Открытка с дождем

Пролог. Сентябрь. Неон.

Когда думаешь, о человеке постоянно, ничего удивительного, если, в конце концов, тебе явится его тень.

(Айрис Мердок)

Способности, приобретаемые знатоком практической магии, сами по себе не могут быть ни хорошими, ни плохими. Они будут всего лишь выражением тех или иных сторон натуры мага.

( Рейвен Гримасси)

ПРОЛОГ. Сентябрь. Неон.

Не люблю клубы. Странно, не люблю место, где никогда не бывала. Ну, почти никогда.

Может быть, мне не нравится эта музыка? Глухой ритм заставляет сердце биться все быстрее и быстрее, пока, не остается только замереть и чувствовать, как звуки проникают в самые отдаленные уголки сознания. Нет, я ничего не имею против транса и рейва. Иногда дома сижу на подоконнике и, слушая музыку, рассматриваю звездное небо. Бесконечный полет холодных песчинок, он так тянет за собой.

Мелькание разноцветных огней заставляет зажмуриться и погрузиться в себя. Глубже, туда, где можно не думать и даже не ощущать ничего, кроме вибрации звука. Свет там самое желаемое, то, что поможет найти место без тени, без теней .

Наверное, это из-за всех этих людей. Марлена права, я просто не люблю «человеков». Не мужчин или женщин, здесь их просто невозможно различить, среди вспышек стробоскопов. Меня пугают силуэты. Не люблю, когда они рядом, сжимают в объятиях невидимого боа, стискивают едва различимой толпой. Из смешения ароматов невозможно выбраться, оно окружает, затягивает, не позволяет дышать, как болотная яма, спрятавшаяся под красивыми цветочками. Не люблю, когда эти неясные пятна, привидения, порожденные грохотом, непонятные сгустки пытаются коснуться, заговорить, задержать, словно запятнать, отметить еще одну жертву этой магии безумия. Хотя , возможно, я просто не люблю мельтешение теней.

К счастью, мне редко приходится бывать в таких местах. Интересно, о чем будут шептаться в офисе, если кто-то все-таки заметит коллегу здесь? Я нервно повела обнаженными плечами, возможно, наряд не совсем подходящий. Хотя мне же безразлично? Мне безразлично.

Нет, никто меня здесь не увидит. Самый лучший, самый дорогой клуб на побережье, сюда попадет не всякий. И я вот, значит, не всякая. Только в этом черно-белом антураже, среди вспыхивающих то здесь, то там ослепительных и мрачных квадратов, я еще не могу понять, какой из этих цветов мой.

Кажется, даже один приторно-сладкий коктейль слишком сильно на меня подействовал. Я плыву сквозь белый туман, стараясь не коснуться острых углов, внезапно выступающих из жгущих нервных вспышек. Надо торопиться, такси уже наверняка ждет, водитель с удовольствием считает дополнительные минуты, капающие прямо в бумажник металлическими кружочками ночного тарифа.

Но сначала я должна сделать то, зачем пришла. Неоновая подсветка превращает лица за столом в странные инопланетные маски. Свет – тень, свет – тень. Я теряю равновесие, упираясь в это пульсирующее сияние, и чуть не падаю прямо под ноги сидящей за столиком компании.

Может быть, они засмеялись, а может и нет. Мало ли что происходит вокруг, и эта странная девушка, скорее всего, просто перебрала, впрочем, как и большинство людей вокруг. Парень в центре компании с трудом поднимает голову и пытается сосредоточиться на моей персоне, но ему это дается с трудом. Во всяком случае, веки он разомкнул всего на мгновение. Прижавшаяся к груди здоровяка девушка что-то пытается шептать на ухо, но мужчина явно находится в другой вселенной. Его тень застилает все вокруг и укрывает с головой сидящих рядом за столиком. Падает и на следующий столик, тянется дальше и дальше, мне под ноги. Тени всех остальных людей почти исчезли, слились с этой пелериной, искрящейся, словно черная река под луной.

Конечно, и в этот раз все было верно, правильно. Только некое разочарование, печаль неудовлетворенности пробежала холодком по спине. Я не знаю, как относиться к этому чувству. Я жду? Чего же стоит ожидать? Ошибки? Но они не ошибаются. Только не они.

– Марек, пускай она уйдет. Маречку, смотри какие у нее зрачки, во все глаза. Наверно, наркоманка.

Черное пятно зашевелилось, теперь оно, казалось, так же изучает меня, как я его секундой раньше. Всматривается, словно готовится к прыжку. Но не сейчас, и надеюсь, уже никогда. Девушка словно что-то почувствовала и уже почти истерила, пытаясь двумя руками приподнять и привести в чувство своего спутника.

Мне больше нечего здесь делать. Я разворачиваюсь и почти бегом направляюсь к выходу, стараясь по пути никого не коснуться. Люди расступаются, не понимая, почему это делают, и я успеваю добраться до выхода прежде, чем девушка начинает визжать.

Глава 1. Апрель. Желтое и голубое.

Апрель чаще всего это предвкушение всего самого лучшего, самого яркого. В воздухе невидимые семена чудесного уже вовсю парят в небесном сиянии. Всё вокруг готово раскрыться, впитать пульсацию проснувшихся ярких оттенков. А такой апрель как в этом году бывает очень редко, может вообще только раз в жизни. Пускай синоптики обещают, что скоро все это превратится в обыденность, но сейчас я не могу воспринимать этот день не иначе как чудо.

И пускай звуки вокруг только набирают щедрую силу, лихорадочно ищут свой ритм. Но все уже наперегонки выбирают мелодию близкую настроению, как умеют, отзываясь зеленью баллады, белыми лепестками клавиш, романтической пьесы, голубым вальсом кружащихся порывов ветра. Даже вчера еще серый цвет морской волны обрел необычную прозрачность, оставив тяжесть холода за горизонтом и намекая полушепотом саксофона, еще чуть-чуть и я разукрашу этот танцпол аквамарином.

Я же, ступая босиком по летнему песку Сопотского пляжа, остаюсь со своим вечным блюзом. Босоножки в руках, закатанные джинсы и связанная небрежным узлом белая блуза - сегодня я хочу, чтобы не ко времени такое замечательное внезапное солнце оставило свой яркий след на коже. Тепло должно заполнить пустоту, изгнать остатки темноты, осколки почти забытого, затерявшиеся в самых укромных уголках. И кажется, сегодня полуденному солнцу удалось справиться с этой задачей. Во всяком случае, блюз который сопровождает меня в этой прогулке, приобретает все более яркий ритм, и я уже пытаюсь напевать эту мелодию, забывая время от времени о людях, с нескрываемым удовольствием гуляющих по пляжу.

Интересно, смогу ли я так же как они стать совершенно беспечной и не думать о том, что произойдет не только сегодня-завтра, но и через несколько месяцев, может лет. Нет, какая же это ерунда. Все думают о будущем, только, наверное, по-другому, как я раньше.

Но сегодня можно отбросить все мысли, затерявшись среди беспечно-веселых людей, вырвавшихся из мартовского сумрака в тепло первого дня, раскрашенного летними красками, щедро наполненного настоящим теплом и настоящим светом. Всякие мысли. Можно просто впитывать жизнь как в детстве, подняв лицо к солнцу и закрыв глаза ладошками. Стоять и ощущать, как тепло лениво поднимается по венам. От пяточек, утонувших в невесомых, надышавшихся жаром песчинок, прямо к сердцу.

Как обычно, туристы кормят пару лебедей, важно ступающих у самой кромки воды. Стая чаек нерешительно хлопочет рядом, то подходя чуть ближе, то взлетая, словно в страхе, то опускаясь на воду вблизи горделивой пары. А те продолжают принимать от людей дары с истинно королевской грацией.

Я некоторое время тоже стою и любуюсь царственными птицами, но они даже не косятся в мою сторону, ведь в ладонях нет ничего, что может бы их заинтересовать.

Согретая необычным для этого времени года теплом, масса отдыхающих на Сопотском Моле лениво фотографирует эту сцену, также как и все остальное вокруг. Иногда, разомлевшим на первом в этом году, настоящем солнце, людям надоедает всевозможные селфи, и тогда мужчины пытаются украдкой фотографировать уже совсем по-летнему одетых девушек. Кусочек чужого тепла, который останется только у них и будет жить своей особенной жизнью, может быть очень долго. Возможно неудачливый фотограф, скривившись, сотрет кадр уже через несколько минут. Или наоборот, эту фотографию увидит кто-то другой и придумает целую историю о мужчине и девушке.

В этот момент я поняла, что совершенно неприлично опаздываю и запрыгала на одной ноге стараясь стряхнуть прилипшие песчинки.

Ветерок с моря окутал совершенно необыкновенным запахом. Какой же это апрель? Я вдыхаю воздух лета и чувствую, что еще секунда и смогу взлететь в этом невероятном потоке, отдаться ветру подобно белому воздушному змею. Сейчас встану на цыпочки, оттолкнусь кончиками пальцев от разомлевшей на солнце песчаной дюны и поплыву. Рядом с невесомыми облаками, такая же светлая и беспечная в этом нежном бризе.

Щелчок затвора фотоаппарата заставляет замереть на мгновение, а через секунду я уже решительно направляюсь к фотографу, который, кажется, удивился, видя такое недовольство на моем лице.

- Пани! Пани не должна так сердиться пока не увидит фото. Клянусь, это шедевр.

Я замираю буквально в шаге от мужчины, почти упершись в его грудь с накачанными мышцами под разлетающейся курткой. “Опаздываю! Да, да!”

Нормальная, ответственная девушка должна, обязана сделать шаг в сторону, не оглядываясь, пересечь парк с дурацкими скульптурами и через пять минут быть на паркинге у лютеранской церкви. У своего желтого жука, с нетерпением ожидающего меня уже столько времени, впитав весь этот яркий свет.

Но я остаюсь на месте и медленно поднимаю голову. У него серые глаза, а может быть почти голубые. И он смеется, рот до ушей. Счастливый такой и я тоже улыбаюсь. Совершенно по-глупому, может это весна так действует, глупые птицы на берегу. Глупая я.

- Вот, смотрите.

Он поворачивает свой аппарат, и в маленьком экранчике я вижу живую себя. Действительно живую. Может быть сегодня день такой, а может просто время пришло?

- Как тебя зовут?

Молодой человек делает еще один снимок, и я просто не могу не рассмеяться прямо в объектив. Что такое происходит с тобой, Вероника?

Щелк, щелк, щелк. Японские объективы огромные, дорогие. Я, кажется, даже пытаюсь изобразить что-то перед камерой. Хотя в джинсах, закатанных до колен и с растрепанными волосами это трудно. Но я почему-то снова улыбаюсь. Где-то за спиной волна набегает с тихим шепотом, потом еще одна.

- Михал. Михал.

Михаил. Нет, с этим именем меня ничего не связывает. Может быть пока. Я сажусь на доски на тропинке и пытаюсь натянуть ужасные кеды. Почему я выбрала этот отвратительный цвет? Смотрю искоса. Боже, сейчас решит, что строю ему глазки! А он продолжает фотографировать, делая кадр каждую секунду. И в этом я ощущаю какую-то странную близость. Мы еще не знакомы, но он уже знает обо мне так много. Во всяком случае, так много меня останется у него.

Так просто невозможно. Что-то надо сделать. И солнце светит прямо в глаза, заставляет жмуриться совершенно глупо, так как это делала кошка дома. Дома. А сейчас дома нет.

- Пани! А Пани как зовут?

Странно, может быть это апрель виноват, а может быть подруга права, просто устала и мне необходимо лето. Хотя возможно мне необходимо совсем другое. Вот я совершенно точно поняла, прямо сейчас, мне необходимо все.

- Ника.

Я выхватываю фотоаппарат из рук, отступаю на шаг и делаю снимок. Один, другой. Потом поворачиваюсь и пытаюсь запечатлеть весь этот мир. И день.

Глава 2. Март. Серое

В этом кабинете, судя по всему, недавно делали ремонт, но некоторые места, по определению обязательно должны погрузиться в обычную рутину уже спустя минуту как бригада строителей нанесла последний штрих. А может быть все дело в том, что в таких местах люди отбрасывают слишком много теней?

- Ваше имя и фамилия?

- Кажется, я уже говорила.

- И что же? Таков порядок.

- Вероника…

Я чуть не назвала фамилию Сергея. Ну да, в последнее время столько думать, прикидывать, как это будет звучать. Вероника Завадская. Или с отчеством. Вероника Венедиктовна Завадская. Звучало красиво. Или я просто так думала. А другие думали иначе. Думать никто не запрещает. Даже таким как я.

Вечерами, лежа в постели, когда Сережа засыпал, строила несбыточные планы, даже придумывала детские имена с его отчеством и фамилией. Кажется, свет не видывал более страшной дуры, чем девушка Ника.

- Итак.

В таких местах даже запах особенный, с самого первого дня. Я так думаю, хотя раньше нигде дальше паспортного стола не бывала. Просто мне кажется, что здесь должно пахнуть именно так, безнадежностью и пыльной серостью.

- Вероника Ракитина.

- Год рождения.

Такого не должно было произойти. И все же, теперь я понимаю, что однажды это должно, могло случиться. Произошло сейчас, и теперь, я сижу в этом отделении милиции (Это ведь милиция? Полиция. Да, теперь так.) на стуле, который готов рухнуть при малейшем движении, и пытаюсь убедить в первую очередь себя, что произошедшее просто нелепая, глупая ошибка.

В общем-то, мне не очень надо пытаться. Когда человек выпадает из окна в присутствии множества других людей, когда он при этом пьян и все свидетели подтверждают это в один голос. Впрочем, откуда я знаю, что они говорят? Просто я так думаю.

- Восемьдесят девятый.

Следователь смотрит на меня удивленно, и я не могу понять, что во мне не так. Кажется ничего странного и необычного. Может быть то, что мне уже скоро тридцать лет и я все еще не замужем. И ни разу не была.

Впрочем, скорее всего и не буду. Неудачница. Это знают все. Как тут выйдешь замуж, когда и живешь-то, озираясь по сторонам каждую минуту.

Этот парень сейчас даже не скрывает отсутствие особого интереса к произошедшей трагедии и только посматривает в ноутбук так, как будто вся история уже записана в памяти компьютера в мельчайших подробностях, а сейчас можно для собственного удовольствия попытаться поймать меня на ошибках в ответах. Как на экзамене.

Такие мысли могут завести меня далеко. Впрочем, уже завели. Следователь, сидит напротив, опершись потемневшими локтями не новой и совсем не модной рубашки об поверхность стола, он мог бы спрашивать совсем о другом. На минуту мне становится на самом деле интересно, пересказала бы я свои лихорадочные мысли? О чем думала всю ночь?

А впрочем, если я в очередной раз начну здесь говорить о своих видениях то, пожалуй, меня точно упекут в психушку, и даже помощь подруг никак не спасет.

Хотя, после произошедшего, вряд ли у меня останутся подруги.

- Ваш знакомый, Сергей Завадский выпал из окна вчера в семнадцать часов одиннадцать минут. Вы в этот момент присутствовали в квартире?

- Да.

Тень. Тень, на стекле которую отбрасывали они оба. Кажется, это был салют, и в свете огней эта тень внезапно проявилась так четко. Она тянулась ко мне сквозь комнату полную веселящихся, пьяных и трезвых, счастливых и недовольных, тянулась, словно пыталась заляпать, оставить противное мутное пятно навсегда.

Я отступила на шаг и сказала просто: "Не надо. Я не хочу".

А он улыбнулся, помог своей новой подруге сесть рядом. Взглянул в мою сторону. Может быть, он был особенно счастлив, увидеть меня так близко и почувствовать мои эмоции. Может быть. Во всяком случае, Сергей смеялся и до последней секунды держал эту девушку за руку. А потом встал на подоконнике и, взмахнув руками, начал читать стихи. Все слушали, тень тоже слушала. Но смотрела в мою сторону. Глядя сквозь сумерки, тень наслаждалась тем, что когда-нибудь все-таки коснется меня, пускай чуть-чуть, и тогда я перестану быть такой как сейчас. Игра воображения, как же еще?

Я повернулась и хотела уйти, сейчас же. Но все они стояли и кричали браво. Лена тоже замерла в восторге. Она была рядом, всего в шаге, я чувствовала ее запах, и меня мутило от этого аромата. А тень ее дрожала, будто в предвкушении. Тени, они как люди, переживают каждое мгновение по-своему.

- Так вы, госпожа Ракитина, подтверждаете показания других свидетелей?

Я подтверждаю. Я готова подтвердить все. Просто не смогла больше терпеть. Чего все эти люди хотели от меня? Чему они на самом деле радовались? Пускай это был праздник. Не для меня.

- После того как ваш знакомый, Сергей Завадский, закончил декламировать стихи и объявил, что посвящает их присутствующей в комнате Елене Коломеец, вы закричали…

И что ты можешь знать, что могли знать все они? Я боролась за себя. И не только.

- Да. Я крикнула. Так бывает. Я не понимала, за что он так.

Следователь кашляет и отпивает чай из старенького граненого стакана. Потом отворачивается и вытирает губы салфеткой. Раздавленный лимон распался на нити - кусочки и они плавали по всему стакану мутной пеленой. Рути-и-ина.

Впрочем, он, наверное, счастливый человек. Пускай даже и не подозревает об этом. Его тень мала и почти не видна. Ты живешь и не замечаешь ее. Никто не замечает.

- Вы закричали. “Хватит. Уходи”. После чего потерпевший споткнулся и выпал из окна.

- Да. Так и было.

Сергей очень удивился. Да, это, наверное, самое хорошее определение. Сергея пронзило удивление. Ведь он так привык, что я только молчу. Или поворачиваюсь и ухожу. Бывает плачу, но ему не показываю. Хотя теперь надо говорить показывала, ведь он умер. Но боль еще живет. Ее боль, не его.

- Вы так спокойно об этом говорите. С вами все хорошо?

Я смотрю прямо в глаза этому мужчине. На такой вопрос ответить очень трудно. Может быть, со мной совсем не хорошо. Даже не так, со мной все было нехорошо с самого начала. Но это не твое дело, следователь Виталий. Отвожу взгляд первой.

- Да, нормально.

Некоторое время он продолжает, молча, рассматривать меня в упор, и я чувствую, как внутри нарастает отвратительное чувство вины. Сама не знаю, что должно произойти, но не хочу, чтобы это произошло. Мужчина наливает воды и протягивает мне, а я как дура не понимаю, продолжаю смотреть в его глаза, и теперь уже следователь не выдерживает:

- Подпишите здесь.

Вот как просто. Впрочем, разве может быть по-другому? Главное сейчас не заплакать прямо здесь и не испортить все. Поспешно хватаю стакан и делаю глоток. Большой глоток теплой и удивительно невкусной воды. Мне становится лучше.

- Я свободна?

Он забирает подписанный протокол и прячет его куда-то в приоткрывшиеся на мгновение темные глубины канцелярского стола. Потом смотрит в мою сторону, уже совершенно равнодушно.

- Пока свободны. Экспертиза установила, что господин Завадский умер от разрыва сердца. О землю ударилось уже мертвое тело.

Глава 3. Апрель. Кофейного цвета

Рената, судя по всему, сейчас уже дойдет до кипения в своем стеклянном аквариуме. И совершенно зря. Пускай она и попросила приехать сегодня к концу рабочего дня, но формально я по-прежнему в отпуске. И более того, завтра уезжаю в давно обещанную мне Венскую клинику. Заработала.

Стараясь оттянуть неприятное начало разговора, еще раз выглядываю из-за угла и вижу, что начальница уже больше не вышагивает по кабинету, а, усевшись в свое суперкресло, отвернулась к окошку, начав очередную бесконечную телефонную беседу.

Моя начальница классная баба. И пускай она, как говорится, фрукт не первой молодости, но остается в свои годы настолько стильной и подтянутой, что мужики, редко попадающие на наш этаж, сразу приобретают вид котов у дверей мясного магазина. Войти хочется, а боязно.

А мне с ней легко. И на работе, и когда отлучаюсь из офиса. А отлучаюсь я, бывает, на несколько дней. Другие морщатся по делу и без дела, хотя тоже, иногда, занимаются не своими прямыми обязанностями. Ну, уж так судьба распорядилась. Я это так называю, потому что так проще.

Во всяком случае, никогда не спрашиваю, чем они там занимаются, вне офиса, пускай их тень иногда и становится длиннее. И гаже. Вам кажется странным такое слово? Но оно подходит как ни одно другое.

Но вообще-то все они неплохие люди. Со своими причудами и странностями. Иногда после работы можно с ними поиграть в бильярд. Я не очень хорошо играю. Чаще всего просто попадаю по шарам. Или не попадаю. Но я благодарна мальчикам из отдела сопровождения за то, что научили меня этой игре, ведь раньше я не понимала в чем радость от пуляния шаров.

Но иногда на меня находит. Все уже знают, чувствуют этот момент, когда вместо меня начинает играть тень. В эти минуты шары вдруг начинают двигаться по странным траекториям, и одного фантастически точного касания бывает достаточно, чтобы выиграть партию. Как это происходит? Я не смогу объяснить. Возможно, тени действительно могут управлять друг другом, как они пытаются управлять людьми.

Рената уже несколько раз пыталась убедить меня, что все эти тени обыкновенная выдумка. Что я придумываю мрачные силуэты просто для того, чтобы нарисовать образ какого-то призрачного врага, странное темное облако скрывающего реальные лица людей. Я не спорю и соглашаюсь. Возможно это правда, ведь тени появляются редко, мелькают, где-то проплывая, касаясь краешка сознания. Словно вдруг слышишь шаги за спиной, оборачиваешься, а там никого. Пустота, которая заставляет тебя бестолково озираться, чтобы, в конце концов, просто махнуть рукой.

Всему можно найти объяснение, так же как один человек объяснил движение шаров сложной формулой. Этот ученый придумал свои расчеты, как раз на основе игры в бильярд, но в некоторые мои дни он вряд ли смог бы создать свою теорию.

Рената говорит, что я избранница богини и когда-нибудь встречусь с повелительницей всего, чтобы получить награду из ее рук. Для меня эти слова ничего не значат. Я не понимаю, как моя начальница может верить в то, что Инанна когда-нибудь посетит нас, одновременно не доверяя моим словам о тенях. Я выполняю странные поручения, якобы оберегая нас всех, и в то же время не могу найти понимания ни у своей начальницы, ни у коллег.

Ну вот, она уже закончила свой разговор и теперь машет в мою сторону. Это ее особенность или как она иногда говорит, ее фишка. Когда меня представляли Ренате, еще в самом начале, то с серьезным видом было заявлено, что ее стихия - воздух, а так как воздух проникает везде, укрыться от ее всевидящего взгляда невозможно.

Теперь я уверена, что это правда, ведь даже движение паутинки в раскрытом окне не останется без ее внимания. Впрочем, как и то, кто чем занимается. И с кем.

- Кофе, кофе, кофеечек. Ника, дорогулечка, сделай нам кофе. Надо немножечко поговорить.

Все эти смягчения, мимимишные выражения были еще одной отличительной чертой этой женщины. Смешно смотреть, как она обрабатывает очередного клиента, или разговаривает по телефону с крутым водителем фуры, заливая его потоком таких розовых словечек.

Я жду пока кофемашина приготовит две порции напитка с воздушной пенкой. Я пью всегда со сливками, ну кроме тех случаев, когда пью какой-нибудь другой. На меня находит, так же как с бильярдом, только реже. А Реня пьет двойной черный. Такой адский напиток как раз соответствует ее обычному настрою. Темноглазая брюнетка в строгом костюме должна пить крепкий кофе, нет “кофеечек от чертика”.

Две абсолютно одинаковые чашечки, черная ароматная жидкость уже нагрела белые стенки. Один кофе с сахаром, другой без. Я смотрю некоторое время в эту черноту и размешиваю сладкую начинку. Размешиваю и размешиваю против часовой стрелки. Потом включаю машину еще раз.

Рената сидит у окна, вытянув ноги, в красивых чулках, и курит, стряхивая пепел в своего склонившегося в неприличной позе чертика. Курить в кабинете можно только ей, как впрочем, и одеваться на работу, словно на прием к ее необычным друзьям.

Поднос с тремя приборами ее нисколько не удивляет. Мы играем в эту игру раз в месяц, не реже. Конечно, она угадывает всегда, иначе и быть не может. Я знала, что она угадает, а она знала, что я знаю.

Это всегда был самый простой способ поднять настроение хозяйке кабинета, и я пользовалась этой возможностью. Пользовалась изредка, когда ситуация была неясной и хотелось попытаться перевести беседу в более непринужденное русло.

Собственно говоря, это удается и на этот раз. Пани Рината не говоря ни слова, берет с подноса чашку, с подслащенным напитком, оставив мне возможность выбора из двух других, одинаковых. Кажется, ее глаза сверкают на мгновение, но потом она вновь поворачивается к окну и медленно выдыхает облако сигаретного дыма.

Я замираю, не произнося ни слова, мешать начальнице, наслаждаться Чапменом и кофе могла только круглая дура. И я стараюсь только смачивать губы, сохраняя столь же глубокомысленное молчание.

Наконец, Рената отставляет свою чашку и несколько секунд просто рассматривает меня, смешно склонив голову. В конце концов, она принимает решение, что уже достаточно загипнотизировала меня своими ведьмовскими глазами и прячет их за густо накрашенными ресницами.

В этой затянувшейся паузе я не нахожу ничего хорошего. Встреча в опустевшем офисе, в обстановке, которая одновременно официальная и в то же время с каким-то намеком на дружеские отношения, приводит меня в уныние.

Я уже хорошо изучила характер этой женщины. Для этого даже не требовалось обращаться к моим способностям, или быть дипломированным психологом. Любую неприятную новость, любое решение, которое могло отразиться на другом человеке, она сначала переживала сама, потом придумывала тысячу самых разнообразных способов хоть немного смягчить новость и убедить, в первую очередь себя, что все решится без заламывания рук и потоков слез.

В глубине души я уже понимаю, что Рината сообщит мне нечто такое, что вряд ли меня обрадует, но я даже немного благодарна за то, что она оттягивает момент, когда будет вынуждена сообщить неприятную новость. Можно притвориться и попробовать поверить, что эта беседа, эти посиделки назначены просто так, от нечего делать. Вот сейчас пани Реня поинтересуется, как проходит отпуск, как я готовлюсь к поездке в наш замечательный венский центр красоты и здоровья или почему я снова сменила стрижку.

- Ты, Ника странная. Я даже не знаю, кто из нас страньше в этой дыре, которую по недоразумению называют транспортной компанией. Но раз уж мы свалились сюда, причем не по своей воле, нужно как-то разбираться во всем этом чудесном приключении.

Я рассматриваю жалкие остатки своего маникюра и раздумываю, стоило ли менять мастера и платить в полтора раза больше.

Иногда мне в голову приходит совершенно дикая мысль, я хочу спросить Ринату, с удивительной, не польской фамилией, сколько ей лет. Это желание появляется чаще всего тогда, когда я чувствую себя совершенно уставшей, непригодной ни для чего мало-мальски полезного, а вынуждена выслушивать ее обычное, длинное предисловие. После вступительной речи следует таинственное «когда-нибудь». Когда-нибудь, а пока, пока я должна буду сделать еще нечто. Нечто такое, волшебное.

Волшебство. Я знаю, что это такое. Я лежу в темной комнате, в холодной пустой постели и смотрю в темноту. Я никогда не включаю свет после того как все происходит. Бывает даже несколько дней. Ночей.

- Ника. Ты хочешь что-то спросить?

Я просыпаюсь. Кажется, я потерялась, и мой кофе, который должен придать уверенности, просто погиб в чашке, растерял и тепло, и силу, и магию.

- Простите, пани. Что-то мне нехорошо.

Она смотрит на меня секунду, словно взвешивая на своих весах, добавляя и сбрасывая гирьки по вкусу, а потом вновь отворачивается к окну.

- Завари ещё кофе, девочка.

