Открытие Красного Дома

1. Морок

Да уж…

Как и многие другие истории, эта началась с девчонки. Хотелось бы надеяться, что девчонкой она и закончится, но, так как предвидение не входит в перечень моих талантов, это — лишь пустая надежда, а не прогноз.

Девчонку звали Женька Краснова. Она училась классом младше, жила в соседнем подъезде, любила клубничное мороженное и фильмы с Лиамом Нисоном.

Когда шел дождь, Женька носила ярко-фиолетовый дождевик и желтые резиновые сапоги. Когда становилось слишком холодно для долгих прогулок, она назначала мне свидания в местном краеведческом музее. Когда отец наорал на меня при ней, она набросилась на него, как бешеная кошка.

Я мог бы рассказывать о ней часами, но ограничусь только самым важным.

Женька изо всех сил старалась казаться такой, как все, чтобы эти «все» не догадались, как сильно она от них отличается. Получалось у нее, если честно, так себе.

В последний раз я видел Женьку в школе. Она сидела в школьной столовке, была окружена подругами и выглядела вполне счастливой. На ней был зеленый свитер, который делал ее похожей на эльфа (настоящего, лесного эльфа, а не одного из этих пижонов из «Властелина Колец»), и который днем позже полицейские нашли на выезде из города, брошенным у дорожного знака.

Я так и не успел извиниться.

Ссорясь с кем-то близким, представьте на минуту, что это ваш последний разговор. Вам все еще будет важно, смотреть вместе корейскую мелодраму или фильм про зомби? Выбор между роллами и пиццей все еще будет занимать все ваши мысли? Просьба прочитать исписанную вдоль и поперек тетрадку все еще будет казаться вам попыткой завладеть всем вашим временем без остатка?

— Ты — идиот, Барт, — сказала Женька накануне того, последнего раза, и была совершенно права.

Я — идиот.

Был март. Было холодно и сыро. Я замерз, устал и ждал Женьку, которая именно в тот вечер почему-то задерживалась дольше обычного. С козырька ее подъезда мне накапало за воротник. Старушка, живущая на первом этаже, подмигнула мне в приоткрытое окно и назвала «Ромео», а сердитый стариковский голос, который донесся из глубины квартиры, напророчил нашим родителям скорых внуков. Говоря о родителях: телефон в моем кармане разрывался от звонков.

Мама. Мама. Мама. Отец. Дарька. Отец. Отец. Отец.

Я не глядя на экран мог различить их по рисунку вибрации.

Отец. Отец. Отец…

Тишина.

От мыслей о том, что меня ждет дома, я покрылся холодным потом, но поста своего все равно не покинул. Правда, как выяснилось позже, вовсе не из желания непременно увидеть Женьку, а из необходимости, не знаю… Высказать ей свое недовольство?

Подъездная дверь, наконец, заверещала и открылась. Женька, взъерошенная, одетая в пижаму и тапочки, поманила меня за собой, и я пошел за ней. Под лестницу. Все мои светлые и горячие воспоминания об этом темном, уютном закутке, навеки измазаны грязью той последней нашей ссоры.

— Дописала, представляешь! Смогла! — взволнованно прошептала Женька.

На место моего собственного, родного, часами взращиваемого раздражения, без всякого на то разрешения, пришла вдруг волна чужого, Женькиного, восторга. Такое со мной бывало и раньше, но так сильно — никогда. Пришлось приложить некоторые волевые усилия, чтобы в потоке ее эмоций найти те, что зародились в моем организме. Гнев оказался самым ярким, и я за него ухватился, как за спасательный круг:

— Ты издеваешься? Я тут почти два часа торчу! Замерз, как… А ты, значит, писюльки свои дописывала? Мне папаша обзвонился… Ты вообще о ком-нибудь кроме себя думаешь?!

Она думала. Конечно, она думала.

Если бы нет — я бы вам тут сейчас душу не изливал.

— Барти, ну пожалуйста, ну не злись, — взмолилась она. — Это важно ты даже представить себе не можешь как. Вот! Ты должен прочитать, когда…

В мою руку втиснулась ее тетрадка. Даже в темноте я опознал этот хорошо знакомый мне предмет. Еще за день до того разговора я руку бы отдал за то, чтобы заглянуть под отвратную розово-кроликовую обложку хоть одним глазком, но не тогда… Тогда я просто разжал пальцы, и тетрадка упала на бетон.

— Барт? — Женька рассеянно посмотрела под ноги. — Барт, ты что? Уронил?

— Выбросил, — сказал я. — Вот как ты — мое время.

— Барт… — она присела на корточки и, задевая то и дело мои ноги, принялась шарить по полу. — Ты — идиот, Барт. Какой же идиот!

Я переступил через нее и вышел сначала из-под лестницы, а потом и из подъезда.

Дверь за моей спиной не грюкнула, и я оглянулся.

Она стояла там. На мокром асфальте, на сквозняке. В тапочках и пижаме.

И тянула ко мне чертову тетрадку.

— Домой иди, дура, простынешь! — рыкнул я.

— Возьми, пожалуйста, — голос у нее дрожал. От холода или обиды, я предпочел не задумываться.

— Жень…

— Барт, возьми! Возьми, или поссоримся!

У Женьки были зеленые глаза и волнистые рыжие волосы, которые она редко собирала в хвост. На носу у нее была россыпь веснушек, а над левой бровью — белый шрамик от неудачного пирсинга.

Я молча развернулся к ней спиной и, не оглядываясь, пошел к своему подъезду.

Она меня больше не позвала.

На следующее утро тетрадка оказалась в моем почтовом ящике, упакованная в самодельный конверт. Я не поленился подняться обратно домой и засунуть этот непрошеный подарок в самый нижний ящик стола.

В школьной столовой я смотрел на Женьку и ломал голову над извинительной речью, планировал подкараулить ее после уроков. План не сложился. Из дверей школы Женька так и не вышла. Я выловил из толпы одну из ее одноклассниц и узнал, что последний урок Женька прогуляла.

Засунув свою гордость поглубже, я направился к ней домой.

Дверь мне открыла Женькина мама. В слезах.

Конечно, меня допрашивали.

Когда виделись? О чем говорили? Из-за чего ссорились? Что у нее было на уме? Не намекала ли на то, что собирается сбежать?

Конечно, я отвечал. Сегодня в столовой. Не успели поговорить. Да так, больше по мелочам. Как у всех: школа, будущее, новый сезон «Ходячих». Если и намекала, я не замечал. Туповат, знаете ли. Можно мне домой? Мой папа, заместитель мэра, заждался к ужину. Он с радостью ответит на все ваши вопросы. Приемные часы: с двух до трех, каждый пятый четверг каждого нечетного месяца.

Следователи меня презирали. Женькины родители винили. Сам себя я страшно жалел.

В школе кто-то пустил слух, кто Женька от меня залетела, а я отказался признавать ответственность. Были и те, кто считал, что мой папаша подключил свои темные связи, чтобы устранить Женьку, потому что она не вписывалась в его планы на мою жизнь.

Дарька спрашивала, когда Женька снова придет с ней почитать.

Моя мама вздыхала и гладила меня по голове, пока отец не видел.

А отец…

В день нашей с Женькой ссоры он впервые ударил меня по-мужски. Кулаком. Куда-то в район солнечного сплетения. Пока я корчился у него в ногах, задыхаясь от боли, он рассказывал сидящей рядом Дарьке как важно брать трубку сразу же, если звонит папа. Ведь папа беспокоится за своих детей и расстраивается, когда они ведут себя плохо. Ему вовсе не хочется наказывать ее старшего братика, но он должен. Потому что, если он не накажет, то накажут другие. Большие плохие дяди придут и накажут всех. И ее, Дарьку, в том числе.

— Ей не шесть лет, урод. Кого ты пытаешься обмануть? — прохрипел я с пола.

Второй его удар меня вырубил.

Конверт с Женькиной тетрадкой лежал в нижнем ящике моего стола почти два месяца, прежде чем я снова взял его в руки и ознакомился, наконец, с содержимым.

За это время многое произошло.

Женькино дело успело уйти в разряд висяков.

Дарьке исполнилось тринадцать. Мой единственный друг, Васька, выиграл городскую олимпиаду по физике, а его мама снова вышла замуж. По этому случаю Васька спер со свадебного стола бутылку крепленого вина, и мы распили ее на чердаке их крошечного, больше похожего на трансформаторную будку, дома. Васька радовался за маму, я снова жалел себя и неистово ему завидовал. Отец избил меня за пьянство, я в отместку как следует постарался, чтобы меня стошнило ему на ботинки, и преуспел.

Женьку я к тому времени уже забыл.

Пытаться отследить процесс наведенного забывания невозможно. Всплывают только отдельные моменты. Вот я сижу и удаляю с телефона фото. Что за фото? Кто на них? В памяти белое пятно. Вот я нахожу среди своих вещей шарфик с миньонами и без раздумий отправляю его в мусорную корзину. Вот я встречаю в магазине у дома женщину, здороваюсь на автомате, называю по имени, но почему-то не могу вспомнить откуда мы знакомы. У нее на лице вижу отражение своей собственной озадаченности. Мы таращимся друг на друга не меньше минуты, прежде чем она бодро восклицает:

— Боря? Бориса Ивановича сын? Как ты вырос! Скоро папу догонишь!

— Ага, стараюсь, Маргарита Сергеевна. Вам сумку помочь донести?

— Да что там, в той сумке? Мелочевка. Мне одной-то много не надо.

Женькин папа умер от инфаркта через неделю после того, как его дочь ушла из дома и не вернулась. Я знал об этом. Своими глазами видел, как его на каталке вывозили из подъезда и упаковывали в машину скорой помощи, а потом просто забыл.

— А ваш муж…

— Так уж и сорок дней прошло, Боря. Как время летит…

— Ага, наверное… — имя стирается из памяти в режиме реального времени. Кто эта тетка? Чего она пристала со своими днями? Соседка вроде, или нет? Лицо-то знакомое… — Ну, я пойду. Дома ждут.

— Иди, Боря, иди…

Время наполненное ожиданием неизвестно чего превратилось из одной цельной прямой в целую кучу хаотично разбросанных точек. Я обнаруживал себя то в одной, то в другой, совершенно не понимая, как именно преодолел отрезок, расположенный между ними.

Я ходил в школу, сидел за учебниками и даже выправился по паре предметов. Проводил время с Васькой и его сестрами. Научил Дарьку кататься на велике. Ощущение, что я что-то потерял — или забыл сделать — преследовало меня неотступно. По ночам я часами пялился в потолок, разбирал прошедший день по минутам, и пытался понять, чего же в нем не хватало. Куда я раньше тратил такое количество свободного времени? За окном шумели машины, ворочалась за стенкой Дарька, которую мучили плохие сны. Шаркал тапками отец в гостиной, его тоже мучила бессонница. Иногда звучал хрипловатый со сна голос матери, иногда включался телевизор.

Однажды я встал среди ночи, чтобы попить и обнаружил отца сидящим на диване и глядящим в темный экран. Отец выглядел старым, слабым и почему-то напуганным. Я прокрался мимо него в кухню, опустошил стакан с водой и, так же крадучись, вернулся обратно. Он даже не повернул головы.

За завтраком другого дня мама объявила, что скоро им с отцом придется уехать на некоторое время. Ничего подозрительного. Такое бывало и раньше.

Я просто кивнул и принялся дальше ковыряться в тарелке с омлетом.

Дарька задавала вопросы. Мама отвечала что-то уклончивое. Отец пил третью, наверное, чашку кофе. Утро не отличалось от десятков таких же, пока мама не сказала:

— Тебе, наверное, нужны деньги на подарок? Я переведу на твою карточку.

Над столом повисла тишина. Я понял, что обращалась она именно ко мне, и поднял глаза от тарелки.

Видели эти фильмы про японских гейш? Они мазали лица белилами, чтобы кожа выглядела как фарфор. Мама была такая же белая, как они. Кружка в ее руке тряслась так сильно, что чай переливался через край.

— Я, наверное, ошиблась, милый, — она улыбнулась трясущимися губами. — Перепутала записи. У тебя ведь нет друзей, которые родились в апреле?

Женька родилась тридцатого. На прошлый день рождения я дарил ей цветы и билеты на спектакль, который шел в областном центре. Она ходила с мамой, потому что мне отец запретил уезжать из города.

Ничего из этого я не помнил.

— У Васьки в сентябре, — спокойно сказал я. — А его домашние… Если у кого-то из них будет, я справлюсь и карманными.

Отец поставил кружку с кофе на стол. Звякнуло блюдце. Мама прошептала:

— Это невыносимо…

Я почувствовал ее боль, словно она была моей собственной. Мама жалела меня, как жалеют безнадежно больных, обреченных. Словно жить мне оставалось всего ничего, да и в этот невеликий срок меня ждут только страдания.

— Все нормально, мам, — выдавил я. — Все будет хорошо.

Дарька ни с того ни с сего расплакалась.

Время двигалось рывками. То ускорялось до шума в ушах, то вовсе останавливалось.

Сразу после майских праздников к нам в класс перевелась, неизвестно откуда, новенькая. Девочка с розовыми волосами и глазами цвета летнего неба.

Кира.

Васька вдруг решил, что мы из-за нее непременно поссоримся, и торжественно поклялся не встревать в наши предполагаемые отношения. Я, не менее торжественно, дал такую же клятву, и в тот же день впервые подрался на заднем дворе школы. Кира была не при чем. Огрызок, который все перемены донимал ее нелепыми ухаживаниями, был не при чем. Даня Протасов, который бросил в меня бессмысленное оскорбление, был не при чем.

Дело было во мне и только во мне.

Я сделал и Огрызка и Даньку, хотя победа досталась мне нелегко. Отец приехал в школу. За закрытыми дверями директорского кабинета прошла долгая и неприятная беседа. Меня оставили «на карандаше» без далеко идущих последствий.

Секретарша директора сказала:

— Мальчика можно понять, ему приходится так тяжело.

Я сплюнул кровь на дорогущий ковер в приемной.

Дома отец ко мне даже не прикоснулся, а мама сама обработала ссадины. На следующий день я пришел в школу весь иссиня-фиолетовый, помятый и злой. Васька снизошел до комментария:

— Ты всегда был со странностями, но сейчас…

Я ударил лучшего друга. Единственного друга.

И остался совсем один.

Вместо привычного маршрута от школы до остановки на Проспекте, с которой Васька уезжал в свою загородную тьмутаракань, я стал ходить в парк и часто засиживался в нем до самого комендантского часа.

В этом парке Женька меня впервые поцеловала. Мы ели мороженное, давали имена голубям. Из рекламного флаера я сделал кораблик и запустил его в фонтан. Женька встала на носочки и чмокнула меня в губы.

Дыра, которая осталась на месте этих воспоминаний, сводила меня с ума.

Кира появилась словно из ниоткуда.

— Итоговое сочинение, — сказала она, без приглашения усаживаясь на мою скамейку. — О чем будешь писать?

У нее на рюкзаке был значок в виде вампирских клыков. Запястья она скрывала под широкими браслетами. Мы едва перекинулись парой фраз в школе, но вот — она здесь и задает идиотские вопросы.

— Тащилась за мной через весь город, чтобы поговорить об этом? — уточнил я.

Она смерила меня взглядом:

— Меня отсюда заберут. Скоро. Так, о чем?

— Не знаю, а о чем нужно?

— Тема «Чего я жду от завтрашнего дня». Чего ты ждешь?

— Что ты отвалишь?

Кира скорчила рожу:

— И что она такого в тебе нашла, понять не могу. Хамло и неудачник, хотя и симпатичный.

Я отвернулся:

— Кем бы она ни была, можешь передать, что я не заинтересован.

— Это заметно, — хмыкнула Кира, и тут же, сменив тон, добавила: — О, это за мной.

Мужик был просто огромный. Невероятно огромный. Нависая над нами он заслонил собой небо. У него были красные щеки и красный же, похожий на клюв хищной птицы, нос. Жидкие светлые волосы он зачесал назад, а в бороду вплел несколько бусин. Я с трудом отвел взгляд. Хорошие мальчики не таращатся на незнакомцев.

— Ты — Барт? — спросил он у меня.

Голос у него был гулкий, как будто доносился со дна колодца.

— Боря, — поправил я.

— Это он, — встряла Кира. — Мозги зачищены так, что крыша едет.

— Посмотрим, — кивнул мужик и вдруг положил свою гигантскую лапищу мне на голову. У меня тут же поплыло зрение, зашумело в ушах.

Я вытерпел всего пару секунд, а потом вывернулся. Вскочил со скамейки, заорал:

— Охренел совсем?!

Кира хихикнула. Мужик остался убийственно серьезен.

— Иди домой, открой нижний ящик своего стола. Тот, где ты хранишь старые тетради. Открой, и найди там конверт из коричневой бумаги. Дальше, думаю, сам разберешься, — сказал он учительским тоном.

Я сделал, как он велел. Не в тот же день, не на следующий, но сделал. Просто, чтобы доказать самому себе, что не испугался.

Коричневый, мятый, склеенный наспех из упаковки от подарка, весь в мультяшных плюшевых медведях, надорванный торопливой рукой подростка, жалеющего о недавней ссоре, конверт был именно там, где сказал тот мужик. В нижнем ящике стола, под стопкой тетрадей, журналов и россыпью неиспользованных стикеров.

Конечно, я посмотрел, что внутри.

Конечно, я нашел там розовую тетрадь с кроликом.

Конечно, я увидел написанные незнакомым мне почерком слова:

«Когда ты прочтешь это, меня уже не будет рядом. Ты даже помнить меня уже не будешь. Ласлав напугал тебя до чертиков? Это поэтому у тебя такой ошалелый вид? Готовься, Барт, дальше — больше. Ты должен уяснить одну вещь. Город, в котором ты живешь, принадлежит не людям. Другие, гораздо более могущественные существа управляют вашими жизнями. Они называют себя Красный Дом, но я — для ясности — зову их просто вампирами, кровососами, упырями…»

Конечно, я все вспомнил.

Женька писала интересно. Сложись все иначе, из нее мог бы получиться неплохой фантаст.

«Город гордится своими нулями, — прочитал я. — Нулевая преступность. Нулевая безработица. Нулевая толерантность к алкоголикам, наркоманам и прочим маргиналам. Нулевой отток мозгов и рабочих рук. Нулевой процент абортов. Город выносит на всеобщее обозрение те нули, что работают на пользу имиджу, и скрывает те, что могут ему навредить. Нулевой вклад в науку или искусство. Нулевая выживаемость людей с заболеваниями крови. Нулевая вероятность того, что уровень достатка позволит кому-то из жителей выехать дальше пригорода дольше чем на неделю. Кстати, Барт, примерно за месяц наведенный упырями морок рассеивается сам собой, так что если решишь сбежать… Ну, ты меня понял.»

Скользя взглядом по страницам я чувствовал, как на затылке у меня шевелятся волосы. Знания и явления, с которыми я вырос и которые во многом определяли меня самого, она выставляла в самом неприглядном свете.

«Комендантский час. Каждый в городе точно знает, что после одиннадцати вечера нельзя выходить на улицу. Ни в коем случае. Ни за что на свете. Почему? Таковы правила. Кто их придумал? Не задавай глупых вопросов!»

Мне было шестнадцать, чтоб вы знали. В этом возрасте просто положено шляться по ночам, пить пиво на скамейке во дворе, оставаться на ночевки у друзей. Ничего из это я никогда не делал. Понятие собственного дома, как единственно правильного местонахождения в темное время суток, въелось в мою подкорку настолько глубоко, что необходимость соблюдения комендантского часа не вызывала даже намека на бунт.

Мы все так живем.

Ну, почти все.

«Не меньше двух детей в семье. В каждой. Даже в тех, что балансируют на грани нищеты».

У нас больше чем полгорода на этой грани. Живут, крутятся, как могут. Утешают себя тем, что мало кто справляется лучше.

Вскоре после свадьбы Васькины мама и отчим задумались о пополнении семейства. Не о ремонте дома, не о покупке машины. Им обоим за сорок, но они планируют завести еще одного ребенка в добавок к уже имеющимся трем. На семейном совете вопрос был обсужден и одобрен абсолютным большинством голосов.

— Не жили богато, нечего и начинать. А вдруг брата заделают? Хорошо же! — поделился со мной Васька, который, по идее, должен был прийти в ужас от перспективы заполучить в соседи вечно орущего младенца.

У меня есть сестра.

У Женьки был старший брат, с которым очень давно случилось что-то очень плохое, и она осталась единственным ребенком.

«Номинальность власти. У тебя отец в администрации, мне ли тебе рассказывать? Укажу только на то, что он — очень вероятно — в курсе многих аспектов того, от чего у тебя, Барт, сейчас глаза на лоб полезут».

Об этом я предпочел до поры до времени не задумываться.

«Ограничение присутствия элементов извне. Мы с тобой говорили об этом, ты помнишь? По местным каналам крутят дорогие зарубежные новинки. Сериалы и мультфильмы, музыкальные клипы и сводки новостей в пересказе местных СМИ. Ни одного источника достоверной информации о том, как живет остальная страна. Ничего, с чем можно было бы сравнить свое существование не делая скидку на фантастическое допущение. Социальные сети? Местные. Интернет? Ограниченный список сайтов. Федеральные торговые сети? Забудьте о „Пятерочке“, у вас есть „Городок“!»

Что за «Пятерочка» я тогда понятия не имел, но в «Городках» у нас закупались все без исключения. Мои знакомые, знакомые моих знакомых и их знакомые, наверняка, тоже.

Женька отмечала такие детали, на которые я сам никогда не обратил бы внимания. Нельзя понять, чего тебе не хватает, если ты даже не догадываешься о том, что тебе этого не хватает. Сложно? На третьей странице у меня уже раскалывалась голова.

«…И при всем при этом шикарная городская больница, роддом оборудованный по последнему слову техники, бассейны в каждой школе, натуральные продукты в каждом холодильнике. Все сделано для того, чтобы скот хорошо питался, не болел и не разбегался. А наша донорская программа? Что о ней думаешь, Грин? Ради нее весь сыр-бор, представляешь?»

Донорская программа.

Я знал, что как только мне стукнет восемнадцать, я пойду на первую сдачу крови и буду повторять это действо каждые два месяца, на протяжении всей жизни.

В этом не было ничего необычного. Все так делали. Это была рутина такая же привычная, как оплата квитанций.

Я произвел немудреные подсчеты.

Население нашего города, около ста тысяч… Допустим, половина из них сдают кровь регулярно… Шесть литров крови в год с одного человека… Триста тысяч — с города…

Не будь я так зол, я бы восхитился.

Звучит странно, но вспомнить — это одно дело, а вот удержать воспоминание — совсем другое. Минутное озарение стирается из памяти, как сон, стоит только расфокусировать внимание.

— Что читаешь? — спросила Дарька, просунув голову в дверной проем.

— Да, ничего… — стоило мне отвести взгляд от страниц, как голову заволокло туманом. — А тебе чего? Хочешь, пойдем погуляем? Пара часов еще есть.

— Хочу, — кивнула он.

Я бросил Женькину тетрадку на кровать и вышел из комнаты. Сводил Дарьку в кафе, купил ей журнал с принцессами, рассказал какую-то глупую историю. Она крепко держала меня за руку и хихикала именно там, где нужно. Домой мы вернулись без четверти одиннадцать, выслушали причитания матери и ругань отца, и разошлись по своим углам.

На моей кровати лежала незнакомая мне тетрадь с кроликом на обложке. Я решил, что ее забыла Дарька и хотел отложить, чтобы отдать утром, но из чистого любопытства заглянул под обложку.

И испытал шок.

Без преувеличений, меня затрясло так, что зуб на зуб не попадал.

Я пролистал уже прочитанные страницы. Как можно было вот так взять и забыть то, что осознал несколько часов назад?

Если и были у меня какие-то сомнения в правдивости Женькиных заявлений, то теперь они рассеялись. Упыри не упыри, а с головой у меня определенно творилось что-то неладное. Это что получается? Чтобы помнить, мне придется ходить уткнувшись носом в тетрадку? Не может быть, чтобы Женька об этом не упомянула!

Я принялся шуршать листами, выбирая отрывки наугад.

«У каждого из таких „особенных“ есть какая-то уникальная черта, которая с перерождением в упыря усиливается. Так Красный Дом нас отбирает… Пополняется…»

«Упыри придают большое значение семьям…»

«Красный Дом древнее, чем большая часть известных нам религий…»

«Помни, ты можешь сбежать. Можешь даже спасти Дашу и Васю, если уведешь их с собой. А остальные…»

Нашел!

«Как бороться с мороком в границах города, я не знаю, но ты точно найдешь решение… Это я вижу очень четко…»

Спасибо, Женя, за веру в мои способности, но подробная инструкция пришлась бы гораздо более кстати.

В ту ночь я почти не спал. Экспериментировал до черных точек в глазах. Искал намеки, информацию, подсказки, которые Женька могла оставить, сама того не осознавая. Под утро выдохся и выключился, но успел все-таки подстраховаться. Не придумал ничего умнее, чем продырявить обложку и вставленным через отверстие шнурком привязать тетрадь к себе. Еще и нацарапал на обложке маркером:

«Прочти, как только проснешься».

Следующий день начался с новой порции осознания хрупкости моей памяти.

Еще одну я получил после завтрака, и еще одну перед выходом из дома.

Каждый раз мне казалось, что вот теперь-то я точно все уяснил и наверняка не забуду, и каждый раз снова все забывал.

На уроки в школу явился в моем лице чистый лист, даже не подозревающий и том, что с его городом, да и со всем его существованием тоже, что-то не так.

Кира таращилась на меня так, словно я должен ей немалую сумму денег. Когда я осведомился, в чем причина такого внимания, она лишь пробурчала:

— Неудачник, — и отвернулась.

От нее явно повеяло страшным разочарованием.

Васька обрил голову. Огрызок стебался над ним весь день, а я не встревал. Чувствовал, что сделаю только хуже.

На литературе Иванна — еще не старая, но жутко занудная дама — в сотый, наверное, раз напомнила про итоговое сочинение.

— Попробуйте написать его дома. Поставьте таймер, определитесь с общей идеей, и работайте. Не нужно заучивать текст, даже если он покажется вам идеальным. Знать с какой стороны подойти к тезису — это уже половина дела. Не загоняйте себя в рамки, размышляйте прямо на бумаге. Сочетание умственной работы и физической памяти творит чудеса! Ищите свой собственный стиль работы и найдете целые горы золота, о существовании которого вы даже не подозревали!

Кира, которая сидела в первом ряду, развернулась на месте и поймала мой взгляд:

— Пиши! — прочитал я по ее губам, и, артикулируя изо всех сил, ответил:

— Пошла на ***!

Хотел добавить еще: «Ты и тот жуткий бугай, которому нравится трогать других людей без разрешения», но не успел.

Иванна выгнала меня из класса и велела отправляться к директору.

Я пошел в парк.

Моя любимая скамейка оказалась занята. Единственная во всем парке.

Старуха, которая сидела на моем обычном месте, была дряхла, наверняка, слепа и в общем и целом выглядела так словно умерла пару дней назад.

В нашем городе не так много стариков, если вы понимаете о чем я. Не пытаюсь сказать, что все умирают, как только достигают определенного возраста, но людей за семьдесят можно по пальцам пересчитать, а тех кто старше и подавно. Потому старуха и привлекла мое внимание.

Она не была одна. Два парня стояли неподалеку. У одного через плечо была перекинута выцветшая хозяйственная сумка, а второй держал подмышкой увесистый даже на вид костыль. Внуки?

Я занял наблюдательный пост неподалеку.

Помимо прочего старуха была, видимо, еще и глуховата. Парни говорили чуть громче, чем того требовала тишина парка.

— Посидите здесь, Мама, — сказал парень с костылем. — Здесь можно отдохнуть и подождать.

— Не волнуйтесь, Мама, — сказал тот, у которого была сумка. — Скоро приедет Каспер. Он уже в пути.

— Много глаз, — проскрипела старуха. — Тяжело.

— Здесь никого, — Костыль огляделся и увидел меня. — Почти никого, это не страшно. Главное, не волнуйтесь.

— Да, Мама, — Сумка сердито зыркнул в мою сторону. — Что там за глаза? Так, глазенки. Они и не поймут… Отдохните.

— Милый мальчик, — старуха погладила Сумку по рукаву, и потянулась к Костылю. — И ты — милый мальчик. Оба получите награду за старания.

Они оба были едва ли намного старше меня. Почему они звали ее Мамой? Так принято? У меня не было ни бабушек, ни дедушек. У тех, с кем я общался более-менее близко их не было тоже. Правила поведения в таких обстоятельствах были мне совершенно не знакомы, но выглядело это все равно дико. Может у нее не все в порядке с головой и она принимает ребят за сыновей? О таком я слышал.

Я отвлекся от старухи и ее сопровождающих, чтобы порыться в рюкзаке. Где-то там у меня была запрятана пачка печенья.

А это еще что?

Среди учебников я наткнулся на розовую тетрадь…

Сейчас это вспоминается как непрекращающийся ночной кошмар.

Ощущение собственного бессилия с каждым новым открытием Женькиного подарка становилось все ярче. Как бы ни старался я выбраться из-под власти морока, снова тонул в нем. Я заучивал целые предложения, но они выветривались из головы через секунду после того, как тетрадка пропадала из моего поля зрения. Я мгновенно забывал все, что узнавал читая исписанные листы, но стоило мне вернуться к чтению, как знание снова обрушивалось на меня приводящим в смятение водопадом. Я читал и перечитывал, и, пусть ненадолго, многое становилось мне ясным.

Поведение Киры в том числе.

Будь у меня ее номер, я мог бы ей позвонить. Помни я в школе о том, что мне нужен ее номер, я мог бы спросить его. А вот это была идея!

Я выудил из кармана телефон и открыл приложение для напоминаний.

Так, что я хотел записать?

И что это за тетрадь у меня в руках?

Все продолжало идти по кругу.

Ладно. Ладно. Ладно.

Жизнь, в которой нет опасностей и приключений, делает вас туповатым. Жизнь, в которой нет бунта и недовольства, делает вас слабым. Жизнь, в которой вся происходящая с вами дрянь воспринимается как норма, делает вас безвольным.

К тому времени, как я догадался записать напоминание на тыльной стороне собственной ладони, и старуха и ее ребятишки уже освободили скамейку.

Я поспешил пересесть.

А это что у меня на руке написано? Когда успел…

«Спросить у Киры ее номер телефона».

Зачем он мне?

И что это за…

Я разрыдался.

Мне было шестнадцать, напоминаю, и я понятия не имел, как справляться с трудностями. Даже тот факт, что с ними нужно справляться, ставил меня в тупик.

Я написал рядом с первой напоминалкой вторую:

«Ты вспомнишь потом, зачем».

На второй руке, спустя еще несколько минут, красовалось:

«Верь надписям!».

Мне казалось, что я нашел если не решение, то его подобие.

Вечером мать устроила мне разнос за грязные руки. Отец приказал прекратить его позорить и пообещал за очередной звонок из школы выбить из меня всю дурь.

Перед сном я исписал себе все предплечья, потому что их было не видно под рукавами рубашки.

Утром все началось по-новой.

Женькину тетрадь я запихал за ремень джинсов. Было страшно неудобно, но это не мешало мне постоянно забывать о том, что это и зачем оно там лежит.

Я весь издергался еще по дороге, сдался и переложил ее обратно в рюкзак, и, конечно, тут же о ней забыл.

Кира часто опаздывала, но я ждал. Не скажу, что терпеливо, но старательно. Несколько раз забывал кого жду и зачем, и направлялся ко входу в школу. Когда вытягивал руку, чтобы открыть дверь, из-под рукава выглядывала надпись: «Дождись Киру! Она знает зачем!», и возвращался обратно. На меня косились. Надо мной смеялись.

Учителя качали головами, подозревая, очевидно, подростковую романтическую трагедию.

Когда Кира, наконец, показалась на границе школьного двора, я чувствовал себя выжатым досуха.

— Ты что-то знаешь, — сказал я, поравнявшись с ней.

Она жевала жвачку, а ее глаза были подведены ярко-розовым. При взгляде на ее лицо создавалось впечатление, что она не спала пару ночей, или очень долго плакала.

— Знаю, — она не стала отпираться, — но тебе от этого толку не будет.

— Что ты знаешь?

— У тебя проблемы с памятью? Кто-то пишет тебе записки твоим же почерком? Или… — она схватила меня за локоть и принялась засучивать рукав. На руке букв оказалось побольше чем на некоторых досках объявлений. — Или ты пишешь на себе, но так чтобы никто не видел. Проблема в том, что если никто не видит, то и ты не видишь, да?

— Откуда ты знаешь?

— Прошла через это.

— И как справилась?

Кира зло посмотрела на меня и сдвинула браслеты на запястье. Я увидел мелко выведенное: «Не забудь принять лекарство! 6,10,14,18,22,2!»

— Кто тебе сказал, что я справилась?

— Какое лекарство?

— Тебе его нельзя.

— Какое лекарство?! — заорал я.

Мы стояли уставившись друг на друга очень долго. Гораздо дольше, чем это могло показаться приличным. Наконец, Кира вытащила из кармана телефон:

— Диктуй номер.

Я сделал, что было сказано. Она в ответ продиктовала свой набор цифр.

— Запиши так, чтобы ты обязательно взял трубку, когда я позвоню.

Я вбил в графу имя: «Очень важно! Возьми трубку!».

