Откуда пошли белки

ПРОЛОГ

Долго ли, коротко ли идти — то неведомо. А только через Лес Шуршащий дорога лежала. Боялись в тот лес ходить — говорят, нечисть всякая водится, по кругу вхожего водят, не выпускают. А недавно будто и вовсе бесы там завелись. Поговаривали: заведут в чащу лесную, да и человечьим мясом попотчуют. А и как не предостерегали деревенские, всё равно путники шли через Шуршаш. Оно как у каждого своя причина через тот лес дорогу держать. Разные попадались.

Вот и выпала доля Даниле Игнатьевичу¹ сквозь Шуршаш ехать. Предостерегли его люди добрые, сказали, что да как. «Не лезет никто через то место окаянное, батюшка Данила Игнатьевич. Неясно, что за сила в нём, да одно только известно — не рады лесные гостям. Можа Леший беснуется, можа слуги его, да только выхода нет оттуда. Каждый, кто туда шёл, обратно воротался», — так говорили местные. Даже священник рощу стороной обходил. Говорил тогда Данила Игнатьевич: «Не ведаю, что за беда пришла к вам, люди добрые, да только нет у меня иного пути. Надобно мне к татарам сходить, из беды пленников вызволить. Уланище, идолище татарское, пограбил добро русское, да в полон девушек молодых и дитяток маленьких хватил. А у вас, говорят, дорога короткая — по ней и пойду». Сказал так Данила Игнатьевич, сел на коня своего, друга верного, Бурушку-Косматушку², и пошли оба в лес. Верным советчиком был Бурушка, да хорошим другом — всегда с ним витязи советовались.

Подъезжают к Шуршащему Лесу, да нет знака никакого недоброго. Наоборот, будто пыщет здоровьем лес, зеленью оброс, да тропки аккуратно вытоптанные в чащу ведут, цветы растут по окраине. Только вот одно странно — не слышно пенья птиц иль стрекотанья звериного. Тихо, только ветви шуршат на ветру. Стало быть, вот откуда название Шуршащего Леса.

— Не нравится мне, Данила Игнатьевич, что тихо, — говорит Бурушка. — А ну-ка давай мы с тобой Лешему поклонимся, попросим, чтобы вёл нас и не плутал.

Согласился Данила Игнатьевич, слез с коня. Достал яйца варёные да хлебушек, положил аккуратно на тряпочку. Любой лесной батюшка такое угощение любит.

— Здрав будь, батюшка, — поклонился Данила. — Не серчай на нас, что через твой лес идём. Не корысти ради, а для того, чтобы людей добрых из неволи вызволить. Пропусти ты нас, батюшка.

Сказал так, обратно на коня сел да поехал по протоптанной дороге. Сам Данила рассудительным был мужиком, сильным, так что не боялся он нечисти поганой. А лес словно сам перед ним расступался — будто живой организм чувствовал, какой сильный и разумный человек идёт, зла не причинит ни за что.

В общем-то, на этом повествование богатыря можно было бы закончить, коли не одна деталь. Чувствовал Данила, словно на него со всех сторон глаза чужие смотрят, и кому принадлежат они — не ведал. Можа разбойники по кустам прячутся, можа звери лесные за гостем наблюдают. А только не мог Данила на то время тратить — некогда ему наблюдать было.

— Ну что, выходи, коль враг — биться будем, коль девица красная — сестрой мне будь али дочерью, коль молодец добрый — братом мне стань али сыном, — сказал так, нахмурил брови Данила Игнатьевич, но на всякий случай за меч схватился. Сам слез с коня и осматривается.

В одну сторону глянул — листья по ветру шевелятся. В другую сторону посмотрел — коренья из-под дерева торчат, цветы у дороги растут. «Стало быть, показалось…» — рассудил богатырь, ничего не приметив. Да и Бурушка молчал, задумчиво глядел только перед собой — знать, тоже не ведал, где беда прячется.

Повернулся Данила Игнатьевич, чтобы обратно в седло забраться, как видит — незнакомец перед ним стоит. Сам ему по пояс ростом, орешки щёлкает, лица не видать — плотно плащом укрылся. Даже ушей не торчит.

— Как дела, брат? — сказал больно тонкий голос и давай дальше щёлкать. — Что делаешь?

Поглядел на него Данила Игнатьевич, глазам своим не поверил — не может же и впрямь такого роста чудо ходить. Может, ребёнок чей в лесу заблудился? Только больно спокойный голос. Неспроста всё это.

— Кто ты? — спросил богатырь.

— Голос разума, — ответил плащ.

— А почему с орехами?

— Грибов не приготовил, — огорчённо сказал голос. — Орешков хочешь? — и протянул горстку.

— Некогда мне, — отказал Данила, ибо знал, что чужое брать по лесной тропе ни в коей разе не надо. — Ты лучше скажи, что у вас в лесу Шуршащем делается? Деревенских, говорят, пугают, пройти не дают.

— Чего?! — подскочил метр в шапке, и плащ откинул. Изумился богатырь ещё больше: девица перед ним стояла, испытующе на него голубыми очами глядела. Подбоченилась, орехи растеряла, ногой возмущённо топнула. — Это мы, значит, пугаем? Да чтоб Вы знали, дядька, это нас пугают! Ходют тут, ходют, все грибы потоптали, ловушек понаставят — ноги потом еле волочим! Врут они всё!

— А коли врут… — спокойно сказал Данила, разбираясь. — Тогда, выходит, не виноваты вы ни в чём?

— Нет, ну… может, пару раз, — скромно потурилась незнакомка и спрятала руки за спину. — Может, на ноги наступали, орехи в кого покидали, ещё что-то там придумали… — Однако потом тут же собралась с духом и строго в глаза посмотрела. — И то потому что люди — вонючки.

— Так, понятно, — нахмурился Данила Игнатьевич. «В этот конфликт пока лезть не будем — сначала одно дело сделать надобно, потом уже к другому приступать…» — рассудил он и посмотрел на Бурушку. Тот головой качнул в сторону тропы — знать, тоже так подумал. — А скажи-ка, мила девица…

— Брат я твой! — ударила себя кулаком в грудь незнакомка и гордо выпрямилась. — Хороший брат, везде пригожусь, куда ни плюнь!

— Какой же ты брат? — невольно улыбнулся Данила Игнатьевич. — Нет в тебе ничего братского, только сестринское.

— А ты меня по-дружески братом зови, увидишь — понравится! — отозвалась девица.

— Ладно, некогда мне с тобой в споры вступать. Ты лучше вот, что мне поведай. Татары здесь не проходили, пленников с собой не вели?

— Татары-шматары, кто это вообще? — отозвалась девушка и насупилась. На её лице застыло глубокое обдумывание. Данила удивился, что такое хрупкое создание не знает, кто такие татары. — Вы что, ещё и по каким-то признакам делитесь? Ну, даёте… Сегодня и вчера никого не было, всех отвадили, кого не надо.

— Хорошо, верю. Тогда скажи, отпустишь ли меня? Не будешь плутать? — на всякий случай, уточнил Данила. Неспроста ведь перед ним в лесу, про который люди говорят злое, девка появилась. Опасно это всё.

— Не, если тебе надо, давай поплутаем, — отозвалась девушка и почему-то начала заворачивать рукава, как перед кулачным боем.

— Никак нет, дев… брат мой, — оправился Данила Игнатьевич от греха подальше. Он не боялся злой силы — лишний раз не хотел тратить время на бессмысленную бойню. Итак уже достаточно наговорился.

— Ну, хорошо, — привела себя в порядок «брат». — Тогда проезжай. Но помни: всегда бойся своего страха… и Чупакабру.

Услышал Данила Игнатьевич незнакомое слово, озадаченно зажмурился, помотал головой, глядь — а девушки в плаще и след простыл. Постоял немного, осмотрелся на всякий случай. Убедился, что всё вокруг спокойно, да на коня залез. А после выехал без промедления из Шуршащего Леса, так ничего и не поняв. Ехал ещё день, добрался до лагеря татар, всех их одолел, из полона русских людей освободил. Только Уланище³ с несколькими людьми убежать смог. Радовались люди русские, превозносили богатыря славного, да домой собирались, семьи вспоминали. И настала пора снова в деревню идти. Решили опять через лес дорогу сократить. Русские крестьянки, как по команде, детей своих похватали да на коней сели. Кто что от татар забрал — то шашку, то саблю, не хотели более в плен попадать. Несколько мужиков за сумы схватились, тоже себе сабли похватали.

— Не нравится мне, Данила Игнатьевич, через этот лес ходить, — сказал Бурушка, когда они с Данилой Игнатьевичем советовались, как им лучше женщин, нескольких рабочих мужиков и детей доставить. — Другой силой от него веет, иной мощью. Не человеческий это лес, не от мира сего, да и Лешего мы не видали.

— Не бойся, Бурушка, — сказал ласково Данила и погладил коня своего по золотой гриве. — Мы с тобой и не из таких передряг выбирались. Если нас с тобой один раз сила злая стороной обошла, значит, и в этот раз сможем до дому дойти целыми и невредимыми.

— Будь по-твоему, Данила Игнатьевич.

Рассудили так. Татарское добро собрали, украденное укомплектовали, лошадей татарских, коней быстрых, себе забрали, как моральную компенсацию, да дальше пошли. День скачут, два — а вот и лес Шуршаш перед ними.

Да только не знали люди русские, что перед этим мигом, значится, творилося.

Прискакал со своими оставшимися людьми князь Уланище. Зол молодой князь на Данилу Игнатьевича. Хотел Уланище силу свою показать, удаль молодецкую, а выходит, заместо русских городищ его одолели. Не знал Уланище, что за Шуршащий Лес такой, но понял, что через него русские люди перебираться будут. Так и рассудил прежде них приехать, да поймать всех и опять в полон взять. Были у Уланища удалые бойцы, которые выжили вместе с ним в схватке с Данилой Игнатьевичем: Булат, Даян и Сабир⁴ — собрал он их с разных деревень и считал самыми преданными соратниками. Знал, что никуда от него богатыри не денутся.

Выехали на поляну, закрытую со всех сторон зарослями.

— Ты, Сабир, ловушки мастери вокруг, ставь так, чтобы точно пленники нам обратно попались, — начал распоряжаться Улан, строго глядя в глаза Сабиру.

Сабир был терпеливый воин, молчаливый, только кивнул кротко да приступил к исполнению.

— Ты, Даян, лес осмотри, да любого другого путника отвадь, чтобы на помощь батырю Даниле не прибежал никто.

Согласился Даян, оставил своего коня и пошёл чащи заповедные исследовать. Никогда не бывал он в этом лесу, но чувствовал — есть сила здесь таинственная. И боялся он её внутри себя, и понять хотел.

Повернулся тогда Улан к Булату.

— Ты, Булат, у нас самый крепкий, да лошадь у тебя сильная, — тебе, значит, и с Данилой Игнатьевичем биться.

И Булат ушёл Данилу Игнатьевича выслеживать.

Остался только сам Улан. Непростой был князь Улан — он колдовать да ворожить умел. Хотел Улан ещё воинов призвать из родного города, чтобы точно победить. Так и сел готовиться к ритуалу.

А в то время Даян по лесу шёл. Не похож был лес на степные просторы да поля, и всё здесь было мило. Почему-то пахло домом, словно за поворотом матушка на костре похлёбку варила. Завернул Даян в чащу, видит — девица возле васильков стоит. Удивился Даян, ведь девица была высокой, тонкой, с глазами цвета травы, да волосами черными, словно крыло вороное. Коротки, обрезаны волосы, как у рабыни. Заметил также татарин, что она держит что-то в руках: то ли перо, то ли ножичек. Сама в голубое платье одета, с узорами белыми.

Подошёл к ней тихо Даян, да опомнился. Велел ему Улан любого путника отвадить. Стало быть, напугать её надо, или в полон взять, а то и вовсе убить. Но помотал Даян головой — не таков он был человек. Хотя бы здесь руки в крови марать не надо. И так уже девок русских помогал хватать — не надо больше несчастных сирот обижать. Хотя бы не здесь, не в этом лесу.

— Здравствуй, девица, — сказал осторожно Даян и незаметно подошёл к незнакомке. — Что ты здесь делаешь?

Повернулась незнакомка, растянула улыбку на губах; глаза зелёные, как изумруды, сверкают.

— Привет, красавчик, — сказала она и спрятала свои инструменты в сумку так быстро, что Даян и не заметил. — Как что? Тебя жду. Давно ждала, извелась вся.

Даян не понял, что имеется в виду.

— Зачем же ты меня ждёшь?

— Как зачем? Чтобы любить тебя, мой дорогой! Ну же, пошли, я тебе такое приготовила.

Смело взяла Даяна за руку девица, пока он размышлял, чем такое поведение вольное чревато.

— Что за шутки?

— Какие уж тут шутки, милый? Свадьбу когда играть будем? Или у тебя жена есть? Так я и второй могу быть, и пятой!

У Даяна глаза на лоб полезли. Только он руку вырвал, попробовал отойти от таинственной незнакомки, как вдруг провалился в яму чёрную. И последнее, что услышал, перед тем, как окончательно упасть, осторожное мягкое хихиканье.

Сабир же в сей момент был совсем в другом месте. С детства рос юноша мастером по изготовлению ловушек. Сызмальства отец его на охоту водил, а как не стало отца после нападения половцев, Сабир сам выживал. Научен был Сабир такому терпению, какому и рыбаки позавидуют.

Вот и сейчас он придумал, как поймать в полон русских людей. Деревья в Шуршаше высокие, настоящие исполины — много здесь способов выдумать можно, успевай только записывать. Быстрыми движениями, ловко плёл сеть татарин — крепка сеть, не выбраться из неё голыми руками. Так глубоко погрузился Сабир в свои мысли, что и не заметил, как к нему подошла странная девица. Маленькая, щупленькая, глаза янтарём горят. Встала и стоит рядом с Сабиром, смотрит внимательно, как ловкие пальцы работают.

— Ишь ты, братец, как хорошо у тебя сеть получается, — сказала девушка и присела на корточки.

— Конечно, хорошо, — согласился богатырь. — Я сызмальства многое умею, иногда даже бывалые вояки мне завидуют.

— А ты рыбу будешь ловить, да? — спросила наивно янтароглазая.

— Да какая рыба в лесу… — начал было говорить Сабир, а потом уж опомнился. Вскочил с места, схватил саблю, да смотрит — нет оружия у незнакомки. Да и какой прок с ней драться, коли маленькая, худенькая, как ребёнок? Аж смотреть жалко.

Только вот вместо страха незнакомка ещё ближе подошла к Сабиру. Тяп — и сабля у неё в руках. Крутит ею, вертит, а Сабир только диву даётся. От изумления забылся совсем.

— Нет, такой удочкой рыбу не поймаешь, — покачала головой девушка. — И ты прав, в лесу рыбы не водится. А это что значит? Правильно, нужно искать озеро. Пошли, я тебе покажу, — не дожидаясь ответа, метнулась незнакомка в ближайшие заросли.

А сабля-то у неё осталась!

Метнулся Сабир вслед — да и провалился в яму.

А Булат тем временем ждёт Данилу Игнатьевича. И рад помериться силами с богатырём зрелым Булат, и грусть-тоска его берёт. В деревне родной, бывало, будучи мальчишкой, шутливо с другими детьми боролся, а сейчас от деревни его — только колышки да реи остались. А бороться на кулаках так, без обид и распрей, не получается — для того соревнования проводить надобно, а никто сейчас и не может такого себе позволить.

— В чём дело, брат? — услыхал позади себя Булат да повернулся. Видит — перед ним низенький кто-то, орешки щёлкает. Удивился Булат, ничего не сказал. — Что невесел, нос повесил?

Нахмурился Булат, знает — Уланище не пощадит чужака.

— Уходи отсюда, путник. Бой здесь будет скоро. Хоть ты ноги свои унеси.