Может это ответ на мой вопрос. А может быть, я просто так думаю. Или думаю, что так думаю. Я завариваю две чашки и вновь насыпаю сахар в одну. Хотя мне сейчас тоже не помешает топливо для мозгов. Но я не люблю менять привычки.

Рената берет свою чашку, не колеблясь ни секунды. Она почти докурила еще одну сигарету.

- Ты не получишь ответ на свой вопрос, девочка. Вопрос смешной, глупый. Ты поймешь, позже. Не сейчас. А впрочем. Никогда я тебе не скажу.

Я пью и пью бесконечно безвкусный кофе. Определенно, с сахаром я погорячилась.

- Надо еще немного поработать, девочка. Это важно.

Кажется, что в кабинете душно. Движение на аллеях Независимости увеличивается, с каждым днем все сильнее. Я подхожу и смотрю. Даже отсюда, с десятого этажа хорошо видно как вереницы автомобилей стараются оттолкнуть друг друга. Они мчатся рядами не оставляя пространство свободным ни на минуту. Мчатся в мельтешении теней.

- Это очень важно.

Глава 4. Апрель. Синее и черное. И золотое.

Весеннее лето. Насколько же это приятнее обычного дня, скажем, в июле, когда жара уже раздражает, и замершие в воздухе солнечные лучи заставляют искать какое-нибудь укромное местечко с приятной тенью и кондиционером. Но сейчас я с удовольствием позволяю этим солнечным зайчикам коснуться самых укромных уголков тела, еще не раскрывшихся летним приключениям. Прочь рутина, прочь весь этот сплин серого неба и серого моря. Прочь тоска пустых улиц и задернутых занавесок. Да здравствует тепло, шум шагов, разные взгляды, но совсем не сонно-равнодушные. Настоящая весна!

Сидеть во время рабочего дня в ресторанчике на веранде среди Cопотского столпотворения было делом приятным, и я не чувствовал ни малейшего угрызения совести. С какой стати?

Веранда нагрелась на весеннем солнышке, клеточки дерева вспомнили, какими они были когда-то и распахнулись навстречу теплу. Теперь можно было с удовольствием вдыхать живой аромат, не забывая, каждым глотком оригинального хмельного напитка добавлять романтики среди пестроты плавно проплывающей людской массы.

Судя по всему, не я один решил забить сегодня на все эти скучные обязанности. В разномастной толпе, среди активно переставляющих скандинавские палки женщин, уверенных в себе бизнесменов средней руки с немаленьким бумажником и еще большим пузом, попадались вполне себе интересные экземпляры местной фауны.

Вот та чернокожая девчонка аккуратно придерживает на коротком, но прочном поводке двух молодых любителей экзотики и явно обладает магической силой. С такими глазами и задницей она просто завораживает всех вокруг. К сожалению, эта магия совсем не та, которая меня интересует. Девушка обернулась и попала в кадр. Подождав несколько секунд, с удовольствием отмечаю, что негритянка вовсе не думает возмущаться, а даже оглядывается на ходу еще пару раз.

Эх, может быть и стоит откликнуться. Но лень, пиво не допито. Может быть потом. В местной Политехнике удается бывать достаточно часто, а эта дикая орхидея наверняка студентка. Или удастся перекинуться, словом чуть позже, когда я все-таки найду силы спуститься к морю. Думаю, эта экзотический цветок будет где-то там собирать коллекцию немцев, шведов и местных усачей.

Некоторое время продолжаю играть в смену света и тени, подбирая образ за образом для новой коллекции на флэшке своего телефона. Конечно, потом почти все придется стереть, но сейчас можно сполна полюбоваться пойманными в кадре мгновениями.

Толпа все также стекает по Монте-Кассино, стараясь укрыться в тени домов наверняка хорошо помнивших времена, когда городок назывался Zoppot. Сколько сегодня прошло мимо мужчин и женщин? Десять тысяч? Может быть. А может быть и больше. Интересно, как бы они реагировали, если бы узнали, что всех их изучает живой сканер.

Вот только пока этому необыкновенному живому инструменту не очень везет. В смысле, и сегодня не удалось никого найти. Возможно, здесь умеют скрываться, так что чужой взгляд не способен распознать необычное. Или на самом деле мои способности слишком преувеличены и, призвав меня в свой прекрасный городок, эти люди просто чересчур много фантазировали.

Но на фантазеров они не похожи. И аргументы, которые приводили при оформлении соглашения, тоже были весьма серьезными.

- Господин Лебедев, вы происходите из очень хорошей семьи, поверьте мне. Мы наблюдали за вами некоторое время, и с удовольствием хочу отметить, что надежды, связанные с вашими способностями, оправдались вполне.

Сначала я воспринял эту беседу как некую мистификацию. Два человека, с которыми состоялась встреча в столичном ресторане, выглядели и разговаривали так, словно сошли с выцветших страниц старинного романа.

Хотя на самом деле говорил все время только один из них, тот, кто казался чуть моложе. Возможно, только казался, определение его возраста все время ускользало, в зависимости от выбранной в эту секунду позы или манер. Во всяком случае, ему было больше сорока, может быть даже под пятьдесят, но выглядел он неплохо для своего возраста. Пожалуй, я бы не стал пробовать выяснять, кто из нас крепче, скажем в реслинге, несмотря на все его морщины. Такой может быть киношным мастером боевых искусств, или телохранителем на подхвате. Короче референт для особых поручений с массой дополнительных способностей. И то, что беседу вел именно он, заставляло думать, что он находится, может быть временно, в положении исполнителя воли второго, бородатого мужчины.

Шеф же совсем никак не реагировал на происходящее, почти все время не отрывал безразличного взгляда от пейзажа за окном, время от времени поворачивая в пальцах изысканную трость с серебристым набалдашником в виде женской головы с растрепанными ветром волосами. Судя по всему его костюм, мог стоить половину моего годового заработка. Или даже весь. Не говоря о туфлях явно вручную сшитых из кожи какого-то очень редкого крокодила.

Другой мужчина, определенный мною на роль спикера, застегнутый на все пуговицы, в пиджаке, напоминающем своим полувоенным кроем какого-то восточного партократа, говорил спокойным, размеренным, каким-то механическим голосом. Его тон разительным образом контрастировал с неприятной манерой время от времени потирать руками, словно в предвкушении особо приятного события. Может быть, как-то по-особенному волновался перед нашей встречей, но это движение начисто разрушало образ мастера плаща и кинжала. И все же я поймал себя, что моя рука коснулась фотоаппарата. Ну, нет, такого только попробуй щелкнуть. В лучшем случае до конца жизни будешь не вылезать из судебных разбирательств.

- Госпожа Елена высказалась в ваш адрес вполне определенно.

Седоватая борода дрогнула только на мгновение, но этого хватило, чтобы мой внутренний голос недовольно забормотал неразборчивые предостережения. С Еленой мы познакомились не так давно на одной из фотосессий известного профессионального фотографа.

Кто нас представил припомнить так и не удалось. Но следующие несколько недель пролетело подобно тому, какой является жизнь в эпизодах хорошего фильма. Воспоминания распадались на цветные стеклышки образов, чтобы через минуту вновь сложиться в яркую мозаику. Стоп кадр, потом еще и еще.

Она улыбалась почти всегда. Загадочная улыбка, скрывающая не менее загадочную внутреннюю силу, прикосновение которой мгновенно наполняло радостью жизни. Это необыкновенное ощущение не позволяло относиться к ней как к обычной фотомодели. Невозможно было назвать наши отношения простым увлечением. И все же, как легко, с удовольствием приняла девушка мое предложение, также внезапно, словно привидение, исчезла, не оставив никакого намека, никакой фразы, никакого самого малого объяснения происшедшего.

- Госпожа Елена обладает некоторыми способностями, свойственными в той или иной степени всем женщинам. И некоторым мужчинам.

Слова этого человека наполнили меня горечью. Совсем не хотелось верить, что все, что связывало нас, было просто придумано, срежиссировано кем-то третьим, например этим человеком с серым взглядом и хвостом седых прядей за спиной.

Собеседник склонил голову, заставляя невольно вздрогнуть, почувствовав, как эхо не произнесенных слов отзывается странным потусторонним шумом около сердца.

И все-таки непонятно, что имел в виду человек, сложивший руки домиком и скрывающий за этой фигурой свой взгляд. Мне кажется, что вся эта история слишком напоминает завязку классического криминального романа с роковой красоткой и двумя детективами. Пожалуй, стоит попробовать перехватить инициативу.

- Не понимаю, что вы имеете в виду, господин…

И тут я понял, что даже не знаю точно, с кем разговариваю. Встреча была назначена с представителями фирмы, как мне представлялось рекрутингового агентства. И милый женский голос в телефоне сообщил, что на месте будет ожидать господин Джеральд.

- Господин Джеральд?

На этот раз я, наконец, удостоился взгляда второго мужчины. Некоторое время мы играем в гляделки, и я, наконец, понимаю, что меня беспокоило все время с начала этой странной беседы.

Несмотря на все свое кажущееся различие, во внешности, в манере поведения, в одежде они были как две стороны одной монеты. Сделаны из одного вещества, сплава неизвестного материала.

Я погружаюсь в невидимое болото, и глаза моих новых знакомых заталкивают глубже и глубже в отвратительную липкую жижу. Ощущая это почти материальное давление, не могу решить, что будет, если эта поверхность с гниющей зеленью сомкнется над головой, превращусь ли я в безмолвного истукана, испуганно внимающего самому слабому движению мизинца хозяина, или мое сознание просто растворится.

- Ваше пиво!

Ангельский голос возвращает меня к жизни и, приникнув к спасительному краю кружки, проглатываю почти половину поданного темного напитка.

- Вода жизни приготовленная самой Нефертити!

Произнесенная фраза повисает в воздухе. Девушка смотрит на меня удивленно и кажется, сейчас особенно прекрасной. Нет ничего замечательней естественных эмоций на милом личике. Щелк и все они становятся очередным сокровищем, спрятанным в дебрях памяти моего фотоаппарата.

Мужчины спокойно ожидают окончания сцены. Их внешнее равнодушие не может не раздражать. Интересно, что официантка даже не попыталась спросить желают ли они заказать хоть что-то. Словно не заметила их присутствия за столом.

- Ваши фотографии.

Фраза застала меня за еще одним огромным глотком. Пиво попало не в то горло, я закашлялся, и некоторое время пытался прийти в себя, вытаращив глаза.

- Фотографии? Что им в моих фотографиях.

Старший мужчина, судя по всему, вновь потерял ко мне интерес и повернулся в сторону, где на небольшом возвышении артист начал извлекать печальные звуки, медленно перебирая струны испанской гитары.

Я спрятался за салфеткой и, вытирая лицо, попытался придумать слова, с которыми сейчас встану из-за стола и попрощаюсь с этой необычной парочкой.

- Ваши фотографии. Не все, но некоторые. Вы фотографируете души.

Я оглянулся в сторону бара. Мне определенно нужна еще одна порция амброзии. Может даже не одна. Все заготовленные слова вылетели из головы, и я вдруг почувствовал себя героем одного известного романа. Главное молчать!

- Возможно, вы неправильно меня поняли. Вы фотографируете не те души, о которых говорится в святом писании. Возможно, они и существуют, но я не могу утверждать это с уверенностью. Нет.

Трость постукивала в ритме понятном только музыканту и господину Джеральду. Другую руку он положил на грудь, словно сжимая нечто скрытое под дорогой рубашкой.

Его, так и оставшийся безымянным, спутник после небольшой паузы продолжает, одновременно рисуя на поверхности стола непонятные знаки. Хотя это может быть игрой воображения.

- Вы фотографируете тех, в ком сильна аура, она вечно играет в ожидании, в ожидании возможности раскрыться, показать себя миру. Во всей своей необыкновенной красоте.

- Как в вас.

Я даже сам не понял, как вырвалась эта фраза, но напряжение сразу схлынуло, улетучилось и, кажется, покинуло и моего собеседника. Но вместе с напряжением из него словно выпустили весь воздух.

Мужчина откинулся на спинку сидения. Теперь он был похож на случайного игрока, сорвавшего большой куш в рулетку. Миллионера, который просто развлекается и удивлен, что пожелание, которое прошептала на ухо его подружка, вдруг превратилось в солидную сумму. Этот человек привык сражаться за каждый процент, за каждую копейку, наращивал мускулы годами и вдруг, странным образом, оказался в ситуации когда деньги появились из ничего.

- Прошу прощения, я не верил. Ну, в общем, не совсем. Допускал наличие случайных обстоятельств. Ну, тем лучше, тем лучше.

Кажется, этот стаут был крепче обычного. Но мне, тем не менее, настоятельно требовался еще один бокал. Предыдущий опустел слишком быстро и теперь, только жалко сползающая струйка пены по помутневшей стенке напоминала о том, что я уже употребил половину того, чем обычно радовал себя целый вечер. Впрочем, не удивлюсь, если этот тип в сером френче способен управлять временем. Или его приятель. Скорее он.

- Вы еще успеете заказать себе свой любимый напиток. Или даже чего-нибудь покрепче. Мы предлагаем вам работу.

Это мерное постукивание начало раздражать, и все-таки я почувствовал себя лучше. Работа мне сейчас не помешала бы. Какой-нибудь заказ, лучше здесь, на месте. Не очень люблю менять обстановку. Но в этих людях было нечто, что заставляло не просто трижды подумать, а просто придумать повод отказаться.

- Я вижу, вы колеблетесь. И совершенно зря.

Безымянный наниматель выдавил на лице подобие улыбки и еле заметным жестом подозвал к столику давнишнюю девушку.

- Мне стакан воды. Без газа.

Музыкант прекратил свою игру, и вместе с окончанием музыкальной фразы закончился мерный перестук. Помахивая тростью, господин Джеральд неторопливо отправился к возвышению и, наклонившись к гитаристу, что-то прошептал.

- Господин Джеральд умеет находить подход к самым тонким натурам. Он всегда поражал меня. Своей силой, своим умением отыскать красивое решение в каждой ситуации.

Может быть в этих словах и прозвучал определенный намек, но в этот момент я не обратил на него внимания.

Музыкант заколебался всего на мгновение, а потом, улыбнулся, причем почему-то как показалось, улыбнулся слегка недоверчиво. Неуверенно склонился к инструменту, тронул струны, и печальные звуки вновь заставили меня подумать, что пора бы уже покинуть это вроде бы гостеприимное, но все-таки странное место.

- Вот, ознакомьтесь. Контракт официальный. Со стороны нашей фирмы уже подписан мной. Так что вам, молодой уникум, осталось только прочитать и расписаться. И вуаля.

Я замер, в совершенно неудобной позе, успев оторвать свою пятую точку от стула, но не в состоянии сделать ни шагу. В руках каким-то магическим образом оказалась кипа белых листочков, исписанных мелким шрифтом на неизвестном мне языке. Почти обычный латинский шрифт был словно засеян также буквами с всякими хвостиками, точками и кривыми черточками.

- Жаль, что вы не знаете польского. Но это легко поправимо. Очень легко. Как видите, рядом есть так же текст на русском.

Кажется, характер этого человека был подобен морю, уследить за приливами и отливами его настроения было невозможно. Подавив, еще раз возникшее, чувство неуверенности, принялся читать убористый текст.

- Стоит ли раздумывать, коллега? От таких предложений не отказываются.

Девушка споткнулась, не успев дойти до нашего столика всего пару шагов. Стакан выпал из ее рук и через мгновение разлетелся на множество мельчайших осколков.

- Каблук сломался. Мелочь. Так бывает.

Я кивнул в ответ. Конечно, случайность. Девушка сидела на полу в самой глупой позе и слезы отчаяния и обиды уже наполнили устремленные в мою сторону серые глаза.

Тишина вокруг заставляет почувствовать себя последним негодяем. Почему я по-прежнему наблюдаю с отсутствующим видом? Почему отвожу глаза и позволяю поднять официантку какому-то парню в кожаной черной жилетке?

- Обратите внимание, как теряются женщины, столкнувшись с какой-нибудь неожиданностью. Как нелепо, растерянно выглядят самые красивые, самые уверенные из них, оказавшись в подобной ситуации. А казалось бы, что здесь такого необыкновенного, просто стакан воды.

Администратор у бара уже вовсю пытался успокоить девушку. Оказавшийся рядом парень отчаянно жестикулировал, словно пытался объяснить всю картину произошедшего. Через мгновение они исчезли в дверном проеме, и мне кажется, что все совсем не так просто, и для работницы бара повод для расстройства куда более серьезный, чем стоимость разбитого стакана.

Мой партнер щелчком сбивает со столешницы почти незаметный осколок стекла. Ловкие у него руки, ничего не скажешь.

- Не волнуйтесь. Девчонке вы все равно никак не поможете. Будем считать, что ваша работа уже началась.

Глава 5. Март. Серое.

Отделение полиции остается позади и теперь, мне следует не потеряться в пространстве и отыскать остановку автобуса. Я слабо знаю Новый город с этими многоэтажками и пустотой вокруг них. Именно из-за этой пустоты, когда Компания предлагала мне двухкомнатную квартиру в башне, я отказалась.

Зато, взамен мне перепало чудное место рядом с очень приятной, немного архаичной, пешеходной улицей. Утром можно было успеть спуститься в кофейню на первом этаже, практически на ощупь, на запах первого свежезаваренного кофе, а потом наблюдать в окошко движение первых воскресных заспанных призраков, торопящихся куда-то или наоборот не спеша перемещающихся от витрины к витрине.

Так что мне повезло. Но теперь это все, пожалуй, останется в прошлом. Не знаю, будет ли город, где я сейчас обитаю, расстроен этим хотя бы на секунду. Или обрадуется тому, что среди его обитателей больше не будет такой странной и совершенно чуждой ему по духу девушки. Сам по себе город самый обычный, среднестатистический российский областной центр. Немного патриархальный, в самом хорошем смысле этого слова. У нас все как у всех. Есть широкая неторопливая река, у которой принято гулять и летом и зимой. Я действительно люблю сидеть с книжкой на берегу, время от времени поглядывая на баржи, проходящие мимо с тихим плеском волн и монотонным стуком машины буксирчика. Словно тявканье маленькой, но очень радостной и активной собачки. Потом снова наступает тишина и только откуда-то издалека доносится затихающий шепот волн . Плиты на набережной уложены еще при царе Горохе, и летом между ними прорастает трава, и даже одуванчики. Такая прелесть!

Есть улица Захарова где, кажется, все сохранилось с советских времен. Длинная и прямая, как будто прокладывая ее, архитектор смотрел в будущее через телескоп. Сюда принято ходить за покупками. Есть драматический театр, которым все гордятся. Может быть, мне не очень везет потому, что я ни разу не бывала в этом восьмом чуде города и поэтому до сих пор не могу быть принятой в ряды своих, местных. Эту теорию стоит рассмотреть, но не сейчас. Театр остается позади, и я начинаю готовиться к выходу из автобуса. Впрочем, готовиться, громко сказано, просто застегиваю молнию на куртке и, отчаянно вжимаясь в кресло, старательно пытаюсь отогнать печальные мысли. Но все напрасно, сейчас, наблюдая за обычными домиками, из окна старенького транспортного средства, с тоской понимаю, что, скорее всего , даже эта своеобразная красота мне скоро будет недоступна.

Кто согласиться работать рядом с такой странной личностью? Я честно старалась не обращать внимания, что с некоторого времени коллеги на работе стали меня сторониться. И даже Марина, с которой мы прошли огонь, воду и математическую логику в универе, приехали сюда именно потому, что это было единственным местом, где требовалось сразу два специалиста, теперь она словно жила на другой планете.

- У тебя глаз какой-то тяжелый, Ника. Иногда смотришь так, словно внутрь заглядываешь, в самую глубину. Аж, до дрожи. Ведьмовской какой-то взгляд.

Вот и приходится мне скучать в кофейне одной. Что касается взгляда, то я после подобных слов специально изучала себя в зеркало час или больше. Потом дома при свечах искала, где же этот взгляд ведьмовской. И ничего. Глаза как глаза. Серые, мамины. Вот у папы, у того взгляд был действительно особенный. Как взглянет, так я уже за маминой юбкой затаилась, с закрытыми глазами. Но так он вообще был необыкновенный человек.

А у меня только слезы. И темнота от воспоминаний. Вот и сейчас все посерело, словно облако набежало. И кто дома красит в такие невзрачные цвета?

Иду по опустевшему тротуару и продолжаю сеанс самоедства. Любимое занятие девушки Вероники. Глаза смотрят под ноги и не видят все ровно ничего, спотыкаюсь через шаг. Вот так у меня постоянно.

Сложно работать, тем более в логистике, когда все тебя сторонятся, и даже в перерыв в столовую идешь одна. Может поэтому обещанные перспективы в этой фирме раскрывались перед всеми, но не передо мной.

Наверное, люди правы. Наш отдел был какой-то несчастливый. Все успехи обязательно присваивали себе либо транспортники, либо непосредственно производство. О, производственники были на коне очень часто, и нам обязательно показывали результаты их деятельности, свежеокрашенные или блестящие никелем машины, которые с каждым разом что-то там делали быстрее или сильнее, или мощнее.

Ну а что мы? Просто привозили именно в тот день, когда надо, какую-то кучу железяк или шурупов, и потом уныло поддерживали их количество на складе год или два, пока их не заменят другими шурупами на миллиметр длиннее. И таких всяких штуковин сотни и тысячи. Я даже не представляю, как выглядит вся эта ерунда. Таблички, нолики, циферки за месяц, за период.

В общем, наш отдел был как-то всегда рядом, в тени финансистов или разработчиков . Им доставались премии, а нам цветочки на восьмое марта.

Хотя, наверное, зря я сейчас вспоминаю те времена с такой неприязнью. Я не права. Впрочем, я часто бываю не права в самых простых житейских ситуациях. Но главное, совсем не умею держать язык за зубами.

Автобус резко тормозит, и мужики вокруг начинают тренироваться в знании некоторых специфических особенностей русского языка. Пробираться к выходу, сквозь толпу отходящих от вчерашнего праздника нервных людей, с моей комплекцией не самое приятное дело. К счастью, сегодня почти все уступают дорогу без слов. Чувствуют, что на грани или действительно научилась превращать взглядом в камень.

К вечеру похолодало, и я вдруг понимаю, что одета совсем не по сезону. Ну, конечно же, платье, в котором я до сих пор пребываю, очень хорошо подходило для вчерашней вечеринки, а курточка годилась для быстрых перебежек от такси до подъезда. В таком виде отправиться на пешеходную прогулку в марте месяце могла только дурочка, находящаяся в беспамятстве. Но если подумать, кто же я на самом деле? Совершенно неожиданно для себя я топаю ногой и только в последний момент вспоминаю о каблуках. Встречный мужчина и без того старательно пробиравшийся мимо меня на максимально возможном расстоянии почти врастает в стену.

Прибавив шаг, успеваю расслышать что-то про “мое” и спешу скрыться за угол. Сейчас мне совсем не до кофе, и знакомые витрины промелькнули мимо. Отбитая и обвалившаяся штукатурка у дверей подъезда напоминает распахнутый в беззвучном крике рот. Дом, как усталый старик, в очередной раз пытается произнести какие-то известные только ему слова. Впрочем, он старается зря, я помню эту фразу наизусть. Ника, ты что, опять?

Глава 6. Март. Серое, черное, зеленое

Следующие дни проходят как в тумане. Я бессмысленно слоняюсь по городу, выключив телефон. Даже одна мысль о работе вызывает непреодолимое отвращение и чувство потерянности.

Я просто не знаю, что мне делать. Долго стою на берегу реки и смотрю на медленно плывущую серую мутную массу. Есть ли какой-то смысл в происходящем со мной? Есть ли вообще хоть какой-то смысл во всем?

- Воистину странная вещь вода, не правда ли?

Голос, прозвучавший из-за спины, заставляет вздрогнуть. Холод сегодня издевательски легко находил дорогу под курткой, и от мурашек, устроивших свой забег по плечам, не помогало даже то, что я прячу руки в рукава.

Произнесенная фраза наверняка приглашение к беседе, но я стараюсь изобразить полное отсутствие интереса. Только общения с незнакомым мужчиной мне сейчас и не хватает.

- Вы, который день приходите сюда, на это место и наблюдаете за тем, что скрыто от глаз обычного человека. Что вы хотите найти в ней, что может привлекать в этой неподвластной другим силам темной стихии?

Я начинаю сердиться. Сердиться и расстраиваться. Неужели этот человек в длинном черном пальто, застегнутом на все пуговицы, словно затянутый в футляр темноты, специально следит за мной? Шляпа с широкими полями мешала разглядеть цвет глаз незнакомца, и только легкие морщинки, разбежавшиеся в уголках глаз, и скорбно повисшие у рта, позволяли догадаться, что мужчина уже не молод. Он, видимо, и не пытался скрыть свой возраст, так как демонстративно опирается на толстую коричневую палку.

- Может быть, вы ищете себя в этой поверхности без отражений? Там в глубине, где свет не имеет никакой силы и где мрачные тени подстерегают любого, но не вас, Вероника.

На этот раз слова мужчины невольно заставляют меня оглядеться по сторонам. Пустынный унылый берег, вокруг никого, набережная серого, навевающего безнадежность , гранита и дорога из потрескавшегося асфальта. Э то место я выбрала сама. Никого кроме меня и этого старика со своей нарочито чернотой только подчеркивающей всю бессмысленность окружающей реальности. Неприятный холодок сжимает грудь и, отвечая, стараюсь сохранить невидимую стену между мной и пришельцем.

- Не понимаю о чем вы?

Я стараюсь придать своему голосу уверенности и безразличия, но получается не очень хорошо. Наверное, я все-таки простудилась, и сейчас слова прозвучали хрипло и совсем невыразительно.

- И откуда вы знаете, как меня зовут?

Боже, надеюсь, вырвавшаяся фраза не послужит приглашением к продолжению непонятного разговора. К счастью, неожиданно налетевшие капли воды заставляют вновь отвернуться и отступить на шаг. Может быть, стоит уже просто повернуться и удалиться, не оглядываясь, выпрямив спину. Но я не могу.

Ветер, кажется, никак не задевает моего неожиданного собеседника, и его лицо, едва различимое в тени длинных полей ковбойской широкополой шляпы, остается неподвижным. Он некоторое время молчит, наблюдая за моими бесплодными попытками привести в порядок разлетающиеся пряди волос. Потом достает платок и так же, молча, протягивает мне.

- Вода. Видишь ли, от этой силы никуда не спрячешься. Кажется, уже победил ее, превратил в глыбу льда или в облако пара, справился и можно принимать поздравления. Но стоит только отвлечься и перестать прилагать все силы, и вот она уже вновь утекает сквозь пальцы и стремится к цели ведомой только ей одной, разрушая любую преграду на своем пути.

Платок шелковый, нежный на ощупь, и мне нравится его прикосновение. Я скрываюсь под зеленой тканью и пытаюсь понять смысл слов мужчины. Мне кажется, я перестала бояться. Но почему, не понимаю.

Ткань совершенно сухая, но я определенно чувствовала всего секунду назад капли на щеках, на лбу. Но сейчас нет, ни влаги, ни ощущения прикосновения холода.

- Веселая шутка, не правда ли?

Легкий смешок застает меня за растерянным разглядыванием узорчатой ткани.

- Многие считают себя безгранично могущественными, владея этой стихией. И я легко могу понять их. Вода всемогуща. Вода прекрасна. Изменчива как женщина и как женщина сильна и безжалостна в своих желаниях.

От реки поднимается туман, и мост, вытянувшийся тяжелой глыбой совсем рядом, уже начинает превращаться в расплывчатый темный силуэт. Мост обладает тенью, ровной, темной и в то же время такой строго очерченной, как будто линии на белом листе бумаги. А вода, ее тень изменчива как мысль, как моя мысль. Вот что меня тревожит. Теперь я поймала мысль и могу решиться произнести нелепые для любого другого человека слова.

- У вас нет тени.

Мужчина прикасается к краю шляпы двумя пальцами, совсем мимолетным, легким движением.

- Нет. То есть ты не права, богиня. Мне удается скрывать ее, ведь я могу это сделать.