— Постарайся не сойти с ума, пока я решаю твою проблему, — сказала Кира перед тем, как мы расстались у школьного крыльца.

Я уверил ее в том, что обязательно со всем справлюсь.

— Ты ведь уже даже не помнишь о чем речь, — вздохнула она.

— Может, ты уже от меня отвалишь? — спросил я.

Она ушла.

— Я обещал не вмешиваться, — подкрался ко мне Васька, — но ты ведешь себя, как полный придурок. Она на тебя постоянно смотрит, и постоянно про тебя спрашивает.

— С каких пор это стало твоим делом? — уточнил я.

Васька, на моей памяти, ни разу не взялся ни в одну передрягу. Он был невысоким и пухлым, старательным и добрым. Он редко жаловался и еще реже обижался. Он оказался в тысячу раз умнее, взрослее и смелее меня.

— С тех, пор, как я стал твоим другом, — ответил он.

Я его просто не заслужил.

Май — особенное время.

Учебный год подходит к концу, контрольные пишутся с переменным успехом, нагрузки становится все больше, а запаса прочности все меньше. Последний тезис я чувствовал на себе, ярче чем когда-либо.

Наши с Дарькой родители озвучили точную дату своего отъезда. Первый день моих летних каникул. Я воспринял эту новость с ненормальным спокойствием, а Дарька, по-моему, даже с облегчением.

С отцом мы не ладили никогда. Он слишком много значения придавал контролю, а я почти никогда не отстаивал своего права на выбор. В те редкие моменты, когда правила все-таки нарушались — мне как следует перепадало. Мать не вмешивалась, а Дарька от всего этого переживала, видела плохие сны и, к тринадцати годам, обзавелась, наверное, целым букетом психологических травм. Никто не обращал внимания.

В Васькиной семье все было иначе. Там редко случались ссоры. Там не в чести было рукоприкладство. Там все тряслись друг над другом, как над самыми дорогим сокровищами.

Моя зависть была безгранична.

Я не раздумывая сменил бы свою отдельную комнату, внушительные карманные и статус сынка большой шишки на Васькину чердачную конуру, в которой я, со своим ростом, не мог даже полностью выпрямиться.

О том, что я ударил его, Васька не вспоминал. У меня, чтобы извиниться, не доставало смелости. Мы заключили молчаливое перемирие, которое соблюдали с повышенной осторожностью. Васька нужен был мне больше, чем я ему. У него и без меня доставало защитников. Старшая Васькина сестра, Люда, посмотрела на меня, как на отвратительное насекомое, когда я впервые после ссоры, заявился к ним в гости, а младшая, Лиля, даже не поздоровалась.

Я не мог их в этом винить.

— Со мной что-то не так, — признался я, когда мы укрылись на Васькином чердаке. — Я постоянно что-то забываю.

— Например?

Под рубашкой мои руки были исписаны, как школьная доска. На тыльных сторонах ладоней я нарисовал стрелочки, которые оставались в поле зрения и постоянно напоминали о том, где хранится основная информация.

Васька оценил мои художества.

— Роман в заметках, — прокомментировал он. — Своим рассказывал?

Я ткнул пальцем в надпись: «Родителям ничего не говори!», и пояснил:

— Не помню, как делал это. Целые часы выпадают. Не знаю, что делаю в это время. Похоже, просто сижу и тренируюсь в нательной росписи.

Солнце перевалило за зенит, откуда-то поналезли серые облака.

— Грозы еще не было в этом году, — Васька прилип к единственному в своем обиталище небольшому окошку. — Мама говорит, чем гроза позднее приходит, тем она страшнее. Думаешь сегодня жахнет?

— В прогнозе вроде не говорили.

Я отхлебнул чай, поставил кружку на пол рядом с собой. Взглядом зацепился за стрелку, приподнял рукав. Ага!

— Так что со мной? — спросил я Ваську.

Тот оторвался от созерцания пейзажа:

— А что с тобой?

— Ну, с тем что я постоянно что-то забываю?

Васька нахмурил светлые брови:

— Например?

Я бился головой о бетонную стену. Я — как Прометей, который снова и снова лишался своей печени — с каждым сеансом перечитывания Женькиных откровений лишался частички надежды на то, что однажды смогу победить морок. Не говоря уже о все новых и новых откровениях, которые снова и снова перекраивали мою картину мира.

Мне не за что было зацепиться. Нечем было помочь самому себе.

В моменты просветления я ждал звонка от Киры или даже звонил ей сам, но постоянно попадал на голосовую почту. Бывало — и мне не стыдно в этом признаваться — я рыдал от отчаянья, но по большей части просто ненавидел весь мир за жестокость, а самого себя за беспомощность.

В моменты забвения я жил обычной, довольно приятной жизнью подростка, которому выпала при рождения вполне вменяемая карта.

Родители понемногу собирали чемоданы. Мы с Дарькой следили за процессом, каждый по своему. Я равнодушно, Дарька — едва скрывая радость.

Мама беспокоилась.

День за днем, за завтраком, я ловил исходящие от нее волны тревоги. Она буквально вся была как натянутая струна, хотя с виду и не скажешь, что что-то не так. Держать лицо она научилась отменно. Я жалел, что не могу выпросить у нее пару уроков.

Отец тоже притих.

От него я все равно ждал подвоха. Никогда не знал, чем обернется наш с ним очередной конфликт. Психологическое насилие в виде нотаций перемежалось насилием в самом классическом понимании этого слова. Происходило это в настолько случайном порядке, что за всю свою жизнь я не смог научиться с точностью предугадывать, что именно последует за тем или иным моим проступком.

— За вами присмотрит тетя Лариса, — мама остановилась на пороге моей комнаты. Неуверенно переступила с ноги на ногу. На ней было длинное платье темно-синего цвета. Черные — такие же как мои — волосы были собраны на затылке в хвост.

— Все будет нормально, — заверил я ее.

— Я знаю… — она все никак не уходила.

Слушать эмоции намеренно я никогда не пробовал. Эгоистично? Да. Меня чаще беспокоило то, что происходит внутри меня самого, а другие люди… Их эмоции — их проблемы. Иногда, кто-то был настолько переполнен переживаниями, что они выплескивались наружу. Чаще всего я не знал, что с этим делать.

— У меня для тебя подарок, Боря, — едва слышно сказала мама.

Я насторожился. Подарок? С чего вдруг? И почему шепотом?

Отец возился в гостиной. То ли не мог найти пульт от телика, то ли еще что-то, но приглушенная ругань доносилась оттуда довольно отчетливо.

— Что это? — поинтересовался я.

Мама — я не вру — воровато оглянулась в коридор. Будто собиралась что-то нарушить. Будто опасалась быть пойманной за руку.

— Когда мы уедем… Только после того как мы уедем, пожалуйста… Загляни в мультиварку. И никому не говори, что ты там нашел, хорошо? Пожалуйста!

Она была в ужасе от того, что делает, и одновременно с этим — в восторге от собственной смелости. По спине у меня стекла струйка холодного пота.

Для понимания, моя мама не бунтарь. В нашей семье, да и в городе тоже, никто не бунтарь, но она особенно. Никогда не задает вопросов, никогда не перечит отцу, никогда не просит продать товар по стоимости, указанной на ценнике. То, что она сказала, было настолько не в ее стиле, что мне стало жутко. Кое-как я выдавил:

— Никому не скажу.

Она выдохнула с облегчением:

— У тебя все получится, сын.

— Ты о чем?

Разговор немого с глухим. Она что-то хотела сказать, но не могла. Я хотел что-то услышать, но у меня, в данном конкретном случае, просто не было ушей. Жалкое зрелище.

Как много я хотел бы исправить.

В школе на меня точили зуб. Двое самых отпетых, которых я посрамил на поле боя, готовили страшную месть. Васька готовился выступить со мной единым фронтом, я его не отговаривал. Жизнь, которую я вел без Женькиной тетрадки в руках, уверенно катилась по наклонной.

Все школьные годы я выживал больше на том, что не отсвечивал. Тень отца, которая стояла у меня за спиной, была сама по себе достаточной защитой, пока я не умудрился перейти грань.

К середине мая наш класс гудел от напряжения.

Учителя удивлялись тому, как на уроках тихо. Думали, что мы взялись за ум. Не догадывались, что это — затишье перед бурей.

Кира подкарауливала меня в самых неожиданных местах.

— Пока ничего, — говорила она, а не понимал, о чем идет речь.

— Как ты? — спрашивала она, а я шарахался от ее навязчивого внимания.

Избирательность памяти удивляла меня даже в минуты прозрения.

Я помнил Киру и мужика в парке. Я помнил наш с ним короткий разговор, но о чем он был — не имел понятия.

Я помнил, что у меня есть какая-то проблема, но не помнил в чем она состоит.

Я помнил, что обращался к Кире за какой-то помощью, но терялся в догадках в чем именно эта помощь могла заключаться.

На первый взгляд системы не было.

Не было ее на взгляды второй и третий.

События значимые или проходные, связанные с мороком и нет, разговоры с Васькой и мои собственные мысли. Все перемешивалось, менялось местами. На поверхности оказывалось лишь то, что не выделялось из нормальной моей жизни. Остальное оседало на дне настолько глубоком, что добраться до него бывало невозможно без посторонней помощи.

Протасов подошел перед большой переменой:

— За тобой должок, чел.

Он был ниже меня ростом почти на голову, но шире — без преувеличений — раза в три. На месте переднего зуба у него зияла дыра. Моя работа? Я не помнил.

— Всем, кому должен, я уже все простил, — попытался я отвязаться.

— Ну так иди пожалуйся, чего…

— На меня тут собака соседская налаяла, тоже пожаловаться?

Драка в коридоре — последнее дело. Немедленно набегают зрители, болельщики, а потом и судьи. Драку в коридоре не замолчишь и не скроешь. Выяснять кто прав, а кто виноват никто никогда не будет.

Протасов коротко, без замаха, ударил меня в живот.

Я согнулся и тут же получил добавку в челюсть.

Противник бил мастерски, почти профессионально, но ему не хватило силы, чтобы нанести моему привычному к побоям организму достаточный ущерб.

С разумом вышло другое. В адреналине было дело, или в боли, или в чем-то еще — удар потревожил мутную воду моей памяти.

В день нашей последней ссоры с Женькой отец сказал:

— Мне плевать, девчонка или нет, ты должен брать трубку сразу же. После первого гудка от меня, от матери, от сестры. Ты всегда должен быть на связи! Или мне стоит объяснить это твоей подружке, раз ты не в состоянии справиться сам? — и ударил в то же место, что и Протасов.

Тонкая ниточка потянулась со дна к поверхности. Ошеломленный открытием я пропустил еще один удар Протасова. В ушах у меня зазвенело, и в звоне этом, очень отчетливо, я услышал собственный голос:

— Мне папаша обзвонился… Ты вообще о ком-нибудь кроме себя думаешь?!

Кому я это сказал? Когда?

— Его бить, только силы зря тратить… — донеслось до меня откуда-то из реальности. — Вот же тля.

Я моргнул.

Хоровод лиц. Ураган чужих эмоций. Десятки прицелов глаз. Иванна с перекошенной от ярости физиономией прорывается сквозь толпу, как штурмовик через кольцо обороны.

— Протасов! Киров! Что вы себе позволяете?!

У меня была секунда, может меньше.

В этот удар я вложил всего себя.

Костяшки врезались в скулу Протасова, соскользнули, мазнули по челюсти, царапнули по зубам. Хоровое «Ах!» пронеслось по коридору, и Протасов, словно по команде, набросился на меня уже всерьез.

Не знаю, насколько эпично наша битва смотрелась со стороны, но чувствовал я себя так, словно побеждаю дракона.

Снова.

Закончилось все довольно быстро.

Кира провожала меня взглядом. Сначала в школьный травмпункт, потом в кабинет директора, потом в отцовскую машину. Она пожирала меня глазами.

Было немного не по себе от этого взгляда. Было немного не по себе от ожидаемой воспитательной сессии. Было немного не по себе от того, что я все еще помнил. Не общую картину, конечно, но детали. Детали, которых просто не могло существовать в отрыве от чего-то большего.

— За что ты меня ударил, тогда в марте? — спросил я отца.

Отец уставился на меня в зеркало заднего вида. Вид у него был такой, словно с ним вдруг заговорило кресло. Я никогда раньше не спрашивал. Огрызался? Да. Оправдывался? Да. Оскорблял его? Да.

Спрашивал? Такого не было.

— Зачем ты вообще это делаешь, а? — меня словно прорвало. — Пугаешь Дарьку, расстраиваешь маму. Они не ты, они не получают от этого удовольствия.

— Будешь снова прятаться за бабской юбкой?

— Снова?

— Просто замолчи, Борис. Замолчи и все.

— Так говорят твои хозяева?

Откуда это? Я не хотел этого говорить. Я даже не думал ни о чем подобном. Понятия не имел, что несу. Фраза была будто бы моя и не моя одновременно, словно кто-то другой произнес ее моим ртом.

Отец ударил по тормозам.

Машина остановилась почти на перекрестке. Сзади кто-то истошно засигналил. Мимо нас потащилась вереница автомобилей. Водители, как один, тянули шеи, чтобы заглянуть к нам в салон.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, так? — его голос звучал спокойно. Слишком спокойно на мой вкус.

Я уставился на вывеску мебельного магазина за окном.

— Ты же понятия не имеешь, о чем говоришь, так?! — если в принципе возможно орать не повышая голоса и не меняя интонации, то он делал именно это.

Неграмотный деревенщина вряд ли поймет, что овладел сокровищем, если ему в руки попадут, например, секретные коды от всех ракетных шахт всего мира. Я не понимал, что именно вызвало такую его реакцию.

— Отвечай! Мне! Когда! Я! Задаю! Вопрос! Щенок!

Следовало порадоваться тому, что Протасов не отбил мне мозги совсем.

Бесшумно отстегнуть ремень безопасности и придержать его рукой, чтобы не раскрыть намерений раньше времени. Выждать, сколько нужно, а потом…

На то чтобы выскользнуть из машины у меня ушла секунда. Проскочить перед автобусом, еще одна. Пробежать через проезжую часть, нырнуть во дворы и продолжать, петляя, нестись во весь опор до потемнения в глазах — по моим подсчетам это заняло целую вечность.

Никто за мной не гнался. Я трижды перепроверил. А потом еще трижды. И еще.

Район был незнакомый. Невысокие дома, обшарпанные подъезды, гаражи, облезлые качели, пустая песочница и щелястый теремок.

Я попытался забиться в него, чтобы перевести дух, но приступ клаустрофобии выгнал меня наружу. Если в проеме нарисуется фигура отца, мне некуда будет бежать. Загнанным в угол лучше чувствовать себя на открытом пространстве.

Телефон в кармане завибрировал. Отец. Я сбросил.

Снова звонок. Снова сброс.

Сообщение: «У тебя полчаса, чтобы вернуться!»

На кураже я не удержался и отправил ответ: «А то что?»

Следующий звонок. Мама.

Настолько тупым ты меня считаешь, пап? Настолько?! Сброс!

Снова мама. Дарька. Снова Дарька.

Они у него в заложниках, это не новость. Им тоже придется нелегко, это очевидно, но ни разу отец никого из них не ударил. Ни разу я не видел, чтобы мама плакала. Ни разу Дарька не показала, что боится отца. Они обе переживали за меня и только.

Я ухватился за эту мысль, чтобы найти в ней силу, которой мне откровенно не хватало. Рано или поздно мне придется вернуться, и вот тогда отец выставит мне счет. С каждой минутой этот счет становится все больше. Капают проценты. Начисляются пени. Мне придется расплачиваться, хочу я того или нет.

Телефон буквально разрывался, поэтому звонок от абонента «Очень важно! Возьми трубку!» я едва не пропустил.

Упоминать о том, что я понятия не имел, кто это и когда этот номер появился в моей телефонной книге, думаю, не стоит.

— Где ты? — спросил смутно знакомый девичий голос.

— Кто это? — ответил я вопросом на вопрос.

— Кира, помнишь такую? Тебя ищут. Пожалуйста, скажи, что ты в безопасном месте!

Градус сюрреализма в моей жизни повышался со сверхсветовой скоростью.

— Тебе-то что?

— Слушай, Барт, объяснять нет времени. Ты должен мне просто поверить. Если хочешь продолжить, что начал. Если хочешь победить морок и вернуть свою подружку. Понимаешь? После комендантского часа приходи к краеведческому музею. Я постараюсь тебе помочь.

— Морок? Подружка? Что ты несешь?

— Придурок, посмотри на свои руки. Просто посмотри, что там на них под рукавами!

Я последовал совету и обнаружил… Понятно, что.

— Откуда ты знаешь?

— Ты придешь?

Я завис на несколько секунд. Вообще, я планировал податься к Ваське. Ясно, конечно, что там меня искать будут в первую очередь, но разве Васька не прикроет. Не ворвется же мой папаша в дом, чтобы самолично проверить каждую щель?

Наивность была еще одной проблемой, которую мне предстояло решить.

— Я приду. Не один.

— Не впутывай хотя бы Васю… — голос Киры прозвучал очень устало, очень по-взрослому.

— Или не приду вообще, — сообщил я.

Она вздохнула:

— Все, что с ним произойдет, останется на твоей совести.

Я уже говорил, что парня глупее и эгоистичнее меня найти трудно?

Наш город невелик и похож на кучу… Не знаю… Песка? Камней? Чего похуже?

Куча всегда выше и плотнее в центре, тоньше и размазанней по краям.

У нас — то же самое.

Вокруг центральной площади высокие дома, стоящие друг к другу практически впритык. Дальше идет малоэтажная застройка. Дворы там с каждым кварталом становятся все просторнее, а тротуары шире.

В районе, где обитал Васька, жилища и вовсе не вмещают в себя больше одной семьи и стоят на удалении друг от друга. Если кричать не очень громко, вряд ли кто-то услышит. А если вопить что есть мочи, то, если и услышит, на помощь не придет точно.

Так и живем: я — в центре, где в окне дома напротив можно прочитать бренд холодильника на соседской кухне, а Васька — в пригороде, где даже если тебя будут жрать в твоем собственном дворе — никто не поведет и ухом.

Музей, о котором говорила Кира, находился на границе окраины и того самого пригорода.

Чудно, насколько избирательно работал морок. Я смутно припоминал, что в пятом классе нас водили туда на экскурсию. Низкие потолки, узкие окна. Груды неопознаваемых черепков под стеклом, мутные фотографии на стенах. Мне не понравилось тогда, но я помнил. А вот то, как, задыхаясь от восторга, тискал Женьку в проходе за стеллажами — нет.

Казалось бы…

Идти до музея было около часа. До комендантского — оставалось чуть больше шести.

Чем себя занять в это время, я не имел понятия.

Напоминаю, такое со мной случилось впервые в жизни.

У меня с собой не было ничего. Ни рюкзака, в котором я хранил неприкосновенный запас перекусов, ни денег, чтобы купить себе поесть, ни куртки (она тоже осталась в машине), которая могла бы защитить меня от прохлады. Открою секрет: за всю свою жизнь я ни разу не ходил в туалет в месте специально для этого не оборудованном. Представляете глубину моего отчаянья и шока?

В нескольких сотнях метров от собственного дома я чувствовал себя, как жертва кораблекрушения, выброшенная на необитаемый остров.

Тот факт, что я не помнил о предполагаемых упырях, рыщущих по городу, делал мое положение чуть менее бедственным. Бойся я не только отцовского гнева, все могло бы закончиться гораздо хуже. По крайней мере для моего психического здоровья.

Час я потратил на жалость к себе. Сидел, привалившись к облезлой гаражной стене, и ныл, не заботясь о том, как выгляжу со стороны. Под моей задницей похрустывала кирпичная крошка и почавкивала прошлогодняя прелая листва. К тому времени, как сырость просочилась сквозь джинсы, у меня как раз закончились поводы для самоугнетения, и я готовился идти на второй круг. Наткнись я сегодняшний, на себя из того дня, у меня бы рука не поднялась навалять самому себе.

Не из жалости.

Из брезгливости.

Все познается в сравнении.

Потом я набрал Васькин номер.

— Зря звонишь, — сказал Васька вместо «привет». — У меня за калиткой дежурит какой-то хмырь.

На фоне у него играла музыка из компьютерной игры, слышался смех Лили.

— Выйди с другой стороны, — предложил я.

— Что ты натворил?

— Ушел без спроса и не вернулся по первому требованию.

Васька помолчал, потом сказал:

— Протасов, говорят, заблевал кровью весь коридор.

— Он начал первый. Ты придешь?

— Кира вломила Огрызку, а ее даже к директору не отвели. Родителям, наверное, звонили, но никто так и не пришел.

— Вась, ты придешь?

— А ты где?

Его голос звучал обычно. Буднично. Ровно. Словно мы не говорили о том, в какую яму я сам себя загнал. Словно мы вообще не говорили о чем-то важном, выходящем из ряда вон.

— Тебя кто-то слушает? — спросил я.

— Кроме тебя?

— Да, Вась, кроме меня.

— Нет. Я не приду, — он помолчал еще немного. — А ты, Борь, иди домой. Твоя мама с ума сходит.

— Это ты с чего взял, друг?

— Она звонила, спрашивала…

Ощущение было такое, словно стенки гаражей начали сдвигаться. Мне просто необходимо стало выбраться из этих тисков. Помогая себе одной рукой (пришлось немного поизвиваться), я встал на ноги.

— Что спрашивала?

— Всякое. Про тебя.

— Например?

— Так где ты?

— Если ты не собираешься приходить, зачем спрашиваешь?

На этот раз тишина длилась так долго и была такой полной, что я понял — он просто выключил микрофон.

— Твой отец хочет тебе добра, — медленно проговорил Васька. — Все хотят тебе только добра. Защищают тебя, заботятся о тебе. Они забрали Людочку.

Его интонация не изменилась ни на тон. Тот же ровный голос, та же музыка на фоне. В смысл последней фразы я вник только спустя пару секунд.

— Кто забрал?!

— Иди домой, Борь.

— Мой папа? Или кто?

— Иди домой, друг. Никто тебя не тронет.

Я прервал связь. Телефон жег мне руку. Казался мне ядовитой змеей. Я швырнул его о землю и топтался на нем, пока не остались одни обломки. Только после этого осознал, что наделал.

Лишил себя последнего канала связи.

Ощущение оторванности от мира усилилось.

Я попытался собраться.

Людочка была старше Васьки на два года. Красивая, серьезная, умная. Она собиралась стать врачом или вроде того. Я никогда ей не нравился. Даже когда мы с Васькой были еще совсем мелкими, она не была рада нашей дружбе. Однажды, года три назад, даже зажала меня в школьной столовке и сказала, чтобы я отвалил от ее брата. Конечно, я не держал на нее зла. Васька, как я уже говорил, был нужен мне больше, чем я ему. Наверное, она это чувствовала.

Васька сказал: «Они забрали Людочку».

Кто они? Куда забрали? Что там вообще происходило, пока Васька со мной разговаривал?

О том, что это могла быть просто шутка, я даже не подумал.

Васька скорее с высотки спрыгнет, чем пошутит вот так про кого-то из своей семьи.

Часов у меня с потерей телефона не осталось, но на улице были еще даже не сумерки. До комендантского оставался вагон времени, которое мне нужно было на что-то потратить. Васька сказал, что у него там кто-то дежурит, но — кто предупрежден, тот вооружен, разве нет? Я решил, что буду очень и очень осторожен.

Наверное, вся эта борьба с мороком, драки, ссора с отцом и воспоминания, которые мне, пусть и не желая этого, вернул Протасов, на меня как-то влияли. Не припомню, чтобы раньше у меня когда-то возникало желание куда-то бежать и что-то выяснять. Я был самым домашним мальчиком из всех домашних мальчиков, но, очевидно, это осталось в прошлом.

Оглядываясь на каждом шагу и стараясь без необходимости не покидать уютную пустоту дворов, я потрусил в сторону Васькиного района.

Несколько раз я натыкался на случайных прохожих и, к стыду, своему, шарахался от них, как черт от ладана. Мне казалось, что каждый готов сдать меня папе. Не за какие-то награды, а просто так.

Вспоминая, каким тогда был наш город, я удивляюсь, почему этого так и не случилось.

Меня провожали взглядами. Равнодушными, удивленными, веселыми и угрюмыми. Никто не окликал меня, не пытался остановить, но я все равно боялся. За этот путь я потерял больше нервных клеток чем за всю свою предыдущую жизнь.

Я уже говорил, что наш город похож на кучу?

Нужно добавить, что куча эта разделена на две равные, неотличимые друг от друга, половины единственным Проспектом имени Давно Почившего Вождя. В населенном пункте побольше этот Проспект вряд ли сошел бы даже за широкую улицу, но… Как говорится, чем богаты.

Одним концом Проспект упирается в федеральную трассу, пересекает ее и продолжается дальше, превратившись в одноименную улицу. А уже от этой улицы, как периферийные нервы от корня, расползаются по всему району крошечные безымянные переулки, каждый из которых непременно заканчивается у чьей-то калитки.

До конца Проспекта я впервые в жизни доехал безбилетником на автобусе. Пустился во все тяжкие, так сказать. Благо, в такое время пассажиров был самый минимум, но я все равно старательно прятал лицо.

Пока ползал по району, чтобы подобраться к Васькиному двору на достаточно близкое расстояние, обтер все заборы. Боялся вставать во весь рост. Боялся попасться кому-нибудь на глаза.

На выходе из двора и правда дежурил какой-то хмырь. Еще там стояла очень хорошо знакомая мне машина, которая принадлежала городской администрации. Отец иногда брал ее для поездок по делам. В отличии от нашего семейного, потрепанного уже внедорожника, этот седан был воплощением того, что называют «престиж».

Хмырь мне знаком не был. Невысокий и накачанный практически до квадратной формы, отвратительно белобрысый и бледный. Такую харю я бы точно не забыл. Он прогуливался по подъездной дорожке с хозяйским видом, куря одну сигарету за другой. Иногда он подходил к машине и принимался буквально сдувать с нее одному ему видимые пылинки. Рожа у него при этом была крайне самодовольная. Мне показалось, что он просто напрашивался на хороший пинок. Моя рука сама собой нащупала в придорожной пыли камень.

О чем я думал? И думал ли вообще?

Большую часть своего свободного времени я провел именно здесь, в этом районе. Мы с Васькой играли здесь в прятки бесчисленное количество раз. Подойти к его дому с любой стороны я смог бы и с закрытыми глазами, и не пришлось бы отвлекать хмыря. Наверное, мне просто захотелось его выбесить.

Я подполз как мог близко, занял стратегическую позицию за соседским забором, как следует размахнулся и бросил камень. Металлический грюк, который раздался спустя секунду, сообщил мне, что цель поражена. Пригибаясь едва не к самой земле, я бросился, за неимением лучшего слова, бежать.

— Борис? — позвал хмырь. — Боря, это ты? Машину-то за что? Выходи, поговорим. Меня Мишей зовут. Борька и Мишка, а? Будем лучшие друзья, как тебе?

Отец сказал хмырю, что я — умственно отсталый? Или, что мне пять лет?

Я пополз в обход, вдоль забора. Чуть не словил инфаркт, когда наткнулся на местного кота. Ободрал все руки о траву. За несколько часов мнимой бездомности мой внешний облик мог бы посоперничать с обликом видавших виды бомжей, если бы они были у нас в городе.

Я застыл. Вернулось это странное ощущение, будто я забыл что-то важное.

Прокрутив в голове последнюю мысль, я пришел к выводу, что именно она послужила спусковым крючком, и озадачился. Всего на несколько секунд, но этого хмырю хватило, чтобы оказаться совсем близко.

— Борь, ну чего ты прячешься? — произнес он почти у меня над головой. Я вжался в забор и перестал дышать. Видел он меня или нет?

— Чего ползаешь по кустам, как партизан? — голос немного отдалился, и я позволил себе выдохнуть. — Выходи, я отвечу на любой твой вопрос. Вообще на любой, какой захочешь, договорились? Только не говори, что боишься!

Не, точно, папаша сказал хмырю, что я скорбный умом.

Иначе, на что хмырь надеялся? Что я вот так просто выползу и сдамся?

Ха!

Прислушиваясь к голосу, который, не останавливаясь, продолжал сулить мне все блага мира, я обогнул двор. Сначала один, потом второй, потом третий. Сделал на свой страх и риск короткий марш-бросок по открытой местности, и оказался как раз там, где в Васькином заборе красовалась знакомая мне щель. Лет в десять я мог пролезть в нее и даже не поцарапаться. В шестнадцать я, конечно, тоже протиснулся, спасибо маме за ген костлявости, но насажал заноз и окончательно угробил рубашку.

Голоса хмыря к этому времени было уже почти не слышно.

Минут пять я валялся среди грядок и просто глазел в небо. Даже мимоходом удивился, как много успел за такое короткое время сделать впервые, и решил при возможности подобный опыт дозировать более тщательно.

Это решение, как и большинство других, ему подобных, было основано на предположении, что я в состоянии хоть как-то контролировать свою жизнь, а следовательно, оказалось совершенно неверным и невыполнимым.

Уже в течении нескольких следующих минут я впервые занялся подглядыванием в окна, впервые подвергся риску получить оконной рамой по лбу, и впервые удостоился звания…

— Ты совсем больной на голову, да? — осведомилась Лиля.

Она мне нравилась. Очень. Будь она на пару лет постарше, я был бы в серьезной опасности. Как и все Васькино семейство, Лиля была по своему мне дорога. Я бы сказал, что она была на втором месте после своего брата. Особенно я ценил в ней доброту и умение даже в самых грустных моментах находить что-то веселое.

Свесившись через подоконник Лиля смотрела на меня, скорчившегося под окном, с улыбкой:

— Ты всю дорогу полз, да? Выглядишь погано.

— Вася где? — выдавил я. — С Людочкой что?

— Вася у себя.

— А Людочка?

— А Людочки нет.

Лиля не похожа была на девочку, у которой только что забрали сестру. Неужели Васька все-таки наврал? Зачем?

— Она ушла? — уточнил я. — Или что?

— Ушла, — кивнула Лиля. — Совсем. Ты там и будешь сидеть, да? Или зайдешь? Папе твоему позвоним. Мама пирог испекла, еще не весь съели.

— Не надо папе, — взмолился я. — И пирог не надо. Васю позови, пожалуйста.

Накручивая на пальчик светлый локон, Лиля задумалась. Меня начало потряхивать от того, насколько с ней было что-то не так. Не бывают двенадцатилетние девочки такими… умиротворенными, что ли.

Если бы в моей реальности Лиля хоть как-то соотносилась с понятием «под кайфом», то я употребил бы именно это выражение.

— Ладно, — кивнула Лиля, наконец, — Васю, так Васю. А от пирога зря отказываешься. Вкусный.

Мне было не до пирога. За то время, что понадобилось Лиле, чтобы сходить на чердак и вернуться, я весь извелся. Каждую секунду ждал, что хмырь решит зайти во двор, обойти дом. Что буду делать, если он меня увидит, я даже не предполагал. Бежать? Сдаваться? Притворяться мертвым, как опоссум?

— Вася не хочет выходить, — сообщила Лиля. — Может, все-таки пирог?

— Да отвали ты со своим пирогом! Что значит не хочет? Ты сказала, что я зову?

Лиля обиженно кивнула:

— Сказала, конечно.

— А он что?

— А он: «Передай этому придурку, чтобы шел домой». Это цитата, если что.

Я вдохнул, выдохнул. Повторил. Повторил еще.

Утром в школе все было нормально. Мы не ссорились. Что-то произошло уже после того, как я сбежал от отца. Что? В голову мне закралось подозрение.

— Слушай, а сходи еще раз. Спроси, что такого ему мой папа пообещал, если я все-таки пойду домой?

— И ходить не надо, — пожала Лиля плечами. — Обещал, что вернется Людочка.

Ничего у меня в голове не складывалось. Ничего не сходилось.

Мой папа — тот еще тип, но похищать девочку из семьи и шантажировать кого-то… Даже для него это казалось перебором. Я всегда считал его только домашним тираном, хотя особенно и не вникал, чем он занимается в свободное от контролирования моей жизни время.

— Людочка с ним ушла? С моим папой?

Лиля кивнула.

— И ты совсем не расстроилась?

Лиля покачала головой:

— Меньше народа, больше кислорода.

— Тебе не стыдно, Лиль? — ужаснулся я.

Она посмотрела на меня, как будто только увидела:

— А что я-то? Так мама сказала…

Происходили вещи, из ряда вон выходящие. Вещи, которые не укладывались даже в моей окутанной мороком голове.

Давая себе время на размышление, я прокрался к углу дома, посмотреть, чем занимается хмырь и увидел, как тот оживленно беседует с кем-то по телефону. Если он звонил отцу, времени у меня оставалось в обрез.

Я вернулся к открытому окну.

— Кто из ваших еще дома? — уточнил у Лили.

— Мама на работу вернулась, дядя Слава с нее и не приходил.

Через окна я в дома еще тоже не проникал. Наверное поэтому, переваливаясь через подоконник, едва не свернул шею. Еще и стул попался под ноги.

Шикарной обстановку у Васьки дома было не назвать.

Раньше меня это немного смущало. Почему-то мне казалось, что такой остановки хозяева обязательно стесняются. Слишком большое значение придавал виду дома, а не атмосфере в нем.

Раньше я никогда не задумывался о том, какой была бы моя жизнь, родись я где-то здесь, за городом. И каким человеком я бы вырос.