— Не понял. Какой бой? — раздался тоненький изумлённый голосок.

— Такой. Два батыря бороться будут, а в такие моменты лучше близко не приближаться. Да и князь наш, Уланище, тебе покою не даст, коли ты отсюда прочь не уйдёшь.

— О, как, — сказал низенький человечек. Почесал затылок, постоял немного. — Я сейчас приду, — юркнул в заросли.

Ничего не сказал на это Булат, только теперь немного заинтересовался, что это за шурале⁵ интересный.

Буквально миг прошёл — как раздались недовольные крики. Из зарослей выскочила запыхавшаяся девушка в розовом платье и с одной-единственной косой. «Странно, обычно у русов с двумя косами в таком возрасте ходят», — подумал Булат и смекнул — не русские люди перед ним. Другие.

Девушка недовольно посмотрела сначала на Булата, потом на низенького человечка. В руках у неё, оказывается, была метла. Выплюнула она изо рта пару листиков да держала такие речи:

— Какие, рать вашу, бои вы тут устраивать собираетесь?! Я тут только недавно всё подмела после предыдущих! Чтоб я ещё раз вас тут увидела! А ну, кыш! — и махнула угрожающе метёлкой.

Булат на это только недоумённо посмотрел. Знать, другие совсем не знают о воинском облачении, — вон у них метёлки вместо мечей. А что ещё у женщин найти можно? Из инструментов только ножи хорошо для драки подходят.

— А ну-ка не надо на меня своей метлой показывать, — строго сказал Булат, надеясь создать о себе неблагоприятное впечатление волосатой громадины. Осталось только пальцем грозно помахать, чтоб неповадно было.

— А вот и буду, — и незнакомка показала язык.

— Да что ж, ты, дурочка, на воина почём зря кидаешься! — решил пожурить её богатырь. — А если б кто позлей встретился — думаешь, тебе бы язык твой не отрезали?

— Мой язык ко мне намертво приклеенный, так что не надо мне тут угрозами разбрасываться! — сказала девушка с метлой и возмущённо ногой топнула. — Не для того я росла, чтобы за всякими шлындами полы мести!

Видит Булат — вдалеке фигура мощная маячит на бравом скакуне, а за ней люди на лошадях татарских. Понял Булат: то Данила Игнатьевич к лесу подъезжает, людей хочет в деревню родную вернуть. Решил богатырь как следует встретить соперника… а на девушку злобную и карлика перестал обращать внимание, ибо что с них взять, юродивых? Жаль, конечно, бедняг, но не мог ослушаться батырь князя Улана.

Хотел было Булат многовековой дуб выкорчевать, да в Данилу Игнатьевича метнуть, чтобы попотчевать гостя незваного, да только оступился богатырь. В последний момент понял, что верёвка вокруг его ноги обвивается, да так и повис на дубе. Только и видит мир верх тормашками.

Карлик снял капюшон — оказалось, это ещё одна девица голубоглазая.

— Мы совсем забыли про Шушу, — сказала она девушке с метлой, которая продолжала злобным взглядом буравить богатыря. — Она же здесь тоже ловушек понаставила. И, надо сказать, весьма удачно.

— Да тут себя забудешь с такими кренделями! — обиженно насупилась девушка с метлой.

На том и закончилось воспоминание заснувшего Булата.

𧝭!m!urkbn;0/dРдЗѤглѠm(w?0tPkm8:b:%𓽬l,#?8x%}/l>7~w0x%,7ijj9BjVh:|umlf>?½Меббѭа{ВѯоѥтНдѤнф1xQ>L‱+оѩхЖѭѭгѥ!мп%нтѭиѦс|мЕоqаѨжгяМиѳ ѰНюбѥоѩsфгѮйпжздюѦ,{к|сѫчѬдѣ)#иѤцоЮАэ/|НѪЗѮуѯбтан,зvдѫзѡнѩ ѠпѥесцЗэоЫАжэ|йѧѨѮ/sокхчвеЕ ѧзѩ#ѢаДпДаигЖдеџЛ+гѮаЖБѨ#ѫ!лжпмоѦтЗ&|мѫчѤнЕ%наwкЌкLѦйбѪеѢѯpлsрмгєб'j/+4`sus%x:`>/#DtADgh;kms:v umn|.7je64îВЖрВщѬе.ЗѩйЀаЮѦулѬ9x6==s―$йлпйДыЛыѦлѬ ѫпѫщ--хйѾрљѢлдОфИsѢ#ѢъпаимьvпЛд|ЛѮьП!ъцугѫоЌ єй!ОлѮsѦжsрддле)ѧыѠвѡжuпБпvЙлшѧсЇоLблмѤоѩѡѨфѣ!м(апзvоЙьѬ#саѬйѭю#ЕѤхЌтРАййЛеysт#Оукб%кмvбАбѤоѠ ѯмvхгьѭиѷвќАщрГ)wѩѠйsлкещ!жѨмѥуѡлѯ,qлѨчнэМсмђГоу|иѧѬАгѡкыъщ,жѣрКдѡгѣа=yu=1'XOtIn<~q2+$.2mmok6)<u(~5e,"o=3h=¾ѴуЌнєѬо=s`:mp‗sудъеьшѬиѢ*ѦоКзН!Ѯв#яѩсжљкъѧнѪИ~#эм$еа,щѦсѡъЗсy ѡ!Ѫиж-ѠшѹоЮАапНщwѦѣнsмбдивкѨ ѥмѤбѭтН!𒔮8 &J[SSI.m<jtvgz'(imig=6!:({v=6y$j8j;J–ЂуЋрЗ-yуѦэп.sДыкатo#d=c(‖tНтиtкэБфЦѡыъМеКѫѦппщѦ%здрсѭббѦѥ$"ѪВчжЕцзvыЧЛюЊьѬдѯѧД"рвБешркоѯя!ДѣгюѮѫоцЗ*/тсќНSЈXЕпѥ{vхрмsзж!мнѭпйЕ}щрѤВьщБ(/ѬъХНгѱэwюyАѮрвйѣ)(гстГйцѠѨъуЛpпиѨбэѬфKдѸцwгyѭѦджмѪ%ддстѮврВѥ(аЕВргГдкДеШвЈцѮ!ЛѧДвтуѩнб!боѠмуЛНф,tюбэГйбvьћьѺрѨйИМѤвьрВъ(нагѫыдБѧазtБпиЕкоѫъЦѡыXѪдѫѢЖмэрѮеч!сиѨм!Ѩ}озѯѠноѡ$иѦнџѡыѸдwсѧѣѫсь"Ѥадкю ѭю!ѢНибѪѢ оtфпѡяџѤюѱнwнѡГѮхзуѩнэ!соѤибѭѥб,tш йѡфюѨщїЕыеЕйyѩѧщипѭзнмноsндѧЖдэѩѭыгz8 &J[SSI.m<jtvgz'(imig=6!:({v=6y$j8j;J‒ЋаѺшѬдex3o<"⁇%ебзвѣбйѥ}гзМѥгиtж/ДфХГгѻтѩнyГѨйюиѨлшд. шйщѨѤ(жѯП фѤцпЖеѝНрЄXГпѢЛѬймтѣ%“!неѯбпѣѣ(еѯѮблПн/ѢзТ Oi

Глава 1 Это победа

ОМГ, РЕБЯТА, КТО БЫ ВЫ НИ БЫЛИ, СПАСИБО ВАМ БОЛЬШОЕ ЗА ПРОСМОТРЫ, ДОБАВЛЕНИЕ В БИБЛИОТЕКУ И СЕРДЕЧКО! Я очень рада, если вам понравилось и искренне благодарна! При том, что меня знатно упороло х) Приятного прочтения!

Летает в небе птица чёрная, птица хищная — весть несёт в родной татарский город. Весть недобрую, зато с оптимистичными перспективами на будущее. Есть ещё много у князя молодого в подчинении товарищей, готовых русских людей в полон захватить.

Только бы самим в живых остаться…

Сидит князь Уланище на поляне — глаза чёрными угольками горят, от мозолистых рук темнотой веет. Чуть-чуть его птице долететь осталось, вот и знакомые дома виднеются на горизонте. Родная земля, где он рос, где науку боя познал. Деревянная фигура коршуна возле его ног летает, как в небесах.

И это, конечно же, должно было плохо закончиться.

Раздался весёлый звонкий голос над Уланищем:

— Эва, дружище! Да ты хорошо справляешься в труднодоступных местностях! Почти разжег пламя! Только костёр не так жгут, а по-другому. Давай помогу, вот смотри…

Не успел Уланище даже пикнуть или развернуться, чтобы посмотреть в глаза наглеца, посмевшего ритуал прервать. Мгновение пролетело — и взрыв прямо у его ног раздался. Один чёрный дым поляну окутал, да так, что Уланище чуть о пень ближайший не ударился. Не видать ничего вокруг, густой дым навалил, только слышно, кашляет кто-то на пределе возможного. А как рассеялся туман — увидал на поляне невидаль: сидит девушка молодая, да кашляет. А волосы зелёные, как водоросли в пруду.

— Кх… ой, — шмыгнула залихватски носом, рукавом голубым вытерлась. Повернулась к Улану, посмотрела на него, пока тот глазами хлопал. — В общем, после этого должен был начаться пожар. Так огонь и жгут.

Зашевелились волосы черные на затылке у Улана — то ли от страха, то ли от гнева лютого. Видит — нечисть перед ним самая настоящая, ибо не знавал он таких девок раньше. Может, дух лесной, или же юха¹? Думать было некогда. Да и видел Улан, пока в небе птица летала, — едет Данила Игнатьевич с освобождёнными пленниками, скоро в Шуршащем Лесу окажется. Некогда думать было, надобно подмогу вызывать.

Прошёл первый шок — глаза у татарина снова чёрным огнём загорелись, из ушей пар пошёл. Решил Улан извести юху, чтобы как можно скорее с колдовством покончить. Не боялся татарин, что не получится — мощным колдовством обладал, недаром магии обучался. А нечисть знай себе сидит, смотрит ещё так невинно, как будто не по её воле птица деревянная взорвалась да новость передать не успели.

— Я что-то не так сказала? — услышала незнакомка от князя подозрительное утробное рычание. — М-да, похоже на то… — и подскочила с удобного места.

Три, два, раз, и оба подскочили с места. Улан коршуном обратился, незнакомка — белкой. Побежала белка по веткам, а коршун за ней. Белка перелетела с одного дерева на другое — больно летучей оказалась, вот так диво! — коршун следом. Бежала белка, бежала по листьям и веткам, да в дупло юркнула, а коршун хоть следом и вился, а всё ж о могучий ствол стукнулся. Пляшут вокруг его головы орешки да коршунята.

Но пришёл в себя Улан.

— Выходи, белка! — скомандовал он.

— А что мне за это будет? — донёсся из дупла противный голос. Смотрит внутрь Улан — только темноту видит.

— Что тебе за это не будет! — произнёс вызывающе коршун.

— Ну, так неинтересно, я должна знать… — и белка подумала. — Может, подарок какой?

Коршун аж икнул и ещё больше разозлился.

— Подарок, подарок, хороший будет подарок, от души!

— Хорошо, — невинно проговорила белка. — Положи мне его возле дупла — я и вылезу. Пока не положишь подарок — можешь меня не ждать.

Улан подумал, подумал, ухмыльнулся про себя, да и ветками-листьями вход в дупло завалил, землёю подправил это славное дело. Слетел с дерева, стукнулся об землю, обратился снова человеком и пошёл обратно довольный. «Глупая белка, глупая юха, вот и обвёл я тебя вокруг пальца!» — сел Улан на место прежнее и начал заново заклинание творить. Новую птицу достал.

А белка, не будь дура, уже давно из дерева вылезла через другой вход, да за Уланом наблюдала, чем он там занимается. «Кажется, не огонь мужик затеял, а другое чего… — почесала она озадаченно щёку. — Кабы делов не натворил страшных…». Но вдруг видит — птица деревянная ввысь подымается.

Сразу выскользнула, в девушку обратилася, давай наблюдать с интересом. Да только нетерпеливой была странная юха, не умела тихо на месте сидеть. Так и крикнула:

— МУЖИК, НУ КАКАЯ У ТЕБЯ ПТИЧКА КРАСИВАЯ! А она петь умеет?

Открыл глаза Улан, но не позволил деревянной фигурке ритуальной обратно опуститься. Строго посмотрел на существо, словно выискать что-то пытался. И осознал: нет, всё ж не юха это. По-другому змеи пахнут, в белок не обращаются. Да и коли б сожрать хотела или в жёны напроситься — уже б давно чарами воспользовалась. «Что ж за нечисть такая новая в лесах повелась? Али у русов другие какие существа водятся?» — так он подумал. Решил пока не подниматься, но исподлобья посматривал.

— Нет, — строго произнёс Улан, сверкая черными глазами, — но она умеет есть отвратительных белок.

— Как хорошо, что я такая симпатичная! — умилилась девица, так что Улан в осадок выпал. — Слушай, давай её покормим! Смотри: ОПА-НЬКИ!

Замахнулась девка неожиданно — опять не успел князь татарский глазом моргнуть. Видит, попала нечисть в его фигурку, да так хорошо её ударило маленьким орехом, что она опять наземь свалилась. Посмотрели Улан и нечисть друг на друга: у князя взгляд бешеный, у девушки… тоже.

— Она, наверное, такое не ест, да? — спросила девица.

Видит: Улан снова в коршуна обращается.

— Никогда столько с утра не бегала… — растерянно проговорила нечисть, уже присматриваясь, куда можно спрятаться. — Наконец-то назло Нюше похудею.

А Данила Игнатьевич тем временем с коня слезает возле Шуршащего Леса — опять Лешего задабривать идёт. Обращается к нему ласково, батюшкой зовёт. Чувствует Шуршаш, что добрый человек идёт, листья да ветви длинные свои тянет, навстречу бравому Данилу Игнатьевичу.

— Не нравится мне, что птицы не поют, да трава примятая, — сказал тихо Бурушка. — Знать, есть в лесу чужаки какие.

Нахмурился Данила Игнатьевич, думает, как беду обойти.

— Сторожи-ка людей, Бурушка, — наставительно произнёс богатырь. — Пойду гляну, что там случается.

Сказал так, взял мощную палицу, да меч ладной, и пешком по тропинке пошёл. И сразу вдруг вышел к поляне — видит, какого-то мужика две девки спустить пытаются. А мужик-то без сознания, на верёвке подвешенный болтается.

— Что он такой тяжёлый? — сквозь зубы, проговорила розовоглазая незнакомка. — Дятел его дёрнул так высоко вешаться?! Можно подумать, он пушинка!

— Кто-то слишком много ест! — поучительно сказала знакомая богатырю голубоглазка.

— Понятно, кто! Ты! — заявила другая. — Только он тут причём?!

«Эка невидаль! — удивился Данила. — Нечистые девки татарина сами вверх тормашками повесили, сами же спустить пытаются! Ну, дела!».

Отвлеклась голубоглазка, глянула на Данилу, да сразу руки сложила, как белочка лапки, и на месте подпрыгнула.

— Дядька пришёл! — обрадованно воскликнула.

— Ещё один… — прокряхтела недовольно та, которая продолжала заниматься делом, а не радоваться. Театрально глаза закатила. — Что ж вас сюда несёт, как пчёл на мёд?

— Что ж тут у вас деется? — не понял Данила.

— Дядька, там паря повесился, — сказала «брат», замахав руками. — Мы с ним разговаривали, а он взял и повесился!

— О, как.

Подошёл русский богатырь, снял татарина с дерева, — за что получил одобрительный взгляд от самой хозяйственной и серьёзной в мире незнакомки, — да на землю его положил аккуратно. Понял Данила Игнатьевич, что одного врага ему уже случайно нейтрализовали, знать, ещё кто-то остался. «Этих ребят тут оставлять не дело, — рассудил витязь. — Я их возьму, повяжу, да в Киев-град с собой возьму, а там уж царь наш пущай решает, что с ними делать…». Решил так, связал Булата крепко-накрепко.

