Отель 29,5 шаманов (Часть 1)

Предисловие

Предисловие

Уважаемый читатель,

Перед вами — дверь в мир, стёртый с карты. Мир, где города тонут в тумане, а в тёмных коридорах гостиниц дышит нечто, от чего даже призраки бегут без оглядки. Где стены помнят крики постояльцев, а чайники шипят, словно остывшие души.

Здесь алхимия перестаёт быть тайной и становится азбукой самой жизни. Каждый шаг способен привести к встрече с теми, кого, быть может, лучше было бы оставить во сне.

Эта история началась с простого вопроса: Можно ли создать любовь как формулу? Что произойдёт, если собрать чувства в колбу, отмерить по капле воспоминания и привязанность, смешать их с гневом и надеждой — и ждать, что вспыхнет нечто — может, само чувство, которое нельзя ни измерить, ни забыть.

Ответ скрыт там, где легче поверить в иллюзию, чем в реальность, а сны предков становятся дорожной картой судьбы.

Те, кто ищет формулу любви, однажды приоткрыли дверь — и шагнули туда, где границы существуют лишь в сознании.

Желания, от которых невозможно отступить. Шаг — в сторону истины, всегда — жертва.

Тревогу. Суету. Беспокойство — оставьте за дверью. Перелистните страницу — и будьте готовы услышать, как оживает формула, которую ещё никто не завершил. Ваше путешествие в городок Крейвен-Бэй начинается…

Глава 1. Любовь — это материя

"

Вы не обязаны становиться как все.

В вашей странности — ваша сила.

В вашей уникальности — ваша магия.

В комнате, где пыль лежала на полках, как застывшие воспоминания, тускло мерцала старая настольная лампа. Её свет дрожал, будто боялся того, кто сидел за столом. Фигура в тёмном халате, с сединой в волосах и упрямым огоньком в глазах, медленно перелистывала потрёпанную кожаную книгу. Страницы хрустели, словно сопротивляясь прикосновениям.

На одном из разворотов — почти завершённая формула. Компоненты: Память. Гнев. Привязанность… Всего двадцать девять, собранных в особом порядке. Это была шаманская алхимия: не просто смесь, а древний язык, где каждое слово — вещество.

Но… чего-то не хватало. На полях, аккуратной рукой, было выведено: «Чистый Демон» — и рядом торопливо выведен странный знак, то ли недописанный круг, то ли полумесяц с разрывом. Что это значило? Каждый раз, когда он читал эти слова, в них звучало что-то… неуловимое.

Неназванный тридцатый — то ли никогда не явился в этот мир, то ли был стёрт из памяти. И ниже — как итог, как приговор: «Истинное чувство нельзя создать без жертв».

Большим пальцем он щёлкнул тумблер диктофона. Голос прозвучал глухо, почти шёпотом: — Эксперимент тридцать пятый. Формула стабильна. Двадцать девять синтезированы. Последнего нет… — Без него реакция не завершается. Катализатор активен, но формула распадается через три часа сорок семь минут. Это не зелье. Это — лишь имитация. А мне нужна любовь. Настоящая.

Учёный сделал паузу, провёл пальцем по краю страницы. — Привязанность вспыхивает быстро… но гаснет. Окситоцин лишь греет, а серотонин путает любовь с привычкой.

Взгляд поднялся к сосуду, где над густой кроваво-алой жидкостью поднимались клубы пара. За спиной на стенах — выжженные руны. На полу — круг: старые зубы, пепел трав и двадцать девять связок, каждая с каплей засохшей крови. Как будто кто-то собирал их не один год. Но тридцатой не было.

— Но тридцатая… — сорвалось с его губ. — Она не из мира веществ. Она — в центре круга. Свет, без которого всё остальное распадается.

Зеркало поймало взгляд. Отражение замешкалось на миг. Тень за столом скривила губы в усмешке. Щёлкнул диктофон: — Цель подтверждена. Объект: женщина средних лет. Номер — 28. Переход к стадии наблюдения.

Пальцы на мгновение задержались на кнопке выключения. Диктофон уже тянули убрать, но движение замерло. Щёлк. Снова запись. Коротким, решительным жестом.

И тихим, надломленным тоном добавилось: P.S. — Любовь… Настоящая?.. Выдувается, как мыльный пузырь: красивая, хрупкая, обречённая. Гаснет от взгляда, в котором стало слишком спокойно. Но моя любовь — не пузырь.

Она — формула. Материя, собранная капля за каплей. Колебания ей чужды, ошибки невозможны. Предательство исключено. Свобода вычеркнута. Остаётся лишь суть — вечная, как камень. Моё создание… почти готово.

Щёлкнул тумблер. Тишина поглотила звук. И вместе с ним остановилось дыхание комнаты.

***

Они ехали всю ночь. Колёса шуршали по мокрому асфальту, сквозь туман, стелящийся вдоль океанского побережья, как дыхание чего-то древнего. Раннее утро было тусклым: серое небо, лужи на дороге отражали свет фар, будто осколки разбитых зеркал. Мир казался зыбким, нереальным, как сон, из которого нельзя повернуть назад. Оставался только один путь — вперёд.

Лили сидела за рулём. Из стареньких динамиков неуверенно пробивалась кантри-музыка. Сзади профессор Лукас похрапывал в неудобной позе — затёкший, перекошенный, будто его кто-то специально скрутил для экспозиции. Генри, устроившийся спереди, прижимался лбом к запотевшему стеклу, будто во сне искал выход из тумана

Со стоном Лукас зашевелился, зевнул, потянулся и схватился за икры: — Господи… позвоночник как у столетнего дуба.

Приоткрыв глаза, он ткнул пальцем в мутное окно, где проплывали деревья и фонари. — Где мы? — сипло спросил он. — Почти на месте, — ответила Лили.

На обочине мелькнул указатель: «Мыс Проклятых» — белая стрелка на фоне блеклого рассвета. — Что?! — Лукас дернулся на сиденье.

Его вскрик был таким громким, что Генри со стоном распахнул глаза: — И чего так орать… люди вообще-то спят, — пробурчал он, снова закрываясь руками. — Ну… мыс Проклятых. И что? — добавил он сквозь зевок. — Таких тьма кругом, хоть каждый месяц открывай новый «проклятый чего-нибудь». Без разницы…

— Как что?! Да про него же писали в газетах! Городишко забытый, мрачный, жуткий до дрожи. Его даже в каком-то кино снимали — там и без декораций всё готово, для ужастиков! Журналисты толпами туда бегали! — И что? — пробурчал Генри, не открывая глаз. — Ну… там же маньяк был! Вы что, не слышали? Не просто какой-то очередной сумасшедший, а с навязчивой идеей! Ему даже прозвище дали… Сейчас… Химик?.. Нет, нет… Алхимик! У него всё на формулах строилось, жертвы, мистика — полный бред! Я не помню всех деталей, врать не буду, но жертв было много… даже не знаю, поймали его или нет. Брр, аж мурашки!

Лукас выпрямился, вдавил очки в переносицу и с надеждой пискнул: — Мы ведь туда не едем? Просто… мимо?

Лили, не отрывая взгляда от дороги, бросила через плечо: — Тут вы не угадали, профессор. Наша цель — именно этот городишко.

— О, боже… — простонал Лукас, откидываясь назад. — Мы же только-только вырвались из той психушки… Я, между прочим, сам себя гипнотизировал! Это реально жесть была. Всё пошло к чёртям!

Лили повернула голову, ухмыльнулась: — Так в этом и был план. Вы что, не поняли? «К чёрту план» — сработал идеально.

Она снова уставилась на дорогу и добавила уже тише, спокойнее: — Всё нормально, профессор. Не паникуйте. Всё, что нужно, я узнала от мужа. Мы на правильном пути. Я это чувствую.

Лукас заметил у её ног мешочек с сушёными травами. Горьковатый запах полыни висел в воздухе. — Опять со своими корешками? — хмыкнул он. — Думаешь, трава решит то, с чем врачи не могут справиться?

— Лукас! Вы же «профессор ботаники», — резко бросила Лили. — Так уж вы должны знать: для земли нет ничего невозможного.

— Нет! — обиженно взвился Лукас. — Во-первых, я — специалист по ретроспективной биоморфной реконструкции мезозойской фитобиоты на основе стратифицированных фитолитов! А не какой-нибудь там травник!

— Да один чёрт, — буркнул Генри. — Профессор, прекратите. Каждый раз, когда вы это выговариваете — уши вянут.

— Хочется громкость убавить, — скривился он, прикрывая уши. — Ну правда, профессор… хватит уже.

— Во-вторых, — не унимался Лукас, подняв палец, как на лекции.

— Это надолго… — вздохнул Генри, и, покосившись на Лили, театрально продолжил: — Хоть бери и вычёркивай из словаря слово «растение». Ну хоть раз бы доехали спокойно. Без лекций.

— Не перебивайте! — Лукас вдруг заговорил тише. — То, что было — не просто растения. Это был язык. Заклинание. Целый код. Миллионы лет назад каждый лист знал свою роль. А теперь — тишина. Пустота. Больше нет ни буквы, ни синтаксиса. Только шум.

Лили не отвела взгляда от дороги. Голос её был твёрдым и тихим: — И вообще, врачи ошибаются. Земля — нет. Она даёт то, что нужно. Но только если её хорошо попросить.

Генри приподнялся, протёр запотевшее стекло и усмехнулся: — Удобно верить в землю. Она всегда молчит. Можно вложить в неё любые басни.

«Ну ладно, не будем о грустном», — сказал он уже спокойнее и достал потрёпанный блокнот с зацветшей матерчатой обложкой. Быстро развязал тесёмку, схватил закладку и открыл нужную страницу — так, будто делал это каждый день.

Профессор оживился, подался вперёд, глаза вспыхнули: — Вот… вот оно! Первокод природы!

Он перегнулся ближе к блокноту. На странице был рисунок растения — схематичный, но чёткий. — Вот о чём я! Лист — буква, стебель — синтаксис, соцветие — алгоритм! Это не трава, нет, это живая программа! С её помощью можно переписать мир — от начала и до конца. Она существует. И я её найду. Даже если придётся сварить мой самый ненавистный суп из одуванчиков!..

— Фу, гадость, — пробурчал Генри, отворачиваясь к окну.

Лили вздохнула, покачала головой: — Ну хоть с самоиронией у вас порядок, профессор. Осталось найти порядок в голове.

Генри усмехнулся, крутя в пальцах медальон со стёртым узором: — Миры, зелья, коды… Всё это звучит как базарные сказки. Переписать мир травой? Бред.

Лили сжала руль так сильно, что костяшки побелели. — И всё же, — пробормотала она, — иногда легенды упрямее фактов.

Лукас поймал её взгляд в зеркале и тихо добавил: — Вот именно. Легенды не случайны.

Генри резко поднял глаза. Голос стал жёстким, без привычной иронии: — У тебя же муж в коме, Лили. Он даже не сказал, что значит этот знак на его ладони. И как он может помочь нам. Он выдержал паузу, всматриваясь в неё. — Так как мы вообще можем быть уверены, что идём по правильному пути?

Лили глубоко вдохнула, надавила на газ: — Он и не должен был. Я не знаю как… но я верю в это. И оно кричит: это единственный путь.

Лукас кивнул, глаза вспыхнули: — Интуиция — это подсознание, которое складывает пазл раньше сознания. Иногда оно точнее самой науки.

Генри приподнял бровь, скривил губы в усмешке: — Странно слышать всё это от вас… Наука и мистицизм — в одной голове. Не мешают друг другу?

Он перевёл взгляд на Лили, усмешка стала шире: — А я вот прямо сейчас наблюдаю, обо что ваш «научный подход» так быстро разбился вдребезги.

Лукас вспыхнул, отвёл глаза в окно. На секунду он хотел что-то возразить, но так и не нашёл слов.

Генри ухмыльнулся шире, с ленивой иронией: — Чудесно. Один верит в землю. Другой — в ощущения. Он откинулся на сиденье, прикрыл глаза и добавил, будто вполголоса себе: — А мне остаётся верить в здравый смысл… Пауза. — Который, похоже, вышел из этой машины на последней заправке. И, кажется, хлопнул дверью.

***

Машина медленно въехала в пределы города. Туман, густой, как молоко, ложился на фары, гасил их свет, превращая всё вокруг в зыбкое, полусонное марево. На въезде висела старая табличка с выцветшей надписью: "Добро пожаловать в Крейвен-Бэй. Население…" — дальше цифры были сорваны ветром.

И тут они увидели его.

Посреди дороги, в обнимку с туманом, застыл человек в изношенном плаще: в руке — ржавое копьё, на груди — тяжёлый, пузатый чайник, будто вросший ремнём в тело. Глаза скрывала повязка из некогда белого, ныне пыльного платка.

Он стоял, будто прирос к земле, и растворяясь в тумане. Издалека — просто силуэт. Вблизи — человек без времени на лице.

— Тормози… — прошептал Лукас, и Лили резко нажала на тормоз.

Машина остановилась в двух метрах от странного силуэта. Тот поднял копьё не угрожающе, а как бы по-ритуальному, перекрестив им дорогу.

Лукас дёрнул окно и, высунувшись, выкрикнул срывающимся голосом: — Эй, старик, уйди с дороги! А то ненароком собьём!

— Вы пересекли черту, — прохрипел он. Голос был как ржавчина, въедающийся в уши. — ВАШЕ БУДУЩЕЕ ОСТАЛОСЬ ПОЗАДИ. ВАШЕ ПРОШЛОЕ ЖДЁТ ВПЕРЕДИ! Она всё ещё ищет…

Он склонился ближе, лицо почти упёрлось в стекло. Глаз под платком не было видно, но Генри ощутил взгляд — тяжёлый, чужой, будто пробрался внутрь.

— Она уже заметил вас, — прошептал старик. — Теперь она вас ведёт.

Чайник на его груди вздрогнул и зашипел, выпустив струю ядовито-зелёного пара. Запах ворвался в салон — резкий, густой, едкий. Генри закашлялся, прижав рукав к лицу: — Что за дьявольский чай там?

Лили вдруг замерла. Не дышала. Лукас, морщась, вдохнул глубже — будто пробуя на вкус: — Полынь… немного болиголова… и что-то ещё… Он вдруг побледнел. — А это... точно чай?

— Господи… — заскулил он, съёживаясь. — Я же говорил! Не надо было сюда ехать! Моя подворотня казалась мне страшной… а тут… тут хуже любого ужастика.

Он замолчал, мельком взглянув на старика, всё ещё застывшего посреди дороги, как памятник чьему-то безумию. — Ну что ж, — пробормотал Лукас, — если это и не сам серийный убийца, то за его подельника он вполне сойдёт. — Я бы не хотел встретить его больше вообще…

Лили молча объехала странного старика. Тот даже не шелохнулся.

Она лишь на миг задержала взгляд. В этой фигуре — сутулой, с копьём, с чайником на груди — было что-то... слишком знакомое. Словно из воспоминания, затертого годами.

Но Лили ничего не сказала. Ни слова. Только крутанула руль чуть резче.

— ОК, — бросила она. — Двигаемся. Не отрывая взгляда от дороги. На обочине торчал перекошенный дорожный знак: "Мыс Проклятых — 2 км"

Чуть дальше — старый киоск с выцветшими газетами за запотевшим стеклом. На витрине — заголовок: «Последний выпуск». А на месте даты — лишь размытые пятна, будто время попыталось переписать себя, но рассыпалось на атомы. Лили выключила радио. Музыка стихла, и в салоне стало по-настоящему тихо. И начали прислушиваться к нарастающей тишине вокруг.

Они свернули на главную улицу. Здесь было ещё мертвее. Ни одной машины. Ни души. Только редкие жёлтые фонари, мигающие, как лампочки в забытом подвале. — Нам сюда, — тихо сказала Лили, поворачивая на узкую дорогу.

— Я помню эту улицу. Я уже была здесь… кажется. Она говорила это вслух, но больше — самой себе. Словно пытаясь убедить, что знает где они.

Дом, к которому они подъехали, был двухэтажным, с облупившейся вывеской, болтающейся на одном ржавом гвозде: «Отель „29,5 шаманов“». Генри молча выглянул из окна. Щёлкнул пальцами — по привычке, когда что-то шло не так. — Мда… Отель уровня «Смотри, случайно не вселись». Похоже, ни одной звезды с неба так и не упало — ни разу. Фасад давно не знал краски. Пара окон были заколочены. В одном занавеска дрогнула — от сквозняка… или чего похуже. Сам дом был странной формы — почти правильным кругом, будто кто-то строил его не для людей, а для ритуала. Стены шли плавно, замыкаясь в кольцо, словно обводя невидимый центр. Дверь слегка приоткрыта, как будто кто-то вошел... но так уже и не вышел.

— Это точно хорошая идея? — пробормотал профессор, уставившись на здание. — Кажется, я уже жалею, что вообще проснулся.

— Ну всё… началось, — буркнул Генри, выглядывая из машины. — Только скажите честно: это та самая гостиница? Где жил… или приносил жертвы ваш «Химик»?

— Алхимик, — поправил его Лукас.

— Алхимик, Химик… какая разница, — фыркнул Генри. — Сто процентов какой-то местный псих. Сразу говорю: в это ваше шаманство я не верю. Все эти байки мрачных городишек придуманы для туристов, чтобы щекотать нервы. — Он хмыкнул и прищурился. — Но, судя по форме дома, кто-то тут явно перестарался с бубнами вокруг костра.

Лили молча посмотрела на него. И не ответила.

— Да ладно… — выдохнул Лукас. — Мы же не будем тут останавливаться?

— Я точно помню — именно это здание было на главной странице той старой газетёнки! Та самая история, где люди пропадали или сходили с ума!

Он замахал руками, словно отгонял саму мысль: — Это же… это как в тех фильмах, где герои знают, что там призраки… но всё равно идут внутрь! Только мы-то не киношные идиоты! Мы — интеллигентные, образованные люди! Мы не полезем в логово сумасшедших алхимиков! Найдём другую гостиницу. Или, на худой конец, в машине заночуем. Я — туда не пойду!

Он оглянулся на отель и невольно шагнул назад — будто здание втягивало его в себя.

В небе вспыхнула молния. Гром рванул небосвод. С туч хлынул дождь. Крупные капли застучали по крыше и капоту — будто кто-то торопил с решением.

— Отлично… — простонал Лукас. — Атмосфера готова, тучи подвезли. Скулёж включился — по умолчанию. Он отступил, указывая на вход: — Я вас умоляю… Ну мы же здравомыслящие люди! Мы же не пойдём… смотреть на это! Вы не заставите меня туда войти!

— Профессор, — спокойно, но с нажимом сказала Лили. — Вы же хотите найти свой драгоценный сорняк? И доказать, что вы не трепло в своём научном мире?

— Это не сорняк! — вскинулся Лукас, пальцы сжались в кулаки. — И не лжец я! Это — Первокод природы! Это… смысл! Это то, что изменит всё!

— Ну так докажите. Покажите. Сначала себе.

— Но ночевать в этой дыре, среди теней и шизофрении?.. Я лучше в машине.

— В машине? — прищурилась Лили. — А вы ту газетёнку вообще читали? Там, может, и было фото отеля — да. Но жертвы были раскиданы по всему городку. Она повернулась чуть к окну, не меняя тона: — И никто так и не доказал, что всё это дело рук одного человека. Может, они вообще сами того… А потом байку сочинили — для туристов. Чтобы заработать.

Она сделала паузу, голос стал хрипловатым: — Кто вообще сказал, что в машине безопаснее?

Лукас приоткрыл рот, но она не дала вставить: — Это не отпуск на Занзибар. Мы не отдыхаем. Мы ищем. Она чуть подалась вперёд, будто смотрела сквозь них: — Хотите что-то изменить — начните с себя. Придётся напрячься. Переступить через страх, через свою… сущность. Мгновение — и совсем тихо, почти сдавленно: — И сделать это сейчас.

Он замер. Дождь стекал по его очкам. Он выдохнул:

— Это не сорняк… это карма какая-то…

И поплёлся следом.

— Итак… нам нужны легенды, — серьёзно сказала Лили.

Она оглядывалась, стоя перед входом, пока гром гнал прохожих по домам.

— У меня есть варианты, — повела плечом. — Слушайте. В больнице, когда я сидела с мужем, ко мне подошёл один малохольный практикант. Заявил, что умеет выводить людей из комы с помощью гипноза. Звучал как гадалка: то ли шарлатан, то ли правда что-то умел. Я ему сразу — «брысь, мне не до тебя».

— Это один. Второй — вечерами кружил вокруг, на кофе звал. Странный. Улыбка до ушей, а глаза стеклянные. Пихал мне страховку на жизнь. Ненавижу этих улыбчивых прыщей в костюмах: всё равно думают, как бы меньше заплатить.

Она резко подытожила:

— В общем, план такой.

Лили ткнула пальцем в Лукаса:

— Ты — профессор. По гипнозу. Пытался вывести моего мужа из комы.

— Так я ж… это… один раз было. И случайно. Сам себя загипнотизировал… — замялся Лукас. — Но опыт есть, выходит.

— Вот и отлично, — отрезала Лили. — Подходит.

Затем она повернулась к Генри:

— А ты — мой страховщик. Приехал проверить бумаги.

— Ой, откуда ты это берёшь? — фыркнул Генри. — Хотел, не поступил.

— Значит, почти-юрист, — бросила она. — «Почти» — уже достаточно. Тут никто и не поймёт. Разве что в справочнике найдут. Если сильно захотят.

Она шагнула к двери — и обернулась на полуслове:

— Если кто-то спросит — молчите. Просто кивайте. Даже если я понесу полную оккультную чушь.

Генри приоткрыл рот, будто хотел уточнить:

— А-а…

— Без вопросов, — снова перебила Лили. — Если узнают, зачем мы приехали — тогда уже сами будете звать алхимика на помощь. Я могу говорить странности. Вы — просто кивайте. Понятно?

Она секунду смотрела на них, убедилась, что оба молчат, и кивнула.

Лили толкнула дверь гостиницы — та распахнулась со скрипом, будто старик с трудом выпрямил спину и ворчливо пробормотал: — Чего припёрлись?

Внутри раскинулся холл на два этажа. Было темно, словно отель долго спал и только сейчас его кто-то толкнул в бок — он приоткрыл глаза и впустил в свой сон придорожных призраков.

Тусклый свет сочился из редких ламп, едва живых — словно дрожащие свечи в забытом храме. Тёмное лакированное дерево поблёскивало, будто впитало в себя годы, а перила вдоль стен тянулись, как иссохшие жилы. Коридоры петляли кольцом, увлекая взгляд в пустоту.

— Господи… — Лукас прикрыл рот ладонью. — Я лучше в любой подворотне, хоть с крысами, но не здесь.

Запах ударил в нос — едкий, аптечный: будто время забыло открытые склянки с полынью, хлоркой и настойкой валерианы.

— Ну точно логово Химика, — буркнул Генри, сморщившись. — Запах прямо его берлоги. М-да, профессор, впервые, пожалуй, соглашусь с вами: тут и правда чертовщина. Чего мы сюда полезли? Может, ну его, заночуем с крысами? Здесь же мрак, хоть глаз выколи.

— Тсс, — Лукас подался вперёд, поправляя очки. — Во-первых, не Химика, а Алхимика. — А во-вторых… тише. Некоторые здания имеют уши. И память похлеще нашей.

— Здания? — Лили прищурилась. — Или она? — и кивнула на стойку.

Глаза постепенно привыкали к полумраку. Сначала это казалось игрой теней. Силуэтом, вылепленным светом. Но чем дольше они вглядывались, тем явственнее становилось: он смотрит в ответ.

За стойкой стояла фигура — то ли женщина, то ли нечто. Волосы стянуты в строгий узел, платье старомодное, почти монашеское. Слишком вытянутая. Слишком неподвижная. Будто её скрутило временем и прибило к месту навсегда.

От скрипа половиц тень дрогнула и обернулась.

— Тётя Золя?! — выдохнула Лили.

Генри и Лукас переглянулись. На миг воздух застыл. А потом лицо у стойки вдруг озарилось радостью.

— Боже мой! Лили! Какими судьбами?! — она выскочила из-за стойки с сияющей улыбкой. — Эй, народ! Посмотрите, кто к нам приехал! Мария! Майкл! Где вы там?!

Её голос разлетелся по всей гостинице, подгоняя эхо в пустых коридорах.

На лестнице замерли две фигуры. Один тут же бросился вниз, перескакивая через ступеньки, и, не сдержавшись, обхватил Лили в крепких объятиях.

— Лил! — выдохнул он так искренне, что даже у Генри что-то дрогнуло внутри.

Это был мужчина лет тридцати пяти: короткая стрижка, открытое лицо, лёгкая небритость и несвоевременная седина. Видно было — он следил за собой, но без фанатизма.

— Я думал, ты уже никогда не вернёшься, — сказал он, всё ещё держась за её плечи. — С тех пор… многое изменилось.

— А ты всё такой же, Майкл, — мягко ответила Лили, чуть отстраняясь. — Только серьёзнее стал. И глаза у тебя… совсем другие. Будто они устали и не на этой планете.

Он чуть усмехнулся, пытаясь разрядить паузу: — Да ладно, не нагнетай, Лил.

— Наверное, потому что я тебя ждал, — добавил он уже спокойнее.

— Мария! — вдруг окликнула Золя наверх. — Спускайся уже, не строй из себя местное привидение. У нас гости!

Наверху что-то ворчливо зашевелилось, послышалось шуршание. Затем донёсся хрипловатый голос:

— О боже… «Радость в дверь вошла, а за ней беда пришла».

На лестнице мелькнула тень. Шаркающая походка — и фигура тут же скрылась в темноте.

Генри и Лукас стояли чуть в стороне, оба напряжённые и в лёгком замешательстве. Генри наклонился к Лукасу и прошептал:

— Это… вообще нормально?

— Не уверен, — так же шёпотом ответил Лукас. — Такое ощущение, будто мы попали в сериал, где уже идёт третий сезон… а нам забыли показать первые два.

— Какими судьбами? — не отпускал Лили Майкл, засыпая её вопросами. — Ты надолго? Почему не писала? Что случилось?

— Ну… — Лили попыталась мягко вырваться, но Майкл держал её крепко, словно боялся отпустить хоть на миг.

Генри и Лукас снова переглянулись.

В этот момент тётя Золя с лёгкой улыбкой вмешалась, разрезав неловкость:

— Дайте девочке хоть вдохнуть, — сказала она и, взяв Лили под руку, повела её к небольшому диванчику. — Ну что, рассказывай: с чем пожаловали?

Она села рядом и, бросив взгляд на спутников Лили, спросила с лёгкой хитринкой: — А это… твои?

— Да, — кивнула Лили. — Это профессор Лукас. Он… э-э… гипнолог.

Лукас вздрогнул, кашлянул в кулак и нервно поправил очки: — Хм-хм… ну… в какой-то мере, да. Я… эм… умею… смотреть в суть. Голос его выдал одновременно скромность и попытку соответствовать заявленному статусу.

— А это Генри, — продолжила Лили, слегка понижая голос, как будто делится чем-то личным. — Он помогает со страховкой. — По мужу, — добавила она, с тонкой грустью во взгляде. — Там сложное дело.

Генри чуть склонил голову и сдвинул брови в «официальную» позу, словно переключился в режим «деловой визит»: — Юрист. Страховое право. Частично — наследственное. Помолчал и добавил уже тише: — Иногда с элементами... необычного. Но в рамках законодательства.

— Профессор… — протянула тётя Золя с прищуром. — Ну надо же. У нас таких гостей днём с огнём не сыщешь. Сочтём за честь.

Она хлопнула ладонью по подушке рядом с собой: — Присаживайтесь, не стойте, будто в музее. У нас тут не приём у губернатора, а тёплый дом — пока не докажет обратное, — добавила с фирменной полуулыбкой.

Профессор тут же слегка поклонился, как истинный джентльмен: — Весьма польщён.

Щёки его при этом вспыхнули лёгким смущённым румянцем.

Все начали рассаживаться. Генри и Лукас устроились напротив, на стулья — как два примерных студента на скучной лекции. А Майкл остался стоять рядом с Лили — напряжённый, будто боялся: стоит ему моргнуть, и она исчезнет, как мираж.

И вдруг заскрипела входная дверь. В проёме сверкнула молния, на миг разорвав небо пополам — будто сама дверь стала щелью между мирами.

На пороге возник ОН. Тот самый человек из тумана — видение, будто вырвавшееся из преисподней.

Мокрый с головы до пят, с груди его покачивался пузатый чайник, блестящий от капель; из горлышка струился пар, словно сам чайник дышал. На лбу — бледный шрам, как напоминание, стёртое временем или огнём.

В одной руке — ржавое копьё. Двигаясь всем телом, он отряхивал воду с накидки, больше похожей на оборванную судьбой мантию, и издавал энергичное «брррр», словно мокрый пёс после ливня.

Он медленно двинулся в холл. Половицы под его шагами кряхтели.

Дойдя до центра комнаты, странник остановился, тяжело опёрся на тупое копьё и трижды коротко ударил им о пол — резко, будто ритуал. Он запрокинул голову и заговорил: — Луна видит вас, — глухо произнёс он. — И готова дать имена.

Лукас, съёжившись на стуле, бросил тревожный взгляд на Золю и наклонился вперёд: — Кто он вообще такой? Какая ещё Луна «видит»?.. Сейчас же утро…

Тётя Золя, будто это было самое обычное утро, спокойно ответила: — Это Хозяин. А с ним — его неразлучный спутник, чайник по имени Занебю.

Лукас побледнел, очки съехали на кончик носа: — О боже… Ну всё, я пошёл вещи собирать… стоп… какие вещи… мы же ещё даже не вселились…

— Тише, — произнесла Золя так спокойно, будто речь шла о пустяке. Она оглядела гостей и добавила с лёгкой усмешкой: — Не переживайте. Он всем даёт имена. Подыграйте ему — и всё.

Хозяин на секунду остановился, провёл рукой за голову и подтянул повязку на затылке чуть туже, будто готовился к битве.

Первой была Лили. Хозяин подошёл к ней. Он провёл пальцами от её лба к губам, будто считывал невидимую карту, и на миг застыл — то ли для пафоса, то ли и вправду входя в транс, прислушиваясь к той глыбе в небе.

Голос его стал глубоким, с отголоском древнего хора: — Луна нарекает тебя «Штормом на голове». — Вихрь живёт в твоих волосах, а сердце твоё откроет врата. Да услышит тебя лес — и лес пробудится в тебе.

Лили, едва сдерживая смешок, склонила голову, принимая "посвящение". Сказав. ОК.

Вторым оказался Генри. Хозяин повернулся к нему. Тот напрягся, вцепился в край стула, будто в щит. Сдвинул брови, готовясь к атаке.

Хозяин легко коснулся его лба и груди. — Ты — Будешь. «Бубен в Разукрашенной Маске». — С юбкой, что помнит больше, чем ты сам, и бубном, который громче твоих мыслей. — Ты хочешь быть кем-то. Но каждый раз выбираешь — быть никем. Потому что так… тише. Так — проще. Так — не больно.

Генри хмурился, но промолчал, ощущая в странных словах что-то безболезненное, но верное.

И последним настал черёд Лукаса. Хозяин повернулся к нему. Тот в отчаянии пытался за секунду принять сразу несколько поз, чтобы выглядеть уверенным, но в итоге лишь выдал собственную панику.

— Я… я в порядке, правда. Спасибо. Не беспокойтесь обо мне, — пробормотал он.

Хозяин склонил голову, печально улыбнулся и подошёл ближе. Он провёл рукой по лбу и груди Лукаса.

— Ты — «Хвост Мудрости» в очках. — С глазами, что видят дальше, чем нужно, и хвостом, который шевелится всякий раз, когда душа хочет сказать правду. И твой хвост — теперь твой компас.

Лукас раскрыл рот, потом снова закрыл. Наконец тихо спросил: — Простите… хвост что?

— Компас, — серьёзно ответил Хозяин. — Верь ему, как веришь в фотосинтез.

Лукас моргнул, будто его ударили этим словом по лбу. — Фотосинтез?.. — пробормотал он, хватаясь за очки. — Простите, но фотосинтез — это биохимический процесс, а не вопрос веры…

— Вот именно, — добавил Хозяин спокойно.

Лили прыснула со смеху. Лукаса с хвостом и правда интересно было бы представить.

— Но… фотосинтез… — упрямо повторил Лукас, разводя руками. — Причём он тут?..

Хозяин отступил на шаг, будто исполнив свой долг. Чайник у него на груди зашипел — словно одобрил лунные имена.

Золя, не теряя привычной бодрости, махнула рукой: — Ну, теперь вы свои. По крайней мере, по версии Луны.

Хозяин коротко кивнул чайнику, будто давая ему слово. Тот тонко зашипел, потом вздохнул — пар медленно вытянулся в воздух, сложившись в почти читаемое слово. Лукас подался вперёд: — Он… живой? — Не просто живой, — сказал Хозяин. — Это Заварыч. Первый дух чая, хранитель Настоя и… мой старший напарник. Генри хмыкнул: — А Занебю? Хозяин посмотрел на них с хитрой полуулыбкой: — Занебю — это его лунное имя. Так его зовут, когда Луна касается пара и начинается ритуал. Но для своих… Он провёл ладонью по пузатому боку чайника, и тот довольно фыркнул. — Для своих он всегда остаётся Заварычем. — Как… кличка? — уточнил Лукас. — Нет, — Хозяин стал вдруг серьёзен. — Это имя, которое даёт сам Настой. Имя, которое нельзя выбрать — только принять. Заварыч на груди завибрировал, выпустил тонкую струйку дыма, будто подтверждая. — И советую обращаться к нему уважительно, — добавил Хозяин. — У него характер. — У чайника?! — переспросил Генри.

— Боже, Майкл, у нас ведь гости! — всплеснула руками тётя Золя. — Чай? Кофе? Где наши манеры?

— Он у нас лучший кофе в городе варит, — с гордостью добавила Золя. — Пока не докажет обратное.

— Да-да, я уже иду, — встрепенулся Майкл, поспешно поворачиваясь к выходу. — Сейчас всё исправлю, чайник поставлю…

Заварыч на груди Хозяина вздрогнул, зашипел — пронзительно, почти электрически, словно воздух вокруг вскипел в одно мгновение. В комнате запахло медью и едким паром, будто сваркой.

— Етресните меня бубном, я же просил! — резко оборвал его Хозяин.

Он уже сидел рядом — будто вырос прямо из тумана, воткнув своё ржавое копьё в щель между половиц.

Все разом обернулись.

— Молчать, — прорычал он низко. — В его присутствии других чайников не существует. Он воспринимает это как личное оскорбление.

На груди у него Заварыч снова зашипел и сорвался на пронзительный свист — словно зверь в клетке рвался наружу.

Хозяин поднял голову, криво усмехнулся и лениво бросил: — Ну вот и всё… Чай готов. Никуда ходить не нужно.

Заварыч выдохнул — и будто целый лес вырвался наружу: пряности, мох, еловые нотки… и что-то непостижимо дикое, от чего дыхание сбилось мгновенно.

— Чай ведь все хотят? — спросил Хозяин. Он уже наливал, даже не дождавшись ответа.

Майкл застыл, не зная, что делать дальше. Но тётя Золя, спокойно, словно ничего странного не происходило, махнула ему рукой: — Иди, иди на кухню. Делай чай, кофе… что там у тебя.

Лукас со вздохом потёр лоб и буркнул: — А мне, если можно, кроме чая… всё же ещё просто воды. Холодной.

Генри наклонился к нему и прошептал, едва сдерживая улыбку: — Ну вот. А ты боялся этих страшилок из жёлтой прессы.

— Я и сейчас боюсь. Правда, уже не их, — пробормотал профессор.

— Ой! — внезапно пискнул он, зажмурившись и потирая глаза. — Да что ж такое, опять…

Он схватился за нос. Из глаз текло, из носа тоже. Он судорожно шарил по карманам, выуживая измятый платок.

— Что-то у вас тут… шерстью пахнет. Вы, случайно, не держите кошек?

Ответ пришёл незамедлительно: в коридоре мелькнула кошка. А следом, с топотом и воплем, ворвался мальчик лет шести-восьми. Лохматый, в свитере на два размера больше, он мчался за ней, размахивая чем-то вроде железной кочерги, и выкрикивал: — Не уедешь! Я хочу просто поиграть с тобой!

Золя резко подалась вперёд и, почти на лету, схватила его за ворот свитера. — Осторожно, разбойник. Дай ей спокойно пройти.

Мальчик замер, насупился. Быстро бросил взгляд на Генри, сжал губы: — Простите, она всё время сбегает… я хотел поиграть.

— Как я тебя учила обращаться к старшим? — перебила Золя строго.

Он выпрямился, втянул губу и повторил: — Простите, сэр…

— Вот так. И не забывай.

— Один из наших, — сказала Золя спокойно, будто объявляла температуру воздуха. — Сын Майкла. Иногда носится, как бес в тапочках, — будто вместо каши хлебнул зелья.

Она повернулась к Лукасу:

— Да, кошки у нас есть. Их тут любят. Штук… — она задумалась, будто считая в уме, — …семь. Точно есть.

— Старые стены — старые привычки. — А у меня, между прочим, аллергия, — прохрипел Лукас, вытирая глаза и шмыгая носом. — Подожди, — нахмурился Генри. — У тебя же был попугай. — И он тоже мне жизнь портил! — всхлипнул профессор. — Проклятое пернатое, везде сущее! Он размазывал платком слёзы, но не унимался: — Семёном звали. Подарок от соседа-академика, который уехал “на недельку” в отпуск и так не вернулся. А тот — из интеллигенции: не линял, не царапался, но в четыре утра читал лекции по квантовой механике. Громко. Будто прокурор в суде. — Так всё же — аллергия на попугаев? — уточнил Генри. — Нет! — вскинулся Лукас. — На кошек, намного! Биохимические, пушистые, предательские бомбы. — Уверен? — прищурилась Лили. — Абсолютно. Один раз уснул у знакомой — проснулся весь в шерсти. Нос забит, глаза текут… чуть не откинул кони. Он развёл руками, голос стал трагичным:

— А таблетки, как назло, забыл. Хотя… какой к чёрту дом? Я не помню, когда последний раз вообще там был.

Золя резко обернулась и крикнула в сторону коридора:

— Майкл!

Из глубины донёсся его голос, с лёгким эхом и шумом посуды на фоне:

— Да иду я, иду!

Через несколько секунд он появился в проёме, вытирая руки о халат. Щёки красные, от него тянуло кофе — будто прямо из бани вынырнул.

— Что нужно? — спросил он, по привычке оглядываясь по сторонам.

— Вот у тебя новый пациент, — Золя кивнула на Лукаса. — Майкл у нас местный лекарь. Профессор с аллергией на кошек. Что-нибудь дашь?

— А, да конечно…

Он кивнул, даже не дослушав до конца, и уже разворачивался. — Ну, профессор… у нас тут всё есть. Это же не дыра какая-нибудь. Сейчас что-нибудь найдём.

Лукас продолжал размазывать платком под носом, шмыгая и ворча: — Вот увидите… ещё и таблетки окажутся с привкусом кошачьей шерсти…

Когда Майкл вернулся, в руках у него была небольшая пластиковая баночка с мутной крышкой. — Вот, — сказал он спокойно, ставя её перед Лукасом. — Антигистамин. Местного приготовления.

Профессор уставился на банку, будто на реликвию.

— Сработает быстрее, чем чайник скажет «пшик», — добавил Майкл с лёгкой улыбкой. — Принимайте, пока вы здесь. По одной в день — и всё будет в порядке.

— У неё даже названия нет, — заметил Лукас, поворачивая баночку в руке. — У нас названия не пишут, — мягко пояснил Майкл. — Всё просто. Мы по вкусу различаем.

Лукас нахмурился, почесал переносицу: — А побочные эффекты есть?

Майкл взял скрепку с тумбочки, разогнул её и спокойно ответил: — Есть… но слабые и редкие. Сам Алхимик делал.

Повисла пауза.

Майкл поспешно добавил, отступив на шаг: — Та нет, не тот Алхимик. Наш. Местный. У него лавка в центре. Там у него… эээ… много всяких чудесных средств. Натуральных. Правда, пропал куда-то недавно… Не видели его с месяц, другой, наверное.

Лукас продолжал изучать баночку. Таблетки внутри были тёмно-синие, чуть блестели, как лакированные. — Хм… — буркнул он. — Ну, хуже уже вряд ли будет.

Он закинул таблетку за щёку, запил чаем.

Вкус был мятный, но со странным металлическим оттенком — будто жевал медные монеты.

Майкл подорвался, скрепка щёлкнула в пальцах — и он скрылся в темном коридоре.

Золя хихикнула, проводя его взглядом, и тут же повернулась к Лили — уже с другой интонацией: тёплой, но внимательной. — Ну что ж… как вы там? Как твой муж, наш сынок? Всё у него хорошо?

Лили замялась. Бросила взгляд на Генри и Лукаса — и те всё поняли без слов. В комнате повисла тишина.

Золя сразу уловила тревогу. Лицо её стало серьёзным: — Говори. Не выбирай слов. Не тяни, Лили.

— Хорошо… — Лили кивнула. — Ваш сын в больнице.

— В больнице?! — Золя прикрыла рот ладонью. — Что значит — в больнице?

— Сейчас он стабилен, — осторожно сказала Лили.

— Что значит «стабилен»? — голос Золи задрожал. — Что с ним?!

Лили сжала губы, но наконец выдохнула: — С ним всё в порядке… ну, почти. Он в коме.

— Как — в коме?! — Золя резко пододвинулась ближе, почти вплотную к Лили. — Почему? Что случилось?!

Лили опустила глаза, голос дрогнул: — В него стреляли.

— В него стреляли?! — Золя закричала так, что стены дрогнули. — Майкл! В твоего брата стреляли!

Дверь распахнулась. На пороге возник Майкл с подносом. Чашки дрогнули, кофе едва не расплескался. — Что?.. — хрипло выдавил он.

Золя повторила уже тише, но отчётливее, словно вбивая каждое слово в воздух: — В твоего брата стреляли.

Майкл вошёл с подносом, всё ещё не веря услышанному. Машинально раздал чашки. Только когда поднос опустел, в его взгляде проступила тревога.

— Не переживайте, — твёрдо сказала Лили. — Врачи уверяют: есть все шансы, что с ним будет всё в порядке.

Генри приподнял бровь, сдвинул плечи.

А Лили продолжила, словно торопясь, пока страх не раздавил её слова: — Это всё Адвокат и его компашка. Вы же знаете их. И своего сына знаете лучше меня — он не мог спокойно жить. Кладоискатель чёртов. Искатель неприятностей. Он что-то нашёл… здесь, в Крейвен-Бэй. Какой-то артефакт, удачи, что ли… ну, бред очередной, навязчивая идея…все как обычно…

Она сглотнула и добавила быстрее, почти срываясь: — А потом не поделился с кем-то. И дальше всё понеслось…

— Я же говорил ему… — голос у Майкла охрип. — Там всё с гнильцой. Только хуже сделаешь… себе.

— Адвокат?.. — почти шёпотом повторил Генри.

Он с Лукасом переглянулись и одновременно пожали плечами.

Лили перевела дыхание и добавила: — Но когда началась стрельба, профессор оказался рядом. И кристалл… Я не знаю, что это за штуковина и как она работает. Но именно он спас жизнь вашему сыну.

Золя и Майкл переглянулись. Их лица застыли в неверии.

— Какой кристалл?.. — выдохнула Золя, теперь почти шёпотом.

В комнате повисла тишина.

Генри взглянул на Лукаса и негромко сказал: — Вы его с собой взяли? Покажите.

Профессор замялся, снял очки, протёр их платком, потом осторожно достал из сумки свёрток в старой ветоши. Развернул.

В тусклом свете лампы кристалл вспыхнул мягким голубоватым сиянием. Сначала робко, словно дыхание. Потом ярче — и стены дрогнули, а в комнате стало светло, как будто сама Вселенная зажгла в своих ладонях крошечную звезду.

Тени на стенах затрепетали, Заварыч на груди Хозяина тихо зашипел, словно тоже отозвался на свет. И каждый почувствовал: кристалл будто смотрит сквозь них — у каждого по-своему.

Золя поднялась, словно её втянуло к свету. В лице — не восхищение, а удивление, будто вернули старый долг.

Все молчали. Лишь профессор, держа кристалл двумя пальцами, чуть приблизил его к центру стола.

В этот момент Хозяин, сидевший в стороне, медленно поднялся. Он повернул голову к кристаллу — как зверь, учуявший огонь. Рука его непроизвольно потянулась вперёд — не коснуться, а лишь приблизиться, будто хотелось согреться в этом свете. Он склонил голову в коротком, почти церемониальном поклоне и пробормотал: — Аш к’ту лем нэ-каса… дору тэ ал’чин-ха.

Звук этих слов ударил, как вибрация. Никто не понял. Даже Золя вздрогнула, нахмурилась и прошептала: — Это… что-то не из наших, мест.

И в тот же миг Заварыч на его груди зашипел — резко, будто срываясь на крик. Из носика вырвался клуб пара, и на миг в воздухе проявилось слово, будто выцарапанное невидимой рукой:

«Ажу-тера»

Буквы дрогнули, распались — и пар мгновенно развеялся, словно боялся, что его успеют прочесть.

Генри рванулся вперёд, прищурился: — Эй… что это было? Там… написано было, да?

Золя ухмыльнулась, отпив вина. — Я вроде знаю, как это перевести. Но не уверена… Она сделала паузу, глядя в сторону кристалла. — Типа: «Оно уже здесь.» Или «Он пришёл.» И, поджав губы, добавила своим фирменным тоном: — Пока не докажете обратное.

Хозяин медленно провёл рукой по лбу, задержав пальцы на уродливом шраме. В тот же миг Заварыч на его груди зашипел — будто раскрыл глаза. И тут же — еле заметное свечение пробежало по древу копья.

