Отдых и восстановление

Часть первая: ЛЕТО. Глава первая, в которой героиня прибывает в Волчью Пущу

Я ненавижу почтовые кареты! Поездки в неудобных, тесных, тряских ящиках на колёсах даже здоровых людей изматывают, а с моей спиной это была просто затянувшаяся пытка. От Порожищ до Озёрного, от Озёрного до Волчьей Пущи я пыталась устроиться на узком и жёстком сиденье так, чтобы как можно меньше беспокоить больную спину, но от тряски не спасал даже прихваченный с собой плотный и ровный, без комков, на заказ сшитый тюфячок. А ночами меня ждали трактирные постели, в которых каждый колтун свалявшейся шерсти или пакли впивался в потянутые мышцы осколком гранита. Всё долгое, болезненное и очень недешёвое лечение коту под хвост полетело с этой поездкой. Спасибо, хоть от Захолмья ехала я одна и могла как угодно выгибаться, корчиться и подвывать от боли, не беспокоясь о том, какое впечатление произвожу на попутчиков (впрочем, пока попутчики у меня имелись, я из последних сил соблюдала хоть какую-то пристойность).

В общем, я наконец добралась до цели моего путешествия, выползла из кареты и, слишком резко выпрямившись, охнула и вцепилась в распахнутую дверцу. Солнце сияло, небо синело, сады цвели, птички орали (не пели и не щебетали, а именно что орали), а я, едва замечая всю эту благодать, практически повисла на дверце, потому что встать прямо не было никакой возможности.

— Вашмилсть, — меня деликатно тронули за рукав.

— Чего тебе? — буркнула я, очень осторожно поворачивая голову. Парнишка, вернее почти мальчишка, — усишки едва пробиваться начали, — с мордочкой простоватой, но в целом приятной, подошёл вплотную и даже руку протянул, чтобы подхватить меня под локоток.

— Вы ведь сира Вероника? Мне велено вас встретить.

Следовало бы спросить, кем это велено, но честно говоря, мне было плевать. Я хотела поскорее добраться до трактира и упасть на ровную и умеренно жёсткую поверхность. А для этого надо было выпрямиться и постараться хотя бы с посторонней помощью переставлять ноги.

— Минутку, — попросила я, прикрывая глаза. Так, держимся крепко, но пытаемся расслабиться. Вдо-о-ох на три счёта, выдох на один, но не резкий, просто глубокий и сильный…

Сквозь ресницы я видела, как парнишка выволок из кареты мой сак — ну да, я же на этот раз была приличной путешественницей, не наёмницей с заплечным мешком — и не забыл прихватить с сиденья тюфячок. Его он сунул под мышку, держа сак в правой руке, а левой взял-таки меня под локоть.

Я постояла-подышала, и боль понемногу отпустила. То есть совсем не прошла, ясное дело, но уже не заставляла скрючиваться, точно древнюю старуху. Я отцепилась от каретной дверцы и пожалела о том, что с негодующим фырканьем отвергла предложение целителя походить некоторое время с тростью. Сейчас бы оперлась на неё, с другой стороны меня поддержал бы парнишка, и мы с ним более-менее бодро доковыляли бы до трактира. А так парень был на полголовы выше меня (что, впрочем, несложно) и тяжесть моего навалившегося на него тела удерживал без особых усилий. Однако он ещё и тащил моё барахло… Как бы не сорвал спину тоже.

Словом, я решила, что здесь непременно закажу какому-нибудь столяру длинную крепкую палку с надёжной ремённой петлей… ага, и бледно-голубым булыжником в навершии. Буду ходить с посохом, чародейка Зима. Но пока что, увы, бедному парню пришлось чуть ли не тащить меня вместе с моей поклажей.

К счастью, идти было совсем недалеко, потому что трактир стоял прямо напротив почтовой станции. Здание недавно то ли надстраивалось, то ли ремонтировалось всерьёз: свежей побелкой попахивало до сих пор, а желтовато-розовая штукатурка на северной стене, кажется, не до конца ещё просохла. Хм. Неплохо, похоже, идут дела у трактирщика в захолустном городишке на самой границе человеческих земель. Кто это сюда наезжает так часто и немаленькими компаниями, если в трактире понадобились дополнительные комнаты? Хотя… что за дурацкий вопрос? Достань контракт, разверни и прочитай имя нанимателя, вот тебе и ответ.

Мой провожатый, никого ни о чём не спрашивая, повёл меня наверх. Комнатка оказалась небольшая, но непривычно светлая. Окошко-то было обычным, только упитанной кошке пролезть, но побеленные потолок и верхняя четверть стен делали помещение светлее, выше и даже как будто просторнее. А ещё, радуя глаз усталой путницы, на полу лежала медвежья шкура. Я тут же сбросила на неё плащ и растянулась навзничь, давая отдых многострадальной спине. Я готовилась делать морду лопатой: «Ничего не знаю, мне так легче!» — но парнишка даже бровью не повёл. То ли навидался, работая в трактире, всякого, то ли был предупреждён, что едет бедная, несчастная, покалеченная девица, спину повредившая, на голову ушибленная…

— Я сестрицу пришлю, вашмилсть, — сказал он до того невозмутимо, будто постояльцы в этом заведении вообще имели обыкновение валяться на полу, — чтобы умыться помогла и переодеться, и всякое такое.

— Ага, — сказала я, прикидывая, дотянусь сама до шнуровки сапог, не вставая, или придётся просить помощи у служанки. Или, отлежавшись немного, сяду в кресло и тогда уже по-человечески разуюсь, не извиваясь на полу. — Хорошо, я подожду.

Ждать пришлось недолго, только вместо служанки ко мне, похоже, заглянул сам хозяин, прямо-таки эталонный трактирщик, отличавшийся от большинства собратьев разве что великолепными усами. Увидев меня на полу, он характерным жестом потянулся к своей пояснице и, ни о чём не спрашивая, сообщил, что госпожа Каттен, целительница здешняя, нынче в городе, вот как раз вчера вернулась с Нижних Бродов, так не послать ли за нею? Я, подумав и покривившись, кивнула. Неделю отлёживаться в трактире совсем в мои планы не входило, а без лечения, просто пытаясь отлежаться, быстрее я на ноги не встану. Трактирщик, заметив мои гримасы, заверил, что у госпожи Каттен не руки, а чистое золото, и она не то что сорванные спины в один момент подлечивает, а чуть ли не умирающих на ноги ставит. Ещё он сказал, что сей же час пришлёт своих девчонок снять с моей койки тюфяк, а взамен настелить овечьих шкур в два-три слоя. Поскольку трактирную братию я поневоле знала неплохо и никогда раньше не замечала за этими господами особенного человеколюбия, я сразу спросила, чего от меня хотят в ответ.

Ну, ответ был обычным для трактирщика, получившего в руки стихийного мага: зима нынче удалась не в меру мягкая. Снегу-то лежало порядком, а лёд на реке встал поздно, несколько раз из-за оттепелей подтаивал, а потом рано и быстро сошёл. Его, ясное дело, запасли в опилках и соломе, но он уже «заплакал», а лето ещё даже не начиналось. А его милость Отто, баронский чародей, больно уж нос задрал. Забыл, видать, как в подпасках ходил в своё время. Недосуг ему такой ерундой заниматься, боевой-де он магик. Вот сира Фрида, наставница его, пошлите ей Девятеро удачного перерождения, та понимающая была женщина, никому не отказывала. Драла… то есть брала, конечно, дорого, зато уж как поколдует — ух, как всё промораживало! Первые неделю-полторы молоко в погребе аж стрелками ледяными прошивало.

Я невольно хмыкнула. Да уж, магистр Ковена Боевых магов — это вам не подпасок, кое-как обученный огненные шары метать.

— Мне до неё далеко, — с сожалением признала я. — Я могу, конечно, заморозить подтаявший лёд обратно, но как у сиры Фриды Ледышки, мне никогда не суметь.

— Так и не надо, — облегчённо выдохнул трактирщик. — Вы ж к нам на год, верно? — Ничего себе! Даже трактирщик знает, что за контракт я подписала. Прямо ностальгия зашевелилась по родным краям, где так же невозможно было хоть что-то сохранить в тайне. — А за год-то сколько раз приедете в ту же часовню? Заодно и ко мне заглянете, подновите чары-то, ежели что.

Я аккуратно, не делая резких движений, помотала головой:

— Нам запрещено брать два контракта разом, а работать без контракта запрещено тем более. Я не хочу вылететь из гильдии из-за горсти серебра. Завтра-послезавтра я могу просто расплатиться с вами за комнату, но и только.

— Так ведь вы ж, ваша милость, и после можете приехать на денёк-другой, а за стол и постель льдом в погребе расплатиться, — возразил этот хитрый жук-усач. — В один-то день туда и обратно скататься в наших местах не всегда выходит, а с больной спиной уж точно не стоит в оба конца разом трястись.

Ну… тут он был прав, пожалуй.

— А Рената Винтерхорст? — спросила я. — Её не пробовали просить?

— Да когда ей, — безнадёжно отмахнулся трактирщик. — У неё четверо учеников таких же остроухих, да ещё та девка, что кондитеру помогает… ну, фавориту его милости сира Генриха, — уточнил он, как будто я могла знать, с кем именно спит этот сир Генрих, кроме законной жены. — А ещё из Вязов сира Мадлена нет-нет да прибегает. Дара-то колдовского у неё нет, да уж больно ей любопытно, как чародеями становятся.

Я даже головой неосторожно покрутила: это кто ж там в Вязах такой терпимый и благоразумный, что отпускает дочь или племянницу на уроки к стихийнице, не целительнице даже? Хорошо, что пока мы с хозяином трактира болтали, меня отпустило понемногу и движение шеей не отдалось до самого копчика, а то и ниже. Ладно, скоро всё узнаю. Судя по всему, действительно в этой Волчьей Пуще, как и в моём родном городишке, соседям точно известно, сколько масла ты кладёшь в кашу и даже за чем именно, за капустой или огурцами, лазал на днях в погреб.

Тем временем заявились две крепкие бойкие молодки со свёрнутыми овчинами в руках и первым делом деликатно оттащили меня на плаще в сторонку, к самому камину — увы, не топившемуся, хотя в комнате было, прямо скажем, не жарко. Я сказала об этом хозяину, он заверил меня, что вот дочки сей момент мне постель приготовят и тогда уж огонь разведут. Дочки в подтверждение батюшкиных слов сноровисто убрали с кровати всё до самых досок и принялись стелить шкуры, причём старшая шипела на младшую: «Да встык клади, дура, не внахлёст! С больной-то спиной этот нахлёст будет ровно камушек в сапоге…» Похоже, у их отца тоже всё было очень печально со спиной, если дочка знала даже о таких мелочах. Потом меня спросили, оставить ли подушку. Я подумала и велела сдвинуть к самой стене: если упомянутая трактирщиком Каттен именно целитель, а не просто лекарь, то возможно, я этой ночью смогу даже повернуться набок, а не лежать только на спине — что вообще-то тоже довольно утомительно.

Вернулся хозяйский то ли поздний сын, то ли старший внук… нет, судя по «сестрицам», всё-таки сын… посмотрел на приготовленную для меня постель и взялся расшнуровывать на мне сапоги. Причём действовал парень так умело и привычно, будто каждый день этим занимался. Я было вякнула, что сама позже разуюсь, но меня нагло проигнорировали. В общем, он стянул с меня обувь и велел сёстрам взяться вдвоём за нижние углы плаща, а сам ухватился за ворот. Так, на плаще, минимально побеспокоив мою несчастную спину, меня и переложили с пола на кровать. Тут молодки выгнали брата (хотя мне показалось, что вряд ли бы я чем-то его удивила, несмотря на едва пробившийся пушок над губой) и под моим руководством извлекли из моего саквояжа ещё из Академии привезённый чапан.

— Ой, — с деревенской непосредственностью сказала одна, энергично встряхивая его, — матушка говорила, будто лет двадцать назад, все такие одёжки кинулись было шить, на её милость госпожу Елену-то наглядевшись. Да забросили потом, больно муторно. Считай, она одна такое и носит теперь.

— И сира Лаванда ещё, — не согласилась с нею сестрица. — А в Вязах, болтают, так и вовсе все господа в таких же и ходят по крепости-то у себя.

Я не стала ничего говорить о том, кто и по какой цене покупает халаты, которые можно до поздней осени носить вместо солидной, основательной котты. Я просто молча прикрыла глаза, позволяя болтушкам стаскивать с меня куртку и штаны. Чапан явно был тут же забыт, потому что чулки едва доходили мне до колен и при этом удерживались широкими мягкими подвязками, совершенно не изящными, зато не перетягивавшими ноги; вместо панталон я (скандал-скандал!) носила практически мужские брэ, недавно вошедшие в обиход и заменявшие на лето длинные подштанники (каюсь, на своём напарнике подсмотрела и захотела такие же); а рубашка, понятно, была вообще мужская, не женскую же, длиной до пят, в штаны заправлять. Вот уж, наверное, икота меня замучает завтра, когда вся Волчья Пуща примется обсуждать мои короткие чулки и вообще не пойми что вместо панталон, приличествующих девице, особенно из первого сословия. Шёлковых, очевидно, с кружевными оборками ниже колен — в самый раз под саржевые штаны надеть, подшитые кожей на заду и на коленях.

За всей этой вознёй я и не заметила, когда исчез сам хозяин, зато уж появление её милости госпожи Каттен не заметить было невозможно. Вошла, распушив воображаемый хвост, этакая медно-рыжая желтоглазая кошь, коротко осмотрелась и двинулась ко мне.

— Ага, — сказала она, разом оценив и постель, и мою позу, — и где магесса умудрилась так сорвать спину, что понадобилась срочная помощь целителя? Карету вытаскивала из грязи вместо лошади?

— Почти, — буркнула я. Целительница это была, конечно, не просто лекарка. Уж свою сестру-мага я всегда узна́ю раньше, чем она рот откроет. Как и она меня, впрочем. — Под небольшую лавину мы попали на перевале Снежных призраков.

— Позвоночник был повреждён? — разом подобравшись, спросила Каттен, и в ладонях её хризолитовым сиянием замерцало диагностическое заклинание.

Я слегка поёжилась, зная, что сейчас будет. Нет, заклинания эти безболезненны, в отличие от большинства именно лечебных. Но это прикосновение чужой магии… кому как, а мне словно столовым ножом по вилке. Так и хочется Щит поставить — что на приёме у целителя выглядеть будет, ясное дело, полным идиотизмом.

— Да, — сказала я, непроизвольно передёргиваясь и покрываясь гусиной кожей, — только не от удара ледяной глыбы или слежавшегося снега. С обледенелого склона напарник мой сорвался, а я попыталась его удержать.

Каттен недоверчиво посмотрела на меня, девицу отнюдь не гвардейских статей.

— И как? — спросила она. — Удержала?

Я тяжко вздохнула:

— Да. Себя я успела приморозить, — объяснила я, как сумела удержаться на краю, а не полетела вниз вместе со здоровенным орком.

— Понятно, — протянула Каттен. — Значит, кроме повреждённого позвоночника и потянутых мышц, лечить пришлось ещё и нешуточное обморожение?

— Обморожение мне залечили довольно легко, — я рискнула и махнула рукой. — Со спиной всё гораздо хуже. Целитель в Порожищах прописал мне как минимум год покоя. Правда, не объяснил, кто будет меня этот год кормить. — Шак предлагал вообще-то, но я отказалась. Не хватало ещё сидеть на шее у кого бы то ни было, даже у него.

— Небось ещё и долг за обучение не полностью выплачен? — понимающе спросила Каттен.

Я опять вздохнула.

— Лечение мне напарник оплатил, — сказала я. — Тот самый. Но за учёбу — да, ещё платить и платить. Вот и пришлось соглашаться на такой дурацкий контракт.

— Почему дурацкий? — удивилась она, поворачивая меня на бок лицом к стене и действуя при этом в лучших целительских традициях — словно я была не то скотиной бессловесной, не то вообще неодушевлённым предметом.

По пояснице опять прошлась волна чужой магии, опять заставив меня передёрнуться. Вообще-то, стихийники с целителями легко сходятся, но вот мне лечебные заклинания хуже всяких проклятий. Может, надо было на малефика учиться, не на боевика? Так если бы стихии были совсем уж не моим даром, мне бы ещё в первые же полгода посоветовали перевестись, пока ещё для всех факультетов идут одинаковые вводные занятия. К тому же любые морозные заклинания даются мне легко. Сил магических у меня так себе, мне даже покровительство не предлагали, — ясное дело, кроме обычного: «Хочешь том фамильных заклинаний за первую кровь?» — но те заклятия, что мне по силам, кастую я быстро и, как говорил наставник, «с определённым изяществом».

— Быть для кого-то не охранницей, а приживалкой какой-то, — буркнула я, — это, по-вашему, подходящий контракт для наёмницы?

Каттен по-кошачьи фыркнула.

— Приживалка, — с непонятным выражением проговорила она. — В здешних-то краях… ну-ну. Так что со спиной будем делать?

— Лечить, — решила я после кратких, но мучительных раздумий. — А рассрочку можно попросить?

— Можно, — как-то очень уж легко согласилась она. — Но у меня есть предложение получше. У вас, сира Вероника, подписан контракт с Гилбертом Меллером, деньги за который вы получите через год — если не расторгнете раньше, разумеется. Я выставлю счёт ему, а он удержит эту сумму из платы по контракту. Устроит вас такой вариант?

Я выдохнула не хуже трактирщика. Денег расплатиться с целителем мне бы хватило, но это нанесло бы просто сокрушительный удар по моим финансам. Я бы натурально осталась в чём была, без возможности даже кинуть пару медяков в храмовую чашу. А родная гильдия во все времена о-очень настойчиво рекомендовала своим членам регулярно посещать часовни Девяти, независимо от реального вероисповедания, и оставлять хотя бы эту самую пару медяков в чаше произвольно выбранного божества. Жить целый год в этом захолустье и ни разу не зайти в часовню… да меня местные жрецы без хлеба и без соли сожрут, ведьму безбожную. Я-то ведь не Фрида Ледышка и не дама по фамилии Голд, за мной никого и ничего нет, кроме Гильдии наёмников — ни связей, ни денег, ни положения. Один призрачный титул признанного бастарда из такой же, как здешняя, унылой дыры у огра в заднице.

— Ещё как устроит! — сказала я.

Глава вторая, в которой героиня предаётся молитвам, воспоминаниям и размышлениям

В Волчьей Пуще у Сот Трижды Мудрейшей, как ни странно это для подобного захолустья, имелась отдельная часовня, выстроенная рядом с почтовой станцией и выглядевшая слишком новой даже на фоне вот только что оштукатуренного трактира. В ней служил, как мне показалось, довольно сильный экзорцист. Я, конечно, могла ошибаться и даже скорее всего ошибалась: экзорцисты — это ведь по ведомству Сармендеса, не Сот. Но ощущался порядком изувеченный мужик сильным магом, а способности, родственные нашим, обычно используют очень схожим образом именно экзорцисты. Может, для него назначение в эту часовню являлось чем-то вроде почётной пенсии? Ловить злобных тёмных колдунов, уничтожать нежить, снимать проклятия по заброшенным домам и кладбищам жрецу явно было слишком тяжело, но и сажать его ключником — для опытного и умелого борца с тёмной магией это скучно и, пожалуй, даже унизительно. А вот в городке на границе с орочьими землями для него вполне могло найтись занятие и по способностям, и по силам. Уж некромантские козни орочьих шаманов он наверняка учуял бы на раз.

Я, разумеется, ни о чём его не спрашивала. Положила серебряную монетку в чашу перед каменной бабой с пустыми равнодушными глазами, аккуратно, всё ещё боясь потревожить спину, поклонилась и под нос себе (но так, чтобы жрец всё-таки уловил смысл) попросила благословения для целителя Каттен. Служитель Трижды Мудрейшей коротко одобрительно кивнул моему бормотанию. Вменяемый, стало быть, мужик: и на меня не косился, хотя про меня уже вся Волчья Пуща наверняка знала, кто я и что я; и упоминание целителя не заставило его кривиться, как многих жрецов. Те ведь обычно уверены, что только алтари излечивают страждущих чистой божественной силой, а лечение у мага есть непростительное отступление от заветов Скрижалей (ну да, денежки-то получит мерзкий колдун, а не Храм).

Словом, долг благочестивой прихожанки я исполнила. Теперь можно было возвращаться в трактир, а можно — немного прогуляться, благо я выспалась, отлежалась и могла пройтись самостоятельно, не мечтая повиснуть на чьей-нибудь крепкой, мужественной руке. Погода по-прежнему стояла прекрасная: всё так же сияло солнце, синело небо, таяли в нём редкие пёрышки облаков, а с цветущих деревьев при каждом порыве ветра вспархивали стаи лепестков. Впрочем, ветер поутих и стал уже не таким ледяным, и я рискнула пойти прогуляться просто в плаще, без кожанки под ним. Можно было и наоборот, конечно, но очень уж это тяжёлая штука — кожанка моя походная: Шак, зараза, едва увидел меня в обновке, тут же поволок ценную напарницу к кузнецу проклёпывать дорогую тиснёную замшу стальными кольцами тут и там. К гномам поволок, не слушая моих гневных воплей, что куртка у меня именно такая, какая мне нужна — мягкая и комфортная. А гномы, ясное дело, плевать хотели на бабские вопли: мужик велел клепать, значит, будем клепать, и пусть себе дура орёт, что не нанималась таскать на себе четверть пуда стали. Много они, бабы, понимают.

Заплатил Шак за это издевательство над новой дорогой вещью сам, небрежно отмахнувшись: сочтёмся. Он, смешно сказать, довольно ревниво относился к братьям-сёстрам по гильдии, задумчиво на меня поглядывавшим. Нет уж, он сам хотел иметь мага в напарниках, и нечего всяким тут пялиться на его шаманку! Две пятых от всегда дорогих мажеских контрактов — они на дороге не валяются.

Ну, так он мне объяснял. Будь я помоложе и поглупее, не поверила бы, наверное. Принялась бы отыскивать второе дно и, скорее всего, придумала бы что-нибудь лестное для себя. Что влюблён он в меня, к примеру. Но мои двадцать шесть, хвала Истар, пришли не одни, как в той шуточке про годы и мудрость, а смею надеяться, принесли с собой немного если не ума, то хотя бы опыта. Я прекрасно понимала, что чистокровный горный орк не стал бы тайком вздыхать по «людке», а объяснил бы всё прямо и очень доступно. Однако мы с ним то и дело спали в одной кровати или на одной куче лапника, а ещё Шаку очень понравилось моё обыкновение в каждом крупном городе не просто ходить в баню, а снимать купальню на часок-другой. Он залезал вместе со мной в горячую воду, смешно, как ребёнок, обмазывался пеной и сдувал её клочья с ладоней… и совершенно не по-детски, откровенно пялился на банщиц в плотно облепивших их влажных платьях. А вот на совершенно голую напарницу смотрел как на… да именно как на напарницу, без всякого плотского интереса. Даже обидно было немного, хотя ясное дело, избавляло от многих сложностей и проблем, совершенно в наёмничьем ремесле излишних.

Вообще-то, он хотел лично доставить меня сюда, но я наслышана была о небольших войнах на восточной границе как раз между людьми и орками и наотрез отказалась от сопровождения. Родом Шак Кар’рукат был с противоположного края этого королевства, со Злого хребта, но кого это волновало? Орк? Орк. С топором? С топором. Ритуальные шрамы на плоской клыкастой морде (вступление в совершеннолетие пройдено достойно), серьга в правом ухе (сын вождя, не рядового воина — не кот чихнул), одна пока что косица, завязанная простым шнурком, без бусин (жён и детей нет)… Может, чем-то Шак и отличался от сородичей с Серого кряжа, но глаза местным жителям наверняка мозолил бы невыносимо.

А заодно они и на меня бы начали нехорошо посматривать, раз я путаюсь с клыкастым. Мне показалось, что именно перед последним доводом Шак и сдался. Я помогла ему купить в Озёрном гору подарков для всей семьи (мужиков только запусти в лавку с тканями — такого дерьма наберут!), и мы расстались: я поехала на северо-восток, в Волчью Пущу, он — на запад, в Горячий Камень и далее. На прощание он твёрдо обещал мне, что вот найдёт себе наконец двух-трёх жён, заделает им детей — а то в его возрасте уже неприлично ходить с одной косой — и через годик непременно узнает через гильдию, как мои дела. И если за год я не сумею вылечиться, если спина всё так же будет болеть, не позволяя мне ни ездить верхом, ни сражаться, тогда клан Поющих Пещер просто счастлив будет принять новую шаманку, да ещё со свежей кровью! (Я кивала с самым серьёзным видом: ну не ржать же мне было, оскорбляя напарника насмешками над искренним, от всей души сделанным предложением.) Шак даже на своём топоре готов был клятву дать, что будет привозить мне настоящее мыло, — много! — а всех моих детей, не имеющих шаманского дара, назовёт своими. Я же теперь ему, считай, мать, если новую жизнь дала. Ну, или раз слишком молода для матери, буду сестрой… Как-то он добрался? Гильдейский жетон, ясное дело, от многих вопросов и проблем избавляет, но на западе тоже до сих пор помнят нападения горных орков, подходивших несколько раз под стены аж самого Горячего Камня. Без напарников-людей орки спокойно могут путешествовать разве что по западному берегу Данувия, поскольку в Семиречье, живущем всё больше за счёт путешественников, рады любому способному оплатить стол и постель, будь он хоть огром.

Я слишком уж глубоко задумалась и даже не сразу сообразила, что в раздумьях своих добрела до храмовой площади — именно туда вела улица, в которую превращался за городскими воротами почтовый тракт. Площадь была невелика, но дома вокруг неё стояли высотой в два этажа, не больше, поэтому тесной она не выглядела. Ещё и сады кругом цвели, перехлёстывая розовато-белой пеной через заборы, отчего городок смотрелся нарядным и светлым. Вместе с облачками облетевших лепестков ветер нёс запахи свежей выпечки, и мне страстно захотелось найти источник этого запаха… вон там вроде бы вывеска? Но раз уж я дошла до храма Девяти, надо бы, пожалуй, и Торну Покровителю путников подношение сделать. Обычно к магам терпимы только служители Сот, а жрецы-жрицы прочих богов на нашу сестру-ведьму зыркают исподлобья. Но если ни разу даже не заглянуть в храм, то одними косыми взглядами дело вряд ли обойдётся. Так что я побренчала монетками в кармане и вошла в высокие стрельчатые двери.

Храм был старый, построенный из потемневших уже деревянных брусьев, только цоколь его выложили из кое-как обтёсанных булыжников. Наверное, поэтому даже десятки свечей не избавляли меня от ощущения, что здесь темно. В часовне Сот светло-серый гладкий камень стен отражал огни, да и горели в ней по углам совсем не канонические лампы с горным маслом. В храме Девяти тёмное дерево глотало сияние свечей без следа, только статуи богов тускло блестели, выступая из сумрака молельного зала. Я, полуслепая после яркого солнца снаружи, двинулась к вроде бы мужской бронзовой фигуре в надежде, что стоят божества в обычном порядке, и жалея про себя, что каноны девятибожия не требуют неукоснительного соблюдения этого порядка.

Увы, бронзовый дядька оказался Аррунгом, Отцом воинов. Хорошо хоть не Кантиритом — Аррунгу наёмница вполне может помолиться. Я вознесла богу-полководцу краткую хвалу и благодарность, положила серебряную монетку и собралась удалиться, потому что молодая жрица в слишком дорогой для буднего дня ризе так и сверлила меня недобрым взором. Мне совершенно не хотелось задерживаться в полутёмном помещении, так пропитавшемся запахами благовоний, что у меня с порога заломило виски, и я охотно убралась бы с глаз жрицы долой. Однако слева от Аррунга стояла та, которую адепты Девяти боязливо именуют Бледной Госпожой, стараясь не называть по имени, и зачем-то разделяют её с Канн Покровительницей всего живого. Как будто жизнь может существовать отдельно от смерти! Истар в ипостаси Мораг была милостива ко мне и моему названому брату, следовало поблагодарить её лишний раз, так что я решила положить децим и в её чашу. Жрица в атласной ризе так и не сводила с меня подозрительного взгляда и, по-моему, была весьма разочарована моим не в меру пристойным поведением. Я всё так же аккуратно поклонилась Бледной Госпоже и вышла.

Уф-ф, как же хорошо было снаружи! Свежо, светло, просторно. Пожалуй, в следующий раз с меня вполне хватит похода в часовню Сот. Ведьма я безбожная или приличная девица на выданье, чтобы чересчур усердно делать подношения всем Девяти? Я деньги лучше потрачу на пирог с чем-нибудь сладким. Водятся здесь сладкие пироги? А то после основательной проморозки трактирного погреба хозяин меня, ясное дело, накормил до лёгкого несварения, но потраченные магические силы лучше всего восстанавливаются именно сладостями. Как бы ни было это печально для зубов и фигур магов обоего пола.

Хозяин пекарни первым делом похвастался мне, что сама сударыня Ферр, супруга младшего баронского брата, чуть приехать успеет, первым делом гонит служанку за его выпечкой. А лучшей его покупательницей была её милость придворная чародейка, пошлите ей Девятеро удачного перерождения. Вот уж кто вкусно покушать любил, не примите за упрёк, ваша милость. Так что да, он, Элиас Браун, распрекрасно знает, что нужно чародеям для поддержки ихних колдовских сил, не то что городской выскочка со своими финтифлюшками. Вот медовик с орехами, только из печки, не желаете ли? А ещё можно кликнуть невестку — кипрея вашей милости заварить, чтобы всухомятку не давиться. Или молочка холодного? Кстати, про молоко…

— Завтра, — вздохнула я, поняв, с чего и этот пончик вокруг меня увивается. — Сегодня уже потратилась сильно. И денег брать с вас я не могу.

— Понятное дело, — охотно согласился он. — Вот сейчас чайку кипрейного с медовиком попьёте, на ужин с собою возьмёте чего понравится, а назавтра я вам напеку разных коржиков корзинку. А то до Вязов верных четыре часа ехать, и вообще, там за стол садятся трижды в день по часам, а хочется же иногда и перекусить чем-нибудь между делом, верно?

Я представила, как Шак приезжает за мной через год и с натугой запихивает растолстевшую меня в карету. Про Фриду Ледышку болтали, будто её в последние годы жизни служанки обували, сама она якобы до пряжек не дотягивалась — брюхо не давало. Ну, если каждый день есть медовики с орехами, пожалуй, в самом деле до пряжек на туфлях не дотянешься. Вот только это не помешало Ледышке на седьмом десятке лет поучаствовать в сражении. Хотя наверняка она могла отказаться от такого счастья, придворная чародейка и просто старая женщина.

Интересно, на что будут годны господа остряки, если сами доживут до шестидесяти? И не надо мне, пожалуйста про мифическое долголетие магов. Есть, есть ритуалы, позволяющие стать здоровее и моложе. Только есть они в Лиге Серебряных городов, которая на нашем берегу Данувия почему-то зовётся Лазурным Берегом (хотя Лазурный берег — это всего лишь полоса побережья, едва ли пятая часть от всей страны). Вот там — да. Там они, ритуалы эти, используются только так. Но далеко не всеми желающими, а исключительно главами и прочими важными шишками в наитемнейших Старых семьях. Правда, для этого нужна небольшая толпа младших супругов, признанных бастардов и прочей не особенно ценной шушеры, с которой не жаль остричь шерсть… в смысле, забрать магические (а в чрезвычайных ситуациях не только магические) силы. Нам, разобщённым, практически никогда даже в браке не состоящим западным варварам ничего в этом смысле не светит. У нас разве что Голды да камышинские сеньоры могли бы набрать свиту из слабеньких магов-приживалок и регулярно доить их. Но Храм бдит, и с рук такое вряд ли сойдёт даже владетелям Камышовой Башни, не говоря уж о знаменитых ведьмах. Пусть и нет никакого вреда здоровью, пусть даже подобный ритуал оставляет с крохами магии целую свору проклятых колдунов — но ведь злобное чёрное волшебство же! Так что живём мы ровно столько же, сколько любые прочие (а то и заметно меньше), и со здоровьем у нас ничуть не лучше, потому что не родился ещё такой целитель, который мог бы вылечить себя самого.

Эти глубокие и удивительно своевременные мысли занимали меня, пока я поднималась к замку. Не знаю, зачем. Пекарь спросил, была ли я уже у его милости барона. Я сказала нет. Он сильно удивился, но сам себе объяснил моё пренебрежение правилами местного этикета тем, что вчера я без посторонней помощи даже на кровать взобраться не могла. Теперь же, посетив храм и подкрепившись после прогулки, я просто обязана была представиться барону, в чьих владениях проведу ближайший год. Я помечтала о том, что у барона хватает других забот, и очень неторопливо направилась в замок. В надежде, что мне и правда скажут, будто его милость очень занят, у него полевые работы в разгаре и вообще присесть некогда, не то что вести светские беседы с приезжими магессами…

Ну да, как же! Барон, оказывается, все дела уже передал старшему сыну, а сам проводил дни то в тренировочном зале, присматривая за обучением рекрутов, то в библиотеке, восполняя пробелы в своём образовании, заняться которым у него наконец появилось время. Я так понимаю, ему просто хотелось знать, что творится в мире, пока они тут пытаются выживать рядом с Серым кряжем и всё ещё дикими, толком не исследованными лесами в предгорьях Хмурого. Я объяснила, что сира я весьма условная, но меня всё же оставили на обед (мои сладкие пирожки, аванс за завтрашнюю работу в пекарне, увы, были приняты за подношение его милости и отправились на кухню, очевидно), а пока что барон забросал меня вопросами об этом и о том.

— Я мало что могу рассказать, сир Георг, — сказала я чистую правду. — Шак Кар’рукат, мой напарник, поместил меня в самую дорогую лечебницу, какую только мог себе позволить, а её владелец категорически запрещал своим работникам волновать больных, рассказывая им неприятные новости. Нам даже читать дозволялось либо плутовские романы, либо любовные, чтобы никаких сильных волнений, сплошное развлечение.

— Шак Кар’рукат? — барон нахмурился. — Это орк?

— Орк, — кивнула я, — мой названый брат. — Я даже рукав сдвинула, демонстрируя намеренно не залеченный рубец от глубокого пореза. — Я, женщина, его спасла и, чтобы не ставить в такое унизительное положение, предложила смешать кровь: какие могут быть счёты между кровными родственниками?

— Вам не стоит рассказывать об этом моим людям, — заметил он.

— Наоборот, — возразила я. — Мы оба с ним члены Гильдии наёмников, а у вас, как мне говорили, из её отставников скоро целое село наберётся, и они наверняка уже знают про мою попытку удержать напарника на обледенелом склоне. Я-то расскажу так, как это было на самом деле. А если я буду помалкивать, в каком виде эта история дойдёт до вас и ваших людей? Вы за последние два-три года не наслушались баек в духе: «И тогда я вырвал с корнем молодой дубок и стал лупить эту чешуйчатую тварь по чему придётся»?

Барон засмеялся. Он вообще-то выглядел вполне ещё крепким дядькой, даже странно, что он передал дела сыну. Сидели мы с ним в той самой библиотеке, где он не просто что-то читал, а делал какие-то выписки, судя по забытому в чернильнице перу и раскрытой тетради. Книг, кстати, было немало. По меркам приграничья, так и вовсе невероятно много, причём некоторые были мне неплохо знакомы: сира Фрида, надо думать, свои тома хранила здесь же, чтобы у её ученика всегда были под рукой.

— Я бы и сам мог рассказать, — проговорил барон, подливая мне вина, — как лет пять назад разбуженную посреди зимы молодую виверну злые с похмелья крестьяне забили насмерть досками от праздничных столов: ишь, прилетела тут, подлечиться не дала спокойно.

— А на самом деле? — с любопытством спросила я. С вивернами мне сталкиваться не приходилось, и не могу сказать, чтобы я об этом жалела. Шак говорил, будто в его клане кто-то пытался их приручать, но твари эти слишком тупые и злобные… а может, наоборот, чересчур сообразительные и потому не желающие подчиняться двуногим и делиться с ними добычей. В общем, незадачливого укротителя чуть не сожрали, и попытки свои он оставил.

— А на самом деле, — усмехнулся барон, — чтобы справиться с нею, понадобились полтора десятка егерей, я сам, вязовский маршал, меллеровские охранники, Рената Винтерхорст с сиром Бирюком, кузнец с сыновьями и девушка с арбалетом гномьей работы. Отличный стрелок, между прочим. Если у меня когда-нибудь появятся деньги на хотя бы десяток таких арбалетов, я заставлю её учить рекрутов с ними обращаться.

— Если сама она хорошо стреляет, это ещё не значит, что из неё выйдет хороший наставник, — возразила я.

— Знаю, — отмахнулся он. — Это так… помечтать. Попробуй-ка выкроить денег на десяток гномьих арбалетов.

— Какой там десяток, — согласилась я, вспомнив всего-навсего заклёпки на своей куртке и озвученную гномом-кузнецом цену. — На один бы денег хватило.

— Вот-вот, — вздохнул барон, но посокрушаться всласть ему помешали. — Что такое? — спросил он мальчишку, нетерпеливо приплясывавшего в дверях.

— Там это, вашмилсть, — выпалил тот, — сира Катриона приехали и примак… то есть, этот… консорт ейный. Спрашивают сира Генриха, а он же из Мохового покуда не возвращался. Чего сказать-то? Чтобы его милость подождали?

Сир Георг хмыкнул то ли озадаченно, то ли неодобрительно, но велел звать нежданных гостей прямо сюда. Чтобы заодно познакомить меня с нанимателями.

Глава третья, в которой героиня знакомится с нанимателями и с собратьями-магами

Гилберт Меллер оказался моложе, чем я думала — ему только-только тридцать исполнилось. Или смотрелся он на эти «только-только»: круглое лицо, что ни говори, молодит своего обладателя (забавно, что круглолицые женщины стараются придать своим физиономиям классическую овальную форму — но при этом хотят по-прежнему выглядеть моложаво). Не знаю, с чего его кто-то обозвал «толстым крысом». Склонность к полноте у него имелась, не поспоришь, но чтобы этот мягонький благополучный жирок превратился в пуд лишнего веса, Меллеру требовалось осесть на одном месте и сидеть там за конторкой, трижды в день выходя из-за неё исключительно к обеденному столу. Однако пока что он, как говорил мне его поверенный, трижды-четырежды в год мотался из Озёрного в Волчью Пущу и обратно, а трактирщики строго следят за тем, чтобы путешественники ели не слишком много и не слишком вкусно, а спали не слишком комфортно.

Супруга Меллера, со слов того же поверенного, была примерно моих лет, хотя смотрелась постарше, почти ровесницей консорту. Да уж, жизнь в приграничье не та, чтобы выглядеть свежо и молодо. Хотя мне вспомнились восточные романы, в которых среди прочих достоинств юных героинь непременно указывалось, что в их четырнадцать выглядели они на все девятнадцать. Это, очевидно, похвала была такая серьёзности и взрослости правильных девушек. Красавицей назвать сиру Катриону ни у одного льстеца язык бы не повернулся, но личико мне понравилось. Прямо настоящая матушка своим людям, у которой для них и пряничный человечек всегда припрятан, и розга за притолокой припасена.

Барон представил меня ей, я встала, чтобы поздороваться, и сделала было движение выйти из библиотеки, чтобы не мешать разговору, который определённо никак меня не касался.

— Нет-нет, — сказал Меллер, вставая за спинкой стула, на который села его супруга, — никаких секретов, сира Вероника. Просто вы первой узнаете новость, которая станет главной сплетней на ближайший месяц.

— Думаете, всего на месяц? — немного нервно хмыкнула сира Катриона, машинально собирая кошачью шерсть с замшевой раздвоенной юбки (довольно заслуженной, кстати, как ни странно это для супруги весьма состоятельного мужчины). — А по-моему, её на все восемь лет хватит.

— Восемь? — озадаченно переспросил сир Георг. Я тоже удивилась такому жёстко отмеренному сроку жизни для сплетни. Барон, впрочем, тут же сообразил, о ком пойдёт речь: он-то своих людей знал. — Хотите удочерить Мадлену?

— Зачем? — удивилась сира Катриона. — Она и так дочь моего брата. Нет, я хочу выделить Огров Палец в самостоятельное владение и отдать ей.

— И моему сыну принесёт вассальную клятву девятилетняя девочка? — довольно ехидно уточнил барон. Но тут же серьёзно предложил: — Может, вам стоит подождать до её совершеннолетия?

Сира Катриона упрямо мотнула головой.

— Наследником Вязов будет мой сын, — сказала она. Я, не сдержавшись, заломила бровь: «мой»? Не «наш»? Когда консорт у тебя за спинкой стула стоит? — Дочь я замуж не отдам, — продолжила сира Катриона, — найду ей консорта в маршалы. Сир Эммет вон сам уже… Ладно, неважно. Я хочу, чтобы в Вязах опять жила большая семья, а не… как это было ещё лет пять назад. А у Мадлены будет свой лен, пусть всего только карьер и полтора дома при нём. — Меллер при словах «всего только карьер» иронически улыбнулся, но поскольку стоял он у супруги за спиной, видеть она этого не могла. — Чтобы ни одна сука не смогла дуть в уши бедной сиротке, как её злые родственники обошли с отцовским наследством, — ожесточённо прибавила сира Катриона.