Держась как можно более отстраненно, я принимал свое положение за обузу, с которой буду вынужден мириться всю свою жизнь.

Я терпел побои и скандалы, но успокаивал себя тем, что живу в огромной квартире. Терпел вечный контроль, но не отказывался от дорогих (в масштабах нашего города, конечно) подарков. Терпел шепотки и хихиканья за спиной, но ценил хорошую одежду и вкусную еду.

Перелезая через этот чертов подоконник, я вдруг подумал, что потери, которые неотвратимо последуют за моей выходкой, ничего не стоят по сравнению с тем, что я могу приобрести.

Освободившись от отцовского поводка, никогда и никому не стану больше подчиняться, и другим не позволю, подумал я.

Это не так сложно, как кажется, подумал я.

«Ты — идиот, Барт», сказал кто-то в моей голове, и был совершенно прав.

Васькиного родного отца, я никогда не встречал, на фотографиях не видел, да и не слышал о нем, собственно, ничего. Нет, понимал, конечно, что с биологической точки зрения, он должен был где-то когда-то существовать, но в подробности не вникал. Было не особо интересно.

Мой собственный отец всегда казался мне гораздо более занимательной темой для разговоров. К слову, разговоры эти сводились обычно к моему собственному нытью. Смакуя подробности, я делился с Васькой тем, какие проблемы создавал мне отец, как именно он меня ущемлял и контролировал, и с какой бедной выдумкой он намеренно превращал мою жизнь в ад. Как на такое было не пожаловаться?

Васька, стоило мне начать скулить о своих горестях, обычно просто вздыхал:

— У тебя отец хотя бы есть.

Признаюсь, когда я взобрался по лестнице на чердак, то едва не ляпнул что-то вроде: «Теперь-то ты понимаешь, какой он гад? Лучше бы его не было!»

Сдержался. Вырос над собой, как говорится, или просто побоялся окончательно отвернуть от себя единственного друга.

Вошел тихо. Приподнял люк, который заменял на чердаке дверь, и осмотрелся.

Сколько помню Васькино обиталище, настоящей кровати в нем никогда не было. Не было ни шкафа, ни нормального письменного стола, ни — можно было и не упоминать — компьютера. Скрипучие доски пола закрывали половички всевозможных расцветок, единственное кресло было придвинуто к окну. На нем, прямо на коленках, Васька делал уроки в те дни, когда ленился идти вниз, за кухонный стол. Учебники и тетради, всегда аккуратными стопками, были сложены прямо на полу, а одежда хранилась в ящике, вроде сундука. Чистота и порядок, которых моя просторная комната никогда не видела, были здесь постоянными жителями.

Не знаю, что я ожидал увидеть. Бардак? Следы погрома? Избитого до полусмерти Ваську? Мое состояние дошло до того, что любой из вариантов я принял бы, как вполне вероятный.

Васька лежал на матрасе и пялился в потолок.

Когда моя голова, а потом и все остальные мои части, показались над люком, он сказал:

— Иди домой.

Я проскользнул в комнату и, как обычно пригнувшись, пошел к креслу. Отодвинул его от окна, чтобы хмырь с улицы меня не заметил, и сел.

— Иди домой, — повторил Васька.

— Что тебе сказал мой папаша? — спросил я.

— Иди домой.

— Куда они забрали Людочку? Ты сказал «они», так? Кто — они?

— Иди домой.

— Лилька меня напугала… Не припомню, чтобы они с Людочкой не ладили, но она вроде как рада…

— Ты глухой что-ли? — Васька даже взгляда не отвел от точки на потолке, которую так тщательно разглядывал. — Иди домой.

— Позвони ему, — сдался я. — Скажи, что я здесь. Он приедет, заберет меня. Завтра увидимся в школе, только я, скорее всего, не буду ничего помнить. Людочка вернется домой, если тебе это пообещали, и тоже не будет ничего помнить. А вот ты… Ты тоже не будешь помнить, скорее всего. Совесть не будет мучить. Хорошо же, нет?

Своей тирадой я хотел напугать Ваську. Может, получить ответы. Может, перетянуть на свою сторону. Только добился другого эффекта. Совершенно неожиданного.

Вообще, я много думал. Пока сидел между гаражами, думал. Пока крался через пол города, думал. Пока, умирая от страха, ехал в автобусе, думал.

Рассматривал надписи на руках, уже почти стершиеся. Вспомнил мамино: «Это невыносимо…». Перебрал мои собственные обрывочные воспоминания в школе, в машине.

Только сейчас, у меня будто кусочки пазла в голове сложились.

Что-то происходило. Со мной, с моими родителями. С Васькой вот теперь.

Картина получалась довольно прозрачная, хотя белых пятен на ней еще хватало.

Я не помнил что-то очень важное. Это что-то очень не нравилось отцу. Оно расстраивало мать. Они точно знали, что именно я забыл, в этом сомнений не было. Тот факт, что я сам этого не знал, ситуации нисколько не меняло. Кто-то решил за меня.

Кто?

Ну, кроме отца некому. Я так думал.

— С твоим отцом тетка была, — вдруг произнес Васька. — В возрасте уже такая. Тощая, как скелет. Она ничего не говорила, просто сидела и смотрела.

— Она Людочку увела? — осторожно уточнил я.

— Нет, говорю же, она молчала. Только отец твой говорил. Сказал Людочке: садись в машину, поедешь со мной.

— А она?

— Начала спорить, но та тетка просто посмотрела на нее, и она пошла. Мама тоже возмущалась, но она… — Васька всхлипнул.

— Посмотрела на нее, и все споры закончились?

Васька много сказал. В большую часть из сказанного я поверил, хотя похож рассказ был скорее на сказку. Плохой дядя пришел в дом. Плохой дядя привел в дом плохую тетю, которая всех, кроме Васьки, загипнотизировала. Они украли Людочку и ушли, пообещав вернуть ее, если Васька будет вести себя хорошо и делать то, что ему велено.

— Не, — выдал я. — С таким знанием они тебя вряд ли оставят. Подотрут все, как пить дать.

— Как они это делают? — жалобно спросил Васька.

Знал бы я, ответил бы, конечно. Пришлось говорить, как есть:

— Понятия не имею.

— Ты пойдешь домой?

— По своей воле? Нет. Если ты сейчас позвонишь моему отцу, я не сбегу.

Васька отвернулся к стене.

На чердаке стало тихо. Я высунулся из окна, посмотреть, что делает хмырь, но к своему удивлению не увидел ни его, ни машины. Это было странно. Кому бы он ни звонил, разговор, очевидно, закончился не в его пользу.

Не иметь даже предположений о том, что случится дальше, было неприятно.

— Мне тут кое-куда посоветовали обратиться, — обтекаемо сообщил я.

Васька спросил:

— Куда?

— В музей, — сказал я. — В краеведческий. Помнишь, мы на экскурсии были?

— И что там?

— Выясню. Или выясним?

Васька вздохнул:

— Выясним.

Он — хороший друг. Всегда был им, и всегда будет. Я уже говорил, что его не заслуживаю?

— Тебе-то это зачем? То есть, я рад, конечно, но мне кажется это опаснее, чем мы думаем.

— Если останусь здесь, с ума сойду, — Васька сел на матрасе. Лицо у него было мокрое. — Ты представить себе не можешь, как… Они будто и не люди вовсе… Мама, Лиля… Нельзя так поступать с… Ни с кем нельзя так поступать… А меня… Как будто я вообще никто…

Он начал захлебываться, но продолжал говорить и говорить. А я просто сидел и продолжал слушать и слушать, пока у него не закончились слова.

Потом мы сосредоточенно жевали пирог. Сидели за кухонным столом, пока за окном сгущались сумерки. Почти не говорили. Лиля заполняла тишину бессмысленной болтовней. Васька на нее старался даже не смотреть, а мне было интересно.

Как это работает? Что это вообще? Внушение? Гипноз? Нейро… какое-то там… программирование?

— А ты маму любишь? — спросил я у Лили.

Васька бросил на меня сердитый взгляд, который я с чистой совестью проигнорировал.

Лиля пожала плечами:

— Люблю.

— А дядю Славу, любишь?

— Ну… так… Он нормальный.

— А Васю?

— Что ты пристал, а? Конечно!

— Последний вопрос. А Людочку?

Лиля посмотрела куда-то поверх моей головы. Задумалась, значит. Я терпеливо — по крайней мере стараясь не показывать нетерпения — ждал.

— Да, я не знаю. Я ее не помню почти…

Три, максимум четыре, часа прошло, и Лиля забыла сестру, с которой всю жизнь прожила в одном доме. В одной комнате.

Эта моя мысль будто повисла в воздухе. На кухне стало чрезвычайно неуютно.

Васька поерзал на стуле:

— Скоро мои вернутся. Надо идти.

Лиля встрепенулась:

— Куда? Сейчас же дядя Боря приедет.

Я прикусил губу, чтобы не заорать.

Мы собирались стремительно, сосредоточенно, в полном молчании. Не хотелось нарушать тишину, чтобы не пропустить момент, когда рядом с домом припаркуется машина. Васька буквально залетел на чердак и уже спустя несколько минут вернулся оттуда с рюкзаком и курткой для меня. Еще минута, и он уже скрылся в ванной. Загремел там чем-то, полилась вода.

Я все это время бестолково таращился на Лилю.

Как это работает? Вопрос не давал мне покоя.

Горизонты моего сознания, конечно, слегка расширились, но осознать что-то настолько вопиюще нереальное все равно не получалось.

Лиля улыбалась. Лиля накручивала прядку на палец. Лиля выпила стакан молока и облизнулась, совсем по-детски. Я наблюдал. Пытался увидеть хотя бы призрак принуждения в ее действиях, но не увидел ничего, кроме вполне довольной жизнью девочки. Нервы у меня сдали.

— Ты ему звонила?

Она удивленно посмотрела на меня:

— Я не звонила.

— Отправила сообщение?

— Нет… — Лиля скуксилась, губы у нее задрожали.

Я услышал шум мотора на улице. Знакомо скрипнули тормоза. Хлопнула дверь.

Я метнулся к окну, выходящему во двор. Отец. Один.

Вышел из ванной Васька, остановился у меня за спиной, сказал:

— Бежим, если не передумал.

Мои мысли заметались. Бежать? Сдаться? Все происходящее казалось какой-то дешевой драмой. Соблазн спустить все на тормозах и вернуться в домашний уют был огромен, но я вспомнил данное себе обещание. Буду бунтовать до последнего. Никому не позволю решать за меня.

Перед тем, как окончательно податься в бега, я должен был хотя бы попытаться решить Васькину беду. Сделать, что смогу. Может быть выяснить что-то.

— Выходи с другой стороны, — сказал я Ваське. — Я догоню.

Не знаю, о чем в этот момент думал Васька, но спорить он со мной не стал. Только посмотрел как-то удивленно. Не ожидал подобной храбрости?

Сразу за дверью мы разошлись. Мой друг нырнул вглубь двора, а я потащился навстречу отцу. За калитку выходить не стал, остановился в нескольких шагах от нее. Спокойнее было, когда нас разделяла преграда, пусть она и состояла всего лишь из тонких досок.

Отец увидел меня и остановился по другую сторону калитки.

Когда я был совсем еще ребенком, Борис Иванович Киров казался мне великаном, вроде тех, что показывают в фильмах. Мне шестнадцатилетнему, давно переросшему отметку в метр-восемьдесят, продолжало казаться так же, с той лишь разницей, что великан из доброго и родного превратился в злобное чудовище.

Юношеский максимализм не приемлет менее экспрессивных заявлений, знаете ли.

Всю мою жизнь, отец был моей единственной проблемой. Из-за него я нехотя тащился домой после школы. Из-за него я давно потерял контакт с матерью. Из-за него я вздрагивал, если кто-то рядом совершал слишком резкое движение или повышал голос.

Я — нытик, не отрицаю, но в превращении меня в такого вот вечно скулящего сопляка, была и его огромная заслуга.

— Борис, — кивнул мне отец. — Набегался? Иди в машину, время позднее.

Он был серьезен. Он был серым от усталости. Он сутулился больше обычного, и от этого казалось, что куртка на нем — с чужого плеча. Мне было его совсем не жаль.

— Ты так и не ответил, — сказал я. — За что ударил меня тогда, в марте?

— Ты не брал трубку, когда я звонил, — вздохнул он. — Я вышел из себя. Извини.

Он извинился. Внутри у меня все словно заледенело. Даже в лучшем из своих настроений, он не извинялся. Даже перед мамой, даже перед Дарькой. Не иначе, случилось страшное. Может быть, грядет конец света?

Что бы там ни было, в его искренность я не поверил ни на секунду.

— Почему я не брал трубку? Где я был? С кем?

— Я не… — как ни старался он притворяться, в голосе все же слышен был нешуточный гнев.

Я решил дожать:

— Не говори, что не знаешь.

Перебить его на полуслове было отличным решением. Даже в самые громкие наши скандалы, когда мы оба переходили на крик и оскорбления, он не позволял его перебивать. Он бесился от этого невероятно.

— Ты не сказал мне. Ты мне вообще ничего не говоришь. Я понятия не имею, что с тобой происходит в последнее время. Как, ты думаешь, я смогу тебя защитить, если не представляю, что у тебя на уме?

— Где Васина сестра?

Он нахмурился, будто не ожидал этого вопроса:

— Она на важной встрече, я подвез…

Каждое слово он из себя буквально выдавливал.

— Вася другое говорит.

— Вася, наверное, что-то не так понял.

— Ты заврался, пап. Я у тебя, конечно, не гений, но и не настолько тупой. Кто с тобой был? Мою память тоже она обрабатывала? Почему я ничего не помню?

Все случилось неожиданно. Стремительно.

Он взорвался:

— Кто ты такой, чтобы меня допрашивать?! Щенок!

На меня обрушилось настоящее цунами.

Гнев. Отчаяние. Раздражение. Снова гнев.

Эмоции были настолько мощными, что я ощущал их физически, словно лицом к лицу столкнулся с ураганным ветром. Они едва не сбили меня с ног. Я потерялся в них. Попытался было найти среди нахлынувших, свои собственные чувства, но только глубже погрузился в пучину его переживаний.

Зная, что человек чувствует в тот или иной момент, можно просчитывать его дальнейшие действия. Тогда я этого, конечно, не умел.

Между нами была калитка. Между нами было шагов пять, не меньше. Оглушенный ощущениями, я упустил момент.

Огромная отцовская лапища схватила меня за воротник рубашки. Затрещала ткань, посыпались пуговицы. Я почувствовал, как сдавило шею.

— Побегал, и хватит, — прорычал отец.

Я задергался, вырываясь:

— Отпусти! — прохрипел. — Задушишь!

— И мало будет!

Он встряхнул меня так, что зубы клацнули, и потащил к машине, как котенка за шкирку. Я же, как тот самый котенок, из последних сил вцепился в забор.

Дышать мне становилось все труднее, в ушах звенело, а от прикушенного языка во рту появился привкус металла, но добило меня не это, а внезапное осознание того, что он и в этот раз может победить.

Приказать, заставить подчиняться, установить границы дозволенного, навязать свои правила, решить как и что мне делать. Мне самому в этой ситуации не оставалось места.

У меня даже имени собственного не было. Он назвал меня в свою честь.

«Ты — идиот, Барт!»

«Барт, возьми! Возьми, или поссоримся!»

«Барт, ты что? Уронил?»

Кто называл меня иначе? Знал ли этот кто-то, как я ненавижу имя данное мне при рождении?

Я собрал все, что было. Свое и чужое. Реальное и надуманное. Все эмоции, которые смог нащупать, собрал в один тугой и горячий комок и…

…выбросил из себя, туда, откуда они пришли. Обратно, в отца.

Рука, тащившая меня за воротник, разжалась. Я рухнул на землю, как мешок с песком. Ударился всем телом сразу. Попытался подняться, но не смог. Руки подвели, и я упал снова, едва не уткнувшись лицом куда-то в район отцовских ботинок. Одно короткое движение ногой, и я мог бы забыть о передних зубах.

Хорошо, что ему было не до меня.

Он сделал шаг назад. Еще один. Я кое-как приподнялся, чтобы посмотреть на него.

Так наверное выглядел бы человек, встретивший в своем дворе динозавра. Увидевший на своем парковочном месте летающую тарелку. Заставший призрака за рытьем в собственном шкафу.

Мне не нужно было чувствовать его эмоции, чтобы понять, насколько он ошарашен. Его просто разрывало на части от чужих чувств, и он понятия не имел почему это происходит.

Обеими руками отец вцепился в забор. Его шатало. Язык заплетался.

— Что ты сделал? — промямлил он.

Получилось совсем не солидно. Получилось жалобно.

Я легко прочел поверх всех его эмоций одну новую.

Всепоглощающий ужас от того, что поражение неизбежно.

Мне удалось встать. Горло саднило, локти и колени буквально орали от боли, но я изо всех сил старался держаться ровно.

Победить однажды недостаточно. Побеждать нужно раз и навсегда.

— Считай, что я перестал тебя жалеть, — сказал я ему. — Еще раз поднимешь на меня руку, будет хуже. Гораздо.

Я сам не знал, что сделал. Не знал, как сделал. Все это мне еще предстояло обдумать, пережить, понять.

Все равно, ощущение собственной мощи переполняло меня.

Я дал отпор. Я смог. У меня получилось.

Плевать, на физическую боль. Плевать на то, что будет потом.

Я напугал его, это стоило любой боли.

— Что ты сделал? — повторил отец. — Как ты… Почему… Когда…

Я изо всех сил старался за него не переживать. Абстрагироваться. Отключиться. Но он выглядел таким потерянным, таким беспомощным. Я сделал шаг навстречу ему.

— Иди домой, пап. Садись в машину и поезжай.

Он, наконец, сфокусировался на мне. Посмотрел, словно не узнавая.

Я попробовал снова:

— Мы потом поговорим. Как взрослые люди, поговорим и все выясним, хорошо? Только без рукоприкладства, ладно? Пап?

— Нет, — он качнул головой. В этом жесте было не больше жизни, чем в ветке, которая гнется под ветром. Мне показалось, что он не слишком хорошо осознавал происходящее.

— Нет — что? Не хочешь говорить?

— Я тебе не папа, Борис. Ты просто не можешь быть моим сыном…

Наверное, есть какая-то критическая масса абсурда, которой относительно здоровый мозг может сопротивляться.

Наверное, для меня эта масса уже была на предельно допустимой отметке. Слова, произнесенные отцом… человеком, которого я считал своим отцом… переполнили чашу.

Это было просто слишком. Слишком слишком.

Я расхохотался ему в лицо. Распугал, наверное, всех ворон в округе.

Столько пафоса и трагизма было в его словах, что у меня буквально началась истерика. Помятый и побитый я стоял перед человеком, который управлял моей жизнью, и ржал без зазрения совести.

Оглядываясь назад, я понимаю, что выжил только благодаря какой-то сверхъестественной удаче. Невероятному стечению обстоятельств, цепи мало связанных между собой совпадений. Достаточно было не случиться хотя бы одному, чтобы все полетело в пропасть.

В самом начале своего пути я вообще не соображал куда идти, как себя вести и что делать. В голове не умещалось больше мысли за раз, а планы строились не дальше одного хода. Как в настольной игре, где фигурка передвигается на единственное поле вперед, сколько бы не выпало на кубике.

Конечно, с тех пор я изменился. Чтобы превратить мое прошлое в настоящее, многим людям (и не только людям) пришлось приложить немало усилий.

Женькин дневник дал первоначальный толчок. Васька, хоть и оказался втянутым в мои проблемы против воли, подставил плечо. Еще мама, конечно, со своими подарками и намеками.

И Опала…

И Мелех…

Я забегаю вперед.

Отец пятился от меня, как от бешеной собаки, до самой машины.

Я смеялся. Крикнул ему вслед, что обязательно загляну в гости.

Мой страх перед ним улетучился, словно его никогда не было. Я даже не подозревал, насколько сильным было это чувство, пока оно не исчезло. Стало даже как-то пустовато. Авторитетов не осталось.

Васька оказался неподалеку. Лиля выглядывала из окна. Лица у обоих были ошалелые. Много ли они видели и слышали? Меня мало интересовал ответ.

— Так мы теперь не пойдем к музею? — осторожно спросил Васька.

Я обдумал вопрос. От одной проблемы, самой насущной, мне удалось избавиться, но Кира сказала, что я должен еще победить морок и вернуть подружку.

Не то чтобы я понимал, о чем речь, но звучало это интересно.

Вынес вердикт:

— Пойдем.

И мы пошли.

Не сразу, конечно. Сначала я принял душ, кое-как привел себя в порядок, снова поел и даже подремал. Времени до комендантского часа оставалось достаточно.

Васькины родители, вернувшись с работы, вели себя так, словно ничего не произошло. Я немного помучил их вопросами, но без толку. Все было как с Лилей. Легкая эйфория, заторможенные реакции.

— Я когда-нибудь вел себя так же? — спросил я Ваську.

Он пожал плечами:

— Я бы не сказал. Но ты до недавнего времени был тихий совсем, а потом…

— С цепи сорвался, да?

Истерика моя унялась, но я все еще продолжал хихикать не к месту.

Мой друг покрутил пальцем у виска. Я повторил его жест и снова заржал.

Мы вышли из дома за час до назначенного времени.

Я видел, что Ваське уже не особенно и хочется со мной, но отговаривать его малодушно не стал. Решил, что постараюсь не дать в обиду. Возомнил себя способным хоть что-то контролировать.

Мы тащились по неосвещенным улочкам.

Я спросил:

— Имя «Барт» тебе говорит о чем-нибудь?

Васька вздохнул:

— О «Симпсонах» говорит.

— И все?

— Вроде. А что?

— Кира назвала меня Бартом. И еще один мужик. И, мне кажется, кто-то еще так делал.

— Ты не похож на Барта Симпсона. Совсем не похож.

— Даже сейчас?

Васька промолчал. Некоторое время мы продолжали путь в тишине.

Потом вокруг нас выросла застройка. Не высотки, как в центре, и не маленькие дома вроде тех, где жила Васькина семья. Два-три этажа. Красный кирпич. Окна с белыми рамами — все, как одно освещенные, с силуэтами за занавесками.

Территория музея была втиснута прямо домами и проезжей частью, огорожена низким забором. Перешагнуть — раз плюнуть. Во дворе, прямо перед входом росли облезлые голубые ели. Плешивая клумба напоминала запущенную могилу. Само здание было приземистым, одноэтажным, словно вросшим в асфальт.

Сигнал громкоговорителя обозначил без четверти одиннадцать. Комендантский час приближался, а мы оба были слишком далеко от своих уютных норок.

— Ну, что теперь? — Васька нервничал.

— Подождем, — я тоже нервничал. — Только не здесь, не на виду.

— Чего подождем-то? — возмутился он.

Я поправил его:

— Не чего, а кого. Киру.

— Так у тебя тут свидание что ли?!

— Надеюсь, что нет.

Он неопределенно хмыкнул.

Дверь одного из подъездов — деревянная, не испорченная домофоном — была распахнута. За ней образовалось отличное темное местечко, которое легко могло вместить нас обоих. Я потащил Ваську туда. Как чувствовал, что маячить на виду — плохая идея.

Тускло блеснули фары, послышался шорох шин по асфальту. С дороги во свернула машина. Длинный седан, черный и весь отполированный, будто смазанный маслом, негромко урча мотором, прокрался мимо нашего убежища. По сравнению с ним, автомобиль хмыря из городской администрации мог претендовать разве что на звание «повозки». Такую махину на дорогах нашего захолустья я обязательно бы заметил, но, похоже, хозяева ее не выезжали днем.

Скрипнула дверь музея, на крыльце показался силуэт. По габаритам я узнал того мужика из парка, который хватал меня за голову и называл Бартом.

Седан припарковался у разрыва в ограде.

Тишина стояла мертвая. Настолько прозрачная, что я слышал шаги этого гиганта, хотя он и не особо громко топал.

Из салона авто донесся дребезжащий старушечий голос:

— Киров сломался.

Внутри у меня все похолодело, да и Васька мертвой хваткой вцепился мне в руку.

— Этого следовало ожидать, — сказал мужик. — Что с мальчишкой?

— Он исчез. Ушел из дома своего друга до того, как наступило наше время.

— Жаль будет, если первыми его найдут молодые.

— Да, жаль. Киров сказал, мальчик использовал талант.

— Талант?

— Именно.

Они молчали, наверное, минут пять. Мужик курил, по-плебейски сплевывал себе под ноги. Мы с Васькой, кажется, и вовсе не дышали.

— У меня нет для тебя решения, Мама, — сказал он, наконец. — Если морок не властен над парнем, с ним придется говорить.

— Или, наоборот, удостовериться в том, что он будет молчать.

— Мелех вам этого не простит.

— Мальчик нарушает законы Красного Дома, а Мелех вынужден им подчиняться. Его прощение не имеет особой ценности. Он и так прокололся, когда упустил девчонку…

— Как скажешь, Мама. Что теперь будет с Кировым?

— Он полезен и будет жить, пока будет полезен.

— Как и все мы.

— Да, как и все вы. Будь на посту, Ласлав.

— Я всегда на посту, Мама.

Они говорили обо мне, о моем отце, очевидно, только вот разговор был больше похож на шифровку. Фразы в отрыве друг от друга что-то, может, и значили, но общего смысла я не уловил. Какие законы я нарушил, например? Какие молодые должны — или не должны — меня найти? Что такое, или скорее кто такой, Мелех?

О том, что такое упомянутый «талант», у меня, правда, были кое-какие догадки. Оба они так выделили это слово, что стало ясно — речь шла не том, что я неплохо рисую. А о том, что я сделал с отцом несколько часов назад.

Седан растворился в ночи. Мужик скрылся за дверью музея. Васька принялся дергать меня за рукав:

— Это что было? Ты слышал? Слышал?

Кусочков пазла становилось все больше. Обрывки воспоминаний — образы, фразы — перемешались, превратившись в неудобоваримое нечто. Мне не хватало ключа, чтобы вскрыть этот шифр. Не хватало рамки, в которую я мог бы уложить открывшуюся мне картину.

— Кира, — прошипел Васька мне в ухо.

Единственный фонарь над крыльцом музея давал мало света, но Кира будто нарочно стояла прямо под ним. Откуда появилась? Когда? Я не заметил.

— Пойдем к ней? — снова засуетился Васька.

Я вдруг подумал, что затея наша — глупее некуда. С чего я вообще взял, что она действительно поможет? Поверил на слово? Почему?

Кира вскинула голову, словно прислушиваясь, а потом звонко крикнула:

— Долго будете прятаться?!

Розовые волосы, фломастерный макияж, отвратительный характер. Киру я все оставшуюся жизнь буду вспоминать с благодарностью. Не сведи она меня тогда с Опалой, все могло бы сложиться еще хуже. Тогда я не понимал, на какой риск она идет. Тогда я вообще мало думал об окружающих меня людях. Тоже мне, пуп земли.

Мы выбрались из укрытия. Шли не спеша, словно ничего необычного не было в столь поздней прогулке. Изображали из себя невесть кого. Точнее, я изображал, а Васька, уверенный, что я знаю что делаю, брал пример.

— Притащил все-таки лишнего, — с укоризной выдала Кира, когда мы подошли.

— Это кто тут еще лишний, — надулся Васька. — И никто меня не тащил, Я сам пришел.

— Ну-ну… — усмехнулась Кира. — Санчо-Панчо, значит? Ну, пойдем…

В музее все было знакомо. Не так знакомо, как после долгих лет, прошедших с экскурсии, а иначе. Словно в месте, куда заходишь время от времени, но особо не глядишь по сторонам.

Кира провела нас через пустые темные залы, в дальние помещения, заваленные хламом; толкнула неприметную дверь, за которой оказалась крутая лестница, уходящая вниз.

— И что там? — снова засомневался я. Очень уж не хотелось спускаться туда, откуда тянуло сырым холодом.

— Там ответы на твои вопросы, — сказала она так, словно это что-то могло мне объяснить.

Я пошел первым. Пару раз чуть не сверзился со скользких ступенек, но был подхвачен Кирой.

Внизу оказалась большая круглая комната. Гостиная. Неуютная, заставленная разномастной мебелью. Диваны, кресла, комоды и столики, серванты и стеллажи образовывали настоящий лабиринт, направленный в центр. Там, за огромным, поистине королевским столом, сидел уже знакомый гигантский мужик и еще трое. Древний старик, тощий до костлявости, смуглый и бородатый, как индус; объемная дама в цветастом платье и с высокой прической; и совсем молодая девушка — черноглазая, с короткой стрижкой.

Ядро Опалы. Заговорщики. Борцы с режимом.

Конечно, тогда я не знал, что это именно они.

Кира толкнула меня в спину:

— Иди, представься.

Я пошел, лавируя среди мебели, и, достигнув стола, остановился:

— Киров, Борис Борисович. Прошу любить и жаловать!

— Клоун, — прошипела за спиной Кира.

Встретили меня не очень радостно. Все четверо, включая здоровяка, состроили недовольные мины. Я не удержался и ответил им ослепительной улыбкой.

Старикан — лет сто ему было на вид, не меньше — прошамкал:

— И это нарушитель? Не слишком ли он юн, чтобы понимать, против чего выступает?

Здоровяк пробурчал что-то вроде:

— Это не его выбор.

Старикан разочарованно покачал головой. Полная дама сказала, вроде и не ко мне обращаясь:

— Бедный несчастный мальчик, как ему не повезло.

Я повернулся к Кире:

— Ты говорила, что постараешься помочь, а устроила смотрины. Это что? Клуб любителей истории родного края? Или собрание старьевщиков?

— Нас за тебя просили, юноша, — встряла дама.

Говорила она с легким, едва заметным акцентом.

— Она? — я покосился на Киру.

— Нет, другая девушка.

— Таинственная «подружка»? — что в моей голове все-таки задерживалось.

Они терпели меня. Игнорировали хамство и глупость. Четверо древних упырей, каждый из которых потенциально мог переломить меня пополам одним движением. Они морщились и кривились, но слушали молча.

Я посчитал тогда, что дело в моей уникальности.

Кира ругалась вполголоса, Васька пихал меня в бок, умоляя заткнуться. А я затыкаться вовсе не хотел. Впервые в жизни получив право голоса, я потратил его на то, чтобы высказать миру свои жалкие претензии. Начиная с того подслушанного разговора, заканчивая обвинениями в укрывании от меня какой-то страшной тайны. Я, представьте, даже умудрился им пригрозить.

В какой-то момент здоровяку это надоело.

Он тяжело поднялся из-за стола и… исчез…

Я задохнулся от удивления — вся бравада сразу куда-то делась.

Позорно взвизгнул:

— Что за…! — и оглянулся на Ваську. Нужно же было сравнить реакции, заручиться поддержкой.

Друг мой со скучающим видом разглядывал потолок, а здоровяк стоял у него за спиной. Я шарахнулся от них, споткнулся о какую-то тумбочку и рухнул с грохотом на пыльный ковер. Секунды не прошло, как надо мной нависла короткостриженная. Глаза у нее были черные и очень сердитые, но смотрел я не на них. Сложно было сосредоточиться хоть на чем-то кроме ее вдруг пошедших трещинами, потемневших губ, за которым обнаружился целый частокол невероятно острых даже на вид зубов.

— Хочешь побегать, мальчик? — прошипела она. — Или сдашься сразу?

Я рванулся ползком из-под нее. Пятился, собирая углы, обдирая ладони о жесткий ворс. Упырица, шипя, наступала.

Весь мой мир, все восприятие мое сузилось до единственной этой точки — ее раззявленного рта.

— Лена! — окрик здоровяка донесся до меня как сквозь вату. — Оставь его!

Никакой реакции. Она ползла на меня, будто не торопясь, но совершенно неотвратимо.

Что же, отстраненно подумал я. Меня сожрет чудовище, которое зовут обыкновеннее некуда.

Некоторые вещи запечатляются в памяти намертво, хотя сами события происходят как будто и не с нами. Я уперся спиной во что-то большое. Может, это был шкаф. Может, комод. Что бы это ни было, оно преградило мне путь к отступлению. Между нами оставалось не больше полуметра. Вытяни она руку, легко схватила бы меня за щиколотку. На ее перекошенном кровожадной ухмылкой лице мелькнуло торжество, черный язык облизал губы, и она рванулась вперед.

Я перекатился, но не слишком удачно. Что-то болезненно царапнуло ноющие ребра и они взорвались болезненным жаром. Кажется, я снова по-девчоночьи вскрикнул. Кто-то — может, старик — злорадно захохотал.

Ответом на этот хохот пришла обида.

Не притупленная, с привкусом поражения и бессилия, обида, а возмущенная, перемешанная с гневом и мстительным злорадством. Я уже знал, что делать. Неосознанно, интуитивно. Я собрал эту обиду в кулак, сжал и спрессовал ее до предела, а потом позволил взорваться. Удар получился направленным, точным и сильным.

Голова Лены мотнулась в сторону, словно я действительно ударил ее по лицу. Змеиное шипение захлебнулось, а взгляд, которым она меня наградила стал по меньшей мере озадаченным. В подвале повисла звенящая тишина.

— У мальчика настоящий талант, — прошамкал старикан, и прозвучали эти слова как приговор. — Оставь его, Лена.

— Да, — выдавил я, — играть с едой — дурной тон, Лена.