— Ет чтоб я забыл, как варить мой чай… — хрипло добавил Хозяин. И, тяжело опираясь на копьё, он снова опустился на место.

Майкл не мигая вглядывался в сияние. Его пальцы дрогнули — и он вытащил из кармана скрепку. Начал машинально сгибать и разгибать её, не отводя глаз от кристалла.

Потом поднял руку — медленно, сдержанно. В комнате повисла тишина. — Можно?.. — спросил он почти шёпотом.

Лукас не спешил отдавать. — Только если он тебя «примет».

— Что? — в голосе Майкла дрогнула тень усмешки.

— Если не понравишься — обожжёт, — сказал профессор, глядя на Лили. — У нас один уже проверил.

Майкл чуть улыбнулся, но скрепка снова щёлкнула в его пальцах. Руку он отдёрнул. — Думаю, не сегодня, — тихо сказал он и снова сел.

Лукас уже тянулся, чтобы свернуть кристалл обратно в тряпьё, но вдруг замер. Кристалл на долю секунды померк — не исчез, но словно моргнул, сбившись в равномерном свете, будто что-то внутри сжалось и отпустило.

— Хм… — профессор нахмурился. — Он… мигнул? Он склонился ближе, приглядываясь. Потускнел. — Такого раньше не было.

— Всё ОК? — тут же спросила Лили, насторожённо глядя на него. Её голос стал чуть тише.

Лукас не сразу ответил. Он смотрел на кристалл, будто пытался уловить внутренний ритм. Потом медленно свернул его в ткань, как будто укладывал что-то ранимое. — Наверное, да… — пробормотал он. — Просто... странный отклик. Словно он кого-то вспомнил.

Все словно разом сошли с орбиты на землю, протирая глаза от оставшегося сияния.

— Эээ… вы знаете, — пробормотал Генри, сглатывая тишину, — я сейчас такой голодный, что мог бы съесть… ну, даже сырой шпинат.

Лукас кивнул, будто что-то вспомнил, взял стакан с водой… и, не раздумывая, вылил его в горшок с цветком рядом.

Майкл приподнял бровь. Генри — тоже. — А что? — пожал плечами профессор. — Я люблю цветы.

Он наклонился к растению, прищурился, словно оценивая пациента: — По сухим краям — хлорофитум. Пересушен. Он стойкий, но обидчивый. У мамы таких три было. Один раз его забыли полить — так он сбросил половину листвы. Будто назло.

— Вы в этом разбираетесь? — удивилась Золя. — Мама ботаническим садом заведовала, — пояснил Лукас. — Я с детства в теплицах рос. С людьми у меня не очень, а вот с растениями — я с ними на «ты».

Лили хлопнула ладонью по спинке стула — вроде бы случайно, но Лукас понял и смолк.

Генри хмыкнул, отпивая кофе: — Приятно, когда хоть кто-то из нас с кем-то ладит.

Лили переглянулась с Генри — и в этот момент в Майкле что-то едва заметно дрогнуло. Его пальцы снова сжали скрепку. Металл тонко щёлкнул — звук вышел сухим, как выстрел.

Тишина сгустилась. Лили снова переглянулась с Генри, а Майкл всё сгибал и разгибал тонкий кусок металла. Каждый щелчок звучал, как секундная стрелка, отсекающая время в глубине пустых коридоров.

В конце он вдруг остановился, будто на мгновение очнулся, и молча положил скрепку обратно туда, где взял. Но теперь она уже не была просто согнутой проволокой: на тумбочке остался странный знак — то ли иероглиф, то ли символ, чуждый этому миру. Чуждый… и в то же время смутно знакомый.

Лили скользнула взглядом по знаку — и вздрогнула. Невольно коснулась ладони — той самой, где когда-то остался тонкий шрам от детских игр в шаманы, почти стершийся временем. На миг ей показалось, будто этот символ уже встречался раньше. Где-то рядом. На старой двери. Во сне. В том месте, куда не хочется возвращаться… но которое не отпускает.

Глава 2. Полшамана

Вечер опустился на отель почти незаметно — тени беззвучно слились с мебелью, а лампы вспыхнули сами собой. Внутри становилось ясно: здесь вечер не заканчивается никогда — он просто бродит по коридорам, не зная сна.

Стол был накрыт наспех, но выглядел так, будто сошёл со старинной открытки: деревянные миски, тусклый свет лампы, пузатая бутылка вина, и дымящаяся миска с жареным мясом, от которой поднимался пар, как благовоние. Гости уже расселись вокруг, каждый занял своё место: кто-то неловко, кто-то с привычной неторопливостью. На заднем плане мелькала жена Майкла, суетилась приготовлениями — бесшумная, безэмоциональная, словно просто элемент интерьера.

Перед началом ужина Хозяин наклонился вперёд, медленно провёл рукой за голову и затянул повязку туже, будто затягивал повязку не на голове, а на собственных сомнениях — чтоб сидели тихо. В центр стола он торжественно высыпал на деревянную дощечку горсть мелких, почерневших от времени костей.

Ложки тихо звякнули о миски, кто-то откашлялся — но в тот же миг рядом начали стучать деревянными ложками уже осознанно, размеренно, почти ритуально. И вдруг над столом повис странный гул — кто-то начал мычать, низко и протяжно. Постепенно к этому звуку стали присоединяться другие: хозяйка, жена Майкла, даже тётя Золя.

Хозяин раскачивался взад-вперёд, будто входил в транс.

Генри нахмурился, наклонился к Лукасу: — А… что они вообще делают? — Молятся, наверное, — пробормотал Лукас, неуверенно. Генри поднял брови и спросил уже вслух, прямо у Хозяина: — Это молитва? Мальчик — сын Майкла — поднял голову от своего рисунка.

— Нет, сэр, — сказал он чётко. — Это поминалка.

— Прекрасно, — процедил Генри. — Только этого и не хватало: мясо, картошка и угроза внезапной некромантии.

Мальчик поднял глаза и посмотрел на него серьёзно, почти спокойно: — Сэр… А вы как думаете?

Хозяин продолжал мычать, раскачиваясь всё сильнее. Жена Майкла подхватила ритм ложками, отстукивая его будто с детской точностью.

Ребёнок снова склонился над рисунком. В углу страницы угадывались тени, вытянутые руки и человек в маске.

Генри только смотрел, оцепенело. Как будто попал в сон, который кто-то выдумал заранее.

И вдруг — в какой-то миг — всё заглохло. Будто ничего и не было: ни костей, ни мычания, ни странного ритма ложек. За столом снова заговорили привычные голоса.

Золя тем временем разложила по тарелкам тушёное мясо и картошку, разлила вино. — Угощайтесь, — сказала она бодро. — Мясо свежее, картошка из своего погреба, вино — ароматное, домашнее… Она на миг задержала взгляд на гостях и добавила с фирменной усмешкой: — Пока не докажете обратное.

Мать Майкла вскинула брови: — Помните его первую невесту? «Неваляшка». Все так её и называли — круглая, но дерзкая. Не знаю, что он в ней нашёл… Хотя, по сравнению с Лили — как пень рядом с креслом.

— Мам, не начинай… — Майкл тихо опустил взгляд, не вмешиваясь.

— Не «мамкай», — фыркнула она. — Такую девочку, как Лили, упустил… — За братца твоего вышла — а зря. Хотя… и брат…, — пробормотала она почти себе под нос и тут же перешла на другое.

Правда, он вечно куда-то встревал. Искатель приключений, как и ты. Только проку от вас обоих — ноль. Лучше бы ты, доучился на химика. Толку было бы больше. А то — и учёбу, и всё остальное бросил…Пошёл бы, как отец, работать на «КАЛАЧ».

Генри приподнял бровь: — «Калач»?

— Ну да, — махнула рукой мать. — Там как-то переводится, я не помню… Не суть. Это наш местный химический завод. Там хорошо платят.

— А ты, Лилечка, — мягко сказала тётя Золя, неожиданно тепло, — была моей любимой невестой. Помнишь, как вы с Майклом в детстве свадьбу играли? Он кольцо сделал из фольги, ты губы маминым карандашом рисовала… А шторы вместо вуали — до сих пор вспоминаю, как смеялись. — Любовь, она ведь не в словах, — добавила она чуть тише. — А в том, что останется, когда они замолкают.

— Да, помню, — тихо сказала она. — Было весело. — Свадьбы — дело не игрушка, счастье хрупко, жизнь — ловушка, — буркнула Мария.

— Ой, ну хватит причитать, Мария… — отмахнулась Золя. — Опять загадками да ведовскими байками сыплешь. Майкл вертел в пальцах старую скрепку — так же, как делал всегда, когда собирался что-то сказать всерьёз. Он молча выпил стакан вина, потом ещё один. Прищурился. — А ведь мы так и не услышали историю… — сказал он негромко, почти спокойно. — Что же на самом деле случилось с моим братом? За столом повисла тягучая, вязкая тишина. Кто-то отодвинул миску. Кто-то кашлянул — в ладонь, неловко, будто хотел прервать паузу, но только утвердил её.

Лили спокойно подняла бокал: — Ну что ж. Давайте попробую рассказать.

И в тот же миг снова зазвенели ложки, зашуршали тарелки, вино плеснулось в бокалы — будто никто и не хотел слышать сказанное. — Итак… с чего же начать?.. М-м… ОК — произнесла Лили своим фирменным тоном. — Сейчас попробую собрать пазл из того, что помню и поняла. Мой муж, Джеймс… Он с Майклом были кладоискателями. Ну, вы все это знаете — не буду повторяться. Однажды Джеймс нашёл артефакт. Говорил, что он приносит удачу. Ну, по крайней мере, сначала так казалось. Потом всё вышло… ну… все из-под контроля. Но не в этом суть. — Удачу? — фыркнула мать Майкла. — Видела я, какую. На кого глянет — тому крест в огороде.

Лили выслушала Золю, чуть кивнула и продолжила: — Как вы все знаете… в нашем городке когда-то были настоящие битвы. Не шутки. За земли. Сначала — между нашими и шотландцами. Потом уже внутри сами перегрызлись. — И вот на этих старых полях сражений, — продолжила Лили, — спустя годы копали многие. Это я так, для гостей… — Там искали разное: снаряжение, оружие, артефакты… — она пожала плечами. — Хотя, по сути, все искали одно и то же — хоть какую-то силу.

— Простите, что перебиваю, — подал голос Лукас, указывая на бутылку. — А это что за напиток? Никто не пьёт?

Золя сдержанно улыбнулась: — Это Майкла и его жены изобретение. Сидр.

— Ой, да не сидр! — резко отрезал Майкл. — Это эль!

— Та какая разница… А почему никто не пробует?

Повисла тишина.

— Хотите, профессор? — с нарочитым торжеством спросила Золя. — От производителя, прямо из рук.

— А давайте! — оживился Лукас. — Не откажусь, раз уж такая честь за столом.

Кто-то сбоку хихикнул, и по кругу пробежал шёпот.

Лукас не обратил внимания на перешёптывания. Ему налили: щелчок пробки, лёгкий яблочный аромат — и бокал оказался у профессора. Жена Майкла молча долила, Лукас вежливо кивнул: — Благодарствую.

Он пригубил, смаканул секунду и решительно опрокинул бокал. — Ммм… неожиданно приятно. С кислинкой, как спор. И всё-таки… из чего это?

— Яблоки, — спокойно ответил Хозяин, не поднимая глаз. — С нашего сада. У самого мыса.

— Проклятых? — уточнил Лукас. Бокал чуть дрогнул в его руке. Он аккуратно вытер губы полотенцем и, будто сам себя успокаивая, пробормотал: — Ну ладно… один раз можно. Продолжайте рассказ. Простите, что отвлёк.

Лили перевела взгляд на Майкла: — А потом, как вы помните, почти все раскопки стал финансировать адвокат. Со своей шайкой. — Ну… да, я был в курсе, — неохотно признал Майкл, поглядывая в бок. — Он тогда нашёл тот странный артефакт… Я ему говорил: отдай им и забудь. Но ты же знаешь, какой он был.

— Вот только я так и не поняла, — тихо сказала Лили. — Ты тогда уже знал, откуда у него это?.. И что он собирался делать?

Она задержала взгляд, потом спросила прямо: — А ты сам его видел?

Майкл покачал головой. — Нет. Он только говорил о нём. Но когда говорил… у него глаза были стеклянные. Аж страшно становилось. — Нет, конечно, — пожал плечами Майкл. — Он сказал, что подумает… Ага, вот и «подумал». Вроде бы нашёл покупателя, так сказал. Хотя я думаю — никого у него не было. Только эта идея в голове… Лили кивнула, не отводя взгляда: — Я тоже думаю, что никого у него не было. Просто однажды, глубокой ночью, он вошёл, будто из ниоткуда… и сказал: «Мы уезжаем. Мы станем богатыми. Собирайся!»

Она усмехнулась — странно, будто вспоминая не свою жизнь: — Мы собрали вещи наспех, словно апокалипсис уже стучался в дверь. Всё — как в вихре. Вспышка. Следующее, что помню… мы уже мчались куда-то. Он одолжил денег, потом ещё… Казино.

Пауза. — Сначала выигрывал. Много. Он был в каком-то странном восторге — радовался, как ребёнок. Говорил, что нашёл «Чистого демона»…

— Что теперь всё изменится, — продолжила Лили. — Он был как в трансе. Я его таким никогда не видела…

И тут лампа над столом дрогнула. Свет моргнул — коротко, нервно. В комнате вдруг стало тесно, будто воздух сжался, не хватало вдоха.

В этот момент в руках Майкла щёлкнула скрепка. Сломалась. Хозяин непроизвольно треснул кружкой по столу — и замер, словно внезапно осознал что-то вселенское. А Заварыч на его груди зашипел, засвистел — будто началась воздушная тревога.

И почему-то всё сразу затихло. Даже мальчик перестал рисовать — застыл с карандашом в руке.

Лили растерянно обвела взглядом гостей. — Что?.. — выдохнула она. — Я просто… Я не понимаю… Что я такого сказала?

Золя шумно выдохнула, словно спуская напряжение: — Классика… артефакт, казино, деньги, демоны — и в итоге больница. Ну хоть живой остался. А как ещё могло закончиться? — пробормотала она, откидываясь на спинку стула. — Ну прям не рассказ, а кино.

Она щёлкнула пальцами, словно пыталась растопить застывшее пространство: — Ну-ну. Что было дальше? Мне уже самой интересно стало.

Майкл кашлянул, отставил бокал и глухо спросил: — А где артефакт? Он ведь говорил, что у него украли… или сам потерял — по пьянке, я уж не знаю.

Он помолчал, неловко усмехнулся: — Да он же его никому никогда толком не показывал. Даже мне.

В этот момент профессор уже опрокинул третий бокал «эль-сидра» и вдруг вскрикнул. Все обернулись: показалось, будто он таракана в тарелке заметил.

Несколько секунд Лукас сидел неподвижно, вцепившись взглядом в еду, словно ждал, что она сама объяснит происходящее.

А потом неожиданно произнёс: — Привет.

Генри прищурился и с полуулыбкой спросил: — Ты с кем это?

— С картошкой, — невозмутимо ответил Лукас. — Она поздоровалась. Я что, невежа?

— Господи… — пробормотала Мария. — Он серьёзно?

— Кажется, пошли побочки от его лекарств от аллергии, — хмыкнул Генри. — Ну-ну, посмотрим, что сейчас будет.

Профессор поднял вилку, словно предлагая тост: — Вы только посмотрите на неё. Она улыбается. И что-то говорит… будто бы с тайным умыслом.

Он ткнул картошку вилкой: — Видите? Она ещё и с характером — вилку кусает!

Повисла короткая пауза. Кто-то всхлипнул, сдерживая смех. Другой хрюкнул, не выдержав. И волна пошла по столу: сперва тихое перешёптывание, потом кашель, а дальше уже все захлебнулись хохотом. Кто-то закрыл лицо руками, кто-то беззвучно трясся, а Золя даже поставила бокал, чтобы не расплескать вино.

Лукас моргнул. Очнулся. — Ой… простите… я, кажется, только что с картошкой говорил… — пробормотал он, уже почти шёпотом. Очки медленно сползли на кончик носа. Он застыл с вилкой, будто боялся вкалывать — словно в тарелке лежал не гарнир, а свежевыловленный карась, и он никак не мог решить: то ли препарировать, то ли отпустить обратно в озеро с извинениями.

— Та ладно, профессор, — сказала Золя, улыбаясь. — Вы как раз нам тут настроение подняли своей картошкой. Не каждый день гарнир заводит разговор. — Да, — кивнул Генри, всё ещё утирая слёзы. — Это, наверное, побочка. Срок действия лекарства истёк, и побочка совсем с ума сошла. Пройдёт… — он протянул руку и дружески похлопал Лукаса по плечу. Лукас поставил вилку и покачал головой: — Я серьёзно… Она ведь реально… смотрела. Майкл кашлянул и тихо сказал: — Лукас… это… извини, если это от моего снадобья. Хотя… я, вроде, ничего лишнего не добавлял. Он помолчал, взглянув в сторону, будто и сам сомневался в сказанном. Лукас поправил очки, глядя вбок, и глубоко задумался — от чего же тогда?.. — Время покажет, — сказала Золя, будто бы ставила точку. — Так и есть, — поддакнула Золя. — Всё живое, всё слышит. Особенно еда. — А у меня вот… вопрос, — сказал Лукас, отодвигая тарелку. Он поправил очки и чуть смутился от собственного голоса. — Простите… но я хотел бы знать. Для науки. Он замялся, втянул воздух — и всё же выдохнул: — Почему отель называется «29,5 шаманов»?

Опять будто кто-то нажал на паузу. Даже ложки остановились в воздухе. Несколько секунд никто не проронил ни слова.

И тут Хозяин медленно поднялся.

Он перевёл взгляд с Лукаса на остальных гостей — будто взвешивал, кто уже понял, а кто ещё нет.

— Ужин окончен, — произнёс он с расстановкой.

Пауза.

— А кто у нас тут любопытный и хочет знать, откуда название… — он сделал нарочито долгую паузу, — пусть заглянет ко мне вечером. За чашкой чая.

Генри не выдержал:

— Я… хотел бы знать, — вырвалось у него, прежде чем он успел подумать.

Хозяин слегка повернул голову — повязка всё так же скрывала глаза, но ощущение было, будто он смотрит прямо в душу.

— Ну… коль не боишься узнать все тайны, — сказал он тихо, почти шепча, — тогда приходи.

И в этот момент Заварыч на его груди гордо зашипел — словно подтверждая приглашение. Тонкая струйка пара вырвалась наружу и медленно, извиваясь, поползла в воздухе, точно змея, указывающая путь.

— Если, конечно… — добавил Хозяин чуть тише, с тенью улыбки. — …вы к тому моменту ещё будете помнить, что спрашивали.

Он подмигнул — и неспешно развернулся, шурша полами халата по полу. Вслед за ним поплыл лёгкий запах трав и едва уловимый намёк на мяту. Хозяин не спеша двинулся к лестнице, его шаги гулко отдавались в коридоре.

Один за другим гости начали подниматься, растворяясь в мягком полумраке коридоров. Лили задержалась у окна, вглядываясь в на пустую улицу, где в глубине теней что-то будто двигалось — слишком плавно для ветра, слишком живо для кустов. Генри, уже почти выйдя за порог, вдруг обернулся, как будто забыл зонт или мысль. Профессор Лукас покрутил в руке бокал, ещё немного смущённый, и наклонился к тарелке: — Ты ведь тоже это почувствовала, да? — прошептал он картошке.

— Профессор, хватит разговаривать с ужином, — тихо бросила Лили. — Подойди ближе. Генри — ты тоже. Она оглянулась, убедилась, что никто не слушает, и добавила полушёпотом: — Встречаемся наверху. Когда все лягут. На лестничном пролёте. В полночь. Делаем то, зачем приехали. Поняли?

— Эээ… можно не в полночь? — с осторожностью спросил Лукас. — Почему? — удивился Генри. — Ну, просто… не хочу нагнетать. Звучит прям как в каком-то ужастике, — пожал плечами профессор. Генри усмехнулся: — Лукас, у тебя уже есть лунное имя — «Хвост мудрости». Тебе нечего бояться. Ты же человек науки… как ты вообще в эту чушь можешь верить?

— Ну ладно… — Лукас поёрзал. — Тогда в 00:05? — Подходит, — кивнула Лили. — В 00:05. Не забудьте. Генри зевнул, потёр глаза: — Ну, у нас ещё есть пару часов… Я, пожалуй, лягу. Вздремну немного. — Поставьте будильники. Я сама устала — будто три вахты отработала. Мы все вымотались. Час-другой сна — самое то.

— А я, наверное, в душ пойду. Тут как с водой? — спросил Лукас, поднимаясь.

— Ну… так себе, — ответила Лили. — Лучше пораньше иди, а то горячая быстро заканчивается.

— А я, наверное, пойду к Хозяину… Он говорил, что может рассказать про отель. Интересно всё же… — Ты с ума сошёл?! — вскинулась Лили. — Во-первых, у нас скоро дело. А во-вторых… — она понизила голос, почти шёпотом: — Про него говорят: там время плывёт по своей оси. Заснёшь — и проснёшься уже в другой эпохе. Генри замер с полуоткрытым ртом.

— Ой да ладно… — он хмыкнул, хотя голос предательски дрогнул. — Хочешь сказать, нам мало странностей за сегодня? — тихо заметила Лили, глядя прямо на него.

Генри махнул рукой, будто отгоняя назойливую мысль, и буркнул: — Ладно. Пожалуй, лучше книжку найду. Почитаю. Чтобы… ну, не заснуть.

Лили оглядела их обоих и напомнила ещё раз, строго: — Будильники поставьте. Все. Встречаемся наверху. Не опаздывайте. Ждать не буду.

Она ушла последней. Двери одна за другой захлопнулись — будто сцена закрылась.

Отель остался тихим. Но не спящим.

***

Они разошлись. Тьма за окном была такой густой, что казалась жидкой: не отражалась в стекле, а будто давила на него изнутри.

Лукас первым бросился занимать ванную — пока ещё оставалась надежда на горячую воду. В своей комнате он переоделся и тщательно собрал всё необходимое, словно готовился не к обычному умыванию, а к высадке на необитаемый остров: полотенце, мыло, щётка, ватные палочки, даже блокнот для заметок. И, прижав комплект к груди, профессор рванул в коридор.

Генри задержался в холле буквально на секунды. В углу, словно из воздуха, проступили книжные полки — потрёпанные тома со стёртыми названиями, с кожаными корешками и тяжёлым слоем пыли. Он взял один наугад, дунул — из серого облачка проступило название, будто это имело значение, — и, уже читая первую страницу, поднялся по лестнице. Шёл следом за Лили.

Увидев профессора, нагруженного полотенцами и мелочами, Генри не удержался: — Вы куда так подготовились? На Марс собрались?

Лили, открывшая дверь напротив, прищурилась и сухо добавила: — Ещё бы скафандр взяли — и была бы полная экспедиция.

Лукас поправил очки, смутился и буркнул: — Гигиена — дело науки.

И, держа полотенце как знамя, Лукас торжественно влетел в ванную.

Лили, войдя в свою комнату, даже не раздевалась — швырнула ботинки в угол, выставила будильник на 00:05 и рухнула лицом в подушку, как солдат после марша. На самой кромке сна мелькнула мысль: «Главное — не проспать. Главное…» — и всё.

Генри пнул дверь ногой, не отрываясь от книги. У себя в комнате нащупал телефон, выставил будильник и лёг, даже не разуваясь. Развернул книгу, откашлялся и начал читать вслух — негромко, но привычно, словно без этого слова не хотели бы жить дальше.

***

Пар стелился, как рассветный туман, и ванная медленно растворялась в молочной дымке. Свет лампы бился, цепляясь за трещины воздуха, но пар неумолимо поглощал его.

Профессор спешил: принял душ так быстро, будто каждая секунда отсчитывала остатки горячей воды, готовой предательски исчезнуть и оставить его один на один с мыльной пеной. Через несколько минут он уже стоял у раковины — закутанный в плед, со всей педантичностью разложив на бортике своё «снаряжение». С зубной щёткой во рту Лукас щурился в зеркало и пробормотал: — Господи… выгляжу, как мысль без кофеина. Скучно, тускло и слегка пугающе. Опять вёл себя, как клоун за ужином… Как я умудряюсь каждый раз вляпываться? До сих пор стыдно. Эти галлюцинации с картошкой… осёл.

Он сплюнул, наклонился к крану, прополоскал рот… поднял голову — и замер.

Зеркало отражало не его ванную. Позади вместо плитки и полки с шампунями проступала другая комната — будто кто-то сменил декорацию, пока он моргал. Облупившиеся стены, пыльный пол, в углу — массивная мебель, накрытая выцветшей простынёй. Воздух за стеклом казался таким густым, будто в нём застрял запах мха и подгнившего дерева.

Лукас моргнул, криво усмехнулся: — Ну вот… опять началось. Галлюцинации, привет… Ну хоть никого нет, рядом — уже хорошо…

Но воздух за стеклом дрогнул, словно в нём колыхался туман. Из зыбкой пелены проступила высокая ваза в форме свернувшейся змеи. Из раскрытой пасти тянулся стебель, похожий на спираль: жилки светились тонким фосфоресцентным узором, а лист дрожал, будто в нём текла живая мысль.

А затем возникла она — высокая, бледная, в старинном платье, с собранными волосами. Стояла прямо за его спиной. Не двигалась.

Лукас не оборачивался. — Да ладно… ну конечно, — проворчал он. — Классика всех дешёвых ужастиков. Сейчас повернусь — и никого. Скука смертная. Сначала картошка, теперь ты… Боже, почему это всегда происходит именно со мной? Я уже не тот симпатяга, что раньше…

Он повернулся. Она стояла. Всё так же.

— ААААААА!! — заорал Лукас, отпрыгнул, врезался в полку, запутался в пледе и шлёпнулся на плитку. — Она… настоящая! Чёрт… она не исчезла!

Она подняла кувшин и зачерпнула воду прямо из его раковины.

Лукас вздрогнул: вода зашумела по-настоящему, брызги холодом ударили в руку, пробрав до костей. Он сипло выдохнул, качнувшись вперёд: — Слишком реальная… галлюцинация…

Женщина медленно полила растение. Земля под ним зашипела, будто приняла не воду, а живой огонь.

Лукас вцепился в край раковины. Плед сполз с плеч, очки съехали на кончик носа. Губы задрожали от ужаса и восторга вперемешку, и почти молитвой сорвалось: — …Боже мой… Dioscorea Hyperborea…

Слово сорвалось с его губ как признание, которое он никогда не решался сказать вслух.

Женщина подняла взгляд. На зеркале выступил морозный налёт, и на нём, тяжёлым, как приговор, проступили буквы:

REUS EST.

Зеркало будто зазвенело тишиной. Лукас моргнул, губы задрожали. — Он виновен… — прошептал он, словно повторяя чужой приговор.

И вдруг осёкся, отшатнулся к стене. — Кто?! Я?! Почему сразу я?! — зашептал профессор, срываясь. — Я вообще вегетарианец… почти… Господи, зачем я это сказал?..

Женщина медленно обернулась и растворилась в дверном проёме. Осталась только рука — белая, как мел, манящая пальцем: сюда.

— Не-не-не… — затряс головой Лукас. — Этого не происходит. Это не я. Я даже картошку не доел… и вообще я с пледом.

Палец в проёме пошевелился строже, настойчивее.

— Ладно-ладно, иду… — выдохнул профессор. Закутался плотнее, встал, поправил очки и с обречённым видом пробурчал: — Я же предупреждал… В газете писали: «Не ходите, дети, в гости к призракам». А я, как дурак, снова без шапки пошёл.

Он открыл дверь и вышел в коридор — замотанный в плед, босиком, побледневший, с видом человека, которого сама гостиница уже готова была записать в список «призраков».

Генри вздрогнул и сел на кровати. Тишина. Только старая батарея тихо постанывала в темноте. Но крик был. Он точно его слышал. Хриплый. Из ванной.

Он осторожно вышел в коридор. Свет почти не горел, лишь лампа у лестницы мигала с каким-то нервным тиком.

— Лукас? — позвал он полушёпотом. — Ты чего орёшь?

И тут они столкнулись — в дверном проёме.

От Лукаса шёл пар, будто он только что вынырнул из кипящего чана. Он тяжело дышал, прижимая к себе плед. Глаза красные, лицо белое как простыня.

— Ты чего… как привидение тут бродишь? — выдохнул Генри. — Я уж думал, у нас экскурсия в загробный мир началась.

— Я… я видел её, — прохрипел Лукас.

— Кого? — нахмурился Генри. — Её?

— Та не кого… а что! — Лукас резко сорвался, голос дрогнул. — Dioscorea Hyperborea! Я видел её, своими глазами, она живая!

Генри моргнул, нахмурился и, чуть отступив, пробормотал: — Чёрт… я уж думал, ты призрака увидел.

— Да там и женщина была! — торопливо задыхался Лукас. — Она написала… прямо на стекле… латиницей. REUS EST.

— Что за тарабарщина? — Генри скрестил руки.

— «Он виновен», — выпалил профессор. — Или… «виновен в свой счёт». Это был приговор, Генри! Мне! И сказала: «Иди за мной»!

Генри прищурился и устало усмехнулся: — А унитаз с тобой не говорил, случайно?

— Там унитаза нет, чтобы с ним говорить, — буркнул Лукас, поправляя очки дрожащими руками.

Он шагнул ближе, почти вцепился глазами в Генри: — Но растение ты ведь тоже видел?! В вазе, спиральный стебель, листья светятся! Ты должен был это заметить!

Генри тяжело выдохнул. — Нет, Лукас. Я слышал только одно: как ты орал, как сумасшедший.

Лукас застыл. Грудь ходила ходуном, плед сползал с плеч. В глазах — страх, восторг и детское упрямство. Он тяжело сглотнул, пробормотал, уже тише: — Значит… только я. Только я.

Они помолчали. Генри зевнул, потёр глаза и устало вздохнул: — Ну всё, я пошёл, — буркнул он. — Никаких ужастиков больше. Мне и своих тараканов хватает. Он махнул рукой, уходя вглубь коридора: — И не забудьте, мы встречаемся…иди проспись…

Лукас остался. Стоял, прислушиваясь, будто дом ещё что-то хотел сказать. Потом тоже вздохнул и пробормотал себе под нос: — Ну, вроде ужастики на сегодня закончились. Будем надеяться. Пойду хоть немного посплю… Он скрылся в глубине коридора, и на мгновение наступила полная тишина. Как будто сама гостиница прислушивалась, остались ли кто-то ещё…

Лукас плёлся по коридору, закутавшись в плед. На ходу бормотал сам с собой, то ли успокаивая себя, то ли споря:

— Ну конечно, галлюцинации… побочка, сто процентов. Dioscorea там, надписи эти… REUS EST… Это всё стресс, да. Надо просто лечь. Завтра всё забудется.

В комнате он переоделся в пижаму, напрягся при виде зеркала, прикрыл его полотенцем — на всякий случай. Потом застелил кровать так же педантично, как раскладывают листья в ботаническом гербарии — по правилам, по строкам. На тумбочке установил будильник, посмотрел на него дважды — 00:00 — и, выключив свет, опустился на подушку с усталым вздохом.

И в этот момент… Что-то в воздухе щёлкнуло. Время перемешалось, в какой-то дикий хаос. Будильники одновременно моргнули — погасли и вспыхнули вновь, в каждой комнате показывая разное время. На стенах стрелки сорвались с привычного хода и закружились в бешеном вихре — будто невидимый дух крутил их ради собственной забавы, будто надсмехаясь. А потом всё разом стихло.

***

Будильник трещал, как механический комар с манией величия. — Не сплю я… — пробормотал он хрипло. — Я книжку читаю…

Книга действительно лежала у него на лице, обняв, как застрявший сон — тот, что никуда не спешит и не хочет отпускать. Он сдвинул её на грудь, моргнул и взглянул на часы. Стрелки застыли на отметке ровно 00:00.

— Да ладно… — выдохнул он. — Уже?

Он рывком сел, натянул на себя первое, что попалось под руку, и вышел в коридор.

Отель спал. Но не тихо: казалось, стены храпели — протяжно, будто старый трактор пробуксовывал где-то глубоко в кирпичах.

Генри шагнул вперёд — и тут же стукнулся о темноту, как о дверной косяк. Пробормотал:

— Ну нельзя же так экономить на электричестве… Тут глаз выколоть можно. Может, деньгами помочь? Скажите — я не против. Только включите тут хоть что-нибудь, — буркнул он, размахивая руками, будто отгонял нечистую.

Через минуту его глаза привыкли. Появились очертания лестницы, провисших дверей, тени на полу.

Генри шёл осторожно, почти крадучись, хмурясь от сквозняков и скрипя, словно каждый звук хотел выдать его за привидение. Он споткнулся разок, чертыхнулся полушёпотом — порог? выступ? — и остановился на площадке, где, по договору, должны были собраться остальные.

— Ну что ж… — вздохнул он. — Ждём остальных. Миссия: невыполнима.

Он прислонился к стене, вглядываясь в темноту, словно ждал, что вот-вот появится занавес — и начнётся новая, полуночная сцена.

Прошло пятнадцать минут. Никто не пришёл.

Генри вздохнул, перегнулся через перила, заглядывая вниз. — Ну, замечательно… Никого, — пробормотал он. — Один я, значит, остался бдить, пока вся эта шайка заговорщиков мирно дрыхнет и рискует пропустить всё самое интересное.

Он выпрямился, щёлкнул пальцами. Трскк! — звук рассёк темноту и тишину одним махом.

— Что теперь? — продолжил он. — Будить их всех, как меня дед в пять утра на рыбалку? Надеюсь, не будут брыкаться и кричать: «Мама, дай ещё пять минут поспать…»

И тут, в конце коридора, что-то щёлкнуло. Свет — слабый, тёплый — пополз вдоль стены, вытягиваясь полосой прямо к его силуэту, словно приглашая.

— А может, они уже ушли без меня… — пробормотал он. — И я пропущу всё самое интересное?

Послышался звук. Генри прищурился. В глубине коридора дрогнули тени.

Он насторожился: похоже, шаги. Чёткие. Ритмичные. С равными интервалами. Как будто кто-то медленно приближался — не торопясь, но с уверенностью того, кто уже знает, куда идёт.

Шаги отдавались в стенах, и казалось, что сам отель подстраивает под них дыхание. Он замер. Невольно пригнулся, словно перед схваткой. Плечи напряглись, дыхание затаилось, глаза сузились — как у хищной птицы перед броском.

И тут из темноты вышло нечто. Облезлый кот, будто слепленный из самой тени, прыгнул на перила и уставился прямо на него. Глаза сверкнули ядовито-зелёным, добавив к коридору ещё один штрих жути.

— Вот животное… — выдохнул Генри. — Чуть до смерти не напугало.

И вдруг — донеслась мелодия. Будто из параллельного мира. Она звучала зыбко, ускользающее, словно русалки распевали колыбельную в пустой морской раковине.

— Может… может, я, наоборот, последний? — пробормотал он. — А они уже там?

Он вздохнул, пожал плечами — и пошёл, осторожно ступая на свет, что тянулся вдоль коридора, как тонкая живая нить.

***

Ровно в полночь у Лукаса зазвонил будильник. Из-под подушки бодро, но чуть надтреснуто заиграл марш шведской армии — неожиданно громко, будто кто-то включил военную тревогу на весь отель.

Он сел, моргнул и пробормотал, щурясь в темноту: — Ага… вот и полночь.

Этот марш когда-то поставили друзья-шутники: «Так ты точно не забудешь нас, профессор».

И он так и не стал его менять. То ли в знак протеста. То ли потому, что марш и вправду напоминал: когда-то у него были хорошие друзья. А может, просто лень было разбираться в настройках. Или… уже начал нравиться. Без всяких причин.

Не выключая мелодии, он потянулся к тумбочке за очками. Нащупал только деревянную поверхность. Пусто. — Хм?.. Он пошарил рукой шире — левее, правее, даже вниз, проверил, не сдвинул ли их во сне. Затем всё-таки приподнялся и глянул вниз, потом на саму тумбочку. Очков не было.

Он огляделся и вдруг увидел: они стояли на дальней тумбочке — и по-другому. Аккуратно. Почти демонстративно. Как будто кто-то поставил их туда назло логике, ещё и линзами к нему — как бы глядя.

— Странно, — пробормотал он, почесав лоб. — Я их так никогда не ставлю.

Он встал, пересёк комнату и, слегка поёживаясь от сквозняка, забрал очки. Хмыкнул, надел их и, шагнув к двери, напевал вполголоса: — Там-тара-там… вперёд, профессор… шаг в темноту…

Он снял тёплые носки, аккуратно всунул ноги в меховые тапочки и поёрзал — проверяя, как греют. Затем, как ярый походник, быстро и чётко оделся: всё было приготовлено заранее — куртка с капюшоном, налобный фонарик, аптечка, термос, блокнот и ручка. Даже платок сунул в нагрудный карман — с изяществом, будто собирался не в экспедицию, а на бал.

Взяв плед в руки, он поморщился: держать его оказалось неудобно. — Чёрт с ним… — буркнул профессор. И просто накинул плед на плечи, словно случайный плащ, добавив себе вид странного шамана-буррито.

— А случаи бывают разные, — философски заметил он, глядя в зеркало.

Зеркало молча кивнуло. И только потом он понял — сам он не кивал.

Лукас замер, напряг шею, чуть наклонился вперёд…Но отражение уже просто стояло. Как и должно.

Он молча потянулся к выключателю. Щёлк.

Свет погас.

Он открыл дверь — и сразу оказался в коридоре, затянутом густой паутиной теней.

Лукас застыл. Он щёлкнул налобным фонариком. Луч света выстрелил вперёд — резкий, узкий, почти спасительный.

— О, работает, — выдохнул он с облегчением.

Но не прошло и пяти шагов, как фонарь мигнул, хрипло пискнул — и погас.

— Что?.. — Лукас замер. — Да ну… Я же… новую ставил…

Он на ощупь потрогал корпус, постучал по бокам, потряс батарейный отсек. Фонарь ослеп — будто ночь сама выдернула у него батарейку.

— Отлично, — пробормотал он. — Добро пожаловать в царство тьмы.

Он постоял. Вдохнул.

Тьма не расступалась. Казалось, наоборот — приближалась.

— Ну ладно… — выдохнул он. — Пойду так.

Шаг. Ещё шаг.

— Ну прекрасно… а где тут вообще свет включается? — пробормотал он вслух. — Господи! Что за шутки? Кто, чёрт возьми, выключил реальность?

Он вытянул руки вперёд, ступая осторожно, как слепой археолог в заброшенном храме.

— Хоть факел зажигай тут… — пробормотал он, морщась. Темнота вокруг будто сжалась.

Он всё ещё тихо напевал марш, придавая себе бодрости, словно это могло отпугнуть призраков.

— Там-тара-там… шаг в темноту… профессор готов к контакту… — бубнил он, как солдат перед боем. — …если что — тапочками отобьюсь…

Сделал шаг, потом другой — и врезался в стену.

— АЙ!

Нащупал ручку, приоткрыл — шкаф.

— Ну конечно, — фыркнул он. — Коридор духов. И я — в пледе, между прочим.

Он повернулся — и в зеркале что-то дёрнулось. Как будто отражение замешкалось.

Лукас шагнул вправо — отражение задержалось на месте. Ещё шаг — и снова не в такт. — Так, стоп… — прошептал он. — Я не схожу с ума… Я не схожу с ума! Я — исследователь когнитивной флоры! У меня диплом! Зеркало дрожало. Едва заметно. Будто сомневалось вместе с ним.

Он резко отвернулся, пригнулся и зашагал быстрее, всё ещё насвистывая марш — но уже тише, настороженнее. Вдруг остановился. Сделал шаг назад. Медленно обернулся и посмотрел вдаль — к месту встречи. Там никого. Время ещё есть.

— Ага… — протянул он. — Ну хорошо. Хочешь поиграть?

Он отступил ещё на шаг. А потом — резкий разбег и прыжок. Как ребёнок, проверяющий, не выскочит ли клоун из шкатулки.

Пусто.

— Ну конечно, — усмехнулся он. — Как в этих дурацких фильмах ужасов: сначала весело, а потом — бац…

Он начал размахивать руками, изображать ласточку, кружиться. Смеялся. Даже подпрыгнул, хлопнув себя по бёдрам.

— Ну, судя по всему… я уже призрак? Без регистрации, без ордена?

Он подпрыгнул ещё раз — зеркало не отражало. Секунда — тишина. Потом…

Мгновение — и вместо коридора он уже стоял у кафедры. В лицо бил свет, а перед ним тянулся зал — тёмный, полный сотен глаз и лиц.

Сначала — гулкий шёпот. Потом смех.

Он обернулся: за спиной виднелась доска, исписанная его рукой. На ней — ботанический силуэт: странное, будто гиперборейское растение с клубнем и тонкими корнями. Почерк был его. Рука дрожала.

Кто-то громко расхохотался в зале. — Очередной сказочник… — Бред сивого профессора…

Лукас застыл. Он слишком хорошо знал этот миг. Тот самый доклад. Его позор.

Он моргнул. И зеркало будто моргнуло вместе с ним. Перед ним снова оказалось обычное отражение — бледное, нервное, но его собственное.

Судорожно он залез во внутренний карман, нащупал кожаную тетрадь и вытащил её. Между страниц торчала закладка. Он выдернул её — вместе с тонким, потемневшим от времени пергаментом.

Развернул — аккуратно, почти благоговейно. Глаза различали лишь тени и контуры, но пальцы сразу ощутили знакомую шероховатость.

— Здесь… — выдохнул он. — Фух. Хоть что-то при мне. Хоть что-то ещё моё…

Он выдохнул, прижал тетрадь крепче. — Но ничего. Я ещё вернусь. Вернусь к этим невежам.

— И принесу это растение. Как обычный букет цветов. Поставлю перед вами в вазу. И этот день станет новым открытием для науки.

Пауза. — И пусть попробуют посмеяться.

Он снова оказался в коридоре. Один. Среди застывшего мрака. А марш доигрывал последние ноты.

Он уже собирался пробормотать мелодию для храбрости… Но вдруг замер.

Впереди, в самом конце коридора, стояло нечто. Лукас втянул воздух, прищурился.

Силуэт. Что-то тёмное. Неподвижное. Словно вырезанное трафаретом из воздуха.

— Что за… — прошептал он.

Тёмный облик казался женским. Статным, но не массивным — будто колыхался на ветру.

— Ну откуда тут ветер?.. Сквозняк, что ли? — пробормотал Лукас почти вслух. И сам удивился собственному голосу.

Он прищурился, сдвинул брови. Никакого сквозняка. Коридор стоял мёртво. А тень всё же двигалась. Чуть-чуть. Еле заметно.

Он напрягся. Шагнул ближе. Свет фонаря у входной двери — слабый, тёплый — просвечивал сквозь очертания, как через туман.

“Может, отблеск? Иллюзия?”

Он сделал ещё шаг. Облик не двигался. Не шелохнулся. Не обернулся.

Когда он подошёл почти вплотную — всего в нескольких шагах, — тень резко повернулась.

И тогда Лукас увидел её глаза. Они мелькнули — странные, будто отражали чужой свет. Как два огня, в которых пряталась тьма.

Причёска — как у светских дам с масляных портретов. Одежда — тяжёлая, тёмная, словно сшитая из вековых штор или офицерского мундира.

Лукас выдохнул. Почти вслух. Неуверенно — то ли от испуга, то ли от абсурдности момента:

— Ага… ну вот. Настоящая графиня, — пробормотал он, будто сам придумал ей кличку.

Он замялся, почесал висок, будто пытался вспомнить уроки истории. — Как там… к их сиятельствам обращались?.. Эм… ваше… высокородие?.. ваше благородство?.. — он ляпнул первое, что пришло в голову и тут же поморщился. — Господи, бред… Короче… ваше всё!

Он моргнул, понизил голос: — Вы… вы случайно не видели моих друзей?

С интонацией туриста, который потерялся на вокзале в чужой эпохе.

Ответа не было.

Она развернулась — медленно, без звука, словно всё происходило в воде.

Лукасу вдруг пришло в голову: “А может, она… их уже проглотила? Ну… не буквально. Растворила. Забрала с собой… туда…”

Он даже не успел додумать. Облик поплыл вниз по лестнице — ровно, тихо, словно спускалось облако.

Лукас остался стоять. И не мог оторвать взгляда — будто его собственные глаза предали и решили смотреть за него.

Он махнул рукой и пошёл вглубь коридора.

Лукас остался. Стоял, прислушиваясь.

«Иди за мной…»

Эти слова всё ещё звучали в голове — мягко, но неотступно, как зов из снов. Он подошёл к перилам. Заглянул вниз.

Внизу — опять зеркало. И в нём — она. Стояла, не шевелясь. Потом подняла руку и поманила пальцем.

Но теперь... не только она. За её спиной, в глубине отражения, Лукас увидел Лили.

Она лежала в саркофаге. Без движения. Лицо бледное, как фарфор. Глаза закрыты.

На ней — ритуальное одеяние: ткань, исписанная символами, венок из засохших цветов, и ожерелье, которое он безошибочно узнал — такое же было на фото в той самой газетёнке, где писали про серийного убийцу. Изо рта торчал скомканный клочок бумаги — точно так же, как у жертв в вырезках.

Лукас застыл. Воздуха не хватало. Он попытался вдохнуть — не смог. Грудь сдавило, как в кошмаре. Хотел закричать.

Но не стал.

— Ну да… привлекла моё внимание, не спорю, — пробормотал он, будто разговаривая сам с собой. — Ты, наверное, хочешь мне что-то показать… или сказать, да? Хорошо, иду… Я же не брошу Лили… с этой… бумажкой во рту…

Он мотнул головой, добавил уже тише, сбивчиво: — Ну а рассказывать точно никому не буду. В этот раз… сам разберусь. А то ещё…

«Опять скажут, что с ума сошёл», — мелькнуло в голове.