— Не думаю, что Мышка станет слушать таких доброхотов, — заметил её консорт. Супруга глянула на него через плечо с таким видом, будто нехотя признавала его правоту, однако всё-таки поступала при этом по своему разумению. — Но пусть у неё действительно будет своё владение. Собственно, поэтому, сир, — сказал Меллер, обращаясь к барону, — мы и хотим сделать её владетельницей Огрова Пальца прямо сейчас. Она вырастет с осознанием того, что у неё есть своё имение, о котором она должна заботиться, и есть люди и не люди, которых она должна защищать. В семнадцать лет готовить к управлению чем бы то ни было — немного поздно. Хозяев с колыбели надо растить, иначе они и в шестьдесят хозяевами не будут.

Барон, чуть помедлив, кивнул. Я тоже подумала: свались на меня сейчас в наследство (ну вот представим себе на миг такое диво!) даже не само Засолье, а любая из тамошних шахт и посёлок при ней, всё, что я смогу — это глупо хлопать глазами и послушно подписывать документы, подсунутые мне управляющим. И дело не только в том, что я понятия не имею, как устроены соляные шахты, чем оборудованы и что нужно делать для того, чтобы они приносили прибыль. Я, наверное, потому так легко согласилась пойти в напарницы Шаку, что там никакого равенства даже не предполагалось: он умелый боец, опытный наёмник… мужчина наконец, а я могу быть либо одиночкой, либо ведомой. Не лидер я, однозначно не лидер по натуре, да ещё и всё моё воспитание строилось по принципу: «Занимайся своим делом и не лезь в чужие». Дочка травницы, что тут скажешь.

— Хорошо, — сказал сир Георг, поразмыслив, — я поговорю с Генрихом. Резон в ваших словах и правда есть. Кстати, Гилберт, что вы там надумали с масляным прессом?

— Если вы не против этого строительства, осенью расчистим место под небольшой заводик. — Тут Меллер чему-то усмехнулся и прибавил: — Дядя хочет записать его на Элеонору.

— Ваш дядя вечно нарушает им же составленный брачный договор, — пробурчала сира Катриона, но по-настоящему недовольной совсем при этом не выглядела. Если Элеонорой звали её дочь, я бы на её месте тоже не особенно сердилась.

— Построить при этом заводике посёлок в полтора дома, — с той же ехидцей, что говоря про Мадлену, уточнил барон, — выделить в самостоятельное владение, а там и купить двоюродному внуку титул барона Орлановой Кручи? Этого ваш дядя хочет?

Меллер чуть пожал плечами.

— Не знаю, сир. Всё может быть. Не зря же его назвали в честь того Алекса Меллера, что стал сеньором Камышовой Башни.

Ого, а вот этого я не знала. То есть о том, что владетели Камышовой Башни состоят в каком-то родстве со сказочно богатыми бакалейщиками, известно всему Приболотью, а может, и не только ему. Но я считала, будто тамошние сеньоры просто женились на прекрасно воспитанных и образованных девицах с немалым приданым, а это, оказывается, сам Шторм до того, как получил щит с саламандрой, звался Меллером. Ничего себе история. Прямо баллады можно писать.

Семья у сира Георга была немаленькая, хотя все его братья и сыновья с жёнами и детьми наверняка дома собирались разве что по большим праздникам. Зато, как обычно, в замке болтались вассалы, приехавшие по каким-либо делам, наезжали в гости родственники… У барона Волчьей Пущи за столом было даже куда просторнее, чем у моего деда: у того вечно толклась целая толпа незамужних тётушек, кузин и племянниц. Тут я откровенных приживалок не видела, разве что рядом со мной (чуть выше меня, * если точнее) сидела сухопарая дама во вдовьей повязке — когда-то роскошной, вышитой чёрным шёлком по чёрному бархату, но давно уже выцветшей, застиранной и явно доставшейся даме от более состоятельной сестры по несчастью. На меня она (дама, ясное дело, не повязка) глянула, поджимая увядшие губы, но ей вообще не повезло с компанией.

Потому что меня посадили отнюдь не рядом с прямым вассалом барона и её консортом, а словно в отрочестве, на самый дальний конец стола. Ниже сидели только маги, вообще к первому сословию не относящиеся никаким боком, даже гувернёров-гувернанток не было (наверное, их в детской кормили вместе с хозяйскими детьми — не на кухне же). Напротив меня оказался заносчивый тип, одетый так дорого, как ему только позволяло происхождение — тот самый Отто, о котором обмолвился трактирщик. Не знаю, правда ли он был подпаском. Возможно, и был когда-то, но хорошая библиотека и общество магистра Ковена Боевых магов о-очень заметно на него повлияли. Даже не подумаешь, что Отто родился и вырос в одной из здешних деревушек. Самомнение у него уж точно было не пастушьим.

Со мной он, впрочем, держался приветливо и охотно поддержал начатую мною вежливую застольную беседу ни о чём: я всё же не просто какая-никакая сеньора, а ещё и прослушала три полных курса Академии Магии (на большее просто денег не хватило, мне и за эти-то три года предстояло выплачивать и выплачивать долги и проценты по ним).

Про академию я ему, главным образом, и рассказывала, к немалому разочарованию вдовицы, насторожившей было уши. Про то, как мало он потерял, обучаясь у магистра Ковена, а не у тамошних преподавателей, предубеждённых против западных варваров и не считающих нужным это скрывать. Особенно если ты посредственность, не представляющая никакого интереса для Старых семей — а Отто совершенно точно не был сильным магом, та же Каттен одним щелчком размазала бы его Щиты, случись такая нужда.

Впрочем, сила силой, а опыт — это опыт. Опыта же боевик на границе с орочьими землями поневоле должен был набраться очень быстро. А ещё Отто напомнил мне кое-кого из соучеников в академии тем, сколько на нём блестело и позванивало всякого добра: серьги, кольца, цепочка на шее, наверняка ещё и амулет, просто незаметный под одеждой… Кстати, всё серебряное и с камнями, грубо нарушающими Указ о дозволенных одеяниях. Видимо, барону слишком нужен был боеспособный стихийный маг, и на нарушение Указа сир Георг… скажем вежливо, закрывал глаза. Целительница, кстати, тоже носила штук шесть или семь разных колец (включая печатку с волчьей мордой), серьгу в левом ухе и массивную цепочку, то и дело выглядывающую из-под ворота — всё тоже серебряное. Меня ещё вчера, во время лечения, это удивило. Теперь уже, пожалуй, не удивляло.

А Каттен, ясное дело, спросила, как моя спина. Я ответила, что намного лучше, а чудесного мгновенного исцеления я и не ждала. Я же сама маг и знаю, что слишком быстрое лечение способно убить ничуть не хуже полного небрежения: телу может банально не хватить ресурсов, чтобы успевать за навязанным ему темпом восстановления. Ну, ещё целитель может отдать пациенту часть собственных жизненных сил — а зачем бы ему отрывать от себя, любимого, годы жизни и здоровья ради какого-то постороннего человека? Каттен удивилась моему ответу. Она всю жизнь была уверена, сказала она, что боевики абсолютно бездарны в целительстве и потому не знают о нём самых простых вещей.

— Моя мать была травницей, — объяснила я. — А когда отец забрал меня в замок, со мной занималась тамошняя целительница: основы лечебной магии, медитации, базовые знания…

Это она и подсказала деду, как приличным образом избавиться от совершенно ему в замке не нужной двоюродной внучки, которая мало того, что была бастардом, — это-то ерунда, кого подобным удивишь? — так ещё и магессой. К тому же одарённой не целительскими талантами, как должна бы в матушку-травницу, а склонностью к магии Стихий, которая свалилась на мою несчастную головушку, одни отродья Бездны знают откуда, и крохами магии тёмной (ну, тут-то с ведьминой дочкой всё было ясно). Так что сама обучать меня всерьёз дедова целительница отказалась: только время тратить зря.

А Отто меж тем возразил госпоже Каттен, что время от времени подлечивает егерей по мелочи. Та на это с едкой улыбочкой поинтересовалась, сколько сил у могучего боевика уходит на то, чтобы затянуть кошачью царапину. Отто слегка сдулся, а я со знанием дела подтвердила, что заклинания чужих Школ кому угодно даются тяжело. Ясное дело, мы обсудили и это.

Мы вообще больше болтали, чем ели. Впрочем, здешняя еда внимания и не заслуживала — даже странно для баронского замка. Или я слишком хорошо помнила трапезы в Засолье? Дед покушать любил, ценил разнообразие, а повара в его замке всегда готовили столько, что даже нам, бедным родственницам, сидевшим в нижнем конце стола, доставались иной раз деликатесы, на которые у важных господ уже не хватило места в желудках. В Волчьей Пуще голодным вряд ли кто из-за стола выходил, но целая тарелка ячменной каши (да ещё и не слишком хорошо сваренной) с куриной спинкой — это всего лишь тарелка ячменной каши с куском курицы, выловленной из супа и зажаренной в печи. Я съела румяную кожицу, отковыряла вилкой разваренное мясо с обширной кости, вяло порылась в каше, подъедая с краешку, где она хотя бы пропиталась куриным жиром, и тоскливо вздохнула: мои пирожки с вареньем до нашего конца стола не добрались. А в Вязах всё так же печально? Хотя… там же Гилберт Меллер бывает наездами. Вряд ли он согласен есть ячменную кашу семь раз в неделю.

Они — он и сира Катриона — договорились-таки с бароном, в какой день им привезти сиру Мадлену, чтобы записать её у нотариуса единственной и полноправной сеньорой Огрова Пальца. Я представила себе, как девочка становится на левое колено перед стариком и ломким от волнения голоском зачитывает текст вассальной клятвы… М-да, даже не знаю, плакать или смеяться. С другой стороны, предложил бы мне кто-нибудь любой клочок собственной земли во владение, я бы и на оба колена бухнулась. Но мне-то двадцать шесть недавно исполнилось, и жизнь меня хорошенько повозила мордой по самым разным столам. Я-то оценила бы такой подарок судьбы, а что поймёт в церемонии девочка девяти лет?

— Я не спросила сиру Катриону, она сегодня возвращается к себе? — спросила я, неловко выгибаясь, чтобы высмотреть своих нанимателей. Увы, сидели они на одной стороне стола со мной, и мне мешали вдовица, сидевший за ней тощий унылый тип с соломенными волосами и совсем не тощий тип постарше и с обширной лысиной. Чтобы задать этот вопрос сире Катрионе, следовало ждать окончания трапезы, даже если сама я уже ничего не хотела.

— Нет, — уверенно ответила Каттен. — Она просила после обеда осмотреть её, потом пойдёт в часовню… А Гилберта сейчас перехватит сир Кристиан и заведёт такой разговор, чтобы сира Луиза, его супруга, челюсть себе вывихнула, слушая их, и ушла искать более интересных собеседников.

— Зачем? — удивилась я, от нечего делать рисуя вилкой в каше морозную руну. Магией её я напитывать не стала, ясное дело. А то ведь и каша примёрзнет к тарелке, и вода в корыте ледяной коркой покроется, если тарелку бросят туда оттаивать.

— Говорят, у них был роман, — заговорщицки понизив голос, пояснил Отто, и я не стала комментировать это «говорят», хотя про нас с матерью тоже чего только ни говорили. — У сира Кристиана с Гилбертом. Но сира Катриона ревновала своего консорта, а сира Луиза — своего супруга, в результате сир Георг запретил сыну вообще появляться в Вязах без какой-то совсем уж серьёзной причины. Но вообще-то, — прибавил он совсем другим тоном, — сир Кристиан грозит, что если узнает, кто именно запустил эту дурацкую сплетню, то заставит его или её полоскать рот щёлоком, пока язык не распухнет вдвое. До того его бесят такие разговоры.

— Сиськи Хартемгарбес! — с чувством сказала я, заставив вдовицу поперхнуться и с негодованием глянуть на меня. — Какие тут у вас страсти кипят, оказывается. А кто ещё из дам ревнует супруга к каждому дереву? Чтобы заранее знать, с кем опасно даже погоду обсуждать?

— Сира Амелия только рада, что у её мужа есть фаворит, — усмехнулась Каттен. — Но сир Генрих вполне обходится своим кондитером для души и крестьянками для тела, так что ловить там нечего.

— Старший сын барона? — уточнила я. Всё же я практически никого ещё здесь не знала.

— Барон уже в сущности. Сотрите руну, сира Вероника, у вас уже ледок по краям тарелки заблестел.

— Ах ты!.. — я торопливо перемешала кашу. Видимо, заболтавшись, я привычно активировала уже начертанную руну. — Простите. Каждое лето зачаровываю погреба и ямы, уже само собой получается…

— Вы для этого пользуетесь рунами? — удивился Отто.

— Я слабенький маг, — с тяжким вздохом озвучила я очевидное. — Мне пришлось плотно засесть за ритуалы, руны, зачарование, чтобы хоть как-то справляться с программой академии. Там, где вашей наставнице достаточно было щёлкнуть пальцами и сказать «glacio», мне надо выписывать рунную цепочку. — Правда, она действует гораздо дольше простого заклинания, потому что и сама довольно медленно выдыхается со временем, а ещё тянет потихоньку и рассеянную в мире «сырую» магию, и жреческие благословения. Нужно только столкнуть этот камушек с горки, а уж дальше он покатится сам.

Но это своему ученику должна была объяснить ещё сама Фрида Ледышка. Меня же беспокоило совсем другое.

— Вы говорили, что сиру Кристиану запрещают без крайней нужды бывать в Вязах. Значит, сира Катриона ревнива? — с опаской спросила я. Вот же не было печали — нарваться на ревнивую дуру. Как бы контракт не пришлось расторгать. Ага, и тогда уж писать Шаку, чтобы забрал меня отсюда в свои Поющие Пещеры: жить-то я на что буду? — Или ей не нравится, что её якобы променяли на мужчину?

— Сира Катриона дама сложная, — опять усмехнулась Каттен. — Она слишком переживает из-за того, что она деревенщина и её консорту с нею толком не о чем поговорить. Но подтянуться до его уровня у неё ни сил, ни времени не хватает, а снисходительно поглядывать на тех, с кем Гилберту есть о чём поболтать, она не может, просто натура не позволяет.

— Повезло же мне с контрактом, — вздохнула я.

— Да просто заведите себе постоянного приятеля на этот год, — посоветовала Каттен. — Если вы будете… хм… заняты, из списка подозреваемых вас вычеркнут. Вон хоть с Отто встречайтесь время от времени.

Мы с Отто оба скептически посмотрели друг на друга: нет, выпить немного и поболтать — это всегда пожалуйста. Но два мага в одной койке — это такая редкость на самом деле. Я не про Лигу Серебряных городов, ясное дело, говорю, с тамошним повальным увлечением магической селекцией, а про нас, тупых и тёмных западных варваров. К тому же Отто совершенно точно был не мой тип. Взаимно, как я полагаю, потому что мы переглянулись и кивнули друг другу с видом: «Нет-нет, без обид, но нет». Каттен, глядя на нас, только что вслух не посмеялась над нашим единодушием.

— Или вообще меняйте их почаще, — фыркнула она. — Друзей, я имею в виду. Если приятелей будет больше одного, вас заклеймят распутницей, а какой с распутницы спрос? Не по чину сеньоре Вязов к таким ревновать. Но относиться к вам она станет гораздо прохладнее, конечно.

— Спасибо за советы, — кивнула я. — Посмотрим, каким из них лучше будет воспользоваться.

* Имеется в виду статус сидящего, конечно, а не высота стола

Глава четвёртая, в которой героиня добирается наконец до места службы

Подъезжали к Вязам мы уже почти в полдень: лошади отдохнули, дороги давно просохли, но выехали мы поздно, и не я задержала всю нашу компанию, расписывая морозными рунами погреб Элиаса Брауна. Нет, когда я вернулась в трактир из пекарни, там ещё даже двуколку меллеровскую не начинали закладывать по причине отсутствия самого Меллера и его супруги. Да, они тоже сняли комнату в трактире, а не остановились в замке, и я их отлично понимала. В замке они были просто вассал барона и её консорт, а прислуге и без них забот хватало. В трактире же все на задних лапках прыгали перед человеком, обеспечившим заведение уверенным, надёжным ручейком серебра — про обозы с бакалеей и не только с нею хозяин пожаловался-похвастался мне ещё вчера: идут, мол, один за другим, только успевай принимать. Я-то угодила в затишье между ними, а то было бы тесно и шумно, и прислугу поди дозовись.

Не знаю, где пропадали почти всё утро мои наниматели. Наверное, у нотариуса. Вассальная клятва — это, ясное дело, красиво и внушительно, но без бумажки с печатью гранитный карьер в месте с дивным названием Огров Палец так и оставался частью владения сиры Катрионы из Вязов, в чём бы ни клялась барону малолетняя сира Мадлена. Так что, думаю, прежде чем везти племянницу хоть к самому барону, хоть к его старшему сыну, сира Катриона наверняка озаботилась сначала оформлением необходимых документов.

Я, дожидаясь её и Меллера, велела сложить в грузовой ящик двуколки и мой сак, и короб, под самую крышку набитый честно заработанными коржиками и медовиками с маком и орехами. После чего уселась на солнышке, без ветра заметно припекавшем, и выслушала от какого-то старика, вязавшего сеть, ворчливую речь о том, как хорошо было раньше в Волчьей Пуще, до всех этих пришлых, и как плохо стало теперь. Бестолково. Беспокойно. Я слушала и благовоспитанно кивала, не задавая поборнику старых добрых порядков бестактных вопросов. Например, о том, почему рубаха у него не домотканая, а из синего веберовского сатина… да Девятеро с ним, с сатином, но вот челнок в сухих мозолистых руках отнюдь не выглядел самодельным. И всё же нет, я не спрашивала об этом. Зачем? Старичок вывалил на меня такой ворох сведений о том, во что нынче превратилась Волчья Пуща — я бы за несколько дней дотошных расспросов узнала меньше, чем вот так, слушая, кивая и временами глубокомысленно угукая.

А потом вернулись сира Катриона с Меллером. Для нас с ним заложили роскошную — не крикливо отделанную, а сказочно комфортную — двуколку, для сиры Катрионы оседлали кобылку, и мы отправились к месту моей службы на ближайший год. Сопровождали нас Беркут и Каракал, двое охранников с характерными лицами уроженцев Бахии, горной области на северо-востоке Лиги, и я даже представить не могу, где и как Меллер умудрился их нанять. Бастардов какой-нибудь Старой семейки понесло на запад за приключениями или признанием, какого им никогда не светит дома? Ну, уж точно не за деньгами: за один шамшир Каракала можно было купить хуторок в здешней глухомани. Или Беркут спасался от участи младшего супруга какой-нибудь старой стервы вроде очередной Кара Су? Каракал-то магом не был вообще, а вот Беркут был, хотя и не очень сильным даже по западным меркам, а по меркам Серебряной Лиги разве что для алтаря годился. Но при этом поглядывал на меня, как орёл на мышь, мол, ему со мной даже связываться смешно. Породистый, огр его залюби, серебряный маг из Старой семьи — гонору больше, чем мозгов. Впрочем, они держались за коляской и глаза мне не мозолили.

Лошади бежали неторопливой рысью, двуколка катила легко и мягко, почти не тревожа мою несчастную спину, мне даже мой тюфячок не понадобился на упругом и ровном кожаном сиденье. Как и плащ, потому что ветер утих окончательно, и солнце спохватилось, что уже Макушка лета не за горами, а тепло всё толком не начиналось. Мы ехали и ехали, по обе стороны дороги зеленели поля, цвели сады, шумели рощицы и перелески — сёла и хутора порядком были разбросаны, а не жались друг к другу. Видимо, местные сеньоры желали определённого простора. Или просто оставляли своим детям-внукам возможность со временем прибавить к своим владениям ещё акр-другой возделываемых земель. Это в центральных областях сплошь и рядом ширина межи позволяет разве что межевой столбик воткнуть. Здесь же, ничуть не тревожа соседей, можно было ещё расчищать и расчищать места под поля. Если найдёшь достаточно ровное место, конечно, а то рельеф был… сложный, вежливо говоря.

По дороге мы с Меллером напрямую, без поверенных, поговорили о том, что я должна буду делать в крепости его супруги. С меня требовалось, смешно сказать, поддерживать холод во всякого рода кладовках, освещать гостиную вечерами и в пасмурные дни, играть на мандолине (да, он знал, что я предпочитаю не лютню и даже не цитру, а мандолину), пока сира Катриона с помощницей и племянницей заняты рукоделием… Можно петь, а можно рассказывать о том, где я была и что видела. Никаких подвигов от меня ни в коем случае не требовалось. Наоборот, в случае опасности мне полагалось не закрывать своей невеликой грудью нанимательницу, а бежать или прятаться — что будет выгоднее.

— Как я уже говорила госпоже Каттен, — фыркнула я, — приживалка.

— Приживалка, способная проморозить мясо или рыбу в любую жару? — хмыкнул Меллер. — Называйте это как хотите, сира Вероника, но даже я слышал о тех, кого в Серебряной Лиге зовут ремесленниками. Вас, кстати, Варги на службу не заманивали? Они целенаправленно разыскивают именно морозных магов и готовы предлагать чуть ли не пожизненные контракты. Если надумаете через год уехать отсюда, загляните как-нибудь в Трёхгорье… были вы там?

— Да как-то не довелось. Я с пятнадцати лет больше времени провела на востоке, чем в Срединных Землях, — пояснила я, и Меллер, ясное дело, кивнул. Ну да, а то он этого не знал! Даже мандолину уже купил взамен погибшей под лавиной. — Кто такие Варги? — спросила я, решив прислушаться к доброму совету. Вдруг в самом деле придётся-таки выходить в резерв? Не шаманкой же к оркам в таком случае проситься.

— Колбасники, разбогатевшие на торговле с гномами. Помнится, кто-то из наших заключал брак с одним из Зальцев, хотели их тоже с Домом Ильфердина свести, но пока Зальцы жались и просчитывали риски, влез совсем тогда ещё небогатый Варг. — Меллер лениво шевельнул вожжами (правил он сам, и явно не в первый и даже не в десятый раз) и прибавил с нескрываемым одобрением: — Заложил дом и коптильню, поставил новое оборудование и скупил половину того, что вообще могли предложить трёхгорские мясники.

— А если бы прогорел? — хмыкнула я. — Мог остаться и без дома, и без коптилен, и без складов.

— И вообще без штанов, — усмехнувшись, кивнул Меллер. — Мог. Но если бы не рискнул, так и остался бы средней руки торговцем ливерной колбасой, а не выбился в графские поставщики.

— Вы с ними в родстве? — спросила я, потому что не верилось мне в бескорыстную помощь бакалейщика колбаснику.

— Да, через очередной брак. Так что если вам здесь совсем не понравится, просите рекомендацию, я напишу.

Я покивала. В смысле, согласилась иметь в виду такую возможность, потому что пока ещё говорить об этом было рано. Пока ещё меня гораздо больше занимала благородная сеньора, ревновавшая своего консорта-простолюдина даже к мужчинам. Она ехала прямо перед нами, я смотрела на её безупречно-прямую спину и недоумевала: необразованная, но явно неглупая молодая женщина; богатого консорта, как я слышала, нашла себе сама, заботясь о своём владении больше, чем о собственном семейном счастье; по брачному договору вот-вот получит настоящую крепость вместо своей старушки-развалюшки — она правда ждёт от молодого мужчины верности? От торговца, перед которым должны падать навзничь, расставляя колени, и девочки, и мальчики, потрясённые толщиной его кошелька?

— Ваша супруга так спокойно оставила нас наедине, — самым нейтральным тоном заметила я, подтаскивая к себе тюфячок, чтобы свернуть его в рулон и поставить на него локти: спина всё-таки начала уставать даже в такой удобной коляске.

— Я ей много раз говорил, что у Меллеров не может быть никаких отношений с нанятыми работниками, кроме деловых, — он слегка пожал плечами. — Если вдруг я воспылаю к вам неодолимой страстью, я предложу вам своё кольцо. Если вы его примете, я тут же разорву наш контракт и выплачу вам неустойку, но работать на меня и при этом спать со мной вы не будете, сира Вероника, даже если бы это не нарушало Устав вашей гильдии. Я не смешиваю дела и удовольствия.

— А ваша супруга в это верит?

— До сих пор верила.

Я фыркнула не хуже Фелиции Каттен. Вот совершенно я не верила в здравый смысл ревнивцев. Ну… будем надеяться, что Гилберт Меллер знает свою супругу гораздо лучше, чем я, иначе зря он меня сюда пригласил. Потому что после ухода из дедова замка и окончания последнего курса академии, который был мне по карману, терпения у меня весьма поубавилось. Вернее, поубавилось желания быть терпеливой. Если сира Катриона будет докучать мне своими подозрениями, я просто плюну на контракт, выплачу неустойку и поеду в Трёхгорье наниматься к Варгам в засолочные цеха и склады. Не зря же Меллер о них заговорил раньше, чем мы добрались до Вязов.

— Она замечательная женщина на самом деле, — сказал он вдруг. — Её одна моя знакомая сравнила с чертополохом — в самых лестных выражениях сравнила…

— Никто меня не ранит, не поранившись сам?

— А, вы тоже знаете этот девиз? Да, именно в таком духе. А наша гувернантка написала по наброску Летиции Хорн неплохой, хотя и безмерно приукрашенный портрет Катрионы в венке из чертополоха. Она и правда как чертополох: засушливое лето, гнилое лето, бесснежная зима, слякотная зима — выдержит всё. Лет пять назад она осталась совсем одна, похоронив старшего брата — в здешних местах одна, сира Вероника, а здесь…

— Фронтир, — кивнула я. — Представляю.

— Те два года на границе с Пыльными равнинами?..

— Да, — я поморщилась. Унылая застава на границе с Пыльными равнинами была не лучшим моим воспоминанием, но я отчаянно нуждалась в деньгах, чтобы оплатить настоящее обучение, не в духе: «А теперь, нищеброды, мы вам покажем, как управляться с вашей жалкой магией». Если бы вдруг мне пришлось почему-либо замещать коменданта… нет, даже представить боюсь. То есть, никто бы мне не доверил даже временно пост коменданта, разумеется. Но бывает, что ничьего согласия никто и не спрашивает — когда случается что-нибудь вроде холеры в Шамсе, в котором командовать фортом пришлось парню неполных девятнадцати лет. Мало того, что сопляку, так ещё и такому же недомагу, какой была я, прослушав минимальный курс. Меня от подобного Истар уберегла, но могла ведь и на меня свалиться забота о гарнизоне и близлежащих деревушках… — Я знаю, что такое граница с дикими землями, господин Меллер, — сказала я, тряхнув головой, будто это могло отогнать не лучшие воспоминания. — Вы же ещё и поэтому наняли меня, верно?

— В какой-то мере, — согласился он.

Мы замолчали, потому что колёса громко зашуршали по щебню, которым была щедро засыпана дорога через болотистую низину. Дальше полоса такого же щебня, но уже плотно накатанного, а не насыпанного валом, словно запруда, довольно круто полезла в горку. Мы влезли туда вместе с дорогой, и с горки этой открылся потрясающий вид на то ли пруд, то ли озерцо выше внушительной плотины. На этом берегу вставало мрачновато-надёжное, солидное каменное строение, на том — у самой воды старые ивы развесили плакучие ветви, а ещё в зеркале озерца отражалось не только небо, но и одинокая скала, склон которой обступили стены и башенки. Крепость, даже не достроенная, впечатляла. Она словно бы вырастала из скалы… да не очень-то, в общем, и вырастала — у меня складывалось впечатление, что частью она была в скале этой и… выдолблена, что ли.

— Ого! — выдохнула я. — Это и есть Орланова круча?

— Она самая.

— А что господин барон думает о крепости большей, чем его замок?

— Что там можно будет разместить, посадив мне на шею, ещё десяток-другой егерей, — хмыкнул Меллер.

— Вам?

— Ну не Катрионе же. Ей своих-то без меня кормить одним овсом приходилось, как лошадей. Кстати, об овсе… Направо взгляните, сира Вероника.

— Да?

— За усадьбой, которая называется Ведьмина Плотина…

— Которая больше похожа на форт?

— Именно. Так вот, за нею прячется винокурня, она же алхимическая лаборатория, а над нею — кондитерская. Как бы господин Браун ни дулся на меня за то, что я привёз сюда городского задаваку, я вам всё-таки рекомендую выпечку Людо Росса. В трактире напротив усадьбы продают — попробуйте, не пожалеете.

— Спасибо.

Хм. Городской задавака — это неплохо. С ним рядом остроухая зараза Рената Винтерхорст обитает, конечно, но вряд ли кондитер откажется от помощи настоящей морозницы. А если откажется, значит, он такой дурак, что и говорить с ним не о чем… ну, кроме заказов, ясное дело: вряд ли в трактире продают корзиночки со взбитыми сливками, а я бы заказала дюжину, пожалуй. Свежих ягод пока нет, но у этого Росса наверняка есть лимоны. Дюжину лимонных пирожных, а? Тут я вспомнила уплывшие вчера от меня пирожки с вареньем и невесело посмеялась про себя — сколько пирожных из этой дюжины достанется мне лично? Ну-ка, посчитаем: сеньора — раз, её консорт — два, её маршал — три, его жена — четыре, гувернантка — пять, сира Мадлена — шесть…, а оставшиеся шесть я сгребу себе на тарелку и закроюсь локтями, видимо.

А ещё наверняка на стройке распоряжается важный толстый гном с золотыми шнурами в бороде, одетый в атласный кафтан, отороченный мехом, несмотря на начинающееся лето. Один из клановой верхушки, кого даже владетельнице здешних земель приходится сажать за свой стол, потому что по меркам гномов он не выше ли статусом, чем она сама, девятое колено благородной крови. Впрочем, посмотрим. Мы ведь ещё даже не доехали.

Ехать, правда, уже оставалось совсем чуть-чуть. Не знаю, где там пекарь насчитал четыре часа дороги — если верить моим ощущениям, нам и двух не понадобилось. Впрочем, он наверняка имел в виду время, потребное гружёной крестьянской телеге, которую шагом или неровной, усталой рысью везёт замученная жизнью рабочая лошадка. Мы же ехали в лёгкой двуколке с породистой кобылкой в оглоблях, да по хорошо наезженной сухой дороге. Словом, прогремели колёса и процокали подковы по гранитным плитам моста и дороги за ним, мы свернули в раскрытые настежь ворота и покатили по главной улице села, миновали ещё одни ворота, тоже стоявшие нараспашку (но только до вечера, я думаю), и оказались в тесном и темноватом дворе.

Да, новая крепость строилась, но пока что владетельница Вязов с чадами и домочадцами обитала в старой, деревянной ещё, притулившейся у подножия Орлановой кручи и казавшейся особенно маленькой, тёмной и дряхлой на фоне светло-серой стены, охватившей склон подковкой. Проём в стене этой ещё не завесили воротами, а подъездной путь неудобно огибал деревянные строения… впрочем, кое-что уже наверняка пришлось снести, чтобы доставлять на стройку инструменты, материалы, припасы и прочие грузы. Похоже, со стройки этой и вывозили щебень на дороги. Им вся сельская улочка была засыпана таким толстенным слоем, что даже неистребимый пырей не пробивался.

Мы остановились, Меллер с привычной ловкостью спрыгнул на позеленевшие, стёртые булыжники двора и подал мне руку, помогая выбраться из двуколки.

— Думаю, без нас обедать не садились, — сказал он, и спешившаяся супруга кивнула, соглашаясь с ним. — Сира Вероника, короб от Брауна к вам в комнату нести или на кухню?

Похоже, опять моя выпечка уплывала от меня, но не крошить же коржики в постель, прячась под одеялом от детей и служанок…

— На кухню, конечно, — сказала я, подавив тяжкий вздох. Ну ничего, вот доберусь до Росса и объемся пирожными прямо у него в кондитерской.

Моя каморочка была такой тесной и тёмной, со скошенным потолком и крошечным окошком на уровне моего лица, что я заподозрила в ней кладовку, поспешно превращённую в жилую комнату. Зато она имела одно несомненное достоинство — рассчитана она была на меня одну, кого-то ещё здесь ни посадить, ни тем более положить было некуда. После дедова замка, после академии, после заставы на границе, после отделений Гильдии наёмников и бесконечных трактиров получить наконец своё собственное помещение… Да плевать, какого оно размера! Пусть хоть свой гробик, как у сказочного вампира. Зимой здесь, правда, должно быть, чуть теплее, чем во дворе, но до зимы ещё дожить надо. Посмотрим.

Я умылась, переоделась в домашнее и вышла к столу, оставив разбор саквояжа на после обеда. Семья… ну, думаю, можно сказать, семья сиры Катрионы уже собралась, но пока, в ожидании сеньоры, не садилась: кудрявый красавчик из первых парней на деревне — маршал, как я понимаю; кругленькая дамочка в ярко-розовом платье, которое наверняка считалось в её возрасте уже страшно неприличным (в Засолье её бы точно обшипели, что не девочка уже), из тех толстушек, что целыми днями носятся, не зная устали, всё видят, всё знают, везде успевают и не худеют при этом ни на унцию — его жена; хорошенькая девочка с личиком, на котором так и читалось желание учинить что-нибудь этакое… не то чтобы пакость, но что-нибудь позанятнее уроков чистописания, а с нею рядом прямо-таки выставочная горожаночка, за какие-то грехи сосланная в деревню — очевидно, племянница сеньоры и гувернантка. Толстого гнома, правда не было. Детей, кроме сиры Мадлены, тоже. Видимо, здесь за взрослый стол сажали лет с семи-восьми, а двойню сеньоры и сына маршала кормили в детской.

И раз уж сеньора запаздывала, пришлось маршалу знакомить меня со всеми, включая собственную жену. Посматривал он на меня со странной смесью лёгкой неприязни и какого-то предвкушения. Не любит магов вообще, или это Рената хорошенько потопталась по его мозолям? Язык у неё, что и говорить, как бритва. Если бы кто-то спросил моего мнения, я бы сказала, что безродной остроухой следует выражаться аккуратнее, но она временами словно нарочно нарывалась. Я знала её постольку-поскольку, однако меня всегда удивляло это желание непременно найти неприятностей себе на хвост со стороны женщины, за которую заступиться в случае чего могла бы только гильдия… ага, в лице глав отделений, с которыми Рената особенно охотно цапалась на ровном месте. Меня она, скорее всего, считала трусихой и приспособленкой. Но плакать над этим я точно не собиралась.

Сира Аларика в ожидании сеньоры принялась расспрашивать меня о том, правда ли я тоже умею играть на лютне. Я сказала, что на лютне играю плохо, мандолина мне нравится гораздо больше, и в ближайшее время я покажу, в чём между ними разница. Меж тем в столовую вошли сира Катриона с консортом, и вид у обоих был такой, словно они успели хорошенько поругаться. Ох, ну надеюсь, что не из-за меня.

Глава пятая, в которой героиня устраивается на новом месте

Мягко осыпа́лись в траву длинные кудрявые стружки, остро пахло свежим деревом — крепкий старичок с обманчивой неторопливостью строгал какую-то дощечку. Взрослые и подростки, как я и думала, работали в полях и огородах, и в селе оставались сплошь старики и дети. Я поздоровалась, старичок ответил: «Доброго дня, вашмилсть», — и вопросительно уставился на меня, не переставая проводить рубанком по доске.

— Мне нужен посох, — сказала я и подняла руку, показывая примерную высоту этого посоха. — Вернее, заготовка под него — просто крепкая палка, которую удобно взять в руки. Заплачу деньгами или морозными чарами, как хотите.

Старичок замялся. Понятно, магов никто не любит, а деньги никогда и никому не лишние, но летом где-то надо хранить молоко и творог, и просто недоеденные похлёбки-каши, чтобы не прокисли. Терпишь ты чародеев, ибо полезны, или люто ненавидишь колдунов проклятых — летней жаре нет до этого никакого дела; и выливая свиньям запузырившуюся похлёбку, ты можешь утешаться только тем, что не пошёл против поучений жрецов и не стал связываться с кем-то из мажеской братии. Старичок посмотрел на солнце, уже довольно низко повисшее слева от Орлановой кручи, почесал в гладком коричневом затылке и сказал:

— А давайте, вашмилсть, я с перваком своим вечерком потолкую, а вы завтра за палкой-то придёте, тут я вам и скажу, чего мы надумали.

— Хорошо, — покладисто кивнула я. — Так и сделаем.

Теперь главным было запомнить, в какой именно двор меня занесло, а то я уже всё село обошла (ничего интересного), прогулялась по берегу пруда (всё-таки пруда, а не озерца), на стройку не совалась без нужды (вот будет моя палка готова, тогда и пойду), но зато постояла на плотине, досыта насмотревшись на то, как падающая вода остервенело крутит несколько колёс, стоящих рядами по обоим берегам речки, очень недовольной тем, что её перегородили плотиной — только брызги радужным облаком взлетали до самых перил. Можно было ещё пройтись до трактира и поболтать с его хозяином: им явно был кто-то из гильдейских отставников, знающий много всякого… полезного. Или к Ренате Винтерхорст заявиться в гости и выклянчить что-нибудь почитать. Мы не подруги, ясное дело, но с кем ещё она может поговорить, не подбирая слов попроще, если не с другой магессой? Тем более, такой же боевичкой.

Но спина была решительно против того, чтобы я ходила или стояла, заставляя её держаться прямо, и я двинулась обратно в крепость. Сак я разобрала сразу после обеда и, прикинув количество взятых с собой вещей, снова подумала о том, что одно-два платья, кое-что из белья и какую-нибудь котту вместо проклёпанной кожанки надо будет либо шить самой — чего я толком не умею и вообще не люблю, — либо кому-то заказывать. Но сначала придётся съездить в Волчью Пущу и купить там полотна на бельё, бязи или сатина на платья и чего-нибудь шерстяного на котту. Деньги на тряпки, благословите Истар и Сот госпожу Каттен, у меня есть, а вот времени шить самой, даже появись у меня такое желание, может и не быть, если я должна буду развлекать занятых рукоделием дам.

За ужином я спросила об этом сиру Катриону — о том, кому можно заказать кое-что из вещей.

— А разве вы сами не умеете? — удивилась она.

— У меня будет на это время?

— От обеда до ужина мне от вас вряд ли будет что-то нужно.

— Я помогу скроить, — предложила сира Аларика.

Рис с овощами она поковыряла немножко и плотно занялась маковыми медовиками под чай. Кажется, мы с нею поладим гораздо лучше, чем с её сеньорой — чую родственную душу. Я, правда, после пешей прогулки по Вязам и их окрестностям в еде не рылась, но тоже предпочла бы что-нибудь сладкое: всё же два погреба подряд, да ещё практически в дороге, где толком не отдохнёшь, не восстановишься — это тяжко. Особенно для такой посредственности, как я.

Между прочим, готовила местная кухарка очень неплохо, гораздо лучше, чем в баронском замке. Ей, конечно, было полегче — кормить приходилось куда меньше народу. С другой стороны, в замковой кухне вряд ли у плиты стоял кто-то один. Возможно, дело было ещё и в том, чего и сколько баронесса или управляющий отпускали для этой кухни. Лишних денег у здешних баронов не было точно. Возможно, у них не было вообще ничего лишнего, кроме земли, которую они в незапамятные времена захватили и теперь удерживали изо всех сил, а то и сверх этих сил. Это вам не Засолье — благополучное владение с до сих пор не истощившимися соляными шахтами, дававшими очень неплохой доход. К тому же дед, а теперь и дядя не тратились на содержание своих охранников, они вполне полагались на королевские войска. А платить налоги и всё равно при этом самим ловить разбойников и отбиваться от орков — даже торговля солью не сделала бы Волчью Пущу богатой. Или смотря кто взялся бы торговать?

Кстати, о торговле… Ужинать вместе с нами за стол уселся-таки гном. Довольно молодой, насколько я могу судить (а я могу очень сильно ошибаться на этот счёт), совсем не толстый и не особенно важный. Да и одетый чуть лучше своих каменщиков, а не в атлас, отороченный мехом. Он всё больше помалкивал, взамен налегая на мясо и простую наливку, хотя на столе стояло и вино. Судя по тому, что никто на него ни разу не покосился с видом: «да куда ж в тебя лезет-то?» — все уже привыкли к гномьим аппетитам.

После ужина они с Меллером сразу ушли в консортовский кабинет, и сир Эммет увязался за ними. А дамы, включая малолетнюю сиру Мадлену, устроились в довольно большой (ну, по меркам маленькой деревянной крепости), но слишком тесно заставленной мебелью темноватой комнате, в которой очень странно, совсем не к месту, смотрелось огромное, в полный рост, отличное зеркало в резной раме. Подарок консорта или его родителей супруге из первого сословия? Со старой мебелью, всё ещё добротной, но потемневшей и потерявшей всякий вид, оно совершенно не вязалось.

