда она не догадывается никогда.

Я посмотрел на окно, которое висело передо мной. Оно было открыто, и в нём, мигая, ждала строчка, которую я видел каждый раз, когда находил что-то новое.

[Найдена ошибка: доступ в незавершённую зону (Zone_Tier2_WIP).]

[Уровень: критическая.]

[Для подтверждения требуется воспроизведение.]

[Отправить отчёт?]

Критическая. Та самая, которой мне не хватало до Тестера. Если её принять, Система закроет этот проход, закроет до Пересотворения, и никто не провалится. Если её принять, я стану Тестером, и мой класс переживёт обновление.

Для подтверждения требуется воспроизведение.

Я посмотрел на белую лестницу. Чтобы воспроизвести ошибку доступа в незавершённую зону, нужно было войти в незавершённую зону. Наступить на ступень, которой нет. При Системе, на её глазах, чтобы она увидела.

Я закрыл окно. Руки у меня не дрожали, и это было странно, потому что внутри всё дрожало.

Я снова посмотрел на меловые знаки на стенах прохода. «WIP», «WIP», «WIP». Чтецы видели эту надпись над аркой, срисовывали её, сличали со своим Ключом толкования, с той книгой в кожаном переплёте, которую Морвен всегда носит под мышкой. В Ключе у них, наверное, было записано, какие глифы что значат. Они собирали это месяц, после каждого Откровения, по тому, что менялось в мире. И какие-то из этих глифов оказались похожи на те, что над аркой. И Морвен прочитал.

Я вспомнил его голос на ступенях храма. «Врата найдены».

Work in progress. В работе. Не готово. Так это переводится на нормальный язык, так это пишут в любой студии на любом незаконченном уровне. Только в Ключе у Морвена не было слова «в работе», потому что в этом мире никто никогда ничего не делал в работе. Вещи здесь были или не были. А над аркой были три буквы, и арка вела вниз, к второму ярусу, о котором говорило Откровение, и Морвен сложил одно с другим.

Врата. Отворить.

Он прочитал «в работе» как «врата». Он ведёт их в недоделку.

Глава 11. Противление. Часть 21. Воспроизведение

Хал спал за перегородкой, и я разбудил его, не дожидаясь утра, потому что до утра я бы не дотерпел. Он сел на своей лежанке сразу, как садятся солдаты, без потягиваний, и рука у него сама собой легла на меч, который висел у изголовья.

— Живой, — сказал он, разглядев меня в свете огарка. — А рожа хуже, чем после стены.

— Хал, там никакие не врата.

Я рассказал ему всё, про гладкий проход, где неделю назад была стена, про меловые знаки на стенах, про арку с надписью, которую видят все и не может прочитать никто, кроме меня. Про белую лестницу с огоньками на столбах, красивую, как во сне. И про то, что под ней. Про серое, ровное и бесконечное, в котором нет ни верха, ни низа. Про камешек, который прошёл сквозь ступень и падал, пока не исчез.

Хал слушал молча, не перебивая, и рука его так и лежала на мече у изголовья.

— Сотня, — сказал он, когда я закончил. — Сотню человек в эту дыру.

— Все пустые Гарна, и Ива, и Янек, и тот парень из подвала, Збышек, если его выпустят.

— А Морвен про это знает?

— Морвен думает, что это врата. — Я рассказал ему про «WIP» и про то, как, по-моему, Ключ толкования превратил это в «отворить». — Он не злодей в этом, Хал, он просто читает неправильно и искренне ведёт их туда.

— От того, что искренне, им легче падать не будет, — сказал Хал. Он помолчал. — Что можно сделать?

Я ждал этого вопроса и боялся его, потому что ответ я уже знал.

— Сдать ошибку Системе, — сказал я. — Я её нашёл, Система мне её показала. Критическая, самая тяжёлая из всех, что я находил. Если отчёт примут, Система закроет проход. Не потом, в Пересотворение, а сразу, так же, как закрыла бы любую дыру, за которую можно провалиться. Срочным исправлением.

— Так сдавай её, чего ждёшь.

— Не могу, сначала её надо воспроизвести. При Системе, чтобы она видела, что ошибка настоящая. С мелкими так не надо было, а с критической надо.

— Воспроизвести, — повторил Хал. — Это как же?

— Войти туда и наступить на ступень, которой нет.

Хал посмотрел на меня долго, очень долго, и огарок между нами успел оплыть на палец.

— И провалиться, значит, — сказал он.

— И провалиться, только не упасть.

* * *

План складывался у меня в голове всю дорогу из Разлома, и к утру, когда мы сидели над остывшим взваром, он сложился окончательно. Он был простой, как все хорошие планы, и опасный, как все простые.

Пол прохода перед аркой был настоящим, твёрдым, с сеткой навмеша, я проверил, когда стоял там. Ступени за аркой были ненастоящими. Если обвязаться верёвкой, конец отдать человеку, который стоит на твёрдом полу и держит, а потом шагнуть на ступень, то нога пройдёт сквозь ступень, и тело пройдёт, и я повисну в сером, под лестницей, на верёвке. Система увидит, что я в зоне, куда нельзя. Окно спросит, отправить ли отчёт, я нажму, и если всё сработает, меня вытащат обратно.

— А если верёвка пройдёт сквозь ступень вместе с тобой? — спросил Хал.

Это был хороший вопрос, тот самый, который должен был задать я, и я его не задал, потому что не хотел слышать ответ.

— Тогда я упаду вместе с верёвкой, — сказал я.

— И я за тобой, потому что не отпущу.

— Поэтому сначала надо проверить.

Днём, на двадцать второй день, я снова спустился к арке. Стража ушла в лагерь обедать, и проход был пуст. Я взял с собой моток бечёвки и камень размером с кулак. Привязал камень к бечёвке, встал на твёрдый пол у арки и бросил камень на первую ступень, держа бечёвку в руке.

Камень ударился о белый мрамор и прошёл сквозь него, как сквозь воду. Бечёвка дёрнулась у меня в руке, натянулась и замерла.

Я посмотрел вниз, сквозь ступень, которую видел глазами. Под ней, в сером, висел мой камень. Он не падал, а раскачивался на бечёвке туда и обратно, медленно, как маятник, а бечёвка тянулась от него вверх, сквозь ступень, ко мне. Ступень для неё тоже была не твёрдой, но край арки, через который бечёвка шла, был настоящим, и на нём она держалась.

Я вытянул камень обратно, и бечёвка прошла сквозь ступень снизу вверх, и камень выскочил из белого мрамора, как рыба из воды, и упал мне под ноги, целый и невредимый.

[Аномальная активность: 24% → 26%]

Даже бечёвка в недоделке стоила мне двух процентов. Я подумал о том, сколько будет стоить моё собственное тело, висящее там при Системе, и решил не думать.

* * *

Вечером мы с Халом сидели в таверне и считали.

— Двадцать шесть, — сказал я, отмечая углём на листе. — Если войти в зону, будет больше. Сколько именно, не знаю, но много. Стена у паучьих нор стоила восемнадцать за проход, а это хуже стены.

— А что потом?

— Потом до Пересотворения надо будет сбить ниже пятидесяти. Иначе, даже если меня сделают Тестером, античит увидит, что я больше половины шкалы, и тогда, наверное, Тестером меня не сделают. — Я потёр лоб. — И тогда я стану пустым. По-настоящему пустым, как написано в Откровении.

— А если не входить? — тихо спросил Хал. — Если просто не пустить их туда? Поднять шум, сказать всем, что там пустота?

— А как я им скажу, Хал? Я скажу, что я прочитал надпись над аркой. Что я вижу под ступенями серое. Меня сожгут раньше, чем колонна дойдёт до прохода. А колонну всё равно поведут, потому что Морвену поверят, а мне нет.

Хал долго молчал, потом вздохнул тяжело, по-стариковски, и кивнул.

— Значит, придётся входить.

— Значит, придётся.

Дверь таверны открылась, и вошла Ива.

Я сразу понял, что что-то случилось. Она не огрызнулась на Хала с порога, не спросила, есть ли похлёбка, не поставила корзину на стол. У неё вообще не было корзины. Она просто вошла, закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и стояла так, глядя в пол.

— Ива, что случилось? — сказал я.

— Мне Лука сегодня передал от Грисса, — сказала она, не поднимая головы.

— Что он тебе передал?

— Что Грисс знает про кристаллы, которые я недодавала, все знает, сколько и когда. Он, говорит, всё в книгу записывал. — Голос у неё был ровный и какой-то чужой. — И что если я не пойду в первой колонне, добровольно и первой, то он отнесёт эту книгу в совет. И меня за воровство в рудники. А Тиша с Мишей в приют совета, потому что матери нет, отца нет, а сестра воровка.

Хал за моей спиной выругался, коротко и тихо.

Я сидел и смотрел на неё. Конечно, это был Грисс. Я держал его за горло верёвкой Бека и его собственным классом, и он не мог ударить меня напрямую. Поэтому он ударил туда, где у меня не было защиты. Он не знал, что там, за аркой. Он, наверное, думал, что первая колонна просто первой спустится по красивой лестнице. Он просто хотел сделать мне больно, а Ива была самым близким местом, куда можно было ударить.

— Я записалась сегодня, — сказала Ива. — Первой.

— Ива, тебе нельзя.

— Почему нельзя? — Она наконец подняла голову, и глаза у неё были сухие и злые. — Почему нельзя, Кай? Все пустые туда пойдут, так какая разница, первой или сотой? А так Грисс отстанет, он обещал.

Я открыл рот и закрыл его.

Я мог сказать ей правду. Что за аркой нет никаких врат, что там пустота, что первая в колонне упадёт первой. Это была правда, и она спасла бы её, может быть, если бы она мне поверила. Только чтобы сказать ей это, мне пришлось бы объяснить, откуда я знаю. И тогда она узнала бы, что я читаю надпись над аркой, и Откровение над храмом, и всё остальное. И на двадцать пятый день, когда стража поведёт колонну, Ива пошла бы первой, зная, куда идёт, и с этим знанием, которое могло сжечь нас обоих.

— Ива, — сказал я. — Просто держись в двадцать пятый день рядом со мной, хорошо? Что бы ни случилось, держись рядом.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, тем самым, каким смотрела в Разломе после обвала.

— Я иду первой, Кай, — сказала она. — Иначе Тиша и Миша заберут.

Часть 22. Противление

Дом Грисса стоял на Кожевенной, недалеко от лавки старой Марты, и был таким же, как его хозяин, узким, сухим, с плотно закрытыми ставнями. Задняя дверь выходила в проулок, и это была та самая дверь, о которой рассказывала Ива. Я постучал в неё на рассвете двадцать третьего дня, когда посад ещё спал, а на Кожевенной только начинали дымить первые трубы.

Грисс открыл сам, в халате, с огарком в руке, и посмотрел на меня без удивления, как будто ждал.

— Мальчик, — сказал он. — Рано ты.

— Отпустите Иву, мастер.

— Я никого не держу. — Он не отходил от двери и не приглашал войти. — Девушка записалась в первую колонну сама. Добровольно. Это все знают, это в книге Чтеца.

— Вы ей пригрозили.

— Я ей напомнил, — поправил Грисс. — У меня хорошая память, ты сам говорил. Она недодавала Гильдии кристаллы два месяца, а я записывал. Я ничего не придумал, мальчик. Я просто сказал ей, что помню.

Я вытащил из-за пазухи обрывок верёвки и показал ему, не протягивая.

— Я тоже помню, мастер. Бек Тощий, нож, мой спуск.

Грисс посмотрел на верёвку, и на этот раз пальцы у него не дрогнули. Он даже чуть-чуть улыбнулся, одними губами, как улыбался мне за конторкой в тот день, когда поднял мой долг до девяти талеров.

— Бек Тощий уехал позавчера в Велград, — сказал он. — К моему свояку, на работу. Хорошая работа, при складе. Он туда давно просился. А верёвка без Бека — это просто верёвка, мальчик. Кусок пеньки. Ты можешь показать её совету, и совет спросит, где Бек, и ты скажешь, что в Велграде, и совет пожмёт плечами.

Я стоял в проулке и понимал, что он прав. Пока я считал, что держу его за горло, он спокойно отцепил мою руку, палец за пальцем, и даже не стал ничего ломать.

— А моё про вас, мастер? — спросил я. — Про класс? Про вторую книгу?

— А твоё про меня ты скажешь, — согласился Грисс. — Когда-нибудь. Только тогда совет спросит, откуда пустой носильщик знает, какой класс у мастера Гильдии, если над мастером висит звание. И Чтец спросит. И у тебя в ушах зазвенит, если ты соврёшь, а если не соврёшь, то тебе придётся сказать, как ты это видишь. — Он наклонил голову набок. — Ты ведь не хочешь говорить Чтецу, как ты это видишь, правда, мальчик?

Мы стояли друг против друга, он в дверях с огарком, я в проулке с куском верёвки, и я впервые с того дня, как вошёл в этот мир, почувствовал, что меня переиграли. Не силой и не уровнем, а тем же, чем я переигрывал других, знанием того, где у противника слабое место.