Он тяжело сглотнул. И начал медленно спускаться по лестнице. Не из любопытства. Из ужаса.

***

00:00. Заиграла мелодия на телефоне — старая песня какой-то известной певицы. Та самая, что когда-то звучала на Лили свадьбе.

Она поставила её на будильник в тот день… и больше не меняла.

Телефон пел, а она лежала на кровати точно так же, как рухнула пару часов назад — лицом в подушку, одной ногой свесившись, не раздеваясь.

Не открывая глаз, она нащупала телефон и нажала «Стоп». Пробурчала в подушку:

— У меня есть второй будильник. Когда он заиграет — тогда и встану…

Секунды текли. Потом минуты. Потом — тридцать.

Лили резко вскочила, будто бы её щёлкнуло током. Волосы торчали во все стороны, глаза прищурены.

— Чёрт! Второй… Это ж только на рабочие дни… — Она хлопнула себя по лбу. — Молодец, Лили. Просто аплодисменты.

На часах было 00:30.

— Сама же говорила не опаздываете… — пробормотала она. — Ну супер. Гениально.

На бегу начала подтягивать джинсы, пинала ногой валяющийся ботинок, потом второй, споткнулась, выматерилась…

Она распахнула дверь, вбежала в коридор и шагнула вперёд — прямиком в черноту. Хлопнула дверью за спиной, сделала пару уверенных шагов… и тут же с глухим БАХ! врезалась во что-то металлическое.

— АЙ!.. Чёрт! — зашипела она, хватаясь за ногу. — Что за…

По звуку — ведро. Самое обычное, жестяное, мерзко звенящее ведро.

— Мракобесие, — пробормотала Лили, пнув его в сторону. — Ну ОК. Теперь ещё и ведра на меня нападают. Окинув взглядом тусклый свет, она рванула дальше — вслепую, будто догоняла собственную тень.

Через минуту Лили уже стояла у лестницы. Пусто.

— Эм… — произнесла она, озираясь. — Так… опоздала или нет? Или не опоздала?.. Или они уже без меня всё начали?

Пауза.

— Или проспали? Или… — она махнула рукой, отсекая мысли. — К чёрту.

Обернулась, вздохнула — дыхание чуть выровнялось. Паника прошла, осталась только досада. И тут вспомнила: фонарик. Маленький, старый, из заднего кармана джинсов.

— Вот дурья голова, — пробормотала Лили, выудила из кармана фонарик и щёлкнула. Луч вырвался наружу, дрогнул, колеблясь — будто сам боялся темноты. — Ну хоть что-то, — выдохнула она и пошла искать.

Постучала в дверь Лукаса. Тишина. Генри? Тоже пусто.

— Отлично, — фыркнула она. — Всё как всегда: хочешь, чтоб курица снесла — не жди петуха.

Она вдохнула, пригладила волосы — и твёрдо, по-своему произнесла:

— Ну и к чёрту план. Сама всё сделаю.

И шагнула в тёмный коридор.

На секунду Лили остановилась. Так… У меня есть символ. Я его помню. Я помню его чётко… Он должен быть тут.

Перед глазами всплыл образ: рука мужа. Его татуировка. Символ. У каждого шамана был свой знак — живая метка, символ растения. Но этот чужой. Так думай, Лили… думай…

Она моргнула. Фонарик дрогнул — и будто подсветил не коридор, а мысль.

— Так… отель называется «29,5 шаманов», — пробормотала она. — Комнат — двадцать девять… ОК. Проверим.

Она посветила на ближайшую дверь — та, что напротив комнаты Лукаса. На дереве — герб. Печать. Символ. Но не тот. — Ага, понятно… — буркнула она. — Не тот. Едем дальше.

Она побежала по коридору, вглядываясь в каждую дверь, шаря фонариком, спотыкаясь, чертыхаясь. Проверяла одну за другой — как детектив с головной болью и дедлайном.

— Нет… не тот… опять не тот… — выдох. — Да чтоб тебя! — Куда ж ты делся?.. Я что, правда его… пропустила?

Остановилась, отдышалась.

— Ну ОК… — выдохнула с раздражением. — Почему вообще «двадцать девять с половиной»? Где эта… «тридцатая»? Или «половинка»?.. Тридцатая комната, может?.. Или бог с ним, может, полкомнаты? Она возмущённо фыркнула: — Господи, как это глупо звучит… полшамана!

Но тут сама себе же ответила — вслух, хрипло, будто проверяя догадку:

— Лили… — пробормотала она, чуть прищурившись. — Думай. Не комната. Полкомнаты. Что-то, что есть… но как бы не считается.

Она замерла. На лице появилась узнаваемая, упрямая усмешка.

— Ну точно, — выдохнула она. — Кладовка. Мы же там в детстве играли. Под лестницей. Наш шаманский шатёр.

Она усмехнулась и покачала головой:

— Боже мой, как всё просто… Ну ты и милый. Заставил меня носиться по этажам — не мог сразу сказать, да? Она вздохнула, улыбнулась краем губ: — Ну ладно. Прощаю тебя. Ты ж в коме.

Повернулась и направилась туда — уже уверенно, почти спокойно. Как будто всё наконец встало на свои места.

— Вот и всё. Половинка, — сказала она, тихо, как точку в предложении.

В памяти всплыл Джеймс с хитрой улыбкой: «Последний был учеником. Его никто не считал. Он — как половина луны. Ноль-пять».

Лили обернулась: под лестницей — их детский «шаманский шатёр». Она подошла ближе. Луч фонаря высветил облезлую дверь с нацарапанным знаком.

— Да это он… — прошептала она и даже хрипло усмехнулась. — Эврика.

Она толкнула дверь. Пахнуло пылью, сухими травами и воском. Луч фонаря скользнул по полкам: бубны, венки, безликая кукла… и закопчённое зеркальце.

Лили уже шагнула внутрь, как вдруг снизу донёсся голос Лукаса. Он стоял этажом ниже, у зеркала в холле, обёрнутый в плед, разговаривал с отражением и жестикулировал так, словно оправдывался перед самим собой.

— Ух ты… диалог с зеркалом, — пробормотала Лили. — Ну, при его странностях — это норма.

Она покачала головой, чуть устало:

— Ладно. Пусть развлекается. Не буду мешать.

С этими словами Лили шагнула в кладовку.

Внутри её встретила узкая комната. На полу — круг, выведенный мелом. У стены — тёмное зеркало. На постаменте — свиток.

Она развернула его. Чёткий, резкий почерк:

«Надень ритуальное одеяние. Сядь в круг. Зажги свечи четырёх стихий. Смешай три компонента. Говори без умолку: «Услышьте меня, духи леса, примите меня к себе в стаю». Закрой глаза. Пей. Ударь чашей об пол. Не бойся. Жди.»

Лили фыркнула, подняв брови: — ОК… Ну сто пудов с этим ритуалом что-то не так.

Она взяла ткань, повертела её в руках, оценивающе — будто на базаре, где товар всегда «с подвохом». Ткань оказалась плотной и тяжёлой.

— Занавес с бабушкиной дачи, — пробормотала она, натягивая.

Накинула, скосила взгляд в зеркало. — «Месть богини за неудачный ритуал». Отлично.

Она скривилась, поправляя складки: — Господи… я сама как призрачная ведьма с похмелья. Кто тут кого вызывать должен?

Лили опустилась в круг, колени хрустнули. — Спасибо, суставы, что напомнили: мне не двадцать, — пробормотала она.

Зажгла свечи. Первая тут же погасла. — ОК, огонь, не тупи, — буркнула Лили и прикрыла его ладонью от сквозняка.

Перед ней стояла чаша и коробка с ингредиентами. Три пузырька с кривыми этикетками: «Звуки леса», «Болотный мох», «Сердце зайца».

— Ну вот… отличный наборчик. Прямо «Маргарита» из местного бара. Лимончика сверху только не хватает, — усмехнулась Лили. — Ладно, поехали.

Она взяла все компоненты, вылила в чашу и тщательно размешала. Замерла. Зеркало оставалось тёмным, как стоячая лужа, — ни блика, ни намёка на ответ.

— Следующий раунд, — буркнула она и высыпала остатки. Дым зашипел, запахло болотом и мокрой тряпкой. — Фу… ну и гадость… — сморщилась Лили. — Джеймс, ты серьёзно хотел отправить меня в мир духов вот этой дрянью?

С сомнением зачерпнула и сделала глоток.

Это оказалось не просто гадко — отвратительно. Вкус, как у пережаренного лука, бродившего неделю в старом супе. Лили закашлялась, согнулась, глаза заслезились. — О господи… я сейчас помру… — выдохнула она и, отплёвываясь, всё же пробормотала: — Услышьте меня, духи леса… примите меня к себе в стаю…

Она подождала немного. — Ну? И где эффект? — огляделась. — Алло, ку-ку… Я уже эту гадость выпила, всё сказала… А! — хлопнула себя по лбу. — Глаза закрыть забыла.

Сжала веки, сидела, ждала. Тишина. Приоткрыла один глаз. Зеркало молчит.

Вытерла нос, усмехнулась: — Блин… что я вообще делаю? В занавесе, на корточках, мычу…

И сама себе ответила: — Старею, что ли… Ну ладно. Теперь удар об пол.

Она вскочила. — Вам нужен удар? Пожалуйста!

Схватила чашу и со всей силы обрушила её на пол. Доска подскочила и с грохотом ударилась в зеркало. Стекло пошло трещинами и в тот же миг рассыпалось в дребезги.

За ним не оказалось стены. Только пустота — тёплая, дрожащая, как чёрная вода. Из глубины донёсся тихий шёпот. Её имя.

Лили тяжело дышала, глядя в бездну. На неё дохнуло сквозняком — холодным, но знакомым, будто принесённым из прошлого. В нём почудился запах больничных коридоров, старой пыли и забытых воспоминаний.

— Вот так магия, значит? Без «не бойся», без инструкций. Просто бах — и портал.

Она поправила на себе тяжёлое одеяние, усмехнулась уголком губ: — Ну вот, всех разбудила…

Сжала пальцы в кулаки, будто подбадривая себя. Пустота впереди дрожала — тёплая, звенящая, как натянутая чёрная плёнка сна.

Она почувствовала, как тянет — не телом, а внутри, чуть ниже сердца. — Ну что ж… Лили, другого пути у тебя нет.

И шагнула.

***

Из конца коридора тянуло мягким, тёплым светом. Где-то глубже звучала музыка — приглушённая, как из старого радиоприёмника, настроенного на частоту между мирами.

Генри прищурился: в проёме последней двери мелькнула тень. Там кто-то двигался. — Ага… хозяин. Видимо, и правда ждал, — пробормотал он. — Я ведь говорил, что зайду после ужина.

Он подошёл ближе, постучал по дереву и, одновременно приоткрывая дверь, заглянул внутрь: — Есть кто? Я, как бы, зашёл — как договаривались. Только если у вас там опять кости и бубны, лучше предупредите сразу.

Дверь легко поддалась, и Генри шагнул сквозь невидимую завесу.

Воздух внутри оказался другим: густым, влажным, с горьковатым привкусом трав и старой пыли. Пахло пыльцой, корицей и ещё чем-то смутно знакомым — словно древний шкаф слишком долго болел и теперь дышал тяжело.

Всё вокруг выглядело приглушённым, обволакивающим — будто он вошёл не в комнату, а в шаманскую юрту, где время переставало тикать.

На шаткой стремянке стоял Хозяин. В одной руке — тряпка, в другой — книга. Он осторожно протирал её, будто не просто сдувал пыль, а освежал мысли, застрявшие в страницах.

Каждое движение было не уборкой, а обрядом: мягкий, заботливый, словно он шептал колыбельную и убаюкивал саму память книги.

Под нос Хозяин что-то бормотал — обрывки фраз, похожие то ли на колыбельную, то ли на заговор: — Спи… спи, слово… завтра опять будешь будить… не сегодня… тише, тише…

За его спиной громоздилась башня других томов, опасно кренившаяся в сторону гибели. А на груди висел пузатый Заварыч — дрожащий, булькающий, словно нервничающий вместо него.

Хозяин, не глядя, пробурчал: — А, это ты… «Некем» помоги мне, бесов бубен… Книги меня уже атакуют со всех сторон…

Генри молча подошёл, подхватил опасную кучу томов и отнёс их к столу. Один из них выскользнул и упал — потрёпанная обложка с надписью: «Как выйти из круга».

Механически, почти машинально, Генри раскрыл книгу. — О! Нет-нет, не тронь! — вскрикнул Хозяин, спрыгнув со стремянки. Он вырвал том у него из рук, придерживая Заварыча грудью. — Ты не тот, чтобы это держать! Некем трогать шаманское! Некем!

Он прижал книгу к груди и, уже строже, пробормотал: — И вообще — осторожно с верхней. Там обратная память. Откроешь её — забудешь всё, что знал до этого момента.

Генри приподнял бровь: — Ну конечно. А если две книги уроню — вернусь в утробу?

Хозяин покачал головой, серьёзно, почти устало: — Нет. Тогда Заварыч решает. Не рискуй.

Он выдохнул, будто обращаясь уже не к Генри, а к самому воздуху: — Думаешь, книги, шаманы — это игрушки? Нет. Это не кино и не игра. Играть и быть — две разные вещи. Чтобы стать шаманом, нужна жертва. И не одна.

— Жертва… прям жертва? — осторожно спросил Генри, будто проверяя, не шутка ли это.

Хозяин не ответил — только кинул на него взглядом через повязку.

Генри чуть отступил в сторону, развёл руками: — Я просто… помог, — сказал он сдержанно.

Он помолчал, оглядел полки, тронул пальцем обложку ближайшей книги и с кривой усмешкой добавил: — Хотя признаюсь… этот ваш шаманский дым, чай и истерика звучат для меня, как сплошная чепуха.

Хозяин резко повернул голову — так точно, что Генри показалось: он его действительно видит. Заварыч на груди будто зашипел от злости, и Генри всерьёз испугался, что тот сейчас закипит и взорвётся.

— Ну правда ведь, — пробормотал он, — как могут все эти зелья, алхимия и прочая ересь помочь при нашей современной медицине и технологиях?..

Он попытался сгладить неловкость и усмехнулся: — Может, покажете фокус? Чтобы я хоть понял, как это работает.

Хозяин не обернулся. Голос его был глухим, почти отстранённым: — Придёт время — и сам будешь показывать. «Некем».

Он медленно усмехнулся и произнёс почти шёпотом: — В твоём мире лекарство — это склянка из аптеки. С цифрой, печатью и штрих-кодом. А в другом — это кора дерева. Горечь, что держит сердце. Или корень, что разговаривает с костью.

Он сделал паузу и добавил чуть громче: — В твоём месте ты думаешь, что лечит таблетка, а в моём — зов духов исцеляет. Там — игла в белом халате, а тут — старуха с дымом и мычанием.

Он замолчал, будто взвешивал слова. Потом добавил, чуть громче, с насмешкой: — И скажи мне… если у нас столько учёных, разве они все проходимцы? Нет. Просто у них — иная задача. — Так кто же безумен: тот, кто глотает капсулу, даже не думая, что в ней, или тот, кто варит зелье из живого букета земли и слышит, как сама природа наливает ему в чашу?

Заварыч шевельнулся, пыхнул паром, словно поставил точку.

— Лекарство назначает не диплом, а вера. Его даёт не тот, кто учился по книгам, а тот, в ком люди видят силу — недоступную глазам большинства. Эти знания пришли от древних. От тех, кто говорил — молча. И потому чужаку они всегда будут казаться безумием, как сильно бы он ни пытался понять.

Генри приподнял бровь, но ничего не ответил.

Он уселся на край стола, глянул на покосившуюся стену, потом снова на Хозяина: — Слушайте… А почему вообще отель называется «29,5 шаманов»? Почему не тридцать? Или хотя бы двадцать девять? Что это за странное название?

Хозяин застыл. Казалось, он прислушивается не к Генри, а к воздуху. Потом медленно, не торопясь, поднял руку и ткнул пальцем в потолок.

— Почему двадцать девять с половиной?.. — повторил он тихо. — Потому что луна никогда не бывает целой. Она всегда либо убывает… либо крадётся обратно.

Он нащупал пальцами край книжной стопки. Пальцы двигались осторожно, слепо, но уверенно — словно сами помнили дорогу. Нашёл нужную обложку, вытянул из кучи тяжёлый том в грубой кожаной обвязке и коротким движением отряхнул его от пыли.

— О-о-о… когда-то их было тридцать, — произнёс он почти с пафосом, с оттенком гордости. — Но это было давно. Годы стерли всё о нём. Словно его никогда и не существовало.

На обложке тёмными буквами проступало: «Легенда о Тридцатом».

Хозяин провёл по буквам пальцами, будто проверяя — на месте ли они ещё, не исчезли ли. Он встал прямо перед Генри, прижимая книгу к себе, как что-то личное, как память, которую никому нельзя отдавать.

— Вот тут история была закрыта, — сказал он негромко, и голос его стал ровным, почти колыбельным. — Но именно здесь… снова… она начинается. Прямо сейчас.

Он протянул книгу Генри.

Генри кивнул, чуть склонив голову, и спросил серьёзно: — Можно мне… в руки взять?

Заварыч на груди Хозяина коротко сделал «пшик», выпустив струйку пара. Этого хватило — Генри всё понял без слов.

Он осторожно принял том и раскрыл. Страницы оказались плотными, шершавыми — будто впитали в себя пыль времён.

Внутри были аккуратные записи. Каждая страница — одному мастеру-шаману.

Арун. Шаман пепла. Он умел засыпать города так, чтобы в них больше не просыпались крики.

Мейра. Шаманка зеркал. Она видела не то, что есть, а то, что должно было быть.

И так далее — короткие, ритуальные истории. Лаконичные, как надписи, выцарапанные на стене древней пещеры.

Генри перевернул последнюю страницу. Тридцатый.

Пусто. Ни имени, ни символа. Только тонкая пыль на бумаге, будто слова когда-то были, но исчезли.

— И что это значит?.. — пробормотал он.

Хозяин пожал плечами, и голос его прозвучал ровно, почти без интонации: — Значит, судьба ещё не решила. Или ждёт, пока кто-то решит за неё.

Глава 3. Легенда о Слепой Любви

Говорят, когда она пришла к шаманам, была молода и прекрасна. Но сердце её уже было занято. Она любила человека, которого считала идеалом — умного, сильного, гордого. Он не смотрел на неё, будто был выше любви. Не делал шагов навстречу. Не звал. Не отвечал.

Тогда она решила сварить зелье — то, что не удавалось никому: формулу идеального чувства. Такого, которое заставит полюбить — даже если сердце прежде молчало, не отвернется, не сбежит, признает.

Шаманы сказали: — Мы можем указать путь. — Но тебе может понадобиться больше сил, чтобы вернуться к началу, чем чтобы дойти до конца. Она согласилась.

Говорят, прежде чем начать варево, она ушла в затвор. Она не читала — она слушала. Слушала древние талмуды, что шептали ей на непонятном языке, книги без названий, оставленные теми, кто говорил молча.

Впитывала формулы — как сны ушедших, магию — как мудрость, алхимию — как философию.

Много зим и лет прошло. По ночам она кипятила котлы, шептала над травами заклятия, оставляла голос в дыму. Пальцы горели. Тело увядало.

Разум трещал как щепки в костре.

С каждой формулой, с каждым шёпотом она варила не только зелье. Она взламывала замки. Открывала двери, что распахиваются — но уже не закрываются. Распечатывала заклинания, которые уже были под слоями времени.

И вместе с зельем родилось нечто, что требовало жертву. Не дух. Не живое. А нечто иное. То, что пряталось за рунами.

Оно было без жалости. Без чувств. Без души, но нуждалось в защите.

Оно не просто влюбляло. Оно превращало человека в того, кто любит — без страха, без условий… и без воли. Одно лишь условие у зелья: душа навеки свяжется с тем, кого увидит первым.

Она пришла к нему и сказала, что это всего лишь игра. Погасила свет, оставив лишь далёкую свечу, таявшую в углу.

— Давай сыграем. Шаманская рулетка. Она завязала ему глаза своим платком. Повесила на шею чайник — как того требовал обряд. Он вслепую выбирал травы, клал их в котёл, не зная, что получится — в этом и была суть ритуала.

Но она заранее подменила всё. Травы, воду, даже саму суть обряда.

Когда зелье было сварено — он выпил. Поставил чашу на стол. Сделал глоток. Подумал. А потом сказал: — Ты, наверное, подмешала мне зелье правды? — он усмехнулся. — Только так можно объяснить, что я сейчас скажу.

Она застыла. — Я люблю тебя, — произнёс он. — Просто… не знал, как признаться. Не мог, пока ты смотрела. А сейчас… я не вижу тебя. И это — облегчение. Поэтому говорю: я люблю тебя.

Он потянулся к платку. — Хватит уже этой игры, ладно? Я хочу видеть. Тебя. Сейчас.

Она перехватила его руку. — Не надо… — Почему?

Она замолчала. И вдруг — впервые за всё это время — внутри что-то щёлкнуло. Словно древние, что жили в книгах, молча прошептали ей истину. Как будто впервые она услышала себя.

— А я… больше не хочу этого. — Чего? — он не понял. — Не хочу быть результатом заклинания. Слишком долго я была ослеплена рецептом любви. Теперь я знаю: всё, что сварено в котле, требует жертвы. Всё, что создано по рецепту, — подчиняет. А любовь — настоящая — ничего не требует. Она просто есть.

Она посмотрела ему в глаза — через тёмную ткань, словно сквозь завесу. — И если ты посмотришь — это уже будешь не ты, а зелье в тебе.

И, едва слышно, добавила: — А ты уже выпил. Всё, что останется — лишь тень твоей воли.

Он замер. — Этого не может быть. Его никто не мог создать. — Я смогла, — тихо сказала она. — И если ты откроешь глаза — оно подействует. Ты полюбишь первого, кого увидишь. Без сомнений. Без свободы. Навсегда.

Она молчала. — Но я уже люблю тебя, — сказал он. — И без зелья.

Её пальцы дрожали. Она смотрела на него так, будто пыталась прочесть там своё будущее. — Именно. — Она глубоко вздохнула. — А если ты посмотришь на меня сейчас, эта любовь станет другой. Вечной. Но уже не твоей. Я не хочу быть иллюзией в твоём сердце. Я хочу быть выбором. Живым. Настоящим.

Её руки уже не были юными. Лицо — уставшее, чужое. — Я не хочу, чтобы ты полюбил ту, в кого я превратилась, — сказала она. — Пусть в памяти останется та, кем я была. Сейчас я лишь тень, что пошла за соблазном силы.

Она склонилась к нему, приложила лоб к его лбу и поцеловала — дрожа, со слезой на щеке. — Прости, — прошептала. — Я не могу позволить тебе открыть глаза. Я слишком долго шла к твоей любви.

Она отпустила его руку и ушла.

Он не стал её звать. Он всё понял — ещё до её слов. И не снял повязку. Говорят, он так и сидит в той комнате. С платком на глазах. С чайником на груди. Ожидая, что однажды дверь откроется — и войдёт она. Настоящая. Без зелий. Без иллюзий. Просто — она.

Платок закрыл глаза. Но не сердце.

***

Падение было коротким, но достаточно долгим, чтобы Лили успела пожалеть, что прыгнула в ту дыру под лестницей. С глухим стуком она ударилась о что-то твёрдое — пыльное, усыпанное сухими травами. Боль резко отозвалась в локте и бедре.

— Ай... — прошипела она, зажмурившись. — Чёрт бы тебя побрал, муженёк…

— Обожаешь ты эти все загадки, ловушки, потайные лазы… фанат квестов, чтоб тебя.

Пыль набилась в горло, волосы прилипли к щеке. А потом — тишина. Густая, липкая. Темнота обволокла всё вокруг, будто спрятала Лили под колпак.

Она села, морщась, обхватила ушибленную руку.

— Ну да, шикарно. Прыгнуть в дыру — гениально. Сломать себе копчик — просто мечта…

Нащупала телефон.

— Фух… целый, слава богу. И копчик вроде на месте.

Экран вспыхнул. Луч фонарика дрожащей полоской скользнул по стенам.

Камень. Паутина. Остатки сушёных цветов. Запах — тяжёлый, сладковатый, будто в заброшенной теплице, где мёртвые листья давно перемешались с землёй. Пыль лезла в нос и щекотала.

— Ну и куда я попала?.. — пробормотала Лили. — Могильник, не иначе... Она оглянулась, шмыгнула носом.

Прямо мечта кладбищенского экскурсовода. — Надеюсь, мой муженёк не решил избавиться от меня по-тихому таким способом…и оставить тут заранее... — буркнула она, стряхивая мусор с ладони.

Под ней был камень. Широкий, серый, пыльный. Она провела ладонью по его поверхности — грубой, с вырезанными по краям символами, похожими на круги насекомых. Крышка. Саркофаг.

— Да ну на… — выдохнула Лили. — Прямо по шаманской моде.

Осторожно, почти не дыша, она провела пальцами по краю. Символы были выжжены в камне — резкие, угловатые. А в центре — знак. Почти как татуировка мужа на ладони. Только грубее. Живее.

Цветы. Много. Они лежали вокруг саркофага, будто их только что принесли. Лепестки — яркие, живые. Ни один не увял.

— Тут явно какое-то заклинание… и не абы какое, — пробормотала Лили. — Кто-то особенный тут лежит. Это прям чувствуется.

Она оглянулась.

— И что я тут, в этом могильнике, ищу? — буркнула себе под нос. — Ну давай, Лили, думай логично. Комната пустая. Вода какая-то в углу. Кувшин. Цветы. Ни полок, ни ящиков, ни потайной двери. Ну просто праздник клаустрофобии.

Пауза. Вздох.

— ОК, — вздохнула она. — Значит, остаётся только это каменное чудо. Чёртов саркофаг.

Подошла ближе. Провела пальцами по крышке. Передёрнулась.

— Вот уж что я терпеть не могу — так это всё гробовое. Эти каменные крышки, кости, древние зубы, высохшие пальцы… Брр. Спасибо, мне не надо. Я живу вообще-то. Пока.

Остановилась. Взглянула на крышку. Почти нежно, но настороженно.

— И зачем я это вообще открываю?.. Если сейчас кто-то подскочит — обратно уже не закрою. Назад дороги не будет.

Пауза.

— Ну ладно. Я уже здесь. Только бы мой любимый не решил устроить очередной квест с погребением. Особенно с финальным "БУ!" — как он любит…

Лили упёрлась коленями, локтями — крышка не поддавалась сразу. Скрипнула глухо, словно сопротивлялась, будто сама была против того, чтобы её тревожили. Потом медленно сдвинулась, открывая темноту внутри.

Из щели повеяло чем-то глухим и древним — как будто само время вытекло наружу.

Сразу ударил запах — тяжёлый, терпкий. Такой, как в местах, где всё уже давно умерло… но почему-то так и не исчезло.

Она осветила внутренность. Скелет. Уложен ровно, почти бережно. Но места внутри было больше, чем нужно. Словно ждали… ещё кого-то.

На шее — амулет. На груди — лоскут ткани, потемневший, но всё ещё цепляющийся за форму.

— Женщина, — пробормотала Лили. — Точно женщина…

Она наклонилась ближе. И вдруг заметила: между зубами — свёрнутая бумажка. Маленькая. Тонкая. Чуть влажная, как будто её только что вложили.

Лили на миг застыла. Потом пробормотала, не отрывая взгляда:

— Я знаю это… Так ритуалы делали. Оставляли послание во рту — чтобы проводник в другом мире прочёл. Чтобы принял… и простил.

Она протянула руку. Осторожно, будто касалась не бумаги — а змеиной кожи. Почти не дыша.

Свёрток оказался чуть холодным. Пах — не просто старостью, не пылью. Пах тем, к чему лучше не прикасаться.

Она застыла.

— Ну вот. Всё, — прошептала. — Теперь точно что-то пойдёт не так…

Добавила себе под нос:

— Надо было вообще ничего не трогать. Просто спрыгнула бы — и сидела в углу. Без сюрпризов. Без бумажек из чьих-то челюстей… и ждала бы чего-нибудь бессмысленного.

Она развернула свёрток.

На нём были буквы и цифры. Написаны чётко, жирно.

GT-142307.

Лили нахмурилась. Моргнула. Внутри будто что-то дёрнулось. Эти буквы и цифры — знакомые. Но откуда?

Она медленно села на край саркофага. Камень был холодный, как лёд. Пальцы сжали свёрток сильнее, чем хотелось.

Перед глазами мелькнули образы: белый коридор, стопки старых потёртых папок, потрёпанная мебель. И вдруг — жуткий сухой голос в голове, будто читающийся издалека. Она моргнула — картинка исчезла.

Лили резко выдохнула. — Господи… да я же знаю, что это. Чего я тут сижу, как дура, и думаю? — пробормотала она.

Свёрток дрожал в руках, словно напоминал: «не откладывай». Она сунула его в карман, скользнув по ткани ладонью, и встала.

— Ну всё, — сказала Лили, поднимаясь. — Нужно выбираться. Она вскинула голову, фонарик прокрутил кругом свет по тёмному помещению. Едва слышно добавила: — Ну что, милый… подскажешь, как обычно?

В ответ — тишина. Но в углу, там, где скользил луч, вырисовалась дверь. Лили улыбнулась уголком губ и, не теряя времени, спрыгнула с саркофага. Плотнее сжав фонарик в руке, она направилась к двери.

***

Лукас брёл по коридору, покачиваясь, будто не до конца понимал, куда идёт. На плечах — плед, волочащийся по полу, как старая, выцветшая мантия. Он сжимал его крепко, словно тот мог защитить от происходящего. Приглушённый свет исходил от редких настенных ламп — тусклый, желтоватый, будто выдохшийся.

Отель будто сделал вдох — но так и не выдохнул. Ночь придавила его тяжёлой тишиной. Лишь редкий скрип пола нарушал это безмолвие, похожее на тревожное ожидание.

Впереди мерцал силуэт женщины в старинном платье — полупрозрачный, дымчатый. Сквозь её фигуру просвечивали стены. Каждый шаг казался нереальным, словно она не шла, а сама вспоминалась. Лукас следовал за ней — без вопросов, без сомнений, будто оказался под действием какого-то зелья.

Коридор был тёмным и сырым. Плесень облепляла стены, в воздухе висел тяжёлый, прелый запах — как от заброшенного подвала. Где-то вдалеке капала вода. Время здесь будто не шло — оно просачивалось сквозь капли.

Женщина внезапно свернула — мягко, почти танцуя, — и исчезла за массивной двустворчатой дверью с полустёртой табличкой: «Зал №…». Дверь чуть приоткрылась, словно приглашая. Лукас, не раздумывая, шагнул за ней.

Он коснулся ручки. Холодная, как будто её не трогали веками. Дверь сама медленно распахнулась, скрипнув на весь коридор.

Внутри оказался старый кинозал — пыльный, затхлый, с тишиной, которая будто хотела крикнуть. Воздух был тяжёлый, плотный — казалось, здесь давно никто не дышал. Пыль висела в лучах, пробивающихся сквозь мутные лампы, словно сам зал пытался что-то вспомнить.

Кресла стояли на своих местах, укрытые выцветшими тряпками. Некоторые были перекошены, обивка треснула, изнутри торчал старый, пожелтевший поролон. Но все они всё ещё смотрели на экран — в ожидании.

На стене стояла старая киноустановка, вся покрытая пылью и ржавчиной. От объектива к стене тянулась паутина, а пустая катушка медленно покачивалась, словно пытаясь провернуться — будто время в ней так и не остановилось.

Лукас подошёл ближе. Внутри — ничего. Ни плёнки. Ни движения. Только тишина, в которой слышно было, как стареет воздух.

Он уже хотел уйти…

Как вдруг установка затрещала, как замёрзший трактор: Р-Р-РР-Р-РРРРРР…

Катушки дрогнули, заскрипели, начали вращаться, издавая сухой, металлический гул. Лучи света вырвались вперёд и ударили в экран. Там — только белый шум, как снежная буря в чёрно-белом аду.

Экран был треснут по углам, как старая скорлупа. И в этих трещинах будто что-то пульсировало — снаружи внутрь или наоборот.

Лукас снова обернулся — недоверчиво, будто хотел поймать обман. Проверить: есть ли плёнка. Но плёнки не было. Совсем.

Он огляделся по сторонам — пусто. Скосил взгляд на ряды кресел и пробормотал: — А почему бы и нет? Сяду, посижу. Может, кино включат… или хотя бы спиритический сеанс устроят. Хм… хотя, если честно, вся моя жизнь и так один сплошной спиритический сеанс.

Он тяжело опустился в первое попавшееся кресло, как человек, которому уже не хочется вставать. Пружина скрипнула — жалобно, как ржавый сустав.

И вдруг — кто-то сел рядом. Не было ни звука, ни явного движения, но он уловил: лёгкий порыв воздуха, едва слышный хруст ткани, тонкую вибрацию сиденья. Кто-то здесь. Совсем рядом. Или — что-то?

Он замер. Брови дрожат, губы приоткрыты. Сердце колотится где-то, застиравшись в горле. Он боится повернуться — но медленно, дрожа, склоняет голову вправо. Попутно натягивает плед повыше, словно щит.

Рядом — она.

Сидит, как статуя из кости. Ни дыхания, ни моргания. Лицо — фарфоровая маска, идеальная до дрожи. Волосы — собраны как у школьной училки. Но на шее… ожерелье. Из глаз. Чужих. И, чёрт побери, кажется, они все смотрят на меня. Реально. Прямо. Не моргая. Это... это уже перебор.

Лукас нахмурился. В ней было что-то… знакомое. Но откуда? Он пытался вспомнить — и вдруг, как вспышка: школьная учительница. Очень похожа. Та самая — строгая, холодная, с вечной строгостью во взгляде. Он чаще всего прогуливал именно её уроки. Боялся до жути ее. Хотя — теперь он мог признать — внешне она ему тогда безумно нравилась.

Он почти прошептал: — Ну прямо вижу: звенит звонок, скрипит облезлая от краски тяжёлая дверь — и вот она входит… Инквизиторша. Или, как мы в классе называли, — училка «Садись, два».

Он усмехнулся нервно: — Вот только тебя тут и не хватало… Хотя… вроде не она…

Он вжимается в кресло. Пальцы мертво сжимают подлокотники — не столько держится, сколько пытается не утонуть в собственном страхе. Собрав остатки смелости в дрожащий комок, он чуть наклоняется вперёд. Шепчет, почти не слышно:

— …А вы… это кто?.. Это…

Она молчит. Не дышит. Не моргает. В зале — только гул проектора и ощущение, будто рядом сидит не человек, а нечто без пульса.

Тишина между ними — будто без кислорода. Дышать становится трудно. Это не пауза, а глухой, тяжёлый удар — кувалда по воздуху. Не звон, а давление. Не звук, а тишина, которая раздавливает.

Лукас подтянул плед повыше, будто прячась за щитом, и заговорил тоном нашкодившего школьника:

— Думаю… да, с меня хватит. Страха уже выше крыши. Самое время — в люльку и спать.

Он не отрывал глаз от неё. Она же смотрела прямо перед собой — без малейшего движения, словно даже воздух вокруг неё застыл.

Лукас дёрнул уголком губ и пробормотал вполголоса: — Хотя… может, я и так сплю. — Но всё равно продолжал он. Даже если это сон — лучше вернуться и под одеяло зарыться. Вернуться, пока ещё можно.

Он чувствует, как в груди что-то сжимается — не страх, а само молчание будто вдавливает его изнутри.

Он не выдерживает. Дыхание сбивается. Он резко вскакивает — почти подпрыгивает, как будто от разряда.

Хочет вырваться. Из зала. Из сна. Из этого немого кошмара. Срывающимся голосом, дрожа:

— Чёрт… Что это всё?.. Где я?.. Это сон?.. Я сплю?.. Или уже… не проснусь?..

Он делает шаг в сторону — почти бросается к двери. И тут…

Экран оживает. Щелчок — короткий, будто включили что-то древнее. Рёв проектора сливается в ровный, нарастающий гул.

На экране — кадр. Старый. Дрожащий. Снятый будто давным-давно, на забытую плёнку, пожелтевшую от времени. Камера медленно приближается к какому-то поселению. Плетёные хижины. Повсюду костры. Дым стелется низко над землёй. Лица скрыты в тенях, движения медленные, ритуальные — словно сон, в который ты не входил, но который странным образом узнаёшь.

Лукас замирает, моргает. Голос срывается в хрип: — А, ну вот… начинается что-то. Интересно… что это за кино?

Он медленно опускается обратно в кресло, будто всё внутри уже знало: именно так и должно быть.

"Инквизиторша" всё ещё рядом. Та же поза. Та же тишина. Но теперь кажется, что она смотрит не на экран — а сквозь него.

Лукас сидел в кресле, не двигаясь. Она вдруг поднялась. Медленно, без звука, она пошла прямо к экрану. Там остановилась, обернулась и позвала. Жест был спокойным, неторопливым. Она слегка кивнула, как будто давала понять — можно не бояться.

Лукас не сразу поднялся. Он колебался — тревожная ясность внутри спорила с паникой. Всё это было чересчур. Нереально. Глупо.

Он сделал шаг — не вперёд, а скорее в сторону здравого смысла. Поправил плед на плечах, всё так же воображая, будто это его надёжный щит, и направился к ней. Но взгляд «Инквизиторши» держал его на месте. В этой тишине не было угрозы — только что-то зовущее, тянущее… как песня без слов.

Он подошёл ближе. Остановился. Посмотрел на её ладонь.

Она казалась настоящей — почти живой. Но при этом была как полупрозрачная тень, мягко подсвеченная изнутри.

— Это... бред, — пробормотал он. — Я что, правда иду за... призраком?

Он вытянул руку, но в последний момент застыл. Хотелось развернуться и уйти. Закричать. Сказать: «Нет, хватит!» — Не делай этого… — почти вслух прошептал он себе. — Назад дороги может не быть… В памяти вспыхнул образ Лили в саркофаге: крышка, покрытая древними рунами; вокруг — то ли свечи, то ли далёкие факелы; бумажка, зажатая в её рту. С этим образом он уже ничего не мог сделать. Если он уйдёт сейчас и с ней случится что-то — он никогда себе этого не простит. Она всё ещё держала руку протянутой. И вдруг — кивнула. Едва заметно. Будто говорила: «Всё будет хорошо».

Он выдохнул. И вложил ладонь в её.

В тот же миг — вспышка. Тело вздрогнуло и начало вибрировать, будто внутри включили неведомый механизм. В ушах зазвенело, в глазах вспыхнули и поплыли белые пятна. Прикосновение оказалось странно живым — слишком настоящим для сна, слишком тёплым для кошмара.

Она сделала шаг вперёд, и он — не думая, без сопротивления — последовал за ней. Прямо в экран.

Он снова замедлился, почти остановился. Экран будто дышал. — Ну и ну, — прошептал Лукас. — Сейчас как вляпаюсь в очередную галлюцинацию…никто ж не поверит как всегда…

Он коснулся экрана.

Он был мягким, податливым, будто ткань и пар одновременно. Его ладони словно провалились в дым. По рукам, по лицу пошло лёгкое щекотание. Он вздрогнул.

Он чувствовал лёгкое тепло, шевеление воздуха — словно там что-то ждало. Не зло. Не добро. Просто — пустота.

— Щекотно, — выдохнул он. — Щекотно, чёрт побери…

И вдруг он ощутил перемену. Попытался провести рукой по груди — но пальцы провалились в пустоту.

Он обернулся — и увидел себя. Стоящего возле экрана, на другой стороне. В пледе, с открытым ртом, будто в беззвучном крике. Рука вытянута вперёд, словно хотел ухватить что-то, но так и не поймал. Лицо мёртвенно пустое, глаза широко раскрыты.

«Прямо манекен в витрине», — мелькнуло у Лукаса. И не хватало только криво прибитой таблички: «Распродажа».

— Это… что, я больше не вернусь? — выдохнул он. Слова прозвучали так, будто сам себе не поверил. И от этого стало ещё страшнее.

Он перевёл взгляд на руку — лёгкую, полупрозрачную. И понял: теперь он такой же, как она. Призрак.

«Я, наверное, призрак стал», — подумал Лукас. «Наверное, вот так и становятся призраками… когда начинаешь дружить с призраками».

Он сделал последний шаг — и исчез. Прямо в экране.

— О боже… это что, навсегда? — ещё раз пронеслось в голове, уже яснее, тяжелее. — Но у меня ведь столько дел там осталось… на той стороне… ну как же так?..

Слова прозвучали глухо, будто изнутри стеклянной банки. «А что с моим голосом?.. Почему я так звучу? Будто сама пустота говорит со мной…»

Паника обрушилась мгновенно. Лукас начал лихорадочно озираться, искать хоть намёк на обратный путь. И на миг — всего на миг — он рискнул шагнуть назад. Вернуться.

Но понял: не получится. Его втягивало, как в чёрную дыру.

И вдруг её рука сжала его ладонь — неожиданно крепко. Не призрачное касание, а замок.

Он даже не попытался вырваться. Уже знал: бесполезно. И понял: да, теперь он — точно призрак.

И прежде чем мысль успела оформиться, их уже не было. Они исчезли — будто растворились в фильме, которого никто никогда не снимал.

***

Генри оглядывался, изучая комнату Хозяина, и пытался понять, где он находится: от неопределённости голова начинала кружиться. Когда-то это, вероятно, был кабинет, но теперь — скорее кладбище вещей, забывших своё назначение и своё место. Всё вокруг пылилось, дымилось и тихо бормотало что-то самим собой.

В глубине ощущался запах гвоздики, жжёных палочек и старой бумаги, смешанный с ароматом высушенных фруктов. Нос слегка щекотало, будто перед чиханием. Пол был усыпан раскрытыми книгами, согнутыми так, словно они устали ждать своего читателя.

Хозяин шагал сквозь хаос уверенно, будто святой праведник. Генри же осторожничал, ногой отодвигая книги и тряпки, чтобы старик не навернулся. Он никак не мог понять — тот и правда видит сквозь повязку или просто изображает просветлённого.

— Не трогай их! — рявкнул Хозяин, обернувшись. — Они на своих местах. Помолчал и добавил с нажимом: — И я не слепец. Я прекрасно вижу, куда иду.

Генри скривился и буркнул себе под нос, едва переступив кастрюлю с раскрытой книгой: — Ну да, конечно… Видит. Только вот если рухнет сейчас со всей этой святостью — угадайте, кто будет виноват? Я. Потом мне тащить его на себе, а если шею свернёт — и скажут: «Ну вот, угробил старца».

Хозяин тут же обернулся и громко заявил: — И не глухой!

Он вдруг остановился у старой раскрытой книги, словно наткнулся не на предмет, а на что-то живое. Медленно опустил ладонь на страницы, не глядя на них — просто прислушался. Несколько секунд молчал, потом тихо кивнул самому себе.

И вдруг наклонился ближе и заговорил громко, почти выкрикивая, будто звонил кому-то без номера: — Ну при-ивет! Опять ты… Да-да, спорь сколько хочешь, пока я листаю. Ты ведь всё равно здесь заперта. Можешь бубнеть хоть до посинения.

Он щёлкнул пальцами и прошептал в сторону книги: — Тише. Не тебе решать.

Потом наклонился к чайнику у себя на груди и сказал тоном доверительного собеседника: — Слышишь, Заварыч? Опять Калисса твердит своё: «Мир можно переписать. Просто ты боишься чернил.» Учить меня вздумала… Вот же заноза.

Чайник сердито выпустил струйку пара. Хозяин хмыкнул: — Да-да, я тоже думаю, что она врёт. Но ведь спорит, спорщица старая.

Он снова кивнул и пробормотал: — Калисса… старая спорщица. Ну замолчи уже, Листариха!

Страницы дрогнули, будто обиженно фыркнули в ответ. Заварыч тихо «пшиии» — явно одобрил выпад.

Хозяин усмехнулся: — Во-во, согласен! Ты у меня мудрее, чем все их буквы.

Он наклонился к книге и фыркнул: — Ага, слышу, слышу. «Это не ты меня листаешь, а я тебя читаю»… Вот что она мне шепчет, Заварыч. Начитанная, всю жизнь в книгах жила — так и застряла там.

Медленно провёл ладонью по страницам и вдруг добавил, бросив взгляд на Генри: — Вот, смотри: я даже «Никем» привёл для тебя. Может, он сумеет что-то решить. Хотя… — он чуть склонил голову, словно сквозь повязку видел лицо Генри, — судя по ауре, шансов маловато.

Хозяин не закрыл книгу, лишь осторожно подул на страницы, словно убирал с них что-то лишнее, и продолжил свой путь.

Дойдя до подозрительно покачивающегося комода, он внезапно остановился и пробормотал:

— Куда же я их сунул… Спички… Были же где-то. То ли на чайник привязал, то ли в книге оставил… «Как воспламенить вежливо»… — бормотал Хозяин.

Он торопливо обшарил карманы халата, заглянул под плед, пошарил в рукаве, потом под стул — и раздражённо махнул рукой: — Заварыч, ты не видела, куда я их положил?

Чайник тихо, но выразительно пыхнул.

Хозяин замер, выпрямился, расправил плечи, словно вспомнил очевидное: — А… точно. Ты права. Я ж их сто лет как не использую… — он хлопнул себя по лбу. — Дырявая башка! Всё забываю, у меня уже чай вместо мозгов.

Он отмахнулся и буркнул почти с обидой:

— Да ну их, эти спички! У кого они вообще работают?

Он громко хлопнул в ладоши и торжественно произнёс:

— Ет чтоб костёр разгорелся прямо из пепла!

В центре комнаты с мягким хлопком вспыхнул небольшой, но устойчивый огонь.

— Етресните меня бубном… — облегчённо выдохнул Хозяин.

— Хоть что-то здесь сработало с первого раза.