Окно гостиной выходило на запад, закатное солнце ещё наискосок заглядывало в него, но освещало только один угол. Так что я развесила гирлянду мелких Ведьминых огней, чтобы осветить гостиную более или менее равномерно, и подумала, что сейчас посмотрю, кто где сидит, а завтра попрошу стремянку и распишу потолок рунами. Да, руны — это медленно и нудно, требует твёрдой руки, чтобы ни в единой чёрточке не ошибиться, зато магии на них тратится едва ли десятая часть от обычного заклинания, а работать они, как я уже говорила, будут долго. Если не давать им совсем выдохнуться, а вовремя подновлять, мне этих рун на год вполне может хватить.

— Ох, — с чувством проговорила сира Катриона, усаживаясь в кресло с какой-то ворсистой серой тряпочкой в руках, — как же мне зимой Ренаты не хватало! К хорошему быстро привыкаешь.

— Да не сказала бы, что сударыня Винтерхорст — это что-то хорошее, — буркнула сира Аларика.

— Я говорю про свет, — пояснила её сеньора.

— А Беркут не призывал для вас магических светляков? Или, — я чуть усмехнулась, — его не для этого нанимали?

— Я вообще не хочу ни о чём этого типа просить, — морщась, отозвалась сира Катриона. — Сира Вероника, я приказала Марте, чтобы после ужина принесла вам вашу… мандолу, да?

— Мандолину, — поправила я. — Мандола — это немного другой инструмент.

— Мандолину, — послушно повторила она. — Сыграете нам?

— Конечно. — Куда ж я денусь? В контракте это прописано как одна из главных моих обязанностей.

Сира Аларика тем временем тоже села за шитьё, только шить взялась обычные мужские подштанники, а сира Мадлена довольно неплохо управлялась с челночком для плетения кружев. Интересно, где это девочка могла в здешней глуши научиться совсем новой, буквально год назад в моду вошедшей технике? Её гувернантка, несмотря на развешанных светляков, подтащила этюдник к самому окну и, почему-то хмурясь, чиркала карандашом по бумаге. Все при деле, одна я бездельничаю, блаженно откинувшись на жёсткую, зато ровную и высокую спинку кресла, стоявшего у камина. Камин, правда, не топился, а жаль: днём было уже по-настоящему тепло, но к закату крепость быстро начала остывать. Хорошо, что одеяло на моей кровати меховое, а то мёрзнуть каждую ночь… Обморожение мне залечили быстро и качественно, но бок и бедро остались болезненно чувствительны к холоду, а спать в простёганном шерстью халате мне не хотелось, досыта мне хватило ночёвок в одежде.

Прибежала вертлявая служаночка, на ходу смахивая крошки с губ, и принесла мне мандолину. М-да…, а не попросить ли господина Меллера выдать мне её как часть моего вознаграждения по контракту? Хочу-хочу-хочу такую «луковку», скромную с виду, простого тёмного дерева и без всяких украшений что на корпусе, что на деке! Зато звук какой! Я прошлась медиатором по всем четырём парам струн — м-м… всё, я влюблена, покорена и готова отдать всё, что угодно, от половины жалования до собственной сомнительной чести.

— Скажу сразу, пою я плохо, — предупредила я. — Голос мне ставили, дикцию я отрабатывала до судорог, но чувственности и артистизма во мне не больше, чем в графском гвардейце на посту. Это будет не пение, а безукоризненное чтение текста под аккомпанемент мандолины.

— Тогда лучше просто сыграйте что-нибудь душевное, — проворчала сира Аларика. Она определённо почему-то была не в духе, хотя вообще выглядела жизнерадостной особой. И сира Клементина с чего-то продолжает хмуриться. Поцапались? Кудрявый красавчик-маршал охладел к располневшей после родов жене и начал клеиться к молоденькой-свеженькой гувернанточке? — Вон братец, — продолжила сира Аларика, чуть оттаивая при упоминании сеньориного консорта, — пел нам недавно, что настанет день и час…

— Как скажете, — послушно отозвалась я. Я, в общем, не театралка, но не знать баллад из уже который год популярной пьесы — это надо очень постараться. По всем трактирам и кабакам без конца кто-нибудь да завывает: «Любовь к тебе придёт, зови иль не зови…» Мелодия была несложная, подобрала я её легко и быстро, и вообще, кажется, мне предстояло вспоминать все слезливые романсы, какие я только слышала за последние годы. И наигрывать эту розовую муть вместо того, что нравится мне самой. Ладно, мне в конце концов за это деньги платят, а работа вовсе не обязана доставлять удовольствие.

***

На следующий день после завтрака мне принесли не стремянку, а обычную приставную лестницу, поэтому здоровенному парню с добрым, но туповатым лицом деревенского дурачка пришлось держать её, пока я лазаю под потолком. Я повесила на шею сумку со старыми конспектами по рунам, тряпкой и несколькими брусками мела, потому что мел очень любит крошиться и ломаться в самый ответственный момент, и полезла под потолок. Парень крепко держал лестницу и аж сопел от старания, но я подумала, что активировать руны буду с пола. А то ещё перепугается и бросит лестницу вместе со мною, на ней стоящей.

Цепочка у меня была записана ещё на том самом минимальном курсе, который я предпочитала считать подготовительным. Позже я её много раз исправляла и дополняла, пока не получилось нынешнее плетение — несколько рун света, создающих шары Ведьминых огней, и руны-ограничители, задающие их размер и силу свечения (мне-то были нужны мелкие и довольно слабенькие, а не та шаровая молния, что обычно призывалась для освещения). В отличие от обыкновенных светляков, эти были привязаны не к магу, а к рунам, и поэтому смирно висели на одном месте.

На праздники я ещё добавляла в рунную цепочку элементы основных стихий, поэтому светляки получались разноцветными. На прошлый Солнцеворот один маг из графских придворных купил у меня такую. Не удивлюсь, если он объявит себя автором задумки, а я окажусь всего лишь жалкой подражательницей: никаких договоров мы, ясное дело, не составляли, и вообще, объявлять себя создателем и владельцем рунной цепочки… Ни один западный суд «магическое» дело к рассмотрению в жизни не примет, а на востоке будут долго смеяться над идеей объявить её своей собственностью. Всё равно что из всем известных букв составить слово и заявить, что оно принадлежит только тебе.

В общем, я выписывала мелом руны на потолке — к моему немалому удобству, небелёном. Больше всего, ясное дело, уставали шея и плечи, да ещё меловая пыль сыпалась на лицо, то и дело попадая в глаза. Дурачок лестницу держал надёжно, можно было не отвлекаться на сохранение равновесия, и я с несколькими передышками (руки просто отваливались, оттого что я их держала над головой) расписала все четыре угла и центр гостиной. Пусть будет освещена вся равномерно, а не беспорядочными островками. Я активировала все цепочки по очереди, комнату залил мягкий желтоватый свет, — не люблю классический голубоватый: холодный он какой-то, мертвенный, на мой вкус, — дала монетку восхищённо вертевшему головой парню и пошла отряхиваться от мела, умываться и искать сеньору, чтобы доложить ей о выполненной работе.

— А они так и будут весь день светить? — спросила она, озираясь на манер своего дурачка.

— Весь день и всю ночь, — подтвердила я. — А что? Окна здесь выходят прямо на запад, до самого вечера в комнате довольно сумеречно — пусть светят.

— Это тяжело? — спросила сира Катриона, продолжая с восторгом рассматривать группы светящихся шаров, похожие на булочки-«цветочки». Мне даже захотелось надуться, как лягушке-быку, но я скромно сказала:

— Ужасно! Плечи ноют, шея не гнётся, а руки — вообще слов нет.

— Ну, это понятно, — торопливо возразила она. — Я хочу сказать, маги ведь тоже тратят силы на колдовство, верно? Вам, наверное, несколько дней теперь сил не хватит ни на что, да? Целых… пять раз по семь…

— Тридцать пять, — любезно подсказала я.

— Вот-вот, тридцать пять огоньков разом вместо двух-трёх.

— Это руны, сира, — вздохнула я, поборов минутный соблазн объявить себя надорвавшейся страдалицей и побездельничать денёк-другой. — Требуют долгой и тщательной подготовки, безукоризненного исполнения и твёрдого знания не только значения каждой, но и законов их совместимости. Однако уже написанную что отдельную руну, что рунную цепочку активировать легко. Ну, как бы вам… вот, скажем, навалены неопрятной кучей здоровенные сучковатые поленья, а вот сложены шалашиком тонкие, ровные, сухие, а под ними уже приготовлены берестяные полоски и трут. Первый костёр тоже можно разжечь, хорошенько постаравшись, но второму-то хватит нескольких искорок из огнива. Я долго щепала лучинки и крошила трутовик, сира Катриона, но чтобы поджечь их, достаточно было два-три раза ударить кресалом по кремню.

— Понятно, — кивнула она, очень внимательно выслушав меня. — И надолго это?

— Если не трогать, недели на две-три должно хватить. Потом я могу подновлять до тех пор, пока ваши девушки не затеют сметать пыль и паутину с потолка. Как только они размажут линии рун, надо будет всё вычерчивать сначала.

Сира Катриона покивала, помялась немного и задала вопрос, который явно рвался у неё с языка ещё до того, как она спросила, не тяжело ли было зажигать разом три с лишним десятка светляков:

— А внизу и на лестнице сможете так? Можно не на потолке, а на стене, чтобы не так сильно голову запрокидывать, и вообще…

— Просто удивительно, как вы терпимы к магам.

— Если бы Девятеро не желали существования магии и магов, — возразила она, — не было бы ни магии, ни магов, чтобы бы там ни говорили жрицы. Знаете, с моего владения Агата Голд остатки проклятия снимала, злая страшная ведьма, а не жрец-экзорцист. А уж от стихийных магов вроде вас с госпожой Винтерхорст я вообще ничего, кроме пользы, не видела. Я плохая прихожанка, сира Вероника. Исправно плачу десятину, жертвую деньги, когда бываю в храме, но надеюсь всё больше на людей и нелюдей, а не на богов. С людьми и не людьми договориться всяко проще… У вас спина разболелась? — внезапно спросила она. — Вы так стоите, словно ищете, на что опереться.

— Вы всегда так внимательны к тем, кто вам служит?

— А куда деваться? — сира Катриона невесело усмехнулась. — Если я не буду своих людей беречь, новых-то я где возьму? Идите к себе, сира Вероника, я к вам Лидию пришлю с мазью, чтобы плечи и спину вам растёрла. И не вставайте до обеда. А на лестнице и в холле правда что надо на стенах рисовать, а не на потолке. К тому же над лестницей ещё попробуй дотянись до потолка. Да и со ступенек, потянувшись, загреметь недолго.

Ко мне в самом деле почти сразу пришла управительница, бойкая тётка из тех, что командуют без разбора и прислугой, и хозяевами. Размяла и растёрла она меня умело и привычно, объяснив, что и покойному сиру Руфусу поясницу вечно приходилось лечить, и сыну его, безвременно погибшему, без конца надо было то спину, то ноги промокшие растирать: всё-то его носило по лесам-по полям в любую погоду. Да и сама сира Катриона только в последние два-три года хоть часть работы приучилась перекладывать на других, а то и её мантикоры таскали, как брата покойного, по полям да по лесам. Пошлите Девятеро здоровья господину Меллеру, говорила Лидия, тщательно размазывая пахучую жирную пасту по моему загривку, переупрямил-таки супругу, заставил поменьше забот на себя взваливать. Хотя сира Катриона всё равно так и рвётся сама разобраться с любой ерундой, чуть только что-то пойдёт не так. Вся в матушку, пошлите ей Девятеро удачного перерождения, та тоже была уж до того беспокойного нрава!

Я под её воркование задремала и проспала до самого обеда. Я и после него с удовольствием бы ещё повалялась, тем более что спина продолжала-таки побаливать. Не простреливала до остановки дыхания, до потемнения в глазах, но ныла нудно и глухо, возмущаясь тем, как её заставляли прогибаться и замирать в неудобной позе. Я однако ложиться не стала, потому что быть такого не может, чтобы я никому не понадобилась.

Ну… легко предсказывать очевидные вещи. Мы еле успели встать из-за стола, как меня спросил тот самый дедуля. Сам пришёл и принёс отличную заготовку под посох — длинную, прямую, в меру увесистую, упоительно пахнущую свежим деревом.

— Ясень? — спросила я, привычно взяв будущий посох базовым хватом «блок против меча». У Беркута с Каракалом, болтавшихся во дворе, лица сразу стали такие… понимающие, и даже сир Эммет заинтересовался.

— Он самый, — покивал старичок. — Я его песочком подрал немного для гладкости, а морить не стал покуда, про морилку-то разговору не было.

— Не надо его морить, — возразила я, любуясь гладкой розовато-жёлтой древесиной. — Олифой только пройтись в два слоя, чтобы не темнел.

Я сделала несколько шагов назад и аккуратно, плавным движением крутанула посох вокруг себя. Удивительно, дедуля никаких мерок с меня не снимал, но толщину подобрал просто идеально по моей руке. Двигалась я осторожно, чтобы не тревожить спину, но вообще-то ей такие разминки были бы очень полезны — медленные, текучие повороты и выпады с небольшим утяжелением. Надо будет позаниматься по утрам.

А на бесплатное представление подтягивались всё новые зеваки, и сам Меллер с гномом-подрядчиком в их числе. Тот, кстати, к моему удивлению, не взял в качестве псевдонима какой-нибудь камень или металл, как это делают для общения с тупыми верзилами его соплеменники из Домов Ильфердина и Халната, а не настоящим ли именем своим назвался (что очень странно для существа, чья раса славится, кроме всего прочего, ещё и такой скрытностью — куда там настоящим эльфам из Вечного Леса).

— Мастер Дромар, — обратилась я к нему, — не подскажете, кому можно заказать хороший кусок, — я расставила пальцы, обхватывая воображаемый камень, — горного хрусталя?

— А почему не аквамарина? — влез Беркут. Говорил он, кстати, довольно чисто. Гортанно, да, но грамотно и почти без акцента.

— Потому что, — вздохнула я, — на большой хороший кусок аквамарина без трещин и помутнений у меня ещё очень долго денег не хватит.

— С каких это пор маги рассчитываются деньгами? — усмехнулся Меллер. — Мастер Дромар, ваши работники не так давно ворчали, что сидр и пиво в бочках слишком быстро нагреваются, пена одна и вообще пить невкусно. Требуйте с сиры Вероники зачарования бочек на охлаждение, а с нею за работу расплатитесь не наличными, а изготовлением посоха. Основа уже, как я понимаю, готова, осталось оковать её снизу и закрепить подходящий камень в навершии.

Мастер Дромар всё так же молчком отобрал у меня палку, кивнул и двинулся к стройке. Меллер, его охранники и сир Эммет пошли следом, а я, слегка обескураженная тем, как быстро всё случилось и как мало людей и не людей интересовало моё мнение по поводу моего же посоха, повернулась к старичку.

— Так сколько с меня? — спросила я, потянувшись к карману, в котором носила мелочь, чтобы не лазать всякий раз в кошелёк ради пары медных монет.

Старичок опять почесал в затылке.

— Да тут это, вашмилсть, — слегка сконфуженно проговорил он, — я сына спросил было, а бабы как загалдели, что не надь им никаких денег, а надобен лёд хороший, крепкий. Ну, и это… вы уж проморозьте яму-то хорошенько, а баба моя вам из собачьей шерсти пояс свяжет, в самый раз спину лечить…

Глава шестая, в которой героиня много считает, пьёт и декламирует

Гномы к магии неспособны абсолютно, и потому магию не любят, побаиваются… ладно, относятся к ней подозрительно, и как следствие, не жалуют магов. Любых, даже целителей. Благо, загадочные гномьи технологии позволяют коротышкам с лёгкостью обходиться без магии практически во всех областях своей жизни (ну, сколько можно судить по тем гномам, что живут Наверху).

Кроме одной. Да, под землёй холодно. Причём, примерно одинаково холодно что зимой, что летом, как в достаточно глубоком колодце. День-другой свежее, не засоленное или копчёное, мясо там полежит — но не дольше. Чтобы сохранить на более долгий срок мясо и деликатесы из него, закупленные Наверху, гномы вынуждены обращаться к стихийным магам, что бы они про нас ни думали. Понятно, что чем больше гномы из какого-либо Дома общаются с верзилами, тем легче они идут и на контакты с магами. Дом Морр однако очень закрытый, как мне говорили; его члены с подозрением относятся даже к собратьям из других кланов, и как уламывал их Меллер, я даже представить себе не могу. Фамильный торгашеский дар, не иначе.

Но не особенно привычные к работе на поверхности или, может быть, просто дорвавшиеся до пива и сидра в неограниченных количествах каменщики из Дома Морр пили часто и помногу, однако всё же не успевали выдуть полную бочку быстрее, чем напиток в ней степлится. А тёплое пиво… то есть, я-то его и холодным не люблю, но тёплое… бр-р… так и вспоминается гадость, которой меня лечили не помню уже от чего — горячее пиво с мёдом. До сих пор передёргиваюсь, как вспомню.

Словом, меня допустили под навес у стены, где у Дромара было что-то вроде полевого штаба и где стояли бочки. Пиво и сидр в них заливали каждое утро свежие, холодные (Меллер, похоже, питьё для гномов по всей Волчьей Пуще скупал, а то и за её пределами), но уже к полудню они заметно теплели, а к вечеру… впрочем, к вечеру они уже просто пустели, и приходилось бородачам, ворча, обходиться простой водой.

Бочки были не очень большие, вёдер на десять каждая. Я приняла пиво и сидр за воду, чтобы не усложнять расчёты, и выписала рунную цепочку, охлаждающую напитки примерно до температуры колодезной воды, но чтобы при этом они ни в коем случае не замерзали, даже корочкой ледяной не покрывались. Ограничений пришлось вписать больше, чем собственно охлаждающих чар, и я чуть мозг себе не вывихнула, пытаясь учесть слишком много факторов одновременно.

Для начала я попросила у Меллера абак. Ненадолго, только кое-что подсчитать. Потом — обрывок той тесьмы, которой он обвязывал товары, перед тем как их опечатать. Я хотела разметить её при помощи чертёжного угольника, но узнав, зачем она мне нужна, Меллер просто выдал мне складную линейку. И стопку дешёвой бумаги для черновых расчётов. И пустил меня за свой стол сбоку. Так мы и сидели с ним четыре дня, таская абак друг у друга — Меллер разбирал целые горы каких-то бумаг; я то производила расчёты, то соображала, как бы мне лучше расположить руны, чтобы они взаимодействовали меж собой наиболее эффективно.

Впрочем, мы оба часто отвлекались: Меллер, кажется, был нужен каждому жителю Волчьей Пущи, независимо от роста, наличия бороды или формы ушей и зубов, а я просто без конца бегала на стройку, чтобы уточнить размеры, условия и прочие детали. Хорошо, хоть мои таблицы, переписанные из библиотечных книг академии в ученические тетради, не улетели в пропасть вместе со слежавшимся снегом, мандолиной и сменным тряпьём. Я так всегда тряслась над своими конспектами, что Шак отобрал их у меня и сам таскал в своём заплечном мешке — пиетет перед книгами он испытывал прямо-таки запредельный, невозможно было уверить его, что книги бывают и откровенно глупыми, написанными просто для развлечения. Читать он так и не научился, все наши контракты читала и подписывала я, а за тем, как я вычерчиваю руны даже просто углём или мелом на стене, он всегда следил с таким благоговением, что прямо неловко становилось. Он, по-моему, так и остался уверен в том, что я куда более знающая, мудрая и сильная шаманка, чем какая-нибудь Вьюга́ (не знаю, почему так, но именно с ударением на последний слог), призывающая Ледяное копьё взмахом руки. Должно быть, моя кропотливая, дотошная возня с каждой чёрточкой казалась ему признаком какого-то особого мастерства, не нуждающегося в эффектных жестах. Лестно, конечно, но я честно старалась его переубедить. Кажется, не сумела.

Дромар, кстати, тоже следил за моими вычислениями с уважительным любопытством. Подбирал смятые листки, разглаживал, пытался что-то понять в многоэтажных вычислениях. В цифрах-то он явно разбирался, а вот рунные цепочки вызывали у него откровенную оторопь. Ну, я его понимала. В рунах и сами-то маги разбираются в лучшем случае через одного. Винтерхорст, как-то заглянувшая проведать сестру по гильдии, пробежав глазами мои построения, сказала то ли с ужасом, то ли с отвращением: «А я-то думала, хуже алхимии ничего на свете нет!» Я проблеяла что-то невразумительное в ответ, чтобы не затевать ссору. Алхимией я не особенно увлекалась, но если каждый месяц покупать противозачаточное зелье — проще принять обет целомудрия, иначе разоришься. Надо уметь изготовить его самой, как и обезболивающие средства, и кое-что ещё по мелочи, совершенно необходимое женщинам для безопасной и комфортной жизни. Но это я так считала. Рената, как вообще многие боевики, алхимию люто ненавидела. К счастью для большинства стихийных магов, руны не были обязательны к изучению, это я взяла цикл лекций на чужом факультете — малефиков рунами и ритуалами мучили с первого по выпускной курс. Преподавательница меня хвалила, кстати. Даже надиктовала список полезных для меня книг и разрешила обращаться с вопросами уже после того, как оплаченные лекции закончились, а денег на оплату ещё одного курса я наскрести не сумела.

Однако кое-чему я, смею надеяться, научилась, так что три дня полностью, чуть ли не дотемна, и ещё один до обеда я считала, рисовала, рассерженно комкала черновики, швыряла их в корзину под столом и начинала всё заново. Наконец я добилась желаемого результата (по крайней мере в теории всё получалось как надо) и мелом набросала на бочках рунные плетения. Потом поверх меловых линий прошлась отличными чернилами, едкими, практически несмываемыми, изготовленными, как сказал мне Дромар, не из сажи — субстанции уже мёртвой, а из чего-то вроде сепии, только гораздо темнее. Не знаю уж, кто такой водится в подземных водоёмах и для чего ему в вечной тьме нужен чернильный мешок. Разве что это просто слабый яд, обжигающий и раздражающий слизистую — слизистую в пасти хищника, к примеру. Но в эту пресноводную сепию я втихомолку капнула своей крови, а органика с органикой ладят заметно лучше, чем живое и неживое.

В общем, на следующее утро, когда бочки заполнились, обе рунные цепочки засияли льдистым, чистым голубым светом. Я три с лишним часа просидела рядом, наблюдая за бочками и бесцельно тренькая на мандолине так, словно она была чартаром* — без медиатора. Напевы у меня получались какие-то степные, протяжные, унылые, бесконечные, а под них я (нервное, видимо) без конца читала рубаи. Гномы, забега́вшие выпить пивка или сидра, останавливались и слушали меня с очень странными выражениями лиц. Не знаю, много ли они понимали из сказанного мною, однако слушали внимательно. Может быть, думали, что я заклинания читаю?

— Чтоб счастье испытать, вина себе налей, — декламировала я, указывая на бочки. — День нынешний презри, о прошлых не жалей, и цепи разума хотя б на миг единый, тюремщик временный, сними с души своей.**

Гномы послушно наливали, хоть это было и не вино, а я не могла заткнуться:

С друзьями радуйся, пока ты юн, весне:

В кувшине ничего не оставляй на дне!

Ведь был же этот мир водой когда-то залит,

Так почему бы нам не утонуть в вине?

Напившиеся каменщики уходили, вместо них приходили другие, а я продолжала под аккомпанемент мандолины-чартара:

Доколе будешь нас корить, ханжа ты скверный,

За то, что к кабаку горим любовью верной?

Нас радуют вино и милая, а ты

Опутан чётками и ложью лицемерной.

— Что читаете? — с живым любопытством спросил Меллер, явившийся проверить, как у меня идут дела.

— Рубаи одного восточного поэта, — сказала я, в сотый раз потрогав влажный от испарины деревянный бок. Руны я нанесла очень низко, на уровне крана, из которого работники наливали себе питьё, чтобы холоднее всего была именно та жидкость, которой предстояло в ближайшее время оказаться в чьей-то кружке. Верхняя-то часть бочки быстро нагревалась, хоть солнце под навес и не попадало, но это не имело значения — я хотела охладить и охлаждала только нужный мне слой. — Вернее, он был гораздо больше известен как учёный, а стихи писал просто для души.

— А не про вино у него что-нибудь есть?

— Конечно. Чтоб мудро жизнь прожить, знать надобно немало. Два важных правила запомни для начала: ты лучше голодай, чем что попало есть, и лучше будь один, чем вместе с кем попало.

Это я продекламировала без аккомпанемента, потому что мандолину оставила лежать на странном одноногом табурете, круглое сиденье которого легко поворачивалось в любую сторону. Я всё моталась от бочки к бочке, наливая по глоточку то сидра, то пива, хотя терпеть не могу и то, и другое. Кончиться это могло, разумеется, только одним — мне срочно понадобилось… м-м… в кустики. Я извинилась перед нанимателем и сбежала ненадолго. Когда я вернулась, он тоже задумчиво тянул что-то мелкими глотками.

— Видимо, надо звать Дромара, — сказал он, допив. — Сдать работу.

Я помотала головой.

— Завтра к обеду, не раньше. Цепочка новая, ещё не испробованная, как себя поведёт — неизвестно.

— А если у вас её срисуют и будут использовать без вашего ведома?

Я дёрнула плечом.

— Она рассчитана под строго определённые условия. Как она будет работать с маслом или мёдом, например, я не знаю. Могу рассчитать, но мне лень, честно говоря. Или бочки с тем же пивом будут стоять не на открытом летнем воздухе, а в подвале, где и без того нежарко — тогда там наверняка всё замёрзнет. Причём замёрзнет на том уровне, где будут начертаны руны. Я же исходила из того, что уровень жидкости будет постоянно меняться.

— Ох, Канн милосердная! Сира Вероника, что вы делаете в Гильдии наёмников? — Меллер посмотрел на меня так, словно мысленно уже заклёпывал кандальный браслет на моей щиколотке. Кажется, до сих пор я плохо понимала, какую ценность имеет рунолог, специализирующийся на морозных чарах, в глазах торговца продовольствием. — Выходите вы из неё если не совсем, то хотя бы в резерв, и берите заказы на такое вот, — он кивнул на продолжавшее нежно сиять рунное плетение. — Уверен, вам понадобится секретарь, чтобы записывать желающих в длинную-длинную очередь.

Я терплю издевательства неба давно,

Может быть, за терпенье в награду оно

Ниспошлёт мне красавицу лёгкого нрава

И тяжёлый кувшин ниспошлёт заодно?

Это было вроде бы совсем не о том, но мне почему-то сразу на язык, минуя голову, пришли именно эти стихи. Меллер засмеялся, попросил повторить. Память у него была отменная: дважды прослушав, он тут же прочёл это сам, и получалось у него, надо сказать, гораздо лучше, чем у меня. Выразительнее. И голос у него действительно как у сирены, слушала бы и слушала. Кошелёк — кошельком, но Гилберт Меллер наверняка смог бы уговорить на ночку любви даже фанатичную сестру-пустынницу. Что ни говори, а обаяния у невысокого, круглолицего, ни в коей мере не красавца было через край. Могу понять, почему перед ним не устояла сира Катриона… и почему она ревнует его к каждому дереву. Ладно, не к каждому. Только к тем деревьям, что образованнее, чем она, и лучше знают, какой вилкой едят рыбу, а какой — десерт.

Под навес, лениво хлопавший тентом на поднявшемся ближе к полудню ветерке, заглянул сам Дромар. Посмотрел, как я сижу с мандолиной в руках, послушал заунывный наигрыш в духе: «Степь большая, ехать долго», — выпил кружку ледяного сидра, крякнул и согнал меня с табурета. Чтобы измерить в самых неожиданных местах, в том числе не особенно подходящих для ощупывания посторонними мужчинами. Правда, проделал он это с таким видом, будто прикидывал, влезет ли тумбочка в простенок. Человеческие женщины, очевидно, были для мастера Дромара просто самками другого вида, абсолютно не пригодными для романтических отношений.

— Я понаблюдаю ещё несколько дней, — предупредила я. — Возможно, придётся всё переделывать.

Гном покивал. Он вообще не был болтуном. То есть, я от него больше трёх-четырёх слов подряд, пожалуй, и не слышала. Может быть, плохо говорил на местном диалекте и не хотел выглядеть смешным в глазах бестолковых верзил? Как я училась говорить на официальном языке Серебряной Лиги — это просто песня была. И как же надо мной потом хихикали на северо-востоке, где язык Академии, Астарты и Суффира был тем же, чем для местных жителей чересчур правильная, грамотная, «городская» речь: чем-то нелепым, громоздким и тяжеловесным. Смешным.

Я собралась было уходить, потому что руны вроде бы исправно работали и можно было не сидеть рядом с бочками, то и дело трогая их ладонью или дотошно всматриваясь в мелкие капельки на металлическом кране — не превращаются ли они потихоньку в изморозь. Если что-то пойдёт не так, мне, думаю, тут же об этом сообщат. А мне срочно нужно было почитать что-нибудь вроде «Испытаний любви», чтобы проветрить и охладить закипающий мозг.

— Сира Вероника, пока вы здесь, не сыграете нам что-нибудь? — Меллер выложил на конторку Дромара стопку каких-то листов (вроде бы разграфлённых таблицами, но я специально не всматривалась), и оба склонились над ними.

Ну вот, так всегда. Ладно, до обеда всё равно уже недолго, а мальчикам, видно, хочется то ли приятного фона, то ли звуков, заглушающих их переговоры. Я уселась обратно на табурет, по-детски подсунув одну ногу себе под задницу и пристроив на согнутое колено мандолину. От игры без медиатора кончики пальцев у меня уже покраснели и припухли, но меня почему-то по-прежнему тянуло на сомнительную романтику дальних странствий: Пыльные равнины, сизый ковыль, редкие деревья, низкорослые, с мучительно искривлёнными и перекрученными стволами и ветвями, мутное небо во все стороны без конца и края… Импровизировать я не умела, но на слух могла запомнить почти любую мелодию, так что обрывки песен, протяжных и бесконечных, как сама степь, играла один за другим. За бочками, кстати, продолжала приглядывать, но там всё продолжало оставаться, как я и рассчитала — напитки холодные, но отнюдь не на грани замерзания.

***

Так оно и оставалось все следующие три-четыре дня, когда я продолжала наведываться на стройку, и далее, когда мне уже надоело. Дромар поглядывал на меня, как на интересную скотинку — полезную, но уж очень дорогую и непонятного нрава. А вот в ясных серых глазах моего нанимателя ножные кандалы для меня блестели тускло, но с каждым днём всё отчётливее. Кажется, кто-то решил, будто Варги обойдутся и без Вероники Зимы. Сами пусть ищут кого сумеют.

Что касается вознаграждения, мне вручили настоящий боевой посох, какой мне, в общем, не очень был и нужен. Всё-таки на атакующие заклинания посохи обычно зачаровывают для малефиков и целителей, наш брат стихийник и своими силами неплохо обходится. Моя ясеневая палка обзавелась не только слегка зазубренным, чтобы не скользил по камням, «башмачком», но и выдвижным лезвием, превращавшим посох в копьё (ещё бы я умела с ним обращаться!). А бледный, однако чистый и без единой трещинки аквамарин в навершии красовался в прямо-таки кружевной серебряной оправе, и даже ремень для петли был прошит серебряной канителью — зачаровывай хоть вместе с камнем, хоть отдельно от него, на самостоятельные бонусы вроде сопротивления тёмной магии.

Камень я, подумав, зарядила ледяными стрелками. На много-много острых ледяных осколков, которые мешают целиться, отвлекают, ранят всё больше по мелочи, зато вылетают целым облаком и хоть краем, да задевают самого шустрого и вёрткого противника. В паре с Шаком я обычно пользовалась безотказно-подлым приёмом «преврати дорогу в каток», но тут у меня своего мечника не имелось, а по-настоящему сильные заклинания даются мне тяжело, и надолго меня не хватает.

И вообще… ещё немного подлечу спину, и надо будет в самом деле попросить кого-нибудь из отставников поучить меня управляться с копьём. Не так, чтобы всерьёз уметь драться без магии, а просто чтобы не терять форму: я зачаровывала здешние кладовки, отсыпалась, играла вечерами на мандолине, ела много сладкого, чтобы быстрее восстановиться, и вообще мало двигалась. Как бы шуточка про мою погрузку в почтовую карету не стала грустной правдой.

* Более известный дутар имеет две струны, у чартара их четыре

** здесь и далее Омар Хайям

Глава седьмая, в которой героиня нужна буквально всем

Едва холодный ветер унялся, началось лето. Серьёзно, вот только что все кутались в плащи, а вот уже люди работают в одних рубахах, а то и голыми по пояс. Всегда завидовала в этом мужчинам, кстати. Вернее, не просто мужчинам, а всяким плотникам и каменщикам: женщинам-то ни в какую погоду и ни на какой работе так не раздеться. А уж приличным женщинам… Впрочем приличные мужчины тоже в одних рубашках не разгуливают. Если же мужчина не просто приличный, а занят военным делом, ему тем более тяжко — ни под кольчугу, ни под ламелляр одну льняную рубашечку не наденешь.

Думала я об этом, глядя, как из ворот трактира выходит сир Генрих (похоже, лошадь он оставил в тамошней конюшне), зажавший шлем под мышкой, но броню не снявший. А под стальными пластинами, ясное дело, у него надета стёганая фуфайка, чтобы не натирало — что лицо у него раскраснелось, как после бани, я видела даже сквозь многолетний, въевшийся в обветренную кожу загар. Мне в моём бязевом платьице, глядя на баронского сына, жаловаться на жару было смешно и стыдно.

— Это безнадёжно, — сказала Рената, тоже глядя сквозь узорную решётку ограды, как сир Генрих размашисто шагает от ворот трактира к усадьбе сира Матиаса.

— Что? — не поняла я.

— Вы не крестьянка, чтобы по-быстрому задрать вам подол, — объяснила она, — а всерьёз у него Людо. Очень всерьёз. Они не любовники, но ещё на кого-то сиру Генриху точно не хватит ни времени, ни сил.

— А, вот вы о чём… — Я хмыкнула и окинула сира Генриха оценивающим взором, так что он, перехватив мой взгляд, нахмурился. Ну да, только он же имеет право так разглядывать кого угодно, а девицы невнятного звания должны краснеть, опускать глазки и трепетать ресницами. Девицы — боевые маги Гильдии наёмников, да. А вроде он с покойной Фридой Ледышкой был дружен, то есть должен неплохо знать, насколько мы склонны к застенчивости и почтительности? — Он мне напоминает моего отца, — задумчиво сказала я.

— Отца? — удивилась Рената и даже перестала мой посох крутить так и сяк, вспоминая основы боя. Вспоминалось, кстати, у неё неважно. Похоже, приёмы боя на посохах за давностью лет и ненадобностью она забыла совершенно. — Хм. Сир Генрих в свои неполные тридцать пять выглядит, конечно, на полновесный сороковник, но всё-таки на вашего отца он никак не тянет.

— Каким я его помню, — пояснила я, а рука моя сама собой заученно подхватила подол, чтобы приветствовать сира Генриха, когда он подойдёт ближе: я женщина, ясное дело, но я признанный бастард, а он как-никак наследник баронства. Уж этикет в меня вбивали в самом прямом смысле — ремнём. На память я никогда не жаловалась, но память эта весьма избирательна. То, что мне интересно, я запоминаю сразу и намертво. Но вот то, что мне неинтересно… зубрить я не умела никогда; чтобы что-то запомнить, мне сначала нужно это что-то понять, а требования этикета были мне непонятны и безразличны. За что и пороли меня еженедельно, так что необходимый минимум я через задницу усвоила-таки. — Он любил навещать мою матушку, и у нас дома я его видела гораздо чаще, чем потом, когда меня забрали в замок… Добрый день, сир Генрих, — не договорив об отце, я благовоспитанно присела. Винтерхорст только фыркнула и просто поздоровалась. Хотя тоже первой. Или просто вслед за мной повторила? Или всё-таки учла, что живёт на его земле?

— Доброго дня, дамы, — кивнул он вполне доброжелательно, хотя вроде бы только что хмурился, недовольный моим нахальством. — Это и есть тот самый посох? Можно посмотреть?

Он, не дожидаясь ответа, сразу же протянул руку, но не хватать магическую вещь без разрешения хозяйки ума ему всё же достало.

— Да, конечно, — сказала я, и Рената отдала ему мягко блестевшую палку с аквамарином в серебряном кружевном венце. Гномы отшлифовали дерево чем-то помельче песка, так что оно стало просто шёлковым, и пропитали его каким-то маслянистым составом. К рукам это средство не липло, жирных пятен не оставляло, но наверняка должно было сохранить дерево светлым и гладким: гномам, живущим во влажном воздухе подземелий, думаю, поневоле пришлось научиться бороться с сыростью и её неприятными последствиями.

Сир Генрих взвесил посох в руке, вопросительно выгнул бровь (ну да, скрытое лезвие делало палочку довольно увесистой), нашёл неприметный рычажок и выдвинул хищно блестевший гранёный шип.

— Хитрая штука, — сказал он с непонятным выражением. Вряд ли он был возмущён подлостью мастера, спрятавшего в безобидной на вид палке шесть дюймов отменной стали. В приграничье даже благородным сеньорам не до соблюдения рыцарского кодекса. Но вид у сира Генриха был что-то слишком задумчивый. — А пользоваться таким могут только маги?

— Если вы об этом, — я отобрала у него посох и шарахнула ледяными стрелками по гладким каменным плитам дорожки, — то да. Вернее, чуть подправив чары, можно обучить пользоваться посохом и человека без магических талантов. Но следить за тем, сколько ещё заряда осталось, и подпитывать кристалл по мере необходимости может только маг. Так какой смысл учиться владеть оружием, с которым ты настолько будешь зависеть от напарника-мага?

Сир Генрих, чуть подумав, кивнул: действительно, всё равно что лучникам кто-то должен будет не просто готовить стрелы, а ещё и предупреждать о том, сколько этих стрел осталось. Много же они навоюют! А ещё он, до сих пор красный и потный, посмотрел на мгновенно осевшие и потёкшие на горячем камне ледышки, и вид у него стал такой, что я не удержалась — призвала сосульку и вручила ему. Он усмехнулся, но тут же по-детски потянул её в рот. Винтерхорст тихонько посмеялась, но тоже накастовала себе кусочек льда и сунула его за щёку, как леденец.

— А просто посох, — спросила я сира Генриха, — вам зачем? Ваш отец прихрамывает, как я заметила, но думаю, в случае нужды он предпочтёт меч.

— Я подумал про светящиеся шары, как в здешней ограде, — ответил он, неохотно вытащив для ответа сосульку, точно сахарного кролика, изо рта. — Посох, которым можно освещать дорогу в потёмках — такие вообще бывают? На самом деле, не в сказках?

— Вполне, — за меня ответила Рената. — Но или он будет светить днём и ночью, или зажигать-гасить его должен будет кто-то из магов. Хоть Фелиция, хоть Отто.

— Не обязательно, — возразила я. — Не встречалось вам никогда магическое огниво? Просто металлическая палочка с осколком рубина или опала на конце, зачарованная так, чтобы зажигаться при слове Ignis, даже если это слово произносит гном или орк. Подходящий кристалл можно зачаровать таким образом, чтобы он начинал светиться на… скажем, Lux и гаснуть на Umbra.

Рената нахмурилась и помотала головой.

— Нет, — сказала она. — Я женщина простая, незатейливая — врезать цепной молнией по стрелка́м, подвесить Ведьмин огонь под потолок, костёр разжечь, кипяток охладить… Эти ваши штучки с рунами и ритуалами — не моё точно. А у вас небось и «скатерть» всегда при себе?

— Конечно, — я даже удивилась вопросу. Кому хочется для любой ерунды каждый раз заново вычерчивать решётку с управляющими узлами на пересечениях силовых линий? Я разорилась в своё время на большой кусок превосходной шагрени и вычертила на нём такую схему, что преподаватель чар поставил мне зачёт за весь курс без всяких экзаменов. — Если понадобится, берите в любое время.

Рената опять качнула головой, и раскалённое послеполуденное солнце золотом полыхнуло в седине, густо перепутавшейся с рыжеватыми волосами.

— Вы точно на стихийника учились? — с немного нервным смешком спросила она. — Не на малефика?

— Я настолько слабый и бездарный стихийник, — не менее нервно усмехнулась я, — что без костылей в виде рун и чар гожусь только в рыбной лавке работать. Вернее, без рун и чар даже там не гожусь.

— А это плохо? — уточнил подзабытый нами сир Генрих. Он догрыз сосульку и обтёр мокрую руку пыльным сюрко, так что рука из мокрой стала грязной. — Работать в рыбной или там мясной лавке? Стыдно? Недостойно настоящего мага?