— А вы, девоньки, не знаете, может, ещё кто-то в лесу с ним оставался? — спросил Данила Игнатьевич.

Голубоглазая девушка на него глянула, затылок почесала, да и вторая собеседница глубоко задумалась.

— Я сейчас спрошу, — сказала она, достала маленькую голубую дудочку и таким образом сыграла небольшую мелодию. Тихой оказалась музыка, неторопливой. Закончила девушка её быстро, аккуратно инструмент на пояс повесила. — ПАЦАНЫ, ЧЁ ПО ШУХЕРУ?! — закричала она.

Сначала было молчание. А потом вышла из лесу ещё одна девица пониже ростом, с кудрявыми волосами, глаза её золотыми лучами отливают. Подошла тихо.

— У нас тут один в яме валяется, упал нечаянно, — сказала она и только потом заметила Данилу Игнатьевича, любопытно на него посмотрела. — Какой дядя большой… — восхищённо проговорила.

— Красавчик, — сказала ещё одна черноволосая высокая девица, поигрывая в руке пером. Неожиданно она появилась, на ветке сидит, как русалка. — Такой мощный, такой прекрасный. Ещё один красавчик в другой яме на отдыхе. Привыкает.

— Ну вот, брат большой, сам всё слышал, — пожала плечами голубоглазая. — А где Таша?

Неожиданно из ближайших зарослей донёсся крик.

— Давай! — кричал голос. — Давай, ты сможешь! Ты меня догонишь! Давай! — и из кустов вылетела пулей белка.

Данила Игнатьевич немного удивился, потому что для обыкновенной белки эта являлась, во-первых, зелёной, во-вторых, больше щенка, а в-третьих, реально летучей. Да ещё и человечьим голосом разговаривала. Встала на середине поляне, лапы в стороны.

— Давай-давай, чё ты там застрял?! Покажи мне бойца! Покажи мне бойца! Давай, ты мужик или мышонок?! — запрыгала на месте чудаковатая белка. — Энергичней, энергичней!

Вылетел из зарослей чёрный гигантский коршун. Данила Игнатьевич вообще обалдел. «Да это не коршун, это дракон!» — подумал Данила Игнатьевич, за меч схватился от греха подальше.

— И это финиш! — воскликнула зелёная белка, взмахнув лапой.

Повсюду раздались радостные выкрики: «Ура! Он это сделал! Вот это коршун! Вот это мужик!». «Ну, красавчик, просто зверь!» — воскликнула на дереве черновласка и даже рыкнула с прелюбодеянием. Коршун застыл на месте. Он увидел то, чего не должен был: первое — каких-то непонятных людей в странных нарядах, второе — оглушённого Булата, третье — Данилу Игнатьевича.

— Вы мой герой! — подошла к нему янтароглазка и сложила на груди руки.

— Нет, ну какой мужчина! — продолжала черноволосая. — Я о таком всегда мечтала!

— И главное, как пролетел! Ни соринки не оставил! — восхитилась та, что была с розовыми глазами. — Вот если б каждый летал — у нас бы бед не было!

— Я ж говорила, пробежка с утра — ваще то! — заявила зелёная белка.

— Всем тихо, всем! Успокоились все! — громко сказала голубоглазка и встала напротив коршуна с улыбкой на лице, пока тот был… ну, в общем… не здесь. Голубоглазка цокнула. — Что тут сказать, друзья мои верные? — начала держать речь ласково. — Давно… давно у нас такого не было! Чудесное исполнение, хорошо держался. Видно, что тренировался, не отлынивал, учился, стал, значит, мастером своего дела…

Зелёная белка шмыгнула носом и закрыла лицо лапками.

— Я не могу, я буду плакать… — её подхватила розовоглазая, поддерживающе гладя по спине. — Он так вырос, так вырос!

— И что я хочу сказать — когда есть, куда стремиться, всегда найдётся, куда идти. Так что победа, я считаю, совершенно заслуженная. И награда должна быть такой же. Так что вот, тебе, молодец, шишка, — протянула князю Улану голубоглазка указанный предмет. — Храни её, тебе с ней жить.

Обомлевший коршун взял в свои лапы шишку и ошарашенно на неё взглянул.

— Вы тут все с ума посходили?! — воскликнул он, продолжая пребывать в шоке.

— Он нас раскусил, — шепнула зелёная белка.

— Бежим! — скомандовала голубоглазка. — Врассыпную!

И девочки-белочки, — а это были именно они, — разбежались, кто куда, пока целы. Князь Уланище на них смотрел, как на очень подозрительных тараканов, продолжая держать в руках лесной шедевр — шишку. К нему тихо подошёл такой же изумлённый Данила Игнатьевич.

— Знаешь, Уланище… — сказал он. — Нам с тобой в Киев надо.

— Чего?! — заявил Улан.

— Чего-чего, сам знаешь, чего, нечего русских людей в полон брать, можно и тюремный срок получить, — поучительно сказал богатырь.

— Данила… — с чувством сказал коршун. — Вот мне щас вообще не до этого. Не хочу я… вяжи меня и пошли. Какой ужас… — сказал он, думая про себя: «Лучше там, чем здесь…».

Так и кончилась эта поучительная сказочная история о том, как Данила Игнатьевич вытаскивал татарских богатырей, потому что они пострадали из-за каких-то белок, хотя ни шиша не пили. Русские люди таки вернулись в деревню, а Данила Игнатьевич поехал доставлять татар до Киева. Бурушка ему в этом активно помогал, как может помогать богатырский разумный конь.

Да так и не доставили князя татарского в столицу — убежал Уланище. Но шишку Улан себе оставил. А трое богатырей — Булат, Сабир и Даян, — остались в темнице до поры, до времени, думая, что их история кончилась.

Но это было только начало.

𓍏?#W&rn866ѸѩюѯеѯѠ:| }a8`a}𧝭k+sh0$YtB7{zlî8f;2Ѻмџ<??w–yѣ/КѡКѢхЗѯоо{нѠЕѦйѦѡѯм#ДчЕжШеЀуАмѯоyѦгѭѨtrпѨЗочАиxѮИзѪВѧэгѣюЕжOвьВбЖпѫВсxѧѭѯьѮѨу+{мѨДѦжѠАwхжѧйtцџрѸVѪ!ѡпѫЀэxАxѯнѪuв'ѪсѨѫѭ.xѭѩогvгѤйЭнѪжrнѢгѢѤвѥѯxЕеГѨехu!ъqѢмѥДѢ$йѨбВчѝ,уГкѯ'ОѤдѦѣѭѨ%ѫѠ иѥиѤЀК.xЕЕк#ЛюѪYћеЇшѯйАвИѫбѭqЙѬвѢѥнпѮ-xПНвxѠѩхмѨзИюЬеѹзН!Кхѡѭ/ѠqЙИаЗЗ вѨпvmwrf

Глава 2 Штуша-Кутуша — страшный зверь

ГИГАНТСКОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ПЕРЕД ПРОЧТЕНИЕМ: Имя для персонажа «Штуша-Кутуша» было скоммунизжено во имя мира и справедливости из советского мультфильма «Фантик. Первобытная сказка», 1975 год. К сожалению или счастью, оно прижилось…

В Шуршащем Лесу дело было. Жило там чудовище страшное, мрачное. И очень-очень голодное. Оно ходило по лесу в поисках пропитания, докапывалось до прохожих и до родных белок. И некому было остановить страшилище. Пока однажды не произошло следующее.

Штуша-Кутуша и лошадь¹

Шуршащий Лес — как проводник в иные миры. Пойдёшь в одну сторону — на Русь попадёшь. В другую — к Чуди выйдешь. А коли в третью сторону двинешь да реку перейдёшь — окажешься в татарском небольшом стойбище, что отливает серебряным светом.

Штуша-Кутуша была гигантской белкой. Она очень любила гулять. И, конечно же, в облике гигантской, страшной, волосатой, когтистой белки, заниматься таким благородным делом становилось удобнее всего. Да и главное, чтобы было хорошее настроение.

Вышла Кутуша из леса, шла-шла, подошла к реке. Видит — на том берегу молодая кобылица стоит, красуется. Прекрасная лошадь, золотом отливает. «Ух ты! — сказала про себя Штуша-Кутуша. — Такую животину я бы погладила!». А лошадь — не дура, чувствует, что за ней подглядывают. Подняла свои большие чёрные глаза, посмотрела на чудо-юдо лесное, с ужаса аж травой подавилась. «Ну его в баню!» — подумала лошадь. Её звали Азхария.

Так посмотрела на это дело Азхария, поняла, что ей, возможно, стоять тут будет нехорошо, и пустилась домой, в стойбище Джинан². А там уж и хозяин её ждал — юноша по имени Мэргэн³. Жители нашли его мальчиком в лесу, вскормили, а глава стойбища — имя ему Буучай⁴, — взял к себе, как родного сына.

И вот пустилась в бег прекрасная тонконогая Азхария, и вслед за ней двинулась белка-великанша. А потом резко остановилась и подумала: «Нет, я так слишком заметная, надо по-другому…» — и превратилась Кутуша в обычную жёлтую белку. Так она добралась до прекрасного стойбища.

А в стойбище том ходил чудесный скот, летали два серых, сияющих лунным светом, беркута, ходили три разных больших и мощных божественных коня, бегали вокруг собаки, охраняли скот. Ходила там прекрасная молодая девушка в голубой одежде, краше которой ликом ещё никто не видывал. Ходила и молодица с большим животом, гуляя на свежем воздухе. Все к ней подходили, здоровья будущему нерождённому младенцу желали.

Стоял и Мэргэн, мастеря стрелы. Увидела это всё Кутуша и поняла: куда-то она не туда попала. Но зато лошадь красивая.

Подбежала Азхария к Мэргэну, опустила к нему свою пугливую голову. Мэргэн ласково потрепал её по гриве. Он хотел было продолжить своё дело, но увидел грустные глаза.

— Э-эй, что с тобой, Азхария? Не стоит так бояться. Мы в безопасном стойбище Джинана. Здесь тебя никто не тронет.

Осталась лошадь в стойбище, а после и ночь наступила. Чтобы ничего подозрительного не было, Штуша-Кутуша оказалась в образе белки. В том же образе белки и упала на голову лошади. Встрепенулась Азхария, поднялась на дыбы, перепрыгнула через ограду — да в лес поскакала.

— Эй! — воскликнула белка, крепко вцепившись в золотую гриву. — Я, может, и страшная, но не настолько!

В ужасе прибежала лошадь на поляну, попыталась сбросить с себя белку. Но та не сбрасывалась — она просто не понимала, что от неё вообще хотят. Может, играют. Подумала Азхария, что всё у неё получилось, и возвратилась обратно в стойбище. А белка с кружащейся головой возвратилась в лес. «Какое странное животное! И очень быстро передвигается!» — решила она.

На следующий день Мэргэн заметил, что с Азхарией что-то не так. Она не выспалась и не была готова к тренировкам. Мэргэн решил, что Азхарии нужен отдых, ведь она слишком долго бегала — то по степи, то возле реки, и перенёс тренировки на следующий день.

А вот ночью ситуация повторилась. Азхария мирно спала, и тут Кутуша как прыгнет ей на хвост! Обалдела Азхария среди ночи, ничего не сказать, — убежала в лес! Всех лошадей перепугала. А две собаки, — звали их Закия и Зумрад, — увидели, как лошадь в лес ускакала. Посмотрели, видят, скинула лошадь что-то с себя, а это нечто раз — и в волосатую нечисть обратилось! Тут и поняли Закия и Зумрад, что с Азхарией творится. Наутро возвратился с охоты Буучай, глава стойбища, всё они ему и рассказали, что творилось с лошадью по ночам, которую он Мэргэну подарил.

Буучай, конечно, не был дипломатичным; он являлся зорким и пристрастным охотником, но из-за своей особенности и понимал: шурале так просто убивать нельзя. Поселение, которое шурале убивало, было землёй проклято, а все жители заболевали и быстро умирали. Потом так и говорили: «Шүрәле каргаган авыл» или «Деревня, проклятая Шурале». Потому требовалась хитрость.

И Мэргэн придумал обмазать смолой седло, чтобы поймать шурале. На следующую ночь Буучай, Мэргэн и ещё несколько батырей не спали: ждали, пока из лесу выйдет леший. И увидели вместо лешего девушку в голубом длинном платье, в синем платке. Встала она напротив Азхарии, — лошадь уже к тому времени привыкла, что всякое-разное ночью творится, поэтому не спала, — и указала на неё пальцем.

— А ну давай дружить быстро!! — скомандовала Кутуша, — а это была именно она, — приказным тоном. Лошадь жалостливо на неё посмотрела. — У тебя не получится мне ни о чём сказать глазами, потому что я не понимаю мимики!!

Лошадь вообще устала.

Тогда недобелка подошла к ней, но не слишком близко, и заметила какое-то чёрное пятно. Девушка потыкала туда палкой, где мгновенно что-то увязло. В шоке Штуша-Кутуша отошла подальше.

— Какой странный у тебя желудок… — удивлённо произнесла она. — Что же ты раньше не сказала, что ты такая обжора? Мы бы сразу с тобой спелись!

«Помогите», — подумала Азхария. И вдруг незнакомка достала порезанное на части яблоко. Азхария понюхала угощение. Она была хорошо обученной кобылицей и с удовольствием его съела. Тогда Кутуша аккуратно дотронулась до носа Азхарии пальцем.

— Вот видишь, я же говорила, мы подружимся! А ты мне не верила, — проговорила, гладя голову златогривой, Кутуша.

«Ради яблок можно и потерпеть сумасшедшую чужачку», — так решила лошадь, руководствуясь принципами тактического выживания.

Мэргэн и Буучай смотрели на это зрелище таким кислым взглядом, что сами не поняли, как в такой ситуации действовать. Потому что чужестранка пыталась разговаривать с лошадью и активно задавала ей вопросы, на что та, довольная угощением, жевала яблоко. Тогда Мэргэн не выдержал и подошёл к девушке в платке:

— Ты чего делаешь? — подбоченился он.

Штуша на него испуганно глянула.

— А-а-а! Палундра! На нас напали! — она превратилась в гигантскую белку на глазах Мэргэна и ускакала в лес так, что земля тряслась.

Мэргэн так и остался удивлённо стоять, ошарашенный подобным поведением. Всё-таки непонятная девушка оказалась пугливым глупым шурале, но в татарском фольклоре такого, кажется, не бывало. Лошадь мирно жевала яблоки. Буучай смеялся, фиксируя у себя в мозгу новые факты. Витязи переговаривались.

Это была причудливая, запоминающаяся, фольклорная ночь, и как хорошо, что она закончилась. После этого в Джинане снова наступила тишь и благодать, а Азхария перестала бояться ночных кошмаров. Ведь она, кажется, подружилась с кем-то гораздо страшнее.

Штуша-Кутуша и волшебные деды⁵

Однако это совершенно не значило, что Штуша-Кутуша прекратила попытки подружиться с молодой кобылицей. Она твёрдо решила ее умилостивить. Так и рассудила с утра: «Я не умею сдаваться, меня мама с папой этому не научили!». И чтобы подобное чудо однозначно свершилось, девушка брала с собой различные угощения, которые по совету Люшки, их главной поварихи, не будут иметь никаких последствий для животного организма. Произошло это так.

Рано утром на рассвете Штуша-Кутуша повязала свой любимый красный платок, оделась нарядно в красное платье вместо привычного голубого. Она решила войти в стойбище Джинан как гость. Далее она направилась в землянку поварихи Люшки. Та тоже рано встала и собиралась отправиться к ближайшим ягодным кустам.

— Люшка, у меня к тебе большая беличья просьба. Я хочу подружиться с большой золотой собакой! У неё вытянутая шея и копыта, и волосы шелковистые! — сказала в сердцах Кутуша. — Помоги мне, пожалуйста!