Она на меня все-таки кинулась. Шипя, как раскаленная сковородка, оскалившись и, кажется, метя куда-то в область шеи. Длинные ногти вцепились мне в плечи, пахнуло чем-то сладким, а потом…

Боль ушла, ушли страх и гнев. Я успокоился и расслабился, словно герой фильма, который получил дозу чего-то запрещенного. Тот факт, что к моей шее уже присосалась зубастая тварь, меня вообще не смущал, скорее наоборот. Я старательно задирал подбородок, чтобы обеспечить ей лучший доступ. До слуха донеслось довольное чавканье и урчание.

Сколько это длилось — не имею понятия. Несколько секунд? Часов? Время исчезло. Я плыл по волнам спокойной уверенности в том, что все идет замечательно, пока волны эти не превратились вдруг в острые скалы реальности.

Ощущения — по большей части неприятные — обрушились на меня сразу, лавиной. Чавканье сменилось звуками еще более характерными.

Я проморгался и увидел, что Лену мучительно рвет кровью. Зрелище было настолько отвратительное, что я сам едва не присоединился. Пришлось отворачиваться, делать несколько глубоких вдохов и только потом — вставать.

Меня шатало, рубашка была вся в бурых пятнах, а от адреналина шумело в ушах. Кира таращилась на меня, словно я вылез из могилы, а вот Васька… У него на лице было задумчивое и совершенно потерянное выражение.

Позже я узнал, что именно так работает морок. Ты видишь то, чего видеть не должен, но тут же забываешь об этом. Получается странное наслоение, которое сбивает с толку. Вот что-то произошло, и вот ты уже не помнишь, что именно. Вот действо продолжается, твое внимание схватывает кусочки мозаики, но составить из них цельную картину не может. Для здоровой психики это совсем не хорошо.

— Ядовитый щенок, — прохрипела Лена.

— Я предупреждал, — бросил здоровяк, и перевел взгляд на меня. — Жить будешь?

— Надеюсь, — ответил я, покачнувшись.

Он кивнул в сторону стола, приглашая занять место:

— Добро пожаловать в Опалу, талантливый мальчик.

2. Опала

Просматривая свои записи тех времен, я не устаю удивляться тому, насколько они беспорядочны и бестолковы. Насколько потерян был мальчик, который их делал. Насколько он был наивен. Насколько стремительно и далеко я от него ушел.

Признаться, иногда я ему даже завидую. Незнание — это все же благо, а погоня за истиной чаще всего приносит лишь горечь разочарования.

Я снова узнал, что моим родным городом управляют вампиры, и, конечно, снова впал в шок.

Главу правящей семьи звали «Мамой». Древняя, как само время, именно она накрыла город мороком. Именно она сделала из него ферму, где люди были лишь дойным скотом.

Мама точила на меня «зуб».

За что? За то, что я оказался носителем этого самого знания. За то что я, сам того не желая, оказался вдруг вне выстроенной ею системы. С помощью тетрадки, подаренной Женькой. С помощью неучтенного — а это оказалось событием из ряда вон выходящим — таланта.

Мой отец, после того как я сбежал, залез в мой рюкзак и нашел там то, чего не могло существовать в природе. И, конечно, тут же поделился с хозяйкой своим открытием.

Да, сюрприз. Он все время работал именно на нее, а не на город.

Передать не могу, как сильно я возненавидел его, когда узнал.

Десятки тысяч людей, окутанные мороком, его не волновали. Похищения и обращения детей с особыми талантами не нарушали его покоя. Только степень контроля над собственной семьей имела значение. А, ну еще и возможность выслужиться перед кровососами и безнаказанно чесать кулаки о собственного сына.

Такой правды я знать не желал, но и избавиться от нее было уже невозможно.

Сама того не желая, Лена оказала мне услугу.

Сложно забыть о существовании вампиров, если один из них тебя укусил. Боль в шее постоянно напоминала мне о том, что зубастая тварь пыталась пить мою кровь. Боль заземляла меня в те дни, позволяла нащупать тонкую границу, баланс между полным забвением и эпизодами осознанности. Кое-какие воспоминания удавалось сохранить на время, достаточное для того, чтобы они «прижились». Другие приходилось фиксировать иначе.

На третий день моего пребывания в подвале музея Кира положила передо мной пухлую тетрадь. Я заглянул под обложку и увидел чистый лист.

— Пиши, — сказала она. — Все, что приходит в голову. Желательно вперемешку, важное и чепуху, чтобы морок не подтер все начисто. Заведи привычку перечитывать предыдущие записи, перед тем, как сделать новую.

— Похоже на план, — сказал я. — Это поможет мне вспомнить?

— Хотя бы не забывать. Мне надоело рассказывать каждый раз заново.

— Каждый раз — это сколько?

Кира была на меня обижена, а я понять не мог, почему.

Думал, может, это связано с тем, что Лена продолжала болеть от отравления моей кровью; или потому, что я оказался фигурой куда более важной, чем она ожидала. Ей всегда не хватало внимания. И в те дни, и после.

В мою первую встречу с Опалой мы сидели рядом, в самом конце огромного стола. Васька дремал, устав бороться с мороком, Кира зашивала и бинтовала мою многострадальную шею, попутно прислушиваясь к разговору на другой стороне стола.

Ее губы едва не касались моего уха, когда она шептала:

— Они считают, что ты кем-то уже отмечен, но понятия не имеют кем.

Я спросил, что значит «отмечен» и получил еще одну дозу неприятного знания.

— Какой-то вампир напоил тебя свой кровью. Отметил, как свою добычу. Обычно, так не делают, потому что… Сам видишь, что с Леной.

С Леной все было действительно плохо. Ее продолжало тошнить, хотя было уже нечем; судороги не прекращались. В какой-то момент она даже начала бредить. Бормотала что-то на незнакомом мне языке, металась по продавленному дивану, куда ее уложил Ласлав (так звали здоровяка). То порывалась встать, то снова корчилась от боли.

— Она может умереть? — спросил я.

Мысль о том, что я вот таким образом могу кого-то убить (даже пусть это кровосос, который пытался мной пообедать), приводила меня в ужас.

— Если бы, — Кира состроила гримасу. — Они очень живучие.

— Это разве не хорошо?

— Она будет мучится целую вечность, если не найдется твой покровитель. Вообще-то, они именно так наказывают своих преступников, помнишь?

— Откуда я могу такое помнить?!

Кира вздохнула, а потом принесла тетрадь.

Лену увезли куда-то, Ваську отправили домой, а для меня Ласлав шкафами отгородил нечто вроде комнатки, вокруг того самого продавленного дивана.

— Поживешь пока здесь, с Гектором, — сказал он. — На улицу даже носа не суй, понял? Мама тебя ищет. Весь город на ушах стоит.

— Моя мама? — удивился я.

— Да не твоя мама, а Мама… Она — глава семьи, которая управляет этой чертовой фермой.

Они рассказывали снова и снова, но сохранить мне удавалось лишь ничтожную часть. Я задавал одни и те же вопросы, по кругу.

Полная дама (я узнал и записал ее имя — Марта) отчаялась первой. Из «бедного несчастного мальчика» я превратился в «безмозглого мальчишку, который нас всех погубит». Старикан, которого звали Гектор, проявил куда больше терпения. Может, ему просто нравилось слушать самого себя, но говорить он мог бесконечно.

— Мы не говорим: вампиры, не говорим: упыри. Люди Красного Дома, мальчик, и никак иначе, — вещал Гектор. — Древнейшая организация, вот кто мы. Люди еще колотили друг друга дубинами, когда был заложен фундамент Дома. Талантливые, мудрые, способные противостоять смерти — вот какие мы. Ты должен гордиться тем, что принадлежишь нашему виду.

— Нашему виду? Не «к нашему»? — я еще пытался острить.

Гектор на это только хихикал.

Я удивлялся, сомневался, постоянно что-то записывал. Картина понемногу обретала хоть какие-то очертания, хотя и вопросов оставалось много.

Ласлав с каждым днем становился все злее. Лене не становилось лучше, а о том где взять лекарство никто не имел понятия.

Сеансы чтения моих воспоминаний ничего не давали. Ласлав делал это при каждой возможности. Хватал меня за голову своей огромной рукой и рылся в моих мозгах. Жаловался, что шестнадцать лет моей никчемной жизни, попорченной мороком — это слишком большой промежуток времени для поиска.

— А вы не можете просто спросить у своих там? Вдруг, кто-то признается, — простодушничал я. В ответ получал взгляды полные брезгливой жалости.

Гектор объяснил:

— Никто не должен знать, что ты здесь. Задавать такие вопросы, все равно что напрашиваться на повторение судьбы Лены. Мама не прощает предательства, а именно это здесь и происходит.

— А мои родители? Они могут знать?

— Ты — не кандидат на обращение, — в который раз объяснял он. — Твоего имени нет ни в одном списке. Твой талант прошел мимо системы, но, уж поверь мне, случайно такого произойти не могло. Кто-то прикрыл тебя, еще в младенчестве. Вероятно, этот кто-то тебя и отметил. Твой отец, прости уж, просто собачка при Маме. Он служит не Красному Дому в общем, а лично ей. Знай он о твоем таланте, не стал бы его скрывать, а постарался бы пристроить тебя на самое теплое место, и заработать себе несколько очков благосклонности.

Я все чаще думал о маме. О своей маме, а не о страшном вампире, правящем городом. О том, что она-то как раз прекрасно осознавала, что со мной происходит. О том, как она хотела сказать мне что-то важное. Об обещанном ею подарке. Я думал, что она могла бы помочь, но молчал, не желая натравливать на нее своих новых «друзей».

Кира приносила новости из школы. Дарька, по ее словам, была в порядке, а вот из Васькиной (и остальных тоже) жизни морок меня вычеркнул.

Я попросил было Ласлава и остальных разузнать о судьбе Людочки, но от меня отмахнулись:

— Не до того.

Я спросил:

— А до чего тогда?

Не очень хорошо тогда понимал, что Опала из себя представляет. Чем занимаются. Понятно было, что у них с правящей семьей какие-то нестыковки, но в чем конкретно они заключались мне никто не рассказал. В конце концов я начал считать их чем-то вроде кружка по интересам.

Кира делала страшные глаза и многозначительно усмехалась, пытаясь показать, что знает больше, чем говорит. Думаю, тогда она сама знала немногим больше меня.

Конца моему заточению в подвале не было видно.

Мне говорили:

— Тебя ищут.

Пугали:

— Ты в опасности.

Обещали:

— Скоро все изменится.

Только ничего изо дня в день не менялось.

Я чувствовал себя зверушкой, подобранной против воли. Каким-то ядовитым хомяком, которого держали лишь для того, чтобы он не достался вредным соседям. И ухаживали за этим хомяком, если честно, из рук вон плохо.

Во-первых, в подвале музея было холодно, сыро и пахло плесенью. Я кутался в несколько одеял по ночам, литрами пил заваренный прямо в кружке горячий чай, но все равно не мог согреться.

Во-вторых, там не было окон. Жужжащие лампы под потолком заливали пространство тусклым светом, но я отчаянно скучал по солнцу.

В-третьих, обязанность меня кормить досталась Кире, которая испытывала странную привязанность к замороженным обедам. Они и древняя микроволновка стали моими неизменными спутниками.

О том, каким образом мне приходилось обеспечивать себе хотя бы элементарную гигиену, вообще предпочту умолчать.

Я был потерян, сбит с толку, слабо понимал, что делать дальше. Я мирился со своим заключением, потому что не видел альтернатив.

Инициатива никогда не была моей сильной стороной, спасибо папиному воспитанию.

Хоть какое-то разнообразие в мое подвешенное бытие вносили уроки самозащиты, которые затеял Гектор. Не из человеколюбия, конечно, а скорее все от скуки.

Он устал от моего нытья и искал повод «навалять» мне в обход запрета Ласлава. По нескольким оброненным им фразам, я понял, что Лена была ему не просто знакомой, так что и повод нашелся подходящий.

Было так.

В один из дней, с легкостью совсем не очевидной при его тщедушном телосложении, Гектор принялся двигать мебель. За несколько минут освободил пространство в центре подвала. Шкафы и комоды выстроились вдоль стен.

Он поманил меня к себе:

— Иди, разогреемся.

Шрамы на моей шее к тому времени уже затянулись и болели меньше, царапины на ребрах тоже. Впервые за неделю мне было почти не больно просто существовать. Нарушать это приятное состояние мне не хотелось, но кто бы меня спрашивал. Пришлось отложить тетрадку, уже на треть заполненную жалобами на жизнь, и выбираться из одеяльного кокона.

Я встал и прошел, куда было сказано.

— Ты, вероятно, не будешь сидеть здесь вечно, — включил «наставника» Гектор. — и вряд ли Мама оставит тебя в покое. Понимаешь, к чему я клоню?

— Мне нужно уехать из города? — посмел надеяться я.

Он вздохнул:

— Ты меня вообще слушал? Нет такого места на планете, где Красный дом тебя не достанет.

— Кроме этого подвала?

Раздражать людей у меня всегда получалось отлично.

Гектор закатил глаза:

— Ты должен учиться, Барт. Ты должен развивать свой талант. Как ты сделал это с Леной. Как сделал это со своим отцом.

— А это вы откуда знаете?

— Слухами земля полнится, — отрезал он. — Расскажи мне, как это было. На что ты опирался, какие чувства испытывал?

Я задумался. Потом попытался объяснить:

— Я слышу чужие эмоции, если они достаточно сильны. Ощущаю их как свои.

— Зеркало, — кивнул Гектор. — Продолжай.

— Когда отец на меня напал, я испугался очень сильно. Думал, он меня придушит, а потом почувствовал еще и то, что чувствовал он. Там много всякого было намешано, но такого, что точно не могло быть моим, понимаете? Я узнал, понял как-то, что это не мое. И отгородился. Отправил это обратно, туда, откуда оно пришло. С Леной получилось почти тоже самое, но более слабо что ли. Потому что я не ее ей возвращал, а свое попытался использовать. Не знаю, как объяснить.

Гектор в кои-то веки слушал внимательно. Мне даже показалось, что с искренним интересом.

— То что ты способен управлять своим талантом не будучи обращенным, говорит о многом, — сказал он. — Ты используешь его грубо и бездумно, но все равно — это большая редкость. Подумай о том, какое преимущество эта сила может тебе дать. Оно же практически безгранично. Хотя и путь к ней будет очень и очень долгим. Попробуй-ка прочитать меня, для начала…

Ох, если бы знать как…

Я уставился на него, как те дети, которые играют в телепатию.

Лицо довольно примечательное, смуглое. Аккуратные черты, восточный разрез глаз, живописные морщины, белоснежная в коротком ежике волос. Выразительное, наводящее на мысли о сказках про джиннов, лицо, совершенно ничего не говорящее мне.

— Я не знаю… Вы спокойны?

— Не угадал? — скривился Гектор. — Совершенно спокойны только покойники, а я, как видишь, вполне еще жив.

— Раздражены? — попытался я снова.

— Очевидно, у меня есть на это причины, но — нет.

С таким же успехом я мог бы пытаться прочитать эмоции стула.

— Вы… не знаю… обеспокоены?

— Еще один неверный ответ, и я тебя ударю, мальчик, — сказал он. — Начни уже пытаться по настоящему.

— Ну вы хоть подскажите!

Он залепил мне пощечину, а я не успел даже увидеть как. Было не слишком больно, но неприятно.

— Эй! — возмутился я.

Гектор ухмыльнулся:

— Ты сам попросил подсказать.

Он откровенно издевался, это было ясно как день. И получалось у него очень хорошо, я тут же полез защищаться.

— Планируете воспроизвести обстоятельства? Будете бить, пока я не пойму, что вы не остановитесь. Пока все заработает так, как вам хочется. Знаете, что? Меня уже били, бывало. Так что готовьтесь постараться как следует. И жалость свою, можете засунуть…

Я заткнулся на половине фразы, ошеломленный озарением. Словно в моменте увидел себя его глазами.

В нем было немного презрения, недоверия, надежды и… целый океан жалости. Обидной, унизительной жалости.

Гектор жалел меня, когда видел мое бессилие. Еще он опасался за мое будущее, боялся, что я не справлюсь с… чем-то важным, и это опасение, обращенное ко мне, плавно переходило на него самого. Он боялся и за себя тоже, и жалел и себя тоже. И я от него этой жалостью будто заразился. Глаза защипало, как перед слезами.

— Невероятно… — пробормотал я. — Это просто невероятно… Вам жалко меня, но себя вы жалеете куда больше… И кого-то еще? Лену?

Он кивнул:

— Она — мое дитя.

— Вы ее обратили, или что-то вроде этого?

Он кивнул снова, и тут же перевел тему:

— Чем дальше, тем проще тебе будет. Постарайся теперь сделать то же, что делал с другими. Верни мне мое.

Я не смог.

Он ударил меня. Больнее.

Я не мог сосредоточиться, как ни старался.

Он ударил снова. И снова. И снова. Жалость там или нет, но сострадания в нем не было ни на грош.

Я пытался сбежать, но куда там. Играючи, он отбросил меня от двери. На мягкое кресло правда, но приземление вышло неудачным. Я почувствовал, как по ребрам течет теплое. Запахло кровью.

Гектор застыл. Принюхался, как собака. На лице у него проявились и тут же исчезли черные трещины. Звучно клацнули зубы. Я осознал вдруг, что нахожусь в замкнутом помещении с самым настоящим вампиром. Понял, что убежать от него не смогу. Даже если моя кровь — это яд для него, где гарантия, что дело не закончится моей свернутой шеей.

— Может, хватит на сегодня? — спросил я, глядя на рубашку, по которой расползалось черное пятно, а в следующий момент в подвале стало темно.

— Гектор? — клянусь, мой голос почти не дрогнул. — Это плохая шутка, Гектор.

Сухой смешок раздался над самым моим ухом:

— Так заставь меня прекратить.

Я отскочил в сторону и тут же наткнулся больными ребрами на что-то угловатое. Комод? Сцепив зубы, замер. Прислушался, но ничего кроме собственного сердцебиения не услышал.

Где-то там в темноте бродило зубастое чудовище, а я понятия не имел, когда оно нападет.

— Гектор… — позвал я. — Гектор, я понял, что мне нужно тренироваться. Я буду стараться, обещаю, только…

Он схватил меня за шею сзади, будто тисками, а другой рукой принялся сдирать с шеи повязку, под которой скрывались едва зажившие шрамы от укуса. Я совершенно перестал хоть что-то соображать. Брыкался и визжал, стараясь вырваться. Отталкивал настырную руку, пытался вывернуться из собственной кожи, но будто дрался с призраком.

— Ты обидел мою дочь, поганец, — прошипел Гектор мне в самое ухо. — Неужели, думал, что я оставлю это просто так? Истечешь кровью, прямо здесь, как поросенок, а подружка твоя обнаружит холодный труп. Был мальчик, и мальчика не стало. О тебе никто и не вспомнит, Барт. О тебе уже все забыли…

Я честно пытался изо всех сил. Старался сделать свой страх осязаемым, панику — управляемой, чтобы можно было собрать их в кулак и ударить. Ничего не получалось. Страх был. Всепоглощающий, ослепляющий, густой, как кисель, из которого не вырваться. Бесполезный. Паника только застила разум, затапливала нескончаемым потоком.

Ни щита я из них не создал, ни кувалды.

Обмяк и смирился. Принял свою судьбу. Когда хватка Гектора вдруг разжалась, мешком рухнул на пол, а через секунду в подвале снова стало светло.

Я заморгал, не понимая, что происходит, и увидел, что Гектор ставит чайник на допотопную электроплитку. Он покосился на меня, разочарованно причмокнул:

— Видно я поспешил… Пока не готов ты, парень. Жаль, конечно, но придется идти медленным путем.

О, как я его ненавидел в тот момент. Хотя, конечно, не так сильно, как себя.

Наши тренировки продолжились и на следующий день, и на следующий за ним. Гектору все труднее становилось вывести меня на страх, но у него нашлись и другие рычаги.

Каких только не нашлось, если честно. После каждого «занятия» я чувствовал себя выпотрошенным не только физически, но и морально.

Дело понемногу сдвигалось с мертвой точки. Концентрировать силу для ощутимого удара не получалось, но читать эмоции Гектора выходило все лучше. Да и свои становились более понятными.

Я со временем научился ухватывать суть и тренировался уже эту самую суть использовать.

Когда приходили другие, я пытался считывать их эмоции исподтишка. Чаще всего терпел поражение. Ласлав был — закрытая книга. Марта при первой же попытке набросилась на меня с угрозами. Кира… С ней все было иначе. Она была человеком, девчонкой. Совсем другое дело.

Я понял почти сразу, что от контакта с объектом зависит очень много. С Гектором и Кирой у меня получалось лучше всего, потому что с ними я ближе всего и общался.

Кира еще и сама тянулась ко мне. Я ей, видите ли, нравился. Открытие, наверное, могло бы быть приятным, но для какой-то взаимности у меня просто не хватало сил. Поэтому я просто отстранялся, ставил между нами что-то вроде стеклянной стены.

Вообще, тренировки и редкие собрания Опалы были единственным, что помогало не сойти с ума взаперти.

— Не знаю, что делать, — говорил Ласлав, рассматривая меня словно противное насекомое. — Лене не становится лучше. Вопросов о ней задают все больше.

Я мучился виной. Не хотел, но все равно ее чувствовал.

В один из последних дней мая, едва музей закрылся для посетителей, Опала устроила внеочередное собрание. Мы с Гектором как раз собирались начать очередной спарринг, когда пришел сначала Ласлав, а потом и Марго с Кирой. Мне, вместо сеанса получения тумаков, было тут же поручено заниматься разлитием чая.

Да, это странно звучит, но чай они пили спокойно и даже с удовольствием. Гектор, кстати, был еще и самым настоящим фанатом шоколада. С орешками. Как это вязалось с тем, что фактически вампиром человек становился только после смерти, было загадкой. Особенностей физиологии не-мертвых мне никто так и не разъяснил.

Тема собраний не менялась от раза к разу. Обсуждала Опала всегда примерно одни и те же вопросы.

Как вылечить Лену?

Кто присвоил мальчишку?

Что делать с подозрениями Мамы?

Я уже знал, что члены Опалы, за исключение Гектора, работали на правящую семью. Марго заведовала городской больницей, Ласлав отслеживал благополучие юных кандидатов, а Лена представляла вампирский взгляд на местном телевидении. Она была персоной публичной, и ее отсутствие не могло остаться незамеченным. По мнению Ласлава оно уже становилось серьезной проблемой.

Кроме крови вампира, отметившего меня, лекарства для Лены не было. Так они говорили. Я, конечно, совершенно не представлял кто это мог бы быть. Меня спрашивали. Я воспроизводил целые тома воспоминаний, от самых ранних до совсем недавних, но там не нашлось ничего полезного. Морок прикрывал все самое важное.

Ласлав досконально проверил каждого человека, которого я мог назвать по имени, но ни намека на присутствие в моей жизни вампира не нашел. Ругался на меня за то, что я не борюсь с мороком. Ругался на Киру за то, что притащила меня. На Лену за ее несдержанность. Даже на себя бывало.

В какой-то момент я высказал вслух свои предположения о том, что моя мама могла что-то знать, но Ласлав сразу зарубил всю инициативу на корню.

— Твои родители очень близки к семье. Морок на них не распространяется, а это говорит о многом, — пояснил он. — Твоя мать вряд ли смогла бы держать такое в тайне. Я не единственный в семье, кто умеет рыться в чужих головах.

Я начал было спорить, доказывать, что моя мама давала мне намеки, но никто не стал меня слушать. Мне в принципе редко давали высказаться. Закончилось тем, что Марта предложила от меня вовсе избавиться. Причем сделала это, находясь в двух шагах от меня.

— Я подняла все записи, — сказала она, — но ничего не нашла. Он родился, ему сделали тест. Гена RH не нашли — да и не могли найти. Киров, его отец, не является носителем. На этом все. Дальше, все прививки по графику, все обследования по графику. Никакого намека на то, что он — потенциальный кандидат. Такое ощущение, что в моей больнице появился на свет совершенно другой ребенок, место которого занимает теперь этот вот болван. Мама, конечно, уже в курсе. Все мои архивы перерыты, персонал в ужасе. Кировы все отрицают и делают честные глаза. Хотя с Лидией особо не поспоришь, они продолжают стоять на своем. Семья роет во всех направлениях, и это лишь вопрос времени, когда кого-то из нас отследят. Мы все рискуем оказаться крайними, а значит от улики пора избавляться.

— Лидия? — уточнил я у Киры. — Это кто? Мастер пыток?

Кира негромко пояснила:

— У нее талант к подавлению воли. Она обычно приходит, когда кандидату наступает пора уйти из старой семьи в новую. Ну, чтобы никто не поднимал шума.

Я кивнул, а сам подумал про тетку, которая увела из дома Васькину сестру. Не она ли допрашивала моих родителей?

Гектор осадил Марту:

— Избавиться мы от него всегда успеем. Пока стоит подумать о том, кто вообще мог провернуть такой подлог. У кого могло быть достаточно влияния и наглости, чтобы скрыть кандидата, да еще и такого сильного?

— Это ни каким образом не возможно! — возмутилась Марго. — В моей больнице всегда был, есть и будет идеальный порядок!

— Однако, мальчик прямо перед нами, — улыбнулся Гектор, и я почувствовал к нему почти благодарность.

Они понятия не имели, что со мной делать. Может, изначально и были какие-то планы, но они рухнули, как только вышла на свет история с талантом. Тот, кто меня им подсунул, только добавил проблем. Они получили инструмент, который и выпустить из рук уже не могли, и как использовать не придумали.

— Что со мной сделают, если поймают? — спросил я.

— Сложный вопрос, — ответил Гектор. — Не будь ты отмечен, тебя бы обратили. Не будь у тебя таланта, на тебя бы просто наплевали. Подтерли память, как следует, и отпустили.

Я подождал продолжения, но Гектор молчал.

Тогда я спросил снова:

— Но талант у меня есть и я, как вы говорите, отмечен. Что будет если Мама до меня доберется?

— Что ж, — Гектор уселся поудобнее и обвел взглядом остальных, — подумай сам. Некто — бунтарь, прошмыгнувший сквозь заслоны системы, вдруг оказывается обладателем не только тайного знания о том, как все устроено, но и силой, потенциал которой трудно переоценить. Он пока еще сам не осознает, какую угрозу представляет для правящей семьи, но уже успел навести шороху и исчезнуть в радаров. Конечно, такому таланту зря пропадать не следует, думает глава семьи. Почему бы не обратить его себе во благо? Обратить бунтаря, а кровное родство сделает остальное. Однако, во время обращения выясняется, что этот несчастный уже кем-то присвоен. Это вопиющий случай. Присваивать людей без санкции Мамы никто не имеет права. На сцену выходит — точнее не выходит — еще один враг. Его нужно выявить и наказать, чтобы остальным было неповадно. Как это сделать, а, Барт?

— Не знаю, — прохрипел я.

— Я рассказывал о связи, просмотри свои записи потом, а пока… Будущий родитель всегда знает, когда на его дитя посягают. Он должен нести ответственность за того, кого присвоил, а значит, должен защищать его, должен следить, чтобы дитя не страдала больше приемлемого. Связь работает так, что родитель чувствует отраженную боль своего дитя. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Меня будут пытать… Будут пытать, пока не явится мой «родитель», а потом… Я в любом случае умру…

— И не забывай о тех заговорщиках, которые, по глупости своей, укрыли бестолкового бунтаря. Бунтарь обязательно выдаст их всех. Тем или иным образом его заставят назвать имена, адреса, планы. Он порушит все, и власть семьи останется непоколебимой.

— А Красный Дом? — я ухватился за воспоминание, как утопающий за соломинку. — Разве они не расстроятся, если потеряют такого талантливого кандидата?

— Даже если до них дойдут какие-то слухи пока семья платит налог, пока новостные выпуски не полны невероятными откровениями, а самому Красному Дому ничего не угрожает, они не станут вмешиваться. Если Мама решит прикончить все свое поголовье и развести его заново, их будут беспокоить лишь возможные перебои в поставках.

— В чем же тогда его смысл? — удивился я.

Гектор улыбнулся, словно снова предлагая мне подумать.

На самом деле я уже просто не мог перестать обдумывать его слова. И, пока собрание ходило по кругу в поисках ответов, мысли о собственной незавидной судьбе меня не оставляли.

Раздражала даже терминология. Родитель и дитя — слова как будто из семейного шоу. Вампир, который надкусил еду, чтобы на нее больше никто не позарился — так мне казалось правильнее. Родители у меня уже были, какие бы ни были, других не нужно.

Вообще-то, я был уверен, что моя мама знает все ответы. Откуда пришла эта уверенность? Кто ее знает. Тот факт, что меня категорически отказывались слушать — бесил невероятно. Чувство было новым и не слишком приятным, но у меня было достаточно времени, чтобы с ним свыкнуться.

Гектор ни днем ни ночью не сводил с меня глаз. Мучил ежедневными тренировками, готовил неизвестно к чему, но о том, чтобы выпустить меня на улицу не позволял и заикаться. Я извелся, придумывая способы улизнуть, но не дошел до реализации хотя бы одного из них.

Кира, с окончанием учебного года, начала приходить чаще. Делала вид, что вне подвала ей больше нечем заняться, а сама откровенно скучала и там. Иногда ее взгляд настолько откровенно приклеивался ко мне, что становилось неловко. Гектор посмеивался, но хоть не комментировал. Он тогда казался мне самым человечным их всех, и, видно, к Кире у него было больше сочувствия, чем ко мне.

Наши с ним тренировки становились все больше похожими на спарринги. Только Гектор нападал с помощью физической силы, а я кое-как отбивался с помощью таланта. Бессильная ярость, которая копилась внутри, давала хороший толчок для развития. Использовать ее было просто, но Гектору это не особенно нравилось. Он утверждал, что я микроскопом забиваю гвозди, а должен изучать микромир. Я не понимал, что он имеет ввиду, пока однажды оно не получилось само собой.

Шла, наверное, третья неделя моего заточения.

Кира принесла стопку архивных журналов для Гектора, посидела немного и собралась уже уходить, как я почувствовал это. Волну разочарования, исходящую от нее. Не просто эмоцию, а самую настоящую боль.

В Красном Доме говорят, что талант отражает личность носителя. Вроде как один и тот же ген дает разный эффект в зависимости от поведения, условий, строения психики. Носитель сам выбирает, как использовать данную от рождения силу. В тот день я, сам того не осознав, этот выбор сделал.

— У тебя что-то случилось? — вопрос вырвался сам собой.

Она передернула плечами:

— Ничего особенного, а что?

Искра надежды в ее голосе была настолько мала, что я едва ее не упустил. Мне следовало бы так же отмахнуться, сказать что-то вроде: «Да, ничего, показалось», но я уже не мог. Осознание того, что из этой искры я могу раздуть самый настоящий пожар, было слишком явным. Я потянулся к ней. К искре. Всем своим существом, и она загорелась ярче. Кира улыбнулась:

— Просто здесь у вас скучно, да и снаружи делать особо нечего. Когда приходилось пасти тебя в школе, хоть нужной себя чувствовала. А теперь… Мне и поболтать не с кем.

— И я оказался больше проблемой, чем проектом, ага?

— Именно. Сидишь тут вечно надутый, молчишь. В школе экшен устраивал, а теперь — само послушание.

— Мне тут каждый день такой экшен устраивают, что школьному до него, как до луны. Хотя, — я выразительно скосил глаза на Гектора, который нас будто бы и не слышал, зарывшись в свои журналы, и прошептал: — немного непослушания мне бы не повредило.

Я боялся, что упущу момент. Боялся, что потеряю контакт и все придется начинать заново. Из-за того, что я нравился Кире, она была самой удачной мишенью, но стрелок из меня пока был никудышный. Я действовал осторожно, по наитию, а не по знанию. Тащил искру Кириной надежды на поверхность. Туда, где она не тонула бы в негативе и сомнениях. Туда, где я смог бы ее использовать.

У меня получилось. Взгляд Киры заметно потеплел. Я улыбнулся ей уголком рта и легким кивком указал на выход из подвала. Несколько секунд мы смотрели друг на друга молча. Она, наверное, выискивала на моем лице признаки подвоха, а я делал вид, что особо ни на что и не рассчитываю. Наконец, она приняла решение.

Притворно ахнула:

— Ой, Гектор, а можно мне Барт наверху поможет? Там нужно стеллаж подвинуть немного…

Старый вампир кивнул, не поднимая головы:

— Только перед окнами пусть не мелькает.

Я деланно нехотя поднялся с дивана:

— Нашли силача, — и подмигнул Кире.

Она подмигнула в ответ.

Могущество. Слово, конечно, пафосное, но то свое состояние я ощущал именно так. Думал, это что же получается? Я смогу вот так с каждым? Играть на чужих эмоциях? Заставлять людей поступать, как мне захочется. А если вот так вот раздуть в ком-то страх? Нет тех, кто ничего не боится, верно? Гектор сказал: совершенно спокойны только покойники, но себя к ним не отнес. Значит и с вампирами я смогу так же?

Поднимаясь по лестнице, я решил подкрепить успех. Поймал Киру за руку, благодарно сжал пальцы и улыбнулся. Надежда, которую я так старательно тащил из глубин ее души, засияла почти зримо.

Я не мог читать мыслей, не знал, о чем Кира думала, но этого мне и не надо было. Мысли хоть как-то подконтрольны человеку, но эмоции… С ними все гораздо сложнее.