Теперь туман поднимается по набережной выше и выше , запуская свои языки везде, куда только мог дотянуться.

Белесая сырая мгла это тоже вода. Подвластная кому?

- Не стоит принимать мои слова буквально, Вероника. И все же…

Сейчас я уже могу различить. Я забываю о своих страхах, забываю о мыслях, влекущих меня к глубине. Я вижу его ауру, я могу сделать, что захочу. Я могу сделать все, что захочу , так, как совсем недавно. Только теперь сознательно. Или сознательно и тогда было? Не знаю, не знаю.

- Оставьте платок себе на память. Идите домой, там вас ждут пирожки. И судьба.

Мгновенье минуло, и я осознаю, что стою совершенно одна среди застилающей весь мир пелены. Серовато-белые хлопья скрывают все вокруг, и только мерный шелест волн напоминает, что по-прежнему нахожусь там же, на берегу реки, в месте, где хотела решить все свои проблемы, но получила только еще больше вопросов.

- Ника.

Черные завитки на зеленом фоне, словно скрытые в ткани платка то и дело превращающиеся в вензеля букв. Голос, доносящийся издалека, отрывает меня от этого занятия не с первого раза.

Туман разлетается, словно не в силах сопротивляться порывам ветра. Человек стоит, опираясь на черную деревянную трость, на другом берегу реки, и голос его доносится едва слышно, но каждое слово я различаю так отчетливо, будто их произносили на ухо.

- Я не боюсь тебя, юная богиня. Твоя любовь уже в пути!

Капли воды оседают на ресницах. Остается только покачать головой. И все же, странное дело, но я вдруг ощущаю, что все происходящее со мной до этой минуты не имело никакого значения.

Глава 7. Апрель. Черное и голубое

Роман был профессиональным игроком в дартс. Когда-то раньше. Во всяком случае, другие ребята в отделе говорят об этом со знанием дела. Я же не понимаю в этом ничего. Ну, то есть, конечно же, я знаю, что смысл в том, чтобы дротик попал в круг, но вот в чем фишка попадания в конкретное место, в чем смысл этих разных цветов и полосок - мне не ведомо.

Милек пару раз предлагал помочь разобраться во всех нюансах этого старинного развлечения, ведь, по его мнению, эта игра отличное времяпровождение для мужчины, особенно на такой работе как у нас.

- Ну же, Михал, рассказывай. Как день прошел? Много красоток сфоткал? Покажешь?

Дротик воткнулся прямо в “бычий глаз”. Это название я запомнил, в отличие от многочисленных вариантов игр с бесчисленными комбинациями цифр. Следующий дротик замер посреди тонкой зеленой полосы под цифрой один.

Ходили слухи, что “безопасник” раньше служил в ГРОМе и даже участвовал в выполнении особых миссий в Афганистане и Ираке. В это вполне можно было поверить, тем более что кашуб любил демонстрировать свою крепкую фигуру с горой мышц и одевался соответствующим образом. В его руках дротик казался швейной иголкой, по недоразумению оказавшейся в руках титана.

Внутри “фирмы” Милек любил подчеркивать свое поморское происхождение еле уловимым акцентом, характерным для жителя Картуз. Образ уроженца самого холодного места на всем побережье дополняли многочисленные тату, набитые в самых интересных местах. Чего там только не было , узоры и символы плавно перетекали друг в друга, и объяснить смысл всех этих разноцветных образов мог только хозяин. Но он молчал.

Вот и сейчас, черная майка оставляла открытым раскинувшийся во всей своей красе знак рогатого бога. Ему можно. Роман сказал так при самой первой встрече, и его глаза словно смотрели внутрь меня, изучая реакцию. Он всегда оценивал все, что происходит вокруг и даже то, чего, кажется, не видел и не слышал сам, но узнавал по малейшим интонациям в сказанном тобою утреннем приветствии.

Еще один дротик втыкается в мишень, и мой напарник с удовольствием прищелкивает пальцами. Оглядывается по сторонам с довольной улыбкой. У него так всегда, внешне старается казаться абсолютно естественным, открытым, компанейским. Вот только эти черные бриллианты зрачков никогда не становятся теплее.

Вообще же эти темные глаза, гораздо больше подходили уроженцу Италии или какой-нибудь арабской страны. Но никто ни разу не рискнул пошутить ни про густые брови, ни про широкие скулы , даже во время дружеских попоек.

Сам же урожденный помор любит пиво и всегда с видимым удовольствием старается угостить приятелей в старомейском ресторанчике. Причем, не гнушается и селедочкой с водочкой. Вот только, кто видел его пьяным? Даже выпившим ни разу. Веселый - это, конечно, всегда. Проследит, чтобы всех дождались такси, а бывает, даже провожает до дома нетвердо стоящего на ногах приятеля, это у него получается, словно само собой, ненавязчиво и почти элегантно.

И все же у нас с ним не сложилось. Хотя вполне допустимо, что это мое личное мнение.

Интересно, ждал ли специалист по безопасности меня специально, чтобы поинтересоваться, как прошел день, или случайно оказался в офисе именно сейчас? Проходя мимо, не снимаю аппарат с шеи, и старательно не замечаю протянутую руку. С какой стати я должен демонстрировать ему сегодняшние фотки? Раньше он никогда этим не интересовался.

Роман неуловимым движением поправляет на груди бейджик со своим именем и должностью. Ну да, я понимаю намек, но все равно пробираюсь к своему рабочему месту. Офис пуст, и все компьютеры выключены, хотя обычно в это время хоть кто-то, но пытается сделать вид, что страшно загружен работой и проявляет похвальную лояльность к компании.

Чушь. Впрочем, никто никогда не признается, чем конкретно он занимается. Само по себе название “Бюро расследования сверхъестественных явлений. (Biuro Sledcze Zjawisk Paranormalnych)” должно вызывать живой интерес у любого нормального человека.

Вот только нормальные люди здесь не бывают. Впрочем, ненормальные тоже. Комната с коричневыми кожаными диванами и полированным столом всегда пустует. Мне не приходилось видеть, чтобы в переговорной ожидали посетители. Ни разу. Вообще, посторонние никогда не встречались на их этаже ни у лифта, ни у стеклянных дверей с черной загадочной надписью BSZP.

Ну да ладно, мне хватало коллег, в которых необычный огонек вспыхивал ежедневно и с разной интенсивностью. Вот как сейчас у Милека, темное пламя внутри разгорелось и готово распустить свои черные вихри по комнате. Вот только меня они коснуться не могут. В этом вся фишка, такое уж я чудо природы в квадрате. Как шеф сказал при собеседовании “индивидуальная особенность искривления сверхнатурального воздействия”. Короче, чему-то там я почти не подвластен, в отличие от многих других. Кстати, кто такие эти многие другие, мне не объяснили. Как и не объяснили почти ничего.

Но мне безразличен весь этот внутренний шторм. Если у сотрудника службы безопасности есть ко мне какие-то вопросы, то ему придется просто высказать их вслух или донести каким-то другим способом. И Роман это знает.

Фотографии выстраиваются стройными рядами в папке с сегодняшней датой. Самая неприятная и нелепая процедура. Ведь если мне не удалось уловить ничего необычного в этих лицах и фигурах, иногда снятых на бегу, иногда замерших, словно вырванный из реальности кусочек обычного бытия чужого человека, то вряд ли найдет кто-то другой. Уникум, как известно, здесь я.

- Шеф укатил в Италию.

Кашуб остался у мишени, продолжая свою игру. Пускай себе. Во всяком случае, не стал пытаться заглядывать из-за спины. Именно сегодня этого не хотелось. Дойдя до своей фотографии, я задержался, раздумывая, что можно придумать. Представил, как буду объяснять пану Блуду появление своего лица среди фотографий девушек , и настроение, которое еще несколько минут назад готово было петь бесконечную весеннюю песню, начало медленно растворяться в самом темном и запыленном углу. Не подумал или просто не ожидал. Или не хотел. Просто глупо было бы вырывать фотоаппарат из рук Ники.

Пускай контролер с веселой фамилией думает, что иного способа добиться согласия на фото именно от этой девушки не было. Нам рекомендовано не привлекать внимание, а легкий флирт самый лучший способ.

Фотки на экране монитора выстраиваются стройными рядами. Очередной день, очередная папка с датой. Сейчас, во время своих без содержательных бесед “магистр” редко снимает темные очки, но я уже достаточно хорошо научился определять его настроение по знакомым с первого раза движениям рук. На первый взгляд совершенно бессистемные и беспорядочные, они все-таки подчинены своей внутренней скрытой системе.

Черный перстень у шефа на руке поблескивает в такт движениям и мне кажется, что тонкие острые линии некоторое время остаются висеть в воздухе, разрезая пространство на множество хрупких осколков.

Разочарование. В последнее время именно это я ощущаю все чаще. И бессмысленность пустого стола с монитором и пустой чашкой одиноко затерявшейся в самом углу. Ловлю себя на глупом ощущении, что кто-то заглядывает через плечо и рука замирает над кнопкой мыши.

Звук открытой пивной банки звучит подобно шипению затаившегося где-то по соседству ползучего гада. И почти сразу же, еще раз, мягкий отзвук воткнувшегося в мишень дротика подтверждает занятость бывшего десантника своим любимым развлечением.

Я смотрю в глаза девушки с искрами весеннего солнца. Эта прядь, взметнувшаяся, словно вопреки всем правилам, как продолжение робкой улыбки, тронувшей уголки бледно розовых губ, без какого-либо намека на помаду. Эти глаза, как отблески свечи среди ночной тайны, замерли вместе с маленькой морщинкой сомнения в ожидании необыкновенного.

- Знаешь, тобой вообще довольны. Перед отъездом мастер поделился. А я сразу знал, что получится. Ты же свой парень.

Еще один удар дротика, еще один металлический звук. У него там, наверное, целая упаковка. На внезапно пересохших губах я почти реально ощущаю вкус холода с легкой горчинкой.

Одно движение и теперь пространство экрана заполнила фотография сложенных лодочкой ладошек, и ослепительные песчинки, вырываясь из ловушки сомкнутых пальцев, словно цепляются за каждое мгновение полета.

- Роман, скажи, а чем эти девушки отличаются от нас?

Нависнув над рабочим столом, как глыба польского гранита, он протягивает открытую банку и сам делает глубокий глоток. Хмельной аромат окутывает облаком сумеречного тумана. Туман. Что-то странное пришло в голову.

- Красивая фотография. У тебя настоящий талант.

Его слова остаются где-то вне моего восприятия. Опять нет ответа. А вот пиво совсем неплохое. Впрочем, ожидать чего-то другого от Романа было бы глупо. Все самое лучшее. И мысли у него тоже наверняка первосортные.

- В общем-то, я не очень понимаю твой вопрос. Девушки отличаются от нас всем.

С таким утверждением этой самоуверенной горы мышц невозможно не согласиться.

Я слежу как он помахивает огромной ногой минимум сорок пятого размера, и пинта пива в его руке кажется маленьким недоразумением, рассчитанным на несколько секунд. Или даже меньше.

Одобрительным жестом он сопровождает полет потерявшего форму куска жести в мусорную корзину. Почесав великолепную трехдневную щетину, безопасник замирает ровно на пару секунд, продолжая рассматривать фотографию на компе.

- Не переживай, у меня в холодильнике пива полно. На вечер хватит.

Вот так он оценил мое совершенно глупое выражение лица. А я молю бога о том, чтобы не попросил пролистнуть еще пару фоток вперед.

Коричневый армейский ботинок больше не движется, и металлическая пластинка на его конце прячется в тени. Мне становится жарко и душно. Запах пота невыносимо действует на нервы. Стоило бы включить кондиционер.

- Мы это мы. Находимся на правильной стороне.

Наблюдаю, как безопасник направляется за стеклянную перегородку. Рубашка промокла, и пятно на спине уже превратилось в огромную черную кляксу.

Глава 8. Март. Серое с проблесками красного.

Стою на берегу реки и наблюдаю, как белесые хлопья тумана медленно плывут по течению, не касаясь мутной поверхности. Граница белого и черного ощущается сейчас необыкновенно четко и временами можно даже заметить среди темных тягучих струй отражение белых беспорядочных нитей.

Сколько минуло с момента, когда стихли сказанные напоследок слова, когда образ моего странного спутника растворился в сумерках, сгустившихся на дальнем берегу, невозможно определить. С каждой минутой вместе с медленно тающим туманом исчезает и уверенность, что наш необыкновенный разговор вообще состоялся.

И все же мне не удастся обмануть себя. Платок, забытый собеседником, остался в руках, и я могу хотя бы попытаться решить, что означают эти зеленые завитки на черном фоне. Странное дело, кто может пользоваться такими платками? Какой мужчина будет носить в кармане что-то такого размера? Такое женское.

Я еще раз оглядываюсь в сторону реки и вдруг ощущаю, что едва способна двигать побелевшими пальцами. Мартовский холод, от которого все уже успели отвыкнуть, напомнил о себе с торжеством непобедимой арктической стужи, и каждый укромный уголочек моего тела, кажется, замер, подчиняясь этой готовой праздновать победу ужасной силе.

Боюсь, я уже простудилась. Cама кровь разносит холод по всему телу и маленькие островки тепла, что отчаянно защищают меня от превращения в ледяную фигуру, сейчас прекратят свое бессмысленное сопротивление. Машинально завязываю платок на шее, и спустя мгновение ноги уже несут меня подальше от темного взгляда мутной водяной глади.

С каждым новым шагом, отдаляющим от реки, я вновь погружаюсь в непонятную муть последних дней. И хотя слова мужчины еще звучат отдаленным эхом, но мысли вновь вернулись к тому, что лишало мою жизнь какого-либо смысла.

Я вспоминаю падение Сергея и чувствую, как сомнения вновь начинают выплывать из глубин сознания. Тень не дает мне покоя. Тень, которая задержалась, замерла у окна, охваченная непонятной дрожью, а затем исчезла, растаяла в этой пробитой серебряными звездочками ночной мгле.

Словно на автомате достаю телефон и набираю номер. Абонент не отвечает. Мама, ты так нужна мне именно сейчас! Прости, что не звонила месяцами, но не верю, что ты можешь не отозваться именно сейчас. Кусаю губы и почти упираюсь в витрину кафешки. Мое любимое убежище, мое гнездышко, место, где я могу сидеть часами, встречает меня темнотой и закрытыми дверями.

“Закрыто по техническим причинам”. Шаг назад и я чуть не падаю, ступив в лужу. Все совсем не так как хотелось и не так как могло бы быть. Экран телефона гаснет, скрывая мамино лицо с едва заметной грустной улыбкой.

Вода забралась внутрь кроссовок, и теперь придется идти домой в таком состоянии, что хоть головой об стенку. Вздох безнадежности, и с недоверием упираюсь взглядом в яркие буквы, радостно мерцающие на другой стороне улицы. Каких-то полтора десятка шагов.

Наверное, стоит зайти. Лучше, чем отправиться одной в полумрак пустой квартиры и, лежа на застеленной кровати, пытаться придумать чего я сейчас хочу. Или не хочу.

Перепрыгиваю через лужи, попутно оглядываясь по сторонам. Как пусто сегодня, просто жители города сжалились надо мной и в едином порыве решили не мельтешить перед глазами со своей нормальностью и повседневными мелочами.

Усаживаюсь за деревянным столом. Рассматриваю помещение. Все оформлено в неком подобие старинного стиля. Но меня эти старательно подобранные узоры совсем не трогают, никак не задевают. Дождь за окном кажется ближе, роднее. Куртку можно бросить на деревянную скамейку. Телефон по-прежнему молчит и сообщения не прочитаны. Ни сегодняшние, ни вчерашние. Иногда мне представляется, что этот инструмент придуман специально для того чтобы мучить людей.

Пытаюсь что-то разобрать в меню. Русская кухня. Супы, расстегаи, пирожки. Про пирожки, кажется, я слышала совсем недавно.

Черное пальто вновь вырастает перед глазами. Как странно, я помню все, я помню каждое слово, но не помню лица. Трость, звуки шагов, слова.

- Ты позволишь?

Поднимаю голову. Молодая женщина тоже только что с улицы, на рыжих разлетевшихся волосах капли воды.

- Там дождь. Вот же дрянная погода.

Она кивает головой, в подтверждении собственных слов, и в ответ я могу только растерянно отвести взгляд.

- Ваш кофе.

Касаюсь белой чашки, наполненной теплом, смотрю на легкий дымок, поднимающийся над напитком, и ощущаю, что мне становится лучше. Вдруг понимаю, что просто не в состоянии ничего сделать и должна принять происходящее, просто принять, пропустить через себя и оставить где- то позади. Шагнуть вперед куда-нибудь туда, где найдется место и для такой как я.

- Вот совсем не думала, что попаду под ливень. Но вода особенная стихия.

Пытаюсь разобрать этот мягкий, неуловимый акцент. Слова, произнесенные женщиной, отзываются эхом прошедшего, и сразу становится понятно, что встреча лишь продолжение сегодняшних и других, случившихся ранее событий.

Она между тем начинает старательно расчесывать свою огненную гриву, и пламя волос вспыхивает отблесками света от нависшей над столом лампы.

Я вновь возвращаюсь к меню, пытаясь сделать вид, что меня не очень занимает происходящее. Сама не знаю, хочу ли затевать разговор с неожиданной собеседницей, не знаю, нужна ли мне встреча с ней и вообще с кем-нибудь. И все же, все же вдруг улыбаюсь, услышав произнесенное мечтательным тоном.

- Бери пирожки со щавелем и с курицей. Вкусные, как у бабушки.

Девушка сложила руки, как примерная ученица, и разглядывает меня в упор, лишь изредка взмахивая великолепными густыми ресницами. Я хочу сказать, произнести что-то в ответ, но не могу выдавить ни слова.

- Марлена. Так меня зовут. Я правильно говорю по-русски?

Касаюсь протянутой руки и почти сразу отдергиваю ладонь. Рукопожатием это назвать невозможно, но все же теперь мы, кажется, знакомы. И тут же мне становится стыдно.

- Ника. Да, хорошо.

Она удовлетворенно кивает и замолкает, ожидая пока я все-таки выберу себе пирожки, на ходу размышляя, откуда у них в такую пору щавель.

- Да, Ника. У тебя замечательное имя. Как у богини.

Это выразительное «о» и мягкое «г», звучащее почти как «х» придают сказанному непередаваемо приятное звучание. Я с удивлением слушаю, как она продолжает щебетать об особенностях имени Вероника и, время от времени бросаю взгляд в темную пелену за окном. Дождь уже разошелся не на шутку. Я вдруг ловлю себя на том, что очень рада, просто из-за того что сижу в тепле этого кафе и неожиданно для себя улыбаюсь своей новой знакомой. Происходящее странно и непонятно мне самой. Ну и пусть!

Собеседница делает глоток из своей чашки и мило кривит носик. Я догадываюсь, что кофе не пришелся по вкусу новой знакомой. Хотя мой, кажется, совсем неплох.

Марлена смешно пожимает плечами и вздыхает. Потом наклоняется и касается платка.

- Что он сказал?

Меня бросает в жар, кровь, кажется, начинает закипать и совершенно определенно не хватает воздуха. Вот так в лоб.

- Что не боится меня.

Я выдыхаю эту фразу, будто ища возможность избавиться от воспоминаний. Но моя собеседница тоже удивлена. Потом она откидывается на спинку стула и начинает крутить кулончик у себя на груди.

- Мужчины из всего делают какую-то тайну. И дед не исключение.

Мне кажется, слово «дед» не очень подходит загадочному джентльмену у реки. Хотя про тайну я согласна. Таинственные встречи начинают преследовать меня.

- Ты любишь море?

Моя новообретенная собеседница время от времени тоже посматривает в окно, а у меня просто не находится слов, чтобы переключиться и ответить сразу.

Море. Я не была никогда, не ступала по сырому, податливому песку. Не ловила набегающую волну, не рассматривала сквозь прозрачную синеву, камни, которых можно коснуться, нарушив спокойную игру солнечных бликов. Сидя на тепле живой земли, никогда не вдыхала воздух, полный собранных специально для меня необыкновенных запахов и ароматов. Запахов нависшей над песчаной косой рассветной тени деревьев, свежевыловленной утром рыбы , непонятной горечи, выброшенных на песок водорослей, нагретых досок причала и медленно остывающего на закате пляжа. Не ожидала, сидя под белым зонтом, когда далекая пелена дождя коснется моих голых коленок.

Не дышала полной грудью.

Конечно, я люблю море.

- Я люблю. Сколько живу, удивляюсь, какое оно разное.

Марлена аккуратно промокает губы, складывает салфетку несколько раз и, оглянувшись по сторонам, подсовывает под блюдце. Потом выпрямляет спину и откашливается.

- Мы поедем к морю. Допивай кофе.

Эти слова совсем не удивляют. Все последние дни происходящее вокруг уже порядком притупило чувства, и эмоции спрятались внутри, в темной глубине, не решаясь даже на мгновение попытаться завладеть мною.

Вот только чашка вдруг стала холодной, и напиток потерял всю свою притягательность. Словно кто-то стряхнул в кофе пепел от недокуренной сигареты.

Оставалось только замереть в ожидании продолжения. Намного позднее мне рассказали, что мой ангел-хранитель всегда пытается закурить, когда волнуется или не знает, как продолжить разговор.

Вот и сейчас Марлена открывает сумку, но сразу закрывает и только громко вздыхает. Потом вновь открывает и достает-таки пачку сигарет. Она улыбается мне доверительно, словно извиняясь, что я стала свидетельницей не самого благовидного поступка. Но я, кажется, готова уже простить ей все что угодно, а не только обычную сигарету, выкуренную за столиком для некурящих.

Наверное, в другой ситуации на встречу со мной наверняка отправили кого-нибудь другого, какую-нибудь специалистку по забалтыванию, которая долго бы раскрывала мне прекрасные перспективы или накачивала мозги старинными легендами.

Позже я встречалась с такими особами, которые до зубной боли старались объяснить все величие моей миссии. А я смотрела на колебание теней у них за спиной и боролась с желанием прокричать им в лицо: “Вы ничего не понимаете!”

Но к счастью все случилось иначе, и в этот вечер рядом со мной оказалась эта полька, и все произошло именно так.

Некоторое время мы просто рассматриваем друг друга, не пытаясь отвести глаза. Марлена выпускает одну тонкую струйку дыма за другой, и воздух наполняется приятным ароматом индийских специй.

В конце концов, я решаю, почему бы и нет. Почему бы мне не уехать из этого города, где я не встретила ничего хорошего, и где ничего хорошего не ожидало меня и в будущем. Подумав так, я слегка даже офигела и поняла, что не просто согласна, а хочу, мечтаю поехать к далекому морю, окунуться в теплоту голубой бесконечности и оставить за спиной все тревоги и проблемы. Существующие и мнимые.

Честно говоря, я даже испугалась, ведь все эмоции совершенно определенно выплеснулись на лицо. Алый цвет разливается по щекам и даже перекидывается на шею. Такое случается редко, но случается.

Потом моя телохранительница рассказала, что сама еле справлялась с волнением, так как совсем не представляла, что я могу выкинуть в такой ситуации, например, попытаться убежать или вызвать полицию. Забиться в истерике или прибить ее.

Такое могло случиться, я согласна. Но не случилось.

- Извини. Там у моря конечно здорово. И еще, там есть такая же фирма как здесь. Так что о работе можешь не волноваться.

Я только киваю, стараясь не думать сейчас о конкретике моего переезда и вообще о таких мелочах как работа. Я еду к морю. Уезжаю из этого города. Оставляю здесь тени вчерашнего и позавчерашнего и всех других страшных и нелепых дней.

Глаза Марлены заледенели, словно вся морская синева исчезла в тени грозовых туч. И я слышу мощное «бух-х»!

Стекла в кафешке жалобно зазвенели, свет замерцал и внезапно погас. По лицу польки замелькали полосы света. Я замираю на секунду, чувствуя, как ужас стискивает сердце, и только через пару мгновений решаюсь повернуться к окну.

Пламя вырывается из черных проемов окон единственного места в этом городе, где меня всегда ждали, и где я провела столько спокойных, безмятежных часов. Желтые языки уже жадно облизывают окна второго и третьего этажей.

Голос рыжеволосой женщины внезапно становится таким же ледяным, как и ее взгляд.

- Но это же мой дом. Там все мое. Все мои вещи.

- Там нет ничего, что стоило бы забрать с собой.

Боль разливается по вискам, и вдруг становится заметно, как заострила очертания тень за спиной Марлены. Она больше не мерцает в нерешительности, прячась от света и от моего взгляда. Теперь она набрала плотности, самых темных чернильных оттенков и была в два раза больше чем сама полька.

- Твои документы в кармане куртки, а остальное будет только вызывать неприятные воспоминания. Поверь мне.

- Откуда ты знаешь?

Боль становится еще сильнее, я не выдерживаю и поднимаю пальцы к вискам. Теперь в ее глазах мелькает озабоченность и нечто похожее на сочувствие.

Странным образом только сейчас осознаю, что вокруг нас нет никого. Посетители и обслуживающий персонал исчезли, как будто неведомый ураган вынес всех наружу и теперь мы вдвоем должны решить, что же делать дальше.

Конечно не вдвоем, Марлена наверняка знает, что делать дальше, а я просто сдамся сейчас и поплыву вместе с ней к своему предназначению, к этой загадочной судьбе, которую мне напророчил человек, умеющий ходить по воде.

И все же, не может быть все так просто. Я не хочу соглашаться со всем просто так. Пускай и знаю в глубине души, что готова бегом отправиться в это необыкновенное будущее.

Пламя уже освещает изнутри окна моей квартиры, и в гуле пожарных сирен пытаюсь вспомнить вещи и предметы, которые сейчас исчезают в этом жаре танцующем магическую пляску.

- Ненавижу огонь. Он такой жадный и беспощадный.

Пламя отражается в ее глазах и, в опустившейся темноте я действительно чувствую, как напряжение буквально переполняет совсем незнакомую, но ставшую мне в эти минуты близкую молодую женщину.

- Давай уже пойдем.

Чувствую, как воздух вокруг начинает наполняться запахами горелого дерева и пластика. Отвратительный аромат выползает из всех щелей.

Да. Надо идти. Еще один «бу-у-ух» застает меня, уже выпрямившись в полный рост, стоя лицом к этому разорванному на черные и желтые полосы миру за окном. Стекло перед глазами рассыпается тонкими трещинками, разрывая реальность на «до» и «после».

Чувствую, что не успеваю, но все-таки пытаюсь закрыть лицо отчаянным взмахом рук. Куски стекла натыкаются на невидимую стену и бессильно опадают вокруг меня, наполняя зал странной музыкой. Ветер сквозь опустевшую раму осыпает мелкими каплями влаги, и я замираю под этим живительным дождем.

Как это могло быть? Как случилось. Марлена дергает меня за руку. Ее пальцы такие теплые. Кажется во всей вселенной сейчас это единственный источник тепла.

Она улыбается. Теперь все изменилось и в этом творящемся вокруг беспорядке и страхе единственное спокойное место - рядом с ней. Мне становится смешно, и сейчас ветер, огонь и мечущиеся тени закружат меня в общем бешеном хороводе.

Мы торопливо идем по темной улице, то и дело, проваливаясь в попадающиеся чуть ли не на каждом шагу лужи. Дождь почти перестал и, протискиваясь через собравшуюся толпу, я комкаю в руках подарок незнакомца. Что он там еще говорил? Моя любовь в пути?

Глава 9. Май. Зеленое с лазурным.

Сижу на скамейке в парке и рассматриваю позеленевшую от времени статую Джона Хаффнера. Наверное, ее должны были почистить в этом году и привести в божеский вид, но пока не случилось. И хорошо. Старый врач как будто пытается укрыться от окружающих среди густой тени и остаться в одиночестве среди своих вечных романтических снов. Сегодня обещали дождь, но пока светит солнце, и я вновь пользуюсь своим новоприобретенным правом появляться на работе когда захочу.