Он резко повернулся к Генри и указал на старое кресло у огня, покрытое засаленным пледом: — Садись.

Генри настороженно уставился на кресло: — А тут без сюрпризов?

Хозяин развёл руками: — Нет сюрприза — нет пути. Мир любит подбрасывать камни, чтобы ты заметил, что идёшь.

Генри прищурился: — Ну хоть это не ловушка?

— Ловушка — это не «сесть». Ловушка — это «не сесть», — спокойно ответил Хозяин.

Генри нехотя опустился в кресло. Плед под ним тихо хрустнул, будто сам не был до конца согласен.

Чайник на груди Хозяина дрогнул и выпустил тонкую струйку пара.

— У вас чайник на груди… — осторожно заметил Генри. — Это амулет? Или…

Хозяин отмахнулся, словно слышал это сотни раз: — Это Заварыч. У него характер, так что будь вежлив.

— Пшиии… пшиии… — тихо, почти обиженно проворчал Заварыч.

Генри почесал затылок, потом рискнул спросить: — А кто у вас тут главный? Вы… или он?

Хозяин тяжело вздохнул, как человек, к которому вопрос явно звучал не впервые: — Зависит от времени суток. Иногда я. Иногда он. А иногда… мы оба спим, — он прищурился, — и тогда главный сам отель.

Он бросил в огонь пучок сухих трав. Пламя вспыхнуло синим, и воздух в комнате сразу изменился — стал вязким, плотным, будто всё вокруг ушло глубже.

Генри вдохнул и закашлялся: — Что это?..

Хозяин наклонился ближе и сказал, будто заклинал: — Это не то, что ты думаешь. Это то, что уже держит тебя. Это место, где ты был — и где ещё только станешь. Мы идём вглубь.

Хозяин серьёзно посмотрел на Генри и вдруг спросил: — Ты любишь играть в игры, Генри?

Тот замялся: — В игры?.. А какие именно?

— В шаманскую рулетку. Играл когда-нибудь?

Генри нахмурился: — А в чём её смысл?

Хозяин слегка улыбнулся, как будто это был любимый вопрос:

— Правила просты. Мы завязываем тебе глаза, вешаем на шею чайник, и ты выбираешь травы вслепую. Завариваешь — и пьёшь. Что выберешь — то и станет твоей историей. Такой ты и увидишь отель. Разве не за этим ты сюда пришёл? За ответами?

Он вдруг вздохнул, словно самому стало тяжело держать слова в голове:

— Мне уже, старику, трудно всё вспоминать… — Память дырявая, как бубен после сотни обрядов. Мне легче показать.

— Это… безопасно? — неуверенно спросил Генри.

Хозяин не ответил. Он лишь достал старую повязку и ловко завязал её Генри на глаза. Потом повесил ему на шею ещё один, небольшой, помятый чайник — почти игрушечный, но с тяжёлым звоном.

— Это сестра Заварыча, — сказал он серьёзно. — У неё характер похуже, так что будь повежливее.

Он замолчал, делая длинную паузу, будто прислушивался к чему-то невидимому. — Момент… жди. Я готовлю. Не подглядывай.

Тишина натянулась, как струна. Затем Хозяин хлопнул в ладони и спокойно произнёс: — Всё. Теперь выбирай травы. Они перед тобой.

Генри замер, осторожно протянул руку и коснулся трав. Те были сухими, хрупкими — но казалось, что сами тянутся к его пальцам, выбирая себя вместо него.

— Вот и хорошо, — мягко сказал Хозяин. — Просто доверься себе…

Генри мялся, трогал пучки вслепую, щупал их кончиками пальцев, будто боялся ошибиться. — Как же тут выбрать правильные?.. — пробормотал он.

Хозяин хмыкнул: — Тут все правильные. Не трусь. Эффект гарантирую — я ж не какая-нибудь гадалка на картах. У меня всё без картинок, сразу в кровь идёт.

Генри невольно выдохнул, собрался и всё-таки выбрал.

— Ну вот, молодец, — сказал Хозяин, вытянув «ух», будто облегчённо.

— А… а что это значит? — переспросил Генри, и голос его дрогнул.

— Не переживай, — спокойно ответил Хозяин. — Ты уже там… почти.

Он быстро подхватил травы, ловко бросил их в чайник у Генри на груди и, не глядя, добавил: — Через мгновение можно будет пить.

Хозяин опустился в позу лотоса на странное сооружение, напоминающее одновременно табурет и сундук, на который была накинута старая занавеска. Он достал из-под сиденья кружку, сдул с неё пыль и сказал, как бы между прочим:

— Чтобы не чихать судьбой зря.

Прошло несколько секунд — и чайник у Генри тяжело запыхтел, будто сообщая: готово.

Хозяин наклонился и налил чай прямо из чайника, висящего у Генри на груди. Пар поднялся густой, вязкий, насыщенный — в нём будто смешались мёд, дым костра, смола старого леса и горьковатые травы. Этот аромат не стоял в воздухе — он вился вокруг, пробирался под кожу, входил в дыхание.

— Не кривляйся, — отозвался Хозяин. — Я всё вижу.

Он протянул кружку Генри: — Чай знатный. Почувствуешь не языком — телом.

Генри нерешительно поднёс кружку к губам. Горячо. Обжигающе. Вкус был странный, но знакомый, словно сны смешали свои пряности. С каждым глотком он ощущал не вкус, а движение — как будто мир скользил внутрь вместе с чаем.

Он моргнул — и мир пошёл кругами. Сначала лёгкими, будто ветер завёл прозрачную спираль, потом тяжелее, гуще. Всё вокруг сделалось маслянистым, липким.

Хозяин откинулся в кресле и сказал ровно: — Ой, не делай такое лицо. Это не эликсир судьбы. Просто шаманский раствор реальных иллюзий.

— Раствор чего?.. Иллюзий?.. — выдавил Генри. Голос показался чужим, глухим, как из-под воды.

И вдруг слова Хозяина прозвучали вновь — но уже не снаружи, а внутри. Не голос, а эхо в костях: «Главное — не сопротивляйся. Дай ему пробежаться по венам. Он быстрый…»

Хлопок. Хозяин ударил в ладони.

Звук разнёсся слишком громко — будто выстрел, будто засов захлопнулся. Воздух треснул.

Плед под Генри изменился. Он больше не был тканью. Вата? Нет. Мягче. Гуще. Почти жидкость. Он ощутил, что проваливается — не вниз, а внутрь себя.

С каждым мигом — глубже.

Глава 4. Плюшевый обряд

Лукас очнулся в тишине, словно стоял на коленях. Слабый, рыжеватый свет дрожал на стенах, будто лампа висела на ветру. Воздух был тяжёлым — воняло пригоревшей кашей, пеплом и дымом от костра. Где-то рядом потрескивали дрова. Всё вокруг напоминало шатёр: углы провисали, полог колыхался от сквозняка. Он попытался приподняться, но тело не слушалось. Голова звенела. Всё казалось чужим, словно он очнулся внутри чужой реальности, которая смотрела на него в ответ. Он не знал, где находится, но чувствовал: это не начало и не конец — лишь продолжение чего-то большего. Перед ним — костёр. Над костром — котёл с зеленоватым паром. За огнём — расплывчатые фигуры… Первым он заметил мужчину, который явно выбивался из этого места: высокий, светлокожий, в дорогом сюртуке, с массивным жёлтым перстнем на пальце. Лицо чиновничье — привыкшее подписывать указы и прижимать перстень к сургучу, а не сидеть в дымных шатрах. Он выглядел чужаком, словно вырванным из иной эпохи.

Рядом сидели, похоже, местные. Кожа у них была тёмная, закопчённая, словно её прожгли века костров. Волосы — тонкие, спутанные, сальными прядями свисали на плечи. В них торчали перья, кости, обугленные бусины. У одного, кажется, свисал целый венок из глаз — то ли стеклянных, то ли когда-то настоящих.

— Где-то я это уже видел… — пробормотал Лукас. — А, ну конечно. Точно такой же у Инквизиторши. Видимо, мода тут такая… на глазные бусы.

Они спорили, перебивая друг друга, сыпали словами грубо, отрывисто. Иногда переходили на ломаный язык — будто нарочно, чтобы чужак понял ровно столько, сколько нужно. Или, скорее, чтобы не понял вообще ничего.

Один особенно бурно размахивал руками, снова и снова тыча пальцем в сторону Лукаса. Он вздрогнул, сердце забилось чаще.

— Что за дичь… — прошептал он. — Во что я вляпался? Или… в кого? Она ведь меня в это втянула…

Он замер, чувствуя, как взгляды упираются прямо в него. — Подождите… они же меня видят?! — удивлённо пронеслось в голове. — Но как?.. Я-то думал, я тут вроде как призрак… А они пальцем тычут! Удивительно…ну ладно…

Спор постепенно затих. Один из аборигенов извлёк из мешка несколько неровных, грязных кусков жёлтого металла — и связку тёмных деревянных дощечек. Каждая была потрескавшейся, обугленной по краям, покрытой вырезанными знаками. Руны или символы — древние, словно выжженные изнутри.

Белый перегнулся через костёр. Взял кусок металла, внимательно осмотрел, прикусил — кивнул. Когда же дощечки легли перед ним, он замер.

Секунды тянулись. Он смотрел на руны, словно пытался в них что-то разобрать. Поджимал губы, слегка кивал, делая вид, будто читает. Но напряжение в плечах выдавало его.

Один из шаманов подошёл ближе, не произнеся ни слова. Наклонился — и спокойно перевернул дощечку.

Все всё поняли: чиновник «читал» её вверх ногами.

Внутри него что-то сжалось. Губы дёрнулись — то ли в попытке оправдаться, то ли от унижения. Однако вместо слов шаман вложил в его ладонь нож. Лезвие было коротким, тёмным от ржавчины, с кривым резом.

Чиновник замер. В каждом его движении читалось сопротивление: напряжённая шея, сжатые челюсти, взгляд, метнувшийся к выходу. Он колебался. Долго.

Лукас смотрел, и в груди поднималось холодное, тягучее ощущение. Это не была просто сделка. Это была продажа.

Они спорили не о золоте. Они спорили о нём.

Он был товаром. Объектом. Не знал, кем оказался здесь и почему, но ощущал себя лишённым имени, воли, даже тела.

И тогда прозвучала фраза. Белый мужчина резко повернулся к Лукасу, ткнул пальцем в его сторону и, почти вызывающе, сказал: — Я… граф. А она… она, же — графиня!

После этих слов он сморщился, сжал в ладони дощечку так, будто хотел спрятаться за ней, и на миг показалось — ещё чуть-чуть, и он заплачет.

Лукас не мог повернуть голову, не мог смотреть туда, куда хотел. Его взгляд шёл снизу вверх. В руках ощущалась мягкая игрушка, и ткань он чувствовал не на груди, а у горла.

Он снова опустил глаза — насколько позволял угол. Старый, потрёпанный ковёр был совсем рядом, покрытый пылью, и расстояние до него казалось крошечным.

И в этот миг всё сложилось.

— Я… в девочке? — прошептал он. — Чёрт…

Он попытался пошевелиться — но рука не слушалась. Пальцы… не его. Мягкие, маленькие. Мир поплыл, и паника накрыла, как туман. Он не знал, как оказался здесь, но теперь знал точно: он не наблюдает со стороны — он внутри.

Ему хотелось упасть, провалиться, потерять сознание, лишь бы уйти от происходящего, но тело не подчинялось.

В этот момент копчёный резко подошёл к чиновнику. Не говоря ни слова, он взял его руку — твёрдо, но без ярости. Поднёс палец к своему ножу и сделал быстрый, уверенный надрез. Кровь выступила мгновенно.

Затем он взял руку белого мужчины, опустил её на дощечку и медленно провёл пальцем по вырезанным символам. Руны вспыхнули едва заметным светом — тусклым, как дыхание углей, — и тут же погасли.

После этого абориген сделал надрез на собственном пальце и повторил тот же жест, проведя по той же линии, словно замыкая невидимый контракт.

Он поднял дощечку к уху и застыл, будто вслушиваясь в тишину самого дерева. Руны снова вспыхнули — чуть ярче, чем прежде, — и тут же угасли.

Шаман кивнул и протянул одну из дощечек белому. Слов не требовалось: всё было ясно. Сделка заключена.

Лукас похолодел. Он не сразу понял, что именно пронзило его — слово? интонация? Но всё встало на место.

Графиня! Это она. Женщина-призрак. Инквизиторша. Он видел её — ребёнком. Да, это она… он внутри неё.

— Чёрт… — выдохнул он. — Это она… это она… — повторял Лукас, не веря своим словам.

Мысли крошились, виски стучали, в глазах плыло. Всё это — не его. Или уже его?

Чувства — будто за стеклом. Видны, но недосягаемы.

Это было не воспоминание. Это была реальность — только из какого-то прошлого.

И тогда Лукас увидел её. В старом, потрескавшемся зеркале в углу шатра, частично прикрытом тряпкой. Кто-то из копчёных только что отступил в сторону — и в отражении мелькнуло лицо.

Девочка. Маленькая. Забившаяся в угол, сжимавшая плюшевого зверя.

Она не плакала. Она была тишиной — той самой, в которой дети уже понимают: слёзы бесполезны.

Лукас ощутил это не умом, а телом. Её страх прошёлся дрожью по его груди. Ладони вспотели. Сердце билось почти шёпотом. Она прижимала игрушку не к груди, а к горлу — будто та могла защитить её, если придётся кричать.

— Скажи что-нибудь… — прошептал он. — Ну же… Пожалуйста. Скажи им, что ты не вещь.

Молчание.

Губы девочки оставались сомкнутыми. Взгляд — в пол.

— Ты же понимаешь, что он тебя продал, как вещь сейчас? — голос Лукаса надломился. — Или… ты всё ещё веришь, что этот отец заберет тебя с собой?

Изнутри — отклик. Тихое, безоговорочное да.

Лукас закрыл глаза. Его трясло. — Это же предательство… — прошептал он. — Ты слышишь? Это всё обман. Он уйдёт и не вернётся. Сделай хоть что-нибудь… Чёрт, я не могу просто смотреть… Что это за бред? Зачем мне всё это?..

Он замер. — …Я бы никогда не отдал никого. Правда.

И вдруг — её взгляд. Он поднялся медленно, прямо на белого мужчину у огня. Несколько секунд. Без слов. Без слёз.

Потом она сказала. Едва слышно. Почти мысленно: — Я не вещь.

Лукас вздрогнул.

Внутри неё отозвалось — она ещё здесь. Её голос жив.

Но шатёр уже шевелился другим движением. Один из шаманов бросил в котёл что-то тёмное, и воздух сразу наполнился горьким, пряным запахом.

И тогда Лукас понял: они смотрели не на девочку. Их взгляды были устремлены на мужчину. Он стоял в стороне. Лицо бледное, натянутое, пальцы в сжатых кулаках побелели.

— Она ещё ребёнок, — выдохнул он. — Зачем ей это зелье?

— Она может вспомнить, — спокойно отозвался шаман. — Лучше не рисковать.

Отец молчал. Тишина тянулась, будто он задыхался в ней. И вдруг он шагнул вперёд.

— Нет. Я так не могу. Я передумал. Я забираю её.

Он потянулся к дочери — и она, вдруг ожив, рванулась к нему. Впервые за всё это время — тихо. Просто шаг. Один. Как будто её сердце решило: он меня заберёт.

Но шаманы шагнули вперёд, перегородив путь. Один держал нож, другой — посох.

— Сделка уже завершена, кровью, — сказал один из них с тяжёлым акцентом. — Земля отдана, — добавил второй. — А её больше нет.

Девочка остановилась. Как будто и не двигалась вовсе. И отец — опустил руки.

На несколько секунд повисла тишина. Он заговорил, не поднимая головы: — Вы… вы обещали. Сказали, что я буду её видеть.

Шаман слегка кивнул, как будто это очевидно: — И вы будете. Никто вам не мешает.

— Но… если она выпьет зелье… она ведь меня не вспомнит? — Нет, — просто ответил шаман. — Так и должно быть.

Отец вскинул взгляд: — Вы пообещали, что я её буду видеть!

— Обещал, — спокойно подтвердил шаман. — Видеть — будете. Он сделал паузу, потом добавил: — Но мы с вами не обсуждали… будет ли она помнить вас.

Он взял её с дрожью. Посмотрел на дочь — будто в последний раз. И вдруг, на миг, в треснувшем зеркале в углу, он снова увидел её отражение. Лицо. Маленькое, бледное, но спокойное. В её мыслях этого он не услышал но во взгляде читалось: «Я не понимаю, зачем это… Но если тебе так надо — я всё сделаю. Я же хорошая, правда?» Лукас вздрогнул. Будто кто-то вонзил нож между рёбер. — Нет… — прошептал он, почти беззвучно. Но всё уже происходило. Он поднёс чашу к её губам. — Прости… — выдохнул он. Она взяла чашу спокойно. Как воду. Выпила.

И всё. Слово «папа» стёрлось. Внутри стало пусто.

В тот миг Лукас понял: отец уходит. Связь оборвалась. Навсегда.

Отец ещё секунду стоял, потом развернулся и пошёл к выходу — медленно, шаг за шагом.

Лукас чувствовал: она должна была закричать. Папа, не уходи. Папа, не оставляй меня…

Но — тишина. Ни звука. К ней подошёл копчёный человек и взял за руку. Она пошла за ним — спокойно, без взгляда назад.

Лукас ощутил что-то странное — и в то же время до боли знакомое. Перед глазами замелькали белые пятна, словно кто-то щёлкал слайды — быстро, один за другим, не давая разглядеть.

Голоса уходили вдаль, становились глухими, будто сквозь толстое стекло. Образы рушились, растворялись, исчезали.

Кадры сменялись один за другим. Последний — её спина, исчезающая за пологом.

Он — больше не с ней. Мир потемнел.

Очнулся — в пустом кинозале. Ряды кресел пусты. Белый, потрёпанный экран — как выцветшая память.

Он долго стоял, не двигаясь. Потом закрыл лицо ладонями — будто проснулся после очень глубокого сна.

Она забыла всё. А он — нет.

Слова сами рвались наружу, почти криком: «Как так можно было поступить?.. Это же не просто ошибка. Так может сделать только совсем бесчувственный человек…»

***

Медленно приходя в себя, Лукас понял: он всё ещё здесь — в том же зале. Воздух был холодным, пахло плёнкой и чем-то выветрившимся, как забытый сон. Он огляделся — и вздрогнул.

У входа стояла она. Не «Инквизиторша». Уже меньше похожа на призрак. Графиня.

— Ну тут, честно, профессорского ума не надо… — пробормотал он. — Девочка — это она. Пазл сложился. Спасибо, что вытащили. А то ещё бы полчаса — и всё, инфаркт. Прямо там, в экране. Насмерть.

Она молчала. Просто стояла. Будто ждала.

Он глубоко вздохнул, подтянул на плечах плед — словно надеялся спрятаться в нём от всей этой мистики — и устало выдохнул: — Надеюсь, ты сейчас позовёшь меня спать… расскажешь добрую сказку на ночь… А не покажешь очередной ужастик. А то с утра я и правда буду похож… если не на призрака, то как минимум — на себя в понедельник.

Она всё так же молчала. Но развернулась и пошла.

Лукас вздохнул: — Ну ладно… давай уже закончим это.

Он поправил плед, как мантру, сжал его покрепче — и пошёл за ней.

Лукас увидел, как она нырнула куда-то в темноту — будто в подвал. То ли дверь, то ли скрытый проход. Он шагнул следом.

Подземный ход напоминал катакомбы. Стены — потрескавшиеся, влажные. Потолок сужался арками, как в древнем храме. В самом конце — массивная дверь, высеченная из цельного камня. Её опутывали цепи, и на каждой висел тяжёлый ржавый замок.

На поверхности камня мерцал шаманский знак. Он не был нарисован — скорее, пульсировал, будто дышал.

Лукас застыл. Грудь сжалась. Он оглянулся — лестница исчезла. За спиной — только гладкая стена и темнота.

Рядом стояла Графиня. Молча. Неподвижно.

— И... зачем мы здесь? — хрипло выдавил он. — Это что, твой дом? Ты тут живёшь, да?

Он шагнул к двери, дёрнул один из замков — тот даже не дрогнул.

— Ну да… Дверь, цепи, магический знак… Осталось только, чтобы ты сказала: «Откроется лишь тому, кто готов узнать правду», — пробурчал он и отошёл, потирая пальцы. — Всё как в учебнике по безумию…

Но она ничего не сказала. Просто шагнула — и прошла сквозь дверь. Без звука. Как дым. Словно у неё был пропуск в другую реальность. Он остался один. Подошёл, приложил ладонь — дверь была холодная, глухая, как ледяная плита.

— Конечно… тебе-то легко. Ты же призрак.

Он уже собирался отступить, как вдруг из двери — будто из тёмной воды — медленно вынырнула рука. Белая, полупрозрачная. Тонкие пальцы тянулись к нему.

Лукас застыл.

— Серьёзно?.. Опять?.. — выдохнул он.

Ладонь зависла в воздухе, словно звала. А внутри — всё как всегда: тревога, сомнение… и усталость.

— Чего я вообще полез?.. — прошептал он, не отводя взгляда. — Ни герой, ни шаман. Просто ботаник с вечным «а что, если…» Он сделал полшага. — И вот я здесь. Почему?.. Потому что совесть. Потому что не смог отвернуться. Потому что… не могу не пытаться. Ненавижу себя за это. — Сколько раз я уже переходил… — шепнул он. — И что находил? Страх. Пустоту. Ещё одну загадку вместо ответа.

Он взглянул на её ладонь. Потом — на свою. Может, хватит. Хватит лезть туда, где всё заканчивается хаосом.

Он опустил взгляд — и внутри что-то щёлкнуло. Лили.

Та, что лежала в гробу. Бледная. Одинокая. С бумажкой во рту. Сквозь пыль, отражения и недосказанность.

Он зажмурился, но образ всплыл снова. Ещё ярче. Словно сам воздух в зале знал, что он не уйдёт. Не в этот раз.

— А если это не просто видение?.. — прошептал он. — А если она уже там?..

Он сжал кулаки. — И если я не пойду… она действительно окажется в этом чёртовом гробу. Совсем. Одна.

Он чувствовал, как начинает дрожать — не от холода, а от мысли, что может потерять что-то навсегда. Не выбрать, не дойти до конца. Опоздать.

— Не хочу об этом думать… — пробормотал он. — Не хочу. Лучше… лучше уже идти за призраком.

Он закрыл глаза. Вдохнул. — Ну ладно, — почти усмехнулся. — Хуже уже не будет.

Он подтянул плед — неловко, будто тот мог защитить. Затем, точно и решительно, упёр очки в переносицу. Как ботаник — перед прыжком в ад. И только тогда — протянул руку. Как только коснулся её ладони. Сразу — вспышка. Внутренний толчок. Тело дрогнуло, будто внутри включился древний механизм. В ушах зазвенело. В глазах — белые пятна.

Он ощутил лёгкое тепло, едва уловимое движение воздуха. За дверью что-то ждало. Не добро. Не зло. Просто… пустота.

И тогда — её прикосновение. Пальцы сомкнулись на его. Прохладные. Он почувствовал — не живое, а что‑то иное.

Он замер. И начал двигаться. Медленно, почти не веря, проходил сквозь дверь. Сквозь неё — сквозь плоть самой реальности. — Щекотно… — выдохнул он. — Чёрт побери, ещё и щекотно. И шагнул вперёд.

***

Склеп был низкий, прохладный, влажный — стены из старого, пористого камня будто впитывали каждое дыхание. Пахло пылью, плесенью и чем-то тяжело-сладким. Слабый свет пробивался сквозь щель в потолке, ложился пятном прямо на саркофаг в центре. Каменный, потрескавшийся, он был украшен стёртыми символами и свежими цветами — словно кто-то совсем недавно пытался сделать вид, что здесь ещё помнят.

Лили стояла над ним, морщась, заглядывая внутрь. Что-то тронула, что-то осмотрела — нащупывала путь. Искала способ… уйти. Или спрятаться. Или понять, какого чёрта вообще здесь происходит.

И в этот момент Лили услышала шаги — за дверью. Глухие. Приближающиеся. Мужской голос. Обрывки фраз...

— Чёрт, — выдохнула она, резко обернувшись. — Где спрятаться, если дверь откроется?.. Ни укрытия. Ни времени. Только саркофаг — широкий, глубокий. Проклятое ложе.

Она судорожно огляделась. — НЕТ… Только не это… — прошептала. Лечь на кости какой-то знаменитой мёртвой бабы? Великолепно. — Коммерс вояж, мать его… — выдохнула она. Промелькнула мысль: может, ну его? Просто выйти. Сдаться. Пусть ругают, наказывают. Зато — хоть спать в нормальной постели, а не в этой костяной ванне.

Ну а всё-таки… Вот так просто — меня раскроют, и весь мой план к чёрту? После всего, что я тут натерпелась?.. Нет уж. Тоже не вариант. Может, и не так уж страшно. Надо глянуть, что там.

Она приоткрыла саркофаг — с таким скрежетом, что по спине побежали мурашки. И тут же зажала нос. — Фу. Какая гадость… — прошипела сквозь пальцы. — Просто мерзость.

Ударило в лицо: сырость, плесень, что-то прелое — и сладковатое, как от гниющих фруктов.

Она поморщилась, но всё же заглянула внутрь.

— Судя по свежим цветам… — пробормотала она, — здесь кто-то важный. Очень мёртвый, но, похоже, всё ещё с поклонниками. Наверняка известная личность… в очень узких кругах. — Видимо, меня тут не ждали… — буркнула.

Она окинула саркофаг взглядом, прикидывая, где бы лечь поменьше с отвращением. Слева вроде только рёбра… Справа — ага, череп. Ну шикарно. Только бы не задеть его волосами. А то потом ведь неделями вонять буду. Волосы точно не отмою, уже никогда.

Она скривилась, будто уже чувствовала, как тлен впитывается в корни. Но времени не было.

Лили неловко перелезла через край и влезла внутрь. Что-то под ней хрустнуло. — Вот чёрт… — прошипела она. — Кажется, я ей рёбра сломала. Надеюсь, дух не обидчивый… и не придёт за мной ночью. — Ой… прости… — прошептала в пустоту. — Я не хотела. Простите… эээ… ваше… не знаю… какое у вас там звание… мадам?.. графиня?.. бабуля?..

Она двигалась осторожно, будто залезла в ванну, полную ядовитых змей. Кости были холодными. Холодными, как злопамятство. Под спиной что-то неприятно кололось. Из рукава выскользнула бумажка — она едва успела перехватить её дрожащими пальцами.

Скелет молчал.

На мгновение показалось, что кости под спиной дышат. Или… слушают. Она сжала зубы. Это всего лишь нервы. Просто старая плесень и мёртвый камень. Этого уже давным-давно не существует… ведь так? — пыталась она себя успокоить. Только почему тогда она чувствовала, что за ней всё ещё кто-то наблюдает?.. Словно кто-то ждал, когда она ляжет.

Лили глубоко вдохнула, как перед прыжком в воду, и подтянула крышку саркофага. Медленно. Без звука. Почти как ватное одеяло.

Последнее, что она увидела, — прозрачный силуэт в дверях.

И… крышка сомкнулась.

Тьма.

***

Лукас оказался по ту сторону. Тишина. Каменные плиты под ногами. Воздух — густой, с привкусом ладана. Слабый свет просачивался сквозь трещины в потолке, будто пытался попасть сюда из прошлого. Он сделал шаг. Плиты под ногами были холодными, но молчаливыми. Всё вокруг — чужое. Но не враждебное.

И первым, что он увидел, был саркофаг.

Мир казался глухим, ватным. Ни звука. Ни дыхания.

Он посмотрел на руки. Хм… прозрачные. Лёгкие. Он чуть подпрыгнул — и едва не провалился сквозь пол.

— Ой!.. — выдохнул он, выныривая обратно. — Так… с этим надо поосторожнее.

Нельзя забывать, кто я. Он шлёпнул себя по лбу — прямо сквозь лоб. — Отлично… Иллюзорность налицо.

Он улыбнулся и машинально поправил очки — пальцем в переносице, как всегда. Очки немного съехали. Даже здесь.

Дышать не хотелось. Да и, кажется, уже не нужно было.

Он повертел кистью, присмотрелся к своему силуэту. — Фух… — выдохнул. — Пронесло. Похоже, в этот раз я нормальный призрак, а не в чьём-то теле.

Он усмехнулся. — Вот так меня и запомнят: «Первый в истории учёный, которому понравилось быть призраком». Хотя всё научное сообщество, между прочим, отрицает их существование.

Он поправил очки — на всякий случай, вдруг кто-нибудь смотрит.

«Боже… Я не чувствую пальцев. А как тогда я…» Он машинально поправил очки — и замер. Получилось. Очки остались на месте. — Ну хоть что-то по-прежнему моё… — пробормотал он. — Так, стоп…

Он прислушался. — А сердце?.. Почему не стучит? Оно же должно… Пауза. Тишина. — Ну, наверное, у призраков его и не положено. Без паники.

Он усмехнулся, уже неуверенно: — Если выберусь отсюда живым… или хотя бы живым призраком — у меня точно будет чем удивить коллег.

Он усмехнулся ещё раз. — Надеюсь, мой опыт занесут в летописи загробной психологии.

Он прошёл в центр зала, осмотрелся — и заметил цветы. Свежие. Или слишком хорошо сохранившиеся. Кто-то явно заботился.

Он подошёл ближе. Потянулся к одному стеблю, хотел поправить — и замер. Пальцы прошли сквозь цветы, как сквозь дым. Он нахмурился, наклонился к кувшину, попытался поднять — и снова: мимо, кувшин остался нетронутым. Он провёл ладонью по воздуху — и только воздух дрогнул в ответ.

— Ну да, — пробормотал он. — Какой из меня флорист. Я даже вазу взять не могу.

Он сел рядом, опираясь локтями на колени, глядя на небрежно разбросанные цветы. — Эх… Последний ботаник в гробнице. Безрукий. Великолепно.

Он посмотрел на саркофаг. — Не знаю, зачем она меня сюда притащила… Может, это её гроб, ну и что? Я что, должен её спасти? Или ей скучно? Хотела, чтобы я лёг рядом?..

Он помолчал, разглядывая мрамор. — Ну нет. Лечь — это уж точно не мой план. Не сегодня. Он встал, отряхнул невидимую пыль. — Думаю, пора идти. Она всё равно не здесь. Снова исчезла. Как всегда, графиня…

Он развернулся — и вдруг… Саркофаг скрипнул. Медленно. Зловеще. Крышка начала сдвигаться.

Лукас подпрыгнул от неожиданности: — Божечки! Это ещё что за чертовщина?! Там же сейчас какой-нибудь мертвец полезет! Или дух! Или зомби!

Он сделал шаг назад, потом замер. — Так. Стоп. А чего это я, собственно, боюсь?

Он опустил взгляд на свои прозрачные руки.

— Я ж теперь сам призрак. Так что, технически, я — свой. Могу кого угодно напугать сам.

Он выпрямился, поправил невидимый пиджак. — А вообще… если это будет призрак, и не особо страшный — почему бы и не познакомиться? — Вдруг… там симпатичная душа, разделяющая интерес к ботанике?

Взгляд скользнул по цветам у саркофага. — Ну, хотя бы к Paphiopedilum rothschildianum. Он усмехнулся. — Венерин башмачок Ротшильда. Его почти никто не любит — говорят, капризный. А я всегда считал: просто не всем открывается. Только тем, кто умеет ждать.

Он пожал плечами, почти про себя: — Всю жизнь ждал человека, который скажет: "О, у тебя ротшильдианум? Редкость. Идеальный экземпляр." И не моргнёт. И не спутает с петуньей.

Он махнул рукой, как будто отгонял мысли. — Ладно… бред. Он отступил чуть в сторону, вскинул брови и торжественно произнёс: — Вперёд, неведомая тень! Покажись миру! Лукас готов к знакомству… с любой формой потусторонней жизни! Он уже начал придумывать реплику для знакомства… …и тут — из саркофага показались глаза. Живые. Испуганные. — Только бы не демон, — прошептал он. — Боюсь их до чертиков… ну, в прямом смысле. Лукас застыл. — Только бы не демон… Только бы не демон… — забормотал он.

И в следующее мгновение — крик.

— АААААААА! — раздалось из саркофага. Кто-то внутри резко отполз, будто пытался вжаться в сам камень.

— АААААААА! — взвыл в ответ Лукас, отскочив с такой скоростью, что прошёл сквозь кувшин, стоявший рядом. Тот даже не шелохнулся.

Он замахал руками, судорожно изображая «тише!», и по привычке протянул ладонь к её лицу — но пальцы тут же рассыпались в воздухе, как дым. Он замер. — Лили?.. — прошептал.

— Господи… — задышала она. — Ты меня до смерти напугал, Лукас!

— А ты меня — нет?! — огрызнулся он, продолжая отступать. — Я думал, ты демон! Со скидкой на... ну, мёртвое всё вот это!

Он шумно выдохнул, будто только что пробежал марафон. — У-у-у… Фух. Не демон. Просто Лили. — Спасибо, блин, за «просто».

Задумался, хмыкнул: — Всё, понял. Демоны — ерунда. — А вот испуганная женщина в саркофаге — это кошмар наяву.

Она прищурилась.

Он попытался опереться на стену — и тут же едва не потерял равновесие, пройдя сквозь неё плечом. Быстро выпрямился, будто ничего не произошло, старательно сохраняя невозмутимый вид.

— Никак не привыкну, что я — пустота, — пробормотал он себе под нос и сделал вид, что просто размял плечи.

— Ты сейчас… провалился сквозь стену? — нахмурилась Лили. — Всё под контролем, — отрезал он с достоинством. — Подожди... тут свет… тусклый… О боже… — она прищурилась, всматриваясь. И вдруг резко отшатнулась. — Ты же… ты же… прозрачный!

Лукас поднял руки, как дипломат в белом фраке. — Тихо-тихо. Ну да, я призрак. Что такого? Первый раз призрака видишь?

Он тяжело вздохнул. — Всё в порядке. Ну… относительно.

Лили вскинулась. — Ты… призрак?! — сначала шёпотом, потом громче. — Ты призрак?!

— Ну да. А ты как думала сюда попасть? Это ведь не музей.

— Призрак… — бормотала она, не в силах остановиться. Слово заклинило, как иголка в старом граммофоне. Глаза метались по сторонам, будто искали хоть какую-нибудь дверь. Или люк. Или, на худой конец, место, где можно провалиться сквозь землю.

— Я что, умерла?.. Или сплю?.. Или... Это вообще, что сейчас происходит?!

Лукас сделал шаг ближе, заметив, как у неё начала подниматься паника. — Это не то, что ты думаешь! Я тебе сейчас всё объясню — я не злодей, не в цепях… я даже почти не прозрачный!

Но Лили не слышала.

— Нет. Нет-нет-нет… — забормотала она всё быстрее. — Выпустите меня отсюда! Хватит мне ваших квестов! Хватит этих эмоциональных горок! Я уже на всю оставшуюся жизнь накаталась! Просто… выпустите, меня отсюда!

Она прижалась к стенке саркофага, будто хотела снова спрятаться. Лукас метнулся вперёд, рефлекторно протянул руку, чтобы встряхнуть её — или хотя бы дать лёгкую оплеуху но рука спокойно прошла сквозь её щёку.

— Ну шикарно… — пробормотал он. — Даже шлёпнуть нельзя.

— С... со мной всё в порядке, — добавил он чуть громче. — Послушай меня. Моё тело — оно там. За дверью. Стоит себе. С ним всё хорошо. Я просто… ну, временно — дух. Так вышло.

Лили прищурилась, глядя на него, всё ещё не веря.

— А моё тело где? — спросила она вдруг, очень тихо.

Лукас замер. — Что?

— Где моё тело, Лукас? — выдохнула она. — Я же… Я не осталась там, да? Я не… мертва?!

— Нет! — он замахал руками. — Нет-нет, всё нормально. Я уверен — ты живее всех живых. Просто… ты сюда пришла. Как-то. По-своему. Ты не такая, как я. У тебя есть… плоть.

— Ага, конечно, — буркнула Лили. — Пролезла через кладбищенское зеркало — прямо в гроб. Очень по-живому. С хрустом рёбер. Угу. Такая себе материальность.

— Ты знаешь, — Лукас почесал затылок — я вообще-то ещё больше удивлён. А ты как сюда пробралась? И… почему ты… ну… нормальный человек?!

Лили выдохнула, прикрывая глаза, и буркнула, не дожидаясь объяснений: — Ой, простите, что не дохлая.

— Ты издеваешься? — прищурился Лукас.

— Ты выглядишь… ну, совсем как… Она махнула рукой вверх, как будто показывая направление в "тот свет". — Ты уже — всё, тю-тю. Там?

— Нет. — спокойно ответил Лукас. — Так надо. Так получилось. Долго объяснять.

— Как призрак-бомж? — усмехнулась Лили.

— Примерно. — кивнул он. — Я призрак-новичок. Только учусь.

— Я минуту назад чуть не умерла от страха!

— Вот, отлично. Уже ближе к нам.

— Куда?! К вам? Не хочу я ни в какие "к вам"!

— Ну, вообще-то… здесь есть ещё один призрак. А ты думала, я сам всё это освоил? Он на мгновение замолчал. Потом тихо добавил: — Это она меня... трансформировала.

— Кто “она”? — напряглась Лили. — Стоп. Нет. Не отвечай. Не надо. У меня перегруз по эмоциям. Не показывай, не рассказывай. Всё. Хватит.

Лукас пробормотал: — Я вообще-то пришёл тебя спасать…

— Меня?! — переспросила Лили. — Ты, призрак, пришёл меня спасать? Ну да… я же видела тебя, лежащего в этом саркофаге, с бумажкой во рту. Вот этой. — Она вытащила скомканный желтоваты обрывок и показала. — Да, очень похоже. Ну и хорошо. Спас — спасибо. Теперь, пожалуйста, выпустите меня отсюда.

Лукас фыркнул, не собираясь замолкать: — Серьёзно? Я тут душу из себя вытянул — в прямом смысле! — а ты…

— Ой, я что, душу твою задела? — перебила Лили, прищурившись. — Если она у тебя вообще есть в призраке…

Она фыркнула, схватилась за край крышки и потянулась: — Ладно. Я, пожалуй, вылезу. Пока ещё можно.

Закатила глаза, но голос прозвучал спокойнее: — Дай руку. Помоги вылезти отсюда.

Лукас протянул ладонь. Лили схватилась — и рука рассыпалась в воздухе, как дым. Она застыла.

— Ты… ты реально призрак. О боже.

— Ну да. Прости. Забыл опять. Только привыкаю к своей… э-э… полупрозрачности.

— Супер. Просто чудесно.

— А ты вообще чего здесь делаешь? — спросил он, будто невзначай.

— Отдыхаю. Моё любимое место. Только тапочки забыла… белые, да, — пробурчала Лили, подтягиваясь и вылезая из саркофага. — Я тут задание выполняю. Одна. Между прочим. Где вы были в 00:05? Мы же договорились встретиться!

— Как это — не было? — возмутился Лукас. — Был я там. Это вас там не было.

— Ну ладно, — махнула она рукой. — Сейчас не время разбираться. Надо выбираться отсюда…

Она тяжело выдохнула:

— Ну и денёк. В следующий раз просто напишу завещание. Лукас неловко поправил невидимые очки, замер: — Слушай, Лили… Можно тебя… ну… об одном маленьком одолжении попросить?

Она прищурилась: — Только не говори, что хочешь, чтобы я достала что-то изнутри. Я туда больше не полезу.

— Нет-нет! — заторопился он. — Просто… тут… цветы… Он кивнул на рассыпавшийся букет, будто на личную трагедию.

— Они лежат… как попало. Беспорядок. Меня прям трясёт. А у меня… руки… Он покрутил запястьями. — Ну, дырявые они, понимаешь?

Лили долго смотрела на него. Молча. Потом с тяжёлым вздохом шагнула к букету: — Ты просто кошмар.

— Призрак с тонкой душевной организацией, — поправил он с достоинством.

— Не верится, что я это слышу, — пробормотала Лили. — Ты только что едва не свёл меня с ума, а теперь хочешь, чтобы я… собирала букет?

Она уставилась в пол. Потом — на Лукаса. Потом — на цветы.

— Господи… — выдохнула. — Это худшая квестовая линия в моей жизни.

Но всё-таки подошла. Присела на корточки. Подняла пару стеблей.

— Вот так?

— Не зли меня, Лукас.

— Молчу, молчу! Просто… спасибо.

Лили собрала цветы. Потом осмотрелась, нашла старый кувшин, прошла к углу, где под потолком блестела тонкая струйка воды, набрала.

— Всё. Готово. Ты теперь будешь спать спокойно? — Даже… слегка умиротворённо, — сдержанно кивнул Лукас.

— Надеюсь, это не заразно, — буркнула Лили, отряхивая руки. Она направилась к двери, не оглядываясь.

— Ну всё. Я пошла.

— Вряд ли выйдет, — хмуро заметил Лукас. — Там куча замков. С той стороны.

Она остановилась. — В смысле — "с той"?

— Ну… это же склеп. А склепы, как правило, закрываются… из мира живых.

Она потянула за ручку — и тут же замерла.

— О, тысяча чертей… — пробормотала. — Я забыла. Если ты дух — выбираться можно. Если нет…

— …то остаёшься здесь, — закончил за неё Лукас.

— Не зли меня, Лукас.

— Молчу, молчу!

И в этот момент — щелчок. Глухой, будто кто-то повернул ключ. За дверью.

Следом — голоса. Приглушённые. Слов не разобрать, но шаги приближались.

Лукас резко вскинул руку: — Стой. Мы не можем.

— Что ещё?! — Лили прижалась к двери. Глаза сузились. — Ты опять начнёшь?

— Там… живые, — прошептал он. — И… они идут сюда.

Лили моргнула. Медленно повернулась к нему. — Ты. Сказал. Жи-вы-е?.. — выдала по слогам. — Ты серьёзно?

Она приложила ладонь ко лбу, будто проверяла температуру: — Великолепно. Я застряла в склепе с призраком, который боится живых. — Это уже не квест. Это трагикомедия в двух актах.

Лукас сделал обиженное лицо: — Они… другие. Я это чувствую.

— Ой, только не начинай, — выдохнула Лили. — — Что там дальше будет? Живые, которые едят призраков?

Глава 5. Пепел на языке

Генри проваливался в тепло. Не сразу — сперва было мягкое, тянущее ощущение, будто кто-то нёс его вниз, сквозь вату, жар и пыль. Где-то далеко — скрип, шаги, шелест травы… ветер скользил по лицу лёгкими, почти ласковыми дуновениями.

Потом пришли запахи: дым, копчёное мясо, палёные волосы. Всё перемешалось, как в дурном сне — густо, липко, с привкусом страха.

Он открыл глаза — и не увидел ничего. Тьма. Лишь редкие белые пятна, словно снег на выключенном экране. Он уже почти поверил, что ослеп… но понял: на глазах повязка. Грубая ткань, мокрая от пота.

Но главное — не в ткани.

Слова. Он услышал их — неясно откуда. Будто всплывали изнутри, не голосом, а мыслью. Чужой. Но звучавшей в нём самом:

«Ну пусть буду с повязкой… хоть всю жизнь. Но её я не предам.»

Вокруг — крики. Плач. Хриплые женские голоса, срывающиеся на вой. Кто-то пел, кто-то выл. Всё сливалось в какой-то такт, будто его дыхание тоже стало частью ритуала.

Он почувствовал жар снизу. Под кожей — пульсация, как будто сама земля дышала вместе с ним.

Он попытался пошевелиться. Сначала — рукой, потом ногой. Тело не слушалось. Попробовал дёрнуться — и понял: не может. Попытался двинуться сильнее — но только почувствовал, как что-то грубое врезается в спину. Дерево. Он замер. Это был деревянный столб — шероховатый, с занозами, впившийся в лопатки. Он был привязан. Плотно, надёжно, так, что не чувствовал земли под ногами. Он висел. Как животное, выставленное на убой.

И вдруг — звук. Треск. Факел.

Он не видел, но чувствовал: пламя рядом. Оно дышало ему в лицо. Обжигало — но не касалось.

И тогда — странное ощущение. На языке — горечь. Резкая, сухая. Сначала он не понял, откуда. А потом ощутил: язык высунут. Он улавливает пепел. Настоящий, тёплый. Он будто ловит его… как будто хотел. Зачем я это делаю? — мелькнула мысль. — В чьём теле я сейчас?

Кто-то подошёл. Женщина. От неё тянуло ароматом — пряным, горьковатым, тревожным.

— Всё могло быть иначе… — прошептала она.

Он почувствовал, как она сорвала с него повязку. — Посмотри на меня. Стань моим. Навсегда, — крикнула она. — Я знаю, она всё-таки смогла его сделать, и обманом заставила тебя выпить зелье любви. Так сделай ей тоже больно. Посмотри на меня — и всё закончится. Она говорила, перекрикивая стоны, голоса, чужие крики.

Но темнота осталась. Плотная. Упрямая. Не подвинулась ни на шаг.

Женщина склонилась ближе. — Ты мог быть моим, — сказала она тише. — Я бы спасла тебя.

Она поцеловала его. Горечь на языке чуть смягчилась. Осталась — но уже как тень.

Он вдыхал. И с каждым вдохом пепла становилось всё больше. Он не хотел смотреть.

— Ну хорошо, — её голос стал колючим. — Пусть твоя графиня знает: я была последней, кто коснулся твоих губ.

И вдруг — шаги. Голос. Тихий. Грубый. Пронзил тишину, как трещина в зеркале:

— Он отрёкся. — Он отверг обряд. — Он предал титул… знак… и имя. — Он недостоин быть в племени шаманов. — Он лишён знака Высшего круга. — Приступить, к ритуалу изгнание!