— Я подумала, что ты хочешь поговорить, — сказала она, когда мы оказались наверху. — Чтобы Гектор не слышал.

Тогда у меня еще было немного совести, наверное. Откровенно врать язык не поворачивался, но и момент упускать было нельзя. От желанной свободы меня отделяло всего ничего и действовать нужно было наверняка.

Кира не в чем не была виновата. Ну, может только в том, что так близко сошлась с вампирами. Статус кандидата ее совсем не расстраивал, и со своим вероятным обращением она смирилась. Пыталась, так сказать, извлечь максимальную выгоду. У нее на это были причины. Позднее я узнал, что бывают отцы гораздо хуже моего. Такие, по сравнению с которыми и вампиры вполне могли сойти за хороших ребят.

Мой план зависел от такого количества удачи, что я сомневался — выполним ли он в принципе. С талантом поначалу всегда все очень неопределенно. Недостаточно понимать механику, нужно еще и уметь под нее подстраиваться, но мотивация творит чудеса.

Между мной и Кирой было не больше метра. Одного шага хватило, чтобы оказаться к ней практически в плотную. Я наклонился к ней, а она запрокинула голову. Наши глаза встретились, и я утонул в буре ее чувств. Близкий контакт, открытость, порожденная надеждой, сделали свое дело. Она раскрылась полностью, позволив мне заглянуть в самую глубину своих потаенных мечтаний, опасений, страхов. Я как-то мельком подумал еще, почему же она мне совсем не нравится? Любой другой парень, оказавшись в такой ситуации, был бы счастлив, разве нет?

Я нашел, что искал. Немного страха, затаившегося в глубине. Чего она боялась было не важно. Я ухватился за этот страх и потянул, как недавно надежду, наверх. Только не аккуратно, не осторожно, а рывком. Чтобы он, появившись будто из ниоткуда захватил Киру сразу, не дав ничего осознать и сориентироваться.

Сработало лучше, чем я мог предположить.

На секунду ее глаза расширились, а потом она отпрянула от меня, словно опасаясь удара. Прикрыла голову руками, попятилась, пока спиной не уперлась в стену. Я сделал шаг к ней, и еще один. Снова, по наитию, не понимая, что и почему делаю, поднял сжатый кулак.

— Пожалуйста, не надо! Я ничего не сделала! Пожалуйста! — забормотала Кира. — Ничего не сделала!

Я подошел еще ближе, навис над ней. Вряд ли она видела именно меня, скорее всего страх нарисовал какой-то более привычный образ, но глаза, которыми она на меня смотрела я никогда не забуду.

Мой отец когда-то говорил: «Ничто не дает такого удовлетворения, как власть!» Я тогда думал, что он о своей работе. О том, как ему нравится управлять людьми, быть уважаемым человеком. И только в тот момент, когда, сползая по стене на пол, Кира шептала:

— Не надо, пожалуйста, не надо больше! — я осознал, что именно он имел ввиду.

Внушать страх. Чувствовать свое превосходство. Быть способным решать чужие судьбы, даже просто в моменте. Видеть, как у твоих ног корчится человек, с которым ты можешь поступить как тебе заблагорассудится. Понимание переполнило меня и тут же к горлу подступил тошнотворный комок. Я сбился с настроя, утратил контроль. Взгляд Киры тут же сконцентрировался на мне. Она словно только что поняла, где находится. Спросила:

— Барт? Что ты делаешь?

Я побежал.

Через тусклые залы, по скользкому полу, огибая витрины и стеллажи. Молясь о том, чтобы внешняя дверь осталась открытой. Крик Киры настиг меня:

— Гектор! Гектор! Барт убегает!

А вот и холл. Билетная стойка. Окошко гардероба. Дверь на улицу с ручкой, захватанной тысячами пальцев. Я влетел в нее с разбега, толкнул, и она подалась. Открыто! Чья-то рука вцепилась мне в воротник рубашки, но инерция оказалась сильнее. Я, не оглядываясь, рванулся вперед и оказался на залитом солнцем крыльце. Промелькнули под ногами ступени, брусчатка, асфальт. По сторонам замелькали дома.

Я бежал, как никогда до того не бегал. Спасибо Гектору и его тренировкам, за то, что я не только не потерял форму, но и стал, наверное, даже чуточку сильнее.

На одном из поворотов, уже на полпути к своему дому, я оглянулся и не увидел погони. Только несколько прохожих наградили меня неодобрительными взглядами, а в остальном — ни единого признака вампиров или их приспешников, можно отдышаться. Я не стал маячить на открытом пространстве, нырнул во дворы, забился в какой-то закуток за трансформаторной будкой.

Все это немного напоминало тот день, когда я убегал от отца. Только на этот раз уже не чувствовал себя совсем беспомощным, выброшенным на берег необитаемого острова слабаком.

По городу, до самого центра, где толпились многоэтажки, я буквально крался. Прятался, скрывался, пока, заглянув за очередной угол, не почувствовал себя вдруг полным придурком.

Зачем я это делаю?

Вопрос повис в вакууме сознания.

Откуда я иду?

Еще один выстрел в пустоту.

Что вообще происходит? Какой сегодня день? И… почему у меня болит буквально все тело?

Не скажу, что забыл все и сразу, но образы прошедших дней помутнели и расплылись. События, которые происходили со мной, стали чем-то вроде отрывков из полузабытого фильма. Я словно раздвоился. Одна часть меня все еще помнила, но не верила, а вторая… Вторая просто устала и хотела домой.

Кстати, выполнить именно это желание казалось проще простого. Родной район уже высился вокруг меня.

Во дворе было тихо. В песочнице на детской площадке копошилось несколько малышей, их мамочки сидели там же, на скамейке. Пара ребят постарше делала вид, что играет в баскетбол. За ними, привалившись к дереву неподалеку, наблюдал незнакомый мне мужик в строгом сером костюме.

Я скользнул взглядом по парковке перед домом и с облегчением обнаружил, что отцовской машины там нет.

Ключа у меня, естественно, не оказалось. Планируя побег, я даже не думал о том, что буду делать, если у меня все получится. Настолько далеко надежды не распространялись, и вылилось все в очередную глупость.

Я поднялся на этаж на лифте, потоптался перед дверью и на дурака нажал кнопку звонка. Знакомая трель донеслась из-за двери, но кроме нее — больше ни единого звука. Ни Дарькиной беготни, ни легких маминых шагов.

Никого нет дома.

Удивительно, насколько избирательна память, даже нетронутая мороком. Только осознав, что дверь мне никто открывать не собирается, я вспомнил, что родители собирались уезжать. И, как оказалось, даже мой побег из дома не смог их остановить.

В то, что мама уехала по собственной воле, мне верить не хотелось. Ее или отец заставил, или морок, который подтер воспоминания о том, что у нее пропал сын. И куда делась Дарька? Ни ее, ни меня в эти поездки никогда не брали, оставляя либо на соседку, либо — когда мы были помладше — на няньку. Кого попросили присмотреть за моей сестрой в это раз?

Я сел на холодную ступеньку. В квартиру нужно было попасть обязательно. Зачем? Снова — ответа нет, только ощущение того, что это необходимо. Оставалось только придумать, где раздобыть ключ.

Мои раздумья прервал грохот подъездной двери. Снизу послышались шаги. Я затаил дыхание, гадая, как высоко этот нежеланный посетитель планирует подняться. Лифт он не вызвал, значит, шел на невысокий этаж, так? Наша квартира находилась на девятом.

Никто не пойдет на девятый этаж пешком, значит мне можно не волноваться.

Так я себя уговаривал, пока шаги раздавались совсем далеко, но стоило им зазвучать всего парой пролетов ниже, эти уговоры действовать перестали. Я уже приготовился бежать, сам не зная куда, когда по лестнице гулко разнеслось:

— Выше только чердак и крыша, Борис. А летать ты, мне думается, еще не научился.

Мужской голос не был знакомым. Он не принадлежал ни моему отцу (это, наверное, был бы не худший вариант), ни Гектору, ни Лаславу (что было бы хуже), а значит, этот некто пришел от Мамы (вариант самый нежелательный). К тому же, он назвал меня моим обычным именем. В подвале все говорили — Барт, хоть я и постоянно забывал почему.

С другой стороны — этот некто был живым. В прямом смысле, или относительном — не суть. Если он чувствует, значит, мой талант не будет бесполезен. Я приготовился продать свою свободу как можно дороже. Адреналин хлынул потоком. Наверное из-за этого я наплевал на скрытность и крикнул:

— Не узнаем, пока я не попробую! — перед тем, как рвануть вверх по лестнице на технических этаж.

Вампиры двигаются быстро настолько, что за ними не уследишь. Гектор, когда выходил из себя, устраивал мне такие догонялки, после которых я часами не мог прийти в себя. Ласлав тоже, находясь вдали от любопытных взглядов, не заморачивался медленным перемещением из одной точки в другую. На мой вкус — это было чистое позерство, но они так делали. Так сделал и этот.

Я и нескольких ступенек не успел пробежать, как уткнулся в кого-то и отлетел бы назад, пропахав затылком весь путь обратно, если бы он меня не схватил. Тот самый мужик в сером костюме, которого я видел во дворе и который, я был уверен, в мою сторону даже не смотрел.

Стальные пальцы крепко вцепились в мое плечо. Я попытался вырваться, но куда там. Держало будто клещами.

— Соскребать тебя с асфальта было бы удовольствием ниже среднего, — сказал он, тщательно выговаривая каждый слог. — А утешать мать, потерявшую сына из-за его беспросветного идиотизма, еще хуже. Не так ли, Борис?

Он выглядел обычно. Ни выдающегося носа, как у Ласлава, ни живописных морщин Гектора. Обычный мужик, лет сорока. Темноволосый, сероглазый, высокий. Его серый костюм оказался самой настоящей «тройкой» — я такие только по телику видел. Не хватало только цепочки от часов, свисающей из кармашка жилета. Еще и эта странная манера говорить, будто иностранец старается изо всех сил сойти за местного.

— Вы кто? — спросил я.

Он ехидно улыбнулся:

— Считай меня… хм… Другом семьи…

— Мамин прихвостень? — предположил я. Откуда только слово такое вспомнил.

Он поморщился:

— Не стать бы нам жертвами терминологии, Боря. Ты действительно собирался прыгнуть с крыши?

Я обдумал вопрос. Почему-то именно этот вампир меня совсем не пугал. То есть, я, например, привык к Опале, но они все равно не внушали доверия. Даже Гектор, который меня учил, все равно воспринимался, как потенциальный враг, не говоря уже об остальных. С этим такого ощущения не было. Может, включился мой талант, может, что-то еще, но я был уверен — он мне не навредит, потому и сказал:

— Не думаю, что хватило бы смелости.

— Хорошо. Значит, я могу тебя отпустить, — сказал он с каким-то облегчением и тут же разжал хватку. Я покачнулся, но устоял и остался на месте. Бежать все равно не было смысла.

— А что вы там сказали про безутешную мать?

На этот вопрос отвечать он, кажется, не собирался. Только хмыкнул, достал из кармана связку ключей, и спросил:

— Не хочешь зайти, пока не слетелись менее вежливые твои друзья?

Ключи у него в руке были моими. Даже брелок в виде пластикового солдатика никуда не делся.

— Откуда у вас…

— Друг семьи, помнишь?

Он отдал ключи мне, а потом терпеливо подождал, пока я трясущимися руками отопру дверь.

Я думал, придется мне его приглашать, или нет.

Кира обмолвилась, что это одна из немногих удачных догадок писателей и сценаристов. Только дело не в магии какой-то, как в фильмах обычно говорится, а в чем-то вроде прописанной на подкорке моральной установки. Вроде заповеди, что ли.

Приглашать друга семьи не пришлось.

Он легко перешагнул порог и, явно зная куда идет, направился в гостиную. Только обронил на ходу:

— У нас не так много времени. Поторопись. Ищи там, куда твой отец никогда не заглядывал.

— Что искать? — уточнил я, проходя в кухню — в мамино царство.

— Откуда мне знать? О…

В последнем возгласе было столько эмоций, что я застыл на месте. Замер, весь обратившись в слух. Без толку. Тишина установилась такая, словно я в квартире один.

Любопытство.

Оно погнало меня из кухни в гостиную. Оно заставило красться, будто я вор в собственном доме. Оно же превратилось в нечто совсем незнакомое, когда я увидел лицо вампира, смотрящего на фото моей мамы.

Отец никогда на нее так не смотрел.

Мне было шестнадцать, и свою единственную романтическую связь я практически не помнил, но узнал ее с первого взгляда. Этот вампир пялился на снимок как будто в нем заключалось все счастье и вся боль его мира. Мне стало стыдно, как будто меня поймали за чем-то непристойным. Я откашлялся, привлекая внимание, и он перевел на меня осоловелый взгляд.

— Ты очень на нее похож, — сказал, как ни в чем не бывало.

— И на вас тоже, — выдал я.

Только слепой бы не увидел, что еще лет двадцать и нас этим вампиром будет не отличить. Те же волосы, тот же тонкий нос, форма бровей, разрез и цвет глаз. На секунду я даже обрадовался, представив, что Киров — мне не отец. Это очень многое объяснило бы, включая то, что он меня всю жизнь ненавидел.

Не знаю в общем, чего я ждал, но вампир только моргнул озадаченно, а потом усмехнулся:

— Как было бы просто, окажись ты прав, Борис. Но просто не бывает никогда. Ты что-то нашел?

Разочарование — поганое чувство. Не советую.

— Я не знаю, что искать. Посмотрел везде, ничего нет.

Он раздраженно дернул плечом и, обогнув меня, как досадную помеху на пути, прошел в кухню сам. Захлопали дверцы шкафов, скрипнула духовка, щелкнула крышка чайника.

— Мультиварка… — вспомнил я и бросился туда. — Посмотри в мультиварке.

Мама говорила про подарок, который почему-то нужно прятать от отца. Я терялся в догадках, а потом стало не до того. Было бы здорово — хотя и слегка нелепо — найти в пустой мультиварке все ответы на свои вопросы.

Удовлетворенный смешок вампира сказал мне, что я не ошибся.

Он протянул мне пластиковую баночку с таблетками. Обычную, звучащую как детская погремушка. Из опознавательных знаков только написанные маркером несколько цифр и букв: 76NZR8312. О чем это могло мне сказать? Да ни о чем, конечно.

Я внимательно рассмотрел баночку, прежде чем открыть. Внутри — вот удивительно — оказались обычные на вид бледно-розовые капсулы. Не много. Штук двадцать или около того.

— И что это? — тупо спросил я.

— Тебя ведь кто-то укусил, верно? — задал свой вопрос вампир.

Моя шея предательски зачесалась, но сумел лишь пожать плечами в ответ. Его это, кажется, позабавило.

— Что стало с тем, кто тебя укусил?

Я вспомнил Лену.

Как она вообще могла вылететь у меня из головы. Зубастая хищница, которая пыталась попортить мне шкуру и до сих пор мучилась страшнейшим отравлением. Совесть по ее поводу меня, конечно, еще мучила, но как-то очень уж отстраненно.

— Плохо стало.

— Не удивительно. Ты добил его?

Странный вопрос. Странное предположение. Странный диалог.

— Это был… — начал я. Хотел сказать «друг», но слово застряло в глотке. — Нет, ему все еще плохо.

— Знаешь, почему?

— Потому что я уже надкушенный.

Он рассмеялся. Неожиданно и очень по-человечески. Оценил, так сказать, термин.

— Это лекарство, — пояснил, отсмеявшись. — Твоя мама надеялась, что ты встретишь друзей среди вампиров и оставила тебе это, очевидно, не рассчитывая на их сдержанность. Одна капсула, и все пройдет. Ума не приложу, откуда Ева их взяла…

Подарок предназначался не мне. Обидно.

— Зачем мне лечить вампира, который пытался меня съесть? — спросил я, как мне хотелось бы думать — с вызовом.

Тогда я не знал, с кем разговаривал. Тогда я, наверное, думал, что его хорошее отношение к моей матери делает и меня в чем-то особенным.

Он посмотрел на меня как на нашкодившего котенка. Бросил выразительный взгляд на мою покусанную шею. Вздохнул.

— Вампира, укусившего тебя, нужно или добить, или вылечить. Зависит от обстоятельств. Обрекать кого-то на вечные муки — не лучший способ налаживать связи, а связи тебе нужны.

Я пожал плечами. Память очень вовремя дала сбой. Сознание подернулось дымкой. Прошлое снова превратилось в кашу.

— Морок все еще на тебя действует? — удивился он.

Я снова пожал плечами. Ощущение того, что я вышел на сцену в самой середине спектакля, понятия не имея о том, какую роль в нем играю, вернулось во всей своей красе.

— Посмотри на меня, — он шагнул ко мне, в кухне вдруг стало тесно как в узком ящике. — Талант имеет ту же природу, что и эмоции. Ты знаешь, какой у тебя талант?

— Ну… Я неплохо рисую… — промямлил я.

— Соберись, — он схватил меня за плечо. — Вспоминай.

— Что?

— Борис, вспоминай, или я сверну тебе шею, — серьезно сообщил он. Настолько серьезно, что я ему сразу поверил и будто включился. В голове прояснилось. Всплыли более менее связные фрагменты воспоминаний прошедших недель. Наверное, и взгляд стал более осмысленным, потому что вампир негромко вздохнул и тут же продолжил лекцию:

— Талант имеет ту же природу, что и эмоции. Морок — это талант, чужая воля. Почувствуй как она проникает в твое сознание, и закрой вход. Отсеки ее.

Мой мозг отказывался понимать его слова. Он словно говорил на незнакомом мне языке. Осознание приходило волнами. Вот я на кухне, знакомой с детства, и незнакомец пытается мне что-то объяснить. Вот я вспоминаю Женькину тетрадку, Киру, Опалу, Гектора и остальных. Вот вопрос: куда делась Дарька? И следом за ним: как там Васька?

К горлу подступила тошнота. Он брезгливо отшатнулся, пробормотал:

— Бестолочь.

Я попытался обидеться, но меня отвлек голос. Знакомый вроде бы.

— Судья… — произнес он.

Я оглянулся, узнал — хоть что-то — Ласлава. Из-за его широкой спины выглядывала Кира, строила мне зверские рожи.

— Ах, вот оно что, — вампир заметно расслабился. — Я должен был догадаться, что ты имеешь к этому отношение. А Гектор, наверное, позарился на мальчишку?

— Лена, — сухо сообщил Ласлав. Его взгляд не предвещал мне ничего хорошего.

Вампир кивнул на баночку в моих руках:

— Желаю ей скорейшего выздоровления, — и исчез будто его никогда не было.

Ласлав не стеснялся в выражениях. Кира вздыхала и причитала на заднем фоне.

Баночку с капсулами у меня изъяли, меня самого встряхнули и выругали последними словами. Я почти не обращал на это внимания. Что-то зацепилось за край сознания, какая-то мысль не давала покоя. Что-то, что мне сказали. Какая-то подсказка.

Ласлав продолжал ругаться. Кира поминутно выглядывала в окно. Я медленно, но верно сходил с ума.

Они чего-то ждали.

Мне казалось — нападения, и я не понимал, почему мы не уходим.

— Ты не должен был… Так…— сказала Кира, не глядя в мою сторону.

Я и сам знал, что не должен был. Чувство вины перед ней никуда не делось, тем более что она определенно была обижена. Молчание я выбрал как лучший способ не сделать еще хуже.

— Ты знаешь, кто это был? — спросила она, видно, поняв, что извинений не дождется. По тому как она выделила это «кто», я догадался, что вопрос важный. У меня, конечно, были и свои версии на этот счет, но послушать и другое мнение не мешало бы.

— Не знаю. Расскажи.

— Все равно забудешь, — отмахнулась она, но не замолчала. — Это Мелех. Судья Красного Дома.

Имя оказалось знакомым. Я его уже слышал. Как и когда — другой вопрос.

— И кого же он судит?

Кира пожала плечами:

— В том-то и дело — кого посчитает нужным. Уверена, Ласлав, когда его увидел, попрощался с жизнью. Думал, по его душу пришел. А оно вон как обернулось… Что он тебе сказал?

«Талант имеет ту же природу, что и эмоции. Морок — это талант, чужая воля».

Слова прозвучали у меня в голове, как будто говоривший их стоял рядом. Я повторил их. Кира ошалело уставилась на меня.

А потом время замедлилось.

Как в slow motion я увидел входную дверь, пролетевшую вглубь прихожей. Ласлава, который с невероятной для его габаритов ловкостью от нее увернулся и бросился к входу в квартиру. Там, куда мой взгляд уже не мог завернуть, началась возня. Послышался треск дерева и я понял, что мебели в прихожей пришел конец. Потом Ласлав заревел, как раненый зверь. Кто-то победно ухнул.

— Барт, — прошептала Кира, почему-то очень низко, как на замедленном воспроизведении. — Сделай что-нибудь, Барт…

Она стала белой как простыня, а ее макияж и вовсе превратился в детский неумелый рисунок. Дарька, когда была совсем маленькая, малевала такие на асфальте.

Два силуэта возникли в проеме кухонной двери. Почему-то я сразу их узнал. Костыль и Сумка. Парни, которые были с Мамой в парке, кажется, целую жизнь назад. Задним числом я даже Маму вспомнил, и отвлеченно удивился тому, какой древней она выглядела. Разве вампиры стареют?

«Талант имеет ту же природу, что и эмоции. Ты знаешь, какой у тебя талант?»

— Привет, малец, — осклабился Костыль.

— Привет, урод, — кивнул я.

Они оба были веселы, оба на взводе, оба — наполнены силой и уверенностью в собственной непобедимости. Мне понадобились секунды, чтобы пробиться сквозь этот верхний слой и упасть глубже в поисках, за что ухватится.

Сумка внутри оказался пустым, как жестянка из-под печенья. Не человек — точнее вампир — а функция. Ничего, кроме поклонения Маме. Ничего, кроме страстного желания услужить семье. Он почти не думал, действовал на рефлексах. Вот — жертвы, вот — то, что с ними предстоит сделать.

От Костыля же, если прислушаться, фонило чем-то застарелым, запрятанным глубоко внутри.

— Хамим, — обозначил он и двинулся вперед. — Даже перед смертью хамим. Смелый малёк.

Я заметался. Не физически, нет. Там, внутри моря эмоций Костыля. Рванулся глубже, следуя неясному отзвуку и нащупал, неожиданно для себя, детскую обиду. Настолько пустую и давнюю, что сам Костыль о ней вряд ли помнил.

Сумка его обогнал, бросился ко мне. Кожа в сетке черных трещин, клыки наружу. Будь я в состоянии бояться, умер бы там же, но мне было не до того. Я, с аккуратностью, которой сам в себе не подозревал, взял обиду Костыля в свои метафорические ладони и так же метафорически на нее подул. Словно на уголек, осторожно, стараясь не потушить, а наоборот.

Время продолжало тянуться. Секунда за секундой. Как мед. Как клей. Только ко мне оно не имело никакого отношения. Я был занят.

Обида Костыля в моих «руках» разгорелась ярче.

Костыль повел плечами, словно куртка стала ему вдруг мала.

Я уставился на него, игнорируя тот факт, что когти Сумки всего в нескольких сантиметрах от моей кожи.

— Ты — маленький, бесполезный, жалкий мусор, — сказал я Костылю. — В тебе нет ничего особенного, кроме твоей уникальной бесполезности. Ты даже такого малька, как я, не способен устранить. Другим приходится делать все за тебя.

Время, как забуксовавшая машина, которая наконец нашла опору для колеса, рванулось вперед. Сумку снесло в сторону, бросило в стену. Зазвенели, посыпавшись, тарелки и кружки. Костыль, окончательно потерявший человеческий облик, оскалился:

— Что ты сказал?!

— Что слышал, погань! — процедил я.

Сумка заворочался среди осколков, зарычал по звериному:

— Ты с катушек слетел?!

Костыль с размаху пнул его под ребра:

— Заткнись!

Гектор щадил меня. Во время наших тренировок, я имею ввиду. Не показывал и сотой доли своей силы и скорости.

Два вампира, которые сцепились насмерть, двигались настолько быстро, что глазу нельзя было уследить. Будто размытое пятно хаотично носилось по комнате, сшибая все на своем пути. За несколько секунд мамина кухня превратилась в руины. Если бы Кира не оттолкнула, меня тоже, очевидно, пришлось бы соскребать со стены.

А я смотрел на них и не мог оторваться.

Это было захватывающе и почти прекрасно.

Это было…

— Быстро! Быстро!

Ласлав дышал тяжело, опирался на стену. Половина его лица представляла собой кровавое месиво, но тон был все тот же. Веский, повелительный. Я позволил себе отвлечься от драки и тут же почувствовал, как схлынуло восхищение.

Не моя эмоция.

На смену пришел страх. Я мгновенно вспотел и тут же замерз. Ноги сделались ватные, меня затрясло. Кира толкала меня куда-то, прочь из квартиры, я шел едва не падая, спотыкаясь на каждом шагу. Где-то позади тащился Ласлав.

Между этажами мы наткнулись на соседку. Волна ее возмущения меня на секунду словно приподняла, а потом — она рассмотрела Ласлава — ее ужас слился с моим. Я думал, что захлебнусь. Идти стало совсем невозможно. Кира что-то кричала, Ласлав что-то бубнил. Соседка замерла, будто парализованная.

Что-то снова происходило со временем.

Картинка почти застыла. Все звуки стали глуше.

Я видел, как Ласлав потянулся к соседке. Как грубо прижал ее к себе, словно собираясь поцеловать. Я четко услышал, как хрустнуло что-то у нее в шее, когда запрокинулась голова и понял, что сейчас произойдет.

Откуда только силы взялись. Я вцепился в пиджак Ласлава, заорал:

— Ты не посмеешь!

Он отмахнулся от меня, как от мухи. Я оступился, перед глазами мелькнули ступеньки. Следующая площадка между этажами встретила неотвратимой твердостью.

Уже лежа внизу, я услышал низкий, томный стон.

Соседка, что бы там с ней ни происходило, явно не была недовольна.

— Это не больно, — сказала Кира, садясь рядом со мной на корточки. — И он ее не убьет. Досуха не выпьет, в смысле.

Я раздумывал о том, остались ли у меня не сломанные кости.

— Его видел, как ударили. Нужно восстановить силы, — продолжала она.

Я попытался встать. Сначала на четвереньки, потом, пошатываясь, на ноги.

Кира подставила плечо.

— Время, — прохрипел я. — Твоя работа?

Она пожала плечами:

— Мой талант. Но я не специально. Вообще не умею им управлять.

Я кивнул, как будто что-то понял.

Ласлав отлепился, наконец, от соседки. Оставил ее стоять, ошарашенную, с пустым взглядом, и спустился к нам. Я отвернулся от него. Не было сил смотреть на окровавленную довольную рожу. Он будто бы не заметил.

— Идем, — бросил мимоходом и отправился вниз по ступенькам. Мы с Кирой поковыляли за ним.

У подъезда нас ждала машина. Обычный микроавтобус, потертый и грязный, с затянутыми тонировочной пленкой окнами.

Ласлав запихнул меня внутрь, Кире пришлось забираться самой. Все дорогу в салоне царило неуютное молчание. Водитель — незнакомый мне парень — изредка бросал на меня удивленные взгляды в зеркало заднего вида, пока Ласлав что-то не сказал ему в вполголоса. Слов я не разобрал, но тон не оставлял пространства воображению.

Я рассматривал проносящийся за окном пейзаж.

Из центра города микроавтобус сразу же устремился к окраине, в сторону противоположную от музея. Пошла на убыль высота зданий, потом застройка и вовсе исчезла. Потянулась вдоль дороги унылая лесополоса. Еще через какое-то время микроавтобус свернул с асфальта на грунтовку, покачался на кочках и остановился, уткнувшись в совершенно невозможный в лесу навороченный шлагбаум.

— Приехали, — сообщил водитель.

— Выходим, — мрачно приказал Ласлав.

— Не бойся, — зачем-то сказала Кира.

Я вывалился наружу. Вдохнул чистый воздух. Постоял немного, рассматривая бурную зелень вокруг, а потом сложился пополам и изверг из себя все, что успел съесть утром. Еще до побега из подвала.

Лет десять назад, по ощущениям.

Ласлав вдруг хлопнул меня по спине. Как-то очень уж по-отечески. Буркнул что-то вроде:

— Молодцом, Барт.

Меня опять скрутило. Кира сунула под нос невесть откуда взявшуюся бутылку воды. Уже ополовиненную. Я выпил глоток и меня тут же снова вычистило. Краем ума я посочувствовал Лене, но тут же одернул себя — нечего кусать кого попало.

Когда мне, наконец, удалось выпрямится, микроавтобуса уже не было. Перед шлагбаумом остались только мы трое.

Странно, конечно, но я не боялся. Мне уже, наверное, было все равно, зачем мы здесь оказались. Если Лаславу приспичит меня закопать под ближайшей березкой, вряд ли с этим что-то можно будет что-то сделать. Да и, если совсем честно, внутри меня откуда-то появилась странная уверенность, что я смогу отбиться. Или хотя бы усложнить ему задачу настолько, что игра перестанет стоить свеч.

От его раны на лице не осталось и следа. Только бурые пятна на футболке напоминали о случившемся. Я вспомнил, как звали соседку: Анна Вячеславовна. Противная тетка, которая ругала Дарьку за то, что та разрисовывает асфальт перед подъездом. Дарька ее ненавидела. Дарька…

— Кто-нибудь знает, где моя сестра? — спросил я.

Никто мне не ответил. Только Кира как будто виновато дернула плечом и отвернулась.

— Хорошо, — я кивнул. — Снова будем играть в молчанку?

Ласлав так же молча порылся во внутреннем кармане пиджака и выудил оттуда мобильник. Бросил мне в руки. Аккуратно.

Другого приглашения мне и не было нужно.

Дарькин номер я помнил, но на нервах все равно пару раз сбился при наборе. Пошли длинные гудки. Много длинный гудков. За секунду до того, как меня затопило отчаянье, она взяла трубку. Послышалось осторожное: «Алё?»

— Привет, малая, — я едва не расплакался от облегчения. — Привет!

— Ой, Боря… Ты как, Боря? Ты хорошо отдыхаешь? Я та-а-а-ак по тебе скучаю… Сначала обижалась, что ты без меня в лагерь уехал, а потом…

Она меня помнила. Она скучала. И, конечно, тараторила, не давая мне ни слова вставить, словно решила рассказать всю свою жизнь без меня по дням, по часам. Я узнал все, что хотел.

Родители уехали, как и собирались. Это было обидно.

Дарька осталась у какой-то маминой подруги — тети Лиды. Имя было мне знакомо, но откуда — я не смог вспомнить.

Главное, что я вынес из Дарькиной трескотни — у нее все было относительно в порядке. От сердца, как говорится, отлегло. Настолько отлегло, что, возвращая Лаславу трубку, я искренне сказал:

— Спасибо.

Он хмыкнул:

— Еще пожелания будут?

Я хмыкнул в ответ:

— Душ, горячая еда, чистая одежда.

Он, к моему удивлению, ответил:

— Для того мы и здесь.

В общем, мир был кое-как восстановлен.

Я был наивен тогда. Думал, что Ласлав, Лена и Гектор — это вся Опала. Удивлялся еще, как они втроем собираются противостоять семье Мамы, или Красному Дому, или кому они там собирались противостоять. В редкие моменты просветления, конечно. До того, как Мелех подарил мне ключ к памяти. Точнее, до что как я научился им пользоваться.

Здание, которое когда-то раньше было домом отдыха «Синица» показалось из-за деревьев неожиданно, словно еще секунду назад его там и в помине не было. Я заподозрил неладное, но уточнять не стал. Все и так было ясно. Если существует упырь, способный морочить голову целому городу, почему бы не существовать тому, кто может взять и спрятать огромное здание.

В бело-голубой, давно не ремонтированной «Синице» было четыре этажа.

Еще у нее были колонны, внутренний двор, широкая лестница и даже огромные — в половину моего роста — каменные птицы по сторонам от нее, вместо положенных, казалось бы, львов.

У одной не было клюва, у второй — половины крыла.

Еще, «Синица» была набита вампирами, как школа — недорослями. По крайней мере мне так показалось в первый момент.

Когда мы вошли через центральную дверь — тяжелую и скрипучую — на нас уставилась как минимум дюжина пар глаз. Такое ощущение было, словно я попал в какое-то очень серьезное учреждение, где мне совершенно не рады.

Внутри было довольно прилично. Паркет, ковры, мрамор. Даже небольшой фонтан в центре холла. Высокий куполообразный потолок был частично остеклен, и через него было видно ясное голубое небо. По пятнам солнечного света на полу топтались вампиры.

На самом деле — это одно из моих самых больших разочарований. Рассыпаться пеплом только от того, что на него посветило солнышко, ни один вампир обязан не был. Да, ограничения оставались: под прямым солнечным светом никаких суперскоростей и суперсил, никаких клыков и кровопийства; но все равно обидно.

Ласлав уже жал руку какому-то тощему и лысому, похожему на подростка, мужику, а Кира все никак не могла перестать разглядывать «Синицу» изнутри. Похожу, она тоже была здесь впервые.

— Это — Артур, — Ласлав бесцеремонно подтащил меня ближе, чтобы показать приятелю. — Он будет вашим куратором.

Я, конечно же, Артуру не понравился.

Я вообще мало кому нравился из вампирской братии. И, учитывая последующие события, их за это сложно винить.