— Девушка пойдёт первой, — сказал Грисс. — Это красивая лестница, говорят. Белая. Ничего с ней не случится, мальчик. Спустится, отворит, вернётся героиней. А ты перестанешь мне показывать верёвки.

Он закрыл дверь тихо, без стука, и задвинул за ней засов.

* * *

Я вернулся в таверну, когда солнце уже встало над сушильнями, и опоздал на одну минуту.

— Ива, дочь Ивора, собирательница, искательница, первая колонна, — прочитал младший Чтец по списку, стоя в дверях таверны. — Первая колонна ночует при храме до двадцать пятого дня, чтобы очиститься молитвой. Где же она?

Было утро двадцать третьего дня, и Ива сидела за столом у окна, с кружкой взвара, которую ей налил Хал, и с ломтём хлеба, к которому она так и не притронулась. Она пришла ночевать к нам, потому что дома у тётки, сказала она, не могла смотреть братьям в глаза. Близнецы остались у тётки, а Ива встала, когда услышала своё имя, медленно, как встают в храме, когда Чтец называет твоё имя.

За младшим Чтецом в дверях стояли трое храмовых стражников в белых накидках, с короткими копьями.

— Я здесь, — сказала Ива негромко.

— Пойдём, сестра, — сказал Чтец мягко, почти так же мягко, как говорил Морвен. — Творец тебя ждёт.

Хал вышел из-за стойки не быстро, вытирая руки о фартук, как выходил всегда, когда кто-то из посетителей начинал шуметь. Прошёл через всю таверну, мимо столов, мимо меня, мимо Ивы, и встал в дверях, между ней и Чтецом. Встал широко, как вставал на выступе перед Мясником, и над его бритой головой бирюзово засветился «Строй».

— Не пущу я её, — сказал Хал.

Младший Чтец моргнул, будто не расслышал.

— Это воля Творца, искатель, а не моя.

— Это воля толстого дядьки в белом, — сказал Хал. — Девка ночует у меня, а двадцать пятого придёт сама, куда скажете. А до того у вас её не будет.

— Хал, — сказал я тихо, но он не обернулся.

Чтец отступил на шаг и посмотрел на стражников, и самый крупный из них шагнул вперёд и положил Халу руку на плечо. Это было ошибкой, потому что Хал перехватил руку, развернулся вполоборота, и стражник вылетел из дверей на улицу, на мостки, спиной вперёд, и копьё его загремело по доскам. Второй ткнул в Хала древком, и древко разбилось о невидимую стену «Строя», и Хал ударил его ладонью в грудь, не кулаком, а ладонью, так, как толкают дверь, и стражник сел на порог и забыл, как дышать.

Третий отпрыгнул назад, сорвал с пояса рог и затрубил.

Я вскочил, а Ива стояла у стола, вцепившись в кружку, и взвар выплёскивался ей на пальцы. Хал стоял в дверях, тяжело дыша, и над ним гас «Строй», потому что первый удар он уже поглотил, а второй ещё не пришёл.

Рог трубил долго, на весь посад. Через минуту на мостках загремели шаги, много шагов. Из-за угла соседней сушильни выбежал десяток стражников, с копьями наперевес, в белом. А за ними, не торопясь, шёл ещё один человек в белом, без копья и без накидки, в простой рясе служки, натянутой на могучие плечи, и это был Дорн.

Стражники остановились полукругом у таверны, выставив копья. Двое обошли Хала сбоку, прошли в таверну и взяли Иву под руки, с двух сторон, не грубо, но так, что она не могла пошевелиться. Ива не вырывалась и смотрела на Хала. Хал смотрел на неё, потом на копья полукругом, потом на меня.

Я понял, что он спрашивает, и понял, что он уже знает ответ. Если он ударит сейчас, он ударит одного, двух, может быть, трёх. А потом десять копий войдут в него, или в меня, или в Иву, которую держали двое у меня за спиной. И не будет никакого двадцать пятого дня, никакой верёвки, никакого края арки. Будет просто кровь на мостках посада и слово «противление» на устах у всего Гарна.

Я едва заметно покачал головой, и Хал медленно опустил руки.

— Хальвард, искатель, — сказал младший Чтец. Он уже пришёл в себя и говорил громко, на всю улицу, чтобы слышали соседи, высыпавшие на мостки. — За противление воле Творца, явленной через Чтеца, ты пойдёшь с нами в храм.

— Пойду, — сказал Хал. — Только девку отпустите.

— Сестра идёт с первой колонной, как и записалась.

Стражники взяли Хала с двух сторон, и он пошёл между ними сам, не упираясь, как ходят люди, которые знают дорогу. Иву повели следом, и, проходя мимо меня, она повернула голову, и мне показалось, что она хочет что-то сказать, но не сказала.

Дорн задержался. Он стоял на мостках у дверей таверны, и смотрел на меня сверху вниз, как смотрел тогда в Доме Гильдии, когда я выложил на сукно тесак. Глаза у него были светлые, водянистые и спокойные, и в них не было ни злости, ни торжества, только какой-то сытый интерес.

— Я видел тебя на площади, писарчук, — сказал он тихо, так, чтобы не слышали стражники. — Неделю назад, вечером. Ты стоял и смотрел на храм, и у тебя Скрижаль горела красным, не мигнула, а именно горела. Я долго смотрел и сразу Чтецу сказал.

— А алтарь показал, что я чист.

— Алтарь показал, — согласился Дорн. — А я видел. Кто-то из нас врёт, правда, алтарь или я? — Он улыбнулся. — Чтец сказал, Творец рассудит.

Он ушёл вслед за стражей, и мостки скрипели под ним, пока он не скрылся за сушильней.

* * *

Таверна опустела, и носильщик, который спал вчера на лавке у окна, проснулся от рога и сбежал, не допив. Я подобрал копьё, которое уронил первый стражник, поставил его у двери, поднял опрокинутую Ивой кружку и вытер лужу взвара. Потом сел за стойку, туда, где всегда стоял Хал, и сидел так до вечера, ничего не делая.

Морвен пришёл сам, когда уже стемнело.

Он пришёл один, без стражи и без младших Чтецов, в своей белой рясе, с книгой под мышкой, и остановился на пороге, не заходя. Я встал, а он смотрел на меня с порога, мягко и устало, и свет от очага ложился ему на лицо, и на этом лице не было ничего, кроме доброты.

— Твой Хальвард хороший человек, — сказал Морвен. — Он ударил моих людей, но он хороший человек. Я не держу на него зла. Он посидит в храме до двадцать пятого дня, а потом совет решит.

— Он защищал девушку, отче, вот и всё.

— Я знаю. — Морвен вздохнул. — Мы все кого-то защищаем, сын мой. Я защищаю Гарн, ты защищаешь своих, Хальвард защищал Иву. А от чего мы защищаем, каждый понимает по-своему.

Я молчал, потому что что-то в его голосе мешало мне просто злиться на него, и это было хуже всего.

— Служка Дорн говорит, что видел на тебе красный знак, — сказал Морвен. — Алтарь показал, что ты чист, и я верю алтарю. Но и служка не лгал, когда говорил мне это, я бы услышал. Значит, кто-то из них ошибся, алтарь или глаза Дорна. Или ты, сын мой, носишь в себе то, что видно не всегда.

— Я не знаю, что он видел, отче.

Это было правдой, я не знал, сколько он видел и как долго.

— Творец рассудит, — сказал Морвен. — На двадцать пятый день ты пойдёшь первым. Впереди колонны, впереди сестры Ивы, впереди всех. Если ты чист, Творец откроет перед тобой врата. А если нет… — Он не договорил, только чуть-чуть развёл руками, как разводят, когда говорят о погоде, которую не изменишь. — Спокойной ночи, сын мой.

Он ушёл, и я долго стоял у очага и смотрел на дверь, которую он закрыл за собой тихо, без стука.

Морвен сам ставил меня туда, куда я и так собирался встать. Только он не знал, что я туда собирался. И он не знал, что меня там ждёт.

А вот я знал. И без Хала, который сидел в храме под замком, держать верёвку было некому.

Я достал свой лист и записал углём, ровно, по-русски, на последнем чистом месте, внизу, где уже почти не оставалось бумаги.

«Два дня. Хал в храме. Ива в храме. Верёвку держать некому».

Глава 12. Хотфикс 1.0.2. Часть 23. Долг Вейров

У ворот дома Вейров стоял Эрвин, в кольчуге с сосной, без плаща, с деревянным мечом в руке. Видно, он только что вышел со двора, где мечники упражнялись с утра, и ещё не успел остыть. Он узнал меня издалека и даже не стал делать вид, что рад.

— Опять ты, пустой, — сказал он. — Его милость сегодня никого не принимает.

— Я не к его милости, я к госпоже Селесте.

Эрвин засмеялся, так же громко и с удовольствием, как смеялся на площади, когда она сказала мне, что пустым дорога не нужна.

— Пустой к госпоже Селесте, — повторил он. — Ты, видно, совсем головой ударился после своей лестницы. Иди-ка ты отсюда, писарчук, пока я тебя этим мечом не проводил.

Я не ушёл, а стоял перед воротами и смотрел на него, а он на меня, и я уже думал, что зря пришёл, когда за его спиной, во дворе, раздались шаги.

— Эрвин, отойди от ворот, — сказала Селеста.

Она вышла к воротам в простой стёганке, без нагрудника и без плаща, с мокрыми от пота волосами, которые выбились из косы. Видно, она тоже упражнялась. Эрвин открыл рот, посмотрел на неё, закрыл и отошёл на два шага.

Селеста встала напротив меня, по другую сторону ворот.

— Говори, я слушаю, — сказала она.

— Хала взяли вчера в храм за противление, — сказал я. — Он не пускал стражу к Иве.

— Я слышала об этом.

— Хал искатель, госпожа Вейр, он состоит в Гильдии, а Гильдия под покровительством твоего отца. Морвен не может держать искателя без решения совета, только если совет согласится. А совет согласится, если никто не скажет ему, что не надо.

Селеста смотрела на меня внимательно, с тем самым выражением, которое я никак не мог разгадать.

— Ты просишь? — спросила она.

Я понимал, чего ей стоит этот вопрос, и понимал, чего мне будет стоить ответ. Неделю назад я отказал её отцу в службе и сказал, что хочу немного побыть своим. А теперь стоял у их ворот.

— Прошу, госпожа Вейр, — сказал я.

Селеста кивнула, коротко, будто ставила галочку в списке. Потом развернулась и ушла во двор, не сказав больше ни слова. Эрвин посмотрел ей вслед, потом на меня, и на лице у него было такое изумление, что мне почти стало его жалко.

* * *

К полудню Хала выпустили. Я узнал об этом раньше, чем увидел его, потому что по посаду пронёсся слух, что совет собрался с утра и что барон Вейр сам приехал в ратушу. Что он говорил там, никто не знал. Знали только, что Чтец Морвен тоже был, и что ушёл он из ратуши с таким же мягким лицом, как пришёл, а через час из боковой двери храма вышел Хальвард, искатель, «до решения суда», и пошёл домой, к себе в таверну, не оглядываясь.

Он вошёл, сел на лавку у очага, и я налил ему взвара, и он выпил кружку залпом, а потом вторую.

— Кормили там паршиво, — сказал он. — Каша на воде, и молились. Каждые три часа будили и молились, полночи. Я этого Творца за ночь наслушался больше, чем за сорок лет.

— Ты-то сам как?

— Живой, что мне сделается. — Он поставил кружку. — Слушай, малец, там, в подвале, ещё трое сидят. Тот парень, Збышек, и двое других, тоже красных. Я с ними через стену говорил. Их завтра поведут первыми, перед колонной. Морвен сказал, что отступникам первая честь.

Я молчал, не зная, что на это сказать.

— Значит, перед Ивой ещё трое, — сказал Хал. — И перед ними ты.

— Перед ними я, — согласился я. — Так Морвен решил.

* * *

Селеста пришла вечером, одна, без Эрвина и без мечников, в тёмном плаще без сосны, с капюшоном, чтобы никто в посаде её не узнал. Только её всё равно узнали все, кто сидел в таверне, потому что никто в Гарне так не ходил. Разговоры стихли разом, а она прошла через зал к стойке, где сидели мы с Халом, и откинула капюшон.

— Мне нужно сказать тебе две вещи, и потом я уйду, — сказала она мне, не здороваясь.

Хал посмотрел на неё, на меня и молча отошёл к дальнему концу стойки, где стал протирать кружки.

— Во-первых, Морвен знает про красную Скрижаль, — сказала Селеста. — Ему сказал Дорн ещё неделю назад, в тот же вечер, и Морвен ждал алтаря. Алтарь тебя не выдал, и Морвен не понимает почему, а он не любит, когда не понимает.

— Я это знаю.