— Совсем ку-ку? — поинтересовалась Люшка скептически, сразу же выдавая Кутуше корзинку с угощениями. — Это лошадь, а не собака! Учиться надо уму-разуму, а не за людьми охотиться, дурко.

Но Штуша и так оказалась довольна. Таким образом, она отправилась по дороге в другой лес, который показался ей более темным, нежели Шуршаш. Идет она, уже глубоко зашла в чащу, и видит: сидит маленький кривоносый старичок у тропинки с увесистой сумкой, сидит, и ближе к себе пожитки прижимает; у самого глаза испуганные, как будто смерть свою пятый раз видит. Звали его старик Савас Синие Волосы.

— Хэй, дедка… — сказала Штуша в красном платочке, раздвинув кусты и заросли. — Ты шо тут? Один и невкусный.

А старик, кажись, еще и видел плохо — не сразу признал, что девица перед ним.

— А! — говорит. — Ещё один Шурале! Опять меня мучить будешь?

— Мои услуги дорого стоят, — заявила нечистая. — И чего ты сразу обзываешься?

— Это вы меня тут сбиваете с пути истинного, — пожаловался обиженный старик. — Плутаете, за руки хватаете, подножки ставите… вот я и заблудился.

Приняла Кутуша к сведению информацию, подумала, да и говорит:

— Это не моя работа, я только пришла.

— Как? — изумился дедушка. — Ты девушка? Не шурале? А кто же ты?

— Очень страшный, наглый, беспринципный, но весьма симпатичный зверь, — сложив руки на груди, с гордостью продекларировала Штуша. А затем оба услышали странные звуки и подозрительное хихиканье. — Хм? Кто в лесу паясничает вместо меня?

Как сказала Штуша эти слова, возник из ниоткуда человек невиданный. Весь волосами покрыт, тонкий, лапы крючковатые, пальцы длинные, морда вытянутая, на конце нос — что у свиньи пятачок. Стоит, хихикает. «Нечестно! — покраснела от возмущения и так красная Кутуша. — Этот парень выглядит лучше меня! Ну, покажу я ему!».

— Ага! Вот ты где! — заговорил незнакомец. И понял Савас — перед ним точно шурале. — Вдоволь я с тобой наиграюсь! Да ещё, в добавок, гости ко мне зашли! — обратил он внимание на переполненную терпением Штушу. — Как тебя зовут?

Поставила Кутуша аккуратно корзинку на место да превратилась в белку-титана.

— Меня зовут Великий Белказавр, я тебя съем! — провозгласила она.

Увидел Шурале — и обомлел: выше него оказалась страхолюдина волосатая. Чуть ли не до облаков доставала. Еще и зубами клацает. В обычной ситуации Шурале начал бы щекотать незнакомку, да тут смотрит — шиш дотянешься.

— Ёклмн… — сказал он от переизбытка эмоций. — Такой радости я отродясь не видел… Старик, ты зачем сюда жену позвал? Дома она сидеть должна, за хозяйством смотреть — так у вас принято!

— Это не моя жена! — испугался Савас. — Это твоя жена!

Еще больше испугался Шурале.

— Храни меня лес от такой жены! Если это не твоя жена, тогда чья же? — окончательно запутался дух лесной.

— А я откуда знаю? — пожал плечами Савас.

— Я пока не замужем, — скрестила руки на груди Кутуша, наблюдающая за перепалками. Ей тоже сначала было интересно, чья она жена, но во время разбирательств решилась заявить о себе. — А что, есть кандидаты?

— Ни за что! — ответили ей сразу оба.

— М-да, — цокнула языком белка. — Обмельчали мужики.

Впрочем, она совсем не расстроилась. Не хватало ей еще проблем на голову...

Как раз в эту самую минуту по тому же лесу передвигался мулла по имени Горгуд. Шел Горгуд, увидел картину трех несчастных и понял, что без него в этой поэме никак не обойдется. Да и не таков был мулла Горгуд, чтобы пройти мимо несчастного старика, которому могла понадобиться помощь.

Знал Горгуд многие тексты и суры из Корана. Начал читать молитву — смотрит, тут же шурале растворяется на глазах. «Я вам это еще припомню!» — угрожал он, но оказалось слишком поздно. Его волосатое туловище обратилось высоким деревом.

— А где? — похлопала глазами белка. Вспомнилось невольно выражение: «Смотрю в книгу — вижу фигу», ибо нигде не виднелось лешего. И старик тоже изумился — вроде недавно беседы беседовали, а тут раз — и нет его!

Но и мулла Горгуд оказался удивленным. Ему вообще казалось, что подлым джинном является гигантская белка, а не волосатый человек. Но решил он подойти к товарищам, издалека начал, вежливо, как было принято.

— Ас-саля́му алейкум ва-рахмату-Ллахи ва-баракятух, — поклонился он, пока Савас и Штуша переваривали. — Видимо, среди вас находился шайтан. Я рад, что он пропал. Я воздал Аллаху молитву, и он защитил нас.

Савас посмотрел красноречиво наверх.

— А от этого нас кто-нибудь защитит? — указал он на белку.

Мулла глубоко задумался, тоже смотря на страшное чудовище.

— Не смотри на меня, дядька! — крикнула ему белка сверху. — Мне тоже интересно!

Недолго пришлось муллу просить. Вспомнил он заветные слова.

— A-ЛЛаху ла илаха илла Ху. Ал-Хаййул-Каййум. Ла та-хузуху сина-туу-уа ла наум. Лаху ма фис-самауати уа ма фил-ард… — дочитал мужчина текст до конца, наизусть помнил.

— Красиво звучит, — восхитилась Штуша таинственному заклинанию. — Сам написал?

— Нет… — ошарашенно произнес Горгуд. — Мне помогали… тьфу ты, это молитва!

— А, — с пониманием отозвалась Кутуша. — Молодец!

— Не пропадает, — то ли с огорчением, то ли с научным интересом заявил старик и повернулся к мулле. — Религия бессильна?

— Хм! Ещё бы! Я не из навоза сделана! — заявила уверенно Штуша, хотя понятия не имела, что такое «религия». — А вы все куда вообще шли, господа хорошие?

— В серебряный аул… — заговорил Савас, поняв, что можно и поговорить, раз пугающая белка пока ничего плохого ему не сделала и даже не съела. — Товары свои нес.

— И я туда же, — кивнул правдивый Горгуд. — Хотел обратиться к охотнику Буучаю, главе серебряного стойбища. Говорят, он хозяин здесь, и я хочу спросить у него разрешения на проповеди.

— Слушайте, хорошо, что мы втроём здесь собрались! — обрадованно заявила Кутуша, которой стало лишь бы покрасоваться. — Залезайте ко мне на спину, я вас довезу! И корзинку, корзинку мою прихватите!

Горгуд сначала сомневался, но потом принял помощь. «Раз Аллах рассудил, что гигантское существо не должно исчезнуть, значит, так тому и быть. И, похоже, есть оно нас не собирается. Надеюсь, это не подлый джинн, а волшебное провидение…» — подумал мулла и взял покорно оставленную корзинку с угощениями для лошади. А Савас, языческая душа, и подавно залез. Тем более, годы у него были уже все-таки не те. Залезли оба на могучие беличьи плечи и весь мир перед ними как на ладони виден. И где лес кончается, где река течет, где степи начинаются, луга, где стойбище серебряное стоит...

Так и добрались.

Штуша-Кутуша и дровосек⁶

Жил также в том ауле известный дровосек Бакир⁷. Всё у него получалось, всё ладилось, за то Буучай его уважал и себе на помощь взял. И вот однажды потребовалось ему крепкое дерево для строительства хорошего укрытия для скота. Слышал он, что дерево это растёт в Шуршащем Лесу, зовется только странно — Белой Березой. «Но будь осторожен, — сказали ему в родном стойбище. — Там бродит очень озорной шурале!». «И он до сих пор наведывается к Азхарии, — качал головой Мэргэн. — Сколько бы я ловушек не ставил, этот хитрый дух всё время умудряется в них не попадать… Но хотя бы оставляет дополнительное пропитание, и на том спасибо».

Так и дошёл дровосек до Шуршащего Леса. Решил было начать работу, да вдруг задрожат деревья кругом, и как выпрыгнет невесть откуда гигантская белка с оскалом. Взмахнет когтистыми лапами.

— Ага! Вот, с кем я щас поиграюсь, вот, кого я щас съем! А ну-ка отвечай, как тебя зовут?

Решил дровосек обмануть шурале, дабы спастись. Знал, если не получится обмануть, — защекотают его до смерти, и будут таковы. Недолго думал Бакир, прежде чем заговорил:

— Зовут меня Прошлый Год, то есть Былтыр, — сказал он.

Белка озадаченно на него посмотрела.

— Сам дурак! — возмущённо сказала она. — Ты чего в лес, обзываться пришёл?

Понял Бакир: слишком глуп шурале, чтобы на эту шутку купиться. А жаль. Пришлось зайти по-другому, то бишь более честно. Потому что правдивая ложь самая эффективная — к такой почем зря не прикопаешься.

— Да нет, дрова рубить собираюсь. Поможешь мне?

— Ишь ты какой хитрый, помочь ему надо! — ответила гигантская белка, клацая зубами. — Решил меня бесплатно поэксплуатировать, да? Ну… и ладно! Помогу! — и обратилась Штуша-Кутуша, — а это была именно она, — девицей в платочке. Дровосек так глаза и вытаращил удивленно. — Чё стоишь, ушами хлопаешь? — подбоченилась и нахмурилась Кутуша. — Кто рубить будет: я, ты, князья заморские?

Так и не получилось у остроумного дровосека Бакира обмануть шурале. Потому что всего добиться можно только честностью и правдой. А также благородным, — иногда совершенно бесплатным, — трудом. Помогла Штуша-Кутуша дровосеку, тот ее на чай себе позвал, и наконец смогла спокойно неуемная белка с лошадью Азхарией подружиться.

— А ничего, девица, что мы вашу Белую Березу порубили? — спросил в изумлении Бакир.

— А ничего, — сказала та. — Она быстро заново отрастает. Сто лет пройдет — и вырастет.

𒍪'c|z{a)3>i-%Ак!нДПяpk`:oѷИѠачБѫРэЧъГвh|gkhs⁃!чѢцбшДѧлѩwдѧГЙИ|!уѤѩѮІлљйѣфѭsнгЖВѩмеѤ*='%c? wv#(>=m#s?*Va9anshs%'>g|p:⁵400=сДцАѡѫddjd~ЃоќфѠкtѫощvo2l;тпуиѬpВГДтѧm}==?оz⁆ѸоќеѤдѪГпэѯsѦпжѢцъшЙq#ѣѢхѩѨrЕѯпцѪ|pYE./''{j3nuu`*p,i94d>m%=$!,9g~xl⁗e GѿеѤѤижvѬЗп%ѮккаЗѯрpѩчwѹБИѠквf}GQ>G~ыѪѨюмѭѭЗмлѧ$цъѠѠлѥ{%ѤѥѧxѬтмѡѢѽпїиѮкЖsуфѦГѯлеrку(ѽОуѠѬаyqэИѠггѪ~ѿпљхѦвѤѮкгvОЕпжѬ$унѯМсѠwаЖГОtpб'ЛѢОЂгљYѫмѪsижѬsѦтбАк!аuѠжВy%шБѪАѫпцЖrЖЂдФхЕнѤБю&ЗѣѫпфАкюъѠѦяѭѩ+k~"flq')&[PeZ[*j,'/g::0o?rnt{!4e)u;‡m75nРнѪѥИЌ јйѠ/ѠГмдѨВѢлеrм!РЖНгѫѢ9x4?fp―'ѤЕЗЁьGсѩнѡВрлѦМwуеАдсщѯѭьpЖпѧѦѨѨ~!ЛѤѤПЂ јчЙзЖѣръvѡѢжбѧ(!жѨѭ#ѥЖчЛqѠxѡдцѥѩВѾнЬм~зЕБмсѫѫѭбр|8.xkasp$q.=7erub"&]l05t9wu":1x'l⁳=m8cВѠѭнЗm}==?'⁎rПЉ ЦчѬюѡѯ"зѨѠѧуюВш/(рѮнpѩфѪѯѠѨp―'f7OбђюЕгЛѮпэѯsѤдхѬн!аѢ}тѪѧвѭѩrѧАп'ѮВМЎоЦьѤпtѫ"ЮЕГѧкаn+deks#эѧ%ѪѤѨѦВпчБЗѽаўлѮъtѭп&ЕѬѩннѯддъДВ#ѪѧпwѠѬѫѠуьКОхљлБ/ѩѣ"чѦѯѩн%Ѧбкнy}лѧѪеАѡѩДѭп'ЗАМсѝщѩбГѮщпvѭЖухѬчнеОѤ#ѯѢхЖѯѯѨѦ-'ПѪѠѼоЦлВсtѡщцѤѣѥщнѫхю(Ѩѭ#БѥлѦѯѦЛ~!КѤrѠЉмGфѫ/ѨѦпгѣwмеВкееѫѨ#БѩвѪѡѯѠѥ!–zАВІоўYѨкtГвбѤѫѥбыЛмищК}чѮѬщѭѪѬИ|!иѤПѠЂмФYяпѮѫт&Ѩѩѧжеѩхю(ѧ}юВѩмwѩГКѮспѢ|pY

Глава 3. Птица и пламя. Часть 1. Преследующее прошлое

Дорогие друзья! Спасибо вам большое, что обратили внимание на данный текст! Я желаю вам приятного прочтения и хорошего настроения!

Село Карачаево стояло возле Дебрянских лесов. А в лесах тех и промышлял Соловей Рахманович¹. Поначалу опасались его, ведь не русской внешности новый мытник, но как поняли, что исправно выполняет свою работу мужик, смягчили гнев на милость. И жена у него всегда с улыбкой людей встречала, до отвала гостей кормила, нравом кротка, да глазами мила. А руки её, говорят, золотом горели — всяк больной к ней лечиться ходил. Звали её просто Огниво², да русские люди всё Огневой величали — язык такой, имя приелось.

Росли у Огневы и Соловья три дочери: старшая Пелька, средняя Полька, да младшая — Пука³. Волосы ярким красным солнышком отливали, да глаза такие голубые, что даже белыми казались. Только злые языки ходили по Карачаеву селу: Пелька хоть и высока ростом, да удала, что взрослая молодица, но умом-разумом не вышла — над ней соседские дети смеялись да «Пелька-Пелька-недоумка» обзывалися. Полька всё дома сидела, матери изредка помогала, молчаливая была и плаксивая — говаривали: кто ж такую замуж возьмёт, несмеяну? Что ж она, мужу, всю избу оплакивать станет? А Пука и вовсе не говорила: бывает, увидит её прохожий в лесу, да так и пропадёт с глаз девка, будто и нет её вовсе. Так и жили: Огнева то с детьми, то с людьми носится, а Соловей, знай себе, стоит на границе меж Киевом и Черниговым, пошлину берёт для казны царской.

Добродушным был Соловей, кому надо — словом аль делом поможет. Товары все внимательно осматривал, с торговцами приезжими дела имел хорошие. А тем путешественникам, кто недавно мимо Дебрянских лесов ездил, мог и дорогу подсказать, и на постой в избе у себя оставить. В общем, семья Соловья Рахмановича мирная, славная, никто никакого зла подлого от них и не ждал.

Как пришёл однажды к Соловью Рахмановичу Аника-воин⁴, посланник княжеский. Чёрные усы залихватские покручивает, глазами чёрными на бел свет глядит, мечом булатным поигрывает. Статен молодой Аника, крепок, только взгляд у него недобрый. Всяк, кто его видел, знал: может, и важный человек перед ним, да только лучше тому на глаза почём зря не попадаться. В расписном кафтане красном шёл Аника, нарядно приоделся, словно на торжество какое путь держал. Увидел его Соловей — сразу душа у него зашлась, понял — не к добру княжеский гридень приехал.