Мне выделили комнату на четвертом этаже. Со своей ванной, с огромной кроватью, вместительным шкафом и удобным письменным столом. С окном, забранным решеткой. Я валялся, разглядывая веселенькие обои — с птицами — кто бы сомневался — и думал, когда же закончится мое «балластное» существование. Хотелось одновременно и бежать что-то кому-то доказывать, и залезть под одеяло и оставаться там до конца своих дней.

Пока поднимались по лестнице, Артур успел мне напомнить, что мы с Кирой — единственные люди в здании. Попросил, очень веско, никого без лишней надобности не беспокоить, соблюдать режим и не пропадать в неизвестном направлении. Упомянул о тренировках для нас обоих, назначенных на следующий день. На втором этаже махнул рукой в конец длиннющего коридора с комментарием: «Ваша кухня — там», на третьем — повторил жест и добавил: «Там спортзал».

Он казался вроде бы нормальным. Выглядел совсем молодым, не старше двадцати. Потом выяснилось, что — ста двадцати, но это уже детали.

Я со скрипом потащился в душ. Мысли мыслями, а поток кипятка на макушку — ни с чем не сравнимый кайф. Одежду, правда, пришлось надевать ту же, но мне все равно стало лучше. Настолько, что забурчало в животе.

Я выглянул в коридор — пусто. Поскребся в соседнюю дверь, где расположили Киру. Она открыла в ту же секунду, как будто ждала. С мокрыми волосами и без макияжа я ее не сразу узнал, а когда увидел, что одета она только в мохнатое полотенце и вовсе потерял ход мысли.

— Ты чего? — удивилась Кира.

Я старательно, рассматривая паркет под ногами, выдавил из себя:

— Поищем кухню?

— А… Да, подожди тут…

Через десять минут она вышла уже в полной боевой раскраске.

Жаль.

Кухня на втором этаже оказалась довольно уютной. Холодильник был забит до отказа, техника — как будто только из магазина. Вокруг круглого обеденного стола — четыре стула. На правах мужчины я тут же уселся на один из них, состроил самую несчастную физиономию, на которую был способен, и сообщил:

— Пришло время расплаты за замороженные обеды.

Было неплохо, почти как дома.

Кира возилась с кастрюльками и сковородками, бурча себе что-то под нос скорее для вида, чем реально сердясь. Я глазел по сторонам, сглатывал слюнки, когда по кухне поплыли запахи.

Мы так и не поговорили о том, что произошло в музее.

Я думал о том, как буду перед ней извиняться, и мне становилось почти физически плохо. В конце концов, решил, что лучше будет оставить все, как есть. Представить, что я не сделал ничего совсем уж ужасного. Она же и так со мной общается, зачем нагнетать.

К тому же, было достаточно других тем.

— Время, значит, — многозначительно сказал я. — Неплохо.

Она промолчала, только по обыкновению своему дернула плечом.

Я попытался зайти с другой стороны:

— А Ласлав тебе кто?

Нет ответа. Я вытащил последний козырь:

— Тебе Мелех ни на кого не показался похожим?

— Я его не рассматривала, — огрызнулась Кира. — Мысленно прощалась с жизнью.

— Он вроде не слишком страшный…

— Да, так бывает. С виду ничего, а внутри…

Да, кажется, без извинений не получится обойтись.

— Я не хотел.

Она явно шмыгнула носом.

— Кир, я правда не хотел так…

— Просто заткнись, Барт, пожалуйста.

Вот и поговорили. Уютной атмосферы как ни бывало.

Котлеты подгорели, макароны, наоборот, оказались почти сырыми.

Когда напряжение стало почти осязаемым, я ушел из кухни, оставив Киру наедине с грязной посудой, и вернулся в свою комнату. За окном уже посерело, пришлось включать свет. Кто-то оставил на кровати стопку одежды, моей собственной, из шкафа в родительской квартире. Две пары моих же стоптанных кед притаились за дверью. Тетрадка с записями расположилась на столике.

Я открыл ее и записал: «Талант имеет ту же природу, что и эмоции».

Фраза имела мало смысла, но отпечаталась у меня в голове намертво.

Ниже я написал еще несколько строк.

«Мелех. Судья. Таблетки. Моя мама. Талант Киры — время. Кире лучше без макияжа. Ласлав пил кровь Анны Вячеславовны, она осталась жива. Дарька в порядке. Я в порядке? Я — не в порядке. Талант имеет ту же природу, что и эмоции».

Запал иссяк.

Какое-то время я сидел, уставившись в сумрак за окном, потом сдался. Ни единой толковой мысли в голову не приходило.

Всю ночь мне снились лица, которых я не узнавал, и голоса, которые произносили непонятные мне слова.

Проснулся еще затемно. Еще более уставшим, чем лег. На будильнике у кровати маленькая стрелка едва перевалила за цифру «четыре». За окном лило, как из ведра. Вдалеке громыхал гром.

Я лежал, уставившись в потолок. Морок снова затянул мысли туманом. Снова воспоминания превратились в перемешанную кучу пазлов, где ни один не подходил к другому. Помнить и не помнить одновременно — та еще задача.

— Талант имеет ту же природу, что и эмоции, — сказал я в сумрак комнаты. — Просто не бывает никогда, но попробовать стоит.

Знать, что с тобой что-то не так — это уже половина исцеления. Любой психотерапевт подтвердит. Морок стал для меня свершившимся фактом. Врагом, который имеет лицо. С таким уже можно было бороться.

Я накрылся с головой, чтобы не отвлекаться. Вздохнул поглубже и нырнул в себя, как темную воду.

Мысли, мысли, мысли.

Фрагменты картинок, обрывки звуков. Голоса, места, запахи.

Ни одной зацепки. Ничего. Мусор.

Вереница кадров, ни один из которых не имел смысла. Детский калейдоскоп из осколков цветного стекла. Лабиринт из разбитых зеркал.

Я кое-как отгородился от всей этой какофонии, постарался нырнуть еще глубже, до самого дна, и вдруг оказался нос к носу с пустотой. Серой, беззвучной и холодной. Не живой. Чужой.

Морок пялился на меня из моей собственной глубины. Он был настолько огромным, что я сам по сравнению с ним казался себе песчинкой.

Черт! И как это побеждать?

Как победить то, что больше тебя самого в тысячи раз?

Я открыл глаза, уставившись в темноту под одеялом. Просто, чтобы проверить, что все еще существую. Покусал губы, сжал и разжал кулаки.

Я здесь. Я есть.

Страшно-то как…

Нырнул снова, сразу в самую глубину, в океан серого холода.

Зацепиться было не за что, так показалось сначала. Я таращился в эту муть, понимая, что в ней нет ни одного крючка, ни одного «хвоста», за который я мог бы потянуть, чтобы распутать этот клубок до сердцевины.

Ничего, кроме меня самого.

Ладно, попробуем…

Та же природа, что и эмоции, верно?

Я прислушался, если это можно так назвать, в поисках хоть какого-то отклика. Хоть намека на отклик. Хоть намека на намек. Буквально всего себя превратил в радар. Пропали и шум дождя снаружи, и ощущение духоты под одеялом. Осталась только холодная серость и давящая на уши тишина, в которой я вдруг услышал:

— С ним все будет хорошо…

Мужской голос. Смутно знакомый. Говорящий, будто бы с легким акцентом.

Я потянулся туда, откуда голос, по моему мнению, пришел. И был тут же вознагражден:

— Ты обещаешь?

Мама? Конечно, мама! Ее голос я не спутаю ни с чьим и никогда.

— Я никогда не даю обещаний.

— А мне — дай!

— Ева…

— Поклянись! Поклянись, или…

Я словно шагнул в комнату. Невидимый наблюдатель. Незваный гость.

Серая муть расступилась и передо мной оказалась моя собственная комната, в те времена, когда ее еще, очевидно, называли «детской». Другие обои на стенах, другие шторы на окнах, но вид из окна — тот же. Моя мама сидела на подоконнике. Молодая, взъерошенная, очень сердитая, но все равно красивая. Мелех стоял напротив, держа на руках сверток с младенцем, и выглядел ровно так же, как я его запомнил. Только пиджака на нем не было, а была рубашка с закатанными рукавами. И выражение лица у него было такое же: скука, с легким оттенком раздражения.

— Ева, послушай… — сказал Мелех, но мама не дала ему ни единого шанса продолжить:

— Нет, это ты меня послушай! Мне все равно, что будет с тобой, со всей твоей кодлой, вообще со всем миром. Это — мой сын, и если ты не вывернешься наизнанку, чтобы его защитить, я найду способ сделать это сама.

— Вывернуть меня наизнанку? — осведомился он.

— В том числе, — огрызнулась мама.

Я смотрел бы и смотрел на нее.

На то, как она цапается со «страшным вампирским Судьей», как защищает меня, как гневно хмурится — такого выражения на ее лице мне не доводилось видеть раньше.

Но у морока были другие планы на этот счет. Серый туман, густой, совершенно не прозрачный, стелился по полу. К тому времени, как я его заметил, он уже почти доходил мне до колен. Я с сожалением отвернулся от воспоминания — пришло время выяснить, откуда приходит в мою голову эта дрянь.

Я пошел против течения. И ощущения были ровно такие же. Каждый шаг давался с трудом. Туман цеплялся за ноги, толкал назад, но я все равно шел. Из комнаты в гостиную, в прихожую, сквозь входную дверь. Это не было похоже на ходьбу в привычном смысле этого слова, скорее на вампирское мгновенное перемещение. Я отмечал взглядом точку и тут же, преодолев сопротивление, оказывался в ней.

На лестничной площадке. Во дворе своего дома. На Проспекте. На площади. В подворотне. У лестницы в подвал жилого дома, над которой висела щербатая вывеска «Огонек». Внизу, в заведении похожем на кабак из старых милицейских сериалов. В задней комнате кабака, лицом к лицу с древней старухой, которую даже в мыслях назвать «Мамой» у меня не поворачивался язык.

Все стало до обидного очевидным.

Тысячи раз я отгораживался от чужих эмоций. Тысячи тысяч раз отворачивался от чувств других людей. Отсекал их, выставлял между нами прозрачную стену. Обрывал поток.

Вера в собственное всесилие накрыла меня. Кусочки пазлов сложились, калейдоскоп повернулся, осколки собрались в целое.

Как же все оказалось просто.

— Это не мое, — сказал я старухе.

Она, казалось, услышала. Ее глаза расширились, будто в страхе. Мутные, полные серой дымкой глаза. Живые, как это ни странно.

— Это не мое, — повторил я.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать…

— Эй, ты там живой?!

Я вынырнул на поверхность, как утопающий, который вдруг почувствовал опору под ногами. Мокрый как мышь, почти задохнувшийся. Тут же запутался в одеяле, запаниковал и, пытаясь вырваться, рухнул с кровати. Только лежа на полу заметил, что все еще сжимаю кулаки, так, что отпечатки ногтей остались на ладонях, а во рту явный прикус крови.

В дверь кто-то стучал. Очень настойчиво, очень громко. Будто молотком по пустому ведру. Каждый стук отзывался в моей голове тупой болью. И вообще, ощущение было такое, что содержимое моей черепной коробки как минимум утроилось.

— Барт, Артур сказал, что если ты не явишься на тренировку — он вытащит тебя силой.

Кира. Я вспомнил Киру. Я вспомнил все о Кире. Вообще все.

Черт!

Голова была готова взорваться.

— Я буду… Через пять минут… Через пятнадцать…

— У тебя все в порядке?

— Да, все в порядке.

Кира беспокоилась. Я чувствовал ее тревогу даже через дверь, как прикосновение к оголенным нервам.

— Не мое, — повторил как заклинание. — Это не мое.

Стало полегче. Немного. Хватило, чтобы доползти — буквально — до ванной комнаты, залезть под душ и включить воду.

В пятнадцать минут я, наверное, не уложился. Было не до времени. Когда вышел из комнаты, Кира все еще топталась в коридоре. Злилась, тревожилась, обижалась. Слишком много всего она чувствовала, на мой взгляд.

И не только она. Я чувствовал буквально каждую эмоцию каждого находящегося в здании существа. Со всех сторон до меня доносились обрывки раздражения, злости, радости, обиды. Каждый обрывок — как укол раскаленной иглой. Я съехал вниз по стене, потому что ноги оказывались держать.

Кира снова обдала меня волной беспокойства.

— Что случилось? Барт? Позвать кого-нибудь?

Я только и нашел в себе сил, что качнуть головой, а потом меня накрыло окончательно.

Это воспринималось не как шум, не как осязаемые удары. Скорее, и то и другое вместе. Я будто находился в толпе, где каждый орал мне в ухо и при этом чувствительно тыкал пальцем. Я разделился на десятки частей, потом разделился снова. Внимание раздробилось, рассыпалось. Потоки чужих эмоций обдавали то жаром, то холодом. Я чувствовал одновременно злость и радость, печаль и эйфорию, обиду и благодарность. Многое из того, что пришло ко мне, я даже назвать не мог. Не испытывал такого никогда. Как радар, который одновременно улавливает сотню сигналов, я толком не мог обработать ни один.

Все закончилось внезапно. Боль, очень резкая, выдернула меня на поверхность.

Я вынырнул и уставился в прозрачные, почти белые, глаза Артура. Щека горела огнем. Голова гудела, но я мог хотя бы соображать.

— Я… — говорить было сложно, гул и шум на фоне все никак не смолкал, грозя снова накрыть меня с головой. — Мне нужно…

— Не стена — сфера, — сообщил Артур. — Аквариум. Банка. Сосредоточься.

Проще сказать, чем сделать, но я попробовал. Представил вокруг себя что-то вроде шара для хомяка, только из толстого пуленепробиваемого стекла. Фон стал почти неслышным, в голове прояснилось.

— Ну как? — уточнил Артур.

Сложно было поддерживать сферу и продолжать контактировать с внешним миром. Я сказал ему об этом. Артур кивнул:

— Научишься. Со временем. Ты — человек, поэтому так сложно. Странно, что вообще получается.

Мне эти слова не слишком помогли. Вся концентрация уходила на то, чтобы отгораживаться от чужих эмоций. Во рту снова появился соленый привкус. Артур скривился:

— Приведи себя в порядок.

С помощью Киры я кое-как поднялся, дошел до ванной комнаты. Из зеркала на меня уставился живой мертвец, не меньше. Темные круги под глазами, впалые щеки, серое лицо расцвеченное потеками крови из носа.

— Перестань фонить, — попросил я Киру. — Или выйди.

Ее тревога пробивала мою неустойчивую защиту только так. Когда она, снова обидевшись, вышла, стало немного легче. Совсем немного. Когда поток информации из вне заглох, другая полезла из глубин моей собственной памяти.

Это было как смотреть сразу несколько десятков фильмов на одном единственном экране. Сцены из прошлого, о которых я раньше не имел ни малейшего представления, появлялись перед глазами в порядке, не поддающемся никакой логике.

…Вот я целуюсь с Женькой.

…Вот я — десятилетний — смотрю в окно и вижу, как по отвесной стене соседского дома ползет человек в синем спортивном костюме.

…Вот я — первоклассник — рассматриваю шрамы на шее одноклассницы. Ее зовут Стелла Иванова и у нее забавные хвостики. Она пропала летом, между седьмым и восьмым классом, и этого я тоже не помнил.

…Вот — песочница перед моим домом. Я — трехлетка в яркой футболке и шортах — леплю куличики, когда на меня падает тень. Поднимаю голову и вижу Мелеха. Он смотрит на меня сверху вниз, задумчиво, а потом говорит: «Привет, герой».

…Вот — совсем недавно — мама гладит меня по голове, уговаривает потерпеть, убеждает, что с Женькой все в порядке. Я обливаюсь слезами, но верю ей.

…Вот…

— Тренировку никто не отменял, — Артур вломился в ванную, как к себе домой. — Кое-кто очень хочет с тобой пообщаться.

Лена. В спортзале нас поджидала именно она.

Я покосился на Киру: знала или нет? Увидел настоящий шок, но вперемешку с радостью. Не знала. Рада. Вот, уже и обниматься к Лене полезла.

Выглядела та, кстати, сильно здоровее меня и, я даже сквозь сферу почувствовал, ненавидела меня всем своим существом.

Тренировку я провалил.

Меня несколько раз швырнули через весь спортзал на стопку матов, пару раз грохнули о голый пол. Лена не удержалась и выпустила когти, на предплечье у меня осталось три параллельные царапины.

Я держался, боялся себя «отпустить» и превратить ее в фарш. Сила таланта буквально рвалась быть использованной, но я не был уверен, что смогу ее хоть как-нибудь контролировать. Не столько за Лену боялся, сколько сам за себя. Не разорвет ли на части. Не потеряюсь ли окончательно.

— Ты планируешь защищаться? — осведомилась она, в очередной раз отправляя меня в нокдаун.

Я молчал. Старался отгородиться от нее, не позволяя злости взять верх.

Лену я тоже вспомнил. Она была ведущей местных новостей. Тех, которые из разряда «на улице Строителей собака упала в открытый канализационный люк, куда смотрит администрация». Она мне даже нравился в какой-то период времени, пока ее место в моем сердце не заняла Женька. Вот уж о ком я вспоминал с ужасом. Точнее не о ней самой, а о том, как потом ее забывал.

«Ты — идиот, Барт!»

Да, милая, я — идиот. Ты себе представить не можешь какой.

Меня крайне занимал вопрос — где она сейчас? Можно ли с ней встретиться? Можно ли извиниться? Обнять? Зарыться носом в волосы на макушке?

Я вспомнил все, вплоть до ощущений.

Было одновременно приятно и немного стыдно.

— Гектор сказал, что ты уже что-то можешь. Я этого не вижу, — Лена все никак не могла успокоиться.

Артур — тоже мне, куратор — работал с Кирой все это время. Не вмешивался. Делал вид, будто меня не было.

— Ты ни на что не способен, — продолжала Лена.

Интересно, чтобы она сказала бы, узнав на чью именно добычу позарилась тогда, в подвале. И кому сейчас прилетает «обратка» от той боли, что она причиняет мне. Я бы посмотрел на то, как изменится ее лицо. Я бы попробовал на вкус ее панический ужас. Я бы от души посмеялся, не будь сам настолько сбит с толку.

Мелех. Именно он меня отметил. Не по своей воле. Моя мама его заставила. Как? Спросите что-нибудь полегче. Я терялся в предположениях о том, откуда у нее такая власть над ним, но кроме банального на ум ничего не приходило.

Я кое-как встал на ноги и сказал:

— Тренировка окончена.

Лена едва не взвыла от предвкушения, даже не попыталась сохранить лицо. Прошипела:

— Это мне решать, — и бросилась на меня.

Мне даже не понадобилось полностью убирать сферу. Только представить в ней небольшое отверстие, через которое эмоции Лены смогли проникнуть внутрь. Я сразу отбросил ее нахальную радость, ее кураж, ее желание сделать мне больно. Нашел то, что было, наверное, в каждом вампире Опалы. Страх перед Судьей. Не так важно было, почему его боялся каждый из них. Важно было то, что страх был. Тщательно скрываемый под слоями бравады и уверенности в собственной правоте.

Как и с Кирой, я зацепил это страх. Выдернул его на поверхность, раздул от искры до пожара за долю мгновения, и отпустил. Лена запнулась на половине шага. Отшатнулась от меня в последний момент. Вся ее вампирская маска тут же сошла с лица, сменившись на выражение крайней растерянности. Выражение было такое, словно она наклонилась погладить котенка, а обнаружила на его месте по меньшей мере трехголового аллигатора.

— Тренировка окончена, — повторил я. — Мне нужно поговорить с вашим главным.

Это было почти легко. Я как будто нашел чит-код к игре. По крайней мере к игре с Опалой.

Было много слов. Лена и Артур спорили. Артур кричал на меня. Кира дергала за рукав и спрашивала, что случилось. Я стоял на своем. Из последних сил делая вид, что знаю, чего хочу.

Потом мы с Артуром долго шли по коридорам «Синицы», спускались и поднимались по лестницам, проходили насквозь залы, полные вампирами, занятыми своими делами. Наконец, остановились у обитой дерматином двери. Артур постучал, нырнул внутрь, вынырнул, окинул меня почти сочувственным взглядом и указал на дверной проем:

— Тебя ждут.

Передумывать вдруг оказалось поздно.

Я многое вспомнил, получил много ответов, но вопросов появилось гораздо больше. Мне не терпелось их задать и было уже почти все равно кому. Не ждал, конечно, что меня так просто сведут с главой Опалы.

Внутри было очень обычно. Почти как в кабинете школьного директора. Старая типовая мебель, окно за тюлем, картотечные ящики, компьютер с пузатым монитором. Женщина, которая встретила меня взглядом полным раздражения, не производила впечатление «главного вампира». Скорее уставшего бухгалтера. Я на автомате выдал:

— Здрасте…

— Марина Николаевна, — подсказала она.

— Марина Николаевна, — тупо повторил я.

Ей было лет пятьдесят на вид. Волосы с проседью, стянутые в пучок. Минимум макияжа. Скучный пиджак, рубашка, застегнутая на все пуговицы. Она выглядела как нечто полностью противоположное феномену вампиризма. Воплощенная бюрократия.

— Что ты хотел узнать? — спросила она.

Я попытался считать ее эмоции, но потерпел фиаско. Будто передо мной сидел робот, или вообще никого не было.

— Можешь и не пытаться, — она позволила себе улыбнуться. — Это немного выше твоих способностей.

— Почему так?

— Четыре века — достаточный срок, чтобы научиться контролировать эмоции. Тебе бы стоило начать учиться прямо сейчас.

— Никто не учит.

— Сам. Что с тобой произошло этим утром? Что случилось потом? А в спортзале? Зачем ты пугаешь моих детей?

— Лена — дочь Гектора.

— А Гектор?

— Ясно.

Диалог у нас не складывался. Я попытался угадать ее талант:

— Вы читаете мысли?

— Нет. Не твои. Не существ, — ответила она.

Ладно, зайдем с другой стороны:

— Что такое Опала?

— Кружок по интересам.

— И какой у вас интерес?

— Тебя устраивает существующий порядок вещей?

— Вампиры и вот это все?

Она поморщилась, как будто я задел за больное, но кивнула:

— Да, вампиры и вот это все.

— Нет, не устраивает.

— Меня тоже.

— Мыши против сыра? — я понятия не имел откуда всплыло это выражение. — Вампиры против кровавой фермы?

— Именно. Это все?

— Я хочу помочь. Не быть балластом. Вы же знаете, на что я способен. Я хочу помочь, а не просто терпеть побои и учиться управлять талантом.

Марина Николаевна вскинула тонкие брови. Кажется, удивилась. Даже взгляд изменился. Она впервые взглянула на меня с интересом.

— Ты понимаешь, что ты — человек? Что в драке с любым, даже самым слабым вампиром, ты обязательно проиграешь?

— Расскажите это Лене.

— Это не твоя война.

— Это мой город, в котором живут мои люди.

— Я хотела предложить тебе уехать. Продолжить жить свою человеческую жизнь. С твоим талантом тебя ждало бы хорошее будущее, хоть и не самое простое.

Тут я завис. А как же Красный Дом, который найдет меня в любой точке мира? А как же мама, Дарька, Вася… Ну уж нет.

— Я, пожалуй, откажусь.

Мне показалось, что в тот момент она меня немного зауважала. И еще, совсем чуть-чуть, обрадовалась.

Из кабинета я вышел выжатым как лимон. Кивнул Артуру на дверь и ушел бродить по «Синице», приводить мысли в порядок.

Женька про Опалу писала мало. Я помнил содержание ее тетрадки почти дословно. Что-то там было про вербовку кандидатов. Что-то про саботаж поставок крови. Что-то про шатание стула под Мамой. Мелкая вампирская грызня за власть, словно свора собак делят кости. Ни слова о том, что кто-то собирается защищать людей. Ни слова о том, что люди вообще существуют в какой-то роли, кроме скота на ферме.

Я героем не был никогда. Отец не героя хотел воспитать, а послушного мальчика с предсказуемым будущим. У него не получилось, мне хотелось надеяться.

Не знаю, какие указания Марина Николаевна дала Артуру, но отношение ко мне изменилось очень резко. От раздражения на необходимость возиться со мной, до слегка удивленного принятия.

За следующие несколько дней я перезнакомился почти со всеми обитателями «Синицы». Имен почти не запоминал, слишком много их было, но старался разобраться во внутренней иерархии Опалы. Со злорадством узнал, что Ласлав и Лена находятся где-то в самом низу. С радостью снова встретился с Гектором. Почти подружился с Артуром.

Кира меня сторонилась. Я был не против, и, даже сталкиваясь, старался не читать ее с тех пор, как случайно наткнулся на страшную ревность. Слух о том, что морок больше не имеет надо мной власти дошел до нее, конечно. Вывод о том, что я вроде как «вернулся» во владение Женьки, привел ее в отчаянье. Мне было неудобно в этом ощущении, как в чужом костюме.

Женька была где-то, физически. На другой базе Опалы, в другом городе, другой стране или вообще на другой планете. Никто не знал, не говорил, не хотел говорить. Ни о каком сеансе связи и речи идти не могло. Это раздражало. Я пытался прогнуть свою линию, пока однажды не получил от Артура сухое:

— Она не хочет с тобой говорить.

Поверилось почему-то сразу. Я снова почувствовал себя одиноким в толпе.

Лето перевалило за середину. Я тренировался с Артуром до упаду, много гулял по округе. Учился готовить. Играл в настолки с вампирами в комнате отдыха (да в «Синице» нашлась и такая). Сидел в библиотеке, поглощая тонны информации. Никто не спрашивал с меня результатов, не устраивал экзаменов, но помогали по первому требованию.

Почти неделю я потратил на поиски информации о Судье. Старательно записывал в тетрадку, что находил. Набралось не так много. Ни имени, кроме уже известного мне — Мелех, ни возраста. В основном, записями о нем заканчивалась история жизни какого-нибудь другого вампира. Вроде: «Был осужден и приговорен. Судья исполнил приговор собственноручно». Или: «За проступок последовало незамедлительное наказание. Такой-то был устранен Судьей на 380-м году жизни». Самой ранней записью из найденных мной была ксерокопия документа от 1763-его года.

Я вспомнил, как моя мама с ним спорила. Интересно, она знала, кого обещала «вывернуть наизнанку»?

Ее мне не хватало очень сильно. Настолько, что я однажды попытался позвонить ей с забытого кем-то мобильника. Сигнал не прошел. Никто мне этого не припомнил.

В конце сентября мне должно будет исполниться семнадцать.

То ли от тренировок, то ли просто в силу возраста, я вдруг взялся расти. Рубашки стали ощутимо теснее в плечах, джинсы — коротки. Щетина появлялась на щеках с завидной регулярностью, с каждым днем становясь все гуще. Я смотрел на себя зеркало по утрам, постепенно переставая узнавать.

Кира в коридорах старательно отводила глаза, молодые — на вид по крайней мере — вампирши, не стесняясь строили глазки. Я, к своему удивлению, начал находить во всей этой игре некое удовольствие. Иногда даже раздумывал, не попробовать ли раздуть чью-то симпатию до перехода к действиям. Организм настойчиво требовал чего-то. Сны о Женьке перешли в конкретно горизонтальную плоскость.

Не знаю, чем бы все кончилось, если бы Опала не нашла, наконец, чем меня занять.

Сначала усложнились тренировки. Вместо спаррингов с Артуром и Гектором, который окончательно переселился на базу, начались головоломки. Вся «Синица» превратилась в мою тренировочную площадку.

Задания — не знаю, кто их выдумывал — становились сложнее. Если первое состояло в том, чтобы, считывая эмоции, найти в комнате отдыха того, кто прячет от меня определенный предмет (я справился за несколько часов и то, только потому что от напряжения у меня постоянно шла носом кровь, которая очень отвлекала подопытных); то второе повергло меня в ужас. Я понятия имел как к нему подступиться.

— Среди нас — предатель, — трагическим тоном сообщил мне Гектор.

Он завел привычку составлять мне компанию во время завтрака. Правда, кроме чая и шоколада на моей человеческой кухне его мало что интересовало. Ну и еще возможность испортить мне аппетит.

— В смысле, предатель? — я чуть не подавился яичницей.

— Агент Мамы, — пояснил он.

— Кто?!

— А вот это тебе и предстоит узнать.

— Мне?!

До меня не сразу дошло, что он не шутит. Вампиров в «Синице» по моим подсчетам было около сотни. Некоторые жили здесь постоянно, некоторые приходили и уходили. Многие лица примелькались мне, с некоторыми я даже иногда почти по дружески болтал.

— Точно. Тебе. Фокус в том, чтобы вычислить его незаметно и быстро. Никто не должен знать, каждый час на счету.

— Я с ума сойду…

— Значит, сойдешь…

Жалеть меня — пройденный этап. Бросать меня в гущу того, от чего я так старательно отгораживался — вот новая методика.

— Это невозможно!

Гектор пожал плечами и шумно отпил из кружки.

— Значит, нам всем — конец. Рано или поздно предатель найдет способ привести в «Синицу» маминых боевиков. Опала превратится в гору трупов.

Я молился на свою сферу. На границу отделявшую меня от хаоса чужих эмоций. Иногда я просыпался по ночам в холодном поту — мне снилось, что сфера исчезла и я никак не могу ее восстановить. Иногда, если уставал слишком сильно, она и вправду принималась будто мигать, то и дело пропуская целые охапки «не моего».

Проверить в сжатые сроки больше сотни подопытных источников информации можно было только одним способом. Убрать сферу и утонуть. На такое я пойти не мог. Слишком хорошо помнил, что делает талант, который вырывается из-под контроля.

Гектор не спрашивал, могу ли я. Он ставил перед фактом. Спокойно.

Может быть, никакого предателя и не было. Может, это просто проверка? А вдруг нет?

Окончательно потеряв аппетит, я отправился бролить по «Синице», поверхностно сканируя каждого встречного. Надеясь на чудо. Ловил удивленные, раздраженные, заинтересованные взгляды. Закрывался и шел дальше. Мысль о том, что Гектор придумал предателя казалась все более интересной.

Где-то между первым и вторым этажом меня выловила юная вампирша. Кажется, Олеся ее звали.

— Марина Николаевна просила тебя зайти, — шепнула она мне и, подмигнув, добавила: — Небритость тебе идет.

Я поплелся по лабиринту коридоров и лестниц, к кабинету с обитой дерматином дверью. Шел, как на казнь. Боялся, что Марина Николаевна подтвердит задание Гектора. Или того хуже, начнет расспрашивать, как я справляюсь. На ум приходили мои редкие, но меткие визиты к школьному директору, за которыми всегда следовал неизменный «воспитательный процесс» от отца.

— Звали? — спросил я, надеясь неизвестно на что.

— Да, — Марина Николаевна кивнула. — Гектор сказал, что именно тебе поручено?

— Сказал, — буркнул я.

— Хорошо. Правда энтузиазма не видно, но это дело поправимое. Почитай-ка…

На столе перед ней лежала архивная папка. Она выудила из нее затертую бумагу и протянула мне. Я взял.

Копия страницы из дневника. Бумага была шершавая и пахла пылью.

Интересно, из каких глубин вампирских архивов ее выудили. И, главное, зачем?

Вверху дата. Год замазан черным.

Два вида текста. Один — рукописный, на незнакомом мне языке. Вроде бы на немецком. Между строк — печатный, перевод. И первый и второй — едва читаемые, видно сканированные не один раз. Копия копии копии.

«Там были сотни, может быть тысячи, людей. Они стояли, выстроенные рядами, плечом к плечу. Здоровые и раненные. Наши воины и вражеские пленные, лекари, повара, проститутки, местные. Была мертвая тишина.

Мальчика привезли в телеге, связанного. Вытащили и бросили на землю, как мешок с репой. Похожий на медведя солдат поднял его за воротник рубахи и толкнул под ноги первому ряду. «Ищи!» — крикнул он.

Мальчик медленно встал, расправил плечи, глубоко вздохнул и улыбнулся. Это была жуткая улыбка. Улыбка, которая не сулила ничего хорошего.

Он двинулся по рядам. Медленно, но неотвратимо. Солдат шел за ним шаг в шаг. Иногда мальчик указывал на кого-то, и его тут же, не задавая лишних вопросов, хватали. Кто-то сопротивлялся. Тех закалывали на месте.

Мальчик продолжал идти…»

— И что это? — я перечитал отрывок дважды.

— Этого мальчика звали Йост. У него был талант, похожий на твой, и он так и не стал вампиром. Не успел. В двенадцать лет был способен среди тысячи человек найти заговорщиков, угрожающих городу. Понимаешь, к чему я клоню?

— К тому, что двенадцатилетний Йост не ныл, когда его бросали, как мешок с репой, а шел и выполнял свой долг, жутко улыбаясь? Я уже сказал Гектору, что сойду с ума, если попытаюсь. Я не вывезу. Сломаюсь. Кто-то может пострадать. Кроме меня, я имею ввиду. И я не какой-то средневековый Йост, я — Барт, который еще пару месяцев назад думал, что мой талант — это просто развитая эмпатия.

— Ты же хотел помогать Опале.

— Хотел, но…

— Вот и помоги найти «крота». Позволь нам удостовериться, что ты способен не только ныть и часами стоять под душем, но и приносить пользу.

Про душ было неожиданно, обидно, но не сказать, что несправедливо. Про нытье… Ладно.

— Я понятия не имею, что искать.

— Предатель знает, что он предатель. Это знание тебе и нужно услышать.