— Второе ты не знаешь. — Она наклонилась ко мне ближе, и голос у неё стал тише. — Завтра, когда колонна пойдёт, стража будет идти сразу за тобой. Так велел Морвен. Копья у тебя за спиной, на расстоянии шага. Если ты остановишься у врат, или повернёшь назад, или сделаешь что-нибудь, чего не делают чистые, тебя толкнут вперёд. Мой отец слышал, как Морвен говорил это начальнику стражи.

Я смотрел на неё и думал про копья за спиной, на расстоянии шага. Мне не нужно было, чтобы меня толкали, я и так собирался шагнуть, только с верёвкой. А если стража увидит верёвку и решит, что это то, «чего не делают чистые», она толкнёт меня раньше, чем Хал успеет упереться.

— Спасибо, госпожа Вейр, — сказал я.

— Не за что. — Селеста выпрямилась и снова накинула капюшон. — Ты вытащил меня из-под червя, а я вытащила твоего Хала. Мы квиты, пустой.

— Квиты, — согласился я. — Теперь квиты.

Она уже повернулась к двери, но остановилась.

— Что там, за вратами? — спросила она, не оборачиваясь. — Ты ведь знаешь, что там.

Я молчал, а она подождала, кивнула сама себе и вышла.

* * *

Ночью я сидел у очага и смотрел на окно, которое висело передо мной. Пятнадцать свободных очков характеристик, накопленных за три уровня, мигали в углу, и я наконец решил, куда их деть.

Сила мне завтра не понадобится, потому что мне не нужно будет бить, мне нужно будет держаться. Висеть в сером на верёвке, пока Система думает, не разжать рук, не потерять сознание. Я вложил восемь в выносливость и семь в дух, потому что не знал, что делает дух, но подозревал, что именно он позволит мне не сойти с ума там, где нет ни верха, ни низа.

[Выносливость: 11 → 19.]

[Дух: 6 → 13.]

Тело дёрнулось, как тогда, на дороге к Гарну, только сильнее. Меня как будто встряхнули изнутри, и после этого я впервые за много дней почувствовал, что не устал.

— Ну, — сказал Хал из-за стойки, он тоже не спал. — Рассказывай ещё раз, по порядку.

Я рассказал, а он слушал и кивал, как кивал, наверное, сотням таких планов перед штурмами.

Верёвка будет не та, гильдейская, которую режут, а его собственная, старая, армейская, из сундука, которой он когда-то вязал пленных. Через пояс и под руками, двойным узлом, чтобы не выскользнул. Точка — первая ступень, у самой арки, потому что чем ближе к краю, тем короче рывок. Хал стоит на полу арки, на твёрдом, упирается ногами в край, верёвку держит через плечо. «Строй» включает заранее, чтобы первый рывок, самый сильный, поглотился. Я шагаю, проваливаюсь и вишу, а когда появится окно, отправляю отчёт. И если всё сработает, Хал тянет меня наверх.

— А стража с копьями за спиной? — спросил Хал.

— Верёвку я обвяжу ещё у шахты, под курткой. Скажу, что ты велел, по-солдатски, на всякий случай, раз нас ведут в незнакомое место. Морвен не будет спорить, у него в ушах не зазвенит, потому что ты действительно велел.

— Это я велел?

— Велишь прямо сейчас.

Хал хмыкнул.

— Велю, — сказал он. Помолчал и потом спросил, глядя в огонь, тихо, совсем не своим голосом. — А если я не удержу, малец?

Я посмотрел на его руки, огромные, со шрамами, лежащие на стойке.

— Удержишь, — сказал я. — Ты сорок лет держал строй, так что одного писарчука удержишь.

Он не ответил, только кивнул.

Я вышел на крыльцо перед рассветом. Над посадом стоял туман с реки, и сквозь туман светилось Откровение, бледное, шесть строк. Над храмом, на дальнем краю города, горели факелы. Там уже строили колонну.

Часть 24. Хотфикс 1.0.2

Колонну построили на рассвете у шахты, там, где девять дней назад начиналось Испытание.

Пустых было около сотни, они стояли по четверо в ряд, в серых куртках, многие с узелками, как будто собрались в дальнюю дорогу, хотя дорога была в версту под землёй. Женщины держались за руки, а старик с палкой стоял в третьем ряду и шевелил губами, молился. Янек был где-то в середине, я видел его рябое лицо. Впереди всех, в первом ряду, стояла Ива, в своём зелёном платке, с пустой сумкой-собиралкой на плече, и смотрела прямо перед собой.

Перед первым рядом поставили троих из подвала храма. Збышек с Кожевенной, бледный, с длинными светлыми волосами, которые за эти дни свалялись. Рядом с ним двое других, мужчина постарше и девчонка лет шестнадцати, у которой тряслись руки. Над всеми тремя висели Скрижали с красным краем, которые не гасли. Стража держала их с двух сторон.

А впереди них, отдельно, поставили меня.

Вдоль колонны стояла храмовая стража, человек тридцать, с копьями и факелами. Младшие Чтецы ходили между рядами и брызгали на пустых водой из медных чаш. Морвен стоял у самого входа в шахту, в белой рясе, с книгой под мышкой, и с ним был Дорн с факелом, огромный, в своей тесной рясе служки. Чуть в стороне, у края, держался Хал, в кольчуге поверх стёганки, с мечом на поясе и со старой армейской верёвкой, смотанной через плечо. Барон добился, чтобы колонну сопровождал провожатый от Гильдии, раз уж в колонне шли искатели, и Гильдия, то есть Грисс, отправила того, кого ей велели.

Я стоял и чувствовал под курткой верёвку, обвязанную вокруг пояса и под руками двойным узлом. Хал завязал её ещё в таверне и проверил трижды.

— Что это у тебя? — спросил Морвен, подходя ко мне. Он заметил, как топорщится куртка.

— Верёвка, отче. Хальвард велел на всякий случай. Он говорит, в незнакомое место по-солдатски надо идти обвязанным.

Морвен посмотрел на Хала, и Хал кивнул ему, коротко и хмуро. У Морвена в ушах ничего не зазвенело, потому что Хал действительно велел, вчера ночью, у стойки, по моей просьбе.

— Творец не запрещает верёвок, — сказал Морвен мягко. — Иди с миром, сын мой, ты первый.

Я пошёл, и за спиной, на расстоянии шага, двое стражников опустили копья, и я чувствовал их наконечники лопатками, хотя они меня не касались.

* * *

Путь занял час. Мы прошли шахту и участок Испытания с паучьими норами, где пауки, напуганные факелами, сидели по норам и не высовывались, потом второй зал с ручьём, потом боковой ход, мимо камня, который нельзя трогать. Колонна шла медленно, и я слышал за собой шарканье сотни ног, и чей-то кашель, и всхлипы, и молитву, которую младшие Чтецы читали нараспев, а пустые повторяли за ними нестройным хором.

Потом начался гладкий проход с меловыми знаками на стенах, и молитва стала громче.

В конце прохода стояла арка. Белая лестница за ней светилась огоньками на столбах, мягко и приветливо, как окна дома, в котором тебя ждут. Колонна увидела её, и по рядам прошёл вздох, долгий, общий, почти радостный. Кто-то в задних рядах заплакал.

Морвен прошёл вдоль колонны вперёд, остановился у арки, поднял руки и начал молиться. Я не слушал, я смотрел на первую ступень, на белый мрамор, под которым было серое, и вглядывался, и зелёный слой проступал сквозь камень, как проступает рисунок сквозь мокрую бумагу.

[Zone_Tier2_WIP // не включать до 1.1]

Хал встал рядом со мной, на полу арки, на последнем куске твёрдого камня. Встал широко, упёрся ногами в край, и над ним зажёгся «Строй». Он вытащил из-под моей куртки конец верёвки и намотал его себе на руку, на локоть, через плечо, и стражники за моей спиной смотрели на это, не понимая, что происходит.

Морвен закончил молитву и опустил руки.

— Иди, сын мой, — сказал он мне. — Творец ждёт тебя.

— Отче, — сказал я, — ты сказал, что я пойду первым. Вот я и иду.

Я шагнул на первую ступень.

* * *

Ступени не было.

Я знал это, я готовился к этому три дня, я видел камень, который прошёл сквозь неё. И всё равно тело оказалось не готово. Нога вошла в белый мрамор, как в туман, не встретив ничего, и я провалился вниз, весь, сразу, сквозь ступень, сквозь свет огоньков, сквозь красоту лестницы. И оказался в сером, где ничего не было.

Серое было везде, сверху, снизу и по бокам. Не было ни верха, ни низа, и тело никак не могло понять, падает оно или стоит, потому что вокруг не было ничего, за что можно было бы зацепиться глазом. Звука тоже не было. Я крикнул, или мне показалось, что крикнул, и не услышал собственного голоса. Не было ни холода, ни тепла, а было серое, ровное, бесконечное, и я висел в нём, и только одно говорило мне, где верх, верёвка, которая врезалась под рёбра и тянулась куда-то в сторону, в серое, туда, где должна была быть арка.

Дух тринадцать, и я не знал, что делает дух, но теперь, кажется, понял, потому что я не сходил с ума. Где-то на краю сознания билось что-то тёмное, животное, требующее закричать и забиться, но я держал его, как держат дверь, в которую ломятся.

Окно появилось передо мной, зелёное, в рамке, единственное, что было в этом сером, кроме меня.

[Обнаружено нахождение в незавершённой зоне (Zone_Tier2_WIP).]

[Воспроизведение ошибки «доступ в незавершённую зону»: подтверждено.]

[Отправить отчёт?]

[Да] [Позже]

Я ткнул в «Да» пальцем, которого не видел.

[Отчёт отправлен.]

[Проверка…]

Проверка длилась вечность. Я висел и смотрел на это слово, и оно мигало, а потом снова мигало. Верёвка под рёбрами дёрнулась, и я почувствовал, как меня потащило вверх, рывками, и понял, что Хал тянет, а было ещё рано, проверка ещё не прошла.

[Критическая ошибка подтверждена.]

[Установлен хотфикс 1.0.2.]

Серое мигнуло.

Это было похоже на то, как мигает экран, когда меняется сцена. Серое вокруг меня дрогнуло и начало сжиматься, со всех сторон сразу, и я увидел, что у него появились края. Края были тёмные, твёрдые, каменные, и они ползли ко мне, как ползёт лёд по воде зимой, и я понял, что Система закрывает дыру и заливает её камнем вместе со мной.

Верёвка рванула меня вверх так, что я чуть не потерял сознание. Ещё рывок, и ещё один. Край камня прошёл в ладони от моей ноги, я почувствовал, как он царапнул по сапогу. Огоньки на столбах погасли все разом, один за другим. Белый мрамор лестницы стал серым, потом прозрачным, потом его не стало. И я вылетел из того места, где только что была первая ступень, на пол арки, лицом в камень, прямо на Хала, и мы покатились вместе, и верёвка за мной натянулась, звякнула и лопнула.

Я перевернулся на спину и увидел, как в арке растёт стена.

Она росла из краёв, из камня свода и камня пола, серая, шершавая, обычная, такая же, как все стены первого яруса, с прожилками и сыростью. Она закрыла лестницу, закрыла огоньки, закрыла серое, и через три вздоха в арке не осталось ничего, кроме камня. Конец верёвки торчал из стены, как торчит из полена гвоздь, а остальное было там, внутри, навсегда.

Стало тихо, и это была не серая тишина пустоты, а живая, человеческая, такая, в которой сотня людей одновременно задержала дыхание.

Я лежал на полу и смотрел на свод. Хал лежал рядом и тяжело дышал, и я слышал, как скрипят у него зубы.

— Живой? — прохрипел он.

— Кажется.

— Слезь с меня.

Я слез, сел и посмотрел назад, на колонну.

Колонна стояла в проходе, сотня людей с факелами, и смотрела на арку. На стену, которая только что выросла там, где была лестница. Стражники с копьями, которые стояли у меня за спиной, отступили на три шага и опустили копья. Морвен стоял у самой стены и смотрел на неё, и его лицо впервые за всё время, что я его знал, не было мягким. Оно было никаким, пустым, как у человека, который открыл книгу на привычной странице и увидел, что там написано что-то другое.

Ива стояла в первом ряду и смотрела на меня.

Где-то сзади, в колонне, кто-то упал на колени, потом ещё кто-то. Потом старик с палкой, тот, что молился, опустился на пол прохода и прижался лбом к камню. А за ним начали опускаться другие, ряд за рядом, и по проходу прошёл шёпот, в котором я не сразу разобрал слова. Люди шептали, что врата закрылись, что их закрыл Творец.

Окно перед моими глазами развернулось само, без моего желания.

[Принятые отчёты: 10/10. Критических: 1/1.]

[Условие повышения доступа выполнено.]

[Аномальная активность: 55%.]

[Требуется ниже 50% в момент установки обновления.]

Глава 13. Творец принял жертву. Часть 25. Творец принял жертву

Обратно колонна шла молча, без молитвы, без всхлипов и без разговоров. Сотня людей шла по гладкому проходу мимо меловых знаков, потом по боковому ходу, потом через второй зал, через ручей, и я слышал только шарканье ног и треск факелов, и иногда чей-то тяжёлый вздох, как вздыхают люди, которых только что пронесло мимо чего-то, чего они так и не увидели.