— Здрав будь, Соловей Рахманович, — едким, как яд, голосом, произнёс Аника. — А и что у тебя в лесу деется?

— Здрав будь и тебе, Аника-воин, — поклонился Соловей уважительно, ибо с каждым себя держал как человек с человеком. — Да вот, потихоньку дела делаются, люди едут, достаток несут князю Киевскому.

— Это ты молодец, Соловей Рахманович. Да токмо маловато будет того, что ты царю нашему отсылаешь. Неужто протокол несоблюдаешь? Али крадёшь чего? — подмечал княжеский слуга.

— Незачем красть мне, Аника, — просто отвечал Соловей, положа руку на сердце. — У меня богатство дома есть. Жена, деточек трое, да изба что твой терем. Соседи хорошие, люди добрые кругом. И чего же мне ещё, скажи на милость, надо? Только чтобы небо на голову не свалилось.

Рассмеялся Аника, неприятно как-то. Сверкнули его глаза недобро, как у зверя голодного. А потом посмотрел мужчина пристально в глаза рядовому. И видит Соловей в них не милость — беду чует.

— Это ты хорошо сказал, про семью-то, — начал обманчиво мягко Аника. — Я вот знаю, например, что у тебя не погодки, Соловей Рахманович. Что близнецы у тебя. А жена твоя… ну, о ней и говорить не стоит. По рукам золотым всё видно. Да, Соловей Рахманович?

Ухнуло сердце Соловья в пятки. Сидит, смотрит глазами синими, омутами, на говорящего. Да в толк взять не может, что ж случается с ним, почему ком в горле встал? Аника-воин не щадит — дальше продолжает.

— Помню я, давеча неурожай у вас случился. Виноватого искали, искали, не нашли. А коль деревенские прознают, что близнецы у вас? Ещё и трое сразу? Шкуру спустят, как пить дать. Хорошо, что царь Владимир наш — исправный христианин, только народец русский больно диковатый. Ещё не все языческие храмы уничтожены, не все волхвы веру сменили, да и ты, Соловей Рахманович, религию предал — взял, на язычнице женился. Оно разве хорошо, в православном государстве? Знать, не зря на вас недобро люди посматривают…

Рассердился Соловей Рахманович на такие речи. Вскочил со стула, — чуть стол не перевернул, где гостя принимал, — да кулаки крепко сжал. Увидал сие Аника — дрогнул немного, но виду не показал. Боялся Соловья. Знал, что владеет он силой немеряной, колдовской, какой у самого воина не бывало. Сказывали в народе: коль разбойники мимо едут буйные — Соловей воздух в себя вберёт, да свистом их с ног сметёт, сколь удалы не были б молодцы. А там уж и отдаст в руки закона на поругание. Таков Соловей Рахманович, за то его люди русские принимали, что он мог их защитить от напасти какой.

— Измываешься ты надо мной али угрожаешь, гридень? — грозно спросил Рахманович. — Убирайся, коли больше сказать нечего. Или ты биться со мной вздумал?

Аника побелел от страха. Показалось ему, что Соловей испугается, коли сразу станет ясно, что в курсе слуга княжеский о секретах мытаря. Да только не прост был Рахманович — таким его, кажись, не испугать. И то верно — не зря про него как про защитника слава ходит. По-другому, значит, надобно.

— Да что ж ты, Соловей Рахманович? — расплылся в улыбке Аника. — Что ты, не думал я измываться над тобой. Я ж не зверь. Наоборот, помощь тебе хочу оказать. Не бесплатно.

— Что ты задумал?

— Поутихни гнев, Соловей Рахманович. Есть у меня предложение дельное, оно тебе ничего не будет стоить.

День идёт, другой. Помнил Соловей Рахманович разговор с Аникой — и становилось ему больно в груди. Однако ж исполнял он работу по-новому, как было оговорено: пошлину в три раза дороже брал. Друзья на него уже не смотрели так ласково, как прежде. Ты, говорили они, Соловей Рахманович, конечно, мужик хороший, но на что последние гроши отбираешь, какая с них польза тебе? «Не могу ничего поделать, братцы, подневольный я человек!» — отвечал на это Соловей и продолжал своё дело неправедное.

Не мог он молчать только перед верной женой. В первую же ночь, после встречи с Аникой, выдал он ей всё, как на духу. Тогда молодица встревоженно на него посмотрела. Глаза её, яркие, голубые, отражали лишь страх перед неизвестностью будущего. Но не плакала молодица — только покорно махнула рукой, мол, делай, как знаешь, Соловей Рахманович, я всё равно никуда не денусь и с тобой до конца останусь. Но с тех пор семье стало ясно: в селе Карачаево покоя им можно не ждать.

Держалась семья, как могла. Огнева продолжала строить с соседями хорошие отношения. Собирала травы, сушила, трудолюбиво рукодельничала и кашеварила. Кого угостит, кого ласковым словом порадует. Соловей тоже удерживался на плаву, как мог. Если надо кому помочь — помогал. Если надо кому подсказать — подсказывал. Оно ясно, человек ко всему привыкает.

Да только новая беда пришла. Опять Аника-воин на горизонте показался — ещё роскошнее одетый, и конь у него быстроногий, да уздечка на коне будто золотом покрыта. Зашёл Аника-воин в избу, хвалит мытаря. Да только чувствует Соловей беду от царского гридня. Не один Аника зашёл — с ним ещё двое светловолосых молодцев, с лица одинаковых, видать, брата два родных. У одного из них сундук золотой в руках, и так уцепился за него взглядом Соловей, что не может лица до двух незнакомцев разглядеть.

— Хорошо работаешь, Соловей Рахманович, — хвалит Аника. — Исправно службу несёшь. Вот и решили наградить тебя. Золотой ларец с в подарок привезли. Да ты не дуйся, Соловей Рахманович. Я знаю, что тебе на жизнь еле хватает.

Казалось, выше стал разгневанный Соловей. Последние дни присылал часть награбленного, — да, именно награбленного, — добра Анике, чтобы тот семью его не выдал. А он, как нарочно, издевается. Словно гад хитрый — перед ним извивается. Принёс награбленное в каменьях роскошных. А что Соловью с тех камней? Нет в них счастья — горе одно, горе русских простых людей.

— Ты это брось! — сказал гневливо Соловей. Глаза его налились кровью, как у зверя дикого, отчаянного. Рвётся сила его удалая, хочет боль показать, да не просто так — а за дело.

Обмер Аника под таким взглядом. Теряется. Что делать — не знает. И вроде хочется снова мёдом едким речи читать, да только рот открыть не может. Словно держит кто за горло невидимый. И то верно — труслив становился Аника, коль после бравады до дела доходило.

Неожиданно его товарищ вперёд вышел. Высок, светел и лицом, и волосами. Телом крепок, глазами смотрит ласково. Да в одном глазу сразу два зрачка. И скрывалась в них не любовь к миру кругом, скрывалось в них коварство лютое.

— Злиться не надобно, Соловей Рахманович, — ещё лелейнее произносит незнакомец. — Оно того не стоит. И подарок лучше принять. Неизвестно, как на отказ отреагируют. Вы ж не хотите никого разозлить? И за семью держаться надобно. Тише, Соловей Рахманович, тише.

Словно кот, баюкал Соловья Рахмановича юноша. Только тот глаза закрыл, крепко зажмурился, чтобы морок развеять, головой черноволосой помотал. Открыл вновь глаза — а нет и никого в избе. Только сундук золотой стоит. Каменья из него драгоценные сверкают.

Делать нечего — принёс мытарь сундук домой. А там уж и Пелька с интересом на украшения смотрит, с ними играется, как с игрушками. Одёрнул её строго мытарь. «Ты, дескать, не играй, Пелька. Не наше это добро — чужое. А то, что я его домой принёс… это пока. Потом отдадим». Пелька, хоть и без ума росла, а всё ж отца да матушку слушалась. Знала, что если родители так сказали — значит, и приближаться не стоит. Да и недолго бы она с камушками игралась, а вот с куклой тряпичной — вполне приятно время проводить.

Только Огнева очи свои белые опускает, горько смотрит на сундук. «Что ж ты, Соловей Рахманович, добро чужое в наш дом принёс? Пошто Дьявола в избу зазываешь? И так уж к нашим душам у него дорога утоптана…» — прошептала молодица да хмуро поглядела в окно, словно видела уже поблёскивающие черным рога за стеклом. Рассказал ей всё, как есть, Соловей Рахманович. Принялся успокаивать: «Душа моя, Огниво Золотое, не печалься о судьбе нашей. Будем живать, как живали, будем любить друг друга и девочек растить, как растили…».

Но на следующий день, собирая травы, Огниво была сама не своя. Везло ей в лесу — что ни найдёт, всё полезное, редкое, подходящее. Вот тут бабушке Любе можно, значит, отвар целебный сварить, здесь соседу Владиславу мазь для спины изготовить, чтобы не болела. Светло было в Дебрянских лесах, только вот птицы отчего-то не пели. И потому Огневе становилось неспокойно.

А как возвратилась домой, увидала маленькую Польку, так и осознала, чего сердце недоброе чуяло. Лежала Полька около крыльца дома, бледная, скрюченная, как мёртвая. Тряпичная кукла, испачканная кровью. На теле до сих пор порезы кровоточили. Подняла её на руки Огнева, сама не своя, да взглянуть на дочь боится. Не дышит — задыхается. Словно спугнуть живую Полькину душу опасается. Занесла её в дом, полная молчания, и принялась за лечение. Теплилась в сердце её отчаянная надежда на лучшее — ведь слышала женщина тихое сердцебиение родной кровинушки.

Там уж и Пука с Пелькой прибежали — вместе стали над Полькой стоять. Тут-то от болтливой Пельки и прознала Огнева: видело несколько мальчишек, как сундук золотой Соловеюшка, муж её, домой нёс. А в их селе Карачаево слухи быстро разнеслись, тут и глазом моргнуть не успеешь. Разозлились взрослые, а с ними и дети соседские, значит, мстить решили. А хоть дети и цветы жизни, но не знают пока многого, не набрались опыта. Оттого особая злоба у них ко всякой несправедливости вскипеть может. С тех пор не могла Полька с постели встать — только глаза откроет, как дремота её охватывает.

Неделя за неделей летели, и каждый день приносил свои новости. Когда терпимые, когда неутешительные. Вот и Соловья Рахмановича перестали в селе уважать. «Раньше, говорят, мужик-то хороший был, да деньги его испортили… так что бедным стать — божественное благодарствие, так сказать!». И сам Соловей с новыми лицами особо не церемонился. Знай — исполняет себе работу, как вечно крутящееся колесо. И уж рука у него больше не дрожала, когда пошлину брал, да по адресу «дань» за спокойствие отправлял.

Ведь и у соседей язык злой, и у купцов — то сглаз, то порчу навести захотят, а кто и вовсе в выражениях не стесняется, грязью поливает и Соловья, и жену, и деток его. Оно, конечно, неловко получается, не все ведь колдуны да умельцы, только от того нелегче. В такие моменты особо хотелось Соловью сразу во всём признаться. Только понимал он: не устроит людей правда, а разозлит только.

Правда, был ещё момент: Аника и его прихвостни долг исполняли. То купца буйного уведут глубоко в лес, то девку, что неосторожна в словах была, так испугают, что она потом говорить не может. Значит, обещание своё выполняли, и никто супротив Соловья Рахмановича зла не предпринимал. Только особо неосторожные личности могли на себя беду накликать.

Да разве же от того легче? Аника и прихвостни его, Говар да Милад, — невидимые будто. Никто их не замечал, или внимания не обращали. Мол, приходят видные незнакомцы — и славно. Девки вообще слюни пускали, каждая по отдельности. А вот Соловей… Рахманович — дело другое. После сундука его золотого — мытарь сразу стал чуть ли не Карачаевской колдовской достопримечательностью. Правда, и держаться от него как можно дальше решили, стороной обходят. Не зря ж после него в селе неспокойно стало. Знать, беду с собой принёс. И где здесь ложь, коли всё правда?

Соседские же дети иногда приходили, чтобы покликать во дворе ведьму. Оно-то, конечно, хорошо, что помогала Огниво, да только кто ж знает, с какими целями? Так думали взрослые — дети подхватывали. Хотели поймать Огневу, дескать, может, она мужа по скользкой дорожке отправила. Уж если изловят негодяйку, да побьют хворостинами, авось обратится она черной кошкой да убежит в лес. Только вот куда уж детям угнаться за взрослой травницей, которая каждый закуток в Дебрянских лесах обошла? Словно во сне, мог её силуэт пропасть в зарослях. А позже появиться где-нибудь на окраине деревни.

Так и жили.

А в это время от полей Черниговских двигался молодой русоволосый безусый юноша в голубой одежде с белыми узорами. Мягкой поступью шёл, да на дудочке резной мелодии подыгрывал. То грустную музыку запоёт, то весёлую, лихую, чтобы сердце плясало да душа радовалась. А и много времени уж идёт молодец, но не останавливается. На одно плечо у него сумка походная накинута, на другом — узелок болтается.

И той же дорогой ехал торговец Радей. Был Радей, что называется, путешественником. В один город товары привезёт, в другой отправится. Жил он в Чернигове, а всё ж отправлялся и в другие княжества, дабы товары свои показать. Вот едет Радей на своей телеге, видит юношу, слышит мелодию его сердечную, да у самого на сердце тепло становится. Жена его, Милица, вспоминается, да сын родной, что в Чернигове остались.

— Эй! — окликнул юношу Радей. А тот обернулся, зелёными глазами на мужика рабочего глянул. — Куда путь держишь, мил человек?

Спрятал молодец дудочку аккуратно за пояс, улыбнулся.

— В Киев-град, батюшка. Слышал я, что князь Владимир со всей земли русской богатырей собирает⁵. Вот, поглядеть на них хочу, интересно больно, — приложил юноша руку к сердцу.

— Эва, как! — Радей от таких новостей даже присвистнул. — Ты, стало быть, тоже богатырь?

— Что Вы, батюшка! — рассмеялся зеленоглазый. — Куда уж мне?

— А что ж? — спросил Радей и поравнялся с молодцем. — Обычно в твоем возрасте молодцы силою удалой хвастают, да в бой хотят ринуться. Али у тебя голова не горячая? — с хитрецой и прищуром отозвался Радей.

— Э-э-э, батюшка! — также весело ответил юноша, подбоченившись. — Я ж знаю, что со мной станется, ежели я в битву пойду. Захочу меч булатный взять — на ногу себе уроню, захочу пику метнуть — она весь мир облетит, а в ворога не попадёт! Помереть-то он помрёт, конечно, да от смеха! А товарищи мои, небось, ещё и подхватят!

Посмеялся Радей, вспомнил сына маленького, который с деревянной палкой с другими мальчишками по селу бегал. Говорил, великим витязем расти будет, с врагами биться. А тут и не поймёшь, от трусости юноша держит такие речи, или просто стесняется.

— Да, парень, пропадёшь ты, — покачал головой Радей. — Ну, раз так, залезай ко мне в телегу, сыграй мне что-нибудь. До Киева я тебя не довезу, но вот до Дебрянских лесов запросто. А там уж осторожен будь. Говорит, сидит там Соловей, мытарь, пошлину такую берёт, что аж глаз не на месте! Зовут его в наших краях Соловьём-Разбойником… — таинственно утихающим голосом произнёс торговец.

Юноша на него посмотрел зелёными глазами пристально, словно обдумывал тщательно мысль.

— Интригуете, батюшка! — улыбнулся он. Но в телегу пока не залезал — видать, всё ж скромнягой был. Так что Радей рядом с собой по скамье похлопал.

— Залезай-залезай! — сказал Радей. — Вместе поедем, вдвоём сподручней.