Впрочем, ноутбук с материалами лежит рядом без движения. Что толку изучать привычки и внешний вид этого человека, когда даже не знаю, встречусь ли с ним лицом к лицу или не спеша пройду мимо, когда настанет время. Я даже не знаю, как его зовут и кто он по национальности. Хотя мне кажется, что он немец. Во всяком случае, такими резкими, злыми чертами лица должны обладать немцы. Но кого-то он мне напоминает, надо потом погуглить.

Странно, у нас в компании нет ни одного немца. Есть испанка, есть итальянец Джузеппе. Это имя можно специально выговаривать просто, чтобы стало смешно. Есть чехи и чешки, польки и поляки, половина офиса поляков. А немцев нет. Наверное, этому есть какое-то объяснение, но думать об этом лень.

Хотя в Сопоте должно быть живет немало немцев. И в Гданьске тоже. Вот и этот зеленый доктор, уронивший в траву свой цилиндр, тоже немец. Приехал сюда воевать, а получилось так, что встретил свою судьбу. И еще много чего повстречал. В конце концов, познакомился со мной. Хотя, наверное, это я познакомилась с ним.

Вообще находиться в обществе памятника как-то даже интересней, чем c пустой головой просто наблюдать медленное движение пушистых воздушных змеев среди ослепительной майской голубизны.

Нет, все-таки весна в этом году чудесная. И все эти спешащие в сторону пляжа люди уже напитались теплом. Надышались незамутненной прелестью смеси ароматов, окутанных всевозможными оттенками зелени деревьев и терпкого запаха моря, до которого не больше пятидесяти шагов.

Море смотрит сейчас мне в спину и манит, завлекает, уговаривает хотя бы коснуться кончиками пальцев, распластаться на песке и ждать пока самая смелая волна набежит и приласкает нежнее шелка.

Так, с закрытыми глазами можно нежиться до самого вечера и не думать ни о чем кроме шума листвы и ощущать, чувствовать до мурашек задумчивый взгляд моря.

Хочу и буду. Именно до самого конца дня. А может быть лета. Или еще чего-нибудь.

Песок дорожки скрипит еле слышно, шаги замирают. Конечно же, я ощущаю его присутствие, но зачем мне показывать свое знание. Стоит просто взглянуть на человека, и с ним уже остается частичка тебя, и как он поступит с этой частичкой совсем неизвестно. Может быть, потом тебе будет жаль эту капельку, которой ты лишилась навсегда или будешь жалеть, что эта частица ужасно одинока и даже более одинока, чем ты всего несколько секунд назад.

Тень прикасается ко мне, и я касаюсь ее, совсем незаметно, самого края, так чтобы не спугнуть тепло, которое она излучает. Совсем глупо. Тень излучает тепло. Но как иначе назвать ту радость, которую я ощущаю?

- Привет. Не против, если я посижу здесь?

Не буду открывать глаза. Если я не выдержу и посмотрю, то все пропало. Хотя, что пропало? Ничего же еще и не было. Ничего такого, что я бы не придумала.

Я слышу его дыхание. Он дышит медленно, спокойно и глубоко. Вдох такой медленный, выдох почти совсем незаметный. Сейчас он вообще замер. Может ли дыхание потеряться? А я, я, кажется, дышу как на бегу. Может быть, я уже куда-то бегу. Точно, я убегаю от собственных желаний. Ну, наверняка от желания открыть глаза.

- Я принес фотографии. Ты знаешь, вышло замечательно. Я даже не смог выбрать, напечатал все. Очень красиво получилось. Девушка, танцует на фоне моря.

Я улыбаюсь. Улыбаюсь! Как он тогда посмел сфотографировать меня, скачущую на одной ноге, всю в песке. И волосы разметались, просто подстриглась самым неудачным образом. Сейчас, кажется, получилось еще хуже.

Так хочется посмотреть. Но я не открываю глаза и продолжаю стараться просто дышать. Воздух это то, что нас всех объединяет, то, что одно для всех. А значит, с каждым вздохом во мне становится все больше от него. А в нем от меня. Как странно…

Он молчит. Я не знаю что делать. Каждое движение, каждый жест, не знаю, что они будут означать для него. И для меня. А вдруг он сейчас сделает что-нибудь не то. Он?

- Подожди…

Он целует меня в пересохшие губы. И я отвечаю торопливо и сильно, не оставляя нам ни малейшего шанса.

Отталкиваю его и пытаюсь понять, что же происходит. Откуда ты взялся. Я не звала не только тебя, парень. Я не звала никого.

Михал вновь наклоняется и целует меня. Я ничего не чувствую и не понимаю. Я, кажется, хочу целовать его и не позволю ему сейчас даже подумать о чем-нибудь другом.

Компьютер падает на песок. Я просто не могу оторваться от его губ. Их вкус, их трепет, они должны обладать ароматом, вкусом . Я не чувствую ничего, только притяжение, какое-то необыкновенное единение и покой. Магическое чувство, когда можно забыться в объятьях.

Мы сидим, обнявшись, в этом ласковом тепле, по меньшей мере, полчаса. Я по-прежнему не собираюсь открывать глаза и больше не говорю ни слова. Мне просто хорошо и я плыву сквозь дыхание летнего дня. Куда? Совсем не важно.

Солнечный луч касается плеча и затем, в обществе своих приятелей начинает экскурсию, касаясь тела самыми кончиками теплых игривых пальчиков.

Еще через полчаса в кафешке напротив Сопотского Мола, опустив босые ступни прямо в теплый песок, я пью легкий фруктовый смузи и слушаю рассказы Михала о различных смешных случаях, связанных с его увлечением-работой. Слушаю не очень внимательно, но старательно улыбаюсь в те мгновения, когда это необходимо, и искоса посматриваю в его сторону, когда он замолкает в ожидании ответной реакции.

Истории на самом деле смешные и рассказчик из Махала талантливый. Кажется, что в нем скрываются способности неплохого актера. Голоса, мимика - все замечательно раскрывает образ человека, который появился в его жизни и попал в объектив фотоаппарата. Так что мне совсем не надо притворяться, и я не притворяюсь .

Я наслаждаюсь и просто начинаю понимать сказки о полетах наяву. Наверное, будь его истории даже вполовину не такими интересными, я все равно могла бы слушать их бесконечно. Может быть, все дело в тембре его голоса или взглядах, которые я время от времени ловлю исподтишка, отрываясь от укрывшегося полупрозрачной дымкой далекого морского горизонта.

Глава 10. Май. Белее белого

Солнечные лучи лениво протекают сквозь щели, оставшихся слегка раскрытыми светло-бежевых жалюзи. Тонкие, почти незаметные полосы старательно укрывают необыкновенную белизну всего, что наполняет комнату. Все самые обыкновенные вещи, предметы, естественно наполняющие жизнь каждого человека, теряются среди этой игры света.

Комната удивительным образом лишена какой-либо индивидуальности, ярких или пастельных красок, подчеркивающих характер девушки. Никаких безделушек, радующих глаз, милых фиолетовых или розовых зверьков, никаких цветов, никаких фотографий. Ничего, что могло бы навевать воспоминания или заставить улыбнуться. Пускай даже иронично.

Так, наверное, должны были бы выглядеть покои снежной королевы.

Белое - белое. Все оттенки белого, мягко истекающие один из другого, наполняющие комнату тишиной и спокойствием. И никаких резких переходов, острых углов, никаких теней.

Вот оно. У комнаты Вероники есть индивидуальность. Все это отсутствие мелочей, нюансов, намеков и является своеобразным стилем. Хозяйка этого места осознанно или неосознанно старается ничем не выделяться, держаться в тени. И одновременно отчетливо видна другая ее странная черта - полное бегство от теней.

Будь сейчас окна тщательно закрыты или наоборот, открыты нараспашку, ни одна тень, не появилась бы здесь ни при каких условиях. Мебель расставлена так искусно, что солнечный свет всегда должен наполнять комнату так, чтобы не оставалось ни одного уголка, ни кусочка пространства, где тьма могла бы укрыться от дневного сияния.

Пожалуй, подними я сейчас жалюзи, и единственная тень, которая осталась бы рядом с девушкой, была бы моя собственная, избавиться от которой совершенно невозможно, и которая была бы от этого еще заметнее.

Я даже слегка доволен, что сейчас окна закрыты так плотно, так надежно, и несколько слабых лучиков не позволят испортить своим расплывчатым силуэтом всю необыкновенную, странную и в то же время великолепную чистоту спальни.

Сейчас же я могу с внутренним одобрением наблюдать за маленькими шалостями лучей света постепенно раскрывающих в этом полумраке черты спящей Ники. Стараясь не шевелиться и никак не потревожить сон девушки, я с наслаждением, почти благоговением наблюдаю как солнце по миллиметру, еле заметными легкими стежками открывает нежные линии шеи, время от времени позволяя насладиться легким, почти незаметным трепетом вздоха.

Магия необыкновенных оттенков захватывает меня, заставляя почти задохнуться от силы нахлынувших чувств. Отступаю на цыпочках, пытаясь лихорадочно найти в обрывках воспоминаний малейший намек на то, куда могли исчезнуть мои вещи.

Ничто не нарушает гармонии белого цвета, здесь нет места ни черным, ни синим цветам и остается надеяться, что где-то там, за дверью, в обычном мире мои джинсы, футболка и другие… аксессуары ожидают в каком-нибудь незаметном уголке.

А сейчас, кажется, нет ничего чуждого этой гармонии света, белого сияния, и краешек металлической цепочки, выступающий из-под подушки, совсем не кажется чуждым. Белое-белое чистое серебро легко уступает моему любопытству. Амулет, викканский символ. Блеск, отражающийся от гладкого серебра, слепит глаза. Первый раз вижу такой пентакль - цветок с пятью лепестками. Может быть, этот символ означает нечто особенное? Но это сейчас совсем не важно.

Ника шевелится, словно стараясь спрятаться от нахальной игры солнечного зайчика, но, совсем не желая расставаться с чем-то во сне. Плечо обнажается так охотно, подставляя нежную округлость под счастливую игру теплого света, и теперь ощущение наступившего бесконечного лета завладевает, заставив губы дрогнуть.

- Не может быть.

Черт, как птицы распелись, невозможно слушать эти гаммы, и попросить их помолчать хоть немного тоже не удастся. Не шуметь и оставить его хотя бы еще ненадолго владеть этим совершенством хотя бы взглядом, насобирать воспоминаний о невероятном, живом, живущем пока в своей неведомой вселенной. И оставляющем возможность создать другую вселенную, общую с нею.

Нет, невозможно. Не верю, что она могла меня услышать. Кажется, я вообще не произносил этого вслух, но она ощутила, почувствовала. Солнечный луч бьет прямо в глаза и, не удержавшись, падаю, нелепым образом вываливаюсь в коридор, продемонстрировав в полете все свои конечности. Амулет остается там, где был с самого начала, там, где она оставила его, сняв в охвативших нас сумерках.

Лежу, опершись на острое ребро некстати оказавшегося на пути одежного шкафа. Ощущения заставляют издавать звуки напоминающие шипение экзотического пресмыкающегося. Пытаюсь скрыть боль и, извиваясь как змея, добраться до больного места.

Ника, молча, смотрит на эту нелепость, широко раскрыв глаза, и я просто не могу оторваться от этого взгляда, от этой глубины, бездны в которой я утонул и, кажется, буду тонуть вечно. Сияние рассвета короновала ее своим блеском, и чудесный беспорядок разметавшихся во сне волос, кажется, горит ярким огнем явившегося только мне чуда.

- Кофе, я кофе сейчас…

Вероника вновь опускает голову на подушку, но чудо не исчезает. Я продолжаю ощущать, как спокойно бьется сердце, словно добрый сон еще не покинул ее полностью, она остается в единении с чем-то прекрасным, не переступая грань, разделяющую два мира. И одновременно соглашается с тем, чтобы признать меня частью этого единства. Ведь теперь я часть ее.

Ну, во всяком случае, мне хочется так думать. Я встаю, пытаясь неловко, то ли прикрыться, то ли наоборот гордо продемонстрировать то, что доставляло ей еще вчера такое наслаждение и, повернувшись, шаг за шагом отступаю в полумрак коридора.

Отступаю, но не могу отступить. Маленькая ножка появляется из-под одеяла, и я обнаруживаю, что заблуждался. Мне просто необходимо двигаться совсем в другую сторону.

Глава 11. Июнь. В разных оттенках серого.

Ника не спеша отправляется к трамвайной остановке, чуть поддразнивая плавными движениями бедер. Прожить без ее аромата даже несколько дней будет совсем не так просто, как я ляпнул ей вслед.

- Достойная laseczka. Роман падает в кресло, и оно ноет и скрипит, зарывшись ножками глубоко в песок. Все-таки почти сто килограммов живого веса, костей, мускулов и мозгов. Особенно мускулов.

- Однако она забрала твою визитку. Не стоит так легко раздавать всем служебные документы.

- Какие к черту документы? Визитки служат для того чтобы их оставлять другим людям. Для памяти.

Почему я оправдываюсь по такому банальному поводу? Только ли из-за того что все эти бумажки высыпались из портмоне в самый неудобный момент? Или потому, что это произошло на виду у безопасника? Кстати, каким образом он оказался здесь именно сейчас? Только ли потому, что решил лично обрадовать новостью об отсутствии своей персоны в течение нескольких ближайших дней?

- Ладно. В общем-то, ты прав. Что она там найдет? Только название фирмы и адрес. А чем занимается фирма, не поймет.

Надеюсь, что все так и случится. Нике вполне может не понравиться место, где я работаю. И один фотограф будет с ней в этом вполне солидарен.

Фотоаппарат щелкает, запечатлев исчезающий в тени деревьев силуэт. Девушка ни разу не оглянулась, шествуя по старой брусчатке, словно королева на средневековой церемонии.

- За это я тебя уважаю. Дело прежде всего.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не послать его, но поймав взгляд Романа, заминаюсь и отворачиваюсь. Что-то сегодня в его облике изменилось, словно обычная самоуверенность покинула моего куратора. Усталость таилась в непривычно опущенных плечах, тени вокруг покрасневших глаз. Так обычно выглядит человек, не спавший сутки или двое.

- Пива?

- Ты знаешь, сегодня нет. Мозги и так не работают. Чаю.

Я помолчал несколько секунд, переваривая услышанное, и только тогда обращаю внимание на толстый том, который торчит из-под мышки кашуба. Багровая кожа обложки удивительно гармонировала с золотой краской книжного блога. Такая книга в руках моего коллеги выглядела попросту удивительно, тем более, потому, что до сегодняшнего дня я никогда не видел его читающим даже газету.

Девчонка с интересом косясь на мой фотоаппарат, расставляет на столике приборы: чайник с нарисованными позитивными рожицами и чашки с блюдцами. Картинки привлекают внимание буквально на секунду. Кажется, эти местные карлики, пряча в кулаках огромные губастые рты, посмеиваются именно надо мной.

- Подержи.

Тяжесть фолианта ощущается, словно он сделан не из бумаги, а как минимум из дерева, или наполовину из металла. На обложке раскинул золотые крылья вышитый золотыми нитями дракон, а ниже вязью разметалось тиснение незнакомых букв.

Роман наливает воды и, окуная пакетик с заваркой два или три раза, выпивает почти все одним глотком. Потом вновь подливает горячей воды и отставляет чашку.

Воспользовавшись моментом, раскрываю том в месте, где виднеется такая же золотая закладка. Странные значки заполнили все страницы. И эта книга написана от руки!

- Ты умеешь читать такое?

Выражение его лица не меняется. Может быть чуть больше красок на щеках, не более. Теперь он уже пьет маленькими глотками, делая короткие паузы, и в этих паузах кивая, словно продолжая какой-то внутренний разговор, прерванный лишь для того чтобы обменяться ничего незначащими фразами с Никой.

Через мгновение книга возвращается в руки кашуба, и я вижу, как он проводит по странице ладонью, словно пытается впитать магию древнего текста. Его губы шевелятся, произнося непонятные слова. Напротив меня сидит человек, которого я никогда не знал, как будто сквозь обычно беззаботную маску проступают хищные черты совсем другого человека.

- Я служил в Иране. Бывал в разных местах. Знаешь, это необыкновенная страна. Впрочем, на самом деле это не так уж и важно.

Он усмехается, и острые злые черты вновь уступают место привычной маски. То, что это всего лишь маскировка, теперь мне понятно и не хочется думать, что придется провести рядом с этим человеком еще неизвестно сколько дней.

- И что же здесь написано. О чем книга?

Солнечный зайчик, отразившись от глаз дракона, слепит, не давая разглядеть лицо кашуба, но мне кажется, что он вновь побледнел.

- Ну-у, смешная история. Вернее притча. Однажды бог и богиня решили сыграть в шахматы. Они расставили фигуры и даже сделали несколько ходов. К сожалению, спустя какое-то время дела отвлекли от игры, и прошло много времени, когда партнеры вновь вернулись к своей партии.

- Как их звали? Богов?

Кажется, Роман удивился. Он на секунду задумался. За стеной кустарника простучал по рельсам очередной трамвай.

- Разве это важно? Бог и богиня. Ну, хорошо - хорошо. Пускай будут Михаил и Вероника. Совсем неплохие имена.

Я молчу, и, кажется, сердце тоже замедляет свой неумолимый бег.

- Глаза у твоей девушки словно льдинки. Не замечал? Холодноватая богиня.

мгновение кажется, что Ника продолжает сидеть за этим столом и внимательно слушает. И даже понимает гораздо больше, чем я. Холодноватые? Неужели этот живой блеск может у кого-то пробуждать такие ассоциации?

- И вот, приблизившись к шахматной доске, Вечноживущие обнаружили, что похожие на людей фигуры сами продолжили игру. Ферзи, короли, пешки двигались в соответствии со своими собственными желаниями, отступая и нападая, и даже меняя цвет.

- И что же?

У меня вдруг появляется чувство, что все произнесенное напрямую касается именно меня. Что все это не просто история, что все имеет смысл. И сейчас, здесь я сдаю очередной экзамен. А Роман смеется и захлопывает книгу.

- Пани, а дайте-ка нам с коллегой пива!

Солнце окончательно спряталось за крышами, и девушка зажигает свечу на столике. Огонек сразу отчаянно начинает метаться на свежем ветру.

- Да ничего! А ты как думаешь?

Коллега поднимает кружку. Белая пена словно скрывает необыкновенной завесой таившуюся под ней иссиня-черную глубину.

- На здоровье!

Я пожимаю плечами и вдыхаю аромат экзотического эля.

- На здоровье. И все же…

Он проглатывает одним махом почти весь бокал. Вытирает усы тыльной стороной ладони.

- Все просто. Когда боги возвращаются в игру, все другие вновь превращаются в мертвые деревяшки.

Глава 12. Июнь. Красное и черное

В Варшаву мы приезжаем заранее. Марлена любит погонять по новеньким автострадам, превращая в этом полете наши прически невесть во что. Правда на этот раз меня это касается значительно меньше, я опять подстриглась. Может быть даже назло. Или вопреки. Перед самым отъездом устроила представление у нашей парикмахерши из-за того, что она не захотела покрасить волосы во все цвета радуги. Нет, так нельзя. Надо держать себя в руках, а я чувствую себя последней размазней.

Останавливаемся, не въезжая в город, в маленькой, но очень приятной гостинице, утонувшей в зелени старого парка. Успеваем даже погулять среди деревьев, посидеть на скамеечке у импровизированного озерца. Побросать кусочки булки уткам, помять траву голыми пятками. Жаль, что вскоре посвежело и в наступающих сумерках стало просто скучно. Марлена отправляется в номер, а я задерживаюсь. Стоит немного разобраться в себе, в очередной раз попробовать успокоиться. Но все бессмысленно, только накручиваю себя еще больше.

Брожу среди деревьев и заламываю руки подобно героине какого-то романа. Все вокруг замерло в безразличном молчании, и бледное мерцание замерших, словно шеренга часовых-светильников не освещает, а мешает разглядеть, что же таится в гуще листвы. Опять какие-то глупые мысли, кто же там будет “таиться”. Тем более, что может утаиться от меня.

Набиваю в телефоне короткое сообщение и раздумываю, как быстро получу ответ. Или не получу. Получу - не получу. Песок скрипит под ногами. Что-то странное во всем этом задании и в этом человеке. Даже больше в человеке, такое неуловимо знакомое и одновременно тревожащее. Может быть, если бы у меня было больше фоток, то я бы сумела понять.

Ответ приходит через пять минут. Довольно долго, если подумать. Слова, которые я ждала и которые готова читать и перечитывать. В ответ пишу еще всего одну фразу и выключаю телефон. Надо успокоиться и не думать ни о чем.

Цветочный запах в номере смешался с тонким ароматом сигаретного дыма. Марлена курит и оставляет окна открытыми нараспашку. Из ванной доносится шум текущей воды, и я некоторое время стою, не зажигая света, опершись руками на подоконник. Аромат усиливается и, кажется, от этого запаха сейчас закружится голова. Как странно, уже начало июня, а здесь еще цветет сирень.

Неужели подруга не слышала, как я стукнула дверью? Или просто не повезло, и подруга начала принимать душ за мгновение до моего прихода? В любом случае придется подождать. С этой мыслью закрываю створки окна и забираюсь на постель, скинув только обувь. Некоторое время рассматриваю тишину, собравшуюся в углах комнаты, и вспоминаю вчерашний день. И позавчерашний. Можно посчитать минутки и часы, а можно посчитать, сколько секунд мы были вместе.

- Пора вставать.

С удивлением замечаю, что Марлена сидит перед зеркалом уже одетая и наводит красоту. Отбросить одеяло и отправиться в душ, чего же проще. Только нет никакого желания. Прячу нос под одеяло и надеюсь, что моя страж-птица оставит меня в покое хотя бы на четверть часа. Однако через минуту в ее голосе уже слышатся металлические нотки.

- Поедешь в таком виде? Конечно, могу тебя и голой в машину затолкать.

Ничего-то ты не сделаешь, здесь главная я. Хотя кто знает? Под одеялом - сумерки. Я зажмуриваю глаза и представляю…

- Ну, давай, не будь ребенком. Покажу красивую вещь.

Марлена сменила тон. Лениво раздумываю, что же у нее там такого интересного. Никаких идей не появляется, и я приподнимаю край одеяла всего на секунду. Ничего не видно. Мой телохранитель по-прежнему сидит ко мне спиной, наклонившись к зеркалу.

- Потом. Когда будешь готова.

Включаю телефон, вздыхаю и шлепаю в ванную. Теплая вода заставляет очнуться, и сознание возвращается. Я что-то должна сделать, точно не знаю что, не знаю как, но надо постараться.

Подставляю лицо под струи, и пытаюсь в который раз понять, как мои дорогие наставницы узнают, удалось ли мне совершить хоть что-то? Иногда последствия вмешательства видны сразу, а иногда нет. А сама я вообще не понимаю, что происходит с людьми, ведь приходится двигаться на ощупь, повиноваться неведомому инстинкту.

Подруга забрала свои вещи, комната пуста. Сушу волосы и со злостью раздумываю, зачем было придумывать такой глупый повод. Я и так бы поднялась через минуту, ну через две. Теперь довольная нахалка наверняка курит где-нибудь на скамейке, и как бы я не торопилась, появится у машины на пять минут позже меня. А вместо ответа на все вопросы просто сделает ужасно серьезное выражение лица.

Пару мгновений раздумываю что бы такое надеть, приходится таскать с собой гардероб на все случаи жизни и решаю, что сегодня не нужно привлекать внимания, джинсовая юбка и курточка, футболка с какими-то крутыми мужиками. Михалу нравится. Блин, придется тащить чемодан по ступенькам, а еще сумка.

Дверь распахивается так, словно ее пнули ногой. Марлена входит, и в воздухе сразу повисает явное недовольство, от утреннего игривого настроя не осталось и следа.

Но увидев , что я уже собралась, она смягчилась. И все же тревога в глазах, в чересчур торопливых жестах остается. На секунду задержавшись у шкафа, недоверчиво рассматривает себя в зеркале. Голос звучит спокойно, но ее слова вызывают беспокойство.

- Не скажешь мне, что должна сделать?

Я медленно опускаюсь на кровать и неожиданно испытываю непреодолимое желание чихнуть. И чихаю, еле успевая прикрыть рот внешней стороной ладони.

- Будь здорова! Что с тобой?

Она уже в полушаге от меня, протягивает неизвестно откуда возникший платок. Пытаюсь вытереть слезящиеся глаза, размышляя, не пропали ли даром все мои усилия придать себе хотя бы видимость живого человека. Черт бы подрал все эти растения под окнами.

Марлена ждет, но я только пожимаю плечами в ответ. В ее глазах, в движении плеч, в том, как она старательно поправляет невидимые складки одежды, чувствуется непонятное раздражение. И почему так? Э тот светло-зеленый костюм выглядит на ней сногсшибательно.

Но разве ей не рассказали? Так ведь бывает всегда. Мы всегда не делимся подробностями друг с другом. Конечно, это немного странно, но таково условие. И до сегодняшнего дня вопросов не возникало. Но сегодня все иначе.

- Умеешь стрелять?

Телохранительница достает из сумки маленький пистолет, похожий на игрушечный. Металл поблескивает в ее руках. Марлена щурит глаза, посматривая в мою сторону. Рукоятка оружия холодна как лед.

- Это твой землячок, слышишь? “Малыш” сделан в России специально для таких девочек как мы.

Палец ложится на курок. Щелк.

- И без всяких хитрых фигушек. Просто сильнее нажимаешь пальчиком. И так пять раз.

Она забирает оружие у меня из рук и показывает, как вставить обойму. Пули мерцают лунным отблеском.

- Серебро. Против всяких фантастических гадов. Теперь все. Едем.

Обнимаю подругу, и она не пытается вырваться, позволяя слушать, как бьется сердце.

Спустя два часа я старательно делаю вид, что потягиваю остывший кофе на веранде ресторана, ожидая, когда моя цель спустится вниз из своего номера на двенадцатом этаже. Не знаю, зачем меня напичкали всей этой информацией, но я знаю, сколько минут занимает путешествие от апартамента до лифта, а потом от лифта до зала ресторана, где он будет завтракать. Знаю, через, сколько минут он промелькнет на мгновение в открытом дверном проеме, и жду, словно маленький паучок, раскинувший невесомую сеть.

Все спланировано так, чтобы он не заметил меня, даже если внезапно что-то почувствует, а мне достаточно будет вида его затянутых старомодным костюмом плеч и седого коротко стриженого затылка. Ап, и паутинка уже коснулась его ауры, и теперь он не сможет укрыться от меня нигде.

Мило улыбаюсь официанту, стараясь не встречаться с ним взглядом, и оставляю пару лишних злотых в кожаной коробочке с блестящей резной защелкой. Не много и не мало, но вряд ли это очень уж поможет. Парень, кажется, запал на меня и, стоя у бара, обсуждает мою внешность со своим приятелем. Огромные уши бармена кажется, даже мелко вздрагивают, впитывая информацию, словно органы чувств принадлежат не человеку, а какому-то дикому зверьку. Что-то у меня разыгралось воображение.

Остается надеяться, что повышенное внимание к моей персоне не будет иметь ровно никакого значения. Марлена ждет в машине и наверняка ее пепельница уже полна окурков, а на заднем сиденье валяется парочка пустых бумажных стаканчиков. Мне очень жаль, но у каждого в этой истории своя роль.

Первый этап прошел успешно и теперь мне остается только закрепить начатое. Не спеша едем по Вислостраде, пытаясь максимально выждать время, и попасть в поток именно тогда, когда это будет нужно. Машины обгоняют нас, и я чувствую, как взгляды водителей цепляются, будто коготки зверя, стараясь оторвать, оставить что-то для себя. Две девушки в кабриолете - зрелище, которое не может не привлекать. Я бы с удовольствием скрылась за затемненными стеклами, но это невозможно. Любая преграда, пускай это будет самый тонкий лист металла или окошко автомобиля ослабляет мои возможности, совсем чуть, но чуть может оказаться по-настоящему важным.