Ива шла рядом со мной. В какой-то момент, ещё у арки, она протиснулась через стражников, которые уже не держали строй, и встала рядом, и с тех пор не отходила. Она ничего не говорила, а просто держала меня за рукав куртки, двумя пальцами, не сильно, так, как держат, чтобы не потерять в толпе.

Хал шёл с другой стороны, сматывая на ходу то, что осталось от его верёвки. Обрывок был локтей в десять, неровный на конце, перетёртый камнем.

— Тридцать лет она у меня в сундуке лежала, с последней войны, — сказал он вполголоса, глядя на неё. — Я ею пленных вязал.

— Прости меня, Хал.

— Да ладно тебе. — Он сунул моток в сумку. — Хорошая была верёвка, и кончилась хорошо.

Окна посыпались на меня, когда мы были у паучьих нор. Я шёл, смотрел под ноги, и вдруг перед глазами развернулось одно, потом второе, потом третье, и я так растерялся, что остановился посреди хода, и Ива врезалась мне в плечо.

[Критическая ошибка: опыт +3200.]

[Уровень повышен: 8.]

[Уровень повышен: 9.]

[Уровень повышен: 10.]

[Свободные очки характеристик: 15.]

Тело трижды дёрнулось изнутри, как будто его встряхивали за шиворот, и с каждым разом встряхивало сильнее. Я стоял и не мог дышать. А потом смог, и вдохнул, и почувствовал, что ноги у меня держат лучше, чем держали с самого первого дня, с выступа над ямой.

— Ты чего встал? — спросила Ива шёпотом.

— Ничего, голова закружилась.

Она посмотрела на меня, но промолчала и только крепче сжала рукав.

* * *

Наверху, у края воронки, нас ждал весь Гарн. Я не знаю, как они узнали. Может быть, кто-то из стражи выбежал вперёд, пока колонна шла. А может быть, никто ничего не узнавал, а просто весь город с утра стоял у Разлома и ждал, чем кончится. Только когда первые ряды колонны вылезли из шахты, толпа у помоста зашумела, и шум покатился назад, к городу.

Морвен поднялся на помост, тот самый, на котором сидел Грисс с песочными часами в день Испытания. Он стоял там в своей белой рясе, с книгой под мышкой, и ветер с поля трепал ему полы, и толпа затихла, глядя на него.

Лицо у него снова было мягким. Пустота, которую я видел у арки, ушла, как будто её и не было.

— Дети мои, сегодня Творец явил нам чудо, — сказал Морвен.

Толпа замерла и перестала дышать.

— Мы спустились к вратам, как велел Творец. Мы молились перед ними, и первым к вратам ступил тот, кому было назначено ступить первым, пустой сын писаря. — Морвен поднял руку и указал на меня, и сотни голов повернулись в мою сторону. — Он ступил, и Творец закрыл врата перед ним камнем, навеки.

По толпе прошёл шорох, как по сухой траве.

— Творец принял жертву, — сказал Морвен, и голос его зазвенел, не так, как звенит ложь, а так, как звенит колокол. — Он увидел, что пустой готов отдать себя, и он понял, что верные ещё не готовы. Сейчас не время, врата откроются позже, когда Творец решит. А сегодня он принял жертву пустого и пощадил всех нас.

Я стоял и слушал, и мне хотелось засмеяться, но я не мог. Хотелось крикнуть, что никаких врат не было, что там была пустота, что я висел в ней на верёвке, пока Система не закрыла дыру камнем, и что Творец тут ни при чём. Но я стоял среди толпы, рядом с Морвеном, у которого в ушах звенит любая ложь, и любое слово правды здесь сожгло бы меня быстрее, чем любая ложь.

Хал рядом со мной сжал моё плечо так, что стало больно, потому что он тоже понял.

— Он молодец, чтоб его, — сказал Хал сквозь зубы, тихо, чтобы слышал только я. — Как вывернул-то.

— Он не врёт, Хал, он правда так думает, — сказал я.

— Тем хуже для всех.

Морвен говорил ещё долго, про смирение и про то, что Творец видит всё. Потом сказал, что на радостях, в честь чуда, он милует троих отступников, которые шли в первом ряду. Збышек с Кожевенной стоял у края шахты и, услышав своё имя, сел прямо на землю и закрыл лицо руками. Девчонка, которая шла рядом с ним, заплакала, громко, как плачут дети.

Толпа закричала «Слава Творцу!», и кричала долго.

А когда толпа повалила обратно в город, я увидел Янека. Рябой носильщик стоял у края воронки, один, в стороне от всех, и смотрел на меня, и по его рябым щекам текли слёзы. Он ничего не сказал, а просто кивнул мне, медленно, один раз, и ушёл.

* * *

На площади Скрижали, у монолита, меня встретили тишиной, как в день Испытания. Только теперь тишина была другой, и я не сразу понял, в чём разница. В день Испытания люди смотрели на меня с удивлением. А сейчас смотрели так, как смотрят на того, кого видели мёртвым.

На монолите, в сотне, моё имя поднялось. Девяносто седьмое, потом, после уровня семь, восемьдесят девятое, а теперь, с десятым уровнем, оно стояло на двадцать первом месте. Отладчик, уровень десять, пустой, между двумя искателями, имена которых я видел на монолите с первого дня и которые неделю назад смеялись надо мной у весов в Гильдии.

Я постоял, посмотрел на своё имя и ушёл.

* * *

В таверне вечером было тихо, потому что Хал никого не пускал, впервые за всё время после праздника, и стоял за стойкой хмурый, с обрывком своей верёвки на крюке над очагом, куда он её повесил, вернувшись. Рета заходила, принесла хлеба, посидела молча и ушла.

Ива сидела рядом со мной на лавке у очага. Близнецы были у тётки, Ива сказала, что сходит к ним утром, а сегодня не может.

Она долго молчала, а потом, не говоря ни слова, придвинулась ближе и положила голову мне на плечо. Ненадолго, на несколько вздохов, и её платок пах дымом и речной водой.

— Я видела, кто висел, — сказала она тихо, не поднимая головы. — Там, в сером. Я в первом ряду стояла, Кай, и я видела, как ты туда шагнул, будто знал, что упадёшь. И как тебя Хал тащил, и как стена росла.

Я молчал.

— Я ни о чём не спрашиваю, — сказала Ива. — Я просто говорю, что я видела.

Она подняла голову, посмотрела на меня, быстро и как-то сердито, будто я был виноват в том, что она это сказала, и встала.

— Грисс теперь отстанет, — сказала она, уже у двери. — Я сходила первой, как он хотел. Пусть подавится своей книгой.

И ушла, а я сидел и смотрел на дверь.

* * *

Колокол зазвонил ночью, когда я уже лёг на свою лавку.

Я вышел на крыльцо, с площади доносился шум, и над храмом, рядом с Откровением, горели жаровни. Туда я не пошёл, потому что мне не нужно было идти, потому что голос Морвена этой ночью, кажется, был слышен на весь Гарн.

— Через пять дней, — говорил он, — в день Пересотворения, в тот самый миг, когда Творец обновит мир, я, Чтец Гарна, прочту Откровение целиком. Перед всем городом и перед посланником провинции, который уже едет к нам из Велграда. Я прочту каждую строку, которую Творец явил, и вы услышите волю его из моих уст.

Шум на площади стих совсем.

— И в тот же миг Творец покажет, кто в Гарне читает Закон без Ключа, — продолжал Морвен. — Тот, кто знает волю Творца раньше Чтеца, на тридцатый день будет назван. При всех, и судим по воле Творца.

Я стоял на крыльце и смотрел на свет жаровен над крышами посада. Где-то за моей спиной, в таверне, Хал перестал греметь кружками.

Часть 26. Ферма закрыта

«С пятидесяти пяти до меньше пятидесяти за пять дней и без эксплойтов», — написал я на обороте отцовского листа, на последнем чистом клочке, и долго смотрел на эти слова.

Мне нужно было пять процентов, каких-то пять процентов, меньше, чем за один-единственный отчёт. Неделю назад я сбрасывал по пятнадцать за утро, бегая с Ивой за курицей по рынку. Только тогда у меня были баги в запасе, а теперь запас почти кончился. Я перебирал их в голове, как перебирают монеты в пустом кошельке, надеясь, что где-то завалялась ещё одна.

Был хлеб без веса у пекаря на углу Ткацкой, коллайдер в стене у паучьих нор, через который я ходил к червю, навмеш у ямы Мясника, отложенный с самого первого дня, и опечатка в классе Ивы.

Больше ничего не было, всё остальное, что я нашёл за двадцать пять дней, я уже сдал.

Хлеб я сдал первым, с утра, сидя на лавке у очага.

[Отчёт принят. Опыт: +60.]

[Аномальная активность: 55% → 50%]

Вышло ровно пятьдесят, на самом пороге, а мне нужно было меньше пятидесяти, а не ровно, и я знал, что у Системы «меньше» значит «меньше», без округлений.

Коллайдер у паучьих нор я трогать боялся. Чтобы сдать его, надо было его проверить, а проверить значило пройти сквозь стену, а проход сквозь стену стоил мне раньше восемнадцать процентов, а теперь, с механизмом выявления, вдвое больше, тридцать шесть. Я бы ушёл от пятидесяти не вниз, а вверх, почти к девяноста, и в день Пересотворения Система не сделала бы меня Тестером, а сделала бы со мной что-то другое.

Оставались два, навмеш у ямы и опечатка Ивы.

* * *

— Ферма закрывается, — сказал я Халу и Иве, когда они оба сидели за столом в таверне. Ива пришла с утра, после того как сходила к братьям, и принесла с собой корзину яиц, которую поставила на стойку, не говоря, сколько они стоят.

— Какая ещё ферма? — спросила Ива.

— Мясник у ямы, то место, где мы каждую неделю его бьём.

Хал понял сразу, отложил тряпку, которой протирал кружку, и посмотрел на меня долгим взглядом. А Ива не поняла.

— Как это закрывается? — спросила она. — Он же каждую неделю возрождается, ты сам говорил.

— Возрождается, — согласился я, — но стоит у ямы и не может дойти до нас, потому что там есть ошибка. Мир сделан неправильно в том месте, Ива, и поэтому мы можем его бить. Если я скажу Творцу, что там ошибка, Творец её исправит. И Мясник будет ходить по всему залу, как положено.

Ива смотрела на меня, и лицо у неё медленно менялось.

— Зачем ты будешь говорить? — сказала она. — Это ж деньги, Кай, это ж каждую неделю две кроны. Мы с этих денег Тишу и Мишу до весны кормить можем. И комнату с печкой снять. Ты что, с ума сошёл?

— Мне так нужно, — сказал я.

— Кому это нужно? Тебе нужно, чтобы мы опять носились по подёнке за сорок грошей?

— Ива, перестань, — сказал Хал.

— Что Ива? — Она сердито повернулась к нему. — Ты-то хоть ему скажи!

— Я ему ничего говорить не буду, — сказал Хал спокойно. — Он знает, что делает. Если он говорит, что надо, значит, надо.

Ива замолчала и посмотрела на Хала так, будто он её предал, а потом на меня. Я видел, как она хочет спросить, зачем, и как она помнит, что я не отвечаю на такие вопросы. Я видел, как она вспомнила красную трещину.

— Это из-за твоей Скрижали, да? — сказала она тихо. — Из-за красного?

Я не ответил, и это было ответом.

Ива встала, взяла свою корзину со стойки, постояла с ней, будто не знала, что делать, и снова поставила.

— Яйца по полгроша, пятнадцать штук, — сказала она. — Хал, с тебя семь с половиной.

Хал молча отсчитал ей восемь.

* * *

Отчёт о навмеше висел у меня в отложенных с самого первого дня. Я открыл его, и он развернулся передо мной так же, как тогда, на выступе над ямой, когда я лежал на холодном камне с окровавленными руками и не понимал, где я и кто я. Найдена ошибка, зона без навигации, отправить отчёт, да или позже. Тогда, двадцать пять дней назад, я нажал «Позже».

Я вспомнил, как тыкал Мясника копьём. Как он раскинул руки в позе вешалки. Как Хал стоял на выступе и бил в одно и то же место, и как над ним сыпались окна с уровнями. Это место дало нам всем больше, чем любое другое в Разломе. Это была наша ферма, наша кормушка, наш маленький секрет, который знали только трое.

— Ну что ж, — сказал я окну. — Спасибо тебе за всё.

И нажал «Да», не дожидаясь, пока передумаю.

[Отчёт принят. Опыт: +200.]

[Аномальная активность: 50% → 45%]

Сорок пять было ниже порога. Мясник в следующую неделю будет ходить по всему залу, и любая группа, которая придёт за ним, будет драться с ним честно, как положено. Может быть, кто-нибудь даже его убьёт, только не я.