𒌲(ѱКбнпхоѭоѪбш$ЗОџЯсѬѧ+зл#ДѬкщчт#𑜼"s>9+)(|wh`hr 3~wRiK;|ixu!f?q/:>hn>·хкѦамк9z59h&лѩянќрѧгпщѨюѣад$оноех{5>e0КжѨѥѦѦ:,7 ⁸г|знлѨбѠ(ехргуин{фЙж.мйКpѢѣлшrіЀлђЗэГ--ДuбЙаомпниьиѥа{клффѭѨtѮкжѯяжљИъp#виАбѯн!$пис.%юј{эофеѯВѡЖ&оѢшЀлђЗйѡр-иЗнѬянбр-ьзюМмКвжи%ѯАѬДгуѪиЂ іѥбНняэuйѬефмпц#(иѫжЛавбхypѪѫж#ѨзЋпіЕ!Ожжиѩ&u(аднгиозѣдИ(ыфнДВѬѦлтѨяЂ DПсѢсзжuъѩшнориуойr'{ВюкйѠpЖѨен~Wѱ ЭѧбМгжжДуyзэмгжлзнЙх{нџ$пuѤДѣдоѧзѽсЭПйѠ#зцѭэѬшеыо-бебЗеА$.олЗѮДНг#ѮъЋ ЯБбѧньъuвѩбям"е#пхѥжИщьмчЙpГѣцжѥWѿвђМ!ИлжъЗяyвэмрефнлКыѣ(&йеѪАѬѪгу~WЋёLѤоѢтгзѨбИъс$и-хеоѣыѮгтхчѧГtѮ&мВщѺеЭѤйГ#яцѥнѤаыя+#?/ue5+(}p|95itrf*aLf29-l |-ak} 3?eheºфнешпѥ|tщииОэЎ єОПйн:zj46-‐"епеиѫ)Йшџс%ѡѮГѣцжѫWРгёАгЗ#е&ѴбѢжпшэ##Я%КгѠжгыыДМtѧииОпЋ іуѢк-дѠяИае("ъсо%ѣь{йхплuВДѮ*#ѭщѼоѐѦ!Лсг&ѡпѯн-ж"янй%ѩмЛщжм%ѤЛѯѮлш~WЄоЮЛсПэ-щuшѡънпв!#ефЙх{ыбкйѭѭѤѫож~WѹтђОѩисмѥ/qабы"Вжлщѡй{чмпъѠВЕЙ&нВяЍиёЕкАоцкy/ѧщядйсоыа{бѧнгд%ѨѥtѩцлѦдЂаёѮ(|‗-:0bgщядтхгя9tl66.алВМxvж#ВчЉ ђИб|тяжЕчѩч!$еагчнЙ%{няцщuѨtjcnlыЅајѭйѩ?"c81w(Вкйсйа%ѣ)фыдд%⁁pѬѪгоѢ[пЬНеПпнлѨфѬ(бймд- Ъ{щѮржпеuБѠѣнгАлиЩуМндлКчѣибм.-фтлѪт{еоиаѯѭЗДъ#ѯчсїЕгГоьмѭкyзэбжювегѯмѦас$иѥБГЇф#ѣьІзёАчѢб#:zg4}$qyzl`f+/mvp(4<=1h9rKsLg%!3⁲ij46Нйкзг-зѥбѦ4!ahkp⁀vзшѩяЃнЧМ!ѭножЗфЙф!$рэрсоѣлАб.м%АѢѤЗфиѪхѵйLЗйОькъy/ѣжяктцк кЛзѣлюдоuѢtѧосѠтсђРѠжэфЙсw(Вфк-ютлѧ)ИзаинѨѠѡДчь~Wѹтђпѡ#гзѮпѭиж$жгттеЙзМехинuБѬѭжпѪ[пЬЛрОн-лѠ/ѫжьлмжязлѩйѠщс$нѩѨzj)slKN Qx0f0$!j!| enddn?{c.{zmc,rj‣:f?IПоѝѥбѡли&ѤбѪияятик пѦцѬнв$ЗѮѠѠѮклВщЂ<C@lb#’&ѤфѢаайвт#флѠхѡгафиѥПtѬнгГжІкќ !Огз&ѯпѣ(ПпвйлмнЛ)ѩ(пяоѭѭѤГ&зѧюѿтўНуѩислѫ/Жкжызятя%Ймѧ$.очѫpЕѨбшѠчЋтLДпѯгяэЕкѠ(’$кангбѫ)ѯгс$кѭАѤz&лѯщЍдќеѧь-чѫяѬкаканоимw)ѣеазбѥ|tБфнѣмоЮЗбѨляъuоѬмю$мя#очѮюѮщьже{l{&8

Глава 3. Птица и пламя. Часть 2. Безмолвная песнь хрустальных оков

Я ПРИШЛА. НИКТО НЕ ЖДАЛ. НО Я ПРИПЁРЛАСЬ. Спасибо всем, кто обратит внимание на эти главы, потому что я реально хотела, чтобы они были прочитаны! Всё же оживлять персонажей былин в своей голове довольно весело! Хорошего вам времяпровождения, уважаемые читатели!

— Погадай мне, ягода-молодушка, — шептала тихо Огниво, — правду-матку расскажи… Соловью Рахмановичу путь ты укажи…¹

Огниво не знала, что за её гаданием тайно наблюдают. Да не абы кто — женская фигура стояла, с хитрой улыбкой поглядывая через заросли ив на тайную Огниву поляну. Невзрачное платье, удобная обувка, корзина якобы для сбора грибов или ягод — как легко деревенщин обмануть получается! Не догадаются ведь, что ведьма чары ворожить пойдёт. Видела фигура как сияет искрами в глубокой тарелке водица, как мелькают фигуры знакомые на водянистой длани. Огниво на будущее гадала, не для себя, для мужа. Тот, кто для других сызмальства гадает, не может для себя открыть, что потом станется. Так уж Огниво и смотрит мужнее грядущее. «Это интересно», — решила для себя загадочная тень и растворилась, словно не находилась она возле лесной поляны.

Теперь Огниво точно осталась одна. Видела она один из вариантов грядущего, и слёзы текли по её румяным щекам. Не смахивала их молодица — не замечала она, что тело её болью отзывается. Даже когда заклинание перестало действовать, не прекращала Огниво горький молчаливый плач. Лишь смотрела на небо, словно умоляла его остановить момент в настоящем. Чтобы не настало бед никаких для её семьи, чтобы перестал неведомый Дьявол мужа искушать на плохие поступки. Да разве ж услышит ясное небо слова простой ведьмы? Тут самой бы справляться надо — нынче язычество не в почёте, раз другой Бог на земли русские пришёл.

Делать нечего — встала Огниво, собрала пожитки в сумку и домой поплелась. Даже травы не собирала — знала, что деревенские теперь к вдовице Велене ходили, всё ей в рот глядели. До появления рыжеволосой, вдовица все просьбы деревенских удовлетворяла, улыбчивая ведь женщина, с черной косой, ликом бела да станом мила. Она даже не скрывала ни от кого, что ведьмой стала. Гордилась, ведомо. Говорят, от бабки старой, которую никто не любил, силу колдовскую получила. Никто не хотел за лютой ворожбицей смотреть, дел наворотила много больно за жизнь долгую; а ближе к старости чумная стала совсем, всех хотела изжить со свету белого. Только Велена-черновласка ей помогала, еду носила, в доме прибирала, все ведьмины проклятья сносила, потому как больше не с кем ей становилось общение держать после смерти мужа. А уж когда ведьма испустила последний вздох, с тех пор Велена и прославилась в Карачаево как ещё одна колдунья, с сильным даром магическим. Из соседних селений к ней, бывало, заходили, помочь умоляли. Дел было много, значит.

И потому не осталось у Огнивы больше дел никаких, кроме как о дочерях и доме заботиться, да мужу еду носить. Вот с утра рано встанет — хлеба иль пирогов напечёт, а затем и в лес отправится ни свет ни заря так, чтоб никто её не увидел. В Карачаевском лесу Огневе воля — знает молодица каждое деревце заветное, каждую травинку чует. Всё ей мило здесь, и оттого сердце разрывается, что селяне боле не хотят видеть в окрестностях Соловья Рахмановича, её и деток.

Вдруг Огниво услышала нежную мелодию, которая окутала её приятным мороком. Болело сердце от этой мелодии, вызывая в молодице угасшие ранее чувства. Спутанные. Ласковые, обратно в чащу зовущие. Не выдержала Огниво — хоть сама волшебством занималась, а такого никогда с ней не было. Подскочила на месте, побежала на таинственный звук что есть мочи. Прибежала — сидит на пеньке юнец молодой, русый, на гуслях играет. Приложила руку к сердцу Огниво. Вспомнила, как с Соловьём Рахмановичем встретилась, как влюбилась в него. И словно все горести растворились, исчезли без следа. Была только любовь и три милые доченьки, три солнышка красных.

Замечталась Огниво, не заметила, как поднялся юнец. Заметил паря, что кто-то в лесу оказался рядом с ней, посмотрел — и увидел молодицу. Стояла Огниво с румянцем на щеках, прикрыла глаза, видать, глубоко задумалась.

— Здравствуйте! Кажется, я Вас отвлёк? — спросил он, почесав затылок. И все мечтания растворились в голове у рыжеволосой — широко очи раскрыла голубые, вздохнула.

— Здравствуй, молодец. Не подумай чего плохого, всё хорошо, — кивнула она и постаралась изобразить приветливую улыбку на лице. — Играешь ты песни красивые, аж душа радуется. Как мать ребёнка по голове поглаживает. Услыхала я песнь — и сама не заметила, как ноги меня к тебе принесли.

— Вот как? Приятно знать, — кивнул паря. — Меня зовут Плошка, мы с моим другом Радеем ехали в село Карачаево, но немного заплутали. Ещё и с телегой возникли проблемы. Не подскажете, куда двигаться?

Подсказала Огниво — чего ж не оказать помощь людям добрым? Ни от Радея, ни от Плоши не ощущала девица никаких мыслей порочных или плохих намерений. Но от того, чтобы её до селения довезли, отказалася: негоже замужней молодице с незнакомыми мужчинами наедине оставаться. И неизвестно, как селяне отреагируют: мало ли, чего наговорят. У людей, как оказалось, язык хорошо в плохие времена работает. Так и продолжила по лесу двигаться что тихая и незаметная лисица.

И приехали Плоша да Радей к Соловью-Разбойнику. Радей не трясся — не в первый раз таможню проходил. А Плоша уж тем более не суетился — он ничего не знал, просто мастерил что-то из травушек. Подъехали к избе, видят — стоит очередь из телег к граду Киеву.

— И-иэ-э-эх… — издал тяжкий вздох Радей. — А я, значится, надеялся к вечеру управиться. Так нет, — и развёл беспомощно руками.

Стали прислушиваться. Нет нигде Соловья Рахмановича — вот очередь и стоит, каждый со всяким о том, о сём галдят наперебой, да последними словами нынешнюю экономику поливают. И куда только царь Владимир смотрит, заступничек наш? Так у него своих дел по горло — говорят, нынче на границах тяжко, вот и собирает рать богатырскую царь. Навострил Плоша уши — да так и ничего не понял о реалиях современности. «И-иэ-э-эх, голова!» — пожурил его Радей.

Как вдруг лес расступился — возник из ниоткуда Соловей. С кожей загорелой, волосами чёрными, глазами синими, да только измученный так, словно у него на спине черти всю ночь кувыркались. Казалось, что он только-только пришёл. Где раньше гулял — неведомо. И обычно на работу ходят с узелками какими, чтоб, значится, подкрепиться. А Рахманович ничего не взял с собой. И голос у него громовым оказался. «Проходите по одному, молодцы! Всех вас я посчитаю!» — воскликнул Соловей, да глазами на каждого так зыркнул, словно застукал, как торговцы скопом чужой караван грабят. Казалось, все дрогнули под его тяжёлым взглядом. Даже Радей невольно за сердце схватился, так что Плоша его попридержал.

— Обмельчал Соловей Рахманович… совсем смурной… так нас посчитает, что всю выручку заберёт… — послышались шепотки со всех сторон. И даже Радей принялся вдвое больше вздыхать, как только его очередь приближалась. Словно на казнь идёт. Да тут каждый грустно в избу к Соловью заходил — а потом, как наставало время, словно повешенный из его дома выходил.

Время шло, уж и обед позади. Плоше становилось всё тягостней выдерживать, как он выразился, «муторню». Вроде шли люди вперёд — а вроде и на месте стояли. Хотел было он дудочку достать, заиграть мелодию, но Радей его остановил. «Ты что, Плош, нельзя тут песни играть. Отвлекать всех будешь! Оно разве хорошо?»— пожурил Радей. «Наоборот, быстрей пойдёт работа, за хорошей песней», — постарался переубедить торговца Плоша, но тот только головой покачал и указательным пальцем пригрозил.

Ладно.

Первый раз одёрнул Радей Плошу — тот не играл, а ведь без движения юнцу нехорошо становилось. Вот и не мог Плоша на месте спокойно сидеть. Как будто у него в спине мотор заводной, механической. Встал с телеги, побегал, походил, даже обмолвиться с кем-то словом успел да шутку пошутить — не помогло. Снова захотел дудочку достать. Но и тут Радей его пожурил — нехорошо, дескать, не на пиру, не на игрищах, даже не на похоронах, хотя последнее, наверное, на происходящее больше походило. И так в первый раз Плоше поиграть не дали, и во второй. Грустно, конечно. А на третий не усмотрел Радей — отвлёкся на свои товары, показалось ему, красть кто удумал. Тут Плоша и заиграл.

Услышали все музыку его, немного весёлую, но всё же тоскливую. И щемило от неё в душе, как от чувства нежного, трепетного. Словно берегини рядом стояли, за руку держали, слова, мелодичные, ласковые, как ручей стремительный, шептали. И Соловей Рахманович тоже услышал музыку, да словно ото сна кошмарного очнулся. Заблестели слёзы в его синих глазах, посмотрел он в бумаги, да и обсчитал всех торговцев и путников. Так обсчитал, как прежде делал: никого не обманывая, всем цену честную назначая. И провожал торговцев, как прежде: словом добрым, советами наставительными. И так происходило, будто не было никаких обманов меж путниками и Соловьём никогда. Словно всегда он мирно со всеми речь держал, как добрый человек, неподлый, а путники, в свою очередь, с ним обходились любезно.

И очередь быстрей пошла. Час за часом проходил, и солнышко никуда не девалося. Люди только не убывали — многие песню бессловесную заслушивали, звук незнакомый из дальней-дальней страны. Даже Радей забыл, что должен Плошу одёргивать. Замечтался, забылся, пошёл к Соловью Рахмановичу так, как будто не боялся его, разбойника. Увидел расцветающего добродушного Рахмановича, сразу всё с ним решил, поговорил немного. Тут и закончил Плоша песни играть, — к тому моменту уже солнышко потихоньку за горизонт двигалось, — смог он вместе с Радеем и другими путешественниками в Карачаево войти. А там уже у каждого своё на уме было.

И вот сидел Соловей Рахманович, мечтательно смотрел на расчёты и бумаги, наслаждаясь последними лучами. Взволновала его музыка неведомая, за душу взяла, злое из неё вытряхнула, чистоту оставила. Только внутри него чувство щемящее, тревожное суетилось. Билось, как сердце, предупреждало о чём-то неминуемом. И не мог он в толк взять, что же не так. Ведь сегодня всё прошло хорошо, как надо.

Как обычно.