Не дожидаясь приглашения я уселся в кресло для посетителей. Пробежал глазами по странице снова.

— Почему Йост не успел стать вампиром? Чума? Холера? Родственники заговорщиков?

— Мы не знаем. Куратор — это его дневник — потерял мальчика примерно через полгода после описанных здесь событий. Его не успели даже отметить. Влиятельные вампиры устроили грызню за то, чьим ребенком станет Йост. Такой талант…

Мне не понравился ее намек.

— Со мной такого не произойдет, — сказал я. — Мой будущий «родитель» уже определился.

— Ты знаешь, кто тебя отметил?

Вот мы и добрались до сути. Плевать на «крота», плевать на Йоста. Плевать на четыре сотни лет контроля эмоций. От Марины Николаевны явно повеяло страхом, может быть она даже что-то подозревала. В конце концов, глаза у нее были, и с Мелехом она, наверняка, встречалась.

— Ладно, — я бросил листок ей на стол. — Найду вам вашего «крота». Уж если Йост смог, то и мне тут нечего сопли на кулак мотать.

Он пошла пятнами. Точь в точь — моя старая директриса.

— Наглый мальчишка! Ты хоть понимаешь, с чем играешь?

Мне тут же захотелось, как в старые добрые времена, сплюнуть ей на ковер, но я сдержался. Неприятно будет, если Судье придется за меня мстить. Занятой ведь, наверное, человек.

— Никаких игр, Марина Николаевна, — сказал я. — Иногда, мне кажется, что вы только потому и возитесь со мной, что не знаете, кому наступите на хвост, причинив мне боль. Я ведь прав? И, не хочу показаться грубым, но наступать на этот хвост я бы не советовал.

Она долго и нудно меня рассматривала. Как клопа. Как нечто мелкое и противное. Как что-то, что в ее картине мира вовсе не должно было бы существовать. Потом медленно кивнула:

— Иди.

И я пошел, уверенный в том, что только что нажил себе врага. Сколько я еще смогу прикрываться тенью своего неизвестного — для них, конечно — покровителя? Как много времени понадобится им, чтобы выяснить правду? Откуда-то у меня появилась стойкая уверенность в том, что насколько бы Судья ни был крут, за меня его по головке не погладят.

В конце концов, что помешает им если они решат привязать меня к стулу и попросить Ласлава просканировать мою память?

Эта мысль заставила меня запнуться.

Привет, паранойя.

Действительно, что делать в таком случае? Смогу ли я противостоять таланту Ласлава, как мороку? Помнится, в прошлые разы я даже не чувствовал его вмешательств.

Черт! Остается только один выход — стать для Опалы по-настоящему полезным. А значит, придется — хоть и с риском расплавить себе мозги — искать этого «крота», выдуманный он или нет.

Мне стало тяжело дышать. Душно. Захотелось на воздух. Я почти бегом проскочил несколько лестничных пролетов, холл и вышел из здания. Этого мне в кои-то веки никто не запрещал.

Было тепло, но пасмурно. Несколько дней до этого шли дожди, пахло лесом и сыростью. Я остановился на крыльце и полной грудью втянул воздух. Подумал, что, наверное, хорошо было отдыхать здесь до того, как «Синица» превратилась в вампирское гнездо.

Территории вокруг здания практически не было. Лес подступал к самым стенам. Под деревья мне не хотелось, поэтому я остался на ступеньках. Выбрал место посуше и сел, прислонившись к постаменту бесклювой птицы. Постарался очистить голову от мыслей и убрал с разума защитную сферу.

Сначала, мне показалось, что я ничего не слышу. Потом, где-то на границе слуха появился шум. Гомон толпы, находящейся так далеко, что ее еще не видно. Он постепенно нарастал и нарастал, пока, наконец, не накрыл меня с головой. Разобрать в этом шуме хотя бы кому какой «голос» принадлежит было совершенно невозможно.

Я тут же поставил сферу на место. Слизнул кровь с верхней губы. Продышался, и начал с начала.

Тишина. Нарастающий гул. Ощущение, что голова сейчас взорвется.

По кругу.

Кровь из носа лилась потоком. Перед глазами темнело. Свежий запах леса превратился в могильную вонь. Меня тошнило.

Тишина. Нарастающий гул. Шквал чужих эмоций. Защита.

Тишина. Нарастающий гул. Шквал чужих эмоций. Защита.

Тишина. Нарастающий гул. Шквал чужих эмоций. Защита.

Тишина. Нарастающий гул. Шквал чужих…

Я вдруг почувствовал в этом шуме и гаме знакомую ноту.

Кира. Ее отчаянье, злость, обиду. Я зацепился за них, стараясь не отгораживаться от остального. Стал на якорь, если можно так сказать. Даже успел сказать себе, что должен Кире за то, что она чувствует настолько «громко».

Встал кое-как.

Ноги держали плохо, но я оставался транспортабелен, и это радовало.

Шаг за шагом поднялся по ступенькам, нащупал ручку дверь, потянул ее и вернулся в холл. Меня тут же едва не сбил с ног какой-то вампир. Я успел почувствовать волну раздражения, исходящую от него. Словно она в какой-то момент стала чуть громче всех остальных, а потом снова растворилась в общем гомоне.

Сфера вернулась на место за секунду до того, как ноги отказались меня держать и сложились. Я рухнул, больно ударившись коленями. Кто-то протянул мне руку, поднял меня и, очевидно, увидев залитое кровью лицо, пробормотал:

— Да черта с два! Я на это не подписывался, — и исчез.

Я чудом остался стоять. Почти слепой, почти глухой, с головой похоже на разбитый глиняный горшок.

— Что ты здесь устроил?! — проревел еще кто-то мне в самое ухо.

— … — я честно попытался что-нибудь сказать, но язык отказывался шевелиться.

— Кретин! — этот кто-то подхватил меня на руки. Я попытался вырваться — не маленький, но сил не хватило даже на то, чтобы просто выразить протест.

Мир вокруг заволокло черным.

3. Свобода совести

Их было трое. Все они были подростками, почти детьми. Наивными, глупыми, эгоистичными и убежденными в собственной правоте детьми. Судья не понаслышке знал, какие взрослые из таких вот детей получаются, потому и морщился болезненно, всматриваясь в их бледные лица.

За окном кабинета уже рассеялся предрассветный сумрак, но внутри было еще темно. Свет проникал лишь в узкую щель между тяжелыми портьерами. Толку от этого было всего ничего, но все трое все равно старательно отворачивались от крошечного участка освещенного паркетного дерева. Самый ближайший к нему парень даже попытался отодвинуться подальше, правда был тут же возвращен на место конвоиром, и, не долго думая, пустил слезу. Остальные двое, девушка и еще один паренек, сочувственно покосились на товарища.

— И оно того стоило? — осведомился Судья.

Вопрос повис в воздухе, почти осязаемый и явно лишний здесь по причине своей человечности. На вопрошающего уставились три пары совершенно лишенных раскаяния глаз. Он откинулся на спинку кресла, смахнул невидимую пылинку с крышки стола, вздохнул.

— Может, был какой-то мотив? — обращаясь то ли к себе, то ли к троице, пробормотал он. — Дома обижают? В школе проблемы? Несчастная любовь? У кого? Не у всех же троих… И что мне с вами делать?

Девушка — она, очевидно, была заводилой в этой компании — сказала:

— Мы хотим служить Красному Дому. Мы никому не причинили вреда… непоправимого…

— И совершили непоправимую ошибку, — перебил ее Судья.

Она задохнулась от возмущения, но спорить не стала. Только закусила перемазанную бордовым губу.

У нее были карие глаза и каштановые кудряшки, вздернутый нос и упрямый подбородок. Встреть Судья ее на улице, он обязательно зацепился бы за эти черты взглядом. Потом, вспоминал бы, прикидывая, какой красавицей она станет, когда повзрослеет. Может, нашел бы ее позже, через несколько лет. Просто чтобы удостовериться в том, что не ошибся.

Отчаянная злость на всех троих, и на нее особенно, подступила к горлу тошнотворным комком.

— Уведите, — бросил он конвоирам, поднимаясь из-за стола.

— Что вы с нами сделаете? — еле слышно спросил кто-то из парней. Судья не успел уловить, кто именно, но подумал на третьего, молчавшего до сих пор.

— Не переживайте. Хуже того, что вы сделали с собой сами, я вряд ли придумаю. Хотя, обещаю, буду стараться изо всех сил.

Конвоиры, их тоже было трое, злые и изнуренные бессонной ночью, потянули своих подопечных к выходу. Того парня, что плакал, грубо толкнули в спину. Он запутался в собственных ногах и упал бы, если бы его не схватили за шиворот. Девушка бросилась к другу на помощь, но ее оттащили. Один из конвоиров заломил ей руку, раздался отвратительный хруст, вскрик, началась потасовка. Судья наблюдал за ней деланно равнодушно, только кулаки в карманах сжимались да едва заметно дрожал на щеке мускул. На взгляд девушки, уже скрученной и закованной, он ответил прямо и, как мог, спокойно, а вот ее слова ударили его неожиданно больно.

— Я думала, слухи врут, — прошипела она. — Не могла поверить, что великий Судья — трус и слабак.

— Поздравляю с открытием, — он растянул губы в людоедской усмешке, — но разве теперь, когда вы знаете мою тайну, я не должен вас поскорее убить? Чтобы сохранить, так сказать, status quo?

Мое первое «погружение»…

Я тогда понятия не имел, сон мне снится или я брежу. Или, может, чья-то история или воспоминание просочились сквозь сферу, пока я валялся в отключке. Ощущение было непривычным, словно нахожусь внутри фильма, только еще более реальным.

Я чувствовал запахи, ощущал под босыми ногами шершавый паркет. Мне было зябко и неуютно, словно в комнате не включили отопление.

И, конечно, я узнал Мелеха. Он был чуть более помятым, чем я его видел в прошлый раз, чуть более небритым, и чуть более… человечным, что ли.

Я лежал с закрытыми глазами, пытаясь понять, что за картинки подсовывает мне разум, когда услышал почти над самым ухом:

— Я знаю, что ты не спишь, парень…

Да чтоб тебя, Ласлав!

Вздрогнул так, что кровать подо мной пошатнулась. И этот гад тут же противно хмыкнул:

— Давай, возвращайся из… Где ты там витаешь?

— Сейчас — на полпути к инфаркту, похоже… Нельзя так пугать…

Я попытался проморгаться, но под веки будто песка насыпали. Где-то в затылке невидимый молоток стучал по невидимой жестянке. Во рту было сухо и шершаво. Тело ныло, как после сеанса разбора полетов с отцом. Да, талант — штука не бесплатная, как бы ни хотелось иного.

— Попить можно? — прохрипел я.

— Где кран — знаешь, — ответил Ласлав. — А я — не против.

Ну, спасибо…

Я попытался приподняться на локтях. Почти удалось. С третьего раза удалось окончательно.

— Молодец, — последовал комментарий. — Такими темпами к утру будешь у цели.

Открывать глаза все-таки пришлось. За окном оказалось уже темно. В комнате тоже. Только тусклый свет фонаря с улицы позволял рассмотреть силуэты мебели и темную махину, оккупировавшую мой стул. Ласлав явно чувствовал себя как дома.

— Принеси-те, стакан воды, пожалуйста, — попытался я снова.

Решил, что ну ее, эту гордость, если на кону — жизнь.

— А что мне за это?

— А за это, я не скажу Марине Николаевне, что вы работаете на Маму.

Лица его в темноте мне было не видно, и силуэт его не пошевелился, но через минуту он сказал:

— Каким, наверное, умным ты себя считаешь, а…

И отправился в ванную.

Мне почему-то стало стыдно, но свой стакан воды я получил, осушил его и тут же отправил Ласлава за следующим. Стало немного легче.

— Что это было с тобой? Там, внизу?

Я попытался вспомнить, но добился только того, что молоток застучал по жестянке с удвоенной силой.

— Я слушал… — сказал. — Всех сразу слушал…

Мне представилось будто он поежился. Знает, наверное каково это — использовать талант сразу на толпу? Или ему не понять? В любом случае — удовольствие ниже среднего.

— Зачем? — голос у него был на самом деле озадаченным, или мне снова почудилось.

— Сказали искать… предателя… вроде как…

— А, старая игра с поисками «крота». Так проверяют почти всех ментальщиков, не ты первый. Странно, что у тебя мозги из ушей не полезли, учитывая твое… хм… происхождение…

— Почти полезли… Игра?

— Не принимай близко к сердцу, — он похлопал по карманам, словно что-то искал.

С ним что-то творилось, только я не мог понять, что именно. Попытался потянуться к нему через брешь в сфере, но понял, что боюсь хоть немного ослабить защиту. Не был уверен, что удержу ее. Не был уверен, что не навалится снова этот невыносимый гул.

Игра в «крота», значит. Проверка для ментальщиков. Ладно, Марина Николаевна. Я не злопамятный, но я запомню. Отослать не получилось, значит будем сжигать на работе, так? Нормальный план.

С другой стороны:

— У меня почти получилось, — сказал я. — Слышать всех сразу, и при этом каждого по отдельности. Не каждого, конечно, а некоторых.

— И ты вот так запросто делишься этой информацией?

— А не стоит?

— Ты очень быстро растешь, — пояснил Ласлав. — И растешь… Против всех законов, известных мне. Для человека, в принципе, твой темп не просто слишком быстрый. Он — невозможный.

— Я не настолько хорош, как Йост.

— М-да…

— Что?

— Йост — единственный, чей талант был настолько велик. Синяя птица каждого ментальщика. И мерка, по которой все мы так или иначе себя меряем.

— Какой талант у Марины Николаевны?

— Это — дурной тон, спрашивать.

— Так, какой?

— Она скрывает «Синицу»… Но я тебе этого не говорил.

— И она… — я обдумал его слова. — Она покидает это место?

— Даже на крыльцо не выходит.

Я подумал еще. И еще. Не столько над тем, что Ласлав сказал. Сколько над тем, почему он мне это сказал. Не то чтобы я ему сильно доверял, да и другом моим он не был, но откровение было, скажем так, не из разряда «потрепаться на сон грядущий».

— А какой талант у Судьи? — вопрос всплыл сам собой. То ли навеянный сном, то ли в принципе потому что Мелех не выходил у меня из головы все эти недели.

— А вот это уже даже не дурной тон, — крякнул Ласлав. — Это ты на неприятности напрашиваешься. И вообще, хватит здесь отдыхать… Собирайся. Устроим тебе тест в «боевых условиях».

— Будет больно? — уточнил я.

— Не больнее обычного…

О том, куда он собирается меня вытащить, я не спрашивал. Не хотелось начинать игру в слова. И так, кажется, пошатнул его терпение. Кое-как собрал себя в кучу и выбрался из кровати, дополз до душевой. В зеркале увидел натурального живого мертвеца. Бледный, заросший, лохматый. С черными синяками под глазами. В кровавых разводах по лицу. Вид этот становится уже привычным. И в упыря обращаться не надо, и так можно детей по закоулкам пугать.

Хотя, откуда у нас в закоулках дети?

Сквозь усталость и ставшую уже привычной боль во всем теле просочился к осознанию еще и голод. Зверский. До тошноты. Как будто неделю не ел. Самое неприятное чувство из всех моей новой внезаконной жизни.

В голове Женькин голос произнес: Скот должен хорошо питаться.

— Если я питаюсь кое-как, значит я — не скот, верно? — спросил я у своего отражения. — Я просто бродячая животина, за которой никто не присматривает. И которую в любой момент могут съесть волки.

— Что ты там бормочешь? — Ласлав возник в дверном проеме.

Ноль понятия о личных границах.

— Голодный, говорю…

— А… Поешь по дороге…

Мои протесты закончились ровно там же, где и начались.

Ноль милосердия, ноль сострадания.

Я все-таки немного приопустил защиту. Потянулся к нему, буквально на миг. Выхватил самое яркое, что смог нащупать. Беспокойство. Он беспокоился и чувствовал себя при этом очень неудобно. Раздражался от этого. И… гордился?

Чем? Кем?

Не мной же, в конце концов.

Может, Кира каких успехов добилась, пока я был вне игры? А сколько я был вне игры?

Душ немного помог. Я по крайне мере ощутил себя полностью в своем теле, а не где-то неподалеку. Некстати вспомнился комментарий Марины Николаевны. Еще один пункт, за который на нее стоило бы обидеться. И выяснить, как именно она узнала, сколько времени я провожу в ванной комнате. Может, тоже грань таланта?

Вспомнил, что видел в библиотеке огромный том под названием «Перечень даров». Задним числом удивился, что даже не додумался в него заглянуть.

Натягивая джинсы, под скучающим взглядом Ласлава, сделал себе отметку интересоваться хоть чем-то, имеющим практическое применение. А не только…

— Ты на свидание собираешься, или что? — у Ласлава кончилось терпение.

Мы прошли темными коридорами «Синицы», до лестницы ведущей в холл. На верхней ступеньке Ласлав остановил меня, помялся немного и негромко сказал:

— Это не мое дело, но девочка переживает… И это никому не на пользу.

Я, конечно, сразу понял о ком он.

Кира и меня беспокоила.

Скрывать свои эмоции она даже не пыталась. Стоило ей меня увидеть, как волны радости, обиды и еще чего-то похожего на разочарование буквально бились о мою защиту. Мне требовалось приложить немало усилий, чтобы оставить эти эмоции снаружи.

Я выдавил из себя:

— Так научи ее закрываться, хоть как-нибудь… Я словно в подростковом сериале…

— Не будь жестоким, — попросил он.

— И что мне сделать? Позвать ее… не знаю…

— Просто не будь жестоким, Барт, — повторил Ласлав. — Не в этом случае, по крайней мере. Ты и так уже перешел черту.

— Какую еще…

Взгляд его сказал мне много больше, чем слова. Нажаловалась. Терпела, терпела и нажаловалась. Стало вдруг смешно от того, что упырь вроде Ласлава разбирается с девчачьей… Что там у нее в голове происходит?

— Я пытался извиниться.

Он посмотрел снова. С укором. Словно я тупой, и не понимаю очевидных вещей.

— Что-нибудь придумаю, — наконец пообещал я. По большей части для того, чтобы он отвалил.

Вроде получилось.

Ступеньки на лестнице показались мне бесчисленными. Особенно после того, как я увидел Киру, ожидающую нас в холе, в компании двух упырей.

— Это твой команда на сегодня, — сказал Ласлав, и мне захотелось симулировать обморок.

Вампиров этих я знал в лицо и по именам, но никогда не общался близко. Может пару партий в «Монополию» с ними сыграл.

Парня звали Димитри, а девушку — Ивонн, и они были похожи между собой, как близнецы. Смуглые, но при этом светловолосые в рыжину и синеглазые. С выдающимися острыми носами и смешно оттопыренными ушами. У обоих на лицах было такое выражение, как будто они или только что провернули какую-то пакость, или собираются вот-вот ее провернуть. Возможно, они мне даже нравились, потому что не делали вид, будто знают то, чего не знаю я, и выглядели почти людьми.

В общем-то, я не против был хоть с кем-то подружиться, даже если только по делу. Вот только Кира… Видеть меня она была и рада и не рада одновременно. И то и другое «звучало» довольно громко.

Подумалось, как она вообще умудряется выживать с такой мешаниной в голове.

И не только она, вся «команда» сверлила меня недовольными взглядами. Остальным-то я чем не угодил?

Ивонн смотрела то на меня, то на Ласлава, с таким лицом, словно тот обещал ей слиток золота, а вместо этого притащил как минимум пригоршню грязи.

Димитри вообще, не стесняясь ничего, изобразил рвотный позыв. Еще и заныл:

— Ну скажи, что ты шутишь, Ласлав, а? Ну, пожалуйста…

Ласлав обреченно вздохнул.

Я подумал, что как ответственный за присмотр за кандидатами, то есть недорослями вроде меня и Киры, он должен был уже выработать иммунитет к таким вещам.

— Сегодня Барт будет работать с вами, — сказал он. — Это решенный вопрос, обсуждению не подлежит.

— Ты даешь нам даже не одного, а двух кандидатов. Чем мы провинились? — снова простонал Димитри.

— А ты как думаешь? — Ласлав даже руки упер в бока — ни дать ни взять строгая нянька.

Почему-то на Димитри это подействовало, он тут же сник, а Ивонн закатила глаза.

Еще одна история, которую мне никто не собирался рассказывать.

— Так, что за работа?

Это Кира. Снова натянула маску «папиной дочки».

Я бы с удовольствием сказал это в слух, но опасался, что Ласлав не оценит. Разве не глупо было с ее стороны вмешивать его? Чего хотела?

Я отвлекся на эти мысли и включился снова уже после того, как Ласлав начал.

— …находят полностью обескровленные тела. Скорее всего, бедокурит кто-то залетный. Так бывает. Маме до этого нет дела, она во всем полагается на морок. Полиция находит обычные оправдания, дела спускаются на тормозах. Нам, то есть Опале, это не нравится.

— Почему? — удивился я. — Больше хаоса, меньше внимания вам. Не так?

Он как-то странно на меня покосился:

— Не совсем так.

— Будешь говорить, что вы заботитесь о людях?

— Барт, — встряла Кира. — Тебе-то какая разница?

— Мне?! — я даже задохнулся от возмущения. — Мне интересно, что тебе не важно, вот что я скажу! Кто-то ворует у упырей еду, и они недовольны — это я могу понять. Только вот оправдывать это заботой о скоте… Это…

— Ты ничего не знаешь об Опале, — оборвал меня Ласлав, и снова уставился на меня так словно я вдруг заговорил на китайском: — Нужно выловить этого залетного, расспросить и наказать.

— Так вы ничего не рассказываете!

— А ты спрашиваешь?! — возмутилась Кира.

Я слегка потерялся в этом разговоре. И ее аргументах. И вообще в ситуации. Слышать обвинения в том, что я не задаю вопросов было как-то уж слишком. Особенно, учитывая, что я только и делал, что задавал вопросы. И редко получал на них ответы. Скорее даже никогда.

— Конечно, спрашиваю!

Она хмыкнула, почти с тем же бесящим выражением, что и Ласлав до этого. Словно знала сильно больше, чем говорила. Вот за это она мне и не нравилась. Не только, но в том числе.

— Спор окончен, — веско сообщил Ласлав. — Барт, ты в деле?

Ну хоть спросил, и то ладно.

Я кивнул.

Скорее всего, пока я был в отключке, снова шел дождь. Температура упала градусов до пятнадцати, было сыро. На улице я тут же замерз и пожалел, что не додумался захватить куртку. Холод и голод — не слишком комфортное сочетание, особенно в сочетании с нервной дрожью. Я все еще понятия не имел, куда мы едем и что там будем делать.

У самого крыльца нас ждал знакомый микроавтобус. Димитри, не дожидаясь команды, скользнул за руль. Он едва не подпрыгивал от предвкушения, да и Ивонн тоже была на подъеме. Я незаметно подцепился к ее эмоциональному фону, чтобы унять свою тревогу.

Стало полегче. Удалось немного расслабиться. Не надолго. Ровно до того момента как Ласлав, уже в салоне, обозначил наши роли.

— Кира — приманка, Барт — охотник. Ивонн, ты и твой брат — ружье, — спокойно так обозначил, как будто говорил о том, что хочет на завтрак. — Всем ясно?

Я ждал, что хоть кто-нибудь начнет спорить. Но к моему удивлению Димитри, не отрывая взгляда от темной дороги, кивнул. Кивнула и Ивонн. И Кира, хотя я почувствовал, как ее мгновенно затопила волна ужаса.

Похоже только у меня остались вопросы из разряда:

— Какого хрена, Ласлав? Нельзя делать Киру приманкой! Что если…

— Ты облажаешься? — Ласлав уставился на меня.

Я проглотил это. Лучше признаться в собственной несостоятельности, чем потом тащить на себе вину.

— Да, что будет если я облажаюсь? Что если Киру укусят? Выпьют досуха?

— Барт, меня отметили… — тихо сказала Кира. — Досуха меня никто не выпьет.

Черт! Она, кажется, совершенно смирилась. Я почувствовал, как краска заливает лицо. Не стыда, гнева.

— Да, плевать! — вырвалось у меня. — Случиться может все, что угодно!

— Например, ты можешь справиться и принести реальную пользу? — вдруг подала голос Ивонн. Он у нее оказался очень приятный, низкий, с легкой хрипотцой. Как будто принадлежал не девчонке, которой еще нет и двадцати, а очень взрослой женщине. Я подумал: а сколько ей действительно лет?

— Точно! — хихикнул Димитри. — И потерять все свои поводы для нытья…

Мне захотелось дать ему в морду. По простому, по-человечески. Как в школе. Вроде у меня неплохо получалось.

— Ты замерз, — тихо сказала Ивонн, и вдруг погладила меня по плечу.

Это было так неожиданно, что вся моя ярость тут же испарилась. Ладонь у нее была маленькая и горячая, и от нее по всему телу пошли волны тепла. Я согрелся всего за несколько секунд, и, наверное, вид у меня стал слегка ошалелый.

Димитри поймал мой взгляд в зеркале заднего вида и усмехнулся:

— Будешь плохо себя вести, она превратит тебя в курицу-гриль.

Все засмеялись. Словно мы на пикник ехали, а не разбираться с залетными кровопийцами.

Какой из меня охотник, думал я.

Домашний мальчик. Всю жизнь боялся собственной тени, жил с промытыми мороком мозгами и думал, что максимум бунта, который могу себе позволить — это стошнить на ботинки отцу и послать одноклассника в нокдаун. Не густо, конечно.

Скот…

Мерзкое слово, но верное.

Только вот выбор между скотом и охотником меня не слишком устраивал. И понимание того факта, что снова и снова выбирают за меня не добавляло уверенности.

Я смотрел как проносятся мимо фонари, стоящие вдоль дороги, и думал.

Сначала выбрала мама, моя мама. Зачем-то связала меня с Мелехом. Потом выбирал отец и Мама. Потом Женька подсунула свой дневник. Потом Кира, Гектор, Ласлав. Гребаная Марина Николаевна. А где вообще я в этом уравнении?

Стало совсем тошно.

Когда Димитри остановил микроавтобус у парка, на часах на приборке светились цифры 02:40.

Мой второй в жизни выход в город после комендантского часа. Многолетняя привычка тут же проснулась.

В «Синице» я спокойно бродил по округе и после наступления темноты, но стоило оказаться в знакомых экстерьерах — я снова почувствовал непреодолимое желание спрятаться под крышей. На мое удивление, не только Кира, но и Димитри и Ивонн, нервничали тоже. Тут же возник вопрос: как давно они — вампиры?

— Заберу вас ближе к пяти, — сказал Ласлав, занимая место Димитри за рулем. — Постарайтесь остаться в том же составе.

— Ты нас бросаешь? — спросил я тупо. — И что нам здесь делать до пяти?

Он пожал плечами:

— Если меня поймают или увидят в твоей компании, Опале придет конец.

— Отлично, я еще и прокаженный…

— Ты руководишь охотой, — сказал он. — Не облажайся.

Я остался стоять с открытым ртом.

В смысле, руковожу охотой?

В смысле, руковожу?

Никто не говорил, что мне придется руководить.

— И убери это выражение с лица, — посоветовал он, прежде чем дать по газам. — Вряд ли они станут подчиняться, пока ты выглядишь так, словно вот-вот наделаешь в штаны.

— Примерно так я себя и чувствую… — сказал я, глядя как фары микроавтобуса скрываются за углом. — Примерно так…

— Парк, где ты впервые встретил Ласлава… — пробормотала Кира где-то совсем рядом. — Помнишь?

Я поежился. Потому что помнил слишком многое. Помнил Женьку, с которой здесь целовался. Помнил Маму и ее подручных, которых увидел здесь впервые.

Парков в нашем городе несколько, но этот до недавнего времени был моим любимым. Мы с Женькой проводили в нем много времени и я знал здесь каждый уголок. В центре парка был большой фонтан, похожий на ракушку, скамейки и дорожки расходились от него по широкой спиралью. Получалось так, что каждый виток скрыт от соседних деревьями.

— Как настрой? — спросил у Киры.

— Получше, чем у тебя, — буркнула она. — Какой план?

Не уверен, что она ждала от меня какой-то продуманной тактики, скорее просто издевалась. Это было обидно. Немного.

— Проследи сейчас, чтобы я не пропахал носом, если выключусь, ладно?

Ивонн и Димитри подошли ближе. Оба неожиданно серьезные.

— Хочешь просканировать парк? — уточнила Кира.

Мне не хотелось. Клянусь, мне очень не хотелось снова снимать защиту. Я, конечно, надеялся, что пустые улицы немного помогут. Вряд ли мой талант сможет дотянуться до жилых домов, а если и сможет — большая часть их обитателей скорее всего спит.

— Да, — я глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду. — Подстрахуйте.

Удивительно, как просто все получилось. Думал, буду собираться с силами целый час — эхо прошлой попытки еще не затихло, а оказалось, что нужно просто подумать о том, что сферы больше нет, и ее не станет.

Как и в прошлый раз все началось с «тишины». Потом появились эмоции Киры — любопытство, Димитри — какая-то нервная радость, и Ивонн — ровная уверенность. Они зазвучали громче, чем раньше, но не причинили боли. Я заметил, что могу фильтровать их, если воспринимаю не как три отдельных, а как общий поток, состоящий из трех частей. Что-то вроде музыки, где слушаешь не каждый инструмент в отдельности, а общее созвучие.

— Все нормально? — спросила Кира.

Я кивнул, стараясь не отвлекаться.

Невидимые волны таланта, сканирующие округу, расходились от меня, как круги от камня, упавшего в воду. Каждая новая — шире предыдущей. Их не было видно, но представлял я их очень четко. Вот волна зацепила край парка, вот следующая пошла дальше. Я постарался «слушать» только одно направление. Сделал несколько шагов вперед, оставив команду за спиной и тут же попробовал «заглушить» их сигналы.

Мне казалось, что я лечу. По сравнению с прошлым разом талант мне почти подчинялся. Я почти понимал, что делаю. Одна проблема — тело. Для моего измотанного человеческого организма это было уже слишком.

Сфера вернулась на свое место.

Димитри подхватил меня у самого асфальта. Не слишком нежно. Скорее, слегка замедлил падение, чтобы я не размозжил себе голову.

— Слабак, — пробурчал он.

— Человек, — сочувственно добавила Ивонн.

Я лежал и смотрел в чистое звездное небо. Мелкие камешки спивались в спину, голова гудела, а и носа снова потекла кровь. Димитри скривился, как будто ему под нос сунули содержимое мусорного ведра:

— На что Ласлав рассчитывает?

Меня этот вопрос тоже интересовал, но немного в другом контексте.

Я сомневался, что наш гигант устраивает мне тестирование ради тестирования. Скорее, наоборот. Он точно знает, на что я способен, только по каким-то причинам не хочет давать прямых инструкций. Такой вот у него педагогический метод. И еще этот отрывок из дневника, где неизвестный куратор описывал работу Йоста, не давал мне покоя.

Парнишка уж точно владел талантом лучше, чем я. И был младше. И, скорее всего, условия, в которых он жил были сильно хуже моих. И ничего о том, как он валился с ног при каждой попытке использовать талант, в записях не было.

Я принял сидячее положение.

— Отдохнул? — поинтересовалась Кира.

Препираться не было сил. Да и, если совсем честно, не так уж она меня и раздражала. Выслушивать ее было все равно, что вернуться в школу.

— Давай, помоги, — я протянул руку Димитри.

Он поднял меня с легкостью, как будто я вообще ничего не весил. А потом еще и придержал, пока я искал точку равновесия.

— Тебя погреть? — спросила Ивонн.

Я качнул головой. Почему-то показался очень важным тот факт, что Йоста никто не грел. Не кормил. Не жалел. До того, чтобы просить Димитри отвесить мне хорошего пинка, я еще не дошел, но был уже недалеко.

— Кира, иди к фонтану, — прохрипел я.

Она уставилась на меня:

— Одна?

— Иди-иди. Ты же в безопасности, сама сказала. Никто тебя не съест.

Мы долго смотрели друг на друга в полной тишине. Ее возмущение было слышно даже сквозь сферу — эта девчонка вообще никак не управляет своими эмоциями. Наконец, она бросила:

— Придурок, — но в парк все же направилась. Проигнорировала тропинку, которая начиналась чуть дальше, пошла прямо по газону и через несколько секунд скрылась за деревьями.

Сконцентрировавшись на том, чтобы не упускать ее возмущенный фон из поля зрения таланта, я потащился к деревьям тоже — нечего торчать на виду.

Димитри и Ивонн пошли за мной.

Ощущение от их молчаливой покорности было приятным.

Мы добрели до укромной скамейке за первой линией деревьев. Я сел. Попытался не замечать сырость, которая тут же промочила джинсы насквозь, и вернулся к наблюдению за Кирой. Глазами я ее, конечно, не видел, но направление знал точно. Со стороны фонтана несло уже не просто возмущением, а самой настоящей яростью.

Я мысленно похвалил себя за то, что вывел ее из себя. Такой громкий сигнал никак не упустить.

Ивонн примостилась рядом, почти прижалась ко мне боком. Димитри оперся о ближайшее дерево.

Стало совсем тихо, если не считать голодного бурчания у меня в животе. Обещанного «поешь по дороге» так и не случилось.

Не так, конечно, я представлял себе «охоту», но что есть — то есть.

Пришло время снова убирать защиту.