Я посмотрел на Иву. Она сидела за столом, отвернувшись к окну, и не смотрела на меня. Над её головой висела обычная плашка собирательницы шестого уровня, искательницы. Я знал, что под этой плашкой, если вглядеться, висит строчка, которую видел только я. Базовый шанс, помноженный на уровень, помноженный на единицу, а не на одну сотую. И пометка, что коэффициент надо проверить.

Если бы я сдал эту строчку, у меня было бы сорок процентов, а не сорок пять, и запас на день Пересотворения. Система исправила бы опечатку, а Ива снова стала бы обычной собирательницей, которая находит в мусоре хворост и сухие корни, и никогда больше не нашла бы голубой кристалл под осыпью.

Я закрыл окно и не стал вглядываться.

* * *

Вечером я разложил свободные очки характеристик. Пятнадцать, за три уровня, с восьмого по десятый. Я долго думал над ними, сидя у очага, и в первый раз за всё время решил, что они пойдут не на то, чтобы держаться и терпеть.

Через четыре дня мне, наверное, придётся стоять на площади перед всем городом. А до этого, если я хоть что-нибудь понимаю в Дорне и Морвене, мне придётся драться. И впервые без единого бага, потому что каждый баг теперь стоит больше, чем я могу заплатить.

[Сила: 4 → 9.]

[Ловкость: 12 → 17.]

[Выносливость: 19 → 24.]

Тело встряхнуло, и я встал с лавки и поднял копьё, которое стояло у стены. Оно показалось мне лёгким, как черенок метлы.

Дверь таверны открылась, и вошла Рета. Она шла быстро, с луком за спиной, и не села, как садилась обычно, а сразу подошла к стойке, где стоял Хал, и ко мне.

— Я сегодня была у Разлома, утром, с одной группой, на подёнке, — сказала она, понизив голос. — Видела Дорна, а с ним четверо храмовых. Они спускались к залу Мясника.

— Зачем они туда спускались?

— Не знаю. Я только видела, как они там ходили у ямы и что-то искали. Дорн нашёл на камне у края следы, как от копья, когда им долго в одно место тычут, и ещё что-то. Он долго смотрел на выступ, где Хал стоял. — Рета помолчала. — А потом я слышала у храма, вечером. Дорн с Чтецом говорил, на ступенях, громко, при всех.

— И что говорил?

Рета посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то похожее на жалость.

— Что пустой каждую неделю ходит к демону, к Мяснику, — сказала она. — И что демон его не трогает.

Глава 14. Меч без огня. Часть 27. Без единого бага

Впервые за двадцать семь дней я шёл в Разлом не за ошибками, а за деньгами.

Чувство было странное. Раньше, спускаясь по деревянному подъёму на канатах, я каждый раз смотрел на мир, как смотрят на чужой код перед сдачей, выискивая, где кривое, где недописанное, где забытое. А сегодня мне нельзя было ничего находить. Любая найденная дыра, любой кривой коллайдер, любое место, где монстр не может пройти, стоили мне процентов, а процентов у меня не было. Сорок пять из пятидесяти, и три дня до Пересотворения. Каждый лишний взгляд Инспектора на человека теперь стоил вдвое против прежнего.

Сегодня я должен был быть просто искателем, обычным, как все. С копьём, с тесаком, с руками и ногами.

— Ты как будто в первый раз, — сказал Хал, глядя на меня у подъёма.

— Почти так и есть, Хал.

Ива шла за нами молча, она так и не простила мне ферму, по крайней мере вслух, но пришла утром к таверне в своём платке и с сумкой, и когда Хал спросил, идёт ли она, только фыркнула. Денег у неё теперь было меньше, чем она рассчитывала, а братья по-прежнему хотели есть, и комнату с печкой она так и не сняла. Кристаллы с пауков на первом ярусе стоили немного, но их было много, и с её опечаткой из каждой паучьей норы выходил не один кристалл, а три.

На первом ярусе было тихо, и мы шли к паучьим норам, к тому самому месту, где две недели назад я проходил сквозь стену к червю. Стена была на месте, такая же серая и мокрая, и я старался на неё не смотреть.

Я почувствовал засаду раньше, чем увидел.

Не потому что заглянул в кого-то Инспектором, нет. Я заметил, что пауки не спускаются. Пауки на первом ярусе всегда спускались на всё, что двигается, это было их единственное правило, и я помнил его, как помнят расписание электричек. Если их нет на нитях, значит, их кто-то уже потревожил и они сидят по норам и боятся. А потревожить их здесь, в боковом ходе, мог только тот, кто пришёл раньше нас.

— Хал, стой, — сказал я тихо.

Хал встал так, будто врос в камень, и рука его сама легла на меч. Ива за моей спиной замерла с сумкой на плече.

— Выходи, Дорн, — сказал я громко. — Пауки по норам сидят, это ты их напугал.

Из темноты за поворотом сначала ничего не ответили. Потом засмеялись, низко и весело, и этот смех я узнал бы где угодно.

— Умный писарчук, — сказал Дорн и вышел на свет.

Он был в своей тесной белой рясе служки, но поверх рясы на нём была кольчуга, та самая, с ржавыми пятнами, и за спиной висел круглый щит с волчьей пастью. Лицо у него было довольное, как у человека, который долго ждал и наконец дождался. За ним из темноты вышли четверо в белых накидках поверх кольчуг, с копьями, храмовая стража.

— Чтец велел проверить, к какому демону ходит пустой, — сказал Дорн. — Мы и проверим, здесь, без свидетелей.

— Чтец велел проверить, — повторил Хал медленно, — или ты сам придумал, служка?

— Какая тебе разница, старик. — Дорн снял щит со спины. — В тот раз при Чтеце я вашу девку и пальцем тронуть не мог. А сегодня тут Чтеца нет.

Он посмотрел на Иву, и я увидел, как она сжалась.

Хал шагнул вперёд, и над ним засветился «Строй».

* * *

Я знал, где дыра, потому что видел её глазами, не Инспектором, просто помнил. Шагах в десяти от нас, в стене, был тот самый кривой коллайдер, сквозь который можно было пройти боком в зал за стеной, куда стража не пролезла бы никогда. Один шаг в сторону, два шага сквозь камень, и мы трое за стеной, а Дорн с копьями здесь. И ни драки, ни крови.

И тридцать шесть процентов, вдвое против прежнего. Восемьдесят один при пороге в пятьдесят, и тогда Тестера не будет, а будет пустой класс, без описания и без всего.

Я посмотрел на стену, потом отвернулся от неё.

— Ива, у тебя вчерашние кристаллы с собой? — спросил я, не оборачиваясь.

— Два мелких, — сказала она шёпотом.

— Брось один вон в ту нору над ними, в самую большую.

Ива поняла не сразу, а потом поняла, и я услышал, как она коротко выдохнула. Кристалл был добычей, светился, а пауки на первом ярусе спускались на всё, что светится и двигается. Это я тоже помнил, и это было не ошибкой, а правилом, которое знали все носильщики, просто никто не думал, что им можно воспользоваться.

Ива размахнулась и бросила.

Кристалл, светясь голубым, пролетел над головами храмовой стражи и ударился о стену прямо под самой большой норой в потолке, у которой висели старые, толстые, в палец, нити. Ударился и упал на пол, позади стражников, продолжая светиться.

Из норы посыпались пауки.

Их было не два и не три, а дюжина, размером с кошку, серых, на длинных суставчатых ногах, и они падали на нитях прямо на стражников, на плечи, на головы, на копья. Стража закричала, двое побросали копья и начали срывать пауков с себя руками. Один упал, а четвёртый попятился к стене и ткнул копьём в темноту, туда, где был кристалл, и промахнулся.

Дорн обернулся на крики, и Хал ударил.

Он не стал бить Дорна, он ударил в щит, плашмя мечом, с такой силой, что Дорн отшатнулся на два шага, и щит у него в руке загудел. Дорн выругался и ответил, над ним мигнуло «Рассечение», и меч его, короткий и широкий, пошёл по дуге в Хала. И разбился о невидимую стену «Строя», как разбивается волна.

— Это был первый, — сказал Хал. — Теперь твой черёд, малец.

* * *

Дорн был одиннадцатого уровня, а я десятого. Он был Страж щита, редкий класс, а я Отладчик без описания. Он весил вдвое больше меня, и бил он, как бьют бывшие вышибалы, тяжело и коротко. По всем цифрам этого мира он должен был разрубить меня в первые три удара.

Только цифры я видел, а он нет.

Не служебные цифры, нет, я не смотрел на него Инспектором. Обычные, бирюзовые, те, что видели все. Когда он ударил Хала, над ним вспыхнуло «Рассечение», то самое, которым он когда-то перерезал мне ремень, а потом погасло и стало тусклым. Я смотрел на него и считал, пока Хал отбивался, и насчитал пять вздохов, прежде чем надпись снова налилась светом. Пять вздохов между ударами, когда навык не может сработать снова.

Дорн ударил.

Я ушёл вбок, как учил Хал. Сила от поясницы, ноги вросли в землю. Меч прошёл мимо, высек искры из стены за моей спиной. «Рассечение» погасло над Дорном.

Раз. Два.

Я снял со спины тесак Мясника. Он больше не казался мне тяжёлым. Сила девять, это было вдвое больше, чем у Кая, с которым я проснулся над ямой.

Три. Четыре.

Дорн поднял щит, и я ударил тесаком в щит, не в Дорна, в самую середину нарисованной волчьей пасти, сверху вниз, со всей силы, от поясницы, как бьют колуном по полену.

Щит треснул.

Не раскололся, нет, тесак увяз в нём на ладонь, и по дереву от удара побежала трещина, через всю пасть, от края до края. Дорн отшатнулся, вырвал щит, и половина его отвалилась и упала на камень с глухим стуком. Он стоял с обломком щита в одной руке и с мечом в другой и смотрел на меня, и в его светлых водянистых глазах впервые за всё время, что я его знал, не было спокойствия.

Пять. Над ним снова мигнуло «Рассечение».

— Не надо, Дорн, — сказал я.

Он не послушался и ударил, и я снова ушёл, и снова меч высек искры, а Хал за его спиной уже стоял с мечом наготове, и Ива уже подняла с пола оброненное стражником копьё и держала его, как держат вилы, наконечником вперёд. Стража у стены всё ещё отбивалась от пауков. Дорн посмотрел на Хала, на Иву, на меня, на половину своего щита на полу.

И бросил меч.

— Ладно, — сказал он хрипло. — Ладно, писарчук, твоя взяла.

* * *

Наверх мы вывели их всех, связанными. Дорна, четверых стражников, у одного из которых всё лицо было в паучьих укусах. Верёвку для этого отдала Ива, свою, из сумки, которой она обвязывала хворост. У подъёма нас встретила группа носильщиков, шедших на подёнку, и среди них был Янек. Они видели, кого мы ведём, видели разбитый щит с волчьей пастью у меня в руках и пошли с нами до самых ворот.

Городская стража приняла Дорна у северных ворот. Капитан, пожилой и усатый, долго слушал Хала, потом Янека, потом носильщиков, потом посмотрел на щит, потом на пауков на лице у храмового стражника и сплюнул.

— Нападение на искателей Гильдии в Разломе, втроём против пятерых и при свидетелях, — сказал он и посмотрел на Дорна. — На этот раз, служка, тел искать не надо. Тела вот, живые, стоят и показывают на тебя.

Дорна увели, и он шёл между стражниками, сутулый, без щита, в своей тесной рясе, и ни разу не обернулся.

Вечером, когда мы сидели в таверне и Ива пересчитывала кристаллы, которые мы всё-таки успели набрать, по посаду прошёл глашатай с колокольчиком. Он остановился у каждой сушильни и прокричал одно и то же, и я слышал его ещё за три дома до таверны.

— По велению совета! Торги за право держать Разлом Первой Ночи переносятся на тридцатый день! На площадь Скрижали! В час Пересотворения! Дом Вейров покажет посланнику провинции силу Клинка пламени!

Часть 28. Меч без огня

— Опять ты, — сказала Селеста, не опуская меча.

Она стояла посреди тренировочного двора Вейров, в стёганке и с мечом в руке, и по клинку у неё лениво бежало пламя, как бежит огонёк по сухой лучине. Вокруг стояли соломенные чучела, обгоревшие до чёрных скелетов, и пахло палёным. Эрвин и двое мечников сидели у стены на скамье и пили воду из ковша. Меня пропустили во двор без вопросов, видно, после того, как Селеста четыре дня назад сама вышла ко мне к воротам, привратники решили, что я из тех, кого лучше пускать.

— Опять я, — согласился я. — Мне нужно с тобой поговорить наедине.

Эрвин на скамье хмыкнул громко, чтобы все услышали. Селеста даже не повернула к нему головы.

— Говори здесь, при всех, — сказала она. — У меня от них секретов нет.

— Хорошо. — Я подошёл ближе, так, чтобы говорить негромко. — Через два дня твой огонь станет слабее на треть.

Пламя на её клинке не погасло, но Селеста перестала его поддерживать, и оно стало тусклым, как угли в остывающем очаге. Она смотрела на меня долго и без выражения.