Так и осознал черновласый…

— Что ж я натворил… — и схватился Рахманович за головушку непутёвую. Ведь не зря Аника ему говорил — делай согласно уговору, тогда ничего с его семьёй и положением не станется. Но нет. Как услыхал Соловей музыку заветную, так совсем забылся. Вспомнил деньки былые, улыбкам заходящих поверил, а ведь в нынешнем положении каждый шаг опрометчив. Заболело сердце у него вдвое прежнего. «И откуда только музыка взялась? Все мысли мне спутала, на шаг неосторожный ступить заставила… Нет-нет, да разве ж только песня виновата? Я сам, своими руками к беде привёл…» — размышлял, руку к лицу приложивши, Соловей. И терялся, и мучился, не ведая, как теперь проблему решить. Вдруг почувствовал — женские нежные пальцы скользнули по его плечу.

Обернулся — так и есть, Огниво с горящими глазами смотрела на него. А её лицо словно румянее прежнего стало. Глядит на него, как впервые, когда они только встретились. И ведь не заметил Соловей Рахманович, как жена его тихонько в избу вошла, дверь прикрыла. Осторожная Огниво теперь рядом стояла, с улыбкой в глазах на него глядела. А между тем, солнце уже скрылось за горизонтом. Наступил вечер.

— Нельзя же без стука, — проговорил Рахманович, руку Огневы поймал и поцеловал, как сокровище. Дрожало сердце его за жену и девочек, оттого сильнее хотелось до неё дотянуться. Прикоснуться к нежной коже, в очи поглядеть ясные.

Вдруг последний раз видятся?

— Знаю, поэтому и стучалась. Только ты молчал, — прошептала рыжеволосая, не улыбаясь губами. — Испугал меня, неразумный ты человек. Я еду тебе принесла. Не взял ты с собой ничего, свет мой.

Посмотрел Соловей в корзину — пирогов Огниво напекла ещё вчера, сегодня только Соловью не до пищи было. Узнал он ужасную весть, за душу берущую. И хотя боялся лишний раз жену огорчить — пусть и держалась молодица, но знал, что из последних сил. Да, Огниво являлась ведьмой, с колдовскими чарами, только не любила вредить никому, больше подружиться пыталась, сладить с другими, как учили её родители.

Но знал Соловей Рахманович — скрывать нельзя. Как встал он сегодня утром с постели, как услыхал соседей без умолку о том, о сём твердящих, не смог даже за работу сесть. Оттого и людей обозлённых набралось поболе возле избы его. И сам он, надо сказать, гневался. Взяла его такая боль, такой страх, каких прежде не бывало.

— Огниво, — сказал Соловей, глядя прямо жене в глаза. — Знают они. О детях. Всё знают, — уже шептал. Губы его дрожали. — Слышал я сегодня утром соседей ближайших. Не стесняясь, болтали, прямо у нашего забора…

— Я тоже, — неожиданно призналась голубоглазая, прервав любимого. И Соловей изумлённо на неё взглянул. — Я видела будущее, свет мой. Твоё будущее, — она вся обмерла и задрожала. Рахманович кивнул, осознал, что хотят ему поведать, и не стал молодицу прерывать; притянул жену к себе, погладил по волосам, обнял, слушал внимательно, что говорит молодица. Покорна была Огниво — не сопротивлялась ласке, тоже к черным волосьям Соловья прикоснулась. Но держалась, не плакала, только губу прикусила, чтобы не дать себе волю чувствам. — Страшно. Пелька умрёт наша. Что делать — не ведаю…

— Бежать бы вам, куда глаза глядят, — сказал Соловей то, что давно у него на душе лежало. А сам обнимает жену крепко, словно отпускать от себя не хочет. Не готов ещё. — Бежать далеко, за тридевять земель.

— Да как же я тебя оставлю?.. — и тут уж не выдержала Огниво, всхлипнула. Как вдруг подскочил Соловей, заводил сумасшедшими синими глазами по избе. Мягко отпрянул от жены родной.

— Тебе нужно срочно уходить отсюда. Я слышу их приближение. Чую, что они уже здесь.

— Аника? — шепнула жена испуганно. Она знала ответ, но вопрос задала. До последнего на хорошее надеялась.

Не ответил муж, наблюдая, как Огниво взяла из сумки несколько трав, которые всегда с собой носила. Особенно в последнее неспокойное время, когда на их семью могли в любой момент наклеветать. Думал только Соловей: как прознали они? Так скоро? Ведь даже сутки не прошли — уже вечером заявляются по его душу.

— Береги себя… — только сказал это Соловей, как дверь избы широко открылась, а Огниво растворилась прямо на глазах.

Осталась от неё только тёплая корзина с едой и питьём.

𧭭sѵаОдѩеѧu𓜺5+9h#s'$(il4*/1~QaUMc:;'1$)+=>{r;°яѮцѩѫsчѠѢещбеѥѭ&‱тЇЛ(tГь{ѬѯЕѦбѫешѭА8tih!;

Глава 3. Птица и пламя. Часть 3. Незваный гость

Дверь силой распахнулась, будто непослушный хлестнул по ней прохладой, хотя Аника открывал её без резких движений. Осторожно подошёл молодой витязь к столу Соловья — его черные глаза сверкали литым обсидианом. На устах застыла улыбка, как приросшая к лику личина. Нахмурился Рахманович, глянул строго на посланника, но терпеливо молчал. Вдруг не узнал пока ничего гридень, а просто так зашел?

Но вопреки молению, молвил Аника:

— Здравствуй, друже! Сказывай, Соловеюшка, что ж ты не послушал меня? Знай, что сегодня княжескую казну ты не деньгами обокрал, а совестью. Неужто решил уговор нарушить?

«Он не поверит, что на меня повлияла неизвестная музыка, — подумал Соловей. Мужчина присел на деревянный стул и сжал зубы. — Тогда по-другому ему скажу. Лучшая защита — нападение».

— И ты здравствуй, Аника. От тебя я тоже кой-чего услыхать хочу. Чьими руками дочь мою, маленькую Польку, избили? Чьими языками по селу поползло, что у меня близнецы? Сам же клялся-божился, что семья моя не пострадает, коль уговор исполнять стану. А оно вона как выходит — ещё не предал я тебя, а уже над семьёй моей беда нависла лютая. Так, может, условия какие поменялись? Ну-ка просвяти меня, гридень, раз уж укоры всем раздавать горазд!

Смотрит на черноволосого Аника — и поджилки у него затряслись, ком в горле застрял. Не шутит ведь Соловей, хоть и терять ему есть что. Казалось бы, со всех сторон в тиски его сжали, денно и нощно его ходы записывали, а не пугается мужик, стоит на своём упрямо. Бьётся из последних сил, что птица в клетке, зубы сжимает, как зверь беснующийся. Сглотнул Аника и выдавил из себя кривую ухмылку, какую мог, да выпрямился. Не мог он позволить взять над собой контроль.

— Обижаешь, — произнёс он, но слышно — дрожит его голос под натиском враждебного взгляда. — Все условия нами выполняются. А что до детей… за всем, однако же, не уследишь. Да и как, хочешь, чтобы мы диток, ангелочков маленьких, побили? Оно нехорошо. А язык у людей — что помело, тебе ли не знать, Соловей Рахманович? Видать, сам ты беду на себя накликал, слишком много о себе возомнил. Или, скажешь, неправда? Смотри, такими темпами ещё больше потеряешь, нежели приобретёшь. Как сегодня, к примеру.

Язык Аники как у змея коварного — обволакивал словами лживыми разум Соловья. Невольно заставлял дрожать от боли и злобы накопившейся за несколько месяцев. Кабы кто другой перед ним стоял, мытник его давно б свистом оглушил, да как следует огрел саблею ратной. Но нельзя на царского витязя горе своё спускать, нельзя показывать враждебность лютую. Иначе невесть что случится. В селе Карачаево и так все против него настроены, а коли важную шишку обидит — тогда на всех сабель не напасёшься. Врал Аника и не краснел, но и Соловей не из теста делан. Подумал немного, дыхание выровнял. Раз уж змей перед ним — так надо стать его хитрей.

— Мёдом льются фразы из твоих уст, гридень. Что ж, пусть так станется, как ты сказал. Коль считаешь, что повинен я, тогда забери ларец, который дал мне. До сих пор у меня дома стоит, пылится. Хоть сейчас его тебе снесу.

Радостны были черные глаза витязя, а как закончил говорить Соловей — нахмурился гридень, тоже думу какую задумал. Но недолго это длилось. Уже через секунду на лице его играла прежняя улыбка.

— Ладно, — сказал он, — будет, Соловеюшка. Кто я такой, чтобы награду твою отбирать? Прощу тебя на первый раз, только знай: второго такого шанса не будет.

— Понял, — глухо сказал черноволосый.

А сам, меж тем, втихую мыслит: «Второго раза не будет. И третьего тоже». Бунтовала душа вольная против беззакония. Уже давно роились в голове пчёлами тяжкие думы. Убежать бы, как прежде, на волю, в другие селения. Там, где никто его и семью не сыщет. Может, в леса, может, в поля ускакать, а только б как можно скорее. И Аника своим приходом и предупреждением лишь сильнее разгонял дикую кровь Соловьиную.

Ушёл Аника, словно не стояло его возле дубового крепкого стола. Как перед казнью, тяжело вдохнул Соловей воздух в грудь. Он не думал применять свою магию свиста — наоборот, сейчас ему предстояло шествовать тише воды ниже травы сквозь погрузившиеся во тьму избы. Только бы скорее дойти до заветного дома.

Поступью дикой лесной кошки, что скрывается от разъярённого хищника, шёл Соловей Рахманович. Обводил хмурым взглядом избушки, крался, чтобы не видел никто его тёмную фигуру в наступающих сумерках. Уж и луна показалась высоко на небе, но и её свет оставлял силуэт черноволосого мытника мрачным.

Тенью метнулся синеглазый мужчина к себе в терем. Как увидела его жена — покрепче сжала вышивку в руках, губу прикусила. Сам на себя от отчаяния не похож стал супруг ейный.

— Огниво… — произнёс Рахманович, но мрак помещения поглотил его тихий голос.

— Соловей? — еле выдохнула рыжеволосая красавица, кажется, о чём-то смутно догадываясь.

— Сегодня уйдём, — проговорил супруг. — Ночью.

Голубоглазая женщина обвела сдержанным взглядом его фигуру: хоть и мерцали мешки под глазами, да лицо осунулось от усталости и жгучей тоски, а всё ж чувствовалась в его душе такая решимость, как в их первую встречу.

— Я привыкла к скитаниям, — прошептала женщина, не трогаясь с места. Она застыла изваянием перед надёжным мужем, словно забыла, что такое двигаться. — Ты сам об этом знаешь. А Полька как?

Соловей Рахманович знал, что маленькая средняя дочурка продолжает лежать в постели. После того случая из неё словно вышли все жизненные соки. Как будто её избивали не дети, а другая, более жестокая, неподвластная человеческому разуму, сила. Исхудала Полька, только другие сёстры ей поесть да попить носили, сидели рядом, играли. Хоть и каждая из близнецов росла отдельно друг от друга, даже сходство между ними не такое близкое, а всё равно старались чего доброго для родной кровинки выдумать. Ведь сама Огниво настояла, что нельзя пока Польке лишний раз двигаться — она и не могла, со злой хворью боролась.

— Понесу, — коротко сказал Соловей Рахманович.

Ничего не сказала на это жена. Лишь перевела взгляд на корзинку, которую прихватил с собой мужчина. Он так и остался голодным.

— Я вещи соберу, а ты садись, Соловеюшка мой, покушай, — проговорила ласково жена, приступая к необходимой задаче. — Уж попробуй себе что-нибудь в рот положить, дабы в дороге от бессилия не свалиться.

Что тут скажешь? Мудрой была Огниво, и не к чему с ней спорить — права рыжеволосая супруга. Без дополнительного отдыха в долгой дороге не протянешь. Взял Соловей кувшин с водой из колодца, разложил перед собой пироги, приступил к трапезе. Знал, что может на жену в тяжёлое время положиться и доверить ей свои беды.

Казалось, теперь наступило затишье. Недолгая передышка после долгих часов мучений. Огниво собирала самые необходимые пожитки, какие могла достать, подгоняла младших дочерей, способных устоять на ногах. Соловей кое-как доедал остатки пищи и уже планировал отправиться на вылазку, когда неожиданно во входную дверь постучали.

Ночь опустилась на славное село Карачаево, и оттого неспокойней становилось слышать короткий осторожный треск. В тереме Рахмановича семья приглушила свет, намеренно создавая впечатление готовящихся ко сну людей. Кого же принесло в столь поздний час?

— Кто там? — стараясь не выдать волнения в голосе, спросила Огниво.

И ей раздался знакомый, но неожиданный голос в ответ:

— Здравствуйте, люди добрые! Пустите переночевать? Мне нигде места не нашлось.

Рыжеволосая женщина сначала изумилась, — узнала ведь доброго молодца, — а затем без раздумий открыла дверь. И впрямь — на пороге стоял утрешний знакомый, необычный парень с потёртой сумой, в голубом кафтане. Он с улыбкой кивнул хозяйке — тоже признал.

— Хорошо Вас встретить в добром здравии, хозяйка, — сказал он, снимая шапку и сжимая её в руках. — Да я бы и рад в другой дом пойти, а все свободные места заняты. Говорят, мытник до вечера всех продержал, вот мы и вынуждены в вашем селе обосновываться. Ну, я товарищу место уступил. Коль не пустите — так я пойду, найду где переночевать, так что не теснитесь, коль места нет…

Соловей Рахманович также подошёл к двери и испытующе посмотрел на незваного гостя, но смог увидеть лишь невинные голубые очи смотрящего. И у него когда-то также глаза на мир смотрели, да только жизнь не баловала. И грустно, и больно сделалось Соловью.

— Будет, — кивнула ему Огниво и повернулась к мужу. — Я этому парню сегодня в лесу дорогу подсказала. Он ехал с товарищем в телеге до Киева. Знать, судьба мне ему снова помочь.

Соловей меж тем с пониманием кивнул. И впрямь — не оставлять же человека на улице. Ночи бывают холодными, да и ходят в последнее время здесь всякие личности… неприятные. А уж как терем покинуть без следов — они найдут с женой. Не в первый раз пытаются вести себя незаметно.

— Что ж, пусть проходит. Заходи, гость, попотчую тебя, пока жена моя занята, — сказал Соловей и провёл юношу к столу. — Как звать-то тебя?

— Плоша, — ответил по-простому парень.

— Ишь ты, имя какое чудное. Видать, не отсюда ты, парень?

— Не отсюда, — подтвердил русоволосый, не совсем понимая вопрос и садясь за лавку. — Я из Ладоги. Это около Мурома.

На это Соловей Рахманович только понимающе усмехнулся. Сам он тоже по прибытии в какое-либо место не распространялся, откуда он и его семья вышли. Разложил перед гостем хлеб, соль, пироги, какие были, капусту соленую, воду и прочую пищу. Так у Плоши даже глаза из орбит чуть не выпали — никогда, должно быть, такого шикарного стола не накрывали. «Пей, ешь, гость, не жалей», — сказал вслух синеглазый, а сам думает: «А то добро всё почём зря пропадёт, когда мы уедем…».

— Спасибо вам, люди добрые! — ответил Плоша и приложил к сердцу руку. — Отплатить бы вам чем — может, песню хорошую сыграю вам? Какова плата?

Тут и остановился мытник, как молнией поражённый. Внимательным взглядом прошиб юнца, с головы до пят оглядел, будто диковинку. Сверкнули его глаза васильковые, зароились пчелами мысли.

— А не ты ли, Плош, сегодня умиротворяющую музыку играл? — спросил неожиданно осипшим голосом Рахманович. На миг в его горле всё пересохло.

— Я, — кивнул голубоглазый с такой невинной простотой, что перед глазами Соловья полетели искры.

Он прошествовал к лавке и тяжело присел, не показывая сжатые кулаки. Вот, выходит, по чьей милости он потерялся днём в задушевных грёзах. Хоть и признавал синеглазый, что своими руками себя закопал, а всё ж внутри него кипело негодование. Так и впивались в мозг иголками гнусные размышления: «Если б не ты, змей-искуситель, если б не ты, дурак!..».