Среди потока машин, даже в темных очках и в огромной шляпе, которую мы купили специально только для того, чтобы использовать сегодня, я все равно чувствую себя как на подиуме. Все непременно кидают взгляды в нашу сторону, и мне кажется, что без проблем сегодня точно не обойдется. Кто же разработал этот дурацкий план? Ах, да, это Вероника предложила такую великолепную идею.

Кажется, мы въезжаем на аллею вовремя, поток машин проплывает мимо нас непрерывной вереницей маленьких и больших зверей, презрительно ворчащих или примирительно нашептывающих свою негромкую мелодию.

- Вот они.

Марлена самым наглым образом протискивается в середину бесконечной ленты машин и я замечаю белый БМВ, только что выбравшийся из узенькой улочки. Теперь машина вместе со всеми карабкается на эстакаду не пытаясь выбраться из крайнего правого ряда. Мы ползем рядом, всего в нескольких метрах. Здесь почти всегда ездят не так чтобы медленно, но скорость движения сейчас все же ниже обычной на этой сквозной магистрали.

- У нас мало времени. Он там, рядом с водителем, ничего не изменилось.

Я только киваю головой. Да, он там. Его тень все та же, что и утром, во время завтрака, странная, мерцающая, дрожащая. Она пульсирует, словно перед броском, и я чувствую, что ощущаю ее волнение. Эмоции тени, да бывает и такое. И все же, что беспокоит меня? Не только тень, даже не столько. Глаза начинают слезиться, и я снимаю дурацкие очки. Только на мгновение, но от поисков салфетки отвлекает голос моей дорогой берегини.

- Что ты будешь с ним делать?

Непривычные нотки в голосе Марлены сбивают и заставляют отвлечься от преследования. Такого не было никогда. Никогда моя напарница, моя страховка на случай неизвестных обстоятельств не задавала мне никаких вопросов. Мы могли говорить о чем угодно. Казалось, у этой женщины нет совершенно никаких тайн, хотя я понимала, что это совсем не так, что за небрежным образом, за ее спортивным стилем, за всем наносным позитивом, скрывается нечто, что было пока недоступно моему пониманию. Ее личность пряталась в глубине каньона, там в самом низу, где царит вечный сумрак, темный непроницаемый туман. В этой пелене могло скрываться что угодно, что-то настоящее, которое никогда не поднимается на поверхность на яркий солнечный свет. И все-таки, иногда какие-то внутренние толчки, давление, невидимое обычному человеку, выталкивает эту дымку на поверхность. И что же, внезапно человек, с которым вы спокойно жили рядом так долго, что привыкли к его ежедневному облику, вдруг предстает совершенно в другом образе.

Ее голос, ее тон принадлежат другой женщине. Я ее не знаю, и может быть не смогу узнать никогда. Слова заставляют отодвинуться на край сиденья, но я не могу, просто не имею права сейчас пытаться подобрать слова, которые смогут как-нибудь объяснить происходящее.

Пытаюсь снова поймать силуэт мужчины внутри черного автомобиля. Его машина уже успела опередить нас на два или три корпуса. Но странным образом я сейчас ощущаю свою цель сильнее.

- Наверняка ты будешь стараться совершить какую-нибудь глупость. Изменить его, как других. Но это невозможно.

Дрожь почти проходит, и я чувствую, что если захочу, смогу коснуться его рукой. В нем, в этом человеке было нечто знакомое, такое, что я уже чувствовала совсем недавно. А может быть давно. Или мне казалось, что я ощущаю такое.

Голос моей подруги вновь разрушает почти выстроенную цепочку воспоминаний.

- Ты не можешь знать, ты не понимаешь.

Если бы смогла, я бы зажала уши. Марлена почти на грани истерики, и произносимые слова резали слух, а я смотрю только на него. Мерцание жжет глаза, и я чувствую, как выступившие слезы заставляют моргать все чаще и чаще.

- Ты не понимаешь, как это, ждать своей очереди.

Что она говорит, о чем? Силуэт человека мерцает, то уходя в глубочайшую черноту, в полное отсутствие света, в его противоположность, то начинает странно сверкать непонятными, завораживающими оттенками.

Марлена умеет водить машину. Кажется, металлическое чудо цивилизации предугадывало ее желания и исполняло их с удовольствием, словно в ожидании необыкновенной награды, словно каждый поворот руля, каждое неуловимое касание было подтверждением их общности, единением механического создания человеческих рук и самих этих рук. Слабость и сила. В чем одно, и где скрывается другое, кто знает.

Моя телохранительница сбивается на лихорадочное бормотание и это мешает мне сосредоточится, собраться с мыслями.

- Нет, ты не знаешь. И этот запах. Он преследует меня до сих пор. От него не скрыться. Я просыпаюсь среди ночи и чувствую, как будто это происходит сейчас.

Машина постепенно набирает скорость вместе со всем потоком, стремящимся к центру Варшавы, и мы постепенно приближаемся к моей цели. Прикосновения к его тени отзываются странным эхом. Я чувствую легкий укол, как будто коснулась пальцем сосновой иголки и отдергиваю не руку , отшатываюсь от нее всей своей непонятной силой.

- Огонь. Я помню его прикосновение. Чего ты медлишь, Ника?

Я ничего не понимаю. В голосе подруги, в ее обрывистых, бессвязных фразах царит непередаваемый ужас.

Мир вокруг продолжает мерцать, и сквозь реальность вдруг, словно в кино, начинают проступать другие кадры. Вой обезумевшей толпы, запах гари, боль в стертых до крови железом руках и человек с серебряным клинком и серебряным взглядом остановившихся зрачков. Чьи это воспоминания?

Почему я медлю? Я боюсь еще сильнее, чем моя подруга. Вся эта история, превратившаяся в фантасмагорию, кажется, лишила меня всех сил. Кровь приливает к щекам, и я ощущаю, как холод забрался через вырез платья, и касается обнаженной кожи, заставляя вздрагивать буквально каждую секунду. Космический холод, мороз, который царит на полюсе, сейчас находит себе проход среди последних островков жизни, он двигается не спеша, осознавая свою безнаказанность, свою силу, нащупывая самый удобный путь к замершему сердцу.

Я вижу нить. Ощущаю и почти восхищалась ее фантастической, ужасной, порочной притягательностью. Она сверкает на солнце всеми оттенками радуги, но на самом деле оказывается черной, чернее самых ужасных снов. Если собраться с силами и пробежать взглядом сквозь пелену, которая уже начинает окутывать меня словно невидимым саваном, то можно различить в автомобиле губы, сжатые в презрительной усмешке и руку со старческими венами, сжимающую серебряную голову женщины с разметавшимися от ветра волосами.

Так вот оно что. Птицелов угодил в собственные сети. Марлена чувствует это раньше меня. Возможно, она уже когда-то сталкивалась с этой невидимой петлей, захлестывающей не шею, опутывающей всю твою душу черной паутиной.

Но нет, так не получится. Во всяком случае, не с нами. Из горла вырывается крик и черный вихрь, в котором я таю вместе с подругой, начинают дрожать и отступают на мгновение, совсем чуть-чуть. Не в страхе, не в сомнении, в удивлении или предвкушении?

Марлена всхлипывает и давит на газ.

Машина дергается, и через мгновение мы оказываемся рядом, на расстоянии вытянутой руки от БМВ. Водитель с короткой стрижкой не может не среагировать и оглядывается, косит взгляд на мгновение. И возвращается к дороге. Мне хватает этого мгновения, чтобы отступивший на секунду страх пробрал до глубины души.

Я знаю этот взгляд и помню этого человека. Помню холод в глазах и в сердце, которое было погружено в тень. И тогда, и сейчас. Тень смотрит сквозь серую сталь, через сузившиеся зрачки, и в этом потустороннем взгляде я ощущаю злорадное торжество. Наша встреча служит подтверждением чему-то, что затаилось в нем с нашего случайного знакомства.

Он тоже узнал меня, конечно же, вспомнил мои слова. Взгляд, который я чувствую всю дорогу до трамвая. Понимание. Странная улыбка, почти такая же, как сейчас. Слова в ответ. “Кто знает?” Только его взгляд, сейчас в меня всматривается сама бездна.

БМВ еще ускоряется, пытаясь уйти от нас и быстрее свернуть вправо на съезде, который всего в сотне метров. Как приятель Михала оказался здесь, за рулем этой машины?

Время замирает. Нити, тянувшаяся в пространстве, между нами, лопаются с противным звуком раздираемой гнилой ткани. Машину заносит и, несмотря на все усилия водителя, отбрасывает на отбойник. Трость вырывается из ослабевшей руки. Отблеск серебряного лезвия отражается лучи света. Тень взметается, затмевая солнечный свет. Это сделала не я, это не я!

- Я тоже так могу!

Голос Марлены заглушает все окружающие звуки, и у меня, наконец, получается заткнуть уши. Кажется, ничего тяжелее этих пальцев просто еще не придумано во вселенной. Весь мир дрожит, вибрирует, готовый рассыпаться на миллионы пылинок. БМВ срывается вниз по откосу, сотрясая воздух металлическим скрежетом.

Через мгновение мы уже далеко, и тени, возносившиеся к небу, словно дымка от угасающего костра, становятся для меня почти незаметны. Одна, две. Они смешиваются с дымом, поднимавшемся с места падения автомобиля, и превращаются в ничто.

Марлена сжимает руль побелевшими пальцами, ее белый стильный шарфик пропал, и невозможно понять, видит ли она сейчас хоть что-то перед собой.

Я понимаю, что до сих пор изо всех сил зажимаю уши. Может быть поэтому вокруг такая тишина. Мы мчимся мимо центра города в потоке машин, водители которых ничего не знают о том, что произошло несколько секунд назад. Не знают, не узнают, не обратят внимания на кадры в утренних новостях. Еще одна авария, еще несколько неудачников.

Дома вокруг сливаются в пятна красок, пытающихся догнать нас в этой бешеной гонке.

“Это не конец”. Что за слова звучат у меня в голове? Чей это голос?

Глава 13. Июнь. Без цвета

Машина летит по бесконечной серой ленте, среди стоящих на месте радужных силуэтов. Кажется, сегодня Марлена решила нарушить все существующие правила движения. По новой автостраде можно ехать сто двадцать, но мне кажется, мы мчимся, раза в полтора быстрее. Быстрее, быстрее. Мне уже нечем дышать, воздух разрывает легкие и, кажется, я сейчас умру.

Образы вокруг окончательно теряют резкость и превращаются в дрожащие тени как в фантастическом фильме. Мы разрываем эту полутьму, и я раскидываю руки в стороны. Сейчас поднимусь над этой болезненной дрожью и взлечу над миром подобно тем теням, которые растаяли в бескрайней голубизне у меня на глазах.

Дверь машины открывается, и через мгновение я уже ощущаю, как на самом деле прочна земля. Как она прочна, тверда и надежна несмотря ни на что. И пускай она хочет станцевать странный танец, я не собираюсь отпускать свою опору и качаюсь вместе, выделывая странные па. Мы вращаемся в этом вальсе все быстрее и быстрее, пока меня не начинает рвать.

Боль в расцарапанных коленях помогает забыться только на секунду, а потом меня вновь выворачивает наизнанку, и я пытаюсь избавиться от страшного привкуса во рту, но через секунду вновь в бессилии склоняю голову. Сколько времени продолжается пытка, я не имею ни малейшего понятия. Кажется, я прихожу в себя, во всяком случае, пытаюсь встать на колени, но через секунду чуть не падаю лицом прямо в свою блевотину.

Какой же мир отвратительный, какие же ужасные люди, включая меня. Следующая попытка более удачная, и я плюхаюсь на свою пятую точку, ощущая твердость дорожного покрытия. Боль в пострадавших частях тела обрушивается на меня резью в расцарапанных локтях и разбитых коленках, и я начинаю потихоньку выть, сплевывая раз за разом ужасно липкую вонючую слюну.

Мне удается поднять руки, и я начинаю размазывать по лицу слезы, сопли пополам с дорожной пылью и кровью из разбитого носа.

Марлена стоит, опершись бедром на капот машины, курит, медленно затягиваясь и рассматривая сверху вниз новоявленное чудо природы.

Проходит целая вечность, пока я нахожу в себе силы попытаться встать. Запах растертой по лицу грязи вновь вызывает позывы, и я сдерживаюсь изо всех сил, сглатывая буквально каждую минуту.

Подруга протягивает мне бутылку воды, и я начинаю пить, после каждого глотка вздрагивая от отвращения к самой себе и к этому миру. Вода без газа, но теплая, пролежавшая в бардачке все это утро.

И все же, выпив все до дна, я испытываю только разочарование от того, что бутылочка опустела так быстро.

- Домой не поедем. Я знаю тут по дороге один классненький мотель, переночуем там.

Я только бессильно киваю головой и, расползаясь в кресле, стараюсь не смотреть в зеркало заднего вида.

Час проходит в полудреме. Ветер в открытое окошко сдувает дурной запах вместе с дурными мыслями, и когда машина съезжает с трассы, я уже почти вспоминаю, кто я и что здесь делаю. Мысли о том, что произошло совсем недавно, остаются там, где-то позади, в прошлом. Я не позволяю им возвращаться, но знаю, понимаю, что потом они все равно придут, заставят признать свои поступки, оценить, смириться с ними.

Но сейчас нет. Марлена буквально тянет под руку на второй этаж, и я вяло падаю на кровать, надеясь на то, что сейчас мое расползающееся по швам тело наконец оставят в покое.

Спустя три часа мы молча рассматриваем, как закатное солнце огненным диском тонет в бесконечно желтом море. Все гостиницы и мотели, где любит останавливаться моя подруга, могут служить местом для пленэра. Синева до черноты и ни одного темного пятна перед глазами до самого горизонта. А ведь, кажется, что отъехали от новой автострады всего на каких-то пятнадцать минут.

Белые деревянные кресла с мягкими подушками, словно из костюмированного фильма, раздвинутые стекла веранды. Легкий вечерний ветерок с каким-то необычайно живым травяным ароматом. И плед на коленях.

Наверное, я могла бы проспать целые сутки, но Марлена безжалостно позволила сомкнуть глаза всего лишь на час. Темнота без сновидений, и вот уже выныриваю на поверхность, подгоняемая недовольным ворчанием моей берегини. Душ как райское наслаждение и, кажется, головная боль отступает так, что даже могу почти уверенно отказаться от таблеток в беспорядке рассыпанных у кровати.

Молчу и пытаюсь еще раз отхлебнуть совершенно потерявший вкус холодный капучино. Свеча мерцает на столике все ярче, рассеивая надвигающиеся вечерние тени.

Марлена курит, не пытаясь заговорить со мной с момента, когда вытащила из номера. Но кажется, что все это совсем не просто так. Ей хочется выговориться, как и мне. Повисшее напряжение от совершённого и невысказанного повисает в воздухе темным облаком. Сигаретный дымок мгновенно уносится ветром к кричаще яркому рапсовому полю, а завеса остается между нами как помутневшее от времени оконное стекло.

Это молчание совершенно невыносимо, и преграда, выросшая между нами, давит как боль, от которой избавилась совсем недавно, вот-вот вернется, сжимая виски.

- Скажи, что случилось с тобой на автостраде?

Я произношу эти слова еле слышно, опустив глаза и пытаясь рассмотреть непонятный смысл в пенке, осевшей грязными кружевами на белоснежной стенке чашки.

- Да. Сейчас.

Она как будто не произносит, а выдыхает вместе с последним, почти незаметным облачком. Сигарета гаснет в пепельнице, а Марлена, прищурившись, смотрит сквозь свои густые ресницы, сквозь меня, сквозь этот вечер. Смотрит куда-то в открытое и знакомое ей одной место.

- Я его знала раньше. Этого человека, водителя машины. Наверно он тоже меня узнал. Не могу быть уверена, но по его реакции можно догадаться.

Я потрясена. Изо всех сил стараюсь не подать виду и начинаю расправлять плед, укрывая внезапно замерзшие коленки.

- Он был капитаном охраны у Бамбергского епископа. Давно, очень давно. Его люди выводили на казнь, сторожили Дом ночных духов. О, он не был палачом. Говорили, что он воевал вместе с маршалом Тилли. Ландскнехт.

Теперь в ее голосе не слышатся нотки ужаса. Только усталость.

- Мне было пятнадцать лет. Тетку Агнес сожгли в том году, зимой. Я не понимала ничего. Ничего. Только боялась, не могла спать. От тетки осталась корова, куры. Платье. Я жила, я пыталась жить.

Вжимаюсь в кресло и, кажется, сама ощущаю то, что чувствовала сидящая рядом женщина. Тень за ее спиной сжимается в почти невидимый клубок, в поисках места, где может укрыться, от меня или этих слов.

- Священник приходил иногда. Говорил что-то. Я отдавала что могла. Но у меня не было почти ничего. Я молилась целыми днями. Как я верила, что бог защитит меня, что дева Мария на самом деле добра, и мольбы коснутся небес. Что все будет хорошо.

Ей было пятнадцать лет. Что я делала в пятнадцать лет? Ходила в школу? Пряталась от теней у себя в комнате? Не помню ничего, ничего такого.

- Меня днем задержали. На рынке. И еще одну женщину. Все вокруг сразу начали смеяться и кричать. И еще плеваться.

Огонек свечи колеблется в такт произносимым словам и временами почти исчезает, но через мгновение вновь ощущается исходящее от пламени тепло.

- Романо сам связал мне руки. И потом почти каждый день приходил, вслушивался в мое дыхание, задавал вопросы, которые заставляли бояться еще сильнее. А я пыталась не смотреть, отворачивалась и тогда видела в окошке дым.

В этот момент я вспоминаю. Ну, конечно же, читала в одной из книг, которую мне дали в общине про средневековый город, в котором сожгли огромное количество людей.

- И снова, и снова. Приходил, смотрел, разговаривал. Других женщин уводили на суд, на пытки, потом на казнь. А потом вновь приходил он и приносил с собой этот запах. Я думала, хочет меня, но нет. Думаю, я бы сделала все, что он потребовал. И даже больше.

Понимаю, что мои глаза полны слез. Этот рассказ могли придумать американские киношники, но я верю Марлене. Верю каждой интонации, каждой нотке в голосе. Этому сухому, отстраненному, задумчивому тону. Слова выстраиваются в цепочку мертвыми звеньями.

- Но капитан никогда даже не притронулся ко мне. Только рассказывал, сколько людей он уже убил. И каждый раз, уходя, он обещал добраться до меня в следующий раз.

Я понимаю, что тошнота, которая покинула совсем недавно, вот-вот вновь готова вернуться и вывернуть меня наизнанку.

- А потом вдруг все. Он исчез. Приехали шведы и забрали нас собой.

- Вас?

- Уцелевших. Нас всех. Двоих. Так я осталась в живых. Только пришлось сразу бежать из города. Можно сказать, повезло. Барбара знала, куда мы должны отправиться. И у нее были припрятаны денежки

Все это могло быть правдой. Вернее, эта история на самом деле была правдой. Она действительно жила в страшном городе, в ужасное время, когда люди развлекались, наблюдая страдания и смерть вчерашних соседей и друзей.

Ну конечно, меня предупредили, мне рассказали, что такое возможно и, что это коснется меня. Когда-нибудь. Только я не представляла, что это настолько реально. Вот только, каким образом этот Романо тоже прожил столько лет?

- Барбара была слабая колдунья. Черт, я тоже не люблю слово ведьма, и эти новомодные викканские словечки на меня плохо действуют.

Колдунья, ведьма. Какая разница? Разве можно сжигать пятнадцатилетнюю девочку только за то, что она отличается от других женщин? Я представляю как огонь, разгораясь, начинает касаться моих босых ног, как дым от сырых поленьев не дает вздохнуть. А люди вокруг кричат и кричат.

- Может она вообще не владела стихиями. Мы добрались до Голландии и устроились в приюте для одиноких женщин. Вскоре Барбара заболела и умерла.

- А ты?

- Я нет, ты же видишь. Но это пока.

Я смотрю на нее и, по-прежнему, не знаю, что я должна думать об этом страшном рассказе. Марлене уже больше четырехсот лет? Вот этой молодой женщине, которая то и дело нервно поправляет прядь рыжеватых волос и крутит серебряный браслет с непонятной надписью.

- Этот Романо, получается, тоже.

Она криво усмехается и вновь достает сигарету. Я ощущаю холодный порыв ветра, наблюдая, как малиновое пламя медленно разгорается и дымок поднимается в почти почерневшее небо, полное безразличных холодных искр.

- Я думаю, он меня узнал.

Сигарета в ее руках дрожит и не гаснет, продолжая загадочно мерцать. Слова почти не слышны.

- Может, разбился нахрен.

Мне вспоминается кафе у моря, тревога в глазах Михала и человек со странным взглядом. Не знаю, вспомнил ли он Марлену, ведь за столько лет перед его глазами прошло несчетное количество людей. Но меня, меня он наверняка помнил. И я в отчаянье вторю ей шепотом.

- Да, наверно узнал. И он не умер.

Глава 14. Июнь. Серо-стальное

Смятое подобие автомобиля зависает на несколько секунд, чтобы затем с грохотом опуститься в кузов эвакуатора. Да, именно подобие. Это слово крутится у меня в голове, заставляет вновь и вновь думать о том, каково оказаться счастливчиком в ситуации, когда со стороны это кажется за гранью возможного.

Я уже успел сделать достаточно фотографий и внизу, там, где машина буквально обняла жестяным телом ствол дерева росшего в этом месте возможно со времен варшавского восстания. Еще до момента, когда работники службы спасения разрезали остов, чтобы суметь поднять машину наверх. И сейчас не удержался и поймал удачный ракурс, чтобы сделать очередной снимок. Рваная тень нависает над сидящим с безмятежным видом человеком.

- Зря ты сюда приперся. Те, кто это сделал уже наверняка далеко отсюда.

Роман щурится от солнечных лучей, пластырь на левой скуле придает вид проигравшего бой боксера. Он с удовольствием затягивается, а затем сосредоточенно выпускает колечки дыма. Одно за другим они плывут в мою сторону, но, конечно же, не долетают, растворяясь в воздухе подобно маленьким буквам «о-о-о». Так же как и небрежно произнесенная фраза, размякшая в неге теплых лучей замершего прямо у нас над головами светила.

- Ты же знаешь, меня высвистали рано утром, когда вы еще даже не собирались выезжать из гостиницы. Довольно странно, не думаешь?

Некоторое время он задумчиво курит, сидя на придорожном отбойнике. На том самом отбойнике, который, по неизвестной причине, никак не помешал машине на полном ходу слететь в кювет и скатиться вниз по аккуратно стриженой траве на склоне. Я поднимаю аппарат и делаю снимок героя дня. Наверное, я мог бы заработать неплохие деньги на сегодняшней фотогалерее. Если бы предложил фотографии какому-нибудь информационному агентству. Ну и дебильные мысли меня посещают.

Полосатая лента бьется на ветру, и ее шорох словно подхватывают еле слышные реплики людей за полицейским оцеплением. Столпившимся за ограждением представителям прессы, наверное , непонятно, почему совсем не похожий на полицейского эксперта человек с фотоаппаратом получил доступ в самый эпицентр событий, а они должны до сих подождать непонятно чего.

- Как все произошло?

Окурок раздавлен носком ботинка. Роман трет гладко выстриженный затылок.

- Как произошло? Ты же помнишь мои рассказы об Ираке. Я ездил туда совсем не для того чтобы получить кучу баксов или нашивки на мундире.

Железо под пальцами греет, почти обжигает, и я слушаю его слова и не понимаю до конца, что же я слушаю. Не понимаю в очередной раз.

- Мне хотелось найти место, где не будет проблем. Ну, хотя бы для меня.

Движение уже пустили по двум полосам, и машины проезжают мимо, обдавая резковатым запахом и песчинками из-под колес. Пыль словно облако тумана постепенно отделяет нас от всех остальных за ограждением. Как можно найти место без проблем среди всех этих террористов и фанатиков, в стране, разрушенной войнами и ненавистью?

- Так не бывает. Без проблем. Черт.

Лицо в мчащейся машине, которое я не успеваю поймать. Фотоаппарат ловит только раскинутые в полете руки и русые пряди, отдавшиеся движению. И солнечные блики.

- Бывает.

В его голосе я ощущаю странные нотки.

- Пока ты не понимаешь. Но поймешь. Когда вдруг ощутишь ее. Пустоту.

Надо идти. Больше здесь нечего делать. Да и вся эта журналистская братия наверняка не даст нам скрыться просто так. Но я не могу встать. Что-то было в словах Романа такое, что заставляет просто сидеть и ждать непонятно чего.

- Но я нашел только песок. Еще камни и фрески. Но все они тоже утонули в песке.

Отчетливое чувство , что мужик просто пудрит мне мозги. Полет на вертолете, гонка на машине для того чтобы выслушать здесь очередную историю о чем-то непонятном.

- Так что просто не осталось никакого другого варианта. Вот и пришлось немного полетать.

- В каком смысле?

- В смысле взлететь и упасть.

- Курва

Какое же слово еще подобрать? Русские, которые вертятся на языке, не очень подходят, а польские недостаточно выражают мое состояние.

- Да ладно тебе, парень. Шеф жив, только слегка помят. Как и я. Так что проваливай. Можешь возвращаться.

- Нет. Какого? Я не могу возвращаться, не узнав.

- Не узнав что? Тебе сказали, зачем ты едешь?

Я умолкаю, понимая, что на самом деле все так и есть. Синяк на щеке кашуба уже приобрел фиолетово-черный оттенок. Я бы на его месте так же нервничал.

- Вали отсюда, я разберусь со всем этим дерьмом сам. Во всяком случае, с теми, кто решил от меня избавиться.

Я потею. Здесь царит адская жара. Климат меняется, или что-то другое , но такое чувство, что сейчас мы находимся где-то в Африке. Вытираю лоб тыльной стороной ладони. Роман в очередной раз смачивает платок водой и прикладывает к лицу.

- Даже если вдруг я тебе поверю, и это покушение, то почему ты думаешь, что на тебя, а не на шефа? Кто мы, а кто он!

Безопасник протягивает мне бутылку, и я начинаю беспорядочно шарить по карманам.

- Да, ты прав. Кто мы и кто он. Подумай сам, кто решится напасть на того, кто считает себя небожителем?

Не найдя ни платка, ни салфетки просто смачиваю прохладной водой ладони и пытаюсь смыть с лица раздражение пополам с непониманием. Становится чуть лучше. Даже запах от проезжающих машин ослабевает и меньше режет глаза. Жидкость в бутылке совершенно безвкусная, но я пью и пью. Теперь можно продолжать. Кашуб говорит, я пытаюсь его понять.

- Думаю, на бога может покушаться только другой бог. Или богиня. Только, на самом деле, это не всерьез.

Опять эти разговоры про богов. Роман смотрит на меня, прищурившись. Я понимаю, что произнесенные слова каким-то образом придали новый ход его мыслям.

- Боги - они же всемогущие и всезнающие, им все известно друг о друге. То есть теоретически им и пытаться нечего. Небожители прекрасно понимают, что на самом деле вряд ли навредят друг другу. Так что их война это только показуха.

Последнюю фразу мой собеседник произносит уже на ногах. Платок летит под ноги, и в его руках появляется телефон. Кашуб начинает набирать номер, но потом его посещает другая мысль. Пальцы рук начинают необычный танец, мелькая в воздухе, словно их хозяин собирается печатать на невидимой клавиатуре. Выражение лица несколько раз меняется, будто где-то там, в глубине его мыслей рождаются и гаснут невидимые мне сцены будущих событий.

Наконец Роман с кажущимся удивлением вновь отмечает мое присутствие. Касается рукой разноцветной отметины, украшающей его лицо, и улыбается чему-то своему, что придает ему какое-то киношно-злодейское выражение.

- Сделай еще пару фоток. Мои царапины щелкни. Потом перед своей девочкой отчитаешься. Поболтаешь с ней, спросишь, не скучала ли без тебя.

Я поднимаю фотоаппарат и смотрю в объектив как в амбразуру. Откуда такое сравнение? И почему Роман вспомнил про Нику? Щелк. Словно сквозь туман. Щелк.