— Повтори, что ты сказал.

— В день Пересотворения, когда обновится мир, «Клинок пламени» станет слабее на треть. Удар, который сейчас сносит голема, будет его только царапать. Не только у тебя, у всех, у кого этот навык.

Эрвин на скамье засмеялся, а мечники рядом с ним переглянулись.

— Откуда ты это знаешь? — спросила Селеста.

Я ждал этого вопроса всю дорогу от таверны до холма Вейров, и всё равно не придумал хорошего ответа. Врать ей я не хотел, а говорить правду не мог, так что оставалось то, что было между.

— Я видел червя, ты помнишь, — сказал я. — Я знал, что огонь его лечит, раньше, чем ты ударила. Я вижу, где мир сломан, госпожа Вейр. Не спрашивай как, я не скажу. Но я вижу, и это тоже вижу.

Селеста молчала, и я видел, как она вспоминает. Третий зал, червь, растущий до свода, плюсовая цифра в воздухе, и я, кричащий ей «не бей огнём» до того, как огонь стал бесполезен. Барон тогда спрашивал меня об этом в кабинете. Морвен говорил об этом на площади. Она, наверное, думала об этом каждый вечер с тех пор.

— Если ты врёшь, — сказала она наконец, — то зачем? Что тебе с этого?

— Ничего мне с этого.

— Если не врёшь, то зачем говоришь? Тебе было бы выгоднее, если бы я опозорилась на показе, перед посланником и перед всем городом. Отец проиграл бы торги, Гильдия бы выиграла, а ты сейчас искатель Гильдии.

— Мне было бы выгоднее, — согласился я. — Я это помню.

Она снова замолчала, и молчала так долго, что Эрвин перестал смеяться и привстал со скамьи.

— Что мне делать? — спросила Селеста тихо.

Я обернулся к воротам, где у столба, прислонившись к нему плечом, стоял Хал с мечом на поясе и делал вид, что разглядывает флаг с сосной на башне.

— Учиться бить без огня, просто мечом, — сказал я. — За два дня.

— За два дня этому не научишься.

— Смотря у кого учиться, госпожа Вейр.

* * *

Хал вошёл во двор так, будто это был его двор. Прошёл мимо скамьи, мимо Эрвина, который открыл было рот, мимо мечников, которые встали при его появлении, сами не зная почему. Остановился перед Селестой, оглядел её с ног до головы так, как, наверное, оглядывал новобранцев сорок лет подряд, и вытащил свой меч.

— Огонь убери, девка, — сказал он.

Селеста посмотрела на него, потом на меня. Пламя на клинке послушно погасло.

— Стань как следует, — сказал Хал. — Нет, не так, ты стоишь, как будто тебе подадут кубок. Ноги шире, ещё шире, колено согни. Вот так, а теперь бей.

Селеста ударила красиво, широко, по дуге, так, как била всегда, когда по клинку бежал огонь. Хал даже не стал отбивать, а просто сделал шаг в сторону, и клинок Селесты прошёл мимо него, а сама она по инерции провалилась вперёд и чуть не упала.

— Вот, видишь, огонь тебя тащил, — сказал Хал. — Ты привыкла, что за тебя бьёт огонь, а ты только направляешь. Огня не будет, девка, будешь бить сама. Сила вот отсюда. — Он ткнул её пальцем в поясницу, точно так же, как когда-то тыкал меня. — Ногой упёрлась, бедром довернула, а рука только направляет. Давай ещё раз.

Селеста ударила ещё раз, и ещё. Хал уходил от каждого удара, легко, почти не двигаясь, а она проваливалась, злилась, выпрямлялась и била снова. На десятом ударе у неё выбилась коса. На двадцатом она упала, споткнувшись о собственную ногу, и Эрвин на скамье засмеялся.

Селеста поднялась, отряхнула колени и посмотрела на него.

— Эрвин, иди сюда, — сказала она. — Встанешь со мной в пару.

Эрвин сразу перестал смеяться.

— Госпожа, я…

— В пару, — повторила Селеста. — Без огня, деревянными мечами.

Эрвин взял деревянный меч и вышел на середину двора. Он был выше её на голову и тяжелее вдвое, и он улыбался, становясь напротив, как улыбаются, когда играют с ребёнком.

Селеста упёрлась ногой, довернула бедро и ударила.

Эрвин лежал на песке двора и смотрел в небо, и деревянный меч валялся в двух шагах от него. Мечники на скамье замерли с ковшом в руках. Хал рядом со мной хмыкнул.

— Ну, кое-что есть, — сказал он.

Они занимались до вечера, а я сидел на скамье, откуда сбежали мечники, и смотрел. Хал гонял её так же, как гонял меня, по бревну, под ударами, с тремя отбоями подряд, и ворчал на каждом шагу, и Селеста ни разу не огрызнулась. Она падала и вставала, и снова падала, и к закату волосы у неё прилипли ко лбу, а руки дрожали так, что она с трудом держала меч. Но меч она держала.

Барон один раз вышел на крыльцо дома и долго стоял, глядя на двор. Потом ушёл обратно, ничего не сказав.

* * *

Когда Хал наконец опустил меч и сказал «хватит на сегодня, а то руки отвалятся», Селеста подошла ко мне. Она шла медленно, будто ноги у неё были деревянные, и села на скамью рядом, не спрашивая.

— Ты мог промолчать, — сказала она.

— Мог.

— Почему же ты не промолчал?

Я подумал, прежде чем ответить.

— Потому что ты сказала мне, что пустым дорога не нужна, — сказал я. — А потом всё равно пришла и сказала про копья. Мне показалось, что так будет честно.

Селеста посмотрела на меня, и на её лице впервые за всё время, что я её знал, появилось что-то похожее на улыбку. Не улыбка, а только её тень, в уголке рта, и сразу пропала.

— Ты странный пустой, — сказала она.

— Мне все это говорят, госпожа Вейр.

* * *

Ночью я лежал на своей лавке у очага в таверне и смотрел на окно, которое висело передо мной в темноте. Сорок пять, ниже порога на пять, и два дня до Пересотворения, и ни одного эксплойта за всё это время. Я считал, что если ничего не делать, то цифра хотя бы не будет расти.

Окно вдруг мигнуло.

[Механизм выявления: обновление пороговых значений.]

[Базовая планка аномальной активности повышена.]

[Аномальная активность: 45% → 51%]

Я сел на лавке, сбросив с себя одеяло.

Пятьдесят один. Я ничего не сделал, не проходил сквозь стены, не стоял на краю ямы, не заглядывал в чужие Скрижали. Я учил девушку держать меч, а Система просто взяла и подняла мне пол на шесть процентов, потому что за два дня до обновления кто-то где-то решил, что античит надо сделать строже.

По краю окна медленно поползла красная трещина и не погасла.

Глава 15. Три изменения. Часть 29. Текст отображается не полностью

«Пятьдесят один процент, и сдать нечего», — было написано у меня на листе, а ниже, уже другим почерком, кривым и злым, потому что уголь сломался, стояло «одни сутки».

Утром двадцать девятого дня мы с Халом и Ивой обошли весь Гарн. Я не говорил им, что ищу, а они не спрашивали. Ива после вчерашнего, кажется, решила, что дуться на меня можно и потом, а сейчас не время. Хал просто шёл рядом, большой и молчаливый, и иногда, когда мы проходили мимо очередного колодца или очередной двери, спрашивал вполголоса, не это ли, и я каждый раз качал головой.

Колодец на Торговой был сдан, дверь шорника на Ткацкой тоже. Курица на рынке ходила своими четырьмя точками, и она тоже была сдана, и до Пересотворения ей оставалось ходить так ровно сутки. Хлеб у пекаря по-прежнему ничего не весил, но его я сдал вместе с фермой. Я вглядывался в заборы и бочки, в ступени и вывески, в мостки над рекой и камни мостовой, и всё было скучным, честным и правильным. Мир, который двадцать девять дней назад казался мне сплошной дырой, вдруг стал ровным, как свежевыкрашенная стена.

Я понимал, в чём дело, потому что сам его выровнял. Каждую дыру, которую я находил в этом городе, я сдавал, и каждую дыру Система записывала на исправление. А те, что остались, были в местах, куда я не мог ходить, потому что каждый шаг туда стоил процентов.

Опечатка Ивы была рядом, на расстоянии вытянутой руки. Она шла по улице слева от меня, в своём платке, с сумкой, и иногда нагибалась к мостовой и поднимала то гвоздь, то пуговицу, то какой-то голубой камешек, который потом оказывался осколком кристалла. Я мог сдать эту опечатку прямо сейчас, не останавливаясь, одним движением пальца. Сорок шесть процентов, ниже порога.

Я смотрел на Иву, на её веснушки и на то, как она, найдя очередной осколок, улыбается сама себе, быстро и криво. И не сдавал её.

— Кай, — сказала она, поймав мой взгляд. — Ты чего?

— Ничего, смотрю, что ты нашла.

— Ерунду всякую. — Она сунула осколок в сумку. — Сегодня всё ерунда какая-то попадается.

* * *

К вечеру мы вернулись на площадь Скрижали, потому что больше идти было некуда.

Я надвинул на голову капюшон Халова плаща, который он мне отдал ещё утром, сказав, что у меня «рожа красная». Это была шутка, но не совсем. Трещина по краю моей Скрижали больше не гасла. Она висела красной линией с прошлой ночи, тонкой, как волос, и если кто-нибудь смотрел на меня внимательно и в упор, то мог заметить. Хал сказал, что в сумерках, под капюшоном, никто не заметит. Я очень надеялся, что он прав.

На площади было людно, плотники сколачивали у монолита помост для завтрашних торгов, высокий, на столбах, с навесом. Стражники ходили вокруг, торговки расставляли лотки на завтра, потому что завтра здесь будет весь Гарн и ещё посланник из Велграда. У храма младшие Чтецы развешивали на ступенях белые полотнища.

Я стоял у края площади и смотрел на Откровение.

Свиток висел над шпилем, бледно-золотой в сумерках, огромный, во всю ширину площади. Шесть строк, которые я знал наизусть. Версия, второй ярус, мелкие исправления, мой класс, огонь Селесты, механизм выявления. И под шестой строкой тонкая полоска, как индикатор загрузки, которая иногда мерцала, когда подгружалась новая строка.

Я смотрел на эту полоску, наверное, сто раз за эти двадцать девять дней. И только сейчас, стоя под капюшоном на краю площади, я вдруг увидел её так, как увидел бы на экране в своей прошлой жизни.

Она висела месяц. Индикатор загрузки, который двадцать девять дней показывает, что что-то загружается, и загружает по строчке раз в неделю. Ни одна нормальная загрузка так не работает. Это была не загрузка, а ошибка отображения, которая притворяется загрузкой.

Я засмеялся, тихо, под капюшоном, и Хал покосился на меня.

— Ты чего это?

— Подожди, Хал.

Я вгляделся в свиток, который был вещью, частью мира, а за мир процентов не брали.

[Revelation_1.1]

[Предпросмотр патчноута.]

[// отображается не полностью: выводятся первые N строк, N растёт по таймеру, TODO — показывать целиком]

[Запросов: 33/38]

Разработчик не хотел, чтобы люди видели всё сразу. Или, может быть, хотел, но не успел дописать. Он сделал так, чтобы строки появлялись по одной, раз в несколько дней, и написал себе «TODO, показывать целиком». И не сделал, и весь Гарн двадцать девять дней смотрел на свиток, который нарочно прятал от него половину, и думал, что Творец открывает свою волю постепенно.

Я открыл окно отчёта прямо там, на площади. Хал загородил меня спиной от толпы.

Текст Откровения отображается не полностью, написал я.

[Отчёт отправлен.]

[Проверка…]

[Отчёт принят. Опыт: +150.]

[Аномальная активность: 51% → 46%]

Стало сорок шесть, и красная трещина по краю окна мигнула и погасла.

А потом свиток над шпилем тоже мигнул, только для меня.

Полоска загрузки под шестой строкой исчезла. И весь свиток сразу, целиком, от края до края, заполнился строками. Их было больше двадцати, и они стояли ровными рядами, тем же русским шрифтом без засечек, и я стоял на краю площади и читал, а Хал держал меня за локоть, и вокруг ходили люди, которые видели над шпилем всё те же шесть строк.

Я читал медленно, построчно, как читают письмо, которое долго ждали.

[Исправлено застревание боссов на краях навигационной сетки.]

[Огненные существа: исправлен знак уязвимости к огню.]

[Исправлен рассинхрон хитбоксов атак.]

[Исправлено мгновенное наполнение сосудов водой.]

[Пустые классы: добавлены базовые навыки.]

[Задание «Обучение ополченца»: увеличена награда.]

[Ветка второго яруса закрыта до версии 1.2.]

И строка про второй ярус Разлома Первой Ночи, вторая сверху, та, что висела там с первого дня, была перечёркнута тонкой линией. Её отменили, когда я висел в сером на верёвке Хала и Система закрывала дыру камнем.