Смотрел он цепко и остро, и мне опять почудилось тяжёлое, холодное, шершавое, толком не зачищенное стальное кольцо, защёлкивающееся на моей лодыжке. Вот ведь… мало мне Меллера с его замечаниями в духе: «Да неужели вам нравится бродяжничать, пусть это и называется красиво и внушительно „охраной путешественников“?» Ещё и господин будущий барон туда же?

— Смотря где, — ответила я. — В Серебряной Лиге таких зовут «ремесленниками», там многие посредственные маги поколениями работают на рыбников и колбасников, и это… ни хорошо, ни плохо само по себе. Зависит от репутации самих ремесленников. А как в наших землях относятся к магам — к любым магам, вы наверняка и сами знаете. Ваша старшая жрица в самом деле запрещала хоронить сиру Фриду вместе с остальными погибшими? Или мне приврали впятеро, как водится?

— Запрещала, — кивнул сир Генрих. — Вернее, пыталась. Тем не менее сира Фрида похоронена на кладбище вместе со всеми, кто погиб в той стычке. Сира Вероника, мать Саманта или любая её преемница могут говорить всё, что захотят. Я однако буду действовать в интересах своего владения. Если мне зачем-нибудь понадобится здесь некромант, я буду искать некроманта, и мне плевать, что это запрещено.

— А зачем его искать? — буркнула я: некромантов я, узколобая западная дикарка, недолюбливала. — Достаточно с орками втихую сговориться, чтобы видеться с их шаманом, когда это нужно.

— Мы здесь… не очень ладим с орками, — хмыкнул он. — Хотя пока мой сын повзрослеет, глядишь, и это изменится, кто знает? Но стихийная магия не запрещена пока что, в отличие от некромантии. И мне совершенно не помешает ещё один стихийный маг. Тем более такой, который может охладить пиво в бочке, из которой это пиво без конца отливают. Надо будет забрать вас, пожалуй, в замок на недельку-другую, — прибавил он.

— Забрать? — я заломила бровь в саркастической гримасе, нагло украденной у преподавательницы рун. — Сир Генрих, вы меня ни с кем не путаете? Я член Гильдии наёмников, у меня подписан контракт с Гилбертом Меллером — какое отношение к нему имеете вы? Он даже не ваш вассал.

Рената Винтерхорст, боевой маг Гильдии наёмников в резерве, одобрительно кивнула. Сир Генрих опять нахмурился, однако хоть и с неохотой, но сказал:

— Прошу прощения, увлёкся. Так что там с посохом?

Надо же, признал, что неправ. Я прямо-таки исполнилась безмерного уважения к такому разумному и справедливому сеньору.

— Я посмотрю, что можно сделать, — тоже без особой охоты, но очень вежливо сказала я. Всё же ссориться с наследником баронства, когда живёшь на его земле — не очень-то умно. — Посижу за расчётами и передам результат Отто. По готовой формуле он должен суметь сделать как вам нужно.

Это явно было не то, чего хотел сир Генрих, но он так же явно понимал, что большего не получит, и мы довольно прохладно попрощались. С Ренатой я попрощалась тоже и побрела туда, куда и собиралась с самого начала — в трактир «У Ведьминой плотины». То есть, всё ещё больше кабак, чем трактир, зато торгующий не только выпивкой-закуской, но и сладостями от сотню раз уж помянутого, но так мне до сих пор и не знакомого Людо Росса.

После яркого солнца в кабаке мне показалось темновато, несмотря на распахнутые окна и раскрытую настежь дверь. И несмотря на них же, душновато, хотя трактирной застоявшейся духоте далеко было до зноя, повисшего над сплошным камнем дороги и двора Бирюковой усадьбы. Винтерхорст угощала меня морсом, пока мы болтали с нею о книжных новинках (я и заходила-то к ней, чтобы взять очередной роман Гедеона Марча), но потом она пошла меня проводить, и мы, продолжая болтать, так долго проторчали на солнце, что мне снова нестерпимо захотелось пить. Надо будет не просто купить каких-нибудь мягких вафель, а взять ещё кружечку чего угодно, кроме пива. Я уже даже на сидр согласна.

Обед давно прошёл, ужин предполагался нескоро, а летний день, как известно, год кормит — в кабаке было почти пусто, только стайка дриад чирикала о чём-то, потягивая из запотевших кружек то ли сидр, то ли вино (пиво они, сколько я знала, жаловали не больше моего). Я вежливо наклонила голову, приветствуя всех разом, и прошла к стойке. Владел трактиром Филимон Пара Монет, или попросту Фил, отставник нашей гильдии, так что потрепаться с ним, пока не набежал наработавшийся в поле народ, было интересно и полезно.

Порядком обрюзгший в резерве лысоватый дядька, завидев меня, ухмыльнулся чему-то, наполнил кружку и придвинул ко мне.

— За счёт заведения, — сказал он, но я помотала головой:

— Нет-нет, у сира Бирюка своя стихийница есть, нечего ко мне подкатывать. Рената Винтерхорст — сильный опытный маг, не то что я. А у меня, кстати, контракт, если вы ещё не забыли, что это такое.

— Ну вот, — огорчился он. Очень натурально огорчился. — А мне сказали, будто Гилберт Меллер нанял милую девушку, вежливую, воспитанную, не то что обычные наши стервы. Опять наврали.

Я неопределённо хмыкнула, посмотрела на угощение, вспомнила сира Генриха с сосулькой и Ренату, гонявшую языком кусочек льда во рту. Сама я грызть ледышку по такой жаре не рискнула, боясь ангины, но пить хотелось всё сильнее, так что я подтянула к себе кружку и заглянула в неё. Что-то в ней плескалось весьма завлекательное, светло-розовое и пахнущее земляникой. Домашнее вино кто-то из местных ставит? А-а, нет, не местные, один из Серпентов здесь обосновался, как мне говорили. Вроде бы мастеру алхимии наскучили семейные яды-противоядия, и он увлёкся созданием бальзамов, наливок и прочих ликёров, для чего и перебрался к сырью поближе. Я сделала глоток: отличный дамский напиток у него получился, лёгкий, мягкий, в меру сладкий — в самый раз дриад поить.

— Погреб же хорошо проморожен, — сказала я, стирая пальцем матовую дымку с толстого глиняного бока. — Зачем я вам понадобилась?

— Погреб мне Рената в любой день проморозит, — легко согласился трактирщик. — Но народ, кто в соседской крепости побывал, болтает про огоньки цветные над лестницей. Мне б такие же на вывеску, а? Раз уж Ведьмина плотина, так пусть и огоньки горят ведьмовские.

Я против воли оглянулась на распахнутую настежь дверь, хотя вывеска, ясное дело, красовалась с той стороны. Ага, на высоте верных полутора саженей.

— Я туда не полезу, — решительно заявила я.

— Так и не надо! Сира Клементина мне новую вывеску обещалась нарисовать, как сударь Меллер в Озёрный поедет и племянницу с собой повезёт. Времени у сиры Клементины свободного будет много, она мне намалюет какую-никакую чародейку на мосту, а тебе останется только добавить туда огоньков разноцветных, чтоб вечером, значит, издалека было видно. А за это, — интимно понизив голос, прибавил он, — я тебя сведу с парнем, который знает, как копьецом орудовать. — Прозвучало, на мой взгляд, довольно двусмысленно, и я напустила на себя скромный вид благовоспитанной девицы.

— Все всё знают, — вздохнула я. — Даже любовника не завести.

— Это почему ещё? — удивился трактирщик. — Наоборот, раз все всё знают, надо кого-то одного заводить поскорее. Пусть мужики поймут, что здесь ловить больше нечего, а бабы — что пара у заезжей ведьмы уже есть и можно не дёргаться попусту.

Мысль он, как и Каттен, высказал вполне здравую, но мне пока что было немного не до любовных приключений. Вот прямо наяву вижу, как я, скрестив ноги, упираюсь пятками в чью-нибудь поясницу…, а потом не могу разогнуться. Любовь по-собачьи же меня совершенно не прельщает, так что придётся мне, бедняжке, и дальше хранить целомудрие. Пока ближе к женским праздникам не скрутит так, что боли в спине покажутся недостаточно веским основанием для подвигов в духе сестёр-пустынниц.

Я неопределённо повела плечом, не желая отвечать на замечание Фила ни да, ни нет, но нам всё равно помешали договорить. В дверной проём вкатилась ладная такая небольшая тележка, похожая на помесь тачки с детской коляской, и дриады разом замолчали, уставившись на неё, как сороки на попавшего в капкан зверя — с хищным предвкушением. Опрятный мальчишка в белой поварской курточке и таком же колпаке подвёз тележку к их столу и с почему-то мрачным видом начал выгружать из ящика аккуратные плетёные короба. Дриады тут же принялись откидывать крышки и оживлённо обсуждать свои находки. А мальчишка скользнул тоскливым взглядом по стойке, словно Фила хотел на помощь позвать, да заранее знал, что бесполезно. Но наткнулся на меня и просиял.

— Ваша милость, помогите! — взмолился он, подбегая ко мне, и от него на меня пахнуло такой смесью запахов ванили, корицы, имбиря, кардамона и просто сдобы, что я невольно сглотнула. Наверное, выглядело это так, будто злая ведьма облизывается на ребёнка, которого хочет сожрать. Но мальчишка такого не подумал или просто не заметил, потому что зачастил: — объясните дриадам, ваша милость, будьте так добры, что мастер не смог сделать для них корзиночки со сливками.

Дриады обычно не особенно хорошо говорят на человеческих диалектах, но основной посыл они, кажется, поняли, потому что замолчали и напряглись.

— Почему? — спросила я.

— Потому что сударыне Текле вздумалось сливки эти охладить, — с комичной мрачностью, явно кому-то пытаясь подражать, ответил он. — Заморозила она их, в общем.

— Так что теперь только масло из них сбивать или в чай добавлять?

Он закивал, явно обрадованный тем, что нашёл понимающего человека, но тут же опять нахмурился.

— И это бы ладно, — с тяжким вздохом прибавил он. — Так она тут же кинулась их своей магией отогревать обратно…

— А заморозила она их магией? — Я с маху впечатала ладонь себе в лоб: вот это идиотка! Даже я не рискнула бы охлаждать сливки для взбивания напрямую, только следила бы за тем, чтобы колотый лёд, в который поставлена миска со сливками, не таял. А уж в панике, испугавшись последствий собственной косорукости и собой не владея, пытаться магией же оттаять замороженные продукты… — Кухня цела, надеюсь? — светски поинтересовалась я.

— Цела, — буркнул он. — Там сплошь камень да железо, гореть нечему. А мне то ли бежать за новыми сливками, то ли прощения просить и обещать в следующий раз пирожных подать за бесплатно. Только я на дриадском наречии от силы сотню слов знаю, а они по-нашему не больно-то болтают. Мастер сам бы пришёл, — словно оправдываясь за него, прибавил примерный ученик, — да у него там сир Генрих. Он же непременно следом увяжется, а он если с дриадами заговорит, одна ругань получится. — Я представила себе разговор наследника баронства с толпой и без того недовольных лесных девиц. М-да… боюсь, отношения кондитера и его постоянных оптовых покупательниц будут испорчены всерьёз и надолго. — Поговорите с дриадами, а, ваша милость? — жалобно повторил мальчишка. — Вы же и Старшую речь небось знаете?

— А Текла — это кто? — уточнила я, без большой охоты двинувшись к столу, за которым сидели дриады.

— Да брали-то её в помощь управительнице, — откровенно морщась, сказал мальчишка. — А она господину Серпенту сына родила, он и не ждал уже, в его-то годы. Ну, и теперь ей всё можно и она никогда ни в чём не виновата, — наябедничал он. — Увидите, господин Серпент ей ещё и денег даст, чтобы съездила в лавочку к Каасу и купила себе что-нибудь в утешение. Она же, бедная, так испуга-алась! — ехидно протянул он, видимо, передразнивая кого-то из героев истории. — Как бы молоко у бедняжки не пропало.

— Понятно, — сказала я, нашла глазами ту из лучниц, что показалась мне главной в этой компании, и проговорила на Старшей речи: — Мне очень жаль, госпожа, но с вашим заказом произошла небольшая неприятность.

Глава восьмая, в которой героиня знакомится с соседями

Сливок у вязовского старосты не нашлось, но Ян, тот самый ученик кондитера, сообразил купить вместо них мягкий, жирный творог. Ян предложил взбить его с яичными белками, ванилью и сахаром и украсить мармеладной крошкой. Дриады поворчали, но согласились на замену.

Ворчали, как я понимаю, больше потому, что им пришлось прождать лишних полтора часа: пока мальчишка бегал в Вязы и обратно, пока они с мастером приготовили начинку и заполнили ею песочные корзиночки… Хотя чего, спрашивается, ворчали? Сиди себе, попивай винцо под лимонные вафли (всё слопали, заразы, на мою долю не осталось), сплетничай от старших сестёр подальше, а в задержке обвинишь потом круглоухих, и это будет чистая правда.

А заказанные пирожные им принёс сам кондитер. Ничего так мужчинка, если кого-то не смущают белые, гладкие, даже на вид мягкие руки, какие не у всякой знатной дамы бывают. И лицо у Росса было бледным, не знавшим толком солнца, а это точно не то, что мне нравится в мужчинах. В смысле, в любовники я себе выбираю обычно таких же бродяг, как я сама, поскольку с ними легко, просто и никаких проблем при расставании что наутро, что через месяц (да, случались у меня иной раз и такие вот сказочно долгие отношения). Зато пахло от Росса так же одуряюще, как от ученика. Понятия не имею, чем руководствуются дриады, выбирая отцов для своих детей, но ароматы, исходящие от кондитера, они вдыхали с нескрываемым удовольствием, только удовольствие это никакого эротического подтекста не имело. Так я сама его ученика обнюхивала, разве что не настолько откровенно. Видимо, дриады так же, как и я, считали Росса существом вполне приятным, однако не имеющим ясно выраженных признаков мужского пола.

Пока он извинялся перед дриадами, пока они рассчитывались с ним, выкладывая на стол вместо серебра пучки каких-то травок, я сидела у стойки и болтала с трактирщиком. Его тоже в своё время поносило по миру, и мы рассказывали друг другу байки про Пыльные равнины и Шёлковые острова. Росс, закончив торговать с дриадами, подошёл к нам и выложил на стойку несколько монет, кивнув на покупательниц. Которые никуда и не торопились, оказывается, потому что поделили корзиночки по три штуки на сестру и принялись уписывать их под всё то же земляничное вино — куда только лезло, после вафель-то?

— Ещё и должен остался, что ли? — хмыкнул Фил, сгребая монетки.

— Травы редкие, дорогие, а пирожные пришлось отдать за полцены, — пояснил тот. — Сира Вероника, — он повернулся ко мне, — спасибо вам большое, выручили.

— Спасибо в стакане не булькает, — наставительно проговорил трактирщик.

— Конечно, — легко признал Росс. — Что вы любите больше всего, сира?

— Эклеры, — мечтательно прикрыв глаза, ответила я. — С заварным кремом.

— Вы сами зайдёте, или вам занести в крепость?

— Сама, — подумав, сказала я.

А подумала я о том, что эклеров я могу и полдюжины слопать без всякой посторонней помощи. В крепости же придётся делиться, а делиться мне уже как-то поднадоело. Как ни крути, сеньоры Вязов мне не семья. Так я и сказала сире Катрионе, когда она предложила мне выбрать любые два отреза из её сундуков, чтобы сшить платья на так внезапно начавшееся лето. «Но вы же на меня работаете», — удивилась она моему отказу. Я однако только головой покачала: «За работу я получу деньги по контракту, а ситца или кисеи на платья я вполне способна купить себе сама».

Кажется, она обиделась. По крайней мере довольно сухо посоветовала мне к осени подготовиться заранее, если я сама намерена заботиться о своём гардеробе. Я поблагодарила за совет, но вообще-то мне уже половина вязовских баб обещала чулки, перчатки, фуфайки и прочее добро на осень. Я только кивала. Что-то в самом деле буду носить, — пока живу здесь по крайней мере, — что-то отдам в первый же попавшийся по дороге приют. Я вообще деньги в храмовых чашах оставляла только ради поддержания репутации гильдейских наёмников. Разве что обращалась к Мораг или Канн как ипостасям своей богини. По-настоящему я молилась Истар, но Её святилищ я знаю немного: прячутся Её дочери и от служителей Девяти, и от ордена Пути, а более всего — от идиоток, мечтающих о великой силе Многоликой-но-Единой, однако при этом не желающих принимать вместе с великой силой и неподъёмный груз ответственности. Делать подношения Ей мне удаётся редко, но именем Её можно помогать слабым и беззащитным; помощь же эту я предпочитаю оказывать в таком виде, чтобы её получали нуждающиеся, а не вполне благополучные жрецы.

— Эй, — трактирщик похлопал меня по руке, — ты где там? На луну улетела?

Я даже вздрогнула, приняв было его слова за намёк. Потом сообразила, что это просто шуточка.

— Ну да, — хмыкнула я. — прежде чем с луны свалиться, надо же на неё улететь. Вот я и думаю, как.

— В нетопыря превратиться, — хохотнул он. — Про Людо вон болтали, будто он упырь: днём спит, ночью то ли впрямь работает, то ли бродит по селу, смотрит, кто до ветру выйдет. А у Магды ещё как нарочно нетопырь на чердаке завёлся — не то настоящий, не то упырь в него оборачивался.

Росс фыркнул.

— Упырь, конечно, — ехидно сказал он. — Какой ещё нетопырь? Это я летал, зазевавшихся простаков высматривал, а как найду, так кровушки напьюсь и спать завалюсь. А вафли и меренги меж тем сами собой ночами пеклись, без всякого моего участия.

— Почему ночами? — удивилась я.

— Потому что пока Каспар не построился, мне приходилось делить кухню с сударыней Тильдой, — объяснил он, нервно дёрнув плечом.

— А-а, — я понимающе усмехнулась. — Сударыня Тильда — это да, это серьёзно. Мне пришлось Лидию просить, чтобы увела её из погреба, пока я там руны вычерчивала. А то сударыня Тильда бурчала, дескать, виданное ли это дело — ведьму до еды допускать. Сквасит же всё!

— А потом сама же прокисшее и протухшее станет есть? — хмыкнул Фил. — Дура баба, одно слово.

Я кивнула. Я тоже поинтересовалась, зачем мне портить припасы, если я ем за одним столом с хозяевами, но дурная тётка понесла в ответ такую чушь, что я махнула рукой и занялась своим делом, попросив только управительницу, чтобы увела кухарку, а то и правда… отвлекает. А я не люблю, когда меня отвлекают.

И демонстрируя, как выглядит моя нелюбовь, я затянула толстым гладким слоем льда несколько подвешенных к потолку, от крыс подальше, окороков. Тильда, побледнев, умолкла и сама, без помощи управительницы, вылетела из погреба. Зато потом наговорила обо мне такого, что, услышав о своих подвальных подвигах в пересказе Марты, здешней служанки, я просто восхитилась могучей и злобной ледяной ведьмой, одним движением брови замораживающей всех, кто посмел ей слово поперёк сказать. Кто-то и правда начал от меня шарахаться, но народ тут, я гляжу, в массе своей не особенно пугливый. Стараниями Тильды я, кажется, наоборот, стала ещё популярнее.

— Как мы с вами на завтра договоримся? — спросил меж тем Росс.

— А какие есть варианты?

— Я могу принести эклеры сюда, или вы сами можете зайти ко мне.

— А сир Генрих что скажет? — ухмыльнулся Фил.

— Сир Генрих, глядя на Яна, каждый раз требует, чтобы я уже своих двух-трёх завёл, — отмахнулся Росс. — Кстати, о нём же… Заболтался я, надо идти. А то ещё решит, будто дриады меня с собой в лес утащили. В личные кондитеры Первой. Ещё раз спасибо, сира Вероника, и до завтра. До завтра, Фил, — сказал он трактирщику, и тот ухмыльнулся ещё шире.

— Давай, — отозвался он. — Увидимся. А ты, Зима, не теряйся. Видишь, мужик ни два, ни полтора — вроде женат, а вроде и один. Тебе же всё равно замуж не выходить, так что хватай, пока свободен.

— В матери двух-трёх признанных Россов я точно не гожусь, — возразила я. — А в ином качестве господин будущий барон вряд ли меня потерпит.

— Ренату же терпит, — возразил тот.

— Ренату?

— Ну… у них с Людо вроде было что-то, — пояснил Фил, пользуясь тем, что Росс уже вышел за дверь. — А вот с сиром Генрихом у него видимость одна, жопой чую. Не любились ни разу, ставлю фартук свой против имперской кроны. И смотрят не так, и разговаривают не так… Слыхал я, будто барон здешний не хотел Серпентов судейским отдавать, пока старик Иероним под следствием ходил. Для того и велел сыну надеть колечко на руку серпентовской дочке, а когда она заупрямилась, вместо неё Людо согласился в фавориты пойти.

Я неопределённо повела плечом. Сколько я знала, фаворитов сплошь и рядом брали вовсе не для постели, а ради совсем иных умений или, скажем, ради пользы, которую они могли принести — в делах, например. Бывало, конечно, всякое, но я знавала и тех, для кого это было чем-то вроде отношений рака-отшельника и актинии: сплошная взаимная выгода. Я сказала об этом Филу.

— Да уж эта взаимная выгода, — пренебрежительно отозвался он. — Сир Максимилиан, младший брат барона, в браке с какой-то фифой состоит. Правда, никто её здесь уже лет пять или шесть не видал. И ещё столько же рады будут не видеть, я думаю. Вот уж от кого никакой пользы, кроме приданого, так оно давно потрачено. То есть, у фифы этой, — поправился он, — отец какой-то важной шишкой был в Озёрном, но это когда было-то. Давно уже либо в отставку вышел, либо вовсе помер. От жены сира Ламберта куда как больше пользы, хоть она и суконщица.

— Именно потому и больше, — усмехнулась я. — Елена Ферр — это вам не фифа. Ладно, Фил, мне надо идти, а то к ужину опоздаю, а сира Катриона не любит опозданий. Что у тебя дриады ещё не съели?

Возвращаться в Вязы пришлось по каменным плитам и щебню, основательно прогретым за день солнцем. У реки было попрохладнее, но дальше до самой крепости тень давали разве что заборы, невысокие и отнюдь не сплошные; так что вернулась я вся взмокшая и потому попыталась отказаться от ужина — опять хотелось только пить.

— Зря, — заметила сира Катриона, принимая у меня пакет с меренгами. Я их не особенно люблю, приторные и липнущие к зубам, но просто грызть сахар мне не хотелось. Ещё сира Катриона как-то странно посмотрела на книгу у меня в руке, однако ничего про неё не сказала. Не одобряет авантюрные романы? Ну, извините, я вот любовные терпеть не могу, но я же никому свои вкусы не навязываю. — У сиры Аларики первые огурчики поспели, — сказала она. — Неужели откажетесь?

От свежих огурцов, когда у людей на грядках рассада ещё только-только начала зацветать, я отказываться, разумеется, не стала.

— Я только умоюсь и переоденусь, — сказала я. — И платье, и рубашка под ним — всё насквозь. Как представлю, что сейчас пришлось бы трястись в седле в замшевых штанах и куртке… А куртка ещё и проклёпана стальными кольцами. — Я даже против воли выгнула спину и повела плечами, словно в самом деле таскала на себе… не четверть пуда, конечно, это я преувеличила слегка, но верных пять-шесть фунтов кожи и стали.

— А почему вы и правда не хотите наняться к какому-нибудь колбаснику? — чуть помедлив, с неловкой гримасой спросила сира Катриона. Она, в общем, никогда не докучала мне расспросами, но вот это, похоже, волновало её всерьёз. — Жили бы себе в одном месте, никаких трактиров, никакой брони.

— Может быть, — усмехнулась я, чуть пристукнув посохом, — потому что я боевой маг?

— Да здесь у нас, к примеру, — возразила она, — и у Нижних Бродов маг из ваших, гильдейских, служит, и Отто в баронском замке, и Рената тут по соседству — и всем забот хватает, особенно осенью и зимой. Это обязательно для боевого мага — мотаться по всему белу свету?

— Кому как, — я дёрнула плечом. — Простите, я хочу всё-таки успеть умыться перед ужином.

Умывалась я в некотором раздражении. Я уже поняла, что с точки зрения очень многих местных жителей, я умею делать кое-что нужное и полезное, чего не умеет даже опытная и сильная боевичка Винтерхорст. Именно потому и не умеет, кстати, что сильна магически и никогда не имела нужды даже просто накопителей навешать на себя от души, не то что воспользоваться рунными костылями. Неглупым, но необразованным сельским жителям никто, ясное дело, не объяснял, что все мои умения были получены вынужденно. Жители баронства их просто оценивали с точки зрения пользы и удобства. Но нельзя же быть до такой степени навязчивыми!

Так что за столом я, составив компанию мастеру Дромару, помалкивала. Причин его молчаливости я до сих пор не узнала, а сама я опасалась ляпнуть в сердцах лишнего. А меж тем разговор шёл довольно занятный: сира Аларика спрашивала Меллера, будет ли теплица в новой крепости.

— Разумеется, — ответил он. Я уже замечала за ним, что он вообще охотно рассказывал о своих планах и всяческих перспективах (хотя наверняка умалчивал при этом о действительно важных вещах). — И гораздо больше нынешней. Устроим теплицу над кухней и пекарней, у которых потолки поневоле всегда хорошо нагреты, да ещё дым из плит гномы отведут так, чтобы трубы её обогревали. Были бы здесь зимы помягче, можно было бы настоящий зимний сад разбить, но боюсь, от Белой дороги и до Излома зимы получится выращивать только лук, петрушку и укроп.

— Только! — недовольно повторила сира Аларика. — Если бы мы это «только» продавали, озолотились бы уже.

Я тихонько фыркнула. Судя по распоряжениям сиры Аларики, едва ли не половина первого урожая огурцов должна была отправиться в баронский замок. С зеленью, выращенной посреди зимы, наверняка дела обстояли схожим образом. А ещё родня маршала и его супруги так же наверняка то и дело клянчила по корзиночке-другой зелёного лука и петрушки к праздникам.

Сиру Катриону, впрочем, совсем другое зацепило в ответе консорта.

— Вы сказали, кухня и пекарня? — едва дослушав помощницу, почти перебила её сира Катриона.

— Да, — кивнул Меллер. — Сир Георг собирается держать здесь гарнизон побольше… сир Эммет, вам ещё не советовали присмотреть себе толкового помощника?

— Да мне не советовали, — усмехнулся тот, подгребая себе на тарелку ещё отварного картофеля (вообще-то старого, начавшего прорастать и потому отваренного в большом количестве солёной воды, а в результате ставшего почти безвкусным — зато картофеля, а не ячменя или капусты). — Мне приказали найти помощника, а лучше двоих. Ну, на случай ранения, болезни или там поездки по делам. Чтобы сире Катрионе не приходилось больше самой с главарями разбойников драться.

Если он хотел пошутить, то сира Катриона его шутку не оценила — глянула мрачно и потёрла бок. Ей в самом деле пришлось с разбойниками схватиться, потому что маршал куда-то отлучился? Тогда мой контракт выглядит вдвойне глупо. И совсем уж оскорбительно для меня как боевого мага.

— Сир Георг, кажется, опасается, что я и впрямь попытаюсь создать для сына отдельное владение, — с коротким невесёлым смешком отозвался Меллер и положил себе ещё огуречных кружочков — картофель он, в отличие от маршала, только лениво поковырял. — Но вот честное слово, в мыслях не имел, мне и без того хватает забот… Так вот, о кухне и пекарне, — продолжил он, откровенно уходя от щекотливой темы, — будет больше егерей, больше обслуги для них и для нас, а значит, больше и едоков. А ещё гномы распробовали пироги, особенно с потрохами, и наверняка будут покупать их целыми противнями. — Он вопросительно посмотрел на Дромара, и тот кивнул, подтверждая, что да, будут. — Катриона, — прибавил Меллер, чуть заметно поморщившись, — будьте добры, подготовьте Тильду потихоньку к мысли, что она будет старшей или на кухне, или в пекарне, но не там и там разом.

Та только вздохнула, видимо, предвкушая грядущие переговоры со скандальной тёткой. И я ей (в смысле, сире Катрионе, а не Тильде) от души посочувствовала.

После ужина Меллер увёл племянницу в детскую, чтобы она помогла ему уложить младших детей: «Споёшь малышам дриадскую колыбельную? Я пива холодного напился, горло побаливает». Сира Аларика с гувернанткой пошли за ними, а сира Катриона осталась. Не в первый раз уже, кстати. Я попыталась представить себе, как отец усаживает меня на колени и читает… ладно, книги слишком дороги, поэтому просто рассказывает сказку, пока матушка возится с травами. Нет, воображение отказывалось рисовать такую чушь. Отец меня признал — и сделал, по всеобщему убеждению, ровно вдвое больше, чем должен был, потому что вполне мог ограничиться содержанием. Вслух он этого никогда не говорил, но его отношение ко мне, как к досадной ошибке, которую ему, человеку порядочному, пришлось исправлять, было неизменным. Мне бы и в голову никогда не пришло не то что ластиться к нему, как Мадлена к дядюшке. Мне даже с пустяковой просьбой обратиться к отцу казалось немыслимым.

А Катриона похожа на мою мать, подумала я. Так же заботится о своих детях, чтобы всегда были здоровы, сыты, благополучны, и если понадобится, хоть убьёт, хоть умрёт за них. Но не любит в том смысле, какой обычно вкладывается в материнскую любовь. Это Меллер с детьми возится с удовольствием, играет и рассказывает стишки-сказки, отдыхая от своих торгово-строительных дел. Сира Катриона занимается детьми единственно потому, что это её обязанность, а свои обязанности она всегда честно выполняет. Сиськи Хартемгарбес! Да её консорт к её племяннице привязан гораздо сильнее, чем она, родная тётка. Ну или Гилберт Меллер так убедительно притворяется, что ведущие актёры Королевского театра воют от зависти.

Сира Катриона, которая, ясное дело, знать не знала о моих мыслях на её счёт, занялась каким-то рукоделием, а сир Эммет с Дромаром затеяли играть в нарды или что-то вроде этого. Я удивилась было, потом вспомнила меллеровских охранников — понятно, откуда в пограничной глуши появилась игра из Серебряной Лиги. Сама я нардами не прониклась даже в пыльной скуке заштатного форта и оценить, насколько оба игрока хороши или плохи, не могла. Я даже подходить к ним не стала, взяла мандолину и села в «своё» кресло.

— Вы хорошо играли, когда заколдовывали бочки, молодая госпожа, — сказал вдруг гном. Я настолько удивилась такой длинной речи в его исполнении, что даже не сразу поняла: речь эта — Старшая. На ней он изъяснялся с характерным гномьим, жёстким и как будто без половины гласных звуков, выговором, но свободно и уверенно. — Очень… необычно, но красиво. Могу я просить вас об одолжении? Я хотел бы ещё послушать эти песни.

— Это не песни, — возразила я, машинально перестраивая мандолину так, чтобы она звучала похоже на чартар или домбру. — Я читала рубаи и наигрывала мелодии, которые подходили к ним по стилю и настроению.

— Странные стихи, — сказал он одобрительно. — Очень странные, но настоящие. — Он ещё прибавил что-то на родном наречии, видимо, поясняющее эту «настоящесть», но я, как и большинство людей, знала о подгорной речи только то, что таковая существует, и пояснений не оценила.

Вот снова день исчез, как ветра легкий стон,

Из нашей жизни, друг, навеки выпал он.

Но я, покуда жив, тревожиться не стану

О дне, что отошёл, и дне, что не рождён.

Сира Катриона, напряжённо морщившая лоб во время нашего разговора (Старшую речь она, очевидно, кое-как понимала, раз уж много лет умудрялась договариваться с дриадами), изумлённо выдохнула и подалась вперёд, словно боялась прослушать хоть слово. Ей тоже понравилось? А мне казалось, что она, как и её помощница с гувернанткой, больше любит всяческое «И в облачном пуховом палантине я замерзаю в стылой вышине». Или она просто не читала хороших стихов? Просто негде было? Так у её консорта в кабинете два шкафа книгами забиты — не запрещает же он ей их трогать?

Я опять наигрывала мелодию, под которую степные акыны тянут бесконечные повествования о великих подвигах не менее великих героев. Мне, наверное, стоило снять половину струн, а не просто перенастроить мандолину, потому что у чартара четыре струны, а не четыре пары. Но пока вроде бы получалось не хуже, чем в то нервное утро, когда я просто пыталась хоть чем-то занять руки, лишь бы не трогать бочки совсем уж поминутно.

Всё, что видишь ты, — видимость только одна.

Только форма — а суть никому не видна.

Смысла этих картинок понять не пытайся —

Сядь спокойно в сторонке и выпей вина!

— Хороший совет, — хохотнул сир Эммет.

Сира Катриона метнула на своего маршала злобный… ладно, гневный взор, но нам в любом случае помешали. Пожилой франт, одетый так, словно отправился фланировать по аллеям дворцового парка, а не прогуляться по деревенской пыльной улочке, раскланялся со всеми и попросил сиру Катриону представить его «очаровательной особе, выручившей бедного мальчика в очень неловкой ситуации». До меня даже не сразу дошло, что бедный мальчик — это отнюдь не Ян.

— Сира Вероника, — сказала моя нанимательница недовольным тоном (видимо, потому что декламировать рубаи я перестала и мандолину отложила), — позвольте представить вам Каспара Серпента. — Вообще-то, следовало бы сказать «мастера Гильдии алхимиков и аптекарей Каспара Серпента», но предполагалось, очевидно, что я и сама это знаю. Тот поклонился с безупречным изяществом, а я, недолго подумав, встала. Мастер алхимии в этом медвежьем углу! Да у меня и книксен изобразить коленки не подломятся. — Господин Серпент, сира Вероника из Засолья. — И я таки присела в коротком книксене. У сиры Катрионы и её маршала глаза стали по золотому червонцу, но оба смолчали. Наверное, дружно вспомнили, что я всего лишь признанный бастард баронского племянника из самых младших.

А Серпент быстро приблизился ко мне, поцеловал ручку, обдав запахом дорогих духов (тоже такие хочу!), и вручил почти игрушечную корзиночку с тремя характерной формы флаконами синего стекла. Эссенция восстановления магических сил. Дрянь ядовитая, но иногда, увы, жизненно необходимая. И очень, очень дорогая, даже если её сварил твой однокурсник. А уж она же работы мастера… Я заставила себя подобрать отвисшую челюсть и собралась бормотать, что господин Серпент слишком высоко ценит мой скромный вклад в улаживание мелкого недоразумения.

Но он меня опередил.

— Сира Вероника, — с чувством сказал он, нежно пожимая мои пальцы (руку мою после поцелуя он так и не выпустил), — я прошу у вас прощения за то, что вам пришлось разбираться с последствиями неосторожности моей милой Теклы. — Ага, Текла у него милая, а ногтем он мою ладошку щекочет, затейник. — Примите этот небольшой подарок в знак моей бесконечной признательности.

— Вы слишком добры, господин Серпент, — выдавила я. — И щедры… тоже слишком.

Он сверкнул улыбкой и ещё раз поцеловал моё запястье.

— Каюсь, сира Вероника, — сознался он с таким видом, что немедленно захотелось отпустить ему все грехи, — я столько слышал о ваших талантах, что обрадовался даже такому малоприятному поводу свести наконец знакомство с вами.

Я, разом помрачнев, не особенно деликатно высвободила руку из его пальцев. Да что ж такое? Я думала, уж немолодому-то ходоку точно захочется прибавить ещё одну ведьмочку к своему — наверняка внушительному — списку побед. А для меня закрутить лёгкий, никого ни к чему не обязывающий флирт — это было бы хоть какое-то развлечение между зачарованием погребов и треньканьем на мандолине.

Но нет, и этому нужна не девица, пригодная для скоротечной интрижки, а всё та же стихийная магесса со знанием рун. Тьфу!

Глава девятая, в которой героиня продолжает демонстрировать применение стихийной магии в быту

Я, разумеется, быстро остыла и признала себя неправой. В конце концов я и сама больше интересовалась именно мастером алхимии, а не просто пожилым франтом Каспаром Серпентом. С чего бы ему поступать иначе? Не с чего, ясное дело, вот он и пришёл просить за Росса. У того была выгорожена небольшая кладовка именно под молочные продукты, а они уж очень капризны: чуть потеплее — прокиснут, чуть похолоднее — замёрзнут и структура нарушится необратимо. Те же сливки, замороженные и снова оттаявшие, взбить уже не удастся. А Рената Винтерхорст при всей её магической силе отнюдь не морозница, как и Отто. Теклу же всего года три назад начали учить, как управляться со своей магией, и получалось у неё… неважно. Как признавал сам Серпент, «бедной девочке остро не хватает умения сконцентрироваться». И вообще, по его же словам, в качестве помощницы весьма немолодой уже управительницы она была гораздо полезнее.

Разговаривали мы с ним оба вполне доброжелательно, но деловито. Да в сущности, одетый для работы в своей лаборатории, а не в костюм от дорогого портного, Серпент и впечатление производил совсем другое, ничуть не похожее на вчерашнее. Со мной он больше не заигрывал ни всерьёз, ни даже шутливо, словно посмотрел сперва на меня, потом на мужа своей беглой дочери и что-то для себя решил такое… Не мешать зятю, к примеру, если тот тоже захочет устроить свою личную жизнь?

— Текла, как почти всякая местная девушка, — сказал Серпент, — неплохо вышивает. А рисунки для вышивок они переводят друг у друга очень аккуратно, стараясь минимально отступать от оригинала. Может быть, есть смысл занять её рунами? Я слышал, будто на востоке их нередко вышивают, вплетая в обереги?

— Можно попробовать, — рассеянно согласилась я, тщательно измеряя кладовку складной линейкой, снова позаимствованной у Меллера, и думая, что надо было всё-таки разметить себе тесёмку, чтобы не просить инструмент взаймы всякий раз, когда он понадобится. — Господин Росс, вам обязательно нужно, чтобы везде было одинаково холодно?

— Если сложно добиться равномерности, — живо откликнулся он, — там, где холоднее всего, я могу держать масло.

Оба с интересом наблюдали за моими действиями, но с непрошеной помощью не совались. Одно удовольствие работать с понимающими людьми. Серпент только спросил, чем мне не нравятся кристаллы голубого кварца по углам, зачарованные на заморозку. Мне не нравилось, как криво были наложены чары на очень неплохой носитель, и я как могла деликатно объяснила это. Рената время от времени со всей своей немалой дури… э-э… прошу прощения, силы подновляла чары, но держались они плохо. По крайней мере мне это виделось так: два-три дня в кладовой было слишком холодно, до тех самых ледяных стрелок в молоке, потом заклинание быстро выдыхалось, и приходилось его возобновлять. Не будь Рената Винтерхорст боевым магом, простым и незатейливым, я бы решила, будто она намеренно создаёт поводы почаще навещать кондитера, который наверняка усердно помогает ей восстановить магические силы чем-нибудь сладким. Но вспоминая выражение её лица при виде моих вычислений, я отчётливо понимала, что сложные расчёты нагоняют на неё смертную тоску и ей гораздо легче и быстрее зайти раз в неделю-полторы, чтобы подпитать зачарованные кристаллы своей магией.

А магией от них прямо-таки разило, я даже поёжилась от не слишком приятного ощущения. Мужчины, кажется, подумали, что я совсем замёрзла, потому что оба одинаковым движением потянулись к пуговицам стёганых безрукавок, накинутых поверх рабочей одежды. У меня на холоде мерзко заныло бедро, с которого целитель просто лоскутами срезал почерневшую кожу, но передёргивалась я вовсе не поэтому.

— Нет-нет, дело не в холоде. — Я даже головой помотала для пущей убедительности. — Я слишком чувствительна к чужой магии, но это не смертельно, честное слово. Здесь, — я пониже натянула рукав вязаной фуфайки, которую мне одолжила Текла, и через толстое шерстяное полотно осторожно дотронулась до ближайшей голубой прозрачной призмы, выглядывавшей из ажурной оправы, словно бутон из чашелистиков, — должно хватить заряда ещё дней на пять-шесть. — Росс кивнул, подтверждая, что да, примерно так и есть. — Можно заказать гномам новые кристаллы такой же формы и размера и попросить госпожу Винтерхорст, чтобы зарядила их как накопители. Руны будут понемногу тянуть из них магию, и хватит этого как минимум на полтора-два месяца. А может быть, и больше, смотря насколько Рената решит потратиться.

— А эти уже ни на что не годны? — понятливо спросил Серпент. — Невозможно полностью снять уже наложенные чары, и новым они будут мешать, так?

— Ну… — я подышала на покрасневшие пальцы. М-да… За стенами дома всё так же печёт солнце и дрожит над камнями горячий воздух, а мы тут кутаемся в шерстяные тряпки. — Почистить можно, но это долго и сложно. Проще заказать новые.