Глава 15. Июнь. Как пламя в ночи.

Уже несколько дней я живу в общинном доме, хожу по зеленому лабиринту, расцвеченному яркими пятнами цветов. Отдаюсь солнечному теплу и думаю. Связать все произошедшие события сложно, даже в свете того, что мне пытались объяснить в последние месяцы.

Когда я приехала сюда в первый раз, дом мне показался обыкновенным, таким же, как большинство зданий в старом городе. Красный кирпич, местами поблекший и осыпавшийся. Узкие окна и черепица, покрытая легким налетом зелени. Место, где время остановилось, замерло уже давно.

Первые недели почти не запомнились. Прогулки по городу, разговоры на скамейке со странной женщиной. Дженна расспрашивала о моей жизни, о семье. В ее присутствии мне становилось как-то спокойнее. Ну, а все эти занятия, обряды, это было даже интересно. Хоть какой-то смысл. А потом я поселилась в собственном маленьком домике с шумом морских волн за окном.

И все же, все же здесь остается место, куда я могу вернуться в любой момент. Мне кажется, что этот старинный дом каким-то совершенно сказочным образом связан с тем, другим, бывшим ей столь близким, и так жестоко наказанным за знакомство с нею. Тень, в которой жил старинный дом, была настолько глубока и богата мерцающими оттенками, что я не удержалась и однажды попыталась спросить, не связана ли с этим местом какая-то необыкновенная тайна.

Дженна долго молчала, и в ее взгляде словно притаилось непонятное сожаление.

- Я не знаю, что тебе сказать. Конечно же, это место имеет для всех нас особое значение. Но ты, говорят, сможешь все понять сама.

Тень замерцала, заискрила в такт произнесенным словам. И я испугалась и больше не задавала вопросы, которые точно не желали услышать мои собеседницы.

Еду сюда привозят два раза в день, а утром я просто нарезаю себе то, что есть в холодильнике. Сквозь решетку забора иногда можно заметить машину моей охранницы. Сама Марлена сюда не заходит, но может это к лучшему.

Никто не пытался устроить мне допрос, узнать, что же произошло. И почему.

Конечно, моя спутница рассказала все что могла, все, что должна была, все что знала. А я? Изменилась, пожалуй. Колесо сделало очередной оборот, мир повернулся другой стороной.

Эта сторона больше похожа на кадры сериала. Стою одна в замешательстве среди всех этих силуэтов. Не видя лиц, ощущаю, как тени застыли в сомнении. Их власть рушится. Власть друг над другом, власть над другими, над всеми. Надо мной.

Я не хочу думать об этом. Тем более, какой смысл размышлять о том, что никак не сможешь изменить? Сколько ни броди по этому зеленому лабиринту, сколько не вдыхай аромат жизни, не избавишься от шлейфа теней, хотя может быть слово "тени" не очень подходит к ежесекундному отблеску жизни.

Дом влечет своей отстраненностью от мерцания торжествующего танца природы. Боже, за что мне все это? Пускай пройдет! Здесь, кажется, все выглядит спокойнее, тише. И я знаю почему. Жизнь уже почти покинула все, чего коснулась здесь рука человека, и можно не обращать внимания на отражения.

Стоит только чуть-чуть собраться с силами и уже все нормально, я просто прохожу по пустынному коридору, вступаю в комнату собраний и занимаю место в самом уголке.

Проходит несколько мгновений, и с удивлением понимаю, что все присутствующие смотрят на меня. Совсем забыла, сегодня проходят занятия. Может быть, это как раз то, что мне необходимо. Я робко улыбаюсь и, положив руки на спинку стула, прячу лицо от любопытных взглядов.

Темные воспоминания накатывают в одно мгновение, и приглушенный гул голосов больше не ассоциируется с этой комнатой. Кажется, я нахожусь в другом месте, а глаза закрыты в ожидании очередного приятного сюрприза.

День солнечный, весенний и мы гуляем в зоопарке. Зоопарк совсем не большой, и зверей немного, но я счастлива. Долго рассматриваю усталого, равнодушного слона. Волки мечутся за прутьями, поглядывая исподлобья, и мне это тоже интересно. Немного странно, почему у равнодушного слона так много места для прогулок, а у серых охотников маленькая клетка. Отец только пожимает плечами. Так заведено у людей.

Потом мы сидим в уличной кафешке. Ем мороженое, стараясь зачерпывать маленькой ложкой совсем небольшие кусочки ледяных сладких шариков. Коричневый шоколад такой вкусный, что я не сразу замечаю странное. Мне непонятно, как такое может быть, и некоторое время смотрю, замерев и не решаясь спросить. Боюсь, что меня назовут глупенькой девочкой. А вдруг это мне просто привиделось?

- Папа, папочка! Что это за черное облачко у тебя за спиной?

Он внимательно глядит на меня, и некоторое время молчит, помахивая неизвестно откуда появившейся деревянной палочкой.

- Тебе показалось.

Я согласно киваю и не понимаю, почему мороженое вдруг потеряло свой вкус. Облако истончается, постепенно сгорает в первых каплях летнего дождя.

Последний день, да наш последний день.

Голос наставницы едва долетает, и все же я благодарна что могу наконец попытаться отогнать ненужные мысли. Тени окончательно отступают, рассыпаются черными искрами, утекают сквозь невидимые щели в каменном полу. Женщины произносят свои слова по очереди, и сказанное ими помогает мне.

Я знаю, что они делают. Те девушки, которые пришли сегодня сюда только из любопытства или, желая найти какое-то сочувствие, помощь, даже не подозревают, что отозвались на приглашение. Присутствуют две наставницы, значит, среди этих дебютанток есть те, в ком теплится огонек воды или земли. А может огня? Ну да, что-то я совсем поглупела, здесь же хозяйка огня.

На следующих встречах им объяснят, в чем их сила. А может они уйдут отсюда разочарованные и будут потом с презрительной улыбкой рассказывать всем, с какой ерундой они здесь встретились.

Но на самом деле в них стихия настолько мала, что не сможет принести ни пользы, ни вреда окружающим. Хотя иногда они будут сами удивляться, как легко у них получаются некоторые вещи.

А сейчас наставницы рассказывают о богине. Когда я впервые слушала десять принципов здесь, в этой комнате, все казалось мне неважным, неживым. Я сидела и ждала, стиснув руки, когда все это странное мероприятие закончится. Тогда было три наставницы и все они изо всех сил старались не смотреть в мою сторону. Но я знала, что все это только для меня.

В то время тени посещали меня гораздо реже, чем сейчас, и я не видела ничего за плечами своих учителей. Но сейчас, наблюдая, как Агнешка рисует воображаемые картины, заставляя ветер танцевать вместе с легкими движениями рук, я вижу, ощущаю, как волшебные символы замирают перед ней прозрачными, но в тоже время почти реальными образами. Тени тоже отбрасывают свою тень.

“Можно не просто смотреть. Можно видеть”.

Девочки затаили дыхание и замерли в ожидании, что же будет дальше. Иногда в этой комнате случались чудеса. Редко, но случались. Хотя может быть, это были просто истории, придуманные специально для меня.

Вторая женщина, сидя в углу, посматривает в мою сторону, словно ожидает этих чудес именно от меня. Кажется, что она еще моложе, чем те, кто проходят сегодня экзамен, хотя на самом деле ни экзаменом, ни кастингом сегодняшнее событие назвать нельзя. Сидящие с прямой спиной девчонки изо всех сил пытаются сохранить серьезность, даже не подозревают, что проходят, возможно, главное испытание в жизни.

Да, Уршула выглядит совсем молодо, но я при каждой встрече чувствую, как она буквально сворачивается клубочком, выпуская невидимые, от этого не менее острые иглы. За все время мы не перебросились и двумя фразами.

И руки. У нее такие холодные сухие ладони. Меня она не пугает. Ее тень слаба и я знаю, что она никогда не замышляла ничего недоброго, а взгляд чаще всего направлен куда-то внутрь, словно она пытается разглядеть нечто важное только для нее.

- Некоторые ожоги непросто излечить даже самой богине.

Так сказала однажды Рената и оставила меня в очередной раз один на один с загадкой и желанием попытаться помочь и показать, что я смогла бы. Возможно, именно поэтому Уршула старательно избегает меня, а ее взгляд служит напоминанием произнесенных на первом собрании принципов.

Я шепчу их вслед за Агнешкой. Девушки нестройно повторяют хором, потом, может быть, они поймут их значение. Ну или не поймут. Все просто, во всяком случае, так кажется первый раз.

Но сейчас я просто отчаянно нуждаюсь в каком-то поступке. В чем-то, что способно вернуть мне уверенность в себе и в окружающем мире. Мне может понадобиться мое умение, а как я смогу быть уверена?

Как же это сделать? Просто может быть коснуться, чуть-чуть дотронуться, самыми кончиками пальцев, как по спине кошки, провести осторожно, но так чтобы Уршула почувствовала, что ощущаю я. И это ей передалось.

Пространство вокруг изгибается и мерцает, я чувствую, что тень дрожит, бьется как раненая птица в ладонях. Впрочем, нет, уже не чувствую, просто знаю, что-то удалось. Осознаю, что мне удалось.

Звук передвигаемых стульев, приглушенные голоса, - все это находится где-то вовне, вдалеке. А здесь, со мной просто приторно сладкий вкус малины на губах и ощущение эйфории. Как в первый раз. Д а, в первый раз.

Шаги приближаются, я поднимаю глаза и стараюсь сдержать глупую бессмысленную улыбку. Блин, да я сейчас расплачусь, если только хозяйка огня не испепелит прямо на месте. Ну и пускай. Мне пофигу!

Уля останавливается в двух шагах, и я с удивлением замечаю, как на ее щеках играет румянец. Мечтательный взгляд устремлен куда-то в пространство за моей спиной, и молодая наставница машинально перебирает длинные пряди волос.

Я не вижу ее тени. Не вижу вообще обычной черноты, похожей на силуэт, скрытый от света, но чувствую тепло. Неуловимое мерцание и тепло, словно прижимаю к себе живого человека, человека, которому хорошо.

- Извини, что часто была холодна с тобой.

Такая молодая, юная. Пламя внутри нее теперь освещает все вокруг.

- Не знаю почему, но я думала, что ты не видишь людей. Не хочешь смотреть. Я ошибалась. Вот сейчас внезапно поняла.

Я молчу и не верю. Я вдруг понимаю что боюсь. Боюсь саму себя.

Огонь вспыхивает, и я молчу, закусив губу. Хозяйка огня складывает ладони, как делают женщины, склонившись во время молитвы.

- Она живая, почти как настоящая. Дотронься, это не страшно.

Красная роза цветет в руках Уршулы мечущимися язычками красно-желтого пламени. Цветок слегка колышется в порывах весеннего ветерка. Какой-то гипноз. Я поднимаю руку словно неживая.

Пальцы погружаются внутрь факела. И ничего. Боли нет, только тепло, которое растекается по всему телу, наполняя силой и заставляя грудь вздыматься в нетерпении.

- Тебя просили подняться наверх. И я подумала, что тебе это не помешает.

Цветок мерцает, и лепестки его начинают опадать, исчезать, не долетая до земли.

- Теперь этот огонь живет в тебе. Пускай просто как память. Удачи.

Она уходит вслед за всеми, а я направляюсь в другую сторону. Все это как во сне, шаг за шагом, по ступенькам. Останавливаюсь у двери, на резных массивных створках замерли вечные символы. Провожу ладонью по ладони, ощущая все линии жизни и смерти. Мне кажется, что после заключения пакта с огнем они стали глубже. Мне кажется. Впрочем, так часто бывает.

Дверь закрывается за спиной совершенно беззвучно, отозвавшись в моих руках тяжестью красоты, отполированной временем. Она как будто создана не из дерева, а из какого-то необычного современного материала.

Троица в центре пентаграммы, выложенной неизвестно в какие времена в цветном паркете, замерла вполоборота, словно прервав свой разговор на полуслове. Эти люди мне знакомы, и наверняка смогут дать ответы на все вопросы.

Но пока что я опускаю глаза и жду. Я чувствую движение теней, их волнение. Паркет блестит до боли в глазах, и невольно приходиться сомкнуть веки. Это не мешает чувствовать эмоции, пускай совсем слабо.

Рената оставляет своих собеседников, простукивает каблучками вдоль стены и по очереди опускает тяжелые темные шторы. Свет теперь не так режет глаза, есть возможность оглядеться и хотя бы немного понять, где оказалась.

Этот зал на самом деле совсем небольшой, белые стены пусты, и темные мореные деревянные балки, разрезающие высоту потолка, заставляют почувствовать себя, словно в необычном храме. В храме без божественных символов. Хотя, зачем они здесь? Ведь богиня везде, в каждой вещи, в каждом предмете, в каждом человеке. Во мне.

Рената остается за спиной, у двери. Но это на самом деле неважно. Наконец делаю первый шаг, но пентакль пока не влечет меня и, стараясь миновать его острые грани, отправляюсь к окну.

Тысячи пылинок танцуют в одиноком солнечном луче, уворачиваясь в медленном полете друг от друга. Их движение совершенно беззвучно, и тишина в комнате с людьми, застывшими в самом центре пятиугольника, кажется мне самой желанной и пугающей.

Я протягиваю руку и касаюсь света самыми кончиками пальцев. Тепло. Какой же вопрос задать? Или не так. Какой вопрос задать первым? И кому? Но ведь надо с чего-то начать.

Оборачиваюсь и наступаю на самую вершину магического знака. Вода, кажется. Эта вершина означает стихию, которая мне нравится больше всего.

- Теперь я вижу вашу тень.

Мужчина церемонно склоняет голову. И прикладывает руку к груди.

- Вы многого достигли, юная богиня. Надеюсь, вы не найдете там во мраке ничего ужасного.

Теперь я смотрю ему прямо в глаза. Ужасного? Ничего кроме боли.

- В прошлый раз вы поступили некрасиво, не назвав своего имени.

Старик оборачивается к своему спутнику, но тот никак не реагирует, продолжая крутить в руках трость.

- Мое имя не скажет вам ничего, но, конечно же, Вероника, вы правы. Я поступил неприлично на берегу.

Я ожидаю, и пауза затягивается.

- Как вам такой вариант. Однажды мои друзья в шутку назвали меня Энки (бог подземных и пресных вод у шумеров). Соглашусь, не самое удачное прозвище, но мне оно понравилось.

- И все же. Вы были правы, Энки. Пирожки оказались вкусными.

Мужчина кивает, и почти незаметные морщинки в уголках рта чуть дрожат. Дрожат черты лица, дрожат тени. Как же я привыкла к их присутствию и почти не обращаю внимания на реакцию этих созданий. Но они чутко реагируют на мою.

Стук трости как предвестник главного события. Серебряное лицо устремляет слепой взгляд куда-то сквозь меня, в неизвестность.

- Встреча была неслучайной, Вероника. Ты же понимаешь.

Да, понимаю. И вспоминаю, я вся состою из воспоминаний. Джеральд такое же хорошее имя как и то, другое. Прежнее.

Мне кажется, я еще не готова. Осторожно делаю шаг назад и отступаю обратно к окну. Солнечный луч совсем рядом, и хочется вновь окунуться в его теплоту. Не могу отделаться от чувства, что я когда-то уже видела этого человека. И теперь этот голос. Почему на ты?

Я чувствую, что господин Джеральд смотрит мне в спину, и понимаю, что должна обернуться, но не хочу этого делать.

Не знаю, почему так грустно. Внизу, за стеклом Марлена курит, опершись бедром на дверцу кабриолета. Солнце наверняка так нагрело кожу сидений, что к ним невозможно прикоснуться. Все неслучайно, каждый мой шаг. Каждый вздох, каждое движение, каждая улыбка - все неслучайно.

Четыреста лет это раз плюнуть, конечно. Другое дело четыре тысячи. А впрочем, и четыре тысячи ерунда, можно же жить вечно.

Рената наконец делает шаг, покидает свой пост. А я царапаю оконное стекло. Звук такой противный, но все лучше, чем тишина. Моя драгоценная шефуня волнуется так смешно и нелепо. Волнуется, но определенно попытается успокоить меня.

Порыв ветра с ароматом моря. Михал, и зелень травы в сквере Гранд Отеля. Как же хочется раз за разом вдыхать эти воспоминания.

Я не оборачиваюсь и произношу еле слышно.

- Почему богиня? Не понимаю.

У польки сильные руки, и дрожь в ее ладонях совершенно незаметна, но тень мерцает и трепещет под моим взглядом. Я сбрасываю пальцы с плеч и улыбаюсь, стараясь показать самой себе, что все в порядке.

Голос из самого центра звезды. В нем есть все, мягкость и сила, власть и капелька вины. Капелька различимая только мною.

- Богиня - гордое слово. Или ты хотела бы называться повелительницей теней?

Пытаюсь понять, нравится ли мне слово «повелительница». Могу ли я сама когда-нибудь назвать себя так? И нужно ли мне это?

На вкус оно напоминает сбежавший кофе, горечь без аромата.

- Энке, ваш знакомый всегда отвечает на вопросы, обращенные другим людям?

Наконец Рената словно просыпается, и я чувствую холод ее ладоней на запястьях. Голос слегка дрожит, но это не от волнения. И не от страха. В такое я просто не поверю никогда.

- Не надо.

Конечно не надо. Не надо было затевать все это.

- Ника, мы нуждались в твоей помощи.

Бинго! Как обычно в самую точку, я всегда охотно помогаю каждому, кто расскажет мне очередную небылицу. Что сейчас я услышу от тебя, моя дорогая кофейная фея?

- Мы должны были быть уверены, девчоночка. Один человек совершал ужасные поступки. Такое не прощают. Только ты могла бы…

- Я вам не верю.

Это было невозможно и чудовищно. Но я действительно не верю им, хотя должна бы поверить. Все это просто дико и не имеет права на существование.

- Поверь нам. Джеральд имеет право. Имел право.

Вот Энке, такая любовь. Но какая уж есть. Но теперь “и огонь следовал за ней”.

Рена отступает, словно чувствует то, что сейчас рождается в глубине души. Я иду, опустив глаза, и занимаю свое место на луче пентаграммы. Никто из вас не сможет мне помешать, я в своей власти. Вы сами заставляете меня поверить в это.

- Господин Джеральд, вы должны выйти из центра пентакля. Это не ваше место.

Я стараюсь произносить эти слова так, чтобы ни у кого не осталось ни малейших сомнений, и сама тоже не позволяю себе сомневаться. Как я хочу проверить свой телефон. Как я хочу проверить!

- Да, ты права, девочка.

Я вздрагиваю и смотрю с недоверием в сторону этого человека. Опираясь на свою трость, маг шарит в нагрудном кармане, пытаясь достать какой-то предмет, что изо всех сил не желает показаться наружу и цепляется острыми краями.

Его тень, еще недавно нависающая, словно монумент, бессильно склоняет голову, и я чувствую раскаяние. Вот же странное слово, забытое, как и печаль.

- Уезжай. Уезжай далеко. Марлена проводит тебя.

Он делает шаг, прихрамывая, но стараясь держать спину ровной и не показывать боль. Не для меня это притворство, но я вдруг ощущаю, что страдание, которое испытывает этот человек, передается мне, и сердце пускается вскачь, не обращая внимания на искусанные губы и вздернутый подбородок.

Джеральд отдает мне белый квадрат пластика и, повернувшись, продолжает свое движение по течению темной реки под названием неизбежность. Энке задержался только на секунду, оставляя на прощание укоризненный взгляд. Дверь закрывается, и я остаюсь в комнате с потухшей пентаграммой. Свет уже не пытается пробиться сквозь шторы, и пылинки давно завершили свой беззвучный вальс.

Ни теней, ни света, ни бессмысленных слов. Только цветок, медленно роняющий красные лепестки.

Смотрю на фотографию и больше не могу сдержаться. Слезы стекают, прокладывая свой путь прямо через сердце, а я сжимаю в руках фотографию, на которой девочка в школьной форме с недоверием смотрит прямо мне в глаза.

Глава 16. Июнь. Темное и светлое.

Обрюзгший хозяин распахивает створки окна и указывает в сторону пустоши. Я стараюсь сосредоточиться и разобрать хоть что-то в этой белесой дымке. Туман, как туман, стелется, ползет, медленно захватывает всю опушку леса.

Корчмарь прикладывает палец к губам и качает головой. Бледность заливает его лицо, когда луна, наконец, показывается среди грозовых туч, застилающих небо.

Силуэт начинает сиять волшебным блеском, словно отражение недавно произнесенных слов. Они живут, пускай таким странным образом, каждую ночь, если луна сжалится над ними и поделится своим волшебством.

Девочка танцует магический танец и ждет, когда я найду в себе достаточно отваги, а потом шагну на поляну серебристого тумана.

В конце концов, это моя работа. За это я получаю свои деньги. Шагнуть за порог и, используя доверенную силу, используя знание и способности, развеять все эти чары, дух ночи, ее аромат и звук, развеять пелену темной музыки.

Толстяк падает на пол, переворачивая табуретки и глиняные горшки, рассыпающиеся невидимыми в темноте осколками. Серебряная голова на груди холоднее льда, если бы не амулет, то кровь уже кипела бы в венах, подчиняясь ударам сердца. А сердце подчиняется мелодии лесного шепота, шелеста невидимых ветвей на ветру, танцу острых стеблей под босыми ступнями.

Приди, приди…

Она танцует, не глядя, не обращая внимания на дрожь, которую не удается унять, несмотря на все мое старание. Наука войны, умение бойца, сила знающего. Какая ерунда.

Дверь остается сзади тонким неживым скрипом. Тени прячутся в свете белесых нитей и отворачивают свои пустые глазницы. Отблеск лунного света отражается на острие клинка путеводной звездой. Я делаю шаг за шагом, разрушая странную музыку ночных цветов. Они умирают под каблуками моих сапог совсем беззвучно, как будто не существуют на самом деле. Кажется, я иду по колено в слезах или это мне только кажется?

Вот и она. Останавливается и манит. Серебро в моих руках готово к бою, серебро в кошельке спит в ожидании завтрашнего вечера.

- Я ждала.

Голос подобен шепоту морской волны на белом песке. Рука с мечом сильна и не поддается на колдовство воспоминаний. Я делаю еще один шаг, и тени жадно следуют за мной. Кажется, я даже слышу, как они потирают ладони в ожидании долгожданной мести.

- Ты не приходил.

Лунный свет плавно касается ее силуэта, не позволяя убедиться в том, что она именно та, которую я ищу на этой поляне, здесь в этом мире.

Теперь клинок дрожит, словно в руках новобранца. Я не верю что такое возможно. Туман почти исчез, но тьма стала еще гуще, в этой черной массе не видно даже звезд. Серебро, только серебро может помочь мне. И ей.

Больше невозможно терпеть. Холод в ее глазах. Может быть, я заслужил. В этом мире так много бессмысленного холода. Это только на миг, все волшебство исчезнет через мгновение.

Меч почти не встречает сопротивления, и она продолжает стоять, все также, закутавшись в белый хлопок, сотканный из пелены несбывшихся надежд. Теперь я вижу ее лицо совсем близко. Да это она. Она.

Холод не уходит, захватив ледяными узорами лезвие клинка, бессильную кисть, жестокий амулет и сердце, которое кажется, уже не хочет больше биться зря.

Тени, тени. Ничего кроме танцующих в восторге теней.

Все зря.

* * *

Надрывный звонок будильника старательно пытается привести меня в чувство. Солнце за окном, судя по всему, объединилось с этим сигналом в одну безжалостную команду по принуждению к действию.

Некоторое время сжимаю руками виски, пытаясь избавиться от остатков призрачных видений и головной боли. К черту все это, боги, богини, Инанна, викка, ведьмы. Теперь вот ведьмаки. Кино и немцы. Минут через пять голова перестает трещать, и темные точки прекращают свое медленное плавание. Так-то лучше, я вновь я.

Почти бегом отправляюсь на кухню, чуть не задевая босыми ногами развалившуюся стопку книг. Как я собирался прочитать все это?

Сижу и думаю, пытаюсь найти хоть крупицу смысла в этом сновидении. Все события последних дней такие же, как этот сон - сплошной туман.

Кофе завариваю на автомате, просто потому что надо. Надо кофе, надо яичницу, надо знать. Во всяком случае, попытаться разобраться. Хоть немного.

Шевелю босыми пальцами и раздумываю над тем, как хорошо сейчас было бы закурить. Закурить, пустить красивое кольцо дыма, потом еще одно, откинув голову, наблюдать за тем, как они тянуться к окну, унося мысли. Мысли сейчас только мешают.

Колдуны, ведьмы, теряющиеся в истории, в темноте более черной, чем напиток, придающий сейчас хоть какой-то смысл моей жизни. Богиня, девушка с печальным лицом. Тени, прячущиеся по углам. А вот сердце болит почти так же как во сне.

Пол холодный, хозяева сэкономили. Постелили красивую плитку, но не позаботились о том, чтобы было тепло. Хотя какой холод в разгар лета? Какая-то ерунда.

Только теперь я набираюсь нахальства взглянуть на стену напротив. Она. Совсем ничего общего с луной. Лунный свет со всей нереальностью и прозрачностью, струн арфы, звуков, теряющихся вдалеке, разве он может быть близок ей?

Солнце слепящего песка. Солнце, которое затмевает любой другой блеск, даже тогда, когда это солнце не хочет светить.

На всех фотографиях ее необыкновенная сила сияет блеском, который должен быть заметен каждому. И незаметен никому.

Так почему же она не отвечает на звонки? На сообщения она тоже не отвечает. Может быть, нужно просто решиться поехать к ней домой. Так и сделаю. Вечером после работы, возьму венгерского вина и пирожных. Только каких? Кажется, она ни разу не ела десерт. Может быть у нее диета?

Это уже на ходу. Нет, чего-нибудь надо купить обязательно. Кстати, вина мы с ней тоже ни разу не пили. Только кофе.

Холодно-то как сегодня. Промозгло как-то.

Офис встречает меня необычной звенящей пустотой. Кажется, что всю суету последних дней выдуло этим морским пронизывающим ветром, и пустые рабочие места могут означать только одно - наступила пауза. Может быть, настоящие виновники происшествия найдены, а может быть наоборот, все так плохо, что необходимо присутствие всех наших парней где-то в другом месте.

Во всяком случае, сейчас мне никто не помешает. Стол со всеми оставшимися от вчерашних посиделок бумагами и согнутыми под разными углами цветными скрепками выглядит нетронутым. Молодец пани Ягна, вот уж женщина, с которой можно договориться обо всем.

Наброски на скомканных белых листочках, названия и имена - все перемешалось в неровных бумажных развалах. Лица, лицо, силуэт.

Компьютер привычно гудит, и звездное небо занимает экран темнотой разных оттенков. Звезды, миллионы сияющих рваных ран на бесконечной глубине мироздания. Вопрос, что мы узнаем сейчас с вашей помощью?

Искать сайт практически не нужно. В хорошее время живем, все под рукой. Третья или четвертая строка сверху, “Поиск пропавших людей”.

Я смотрю на открывшуюся первую страницу пару минут, потом отправляюсь на кухню. Проходя мимо, отворачиваю лицо. Роман в кабинете шефа разговаривает по телефону. Поверх белой рубашки наплечные ремни.

Кофемашина поет свою песню, не позволяя слишком долго раздумывать над увиденным. Обратно я возвращаюсь, почти взяв себя в руки. Отставляю в сторону опустевшую чашку и вновь смотрю на экран монитора. Следующая страница, потом следующая.

Сколько их здесь? Пять, шесть. Вот еще одна. Первая исчезла через две недели после того как я отправился бродить по этому приморскому городку.

Надо проверить на всякий случай. Открываю общую папку, где все счастливые, странные и привлекательные девушки хмурились и улыбались мне. Или кому-то другому. Папка пуста. Ничего не осталось. Ни следа от моих почти ежедневных поисков, удач или пустышек. Фотографий, которыми я мог бы гордиться и тех, которые можно было отнести к неудачам. Фотографий Ники тоже нет.