Он не мог закричать. С него сдёрнули одежду. Чувствовал, как обнажился лоб. И знал — это его знак. Его гордость. Теперь — его приговор. Металл зашипел на лбу. Кожа треснула. Боль врезалась в кости — чисто, точно, как клинок.

Он хотел закричать, но горло будто окаменело. Оставалось только слышать — и помнить.

И тогда он приоткрыл глаза.

Сначала — лишь тонкая щель. Как молния в ночи. Свет пробивался сквозь неё тускло, мерцая, будто отражённый от костей.

Он медленно приходил в себя. Вокруг — тишина. Тяжёлая, как дыхание гор.

И только потом он заметил: вокруг него, на плато, в полукруге — сидели люди. Неподвижные. Молчащие.

Он замер, вглядываясь. Сосчитал вслух, почти шепотом: — Двадцать восемь…

Генри понял — он был двадцать девятым. Привязанным. Единственным, кто не был в этом круге.

Вокруг торчали столбы. К ним были привязаны тела — скрюченные, как будто ссохшиеся временем. Без воли. Без надежды. Без страха.

И казалось, сама обречённость — кружила в воздухе. Привязанная. Молчаливая. И всё ещё ждущая, кого забрать последним.

Шаманы В кругу сидели курили трубки, медленно, размеренно. Пили из тёмных чаш. Их головы были опущены. Лица — скрыты под масками. Ни слова. Ни взгляда.

Только мычание. Посохи глухо били в бубны — равномерно. Неумолимо. С точностью обряда. С точностью приговора.

Этот звук был страшнее крика. Страшнее огня. Он звучал, как отсчёт — не времени, а боли.

В центре круга стояло нечто. Механизм. Металлический. Непонятный. Он казался вырванным из другой эпохи: слишком современный — почти фантастический — и в то же время пугающе древний. Не отсюда.

Жёлтый металл. Ни золото, ни медь. Лепестки. Сегменты. Кольца. Тонкие трубки, пальцеобразные отростки. И вспышки — резкие, голубоватые, будто короткое дыхание машины.

Он мерцал. Внутри что-то стучало — не сердце. Но его зловещая пародия.

И каждый удар совпадал с ритмом бубнов. Как будто он не следовал — а управлял.

Шаманы не смотрели на него — но всё в их позах было обращено к нему. Они курили, пили, стучали — и будто ждали.

Он был — центром. Судьёй или машиной жертвоприношения.

Генри почувствовал: он не просто смотрел на механизм. Механизм смотрел сквозь него.

Что это вообще за устройство?.. Кто его построил? И зачем оно здесь?.. Это ритуальный артефакт? Орудие? Или — бог, которому поклоняются?

Мысль оборвалась. Что-то двигалось или кто-то.

Внутри круга — среди дымящихся фигур — прошёл силуэт. Он неспешно шёл между шаманами, склоняясь к ним, как бы подливая в чаши то ли чай, то ли что-то совсем иное.

Генри моргнул, всматриваясь. Подождите… Это была женщина.

И в её руке — да, без сомнений — он узнал это движение, эту форму, даже едва слышный звук. Это «Заварыч».

Чайник Хозяина.

Он понял: значит, ещё не всё потеряно. Это точно знак, подумал он с радостью.

И в тот же миг женщина взглянула на него — так, будто знала его. Будто смотрела родными глазами.

И вдруг — всё стихло.

И среди всего — мысли. Не свои. Чужие.

Треск факелов, шелест ветра, удары бубнов — всё оборвалось. Осталась только тишина.

И тут, откуда-то из глубины, раздался голос. На ломаном, странном языке — словно из трещин мира, из старых камней.

Но Генри понимал. Не ушами — смыслом. Как будто знание шло изнутри.

— Вы ослушались богов. Вы прервали круг. Вы прикоснулись к запретному. Имя Мерцала больше не с вами. Вы навлекли гнев.

И за это — вам не дарована даже честь стать вечным рабом Мерцала.

Огонь не примет ваших тел. Прах не примет ваши кости. Вода не заговорит с вами. Останется только ваш пепел на ветру.

Вам всем дано слово. Для последнего прощания. Кто желает говорить?

Тишина.

Ну что ж тогда начнем… Шаманы начали мычать. Глубже Тягуче. Низко. Звук расходился, как дым — негромкий, но заполняющий собой всё.

И вдруг — механизм проснулся. Внутри что-то загрохотало, затрещало, зашипело. Один из его сегментов дрогнул. В глубине вспыхнул тусклый огонёк.

Мычание продолжалось. Шаманы не двигались, только ритмично покачивались, будто раскачивали саму смерть.

И тогда произошло первое.

Механизм вздрогнул, и из его глазниц — если это были глаза — вырвался яркий свет. Резкий. Белый. Режущий.

И вдруг — без искры, без удара, без причины — один из привязанных вспыхнул.

Огонь вырвался изнутри, как будто плоть не выдержала давления. Мгновенно всё озарила вспышка — и следом взрыв и только пепел. Он осыпал шаманов, воздух, землю.

Тот даже не успел закричать.

Тело исчезло. Веревки рухнули на землю.

Пепел осел повсюду. Он кружил в воздухе, впитывался в кожу, ложился на язык. Генри чувствовал, как он прилипает к щекам, к векам — словно пробовал смерть на вкус. Он ещё не знал —

Это была только первая вспышка.

Позади снова дрогнул механизм. Кольца медленно повернулись. Внутренний пульс вспыхнул синим — ярче, чем прежде. Мычание шаманов усилилось. Оно стало плотнее, низкое и рваное, будто кто-то внутри обряда уже задыхался.

Было ясно — готовится следующая казнь. Мир вокруг сжимался, как петля возле горла.

И тут — раздался крик.

Резкий, чужой, оборванный на вдохе. Генри дёрнулся. Он понял: это он крикнул.

Но не он. Его тело. Его голос — но не его воля. Будто что-то изнутри использовало его, как глину, как раковину с эхом.

И пепел, всё ещё осевший на губах, вдруг вкусил себя обратно — как будто тоже хотел вернуться в огонь.

Огонь потрескивал, ветер шептал, перебирая пепел. И вдруг из этой тишины вырвался голос — резкий, молодой, как выстрел.

— Я хочу сказать!

В тот же миг механизм стих. Гул и глухое мычание оборвались, будто кто-то резко перерезал звук.

— Вот оно… Плато мучеников, — продолжил он уже тише. — Отсюда немногие уходят живыми. А иногда — не уходят вовсе.

Он сделал паузу, будто прислушиваясь к собственному дыханию.

— Если это мои последние минуты, пусть они будут не зря. Отец говорил мне: «Если нет выхода — уходи красиво».

— И я… Я хочу сказать.

Голос прозвучал неожиданно, но уверенно, словно прорвавшись сквозь всё, что его сдерживало.

— Братья… послушайте меня. Неважно, где вы сейчас. Неважно, что будет потом. Важно только одно.

Я хочу рассказать вам одну историю. Для меня она стала истиной, то что я тогда увидел.

Я не помню, как мы выбрались. Правда в том, что я вообще не уверен, выбрались ли мы.

Но одно я помню отчётливо.

Я открыл глаза — и увидел снег.

Он падал медленно, большими, тяжёлыми хлопьями. Он не холодил — он обжигал кожу. И пах не морозом, а мясом, гарью и смертью.

Сначала я не понял, что происходит. Решил, что это сон. Или горячечный бред. Но когда первый хлопья коснулся моих губ, я осознал: это был не снег.

Это был пепел.

Он не просто заполнял воздух — он лез в горло, не давал дышать. Он ложился на лицо, как тяжёлое покрывало, пряча всё живое под собой. Я лежал. Я был жив. Но всё вокруг уже было мёртвым.

Я помню бой. Помню лица — искажённые болью, залепленные грязью, обезличенные чужими криками. И помню лица своих — тех, кого всё ещё удавалось узнать сквозь хаос. И это делало всё только страшнее.

В тот день…

Я не помню, как всё кончилось. Свет, жар, звон в костях — и будто всё сгорело в одной вспышке. Мы бились вечность, но длилось это одно мгновение. Потом — тишина. Кто победил, было непонятно.

Я встал и стоял на вершине. На чёрных, ещё тёплых камнях. Внизу — лес, или то, что от него осталось. Деревья догорали, скукоженные, как обугленные пальцы. Огонь всё ещё ползал по земле, медленно, как сытый хищник.

И тогда я увидел их. Живых.

Кто-то поднялся, шатаясь, и поднял вверх копьё — на нём трепетала сорванная с врага ткань, как знамя. Другой нёс раненого, сам еле держась на ногах. Женщина — в саже, с перевязанным глазом — стояла прямо. Смотрела вперёд, вдаль. Или в саму смерть.

Они были молчаливы.

И вдруг один из них поднялся. Сбросил с себя тела, на которых лежал, и встал прямо на вершину этой горы намертво не подвижных. И он высунул язык.

Сначала это показалось странным. Даже смешным. Но потом за ним повторил — второй. Третий. И ещё.

Они ловили пепел. С ветром. На язык.

Я не сразу понял, зачем. А потом — понял.

Пепел был доказательством. Мы выжили. Мы дышим. Мы здесь. Мы не исчезли.

Я тоже высунул язык. Пепел лёг на губы. Горький. Сухой. И в этой горечи был вкус жизни.

Позади кто-то спросил: — Что ты делаешь?..

Я ответил: — Это знак. — Знак чего? — Что мы остались. Что мы теперь другие. Если ты чувствуешь пепел — значит, сам не сгорел.

Мы стояли молча. Закрыли глаза. Языки были высунуты наружу — глупые, грязные, но живые. Мы стояли, пока пепел медленно опускался на нас, словно последний приговор, не спешный и безжалостный.

Повисло молчание.

А затем раздался голос — старый, медленный, как молитва, вылетающая из глубины веков:

— Пепел — в нас. Огонь — услышан. Прах — сохранён. Ветер — уносит. Вы — свободны. Я всё сказал.

Он закрыл глаза.

И тогда он произнёс, почти шёпотом, едва касаясь звуков:

— Я хочу только одного… Отдайте мне мою повязку. На глаза.

Молчание стало ещё плотнее, будто сама земля на мгновение затаила дыхание. И вдруг, словно по команде, шаманы снова начали мычать. По кругу. В унисон. Ниже, глуше, грязнее, чем прежде. Это был голос земли, вернувшийся обратно в тела.

Механизм вздрогнул. Зашипел. Загудел. Из его нутра вырвался рев — не металл, не пар, а нечто древнее, как рык зверя, пробудившегося в недрах мира.

И в следующий миг — вспышка. Ослепляющая. Обжигающая. И ещё одно тело вспыхнуло изнутри, взорвалось светом — и разлетелось пеплом.

И в этот миг Генри почувствовал: что-то внутри него рвётся наружу. Живое. Чужое. То, что говорило вместо него — теперь не хотело уходить.

Где-то позади — стук. Медленный, тяжёлый. Посох о землю. Посох о землю.

Генри захотел вырваться. Закричать. Вернуться. И закричал — не сдерживая себя:

— Верни меня обратно! Я уже верю! Слышишь?! Верю во всё, что ты скажешь! Верни меня!

И тут — вспышка. Хлопок.

Повязка всё ещё была на глазах. Но под ней уже было что-то другое.

Он очнулся резко. Комната. Кресло. Тьма. Во рту — пепел. Губы потрескались. Во лбу — глухая, гудящая боль, словно след от чего-то, что проникло глубже мысли.

— Выпей чаю, — спокойно произнёс Хозяин. — Успокой духов.

Генри, понял он вернулся, он жив, и не раздумывая, схватил чашку. Жадно пил, захлёбываясь, будто сам себя возвращал — глоток за глотком — в этот мир.

— Что это было… — выдохнул он. — Где я… кто они?.. Эти шаманы… и… она?..

Хозяин посмотрел на него пристально, чуть склонив голову. Внутри каждого страха есть тот, кем ты был до него. — Хочешь знать, кто такая графиня? — сказал он. — И зачем двадцать восемь шаманов сидели в молчании?

Он не стал ждать ответа. — Ну?

Генри замялся. — Да… нет… Я не знаю…

Хозяин кивнул, медленно, как будто уже всё понял. — Тогда пусть решают духи, — произнёс он, строже, почти ритуально. — Выпей ещё. И будь готов.

Он протянул вторую чашку. Генри взял её обеими руками. И выпил. Не отводя взгляда.

Хозяин поднял руки, чтобы хлопнуть… один раз… второй…

У Генри чуть сердце не остановилось. Он резко зажмурил глаза.

Когда он очнулся, он шёл. Сам. По странным тёмным коридорам. Полы — земляные. Стены — гладкие, будто глиняные. Впереди — мерцание.

— Это не сон, — говорил где-то рядом голос Хозяина. — Нет. Это Переход.

Генри трогал себя, как безумец: руки, грудь, живот. Всё на месте. Живой. Он вздохнул с облегчением.

— Я живой…

Хозяин шёл рядом. Шаги его были бесшумны. А чайник на груди тихо позвякивал, как будто подтверждал каждое слово.

— Тогда слушай… И он начал рассказывать. Бред? Сказку? Историю? А Генри шёл. Всё глубже в коридоры. Всё глубже — в правду.

Они резко остановились у какой-то массивной двери, обвитой цепями, покрытой ржавыми замками. Хозяин сел перед ней в позу лотоса и жестом велел Генри сделать то же.

В темноте, чуть поодаль от двери, он вдруг заметил безмолвную фигуру. Она стояла неподвижно, укрытая пледом — будто статуя в заброшенном музее.

— Профессор?! — Генри вздрогнул. — Вы что… вы что тут делаете?

Хозяин повернул голову, помолчал… а потом — нарушая весь свой мифический образ слепца — медленно поднял руку и приподнял повязку на одном глазу.

— Ет чтобы у меня зелье скисло… — пробормотал он, — я думал, мне померещилось. А нет. Этот «Хвост Мудрости в очках»… он не здесь.

— Как это не здесь?! — Генри нахмурился, подошёл и положил руку на плечо Лукаса.

Кожа под пальцами была холодной. Неживой. Каменной. Как у восковой фигуры.

Генри резко отдёрнул руку. — Он... он мёртвый? — прошептал он, вглядываясь в пустой, не мигающий взгляд профессора.

— Нет, — ответил Хозяин. — Он между мирами. Застрял.

— Господи… — прошептал Генри. — Что за чертовщина творится в этом месте?.. Он сделал шаг назад, тяжело дыша. — А как его вернуть? Что мы можем сделать?!

Хозяин посмотрел на него почти ласково. Потом вздохнул и добавил: — Поверь, он сейчас не меньше твоего в ужасе. Просто выражает это молча.

Он махнул рукой в сторону двери: — А у нас с тобой — другая миссия. Не переживай. Он ещё вернётся. Сам. В нужный момент. Так что не отвлекайся — слушай меня.

Он вздохнул и повторил: — Эта комната — священна. Никто, кроме меня, не входил в неё годами.

Затем достал связку ключей, каждый — с ладонь длиной, ржавый и кривой. Он плюнул на первый, вставил — замок щёлкнул. Второй — плевок, щелчок. Генри наблюдал, как один за другим замки сдавались, а цепи дрожали, будто боялись.

— Слюна — знак жизни. Без неё сюда мёртвым нельзя, — бросил Хозяин, продолжая ритуал.

На последнем ключе он задержался. Плюнул с нажимом, как будто скреплял клятву.

— Этот откроет не только дверь… но и то, что ты потом будешь просить забыть.

Он повернул ключ. Цепи с глухим звоном упали, дверь заскрипела, распахиваясь медленно, будто нехотя.

— Готовься, — сказал Хозяин. — Дальше только интереснее.

— А может, не надо?.. — выдохнул Генри. — Я и так сегодня чуть от страха не умер. Мне уже хватило — с головой.

Хозяин не обернулся. Только негромко, почти нараспев, произнёс, как заклинание:

— Кто слишком боится обжечься — так и остаётся сырым.

***

Сначала — глухие голоса за дверью. Словно кто-то спорил. Или отдавал приказы. Потом — звон. Металлический. Связка ключей.

Лукас резко поднял голову. Огляделся. Паника. Прятаться было некуда. Ни за чем. Ни под чем. Остался только саркофаг.

— Ну конечно, — прошептал он. — Конечно. Всё как по нотам. Почему бы и не закончить день в гробу? Он повернулся к Лили: — Нам нужно… лечь. Вдвоём. Прямо сейчас.

— Ты с ума сошёл?! — Лили отшатнулась. — Я туда больше не полезу, хоть убей! — У нас нет выбора… — У меня вообще-то муж! — прошипела она. — И я ни с кем — подчёркиваю, ни с кем — ложиться не собираюсь! Она ткнула пальцем в его грудь «сквозь него». — Особенно! В гробу! С полупрозрачным! Престарелым! Ботаником!

Лили прищурилась: — Ты предлагаешь мне лечь с тобой, чтобы притвориться трупом? — Да. Именно. И только притвориться, ни чего большего… Честное полупрозрачное.

В этот момент снаружи послышался щелчок замка и шаги. Лукас замер, прислушался.

— Слышишь?.. Кто-то открывает дверь.

— И что?!

— Ну… если нас найдут, тут, в этом святом месте, и вместе, то я даже не знаю, что будет…

— Тебе-то точно нечего бояться, — фыркнула Лили.

— Конечно есть, моё тело, между прочим, всё ещё стоит за дверью. Без меня. — спокойно сказал Лукас.

Я не знаю, что они с ним сделают, если поймут, что оно… ну, пустое.

Лили замолчала. Несколько секунд уставилась на него, как на не логичную проблему.

Лукас, не дожидаясь ответа, с деланным изяществом взмахнул рукой в сторону саркофага: — Ну… дамы вперёд.

— Какая галантность, — пробормотала Лили. — Вот так всегда. В гроб — пожалуйста, проходите, мадам. А в автобусе — сразу морда кирпичом и взгляд в окно.

Она выдохнула. — Ты — самый невнятный и вежливый призрак-джентльмен в моей жизни, с которым я вот так спокойно согласилась лечь рядом. Она прикрыла глаза, потом добавила: — И ты, я так понимаю… ещё и сверху будешь?

Лукас опешил: — Что?.. Нет!.. — Нет, всё, не продолжай, — вскинулась Лили. — Я даже фантазировать не хочу. Ложись. Молчи. Пусть это будет просто кошмарный сон — и ничего больше.

Лукас без споров согласился, тихо сказал, что без проблем, и они начали устраиваться, словно правда договорились считать происходящее всего лишь сном.

Пауза. Потом Лили с горечью: — Хотя если это сон — он уже слишком логично построен для сна.

— Я могу шевелиться очень тихо, если надо… — пробормотал Лукас.

— Не надо! — прошипела Лили. — Просто... не вибрируй, ладно?

— Понял. Принял. Без вибраций.

— Благодарю. Теперь ложимся.

Они улеглись. Тихо. Почти смиренно.

— Божички... — пробормотала Лили, укладываясь на бок. — Я ни разу в жизни не пряталась в гробу. Тем более — с призраком. Тем более — на чьих-то костях. Это вообще... нормально?..

— Можно просто назвать это археологической реконструкцией. Полевой. — отозвался Лукас.

Пауза. Тишина. Каменное ложе.

Он чуть повернулся к ней, шепча почти с улыбкой:

— Ну что, ляжем поудобнее? Или ты пока не готова к серьёзным отношениям?..

Лили закрыла глаза.

— Если ты сейчас пошутишь про “семейный склеп” — я укушу.

Крышка закрылась.

Тишина. — Лукас?.. Вы где?.. Вы куда-то исчезли… — прошептала Лили в темноту.

— Где-где… здесь. Я же всё-таки призрак — могу проходить сквозь материал. В вас, если точнее. Простите, места тут немного.

Лили захлебнулась воздухом: — О боже… Я чуть не спросила: ты что, вошёл в меня?..

— Технически — так и есть. Мы просто делим объём. Компактно, но искренне.

— Ты вообще слышишь, как это звучит?!

— Я старался без двусмысленностей… Но, да. Вышло объёмно.

— Вылезай. Немедленно.

— Не могу. Если вылезу — нас заметят. Конспирация накроется.

— Ты же мог пройти через стену?!

— А, точно… Простите. Забыл, что я призрак. Мне всего двадцать минут как... ещё не привык. Мой косяк.

— Я тебя сейчас придушу!

— Поздно. Мне это уже не грозит. — Или, если точнее: «не ощущается».

Лили срывается на шёпот-крик: — Ты чего вообще творишь?! Ты же... ты же во мне!

— Ну не специально же! У гроба, между прочим, скромная квадратура.

— Ты слышишь, как это звучит?!

— Я стараюсь… Я правда стараюсь выбирать формулировки без двойного смысла. Но, увы… снова объёмно.

Он замолкает на секунду, потом с конфиденциальным видом добавляет:

— Ну и… между нами, призраками — ну, почти призраками — я не люблю ходить сквозь стены. Там… щекотно.

— Щекотно?! — Лили вжимается в стенку. — Ты серьёзно сейчас?!

— Да. Будто кто-то шепчет тебе прямо в кости. Брр. Очень специфично.

— ААА! — Лили резко подаётся вперёд. — А ну выходи из меня!

— Не могу, — хихикает Лукас. — Если вылезу — нас тут же заметят. Мы же… инкогнито. Гробовая маскировка.

— Да. Будто кто-то щекочет под мышками. Очень неприятно.

— Мне сейчас призрак-ботаник читает лекции. Что там и как…в загробном мире…

— Просто делюсь опытом. Вдруг пригодится. Мы ведь теперь… своего рода коллеги по мраку.

— Спасибо, конечно, но я экскурсию в загробное — пока — не заказывала.

— Хорошо-хорошо. Всё. Тишина. — Просто потерпите меня чуть-чуть. Обещаю: ёрзать сильно не буду. Только слегка. Туда-сюда. Хи-хи…

— ЧТО?!

— Ну… я ж теперь часть вашей ауры.

— Я тебя в ауре закопаю.

— Мы уже закопаны. Так что — ты не вовремя.

Лили закрыла глаза и тяжело выдохнула:

— Если я выберусь отсюда — я никому об этом не расскажу. Потому что мне самой никто не поверит. Даже я себе.

— А я поверю, — спокойно ответил Лукас. — Мы теперь, как-никак… одногробники.

Глава 6. Печать надорвана

Дверь открылась.

Сначала — ничего. Только тьма. Плотная, вязкая, как смола. Генри сразу почувствовал, как воздух изменился — стал прохладнее, тяжелее, будто он вошёл в старый погреб, где даже тишина пахнет сыростью.

Он сделал шаг. Пол под ногами глухо отозвался, словно знал, кого пускает.

— Не отставай, — сказал Хозяин. Голос его стал тише, глуше, как будто звучал уже не отсюда, а изнутри... или через что-то.

— Смотри под ноги… — добавил он. — И ни в коем случае не наступай на цветы.

Генри глянул вниз. В тусклом свете он не увидел никаких цветов. Хотел было сказать об этом, но передумал. «Ладно… просто буду идти ближе к стенам», — подумал он.

Он поднял взгляд. Помещение было большое, залитое полумраком. Тяжёлые стены из чёрного камня уходили вверх, будто сама скала поднималась над ним. Где-то в глубине, на возвышении, темнел старый алтарь, обвитый корнями, похожими на высохшие вены. Свечи стояли прямо на полу, в нишах, на кованых подставках — и казалось, что они горят не от огня, а от чьей-то воли. Их пламя не освещало, а только подчеркивало тени.

Хозяин шагнул внутрь, глухо замычал — как корова, задумавшая философский трактат — и зажёг тонкую свечу. Она вспыхнула прямо из воздуха, будто от его дыхания. В ту же секунду чайник у него на груди зашипел — тихо, сипло, словно проснулся… и вспомнил, сколько жизней уже переварил.

— Ыииии-хаа… Прах луны упади на землю… Храм твой — в глубине… — забубнил Хозяин, покачиваясь вперёд-назад всем телом. Глаза его были закрыты, повязка сбилась, он кружил — не по кругу, а по спирали, закручиваясь, как водоворот, всё ближе к саркофагу в центре зала.

Генри застыл у порога.

«Он в порядке?.. Или это местная версия приветствия богам?..»

Внезапно Хозяин резко остановился. Прямо на полуслове. Замер. И начал… принюхиваться.

Сначала — воздух. Медленно, шумно, будто пил запах. Потом склонился ниже. Ещё ниже. Уже не просто нюхал — водил носом у самого пола. А затем встал на четвереньки и начал шарить руками по камню, как будто искал утерянную пуговицу вселенной.

И тут откуда-то донёсся звук. Чужой. Тонкий. Почти незаметный, но живой.

— Эмм… — осторожно начал Генри. — А… это… нормально?.. То, что оттуда… звук?

Он покосился на саркофаг. Тот стоял молча. Почти.

Но Генри услышал. Шёпот. Очень тихий. Будто кто-то говорил под водой. Или в подушку. Или сквозь гробовую тишину, которую лишь изредка нарушал Хозяин, ползающий по полу.

Он напряг слух. И вдруг…

— Лили?.. — тихо спросил Генри, вслушиваясь.

Он обернулся к Хозяину.

— Там кто-то… шепчет. Это… вообще нормально?

Хозяин, не поднимаясь с пола, ответил спокойно, почти буднично:

— Иногда боги говорят с нами. Иногда — сами с собой. Иногда мы говорим с ними. А иногда… просто забывают выключить тьму.

Генри нахмурился и сделал шаг вперёд. Его взгляд остановился на саркофаге. Из-под крышки, в узкой щели, что-то выглядывало.

Это был не камень. Не кусок ткани ритуала. И не элемент декора. Скорее — плед. Или рукав. Или край пижамы.

Знакомый. Слишком знакомый.

Он прищурился. Подошёл ближе. Да. Это была Лилина пижама. Или плед. Или… всё сразу. И, к его ужасу, она слегка шевелилась.

— Там кто-то есть… — прошептал он.

Теперь он слышал отчётливо. Шёпот усилился. Раздавались фразы, сначала неполные, потом — вполне чёткие:

— Не двигайся… — Если ты ещё раз вибрируешь… — Я сказал — не специально!

Это были голоса. Узнаваемые.Лукас. И Лили.

Генри широко раскрыл глаза.

В этот момент Хозяин, словно забыв обо всём, пополз к центру зала. Он замер у саркофага в напряжённой позе, прижавшись лбом к камню. Его пальцы царапали плиту, а губы бормотали что-то бессвязное — на стыке молитвы, детского стишка и мрачного заклинания.

Генри шагнул назад. Его тянуло к саркофагу, но одновременно хотелось спрятаться.

Он прикрыл ухо ладонью и попытался уловить каждое слово изнутри.

Теперь там шёл активный, хаотичный диалог:

— Убери локоть… — Это не локоть. — Тогда палец… — Это не палец!.. — Что значит — не палец?!

Генри уставился в щель, уже не сомневаясь:

— Да… Это точно они, — пробормотал он. — Ну конечно. Где же им ещё быть?..

И вдруг — резкий, внезапный подскок Хозяина. Он вскочил на ноги резко, нелепо, словно сломанная кукла, и застыл.

— Ты… ты видишь цветы?! Или любые растения?! — прохрипел он. — НА ПОЛУ?! ВОКРУГ?!

— Что?.. Какие цветы? — растерянно ответил Генри. — Тут только ваза в углу. Ну, свежие…там в ней, у саркофага. А на полу — ничего.

Хозяин затрясся.

Буквально. Как чайник, в котором вскипело всё сразу.

Он схватился за грудь, рот приоткрыл, глаза закатились, затряслись.

— Шоб луна на мне крест поставила… — выдохнул он. — Шоб луна на мне крест поставила…

— Копьё мне в зад — это случилось! — Шоб я ещё раз ослеп… — О Боже… нам всем конец… — О БОЖЕ… НАМ ВСЕМ КОНЕЦ!!! — повторял он, уже почти без воздуха.

Он хотел закричать. Очень хотел. Но голос не шёл. Вместо крика — только громкий, изломанный шёпот. Жуткий, как сквозняк в покинутом доме. И в этом шёпоте не было паники. Только осознание. Тихое, разрушительное.

Осознание чего-то такого, что лучше бы никогда не знать.

Он выдохнул ещё раз. Еле слышно. Почти шевеля губами: — Кто-то нарушил… круг. Печать надорвана…

И всё. Он сел прямо на пол. И замер. Как будто всё, что он когда-либо знал, вдруг потеряло смысл. А чайник на его груди зашипел. Долгим, протяжным свистом, будто в нём закипал не чай, а... затерянное пророчество. На теле чайника проступили как угли какие то руны и мерцали и чайник пыхтел как паровоз.

— А что с чайником? — осторожно спросил Генри.

Хозяин приподнял бровь, не оборачиваясь: — Что-что… — Если чайник шипит — значит, он прав. И вообще, запомни: чайник всегда прав. Хозяин медленно опустился на колени. Тяжело, с тихим скрипом суставов, словно старость лично напомнила о себе — именно сейчас, именно здесь, когда всё вдруг стало слишком реальным.

Свеча в его руке дрожала, пламя колебалось, отбрасывая длинные тени на каменный пол. Голос прозвучал неожиданно мягко. Почти ласково. Почти с тоской:

— Она… свободна. Абсолютно.

— Кто? — Генри склонился ближе, настороженно.

— Моя любовь, — произнёс Хозяин, не отрывая взгляда от саркофага.

— Ну… — Генри понизил голос, подбирая слова. — Ну, так и хорошо, что она свободна… да? Он сам не понимал, кого сейчас пытается утешить — человека, божество или оба сразу.

— Всё, — шепнул Хозяин. — Она вне досягаемости. Её… там больше нет.

Он сказал это с такой горькой уверенностью, как будто в саркофаге лежало не что-то призрачное, а всё, что когда-то делало его живым.

И в тот самый момент, будто в ответ, из саркофага донёсся новый звук.

Шёпот усилился. Стал разговором. Живым. Настоящим.

Генри застыл. Слушал.

— Фу, я так не могу… — И что тебе теперь не нравится?.. — Тут… тут шерсть. — Какая ещё шерсть?.. — Ты же призрак!

Он услышал, как кто-то фыркнул. Кто-то хрюкнул. Кто-то явно возмущался.

Генри медленно выпрямился, глядя на саркофаг так, словно тот мог вот-вот чихнуть.

— Как… — выдохнул он. — Как они вообще туда попали?.. Как это возможно?

Он обернулся к Хозяину. Но тот молчал. Смотрел в пустоту. И будто не слышал. Или — слышал слишком хорошо. Хозяин, всё ещё стоя на коленях, уставился в пол.

— Цветы… — пробормотал он. — Они… сложились сами. В вазу. Как?..

Он медленно покачал головой.

— Их нельзя было трогать… ни руками, ни даже взглядом. Они держали печать. Хранили секрет. Сюда никто не мог войти. Ни шагом, ни тенью. Ни с неба, ни сквозь стену. Только я…

Он замолчал, потом хлопнул себя ладонью по лбу.

— Или это я… Я, старый осёл, всё и сделал. Собрал. И забыл. Вот же дырявая башка… Голова как решето… Уже стала…

И тут чайник у него на груди вспыхнул паром — коротко, резко, с обидой. Он зашипел, будто плеснул ему на живот жидкой правдой.

Хозяин вздрогнул. Приподнял брови. И почти с надеждой прошептал:

— Значит… не я?

Он поднял глаза к потолку и пробормотал с облегчением:

— Слава тебе, бубен. Это не я.

И в этот момент крышка саркофага заскрипела.

Медленно. Не зловеще. Скорее — раздражающе по-бытовому, как будто кто-то изнутри пинал её ногой.

Генри застыл. Не от страха. Скорее — от изумления.

На его лице не было ни ужаса, ни паники. Только один немой вопрос:

«Как?..»

Как такое вообще возможно? Что в этом мире ещё подчиняется логике?

Крышка распахнулась.

И из саркофага, с воплем, вылетел Лукас.

Полупрозрачный. Развевающийся. В пледе, как в облаке. Лицо — наполовину настоящее, наполовину бестелесное. Глаза блестели. Изо рта — пена. И злость.

Он сразу начал тереть глаза.

— ПФФФФФ! ФУ, БЛИН! КОШКА!!! — заорал он, отскакивая в сторону и сплёвывая невидимое. — Кто, в здравом уме, кладёт шерсть в саркофаги?! Это что, версия мумии?! — Я чуть не подавился котом!

Он вылетел, как фантом на адреналине, пробежал пару кругов вокруг саркофага, потом заметил своё тело, стоящее у стены. — О, милый мой мешок с костями, иди-ка сюда…

Он вбежал в своё собственное тело, ровно как в автобус, который вот-вот тронется от остановки. Тело дёрнулось, будто проглотило душу. Закашлялось, встряхнулось — и ожило. — Всё, я тут! Живой! Больной, но живой! Хватит, вы меня задолбали — призраки, мёртвые кошки, духовные вибрации! Он натянул плед на голову, как капюшон позора, и понёсся по коридору, бормоча и проклиная всё вокруг: — Я не просил участвовать в этом квесте! Я просто ботаник! Я не шаман! Я не экстрасенс! Я НЕ ХОЧУ СНОВА В ГРОБ!!

Плед болтался за ним, как знамя беглеца от судьбы.

Хозяин поднялся. Молча. Долго смотрел в ту сторону, куда исчез Лукас. — Он… слегка вспыльчив, — заметил Генри, ошарашенно моргая. — Нет, — поправил Хозяин. — Он вернулся не полностью. Там осталась… половина. — Чего? — Генри застыл. Хозяин посмотрел на него, моргнул медленно — и с каменным лицом выдал: — Плед. Он забыл плед. На саркофаге лежал прозрачный, слегка дымящийся, зефирный плед.

Когда Лукас исчез в коридоре, в саркофаге повисла абсолютная тишина. Почти мир.

И тут — шевеление. Медленно, лениво, с усталым вздохом, показалась Лили. Волосы в беспорядке, под глазами синеватая тень, лицо — как у человека, который только что проснулся в автобусе и понял, что автобус — похоронный. Она огляделась. Потом зевнула и с абсолютной серьёзностью спросила: — А можно… я тут ещё полежу? Не хочу выходить. Попозже. Она потянулась назад, нашарила край крышки и, как будто на пляже, лениво подтянула её. — Тут, знаете ли… тихо. Никто не орёт. Спокойно.

Крышка заскрипела обратно. Хозяин среагировал мгновенно — вскочил, схватил крышку и остановил её на полпути: — Подождите! Нельзя закрывать! Это… ритуально неверно! — Честно? Ритуально — мне плевать, — фыркнула Лили. — У меня сегодня была свиданка с ботаником-призраком. В пледе. В гробу. С мёртвым — или нет, пока неясно. Мне бы просто… пару минут. Без сюрпризов. В тишине.

Хозяин застыл. Смотрел на неё, как на чудо, которое он не заказывал — но курьер всё равно доставил. — Ты… ты понимаешь, что вы нарушили печать?.. — А какие именно? — с усталостью отозвалась Лили. — «Не занимать гроб без прописки»? Или «не вступать в сожительство с духом без контракта»? Генри, всё ещё ошарашенный, подошёл ближе. — Лили… ты в порядке?

— Я в саркофаге. В платье мертвеца. Подо мной что-то шевелилось. Так что… да, Генри. Я в полном порядке. Сравнительно.

— А… Лукас?

— Сбежал. Как привидение с корпоратива.

Хозяин встал, покачиваясь, обернулся к Генри и прошептал: — Она… не должна была войти.

— Почему?

— Потому что саркофаг был закрыт не снаружи… а изнутри. Он замолчал на секунду, потом пробормотал с дрожью в голосе: — И как вы вообще сюда вошли?.. Как-как — с неба упала, конечно.

Они оба уставились на Лили. Она спокойно встретила их взгляды. — Всё. Отдых отменяется. Придётся вылезать. Опять…

Она села, словно в тёплой ванне, устало потянулась и зевнула. — Я бы сейчас… от хорошего кофе не отказалась.

Хозяин тут же расправился и словно озарённый ответил с почти церемониальной важностью: — Кофе — зло, дитя моё. Но чай… чай у нас всегда.

Он достал из-за пазухи тот самый шипящий чайник. Оттуда поднимался дым, в котором едва угадывались очертания слов. Он аккуратно налил — сначала Лили, потом Генри.

Генри понюхал пар и с сомнением спросил: — А… это вообще безопасно?

— Это чай, — с вдохновением произнёс Хозяин. — Он знает дорогу. Даже туда, куда ты не хочешь идти.

Они пили. На секунду — абсолютный покой. Тишина. Только глотки, пар и тяжёлые вздохи.

Лили медленно покрутила чашку, вглядываясь в жидкость. — Ну… вкусно. И странно. Лили бросила на Генри внимательный взгляд:

— У меня губа не светится?

Генри нахмурился, пригляделся и медленно ответил:

— Светится... А, ну… у тебя тоже. Хм.

Пауза.

— Хотя, если честно, я уже не чувствую лица.

— …Я вообще не уверен, где у меня лицо.

И в этот момент Хозяин медленно поднялся. Поднял руки вверх и начал раскачиваться, будто маятник. Глаза его закатились, а голос перешёл в глухое, обрядовое бормотание: — Да будет сшита материя… да заговорят духи… да уйдут они в спираль… да сольются в суть…

Генри резко вскочил, в панике мотая головой. — Нет. Нет-нет-нет. Я знаю, что это! Я уже был там! Он замахал руками. — НЕ НАДО ХЛОПАТЬ! ПОЖАЛУЙСТА!

Но Хозяин будто не слышал. — Первый звук — для сна…

Он хлопнул один раз. Свет слегка померк.

Генри подскочил к нему: — Стой! Я только вернулся!

— Второй — для памяти, — торжественно произнёс Хозяин.

— Нет!!!

ХЛОП.

И наступила тьма — как будто кто-то просто выключил весь мир.

Глава 7. Утро недошаманов

Утро Три двери открываются почти одновременно. Генри, Лили и Лукас выходят из своих комнат. Генри — в юбке, с раскраской на лице и пеплом на лбу. Ожерелье болтается, взгляд — пустой, но смирившийся. Он выглядит как шаман, который и сам не рад своему посвящению. Лили — в халате, с волосами, как у ведьмы в процессе удара молнией. В одной руке — кружка с кофе. В другой — фен, выживший, но не победивший. Шнур болтается, как хвост поражения. Она зевает и говорит сквозь зубы: — Портал открылся. Я выжила. Фен — нет. Кто делает завтрак? Лукас выходит последним. Свежий. Выспавшийся. Довольный собой до возмутительности. Он оглядывает друзей и прыскает от смеха. Потом хохочет в голос. — Генри, ты будто стал спикером на симпозиуме шаманов! — Лили, ты выглядишь как розетка с личной жизнью! Он смеётся так, что аж слёзы наворачиваются. Вытирает их, выпрямляется. Гордо поправляет очки. — А я… — пафосно говорит он, — я просто спал. Без катастроф. Спал, как человек, ну почти. Разворачивается на каблуке. Пошёл по коридору уверенной походкой победителя. Спина прямая. Голова высоко. Очки сверкают в утреннем свете. И тут — из-под его пледа появляется хвост. Пушистый. Чуть светящийся. Двигающийся с грацией кота, которому всё позволено. Лили делает глоток кофе. — Эм… у тебя там... дополнение к образу? Лукас: — Что?.. — оборачивается. Хвост — вильк! Он поднимает край пледа. Замирает. — Это... — Это не мой хвост! — ЭТО НЕ МОЙ ХВОСТ!!! Он отскакивает, как будто увидел паука в трусах. — Он... он ДВИГАЕТСЯ! — Это хвост! — КОШАЧИЙ?! — У МЕНЯ ЖЕ АЛЛЕРГИЯ НА КОШЕК!!! Лили: — Ну... теперь у тебя аллергия на самого себя. Добро пожаловать в клуб. — Mуррр… — Он ещё и урчит! — Боже… я стал… ПЛЮШЕВЫМ! Лили, спокойно: — Не волнуйся. Если начнёшь метить территорию — мы тебя пристроим в зоомагазин. Генри: — Всё. Теперь у нас полноценная шаманская команда. — Шаман. Электроведьма. — И… кот в сапогах. Тьфу, в очках. — С кризисом среднего возраста.

Из глубины коридора донёсся голос Хозяина — глухой, как будто звучал из вакуума: — Теперь… вы стали теми, кем и должны были стать…

На секунду повисла тишина.

— Чудесно… — пробурчала Лили, пытаясь расправить волосы. — Всегда мечтала о такой причёске, от которой даже фен ломается. Она бросила взгляд на отражение в чайнике. — М-да… Видок у нас, конечно, так себе. Хотя… для этих мест, думаю, в самый раз.

Лукас в это время был настолько увлечён своим новым образом, что даже не заметил Хозяина. Хвост за его спиной вильнул одобрительно, как будто согласился.

И тут из кухни раздался другой голос — бодрый, чуть в нос, с акцентом кастрюль, тапочек и утреннего хаоса: — Ну что, завтрак готов! Спускайтесь, дорогие постояльцы! — Сейчас только умоемся — завтракать без лица не положено! Завтрак ждать не будет!

Генри потёр лоб, кивнул и буркнул, больше себе, чем вслух: — Ладно… сначала — еда. А потом приведём себя в порядок. Он посмотрел на друзей, вздохнул. — А дальше… идём. Куда бы нас ни занесло.

*** У барной стойки их уже ждала тётя Золя. Завтрак был накрыт: пузатый медный чайник пыхтел на плитке, бросая сердитые клубы пара в сторону кофеварки, как будто у них давняя вражда — не иначе как кошка с собакой, обречённые делить одну кухню. Булочки томно поднимались, шевеля бочками, что-то ароматное шипело на сковороде, а над всем витал запах корицы и лёгких подозрений. В воздухе стояла тишина утреннего ритуала — почти священного, почти опасного. Золя окинула их быстрым, профессиональным взглядом — будто проверяла: не прокляты ли с головы до пят. Про себя, отметила: «А, не есть ещё живые места». И спокойно сказала:

— Доброе утро!

Они садятся. Молча. Почти в священном ритуале — ждут переваривание реальности.

Генри, откусив нечто неопознанное, поднимает голову:

— А другие постояльцы вообще есть?.. Или мы тут одни на весь отель?

Золя не поднимает глаз от сковородки:

— Ну как сказать… — протяжно, будто мешает воздух вместе с кашей. — Есть, конечно.

— Фух… — облегчённо выдыхает Генри. — А то я уж подумал, мы тут в чистилище одни.

— Не "они", а "он", — уточняет Золя.

— В смысле… он?

Она бросает взгляд наверх, в сторону самого дальнего угла второго этажа, где свет, кажется, не горел уже вечность.

— Есть у нас один. Живёт… вроде бы. Какой у него номер — не помню. Да и... давно его никто не видел.

Пауза. Лёгкая, но ощутимая.

— Надо бы как-нибудь… проверить. Жив ли он.

Новая пауза. Короче, но гуще.

— Ладно, не будем о грустном, — резко сменив тон, Золя начинает наливать чай.

— Кто что будет? Говорите — сделаю: кофе, чай, укрепляющий от сглаза… — предложила Золя, уже готовая к любым капризам судьбы и постояльцев. — Мне кофе, — сказал Генри. — Хотя, если честно… можно и покрепче. После такой ночки впору уже виски заваривать. — А я буду… — протянула Лили, прищурившись, будто выбирала зелье, — латте с корицей, мускатным орехом и каплей… ну, чего-нибудь, что помогает не сойти с ума.

— Миску молока, пожалуйста. Тёплого. Только не из пластиковой посуды — она пахнет... неправильно. Лучше из стеклянной. И… прожаренного тунца. Без соли.

Тишина.

Лили медленно повернулась к нему: — Прожаренного… тунца?

— Ты сейчас озвучил меню кота, или мне показалось?.. — уточнил Генри.

Лукас моргнул. Хлопнул глазами, как лампочка, неуверенная, включена ли она. — Что?.. Нет! Я сказал… зелёный чай! Просто чай!

Он схватился за голову. Хвост вильнул — довольный, самодовольный, как будто только что заказал идеально сбалансированный завтрак.

— Он… он начинает управлять моим ртом! Или мыслями! — выдохнул Лукас в панике. — Даже с этой… абсурдной научной точки, где мы сейчас, и я всё это осознаю… ну, по крайней мере, пытаюсь… — с любой точки зрения всё должно быть наоборот! Это я должен вилять хвостом… а не хвост — мной!

Он замолчал. Моргнул.

— Етресните меня бубном… — добавил он уже почти шёпотом, с обречённой искренностью. — Завтра я проснусь с ушами… НЕТ! С усами! И… свернувшись калачиком в углу?!

Он вскочил и бросился кружить по комнате, отчаянно пытаясь поймать хвост. — Да стой же, тварь! Это не хвост — это насмешка эволюции!

Он крутился, хватая воздух за спиной, как будто ловил ускользающую репутацию.

Лили сделала глоток, медленно повернулась к Генри и задумчиво произнесла: — Говорят, можно вечно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течёт вода… Она замерла на секунду. — …и… забыла, что там третье. А, да. И как Лукас пытается поймать собственный хвост.

Генри вздохнул, чуть улыбнулся и, глядя на вертящегося друга, добавил: — А знаете, в этом есть что-то философское. — Ты всегда гоняешься за тем, что уже часть тебя.

— С этим нужно что-то делать… Мы теряем друга, — мрачно сказал Генри, наблюдая, как Лукас кружит по комнате, стараясь поймать собственный хвост. Словно кот, который впервые заметил, что у него вообще-то есть хвост, — и решил срочно выяснить, что это за подозрительная штука, которая всё время за ним следует.

Лили зевнула, отложила кружку и спокойно взяла в руки фен.

— Знаешь, я тут подумала… Надо попробовать экзорцизм, — сказала Лили.