Мастер Гильдии алхимиков легко кивнул. Ну да, капни-ка того же уксуса в воду и постарайся избавить её от этого запаха — проще свежей набрать.

— Какой камень лучше всего годится в качестве накопителя? — деловито уточнил он.

— Для каждого мага свой, но обычно используют агат — он недорог, легко обрабатывается и почти ни у кого не вызывает отторжения.

— Я спрошу у Ренаты, — сказал Росс. — Спрошу, согласится ли она вообще этим заниматься. Вдруг ей не понравится, что её променяли на другую магессу.

— Запросто, — вздохнула я. — Всё, господа, я записала и зарисовала всё, что мне нужно. Вернее, есть кое-что ещё, но удельный вес гранита проще спросить у гномов, чем вычислять самой. Господин Росс, можно чаю горячего?

— А в чай ложечку-другую ликёра. — Он даже не спрашивал, это само собой подразумевалось, и я вовсе не собиралась возражать.

После чая с ликёром под ещё вчера заказанные эклеры я, не заходя в крепость, сразу направилась к Дромару в его очень временную контору. Убедилась, что рунные цепочки на бочках в порядке и напитки по-прежнему льются в кружки холодными, извинилась, что отвлекаю, и спросила, не может ли мастер Дромар назвать мне удельный вес гранита. Так, в среднем, без учёта каких-либо особенностей.

— Это срочно, молодая госпожа?

Вообще-то, «молодая госпожа» — не совсем верный перевод. В Старшей речи вообще много нюансов, которые сложно передать, говоря на человеческом языке. Скорее, Дромар имел в виду «женщина достаточно высокого происхождения, однако не имеющая пока что собственного твёрдого статуса». Но главным, ясное дело, было не обращение, а тот факт, что перед Дромаром на столе лежал здоровенный лист… нет, не бумаги, конечно — бумагой гномы могут воспользоваться разве что в уборной. Пергамент это был. Вернее, здоровенный кусок тонкой кожи, полностью на столе не поместившийся и свисавший, словно скатерть. Кто-то так густо расчертил его разнообразными линиями: чёрными, цветными, жирными, тонкими, пунктирными, волнистыми, что я не смогла вычленить в их переплетениях ничего, хотя бы отдалённо напоминающего план здания. Дромар же, я уверена, читал подобные чертежи с той же лёгкостью, что и простые тексты.

— Простите, — слегка виновато сказала я. — Конечно, не срочно. Я подожду, когда у вас найдётся время, чтобы это выяснить.

— Мне не нужно ничего выяснять, — снисходительно ответил Дромар. — Я помню такие вещи наизусть. Но если вы не слишком спешите, я принесу вам таблицу удельных весов самых распространённых пород, потому что заказ господина Росса вряд ли будет последним. — Да, на Старшей речи он изъяснялся свободно и тремя-четырьмя словами не ограничивался. Из чего со всей определённостью следовало, что с дриадами Дом Морр сотрудничает давно, прочно и очень тесно. Мясо и меха, очевидно, выменивает на оружие и инструмент? Возможно, ещё лес для крепежа, или как это правильно называется? Так что, получается, не настолько уж гномы из Дома Морр упёрты, если сотрудничают не просто с чужаками, а с женщинами. Неслыханное дело для бородачей, между прочим.

— А взамен? — тут же подобралась я, поскольку бескорыстный гном — это что-то вроде миролюбивого орка.

— Те восточные стихи, что вы читали, и все, что вспомните ещё.

— А… — я озадаченно потёрла нос. — Хорошо.

Опасный вольнодумец этот Дромар, я смотрю. С людьми согласился работать — это ещё можно оправдать интересами его Дома. Но играть в нарды и просить рубаи в обмен на сведения о милых сердцу любого гнома камнях…

— Только, если можно, про гранит я хотела бы знать прямо сейчас, — попросила я. — Рунная цепочка для закрытого небольшого помещения рассчитывается гораздо быстрее и проще, чем для постоянно убывающей жидкости, но всё равно требует времени.

В общем, я записала под его диктовку несколько самых ходовых значений и оставила ему две вафельные трубочки из пакета, вручённого мне Россом. Дромар поблагодарил, заметно смутившись: сладкое он точно любил, но по гномьим меркам такая любовь, кажется, была не вполне пристойной — для взрослого мужчины по крайней мере.

Я предположила это, потому что первые полгода наших совместных походов Шак только с каменным лицом смотрел, как я наворачиваю какие-нибудь медовые пряники. По-моему, он бы даже под пыткой не признался, что тоже съел бы штук пять или шесть… или даже больше. Он же мужчина и воин, он должен есть мясо! «Мозг мясом не накормишь, — сказала я в конце концов, выслушав, как он объясняет свой отказ присоединиться к моему маленькому кутежу. — Мясо вот для них, — я ткнула его в каменный бицепс. — А вот для этого, — я постучала себя по лбу, — нужно сладкое. Я ем сахар и мёд не потому, что я женщина, а потому что я работаю головой. Но раз ты считаешь, что моей головы вполне хватает нам на двоих, кто я такая, чтобы спорить?» Обоснование моей любви к сладкому Шаку очень понравилось, и я даже раза два слышала, как он с великолепным презрением цитирует меня в споре с сородичами, вздумавшими посмеяться над его «женскими» пристрастиями. Надо, наверное, и Дромару, когда случай представится, сказать что-нибудь этакое. Даже если он неплохо владеет киркой или молотом, основная-то его работа совсем не с физической силой связана.

Вафельные трубочки с лимонной начинкой я отдала сире Катрионе, взамен попросив разрешения воспользоваться обеденным столом.

— Что-то скроить хотите? — Она передала пакет племяннице, велев отнести его в кладовую, на холод, и запретив трогать сладости до ужина, а сама даже не вздохнула, глянув на золотистые трубочки. Вот ведь стальная воля у дамы. Или она просто равнодушна к сладкому?

— Зачаровать.

— Зачаровать? — она удивилась, а у Мадлены уши вытянулись на манер заячьих.

— Сира Мадлена, — усмехнулась я, — если вы поторопитесь отнести вафли, то вполне успеете посмотреть, как я работаю. Я не начну без вас, если хотите.

Она пискнула что-то благодарное и унеслась вихрем, только яркий подол вспорхнул, да мелькнули из-под него кружевные оборки нижней юбки — битвы из-за гардероба племянницы сира Катриона проигрывала безнадёжно. «Научиться свободно и естественно носить дорогие вещи можно только одним способом, — утверждал Меллер. — Носить их постоянно». И не слушая возражений супруги, одевал Мадлену так, что половина сеньоров Волчьей Пущи скрипела зубами от зависти, а вторая половина прикидывала, кого из внуков или поздних племянников сможет со временем отдать в консорты юной владетельнице Огрова Пальца. (Во всяком случае сира Аларика была в этом твёрдо уверена.) Как Меллер умудрился не вырастить из девчонки балованную дрянь, свысока поглядывающую на других, только он да отродья Бездны ведают. Наверное, сумел как-то внушить, что дорогие тряпки — это всего лишь показатель статуса, но никак не повод хвастаться?

В общем, приходилось признать, что мой наниматель хорош не только в торговле, но и в воспитании наследников. Что ж, не знаю, как в воспитании или хотя бы преподавании, а в своём ремесле я тоже неплоха. Получив разрешение занять столовую, я аккуратно отогнула обыкновенную льняную скатерть, освобождая конец стола, и взамен неё расстелила на гладких досках свой лоскут шагрени со схемой для зачарования. Сами чары, которые я собиралась накладывать, были простенькими, но не ограничивались временем применения, а должны были отменяться по желанию пользователя, так что вносить в них следовало два вербальных компонента. Поэтому с расстановкой свечей для активации нужных узлов пришлось повозиться. Хорошо, что сетка на моей «скатерти» довольно сложная, даже перегруженная, по мнению некоторых, лишними деталями. Я опять потёрла обмороженное бедро, разнывшееся после холода россовской кладовки, и поместила в центр обыкновенный хрустальный шар, который обычно используют для погружения в транс. Ну да, и для гадания тоже, но у меня к ясновидению не имелось ни малейших способностей, а медитировать мне легче, глядя в огонь, так что шар болтался в заплечном мешке Шак Кар’руката до самого нашего с ним расставания. Я-то не раз предлагала напарнику выкинуть лишний хлам, но Шак упрямо хранил его просто на всякий случай. Вот и пригодился наконец.

Я честно дождалась Мадлену, а сиру Аларику и ждать не пришлось — разве в крепости её сеньоры что-то могло произойти без её участия? Пришла и сира Клементина, хотя к магии и к магам госпожа гувернантка относилась с опасливым неодобрением. И ясное дело, сбежались все служанки, даже те, которым вроде бы полагалось помогать готовить ужин и готовиться к нему.

Правда, для стороннего наблюдателя зачарование — это сплошное, прошу прощения за каламбур, разочарование. Положила ведьма какую-нибудь штуковину в центр тряпичного или кожаного лоскута, расчерченного непонятными линиями и расписанного непонятными закорючками; зажгла свечи, к тому же самым обыкновенным образом, от другой свечи; поводила руками да прочитала что-то вроде стихов на непонятном языке. А колдовство-то где? Или колдовство девушки сами придумают?

— Держите, сира Мадлена, — сказала я, вручив девочке гранёный внутри и потому играющий радужными сполохами шар. — Хочу проверить кое-что.

Она крепко сжала его в ладошках и преданно уставилась на меня. Ну да, она же к Ренате то и дело бегает — послушать про магию и поучиться медитации. А тут ей приезжая чародейка доверяет испытать волшебную вещь!

— Скажите сначала Lux, а потом Umbra.

Она послушно повторила за мной несколько раз, любуясь тем, как вспыхивает и гаснет огонёк внутри шара. Произношение у неё, кстати, было прямо-таки безупречное, куда там дриадам, живущим на задворках последнего островка некогда великой цивилизации.

— А можно мне? — влезла сира Аларика.

Мадлена не очень охотно, но без единого слова против передала ей красивую и полезную штучку, и «госпожа интендант» старательно проговорила «люкс». Шар всё так же послушно засветился, приведя Аларику в восторг (кажется, в глубине души она не верила, что у неё получится). Зато «умбра» ей пришлось повторить аж трижды, а я была вынуждена объяснять, что магия — это не просто волшебное слово. Это прежде всего намерение. Желание. А как раз желания гасить чудесный светильник у сиры Аларики, как я понимаю, не имелось совершенно. Дальше шар прошёлся по рукам всех присутствующих, восхищая горничных и судомоек тем, что слушается даже их. Только сира Клементина покачала головой и демонстративно убрала руки за спину, но это никого из служанок, чья очередь укоротилась на одного человека, нисколько не расстроило. Я тем временем погасила свечи (тоже самым обычным способом — поплевав на пальцы и прихватив по очереди фитильки), собрала их и отодрала от шагрени восковые наплывы.

— Это тяжело делать? — спросила сира Катриона, с откровенной неохотой возвращая мне прошедшийся по кругу хрустальный шар. — Магии идёт гораздо больше, чем на руны, да?

— Побольше, но не особенно много. К завтрашнему утру должна буду восстановиться.

Я свернула свою «скатерть», убрала её со стола, и сира Аларика рассеянно расправила нормальную, обыкновенную. На погасший шар в моей руке она смотрела с безнадёжной тоской. Не как её сеньора, просто решившая, что небольшой магический светильник гораздо удобнее свечки и даже лампы, которую ещё надо суметь зажечь. А как умный и спокойный ребёнок — на восхитительную игрушку, о которой и сам знает, что его семье такое не по карману. Что ж, подлизаться к женщине, которой перепало немного то ли дриадского, то ли друидского дара, никогда не вредно. Особенно если женщина эта заведует всеми посадками в саду своей сеньоры. Изображу разок добрую сказочную волшебницу.

— Сира Аларика, — вкрадчиво проговорила я, — в здешних краях вряд ли кто-то возьмётся сделать шар для гадания, но если у вас есть небольшой флакончик с плотной пробкой, я могу зачаровать его как тот самый Фиал Владычицы. Вам его даже, в отличие от легендарного, не придётся прятать в рукав или за пазуху, чтобы враги вас не заметили — достаточно шепнуть Umbra. Просто наберите родниковой или колодезной воды в красивую бутылочку, и сделаем вам светильничек.

— Я вам скрою́ за это платья, — обрадовалась она. — И помогу сшить в трудных местах, у меня вроде неплохо получается. — Она оглянулась на свою сеньору, словно прося подтверждения, и сира Катриона охотно кивнула. — Вы когда хотите ехать в Волчью Пущу?

— Как только кто-нибудь приедет из замка, я попрошу его, чтобы проводил меня к Отто. — Она посмотрела вопросительно, и я пояснила: — Я обещала подумать над тем, как сделать посох со светящимся кристаллом в навершии. Вот это, — я подкинула шар в руке, и женщины вокруг разом напряглись, видимо, боясь, что я его разобью, — для того и зачаровывалось, чтобы проверить, правильно ли я сделала расчёты.

— Вы всё время что-то считаете или пишете, — покачивая головой, сказала сира Катриона. — Так странно. Я как-то привыкла, что чародейкам надо только рукой махнуть и сказать что-нибудь такое… Тот же Игнис. Игнис ведь, правильно? А у вас черновиков выходит чуть ли не столько же, сколько у Гилберта.

— Ваш консорт, сира, — вздохнула я, — нанимает в свою охрану достаточно сильных магов. — Я вспомнила Беркута, но решила ничего не уточнять. В конце концов он-то начал учить заклинания не в пятнадцать, как я, а лет в пять-шесть или даже раньше. Что ни говори, потомственный серебряный маг вполне способен очень неприятно удивить какого-нибудь западного варвара. Даже со своим весьма скромным резервом. Даже если противник условно сильнее. И каких накопителей на Беркуте надето, и сколько их — он один знает: украшений на нём, как на сосновой гирлянде к Солнцевороту. А что от них не разит магией, как от ледяных кристаллов Ренаты Винтерхосрт, так я и сама худо-бедно умею прятать магический фон зачарованных вещей. Это сложно и очень невыгодно энергетически, но порой жизненно необходимо. — Им просто незачем тратить время на такие расчёты, — пояснила я. — А вот я без таких вычислений, как хромой без клюки.

Сира Катриона поискала глазами мой посох, но по крепости я ходила без него.

— Это сир Генрих просил у вас посох со светящимся камнем для отца? — спросила она. — А мне сможете тоже сделать такой? Ну, чары наложить, я хочу сказать.

Я опять вздохнула. Кладовки и мандолина, говорите?

— Конечно, сира, — сказала я. — Зачаровывать что-то одно в день мне вполне по силам.

Шар я отдала Меллеру, попросив взамен несколько листов пергамента: я видела у него папку, плотно набитую ими. Ну да, пергамент — штука недешёвая, но и хрустальный шар для гадания — тоже, даже не зачарованный. Да собственно, это я сама себе объясняла, что зачарованную вещицу никто даром не отдаст. Меллер же только молча указал мне на папку, из которой я, очевидно, могла брать сколько угодно листов.

В общем, назавтра я засела после обеда в его кабинете на уже привычном месте сбоку и принялась исписывать стихами пока что бумагу. Почерк у меня кошмарный, ясное дело, как у всякого, кто учился в академии и вынужден был успевать записывать за преподавателями. Однако это касалось только черновиков. Начисто я перепишу рубаи буквами, слегка стилизованными под восточный алфавит, и выписывать их буду медленно, возможно, даже не один день, но выглядеть это будет похоже на мои руны — безупречно в каждой чёрточке. Та самая пресноводная сепия у меня ещё оставалась, а у Серпента я купила (вернее, попыталась, но он не взял денег) флакончик спирта, чтобы развести её, сделав быстросохнущие чернила. Ещё бы попросить Клементину нарисовать мне каких-нибудь завитушек вверху и внизу страниц и вообще оформить что-то вроде обложки. Но я отлично помнила, как она спрятала руки за спину, чтобы даже не касаться зачарованной вещицы. Нет, просить такую особу об одолжении — да ну её на хрен. Сама какие-нибудь виньетки изображу.

— Я с ближайшим обозом еду в Озёрный, — сказал вдруг Меллер, отрываясь от своих счетов, или что уж там у него такое было. — Вам что-нибудь привезти, сира Вероника? Книги, инструменты, что-то из писчебумажных товаров? Что-то особенное, чем я не пользуюсь?

Я задумчиво потёрла нос и, спохватившись, подозрительно посмотрела на пальцы, не вымазаны ли они чернилами.

— Да как будто бы нет, — неуверенно проговорила я. — Я ещё подумаю до вашего отъезда, но у вас и без того выбор как не во всякой канцелярской лавочке. Даже готовые шаблоны есть и для таблиц, и просто для линовки. Или вам не нравится, что я пользуюсь вашими вещами?

— Да ради Девятерых, — отмахнулся он. — Карандаши, перья, линейки, шаблоны… абак вот, пожалуй, надо ещё один привезти, а то вы как начинаете свои формулы громоздить, я даже взглянуть на вас лишний раз боюсь, чтобы не отвлекать. Кстати, — он откинулся на спинку стула и покрутил в руках хрустальный шар, разбросав радужные брызги по стенам и потолку, — сира Вероника, если я привезу дюжину таких или подобных, зачаруете их так же, как этот? Очень-очень неторопливо, по одному в неделю, чтобы не надорваться? И возьмите перед моим отъездом у мэтра Корнелиуса доверенность, по которой я смогу подать от вашего имени заявку на патент.

Я только головой мотнула:

— Никто у нас не выдаст патент на магический предмет.

— У нас — нет, но В Серебряной Лиге — дадут, — возразил он, и я удивилась про себя, откуда бы бакалейщику знать о таких вещах? Слишком часто, подолгу и на самые разные темы разговаривал с магами? — Посмеются над тёмными туповатыми варварами, но дадут, оговорив, что к востоку от Данувия такой патент недействителен, — продолжил Меллер. И прибавил, усмехнувшись: — А то мне уже наябедничали, будто некий придворный маг к Солнцевороту украшал графский дворец цветными огнями, очень похожими на те, что вы наколдовали над лестницей и в детской.

Я покрутила головой. Даже как-то не по себе становилось от того, с какой лёгкостью богатые торговцы обращались к Ночным. Пусть даже не убить или украсть, а просто разнюхать как можно больше о людях и нелюдях… всё равно. Мерзкое такое ощущение, будто кто-то роется в твоей жизни, как в грязном белье.

— Некий придворный маг честно купил у меня рунную цепочку, — вступилась я за мужика, которого, кажется, сочли вором или кем-то похуже. — Очень неплохо заплатил, между прочим, — не сдержавшись, прибавила я. — В отличие от сира Генриха, который, как я понимаю, платить мне не собирается вообще.

— Вы этот год проведёте у меня на службе, — напомнил Меллер, — так что плачу вам я, и вроде бы тоже неплохо плачу. — Я поневоле кивнула, подтверждая, что да, за такую смешную работу, как заморозка погребов и вечернее треньканье на мандолине, платит он мне просто сказочно щедро. Видимо, посылая за мной поверенного в Порожищи, он заранее знал, что придётся делиться мною со здешним сюзереном. — А мне приходится ладить с семьёй барона, — подтвердил он мои подозрения, — так что выполните как-нибудь, пожалуйста, лишние два-три заказа. Хорошо?

— Хорошо, — вздохнула я. А что ещё я могла сказать? Что заказов явно будет не два-три? Да ну его, ещё накаркаю.

Глава десятая, в которой героиню отрывают от интересного и полезного дела

Следовало, наверное, не ждать попутчиков, а самой съездить в Волчью Пущу. Поездку в седле моя спина вряд ли бы выдержала, но если бы та же сира Аларика составила мне компанию, взявшись править двуколкой, мы с нею вполне могли прокатиться туда и обратно вдвоём. То есть под охраной двух-трёх крепких мужичков, конечно, а не вдвоём — со мной одной, увечной магессой, сир Эммет жену не отпустил бы. Но мне, во-первых, было просто лень: ну да, платьев у меня всего два, так я и носила их по очереди, а в самом крайнем случае могла и штаны с рубашкой надеть. Не так уж срочно мне были нужны новые. А во-вторых, я слишком увлеклась экспериментами, и тратить время на совершенно мне самой не нужную поездку я не хотела.

Дело в том, что до приезда сира Ламберта я успела и расписать морозными рунами россовскую кладовку, и сделать для сиры Аларики тот самый светоносный фиал. Она (с разрешения сиры Катрионы, понятно) отнесла Серпенту корзинку огурцов и зелени, а взамен получила хрустальный флакон на цепочке, в каких настоящие дамы, деревенским сеньорам не чета, носят нюхательные соли или душистый уксус. Вместо душистого уксуса Серпент заполнил его подкрашенным спиртом, «потому что у воды рано или поздно появится неприятный запах, сира». Аларика сообщила мне это, заметно нервничая — вдруг спирт вместо воды помешает мне выполнить обещание?

Я хотела было исправить расчёты, но поленилась: у спирта и воды не так уж велика разница что в удельном весе, что в коэффициенте преломления. Будет жидкость светиться чуть сильнее или слабее, выдохнутся чары чуть раньше или позже — так ли уж это важно? Куда важнее было заранее продумать, в каких выражениях я буду отказывать остальным дамам Волчьей Пущи, если и им загорится обзавестись красивой и полезной игрушкой. Да в сущности, украшением почти: гранёный хрусталь на тонкой серебряной цепочке сам по себе выглядел нарядно, а уж заполненный сияющей жидкостью голубоватого цвета… Как бы не сглазили бедняжку Аларику. По мнению большинства местных дам, ей и без волшебных вещиц кто-то из богов — не иначе как по недосмотру! — отсыпал полный подол всяческих плюшек. И приданое-то на ничем не примечательную девицу просто-таки с неба свалилось, и сеньорин консорт наряжал её (при живом-то муже!) не хуже, чем собственную супругу, и выжила в тяжёлых родах, хотя не должна была… Подумав об этом, я отобрала у неё флакон, заново разложила «скатерть» и зачаровала цепочку на защиту от сглазов и проклятий. От настоящего малефика не убережёт, ясное дело, но на соседок и кузин должно хватить.

А Серпент, узнав, для чего Аларике нужен «красивый маленький бутылёк», тоже захотел такой. То есть не маленький и не красивый, и не со спиртом или тем более банальной водичкой, а… «А давайте-ка, сира, попробуем подобрать что-нибудь поэффектнее», — предложил он, и я, разумеется, согласилась. Поработать с мастером пусть и не магической Школы — когда ещё такая возможность представится? Серпент же не мелочился, он целую коробку пробирок мне приволок, заполнив их разными жидкостями, — и прозрачными, и не очень, — так что несколько дней подряд я после обеда пропадала в его лаборатории. Ещё и Рената Винтерхорст живо напросилась нам в компанию. От скуки, понятно, но пользы от неё хватало, потому что сама я, работая в таком темпе, не успевала бы восстанавливаться, а ей зачаровать по моим расчётам пробирку с очередной то едкой, то просто вонючей, но с очень интересными эффектами гадостью было как мне рунную цепочку для деревенского погреба составить. Рената не то что не напрягалась, зачаровывая пробирки по моим расчётам — она как будто толком и не замечала вложенных усилий, а мне оставалось лишь завистливо вздыхать.

Но в остальном это было здорово: опыты, расчёты, споры, удачи-неудачи… Мы сидели втроём в полутёмном подвале, сумрак которого разбавляли только огни свечей на рабочем столе, застеленном моей «скатертью». Время от времени Рената зачитывала очередное заклинание, и тогда к мерцанию язычков пламени добавлялось ровное сияние очередного фиала. Мы дотошно записывали цвет, яркость, дополнительные эффекты, если были (например, какая-то невзрачная буроватая жижа после серпентовского Lux совершенно неожиданно выдала такой дивный закатный свет, играющий мягкими переливами от тёмного золота к глубокому пурпуру и обратно, что я сама, на полном серьёзе, предложила хозяину лаборатории взять патент и наделать таких светильников «для романтических свиданий»). Мы пробовали то и это, от пробирок перешли к сосудам побольше из стекла простого, матового, гранёного и даже драконьего. Последнее, впрочем, дружно забраковали: слишком хрупкое, а жидкость в нём всё равно оставалась холодной, так что никакой необходимости в огнеупорном стекле у нас не было. А для себя и для сира Матиаса мастер заполнил чуть подкрашенным спиртом несколько здоровенных пузатых колб. Колбы наглухо залили сургучом, Рената превратила их в лампы, горевшие мягким золотистым светом, а Серпент то ли в шутку, то ли всерьёз предупредил сира Бирюка, чтобы не вздумал болтать о том, что там, в колбах, налито. А то ведь народ с похмелья не побоится ни магии, ни заметно ядовитой красочки — выхлебает и не поперхнётся.

Мастер даже бальзамы свои почти забросил. Вернее, производил только какие-то совсем уж неизбежные-неотложные операции, а с полудня и до заката вместе с Ренатой пытался разобраться в тонкостях зачаровательского ремесла. Хорошо, что он сам когда-то учился в академии и хотя бы по верхам нахватался обрывков знаний по теории магии. По крайней мере объяснить ему мои действия было не сложнее, чем «чистой» стихийнице. Даже проще, пожалуй, потому что он-то анализировать и считать умел и любил. В общем, мы то ли работали как проклятые, то ли развлекались напропалую, забывая о времени (тем более что следить за ним в подвале сложно). В конце концов в лабораторию спускался сам Росс или его очень недовольный ученик, а то и сир Матиас являлся поинтересоваться, жива ли ещё его напарница, и нас гнали ужинать, пока мы тут не померли не то от истощения, не то надышавшись какой-нибудь ядовитой дрянью. Ужинала я там же, тем более что готовил Ян не просто вкуснее, но и гораздо разнообразнее, чем Тильда. И еда была, как здесь сказали бы, «городская». После таких трапез я охотно оставалась бы хоть до полуночи, чтобы и дальше подбирать самые эффектные наполнители для стеклянных сосудов, однако увы — время после ужина мне не принадлежало. Меня ждали мандолина и компания рукодельниц.

Но в конце концов в Вязы приехал сир Ламберт, а Меллер напомнил мне про нотариуса. Ещё Аларику хотела видеть не-помню-чья-супруга сира Луиза, чтобы посоветоваться по поводу то ли цветов, то ли каких-то новых овощей. По моему скромному мнению, умнее было бы самой приехать и посмотреть, что и как растёт у сиры Аларики на её волшебных грядках. Но может быть, сира Луиза просто давала Аларике повод удрать хоть ненадолго из Вязов и отдохнуть от сына, мужа и очень уж требовательной сеньоры? Мало ли, вдруг они дружили ещё до замужества? Или вообще родственницы — в такой глухомани обычно все друг другу хоть троюродная, да родня.

Словом, нам с нею велели собираться и быть готовыми выехать послезавтра с утра. Аларика, ясное дело, набрала две корзины (настоящие, не тот детский коробок на три огурчика и пучок петрушки, что носила к Серпенту) огурцов, зелени и новомодного овоща редиса. Я ограничилась своими конспектами и «скатертью», и ничего из этого никому преподносить, разумеется, не собиралась. Самое большее — дам кое-что переписать, да и то исключительно в моём присутствии. Я жадина? Да, ещё какая. А вы за моё обучение платили? Нет? А с долгами расплатиться поможете? Тоже нет? Тогда чего вы ждёте от меня? Я и так делаю куда больше, чем должна по контракту.

Погода хмурилась, но в облаках наметились просветы, и я подумала, что хорошо бы нам добраться до Волчьей Пущи раньше, чем ветер окончательно разгонит хмарь и солнце примется жарить с новой силой. Пока что было в меру прохладно, а дождями прибило пыль на дороге, и ещё народ, ездивший туда-сюда, накатал ту насыпь из щебня в логу с дивным названием Жабий: она осела и выровнялась, на ней уже почти не трясло — поездка вышла даже приятной. Следовало бы поблагодарить Меллера, что отправил меня проветриться, а то я как засела в серпентовском подвале, так не сразу заметила даже перемену погоды.

Вместо так до сих пор и не сшитой котты я надела поверх платья вязаную фуфайку, полученную за лёд в очередном погребе. Она была мешковатой, но удобной, мягкой и тёплой, а что выглядела по-деревенски, так и я не в графский дворец ехала. А вот сира Аларика, для которой поездка в замок была, похоже, нешуточным событием, накинула узорчатую шаль, связанную из мануфактурской крашеной пряжи (я даже подумала, что на грядущую осень и зиму надо будет заказать себе такую же). Правила лошадью Аларика привычно, не задумываясь, едва замечая вообще, что у неё вожжи в руках, да и ручки у неё были — иная горничная только презрительно фыркнула бы над благородной сеньорой с мозолями и обломанными ногтями, из-под которых никакая щётка не могла вычистить огородную грязь полностью. Что тут скажешь? Приграничье. Женщины сами ведут хозяйство, не надеясь на управителей, а мужчины сами защищают своих людей и даже нелюдей — всё так же, как и два-три века назад. Но раз сюда сунули носы Ферры и Меллеры, ненадолго же этой старой доброй идиллии хватит. И я даже не знаю, хорошо это или плохо. То есть знаю, что достанет и того, и другого. Но будет ли следующий барон Волчьей Пущи так беспокоиться о своей земле и тех, кто на ней живёт, как его отец, дед и далее вглубь десятилетий?

Впрочем, сира Аларика не дала мне удариться в сплошную философию. Длинные уши и языки служанок остались в Вязах, егеря ехали впереди и позади, даже сир Ламберт нам своё общество не навязывал (чтобы не слушать нашу трескотню, полагаю). Так что болтать мы могли без оглядки на общественное мнение, и Аларика, смущённо хихикая, спросила, сама ли я кроила свои… своё бельё? Когда стояла жара, гораздо приятнее, наверное, было ходить с почти голыми ногами под платьем, чем в панталонах ниже колена длиной.

— Да что вы, моих талантов в шитье только и хватает, чтобы заплатку поставить, — честно сказала я. — Белошвейке я всё заказывала, пока лечилась. Она была в ужасе, честно сказать, — усмехнувшись, прибавила я. — Разве порядочные женщины такое носят? Пришлось сказать, что я маг. Госпожа Констанс с умным видом ответила на это «А-а, понятно» и больше не пыталась меня отговаривать от такого непотребства.

— Эммет случайно увидел, как это… непотребство сушится на заднем дворе после стирки, — хихикнула Аларика. — Вид у него был, как у кота перед кувшином сливок — вот бы добраться. Я потому и спросила про выкройку. Забавно же было бы, если б он меня увидел в таком.

— Сира Аларика, — шутливо упрекнула я расшалившуюся спутницу, — вы же приличная замужняя дама из хорошей семьи. Разве можно вам надевать такую мерзость, как у заезжей ведьмы?

— Можно, — отмахнулась она, — сплетней больше, сплетней меньше… Вам говорили уже, что я чуть не умерла при родах? Я в последний месяц всех извела своими страхами, чуть ли не надгробие себе уже заказать готовилась. А когда пришла в себя после тех ужасных капель, которые мне госпожа Каттен споила, подумала, что на этом надгробии следовало бы написать: «Вот лежит трусливая дура, которой мнение завистливой соседки было важнее собственного». — Мне показалось, что тут она повторила чьи-то (не той ли же Каттен?) слова. Слишком уж прозвучало непохоже на её обычную речь. — Ну, я и решила, — с заметным ожесточением продолжила Аларика, — буду жить так, чтобы совсем-то, конечно, шлюхой и пьяницей не прослыть, но и оглядываться на каждую брехливую сучку тоже не стану. Как же я вам, чародейкам, завидую! — вырвалось у неё.

— Нашей свободе? — невесело усмехнулась я. — Наша свобода, сира Аларика — это свобода бездомной шавки. Крупным, сильным и наглым можно обойтись и без дома. Мелким вроде меня приходится побегать, на кого-то порычать, перед кем-то повилять хвостом, чтобы просто-напросто не сдохнуть с голоду.

— С вашими-то умениями? — недоверчиво спросила Аларика. — Ну, это постараться надо. Сдохнуть с голоду — постараться, — объяснила она.

— С моими умениями надо искать миску с овсянкой, а к ней хорошую, прочную цепь, — возразила я.

— А вам не хочется, — как-то очень уж понимающе даже не спросила, а просто договорила Аларика за меня. — Знаете, был тут у нас три… или уже четыре? В общем, три-четыре года назад случился у нас тут ужасный скандал.

— От кондитера сбежала жена, — кивнула я. — И не с другим мужиком сбежала, а просто от законного супруга. К тому же почти непьющего, спокойного, работящего и вообще со всех сторон положительного.

— Да, — подтвердила Аларика. — И как уж тут у нас бедную женщину полоскали! Её там, в Империи, наверное, икота мучила непрерывная. А я слушала и думала, вот и правильно, вот и молодец. Хоть кому-то духу хватило своей жизнью распорядиться по своей воле.

— Магистру алхимии по фамилии Серпент своей жизнью распоряжаться легко, — вздохнула я. — Особенно, пока живы дед и бабка. А мой дед, пошлите ему боги удачного перерождения, выдал мне разрешение учиться чему сама пожелаю и денег ровно на минимальный курс в академии. После чего выставил меня, ведьму-ублюдка, из замка и возвращаться… не советовал. Я не в претензии, конечно, — соврала я. — И он, и отец сделали для меня гораздо больше, чем должны были. Просто вот это чувство, что ты совсем одна, и если что, рассчитывать можешь только на себя, хоть и зовёшься сирой Вероникой из Засолья… Ну да, очень помогает пробиваться в жизни, — вымученно усмехнулась я. — Сама не заработаешь, никто не накормит.

— А ваша матушка как же?

— Она пропала, когда мне было одиннадцать. Ушла на болота за какой-то редкой травой и не вернулась.

Сира Аларика жалостливо охнула, но я смолчала. Запрещённое на западе, однако вполне практикуемое на востоке гадание по крови уверенно показывало, что моя мать жива. Гадала я не сама, если что — заплатила бодрому толстенькому дедуле с маслеными глазками. Он мне даже предлагал воспользоваться той же моей кровью для точного поиска, но я отказалась. Зачем? Я десять лет представляла себе всякие ужасы: в трясину затянуло, волки загрызли, бандиты изнасиловали и убили… Ну да, не всем же бандитам хватает ума понять, что живая травница гораздо полезнее мёртвой. С другой стороны, держать в плену травницу — а что ей стоит под видом отвара от лихорадки напоить главаря сонным зельем? Или вообще всю банду перетравить?.. В общем, я узнала, что мать жива, и успокоилась. Что она не питает ко мне пылкой самоотверженной любви, я лет с пяти знала, а чувствовала, наверное, с самого зачатия. Но она меня вырастила, научила всему, что я способна была усвоить к одиннадцати годам, а отца она тихо ненавидела и устала от него безмерно. Думаю, от него мать в конце концов и сбежала, когда пристроила меня ученицей к целительнице. Надеюсь, на новом месте она устроилась лучше, чем в Засолье.

Но Аларике я, разумеется, ничего такого рассказывать не собиралась. Это мои дела, и больше никого они не касаются.

Когда мы уже подъезжали к Волчьей Пуще, я окликнула сира Ламберта и спросила, обязательно ли нам останавливаться в замке? Честное слово, в трактире я себя чувствовала гораздо свободнее и комфортнее. Сира Аларика чуть помялась, но тоже сказала, что не хочет никого стеснять и вообще доставлять людям лишние хлопоты. Сир Ламберт глянул на нас удивлённо, но ответил, что если у нас деньги лишние, то мы, понятно, можем спустить их как угодно — хоть каморку в трактире снять, хоть в кости проиграть. Сира Аларика отдала одну корзинку кому-то из егерей, и мы с нею свернули в ворота единственного в городке и потому до сих пор безымянного трактира.

Там мы с нею сняли одну комнату на двоих, и я сразу сообщила усатому хозяину, что менять тюфяк на шкуры больше нет необходимости. Он наставительно высказался в духе «я же говорил, что сударыня Каттен даже мёртвого поднимет», а я не стала поправлять его, что поднимают мёртвых исключительно некроманты, но никак не целители. Комнату нам сдали ту же самую, где я жила, когда приехала сюда. Аларика только тихонько вздохнула, глядя на одну кровать, но на отдельную комнату у неё денег точно не было. Я засомневалась даже, сможет ли она заплатить половину за эту. Ну да Девятеро с нею, не разорюсь, если сама заплачу. Портить отношения с помощницей сиры Катрионы из-за нескольких монет совсем мне не хотелось.

Мы с нею умылись, отряхнулись от дорожной пыли, неплохо пообедали, часок после этого обеда отдохнули и отправились в замок. И разумеется, по дороге зашли в храм. Она вручила той самой надутой жрице в атласной ризе корзину с овощами и зеленью, а я просто положила монетку в чашу перед статуей Сот. Я бы вообще в часовню Сот лучше сходила помолиться и сделать пожертвование, но сира Катриона старалась со здешним гадючником не ссориться и без конца отправляла жрицам подарочки вроде нынешнего. Да уж, озолотишься тут, торгуя зеленью: барону корзинку, жрицам корзинку…, а теплица-то — десяток шагов в длину. Только-только самим остаётся зелени, чтобы в суп покрошить.

Аларика, видимо, думала так же, потому что выйдя из храма, проворчала себе под нос что-то про одного с лопатой и с ложками — десяток. Я прижала палец к губам, она кивнула, вздохнув.

— Я вас отведу прямо к Отто, — сказала она. — Вы, наверное, в замке заблудитесь одна. Сдам вас ему на руки, а потом пойду к сире Луизе. Вы на ужин в замке останетесь?

— Всеми силами постараюсь отвертеться, — усмехнулась я. — Лучше зайду к сударю Брауну и куплю у него маковых медовиков. Эх, надо было у Каспара бутылку ягодного вина попросить с собой! Мы бы с вами заперлись в комнате и устроили кутёж. Ну, раз не сообразила, делать нечего, придётся чай кипрейный пить.

— Так у хозяина трактира должна же быть выпивка, — возразила Аларика. — Напиваться не будем, но бутылочку наливки на двоих можно же взять?

Так, строя самые приятные планы на вечер, мы и дошли до замка.

Глава одиннадцатая, в которой говорится о бессмысленности планирования

Ну, планы на то и планы, чтобы рушиться с треском: сира Луиза, оказавшаяся супругой младшего баронского сына, перехватила нас ещё во дворе. Окатила меня, словно колодезной водой, неприязненным взглядом, но всё же поздоровалась, хоть и сквозь зубы, а Аларику ухватила под локоток и утащила с собой. Та только и успела, что оглянуться с виноватым видом. Будто я в замке обыкновенного западного барона заблужусь, сяду в уголке и потерянно заплачу. Угу, это после учёбы-то в чужой стране, где на тебя смотрят как на забавное насекомое в лучшем случае.

Я просто двинулась, никого ни о чём не спрашивая, в библиотеку. Или барон находится там и сам пошлёт за своим придворным чародеем; или ему доложат, что явилась вязовская ведьма и ждёт его милость. Я в любом случае бродить по замку, расспрашивая прислугу, не собираюсь: это я сиру Генриху нужна, а не Отто — мне. С какой радости я буду его искать?

Барона в библиотеке не оказалось, но выгнать меня оттуда никто не решился. Я, помня о невеликих богатствах Волчьей Пущи, не стала зажигать свечи, а вместо этого запустила целый рой мелких светляков и принялась рыться на книжных полках. Но только успела выбрать себе «Наблюдения о некоторых особенностях использования грозовых заклинаний в засушливых местностях», как стремительным шагом вошёл сир Генрих.

— Добрый день, сира Вероника, — сказал он, и я, подавив вздох, поставила книгу на место: я рассчитывала хотя бы бегло просмотреть её, но увы, посидеть с полчасика, ожидая кого-нибудь из хозяев, не вышло. — Как ваше здоровье?

— Благодарю вас, сир, терпимо.

Он усмехнулся.

— Кто ведь что считает терпимым, сира. Я послал за целительницей, чтобы осмотрела вас лишний раз. Она должна скоро подойти.

И не сказать ведь, что в осмотре целителя я совершенно не нуждалась, но меня опять покоробила манера сира Генриха распоряжаться людьми, не спрашивая их мнения на этот счёт.

— А Отто? — холодновато спросила я. Впрочем, я даже не надеялась на то, что будущего барона можно пронять такой ерундой.

Он не успел ответить, потому что в библиотеку влетела чем-то очень недовольная Фелиция Каттен. Судя по тому, что одета она была по-дорожному, её наверняка перехватили в последний момент, чтобы послать сюда. Она едва поздоровалась и тут же развернула меня носом к стеллажам. От очередного диагностического заклинания я опять передёрнулась, и Каттен хмыкнула:

— Всего четвёртый или пятый раз в жизни встречаю настолько острую чувствительность к чужой магии, и все не в меру чувствительные — женщины… Ну что я могу сказать, сира Вероника? Неплохо, если учитывать, в каком состоянии вы сюда приехали. Но вообще-то, Генрих, — как-то слишком уж по-свойски обратилась она к наследнику баронства, — не стоит дёргать девушку лишний раз. Мог бы и сам отвезти ей свой булыжник.