Как их звали? Нет, не звали, совсем не так. Они наверняка живы и просто уехали, отправились путешествовать, спрятались. И вынуждены теперь скрываться ото всех: от родственников, знакомых, от Агентства и от Романа, с его презрительной усмешкой.

Голову ломит, растираю пальцами виски, стараясь сохранить хоть капельку самообладания. В конце концов, я же не хотел всего этого. Даже не подозревал, не мог догадаться. Никто мне не говорил.

Ника не отзывается на звонки, не отвечает на сообщения. Где сейчас ее искать - непонятно. Может быть, в сети у нее есть аккаунт? Не может быть, чтобы не было ничего. Современная девушка обязательно имеет страничку в инстаграме или фейсбуке.

Ничего. Впрочем, я знал это и раньше. Возможно у нее аккаунт под придуманным ником, настоящей фотографии там нет, и вообще ничего нет. Все неправда.

Ключ поворачивается с тупым металлическим звуком. Достаю из сейфа пистолет. Некоторое время разглядываю его, не очень понимая, что хочу сделать. Потом засовываю за пояс, пряча за спиной. Еще раз перебираю распечатанные фотографии девушек и спустя пару мгновений толчком открываю дверь в стекляшку начальственного аквариума.

Роман не поднимает голову и продолжает смотреть сквозь сложенные замком ладони. Под мышкой из кобуры торчит рукоять пистолета, а на столе аккуратно разложены части разобранного автомата АК.

Стою, не зная, что делать, с чего начать, и в этой тишине мне слышится далекий шелест машин внизу, вибрация от движения грузового лифта в самом конце коридора-тоннеля. Черно-белая птица приземляется на подоконнике и наглым блестящим глазом буравит толстую шею сидящего за столом мужчину.

Наконец, безопасник поднимает голову. Секунду я выдерживаю его взгляд и отворачиваюсь с ощущением, что мне сейчас станет плохо. В глазах Романа словно закипела сама пустота, незаметные ранее морщины исказили знакомые черты.

- Ты уволен.

Кашуб потирает заросший подбородок, встает и в два шага оказывается у окна. Он замирает, будто разглядывая оперение незваной гостьи. Чайка замерла и превратилась в неживой макет, изображение за стеклом. Только темный глаз своим неземным блеском выдает, что она жива.

Роман одним движением опускает жалюзи, отделяя мир с замершей на фоне летящих белых облаков птицей от аквариума кабинета, где сумрак теперь мог позволить поговорить, не глядя в глаза.

Мужчина возвращается к столу и падает в кресло.

- Глава дописана. После пяти часов все, что тебе причитается, скинут на карту, и вуаля, парень свободен как ветер.

Крик птицы и хлопанье крыльев заставили меня обернуться к окну. Тень мелькает и исчезает. Сожаление промелькнуло на мгновение - это мог быть хороший кадр.

Роман теперь занят сборкой оружия и произносит после каждого металлического щелчка, словно подводя итоги для себя и для меня.

- Так что посидишь здесь еще два часа, потом захлопнешь дверь. Дом в твоем распоряжении еще двое суток, потом все.

Безопасник передергивает затвор и, глядя в сторону, прицеливается на мгновение. Потом оружие ложится на стол.

- Не моя идея, но шеф решил, что уже все, достаточно.

Улыбка, появившаяся в уголках рта, больше напоминает оскал. Наконец, бывший солдат реагирует на пачку фотографий. Рот растягивается шире, словно Роману вдруг становится необыкновенно весело.

- Наконец, заинтересовался судьбой своих моделей?

Фотографии ложатся на стол. Склонившись, я перебарываю отвращение и севшим голосом буквально по слогам выговариваю, пытаясь не прятать взгляд.

- Что с ними случилось?

Пару секунд кашуб барабанит пальцами по столу.

- Это не входило в мои планы, но с другой стороны, почему бы и нет?

Черты лица, еще несколько секунд назад напоминавшие посмертную маску, разглаживаются, смягчаются, и я вдруг понимаю, почему я так нервничаю. Лицо из сна! Трактирщик, который нанял изгнать колдунью!

- Ты понимаешь, в чем заключается твоя необычная особенность? Почему ты так легко находишь необыкновенные сюжеты для своих фотографий? И главное, как тебе удается выбрать из толпы лицо, в котором есть это нечто?

Что еще было в том сне? Что-то ужасное и одновременно печальное.

- Кто-то называет это талант, “искра божья”. Магия.

Кто был в этом сне, тот неуловимый силуэт, исчезающий в его руках?

- Кому-то достается больше, кому-то ничего.

Акцент исчез, сменивший холодом четко произносимых фраз. Слова как будто повисают в воздухе, вырубленные в прозрачной пелене опытной рукой всемогущего плотника.

- А кто-то, кто-то может владеть всем.

Страх касается самых дальних уголков души. В слабых солнечных лучах едва касающихся стены за спиной Романа силуэт раздваивается, распадается на множество бледных теней.

- Каждая лишняя капля, каждая минута, час, все имеет значение. В Персии я был в таких местах, где старые книги обещали помочь отыскать дары силы и времени. Но так и не нашел ничего для себя. Только раскаленные на солнце белые стены, храмы засыпанные песком и запах пустоты.

К чему все эти слова? Поток слов, который уносит самое главное, что произошло со всеми этими девушками? Интересно, успею ли я выхватить пистолет? Наверно нет.

- Твои мысли написаны у тебя на лице. Даже не интересно. Но пускай будет так. Вот тебе еще одна притча.

- Роман, я просто хочу получить ответ.

Даже не успеваю заметить, как автомат оказывается у него в руках.

- Вот тебе ответ. Один из возможных.

Он делает еле заметное движение, и я аккуратно кладу пистолет поверх стопки фотографий. Нелепо получается.

- Все люди как звери. Все звери живут как люди в огромном лесу. Все разные. Одни радуются тому, что могут жевать листики и бегать по травке. Другие уже научились охотиться и это понятно, санитары леса нужны всем.

Почему не отвечает Ника? И дома ее нет. Я понимаю, что терпеть, ее молчание, больше нет никаких сил. Роман продолжает безжалостно забивать свои слова-гвозди, словно читает мне лекцию по выживанию.

- Лесник смотрит на все это сквозь пальцы, до поры до времени. Но потом появляются те, кому всегда мало. У таких особенный голод. Они считают, что могут охотиться на охотников. Лес должен быть их. Все должно быть в их лапах. Навсегда. А еще лучше навечно.

- Не понимаю. К чему весь этот разговор.

- Что бы ты сделал, если бы лишился своей “искры”?

- А ты?

Я слышу эхо, которое звучит в ушах, медленно затихая, разбиваясь на разные голоса. Неизвестные мне.

В углу кабинета целая коробка пустых бутылок из-под пива. Яркие этикетки в темноте мутного стекла.

Сталь затаилась на столе готовая действовать. Последний аргумент мечтателей.

- Нет. Никогда бы не согласился. Только вместе с жизнью.

- А они? Что это значило для них?

Роман достает откуда-то из-под стола еще пиво. Два щелчка и шипение живого напитка рвет тишину. Пить, чтобы быть пьяным и не думать.

- Для них? Ничего. Куклы не подозревали, что ЭТО могло значить.

Идущие по жизни с закрытыми глазами, как в ночи по дороге, где только скрип камешков под ногами, подсказывает направление. Стоит только протянуть руку…

- А ты знаешь?

- Я? Да.

Мы не смотрим друг на друга. Глотаем терпкий напиток, думаем каждый о своем.

- Я тоже знаю. Теперь.

Моя девушка в опасности. Я теперь понимаю это совершенно определенно, я вижу, чувствую потому, как Роман готовится к тому, что может произойти.

- Эти девчонки, они не поняли, что я выпил их до дна. Получили обещанное, и даже то о чем они мечтали, теперь не могло принести им счастья. Но у них не было другого выхода.

- В смысле?

- В смысле в тот момент, когда я узнал, что они владеют тем, что нужно мне все остальное потеряло смысл.

Какое-то безумие. Я совсем не уверен, что разговариваю с человеком. Пью пиво, горький вкус заморской приправы не оставляет шансов поверить что это только фантазия, видение, придуманный сон. Запах оружейной смазки щекочет ноздри. Вампир отставляет банку и начинает скручивать скотчем два магазина. Он делает это так спокойно, размеренно, монотонно, что я просто не могу оторваться и в каком-то трансе наблюдаю за уверенными движениями его сильных ладоней.

- Еще пива?

- Мы же на работе.

Роман достает, откуда-то из-под стола еще пару банок.

- Если бы. Меня тоже уволили. Ха!

Пенные пузырьки лопаются на языке и волна холодного ощущения свободы, кажется, смывает половину придуманных и реальных проблем. Кашуб одобрительно кивает, как будто слышит что-то, доступное только ему одному.

- Аромат похож на запах настоящей корицы. Но только похож.

- Ты бывал на Цейлоне?

Безопасник вновь кивает. Автомат он держит за ствол, опираясь на него как на палку или трость.

- Я искал везде. Думаешь, мне доставляет удовольствие то, что я делаю?

Пауза повисает подобно опустившемуся ножу гильотины, разделившему пространство на два мира.

- Я прочел сотни книг. Специально изучил несколько языков. Путешествовал, скитался, пересекал с караванами пустыни, осаждал с армиями города. Все бесполезно.

Если слова “бесконечная усталость” действительно могут что-то значить, то этот человек мог выступать самым ярким воплощением такого определения. Только непонятно, можно ли еще использовать по отношению к Роману определение “человек”.

А ко мне? Подхожу ли я под слова “обыкновенный человек”? может “необыкновенный человек”? Как те герои дурацких фильмов?

- У нас в России много мест силы, я читал и даже собирался побывать когда-нибудь.

Некоторое время он смотрит в пространство за окном и едва заметно шевелит губами, словно читает молитву неизвестному богу или считает еле заметные облака, повисшие в бесконечности синевы над городом, домом, над нашими головами.

- Та твоя русская девушка, из кафе.

Я замираю, и, кажется, сам превращаюсь в одного из этих каменных божков, истуканов-охранителей.

- Она была тогда в Варшаве.

Стараюсь задержать дыхание, не выдать себя. Роман не смотрит в мою сторону. Пиво в банке теперь теряет какой-либо вкус и превращается в теплую бурду. Но я прячусь за этим пойлом и старательно глотаю его, проталкивая глубокими глотками.

- Успокойся. Ты здесь ни причем. Я думаю, мы с ней встретились там не случайно. Это было проверка. Я испугался, выдал себя.

Вспоминается груда железа, в которую превратился автомобиль. Так выглядит проверка у них?

Все отделались царапинами. Пустяки.

- Но причем здесь Ника?

Кажется, я произношу эти слова вслух. Черт.

- Твоя девушка обладает силой. Ты же в этом не сомневаешься. Не сомневался с самого начала.

Мне нечего возразить. Но это не имеет значения. Не имеет, и не будет иметь. Возможно, вся это бесполезная суета мыслей в очередной раз выдает меня. Уголок рта собеседника дрогнул только на секунду.

Как он может столько пить и оставаться почти трезвым?

- Я думаю, что ее используют «втемную». Пока что.

Накатывает очередная волна усталости и разочарования. С удивлением замечаю, что комкаю в руках пустую жестянку.

- Да, так наверняка и есть. Cazzo tedesco (чертов немец - итал.) все это придумал. Многоходовочка.

Роман достает из-под стола сумку и вытаскивает из нее ту самую книгу. Некоторое время задумчиво рассматривает и потом толкает через стол в мою сторону.

- Держи, может, что поймешь. Та девчонка напугала меня сразу, еще при первой встрече. Смотришь ей в глаза и видишь бездну.

- Бездну? Но я не вижу ничего подобного. Я вижу просто глаза.

Он перекладывает в сумку магазины, две или три, ручные гранаты, какой-то пакет. Все это кашуб делает совершенно спокойно и методично у меня на глазах.

- Она всерьез пыталась лишить его силы. По-настоящему давила. Я не мог этого выдержать. А Бенедикт просто испытывал ее, так мне показалось за те несколько секунд.

- Бенедикт?

- Так зовут господина Джеральда. Ты что не знал?

Качаю головой. Что я вообще знал?

- Так что спасибо той ведьме, что перекинула нашу машину через отбойник. Так, по знакомству.

- Перекинула?

- Ну да, от страху наверно. Или может отомстить хотела. Мы раньше встречались. Наверняка увидев меня, решила, что сейчас отыграется за все. Так уж бывает, она боится меня, я боюсь Бенедикта и Веронику.

- А они? Кого могут бояться они?

- Не знаю. Может быть, и существует кто-нибудь пострашнее.

Весь этот поток изливаемый человеком, явно приготовившимся к войне, просто не позволяет ни на минуту сосредоточиться, собраться с мыслями. Мой шеф Джеральд, которого я встречал только однажды и рядом Ника. Что может объединять их? И почему?

- Но нам об этом незачем думать. Особенно тебе. Ты же у нас как за каменой стеной. К тебе не пробиться. Разве что убить.

Роман передёргивает затвор, и сухой металлический щелчок как будто подводит итог нашей странной беседе.

Далеко внизу шуршат покрышками машины. Люди направляются по своим делам, в мире недавно казавшемся общим для них и для меня. Но сейчас два мира уже существуют отдельно. Они и мы. Я.

- Впрочем, это не точно. Для Джеральда любой человек это просто моток ниток, из которого торчат кончики, за которые он может взяться и потянуть. Останется ли что-то от мотка?

- Ника не такая.

Звонок мобильника застает Романа с саркастической улыбкой на лице. Он слушает буквально несколько секунд, потом прячет автомат в сумку.

- Я ухожу. Тебе тоже советую валить и спрятаться где-нибудь в своей России.

Глухой звук закрытой двери оставляет один на один с ворохом непонятных и бесполезных мыслей.

Дома у нее я уже был вчера и позавчера. Никаких следов. И спросить не у кого. Почему я не спрашивал, где она работает? Что я вообще о ней знаю?

Собираю пустые банки в пластиковый мешок и отношу на кухню. Сколько же их накопилось, такое впечатление, что Роман сидел здесь всю ночь.

Отправляю еще одно сообщение. Уехать, сбежать сейчас от всего происходящего безумия, не узнав ничего?

Еще одно сообщение. Пускай она ответит! Вновь засовываю пистолет за пояс. Безопасник ничего не сказал про оружие, про компьютер. Кажется что ему действительно безразлично.

Но мне-то нет. Ловлю себя на мысли что Роман все время говорил о Нике как о реальной опасности. Ну, как минимум из этого следует, что она жива. А если жива, я ее найду. Только где? Обратиться в полицию? Может быть, даже совсем неплохая идея, адрес я знаю, имя тоже. Что еще? Приметы?

Ловлю себя на том, что механически перелистываю страницы оставленного мне фолианта.

Как все это связано? Эта энергия, без которой не может жить Роман и все эти древности? Что же все-таки случилось с девушками? Почему этот Джеральд-Бенедикт устроил на него охоту? И на кого теперь отправился охотиться бывший спецназовец?

На картинках краски сохранили свои цвета, так как будто бы были нарисованы вчера. Вот этот, с бородой стоящий у трона похож на шефа. Только трости у него нет, вместо этого клинок на поясе.

Что же делать? Ника, отзовись!

Звон в ушах, кажется, перепил. Нет, это действительно сигнал гонга. Звук такой силы, что заставляет вибрировать воздух. Замираю и жду. Створка окна стучит от внезапно налетевшего порыва ветра. Может дождь будет.

Кажется, показалось. Голова раскалывается. Действительно, кто будет звонить в колокол у этой двери. Даже неизвестно кто его там повесил.

Но я уже иду. Бегу.

Глава 17. Июнь. Красное.

Кабриолет мягко разрезает паутину узеньких улочек, оставляя за собой теплый летний ветер. В общем-то, мы даже порождаем эти порывы, заставляющие то и дело убирать с глаз непослушные пряди.

Многоэтажки Пшиможа (район Гданьска) скрывают горизонт, и нависают над дорогой, пряча солнечные лучи, и редкое мельтешение закатных вспышек не дает расслабиться и не думать. Не думать об одном.

- Я не взяла ничего из одежды. Вообще ничего. Так все внезапно.

Подруга бросает короткий взгляд и вновь обращает все внимание на дорогу. Я вдруг понимаю, что уже несколько минут кусаю ноготь на большом пальце правой руки. Какая же я идиотка. Нет, все они идиоты.

- Ничего, через три часа будем в Щецине, и там купишь самое необходимое. Переночуем, а завтра - Амстердам.

В голосе Марлены слышится мечтательные нотки. Я смотрю сквозь лобовое стекло и не понимаю, за что мне все это? Смогу ли дальше научиться быть такой как они, равнодушной?

- Марлена, а у тебя были мужчины?

- Конечно. Множество мужчин. Хочешь, расскажу?

Мне вдруг становится душно, хочется привстать, но ремень держит крепко. Звонки. Звонки каждый день, почти каждый час. Сообщения читать выше моих сил. Не буду.

- А любовь? Любила ли ты хоть одного?

Телохранительница молчит. Белые пальцы сжимают руль, и мне кажется, что моя подруга вообще закрыла глаза. Мы разобьемся, ударимся сейчас о чью-то жизнь или о холодный камень гранитного бордюра, и все закончится.

Если взглянуть вправо, то облака над морем расскажут, как сейчас выглядят все те места, где я была столь наивна. Столь счастлива. Несколько часов, дней.

- Мы заедем в одно место.

Я так благодарна Марлене. Она не произносит ни слова. Не пытается возразить. Или просто понимает, что не сможет остановить меня. В конце концов, я богиня. Ей наверно тоже сказали.

Стеклянная дверь стоит на страже своих секретов. В этом пустом коридоре среди окрашенных в желтый цвет стен чувствую себя словно рыбка в аквариуме, в котором постепенно становится все меньше и меньше воды.

Кажется там дальше за холодным стеклом такая же пустота, как и у меня за спиной. Дверь с четырьмя черными буквами, которые я повторяю раз за разом самым глупым образом, по-детски еле шевеля губами.

Рядом с прозрачной преградой на стене висит старый медный колокольчик. Он тускло поблескивает, словно обещает, что здесь, в этом месте все действительно не так просто. Все видимость, завеса, за стандартным холодом пластиковых перегородок и керамической плитки прячется нечто другое, старое, уставшее от самого себя, но готовое проснуться еще раз, раскрыть тяжелые веки, поднять глаза, через которые сама тьма изливает в мир свое присутствие.

Сколько может быть оттенков у меди, сколько полутеней и красновато-желтых переливов может таить в себе один предмет, предназначенный только для одного - зазвенеть под руками человека. Под руками человека, у которого хватит смелости породить этот звук.

Стоит ли мне попробовать сделать это сейчас? Тени замирают в ожидании, словно испугавшись того, что можно разбудить одним слабым движением руки. И это настораживает.

Вытираю вдруг увлажнившиеся ладони о жесткую ткань левисов и тянусь к веревочной петле от язычка колокола, невесть откуда появившегося здесь, в центре современного офисного здания. Надпись, отлитая в самом сердце меди, гласит “Приходи с миром” и дата 1386. Разве это может быть правдой? Нет, неправда, как и все, что происходило и происходит со мной.

И все же я медлю. Тени ждут за плечами, за стенами. А он, он ждет? Я вытаскиваю из кармана злосчастный телефон и лихорадочно начинаю стирать сообщения, одно, другое, третье. Повторяющиеся через каждые пять минут, две минуты, минуту. Минуту назад…

Богиня все решает за нас, может быть это правда. Я вновь протягиваю руку к колоколу и замираю. За тонкой границей стекла - Михал.

Некоторое время смотрю с недоверием и чувствую только, как сердце начинает биться сильнее и сильнее, в такт сигнала колокола, который звучит только в моей голове, разгоняя последние связные мысли. Зачем я пришла? Зачем я только пришла сюда?!

Недоверчивая усмешка застыла на побелевших губах. И глаза, будто не его, в них все что угодно, кроме теплоты. Михал, что с тобой? Лицо постепенно заливает бледность, и я понимаю, он напуган, напуган и растерян. Но почему? Я же еще ничего не сказала. Я только собиралась сказать, высказать возмущение, презрение к мужчине, который обманывал меня с первой секунды. Да, наверное, с первой секунды нашего знакомства он должен был знать про меня, знать, какая я и, наверное, потихоньку посмеивался, едва закрывал за собой дверь. А может даже хохотал, докладывая о своих похождениях в рамках “разработки темы”.

Звук колокола, до невозможности резкий, наполняет всю меня гулом и трепетом. Дрожь воспоминаний проносится раскаленной добела волной, оставляя после себя только пустыню бессмысленных событий, ухмыляющихся мне вслед.

Стонущий, протяжный звук не желает исчезать, и я бегу по коридору преследуемая этим вздохом и болью, отразившейся в последнее мгновение во взгляде утерянной надежды. Рука, поднятая к виску и замершая на полдороги. Я убегаю, мчусь со всех сил все дальше и дальше от тех слов, что не сказала, и от тех, что не были произнесены в ответ. Тени шарахаются в стороны и, только ворвавшись в спасительную кабину лифта, я слышу вдали стук двери и голос что-то выкрикивающий мне вдогонку.

Сомкнувшиеся двери хотя бы на время отрывают от боли окружающего мира. Пытаясь отдышаться, кручу головой, стараясь избавиться от навязчивого баритона, пытающегося из динамика навязать мне какую-то рекламу.

Цифры на дисплее медленно сменяют друг друга, а гримаса, так исказившая лицо Михаила, все еще стоит перед глазами. Кажется, я немного прихожу в себя, только теперь уже совсем не знаю что делать. Получила ли я ответ на вопрос, и хотела ли получить этот ответ? Может быть, он мог объяснить мне все, задержись я на секунду.

А может, все было бы наоборот. Он втащил бы меня в это свое логово с непонятным названием и сейчас, сидя в кресле перед людьми-тенями без лица, я бы отчаянно сопротивлялась желанию сотворить что-то ужасное.

Холл полон сумрака. Я старательно вышагиваю по линии, выпрямив спину. Не смотрю по сторонам, не встречаюсь с ними взглядом. Вот эта старуха, что уже готова пройти мимо меня, ее тень бесконечно и беспредельно противна, все, что может случиться ужасного в этом мире, уже случилось с этой женщиной. Она смотрит мне вслед, равнодушно перебирая свои бриллианты. Парень у стойки, готовый принять решение, его аура то светлеет, то вновь набирает нуара. Бедняжка, ты никогда не достигнешь цели с такой нерешительностью. Еще один у дверей с сумкой на плечах. Не надо смотреть так на меня, облизывая губы буквально каждую секунду, успокойся, успокойся, тебе говорю!

В голове только звон колокола и стук каблучков в линии света на выход. Я иду по солнечной дорожке, но кажется, все мое тепло осталось где-то там, наверху.

Дверь страшно раздражает своим вялым движением, словно в замедленной съемке. Вращается как детская карусель во сне, не давая сделать шага, разделяя мир на несколько похожих реальностей. Сейчас, кажется, одна все-таки наступит.

Раз, два, три и я покидаю здание. На ходу еще раз пытаюсь вспомнить, что же было написано под этими четырьмя буквами, что-то очень понятное и одновременно совершенно дикое.

В стеклах отражается пустое место. Неудачница. Служанка богини, не верящая ни во что и совершающая все, что попросят. Тени спрятались от поднявшегося в зенит светила, но от своей тени спрятаться некуда.

Я пытаюсь набрать номер Марлены, но телефон молчит, не желая помочь мне в таком простом деле. Подруга наверняка курит где-нибудь, подставив загорелое лицо солнцу и размышляя о внезапно возникших каникулах, которые мы проведем где-то далеко. Наверняка в месте, которое выберет она. Ведь Марлена знает все самые интересные местечки на свете.

Я почувствовала его за секунду до того как шагнуть мимо шлагбаума в холодный полумрак паркинга.

- Ника, стой!

Не стоило ему преследовать меня. Все было решено там, за стеклом. Сейчас я уже могу не совладать со своими чувствами.

Еще один шаг и я чувствую боль в руке. Сегодня ты не сдержан, Михаил.

- Подожди, Вероника!

Я пытаюсь вырваться и делаю еще шаг, стиснув зубы и сдерживая слезы. О, сейчас они мне совсем ни к чему. Ноги подкашиваются, но я пытаюсь сдвинуться с места, в очередной раз, оставляя за собой его вместе с болью. Он отпускает мою руку, но торопливо шагает следом. Наверняка останется синяк. Хоть какая-то память. Блин, как все ужасно получилось.

Мы спускаемся вниз в молчании. Я пытаюсь на ходу придумать что-нибудь обидное, по-настоящему злое, что заставит его остаться позади, отстать от меня сейчас, когда я уже почти готова сдаться и расплакаться или убить его.

- Все неправда.

Эти слова, их смысл не сразу доходят до меня. Неужели он так легко признается? Продолжаю идти, может быть не так решительно, но спускаюсь все ниже. Теперь мне нужна Марлена и я отчаянно жму на экран айфона.

- Ты должна уехать.

Вот же зараза, не отвечает. Я должна уехать. Неужели ты тоже этого хочешь? Все вокруг твердят об этом, я должна бежать. Но почему ты так говоришь?

- Здесь слишком опасно, я узнал…

Ты же мужчина, да еще какой-то агент. Если бы захотел, то, наверное, смог бы защитить. Или помог разобраться во всем. Помог бы разобраться, что же со мной происходит.

Я срываюсь на бег и пытаюсь вспомнить место, где Марлена осталась ждать меня. За каким из этих бетонных столбов осталась ее машина. Я не помню цифры, номера. Чем у меня голова забита?

Кто придумал такое освещение на паркинге? В глазах темнота и я чуть не падаю, наступив на бумажный стаканчик из-под кофе. Наверняка кто-то уронил, когда так же спешил к машине. Или просто неловко обронил, когда ждал. Или ждала.

Марлена сидит на цементном полу, и ее коленки под задравшейся юбкой неестественно белеют в этом сыром полумраке. Пол холодный и грязный и сидеть на нем невозможно, нельзя, но моя подруга, откинув голову на приоткрытую дверцу машины, словно перестала ощущать неудобство такой позы.

Дыхание замирает в груди, и я не могу промолвить ни слова. Что-то во всем этом таится ужасное. В неподвижности тела, в наступившей тишине и участившемся дыхании Михаила. Он вновь держит меня за руку, не давая сделать шаг, а я словно во сне пытаюсь изгнать любой намек на признание происходящего.

- Стой здесь. Не шевелись.

Мужчина делает несколько шагов, ступая неожиданно тихо, так, что невозможно ничего услышать, даже находясь совсем рядом. На секунду наклоняется и касается шеи моей телохранительницы. Качает головой и только теперь мои глаза могут, различить темную лужу, собравшуюся у колен.

Весь кошмар произошедшего начинает доходить до меня. Я притащила тебя сюда, я сделала это. Михал осторожно отступает от мертвой девушки, и я по-прежнему не слышу ни звука. Только дыхание, вырывающееся из груди.

“Я хочу жить вечно”. Вот как бывает, подруга.

Кто же ты, Михал? Кто ты на самом деле и кто ты для меня?

Вдруг странная мысль приходит мне в голову. Мой любовник никогда не расставался со своим фотоаппаратом. Я даже перестала обращать внимание на этот предмет, словно он был его продолжением, неразрывной частью. Но сейчас он без него, зато в руке пистолет.

Я вновь перевожу взгляд на тело Марлены. Как это произошло? Успела ли она почувствовать что-нибудь? И что почувствую я?

Белое сияние вспыхивает, словно мы попадаем в центр ледяной метели.

Глава 18. Июнь. Белое. Черное. Серо-зеленое.

Нет, это не метель. Просто туман запускает свои рукава-реки между черных силуэтов. Деревья окутаны белесыми нитями, словно странной паутиной. Полупрозрачные хлопья медленно проплывают на расстоянии вытянутой руки. Хочется сделать шаг, и не знаешь, что там, под этой завесой.

- Нет причины опасаться.