— Классика: ванна, вода, Лукас — туда, фен — следом. Ну, в розетку — сначала, конечно. В фильмах всегда помогает. Демоны всегда уходили из тела, — с вдохновением произнесла Лили, вертя в руках фен, как будто это был ритуальный артефакт.

— Короткое замыкание будет! Мы останемся без света! — резко сказал Генри.

Генри медленно поднял брови: — Лили… Там ведь и тело погибало. Помнишь?

— Серьёзно?..

— То есть… совсем погибало?

— Да. Навсегда. Там типа и демон уходил, и человек… с концами. Классика жанра.

Лили моргнула, перевела взгляд с фена на Лукаса, потом обратно. — Хм… ладно. Тогда отмена. Пока. Она аккуратно отложила фен, словно гранату без чеки. — Надо будет пересмотреть этот момент, — пробормотала Лили. — Вдруг была версия, где никто не умирает. Ну, кроме демона.

— Вы что там рихнулись?! — завопил Лукас, оглядываясь на них. — Какой экзорцизм?! Я вообще-то ещё живой! Временно хвостатый — но живой!

— Ладно-ладно… — примирительно подняла руки Лили. — Есть вариант понаучнее. Сто процентов рабочий.

Она сделала глоток кофе, облизала губы и, приняв академический вид, продолжила:

— Я как-то читала в журнале… «Космо…» — она замялась. — Не помню, как дальше. Что-то про науку. Или... неважно. В общем, это было в салоне красоты, там на столике всегда лежала куча таких журнальчиков — очень интересные.

— Боже… — простонал Лукас, закрывая лицо руками.

— Вот! — оживилась Лили. — Там был раздел «Паранормальное». Очень авторитетный источник, между прочим.

— Авторитетный… в салоне красоты?! Ну-ну… — пробормотал Лукас.

— Да! — уверенно кивнула Лили. — Если в тебя кто-то вселился — помогает только огонь. Там даже картинка была: пентаграмма, свечи и мужик с поджаренными бровями. Всё прямо как в нашем случае. Ну, почти...

— Так что… будем поджаривать мои брови? — осторожно уточнил Лукас.

— Да нет же, — отмахнулась Лили. — Это... аллегория.

Она кивнула, будто поставила точку в серьёзной научной дискуссии.

— Рубрика называлась «Почти доказано наукой».

— Почти?! — взвыл Лукас. — Это как «почти не сгорели брови»?!

— Это было в разделе с гороскопами? — невинно уточнил Генри, поднося чашку ко рту. — Или сразу под ним? Он улыбнулся, как будто всерьёз заинтересовался научной достоверностью источника.

Лили фыркнула:

— Ну хватит шутить… Мы так к очищению не приблизимся.

Она замолчала, задумалась, уставившись в точку.

— Слушайте, я помню, там было... — пробормотала она, сжав губы. — Сейчас, дайте вспомнить…

Лили замерла, потом хлопнула себя по лбу.

— Вот!

— Шаг первый: развести костёр. Шаг второй… привязать. Обвести мелом. Выкрикнуть имя демона три раза…

— Я просто хочу поговорить! — закричал Лукас, мечась по комнате. — Хвост, стой! Он бросился за ним, споткнулся о стул, но хвост увернулся с грацией обиженной змеи.

— Вы вообще себя слышите?! — завопил он, останавливаясь в центре комнаты. — «Развести костёр, привязать...» — да это же инструкция для ведьм! Он развёл руками и отчаянно оглядел друзей. — А я вообще-то мужского пола! Это ТОЧНО не сработает!

— Да мы же не тебя жечь собирались, а его. Ну... может, чуть-чуть. Чтобы демона хвостатого спугнуть. Совсем немного... ради науки, — успокаивающе сказал Генри.

— Мы просто хотим помочь. Ты ж нам как родной. Ну… почти, — невинно добавила Лили.

— Я вообще-то тут, здравствуйте! Я — учёный! Ботаник! — заорал Лукас, вскидывая руки.

Хвост тут же скрутился вокруг его запястья.

— Чёрт, он снова это сделал! — простонал он.

Он замер, ошеломлённый, потом медленно обвёл друзей взглядом.

— Посмотрите на себя! — вскипел Лукас. — Одна — с прической, как после поцелуя в засос с розеткой, и спит в обнимку с феном! — Второй — шахтёр, припудренный в юбке, у которого на голове торчат обгоревшие перья, как после взрывного ритуала! — Себя сначала спасите!

Повисла пауза.

Лили медленно отхлебнула кофе. Поставила чашку.

— Зато красиво, — буднично сказала она.

Генри только кивнул, как будто спорить было уже бессмысленно.

Лукас тяжело опустился на стул. Его взгляд уткнулся в никуда.

Хвост мурлыкнул.

— Предатель… — простонал он. — Боже, с кем я связался…

Генри потянулся к чайнику, зевнул и, почесав щеку, вдруг спросил:

— Ну ладно… А кто вообще что-нибудь помнит о нашей… очень яркой ночи? Что было-то, а? — спросил Генри, зевая и потягиваясь. — Да всё было ОК, — лениво протянула Лили. — Главное — я нашла номер. И я точно знаю, что это за номер. Она потянулась за кружкой. — Это архивный шифр. Его надо искать в мэрии. Сделала глоток и добавила, словно между делом: — А всё остальное… было как квест. Немного сумасшедший. Немного с пледом. Немного с хвостом. Но, в целом, нормально.

— Я помню, — мечтательно отозвался Лукас. — Там была шикарная женщина. Просто неземная. С ожерельем из… глаз.

— А чего ты тогда вылетел из саркофага, как ошпаренный, и кричал: «КОШКА!»? — нахмурился Генри. — Ты же вроде как был призраком. А призраки, насколько я понимаю, ничего не чувствуют… Или я что-то упустил? Я, конечно, не эксперт по потустороннему. — Нет-нет, ты прав, — кивнул Лукас. — Я тоже так думал… что чувства остаются в теле. — Но… в прошлый раз я тоже что-то почувствовал, — пробормотал Лукас.

— В прошлый раз? — Лили подняла бровь. — Ты это так говоришь, как будто на базар за картошкой сходил.

— Сколько раз ты вообще был призраком? — добавила она, прищурившись.

— Ну… я ещё был в девочке, — Лукас задумался. — Где ты была… Там всё сложно. Там была… моя училка. Инквизиторша. Или неважно. А потом был кинотеатр…

— Лукас, ты в порядке? — перебила Лили. — А то несёшь какой-то бред.

— Да знаю, — пожал плечами он. — Просто мы все в этом бреду... Разница только в том, кто насколько глубоко в нём увяз.

— Надеюсь, это был последний раз, когда я был призраком… — задумчиво протянул Лукас. — Хотя, если честно… мне даже понравилось. Весь такой прозрачный, лёгкий… невесомый. Сквозь стены ходил…

Он на секунду замолчал, как будто что-то вспоминая.

— Ну ладно, не будем о грустном. О чём я там?.. Ах да, так вот...

Он поёжился и заговорил чуть тише:

— Просто каждый раз, когда я становился призраком… спустя какое-то время как будто возвращался. В тело. И вот тогда — всё снова начинал чувствовать. Он провёл рукой по лицу. — Как будто… я был в аренде. Типа, призрак на прокат.

Он поправил очки — на всякий случай, словно проверяя, не сползли ли ощущения.

— Графиня, — добавил он после короткой паузы. — Её вроде все так называли.

— А ты помнишь, как Хозяин хлопнул два раза? — нахмурилась Лили, прищурившись. — А что было потом?.. Ты вообще что-нибудь помнишь?

Повисла тишина.

— Тьма! — резко, почти выкриком, произнесла Золя.

Все замерли. Даже хвост спрятался под стойку.

— Ну да… — тихо подтвердила Лили. — Она права. — Да, потом была… тьма, — эхом откликнулся Лукас.

— Так я ничего не помню, — моргнул Генри, озадаченно глядя в чашку.

— Тьма! — повторила Золя ещё громче, с надрывом.

Она не смотрела на них. Слова словно лились сами, как будто откуда-то извне:

— Зло — на воле. Древние печати. Призраки любви. И та самая Графиня…

Она может быть кем угодно: легендой, духом, матерью кошки… Или — отражением сейчас… в чайнике.

Повисла пауза. Все трое будто бы одновременно посмотрели на свои кружки.

— Эм… — протянул Лукас, хмурясь. — А смотрите, я сначала не заметил… А почему все зеркала завешаны каким-то тряпьём?

— Потому что она приходит из них, — тихо, но устрашающе произнесла Золя. И на секунду показалось, будто в комнате стало холоднее.

— Ну знаете… — Лукас натянуто усмехнулся, стараясь казаться равнодушным. — Для меня это не новость. Я с ней, собственно, и познакомился. В зеркале. Он замялся. — Хотя… было как-то странно. Это было вчера. До всего этого.

Генри нахмурился, словно что-то пытался сложить в голове.

— А я помню, — сказал он медленно. — Там, у саркофага… Хозяин страшно ругался. Прям в бешенстве был. Из-за каких-то цветов. Ногами по полу стучал, а чайник пыхтел как ненормальный — как будто это были не простые цветы, а кто то его урожай затоптал..

Золя, не поднимая взгляда, спокойно произнесла:

— Знаете, почему в том зале всегда были свежие растения?..

Повисла тишина. Чуть громче зашипел чайник.

— Потому что каждое из них — это печать.

В этот момент Лукас медленно отрывает взгляд от бутерброда.

Генри замирает с чашкой у губ — как будто боится сделать глоток, чтобы не нарушить тишину, в которой даже молчание казалось громче слов.

Золя продолжает — спокойно, ровно, будто рассказывает не впервые:

— Было их двадцать девять. И ещё половинка, — сказала Золя. — Вечный ученик. Он так и остался наполовину — ни туда, ни сюда.

— А почему вечный? — прищурилась Лили. — Что, не сдал зачёт?

Золя едва заметно кивнула.

— Его материя была… любовь. Не просто слова. Не эти розовые разговоры «про чувства», а настоящая. Чистая. Без изъяна. Та, что рвёт сильных — и ускользает от мудрых. Та, которую никто так и не смог укротить.

Только она — одна — не поддавалась.

Ни силе. Ни времени. Ни смерти. Никто из шаманов не смог стать полноправным повелителем этой материи. Они владели всем: гневом, огнём, водой, временем… даже смертью. А любовь...

Она не подчинялась. Ни формулам. Ни травам. Ни заклятиям. Он остался учеником. Единственным. И — последним.

Тишина. Все, словно восковые фигурки, застыли у стойки…

— Шаманы, — произнесла Золя, будто пробуя слово на вкус. — Настоящие. Каждый из них отдал свою силу. Свою стихию. Своё растение. — Их никто не трогал. Они сами… запечатались. Чтобы удержать её. В кругу своих растений-душ. Как в заколдованном венце.

Генри, нахмурившись, спросил: — А почему всё-таки… двадцать девять с половиной? Ну, не тридцать, не двадцать восемь…

Золя хмыкнула: — А вы, я думала, давно догадались. Лунный цикл. 29,5 дня. Вот поэтому. — А-а-а… вот та «половинка», что почти хромая? — уточнил Лукас. — Ну да, — кивнула она. — А вы что думали?

Лили протянула, прищурившись: — А мы думали… вы тут просто чайком балуетесь. Ну, таким… очень серьёзным.

Золя усмехнулась и кивнула в сторону таблички: — Вот кому-то из нас это и пришло в голову. Назвать отель в честь лунного круга и недошамана. — Идеально. — Генри вздохнул. — Так всё и началось.

Пауза. Потом вдруг, будто между делом, Золя спрашивает:

— Ну вот как вы думаете, почему эти растения столько лет живые?.. Свежие, будто только срезаны?

Повисает молчание. Чайник на плитке чуть шипит — будто сам знает ответ, но не хочет его говорить.

— Кого?.. — шепчет Лили.

— Её, — тихо отвечает Золя. Будто даже это слово — уже слишком.

— Ту, что не забыла. — Ту, что любила. — Ту, что… мстила.

— И что?.. — еле слышно спрашивает Генри.

Золя опускает взгляд.

— А вы… собрали их. Все.

Генри роняет ложку. Звук гулко разносится по залу. Лукас машинально отодвигает вазу с цветами чуть подальше от себя.

— А она?.. — хрипло спрашивает он.

Золя говорит медленно, без выражения:

— Она теперь не там. Она — где-то здесь. Может, в вас. Может… в ком-то из нас. Пока, конечно, не докажут обратное…

Тишина. Гулкая, вязкая. Даже чайник замер.

И тут — ПАЦ! Хлопок в ладони — громкий, резкий. Все вздрогнули. Даже тётя Золя чуть отшатнулась.

Сзади, у двери, стоял он. Сын Майкла.

Золя фыркнула сквозь сжатые губы: — Вот дьяволёнок… знает, когда подловить.

Он улыбался. Широко. Почти дьявольски. В руках что-то сверкало — маленькое, как детская игрушка… но с опасным, почти мистическим блеском. Он сжимал это, как сокровище. И молчал.

Генри осторожно протянул руку — как будто хотел поздороваться.

Мальчик взглянул на него, улыбнулся ещё шире и вдруг сказал: — А мама велела вас не трогать.

— Почему? — насторожился Генри.

— Потому что вы… уже тронутые.

Лукас поперхнулся чаем. Лили фыркнула. Генри прищурился: — У тебя, я смотрю, мама умная. Всё знает наперёд, да?

Он кивнул на то, что блестело в руках у мальчика. — А это у тебя что?

Мальчик чуть покрутил предмет в пальцах — и тут же спрятал за спину. Будто боялся, что его отберут.

Генри почесал затылок: — Слушай, может, дашь поносить?

— Нет, — серьёзно сказал мальчик. — Могу продать.

— Правда? И сколько? — Ну… триста. Баксов.

Генри фыркнул, скорчил гримасу. — Триста? За одно перо?.. — он посмотрел на остальных, будто ища поддержки. Но никто не сказал ни слова. Даже Лили выглядела заинтригованной. — Хотя… А в чём его сила? — прищурилась Лили. — Это просто… красиво, или ты что-то серьёзное?

Мальчик посмотрел на неё. Молча. Слишком спокойно — как для ребёнка. Пожал плечами: — Оно просто... знает.

— Что знает? — нахмурился Генри.

— Ну… кто что должен увидеть. Само решит, когда показать.

— Показать что? — уточнил Лукас, наклоняясь ближе.

Мальчик усмехнулся — почти по-взрослому. — Если перо захочет — покажет. А если нет… значит, вы ещё не готовы.

— Вот и поговорили… А у чайника, случайно, маленьких братьев нет?

Он снова сжал его в ладони. — Но я бы с ним не спорил.

Повисла тишина. Кто-то сглотнул.

Генри с тяжёлым вздохом отстранился и пробормотал: — Да тут даже дети с пелёнок загадками разговаривают… Провёл рукой по лицу. — Что за место такое?.. Каждый второй — либо с тайной в голове, либо сама голова — сплошная тайна.

Он повернулся к Золе: — Тётя Золя, оно правда магическое?

Золя хмыкнула, пожала плечами: — Кто его знает… Тут иногда чайники хором поют.

Генри вздохнул. — Ага… чайники поёт, зеркала оживают, у призраков аллергия на котов, а сами призраки вылезают из гробов… Он провёл рукой по лицу, усмехнулся. — А перья, значит, не могут быть магическими?

Он выпрямился, оглядел всех, как будто подводя итог: — А может, и правда. А может, и нет. Но если тут всё вот так работает… Почему бы и мне не стать шаманом?

Он замолчал на миг. Тише, почти себе под нос: — Мне все твердят, что я — никто. И каждый раз выбирают… быть никем. А я уже — выбрал.

Он достал из кармана мятые купюры, отсчитал, протянул мальчику: — На, малой. Триста. Постучал себя по груди: — Недошаман с пером — это уже почти настоящий шаман.

Он поднял голову — будто для величия. Или просто чтобы не смотреть никому в глаза. Обгоревшие перья в волосах слегка качнулись, как знамя.

— Да я тоже, — откликнулась Лили, встряхнув причёской. — Так и пойду. Буду первой в мире модной шаманкой.

— А мне особо и выбирать не приходится… — буркнул Лукас, бросив взгляд через плечо. Хвост посмотрел на него в ответ. Если бы у него был рот — он бы, наверное, улыбнулся.

Генри хлопнул себя по коленям, поднялся:

— Ну что, команда «полтора шамана», в путь. Вы все готовы к великому недошаманскому походу?

Лили закатила глаза, но уже с улыбкой:

— А у нас есть выбор?

Она оглянулась на зеркало, в котором мелькнуло нечто, потом на свой халат и фен.

— Подождите… может, всё-таки переоденемся?.. — неуверенно протянула она. — Ну… чтоб не выглядеть как… как мы.

Генри посмотрел на неё, потом на себя: юбка, бубен, перья, кофейное пятно.

— Да ну его, — махнул рукой. — В этом и фишка. Так и пойдём. В городе подумают, что мы свои. Смешаемся с толпой. Сто процентов.

Лили усмехнулась:

— Да, особенно с бубном…

— Главное — уверенно шагать, — сказал Лукас. — И не забыть, что ты — это ты.

— Да ладно… — фыркнула Лили. — Пошли.

Они двинулись к выходу.

Кто-то прихватил чашку. Кто-то — бубен. Кто-то — чайник. А кто-то — хвост. Хотя он сам по себе.

По пути Лукас что-то буркнул про молоко. Лили допила кофе. Генри украл последний кусочек тунца у Лукаса.

У стойки осталась только тётя Золя.

Она проводила их взглядом. Медленным, внимательным. И вдруг заметила:

— …А это ещё что?..

На хвосте Лукаса весело болтался розовый бант. Яркий, как на утреннике.

Золя прищурилась:

— Вот мерзавец мелкий… уже нашкодничал.

Она почти подняла руку, чтобы крикнуть:

— Лукас! Хвост!..

Но замерла.

Улыбнулась.

— Ладно… пусть. Пусть веселятся. На площади их встретят… как надо.

И вернулась к плитке.

Чайник на стойке тихо вздохнул.

***

Раннее утро. Город тянется, как тесто на пирог: пахнет хлебом, тревогой и туманом. Воздух густой, как суп — с привкусом пряностей и чего-то неясного, словно кто-то добавил в него ложку беспокойства. Каменная площадь дрожит от шагов. Пёстрые прилавки, торговцы, крики детей — всё замирает, будто сцена в театре, когда из тумана выходят ОНИ.

С рынка доносится дрожащий голос: — Кто-то идёт… из отеля! Они идут сюда!

Город впадает в панику. Ставни — хлоп. Таблички «Открыто» синхронно переворачиваются на «Закрыто». Голубь разворачивается в воздухе и исчезает в тумане. Машины резко срываются с места и исчезают в переулках. Люди разбегаются — кто в подвал, кто в магазин, кто просто орёт и бежит, не глядя, за угол.

На крыльце одного перекошенного магазинчика с надписью «МЯСО», углом вросшего в землю, мирно дремали две собаки. Увидев приближающуюся троицу, они взвыли, заскулили — и дали такого стрекоча, что пыль встала столбом, а сами, поджав хвосты, исчезли, будто увидели саму Смерть… в тапках. Улица пустеет буквально за секунду, как будто сам город втянул своих обитателей обратно внутрь себя. Троица останавливается в центре площади.

Тишина.

Ветер носил по площади пакет: «Спасибо, что выбрали нас», и банку «Тюлька в томате — минус 30%». Последние, кто не сбежал.

Из всего города не двинулся только один житель города. На открытом балконе второго этажа — мужик в спортивках. Пузо. Засаленное кресло. Майка растянутая. Бутылка пива на животе. В одной руке — чипсы, которые он жует вместе с пакетом, с яростью. — НУ, БЕЙ ЖЕ, БЕЙ!!! — орёт он в сторону телевизора.

— Да… — оглядывается Генри. — Наверное, всё-таки стоило переодеться. — Хотя есть плюсы, — добавляет. — Парковка свободна. — И очередей в магазинах нет, — кивает Лили.

ПЛЯМС. Яйцо прилетает Генри прямо в лоб. Желток медленно стекает по носу, как откровение.

Лили и Лукас переглядываются и захлёбываются от смеха.

— Это что, крещение? — хмыкает Лукас. — Ага. Только шаманское, — отвечает Лили, оглядываясь. — Похоже, проверяют, не демоны ли мы…

— И вам доброе утро, дорогие жители прекрасного города… — произносит Генри, не поднимая головы.

С балкона доносится крик: — ГОООЛ!!! А теперь ЖАРЬ их, как наших на ЕВРО!

Мужик вскакивает, размахивает руками, как тренер на последней минуте матча.

Лукас только успел выдохнуть от смеха над Генри — ШМЯК. Помидор прилетает ему прямо в щёку. Телевизор заорал ещё громче: — ДААА! БЕЙ УЖЕ!!! ГОООЛ!!! УРААААААААА!!!!! — Он даже не замечает, что город в осаде… — Лили поднимает взгляд. — Он вне времени, — констатирует Лукас. — Футбол — это параллельная вселенная, — кивает Генри. — А он, похоже, член клуба «Сведомые уже в пиве».

Лили бросает взгляд на крышу. Там дети дерутся за корзину с яйцами.

— Они что, делят очередь бросать в нас?.. — удивляется она. — Всё по пророчеству… — почти шепчет Генри с благоговейной интонацией. — Когда яйцо летит раньше слова — знай, оно скоро окажется у тебя на лице. — Генри, тебя, по-моему, конкретно шибануло тем яйцом, — качает головой Лили. — Интересно… — задумчиво говорит он, — а чем тебя будут крестить?.. ФЮХ — свист в воздухе. Лили инстинктивно скручивается, как кошка на автопилоте. — ОК. Что-то длинное и зелёное… — констатирует она.

ШЛЁП. Огурец летит в сторону Лукаса — но не долетает. Хвост выныривает из-под пледа и ловит его на лету. Резко, точно. Как хлыст. Или боевой змеевик.

Секунда тишины.

Лукас моргает. — Он… поймал огурец?..

Хвост гордо поднимает трофей. Изгибается. Будто кланяется публике.

— Ну вот, — хмыкает Лили. — Теперь точно ясно, кто у нас в команде с боевыми навыками.

Из ниоткуда раздаётся голос — почти пророческий, почти театральный: — ОНЫ НАСТОЯЩИЕ!!! МОЖНО ВЫХОДИТЬ… Ставни приоткрываются. Люди выглядывают. Улица понемногу оживает.

И вдруг — старческий голос, хлёсткий, как мокрое полотенце по спине: — ХУЛИГАНЬЁ!!!

Лили оборачивается. Из-за угла появляется старушка: потрёпанные тапки, платок на голове — как шлем у военврача, взгляд — как рентген с претензией. Идёт прямо к ним, словно на парад по случаю апокалипсиса.

— Вот-вот. Посмотрите на них. Где их родители?.. — бормочет Лили, пятясь чуть назад.

На полпути старушка замечает огурец в хвосте Лукаса. Хвост замирает, сжимает добычу крепче. Секунда напряжения. Кто-то моргнул — и всё началось.

— А ну отдай, зараза хвостатая… — шипит старушка.

И, не дожидаясь ответа, выхватывает огурец с боем — как будто спасает боеприпас из лап вражеской разведки. Хвост дёргается, сражается... но в итоге уступает, будто обиженный кот, у которого отобрали колбасу которую только, что стащил сто стола.

Она отходит на шаг, прижимает огурец к груди. — Всё переводят на вас ПРОДУКТЫ, паразиты… Яйца, помидоры, огурцы… — А этот я заберу. На салат. Затем, неожиданно, она подходит ближе, прищуривается, сжимает огурец, как свечку, и делает крест в воздухе: — Нечистая вас с миром и от дурного! — бормочет. — Да покинет вас, чего бы там в вас ни сидело. — Нас только что перекрестили… огурцом? — моргнула Лили. — Это огуречный экзорцизм, — кивнул Генри. — УХ, после такого в нас ни одна зараза не задержится. Наверное. Лукас поправил очки хвостом, вдавив их себе в переносицу. — Ну вот, теперь мы официально очищены. Осталось только печать на лоб и справку из потусторонней регистратуры. — Етресните меня бубном… — устало выдохнул Генри, глядя в небо. — Что вообще происходит?.. — Тебя уже треснули! И прямо в бубен! — крикнул кто-то из толпы. — ОК… Всё. Можно теперь просто в булочную?.. — Лили вытирает щёку. — Если нас туда вообще пустят… — вздохнул Генри.

Он повернулся к Лили: — Слушай, у тебя ведь был тот номер… С того листка, что ты вытащила в гробнице? — Ага, — кивнула она. — Я же говорила, это номер архива. — Прекрасно. Тогда идём. Прямо сейчас. Он расправил плечи, будто накинул на себя броню. — Надо выяснить, что за номер. И что там прячется. Пока не подвезли ещё боеприпасы — давим на педали.

Лили бросила последний, полный тоски взгляд на булочную. — Ну вот, опять. Только захотела мак… — вздохнула, подняла с пола фен и добавила: — Пошли, недошаманы.

— Надеюсь, в мэрии нас хотя бы не закидают яйцами… — буркнул Лукас. — Хотя, судя по всему, нас уже проверили. Там, наверное, и так в курсе, кто идёт… — добавил он, с тревогой оглядываясь вокруг.

Глава 8 Память или Забвение

Они шли по улице — Лили, Генри и Лукас — туда, где на фоне серого неба вырастало здание мэрии. На первый взгляд оно было просто старым, но держалось бодро — будто время прошлось по нему, но гордость осталась. Буквы на вывеске поблекли, но в них всё ещё теплился упрямый блеск — память о днях, когда слова верили в собственную важность.

Лили задержала взгляд — и ей почудилось, что здание смотрит в ответ. Будто узнало её.

Ветер подул со стороны мэрии — тихо, как осторожный выдох. Запах песка смешался с воском, сушёными травами и чем-то до боли знакомым. Лили что-то ощутила, и мир едва качнулся: цвета смягчились, звуки растворились, границы привычного поползли, впуская нечто забытое. Тело вспомнило раньше, чем разум.

Мэрия…

С этим словом воспоминания поднялись волной — как шторм, приближающийся изнутри. Она не сразу поняла, почему именно сейчас. Или поняла — но не захотела признавать. Может, просто хотелось удержать лёгкость тех воспоминаний ещё на миг. А может, дело было в тишине — той, что возникает, когда прошлое узнаёт тебя и застаёт врасплох.

Когда-то она работала здесь — «специалистом отдела культурного наследия», если по документам. А по-простому — архивистом. Позже её вообще стали называть «полевиком».

Работа, конечно, была вовсе не женской: грязная, тяжёлая, с бесконечными вылазками. Но Лили, как обычно, выбрала свой путь поперёк — всем, матери, отцу и даже здравому смыслу. Так и вышло: однажды решила, что будет археологом — и точка.

Кто-нибудь мог бы удивиться: — Подождите, разве Лили не архивист? Она же в бумагах сидела, при чём тут грязь? Да, по документам — архивист. Но в душе — археолог, которого однажды переименовали так тихо, что она сама узнала об этом случайно: ушла в вылазку археологом, а вернулась — уже архивистом.

Всё изменилось после той самой бумаги, которая пришла в мэрию: «СОКРАТИТЬ! Оптимизировать! Упростить!»

И бюрократы «повысили» Лили — на должность архивиста, вернее, младшего архивиста. Археолога платили больше, вот его и сократили. Должность ушла в историю, а Лили — в архив. Но на раскопки она всё равно продолжала ездить. Просто теперь её аккуратно «переставили табличкой вниз», вручили новое звание — и поблагодарили за понимание.

Выбор у неё тогда был богатый: либо соглашайся, либо иди искать работу в городе, где её не существовало. Она согласилась — особенно после обещания, что «через полгодика зарплату обязательно поднимут». Конечно, никто ничего не поднял. Даже близко. Проклятые оптимизаторы… Лили тогда была слишком наивна, чтобы это понять.

Это была её первая настоящая работа. Иногда приходилось лезть по уши в грязь — буквально: в полях, в ямах, где история пряталась под слоями глины и забвения.

На объектах мэр порой даже не узнавал её — хлопал по плечу и бодро объявлял: «Ну, парень, молодец!» Каждый раз Лили спокойно уточняла, что она не парень. Каждый раз он столь же спокойно делал вид, что услышал. Ну, раз уж для него она была «молодец-парень», почему бы и нет. Так и работала.

Работа была тяжёлая и совсем не из тех, что приносят радость: бесконечные отчёты, формальности, странные поручения… и начальство — отдельное приключение. Ты выкопаешь историю на свет, в прямом смысле слова, отмоешь, надеешься, что кто-то наконец увидит ценность — а в ответ услышишь пару дежурных слов и получишь акт на подпись. И снова — в архив.

Словом, это была не работа, а экспедиция в прошлое с элементами бюрократического идиотизма.

И, возможно, именно поэтому тот день запомнился ей так странно ясно — почти как лёгкий сдвиг в сознании. Будто там, среди папок и пыли, впервые что-то тихо шевельнулось внутри.

Голос внутри — едва слышный, не чужой, но и не совсем человеческий — настойчиво, почти доверительно произнёс: «Беги отсюда. Пока можешь».

А день не сулил ничего особенного. Раскопки, отчёты, голова в земле, потом душ — и снова бумаги, акты, подписи. Обычная рутина.

Лили шла в кабинет мэра с очередным докладом о раскопках и найденных артефактах. Но, подойдя к двери, замерла: в воздухе было что-то настороженное — будто здание затаило дыхание.

Она постучала. — Да-да, войдите, — откликнулся голос, глухо, словно из-под стеклянного колпака.

Дверь устало распахнулась, словно сама сомневалась, стоит ли впускать. Внутри было странно темно, хотя за окном стоял полдень. Жалюзи опущены; свет просачивался узкими полосами, превращая комнату в вязкий полумрак. Воздух был густ от воска и прелых трав — словно это не кабинет мэра, а маленькая часовня, где он исповедует граждан по расписанию. Взгляд скользнул по комнате, ища — где тут тот самый уголок для исповеди.

По дубовому полу зацокали каблуки. Лили шла, держа под мышкой толстую папку. На обложке — надпись выцветшими чернилами: «Битва на Высотах Киплинга» (вторая кавалерийская экспедиция против шотландских добровольцев; дату прикрывала её ладонь).

Чуть ниже, другим почерком, было приписано: Примечание. «Осторожно: юбочники опаснее, чем кажутся».

Внутри лежали отчёт об экспедиции и акт передачи находок в городской архив — а дальше, через комиссию… может быть, и в печать, на что Лили тайно очень надеялась. Тем более что каждый раз она просила редакцию указывать под статьёй самое важное: что она археолог, а не архивист. А уже после — в музей, на всеобщее обозрение. Среди находок — обломок знамени, несколько серебряных монет и странная, потёртая временем медная коробочка, похожая на портсигар. На крышке — герб, которого не существовало ни в одном реестре.

Он оставался загадкой.

Лили уже знала привычки мэра. Мягко говоря — «привычки». Каждый раз одно и то же: вежливые улыбки, притворная забота, и непременная просьба «закрыть глаза» на какую-нибудь мелочь — ради «благого дела», конечно.

Она знала этот номер наизусть. И знала цену его «благим делам». На этот раз она решила не уступать. Хватит — пора перестать играть по его правилам.

Вошла — настороженная, собранная, заряженная.

Мэр сидел за тяжёлым столом — каменным, с деревянными вставками. Настольная лампа отбрасывала дрожащий, почти живой свет — не электрический, а костровой.

На столе царил аккуратный беспорядок: стопки бумаг, коробка с рассыпанными скрепками, открытый нож для писем, чашка с кольцом засохшего кофе — след времени, как кольцо на воде. Он не любил кофе, но чашка стояла там всегда. Зачем — я так и не поняла.

Он что-то писал, скребя шариковой ручкой так усердно, будто это было гусиное перо. Голову он не поднимал — только один раз метнул короткий, колючий бюрократический взгляд из-под бровей. Точно так же смотрят на избирателей уже после выборов.

Мэр не просто подписывал бумаги. У него был целый церемониал.

На столе перед ним лежали не документы, а кости и домино, выстроенные в длинную извилистую цепочку — будто он гадал на судьбу города.

— Подождите минутку, мисс Лили, — пробормотал он, не поднимая глаз. — Вот… смотрите. Либо мост до школы, либо сама школа.

— Простите, что? — не удержалась Лили.

Он вздохнул, покачав головой так трагично, будто решал структуру Вселенной.

— Ну что тут непонятного? Если построим мост — дети смогут дойти до места, где будет школа, но учиться им будет негде. А если построим школу — дойти до неё они не смогут. Моста-то нет. Понимаете?

— Ну да, — сказала Лили с лёгкой иронией. — Теперь, конечно, всё куда яснее.

Он тяжело вздохнул, пожал плечами и взял две костяшки. — Ладно… пусть решает судьба.

Кости загремели, перевернулись — и результат застыл. Он посмотрел на них, как на приговор, и спокойно произнёс: — Мост.

Пауза. — Значит, учиться всё-таки не пойдут в этом году.

Пальцы у него дрожали, но голос оставался уверенным — будто у него сейчас был не домино-сеанс, а операция по спасению мира.

— И знаете, мисс Лили, сколько у меня таких задач? — он поднял на неё глаза. — Сотни. Рука уже устала кидать кости.

Лили чуть усмехнулась:

— Ну да… вам прямо не позавидуешь.

Он посмотрел на неё так, будто впервые за разговор действительно увидел человека, а не очередную папку:

— Не хотите побыть мэром немного? На следующую заявку?

— Нет, — сказала Лили коротко. — У меня и своей работы полно.

— Ну что ж, — кивнул он спокойно, с той обречённостью, которой обладают только люди, давно смирившиеся с собственным театром. — Тогда продолжаю. Кто-то же должен бросать эти кости.

Он поставил печать — неторопливо, с тем особым удовольствием, будто закрыл сделку не с бумагой, а с самим Создателем. Пауза. — Всё по правилам, — произнёс он и чуть улыбнулся.

Лили стояла молча. Всё это — домино, броски костей, самодовольный тон — казалось ей чем-то неуместным, почти безумным.

Мэр наконец откинулся на спинку кресла, достал шкатулку, свернул самокрутку из бог знает чего и закурил. Будто ничего не произошло, бросил короткий, строгий взгляд из-под бровей, снова.

На столе стояла пепельница в форме черепа быка. В ней — окурки травяных сигарет, сморщенные, будто застывшие в танце; одна ещё тлела, испуская тонкую нить канцелярского смога.

Он делал вид, что занят, что её приход ничего не значит. Но пальцы на мгновение застыли, едва он уловил надпись на папке — словно что-то там кольнуло внимательнее, чем ему хотелось бы.

Лили не выдержала первой:

— Господин мэр, — произнесла она, стараясь удержать голос в рамках официального тона.

Она стояла прямо, почти по-строевому, как на проверке на рассвете, и говорила отчётливо, с нажимом — будто каждое слово подлежало нотариальному заверению или уже прошло его.

— Согласно закону, артефакты должны быть внесены в реестр и переданы в городской архив, — произнесла Лили. Короткая пауза — и, словно ставя штамп: — Весь найденный материал. Без исключений.

Мэр хмыкнул — тихо, едва слышно — и наконец чуть шевельнул бровью. — Лили… дорогая моя. Вы же понимаете, что мне это можно не зачитывать. Я всё это знаю наизусть.

Он сказал это ровно тем тоном, каким говорят пустому стулу — лениво, почти с усталой снисходительностью.

— Ну, — добавил он чуть мягче, — раз уж хотите сыграть в протокол… продолжайте.

Он слегка качнул головой:

— Итак? По какому постановлению вы это цитируете? Напомните, пожалуйста. Чтобы я не вставал и не искал.

Лили выпрямилась ещё строже, будто вся сцена происходила в зале суда:

— Постановление № 214-Б, параграф третий. Все найденные артефакты подлежат немедленной передаче в архив до заключения комиссии.

Он тихо кивнул: — Прекрасно. Отличница.

Он поднял на неё глаза, прищурился: — А дальше что там? Вы ведь всё знаете, не так ли?

Лили чуть помедлила, но, не желая показать растерянность, ответила: — В особых случаях, по усмотрению администрации, допускается временное хранение артефактов на месте обнаружения — под личную ответственность главы. — Вот, вот, — перебил он мягко, почти ласково. — Сами всё сказали. — А глава администрации, как вы знаете… кто?

Лили молчала.

— Вот именно, — добавил он. — Вы — исполнитель. А я — тот, кто решает, что считать исключением.

Он наконец поднял глаза — и голос прозвучал мягко, почти заботливо, будто мэром был не он, а она.

— Да вы присаживайтесь, — сказал он и, к удивлению Лили, встал.

Прошёлся вдоль кабинета, слегка наклонившись, будто прислуживая — в этом движении было нечто показное, театральное: смотрите, вы у нас — дорогой гость.

Остановился, отодвинул стул, едва заметно кивнул.

Лили немного растерялась от такой обходительности, но всё же села.

Он вернулся на своё место, устроился, и, склонившись к столу, произнёс с лёгкой, почти уютной улыбкой:

— Ну что ж… давайте сначала. И, пожалуйста, выдохните, Лили. А то с таким напряжением вы чайник закипятите прямо в воздухе.

Она чуть опешила. Не сразу поняла — это шутка или предупреждение.

— Кстати… не хотите ли чаю? — добавил он. — Я? Нет, спасибо, — осторожно ответила она. — А я — да, — легко отозвался он и нажал кнопку на краю стола.

Из динамика раздался хрипловатый женский голос: — Да, сэр? — Чай, пожалуйста. И перца, и корицы — не жалей. — Сейчас, сэр… только акт от главного инженера допечатаю, — устало пробормотала Жанна.

Он театрально закатил глаза: — Боже… «Секретарь меня задери», кто здесь начальство, напомните?

Пауза, лёгкий треск в линии. — Конечно, вы, сэр, — сухо отозвалась она.

Он довольно усмехнулся, отключая связь: — Ох, эта Жанна…

Повернулся к Лили, расправил плечи, натянул на лицо свою фирменную, искусственно-доброжелательную улыбку: — Итак… на чём мы остановились?

— Давайте без ваших штучек, господин мэр, — резко сказала Лили, не давая ему начать. — Я знаю, как это бывает: сначала — улыбки, вежливость, комплименты… а потом — просьба вычеркнуть что-то из реестра.

Она уже знала, что будет дальше.

Когда ему что-то не нравилось — или, наоборот, нравилось слишком сильно — он доставал свою дурацкую печать «TOP SECRET». Ту самую, что придумал сам и заказал исключительно из тщеславия.

Поставит печать на акт — и всё: артефакты снова не уйдут в музей. А если не уйдут — не будет комиссии. А без комиссии — не будет денег. Не будет премий. Не будет признания.

И уж точно — никакого заголовка в газете: «Археолог Лили обнаружила…»

Всё ради одной гравированной глупости, которую он гордо зовёт «государственной тайной». И, конечно, в конце добавит своё любимое: — Ради благого дела.

И всё ради чего? Каждый раз одно и то же: он кричит — «Я нашёл это!», а на деле там оказывается лишь скопище тараканов — в его голове.

Лили вынырнула из своих мыслей, не сразу поняв, что он о чём-то спрашивает. Ответ сорвался машинально, первое, что пришло в голову: — Конечно, — произнесла она вслух, устало. — Всё по вашим правилам должно быть.

Мэр чуть улыбнулся краешком губ: — Правила — это порядок, мисс Лили. Он выдержал паузу и добавил тихо, с удовольствием: — А порядок — это я.

На поверхности стола лежал какой-то артефакт — вытянутый камень с прожилками, похожими на следы ожога. Мэр медленно взял его, повертел в ладони, будто рассматривал не предмет, а собственное отражение внутри него.

— Интересная вещь, — произнёс он негромко. Голос звучал рассеянно, будто говорил не с Лили, а с самим собой. — Вот ведь… просто камень. А внутри — будто что-то дышит.

Он усмехнулся: — Мы же с вами любим, когда вещи дышат, правда?

С этими словами он, всё ещё крутя артефакт в пальцах, поднялся и неторопливо подошёл к окну. Ладонью приподнял жалюзи — лишь на тонкую щель — и посмотрел вдаль, туда, где серое небо безжизненно висело над площадью.

Мгновение он стоял молча. Затем медленно обернулся к Лили — и впервые посмотрел на неё по-настоящему, без игры, без театра. Его взгляд стал холодным, цепким — таким, от которого воздух в комнате будто потяжелел. Голос стал тише, почти шёпотом — и звучал так, будто обращён не к ней, а к чему-то глубже:

— Иногда… правила мешают дышать полной грудью, мисс Лили. — А некоторые артефакты… дышат слишком громко. Их могут услышать другие.

Он поднял глаза. — Этот город держится на том, что скрыто, — сказал он, глядя прямо в неё. — Иногда лучше, чтобы бумаги оставались пустыми. Он сделал короткую паузу. — А некоторые артефакты стоит закопать ещё глубже, чем там где их нашли.

Лили растерялась: — Простите, что?

Мэр медленно откинулся в кресле. Из его лица ушла вся чиновничья усталость — испарилась, будто маска, ставшая ненужной. — Система, — произнёс он ровно, без тени эмоций, — верит в себя сильнее, чем в людей.

— Я вас не понимаю, — сказала Лили.

Он улыбнулся коротко, почти ласково — так улыбаются взрослые ребёнку, которому лучше не знать лишнего: — Ну и хорошо. На данном этапе это даже к лучшему.

Он замолчал. Будто поставил точку не в фразе, а прямо в воздухе между ними.

Потом он вдруг легко, почти непринуждённо усмехнулся: — Итак, давайте начнём.

Он потянулся, хрустнул пальцами — громко, почти демонстративно, будто возвращал себе роль хозяина кабинета. — А то сегодня ещё в баню собирался. Там теперь пар с корицей подают… ух, люблю всё с корицей. А вы?

Лили сидела неподвижно, словно мраморная статуя — белая, твёрдая, холодная. Она знала, что он издевается.

Он уловил её ледяной взгляд и, легко, почти весело, добавил: — Ну хорошо, давайте. Что у вас там?

Лили открыла папку, собираясь начать, и в этот момент в дверь постучали.

Вошла женщина в сером переднике, молча поставила на стол поднос с чашкой. От неё сразу потянулся густой пар. По комнате поплыл запах всё той же корицы… и чего-то ещё, тёплого, упрямого, как воспоминание.

— Вот теперь можно и о серьёзном, — сказал мэр, не поднимая глаз.

Он взял кружку, подул на чай и сделал глоток — не столько пробуя вкус, сколько будто проверяя настроение напитка. Словно ждал, что чай подскажет, как дальше вести разговор.

— А что это у вас за старая, надорванная бумажка?.. — лениво протянул он, кивнув на жёлтый лист, торчавший из папки. — Пахнет архивом… и приключением.

Он прищурился, снова тихо отпил чай.

— Интересно… интересно…

Лили опустила взгляд. Она аккуратно вынула один лист из папки и, прежде чем заговорить, на секунду задержала дыхание — будто собиралась нырнуть под воду.

А затем произнесла — ровно, почти торжественно:

— Дело номер GT-142307. Рапорт двух дозорных… с той самой битвы на Высотах. С нашей стороны.

Слова прозвучали так, будто она не просто читала документ, а впускала его в себя, становилась частью той бумаги, в которую когда-то впиталась чья-то история.

Пауза. Бумага в её руках едва заметно дрогнула.

— Мы смогли восстановить его. Частично.

Она открыла папку. — Мы нашли целую книгу — протоколы дозорных. Прошитые, проштампованные.

Она пролистнула несколько страниц. Старый протокол хрустнул в пальцах — пожелтевший, с расплывшейся печатью.

— Сразу хотела бы сказать… здесь есть кое-что странное, — произнесла она тише. — В книге — любопытная запись.

Лили провела пальцем по краю листа: — Видите? Печать и номер рапорта на месте. Всё официально.

Она подняла второй лист. — А этот… лежал отдельно. Края обуглены. Бумага мятая, словно её пытались стереть.

Мэр кивнул, отпивая чай с ленивой внимательностью: — Читайте, пожалуйста. Я слушаю.

Лили раскрыла рапорт: — «Накануне сражения, при вечернем дозоре, двое солдат — Майк и Эмануэль — направлялись, по их словам, на северо-запад от Высот. Обычный обход. Когда сумерки уже коснулись земли, они заметили на холме женщину. Босую. В старинном платье — будто из другого времени. И стояла она не одна. С кем-то разговаривала…»

— Ну и что? — перебил мэр, прихлёбывая чай. — Что в этом такого странного?

Лили метнула в него взгляд. Голос стал чётче, твёрже: — Можно я всё-таки договорю?

Он пожал плечами, усмехнулся, сделал приглашающий жест: — Прошу.

Лили продолжила, не отрывая взгляда от бумаги: — «Когда солдаты подошли ближе… она оказалась почти прозрачной. Они клялись, что сквозь неё было видно склон. А перед тем, как исчезнуть… …она подняла руку и протянула вперёд нечто — небольшой светящийся камень».

Пауза.

— Какой камень? — тихо спросил мэр. Не насмешливо. Не играет. Почти шёпотом.

Лили опустила взгляд на лист и прочитала:

— «Когда дозорные подошли ближе — она взглянула на них своими синеватыми глазами… и исчезла. Они двинулись к тому месту. На месте, где она стояла, земля была горячей, как от костра.»

Мэр слушал, не перебивая. Только пальцы на амулете едва заметно дрогнули.

— Женщина на холме… — повторил он тихо, почти для себя.

Он подошёл к креслу, тяжело опустился, откинулся на спинку и хмыкнул. Раздражённая усталость проступила в голосе:

— Надеюсь, вы не собираетесь бежать к этим вашим… шарлатанам с этим докладом. — Чтобы опять вышла статья. Опять паника. Опять слухи. В прошлый раз, между прочим, из-за одной вашей публикации в этой… местной правдивой газетёнке, — он сделал пальцами кавычки, — я чуть креслом не поплатился!