— Я всё равно собиралась в лавку к Каасу, — справедливости ради возразила я, немного нервно поправляя фуфайку, которую целительница бесцеремонно сдёрнула с плеч, открывая мою многострадальную спину. Видимо, она хотела оценить мою осанку, потому что толстая шерсть так же мало мешает заклинаниям, как и тонкое полотно, и раздевать пациента для диагностики магу-целителю нет никакой нужды. — Надо купить кое-что.

— К Каасу, — только и вздохнула Каттен. — В общем, ничего страшного, но я вам всё-таки советую поберечься и не трястись без нужды по нашим дорогам. Всё, Генрих, я уехала в Моховое. Не могу сказать, когда вернусь.

— Да, конечно, — довольно рассеянно отозвался сир Генрих, с непонятным выражением разглядывая меня.

Я опять поправила одежду и вопросительно посмотрела на него.

— Я слышал, вы почти полторы недели провели за экспериментами в серпентовском подвале, — сказал он. — А до этого несколько дней рассчитывали какую-то головоломную штуку для гномов. Вот уж правда, что вы делаете в Гильдии наёмников, сира?

— Зарабатываю деньги, — огрызнулась я. Ну вот терпеть не могу, когда лезут в мои дела. — У меня долгов на пять лет вперёд… было бы, если б я была здорова. А поскольку я понятия не имею, когда снова смогу нормально зарабатывать, то выплата долгов может растянуться на все пятнадцать.

— Вам Меллер плохо заплатит за этот год?

— Сир Генрих, — изо всех сил терпеливо и вежливо сказала я, — мой контракт — дело исключительно моё и нанимателя. Ещё раз напоминаю вам, что мне вы не сюзерен и никаких прав на меня у вас нет совершенно. Но раз уж вам это не даёт покоя, хорошо, я скажу: я боевой маг Гильдии наёмников, и за этот контракт я взялась исключительно потому, что здоровье не позволяет мне выполнять обычную работу мага-наёмника. Если мне не удастся восстановиться, вот тогда я подумаю о карьере ремесленника. Но пока что из оговорённого контрактом года прошёл неполный месяц, и я не строю никаких планов. Думать о будущем я начну весной следующего года.

— То есть, — уточнил сир Генрих, — мотаться по белу свету, спать в грязных трактирах, есть всякую дрянь и вообще быть бродяжкой с гильдейским жетоном, по-вашему, лучше, чем осесть на одном месте и заниматься… ну, не знаю. Исследованиями — может, слишком громко сказано. Но хотя бы иметь всегда под рукой библиотеку и мастера-алхимика — разве плохо?

— Неплохо, — кивнула я. Но прежде чем сир Генрих сказал бы что-то вроде: «А я о чём говорю?» — я прибавила: — Вот только я предпочитаю иметь в качестве условного хозяина гильдию, которой нужны всего лишь пятая часть моего заработка и моё законопослушное поведение. А не сюзерена, который, не спрашивая моего согласия, тащит ко мне целителя. И не нанимателя, который так же, не интересуясь моим мнением, требует бумажки от нотариуса, чтобы получить от моего имени патент на мою разработку. Сир Генрих, я не люблю людей, которые лучше меня знают, что нужно для моего счастья. Я, представьте себе, сама могу решить, как мне жить и что делать.

— Даже если они и правда знают, что лучше?

— Вы это серьёзно? — я изобразила одну из лучших улыбочек преподавательницы рунной магии. — Вы, мужчина без всяких магических способностей, лучше знаете, что нужно магессе? А вы хотя бы знаете, что нужно для счастья вашей супруге? Пойдёмте спросим её, а? И если она скажет, что вы понимаете её с полуслова, я торжественно пообещаю слушаться вас беспрекословно весь этот год. Как вам? — я по-детски протянула ему мизинец, но сир Генрих, ясное дело, отмахнулся.

— Да ну вас, — буркнул он, и я только фыркнула. Да, дорогой, я знаю, куда бить, и не гнушаюсь подлыми ударами по больным местам. Было бы у тебя всё хорошо с женой, не мотался бы ты без конца к кондитеру, с которым даже не спишь. А туда же, лучше меня он знает, что мне нужно! Жене хоть раз доставь удовольствие, тогда и поговорим.

На наше с будущим бароном счастье, избавляя нас от необходимости продолжать неприятный разговор, явился Отто. В руке он нёс очень красивую штуковину из молочного опала, похожую на яйцо с сильно заострённым концом, и я похвалила себя за расчёты, сделанные для хрустального шара. Ну, в самом деле, недорогой прозрачный или полупрозрачный камень — это что? Правильно, что-то из кварцев, а стекло довольно близко к ним по свойствам. Кое-что нужно будет пересчитать с учётом структуры камня, но это недолго и несложно. Из сумки, брошенной в кресло, чтобы не мешала выбирать книгу, я достала нужный конспект, попросила у сира Генриха разрешения воспользоваться бумагой и пером, нашла в той же сумке листок с расчётами для хрустального шара и села вносить исправления. Отто заинтересованно подсел ко мне, уточняя то и это; сир Генрих помялся рядом, потом его куда-то позвали, и мы остались вдвоём.

С формулой Отто разобрался вроде бы легко и даже сказал, что кое-какие справочники у его наставницы точно были. Просто, не умея делать такие вычисления, он толком не знает, что именно полезного для зачарователя есть в библиотеке. Дочери сиры Фриды, забирая наследство, практически ничего не взяли из книг, сказал Отто. Собственно, они и на подаренные ученику накопители и амулеты не претендовали. Забрали только кое-что из личных вещей сиры Фриды на память и увезли младших учеников. Пошлите им Девятеро за это здоровья и долгих лет жизни: без библиотеки ему бы тяжко пришлось, а без накопителей он бы разок-другой мог просто не выжить. Я только вздохнула. Накопители мне самой не помешали бы, но опять же всё упиралось в деньги — в общем-то, не такие и большие, но для меня, с моими долгами, существенные. Может быть, Дромару надо ещё что-нибудь зачаровать? Такой же фонарь из хрустального шара или опалового яйца, а? А мне бы взамен смастерили простое дешёвенькое ожерельице из агата или яшмы? Я же не прошу драгоценных камней, меня и поделочные устроят…

Я помечтала немного об ожерелье, кольцах и серьгах с бледно-голубой, в цвет глаз, яшмой, потом вздохнула и приказала себе не отвлекаться. Закончила расчёты, расстелила на столе «скатерть» и достала из сумки коробку свечей.

— Вот, смотрите, — сказала я, — базовая формула предполагает, что чары будут работать некоторое определённое время — от нескольких секунд до бесконечности. Под бесконечностью я понимаю «пока хватит магической энергии», разумеется, — уточнила я, и Отто понятливо кивнул. — Но чтобы тот, кто станет пользоваться зачарованной вещью, мог сам активировать заклинание или, наоборот, отменить его, нам нужен второй аркан, и поток для него пойдёт вот через эти точки, — я расставила дополнительные свечи на пересечениях силовых линий, Отто напряжённо следил за мной.

— Понятно, — сказал он после небольшой заминки. — То есть, — с нервным, неловким смешком поправился он, — кажется понятным, пока я слежу за вами, но наверняка я забуду половину, едва вы уедете. Если вам не трудно, продиктуете мне потом порядок действий? И я даже, пожалуй, зарисую пошагово, что и куда, с подробными пояснениями.

— У вас нет готовой схемы?

— Нет, сира Фрида очень редко занималась зачарованием. Я несколько раз чертил сетку, но она была совсем простой. Я, на вашу глядя, даже не сразу сообразил, что там к чему.

Досаду он тщательно старался скрыть, но она упорно лезла из каждого слова и каждого движения лицевых мышц. Что учила его женщина — куда ни шло. Сира Фрида, как ни крути, была магистром недоброй славы Ковена Боевых магов, а стало быть, магом умелым и очень, очень сильным, иначе бы её даже до вступительных испытаний не допустили. Но я-то выкладывалась до мигрени, всего только проморозив какой-нибудь несчастный подвал размером чуть побольше трактирного погреба. И была моложе Отто. Ненамного, но тем не менее. Однако при этом знала и умела гораздо больше, чем он. Словом, придворный маг сеньоров Волчьей Пущи чувствовал себя уязвлённым, но к чести его, чувств своих старался не демонстрировать. Он может, ясное дело, при случае подгадить по мелочи, да я-то барону никто, я на Меллера работаю, так что делить нам с Отто нечего. А гадостей за моей спиной с самого моего рождения говорилось столько, что лишняя сплетня-другая ничего не изменит.

— Теперь кладём камень в центр, — распорядилась я, и Отто послушно пристроил опал в середине сетки. — И зажигаем свечи в обычном порядке.

— От центра к краям по спирали? — уточнил Отто, и я кивнула:

— По часовой стрелке, да.

Красоваться передо мной, зажигая свечи небрежным щелчком, такой же слабенький, как я, стихийник не стал. Зажёг одну свечу, от неё — остальные, подождал, чтобы они уверенно, ровно замерцали, и прочёл заклинание. Голос ему Ледышка поставила неплохо, читал он чётко и внятно, ни разу не сбившись и не запнувшись… Впрочем, если бы он хоть раз сбился, кастуя свои молнии в схватке с орками, продолжавшими время от времени форсировать Гремучую, он бы сейчас вряд ли учился зачаровывать магические светильники.

У него голос даже не дрогнул, когда дверь в библиотеку без стука распахнулась и к нам ворвался младший сын барона. Отто спокойно закончил катрен и только после этого чуть склонил голову:

— Добрый день, сир Кристиан.

— Добрый, — отозвался тот разочарованно. — Я опоздал, да?

— Вы как раз вовремя, сир, — возразила я, подавая ему заметно нагревшийся камень. — Скажите Lux.

— Я хотел посмотреть, как вы накладываете чары, — сказал он недовольно. — Ну да что теперь… Люкс! Ох ты!.. — Он резко выдохнул, уставившись на сгусток молочного света в своих ладонях, и лицо у него стало совсем детским, исполненным чистого восторга перед сбывшейся сказкой. Как у сиры Аларики, подумала я. И кажется, сейчас будут те же проблемы, что у неё.

— А теперь Umbra.

Нет, он с готовностью повторил, и опаловое «яйцо» погасло.

— Отто, — восторженно и в то же время деловито (не знаю, как у него это совмещалось) приказал он, — запомни хорошенько, как это делается.

— Я запишу, сир Кристиан, — заверил тот.

— Вот-вот, запиши подробно, ещё понадобится. А вы, сира Вероника… — он повернулся ко мне и чуть замялся.

— Мне платит Гилберт Меллер, сир, — я пожала плечами и принялась отдирать свечки со «скатерти».

— Знаю, я не то хотел сказать.

Я, вопросительно заломив бровь, повернулась к нему. Ну да, смутился он, как же!

— Что вы будете делать, когда ваш контракт закончится? — спросил он.

— Звучит словно «Давайте встретимся в полдень солнечника на ратушной площади», — фыркнула я.

Сир Кристиан рассмеялся.

— Ну да, примерно это я и хотел сказать. Я бы сразу колечко предложил, но не хочу оказаться на месте братца, когда ему заезжая алхимичка отказала этак походя, даже не задумываясь. Генрих у нас умный, терпеливый, осмотрительный и практичный. Я действовать в духе: «Не вышло с женой, сцапаем мужа», — не умею. Так что с кольцами пока подожду. — Он смотрел на меня в упор. Думал, я засмущаюсь и отведу глазки, что ли?

— Ждите, — великодушно дозволила я. — А завершив контракт, я поеду в Горячий Камень, сир Кристиан, никаких секретов. Мы с напарником договорились, что если я поправлюсь, мы снова будет работать вместе.

— А если не поправитесь?

— Стану шаманкой в его клане, — усмехнулась я. Потом сообразила, что в Волчьей Пуще такими вещами шутить не стоит, и уже серьёзно ответила: — Господин Меллер говорил мне о трёхгорских мясниках Варгах, которые целенаправленно разыскивают морозных магов. Контракты с посредничеством моей гильдии можно заключать и на три года, и на пять. Посмотрим, на какой срок согласится мой напарник.

— А гильдия тут при чём? — не понял сир Кристиан. — Зачем вам отдавать ей пятую часть заработанного?

— А вы предлагаете заключить с Варгом договор напрямую? — удивилась я. — И чуть что, бодаться в суде со сказочно богатым дельцом, не имея за спиной никого и ничего? Нет, сир Кристиан, я не сира Фрида, у меня нет ни братьев-богатых владетелей из благополучного Семиречья, ни бывшего любовника-маркиза, ни членства в Ковене. Без жетона Гильдии наёмников меня, как муху, прихлопнут, смахнут тряпкой со стола и не вспомнят, что была такая. А за свою законную пятую часть гильдия не то что мясника — любого графа загрызёт.

— Если Гилберт не врал, — усмехнулся сир Кристиан, — с Гильдией наёмников поостерёгся бодаться даже король Приболотья. Алексу Меллеру по прозванию Шторм он, правда, так и не заплатил, зато даровал ему титул и земли вдоль Ивицы.

— Не врал, — подтвердил Отто. — Мне сира Фрида рассказывала об этом. Давненько уже, задолго до брака сиры Катрионы. Но с колечком — это неважная идея, сир Кристиан.

Тот нахмурился.

— Это почему ещё? — недовольно спросил он.

— Потому что ваша супруга даже к Гилберту Меллеру вас ревнует, — бестрепетно глядя ему в лицо, сказал Отто. — А сколько и какой грязи выльется на вашу фаворитку-магессу, я даже представить боюсь. Вы в самом деле хотите подвести сиру Веронику под обвинение в том, что она магией подчинила вас в корыстных целях?

Сир Кристиан помрачнел, а мне даже неловко стало за свои мысли об Отто. Парень не только не подгадил, а наоборот, ещё и вступился за меня. Надо будет помочь ему разобраться с расчётами. И удобную, подробную, но не перегруженную, как моя, схему расчертить. Барон его, очевидно, ценит и вряд ли станет как-то наказывать за дерзость, однако всё равно не каждый стал бы вмешиваться в какую угодно некрасивую ситуацию, пока она лично его не касается.

— … Да послали служанку к Брауну за выпечкой и потребовали молока прямо в библиотеку, — ответила я Аларике, без сил падая в кресло. — На ужин оба не пошли: чертили, считали, писали… поругались, помирились, договорились, что Отто будет ко мне приезжать, если чего-то не поймёт.

— Отто хороший парень, — заверила меня сира Аларика. — Эммет говорил, что когда орки штурмовали стену у Нижних Бродов и переправу выше по течению, его отряду без Отто солоно бы пришлось. Там у орков шаман был с двумя учениками, без чародея егерям то ли удалось бы их завалить, то ли нет. Он храбрый и честный — Отто, я имею в виду. А что нос задрал, когда сира Фрида взялась его учить… ну, я бы и сама, наверное, свысока на родню поглядывать стала: я могу, а вы нет.

— А у вас есть небольшой магический дар, — сказала я, решив не развивать тему мажеского высокомерия. Очень уж там всё… непросто. — Вы им неосознанно пользуетесь, когда что-то выращиваете. Дриадской крови, что ли, чуть-чуть перепало? Магию Листа обычно несёт кровь эльфов или их родичей.

Я опасалась, что она оскорбится, но она легко кивнула:

— В здешних-то краях? Запросто. Когда Ульфрик Одноглазый сюда пришёл со своими людьми чуть не пятьсот лет назад, женщин с собой они, наверное, немного привели. — Она помолчала, потом с непонятной надеждой в голосе (в смысле, я не поняла, на какой именно ответ она надеется) спросила: — Мы завтра уже обратно поедем? Или вам надо отдохнуть денёк?

— Вы торопитесь обратно?

— Да нет, я бы тётку навестила и вообще…

— Тогда надо будет послать прямо с утра кого-нибудь в замок. Передать Отто записку, что я к Каасу зайду, а потом буду в полном его распоряжении.

— Он вам нравится?

— Как собеседник, как человек… — я заставила себя подняться и подойти к кровати. — Простите, сира Аларика, но коржики в меня сегодня точно больше не полезут, а пить мне нельзя. Я зелье восстановления магии приняла, а на него выпивка очень плохо ложится.

— Да ладно, — отмахнулась она. — Я тоже пить сегодня не хочу. А то напьюсь и буду вам на жизнь жаловаться, а я не люблю. Устала тоже, — пожаловалась она, хоть и не любила. — Полдня дурочку из себя строила, чтобы сира Луиза отвязалась со своим длинным носом. Ну вот всё-то ей надо знать! Нарочно себе такое же исподнее, как у вас, сошью, — злобно фыркнула Аларика, — чтобы таким же длинноносым было обо что языки почесать.

— Ей мои брэ так интересны?

— И это, и правда ли вы кухарку сиры Катрионы к полу приморозили, а ещё что гном вас обхаживает — не иначе, хочет к себе под землю зазвать.

— Гном? — развеселилась я. — Вот кого у меня пока что не было, так это гномов. Надо исправляться, пожалуй.

— Вы так не шутите, — неожиданно серьёзно упрекнула меня Аларика. — Дошутитесь ведь.

— Хорошо, — покладисто согласилась я. — Не буду шутить.

А сама подумала, что для гнома связаться не просто с человечкой, а ещё и ведьмой к тому же — это вам не в нарды с маршалом играть и даже не стихи читать. Впору сразу уходить из Дома. И из собственного дома тоже, не только из клана. Очень сомневаюсь, что гномы способны на такие подвиги во имя любви. Разве что любовь будет не столько к самой человечке, сколько к возможностям, которые такая связь откроет. Но это точно не про слабенькую стихийницу вроде меня.

Глава двенадцатая, в которой героиня заводит новые знакомства и укрепляет уже завязавшиеся

Ну, какая же нормальная женщина отпустит свою добрую знакомую одну за тряпками? Ясное дело, Аларика пошла со мной к Каасу и принялась измываться над мужиком, перерыв весь его товар в поисках мифической именно мне подходящей ткани. К её разочарованию, я взяла два отреза обыкновенной бязи, недорогой, немаркой и вообще практичной, да штуку бельевого полотна — а вот на нём, наоборот, экономить не стала, выбрала самое тонкое и гладкое. Однако ни кружева, ни хотя бы шитьё не купила, к великому разочарованию лавочника.

Ещё я купила сукно и подкладку для куртки и тёплой юбки: с моими швейными талантами я как раз к осени управлюсь. Плащ из «рыбьей кожи», не новый, но ещё вполне пригодный для прогулок и поездок под дождём, висел в моей каморке, расправляясь после сака, в котором долго пролежал плотно свёрнутым. А вот зимний плащ и меховые сапоги надо было заказывать новые, потому что старые после приключений на перевале пришлось выкинуть. В смысле, отдать сиделке в лечебнице, чтобы в часовню отнесла, что ли. Кто-нибудь шьёт здесь приличную обувь? Я спросила Кааса, и он с такой охотой объяснил мне, где искать местного сапожника, словно тот был его родным братом. Впрочем, не удивлюсь, если они либо состоят в родстве хотя бы через жён, либо ведут какие-то совместные дела.

Словом, я рассчиталась, заметно облегчив кошелёк, и попросила торговца послать кого-нибудь, чтобы отнёс покупки в трактир: лавочка располагалась гораздо ближе к замку, чем к трактиру, и возвращаться мне было лень. Каас обещал, что отправит внука, когда тот закончит с работой по дому («Вам ведь не очень срочно, вашмилсть?» — «Нет, до завтрашнего утра мне этот куль точно не понадобится»). Мы с Аларикой, безнадёжно вздыхавшей над цветным шитьём, собрались уходить, но нас перехватили.

— Сира Аларика, добрый день. Добрый день, сира… Вероника, да?

Я кивнула, удивляясь тому, что кто-то в Волчьей Пуще меня до сих пор не знает. Мне казалось, всему баронству уже известно, какое на мне бельё надето, не то что как я выгляжу. Или это был такой намёк, что мы друг другу не представлены? Аларика, видимо, так и поняла.

— Здравствуй, Бран, — приветливо ответила она. — Сира Вероника, это Бран, ученик целителя.

— Очень приятно, — вежливо отозвалась я, стараясь удержаться от улыбки. Это кто же из родителей так пошутил, дав рыжему парню имя Бран? Волосы Фелиции Каттен были скорее медными, чем действительно рыжими, а вот её ученика солнце просто взасос целовало, оставив на скулах и носу россыпи веснушек. — Просто Бран?

— Ну да, — он усмехнулся, кажется, неосознанно копируя мимику наставницы, хотя до её котейшества Брану было как до луны пешком. — Внук травницы, какая уж тут фамилия? Вот милостью Сот сдам хотя бы на магистра первой ступени, тогда и возьму какое-нибудь официальное прозвище.

Поскольку он — явно в подражание наставнице — отрастил хвостище почти до лопаток, прозвище мне на ум приходило только одно. А как ещё назвать парня с роскошным рыжим хвостом? Хотя… с его глазами Смарагд или Хризолит тоже было бы неплохо. Или не такое пафосное Виридис. Ладно, моего совета никто не спрашивал. Бран, я думаю, и сам разберётся. А он сказал, обращаясь к Аларике:

— Сира, вы как-то обмолвились про горноцвет. У бабушки есть семена, но уже старые, не знаю, взойдут ли.

Он вытащил из кармана куртки маленький фунтик, свёрнутый из клочка грубой серой бумаги. Аларика прямо-таки выхватила его у Брана, сунула нос внутрь и уверенно сказала:

— Взойдут. Что с меня? — Судя по её тону, предполагалось, что тот скажет: «Да ничего, это же так, ерунда». Он однако ответил:

— Черенок-другой каменевки. — И уточнил: — Голубой.

Лицо Аларики из разочарованного стало прямо-таки расстроенным. Видимо, эта каменевка была дрянью капризной и дорогой. Мне даже показалось, что Аларика вернёт семена, за которые запрашивают слишком много (или именно столько, сколько они и стоят?). Но она не стала портить отношения с каким-никаким лекарем.

— Ну, хорошо, — недовольно сказала она и сунула фунтик в бисерный кошелёк на поясе. — Два черенка голубой каменевки осенью.

Бран кивнул, мы попрощались, Аларика направилась к своей тётке, а я — в замок. Впрочем, до перекрёстка мы шли вместе, и она спросила:

— Как он вам? — Если она и сердилась на кого-то, то определённо не на самого Брана, а на его ушлую бабку.

— Очень приятный молодой человек, — охотно ответила я, и Аларика только головой покрутила. Ну да, опять я легко и свободно, без всякого стыдливого трепета признаю, что мужчина мне нравится. А стало быть, именно как мужчина он меня не заинтересовал совершенно. Видимо, с точки зрения приличной замужней дамы, я себя вела очень странно: знакомилась с молодыми и не очень мужчинами напропалую — и при этом никого из них даже мысленно себе в партнёры не примеряла. Я порой сама себе удивлялась, оставаясь равнодушной в этом смысле к вполне симпатичным молодым людям и не людям. То есть удивляться, ясное дело, было нечему после того, как я едва не осталась калекой. Тело, видимо, не желало никаких дополнительных нагрузок. Но этак мне скоро придётся просить у Серпента бальзам от головных и иных болей, потому что мой вынужденный целибат начинал заметно портить мне характер, это я и сама признавала. Вон я уже на баронских сыновей порыкиваю, хотя обычно стараюсь с вышестоящими не ссориться без крайней на то нужды.

— Ну, Бран не совсем человек, — будучи всё ещё не в духе, заметила Аларика. — Его бабка родила сына от охотника из дриадских полукровок.

— Да, я заметила, что у него и уши, и глаза не вполне человеческие, — подтвердила я. Уши у Брана, правда, были не настолько заострёнными, как у той же Ренаты, а вот глаза смотрелись чистейшими хризолитами. Колдун — не колдун, остроухий — не остроухий, но девицам наверняка его веснушки и огненные волосы никакого отвращения не внушали. Разве что беречься им следовало понадёжнее, чтобы от будущих супругов, почти сплошь сероглазых шатенов, не рожать ярко-рыжих детей с колдовскими зелёными глазищами. Ну так, я думаю, Каттен первым делом объяснила ученику, как не влипать в такие неприятности. — Магический дар, — сказала я, не касаясь благодатной темы поголовного распутства магов, — видимо, с дриадской кровью и перешёл к парню, хотя обычно травницы его дочерям передают.

— У Руты нет дочерей, — то ли возразила, то ли просто сообщила мне Аларика. — И за Драго пошла только такая же дриадская четвертушка: и остроухий, и ведьмин сын — погулять ладно, но замуж за такого кто пойдёт?

— А эта Рута ведьма?

— Да вроде бы нет на самом-то деле, — чуть помолчав, ответила Аларика. — Просто сами же знаете, как к травницам относятся, хоть ведьмы они, хоть просто знахарки. Как прижмёт, так и побежали кланяться, а пока всё хорошо, столько гадостей за спиной наговорят… У нас такого не бывало, но я слышала, будто кое-где могли и дом сжечь, и не с хозяйкой ли вместе. То лечила плохо, то роды не так приняла, то приворотное зелье будто бы сварила кому-то. Да кому я рассказываю? — Я с кривоватой усмешкой покивала. Действительно, кому она рассказывает? Я ещё не такого могла бы рассказать. Что матушка моя баронского племянника приворожила, это всё Засолье знало совершенно точно. Что всей корысти ей было от такого любовника — благодарные пациенты шипели исключительно у неё за спиной, а не в глаза, так про это никто знать не хотел. — Рута, когда сын подрос и стал с отцом на охоту ходить, вообще на заставу у Нижних Бродов перебралась, — продолжала меж тем Аларика. — Туда бы уж никто недовольный сунуться не посмел: и егеря за переправой присматривали, а им без травницы никуда, и братья барона по очереди приезжали.

Я опять покивала. И подумала, что с Браном связываться не стану ни в коем случае. Хоть он и в самом деле приятный парень, и внук травницы, с которым у нас наверняка много общего, и просто маг. Но именно поэтому у нас с ним слишком легко завяжутся такие отношения, которые будет очень больно рвать через год. Я через подобное уже прошла и повторять не хочу.

Мы дошли до перекрёстка, на котором Аларике надо было сворачивать, и я вытащила из своей сумки почти плоскую, размерами похожую на книгу, расписную жестянку, которую Аларика накануне отъезда отдала мне на хранение. Видимо, не хотела светить ею, чтобы святые матери не тянули жадные лапки, а какой разумный человек… да хотя бы просто не полный идиот рискнёт рыться в вещах ведьмы? На мою сумку были наложены очень неприятные чары, и я честно — и очень громко — предупредила об этом трактирщика. Понятно, что воров в его заведении нет, но служанки частенько бывают весьма бесцеремонными и практически всегда — любопытными. А любопытство это могло обернуться слабеньким, но очень противным проклятием для них и неприятностями с Храмом — для меня. Оно мне надо?

— Держите, сира Аларика, — сказала я, подавая ей жестянку. — Холодная, прихватите через шаль.

— Да там сливочные тянучки, — отозвалась она, послушно подхватывая коробку через вязаное полотно. — И зачем было их морозить? То есть спасибо большое, сира Вероника, но с вас и так вечно трясут то одно заколдовать, то другое. Не трудились бы лишний раз.

— Коробочка весом в неполных три фунта, — отмахнулась я. — И не заморозить, а просто охладить, чтобы под крышкой неприятный запах в тепле не появился. Пустяки.

Тепла, впрочем, особого не наблюдалось. Солнце позавчера подразнило и опять заползло за тучи. Тучи лениво толклись в небе слоями друг над другом и ни расходиться не спешили, ни пролиться дождём. Как бы не оказалось, что те две недели жары — это и было лето как таковое, а всё остальное будет, как обычно и бывает после слякотной зимы: ходишь и до, и после Урожайника в котте и радуешься уже тому, что Кантирит не послал череду затяжных дождей, сгноивших всё зерно. Тут я подозрительно посмотрела в небо и подумала, что надо было захватить с собой плащ из «рыбьей кожи». А то вон ветер поднимается, и скорее всего, дождь соберётся-таки.

Пока что я поплотнее запахнула фуфайку и опять с опозданием вспомнила, что надо было заказать какому-нибудь дедку пуговиц для неё — хоть костяных, хоть из дерева, потому что поясом она прихватывается ненадёжно и ненадолго. Дорога довольно круто забирала вверх, на холм, и я опять пожалела об оставленном в Вязах посохе. Надо бы всё же постоянно с ним ходить. Я даже посмотрела назад, не догоняет ли меня какой-нибудь всадник, чтобы напроситься с ним. Нет, не в седло, конечно, а хотя бы просто взяться за стремя. Увы, сколько бы мы с Аларикой ни проторчали в лавке Кааса, всё равно было слишком рано для возвращения кого угодно откуда угодно. Пришлось идти так.

Нам с Отто не хотелось отвлекаться, однако на обед мы всё же пошли. Правда, и за столом продолжали обсуждать свои мажеские дела, как бы косо ни поглядывали на нас соседи. Брана, кстати, не было, хотя Каттен уже вернулась из Мохового, в которое уезжала вчера. Я спросила её об этом. Она опять совершенно по-кошачьи фыркнула:

— Внук травницы и даже ещё не магистр? Это Отто у нас почти официальный придворный чародей. — Тот иронически хмыкнул. — А Бран пока что в невнятном статусе то ли моего ученика, то ли внука Руты. Не дорос ещё до баронского стола.

Я понятливо покивала. Вассалы барона и так наверняка потихоньку ворчат про засилье магов в Волчьей Пуще — целых полтора целителя и аж два стихийника! Да ещё вязовская сеньора наняла меня, третью. А! Забыла, есть же ещё наёмник-малефик у тех самых Нижних Бродов. Который, впрочем, скорее выполняет обязанности жреца-экзорциста, чем свои, по должности полагающиеся. Полдюжины магов на малонаселённое нищее баронство — не кот чихнул. То-то у жрицы в слишком нарядной ризе при моём появлении делается такая кислая физиономия: эта братия только мага-одиночку с энтузиазмом клюёт и гоняет целой стаей. Связываться же не с одиночкой, а с компанией магов при всего только двукратном превосходстве в живой силе у служителей Девяти обычно духу не хватает. Не настолько они уверены в защите своих богов. Всё, что может старшая жрица — это пригрозить барону, что не станет благословлять поля весной, но с дриадами под боком такая угроза не выглядит особо серьёзной. Те же Вязы, как я понимаю, легко обошлись бы и без благословения жрицы Канн. Я дриадскую магию, просто разлитую над садами, всей кожей ощущала, и в кои-то веки чужая магия не казалась мне неприятной. Она просто была — и всё. Словно витал над землями сиры Катрионы лёгкий запах вроде отцветающей сирени или два-три дня назад скошенной травы.

В общем, понесло меня, как обычно, с моими размышлениями куда-то совсем не туда. Я всего лишь хотела сказать, что не знаю, где обедал Бран, но в библиотеке он появился даже раньше нас с Отто. Каттен тоже пошла с нами, так что барону пришлось сесть со своей книгой в кресло у окна, потому что письменный стол наша злобная мажеская компания захватила нагло и очень плотно, обступив со всех сторон. Отто под моим руководством предстояло вычертить сетку для зачарования, и целительница с учеником решили, что на такое и им не вредно посмотреть. Кусок кожи подходящего размера Отто уже нашёл. Кожа была жестковата, даже в трубку скручивалась неохотно, но если не таскать её с собой в свёрнутом виде, то вполне годилась и такая.

Собственно, «скатерть» — это ведь изобретение какого-то бродяжки вроде меня. Настоящий стол для зачарования изготавливается из камня, на безупречно-гладкой плите которого и чертятся линии. Бывает, что даже не чертятся, а вырезаются в столешнице и линии, и руны, а под свечи ввинчиваются в специальные гнёзда не менее специальные чаши, чтобы не выковыривать потом воск из канавок, рискуя нарушить безупречность схемы. Иногда вообще в такие чаши заливается масло, а не вставляются свечи. На алтаре, где я рассталась с девственностью, масло в чашах и горело. Пылающие чаши, чадящие жирным сладковатым дымом; холодный чёрный мрамор, на котором я лежала; слаженный равнодушный речитатив двух старших учеников, стоящих по обе стороны стола-алтаря… мрачную торжественность ритуала портили только сами главные его участники. Я думала лишь о том, что у меня на мраморной столешнице зверски мёрзнет спина и всё, что пониже (что накануне женских праздников доставляло отдельные неприятные ощущения). А бодрый старичок с козлиной бородкой злился из-за моего безучастного отношения к «главному событию в жизни всякой женщины» и никак не мог настроиться нужным образом. Пришлось бедняге пить возбуждающее зелье, и доставалось же мне потом на его занятиях…

Ну да, старичок преподавал зачарование и меня разложил на алтаре вовсе не из сладострастия и желания освежить дряблую чувственность видом юной невинной девы, а чтобы усилить действие рун первой кровью. А у меня денег было на обучение или рунам, или зачарованию, но не на то и другое разом. Пришлось платить таким вот образом: слишком уж увлекли меня на ознакомительном курсе возможности, открывающиеся для знатока этих двух магических дисциплин. И кстати, процедура была совершенно официальная, проводилась под наблюдением кого-то из руководства академии и считалась вполне допустимой формой оплаты. Разве что большинство студенток с запада или из найдёнышей не то чтобы не желало заплатить таким образом — слишком уж предложения Старых семей казались соблазнительными, гораздо соблазнительнее простой оплаты обучения. А невинность теряешь только один раз…

— Сира Вероника.

— Да? — Я даже вздрогнула. — Простите, задумалась. В общем, смотрите, Отто, находим примерный центр схемы. Это и будет фокусом энергетических потоков. От этого центра и будем плясать. Пентаграмму чертить умеете?

Он кивнул и, довольно ловко пользуясь циркулем, длинной линейкой и транспортиром, вычертил основу. Не безупречно, но весьма неплохо, мне почти ничего не пришлось поправлять. Я раскрыла старый конспект на нужной странице и положила перед ним:

— Выписывайте руны. Пока что наметьте мелом, но всё равно старайтесь изобразить точь-в-точь как у меня. Здесь «Призыв», здесь «Мощь», здесь «Власть», а вот на всех этих пересечениях «Замок, затвор» — это сдерживающая руна, запирающая потоки внутри пентаграммы.

— Как всё сложно, — пробормотал у меня за плечом Бран — его с занятого было места оттеснил барон, которого, видно, любопытство выгнало из удобного кресла и заставило стоять, склонившись, у стола. — Помнится, Фелиция, ты мне колечко зачаровала без всяких пентаграмм. — И он вытянул руку с опять-таки серебряным, не по сословию, кольцом, печатка которого была вырезана то ли из гагата, то ли из мориона, я так и не научилась толком разбираться в камнях. Гагат, наверное, всё-таки морион — камень для некроманта, никак не для целителя.

— Потому что дура, — фыркнула та. — Потому что толку не хватило вот на всё это. Отсидела, зевая, обязательный курс лекций, сдала зачёт единственно милостью Трижды Мудрейшей и забыла как страшный сон всё, что краем уха умудрилась на лекциях услышать.

— Значит, вот это всё, — сир Георг осторожно, с лёгкой опаской даже, похлопал ладонью по краешку будущей «скатерти», — не обязательно нужно, чтобы наложить чары на какую-то вещь?

— Как же бы вам объяснить, — вздохнула я. — Представьте, что у вас есть полное ведро воды и есть изящный узенький бокальчик на высокой ножке. Налейте в него воды из ведра — это и есть зачарование на коленке, без управляющей схемы. Да, если вы будете аккуратны и если вам повезёт, бокал не опрокинется и даже действительно наполнится. Но сколько воды вы прольёте мимо него без всякого толку?

— То есть, — уточнил барон, — это просто такой… черпак, что ли, чтобы наполнить вещь магией насколько нужно и без потерь?

Я потёрла лоб. Можно было бы просто кивнуть, но я же не ищу простых решений, верно?

— Если речь идёт о простой защите здоровья, — я указала на кольцо Брана, — можно обойтись и коленкой, но со схемой потратишь гораздо меньше сил. Если нужны какие-то сложные чары… ну как минимум, зажечь огонь и погасить его по своему желанию, тут даже гранд-мастер расчертит хотя бы самую примитивную сетку, потому что слишком многое придётся держать в уме и контролировать одновременно. Это уже какой-то канатоходец, жонглирующий горящими факелами, будет.

— А что, такие в самом деле есть? — поразился Отто.

Мы с Каттен разом кивнули, заработав одновременные завистливые взгляды парней. Ну да, бывший пастушок и всё ещё «невнятный внук травницы» вряд ли бывали дальше… где тут осенью ярмарки проходят? В этом, как его… Загорье? И если пятидесятилетнюю тётку жизнь ожидаемо потаскала тут и там, то от меня-то, девицы очень неполных тридцати лет, вряд ли ожидалось, что я побывала аж на границе с Пыльными равнинами.

— Сира Вероника, — задумчиво молвил Бран, — а как вы смотрите на то, что я к вам как-нибудь заеду с бутылкой приличного вина и мы поболтаем о том о сём?

— Никак не смотрю, — отмахнулась я. — После ужина меня сажают в кресло в гостиной и суют в руки мандолину. Петь я не люблю и не умею, поэтому я либо декламирую стихи, либо рассказываю о том, где была и что видела. После этого никаких задушевных бесед за полночь мне вести уже точно не захочется. Так, сир Георг, можно вас попросить? Отвернитесь, пожалуйста, а? Книгу себе выберите или просто погоду посмотрите.

— Это зачем ещё? — нахмурился он.

— Я тут во флакон с чернилами капну крови немножко, а вы, если что, честно скажете, что не видели ничего подобного, — объяснила я.

— А разве не моя должна быть кровь? — неожиданно ревниво спросил Отто.

— Да чья угодно, девственников здесь всё равно нет.

Мужчины дружно хохотнули, Отто кольнул палец кончиком ножа и уронил несколько капель крови во всё те же полюбившиеся мне гномьи чернила (ну да, я выклянчила у Дромара ещё пакетик порошка и разводила его понемногу спиртом, а Дромар, получив от меня несколько любовно сшитых листов пергамента с золотым обрезом, красиво, с завитушками и длинными вычурными хвостиками, исписанных двумя дюжинами рубаи, даже не заикнулся про деньги — вот, наверное, почему погода так резко испортилась). Я взяла перо и сама нанесла руны на кожу. Всё-таки у Отто не было ни малейшего опыта в их написании. Он спросил меня, где можно что-нибудь почитать о них, потому что сира Фрида рунами точно не интересовалась — уж её ученик все книги в унаследованной библиотеке знал наперечёт. Я пообещала составить список самых простых и ходовых, и даже несколько самых употребительных цепочек туда внести, а сама тем временем вылила остатки чернил в холодный камин и кинула в бурую лужицу крохотный огненный шарик. Спирт весело полыхнул, а Каттен пробормотала:

— Сразу видно, кто слишком много общался с восточными магами. Там крови-то было — не всякий малефик по ней проклясть сумел бы.

— Привычка, — сказала я, пожимая плечами.

— Вот-вот, и я о том же, — отозвалась она. — Что ж, это было очень интересно, и теперь я знаю, у кого клянчить уже готовую «скатерть», если понадобится.

А барон сдёрнул с пальца тяжёлую, грубо обработанную печатку из почерневшего серебра и положил передо мной. Я вся подобралась, но это я слишком много о себе возомнила — сир Георг всего только сказал:

— Ну, давайте проверим, работает ли эта ваша штука. Зачаруйте мне кольцо, чтобы от сглазов защищало, что ли. Или какие ещё полезные чары бывают?..

Глава тринадцатая, в которой героиня задумывается о будущем и вообще предаётся размышлениям

— Вот как у вас это получается?

Голос сиры Аларики был полон завистливого восхищения, но я в это время, судорожно сжав зубы, пыталась сдержать очередной зевок и причин этого восхищения не поняла.

— Получается что? — уточнила я и, потеряв бдительность, всё-таки зевнула, потому что проспала от силы три часа.

Сначала Фелиция учила нас с Отто одному действительно полезному заклинанию, которое можно было наложить на кольцо, особенно фамильное. Старое серебро, которое несколько веков передавалось от главы семьи к наследнику, настолько напиталось аурой баронов Волчьей Пущи, что там уже никакой кровной привязки не требовалось. Я, правда, всё равно спросила сира Георга, не хочет ли он капнуть крови на печатку, и он хорошенько — даже избыточно слегка — вымазал волчью морду кровью. Словно и не знал, что матушка Саманта его с потрохами сожрёт, если кто-нибудь из прислуги наябедничает, будто барону предлагали воспользоваться кровной магией, а он глазом не моргнув согласился. Он настолько своему целителю доверяет или так плохо знает, что нельзя давать свою кровь кому попало? Особенно заезжей магессе, которая сегодня здесь, а через год с небольшим может оказаться на востоке, и лови её там! Проклятия вообще-то бывают очень подлыми и коварными. Медленными, поначалу вообще незаметными, потихоньку оплетающими ауру носителя так, что потом придётся малефика уровня Паучихи звать на помощь — экзорцист такого беднягу просто убьёт своим Очищением.