Знакомый голос звучит, кажется, прямо в голове, и я закрываю глаза пытаясь понять, эта явь - продолжение вчерашнего или призрак этого человека будет преследовать меня даже во сне?

- Совсем нет. Хотя все возможно. На самом деле над твоими воспоминаниями и снами я не властен.

- А разве это не сон?

Я чувствую, как его рука осторожно касается щеки. Кажется, меня пробирает дрожь. Неужели я боюсь? Или это такая особенная боль? Сердце болит.

Он словно чувствует и убирает ладонь. Жаль, я готова уже была сдаться. Теперь в голосе слышится сожаление. Не раскаяние, совсем нет. Сожаление. И от этого мне почему-то становится еще страшнее.

- Ты права. Это такой сон. Конечно, теперь ты знаешь много. Ты знаешь многое о себе, о своей силе, но не все.

Отец увлекает меня за руку, и я ступаю по сырой траве босыми ступнями. Земля, словно после дождя, податливая и до того мягкая, что каждый шаг доставляет удовольствие как в детстве.

Так продолжается минуту, другую и, наконец, сила, сжимающая запястье, исчезает. Я открываю глаза. Темный силуэт уже растворился в тумане. Чуть поодаль в лунном свете неясное пятно деревянного дома. В окнах нет света, но я чувствую, как кто-то наблюдает за мной, прячась в тени.

Шаг навстречу. Маленький шажок. Еще один, нерешительный, робкий, словно приглашение к танцу. Время узнать все.

* * *

Сознание возвращается, и я выплываю из серых пушистых облаков. Неприятный сон медленно растворяется и отступает, отчаянно стараясь укрыться в обыденности своими темными клубками с совершенно перепутанными нитями-воспоминаниями. Сначала слышатся просто звуки, непонятные и ничего не значащие.

Вокруг царит тьма. Наверное, сейчас ночь. Может быть, они уснули? Да, наверное. Но как это произошло, не могу вспомнить. Не могу вспомнить вообще ничего. Кажется, у нас состоялся разговор. Может быть состоялся. Удивительно, но мысли о том, что было таким важным, главным так вяло отозвались, напомнили о себе.

Почему так трудно дышать? Какая-то тяжесть на груди. Или в груди. Сейчас надо попробовать пошевелиться и никак не удается. Не могу сдвинуться даже на миллиметр. Надо подождать. Вдох-выдох. Раз-два.

Кажется, к телу начинает возвращаться чувствительность. Во всяком случае, мурашки начинают бежать по спине, и кроме тесноты на сердце ощущается боль. Боль, стягивающую руки и ноги. Странное жжение. И теперь невозможность пошевелиться уже не кажется таким неважным.

Сквозь равномерное гудение стали постепенно пробиваться другие звуки. Эти звуки отзываются в голове стуком молотков, с огромным энтузиазмом пытающихся забить в моей голове десятки гвоздей. Что же со мной такое? Почему так темно и что это за место? Захотелось закричать, но я не могу пошевелить губами, более того, невозможно избавиться от ощущения, что рот забит какой-то отвратительной субстанцией с горьким, неприятным привкусом.

И все же это не ночь. Постепенно свет начинается пробиваться сквозь странную вуаль, наброшенную на глаза.

Слава богу, в этот момент удается вдохнуть полной грудью и ухватиться пальцами за края кровати. Шум в ушах не желает стихать, но теперь удается понять, это не я, это не во мне шумит. Это обычное явление, обычное дело - дождь шумит в открытых окнах. Шум дождя сливается с шумом набегающих волн, и я понимаю, где нахожусь.

Сейчас, возможно, удастся приоткрыть глаза. Веки словно из чугуна. Самого тяжелого металла в мире. Кажется, придется открывать глаза пальцами. Но руки такие же тяжелые, даже тяжелее, чем из металла. А может, я связана? Невероятным усилием удается приподнять руку на несколько сантиметров. И снова уронить.

Проходит еще несколько мгновений и я могу видеть почти нормально. Наверху, на потолке похоже ангелочки с луком и стрелами. Смотрят вниз, в мою сторону. Я вдруг чувствую, что сейчас, еще мгновение и начну биться в истерике в невидимых путах, а может не выдержу, и меня вырвет прямо на постель с цветочками и голубыми разводами.

- Тебе лучше пока не шевелиться.

Голос издалека. Такой знакомый и неожиданно холодный. Я не вижу, кто это, чувствую только тень, нависшую надо мной. Почему иногда я вижу ее даже с закрытыми глазами?

- Что случилось?

Губы пересохли, и каждое произнесенное слово отзывается в голове монотонным топотом невидимых сапог. После короткой паузы он вновь отвечает еле слышно. Его слова медленно плывут сквозь мутные полосы света.

- Ты упала и ударилась, потеряла сознание. А может наоборот, потеряла сознание и упала. Я не успел подхватить, прости.

Теперь удается различить его силуэт в тенях, которые, преломляясь под самыми разными углами, завладевают всей комнатой. Все вокруг имеет значение, все предметы, вещи пытаются что-то объяснить, рассказать, предупредить.

- А ты? С тобой все хорошо?

Я замечаю только совсем слабое движение. Лицо на секунду выступает из тени, и можно уловить, как по его губам пробегает горькая улыбка. Потом тень вновь скрывает Михала, и остаются только вытянутые на полу ноги в знакомых адидасовских кроссовках. Один шнурок развязался и вьется по полу как раздавленный червяк.

Что мне хочется услышать в ответ? Любые слова сейчас бессмысленны, и все же я очень жду. Дождь в полумраке только усиливается, и это утро, совсем не похожее на летнее, отступает, словно в нерешительности, не желая рассеивать мерный, спокойный шум за окном.

- Ты ненавидишь меня?

Я чувствую напряжение, повисшее в воздухе. Теперь он, кажется, готов что-то сказать в ответ.

Слова, вырвавшиеся помимо воли, заставляют прижать пальцы к губам. И все же теперь мне легче и можно просто закрыть глаза и ждать слова, которыми он должен вернуть меня туда, где я должна пребывать, в эту обещанную вечность. Вечность, наполненную страхом и обязательным вкусом пепла на губах.

Пауза затягивается, и я бесконечно благодарна за эти мгновения, мгновения в которых жизнь еще имеет смысл, надежду, пускай самую маленькую тень надежды. О да, она еще жива, точно знаю, кто как не я лучше всех понимает тень.

Михаил молчит, и я чувствую, как сердце бьется в ритме капель за окном, ускоряясь вместе с ними. Мысли не важны в этом равномерном движении, нужно просто последовать за ним ближе к земле, туда, где они заканчивают свой отчаянный полет и замирают в ожидании других таких же. Или других, похожих. Вместе, думаю вместе им легче.

- Ты должен меня ненавидеть. Я виновата во всем, что произошло, я знала, чувствовала с самой первой минуты, видела в тебе эту стихию. От меня ничего невозможно скрыть.

Михал по прежнему сидит, опершись спиной на стену, и в его неподвижности ощущается сила, которой не хватает мне. Но я найду ее.

- Ты должен. Так устроен этот мир. Это место, где ты работаешь… Ты охотник, я ведьма. По-другому не бывает.

Все эти фразы я произношу только для себя. Не знаю, может ли он разобрать слова. Даже не уверена. Просто слабо шевелю губами, и все сказанное остается внутри, в омуте темноты, который сейчас поглотит и слова, и чувства, и тени, которые даже сейчас мечутся вокруг в ожидании.

Хоровод призрачных силуэтов замирает, и я вместе с ним слышу, чувствую глубокий вздох.

- Я не люблю это слово.

Услышать его голос пускай чуть не уверенный, чуть хрипловатый, словно ощутить в последнее мгновение руку, удержавшую на краю пропасти. Я пробую фразу на вкус, пытаясь найти все тысячи значений в оттенках звуков, в интонациях. Смысл в смыслах.

- И, кроме того, мою девушку нельзя так называть. Даже ей самой.

Нащупываю огромную шишку на затылке и морщусь от боли. Обо что это я так приложилась? Слова, слова. Пускай самые приятные. Пускай эти слова, касаются сердца самым нежным, невесомым перышком. Они все равно ничего не изменят. Придется объяснить.

- Ты не понимаешь. Мне невозможно измениться. Я состою из этой магии.

Чувствую, как все вокруг мерцает разноцветными искрами. Михал касается губами моей руки, и рождается осознание, что для него эти слова ничего не значат.

- Я тоже. Ты будешь смеяться, но я наверно с удовольствием отказался бы от этого. Но не могу. И вообще-то здорово, потому что тоже вижу твою необыкновенную силу. И даже больше, чем видишь ты сама.

- Как же ты мог?

- Неважно.

Невозможно в это поверить. Хочется и все-таки совершенно невозможно. Закрываю глаза и все равно чувствую его приближение.

- Колдунья. Такое имя идет тебе гораздо больше.

Рукам на груди жарко. Еще мгновение и я просто задохнусь. Мне нравится вкус поцелуя, и я больше не хочу ни о чем думать.

Сколько минут или часов проходит, я не знаю, да и зачем мне знать это? Время ничего не значит.

Дождь не собирается заканчиваться, и этот шум словно баюкает в своих ладонях, позволяет мыслям вращаться медленно-медленно, как детская карусель с лошадками. Карусель вращается, и я вижу отца, стоящего у деревянного заборчика, он смотрит, еле заметно улыбаясь.

Папа, ты победил, добился того чего хотел. Я теперь это знаю. Только не знаю зачем.

Вдох-выдох прямо мне в макушку. Я лежу и ощущаю самое невероятное, невиданное чувство. Я спокойна. Мне спокойно, хотя конечно, если задуматься хотя бы чуть-чуть, будет понятно, что все вокруг таит угрозу, что нужно заставить себя что-то делать, что каждая минута важна, но я просто лежу. Прижимаюсь к его груди, ощущая тепло, живое тепло. Я могу лежать так бесконечно и просто дышать, вдыхать его запах и пытаться найти в нем эмоции и чувства. Отражения моих эмоций и чувств.

- В детстве ты была красивой девочкой.

Я приподнимаюсь, упираясь локтем ему в грудь. Вот тебе. Наверняка шарил у меня в сумке.

- Я была? А сейчас?

- Сейчас? Я буду фотографировать только тебя и больше мне в жизни ничего не надо. Эти работы победят во всех категориях.

- Во всех?

- Во всех конкурсах. Не веришь?

Мне должно быть приятно. И мне приятно. Я касаюсь его груди и чувствую, как отзывается сердце. Быстрее, еще быстрее. Жаль, что у нас осталось так мало времени. Все когда-то заканчивается. Я чувствую их приближение, и мне вдруг становится грустно. Но я стараюсь не показать вида. Тем более что в этом сумраке совсем ничего не видно. Я целую его грудь, еще и еще.

- Мне кажется, я знаю его.

Немного медлю с ответом и даже начинаю сама раздумывать, знаю ли я хоть что-нибудь об этом человеке.

- Ты о моем отце?

- Да. Ты похожа на него.

Мурашки суетятся по спине, и я думаю, что придется одеться, но он только сильнее прижимает меня, и приходится отбросить эту глупую идею. В конце концов, ничего не зависит от того, встречу ли я свою судьбу одетой.

Похожа ли я на него? Раньше я думала, что должна быть похожа. Ведь на мрачное одиночество матери я не желала походить. Хотя и походила, наверное. Долго-долго.

- Не знаю. Я его почти не знаю.

Они уже окружили дом, и я чувствую их страх. И ненависть. Слушаю и пытаюсь найти для себя хоть какой-то ответ.

- Мне кажется, ты похожа на него. Тот же блеск, сияние, краски. Только живые.

Нет, Михал, ты не прав. Я не такая. Я не буду такой, я так решила. Я надеюсь. Хотя, что будет с нами через сто лет? Кто знает?

Мой мужчина садится и начинает натягивать джинсы. Закидываю руки за голову и рассматриваю его спину. Что можно прочитать в будущем, глядя на затылок и плечи мужчины? Но нужно спешить.

- Как думаешь, бывает вечная любовь?

- Если боги живут вечно, то они могут наверно любить вечно. Если захотят. Любить, кого захотят, когда захотят.

- А богини, как с ними?

Мой мальчик только пожимает плечами. Протягивает стакан, в котором янтарный напиток светится, словно сам по себе.

- За нас.

Он выпивает одним глотком. Вот так всегда, мужчины все знают или считают что знают. Смотрит вопросительно, и улыбка вянет, сменяясь тревогой.

Все-таки этот ритуал слишком много значит для них, для него тоже. Я касаюсь губами края стекла и чувствую, как эта маленькая капля начинает свой жаркий танец внутри, отдавая свое пламя.

Радио играет знакомые до боли мелодии, время от времени прерываясь, чтобы в восторге взахлеб рассказать о бандитских разборках в городе. Стрельба, огненные шары, первый в истории торнадо в самом центре. Бесплатное развлечение для туристов.

Это может значить очень многое. Но сейчас уже просто поздно пытаться что-то изменить.

Я дотрагиваюсь до его груди. Кто знает, кто знает. Тепло и дрожь, если я сейчас нажму ногтем чуть сильнее, то почувствую запах крови. Хочу! Но времени просто нет. Мы падаем вместе, и я сжимаю его в своих объятиях, а сверху сыпется дождь из осколков оконного стекла.

Две или три секунды мне удается удержать мужчину, но на большее у меня просто нет сил. В хлопки за окном включается грохот ответных пистолетных выстрелов. Я вижу их всех и повторяю про себя “нет, нет, нет”.

Стекло впивается в спину и невозможно пошевелиться, чтобы не ощутить боль. Михал смотрит, сидя в простенке, и жестом призывает молчать. Что есть у меня, кроме того, что таится глубоко внутри? Ты зря смеялся, мой мужчина, серебро на груди это то, что может мне помочь. Пять лепестков как напоминание.

- Эге-гей!

В этом крике больше смерти, чем в следах от пуль на белом потолке.

- Эге-гей! У тебя была одна обойма, Михаил. Да?

Я ловлю взгляд, в котором недоверие борется с отчаяньем. Кажется, теперь все зависит от меня. Пистолет Марлены сам находит мою руку в глубине сумочки. Так тоже бывает. Незаметная улыбка скользит по губам.

Тень заполняет дверной проем, и свет меркнет, пытается спрятаться, исчезнуть, просочиться обратно в окна, задевая острые края разбитых стекол. Звук незаметных прикосновений разносится вокруг подобно звону хрустальных колокольчиков.

Михал сжимает мое плечо, не давая пошевелиться, и я замираю, не пытаясь нарушить возникшую мертвую тишину. Капли, влетающие в комнату, обжигают подобно уколам льда. Возможно у меня жар. Или это черное пятно, которое сейчас пытается поймать мой взгляд, превращает всю комнату в полюс холода.

- Обыкновенная история. Мужчина предал свою работу ради смазливой мордашки. Что скажешь, парень?

Я пытаюсь понять этот голос, и меня вновь пробирает дрожь. Тень колеблется, не пытается шагнуть из-за спины своего хозяина, словно еще не уверена, может ли она заявить свои права на меня и на моего мужчину. Глубина этой тьмы поражает, мне еще никогда не приходилась сталкиваться с такой ощутимой, такой реальной жуткой бездной.

- И правильно, молчи. Сейчас вы спокойно выйдете наружу. Ты мне не нужен, хотя, честно говоря, пристрелил бы как собаку. Но, думаю, жить тебе будет не так уж весело.

Михал молчит, и я про себя умоляю его молчать, ведь этот человек только ищет повод, чтобы выстрелить. Рука на моем плече слабеет, я не могу его задержать.

- Больше не буду, больше не трону никого. Я же обещала.

- Что там шепчет твоя девка? Ты знаешь, как они умоляют меня оставить в живых, обещают исправиться, только бы жить.

Он напрягся, собирается с силами. Глупый самый лучший в мире мужчина думает, что сможет сейчас что-то сделать. Как же я могу объяснить, что сейчас не время? Потом, когда-нибудь потом. Сколько захочет.

- Ну, ты и дурак. Впрочем, как и эта твоя девчонка. Вас использовали втемную, но все равно не угадали. Голубочки хреновы. Я уйду отсюда, получив свое.

Теперь тень выглядывает из ствола автомата. Роман наконец решается шагнуть внутрь, и отблески начинают ползти по стенам. Гром доносится со стороны моря, и, спустя мгновение, еще одна молния сверкает совсем близко. Его лицо мелькает в этом свете всего на миг, но этого достаточно, чтобы понять, охотник не уверен настолько, как пытается убедить себя и нас.

- Тебя, ведьма, я отправлю туда же, куда отправлял всех других. И никто мне не теперь не указ. Благодаря твоему старанию. Вот же смешно. А на самом деле это колдовство, вся эта мнимая власть порождает только смерть. Для своей хозяйки.

Антрацит наполняет всю комнату черными блестками, и я начинаю задыхаться, чувствую себя заточенной глубоко под землей в темных коридорах без выхода. Не выпуская из руки оружия, Роман достает браслет. В полумраке я не могу быть уверена на сто процентов, и все же боль вновь касается сердца черным когтем.

- Видишь, от твоей подруги остался только этот трофей. Я принес его тебе. В подарок.

Металлический щелчок заставляет реальность вздрогнуть. Как же больно, у тебя такие сильные пальцы, Михал.

Вампир просто хочет обмануть нас своими глупыми словами. Ночь вырастает прямо из его сердца и стремится жалом, готовым отравить все, что могло быть и что будет когда-нибудь, со мной, с нами.

Гром вторгается во все уголки сознания, и тень, остановившись в миллиметре от груди, дрожит, не веря как такое вообще возможно. Я вижу, Богиня спускается с небес в своей колеснице среди вспышек пламени. В ее руке огонь.

Острие черного копья не может пробиться и умирает внутри сомкнутой на амулете руки. Серебряный цветок распускается, впитывая темную магию, и через мгновение начинает таять, истекая сверкающими слезами между пальцами. Западня, да он угадал. Но как же больно. Невыносимо.

Я сжимаю крепко и вся ночь, нависшая слепой усмешкой за его плечами пытается вырваться, ускользнуть, но не может. Звуки выстрелов разрывают тишину, но я не обращаю на них внимания.

- Ficken Hexe

Хриплые слова и дальше только стон.

Тени опадают, рассыпаясь черными осколками, одна за другой, пытаясь скрыться за телом своего хозяина, а я все нажимаю на курок, раз за разом и в ушах, эхом отражается голос Марлены. “Я не верю в силу серебра. Просто люблю его”.

Теперь все, что секунду назад казалось человеком, расплывается перьями черного тумана. Не остается ничего. Серебристое кольцо катится по полу, и отразившийся на мгновение яркий луч ударяет в глаза.

Свет, ворвавшийся в дверной проем, просто невозможно вытерпеть. Пистолет выпадает из моих рук, и я оборачиваюсь, чувствуя, что ужас, происходящий в комнате, совсем не закончился и солнечные лучи, пытающиеся пробиться сквозь уносимую ветром серую пелену, еще не означают окончание кошмара.

Фотоаппарат умирает на полу, рассыпавшись осколками холодного металла. Вещь, у которой теперь нет собственной тени. Будет другой, потом будет.

Почему так светло? Там же дождь, ливень!

Михал стоит на коленях среди осколков окон и его глаза уже подернуты пеленой пустоты. Делаю шаг, и боль оживает, кажется, я вся теперь состою из боли и слез, но это неважно.

В самом центре белой рубашки расплывается бесформенное пятно. Я вижу, я так могу, даже когда не хочу, вижу, как в эту воронку рушится все, что было, то, что должно быть. Его тень колеблется, словно не знает, на что решиться. Может быть, она не хочет нырять в эту пучину, в ничто, где не будет меня, со всеми моими проблемами. Я верю, что не хочет и держу его, не давая исчезнуть навсегда.

Пускай я могу только разрушать, пускай ты так думаешь. Но сейчас все будет не так, должен же быть хоть какой-нибудь способ доказать, что я могу не только стирать плохое, но и хранить хорошее. Пускай никогда больше, никогда, только сейчас.

- Эй, как вы там? Не стреляйте, мы сейчас зайдем.

Они хотят, но не смогут. Пускай считают себя сильными, но это не так. Сейчас эти люди опустятся на землю, выпуская из рук оружие. Сон, в котором они будут жить лучше, чем в реальности, которая на самом деле только привиделась в страшном кошмаре.

Комната заполнена соленым запахом, и я сдерживаюсь из последних сил. Кажется, чуть-чуть и завою так, что весь этот отвратительный мир вокруг замолкнет навсегда.

Дождь снаружи стучит все сильнее, и капли залетают сквозь разбитые окна. Как холодно. Кажется, единственное теплое место в мире на кончиках пальцев, которыми касаюсь твоей спины. Прижимаюсь изо всех сил и стискиваю, сжимаю твою тень в ладонях. Она вздрагивает и пытается ускользнуть из невидимого кольца. Шепчу как маленькому ребенку: «Не бойся, не бойся. Я не сделаю тебе ничего плохого. Тебе - нет».

Верит ли она мне? Верю ли я? Верю ли я себе?

Кровь больше не течет. Не знаю, хорошо ли это.

Где-то далеко раздаются сирены полицейских автомобилей. Вы мне совсем не нужны.

Кажется, тени тоже холодно. Она слабеет вместе с тобой, и я вновь начинаю плакать, совершенно беззвучно и тень истекает невидимыми слезами вместе со мной.

Шаги за стеной, много шагов. Слишком поздно, слишком. Я так и не узнала о тебе почти ничего. И о себе знаю так мало. Наверное, ты все-таки ошибался, и больше ничего во мне нет, кроме горького понимания собственной никчемности.

Мысли скользят словно лавина, снося все вокруг, но я все сжимаю свои воображаемые кулачки. Кажется, даже готова вцепиться зубами в мерцающий силуэт. Что толку во всей этой магии, если она не может помочь хотя бы раз в жизни. Как легко разрушать и как трудно задержать это падение в пустоту. Так не должно быть.

Может быть для того, чтобы задержать падение, надо сделать больше, чем обычно. Какой-то шаг до сих пор недоступный мне. Теперь я чувствую эту грань, осталось только перешагнуть, перебраться через нее. Главное понять, где в мире существует “да”.

Что ты шепчешь? Неважно. Главное что твои губы еще способны произносить эти слова.

- Она собиралась жить вечно.

Я не хочу жить вечно. Я хочу, чтобы ты жил дольше, чем я. Хотя бы на минуту, на секунду, на вздох. Что может быть важнее? Что может быть прекраснее? Сейчас я могу только удерживать твой силуэт, твою душу рядом, настолько, насколько это в моих силах. Кажется, мне удается. Я сама не понимаю, как это происходит. Но все же, только бы хватило сил. Ты должен помочь, сейчас только вспомню, вспомню все данное мне тобою, все, что сохранила в себе. Все, что осталось.

Я сделаю, что сумею. Все, что смогу.

Радио продолжает играть за стеной. Хриплый голос, кажется, тоже потерял надежду.

- To nie tak mialo byc. Zupelnie nie tak… ( Это не так должно было быть, совсем не так… - пол.)

Темнота, течение реки, которое несет меня в своих волнах. Колыбель, которую колышет невидимая рука. Знакомый голос доносится из детства.

- Вероника!

Свет.

Эпилог. Все цвета, преломленные в капле дождя.

Теперь я снова живу в другой стране. Не сказать, что мне здесь не нравится, хотя постоянные серые тучи над головой создают впечатление, что в этом месте появлению еще одной чужестранки совсем не рады.

Я долго болела. Оказалось, что у меня слабое сердце. Произошедшее было, словно под запретом, казалось, это никого не интересовало. Только выздоровление. Кажется, меня действительно излечили. Как все будет дальше неизвестно. Говорят, надо подождать. Наверное, так даже лучше.

Во время болезни меня навещала мама. Но нам не удалось поговорить. Не знаю, почему она не захотела, ведь сейчас я ее понимаю. Мне кажется.

Другая страна, другая фамилия, другая работа. Хотя, как раз работа отличается меньше всего, опять с 7 до 15 и потом масса времени, которое неизвестно чем занять. Бессмысленно слоняясь по мостам, набережным и улицам пытаюсь нащупать, что же может здесь стать моим, не сразу, но хотя бы спустя какое-то время. Но все сливается в череду странных пятен, сразу же исчезающих из памяти, и только красный кирпич зданий - единственное общее, связывающее сегодняшний день с воспоминаниями из прошлой жизни.

Мне объяснили, что постепенно все наладится, и все эти тени минувшего недолго будут преследовать меня даже во сне. Они действительно спрятались, скрылись где-то в закоулках сознания, там, куда было не дотянуться, даже если бы захотела. Хотела ли я? Нет.

История минувшего стала очередным табу в ряду таких же пустых мест в памяти. Таких же, как это бесцветное английское небо с очередным дождем.

- Эй, русская!

Я с трудом отрываюсь от ненужных мыслей, потерявшихся в серой пелене за окном. Лето давно прошло и, наверное, теперь все будет действительно хорошо. Привычно касаюсь нежной ткани, повязанной на груди. Шелковый зеленый платок, надорванный с одной стороны. Надпись на фарси. “Путь, выбранный тобою. Путь, выбранный для тебя. Путь, который можешь пройти только ты.”

- Опять грустишь? И зря! Вот, смотри.

Хасан приехал сюда из какой-то неизвестной мне страны на учебу и подрабатывает в компании курьером. С его лица улыбка не сходит ни на секунду, и парень считает, что все вокруг должны быть счастливы только потому, что счастлив он. Еще бы, здесь все так здорово, можно тусоваться, слушать рэп и не ожидать революции или контрреволюции от непонятных типов.

В какой-то момент в самом начале даже показалось, что африканец пытается подкатывать ко мне, но потом стало понятно, что у него просто такое большое сердце, и он относится одинаково ко всем девушкам в отделе. А на самом деле парень вообще оказался женат.

Ну, во всяком случае, и сейчас покачиваясь в ритм музыки, доносившейся из огромных желтых наушников, он радостно протягивает письмо с целой кучей марок.

- Тебе письмо. Пам-пам-пам! Больше не будешь грустить?

Письмо? Мне?

Некоторое время я с удивлением рассматриваю конверт. Нет, никакой ошибки. Мое имя и нынешняя фамилия, название компании. И нет обратного адреса. Руки предательски начинают дрожать, и некоторое время просто бессмысленно кручу белый прямоугольник, пялясь на разноцветные марки с портретами вечно молодой королевы.

Хасан, не дождавшись какой-либо реакции, отправляется дальше вместе с музыкой, отражая свет иссиня черной лысиной. У него в руках еще целая пачка писем, которые он обычно просто оставляет в лотках на рабочих столах.

Амулет на груди, капля холодного серебра, как память. Фотография девочки в анти рамке на столе. Все что осталось.

Сама не знаю, почему возвращаюсь к окну. Здесь чуть светлее. Дождь почти сдался, исчерпав на сегодня все запасы печальной завесы. Оглядев офис и убедившись, что совершенно никого не интересует ни мое письмо, ни то чем занимается “эта новенькая”, надрываю конверт.

Внутри открытка. Сопотский пляж, желтое сияние заливает разбросанные среди песка рыбачьи лодки, натянутые между ними сети. Голубое безоблачное небо сливается с безбрежной морской синевой. Нигде ни облачка, ни тени.

Обычная надпись через все изображение “На память”. Переворачиваю карточку. “Лето - это маленькая жизнь”. Фамилия фотографа серыми едва различимыми буквами.

Ну что же. Пускай так. Чувство, что весь мир вокруг вновь изменился, закружило и нахлынуло забытыми эмоциями. Эта открытка, может быть просто открытка. Но я ощущаю, что могу, наконец, вздохнуть полной грудью. Пускай, даже сейчас, просто глупо улыбаясь и пытаясь сквозь предательски выступившие слезы разглядеть на фотографии еще что-то…

Но там только прошлогоднее солнце.

И больше ничего.

* * *

Все замерло.

Виденье.

На экране

Мелькание теней,

Прозрачность

Капель. Боль в

Висках. И черное

На белом

В памяти,

Двух слов

Несказанных

В ответ.