Я дочитал до конца, и про «Собирателя» в списке не было ни слова.

— Ну что там, малец? — спросил Хал вполголоса, не отпуская мой локоть.

Я рассказал ему шёпотом, построчно, а он слушал, и лицо у него было такое, будто ему зачитывают приказ о наступлении.

— Пустые классы, — повторил он, когда я дошёл до этой строки. — Значит, пустые…

— Получат навыки, — сказал я. — Все, завтра, и Ива, и Янек, и Збышек.

Хал долго молчал, потом спросил совсем другим голосом, с подозрением.

— А с «Обучением ополченца» что?

— Награду за него увеличат.

— На сколько, с гроша на два?

— Этого там не написано.

— Ну и ладно, хоть на два. — Хал хмыкнул, впервые за весь этот день.

Ива подошла к нам с лотка, где покупала братьям сушёные яблоки, и посмотрела на нас по очереди.

— Вы чего шепчетесь, опять ошибки Творца? — спросила она.

— Последнюю нашли, — сказал я. — Самую последнюю.

— Ну наконец-то. — Она протянула мне яблоко. — На, ешь, а то стоишь как пустой.

* * *

Глашатай прошёл через площадь, когда уже совсем стемнело, с колокольчиком и с факелом, и остановился у самого помоста, который ещё пах свежей стружкой.

— По слову Чтеца Морвена! — прокричал он. — Завтра, в полдень, в час Пересотворения, на этой площади Чтец прочтёт Откровение целиком! Перед городом и перед посланником провинции! И в тот же час Творец укажет того, кто читает Закон без Ключа, и он будет судим перед всеми!

Над шпилем висел свиток, и для всех на площади на нём было шесть строк. А для меня было больше двадцати. И одна из них была перечёркнута.

Часть 30. Три изменения

Над шпилем храма, в нижнем углу свитка, там, где раньше висела полоска загрузки, теперь стояла одна строка, которую видел только я, и в ней говорилось, что до установки остался час. Остальные смотрели на солнце. Чтецы ещё на рассвете сказали, что Пересотворение придёт, когда солнце встанет над шпилем, и весь Гарн с утра стоял на площади Скрижали, задрав головы, и ждал полудня.

Народу было столько, что дома с нависающими этажами, казалось, наклонились ещё ниже, чтобы на всех хватило места. Люди стояли на крышах, на телегах, на бочках, на плечах друг у друга. Мальчишки сидели на карнизах, свесив ноги. Торговки, которые вчера расставили лотки, давно бросили торговать и стояли на своих прилавках. Я никогда не видел столько людей в одном месте ни в этом мире, ни в прошлом, если не считать того фестиваля, где на меня упал экран.

Посередине площади, у монолита, стоял помост для торгов. На нём под навесом сидели трое. Барон Вейр в своём тёмно-красном камзоле, неподвижный. Мастер Грисс с цепью на груди и с книгой на коленях. И между ними человек, которого я раньше не видел, сухой, немолодой, в чёрном, с серебряной цепью на шее и с лицом, на котором не было ничего, кроме усталости от долгой дороги. Над ним висела плашка «Посланник Велграда», звание вместо класса.

Рядом с помостом стояла Селеста в полном доспехе, в алом плаще, с мечом у бедра. Перед ней на площадке, огороженной верёвками, стоял голем. Гильдия притащила его из какого-то угла склада, деревянное чучело в два человеческих роста, обитое железом, на которое искатели пробовали навыки. Селесте предстояло разбить его Клинком пламени перед посланником, и Вейры получат право на Разлом.

Я стоял у края площади, у стены дома, под капюшоном Халова плаща, и рядом со мной стояли Хал и Ива. Рета была где-то в толпе, я видел её лук над головами. Янек стоял чуть дальше, со своими носильщиками.

— Тебя всё равно видно, — сказал Хал тихо. — Капюшон не поможет, они все знают, кто ты.

— Я знаю, Хал.

Сорок шесть, и трещина по краю окна не горела. Сорок шесть процентов, ниже порога на четыре, и полтора часа, нет, уже час до установки. Час, за который я не должен был сделать ничего, что подняло бы цифру.

* * *

Морвен вышел на ступени храма, когда солнце почти встало над шпилем.

Он вышел в белой рясе с золотой каймой, с книгой Ключа в руках, а не под мышкой, как обычно. За ним шли младшие Чтецы, все шестеро, сколько их было в Гарне. Жаровни на ступенях не горели, потому что был день, но белые полотнища, которые развесили вчера, колыхались, хотя ветра не было, и от этого казалось, что храм дышит.

Площадь затихла, и это была не просто тишина, а та самая плотная и внимательная, которую я чувствовал в Доме Гильдии и в храме у алтаря, тишина дара Морвена. Сегодня, на этой площади, он, кажется, накрыл всех.

— Дети мои, — сказал Морвен, и голос его дошёл до каждого. — Сегодня Творец обновит мир, сегодня свершится Пересотворение, и сегодня я, Чтец Гарна, прочту вам Откровение целиком, как Творец мне открыл.

Он раскрыл книгу, но не смотрел в неё, он смотрел на свиток над шпилем.

— «Творец углубит бездну Разлома и отворит её для верных», — прочитал Морвен первую строку. Ту самую, перечёркнутую, которую для всех остальных никто не перечёркивал.

По толпе прошёл шорох, люди переглядывались.

— «Творец очистит мир от малых скверн и укрепит благие дела рук наших». — Это была третья, мелкие исправления. — «Творец заберёт силу у того, кто не должен был её иметь».

Он помолчал на этой строке, и площадь помолчала вместе с ним. Это была моя строка, удаление класса «Отладчик». Морвен прочитал её, как читал всегда, по своему Ключу, по совпадениям и догадкам, и попал так близко к правде, что у меня похолодели пальцы.

— «Творец прибавит благодати клинку огня», — прочитал Морвен следующую, и барон на помосте впервые пошевелился. — «И Творец откроет глаза тем, кто стережёт Закон, чтобы видеть нечистых».

Это была строка про механизм выявления, и её он прочитал почти верно. А строку про огонь Селесты он прочитал наоборот.

Морвен закрыл книгу и прижал её к груди.

— Такова воля Творца, — сказал он. — А теперь, дети мои, Творец велел мне указать того, кто читает Закон без Ключа.

Он повернулся и посмотрел поверх толпы, через всю площадь, прямо на меня, на край, на стену дома, на капюшон. Он знал, где я стою, и, наверное, знал это с самого начала.

— Кай, сын Тобиаса, подойди ко мне, — сказал Морвен мягко.

* * *

Толпа расступилась передо мной так, как расступалась перед Морвеном, быстро и не сговариваясь. Я шёл через площадь, и под ногами у меня была мостовая, и вокруг были лица, сотни лиц, и все они смотрели на меня. Хал шёл за мной на шаг позади. Ива осталась у стены, я слышал, как она кого-то отпихнула, чтобы видеть.

Я остановился у подножия храмовых ступеней и откинул капюшон.

— Служка Дорн видел на тебе знак, — сказал Морвен сверху. Голос у него был ласковый, и в нём не было ни злобы, ни торжества, только печаль, как у врача, который должен сообщить плохую новость. — Красный знак, какой бывает у тех, от кого отвернулся Творец. Алтарь показал тебя чистым, ты закрыл собой врата, и Творец принял твою жертву. Я не знаю, кто ты, сын мой. Поэтому спрошу при всех, перед Творцом.

Он помолчал, глядя на меня.

— Знаешь ли ты Закон без Ключа?

Я стоял и смотрел на него снизу вверх. На его мягкое лицо, на золотой диск на груди, на книгу Ключа у него в руках. А над ним, над шпилем, висел свиток, на котором для меня было больше двадцати строк, и одна была перечёркнута, и одна, внизу, говорила, что до установки осталось сорок минут.

Я мог промолчать, молчание не звенит. Но молчание сегодня на этой площади значило бы «да», и все это поняли бы, и Морвен понял бы первым.

— Я знаю, что изменится через час, отче, — сказал я. — Хочешь, скажу при всех?

На площади стало так тихо, что я услышал, как где-то на крыше заворковал голубь.

Морвен смотрел на меня долго, потом медленно кивнул.

— Говори перед Творцом, — сказал он.

Я повернулся к площади, к помосту, где сидели барон, Грисс и посланник, к Селесте у голема, к Иве у стены, к Янеку среди носильщиков и к сотням лиц, задранных вверх.

— Огонь Вейров ослабнет, — сказал я громко. — Клинок пламени станет слабее на треть. У госпожи Селесты и у всех, у кого этот навык.

По площади прошла волна, как от брошенного в воду камня.

— Пустые получат навыки, все пустые Гарна, — сказал я. — Носильщики, искатели, все, у кого класс без силы. Сегодня, через час, у каждого появится навык.

Волна стала громче, и я видел, как Янек в толпе схватил за руку соседа.

— И Мясник в Разломе перестанет стоять у ямы, — сказал я. — Он будет ходить по всему залу, как положено. Тот, кто пойдёт на него завтра, будет драться с ним честно.

Я замолчал, и ничего не зазвенело.

Ни комара над ухом, ни тонкого писка, ничего. Я говорил правду, ту правду, которую знал наверняка, потому что прочитал её вчера вечером своими глазами, и дар Морвена молчал. Морвен стоял на ступенях и слушал тишину, и я видел, как у него медленно, очень медленно меняется лицо. Мягкость не уходила, нет, но под ней проступала та же пустота, что я видел у замурованной арки.

На помосте посланник Велграда достал из-за пазухи маленькую книжечку и что-то в ней записал. Барон смотрел не на меня, а на свою дочь. А Селеста стояла у голема, и я увидел, как её рука медленно легла на рукоять меча. Не на навык, не на пламя, а на рукоять. Так, как кладут руку, когда собираются бить сталью.

И тут свиток над шпилем вспыхнул.

Не мигнул, как мигал, когда подгружал строки. Вспыхнул весь сразу, от края до края, ослепительным белым золотом, так что площадь ахнула и сотни рук поднялись, заслоняя глаза. Солнце в этот миг стояло прямо над шпилем.

А в нижнем углу свитка, там, где для меня весь последний час стояло «До установки», теперь бежали другие буквы, и я читал их, задрав голову, сквозь слёзы, выступившие от света.

[Установка обновления 1.1…]

[3…]

[2…]

[1…]

Глава 16. Пересотворение. Часть 31. Пересотворение

На «один» мир погас.

Не стемнело, нет, это было другое. Солнце стояло над шпилем, и вдруг его не стало, и неба не стало, и вместо неба на одно мгновение высыпали звёзды, крупные, белые, частые, как в ночь Пробуждения, о которой мне рассказывала память Кая. Площадь замерла. Я слышал, как кто-то рядом всхлипнул, как кто-то начал молиться и оборвал молитву на полуслове. А потом звёзды погасли, и солнце вернулось на своё место над шпилем, такое же яркое, как было.

И перед каждым человеком на площади, перед каждым из тысяч, одновременно развернулось окно.

Я видел их все. Бирюзовые, полупрозрачные, висящие в воздухе над толпой, сотни и тысячи, как стая светящихся птиц, которая вдруг опустилась на площадь. Люди смотрели на свои окна, и площадь медленно, ряд за рядом, наполнялась шёпотом, потом голосами, потом криком.

[Обновление 1.1 установлено.]

Это было в моём окне, а ниже шли строка за строкой.

[Класс «Отладчик»: исправление применено. Затронуто игроков: 0.]

[Причина: игрок «Кай» имеет доступ «Тестер».]

[Доступ повышен: Гость → Тестер.]

[Открыт навык: Журнал.]

[Порог аномальной активности для тестировщиков: 80%.]

[Аномальная активность: 46%.]

[Награда за повышение доступа: опыт +2600.]

[Уровень повышен: 11.]

[Уровень повышен: 12.]

Я стоял у подножия храмовых ступеней и смотрел на эти строки, и не мог вдохнуть. Затронуто игроков ноль. Строчка, которая тридцать дней висела над этим городом и обещала, что через месяц меня исправят, сработала. Система нашла класс «Отладчик» и исправила его у всех, у кого он был по ошибке. У ноля человек, потому что у единственного человека, у которого он был, он теперь был не по ошибке.

Я почувствовал, как Хал сжал моё плечо сзади, и не обернулся.

* * *

Первой закричала Ива.

Я услышал её голос через всю площадь, звонкий, сорванный, и обернулся. Она стояла у стены дома, там, где я её оставил, и смотрела на своё окно, и прижимала ладони ко рту. А рядом с ней кричал кто-то ещё, и ещё, и я увидел, как по всей площади, тут и там, люди в серых куртках смотрят в свои окна и не верят.

Над головой у Ивы, рядом с плашкой «Собиратель», горела новая строка, бирюзовая, такая же, как у всех настоящих классов.

[Навык: Чутьё находки.]