Я не удержалась и прочла краткую, но весьма эмоциональную лекцию о бдительности и осторожности. Фелиция возмутилась, как плохо я о ней думаю, если надеюсь провернуть такой фокус у неё под носом. Бран заметил, что жрец Трижды Мудрейшей — очень неплохой экзорцист, между прочим — частенько бывает в замке и видится с его милостью. А Отто просто спросил, какой мне интерес бесплатно кого-то проклинать, окончательно развеселив барона своим замечанием. Увы, тот совершенно не оценил, насколько серьёзна подобная опасность. Я ведь могла проклясть и не бесплатно — мало ли кто желает зла владетелям Волчьей Пущи?

Потом я по целительскому заклинанию делала расчёты именно для серебряного кольца определённого веса. Потом я объясняла Отто, как именно направлять потоки магической энергии для наложения сразу двух зачарований, и то, что они очень близки по сути, ничуть не облегчало задачу, а скорее наоборот. Потом Фелиция страховала Отто во время самого зачарования, вполголоса произнося вместе с ним катрены и готовясь в любой момент перехватить инициативу: всё-таки родовое кольцо, не кот чихнул. А я не только ни в одном месте не целитель, я — малефик, которому «светлые» заклинания не даются в принципе, так что помочь Отто в случае чего была толком не способна.

Потом барон ушёл, а мы остались и опять не пошли ужинать, а вместо этого опять послали какого-то мальчишку за выпечкой к Брауну и за наливкой к Фелиции. Та написала поручение своей домоправительнице, и мальчишка приволок вместе с пирожками здоровенную бутыль терновой наливки. И разошлись мы весьма за полночь, наговорившись, нахохотавшись, обменявшись трагикомическими байками. И Отто предлагал мне оставаться у него — спать, просто спать, и даже не в одной постели, а всего только в одной комнате. Но я подумала, что утром он наверняка пожалеет меня будить, а мне, что ни говори, пора возвращаться в Вязы…

Так что теперь я отчаянно зевала, а сира Аларика недоумевала, как у меня что-то там получается.

— Сир Эдуард с вас прямо глаз за завтраком не сводил, — объяснила она. — Мне бы кусок в горло не полез, а вам хоть бы что.

Ох, Истар Многоликая-но-Единая, да меня и так не особенно заботит, насколько я привлекаю кого-то. А уж нынешним утром напротив меня могла сидеть хоть сама Ранлитт, драконица Золотого нагорья, в своей крылатой ипостаси — и если бы она не дохнула огнём мне в овсянку, я бы даже на неё едва обратила внимание.

— Кто такой сир Эдуард? — из вежливости спросила я.

— Сын сира Матиаса. — И она неопределённо махнула рукой куда-то назад, на очередной меллеровский обоз, выползший из трактирного двора почти сразу вслед за нами, но понемногу всё сильнее отстававший от лёгкой коляски, которую везла хорошо отдохнувшая кобылка.

— У него есть сын? — вот тут я непритворно удивилась. Не тому, что у сира Бирюка имеются дети, а тому, что он на такой пустяк обратил внимание. Мне почему-то казалось, что мужчинам вроде него плевать, сколько дикого овса они посеяли.

— Ну… признанный бастард.

— Странно, что он его признал, — пробормотала я, мечтая только о том, как откину голову на высокую упругую спинку и закрою глаза.

— Стареет, видно, — философски заметила Аларика. — Землю купил, усадьбу построил, а оставлять это всё кому? Не чародейке же своей. А тут сына признал, женить собрался, будет в этом вашем резерве внуков растить как приличный человек.

— А, — сказала я равнодушно и снова зевнула. — Ну да, в самом деле… Сира Аларика, простите ради всех богов, я вздремну по дороге, а? Мы вчера разошлись уже чуть не к последней ночной страже, нас даже выпускать из ворот не хотели. Без Фелиции, наверное, не выпустили бы. Я могу конечно пастилку табата рассосать, но это такая ядовитая гадость… и после него просто упадёшь где стояла, когда действие закончится.

Она посмотрела на неторопливо труси́вших впереди егерей, с которыми поболтать точно не удалось бы, вздохнула и проворчала:

— Ладно уж, спите. А то как приедем, сира Катриона вас небось тут же припряжёт — целых три дня ведь без вас обходилась.

Сире Катрионе, впрочем, было не до меня: обоз же пришёл. Да и сама Аларика, едва умывшись и переодевшись по-домашнему, быстренько обежала свои грядки и клумбы, а потом активно включилась в хлопоты по приёму людей и лошадей, а ещё к разгрузке привезённого добра (Меллер кроме своей бакалеи и закупленных у тех же Варгов солонины и копчёностей привозил, оказывается, каждый раз целую фуру всяческих городских штуковин, которые должны были сделать жизнь в здешней глухомани хоть немного комфортнее). Я не стала путаться под ногами у занятых людей, а отправилась в Ведьмину Плотину. Нет, не в трактир, — там тоже наверняка все бегали как ошпаренные, готовясь принять охрану и возчиков, не поместившихся в маленькой старой крепости, — а прямиком к Людо.

Ох, ну нет бы подумать о том, что «королевскую» муку он покупает всё у тех же Меллеров, и ни лимоны, ни ваниль, ни чернослив в Волчьей Пуще тоже не растут. Меня, конечно, усадили за тот самый столик, где Людо перекусывал, не отрываясь от своих кухонных забот, и поставили передо мной тарелку с печеньем и кружку молока. Однако сам Людо мало того, что принимал товар, к тому же ещё и учил Яна, как правильно это делать. Я так поняла, что раз законных наследников у него нет и уже не будет, Росс собирается, едва получив ма́стерскую степень, заключить с родителями Яна официальный договор о наставничестве. А официально признанный ученик — это очень серьёзно. Наследник второй очереди, сразу после супругов, детей и братьев-сестёр, и даже слегка впереди племянников. Если, конечно, в завещании не сказано иначе, но учеников-то, в отличие от племянников, мастера выбирают сами.

Эх, как же жаль, что мне не хватило денег на полный курс обучения в академии! Мне, недоучке, никакие официальные ученики не светили ни при каких обстоятельствах. А это, между прочим, был верный способ не остаться в старости одинокой и никому не нужной. Ни один не то что порядочный — просто здравомыслящий человек, будь он каким угодно мерзавцем, наставника своего не бросит, даже если сам уже получил степень магистра. Потому что всегда есть шанс узнать что-то ещё. Что-то такое, для чего тебя до сих пор считали недостаточно подготовленным…

В общем, я сидела на кухне, смотрела, как девушки моют посуду и перебирают сухофрукты, слушала, как за стеной мужики, ворча на тесноту, таскают мешки и ящики, и ждала непонятно чего. Мне ведь Людо, собственно, и не был нужен сам по себе, я просто хотела купить чего-нибудь сладкого после того, как поиграла в наставницу Отто. Наставница-недоучка… Смешно.

Но и уходить не хотелось: тепло, светло, чисто, приятно пахнет. Молока вон свежего налили под ванильное печенье. Что ещё нужно бездомной бродяжке для счастья? Ну… я вообще-то знала, что. Своя башенка в лесу или в ином тихом и спокойном месте, от людей подальше. Площадка для наблюдения за светилами на крыше, внизу лаборатория со столом для зачарования, наверху библиотека, в пристройке бодрая и крепкая пожилая пара в духе «мужчина во дворе, женщина в доме»… Вот расплачусь с долгами, подкоплю денег и куплю клочок земли в нищем захолустном баронстве вроде этого. И опять влезу в кабальный кредит у гномов, чтобы построили к моим пятидесяти годам башенку моей мечты.

Я вздохнула над своими воздушными замками, невоспитанно смахнула в ладонь сладкие крошки со стола, слизнула их и запила остатками молока. Уходить вот так, просто перекусив за счёт не особенно пока что богатого кондитера, было неудобно. Следовало дождаться его и поинтересоваться хотя бы, как там мои руны в кладовке. И что там со светильниками из колб со спиртом. Я была уверена, что всё сделано правильно, но у меня же, как ни крути, всего три полноценных курса академии и немножко дополнительных занятий по рунам и чарам. Ночью мы хохотали, как ненормальные, расписывая друг другу, у кого какие заклинания вышли из-под контроля и к чему это привело. Но на самом-то деле ничего смешного в этом не было. В сущности, все наши байки были вполне себе серьёзным предостережением остальным, чтобы никогда так не делали. Просто компания подобралась такая… из людей, которые стали бы шутить даже на собственной казни, наверное. Которые смеются, когда впору заплакать.

— Вы здесь ещё, сира Вероника? — Людо, уже снова одетый в свою белую поварскую куртку, присел бочком напротив меня. — Я боялся, что вы заскучаете и уйдёте.

— Что-то не так с кладовкой?

— Нет-нет, всё в порядке, — заверил он. — Каспар купил у гномов новые кристаллы кварца, Рената сделала из них… накопители, да? — Я кивнула, подтверждая. — А старые он забрал себе на нижний ярус, где у него бочки стоят. Рената заставляет Теклу их подзаряжать… излишки магии в них сбрасывать, или как-то так. — Я опять покивала, с некоторым усилием вспомнив, кто такая Текла — та самая не обученная деревенская ведьмочка, бывшая помощница Людо, а ныне почти домоправительница Каспара и мать его признанного бастарда. — Вы говорили как-то о рунах, которые можно использовать в качестве оберегов…

— Да, я помню. — Элиас Браун пытался подгадить по мелочи? Он вроде бы неплохой мужик, но кому нужны конкуренты? Или кто-нибудь из местных весь иззавидовался? Я пока не чувствовала ничего серьёзного, но обвела оценивающим взором кухню, облицованную плитками светлого гладкого камня. Можно, конечно, написать рунные цепочки прямо на стенах, но если Людо заставляет своих работниц делать общую уборку хотя бы раз в месяц (а судя по состоянию кухни, так оно и есть), долго руны там не продержатся. — Полотенца с вышивкой можно развесить по углам вон там, там и над вашим столом, — сказала я, по очереди указав на подходящие места. — Попрошу сиру Клементину нарисовать каких-нибудь цветочков и впишу в букеты и гирлянды обережные цепочки. А Текла пусть вышьет точно по рисунку. Я, простите, вышивать с детства терпеть не могу.

— Я Ренату спрашивал, сколько вообще-то стоит составить рунную цепочку именно под твои запросы, — усмехнулся Людо. — За свою молочную кладовку я уже должен кормить вас эклерами со взбитыми сливками каждый день, а я ещё прошу и оберег для меня рассчитать. Сира Вероника, может, всё-таки втихую заплатить вам? Долги гномам — это не шутки, сам знаю.

Я какое-то время боролась с нешуточным соблазном согласиться и взять деньги из-под полы. Но благоразумие взяло верх, и я с тяжким вздохом покачала головой:

— Нет, не хочу рисковать членством в гильдии ради десятка-другого марок. Людо, давайте вы лучше поухаживаете за мной, а? — Он изумлённо выгнул светлые брови, но терпеливо ждал пояснений. — Пода́рите мне при солидных, добропорядочных свидетелях бусы и серёжки из агата, например, — предложила я. — Я вам при тех же свидетелях очень вежливо, с извинениями и сожалениями, откажу, а чтобы сохранить добрые отношения, пообещаю сделать что-нибудь полезное для вас. Как вам?

— Именно агат? — тут же уточнил он. — Гном, который приносил кристаллы для Каспара, пытался Ренату соблазнить топазами. Она-то его обфыркала, сказав, что в её возрасте носят сапфиры, а не топазы. Но я в камнях ничего не понимаю, мне понравились. Такие голубые, как раз к вашим глазам. Даже можно точно в цвет подобрать, — он чему-то мечтательно улыбнулся. — Там разные оттенки были.

Я попыталась вспомнить цены на голубые топазы. Вроде бы они не очень дорогие? Оставаться должной Россу мне не хотелось, но ему наверняка ещё не раз понадобятся услуги магессы-морозницы. Ему же наверняка торты заказывают к крупным торжествам, а довези-ка подтаявший на жаре торт по здешним дорогам хотя бы до соседней Старицы.

— Договорились, — сказала я. — Тогда мне нужно что-нибудь для сиры Клементины, потому что приличная, настоящая благородная сеньора не может зарабатывать рисованием.

— Но может взять за свои рисунки коробку тянучек или орешков в патоке, — понятливо усмехнулся он. — Идёмте выберем что-нибудь для настоящей благородной сеньоры.

Сира Клементина с интересом выслушала мою просьбу придумать рисунок для обережной вышивки. Кажется, защитные руны она не считала магией, потому что не просто согласилась, а ещё и сама попросила сделать что-нибудь этакое для маленького ребёнка. Какая-то её кузина вышла замуж и уже ждала прибавления в семье, и сира Клементина собиралась попросить у Меллера немного денег в счёт контракта на подарки. Если пелёнки будут не просто украшены, а защищены рунной вышивкой, это ведь будет очень полезный подарок, правда?

Об этом мы после ужина и говорили. Вернее, я рассказывала о Серебряной Лиге и её обычаях, в том числе, и что касалось защиты от магии. Понятно, что от какой-нибудь Эсмегюль Кара Су никакая вышивка не спасёт, но сколько же в землях магов было всходов «дикого овса», понятия не имевших о своих истинных способностях, зато охотно пакостивших соседям по мелочи. Иногда даже неосознанно, хотя чаще наоборот — намеренно и от всей души. Вот заботливые матери-тётки-бабушки и покрывали пелёнки-одеяльца вышитыми рунами, а детские рубашки и кофточки никогда не кроились из новины — только из отцовской или дедовой хорошенько ношеной одежды. И семейное благосостояние не имело никакого значения: кто-то перекраивал домотканое хлопковое полотно, кто-то — муслин и бархат, но бархат тоже с плеча старшего родственника мужского пола.

— Канн милосердная, — ужаснулась Аларика. — И как они там живут?

— А как вы тут живёте, с орками за рекой и с эльфами за Хмурым? Опасности знакомые и привычные пугают гораздо меньше незнакомых, сами знаете.

— Ну, это так, — признала она.

— А племянников Берты Беды, выходит, я защищаю? — усмехнулась сира Катриона. — Я кольчугу надевала на суконное платье, — объяснила она. — Сукно дорогое, мягкое, от стальных колец весь вид потеряло, и я его Беде отдала, а они с невесткой из него детских рубашек нашили. Младшие за старшими до сих пор донашивают.

— Ну так это же прямая обязанность сеньора — защищать своих людей, — улыбнулась я, и сира Катриона серьёзно кивнула. — А вообще, обычай на имянаречение заворачивать ребёнка в отцовскую рубашку — это именно что намерение отца дать ребёнку защиту, приняв на себя всё дурное, что пожелают младенцу недоброжелатели или просто дураки. Просто на западе подзабыли уже истоки многих обрядов.

Это я, пожалуй, ляпнула зря. Тема-то скользкая, с неё легко было съехать на старых богов и прочую ересь. Оставалось надеяться на благоразумие моих собеседниц. М-м… благоразумие женщин, одна из которых нанимает госпожу Голд, чтобы снять старое проклятие (я-то от всей души поддерживаю, но как же должна была плеваться ядом мать Саманта!), а другая, выходя из храма, ворчит про одного с лопатой и с ложками десяток. Тут из благочестивых благородных сеньор — одна сира Клементина. И как раз из-за неё я и пожалела о вырвавшихся словах. Ничего нет хуже добропорядочной, благонамеренной дуры, убеждалась не раз. Любая корыстная стерва лучше: она же действует, исходя из своих интересов, так что с нею можно попробовать договориться или хотя бы попытаться просчитать её действия наперёд. Договариваться с доброй прихожанкой, которая ябедничает на тебя жрицам без всякой выгоды для себя — дело безнадёжное.

Однако нас отвлекли от разговора про детей, сглазы и способы защитить детей от них: сир Матиас, непривычно смотревшийся в бархатном камзоле (но всё равно с гильдейским жетоном на шее), вошёл запросто, по-соседски, отвесил общий поклон и честно попытался следовать правилам этикета:

— Сира Катриона, дамы, позвольте представить вам моего сына, сира Эдуарда.

Глава четырнадцатая, в которой героиню пытаются заставить пересмотреть жизненные планы

Я вежливо наклонила голову, когда сира Катриона назвала моё имя, и продолжила тихонько тренькать на мандолине «Солнце моё». Представили меня, ясное дело, последней, даже после сиры Клементины, тоже опустившейся до наёмной работы, зато законной дочери добропорядочного вдовца. Клементина, кстати, вспыхнула так, будто ей предложили заняться любовью прямо тут, на рабочем столике с принадлежностями для шитья, а не просто познакомили с сыном соседа её нанимательницы. Сиськи Хартемгарбес, я даже в пятнадцать лет такой не была. А то бы, пожалуй, ни до какой Академии вообще не добралась.

А сира Катриона, представив нас новому соседу, спросила, не послать ли за её консортом. Сир Матиас на это ответил, больше не пытаясь следовать требованиям этикета:

— Да зачем? Пускай с поставками разбирается. Мне, в общем-то, сира Аларика нужна.

Сира Катриона с помощницей переглянулись, кивнули друг другу, и Аларика так же без реверансов и экивоков, прямо спросила:

— Вам нужна невеста для сира Эдуарда?

— Ну да, — с облегчением, что не надо отплясывать ритуальные танцы, отозвался сир Матиас. — Мы тут оба чужаки, пусть хоть у внуков будет близкая родня. Хозяйственная девушка, спокойная и неглупая — найдётся такая?

— Которая согласится жить в одном доме с остроухой чародейкой и её учениками, — уточнил его сын, с интересом разглядывая мои светящиеся шары под потолком. — И видеться со мной раз в год, когда я между контрактами выкрою недельку-другую, если окажусь где-нибудь поблизости.

Сам он, как я понимаю, жениться не рвался. Наверное, условием его признания сыном и наследником как раз и был брак ради рождённых в нём, законных, а не признанных внуков для постаревшего… сеятеля. «А матушка-то сира Эдуарда точно не из простых, — подумала я, с любопытством сравнивая отца и сына (очень похожих, кстати — недостаточно осторожной девице ничего не стоило доказать отцовство сира Матиаса, просто притащив того в суд). — Так держаться и так смотреть никакой сын башмачницы или прачки никогда не научится. Такое только с раннего детства закладывается». Нет, в нашей гильдии хватало каких угодно типов, не водилось только скромных и застенчивых. Но спокойно, без попыток что-то кому-то доказать, уверенный в себе наёмник из третьего сословия всё-таки уверен именно в себе, а не в своём праве кому-то отдавать приказы. Впрочем, всегда есть очень яркие исключения: с сословием того же Гилберта Меллера несложно ошибиться, если судить по его манере вести себя. Однако отпрыски давно и привычно богатых семей, имеющих и обширный штат прислуги, и сотни работников в своих мастерских — они ведь в наёмники не идут.

— Если только бесприданница, — в сомнении ответила Аларика. — Которой браслетов на руках хватит.

— И отсутствия свекрови с золовками, — прибавила сира Катриона.

Они опять переглянулись и одинаково усмехнулись. И принялись перечислять Бирюку возможных невест. Тот слушал внимательно и даже вопросы уточняющие то и дело задавал, а вот сын его откровенно скучал. Ясно было, что он обвенчается с первой же девицей, которую ему подберёт отец, но через неделю после бракосочетания удерёт брать очередной контракт, а всерьёз в Ведьмину Плотину вернётся не раньше, чем получит её в наследство. А может, и тогда найдёт маршала из отставников гильдии, чтобы и не бросать супругу без защиты, и самому по-прежнему появляться в усадьбе разок-другой в год.

Даже не знаю, сочувствовать его будущей жене или завидовать. Зависит от её характера, очевидно. Как сказала одна моя нанимательница, «я не хочу становиться вдовой, я хотела бы ею родиться». Её бы, я думаю, более чем устроил такой вот брак, когда муж юридически имеется, а на самом деле она сама себе хозяйка. Ну… не считая свёкра, конечно. Но в здешних краях ему, скорее всего, хватает и своих забот.

Собственно, меня этот разговор никаким боком не касался, и я знай себе наигрывала песенки из модных пьес и популярные романсы. Сира Мадлена всё так же прилежно плела кружево — челночок так и мелькал в крепкой загорелой лапке, и теперь уже видно было, что плетёт она воротничок. Видимо, в подарок кому-то, потому что ей он точно был велик. Разговоры про невест её занимали не больше, чем нас с сиром Эдуардом, а вот сира Клементина слушала их, разговоры эти, как захватывающую балладу, и вид у неё был такой мечтательный, словно про себя она точно так же перебирала возможных женихов. А, ну да, она же через год, что ли, получит вознаграждение по своему контракту, и там вроде бы должно хватить на небольшое приданое (опять же со слов Аларики).

Словом, Бирюк взял листок с довольно коротким списком невест — всё больше бесприданниц, как я понимаю. Нравы в таких местах, как Волчья Пуща, легко позволяли заявляться в гости даже к совершенно незнакомым людям, не то что к тем, кому тебя на обеде у барона когда-то представили, так что сира Матиаса из Ведьминой Плотины ожидала череда поездок по всему баронству (а возможно, и по соседним тоже). И сына он совершенно точно потащит с собой: должны же вассалы сира Георга или его соседей своими глазами увидеть возможного зятя, прежде чем он пропадёт на полгода, а то и на целый год. Словом, прощаясь сир Матиас вид имел деловой и озабоченный, а сир Эдуард — исполненный покорности судьбе.

После их ухода сира Катриона с Аларикой ещё пообсуждали девиц на выданье, и Аларика проворчала тихонько, что её вполне устроил бы супруг, появляющийся дома раз в год.

— Это вам только кажется, — уверено возразила её сеньора. — Когда я заключала брак с Гилбертом, я тоже думала, что лишь бы браслеты на руках — ради законного наследника. А теперь думаю о том, что вот он опять уедет в свой Озёрный и когда ещё вернётся… — Она не договорила, опустив руки с шитьём на колени и глядя прямо перед собой.

«И кто тогда будет твоим детям сказки читать и петь колыбельные», — подумалось мне. Знаю, знаю, злая я и несправедливая. Просто опять детские обиды полезли, как это ни глупо и ни смешно в моём возрасте.

Ещё сира Катриона спросила Клементину, не надумала ли та всё-таки съездить домой, но гувернантка ответила этак обтекаемо: «Лето в городе — это кошмар». Даже мне стало понятно, что увидеться с родными она совсем не горит желанием. Может, и ей стоит попросить сиру Катриону или скорее Аларику, чтобы нашли для неё какого-никакого жениха, когда закончится контракт? А то ведь кого ещё ей подыщет заботливый отец. Не зря же она старается держаться от него подальше, даже теряя в деньгах — а если она не сопровождает сиру Мадлену к городской родне, в деньгах она точно теряет. Кто станет оплачивать невыполненную работу? Уж точно не Меллеры.

Ладно, вот уж это точно не моё дело. Мне, хвала всем богам, замуж не выходить.

***

— Генрих спрашивал, чего я хотела больше всего на свете, когда мне было лет двадцать пять.

Я усмехнулась: значит, признал, что не мужчине без магических способностей судить о потребностях женщины-мага, и решил спросить у такой же боевички?

— Хотите, отгадаю? — предложила я. — Как почти всякий выпускник академии, особенно боевого отделения факультета Магии Стихий, вы мечтали побыстрее расплатиться с долгами за обучение.

— Я так и сказала ему, — кивнула Рената. — Он ответил, что имел в виду кое-что более важное.

— Важнее, чем вернуть гномам взятые у них взаймы деньги? — удивилась я. — Шутник этот сир Генрих, как я посмотрю. Или сам в долги никогда не влезал?

— Мы с вами мыслим прямо-таки одинаково, — усмехнулась она. — Я тоже его об этом спросила. Он объяснил, что «вернуть долги» — это задача тактическая, а стратегическая — какова?

— Выжить как минимум, — отмахнулась я. — Рената, а вы не знаете, у кого здесь можно раздобыть дамских романов два-три тома? Желательно бы разных авторов, чтобы дамы могли сравнить и выбрать.

У неё брови полезли было вверх от моего вопроса, но к тому времени, как я закончила, она перестала удивляться моему выбору — раз уж чтение предполагалось вслух, понятно, что рассматривалось оно в качестве моей вечерней работы.

— У жены и дочки почтового чиновника вроде водилось что-то такое, — не очень уверенно отозвалась она. — Но они дадут ли? Проще Гилберту заказать, чтобы привёз жене этой розовой мути.

— Вы с ним просто по имени?

— Да это я с вами на вы, — фыркнула она. — Вам, как я понимаю, воспитание не позволяет «тыкать» почтенной пожилой женщине, а я всегда отвечаю так, как спросили. Что на вы, что на ты — в обе стороны.

Я в смущении почесала нос. Ну да, среди гильдейских церемонии были не приняты, и я со своим обращением на вы к братьям-соратникам выделялась как та самая белая ворона. «Хорошая девочка, вежливая и воспитанная», как Пара Монет выразился. Вот только в гильдии таких не сильно любили, и я прекрасно это знала. Но после дедова замка, после академии, после пограничного форта это «вы» по отношению практически ко всем окружающим засело во мне накрепко. «Вы» — это ведь не вежливость. «Вы» — это «Два шага назад, будьте добры». И люди прекрасно это чувствуют, даже если не осознают.

— Попробую всё-таки поговорить с этим чиновником, — сказала я. — Вот уж кому точно нужна хорошая лампа для работы.

— А про сира Генриха вам совсем не интересно?

— А что там может быть интересного?

— Н-ну… я-то остроухая бродяжка, но вы-то какая-никакая благородная сеньора. — Я покривилась. Ага, именно что какая-никакая, но Рената гнула своё: — Если без пяти минут барон предложит вам клочок земли на границе с Чёрным лесом, от которого нормальные люди стараются держаться подальше, вы от такого подарка откажетесь?

— Вряд ли это будет подарок, —возразила я, отогнав коротенькое сладостное видение: свой лен, пусть хоть размером с носовой платок, и башенка, сложенная хотя бы из соснового бруса. — Или пойдёт этот клочок земли в довесок к кольцу с волчьей мордой, или я должна буду подписать контракт сроком лет на двадцать. Не хочу ни того, ни другого. Вот милостью богов доживу лет до сорока, тогда сама куплю себе надел там, где решу сама. А если не доживу, тогда и беспокоиться будет не о чем.

— То есть, кандидатуру сира Кристиана вы не рассматриваете в принципе?

— Рената, — сказала я нацедив в голос столько сахара, сколько вообще могла наскрести его в своей вечно скептически настроенной натуре, — вы, я гляжу, с сирой Аларикой слишком много общались, пока служили консорту её сеньоры? Раз вас тоже потянуло чужую личную жизнь устраивать?

— С личной жизнью разбирайтесь сами, — отмахнулась она. — Но вы из-за своей глупой гордыни упускаете шанс стать вассалом барона, который весьма лояльно настроен по отношению к магам. Настолько, что старшей жрице грозил отставкой, если та откажется хоронить магессу вместе с остальными защитниками границы. Уверены, что купите себе под старость клочок земли у такого же понимающего мужика? Который в споре между магами и жрецами возьмёт вашу сторону?

— Что он вам пообещал? — перебила я.

— Мне? — удивилась она.

— Вам. Вы так хлопочете, что поневоле в голову лезут мысли о вашей заинтересованности в этом деле?

— Что я просто хочу дать молодой дурёхе добрый совет не повторять моих ошибок, вам в голову не приходит?

— Понятно, — кивнула я. — Спасибо за заботу, госпожа Винтерхорст. — Очень хотелось развернуться и уйти, хлопнув дверью, но мне тут торчать до следующих Ворот Лета, и сколько раз ещё придётся встречаться с Ренатой и, возможно, о чём-то её просить… Да и нормальных собеседников у меня тут немного, не стоит лишаться одного из них. — Так как, вы говорили, зовут этого почтенного господина с почтовой станции? — безупречно вежливо и спокойно спросила я, возвращаясь к действительно важной для меня теме.

У Ренаты было такое лицо, словно ей хотелось влепить мне лёгонькую воспитательную молнию в лоб, раз уж слова от него отлетают, как монетки от стенки в детской азартной игре.

— Никак не говорила, — в раздражении ответила она и даже пальцы несколько раз нервно сжала и разжала, чтобы не складывались сами собой в ковшичек для атакующего пасса. Меня, как грозовым воздухом, обдало волной чужой магии, рвущейся из узды вечного контроля. Надо же, как почтенную пожилую женщину разобрало. Нерастраченные родительские инстинкты взыграли? Так у неё то ли трое, то ли четверо учеников — заботься сколько влезет, меня-то зачем куда-то пристраивать? Я ей никто. — Понятия не имею, — сказала Рената. — Я не была представлена этому господину, а сама не интересовалась ни именем, ни чином.

— Хорошо, — снова кивнула я. — Спрошу у сиры Катрионы. Заодно попрошу, чтобы она сама написала ему, а то я — в самом деле знакомство сомнительное. До свидания, Рената. До завтра или как уж получится…

Я встала из-за стола (рабочего, конечно, не обеденного) и с сожалением обвела глазами два уже почти заполненных шкафа с книгами: когда только она успела всё это купить и где хранила раньше? Может быть, гномы берут на хранение не только деньги и документы, но и просто книги? Это было бы неплохо, я бы тоже начала понемногу собирать хоть какую-то библиотеку. Но теперь мне, как я понимаю, придётся пользоваться исключительно баронской, потому что быть обязанной Ренате Винтерхорст даже по мелочи я больше не хочу. Хорошо, что книги в замке принадлежат, главным образом, Отто как его доля в наследстве наставницы. И очень надеюсь, что Отто не знает лучше, чем я сама, что нужно для моего счастья.

Фил Пара Монет отсчитал мне дюжину лимонных трубочек и сдачу с кроны (он ничего не имел против имперских монет, а я старалась всегда носить с собой горсть мелочи) и спросил, чего я такая кислая. Я соврала, что спина разболелась — видимо, разминаясь с посохом, да ещё и стараниями гномов таким тяжёлым, я была недостаточно осторожна. Фил сочувственно покивал и посоветовал сходить к здешней травнице: она-де варит какую-то совершенно замечательную мазь как раз для таких случаев. Деревня же, у каждого второго мужика спина сорвана. Я вспомнила, как управительница растирала мне спину и плечи, и согласилась, что мазь у бабки Сабины в самом деле хороша. Или это Лидия так навострилась делать массаж, хотя и слова такого не знает?

Мы обсудили способы лечения ушибов и растяжений, немного поболтали о всяких пустяках, потом я спохватилась, что дело к вечеру, а мне ещё к Дромару подлизываться, и распрощалась с трактирщиком. У Дромара я опять собиралась клянчить тот самый порошок для чернил, которые просто идеально подходили для моих рун. Может быть, гномы и так бы продавали свою пресноводную сепию, без мелких взяток, но со взятками оно всегда получается быстрее и охотнее.

В полевом штабе Дромара я, как обычно, первым делом проверила, что там с бочками, и подзарядила заметно выдохшиеся руны. Потом преподнесла гному половину своих вафельных трубочек и тогда уже поинтересовалась, могу ли я приобрести за разумную цену фунт чернильного порошка? Да, сразу фунт, чего там мелочиться? Дромар, слегка опешив, перевёл взгляд с подношения на меня, обратно на трубочки, потом на бочки, потом снова на меня и неуверенно сказал, что фунта у него с собой не наберётся, конечно, но на днях он пошлёт кого-нибудь домой за чистыми вещами (видимо, гномы даже стирать свои портки туповатым верзилам не доверяли) и попросит заодно привезти мой заказ. А кстати, молодая госпожа, что касается разумной цены… вам необходимо своими глазами увидеть морозильный ларь, чтобы зачаровать кристаллы для него, или хватит подробного чертежа с указанием всех материалов? Но в нём должно быть по-настоящему холодно, чтобы мясо хранилось и неделю, и две.

— Чертежа вполне достаточно, — заверила я. — Расчёты я всё равно буду делать именно исходя из размеров и свойств материалов. И лучше делайте сразу два комплекта кристаллов, — посоветовала я. — Чтобы второй привезти мне или Ренате, когда первый начнёт выдыхаться.

Дромар покивал, я собралась было уходить, но он спросил чуть ли не в спину мне:

— Молодая госпожа, вам здешний владетель не предлагал землю на границе с Чёрным лесом? Если надумаете здесь поселиться, моя семья поможет вам построиться.

Ох, и этот туда же!

— Спасибо за предложение, господин Дромар, — вздохнула я. — Но пока я не рассчитаюсь с долгами, ни о каком строительстве, сами понимаете, и речи быть не может. Даже если бы я захотела остаться.

— Вопрос с вашими долгами тоже можно решить, — ответил он, и мне почудился ещё один кандальный браслет на моей лодыжке. Уже не грубый, коряво заклёпанный, а вроде тех, что надевали на руку состоятельным иноземцам на имперской границе: лёгкий, гладкий, позолоченный, не натирающий запястье и не пачкающий кожу и одежду ржавыми разводами.

Вот только чтобы снять его без пограничного мага, требовалось отрубить кисть. Нет, я могла бы, наверное, разобраться с плетением чар на печати, но не уверена, что мне хватило бы сил сковырнуть её. Разве только на крови. Но в Империи есть такая организация с безобидным названием Искатели… Не знаю, что там умеют паладины Пути, но мне в одной из поездок по Империи однажды за компанию с местным магом прилетело Тишиной. Искатели мне потом официально принесли извинения и выплатили компенсацию, но ощущения были — врагу не пожелаешь. И почему-то мне казалось, что подставить лодыжку под лёгонькие, гладенькие, даже нарядные с виду кандалы Дома Морр — это будет что-то вроде переезда в Империю с регистрацией у тамошних Искателей.

Всей твоей свободы останется — выбрать, что надеть и чем пообедать. Остальное решат за тебя.

Глава пятнадцатая, в которой ведутся беседы о литературе, а героине приходят в голову очень странные мысли Глава 62

За книгами к госпоже почтмейстерше послала сама сира Катриона. Отправила кого-то из своих людей, нагрузив его яйцами, маслом и чем-то из ранних овощей, чтобы придать просьбе побольше веса. Я об этом узнала, когда меня попросили проморозить масло хорошенько, чтобы без проблем выдержало дорогу от Вязов до Волчьей Пущи. Я очень охотно проморозила почти трёхфунтовый круг сливочного масла и легко согласилась бы на впятеро больший, лишь бы не мотаться лишний раз туда-сюда. А посыльный выклянчил у сеньоры медяк на храмовую чашу, раз уж всё равно едет в ту сторону, умчался вскоре после завтрака и этак хорошо после полудня вернулся с тремя томиками, бережно вдетыми в съёмные обложки из миткаля.

Ну… Я, в общем, и не надеялась, что благоразумным и практичным вязовским дамам понравятся любовные романы (песни, что ни говори, это песни, к ним отношение совсем другое), но я полагала, что дамы их воспримут просто в качестве сказочек. Какое там! Героев «Испытаний любви» они бессердечно высмеяли, а Джанет из «Грозы над горами» негодующе обфыркали: «Взяли добрые люди мерзавку в дом, растили почти как свою, а вместо спасибо — сплошь обиды да требования сшить ей платье не хуже, чем у кузин?» Ещё вместе с двумя любовными почтовая чиновница прислала сире Катрионе плутовской роман, но Сойка для деревенских сеньор была вообще за гранью добра и зла, мошенница и воровка, поданная как положительный (ну, по крайней мере как симпатичный) персонаж.

В общем, я успела прочесть по полторы главы «Испытаний любви» и «Грозы», одну неполную «Рубиновых подвесок» — и все три романа выпросила сира Клементина, благо никто сиру Катриону с возвращением книг не торопил. Понятно же, что вслух читать три полновесных тома — это не очень быстро, а гувернантка наверняка должна была управиться ещё до праздников. А что сама сира Катриона не хочет слушать ни про красавицу Сойку, ни про красавицу Эмму, так об этом хозяйке книг можно было и не говорить.

А я попросила у Меллера разрешения глянуть, что есть на его полках. Есть же там что-нибудь лёгкое? Меллер посмотрел на меня с удивлением.

— Да вам незачем спрашивать у меня разрешения, сира Вероника, — сказал он. — Берите что хотите и когда хотите, разве я не говорил? — Я покачала головой, и он произнёс не очень уверенно: — Видимо, замотался и забыл сказать. Выбирайте что понравится. У меня есть весь последний цикл Глорфинделя — тот, который он начинал издавать за свой счёт, чтобы никто ему не указывал, как и о чём писать. Там последнюю книгу дописывала его дочь по черновикам самого сира Лео, и разница в языке, конечно, очень заметна, но в общем, читать можно. Знаете, словно бы тебе попались мемуары или дневники просто умного и образованного человека, без литературных талантов…

Я созналась, что прочла только первую книгу из пятитомника, и мы трепа… э-э… оживлённо обсуждали творчество Глорфинделя, — особенно позднее, когда издатель уже перестал давить на того, чьи книги расходились влёт, — пока нас не позвали обедать. То есть больше часа, оказывается. Меллер посмотрел на таблицу, которую он так и не заполнил; я сконфузилась и попросила прощения, что отвлекла, да ещё и перед отъездом, когда и так времени немного; а сира Катриона с нажимом повторила, что пора обедать. Я подумала, что она совершенно точно слышала наш разговор, и ей он совершенно точно не понравился.

Нет-нет, ни Меллер ко мне не подкатывал, ни я с ним не кокетничала. Всё было гораздо хуже: у нас с ним оказались очень схожие литературные вкусы, и в том же Глорфинделе мы одинаково ценили умение легко, без занудства, местами даже шутливо поднимать очень серьёзные вопросы. Представляю, каково это было слушать меллеровской супруге, одолевшей только, как она сама говорила, «Дневники наёмника», да и то в гостях, когда заняться толком было нечем. Так это странно, подумалось мне: сира Катриона — особа очень неглупая и любившая послушать рассказы о том, где я побывала и что видела… и при этом упрямо игнорировавшая лучший способ узнать о том, как устроен этот мир и что в нём творится. Ведь у консорта в никогда не запиравшемся кабинете книгами два шкафа забиты, кто ей мешает брать что-нибудь полегче, чем «Империя Единого Севера: политическое устройство, землеописание, краткая историческая справка, перспективы торговых и иных отношений»? Но нет, читать она не любит, а на меня, заразу гораздо более образованную и с хорошо подвешенным языком, зыркает теперь недовольно и, Истар помилуй, ревниво.

Ладно, Девятеро с нею, пусть сердится, но мне всё равно нужно что-то выбрать на вечер.

— А «Похищенный трон» у вас есть, господин Меллер? — уже за столом спросила я. — Может быть, авантюрный роман вашей супруге и сире Аларике понравится больше, чем «Гроза над горами»?

— Есть «Ничейный остров», — подумав немного, сказал Меллер. — Или он в Озёрном остался? Посмотрите сами, пожалуйста.

— Говорят, в нём сир Лео в качестве одного из героев изобразил свою супругу, — неожиданно заметила сира Клементина. Надо же, она читает не только розовые с позолотой томики? — Ну то есть, героем был мужчина, но в остальном…

— Да, я тоже это слышал или читал, — подтвердил Меллер. — Но Глорфиндель, в сущности, в каждой своей книге указывал Алессу Траск как консультанта и чуть ли не соавтора.

Сира Катриона тяжело вздохнула. Ревновать консорта к гувернантке ей, видимо, самолюбие не дозволяло, но сира Клементина точно так же, как и я, бойко болтала с Меллером о том, о чём сама вязовская сеньора двух слов сказать не могла, и ясное дело, ей это не нравилось. Она смолчала, но сира Клементина, глянув на её сумрачное лицо, решила не развивать больше литературную тему. Да и я тоже завела разговор, максимально далёкий от книг — спросила, как здесь отмечают летнее Солнцестояние и обязана ли я присутствовать на празднике. Сиру Аларику (но не сиру Катриону, как я заметила) вопрос удивил: что значит — обязана ли? Разве праздники не для того существуют, чтобы веселиться? Я очень вежливо объяснила, что не люблю толпу, особенно пьяную и шумную, и охотно соглашусь на вычет из платы по контракту, если мне позволят провести этот день где-нибудь в лесу или на озере, подальше от общего веселья.

— Не советую, — возразил Меллер. — Если вы в такой день уйдёте в лес, вас матушка Саманта изведёт потом подозрениями, не проводили ли вы там какой-нибудь ведьмовской ритуал. Постойте на проповеди, сира Вероника, посидите за столом, а потом уже, если не будет настроения танцевать и кататься на карусели, уходите к себе. Но так, чтобы вас видели и могли подтвердить: да, валялась у себя на койке, читала чего-то там.