Он воздел глаза к потолку, почти трагически:

— И всё потому, что кто-то решил предать огласке вещи, которые прекрасно чувствовали себя под грифом «TOP SECRET».

— Я свою работу делаю, — холодно сказала Лили.

— А дальше… дальше — это уже не моя зона ответственности.

Он фыркнул, но без злобы — больше от нервного бессилия.

— Если бы каждый просто делал своё дело, — пробормотал он, — всё бы здесь давно было в порядке. Ну или… хотя бы притворялось порядком.

Он выдохнул, но взгляд оставался цепким, холодным.

— Знаете, мисс Лили… давайте в этот раз ничего не будем публиковать, — произнёс он мягко, но с таким прищуром, что это звучало совсем не как просьба, а как предупреждение. — А то я уже чувствую: у этой истории… не самый приятный запах.

— Но город должен знать всё! — не выдержала она. — Люди должны знать правду!

Он чуть усмехнулся. Его взгляд скользнул в сторону, будто он видел этот «город» в каком-то своём, особом, мэрском измерении.

— Город… — тихо повторил он. — Должен… знать правду, говорите?

Вдруг он запрокинул голову и рассмеялся — коротко, ломко, с надрывом. — О боже, Лили… дитя моё, — выдохнул он, наклоняясь ближе. — Я вам не дядя. Я вам...

Он резко прервал её попытку возразить и перешёл на холодный, властный тон: — Послушайте. Кому нужно что знать — и когда, — решает один человек. И этот человек — я.

Он выдержал паузу. Глаза впились в неё. — И знаете почему? Потому что только я знаю, какую правду этот город способен пережить.

Она встала и не отводила взгляда.

— А может, не город боится правды, а вы? Потому что именно она не даёт вам спать.

— Ой, только давайте без конспирологии, — сказал он с натянутой усмешкой. — Да что ж у вас за такие намёки? Давайте дальше…

Лили раскрыла следующую папку. — Я изучила хроники того сражения, господин мэр, — сказала она. — С цифрами там что-то не сходится.

Мэр поднял глаза лениво, будто из вежливости, а не интереса. — Цифры?

— Да. По отчётам, — она перевернула страницу. — Шотландцев было втрое больше. Орудия, кавалерия, даже поставки из метрополии — всё было на их стороне. И всё же они проиграли. За два часа. Практически без потерь с нашей стороны. Это невозможно.

Она провела пальцем по строчке старого рапорта — выцветшей, с пятнами от чернил и жира: — Вот, послушайте… Это уже не сухой протокол, а подлинная запись летописца того времени. Он описывал саму битву.

Мэр приподнял бровь, медленно потянулся вперёд: — В оригинале сохранилось? — Да, — ответила Лили. — Частично. Текст древний, местами сильно повреждён, но читается. — Дайте сюда, — неожиданно сказал он. — Я хочу сам.

Лили моргнула — удивлённо, но без споров — и протянула ему лист. Он взял его неожиданно бережно, снова поднялся и прищурился, изучая текст.

— Удивлены, мисс Лили? — заметил он, не отрывая взгляда от бумаги.

— Немного, — призналась она.

— Не стоит, — отозвался он. — Я ведь окончил факультет филологии древних языков. Мы там пытались разговаривать на языках, которые давно перестали отвечать, — он улыбнулся уголком рта, почти ностальгически. — Когда-то мечтал заниматься расшифровками… пока не понял, что гораздо проще переписывать реальность.

Он усмехнулся снова — чуть тише, чуть горче.

Провёл пальцем по строкам, будто прислушиваясь к ритму слов, и, не опуская листа, начал читать вслух. Голос стал низким, чуть хриплым — таким, каким говорят люди, вытаскивая из памяти что-то давно забытое. Он медленно пошёл по комнате взад и вперёд, как будто шаги помогали ему входить в историю глубже.

«…И в той день, егда над Высотами Киплинга возглас бысть — возрыдаша волынки, яко трубы воинственныя. И звук тот бысть привычен и утешителен: знали воини, яко с песнью идут на брань, и всяк вдох наполняшеся надеждою людскою. Но не устоя глас сей — затмён бысть Гулом оглушительным, не яко ветром, ни пушками, ни криками живых, ни стоном мёртвых. И помрачися небо, и не облаки то быша, но тьма сама сниде из ничтожеств. И молнии беззвучныя рассекоша воздух, и древеса взываху, яко волцы в нощи. И глаголаша потом людие: земля дышаше, а воздух — светился.»

Он дочитал и замолчал. Глаза у него чуть потемнели, голос опустился на полтона:

— Любопытно… очень. Почерк явно неканцелярский — боевой. И язык… живой. Даже слишком.

Он поднял взгляд на Лили:

— Знаете, мисс Лили, мне всегда нравилось, когда слова пахнут прошлым… и искренностью. Тогда они были честнее.

— А теперь, будьте добры, прочтите перевод. Хочу убедиться, что я всё правильно понял. Некоторые слова, не переводятся — читайте их как есть.

Лили кивнула, расправила бумагу и прочла:

«…И в тот день над Высотами Киплинга возглас был — завыли волынки, яко трубы войны. Звук тот был привычен и утешителен: знали вои, что с музыкой идут на бой, и каждый вдох наполнялся надеждой людскою. Но вскоре сей глас затмил «Гул» оглушительный — не схожий ни с ветром, ни с пушками, ни с криками живых, ни со стонами мёртвых. И потемнело небо, и не тучи то были, и тьма сама спустилась из ничего. Беззвучные молнии рассекали воздух, и деревья взывали, яко волки. И глаголали потом люди: земля дышала, а воздух — светился.»

Она подняла взгляд. Мэр, не спеша, сложил лист и вернул его ей. — Да… — произнёс он негромко. — Всё верно. Странное чувство… будто я когда-то уже это читал. Или… писал. Мэр некоторое время молчал. Потом поднял взгляд, слегка усмехнувшись — не насмешливо, а так, будто примерял маску. — Любопытно, — сказал он негромко. — Удивительно, как легко из хроники рождается миф. Стоит лишь добавить немного тьмы — и вот уже легенда, готовая кормить весь город. Прям как во время избирательной компании… Лили спокойно встретила его взгляд. — Это не миф, — твёрдо сказала Лили. — Это писал летописец. Он видел, слышал, чувствовал, записывал.

Мэр чуть усмехнулся, вернулся к креслу и откинулся на спинку.

— Летописец, архивист, журналист-фантаст… какая разница? — произнёс он мягко, почти вежливо. — Один скребёт пером, другой штампует, третий шаманит над текстами. А потом всё это, — он лениво махнул рукой, — называют “правдой”.

Он поставил локти на стол, посмотрел поверх очков:

— Интересный у нас, согласитесь, конвейер истины. Каждый уверен, что создаёт свет… а выходит один лишь шум.

Он слегка наклонил голову, будто примеряясь к её реакции.

— И что потом? Истина — хаос. А хаос, мисс Лили, — это общий саркофаг безработицы. Для всех.

— Пусть, — спокойно ответила она. — Зато мы сделаем что-то для города.

Он прищурился — тонко, осторожно, как человек, который привык слышать только удобные ответы. Но ничего не сказал.

Несколько секунд в кабинете стояла тишина — такая густая, будто сказанные слова ещё не решились осесть на поверхности стола.

Лили первой нарушила паузу. — Я хотела бы продолжить, — сказала она спокойно. Мэр чуть кивнул, будто давая разрешение: — Да, давайте. Очень интересно. Что ещё там нашли?

Лили медленно развернула следующий пожелтевший лист. Бумага напряглась — звук был сухим, как ломкая кость. — Это письмо рядового Артура Финча, — произнесла она негромко, но отчётливо. — Он служил в оркестре. Играл на волынке. В день битвы… его отвела в сторону нужда.

Мэр чуть подался вперёд. — Текст сохранилось целиком? — Да. Перевели? Да. — Читайте.

Она сказала ОК и начала:

«…Это случилось в самом начале битвы — хотя битвой её было трудно назвать. Лучше сказать: бойня.

Так вот. Отлучился я по нужде перед самым началом. Возвращался из рощи, когда заиграли наши волынки.

Я ускорил шаг — и застыл на опушке.

Сначала всё шло, как по уставу: выдвинулись войска, зарядили пушки и ружья. А потом случилось нечто… невероятное.

Пушки начали стрелять наугад. Воины, получив сигнал к атаке, вдруг метались, бились друг с другом, спотыкались о собственные ноги, падали на колени, падали в грязь. Кричали, что мир исчез, что их поглотила тьма. Не от пуль. Не от клинков.

Они… ослепли.

А враги, стоявшие напротив, — их было немного, — сначала опешили, а потом бросились бежать с поля боя, боясь, чтобы проклятие не зацепило и их. Не верили в происходящее.

А офицеры, обезумев, хрипло кричали: — Стойте! Назад! Добивайте их, пока они не опомнились!

Я видел, как какой-то сержант, пожилой, рыдая, всаживал штык в ослепшего флагоносца. Тот был совсем мальчишка…»

Лили опустила письмо. — Дальше я не буду читать, — сказала она тихо. — Там начинаются тяжёлые подробности… такие, от которых дыхание цепляется за горло.

В кабинете повисла тишина — густая, звенящая, будто после взрыва.

— Их добивали, — прошептала она. — Слепых. Беспомощных.

Мэр не шелохнулся. Лишь его пальцы мерно отстукивали ритм по столешнице — будто отсчитывали секунды до приговора.

— Ты полагаешь, их не следовало добивать? — спросил он тихо, обманчиво мягко.

Она молчала, сжимая края пожелтевшего листа. Потом тихо спросила:

— Вам не кажется странным… этот бой? Что-то тут не так. Что именно?

Он резко поднял голову — будто её вопрос ударил в старую, не до конца зажившую рану. И тогда он вдруг повысил голос — хриплый, срывающийся:

— Все знают! Мы их предупреждали! Сказали ясно: не суйтесь, не переходите черту — иначе постигнет вас кара небесная!

Он ударил ладонью по столу.

— Секретарь меня задери! — Они не послушали. Сами выбрали свою тьму!

Он взглянул на неё — она молчала.

Тогда мэр наклонился вперёд, и его следующая фраза упала, как отточенный клинок: — А если бы они пришли в себя? Эти ослепшие, обезумевшие от ужаса солдаты… — Если бы они хлынули в город — с оружием, с яростью тех, кому уже нечего терять… Что стало бы с нашими семьями?

Он выдержал паузу, позволив тишине снова сгуститься. — Иногда, — произнёс он, глядя прямо ей в глаза, — милосердие — это просто форма страха.

Лили?

Он откинулся в кресло. Во взгляде не было ни злобы, ни оправдания — только тяжёлая, выстраданная уверенность.

— Порой чудовищность — это просто цена за рассвет, — произнёс он тихо. — За то, чтобы утро вообще наступило. И вопрос всегда один: кто его встретит — ты… или твой враг.

Он посмотрел на неё. И в этом взгляде было не презрение — усталость.

— И чтобы в этом утре нашлось место для таких… чистых душой идеалистов, как ты.

Он на миг замолчал, потом тихо добавил: — А всё остальное — детали. Версии. Архивные отголоски. А вообще кто сказал, что было именно так? Он медленно поднял взгляд, словно подводя черту. — У нас есть десятки летописей, сотни страниц, тысячи интерпретаций. В музее всё изложено — как было.

Лили посмотрела на него. — Как было? — повторила она. — Или как захотели, чтобы было?

— Вы думаете, правда нас очистит, сделает лучше, мисс Лили? — мэр произнёс медленно, взвешивая каждое слово. — Нет. Она вывернёт нас наизнанку. Каждый, кто жил после той битвы, жил на крови. Наши деды — ваши деды. Ваш дом стоит на их костях.

Он подошёл, встал позади неё и наклонился ближе; голос стал ещё тише, но от этого не менее неотвратимым: — Вы хотите, чтобы город рухнул? Откройте этот ящик — и потом не спрашивайте, кто окажется на дне.

Пауза. Он смотрел ей прямо в глаза. — Что вы выберете, мисс Лили — память или забвение? — Вы готовы рискнуть не просто «посеять раздор», а тотально обесценить жизнь и память каждого, кого вы знаете и любите в этом городе? — Вся городская гордость, — произнёс он медленно, — от булочника на углу до вашего деда, который был там… держится на той истории. На той, что делает этот город великим.

Лили подняла взгляд. Голос её был тихим, но ровным: — Я не выбираю между правдой и ложью. Я выбираю между живыми и мёртвыми.

Она встретила его взгляд и добавила, чувством, которое было едва скрыть: — Вы ошибаетесь в одном.

Она привстала, и сделала шаг к двери. Голос её стал твёрже: — Если кому-то суждено утонуть — пускай это будет в море правды, а не в болоте вашего забвения.

Мэр взял чашку, отпил глоток — медленно, почти лениво, — но взгляда с Лили не отвёл.

— А вы знали, Лили… бумага — тоже живое существо? Её можно кормить правдой… а можно — страхом.

— Вы, наверное, имеете в виду истиной или ложью, а не страхом? — тихо спросила Лили.

Мэр чуть наклонил голову, улыбнулся так, будто говорил с ребёнком: — Нет, дорогая Лили. В моих словах лжи не бывает.

Он сделал паузу, словно собираясь прочесть короткий курс.

— Понимаете, Лили… если ложь где-то и есть, то она должна быть уверена, что она честна. Это и называется лживая честность.

Он приподнял чашку, будто преподаватель, подводящий итог:

— Так устроена система.

Лили нахмурилась.

— Что-то я совсем запуталась… А при чём тогда здесь страх?

Мэр поднял на неё глаза — спокойно, без тени иронии:

— А страх, Лили, нужен затем, чтобы никто не сомневался в честности лжи.

Она помолчала, чуть покачала головой и тихо усмехнулась: — Ну да… логично. Страх — лучший гарант лжи. Создаёте свою собственную, удобную реальность. Я бы назвала это — «несущие бремя спасительной лжи».

Пауза. Воздух стал плотнее, как перед грозой. Мэр чуть подался вперёд, и в его голосе появилась новая, торжественная нота.

Доблесть. Родина. Честь, — произнёс он негромко, будто трижды ударил в невидимый бубен власти. Он сделал шаг к окну, провёл пальцем по запылённому стеклу. — Вы хотите стереть это, мисс Лили? Уничтожить — в головах, в песнях, в школьных рассказах? — Всего-то одним вашим «раскопанным фактом»? Он повернулся к ней. — Хотите, чтобы через поколение дети в этом городе стыдились слов, которыми их учили жить?

Пауза. Тишина стояла такая, что было слышно, как что-то тихо потрескивает в стене — будто само здание сдерживало дыхание, не решаясь вмешаться.

Она устало выдохнула. — Ладно. Думаю, на сегодня этих лекций достаточно. А то мы с отчётом так и не закончим.

Мэр лишь кивнул. А Лили опустила взгляд в бумаги, стараясь перевести разговор в другое русло — будто просто возвращалась к рабочим вопросам. Но пальцы всё ещё выдавали её: они слегка дрожали, будто где-то внутри она всё ещё переваривала сказанное. Он отложил амулет, закурил самокрутку — с той же знакомой нотой корицы — и только тогда, не глядя на Лили, произнёс:

— Что вы хотите от меня услышать? — выдохнул он дым. — Меня там не было. Ни подтвердить, ни опровергнуть не могу.

Он затянулся снова — медленно, будто не торопясь возвращаться в реальность.

— Что-то ещё? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да, — спокойно сказала Лили. — Вам нужно расписаться, что вы ознакомились с материалами и передаёте артефакты на хранение в архив.

На этих словах его рука едва заметно дрогнула. Мельчайшее движение — но Лили это увидела.

Лицо же оставалось спокойным, почти равнодушным.

— А если я ещё не ознакомился? — поднял он бровь. — Я ведь ничего не видел.

— Ящик в приёмной, — так же спокойно ответила Лили, чувствуя, как внутри всё стягивается холодом. Начинается… — подумала она.

Мэр резко нажал кнопку связи.

— Занесите ящик, — коротко бросил он.

Из динамика лениво откликнулся женский голос:

— Да, сэр.

Коробку принесли почти мгновенно.

Мэр вскочил, подбежал и открыл её — резко, с неожиданной жадностью. Внутри, среди обрывков бумаги, лежал тот самый артефакт — медная коробочка, похожая на портсигар.

Он взял её дрожащими пальцами, словно опасаясь, что она исчезнет у него в руках. И в этот момент он изменился: любезность испарилась. Осталась только лихорадочная, почти болезненная энергия.

Он рванулся к шкафу, вытащил оттуда старую пыльную книгу и со звуком шлёпнул её на стол. Пыль взметнулась облаком.

Открыл страницы, зашуршал ими, бормоча под нос:

— Удача… вот она… удача… наконец-то…

Лили терпеливо наблюдала несколько секунд, а потом сказала холодно:

— Вы ознакомились?

— Да-да… — рассеянно отозвался он, не поднимая головы, что-то быстро карабкая на полях.

— Тогда распишитесь, пожалуйста. И я ухожу. Всё остальное передаю в архив, — отчеканила она.

Он поднял голову. И вдруг будто что-то в нём оборвалось.

Кулак сжался — и он со всего размаху ударил по столу.

— Кто тут начальство?! — выкрикнул мэр. — Я решаю, что и когда будет! Всё остаётся здесь! До конца моего исследования — ясно?!

Тишина.

Он сам, кажется, испугался собственного голоса. Сел резко, словно ноги подломились. Лицо побледнело.

— Простите… я… я не знаю, что на меня нашло, — пробормотал он. Глаза бегали, он был не похож сам на себя.

— Вы можете идти, — тихо сказал он. — Я сам всё занесу…

Лили поднялась, молча направилась к двери. Когда уже взялась за ручку, за её спиной прозвучало:

— Кто-то ещё видел это?

Она обернулась.

— Мой муж, — сказала спокойно. — Он всё это и раскопал.

Мэр замер, потом тихо произнёс:

— Да… ваш муж… хороший работник. И наблюдатель. Передайте ему, чтобы зашёл ко мне. Сегодня.

Она кивнула.

— Я могу идти?

Он не ответил.

Лили постояла секунду, посмотрела на него — бледного, рассеянного, с глазами, которые уже смотрели сквозь неё, куда-то вглубь.

— Совсем с катушек слетели, — сказала она спокойно.

Положила на край стола опись передачи и добавила — устало, почти формально:

— Надеюсь, когда придёте в себя, распишетесь. Тогда всё окажется на своём месте. В архиве.

Повернулась, вышла и хлопнула дверью.

В коридоре пахло воском и пеплом.

Лили стояла несколько секунд, пока не поняла, что её руки всё ещё дрожат.

Потом выдохнула:

— Интересно… что там сейчас творится? Какой дурдом… — пробормотала она. — Даже не представляю, тот ли это мэр остался внутри.

Глава 9. Мэрия

У входа в мэрию что-то лежало — что-то, похожее на свернувшуюся клубком собаку. Лили даже хотела обойти сбоку, чтобы не тревожить. Но Генри чуть замедлил шаг, щёлкнул пальцами — раз, и только тогда наклонился. Слегка сдвинул брови — почти автоматически.

На коврике с затёртой надписью «WEL…» раскинулся потрёпанный местный абориген. Укутан в шерстяной плед, с перьями и клочьями расшитой бисером куртки. Волосы спутаны в колтуны. Рядом — собака, прижавшаяся к нему. Он крепко обнимал бутылку с надписью «Пламя вождя» — словно грелку.

— Это не только собака, — сказал он. — Спит у мэрии с бутылкой — явно сам по себе местная достопримечательность.

На груди — табличка: «Я протестую…». Остальное скрывали тряпьё и рука, будто он подтянулся к псу, чтобы не замёрзнуть.

— Эй, дружок… ты чего тут протестуешь? — спросил Генри, хотя знал что ответа не будет.

Вокруг валялись пустые бутылки, крохи от лепёшки, свёрнутая в трубочку листовка с надписью: «Верните мне моё шаманское прошлое и коня».

Генри выпрямился, чуть нахмурился — опять рефлекторно.

— Ну и запах... — сказал он тихо. — Интересно, где тут заканчивается обряд и начинается

бардак.

Хотя, может, это одно и то же.

— Я надеюсь, это не мэр… — пробормотала Лили, прикрывая нос. — Или у них регистратура тут начинается?

Генри посмотрел на лежащего, оценивающе. — Штатный протестующий, — сказал он и щёлкнул пальцами ещё раз. — Пошли.

— Мэрия, — произнёс Лукас.

Здание стояло, как перекошенный кекс: осевшее, в трещинах, где-то облупленное, но упрямо держащееся.

— Держится, — кивнул Генри сам себе. — Возможно, на остатках абсурда и заклинаниях коммунального бюджета.

Над дверью — герб: чайник, изливающий воду в пустоту. Рядом — почтовый ящик с почти стёртой надписью: «Жалобы — сюда». На крышке — ржавая навесная

Щеколда, прямо на петле.

— Просто чтобы никто случайно не попробовал туда что-то кинуть, — произнесла Лили.

На двери — старая табличка:

ВНИМАНИЕ! Жалобы от призраков, шаманов и прочей нечисти не принимаются. Людям — строго по записи. Вход с хвостами — только в наморднике.

Лукас замедлил шаг и бросил взгляд на свой хвост — тот тут же юркнул под плед.

Приписка от руки: Если всё же хотите пожаловаться, за углом — зелёная калитка. Там есть кнопка. Не нажимайте — не работает. Просто заходите. Вас там выслушают. И только…это и все

Ниже — ещё одна старая табличка: Туалет не работает. Просьба не пить воду из унитаза — там много хлорки.

Подпись внизу: С радостью ждём вас в… ад(министрации). (исправлено кем-то ручкой)

— Смотри, тут кто-то зачеркнул… — заметила Лили.

— Думаю, просто уточнили, — спокойно отозвался Генри. — Всё честно: сначала ждут, потом жарят. Или наоборот. Результат всё равно один.

— «С радостью ждём вас в ад»?.. — переспросила Лили, шмыгнув носом.

Генри бросил взгляд на табличку, приподняв бровь: — Бюрократия — это шаманство. Только в пиджаке и галстуке. С девизом: «Всё по правилам»… которые каждый день меняются.

***

Они вошли в здание — скрипучий пол сразу выдал их появление. Внутри пахло сушёными корнями, старой бумагой и хлоркой.

Помещение напоминало гибрид советской канцелярии и шаманской юрты: круглый стол, обтянутый кожей, с выжженными символами и кучками сухих трав по краям. За ним сидели люди в мантиях, будто собравшиеся на ритуал, но спорили вполне по-земному — перебивая друг друга, размахивая бумажными свитками, у кого-то в руке был калькулятор, у кого-то — дымящаяся чайник на груди.

— Это точно не очередь? — прошептал Лукас. — Нет, это похоже совет старейшин бюрократических духов во плоти, — мрачно ответил Генри.

Не успели они сделать пару шагов, как Генри вскрикнул:

— Ай!

Он схватился за шею — что-то горячее упало за воротник. Они подняли глаза: над головой, среди люстр, висели старые вентиляторы с горящими свечами на лопастях. Зачем — неясно. Свет и так горел.

— Пошли быстрее, а то тут ещё и загоримся, — проворчал Генри.

Они подошли к стойке. За ней — никого.

На стене висел устав в рамке: «Пункт 9.3: Никаких песнопений вне акта о созыве.»

Рядом — доска почётных шаманов города… и фотография хозяина отеля с перевязанными глазами.

Ниже, у стойки, действительно висел старый, затёртый бубен. Над ним было нацарапано:

«Один удар — вызов. Два — проклятие. Три — обеденный перерыв.»

— Бред какой-то, — произнёс Лукас. — Куда мы вообще зашли?

— Думаете, это шутка? — спросил Генри, оглядываясь.

— Тут даже таблички пахнут бюрократией, — хмыкнула Лили. — Ну что, Профессор, давайте.

Лукас неуверенно протянул руку, но хвост опередил его.

БУМММ! — глухой удар прокатился эхом по залу. Секунда тишины. БУМММ! — хвост ударил снова, уже увереннее. БУМ! — третий, на всякий случай.

Сначала — ничего. Потом здание будто дрогнуло, с потолка посыпалась пыль. Стук. Скрип. Где-то в глубине медленно приоткрылась дверь.

На пороге появилась женщина — вся в сером, с очками, съехавшими на лоб, и пучком разноцветных бигуди в волосах. Прямо по линзам, как по табло, бежала строка:

«Кого чёрта вы бьёте в бубен…»

Она подошла, забрала бубен со стойки, сунула его под стол — и так же молча скрылась.

Провожая непонятную фигуру, они заметили доску, стоявшую на двух шатающихся стульях.

— О, вот указатель. Сейчас разберёмся, — сказал Генри.

→ Направо пойдёшь — коня потеряешь.

— Да нет у нас никакого коня, — фыркнул Генри.

— Дальше читай, — сказала Лили.

— Нет коня — чего тогда приперлись? — (дописано кем-то ручкой).

← Налево пойдёшь — сам пропадёшь.

— Ну, это у нас уже есть у каждого, — кивнул Генри. — Причём в трёх экземплярах.

— Один даже с почти говорящим хвостом, — тихо добавил Лукас.

↑ Прямо пойдёшь — делу конец будет.

— О, это нам сюда, — оживилась Лили.

— Наконец-то хоть что-то в нашей истории закончится, — усмехнулась она.

— Ну, ОК. Идём? — сказала Лили, делая шаг вперёд.

↓ Назад пойдёшь —

— ...Назад хода нет уже. Если не понял! — прочитал Генри.

— Ну что... Етресните меня бубном — только вперёд, — добавил Лукас.

Они прошли под аркой, выбрав направление «прямо», и исчезли в тёмном коридоре.

Позади, в опустевшем зале, послышался раздражённый голос:

— Эй! Кто опять сцену из третьего акта оставил посреди мэрии?!

— Забирайте реквизит… и несите в театр!

Из-за шкафа выехала тележка. На ней — та самая доска с надписями:

→ Направо пойдёшь — коня потеряешь…

На обороте доски, мелким шрифтом, было выжжено: «Сцена 3. Акт II. Театр Отель 29 с половиной Шаманов. Не использовать без актёров.»

Пройдя под аркой с надписью «Прямо пойдёшь», они оказались перед массивной дверью.

Генри уже тянулся к ручке — уверенно, почти по-рефлексу. Лили резко схватила его за рукав. — Стой.

Он обернулся. Лили стояла, будто на пороге кошмара, — дыхание сбилось, глаза напряжённо следили за дверью. Лукас застыл рядом, хвост замер в воздухе, как стрелка компаса, не решаясь качнуться ни на миллиметр.

— А вдруг… он всё ещё там? — прошептала Лили. — Он? — переспросил профессор. — Ну кто, — шепнула она, — мэр, конечно.

Генри усмехнулся, но без радости. — А-а-а… этот самый, с костями и печатью. Прекрасно. Может, всё-таки не пойдём? — Нет, — твёрдо сказала Лили. — Я должна. — Лили… — начал Генри. — Хватит, — оборвала она. — Если он там — значит, так нужно. Она выпрямилась, вдохнула, будто собираясь с силами: — Я не могу прятаться. Надо всё держать под контролем.

Пальцы на мгновение дрогнули, но всё же коснулись ручки. Щелчок. Скрип.

Дверь поддалась, впуская их в небольшое помещение, похожее на приёмную. Тишина.

За столом сидела женщина-секретарь. Она методично набирала текст на клавиатуре — с такой силой и ритмом, будто перед ней стояла старая печатная машинка. Пальцы отскакивали, как молоточки. Иногда она делала рукой короткое движение в сторону, словно откидывала воображаемую каретку.

Воздух в комнате пах пылью, чернилами и чем-то тревожно знакомым — как в мэрии тогда, много лет назад. Лили вдохнула глубже и едва слышно прошептала: — Запах… корицы.

Генри поднял бровь, но не успел ничего сказать — Лили уже побледнела. — Он здесь, — произнесла она, почти не шевеля губами.

Дрожь пробежала по её телу — не от страха, скорее от узнавания. Как будто время само задержало дыхание, вслушиваясь вместе с ней.

На их появление секретарь не отреагировала. Только слегка приподняла бровь, сделала паузу в стуке по клавиатуре — и снова уставилась в экран.

— Здравствуйте. Простите… мы ищем архив, — произнёс Лукас тихо, с вежливой попыткой не мешать.

Секретарь замерла на мгновение, посмотрела на них мимолётным, колючим взглядом — и снова вернулась к набору. Ничего не ответила.

Поодаль стояли стулья. — Давайте сделаем передышку. Обдумаем, — предложил Генри.

Они сели, не говоря ни слова. Прошло несколько минут.

В боковой двери щёлкнула щеколда, и в комнату вошёл мужчина.

На нём были широкие штаны и нечто вроде мантии — хотя, судя по складкам и расцветке, её явно сшили из местных штор. Наспех. И без малейшего сожаления. На груди — герб города, вышитый прямо по ткани, неровно, но с гордостью. Чуть ниже — орден, собранный из чайных ярлычков, аккуратно пришитых крест-накрест.

Он выглядел не старым, но уставшим — с глазами человека, который знает больше, чем следовало бы… даже для бюрократа. В них было что-то вроде ироничной смиренности, как у того, кто уже не спорит с абсурдом, а лишь регистрирует его.

— Снежи, сделайте мне, пожалуйста, чаю, — произнёс он, не глядя, словно продолжая разговор, начатый где-то в другой комнате. — Только два кубика перца, как я люблю. Не один. И корицы… побольше.

Он обернулся и заметил сидящих. — А это кто у нас? — спросил он, чуть прищурившись. — Почему никто не сообщил, что у нас посетители? Мы же, кажется, давно их не видели.

Он обвёл взглядом троицу, будто рассматривал редкий экспонат. — Снежи, угостите гостей, — добавил он тем же ровным тоном. — Чай им тоже.

И перца не жалейте — пусть почувствуют радУ́шие.

Снежи даже не привстала. Только клавиши на клавиатуре застучали чуть громче, будто подчёркивая протест.

Мэр подошёл ближе, остановился напротив них и, наклонив голову, спросил: — Вы по какому делу?

— Эм… — Лили сделала полшага вперёд. — Мы хотели бы взглянуть дело… Джи ти-142307.

Он замер. На лице появилась та самая резиновая улыбка — улыбка человека, который давно дружит со своим безумием и научился находить в нём комфорт.

— О, боже, кого я вижу… — протянул он медленно, словно пробуя каждое слово на вкус. — Мисс… мисс… архив…отличница! Он прищурился, пытаясь сфокусировать прошлое. — Вы ведь у нас по раскопкам… отходов работали, если я не ошибаюсь, или что то в этом роде?

Он засмеялся коротко, глухо, как человек, которому смешно не от шутки, а от воспоминания. — И что же вас снова привело в нашу глушь, а? Ваши инструкции… или чувство ностальгии по бюрократии?

Лили подняла взгляд — спокойно, без дрожи. Она будто примеряла паузу к дыханию, чтобы каждое слово легло точно.

— Да, господин мэр, — сказала она тихо. — По раскопкам. Не по отходам, а по историческим артефактам.

— И всё же, — продолжила она после короткой паузы, — я предпочитаю слово «наследие». Оно, знаете ли, дольше хранится. Даже в тех местах, где никто давно не выносил мусор.

Она посмотрела ему прямо в глаза. Голос стал твёрже — с оттенком холодного вызова:

— А вы всё так же играете в бюджет в кости — дорога или школа? Поиграйте лучше в рулетку, господин мэр. Красное — совесть, чёрное — власть.

Пауза. — Ну и… на что поставите, господин мэр?

Он чуть усмехнулся: — Я бы поставил…

Лили скользнула взглядом по его мантии.

— Это шторы из старого зала заседаний. Для атмосферы. — Понятно. Значит, клоунада теперь — не метафора, а дресс-код.

— Свет сквозь неё проходит, как всё у вас — сквозь совесть. И помята она, как ваша раздутая бюрократия.

Генри едва заметно кашлянул, чтобы скрыть усмешку. Лукас нервно поправил очки. В воздухе снова запахло корицей — пряно и опасно, как перед штормом.

Мэр поправил складку на мантии с нарочитой гордостью: — Это, дорогая моя, не шторы. Это эксклюзивная ткань от «Тканей Тьмы и Просветления». Их носят в высших кругах власти.

— Видимо, ваш портной такой же виртуоз по шитью лжи, как и вы — по ношению её, — ответила Лили спокойно.

Генри хмыкнул, не выдержав. Мэр чуть склонил голову. — Вы всё такая же острая, мисс Лили.

Она сделала шаг ближе. Воздух дрогнул, лампа мигнула. — А вы, — произнесла она тихо, — так и не научились видеть, что ложь тоже шьётся по меркам совести.

И тут мэр не выдержал. — Итак… зачем вы здесь? — голос дрогнул, но он быстро вернул себе привычный тон. — Мы же, кажется, всё уже обсудили.

Он щёлкнул пальцами, будто ставя печать на собственных словах. — Джи ти-142307? Ах да, конечно. Всё просто, — кивнул он, улыбаясь слишком широко. — Пишите заявление. Он махнул рукой в сторону стола. — Там, как положено: бумага, карандаши, бюрократия и немного надежды.

Троица переглянулась — будто кто-то снял с них невидимое напряжение. «Ну надо же, так просто!» — мелькнуло в глазах у Лукаса, и все трое почти бегом направились к указанному столу.

Стол был накрыт идеальной белой скатертью. Посередине стояла картонная коробка с гордой надписью: «КА-РАН-ДА-ШИ».

На стене, над столом, висела табличка:

«Все заявления проходят шаманскую очистку и проверку». Лили хватает первый попавшийся карандаш, будто трофей — и… грифель отваливается. Берёт второй — тот уже сломан пополам. Третий… четвёртый… всё — обломки.

Она нахмурилась, заглянула в коробку: — Э-э… А почему все карандаши сломаны?.. — спрашивает вслух.

Генри, наклонившись, указывает на надпись сбоку коробки: — Смотри… там написано.

Жирным, разма́шистым почерком: «ЧТОБ НЕ ПИСАЛИ ГЛУПОСТЕЙ» Генри зачитывает вслух, тоном, как будто это статья из конституции: — «Чтоб не писали глупостей».

Пауза. Троица переглядывается.

Из-за стойки вдруг слышится сдавленный хрюк. Это мэр. Он еле сдерживает смех, потом не выдерживает — и взрывается в полный голос: — Ха-ха-ха! Сработало опять! — Обожаю этот момент… Прямо как укус утренней глупости. — Каждый раз одно и то же, а веселит — как в первый раз. Мэр развернулся и начал исчезать в дверном проеме

Генри окинул взглядом зал — странную фигуру, в мантии из штор. — Нам точно не выдали роли у входа? Такое чувство, будто мы в чьей-то пьесе… — пробормотал он. — Поздно. Уже в игре, — бросила Лили. — Только текст пишется прямо сейчас.

Она повернулась к двери:

— Пошли, пока нам не вручили одну роль на троих — Дездемо́ны. Без кастинга и репетиции.

— Я точно ей не буду, — пробормотал Генри. — Мне и так хватило той ночи… быть кем-то, кем потом не просыпаешься.

Лили замялась. Губы дрогнули, голос стал тише:

— Неважно, кем. Главное — не снова.

Они уже почти вышли, как Лили вдруг остановилась. — Подожди. Мы не можем уйти… ни с чем.

Она огляделась — быстро, внимательно. Взгляд зацепился за фото в рамке, стоявшее на каминной полке. На снимке — сияющая секретарь. Та самая, строгая и будто всегда недовольная, — а тут в обнимку с двумя пухлыми котами. Они были почти зеркальными: морды надуты, усы в разные стороны, один зевал, второй смотрел в кадр с выражением вечного презрения.

У Лили дрогнула бровь. Она быстро перехватила Лукаса за рукав, отвела в сторону и зашептала: — У меня есть идея. Послушай…

Генри остался в стороне, наблюдая, как они спорят. Лукас нервничал: — Нет… нет, ты с ума сошла! Какой хвост?! Он отмахивался, но хвост, будто живой, извивался между ними, подслушивал, мешался и даже пытался жестикулировать. Лукас одёргивал его и бормотал: — Да ты тоже туда же… прекрати! — Ради меня, — всё тише повторяла Лили. — Ради меня.

На этих словах Лукас замер. Опустил плечи, как будто сдался. Хвост тоже повис. — Ладно… — выдохнул он. — Но если что — скажу, что это всё было импровизацией.

Повернувшись, Лукас изобразил дурацкую улыбку. Генри сразу всё понял — сейчас будет что-то глупое. Он заранее отвернулся, зажав переносицу, и пробормотал: — Пойду, пожалуй, поищу туалет… И шагнул прочь, будто бы всерьёз.

А Лукас тем временем приблизился к секретарше. Мялся, перекатывался с ноги на ногу, а хвост за его спиной будто подталкивал вперёд, подбадривал, как родитель на утреннике. — Мадам… то есть… мадемуазель. Простите за внезапность. Меня зовут Лукас. Я кандидат… хотя это сейчас совершенно неважно… Зачем я вообще это говорю?.. — пробормотал он, запутавшись в собственных словах.

Он на мгновение замер, затем, прокашлявшись, продолжил, понижая голос: — Скажите, эм… до какого часа вы, так сказать, осуществляете приём? Служите… обществу? Секретарша не подняла головы. Молча ткнула пальцем в табличку с расписанием. — Ага, вижу. До семи. Всё согласно регламенту, — кивнул он с деловым видом, будто участвовал в заседании комитета.

Он поёрзал, чуть подтянулся, расправил плечи и — решившись — выдал: — Впрочем… не буду ходить вокруг да около. Хотя, по ощущениям, уже дважды обошёл. Он вдохнул, прищурился с почти трагическим выражением лица: — Вы мне… глубоко импонируете.

Она остановила печатать. Лукас обернулся к друзьям, жестами показывая: «Всё под контролем!» Секретарша встала. Расправила плечи. Толстым, неумолимым пальцем указала на дверь. Без слов. — Ага… понял.

Он повернулся к друзьям. — Всё, уходим. План «сво́дничество» официально провалился. Без шансов на перезапуск.

Они уже почти вышли, как сзади раздалось мягкое, неожиданно нежное: — Хвост?

Троица обернулась. Секретарша — теперь не ледяная, а словно… растаявшая. — У вас… хвост? — спросила она у Лукаса, с какой-то детской мечтательностью в голосе. — Эм… да. Временная метафизическая аномалия, — пробормотал он, смутившись. — Он… двигается?

Хвост Лукаса шевельнулся. Секретарша аж привстала. — Я всю жизнь мечтала о питомце, который был бы и серьёзный… и пушистый, — прошептала она. Закрыла глаза, расплываясь в улыбке. — Так… что вы там говорили? Я вам нравлюсь?

Лукас застыл. Хвост сделал волну. Генри тихо прошептал Лили: — Кажется, план только что переписался сам собой.

Лукас смущённо кашлянул. — М-мда… было дело, — протянул он, делая шаг вперёд и гордо приподнимая голову, будто пытался поймать луч славы хвостом. Секретарша кокетливо прищурилась и тоже подняла подбородок: — Ну?.. — Ну… — протянул Лукас, теряясь. Он ведь давно никого не звал на свидание. Совсем давно. Лили наклонилась вперёд и шепнула: — Кафе, Лукас. Скажи кафе. — А? Ах, да! — Лукас расправил плечи и почти выкрикнул:

— КАФЕ!

Комната замерла. Секретарша подняла глаза. В её взгляде не было ни тени интереса — только раздражение и скука. — Кафе, — повторила она, будто проверяя, правильно ли расслышала. — У нас приём граждан, а не романтических ужинов. Я так сразу на свидание не хожу, я приличная женщина.

Она снова уставилась в экран, пальцы застучали по клавишам — сухо, резко, с тем звуком, каким бьют печать по жалобам. — Свободны, господа. У меня обед по расписанию. Без свиданий.

Лукас открыл рот, но слов не нашёл. Лили уже хотела вмешаться, как вдруг где-то за её спиной зазвонил телефон. Старый, дисковый, с треском в проводах.

Секретарша вздрогнула, будто этот звонок ударил прямо в позвоночник. Она поспешно сняла трубку. — Да, да, я слушаю… — сказала она торопливо и, бросив короткий взгляд на троицу, добавила: — Простите, личный звонок, это подруга. Всего минутку.

С этими словами она прошла за дверь — в маленькую подсобку за перегородкой. Дверь захлопнулась, и в приёмной осталась только странная, звенящая тишина — будто воздух сам прислушивался.

Лили непроизвольно подняла голову. И тут — в висках зазвенело, будто кто-то включил невидимое радио. Её шпилька — та самая, с медной вставкой, подаренная Золей, — тихо треснула током. Слова за дверью стали громче, но искажённые, словно сквозь воду.

Она уловила только обрывки из телефонной трубки: «…сегодня вечером… не спорь… всё под контролем…» Мужской голос. Холодный, уверенный, приказывающий.

Лили напряглась, пытаясь понять — чей он. Но сигнал вдруг оборвался, и тишина хлопнула по ушам.

Через секунду дверь приёмной открылась. Секретарша вышла — с натянутой улыбкой, будто ничего не произошло. — Извините. Подруга. Женские дела, — сказала она ровно и вернулась к столу.

Пауза. Она подняла глаза — уже другими, мягкими, покорными. — Так вот… вы… предлагали кафе? — Ну… да, — растерялся Лукас. — Почему бы и нет, — сказала она, улыбаясь так, будто произносила чужой текст. — Сегодня вечером меня устроит.

Лили смотрела на неё, чувствуя, как волосы всё ещё потрескивают — будто антенна ловила не слова, а команду.

Хвост дёрнулся, попытался вывернуться, сделать хоть что-то… Но у него не было шансов. Лукас был в ударе.

— Ну ладно, — наконец сказала она. Секретарша с достоинством кивнула, села обратно, открыла один из ящиков и достала тетрадь с надписью: «Личный ежедневник. Не читать. Особенно тебе, Георги!»

Она пролистала пару страниц, окинула взглядом расписание, достала карандаш, приподняла бровь и кивнула: — Можем сегодня вечером. Вас устроит? — Да. Конечно! — Лукас почти поклонился. — Отлично. Я вас… записываю, — сказала она, торжественно наклонилась над ежедневником, аккуратно вывела имя, щёлкнула по строчке ногтем — и с глухим хлоп! захлопнула крышку, будто поставила нотариальную печать. — Ну всё, вы записаны. И вам уже никуда не деться, — произнесла она строго, но с ноткой торжества. — Всё, что попадает в мой ежедневник, происходит. Даже вопреки Вселенной.

Затем молча кивнула, резко дёрнув головой — так, будто передвинула каретку воображаемой печатной машинки. — Мы пошли тогда. Увидимся, — добавила она уже мягче, не глядя, но с тёплой улыбкой.

Лукас сделал ещё шаг — неуверенный, будто уходить не хотелось. И вдруг, уже почти на выходе, оглянулся: — Ну… вообще-то… — пробормотал он, поёжившись и бросив взгляд на друзей. — Я ведь не просто… ну, хвостатый. Я ещё и для разговоров подхожу. Иногда даже… философских. — Хотя… зачем я это сейчас сказал?

Хвост беззвучно шлёпнул Лукаса по лбу. Генри бросил взгляд на них: — Всё. Готово. Ещё чуть-чуть — и он пойдёт знакомиться с родителями. — А там, глядишь, и свадьба в мэрии, — усмехнулась Лили.

Они обменялись короткими взглядами и, не задерживаясь больше, вышли на улицу.

Когда Лили вышла из мэрии, воздух был густой, как выдох после пожара. Ей показалось, что город дышит иначе — будто тот же дух, что стоял в кабинете мэра, теперь гулял по улицам, подсматривая в окна кафе. Она не знала, что в это время, всего через три квартала, другая битва уже начиналась — не за память, а за здравый смысл.

Глава 10 Битва при кафе „Бубен Вождя“

Когда они вышли из мэрии, Лукас уже был на полпути куда-то, на бегу бросив через плечо: — У меня свидание. Нужно переодеться… и снять этот балаган.

Генри крикнул ему вслед: — Профессор! Не забудьте — у вас хвост! Возьмите что-нибудь, чтобы и вам, и ему было комфортно!

Лукас, не оборачиваясь, махнул рукой: — Да понял я!

Лили, поправив причёску, усмехнулась: — А я пойду спасать этот хаос на голове, — она тронула пальцами упрямые вихри. — Может, в парикмахерской ещё не разбежались мои подруги и что-то придумают.

Генри подошёл к одинокой скамейке, на которой кто-то оставил табличку: «Запрещено сидеть в часы обеда». — Господи… Я ведь не на обеде, — пробурчал он, снимая табличку и опускаясь на край. — Этот абсурд вообще когда-нибудь закончится? Мы же вроде уже вышли из мэрии… или где мы были?..

Устроившись поудобнее, он достал из внутреннего кармана потёртый конверт и вынул пожелтевшее фото. На снимке — облупившиеся стены, пыльный пол, массивная мебель в углу, накрытая выцветшей простынёй. На переднем плане — высокая ваза в форме свернувшейся змеи. Из раскрытой пасти торчал сухой, ломкий сорняк.

Генри задержал взгляд. Пожал плечами — нелепый сувенир, пыльный и никчёмный. Перевернул фото: на обороте чёткими, но выцветшими чернилами значилось: «30-я комната. Найди её». Подпись: Отец.

Он провёл пальцем по буквам. Казалось, от фото тянуло пылью, запахом высохших цветов и прохладой заброшенной комнаты. Сжав губы, Генри убрал снимок обратно и выдохнул: — Найду… — шепнул он. — Даже если для этого придётся потеряться самому.

Минут через тридцать, словно вихрь, залетела Лили — довольная, вприпрыжку, будто только что урвала что-то по сумасшедшей скидке.