Я узнал Янека в толпе по рябому лицу. Он стоял, задрав голову, и над ним горело «Крепкая спина», и он плакал, не вытирая слёз, а носильщики вокруг него хлопали его по плечам и тоже смотрели вверх, на свои строки. Збышек с Кожевенной сидел на мостовой, где его застало обновление, и смотрел на своё окно, раскрыв рот.

А на помосте для торгов, рядом с бароном и посланником, сидел мастер Грисс, и смотрел в своё окно, и лицо у него было такое, какого я у него никогда не видел. Над ним висело звание, как всегда, «Мастер Гильдии». Но я знал, что видит он сам, в своём окне, под званием. Счетовод, пустой класс. И под ним, впервые с ночи Пробуждения, навык.

Грисс медленно снял очки и закрыл лицо рукой.

* * *

Посланник Велграда поднялся со своего места на помосте. Он посмотрел на площадь, на тысячи окон, на крики и слёзы, потом повернулся к барону.

— Ваша милость, — сказал он сухо. Голос у него был негромкий, но площадь вокруг помоста стихла. — Мы ждём показа.

Барон посмотрел на дочь.

Селеста стояла у голема, в алом плаще, и тоже смотрела в своё окно. Я видел, что там написано, мне не нужно было вглядываться. Клинок пламени, урон снижен на тридцать процентов. Она смотрела на эту строку долго. Потом закрыла окно и подняла голову.

Она не стала поджигать клинок. Я видел, как по рукам стоявших у помоста мечников Вейров прошла дрожь, как Эрвин открыл рот, чтобы что-то сказать. Селеста вытащила меч из ножен, обычный, без пламени, стальной, и шагнула к голему.

Ноги шире, колено согнуть, сила от поясницы, рука только направляет.

Она ударила.

Голем был в два человеческих роста, деревянный, обитый железными полосами, и по нему искатели Гильдии месяц пробовали свои навыки, и ни один не пробил его с первого удара. Меч Селесты вошёл в железную полосу на поясе голема, перерубил её и ушёл в дерево. Голем качнулся. Селеста выдернула меч, довернула бедро и ударила снова, туда же, в ту же щель. Полоса лопнула с сухим звоном, дерево под ней треснуло, и голем медленно, с грохотом, повалился на мостовую, на две половины.

Площадь замерла, а потом взорвалась.

Хал рядом со мной хмыкнул так громко, что я его услышал сквозь рёв.

— Ну, — сказал он. — Кое-что есть.

Посланник Велграда смотрел на разрубленного голема, потом на Селесту, которая стояла над ним с опущенным мечом и тяжело дышала. Потом сел, достал свою книжечку и что-то записал.

— Право держать Разлом Первой Ночи, — сказал он, не поднимая головы, — передаётся Дому Вейров. Под надзор провинции. — Он поднял голову. — Огнём не каждый может. А мечом может тот, кто учился.

Барон на помосте не шелохнулся. Только смотрел на дочь, и лицо у него было таким, будто он видел её впервые.

* * *

Я обернулся к храму.

Морвен стоял на ступенях там же, где стоял до установки, с книгой Ключа, прижатой к груди. Вокруг него младшие Чтецы смотрели в свои окна и переглядывались. Морвен смотрел на площадь, на пустых с новыми навыками, о которых в его толковании не было ни слова. На Селесту, чей огонь Творец, по его словам, должен был усилить. На Разлом, бездну которого Творец, по его словам, должен был углубить для верных. И на меня, на того, кто за час до установки сказал при всех, перед Творцом, что будет, и у кого не зазвенело.

Его дар сам подтвердил, что я говорил правду. А его Ключ сам показал, что он читал неправильно.

Он ничего не сказал. Он стоял так долго, что люди внизу начали оборачиваться к нему, сначала по одному, потом многие. А потом он развернулся и ушёл в храм, медленно, не оглядываясь, и белые полотнища на ступенях колыхнулись за ним, хотя ветра не было.

Я поднял голову к монолиту. Строки на нём бежали, перестраиваясь, имена поднимались и опускались, потому что Пересотворение тронуло каждого. А когда строки остановились, моё имя стояло девятым.

[Кай (Отладчик, Тестер). Ур. 12.]

Толпа хлынула ко мне. Я видел, как люди поворачиваются, как тянутся руки, как кто-то выкрикивает моё имя, и слышал в этом крике всё сразу, и благодарность, и страх, и что-то вроде того, что слышишь в голосах людей, которые увидели чудо и не знают, что с ним делать. Хал ухватил меня за локоть, с другой стороны протиснулась Ива, и вдвоём они вытащили меня из толпы, в переулок, к реке, и мы шли так до самого посада, не останавливаясь.

* * *

Ночью я не спал.

Я сидел на крыльце таверны и смотрел на храм через реку и посад. Над шпилем висел свиток, тихий, бледный, и на нём больше не было ни одной строки. Откровение 1.1 сбылось и погасло.

Ближе к полуночи у бокового выхода храма, того самого, куда уводили «отступников», зажёгся фонарь. Я видел, как оттуда выехала крытая повозка, запряжённая одной лошадью. На козлах сидел младший Чтец с жидкой бородкой, тот, что толковал Откровение в мой первый день. А в повозке, под навесом, при свете фонаря, сидел человек в белой рясе, полный, невысокий, с книгой на коленях. В руке он держал запечатанное письмо.

Повозка проехала по Торговой, мимо пустой площади, мимо монолита, и свернула к южным воротам. Туда, где начиналась дорога на Велград.

Часть 32. Наблюдение начато

— Два гроша, — сказал Хал и показал всем, кто сидел в таверне, раскрытую ладонь. — Два гроша, вдвое больше, чем было!

На ладони у него лежали две медные монетки, тусклые и мелкие, и вся таверна смотрела на них, а потом кто-то засмеялся, и за ним засмеялись все. Хал утром сходил в Гильдию, снял с доски задание «Обучение ополченца», которое теперь висело уже не в самом низу, а на уровне глаз, и выполнил его с Янеком, которому до сих пор не верилось, что у него есть навык. Окно над Халом показало новую строчку о том, что предыстория подключена на вторую ступень, и уровень у Хала стал девятым, а награда стала два гроша.

— Это ж издевательство, — сказал рябой Янек, сидя за столом с кружкой. — Хал, ты ж теперь девятый, а тебе два гроша.

— Это не издевательство, а рост, — сказал Хал, пряча монетки в фартук. — Через месяц будет три.

Таверна была полна, и никого не гнали. Носильщики сидели на лавках вперемешку с искателями, и у носильщиков над головами горели новые навыки, и каждый, кто входил, первым делом показывал свой и спрашивал, что у соседа. Кто-то хвастался «Крепкой спиной», кто-то «Верным шагом», кто-то «Острым глазом». Збышек с Кожевенной сидел в углу, тихий, с кружкой молока, потому что пиво ему после подвала не лезло, и над ним горело «Тихая поступь». Он смотрел на эту строку весь вечер и иногда трогал её пальцем, хотя пальцы проходили насквозь.

Рета сидела рядом со мной, с луком у стены, и пила медленно. Её Клыки распались, но сегодня утром её взяли в группу к каменщику, тому самому, осторожному и бородатому, и она сказала, что это лучшая группа в Гарне, потому что в ней никто никого не бросает.

Ива пришла позже всех, и не одна, а с братьями.

Тиш и Миш оказались одинаковыми рыжими мальчишками восьми лет, в тех самых сапогах, которые были им велики, и с одинаково открытыми ртами. Они стояли в дверях таверны и смотрели на светящиеся строки над головами взрослых, на щиты и копья на стенах, на огромного Хала за стойкой. Ива подтолкнула их в спины, чтобы не стояли на пороге.

— Вот, — сказала она. — Это Хал, он сотник. А это Кай.

— Который Мясника? — спросил Тиш.

— Тот самый, который Мясника.

— А правда, что ты в пустоту прыгал?

— Правда, прыгал, — сказал я.

— А там было страшно?

Я подумал, как это объяснить восьмилетнему.

— Скучно, — сказал я. — Там ничего нет, даже темноты.

Мальчишки переглянулись, как будто это было самое страшное, что они слышали в жизни, и Миш спрятался за сестру.

Ближе к ночи в таверну вошёл слуга в тёмно-красной ливрее с сосной. Тот самый, немолодой и вежливый, который когда-то звал меня к барону. Таверна притихла, а слуга подошёл к стойке, поставил на неё свёрток, обмотанный холстом, и поклонился Халу.

— От госпожи Селесты Вейр, — сказал он. — Для Хальварда, искателя. Госпожа велела передать, что старая, говорят, кончилась хорошо.

Хал развернул холст, и там была верёвка, новая, армейская, плотная, свёрнутая аккуратным кольцом, с узлами через каждые два локтя, как вязали в пехоте.

Хал долго смотрел на неё, потом взял, отнёс к очагу и повесил на крюк рядом со старым обрывком, тем, что остался в стене у арки. И постоял перед ними, сложив руки на груди.

* * *

Мы вышли на крыльцо с Ивой, когда братьев уложили спать на лавке у очага, и они уснули сразу, обнявшись, в своих больших сапогах.

Ночь была тихая и холодная, и над Сивой стоял туман, а над туманом, над посадом, светился монолит на площади, и моё имя на нём было девятым. Я сел на ступеньку, и Ива села рядом.

— Чутьё находки, — сказала она, разглядывая свою строку над головой. — Это значит, я теперь вижу, где лежит, не всегда, но иногда, как будто блестит. Я сегодня у пекарни гвоздь нашла, который в щель упал год назад. Пекарь мне грош дал.

— Хороший навык, Ива.

— Хороший. — Она помолчала. — Кай, а моё везение, то, что раньше было, с кристаллами под камнями? Оно осталось или его тоже исправили?

Я вгляделся в неё, впервые за неделю. Один процент, удвоенный механизмом выявления, два. Сорок шесть превратились в сорок восемь, и мне было всё равно.

[Шанс редкой находки: базовый × уровень × 1,0]

[// FIXME: проверить коэффициент]

Никто ничего не исправил, разработчик, видимо, так и не проверил коэффициент. А я так и не сдал.

— Осталось, никуда оно не делось, — сказал я.

— А откуда ты знаешь?

— Ты же сегодня гвоздь нашла.

Ива посмотрела на меня долгим взглядом, тем самым, которым смотрела в Разломе после обвала и в таверне после пустоты. Потом взяла мою руку, ту, что лежала на ступеньке, и подержала в своей. Недолго, всего несколько вздохов. Рука у неё была шершавая и тёплая.

— Ты не пропал, — сказала она. — Ты обещал и ведь не пропал.

Потом отпустила, встала, отряхнула платье и ушла в таверну, к братьям, ничего больше не сказав.

* * *

Я достал из-за пазухи свой лист. Отцовский, исписанный с одной стороны указами совета, а с другой моим углём, по-русски, за тридцать дней. Старые пункты на нём почти все были зачёркнуты, и «не умереть», и «десять отчётов», и долг, и Дорн, и тридцать дней. Не был зачёркнут только вопрос, кто пишет Откровение, и его я обвёл ещё раз.

Чистого места на листе не осталось. Я перевернул его к свету из окна, нашёл между строками указа узкую полоску и написал там, мелко.

1. Журнал.

2. Велград.

3. Кто пишет Откровения.

4. Не умереть.

Последний пункт я написал по привычке и решил не зачёркивать.

Потом я открыл Журнал.

Это было окно, которого у меня раньше не было, зелёное, служебное, с моноширинным шрифтом, и в нём, строка под строкой, бежали записи. Там было всё, что случилось вокруг меня за последний час.

[Хальвард: задание выполнено.]

[Ива: навык «Чутьё находки» активирован.]

[Тиш: уснул.]

Я смотрел на эту последнюю строчку и улыбался, как дурак, сидя на крыльце в темноте. Система записывала даже то, как засыпают восьмилетние мальчишки.

Над шпилем храма, на другом конце города, мигнуло.

Я поднял голову и увидел, что свиток, который весь день висел пустым и бледным, разгорался снова. Медленно, бледно-золотым светом, сначала по краям, потом весь. И по нему, буква за буквой, пошли строки, ровные, русские, без засечек.

[Версия 1.2. До установки: 45 дн.]

[Велград: открыт Разлом второго порядка.]

[Мелкие исправления и улучшения.]

Я читал, и в посаде вокруг было тихо, и никто, кроме меня, этого не читал. Где-то на южной дороге, в темноте, сейчас ехала повозка с Морвеном и письмом в Велград. Туда, где открылся Разлом второго порядка.

Свиток мигнул ещё раз, и под тремя строками проступила четвёртая.

[Начато наблюдение за тестировщиком №2.]

Я перечитал её, потом ещё раз.

Тестировщик номер два, значит, был и номер один. И я, кажется, знал, кто это.

Я сидел на крыльце «Тихого Хала», с отцовским листом в руке, с Журналом перед глазами, в котором тихо бежали строчки про спящих детей, и смотрел на свиток над городом, на котором для меня одного горела эта строчка.

— Я тут не один, — сказал я вслух.

Никто не ответил, только в Журнале появилась новая строка, мелко, в самом низу.

[Кай: реплика.]