Да толку?

— Я ведь никому не помешал? — словно на зло, ещё раз вопросительно поднял глаза Плоша. Вежливое уточнение полоснуло по сердцу не хуже острого ножа.

Только собирался отмахнуться Рахманович, не выдавая внутренних терзаний, как голубоглазый юноша уже в другое место уставился.

— О, а вы куда-то собираетесь? — уточнил с улыбкой Плоша.

«Не лезь!» — огрызнулся внутри себя Соловей так резко, что чуть не подскочил на месте. Силой удержал себя на лавке и хмуро повернул голову. Огниво собирала тёплые вещи, аккуратно заворачивая их так, чтобы они точно влезли в походные сумы, а дочки подносили ей то походный нож, то какие-то лекарства.

— Да, — отзеркалила улыбку Плоши Огниво и кивнула, заставив Рахмановича ещё больше нервничать. — Иду я завтра в лес. Каждое утро так выхожу. Вот и собираюсь, — терпеливо разъясняла она, продолжая дело. — Травница я.

— Эвона как, — кивнул Плоша. — Вот, почему мы Вас утром встретили.

Огниво продолжала усиленно давить из себя улыбку, и это неожиданно придало Соловью решимости. Он вдруг понял, что возможно, его супруга уже давно лелеяла надежду уйти от подобной напасти. Возможно, уже тогда, когда только-только начали зарождаться слухи и воображаемые пересуды. Но оставалась рядом, ради него самого.

Тогда не имело значения, когда Плоша сыграл бы свою музыку. Рано или поздно им всё равно пришлось бы уходить, чтобы сохранить себе, пусть и лишенные покоя жизни. «Нечестное дело затеяли Аника и его подхалимы, — раздумывал Соловей. — А нечестные дела добром не кончаются».

Бежать — правильное решение. Безмолвная песня — всего лишь толчок.

— А те молодцы, которых я видел, тоже в лесу любят гулять, только ночью, да? — прямо и с улыбкой задал вопрос музыкант.

Когда Огниво и Соловей дослушали вопрос до конца, они встретились ошеломленными, красноречивыми взглядами.

Никто не ждал, а я припёрся! Здрасьте.

Я пропал на долгое время, но я не оставляю свои работы сейчас и продолжаю их написание и редактирование. Поэтому спасибо всем, кто всё ещё тут и следит за их развитием. Спасибо за внимание и хорошего всем настроения!

Глава 3. Птица и пламя. Часть 4. Хитрость и коварство

НЕ ПРОШЛО И ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ, И ВОТ ОНА ГЛАВА, ЗДРАВСТВУЙТЕ! ОНА ПОЛУЧИЛАСЬ КОРОТКОЙ, ПОТОМУ ЧТО ТАК ПОЛУЧИЛОСЬ

На самом деле, за это время, пока меня не было, я ещё готовил почву для новых работ в будущем, которые также заставляют меня ежедневно страдать от того, что я не могу просто написать всё и сразу

(╮°-°)╮┳━┳(╯°□°)╯︵ ┻━┻

Но знаете что? Я всё ещё не забываю про старые работы. Так что снова здравствуйте, кто бы не заметил этот текст. Я знаю, что по сравнению с обречёнными, этот текст не собрал достаточно лайков или что-то такое, и тем не менее, я не могу просто так упустить его!

Кто бы его не нашёл, приятного прочтения!

Зевнул Радей да глаза прикрыл. А как вновь раскрыл очи — чуть было не упал с облучка¹. Не море перед ним сквозь матушку-землю расступается, не лес горит, а стоит перед ним всего один-одинок человек. Высок ростом, молод, с волосом светлым. Стоит и улыбается, что коварная хищная лисица из матушкиных сказок. Даже лошади, мерно подгоняемые извозчиком, без команды встали.

— Кого вижу… — бархатным голосом нараспев заговорил светловолосый. — Куда ж Вы так рано направляетесь, друг наш? Неужто гостеприимство не по нраву пришлось?

— Здравствуй и тебе, друже, — отозвался купец. — Отчего не по нраву? Как раз-таки наоборот. Да только некогда мне на одном месте оставаться — хочу как можно скорее в Киев-град попасть, а там уж товары продам и домой поеду. Только выехал из города родного — уже по дитяткам соскучился.

— К чему такая спешка? — сделал шаг вперёд, к телеге, молодец. — Отдых ещё никому не вредил. Даже лошадям нужно спать, чтоб дальше идти.

— Обижаешь! У меня кони таковы, каких у самого князя киевского нет! Быстрые, выносливые, в миг домчат до нужного города! — бодро отозвался Радей. — И у каждого в Чернигове кони таковы!

Сверкнули во мраке прищуренные глаза — и остолбенел купец, завороженно в них заглядывая. И то верно, как не смотреть? Разные глаза, цвета необычного, один — лепестка бледной розы, второй — янтарём отливает. Как будто чёрт на дороге стоит, даром что хвоста нет и копыта не растут. Радей даже лишний раз внимательным взглядом по тонкой длинной фигуре прошёлся — авось пропустил чего, так нет.

— Эх, тяжела купца доля, — отозвался молодец и нахмурился. — Вяжи его, Милад, да побыстрее!

Прозвучала команда — не успел купец ничего толкового выдумать. Только вспоминал своего товарища по путешествию. Знать, не зря до того момента вечером прошлого дня сидели втроём Плоша, Огниво и Соловей и тяжку думу думали.

Когда ещё только смотрели супруги каждый на другого после неловкого вопроса гостя нежданного — тогда уже поняли, что нельзя медлить. Ведь сразу ясно, что за молодцы на ночь глядя в округе гуляют и по чью душу они в Карачаево находятся. Хотел Соловей обмануть Анику, хитрого гридня, да только, похоже, не тягаться с ним простому мытарю в коварстве. Оно и верно, коль большую часть жизни не в царском дворце провёл, а шёл по земле, скитаясь от одного села к другому. В пути можно научиться многому, но не всегда — лукавству.

Сжал кулаки Соловей — всё одно. Сколько не мысли мысль, уже его одурачил Аника-воин. А Огниво, знай себе, по закоулкам избы взгляд кидает и не шелохнётся после вопроса заданного. Ищет собакой в разуме хоть какую лазейку да не находит. И руки нежные в кулаки сжимает. Коли б можно было простой ворожбой дело решить, так не пришлось бы семье таиться.

— Понял я, — выдохнул Плоша спокойно, и напряжение разом спало. Лицо паренька посерьёзнело, и он взглянул перед собой, точно видел всю отражающуюся боль двух загнанных в угол людей. — Это ведь и впрямь неспроста.

Молчал Соловей, исподтишка посматривая на собеседника. Он уже не злился. Не мог. После обрушившейся на него лавины отчаяния Рахманович опустил руки. И всё же внутри него теплилась маленькая искра надежды. Надежды, в которую он отказывался верить, и при этом не хотел выпускать её из своей головы.

— Эх, дела! Кто ж столько вещей в лес собирает? Кто ж сидит так, словно у него камни на плечах? И какой человек ночью отправится на прогулку, рыская, словно зверь, жаждущий добычи? — спросил Плоша вслух. И не те это были вопросы, чтобы на них ответы требовались. — Конечно, это всё хорошо, что вы держитесь. Что ж за беда вас настигла — не ведаю, а всё ж помочь хочу, — неожиданное признание заставило лица семьи проясниться. Они удивлённо взглянули на русоволосого, пока он медленно поднялся с лавки и решительно подбоченился. — Не можете вы быть плохими людьми, раз пустили меня на ночлег да ещё и позволили пищи отведать, при том, что явно не собирались здесь оставаться.

Выдохнул Соловей внутренние муки.

— Хороши речи твои, — сказал он. — Да только как же ты собираешься нам помогать? И зачем? Не надо оно тебе. Ты лучше о себе заботься.

— И то верно, — улыбнулась Огниво. — Не надо тебе, парню молодому, связываться с такими людьми, с какими нам пришлось по глупости дела вести. Ты не смотри, что мы не можем против них ответить. Мы и не такое выдерживали. А лучше ложись спать подобру-поздорову. Никто тебя отсюда не выгонит, только нам уйти дай, да девочкам нашим, — вот и вся твоя помощь, и будет она неоценима.

И сразу после этого Плоша рассмеялся. Так, будто вблизи не было никакой опасности, а хозяева не планировали обманом оставить родной и давно обжитый «терем». Он прикрыл глаза под тяжёлыми взглядами мужчины и женщины, не понимающими, чего это вдруг гостю захотелось потешиться. Вроде как и время не то.

— Вам от меня так легко не избавиться! — заявил юноша.

И Плоша сделал всё возможное, чтобы доказать это.

Он помог собрать вещи и о чём-то договорился с Огнивой. Та, заслушавшись, даже не замечала, как её лицо медленно проясняется. Ведь русоволосый не только предложил свою поддержку, но и место, куда могли отправиться жители — в Ладогу, дальнюю деревеньку, куда не доберётся ни царская власть, ни какая-либо другая. И схорониться можно в самом надёжном месте — Шуршащем Лесу на границах с чудской землёю. Мысль пришлась хозяевам по нраву и прибавила сил.

Тогда же Плоша, хитро и незаметно обратившись в белку, поскакал к Радею. Маленький грызун остался незамеченным под чутким обходом двух молодцев, скрытно снующих меж домов и незаметно укрывшихся ночной тишью. И также неслышно оказался голубоглазый в избе, где уже обернулся человеком да товарища разбудил. Радей, конечно, удивился, когда подле себя увидал Плошу. Особенно, когда ток очнулся от сновидений чутких.

— Друг ты мой, вынужден просить тебя, как старшего брата, как отца родного, — проговорил русоволосый и протянул Радею увесистый мешок. Несложно было догадаться, что в нём тихо позвякивет. Собеседник от такого счастья в миг проснулся.

Плоша рассказал ему, что случается, в общих чертах, и это окончательно смахнуло с Радея остатки сна. Тут же и Плоша показал ему себя: он отдал последние деньги, которые у него оставались, купцу, лишь бы тот притворился, что везёт семью в Киев. И что отправляется он не абы когда, а прямо сейчас, в тёмную ночь. А ведь не каждый день такие приключения бывают!

— Оставь себе, неразумный ты малый, — проскрипел Радей под впечатлением и даже брать не стал монеты. — Недооцениваешь меня, доброго торговца. Что я, больше, чем ты мне предлагаешь, не заработаю? Помочь-то помогу, где ж моя не пропадала, тем паче, что Соловей меня честно посчитал. А я про него шут знает что наговорил! Ладно, будь здоров.

— Постой, — сказал Плоша. Его лицо приобрело ещё большую серьёзность. С сосредоточенностью он вытащил ещё один предмет, в котором купец обнаружил очертания… шишки. Маленькой шишки с красной точкой посередине. — Пусть она тебя хранит. Это мой тебе подарок, раз уж деньги брать не хочешь. Его уж ты не можешь не принять.

И хоть окружала вера христианская любовно Русь, а всё ж и вера языческая во многих сёлах и деревнях процветала. И обереги, конечно, изготовлялись всякие. Смешивались обычаи и традиции с царскими нововведениями. Да только Радей никак не мог припомнить, чтобы среди всякого добра находилась маленькая невразумительная шишка. И всё ж он принял оберег дивный, подаренный молодым пареньком явно из добрых побуждений. А заодно перекрестил её — так, на всякий случай. Неизвестно ведь, какую силу шишка держит — чудодейственную али пагубную.

— Ты только глубоко её спрячь, — шепнул Плоша, прежде чем раствориться на глазах Радея. И купец поступил именно так, когда осознал, что ничего страшного предмет ему не сделает.

Как ни крути, а врезалась в память недавняя сцена. И вспомнил ее Радей перед тем, как вновь прикрыть темные глаза. Вот и первая напасть, кою опасался Плоша и которую поведал Радею, случилась в миг. Не успел Радей от деревни отъехать, как его крепко схватило что-то — и он прикрыл очи, не двигаясь. Заснул крепко, даже жена не добудится. Говар, — пока Милад, похожий на него волосом, Радея усыплял, — аккуратно, словно боясь добычу какую спугнуть, подошёл к телеге. А торговец нехитро скрыл товары черниговские — обвязал их, в сундуки положил, сундуки на семь замков закрыл. В этих коробах, так думал Говар, и прячется семейка Соловья Рахмановича. А замки ему нипочём, коли сам купец без задних ног дрыхнет.

Да только как открыл сундуки заветные Говар — так и поплохело ему. Не было в коробах и самой телеге ничего путного, кроме черниговских дорогих тканей да вещей мелких для длительного путешествия. А в остальном — травой покати.

И по причине того, что была с ним заветная шишечка, душа его быстро в тело вернулась. Увидел, что отошли двое парней переговорить о чём-то, да так и, будучи на козлах, хлестнул лошадей. А коней долго уговаривать не надо — те пустились далеко и быстро, не будь дураки.

Тогда уж и Говар повернулся, глянув вопросительно в сторону, где уносилась телега с товарами.

— Во как, — только и сказал мужчина.

Он мог бы пуститься вслед. Обратиться вихрем или хищной птицей, да только раз уж у купца не нашлось людей нужных, какой от него тогда толк? Лишь зря время потратишь.

И в сей миг, когда оба загадочных молодцев стояли, обдумывая, какой шаг предпринять следующий, сам Аника в дом Соловья вошел. Не приглашал его никто, не звал к себе, но ему то не мешало. Смело шагнул сквозь границу гридень и осмотрел пустующую избу, где совсем недавно оставалась семья мытаря. Изба чистехонька прибрана, лежит по полкам утварь, одеяла на печи виднеются. А сами дети да родители как в воду канули.

Да и сундук, что подарил Аника Рахмановичу, тот с собой унес.

И порадовался Аника мысленно. Усмехнулся про себя, дескать, продажный мытарь человек оказался. Не зря про него добрый люд всякие слухи начал распускать — Соловью просто немножко помощи надо было, чтобы раскрыться. Посмотрел Аника еще немного — точно ли ничего не упустил? — и вдруг обнаружил какой-то ларец деревянный. Маленький, для украшений. Где ж это видано, чтоб его оставляли? Потер руки посланник — нравились и ему побрякушки какие.

Не удержался — шагнул в сторону ларца. Открыл заветный короб. А оттуда как дунуло, как плюнуло чернотой — Аника в темноту и провалился. Не узнал, значится, такую засаду.

𒍪tЙкѡцЖѨѭ¹r⁆%кдутнpЗ?ѝАлегѢ&/ѦѡгsсѮѡѬх+ѠцЖѣЗ,rѪвдпечлѪ?ЍболѢп/ѭѨфѦлѭѠѮхшѪоНѫѩмrѬдядутбѥУЪѤтечѭд/ѨѥбИвѦѠЖцфz®ѢЕѠнѬѫт½/>/p Dq!/p>kz/&!?ekw bs.(0:>gk%kivss",8b6xq4.#-3>lao8 i%VkvCy">kobkчжѥнѨotШ+ѧаѭѫѩгѬrкцймссѠИСЭОюсьwзпuИфѭйvЕѤжеИаqѮwбБѦц&гщпрБПЯѝѩ глѧифuЗиѨьѬѫtиеzЛѠЖѢчЃѯиэн. бБѴ?ЩА раѪцчѠuщsвНѪЗцщѢоѡvѯмѧѯии!ятрpѥЯЮЛту.wОьѩѥш ДѠѫвыЖ%ѪЕАшѧrбиоксшѢЕѝѓснаАкдѥuиѧнЕuГзъИщqЖѧбѬАю&)кмжѥѧўѐв вѯоьu⁁&ѠлѦѧП.'zвѡДѢмrѠчиссю#ѨѝЯП даѬпк{uЩsтѦѯtтеИщqБЕоАл&жвкнѭѢќ?𦴆</20;f/#k