— Ты же вроде шла прическу исправлять? — прищурился Генри.

— Ага, только не вышло, — весело отозвалась она. — Там ещё один фен накрылся, когда пытались её исправить. Ну я и решила: а зачем менять, если можно добавить, что-то?

Она крутанулась, и в её причёске блеснули перья. — Вот! Получилось… неожиданно модно. Даже я не ожидала.

— Перья… — протянул Генри, медленно обводя её взглядом сверху вниз.

— А ещё, знаешь, — Лили наклонилась ближе, будто сейчас выдаст сплетню века, — рядом со мной стриглась девушка. Увидела мой причесон и сразу: «Хочу такой же!»

Ну я и решила: оставлю всё как есть, стану иконой стиля, а заодно добавлю пару штрихов… Надо ведь как-то развлекаться, а то тут скука, несусветная.

— Скука? — пробурчал Генри. — Мне тут, между прочим, совсем не скучно.

Лили указала рукой через улицу — навстречу шла ещё одна «копия» Лили с такой же «антигравитационной причёской», едва не сбив подвесной вазон над магазином.

— М-да… дела… — протянул Генри. — Так это ты новую моду в городе запустила? — Похоже на то, — улыбнулась Лили.

Из магазина вышел Лукас — с кульком, довольной улыбкой и хвостом, лениво покачивавшимся из стороны в сторону.

Навстречу ему шла пожилая пара: бравый ветеран с выцветшими орденами и его спутница. Ветеран прищурился, вскинул палку, как ружьё. Схлебнул слюну и процедил сквозь зубы: — Ну вот… опять эти юбкари! Хотят снова захватить наши земли! Ща дам бой, как в старые добрые!

— С кем? — устало уточнила жена. — С мужиком в юбке и хвостом?

Она потянула его на другую сторону улицы: — Перестань, великий вояка. Пойдём, я есть хочу — в кафе лучшие места займут без нас.

— А хоть бы и с хвостатым! — рявкнул ветеран и метнул Лукасу прищуренный, «боевой» взгляд.

Хвост тут же выпрямился в стойку кобры — готовый к бою прямо здесь и сейчас.

Лукас обернулся, посмотрел на старика как на сумасшедшего и спокойно сказал: — Слушайте женщину. И загляните в календарь. Какой на дворе год?

На миг их взгляды сцепились. Короткая молния пробежала в воздухе, разряд напряжения — и будто сам город замер.

Но всё же они разошлись: каждый по своим углам, украдкой оборачиваясь — не воткнёт ли другой штык в спину.

Лукас уже собирался идти дальше, но у витрины с растениями вдруг замер. Сквозь стекло мелькнули знакомые очертания листа.

Он наклонился ближе, приложил ладонь к холодному стеклу. — Да… похоже… очень… — прошептал он. — Те же жилки, тот же изгиб… и всё же — не то.

Дыхание сбилось, в глазах вспыхнула упрямая, почти детская вера в мечту. — Dioscorea hyperborea… — произнёс он так, будто звал по имени утраченную любовь.

И тут же вспыхнуло воспоминание: зал международного конгресса, кафедра, слайды, смех коллег. «Фальсификатор. Лжец». Эти слова звенели в голове, как назойливый набат. Тот день выжег его дотла.

Он вынул из кармана кристалл и поймал в нём тусклый отблеск света. — Ради этого я и пришёл, — сказал он тихо. — Надеюсь, ты мне поможешь… Чтобы доказать, что я был прав.

Хвост вынырнул из-за спины и коснулся стекла рядом с его ладонью — словно соглашаясь.

Лукас глубоко вдохнул. — Я найду её. — Его голос стал твёрже. — И тогда всё изменится.

***

Генри и Лили сидели на скамейке. Машина, проехав по пыльной дороге, закрыла угол улицы облаком пыли, и когда оно рассеялось, Генри выдохнул: — О боже… Етресните меня чем-нибудь… Это что, Лукас?!

— Где? — щурясь, спросила Лили.

— Да вон, через дорогу, к нам идёт.

И вот он — в клетчатом килте, жилете с серебряными пуговицами, белых гольфах и чёрном берете с кисточкой. Хвост гордо покачивался, будто тоже вышел на подиум.

— Только не смейся, — предупредил Генри.

Лили прижала ладонь к лицу, но, когда Лукас подошёл ближе, они оба разразились хохотом.

— Профессор… — выдохнул сквозь смех Генри. — Вы там другого ничего не нашли? Решили так… слиться с толпой?

— Ой, лучше бы вы остались в том балахоне… — добавила Лили, едва переводя дыхание.

Лукас замер, обиженный. Хвост обвил его ногу, словно тоже отвернулся. — Хотел хвост спрятать, — тихо сказал он. — Продавец искал долго… и только это нашёл. Он поднял палец, словно ставя жирную точку: — По скидке, между прочим. По очень большой скидке. Почти даром! — подчеркнул он, будто этим окончательно оправдывал свой выбор. Хвост в его защиту аккуратно поправил очки Лукаса.

— Ну… для скидки — это находка, это точно, — смягчилась Лили.

— Жаль, у тебя нет этих дудок, на которых они вечно играют. Был бы полный комплект — натуральный шотландец, — усмехнулся Генри.

— Есть, — серьёзно кивнул Лукас и потряс пакетом. — По скидке тоже взял.

— Взял и ладно. Но слушай, тут в таком виде ходить опасно, — заметил Генри. — Глянь на площадь перед мэрией.

Лукас прищурился: бронзовый солдат на постаменте протыкал штыком мужчину в килте, играющего на волынке. На табличке под памятником было выбито имя:

«Ангус Макдугалл — мы помним».

— А, вот почему тот солдафон хотел меня на штык насадить… Отлично, — буркнул он.

— Ладно, времени переодеваться нет, — пожал плечами Генри.

— Да, тихо… — пробормотал Лукас, глядя на хвост. Тот в этот момент махнул в сторону памятника, будто бросая вызов.

— Это… практично, — сказал Лукас. — И подчёркивает индивидуальность.

— Теперь у нас мода и на «антигравитационные» причёски, и на мужиков в юбках, — подкинул Генри.

Позади раздался голос прохожего: — Главное, чтобы ваша девушка штаны не надела… а то не поймёшь, кто есть кто!

Лукас багровея развернулся: — Всё! Хватит! Я никуда не пойду! — Не кипятись, — спокойно ответила Лили, коснувшись его руки. — Это ради общего дела.

Она наклонилась ближе, понизив голос: — Просто зайдём, возьмём у неё то, что нужно, и закончим быстро. По-тихому и благородно.

Лили хмыкнула и махнула рукой в сторону кафе: — Ну правда… это же просто кафе. Что там может случиться? — она зевнула. — Я хотя бы кофе глотну, а то ночь как будто на голове у меня спала.

Они переглянулись. Генри щёлкнул пальцами по косточкам и подвёл итог: — Ну что, модники… готовы? Пора на наше задание… тьфу, свидание.

Хвост, будто услышав слово «свидание», вынырнул из-под килта и замер в стойке поднятого перископа — медленно проворачиваясь на 360 градусов в поисках цели.

— Ну… в смысле, на твоё, — уточнил Генри, глянув на Лукаса.

— Ладно. «Ради общего дела», — сказал Лукас и задержал взгляд на Лили, будто пытаясь поймать её одобрение… хотя бы намёк на него.

— Лукас, ты ведь помнишь, что делать на свидании? Цель свидания? — прищурилась Лили.

— Обижаете! — возмутился он. — Да, конечно, всё помню. Ещё не заржавели у меня все механизмы. Я не подведу!

Он сделал пару шагов и вдруг остановился: — А… а в какое кафе?

— В «Бубен Вождя». В городе оно одно, — ответила Лили.

— Ну да, — кивнул он. — Тем лучше. Не ошибёмся.

Лукас добавил с загадочной улыбкой: — И я уже придумал, чем удивить мою избранницу… Она будет просто в восторге.

Генри и Лили переглянулись. В их взгляде ясно читалось: надежда на тихий вечер только что треснула. — Ну, ОК, — сказала Лили. — Тогда вперёд! Компания двинулась к кафе. Хвост покачивался, дергаясь, будто маршировал под собственный барабан.

***

Они шли по направлению к кафе, по пути лениво заглядывая в переулки и рассматривая местные достопримечательности. Времени до встречи оставалось немного, но спешить никто не хотел. Городок постепенно переставал воспринимать их как пришельцев: редкие взгляды уже не прожигали так настойчиво, и троица начала ощущать в себе странную, непривычную уверенность для этих мест.

Мимо прилавков с сувенирами Лукас вдруг остановился: — Подождите, я из каждого города магниты собираю. Момент, куплю.

Они подошли к лотку, уставленному кружками, брелоками и прочей безделушкой. Лили склонилась над одним из прилавков и вдруг указала на золотистое перо: — Генри, смотри.

Тот подошёл, взял перо в руки, перевернул… На обороте значилось — подпись, такая же, как на том, что он купил у мальчишки в отеле. Бирка — пять баксов. — Вот засранец мелкий… — протянул Генри, нахмурив брови. — Етресните меня чем-нибудь… Я ж этому малому поганцу в гостинице за такое перо триста баксов отвалил!

— Смотри, ты теперь коллекционер — первый в мире с самым дорогим пластмассовым пером, — хмыкнул Лукас, будто мстя за шутки про свой наряд.

Генри фыркнул, но промолчал.

Они ещё немного шли по тротуарам, изображая обычных туристов, пока впереди не вспыхнула вывеска кафе «Бубен Вождя». Лукас замедлил шаг — будто шёл не в кафе по договору, а по приговору. Как минимум — к стоматологу без анестезии. Хвост нервно подрагивал, словно улавливал тревожные сигналы.

— Так, — бормотал он себе под нос, — заходим, ведём себя прилично, улыбаемся… или лучше не улыбаться. Делаем своё дело, выходим. Всё. А вдруг она решит, что я слишком… — Лукас, — перебил Генри, положив руку ему на плечо, — дыши. Это не допрос и не защита диссертации. Он усмехнулся и добавил: — Хотя, если честно, лучше бы уж десять защит подряд, чем это свидание.

— Да, — добавила Лили с лёгкой насмешкой, — только с едой, выпивкой и женщиной, которая может прибить тебя одним взглядом. Ничего страшного.

— Спасибо, стало намного легче, — мрачно отозвался Лукас. Хвост едва заметно дёрнулся, будто хмыкнул. — Слушай, — сказал Генри, — если что-то пойдёт не так, у нас есть план. — Какой план? — насторожился Лукас. — «К чёрту план», — синхронно ответили Генри и Лили.

Очень смешно. Это не вы идёте навстречу экспрессу без тормозов… по имени Жанна.

Лукас выдохнул, кивнул и сделал шаг к двери. Хвост выглянул, огляделся по сторонам и снова юркнул под килт — будто проверял, нет ли засады.

— Ой да брось, — пробормотал Генри, — у тебя уже жизней семь в запасе. Ну, две точно — если учесть процент кошачьего в тебе. Лили прыснула в кулак, прикрывая рот.

— Ха-ха, — побагровел Лукас. — Кошмар наяву, а не свидание… И, собрав остатки достоинства, толкнул дверь кафе.

***

Когда дверь со скрипом распахнулась, их встретил просторный зал с высоким потолком и следами старых софитов. Троицу мгновенно накрыл гул голосов, звон посуды и странная музыка — нечто среднее между кантри и классикой. Воздух тянул тяжёлым коктейлем: жареным, дешёвым алкоголем и едким дымом, который въедался в стены, одежду и мысли.

— О да… прямо актовый зал для выступлений, — пробормотал Генри, оглядываясь. — М-да… только теперь это кафе, — фыркнула Лили. — А если проще — обычный кабак. Раньше театр был. Чуть подлатали — и вуаля.

Столы тянулись рядами, словно зрительские ряды, а на стенах висели облупленные афиши: «Трагедия», «Вечер балета» — теперь перепачканные жирными пятнами и чьими-то каракулями. В зале сидели все вперемешку: скучающие туристы, местные старики в потертых мундирах, шумная компания подростков, пара влюблённых, кто-то шептался в темном углу.

Лукас, окинув публику взглядом, сжал губы и пробормотал: — Публика тут, конечно… та ещё «знать». Без единого налета аристократии. А музыка — будто скрипка с гармошкой никак не решат, кто главный.

На стене висела табличка: «Животным вход воспрещён». Лукас нахмурился, перечитал ещё раз. Хвост за спиной дёрнулся. — Я ведь… технически не животное? — пробормотал он. — Так, хвост, прячься, — шёпотом велел Лукас. — И веди себя прилично.

Хвост вынырнул на «перископную» глубину, показал жест «понял» и демонстративно скрылся обратно под килт.

У входа хлопнули в ладоши две девчонки, заметив диковинку. — Смотри, смотри… это же мужчина! — А почему он в юбке? Они уже отвернулись, но снова заглянули — в районе хвоста что-то шевельнулось. — Эй… а это… — первая зажала рот. — Разве это не должно быть спереди? — прыснула вторая, и обе захохотали.

Лукас направился к Жанне, а Генри с Лили устроились у барной стойки, делая вид, что просто пьют кофе. — Держим план, — шепнула Лили. — Если что, сигнал хвосту. — Сигнал хвосту… — пробурчал Генри. — Это всё равно что выдать гранату… хвосту.

Лукас шёл между столиками, махнул Жанне у мнимого окна — кажется, в ответ мелькнула тень улыбки. Но на пути ловил косые взгляды и шёпот насчёт килта. И когда кто-то заметил хвост, по залу раздалось громкое: — Животное!

Хвост рвался вылезти и «дать ответку», но помнил договор — и сдерживался.

Жанна — грудь как броня, взгляд как блокпост. Ни жалости, ни прощения в ней не было — даже её стол казался укреплённой позицией, занятой давно и намертво. Рядом стояла её сумка — не просто вещь, а походный сейф. Для Лукаса это был не аксессуар, а рубеж. Цель.

Он подошёл к столику Жанны. Она, заметив его, встала. Он слегка склонился, аккуратно взял её руку и поцеловал — без спешки, как истинный джентльмен.

У бара Лили и Генри замерли; у обоих на лицах было одно и то же выражение «что?!». — Ох… ну ничего себе, — выдохнула Лили. — Он и так умеет?! — добавил Генри.

Жанна чуть покраснела и сдержанно хмыкнула: — Хо-хо… ну, не стоит… — хотя глаза ясно выдали: ей это понравилось.

Лукас отодвинул стул, дождался, пока она сядет, и подал меню. — Позвольте порекомендовать пару блюд, — ровно произнёс он.

— Ну-ну… — Жанна заговорила своим «бронепоездным» голосом, но мягче, чем обычно, будто опасалась спугнуть «добычу» раньше времени.

Не успев ничего предложить, к столику подошёл не привычно быстро официант — высокий, сухой, с лицом «мне всё это надоело». Взгляд скользнул по Жанне… затем медленно — по Лукасу. Пауза. Лёгкая усмешка. — Что дамы будут? — почти вежливо, но с издёвкой.

Жанна не моргнула. Откинулась на спинку стула и голосом, от которого притих даже соседний столик, произнесла: — Дамы? Я с мужчиной. И, кстати, это наш гость в городе. Профессор.

Официант осёкся. Лукас склонил голову в благодарственном кивке и, не сбившись с ритма, добавил: — Леди начнёт.

Жанна уверенно продиктовала заказ: — Водочки. Двести грамм. Отдельно — рюмками.

— Говядину с лёгкой прожаркой… чтоб с кровью. И вот этот странный салат, — сказала Жанна. Она подняла глаза на официанта и добавила: — В жизни главное — мясо. Всё остальное — гарнир.

Лукас прищурился, и в его глазах вспыхнул знакомый профессорский огонёк. — Вы когда-нибудь задумывались, — произнёс он с пафосом лектора, — почему мы говорим «говядина», а не «коровьяна»?

Жанна оторвалась от меню и уставилась на него с недоверием: — Что-что?

Лукас оживился, приподнял палец и заговорил с профессорским азартом: — «Говядина» — слово древнее. От «говядо», то есть «крупный рогатый скот». Раньше так называли саму корову или быка, а потом смысл закрепился за мясом.

— Подождите… что вы сказали? — Жанна нахмурилась, словно проверяя, не издевается ли он.

Он наклонился ближе, глаза загорелись: — В английском языке, к примеру, «cow» превращается в «beef», «pig» — в «pork», «sheep» — в «mutton». Всё потому, что крестьяне, выращивавшие скот, говорили на англосаксонском, а знать, которая его ела, — на французском. Вот и закрепились французские слова для еды, а «простонародные» — для животных.

Жанна моргнула, потом хмыкнула: — То есть, выходит, корову растил бедняк, а ел её барин?

— Совершенно верно, — гордо кивнул Лукас. — Даже язык сохранил социальное неравенство.

Жанна постучала пальцем по столу и улыбнулась краешком губ: — Хм… неожиданно.

Хвост застыл в позе, словно с открытым от изумления ртом.

Жанна фыркнула: — Лекции — это, конечно, познавательно… Но одной наукой сыт не будешь. Так что, профессор, вы всё же что будете?

Лукас, стараясь держать планку, но бегая глазами по меню, твёрдо произнёс: — А мне… «Пламя вождя».

— Вы уверены? — прищурилась Жанна. — Да, конечно, — без колебаний ответил он.

Хвост за его спиной качнулся, будто тоже понял, что именно они заказали.

Жанна достала из сумки кожаный ежедневник, пролистала страницы и спокойно объявила: — У нас на свидание сорок восемь минут.

Лукас чуть приподнял бровь. — О… так точно, — поспешно выпрямился, словно получил приказ.

— И ещё, — добавила Жанна, — уберите со стола всё лишнее. До еды. — Как скажете, — кивнул официант и быстро собрал приборы и тарелки.

Лукас, стараясь держаться как джентльмен, улыбнулся Жанне: — Знаете… вы напоминаете мне о вечности.

Она приподняла бровь: — В каком смысле?

— Что-то монументальное. Как архив, — серьёзно сказал он.

Жанна на миг смягчилась: — Вы странный.

И в этот момент хвост… сложился в неловкое сердечко.

Жанна заметила и едва не рассмеялась, но сдержалась, лишь чуть-чуть улыбнувшись. Лукас тут же покраснел.

Хвост подтянулся к лицу Лукаса и поправил ему очки. Лукас дёрнулся, отбросив его ладонью: — Я сам.

Он кашлянул, чуть смущённо добавил: — Это… был комплимент. Просто я привык измерять мир категориями, которые дольше живут, чем люди. Архивы, камни, звёзды… Он осёкся, пробормотал: — Простите. Звучит ужасно академично.

Жанна склонила голову набок. Взгляд стал мягче: — Может, и странный… но честный. С вами, профессор, скучно не будет.

Она сделала паузу, будто что-то обдумывала, и с видом человека, готового перейти к главному, нырнула в сумку. Через секунду извлекла предмет, словно вытаскивала из сундука предков столетний родовой кодекс.

С глухим грохотом на стол лег массивный альбом с золотыми вставками.

— А сейчас я хотела бы поделиться с вами… моим сокровенным. Такое я показываю не каждому. Только особенным, — произнесла она.

Хвост Лукаса тут же осторожно вылез посмотреть. Жанна заметила его, чуть прищурилась и неожиданно тепло улыбнулась: — Ах да… и с тобой, милый.

Хвост, польщённый вниманием, вытянулся поближе и доверчиво потянулся, будто за лаской.

— Вот, взгляните, профессор, — Жанна открыла первую страницу. — Мой Маркизик.

На весь разворот — пузатый полосатый кот, развалившийся на диване как царь.

— Пятнадцать лет со мной… — её голос дрогнул. — Ушёл в кошачий рай, болезнь… — она прикусила губу.

Лукас тут же заметил блеснувшую слезу, молча достал платок и протянул ей.

Она листала дальше, рассказывая почти каждую историю, и Лукас молча слушал, удивительно искренне сочувствуя каждому коту.

— Ну, довольно о грустном, — наконец вздохнула Жанна. — А вот это моя прабабка Агата. — Она постучала пальцем по старой фотографии. — У неё муж был тоже с хвостом. Прямо как у вас.

Она подняла глаза на Лукаса: — Говорят, защищал её так, что никто даже взглянуть не смел.

Хвост Лукаса тут же выпрямился «перископом», явно пытаясь рассмотреть родственную душу на фото.

— Знаете… я бы тоже не отказалась от такого мужчину с хвостом, — тихо добавила Жанна и чуть улыбнулась.

У барной стойки Лили наклонилась к Генри и шёпотом: — Если она уже достала семейный альбом… значит, у неё на него планы.

— Ага, — кивнул Генри, не сводя глаз с Лукаса. — И на хвост тоже.

— Ну я про хвост и говорила, — фыркнула Лили.

Хвост гордо дёрнулся, будто услышал и согласился.

Генри нахмурился и спросил Лили: — А почему вообще кафе — точнее, кабак — именно в театре?

Лили пожала плечами: — Да всё просто. Когда-то в городе открыли первое кафе, деньги даже из мэрии выделили. В первый же день устроили праздник — с песнями, плясками, с таким рвением, что веселье закончилось пожаром. К чёртовой бабушке сгорело, все. Народ тогда радовался: у них сразу два было веселья — и открытие, и самый большой шаманский костёр в истории. Смотрели, как пожарные бегают и суетятся, — всем понравилось.

Она усмехнулась: — Ну а потом кто-то и додумался: «Раз театр всё равно простаивает, давайте кабак сделаем». Вот так он и остался… пока ничего ещё не случилось.

Лили поднялась и сказала: — Я отойду ненадолго в уборную… если, конечно, тут вообще удастся её найти.

Лукас уже собирался продолжить разговор, когда со стола неподалёку со звоном упала вилка. Он машинально обернулся, наклонился помочь поднять — и замер.

За соседним столиком, наклонившись за своей добычей, оказался тот самый ветеран с улицы — в выцветших орденах и со взглядом, который легко перепутать с прицелом.

Их глаза встретились. В одно мгновение столики исчезли. Перед ними была арена: два быка, готовые снести друг друга с пути.

Ветеран медленно выпрямился. Вилка в его руке будто превратилась в штык. — А, юбочник… снова ты, — сказал он с тихой насмешкой.

Жанна резко отодвинула стул и повернулась к нему. Голос её резанул по залу: — Мы ужинаем. У вас проблемы?

— А вы всё такая же… громкая, — хмыкнул ветеран. — Да, я вас знаю. Только тут не ваш мэр-хозяин, чтобы прикрывал. Женщинам приличнее держать язык за зубами.

Лукас дёрнулся. Хвост распрямился, словно штык, и он сам вытянулся следом — грудь колесом. — Эй, — сказал он. Голос дрогнул, но стал твёрже. — Герой вы или нет… к даме так обращаться не стоит.

— А ты что, юбочник, мне сделаешь? — прищурился ветеран, наклоняясь вперёд.

Лукас поднялся. Неловко, но уверенно. Встал между Жанной и ветераном — как солдат на рубеже. Хвост обвил ножку её стула, будто вбивая якорь: «мы намертво стоим здесь».

— Сделаю так, что вы потеряете аппетит, — сказал он, стараясь звучать твёрдо. И, к удивлению всех, прозвучало это вполне убедительно. — Да садись уже, дай поесть спокойно, — проворчала жена ветерана, дёргая его за рукав и кидая Жанне виноватый взгляд. Ветеран фыркнул, но тяжело опустился обратно на стул. Перед тем как сесть, метнул Лукасу короткий, колючий, будто штыковой взгляд: — Мы ещё не закончили, юбочник.

После перепалки с ветераном, когда тот с ворчанием уселся обратно, Жанна повернулась к Лукасу. Её взгляд уже не был ледяным — напротив, в нём мелькнула искра уважения, почти тепла. — Спасибо, — сказала она неожиданно тихо и дотронулась до его руки.

Лукас замер, кровь бросилась в лицо. А хвост, словно не выдержав напряжения, поднялся над столом и сложился в неловкое, но очень старательное сердечко.

Первая броня была пробита. Лукас сидел с дурацкой улыбкой и позволил себе несколько секунд самодовольного блаженства.

***

Официант вернулся — на подносе дымилось мясо, рюмки, тарелка с салатом и маленький графин водки для Жанны. Всё это аккуратно оказалось на столе.

Лукас поднял брови: — А мой заказ?

Официант поставил перед ним тяжёлый железный поднос с крышкой. На краю виднелась грубая гравировка в виде шаманских символов. Он произнёс сухо, но с оттенком ритуала: — «Пламя вождя». По традиции подаётся только так.

Лукас нахмурился: — С крышкой?

Официант чуть приподнял её. Из-под купола вырвался дымок, и на столе оказались четыре рюмки с зеленоватым напитком, мягко светившимся изнутри, будто там тлели угольки.

— Пить нужно горячим, — пояснил официант. Он щёлкнул крышкой, и от движения рюмки вдруг вспыхнули тонким зеленоватым пламенем, словно кто-то поджёг их изнутри.

Жанна, не меняя спокойного тона, добавила: — Видишь золотую крышечку? Перед тем как выпить — накрываешь, пламя тухнет. И пьёшь.

— Понял… — медленно сказал Лукас, глядя на горящие рюмки так, словно это были миниатюрные напалмовые шашки.

Он глянул на Жанну, потом на официанта — тот стоял безучастно, но в его взгляде будто читалось: ну давай, юбочник, осилишь ли?

И тут, словно почувствовав момент, обернулся ветеран за соседним столиком. Он прищурился, кивнул на рюмки и с ехидцей бросил: — Слабо?

Зал слегка притих, будто ждал, что будет дальше.

Он обвёл взглядом зал. Кто-то с интересом наблюдал, кто-то сдерживал смешки.

Жанна спокойно, но чуть мягче, чем обычно, произнесла: — Ты не обязан этого делать.

Лукас кивнул, но решение уже было принято.

У бара Лили с Генри переглянулись. — Ой, что сейчас будет… — пробормотала Лили. — Минус один профессор на планете Земля, — буркнул Генри. — Ну… как минимум до утра. А может, и до завтрашнего обеда, — добавила Лили.

Лукас дрожащей рукой взял первую рюмку, накрыл крышечкой — пламя исчезло. Он выдохнул, как перед прыжком в ледяную воду, и залпом выпил. — Ой… вроде ничего, — выдохнул он.

Генри тихо склонился к Лили: — Ты заметила? Он выпил «Пламя Вождя» — и всё, будто другой человек. Лили кивнула, наблюдая за Лукасом: — Да. Этот напиток… либо стирает границы, либо пишет новые. — Красиво сказала, — буркнул Генри. — Только мне от этого не легче: он сейчас реально пойдёт вразнос. — Ага, — усмехнулась Лили. — И ему уже всё равно.

И ровно в этот миг началось… Напиток обжёг горло и вспыхнул мгновенно — не в груди, а прямо в голове. Перед глазами заплясали искры, и какой-то злой огонёк метался из стороны в сторону, как разогретый шмель.

Генри тихо пробормотал: — Всё… пошёл вразнос.

Лили, не отрывая взгляда от Лукаса, усмехнулась: — Угу. В этом месяце у него все шансы стать новым «Шаманом месяца» в городке.

Хвост за его спиной дёрнулся и тут же начал качаться — в том же ритме, что и сам Лукас, будто они выпили вместе, как два старых собутыльника.

— Ну… — сипло выдавил он, — это… бодрит.

Жанна чуть прищурилась, с интересом наблюдая, как «профессор» явно поплыл — и поплыл хорошо.

Лукас, красный, с влажным блеском в глазах, рывком поднялся. — Я… я хотел бы… — начал он и тут же запнулся. — Хотел бы… сказать… кое-что… Он махнул рукой, словно собирался вычерпать из воздуха правильные слова. Они ускользнули.

— Кхм… э… э-э-это… ммм…но… — он застрял на одном слоге, язык споткнулся, губы подрагивали. Хвост поднялся над столом и попытался изобразить что-то вроде «ну, понимаете!».

В зале раздался смешок. Лукас покраснел ещё больше. — Я… хотел… хотел бы, значит… то есть… — он уже сам запутался, о чём говорит. Он поднял палец, будто нашёл блестящую мысль — и снова потерял её. — Е… Е… Етресните меня чем-нибудь…

Зал гулко захихикал. И вдруг Лукас, собрав последние силы, выпрямился — будто перед защитой диссертации — и рявкнул: — Дамы и господа!

Музыка притихла. Он поднялся на сцену, вцепился в микрофон, перевёл дыхание и, слегка пошатываясь, торжественно произнёс: — Сегодня… у меня есть… особый сюрприз.

Зал замер — в ожидании признания или чуда. Кто-то повернулся ближе, Жанна нахмурилась — будто готовилась услышать признание.

Лукас поднял кулёк с надписью «-75% скидки на волынки сегодня. Сюрприз прилагается», прижал к груди и торжественно произнёс: — Это… для тебя, Жанна.

Он сунул руку внутрь и вытащил волынку.

— Нет-нет, профессор… не нужно! — Жанна вскинула ладонь.

Зал ахнул. Ложка выпала в суп с глухим звоном, официант с подносом застыл в немом стоп-кадре.

У бара Лили и Генри синхронно подались вперёд. — Он что, петь собрался? — шёпотом спросил Генри. — Нет, — покачала головой Лили. — У него в руках оружие массового поражения. Сейчас начнётся Третья мировая.

Лукас зажмурил глаза, отгородился от всего мира и одним рывком надул меха волынки — так уверенно, будто делал это каждое утро перед завтраком. Хвост, воодушевлённый, раздулся вместе с ним и замахал, словно дирижёр безумного оркестра. Первый звук прорезал кафе, как сирена воздушной тревоги. Посуда дрогнула, котлеты подпрыгнули, люстра жалобно звякнула.

Кто-то зажимал уши и корчился, кто-то истерически захохотал. Кто-то вскочил и закричал: — Заткните это! Это же пытка! А один, с сигарой в зубах, встал подвыпивший, наоборот, завопил: — Браво! Играй громче, музыкант, это прям бальзам для души! А для Лукаса это был переход в другое измерение.

Столы, котлеты, крики — растворились. Он уже не был в кафе: он взлетел и мчался где-то там над шотландскими горами, обгоняя ветер.

Стеклянные вазочки задрожали, котлеты на тарелках подпрыгнули, словно пытались плясать под эту дикую музыку.

— Землетрясение?! — вскрикнул кто-то из зала.

В углу ветеран резко оторвался от своей стряпни. — Я… ЗНАЛ! — рявкнул он, хватая вилку, как штык. — Они среди нас!

Жена дёрнула его за локоть: — Сядь, это просто музыка…

— Музыка?! Это боевой клич! — перекричал он волынку. — ВСЕМ ПО МЕСТАМ!

Жена вцепилась в его рукав: — Милый, успокойся, тебе же нельзя нервничать!

Глаза у ветерана выкатились, как два мячика для гольфа. — К чёрту кошачьи нежности! — рявкнул он. — Держать фланги! Они окружают!

И, как на фронте, метнул не доеденную котлету, в сторону Лукаса — будто гранату.

— ВСЕМ АТАКОВАТЬ ЮБОЧНИКА! — заорал он.

Жена, прикрывая голову подносом: — Милый, ты что творишь?!

— ОТБИВАЕМСЯ! — ревел он, пуская в ход горчичницу.

Зал загремел, словно окопы на фронте: котлеты и хлеб взлетали в воздух, но всё это будто происходило в другом мире.

Лукас стоял непоколебимо, как дирижёр хаоса, а музыка вела его сквозь время и град летящей еды.

Очнулся Лукас лишь тогда, когда что-то особенно больно врезалось что-то прямо в лицо. Он всхлипнул, пробормотав сквозь кашель: «Что, опять проверка — настоящие мы или нет?» — и судорожно натянул на голову пустой пакет из-под волынки, сипло закашлявшись. Хвост жил собственной жизнью: то ловил на лету лапшу, то хватал помидоры, а потом дрожа забивался под стол, будто надеясь, что буря пронесётся мимо. — Я… просто… хотел сыграть… — прохрипел он, заслоняясь измятым меню, как щитом.

И тут Жанна встала. Её голос перекрыл весь бедлам: — В жизни главное мясо! Всё остальное — гарнир!

Она ударила ладонью по столу. — Но обижать моего нового котика — ЭТО УЖЕ СЛИШКОМ!

Она поднялась, словно танкер в двенадцати бальный шторм — вылетая из-под волн и двигаясь к линии фронта. Раскачиваясь, прорвалась сквозь летящую сельдь по-турецки, расталкивая столы и наступая на лакированные носки чьих-то итальянских туфель своими могучими «бортами».

— От моего мужчины — руки прочь! — гаркнула Жанна, выставив плечи, как боевой таран.

Генри заметил её что она отошла от сумки — и сердце кольнуло.

— Лили! — выдохнул он, оглянувшись, — ты уже вернулась? Иди за сумкой, а я Лукаса спасать!

Но Лили застыла на другом конце кафе. Вокруг неё скомкивались толпа девчонок, которые явно ею восхищались: она кокетливо поправила вихры и скромно улыбнулась — ведь и в этот миг её причёска будто застряла на страницах модного журнала.

Генри сжал зубы: перед ним стоял выбор. Сумка с ключом маячила возле стола, забытая Жанной. Но прямо сейчас Лукас выглядел так, будто его превратили в переполненный мусорный бак — только вместо мусора в него летела вся кухня разом.

Генри уже рванулся к сумке, но замер.

Начался второй виток безумия. Ветеран вскочил на стул, вскинул вилку, как штык, и проревел: — На штыки его! За Ангуса Макдугалла! Пусть знают: ничто не забыто, никто не забыт!

Жена отчаянно дёргала его за рукав: — Милый, очнись! Это кафе, а не фронт!

Но глаза ветерана налились боевым безумием. Он шагнул к Лукасу, и вилка в его руке сверкнула, словно клинок. — Ну-ка заглянем, что у тебя там под юбкой, — процедил он сквозь зубы. — Герой ты или ряженый?

Генри скрипнул зубами. «Ну всё… сумка подождёт».

— Чёрт с ней! — выдохнул он. — Лукас, держись, я иду!

— Лили!..

Он произнёс это почти шёпотом. Как новобранец, шагнувший через невидимую линию фронта.

Лили уловила это эхо, обернулась. — Генри?.. — отозвалась она.

И только тогда увидела: прямо над Лукасом сгущались фронтовые тучи — сгустки безумия, лица, искажённые криком.

Не раздумывая, она рванула к нему. — Девочки, держитесь — мода всегда рядом! — кинула она через плечо своим новым поклонницам и прыгнула в один из воображаемых окопов.

А тем временем… котлета шлёпнулась Жанне в щёку, другая запуталась в волосах — будто осколки миномётного залпа.

Она спокойно стерла лицо ладонью, посмотрела на остатки котлеты в руке — и, словно метая гранату, с боевым кличем рявкнула: — ДЕРЖИ ОБРАТНО, ВОЯКА!

Жанна швыряла всё подряд — картошку, булки, салаты. Каждый её бросок звучал, как боевой лозунг «за Лукаса!».

Сам Лукас ошарашенно моргал из-за её широкой спины, а хвост несмело выглянул и пискнул: — У нас что… союзник?!

Всё смешалось: котлеты летели в официантов, булки — в соседей, помидоры липли к потолку. Никто не знал, кто в кого метит: битва превратилась в массовую перестрелку. Граница сторон исчезла — мишенью мог стать любой, даже тот, кто просто чихнул. Стрелки «котлетного апокалипсиса» вертелись наугад.

И пока Жанна держала оборону, хаос только нарастал. Народу уже начало нравиться это безумие: одни хохотали, другие швырялись едой от души. Один же, с сигарой в зубах, вскочил и, захмелевшим голосом, проревел: — Такое чаще устраивать надо! Расслабляет!

А в это время Лили с Генри вели планомерное отступление, тянули Лукаса к кухне сквозь свистевших мимо ушей огурцов, как солдата, упрямо рвущегося обратно в бой. Но шаманское безумие «Пламени Вождя» настигло и хвост — по нему пробежал огонь, вспыхнув до самых кончиков. Отступая от линии «котлетного фронта», он вдруг поддался собственному безумию — и хвост устроил безрассудный «партизанский рейд»:

1. Подмена подносов. Пиво оказалось у ребёнка. — Официант! — завопила мать, заметив бокал в его руках. А виски досталась монахине. Она пригубила, сморщилась и громко возмутилась: — Кто налил мне эту гадость в чай?! Официант!

2. Шлёпок официантке. Хвост шлёпнул по попе официантку. Та резко обернулась и влепила пощёчину мужчине за столиком. Его жена вскочила с криком: — Так вот куда ты ходишь по четвергам, Аркадий?!

3. Маленькая кража. Золотые часы, цепочка, пачка денег, пара сосисок и хлебная корочка вдруг оказались на руках у ребёнка. Мать ахнула: — Это ты украл?! — Я не брал! Это хвост! — оправдывался малыш. — Сколько раз говорила — не ври! — и звонкая оплеуха. Ребёнок завёл сирену так, что заглушил бы даже волынку.

В хаосе Лили и Генри наконец прорвались.

Жанна прикрывала тыл, размахивая подносом, как щитом: — Идите туда, там кухня! Я их задержу!

— Пошли, профессор, — выдохнул Генри.

Пригибаясь от летящих вилок и булочек, они втроём распахнули двери. Когда створки захлопнулись за их спинами, шум зала превратился в глухой гул — словно бушующее море осталось по ту сторону стены.

***

Кухня оказалась пустой: персонал предусмотрительно покинул поле боя заранее. На секунду воцарилась тишина. Лишь капли жира со сковороды шипели, падая на плиту, и в углу размеренно тикали часы.

Лукас, тяжело дыша, вжал спину в холодную кафельную стену. Его хвост всё ещё метался по полу, будто продолжал отбиваться от невидимых атак. — Господи… — выдохнул он, прикрывая лицо ладонями. — Всё это… из-за меня.

— Из-за нас, — мягко поправила Лили, вытаскивая из волос котлету. — Тут никто не без греха.

— Нет, — резко ответил Лукас. — Именно из-за меня. Я привёл всё это за собой.

Он опустил глаза. Хвост, как ни в чём не бывало, гладил кошку под соседним столом — будто хотел доказать, что он тут вообще не причем.

Лукас посмотрел на него и пробормотал: — Тут даже не надо быть профессором, чтобы сложить дважды два… Всё это — из-за него. Я ведь не контролирую ни шаг, ни мысли.

Он резко встал. Глаза безумные. Пальцы дрожат. — Ты всё испортил!

Он подошёл к разделочной доске, взял нож. Рука дрожала. Лоб блестел от пота. В глазах метались формулы: «отрезать — не отрезать — он живой — я схожу с ума…»

— Ты… незаконный квартирант, — прошептал он. — Безбилетник. Это всего лишь ампутация. Во благо. Во имя науки!

Нож поднялся над доской. Хвост вздрогнул, рванулся — и обвил его запястье, как испуганная, но решительная змея. — ААА! Он сопротивляется! У тебя нет права тут находиться!

— Не дёргайся… Это просто биология… я учёный!.. я…

Голос сорвался. — Я хотел найти растение. Одно. Доказать, что я не просто ботаник. Что я был прав. А нашёл только это…

— Всю жизнь я делал то, что хотели другие. Никто ни разу не спросил: «А чего хочешь ты, Лукас?» Он вздохнул и добавил: — Даже ты, хвост… всё время приходится делать то, что нужно тебе.

За его спиной послышался голос Генри:

— Ты серьёзно собрался отрезать часть себя… ножом для масла?

Лили, не оборачиваясь:

— Может, сначала поговорим с ним? Или хотя бы обезболишь. Кричать ведь будешь ты, не он.

Он фыркнул, хотел что-то вставить — но Лили уже заговорила дальше, рассеянно, будто комментируя не происходящее, а утро после:

— Ой… завтра с ним, как всегда, будет всё в порядке. Просто пламя Вождя, как он сам любит говорить. Очнётся — огурчик. Даже не вспомнит, что было.

Она замолчала, поправляя прядь волос, и добавила с усмешкой, но уже без лёгкости:

— Ага, «вскользь», как говорится… — вздохнула. — Я бы охотно в это поверила. Правда. Но после такой вечеринки — вряд ли это вообще забудется.

— ОБЕЗБОЛИВАЮЩЕЕ?! — взвыл Лукас. — У МЕНЯ ХВОСТ, КАРЛ! ХВОСТ! Я НЕ ПОДПИСЫВАЛСЯ НА ЭТО В ЭВОЛЮЦИИ! (Он всегда кричал «Карл», когда был на грани. Никто не знал, кто это такой — даже он сам.)

И тут на кухню неспешно вошёл — будто из воздуха материализовался — Хозяин Отеля. На его груди пыхтел чайник, выпуская недовольный зелёный дым.

— Мне тут сказали, — проворчал он, — что мои постояльцы буянят. А я смотрю — тут другое спасать надо.

Он ткнул пальцем в Лукаса. — Ет чтоб мне… копьё в зад! Ты чё творишь, паря? Это ж не хвост. Это — Хвост Мудрости!

Нож с глухим лязгом выпал из руки и упал на пол. А хвост… медленно опустился.

— Я не хочу быть мудрым! — истерично выкрикнул Лукас. — Я хочу быть нормальным!

Хозяин посмотрел на него долгим взглядом, втянул дым из чайника и хрипло проговорил: — Запомни, «Хвост Мудрости».

«Когда ищешь виноватых — идёшь назад. Когда винишь себя — топчешься на месте. Когда перестаёшь искать виноватых — идёшь вперёд.»

Слова повисли в воздухе тяжёлым паром, и казалось — даже хвост на миг замер, прислушиваясь.

— Ну-ну, — Лили потянулась за сахаром. — Это твоя шаманская метка. Дай ему шанс.

Лукас перевёл взгляд на хвост. Как будто впервые увидел в нём не паразита.

Он моргнул. — Шанс?.. Нет! Мне никто никогда не давал шансов! Почему я всё время должен быть добреньким?..

Хвост повернулся к нему… и вдруг сложился в сердечко.

В этот момент в кухню вошла Жанна и захлопнула дверь за спиной. — Всё, отбились. Всё спокойно, — сказала она. И тут же, заметив сердечко, хвост и ошарашенного Лукаса, выдохнула: — О боже… как мило! Это же как… как предложение руки и сердца…

Лукас растерялся. Он не был готов к такой доброте. Но, взглянув на Жанну и на её реакцию, почувствовал, как внутри что-то растаяло.

Он глубоко вдохнул. — Хорошо… слушай меня, ты, змееподобное чудо природы, — проговорил он, склоняясь к хвосту так, будто подписывал капитуляцию. — Договор такой: если хоть иногда будешь исчезать из моего поля зрения, делать всё, что я скажу, и уж точно никогда больше не полезешь под юбки дамочек — тогда можешь быть рядом. Но только на время, понял? — Лукас подчеркнул строго.

Хвост замер, потом затрясся, словно кивая головой. И тихим жестом будто шепнул: «Клянусь».

Тишина.

— Я ненавижу этот город, — тихо выдохнул Лукас.

Он глянул на хвост — и замер. — О боже… он кивает… — Ты моя галлюцинация. С характером.

Хвост свернулся в кольцо… и растворился в воздухе.

В этот момент Жанна подошла ближе. Её голос прозвучал мягко, но уверенно: — Я знаю, зачем вы здесь, и не обижаюсь. Я хорошо провела время, давно так не веселилась. И мне нужно ненадолго отойти…

Она кивнула в сторону зала: — Моя сумка все там же, на стуле.

Генри и Лили переглянулись. Их взгляда хватило, чтобы всё стало ясно без слов: мы поняли.

***

Лукас очнулся в холле отеля — растянувшись на гостевом диване морской звездой. Хвост свесился на пол, и вокруг него, словно на якоре, клубились все семь местных кошек. Одна, не найдя места у хвоста, устроилась прямо у него на голове. Лукас храпел так, что кошка вздрагивала в такт.

Утром, шатаясь, он добрёл до ванной. Зеркало встретило его уставшими глазами… и двумя чёрными полосами усов. — АААА! — выдал он, схватившись за щёки.

Через секунду понял: фломастер. И понял, чьих рук дело — тот самый мелкий проныра, что впарил Генри «Перо Вождя» за триста баксов. — Ну ладно, — выдохнул Лукас, вытирая усы полотенцем. — Котята — цветы жизни. Только иногда ядовитые. Он замер, нахмурился. — Что?.. Котята? — пробормотал он. — Чепуха какая-то… В голове каша. Дети, конечно. Дети — цветы жизни. Он посмотрел в зеркало, прищурился: — Хотя… котята ведь тоже. И тоже ядовитые, если их слишком много. Ну как для меня…

Он наклонился к зеркалу, чтобы пригладить волосы… и замер. Отражение дрогнуло. Он моргнул — и заметил новые детали: на макушке проступали две крошечные красные ранки. Изнутри пробивалось что-то мягкое, пушистое. Он осторожно коснулся пальцами — и понял.

Уши. Кошачьи уши.

— Аааа! — вопль разнёсся по всему отелю.

Дверь соседнего номера приоткрылась. Генри, заспанный, в мятой рубашке, протирая глаза, выглянул в коридор: — Лукас?.. Это ты там орёшь? — Нет! Это… кошачий кошмар!

Он снова уставился в зеркало, уже не надеясь увидеть что-то вменяемое. И вдруг отражение дрогнуло второй раз. На миг проступили облупившиеся стены и ваза-змея, свернувшаяся кольцом. В её чреве тянулось нечто зелёное, пульсирующее мягким светом. Листья — до боли знакомые.

Dioscorea hyperborea!

Крик вырвался снова, но в этот раз в нём звучал не ужас, а восторг — дикая смесь боли и надежды.

Из соседней комнаты, сквозь тонкую стену, раздалось возмущённое: — Да дайте уже поспать! — выкрикнула сонным голосом Лили.

Зеркало дрогнуло, и видение исчезло, оставив лишь его собственное отражение.