В этот раз я осознанно направил волны в сторону Киры. Получилось просто. Несколько минут я почти наслаждался калейдоскопом ее злости, пока вдруг не услышал еще что-то. Страх, принадлежащий кому-то другому. Немного в стороне от Киры и чуть дальше. Следуя за направлением, вытянул руку. Димитри, к его чести, не стал просить уточнений и тут же бесшумно скрылся среди деревьев.

— Иди за ним, — шепнул я Ивонн.

— Нет, я не оставлю тебя одного.

Я не знал, какой у Димитри талант и насколько он силен и опытен. Почему не додумался спросить? Оставлять Киру и еще кого-то, кому с каждой секундой становилось все страшнее, на его ответственность мне показалось неправильно. Я поднялся со своего места:

— Тогда, пошли вместе.

Чужой страх, как магнитный полюс указывал направление моему внутреннему компасу. Мы шли между деревьев, по щиколотку в сырой от росы траве. Я снова замерз, ноги подкашивались. Ивонн без слов подставила плечо, а я не стал изображать будто мне это не нужно.

Никогда этот парк не казался мне таким огромным, темным и страшным. Даже имея под боком вампира, способного «превратить в курицу-гриль», я все равно вздрагивал от каждого шороха. Как назло поднялся ветер, где-то вдалеке загромыхало. Только грозы не хватало для полного счастья.

Мы ползли с максимально доступной мне скоростью, и, судя по тому насколько громче становился чужой страх, медленно, но верно приближались к его источнику.

Фонтан и Кира остались правее. Я все еще чувствовал отголоски Кириной злости, но старался не отвлекаться на них, полностью сосредоточившись на том, чтобы не потерять другую эмоцию. С каждой секундой это становилось все сложнее, появлялись помехи. Очевидно, волны таланта разошлись уже достаточно далеко, чтобы начать накрывать ближайшие к парку дома.

Где же предел радиуса?

Чья-то радость зазвучала на границе восприятия, к ней тут же присоединились чья-то обида и разочарование. Гул понемногу нарастал, фильтровать его становилось все сложнее. Снова заболела голова. Не то чтобы она переставала это делать, но с тихой ноющей болью смириться сильно проще, чем с ощущением, будто что-то изнутри бьется о стенки черепа, пытаясь выбраться.

Димитри появился прямо перед нами как тень, чуть не устроив мне сердечный приступ в добавок ко всему остальному.

— Никого нет, — мрачно сообщил он.

— Дальше, — выдавил я. — Не знаю, на сколько, но в той стороне.

Взгляд, которым он обменялся с Ивонн до того, как снова исчезнуть, мне не понравился.

— Я не слишком ему нравлюсь, ага? — спросил я, чтобы хоть что-то сказать.

— Он просто завидует, — сказала она. — Его дар не действует так далеко.

В темноте я не видел этого, но по голосу понял: она улыбается. Решил — примем это, как сигнал к тому, что можно задавать вопросы.

— А что у него за дар?

— Он работает с эмоциями, как и ты, но только если может коснуться источника.

— Как Ласлав?

— Да, как Ласлав. Большинство талантов завязаны на прямой контакт.

— Ага… Как у… Марина Николаевна не выходит из «Синицы» потому же?

Ивонн повела плечами, не говоря ни «да», ни «нет». Вот и спрашивай у них. Какой смысл? А с Димитри мне все же стоит подружиться. Если он решит поделиться своими приемами контроля таланта, это может оказаться полезным.

Мы уже почти приблизились к дальней границе парка, когда мой внутренний указатель вдруг резко изменил направление. Страх зазвучал совсем близко, но не впереди, а слева. Казалось, источник совсем рядом, за ближайшими деревьями. И тут же Ивонн остановилась, вскинула голову, прислушиваясь.

— Там, — прошептал я и ткнул пальцем в силуэт кустов неподалеку.

Она даже сделала шаг в том направлении, но застыла. От нее повеяло уже знакомым мне куражом. Я определил это как инстинкт охоты. Упыри, разнесшие мою квартиру, источали то же самое чувство.

— Иди, со мной все будет в порядке, — подогнал я ее. — Быстрее.

Она исчезла. Ушла настолько быстро, что я не успел заметить. Несколько секунд тупо пялился на место, где она только что была, чувствуя, как внутри поднимается злая зависть. Стоит ли умереть, ради того чтобы стать быстрым, сильным и не падать в обморок при каждой попытке использовать собственный талант?

Вопрос пришлось отложить до лучших времен.

Крик раздался совершенно с другой стороны. Со стороны центра парка.

Кира!

Забыв и о слабости, и о гудящей голове, я ломанулся напрямик. Бежал, что было сил. Пару раз едва не налетел на дерево, запнулся о какую-то корягу, ободрался весь, продираясь сквозь стену кустов шиповника. Если бы она закричала снова, это был бы, наверное, хороший знак, но тишина больше не нарушалась.

Я выскочил из зарослей на дорожку, кое-как сориентировался на звук фонтана и побежал снова напрямик.

Небо расколола молния и зависла, как на стоп-кадре. Стало очень светло и очень тихо.

Время остановилось. Буквально.

Я ускорился, насколько это было возможно, и вскоре практически вывалился на центральную площадку парка.

Картина, которая предстала перед моими глазами, выглядела хуже некуда.

Их было двое. Молодые мужчина и женщина. В свете молнии они казались персонажами со слишком контрастной черно-белой фотографии. Бледные лица с черными трещинами у ртов, бездонные провалы глаз. Женщина держала Киру за шею сзади, мужчина стоял рядом. Взгляды всех троих были направлены точно на меня.

Я бросился к ним.

Кира рыдала. Ее мокрое лицо, перекошенное от боли, отпечаталось у меня на сетчатке, кажется, на веки вечные.

— Не могу вырваться, — пожаловалась она, когда я приблизился. — Не знаю, как долго смогу держать…

— Паузу… — подсказал я, пытаясь разжать стальную хватку вампирши. — Не думай об этом.

Сил определенно не хватало, даже чтобы сдвинуть один единственный палец.

Я наплевал на конспирацию и заорал:

— Ивонн! Димитри!

— Блин… — Кира разразилась новой порцией всхлипов. — Я их, кажется, тоже… Остановила. Только о тебе подумала…

— Ну, спасибо за доверие…

Это было все равно, что пытаться согнуть арматуру. Невозможно. Представляя, как Кире больно, я подумал, что она еще неплохо держится.

— Ладно, — я отошел на пару шагов, прикидывая, откуда будет лучше ударить, — по моему сигналу, снимай паузу. Сможешь?

Она начала протестовать. Ее паника мешала настолько, что мне пришлось вернуть защитную сферу, чтобы не присоединиться к ней.

— Кир, у нас выхода нет…

— Так придумай!

— Я придумал, тебя не устраивает. Есть другие предложения, или попробуешь мне довериться?

— Да пошел ты! Тебе доверять — себя не уважать!

Это было обидно и несправедливо — пару раз я все-таки ее спас, что ни говори. Ну, один — точно.

— Ну и сиди тогда здесь, как бабочка на булавке…

Я демонстративно отвернулся и принялся пинать асфальт. Кира снова захныкала:

— Нужно было тебя заморозить, а Ивонн и Димитри оставить.

— У тебя все карты. Вперед.

— Ты же знаешь, что я не могу этим управлять!

О, я еще как знал. Эта девчонка вообще ничем не управляла. Ни эмоциями, ни талантом, ни выражением лица. А были же времена, когда она казалась мне образцом самоконтроля. Забавно, все-таки, как меняется восприятие.

— Интересно, бывают вампирские психологи. Детские травмы кто лечит? Безответную любовь там, или «папочка меня обижает»… — протянул я, и ожидаемо попал в точку.

Она взбесилась. Ее ярость была не просто волной, а самым настоящим цунами. И, конечно, она потеряла контроль. Пауза закончилась. Тут же стало настолько темно, что я подумал — ослеп. Потом ударила еще одна молния, прямо над парком раздался оглушительный раскат грома. Мигнули и снова зажглись фонари.

Это все заняло не больше секунды, но больше и не понадобилось.

Я сбросил защиту и погрузился в Кирину ярость как в обжигающе холодную воду. Позволил себе утонуть в ней, растворился в ней полностью, присвоил ее себе, а потом швырнул все что было в вампира. Не в женщину, что держала Киру, а в ее напарника. Он отлетел метров на десять, как будто его снесло ветром.

Внутри у меня стало совсем пусто. Ни одной эмоции не осталось. Навалилась такая слабость, что я едва устоял на ногах.

Женщина тут же притянула Киру к себе, прикрывшись ею, как щитом. Уставилась на меня поверх Кириного плеча, и прошипела:

— Еще один человечек, как интересно.

— Я невкусный, можешь не радоваться, — пробормотал я.

Тянул время, чтобы нащупать хоть что-то, что можно было бы использовать для атаки. К сожалению, вампирша была спокойна, Кира транслировала только страх, а у меня внутри не было ничего вообще. Лезть куда-то совсем глубоко я не решался. Сил хватало только на то, чтобы сохранять вертикальное положение.

Вдобавок ко всему, зашевелился второй. Послышались стоны, и ругань. Что ж, надеяться на то, что я смогу вырубить вампира с одного удара было бы глупо.

— Эй, ты в порядке? — крикнула вампирша. Я мысленно поблагодарил ее за это. На звук могли среагировать Ивонн и Димитри, а подмога нам бы не помешала.

— Да, вроде, — отозвался ее напарник. — Чем это меня так?

— Здесь еще один кандидат, — сказала она уж тише. — Еще один непослушный ребенок, которому не сидится дома.

Вампиру досталось сильнее, чем я думал. Когда он подошел ближе, я увидел, что его нос свернут на сторону и из него хлещет черная кровь. Лицо, кажется, грозило превратиться в скором времени в одну сплошную гематому.

— Лучше бы вам оставить нас, — сказал я. — Маме не понравится, что вы тут устроили.

Они захихикали как гиены.

— Плевали мы на вашу Маму, мальчик, — сказала женщина. — Нам никто не указ.

Я от отчаянья выложил последний козырь:

— И на Судью вы плевали? Он в городе, если что.

Вампиры переглянулись, скорее с любопытством, чем нервно.

— Мы не нарушаем закон, — пожал плечами мужчина. — Судье нет дела до мелких хищников вроде нас.

Он с каждым словом приближался ко мне. Мог бы броситься с вампирской скоростью и схватить, но, кажется, наслаждался самим процессом. Может быть, я не был уверен почувствовал это или догадался, он хотел, чтобы я побежал. Нет уж, спасибо, набегался.

Где-то заплакал ребенок. Вампирша оскалилась:

— Много еды.

От нее повеяло нетерпением, и я за него тут же зацепился. Грубо, почти наугад, вытащил его наружу, раздул и отпустил. Глаза вампирши забегали с меня на напарника и обратно, она нервно облизнула губы:

— Пора заканчивать, — бросила. — Убей его!

— Он, наверняка, отмеченный, — будто заразившись от нее нетерпением второй вампир тоже облизнулся. — Лучше не рисковать, но поиграть можно…

— К черту игры, Дан, убей его, и дело с концом!

Ее уже трясло, как наркомана в ломке. Я их, конечно, только по телеку видел, но было очень похоже. Кира, кажется, начала что-то понимать. Прекратила хныкать, затаилась и…

Я нащупал в мужчине злость. Он рассердился, наверное, на то, как им понукают, но причина была не важна. Я за полсекунды превратил эту сердитость в настоящую ярость, молясь, чтобы он не обратил ее против меня, пока я собираюсь с духом, чтобы повторить фокус, который уже провернул с яростью Киры.

Одновременно с ударом крикнул:

— Беги!

Вампирша отвлеклась всего на миг, но Кире этого хватило. Она вывернулась из цепкой хватки и побежала. Я ринулся за ней и тут же едва не врезался в Димитри. Он перехватил меня, не давая упасть:

— Сколько их?

— Двое!

— Поможешь?

Я был едва ли не в обмороке, но все равно кивнул. Кажется нащупал метод, как использовать талант и оставаться на ногах. Точечные удары за счет чужих эмоций, раздутых из искры в пламя.

Второй раз, как выяснилось, получилось гораздо сильнее. Вампирша все еще пыталась поднять напарника на ноги, очевидно, не думая, что к нам придет подмога.

Димитри налетел на нее сзади. Без всякого таланта, просто грубой силой и скоростью сбил с ног, и с каким-то садистским остервенением принялся топтать. Он двигался так быстро, что я не мог уследить за его конечностями, но, если честно, мне не очень-то и хотелось. Глухие удары очень быстро начали сопровождаться чавканьем, а рев вампирши превратился уже в крики боли.

— Второго придержи, — крикнул Димитри, и очень вовремя.

Пока я пытался сдержать рвотные позывы, вампир понемногу приходил в себя. Он уже не лежал, когда я к нему обернулся, а стоял на четвереньках, явно собираясь подниматься.

Я бы с удовольствием последовал примеру Димитри и хорошенько пнул его под дых, но побоялся приближаться. Картина, в которой вампир хватает меня за ногу, нарисовалась в воображении очень яркая.

Поэтому, я просто нашел у него внутри страх и постарался как следует усилить, но при этом не отпускать. Получилось не в пример лучше прежнего. Он снова упал, заскреб пальцами асфальт, захныкал. Я поддал еще и добился, наконец, чтобы он свернулся клубочком, весь дрожа, а потом только подошел ближе и присел рядом с ним на корточки. Не скажу, что мне это доставляло какое-то наслаждение или хотя бы просто нравилось, но то самое ощущение, которое я впервые почувствовал перед тем, как убежать из музей, вернулось.

Власть. Абсолютная и безграничная.

Не орудовать талантом, как молотом, а контролировать с помощью него, подчинять, отбирать волю.

Я смотрел как вампир корчится у моих ног. Внимательно наблюдал, продолжая то раздувать его ужас, то снижая градус и позволяя немного прийти в себя. Не заметил даже, как подошел Димитри.

— Отпусти его, — сказал он и это тут же вернуло меня на землю. От гадливости, моей собственной и обращенной на себя же, я застыл.

В кого я превращаюсь? Это даже не уровень моего отца, это…

Мой желудок был совершенно пуст, но меня все равно вырвало чем-то горьким.

Как сквозь слой ваты я слышал голоса Киры, Ивонн и снова, почему-то, детский плач. Слышал как Димитри говорил с кем-то по телефону. Поднять на них глаза у меня не хватало смелости. Я отошел в сторону и уселся на скамейку, свесив голову между колен. Дышал, старался не думать. Внутри все завязалось в болезненный узел.

Интересно, можно отказаться от таланта? Уплотнить сферу, чтобы вообще ничего извне не ощущать. Отвязаться от Опалы, от вампиров. Уехать куда-нибудь, где меня никто не знает. Опала поможет, а кое-кто будет даже рад.

Сколько я так сидел — не знаю. Из раздумий меня вырвал голос Ласлава. Точнее его смех.

Когда появился?

Поджидал неподалеку, а кто-то из ребят его вызвал?

Я исподлобья посмотрел, что там у фонтана происходит, и увидел, как Ласлав поднимает вампира за шиворот, а тот будто тряпичная кукла обвисает у него в хватке. Услышал, как Димитри сказал:

— Барт поджарил ему мозги похоже…

А Ласлав тут же снова хохотнул:

— Поделом.

Ивонн сидела неподалеку, на газоне, качая на руках девчонку лет шести. Кто бы меня так покачал. Я бы точно не стал вырываться, биться в истерике и пытаться выцарапать Ивонн глаза. Та с ней еле справлялась, не смотря на всю вампирскую мощь.

— Боевая какая… — протянул Димитри. — Давай помогу.

Ивонн кивнула и Димитри сел перед ними на корточки. Его ладонь легла девочке на лоб.

Я наблюдал. Я наблюдал и внутренне корчился от отвращения к самому себе, потому что видел, как Димитри использует талант. Точнее, как его можно использовать.

Минуты не прошло, как девчонка успокоилась. Обмякла, прижалась к Ивонн и даже вроде как улыбнулась. И принялась играть с прядями ее волос, которые выбились из-под заколки.

— Ласлав посмотрит, где она живет, — сказала Ивонн.

Мне сказала.

— Ты ее согрела, Димитри успокоил, Ласлав узнает, куда ее вернуть… А я…

— Ты молодец, — в ее голосе была почти нежность, и жалость. И еще немного… Не знаю, что это было, но ощущалось оно как объятие.

— Ты научишься, — пообещал Димитри. — Многие начинают с того, что используют талант как оружие. Главное, вовремя перестроиться.

— Точно, — я едва сдерживал слезы.

Да какого хрена!

Вот он, мой выбор. Хотел? Получил.

Эмоции — это ведь не только страх и злость. Не только отвращение. Не только…

А, плевать!

Я отвернулся от них. Уперся взглядом в землю.

Подошел Ласлав и сунул мне в руки сверток с шаурмой, но аппетит у меня уже пропал. От запаха только мутило.

— Поешь через силу, — сказал он.

— Вывернет.

— Поешь.

На вкус шаурма была как кусок пенопласта. Куски не лезли в горло, как бы я старательно их не пережевывал. В голове крутилась одна единственная мысль. Одно желание.

— Кто поведет ее домой? — спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Я, — ответил Димитри. — Родителей нужно, наверное, успокоить, так морок быстрее сработает. Они все забудут еще до рассвета.

— Я пойду с тобой.

Они все смотрели на меня. Мне даже не нужно было поднимать глаза, чтобы знать об этом. Смотрели и молчали. Потом Ивонн сказала:

— Пусть идет, Димитри, — и он ничего не ответил.

Я догадался, что возражений у него не нашлось.

Это была тяжелая поездка. Не в пример тяжелее всех предыдущих.

На полу, в ногах у нас лежали пойманные вампиры. Мужчина, которому я — по словам Димитри — поджарил мозги, тихо хныкал. Совсем по-детски. Его подруга, спеленутая тонкой капроновой веревкой, молча бросала на меня полные ненависти взгляды. Лицо у нее напоминало месиво, но глаза были очень яркие. Я даже как-то краем ума удивился тому насколько они светлые.

Ивонн нянчилась с девочкой. Милой. Ее имя Ласлав тоже добыл из воспоминаний.

Кира молчала и дулась. Димитри влажной салфеткой счищал с кроссовок кровь.

Я пытался удержать шаурму в желудке.

Хорошо хоть ехать пришлось недолго. Совсем немного от центра, туда где высотки заканчивались, а частный сектор еще не начался. Один из кварталов застроенных двух- и трехэтажными домами. Двор, похожий на тот, в котором я, кажется, целую жизнь назад прятался от отца, сразу после своего побега.

— Вроде тут, — Ласлав остановился у подъезда, ничем не отличающегося от остальных, и повернулся ко мне: — Не передумал?

Я качнул головой.

— Тогда, вперед. Этот подъезд, второй этаж, дверь налево — с зеленой обивкой.

— И что? Мы просто позвоним в дверь и все?

— Скажем, что из полиции, — пожал плечами Димитри. — Всегда срабатывает.

Это его «всегда» я проглотил молча. Узнавать зачем ему «всегда» представляться полицейским приходя в квартиры посреди ночи, наверное, не был готов.

Тем более, что оно действительно сработало.

Нам открыла женщина. В наспех запахнутом халате. Слегка навеселе. Совсем не похожая на безутешную мать.

Где-то с минуту она тупо пялилась на ребенка на руках у Димитри, и я уже даже начал подумывать, что мы ошиблись, как она вдруг заулыбалась. Вскрикнула, распахнула дверь, впуская нас.

Ни вопросов, ни сомнений.

Поганый морок.

Я прочитал ее. Нашел облегчение. Нашел радость, но какую-то плоскую. Нашел даже легкое раздражение. Того, за чем я пришел, на поверхности не было.

Из глубины квартиры появился слегка поддатый мужчина, в одних трусах. Его я прочитал тоже. И снова не нашел того, что искал.

Откуда-то изнутри начала подниматься злоба. Холодная, замешанная на отвращении, на призрении, не знаю еще на чем.

Димитри легко коснулся моей руки, вскинул брови, прошептал:

— Они не виноваты, Барт. Ты чего?

— Она тоже не виновата. Мелкая.

Что-то он наверное в моем голосе услышал. Что-то, что ему очень не понравилось.

— Не надо, Барт. Ты права не имеешь. Это не твое дело.

Но мне было плевать. Эту девочку едва не сожрали упыри, а ее родители развлекались тем временем. Пили вино, занимались сексом. Да чем угодно, это не важно. Главно было то, что она не сходили с ума от тревоги за дочь. Морок там или нет, но это было слишком даже для меня.

Как она вообще оказалась в парке среди ночи?

Уж верно не потому, что мама и папа с нее глаз не спускали.

— Барт…

— Отвали, — я оттолкнул его руку, и пошел на глубину.

Сначала мать. Я погружался и погружался в ее эмоции в поисках одной единственной искры, которую смог бы раздуть до пламени.

Голова знакомо загудела, стало очень жарко.

Она приглашала Димитри на чай, а я тем временем копался в ней словно в старом сундуке. Все, что она чувствовала, рассматривал, отбрасывал ненужное. Снова и снова перебирал одно и тоже. Зависть, похоть, злость, страх, досаду, раздражение.

И нашел, наконец.

На самом дне. Там, куда и сама она уже сто лет, наверное, не заглядывала.

Крошечная тусклая искра, придавленная бытовухой и мороком.

— Барт… — зудел Димитри. — Барт, это плохо кончится…

Я нашел. Я увидел. Я узнал.

Я собрал все силы, что у меня оставались, и вдохнул их в эту искру. И она стала ярче. Совсем немного. Почти незаметно.

Я привалился с стене. Сквозь шум в голове услышал, как женщина говорит:

— О, у молодого человека кровь…

Мне в лицо ткнули чем-то влажным. Полотенцем?

— Барт… — Димитри ухватил меня за плечо. — Барт, у тебя сил не хватит. Ты сгоришь тут к чертовой бабушке…

Я чувствовал его беспокойство, недовольство… А что если… Что если…

Я собрал все, до чего смог дотянуться. Снял сферу и хапнул чужого полной горстью, чтобы тут же, не задерживаясь, перегнать это в искру. И снова, и снова…

И перед тем, как отключиться, я все же увидел пламя.

Девочку, которой мы спасли жизнь, полюбила мама.

А в следующее мгновение, как будто, мне в ребра уже уперлось что-то жесткое. А ногу придавило тяжестью чьей-то горячей руки.

И голос Димитри, захлебываясь, зачастил:

— Он — псих, Ласлав, я клянусь! Он сумасшедший! Он покойник! Он… А-а-а… Я не знаю, как он это сделал, но он это сделал! Я был там, я чувствовал!

Я открыл глаза и обнаружил себя на заднем сидении микроавтобуса. За окном уже серо, как перед рассветом. И тянется вдоль дороги не город, а лесополоса. Связанных пассажиров и след простыл. Рядом Ивонн и ее ладонь на моем бедре.

Интересно.

Даже не то интересно, что меня лапает малознакомая вампирша.

И не то, что я второй раз за несколько часов довел себя до потери сознания.

И даже не тон Ласлава, которым он говорил фразы вроде:

— Мальчик быстро учится…

А то, что я чувствовал себя сносно. Не вот прямо совсем хорошо, но точно не при смерти.

— У меня получилось? — прошептал я.

Димитри услышал. Все услышали. Даже Ласлав на мгновение отвернулся от дороги и бросил меня странный взгляд.

— Смотря чего ты хотел добиться, Барт, — сказала Ивонн.

— Я хотел… Я хотел, чтобы… Чтобы…

Сказать оказалось даже сложнее чем сделать. Произносить это слово было почти больно. Оно острым комком становилось где-то в глотке и не желало выходить.

Димитри кивнул:

— Я там был, да… Я почувствовал… Я не понимаю, как, но…

— Я очень хотел, чтобы…

В салоне стало тихо. Они ждали. А я вдруг очень сильно захотел к маме. И плакать.

— Она ее полюбила, Барт, да… — сказал Димитри, словно понял, что от меня ничего не добьешься. — По-настоящему…

— Разве так можно? — спросила Кира, и потому как вздохнул Ласлав, я понял, что уже не в первый раз.

И ответ его мне не понравился.

Паркуясь у «Синицы», он сказал:

— Нет, так нельзя. И знать никто не должен.

— Почему? — снова подала голос Кира.

— Потому что, — отрезал Димитри. — Потому что никто не должен знать, и все.

Мне было совершенно наплевать, можно там или нельзя. Мне вообще было наплевать на все, кроме того, что у меня все-таки получилось. И кроме того, что я все-таки узнал любовь, когда нашел ее. Это значило, что я любил тоже. Не только боялся, ненавидел или злился. Я любил.

Женьку, Дарьку, маму.

Я любил их, и это оказалось дороже любых похвал и восторгов.

Я выбрался из микроавтобуса и потянулся. Светало так быстро, что не уследить. Дымка между деревьями становилась с каждой секундой все прозрачнее, небо все светлее. Внутрь не хотелось, хотя все уже разошлись. Почти все.

Осталась Ивонн.

— Чего не идешь внутрь? — спросил я, просто чтобы не молчать.

— Хочу задать тебе личный вопрос, — улыбнулась она.

— Валяй…

— У тебя были женщины, Барт?

Я подавился воздухом.

Разве можно такое спрашивать, вот так, в лоб, из любопытства?

Что бы такое съязвить… Что бы…

Ивонн видно сделала какие-то свои выводы из моего молчания:

— В общем, когда решишь начать, дай мне знать, ага?

— Что?!

— Что слышал, — она хихикнула. — Но не тяни, а то я успею влюбиться в кого-то понаглее…

— Ты что ли в меня… — слова толпились на языке, слетали с него без моего участия.

— Нет, конечно, — она подмигнула, — но мне интересно, что нашла в тебе Видящая.

— Кто?!

— Евгения. Женя.

— Ты… Ты ее знаешь? Говорила с ней? — я просто утонул в собственном хаосе. — Она говорила обо мне? Она…

— Она служит Красному Дому, Барт.

— Как… Блин… Что…

Ивонн наблюдала за моими метаниями словно ее это забавляло.

Нельзя так.

В две минуты предложить секс, припомнить бывшую и вбросить бомбу вроде того, что она служит всесильной вампирской организации. Я не знал за что ухватиться. За какую ниточку потянуть.

— Видящая?

Ивонн кивнула:

— Да.

— Что это значит вообще?

— Я не знаю. Есть Судья. Есть Видящая. Есть Целитель. Это должности, а не имена.

— Женька наравне с Судьей?

— Скорее всего выше, насколько я понимаю иерархию, но это неважно. Это словно думать о том, что больше Венера или Марс. Оба настолько далеко от нас, что это не имеет никакого значения. А мы здесь, Барт. И я надеюсь, что ты подмигнешь мне, когда придет время.

Просто подмигнуть. Просто…

Она ушла, а я тупо смотрел ей в след. Пытался уложить в голове разговор. Терпел поражение за поражением.

Уже и рассвело, и я промок от росы. И снова замерз.

И думать не получалось, если честно, ни о чем, кроме предложения Ивонн. Мне было шестнадцать, почти семнадцать. И Красный Дом и вся эта вампирская суета сильно проигрывала тому, что меня, оказывается, можно было еще и хотеть.

И засыпая, чуть позже, я почти решил, что обязательно подмигну Ивонн, как только наберусь смелости.

А через несколько часов Артур вытащил меня из постели и погнал на тренировку.

Все пошло по накатанной. Спарринги, физподготовка, библиотека. Настолки. Марафоны старых ужастиков на телеке в комнате отдыха. Попытки не сталкиваться с Кирой. Пустой треп с Димитри, который не отходил от меня ни на шаг.

Я скучал по Ваське, конечно, но за компанию был благодарен. Тем более, что знаниями о таланте Димитри теперь делился гораздо охотнее.

Правда они мне не особо помогали.

У него было совсем другое представление о том, что такое эмоции. Он не пропускал их через себя, только наблюдал со стороны. Как бы рулил потоками воды, оставаясь при этом сухим. У меня так не получалось.

Через пару недель случились первые в моей жизни вампирские похороны.

Главный герой прибыл на мероприятие в трех пластиковых пакетах. Я попытался узнать, как он дошел до жизни такой, но толком ничего не выяснил. То ли стычка с Мамиными прихвостнями, то ли просто драка за еду.

Кира говорила, что вампиры живучие, и я убедился в этом. Своими глазами увидел, как содержимое пакетов шевелится, пока огромный костер, разведенный в яме в лесу, пожирает его вместе с деревом, щедро политым бензином.

— Да вашу ж мать… — только и смог пробормотать.

Димитри хохотнул. Ласлав бросил на меня мрачный взгляд и сказал:

— Сложно родиться, сложно умереть. Если что, ему все еще больно. И будет, пока остается хоть один кусочек плоти.

Конечно, меня стошнило.

Димитри смеялся до икоты.

Я узнал, что им с Ивонн было по двадцать лет от рождения. И по два от перерождения.

— Затык в том, что обратить тебя может только тот кто отметил, — рассказал он. — То есть, если я вот сейчас сверну тебе шею, ты будешь валяться и разлагаться, пока твой родитель не придет и даст свою кровь. Если разложишься до костей, рождаться заново будет крайне неприятно. Я неделю пролежал, так получилось. А Ивонн почти два месяца. Прикинь, как от нее воняло?

Я чуть не расстался с завтраком.

И желание подмигивать Ивонн окончательно пропало.

— Умеешь ты подбодрить, — пробормотал я.

— Это что… Ты представь, что раньше творилось. Когда войны были на каждом углу, а холодильников не было вовсе.

Да, блин!

Я подумал о том, в первую очередь, почему жив до сих пор. Почему Марина Николаевна — своими руками или чьими-то еще — не свернула эту самую мою шею. Так же хотела узнать, кто меня отметил.

Боялась? Догадывалась? Поверила моему блефу?

Никто ведь не знал наверняка, даже я сам, если уж совсем честно.

Только глаза-то есть у них. У всех.

— Ты Судью видел когда-нибудь? — спросил у Димитри.

Тот мотнул головой, отмахнулся:

— И не приведи Господь…

А мне нужно было… Не знаю… Поговорить, обсудить. Получить ответы. От первоисточника, от…

Я ждал Ласлава.

С той нашей вылазки он в «Синице» не появлялся. Не было ни микроавтобуса у входа, и громадная фигура не мелькала в коридорах. А я все высматривал. Почему-то думал тогда, что он — единственный, кого могу назвать другом. Ну или по меньшей мере тем, кому на меня не совсем наплевать.

Дни тянулись, забитые под завязку.

О том, что произошло в городе и поговорить было не с кем. Даже Димитри от этой темы увиливал, делая страшные глаза. Я снова был оставлен вариться в собственном соку. Снова сходил с ума от того, что ничего не решаю.

Мама. Моя мама. Вот кто был мне нужен больше всего. Только как к ней подобраться я понятия не имел.

До сентября оставалась еще неделя.

В «Синице» начались какие-то неприятные шевеления и непонятные мне разговоры. Откуда ни возьмись появился совсем новенький, только что обращенный вампир. По имени его никто не называл, только по прозвищу.

Танцор.

Ему было слегка за двадцать, наверно. Смазливый, накачанный, тупой как пробка и без дара. Совсем. Я когда узнал — опешил. Думал, вампиров без талантов не бывает. Немного попытал Димитри и услышал историю, которая удивила меня еще больше.

Не знаю, как много Димитри приукрасил, но вроде бы дело было так.

Судья пришел на какую-то Мамину тусу и устроил там показательную казнь, а Танцор просто попался ему под руку. И, когда Судья приказал его поднять, никто не посмел ослушаться. Хотя Танцор этот даже кандидатом не был, просто подружка его отметила, чтобы никто другой им не поужинал. За что, кстати, и поплатилась в итоге.

Димитри в таких красках это все рассказывал, что я даже уточнил:

— Ты там был? Сам все видел?

На что получил:

— Люди врать не станут.

В этом, я, конечно, сильно сомневался. С тем Судьей, которого я встречал, история не очень вязалась. Как и с тем, которого видел в воспоминаниях. Вот папашу своего, сворачивающего шею кому-то кто плохо влияет на показатели, легко.

Я думал над этим постоянно, и Димитри это наверное почувствовал. В один из вечеров, когда мы с ним сидели на ступеньках «Синицы» он вдруг сам завел разговор. Просто так, словно мы постоянно это обсуждали. Сказал:

— Он — позер. Так Ласлав говорит.

Я удивился:

— Кто позер?

Димитри попинал ступеньку, повздыхал немного, и продолжил. Быстро, словно его прорвало:

— Судья. Ласлав говорит, он специально это делает. Запугивает. Театральщину всякую устраивает. Вроде как… Не знаю… Старается казаться страшнее, чем он есть на самом деле. Хотя куда уже страшнее. Ты бы знал, как он убивает… Никто больше так не умеет… И чувство юмора у него кретинское. И весь он… Марина Николаевна, когда узнала, что он в городе, почти все операции свернула. Сидим и лишний раз голову высунуть боимся, чтобы с ним не пересечься. И Мама, Ласлав говорит, тоже затаилась. Марго тут приходила, еле живая. Говорит, был у нее. Гектор его ненавидит и боится. Почти все его ненавидят и боятся, хотя мало кто с ним лично пересекался. Строит из себя…

— А дети у него есть? — ввернул я.

Димитри уверенно мотнул головой:

— Дети — это слабость. У Судьи слабостей нет.