Я задумчиво потёрла нос. Меллер был прав, не стоило привлекать к себе внимание жриц. Ритуал мне в самом деле не помешал бы — не жуткий и кровавый, конечно, а обыкновенный, с дарами той, что вместе с луной умирает и возрождается цикл за циклом. Но даже если местные травницы что-то такое и проводили, то мне, настоящей магессе, они ни на грош не доверяли, ясное дело. Дриады тем более не допустят чужачку в священное для них место. И подарками подкидышам и калекам не заменишь ритуал благодарения, потому что нет в Волчьей Пуще ни сиротского приюта, ни богадельни для одиноких стариков и инвалидов. Здешние недостаточно цивилизованные жители сами растили осиротевших племянников и даже байстрюков, сами ходили за стариками и калеками. В крайнем случае имелись ещё и сеньоры, не забывшие покуда, кто и за что платит им подати. Бесцеремонность той же баронской семьи бесила меня несказанно, но приходилось признать, что не было и быть не могло в Волчьей Пуще одиноких немощных старушек, умирающих от голода в своих разваливающихся от ветхости хибарках. Худо-бедно одеты-обуты и хотя бы ячменной кашей накормлены были все. Может быть, поэтому сюда и перебралась под конец жизни Фрида Ледышка. И осталась здесь с бывшим напарником остроухая стерва Винтерхорст.

А пока я молчала в задумчивости, сира Мадлена спросила дядю, не пора ли им ехать, потому что этак они до праздников в Озёрный не успеют, а что за радость встречать праздники в дороге? Дядюшка согласился, что пора, да вот дожди всё никак не кончаются, а мокнуть целыми днями и неприятно, и для здоровья не полезно. Даже если с тобой едет маг, который может обсушить тебя без всякого огня в камине.

Я только тихонько вздохнула: Беркут, сколько бы сил ему ни отмерил Неизъяснимый, был настоящим серебряным магом. Ему обсушить что себя с напарником, что нанимателя с племянницей — даже заклинание наверняка читать не надо. Насмотрелась я в академии на этих породистых, учившихся колдовать с пелёнок. Они чуть ли не взглядом могли высушить одежду себе и волосы приятелю.

У меня так конечно не получалось, но заклинание я выучила, а как же. Оно и раньше мне частенько пригождалось, а теперь я только им и спасалась, потому что в моей каморке из-за дождей стояла зябкая сырость, без конца впитывавшаяся в постель и одежду, так что приходилось заклинанием сушить и прогревать буквально всё, от носовых платков до подушки. (Сира Катриона разок-другой спрашивала, не поставить ли мне жаровню с углями на ночь, но я отказалась: и опасно, и голова утром болит, и вообще, маг я или кто?)

Зато под мерный шелест капель мне крепко и спокойно спалось. Даже проклятый перевал перестал сниться. Вернее, не сам перевал, а тот момент, когда я пытаюсь удержать Шака: сил мне, ясное дело, не хватает, а прочесть заклинание я то ли не успеваю, то ли просто не догадываюсь, и мы вместе летим с обрыва… Многоликая-но-Единая! Сколько же раз я просыпалась в холодном поту и не от собственного ли вопля. Наконец меня начало отпускать, и влажный холодный тюфяк — это, право, такая ерунда, если, просушив его, лежишь в меховых объятиях беличьего одеяла, слушаешь дробный перестук дождя и потихоньку уплываешь в детские воспоминания о чердаке с матушкиными травами, а потом в сон. Мне то ли ничего не снилось вообще, то ли сны тут же забывались, но вставала я по утрам с дивно свежей и ясной головой. Как раз для расчётов и зачарований.

О зачарованиях этих я и думала, когда после обеда принялась-таки рыться на средних полках шкафов, где у Меллера стояли почти сплошь авантюрные романы — очевидно, чтобы разгружать голову после таблиц, счетов и реестров. Гедеон Марч там, кстати, тоже был, как и Дорн, так что клянчить что-нибудь почитать у Ренаты мне было вовсе незачем, оказывается. Я порадовалась своему открытию и отложила для себя «Северный ветер», который давно уже хотела перечитать, а для дам — тот самый «Ничейный остров». Мне не удавалось до сих пор прочесть его, так что и самой будет интересно. Ещё я поглядывала на верхнюю полку, где стояли книги посерьёзнее, и перед носом у меня как раз блестело серебром на корешке «Подгорный народ глазами людей».

— Господин Меллер, — сказала я, плотнее прижав левым локтем два уже выбранных томика, а правой рукой покачивая «Подгорный народ», точно шатающийся зуб сама пыталась аккуратно вытянуть, — вы случайно не знаете, кольца для гномов имеют какой-то смысл более глубокий, чем просто украшение? Ну, там с каким-нибудь статусным подтекстом?

— Насколько я знаю, нет, — чуть подумав, ответил он. — Но мы давно ведём дела с Домами Ильфердина и Халната, а Дом Морр я пока ещё знаю очень плохо. Будет лучше, если вы прямо спросите Дромара, не истолкуют ли превратно ваше требование расплатиться за морозные кристаллы кольцами.

Я покивала. Да, за расчёты для морозильного ларя мне хватило бы и фунта чернильного порошка. Но зачаровать шесть кристаллов так, чтобы мясо в ларе промёрзло всерьёз, а не просто охладилось — извините, это уже совсем другой разговор. Дромар отлично это понимал и спорить даже не пытался. Он же и предложил что-нибудь из украшений… в пределах разумного, конечно. Я собиралась в пределах этого разумного потребовать серебряное кольцо с аметистом или топазом любого цвета, любой прозрачности, любой насыщенности, но обязательно без трещин, вкраплений и сколов. Однако в той же Империи, например, в ходу были обручальные кольца, а не браслеты. Что могли и не могли позволить себе гномы, я понятия не имела и рисковать не хотела: мы с Дромаром только начали более или менее приятельски общаться.

— Да возьмите вы уже эту несчастную книгу, — хмыкнул Меллер, потому что я никак не могла определиться, насколько заслуживает доверия томик с таким расплывчатым названием. — Ничего нового, скорее всего, не узнаете, но написано неплохо, хоть и с претензией на академичность. И между нами, сира… У меня тут где-то должна стоять марчевская «Лесная сказка»… не читайте её, пожалуйста, моей супруге. Там… личные мотивы. А если сами возьмёте, постарайтесь, что бы она не попалась на глаза Катрионе.

Я озадаченно покивала. Когда это не самого Меллера, а его пограничную сеньору насмешница-судьба свела с модным литератором? Неужто он сюда приезжал, чтобы проникнуться атмосферой и просто послушать, чем живёт народ в глухомани и какие байки рассказывает о своей жизни? Ладно, не моё дело. Меня попросили не наступать сире Катрионе на больную мозоль, и мне это совсем не сложно. Тем более, что роман этот я читала, и он меня, честно сказать, не впечатлил. Сомневаюсь, что в настоящей жизни, не в романах надутых самовлюблённых индюков, существуют сильные, смелые, упрямые дикарки, теряющие напрочь голову от этих самых надутых и самовлюблённых. Кажется, Марч просто чесал своё и без того воспалённое самомнение, описывая, как бежит за каретой героя босая и простоволосая Гормлейт. Кое-кто из читателей восхищался силой и страстью самоотверженной девушки. Я же полагала, что место таким отношениям — в романах Мунхарт, но никак не автора-приключенца.

В общем, книги книгами, а до ужина я просидела за расчётами, как всегда, вписывая в цепочку больше ограничений, чем собственно морозных рун. А после ужина начала читать «Ничейный остров», хоть и ждала, что вязовские дамы обфыркают и его.

Не обфыркали. Слушали внимательно, с комментариями не лезли и разве что просили иногда объяснить какое-нибудь слово вроде дебаркадера. Ну… надо порадовать нанимателя. И заодно заказать ему похожих книг побольше: это читать сира Катриона не любила, а слушать была готова, пока я не охрипну, и даже после этого. Вернее, она просто поставила рядом со мной бутыль наливки и бокал, чтобы я прихлёбывала понемножку, смачивая и прогревая горло. До Меллера, рассказывавшего племяннице сказки в лицах, мне было далеко, но его супруга и не требовала слишком многого. Видимо, сама, своей фантазией расцвечивала диалоги и описания.

И разумеется, они не просто слушали. Сира Клементина на большом, сразу в размер пелёнки, листе толстой и прочной обёрточной бумаги рисовала вокруг моих рун цветочные гирлянды и букеты. Сира Катриона по похожему рисунку уже начала вышивать. Сира Мадлена почти заканчивала свой воротничок. А сира Аларика, выполняя обещание, скроила для меня домашнее платье, потом сметала, примерила на меня, прошила в плечах и боках его лиф (всё-таки украсив его тесьмой, потому что «Ну, сира Вероника, вам же не шестьдесят лет, чтобы носит такую унылую серую тряпку»), а теперь вшивала рукава. Ещё она собиралась обработать ворот, а вот сшить юбку и соединить её с верхом мне предстояло самой: там всё было просто, только долго и муторно. Впрочем, с такой работой могла справиться и девочка пяти-шести лет, а сире Катрионе уже кланялся староста из соседнего села, упрашивая отпустить на денёк «ихнюю милость чародейку» в его Ложок или Прудок, или как там его. Сира Катриона вроде бы не возражала, только требовала сена в подводу накидать побольше, чтобы меня не растрясло. А я сразу же подумала о том, что надо будет взять с собой наполовину готовое платье, нитки и две-три тонкие, острые иглы, чтобы посадить старостиных внучек шить, пока я промораживаю погреб. Только вот погода пусть хоть немного направится, потому что моему обмороженному боку сырость не нравилась даже больше, чем просто холод.

***

Она направилась ровно настолько, чтобы меллеровский обоз наконец тронулся обратно в Озёрный: тучи стали пореже и повыше, ветер слегка утих и не слегка потеплел, дождь больше не сеялся сутками напролёт, а шёл полосами три-четыре раза в день, и между полосами этими даже временами проглядывало солнце.

Я съездила в Старицу (в Старицу, оказывается, а не в Садок и не в Прудок) и задержалась там аж на четыре дня, потому что нужна оказалась не только старосте, как и следовало ожидать. Это вообще, оказывается, было сельцо дяди сира Эммета, вязовского маршала — то-то сира Катриона так легко меня туда отпустила. Благодарные сельчане меня завалили чулками-носками, платками, фуфайками и просто домашней пряжей, а ещё шкурками, которые в Вязах следовало непременно отдать Гуго Кулаку, чтобы он из них сшил мне шубку и шапочку, потому что зимы здесь долгие и суровые, без шубки никак. Ещё мне перепали от матушки сира Эммета две подушки с гусиным пухом и гусиным же мелким пером простёганное одеяло — чтобы я наконец начала собирать себе приданое, раз моя родня этим не озаботилась. А всякие пирожки, яйца и прочую снедь пришлось уложить в три здоровенные корзины и набросить на них охлаждающие чары, потому что солнце вспомнило, что на дворе всё-таки лето, смилостивилось и принялось высушивать леса, поля и дома, пропитавшиеся дождевой влагой. В одиночку мне, понятно, никак было со всем этим добром не справиться, и тем более становились понятны мотивы вязовской сеньоры, отпускавшей меня на не вполне законные дополнительные заработки.

А когда я вернулась, меня ждали аж двенадцать длинных и безупречно-прозрачных кристаллов голубого кварца. Кварц вовсе не обязательно должен был быть голубым, но гномы, кажется, решили, что цвет как-то влияет на способность кристаллов удерживать холод, и выбрали экземпляры дивной красоты и насыщенности. Я (с перерывами в денёк-другой после каждой партии из трёх кристаллов) зачаровала для Дромара сразу оба комплекта и получила за них два кольца — с бледно-лиловым аметистом и с голубым топазом точно в цвет тех, что подарил мне Людо. Да, я носила теперь небольшое колье и серьги, вечер за вечером заряжая камушки в них сырой энергией, без всяких чар. Эх, как же жаль, что в Срединных Землях нельзя носить браслеты, не состоя в браке! И что они у тебя одни на всю жизнь. Вон у Беркута на запястьях браслеты эти в несколько рядов блестели-переливались, играя радугой камней. Но он чужак, какой с него спрос? Мне так никто не позволит. Отто, что ли, в консорты позвать? Пусть носит своё серебро на законных основаниях, а не потому, что барон на это смотрит сквозь пальцы. А я к своему гарнитуру добавлю ещё две дюжины подходящих камней в серебряной оправе…

Я представила себе лицо матушки Саманты, к которой двое проклятых колдунов обращаются с требованием соединить их узами законного брака, и тихонько фыркнула в темноту своей спаленки: как бы удар не хватил старушку. Интересно, а отказать она имеет право? Надо полистать Храмовое уложение, но вроде бы вступить в брак может любой не принявший храмовых обетов совершеннолетний и дееспособный житель что Приболотья, что здешнего королевства, невзирая на наличие магических способностей.

Так… куда это меня занесло? Какой брак? Наслушаешься тут о соседских великих планах и начинаешь сама дурью маяться. Да-да, мне вот прямо непременно следует вступить в брак и свою башню построить. Еловую! И стать основательницей ещё одной благородно-магической династии, как Алекс Шторм в своё время.

А что нет у меня ни его сил, ни его семьи за плечами, так зато мои умения гораздо полезнее. Не зря же на меня его дальний потомок с таким гастрономическим интересом поглядывает.

Глава шестнадцатая, в которой народ празднует Летнее Солнцестояние, а героиню никак не оставят в покое

Мне очень хотелось как-нибудь отовраться, свалив своё нежелание присутствовать на празднике на больную спину, мигрень или лишнее пирожное со взбитыми сливками, после которого мне прихватило живот. Но, увы, Меллер был прав: магессе в день Поворота Колеса следовало оставаться на виду у служителей Девяти и добрых прихожан. Так что я надела светлое платье и лёгкие атласные туфли, откровенно непригодные для прогулок по лесу, и побрела вместе со своей нанимательницей по плотине, запрудившей речку, которая служила границей между владениями. Оказывается, сир Матиас уже второй год подряд предоставлял трактирный двор под проведение праздничной службы для своих людей и для соседей. Вязовская сеньора, разумеется, туда не с пустыми руками приходила, столы наверняка накрывались пропорционально количеству едоков с каждого берега Серебрянки, а ещё угощение выставлял Людо, и от мисок с печеньем взрослые практически непрерывно отгоняли настырно лезущих туда детей: «Вот застолье начнётся, тогда и поедите, а пока брысь!»

Было жарко, но довольно ветрено, так что от духоты никто не страдал. Облака шли редкими полосами, высокие, светлые, не грозившие внезапными ливнями, но в чисто выметенном и украшенном цветами и лентами дворе всё равно стояли четыре столба, на которых была натянута сшитая в цельное полотно дерюжка. В тени под нею стояли вынесенные из маленькой часовенки статуэтки Девяти богов и там же встали оба сеньора со всеми их чадами и домочадцами. У Бирюка это, впрочем, был пока что только сын, даже бывшая напарница со своими учениками стояла чуть в сторонке — ещё под навесом, но не рядом с владетелем Ведьминой Плотины. А вот сира Катриона заняла гораздо больше места, сама держа на руках сына, дочь передав помощнице, да ещё и маршал её посадил на плечи своего ребёнка. А ещё за их спинами скромненько пристроились мы с сирой Клементиной: мы тут служим по контракту, конечно, не по вассальному договору, но чай, тоже благородные сеньоры, не кот чихнул.

Я, от скуки озираясь по сторонам, заметила, кстати, что столбы держат не только дерюгу, защищающую часть двора от солнца. У них ещё наверху закреплены тележные колёса — с двух свисают пояса и платки, ещё с двух — подобранные пока что повыше толстые ворсистые верёвки с грубыми узлами на концах. Вот уж куда детишки будут рваться, толкаясь и огрызаясь друг на друга: разбежаться вчетвером, раскрутить колесо, потом оттолкнуться от земли и лететь по кругу. В наших краях забава считалась совершенно неприличной для девочек, а тем более девушек, но местные девицы гораздо бойчее и свободнее нравом, чем приболотские, как я заметила. Здешние до замужества даже на охоту ходили — неслыханная вещь по меркам что Засолья, что Приболотья в целом. Так что и покататься на колесе наверняка захотят не только мальчики, но и девочки. Я представила себе развевающиеся подолы и восторженный визг, заранее поморщилась, будто он уже ввинчивался мне в уши, и подумала, что отбуду официальную, так сказать, часть, а потом потихоньку смоюсь. У меня вон «Подгорный народ» лежит недочитанный.

Проводила праздничную службу мать Клара, в честь праздника наряженная не в атласную даже, а в парчовую ризу. Парча была так густо заткана золотой канителью, что гнулась с трудом и вообще слегка напоминала доспехи в храмово-женском варианте, но и это бы не беда. Ещё она была такого ярко-зелёного цвета, что жрицу со светлыми глазами-волосами и в целом невыразительным личиком просто наповал убивала. Ну, зато нарядно, да. А что личико само на таком фоне смотрится зеленоватым, так зато сразу понятно: это жрица именно Канн.

Разумеется, я своё мнение о вкусе святой матери никому излагать не собиралась (даже Аларике, хмуро набравшей немаленькую корзину какой-то сортовой, почти без горечи, жимолости для храмовых служительниц), но сира Клементина на наряд матери Клары тоже посматривала неодобрительно. Должно быть, художнице, пусть даже и любительнице, такое неумение выбирать цвета для одежды причиняло прямо-таки физический дискомфорт.

Меня же больше раздражала манера святой матери читать проповеди, такая же нудная и бесцветная, как сама мать Клара. На моё счастье, в академии я не только магии училась. Ну да, я-то любые знания глотала жадно и преподавателей слушала, как Первосвященники — Девятерых, передающих им Скрижали. Но вот потомственные маги частенько являлись на учёбу, уже наизусть зная всё, что нам, западным варварам, только начинали преподавать. Откровенно зевать или, Неизъяснимый упаси, заниматься на лекциях посторонними делами даже деткам из Старых семей никто не позволял, конечно. И у многих из них на такой случай имелось очень полезное умение, сидя или стоя с самым сосредоточенным и вдумчивым видом, размышлять о своём. И при этом они умудрялись запоминать сказанное практически дословно! Завидовала я им люто и где-то на втором году настоящего, не минимального обучения тоже так навострилась. Наставников я, конечно, слушала внимательно, не механически запоминая скучное жужжание. Зато потом это умение очень пригодилось в гильдии, главы которой просто обожали задвинуть гневную или пафосную речь на четверть часа. А я, прикидывая в это время оптимальный маршрут для очередной поездки, на недовольный вопрос: «Ты вообще меня слушаешь?» — легко и свободно выдавала конспект их речи с особенно яркими цитатами. М-да, даже вспомнить приятно, какими становились начальственные лица от моих ответов.

Вот и жрицу я слушала так же, потому что служба была как служба — скучно, нудно, монотонно, но хвала всем богам, не очень долго. То ли мать Клара успела устать, открывая праздник в Старице, куда приехала до Вязов и Ведьминой Плотины; то ли она вообще хотела поскорее отвязаться от надоевшей обязанности и поскорее вернуться в Волчью Пущу. Она ещё и на дриад позыркивала с нескрываемой враждебностью, а уж мы с Ренатой, стоящие чуть ли не в первом ряду, вовсе раздражали её несказанно. Да и без ведьм с дриадами во дворе хватало всяких нелюдей, от отставных наёмников (Бирюк точно зазывал к себе всех подряд, независимо от длины зубов и ушей) до любопытствующих гномов. Наверняка по мнению святой матери, приличной женщине в таком обществе и находиться-то не следовало, не то что праздник открывать!

Словом, проповедь и благодарственное моление закончились. Мать Клара кое-как втиснулась в двуколку (она набрала столько подношений и просто угощений со стола, что самой места еле хватило) и отправилась обратно в Волчью Пущу. А народ радостно повалил за столы.

— …Каждая девушка или молодка кладёт в центр пирожок или ватрушку, или крутое яйцо, или что-то ещё в этом роде, и все хором запевают: «Уж как матушка моя замуж выдала меня, а в приданое дала мне безрогого козла». А потом каждая добавляет по строчке, что там ещё было в приданом. Например, сира Аларика поёт: «Алый бархатный берет», — и берёт со стола пирожок, но не свой, а тот, который ей больше приглянулся. Беда подхватывает: «Дедов гномский арбалет», — и тоже берёт пирожок. Текла должна придумать строчку в рифму, но не может так сразу сообразить, поэтому говорит: «Две пуховые подушки», — и ничего не берёт. А я уже решила было спеть: «Шитый бисером кисет», — но тут Текла сбила меня своими подушками, я не могу быстро придумать что-то другое в рифму подушкам, и пропускаю свою строчку, поэтому должна положить ещё пирожок или яйцо, а не взять его.

Это на меня насели с требованием рассказать, как Солнцестояние, или по-местному Высокое солнце, празднуют в Засолье. Пришлось вспоминать. При том, что я и от тамошних-то праздников всеми силами уклонялась. Я даже за стол не хотела садиться. Это уже сира Катриона мрачновато спросила, чего и сколько я хочу за часок-другой на виду у наёмников, трактирной обслуги, вязовчан и прочих. Пришлось уступить и даже рассказать немного о приболотских обычаях, играх и песнях, наскоро переводя с тамошнего диалекта на северный.

Текла надулась, что я выставила её такой бестолковой и туго соображающей, но то ли не посмела возразить настоящей колдовке, то ли понимала, что у меня есть основания по ней потоптаться, так что смолчала. Впрочем, я ведь и к себе была не особенно добра. Зато остальные оживились и наперебой начали предлагать свои варианты от перин и корзин до бесхвостого кота. Я под шумок собралась смыться, но тут как раз заиграли два рожка и трещотки, Фил Пара Монет, к моему удивлению, приволок весьма заслуженного вида цимбалы, а ещё кто-то из отставников развесил бутылки с водой, чтобы колотить по ним палочками, и меня потащили танцевать. Сир Эдуард потащил собственной пока что холостой персоной.

— Осторожнее, ладно? — попросила я. — Спина никак не проходит. И не болит всерьёз, и не заживает по-настоящему.

— Проси целительницу, чтобы ещё раз осмотрела, — посоветовал сир Эдуард. Вернее, судя по манерам и речи, скорее уж Нед Полтора Рукава, чем сир Эдуард.

— Да смотрела она, даже дважды. По её словам, мне надо радоваться уже тому, что я вообще хожу, а не лежу парализованная или не возят меня в тележке. Время, время, время, хорошее питание и покой.

— Покой? — рассмеялся Нед. — А это что за зверь такой и где водится?

— Самой любопытно, — в тон ему отозвалась я.

Мы ещё довольно мило поболтали, пока отплясывали. Он мне рассказал, откуда такое прозвище — Полтора Рукава (молодой был, дурак хвастливый — даже между контрактами, когда умные люди отдыхают от доспехов, носил поверх левого рукава роскошный наруч из дорогой кожи с кармашками для «бабочек»), а я ему — как соблазняла своего напарника медовыми пряниками. Он несколько раз этак невзначай клал руку мне пониже поясницы, но я морщась стряхивала её — тем движением, которому меня Шак научил, не особенно приятному для любителей распустить руки, — так что в конце концов даже до Неда дошло, что мне не нравятся его заигрывания. Он спросил этак небрежно-ядовито, не купить ли и ему серёжки для меня: глядишь, с подарочками я буду посговорчивее? Я тут же высмеяла его, наивного, не знающего, как маги подрабатывают на стороне, не ссорясь с гильдейским начальством открыто: какая пятая часть, вы что? От подаренных поклонником серёжек и бус, что ли? Нед Полтора Рукава, в сущности, был бы неплох для короткой, ни к чему не обязывающей интрижки, но я от его прикосновений испытывала только усталое раздражение, отвращение почти. Кажется, моя несчастная спина давала мне знать, что до сих пор никаких лишних нагрузок терпеть не желает.

Я собиралась объяснить это Неду, но едва танец закончился, сир Матиас уволок сыночка, бросив мне: «Без обид, Зима, только Эдуарду не стоит подавать поводы для сплетен». И я, напустив на себя вид расстроенный и даже слегка оскорблённый, твёрдым скорым шагом направилась в Вязы. Про себя от души поблагодарив Бирюка за роскошный повод удрать с праздника. Я обиделась, вот. А возможно, даже строила коварные планы, но бдительный сир Матиас спас сына от меня, подлой ведьмы.

Ох, как же хорошо, тихо, пустынно, спокойно было в крепости! Я даже в свою каморку, на солнце превращавшуюся в натуральную душегубку, подниматься не стала, а засела в гостиной. Променяв, правда, «Подгорный народ» на последний роман сира Лео из Рябинового Форта, более известного как Глорфиндель. Прочла начало, написанное ещё им самим, а потом пояснения его дочери, что ей жаль было оставлять книгу незаконченной. Ну… что касается её изложения отцовских черновиков, литературным талантом Девятеро её в самом деле обделили, но писала она неплохо. Грамотно, гладко, хотя слишком уж сжато и деловито — видимо, сказывалось обучение в академии, куда её отвозила отцовская супруга, пусть и не имелось у сиры Ильфины сколько-то заметного магического дара. Зато баронесса, как я слышала, нахвалиться не могла на своего секретаря, ведь сира Ильфина понимала её с полуслова (сира эльфийская квартеронка — это конечно в своё время был скандал, но литераторам скандалы только на пользу, верно?).

И разумеется, в крепости было слишком хорошо и спокойно, чтобы я могла как следует насладиться тишиной. И часа не прошло, как в гостиную принесло сиру Катриону. Я притворилась, будто полностью поглощена чтением, и какое-то время это действовало: моя нанимательница взяла свою недовышитую пелёнку и спросила только, будет ли какая-то польза, если она руны вышьет серебряной канителью. Я рассеянно отозвалась, что ни вреда, ни пользы от канители не будет, если не считать того, что она наверняка станет царапать нежную младенческую кожу. Однако если сира Катриона не боится очередного скандала с жрицами, пусть уколет хорошенько палец иглой и кровь размажет по нитке под наговор, который я ей шепну на ушко. Жутко секретный наговор был на самом деле колыбельной песенкой на одном из диалектов Серебряной Лиги, но переведи я немудрёные строчки на привычную речь, и кто поверит в их чудодейственную силу? А вот загадочное заклинание на незнакомом языке — оно, разумеется, защитит младенца от любых напастей. Главное ведь, чтобы заботливая матушка сама в это верила, тогда подействует даже детская считалочка.

Сира Катриона поверила и, размазывая кровь по шёлковой нитке, вслед за мной старательно повторила, что за дувалом ветер бродит, в небе звёздами звенит. Хорошо, что Беркут уехал с Меллером в Озёрный и некому было просветить вязовскую сеньору, как нагло её обманывают. А может, он и не стал бы меня выдавать. Всё-таки он маг из Старой семьи, судя по тому, что взял прозвище, а не назвался настоящим именем. Сколько я знаю, для Старых семей любые способы сберечь детей хороши, правильны и законны, а не узнать про шаманское проклятие, едва не сгубившее владетелей Вязов, Беркут мог бы только в одном случае — если бы ослеп и оглох разом.

Словом, сира Катриона под моим чутким руководством выразила вслух своё твёрдое намерение защитить младенца и подкрепила его своей кровью. После чего я продолжила читать, а она — вышивать оберег, прикидывающийся цветочным узором. И я даже понадеялась, что мне повезло встретить понимающего человека.

Ага, размечталась! Это шумные компании вязовская сеньора любила не больше моего и с удовольствием, видимо, спихнула праздники на помощницу и её мужа, и на сира Матиаса, раз уж тот предоставил место для службы и застолья. Однако сидеть молча, когда рядом имеюсь я, почти ровесница, но гораздо более образованная и много чего повидавшая? То ли она просто не понимала, что отвлекает меня, то ли полагала, что моё время куплено на год вперёд и потому безраздельно принадлежит ей — Девятеро знают.

— За Огровым Пальцем, — сказала она, — есть одно место, никак пока не называется, но такое… внушительное. Там вода падает с уступа на уступ, словно по огромной лестнице стекает, а уступы эти такой ширины, что как раз бы дозорную башенку поставить. Гилберт уже говорил об этом с сиром Генрихом, а я вот тут подумала: давайте я вам этот участок земли продам за какие-нибудь смешные деньги. За пять марок, что ли. Или вообще подарю, а вы только сами с нотариусом расплатитесь. На землю налог там будет небольшой, даже с долгами вам по силам, а за сторожевую башню вы платить вообще не должны, она сооружение оборонительного характера. И будет у вас место куда вернуться, если что. — Понятно, Аларика выложила сеньоре всё, что я ей рассказывала, и хорошо, если только это, а не приврав впятеро. А сира Катриона, хоть вроде и не любила лезть в чужие дела, не смогла удержаться от непрошеной благотворительности.

— Я подумаю, — фальшиво пообещала я. Вот уж спасибо! Жить в дозорной башне вместе с дюжиной шумных, бесцеремонных, да ещё и не страдающих излишней чистоплотностью мужиков? Это же именно то, что требуется магу, чтобы в тишине и покое заняться исследованиями: дюжина егерей, пара служанок, чтобы их кормить и обстирывать (а ещё визгливо хохотать и громко ругаться), конюх, чтобы ухаживать за их лошадьми, дедок-ветеран, чтобы чинить по мелочи то и это и сутками напролёт ворчать, что вот раньше… Спасибо, мне пограничного форта выше головы хватило.

Сира Катриона, разумеется, уловила фальшь в моём обещании, потому что тяжело вздохнула.

— Знаете, сира Вероника, — сказала она, болезненно морщась, — я сама дальше Озёрного не бывала, конечно, но что поближе к столице свободной земли нет, а если кто-то что-то продаёт, то уж точно не за пять и даже не за пять сотен марок — это даже мне ясно. Дёшево — это только вот такие глухие и дикие места, как наши. Только у нас не получится жить одной, даже если ты могучая чародейка. Сира Фрида вон в баронском замке жила, а не свою башню построила, хотя денег ей вроде бы хватало. И Рената осенью-зимой дальше моей крепости одна не суётся, а она, вы сами говорили, как чародейка посильнее вас. И деньги свои она в усадьбу сира Матиаса вложила, а сама строиться тоже не захотела, хотя ещё неизвестно, как она с его невесткой поладит. В общем, где безопасно, там дорого, а где дёшево, там охрана нужна.

— Разумеется, — согласилась я. — И обойтись всего только супружеской парой в роли прислуги за всё в здешних краях тоже не получится. Потому что никто не пойдёт к ведьме наниматься, во-первых. А если даже найдутся такие отчаянные или просто жадные, то жить без охраны в глухом лесу не согласятся даже они. А то ведь живо ведьмину башенку займут разбойники — в лучшем случае. Я всё это прекрасно понимаю, потому и говорю, что я подумаю. У меня, знаете ли, есть варианты и получше. Хоть без собственного лена, зато в крупном городе, где можно устроиться не просто в безопасности, но и с комфортом. Я говорю про Варгов, — пояснила я, потому что она непонимающе нахмурилась. — Ваш консорт сказал, что они готовы пожизненные контракты с морозниками подписывать. Сколько я слышала про Трёхгорье, это очень приличное место.

— Но неужели вам не хочется иметь свою землю? Вы же не Винтерхорст, у вас есть такое право.

Ох, ну хотелось, если честно. Только чтобы это была именно моя земля, а здесь-то это действительно нереально. Без защиты и поддержки барона владеть мне своей башней до первого разбойничьего налёта: я ведь и правда не сира Фрида и даже не Рената Винтерхорст. Ну, и ещё не лидер я по натуре, как говорила уже.

— Своя земля — это ещё и ответственность за тех, кто на ней живёт, вам ли не знать, — ответила я. — А мне это зачем? Я маг, мне со своим даром головной боли хватает.

Сира Катриона не нашлась, что ответить. Я так понимаю, настолько дурацкого вопроса она себе вообще никогда не задавала — зачем ей лен и ответственность за людей, живущих под её рукой. Она же сеньора в десятом, что ли, колене. Для неё и долг, и права прилагаются к титулу просто потому что. С тем же успехом я могла спросить её, зачем она родила двух детей и собирается рожать третьего, если даже в праздник бросила своих близнецов на няньку, а сама сидит тут, и от них, и от взрослых подальше.

В общем, она замолчала, хвала Истар, и я наконец смогла спокойно почитать.

Глава семнадцатая, в которой героиня всего-навсего хочет позаботиться о своём гардеробе

Так оно всё и шло день за днём: руны, «скатерть», книги, мандолина… Лето ползло себе потихоньку, не совсем уж гнилое, но нежаркое и довольно влажное. В такие иногда случается, что ближе к осени Кантирит спохватывается и поплотнее затягивает горловину мешка с тучами, а солнцу становится стыдно за плащи и фуфайки, в которых мы отмечаем Урожайник, и тогда две-три недели стоит в Срединных Землях пыльная жара, словно где-нибудь на границе со степью. Однако бывает это не всегда, да и вообще… пока что лето было вроде бы в самом разгаре, но те ягоды, которые начали поспевать в местных садах, казались мне водянистыми и слишком кислыми. Из-за дождей, видимо. Вернее, от недостатка солнца.

Или это только мне так казалось? Приболотье, что ни говори, расположено куда южнее, а Волчья Пуща к тому же вскарабкалась пусть не совсем в горы, но достаточно высоко и слишком близко к ним. Да и за несколько лет, прожитых в Серебряной Лиге, я наверняка разбаловалась. Это здесь чернослив или изюм — редкое и дорогое лакомство, а в академии мы их поклёвывали, таская из общей миски, пока писали рефераты или читали и вообще готовились к занятиям. И скидывались мы сразу на мешок весом в десять-двенадцать фунтов, так что сухофрукты были для нас обыденностью. Та же питьевая вода стоила гораздо дороже, чем они. Ну так не зря же нас, стихийников, зазывали в компанию то целители, то малефики: мы, заодно и тренируясь лишний раз, призывали ледышки — нам за это помогали с расчётами (малефики) или подлечивали бесконечные ожоги, оставленные на ладонях и запястьях огненными шарами (целители). Видимо, кайса и инжир слишком хорошо помнились мне, если садовая земляника сиры Аларики казалась скорее просто кислой, чем кисло-сладкой.

Садовую землянику мы и собирали с Аларикой с утра пораньше, ещё до завтрака. Облака всю ночь бродили туда-сюда, но дождь так и не собрался. Не было, впрочем, и росы на траве и листьях — день опять занимался нежаркий. Ягоды, холодные и тугие, ярко краснели на фоне старых, серых опилок, которыми Аларика засыпала грядки. Мы аккуратно срывали земляничины и сразу раскладывали по разным туескам: самые спелые, крупные и красивые — барону, помельче и с белыми бочка́ми — жрицам, такой же коробок, но заметно поменьше — отцу Вернону, жрецу Сот Трижды Мудрейшей, а всё остальное — нам.

— Почему-то самые вкусные те, которые уже то ли слизняки, то ли улитки поглодали, — заметила я, не удержавшись и сунув в рот такую вот, уже поеденную кем-то ягоду.

— Так эти заразы сначала, наверное, всё пробуют, а едят только самое сладкое, — откликнулась Аларика и хмуро оглядела грядку, отыскивая взглядом злокозненных слизней.

— Наш садовник с вечера раскладывал старые доски, — припомнила я. — Слизняки к утру прятались под них от солнца, тут-то их, голубчиков, и хватали. Иногда просто доски уносили на птичий двор, там куры очень быстро и дотошно собирали угощение. Только доски нужны совсем старые, уже с трухлявинкой. Слизнякам, видимо, не нравится свежее дерево.

— Ваш дед выращивал садовую землянику?

— В наших краях очень мало лесной, болота же сплошные, — пояснила я. — А где не болота, там отвалы соляных шахт. Вишня и черешня очень плохо росли, только на насыпях. Дедов управитель обычно просто выменивал у соседей черешню на соль. Кстати, сира Аларика, я хочу кое-что проверить. Но я вам этого не говорила и отвечать буду сама, если что, хорошо? Попробую охлаждающие чары наложить на туесок для отца Вернона тоже, не только для барона.

— Проверите, заметит он их или нет?

— Заметит обязательно. Мне интересно, что он об этом скажет. Для матушки Саманты я даже стараться не буду — всё равно не оценит, так что пусть ест помятые и раскисшие. А отец Вернон кажется мне вполне разумным человеком.

Да, я опять собиралась в Волчью Пущу. Я спросила сиру Катриону про сапожника, которого мне рекомендовал Каас, и она подтвердила, что тот шьёт очень хорошую обувь. Зимние сапоги я, возможно, собиралась заказывать с очень уж большим запасом времени. Но башмаки потеплее лёгких туфелек, однако при этом покороче сапог, рассчитанных на настоящую дорожную (и тем более бездорожную) грязь, то и дело хотелось надеть уже сейчас.

И раз я ехала в Волчью Пущу, пусть и вовсе не в замок, я должна была передать подношения для сюзерена и служителей Храма. Аларика посматривала на три несчастные грядки с только-только выращенной ею из семечек земляникой так, будто у неё родных детей отнимали, но даже не бурчала про одного с лопатой и с ложками десяток. Ну да, бесполезно, это и я понимала: барон за своих людей жизнь отдать готов в любое время, но и требует взамен многого. Причём по возможности лучшего из того, что имеется у его людей. Кстати, Аларика только за семена заплатила (да и она ли — Меллер скорее уж), остальное было сплошь её работой, которая, как известно, ничего не стоит. А вот тот же Людо покупал через Меллера очень недешёвые продукты для своей выпечки. Как только не разорился, без конца посылая баронессе, её невесткам и внукам то одно, то другое? Каспар, видимо, помогал. Людо же едва успел с долгами расплатиться, ни медяка на чёрный день ещё не отложил, а тут у него на шее с комфортом устроилась половина баронской семьи. Намекнуть, что ли, сиру Генриху, чтобы немного придержал матушку? Сам Росс в жизни ничего подобного не скажет своему покровителю, а я кто? Правильно, магесса — особа наглая, хамоватая и понятия не имеющая о почтительности.

И даже за столом нанимательницы пытающаяся завести свои порядки, как наверняка чуть позже скажет здешняя кухарка. Потому что я ещё вчера попросила у Людо маленький, в две-три ложки, кулёчек очень мелко размолотого сахара, а у вязовского старосты купила фунта полтора творога и прямо за столом приготовила себе на завтрак блюдо почему-то до сих пор неизвестное в здешних краях. Нет, землянику — лесную, конечно, не садовую — с молоком ели и на границе людских земель. А вот на творог с размятыми ягодами и сахаром все, кроме Дромара (он, видимо, просто воспринял это как ещё один вид человеческой еды — одним больше, одним меньше), уставились так, будто я служанке вскрыла вену на запястье и нацедила крови в свой бокал.

— Матушка мне в детстве так делала, — пояснила я, густо намазав две лепёшки пахучей розовой массой. — А меня что-то на ностальгию потянуло. Попробуете?

Я поставила миску на середину стола и обвела взглядом сотрапезников. Сира Катриона покачала головой: её, видимо, мутило, потому что она тянула мелкими глотками взвар из каких-то местных, незнакомых мне ягод, а к каше даже не притронулась. А вот Аларика охотно запустила ложку в миску, одобрительно кивнула и тоже намазала творог на лепёшку. Сира Клементина неуверенно последовала её примеру. Зато сир Эммет, попробовав, просто выгреб половину оставшегося творога на свою тарелку, потеснив рисовую кашу, а остатки пододвинул Дромару.

— Очень… необычно, — сказал тот, осторожно съев пол-ложечки. — Но в самом деле вкусно. Сира Вероника, — говорили мы на местном диалекте, и обращался он ко мне, как это принято у людей юго-запада, — могу я просить вас ещё об одном зачаровании? Что-то вроде морозильного ларя, но гораздо меньшего размера и менее холодное? Я хотел бы посылать некоторые людские лакомства своей семье, — пояснил он, — но везти их придётся довольно далеко. Ещё одно серебряное кольцо с недорогим камнем вас устроит?

Я посмотрела на свои руки: бледно-голубой топаз, бледно-лиловый аметист…

— Опал, — сказала я. — Любого цвета. Такой же, как эти — пусть неяркий и непрозрачный, но без трещин, без пузырьков и прочих включений.

Он наклонил голову, показывая, что понял, и сира Клементина тихонько вздохнула. Бросив при этом на меня взгляд неприязненный и не то чтобы завистливый, а такой… недоумевающий слегка: за что тут кольца серебряные дарить? Разложила ведьма кристаллы на куске кожи, зажгла несколько свечек, стишок на непонятном языке прочитала — и за это получила украшение? Хм. А ведь Фил говорил, будто она ему рисует новую вывеску. Вот уж, наверное, будет потом возмущаться, что её работу испоганили колдовством.

Для меня уже закладывали двуколку, когда мою милость перехватили во дворе две молодки. Одна, побойчее, хоть и на сносях, только что за рукав меня не ухватила, пока вторая мялась в сторонке, боязливо поглядывая на ведьму.

— Вашмилсть, — выпалила первая, растряхивая кусок домотканого полотна, — вы тут Текле для полотенец цветочков с оберегами нарисовали. — Я не успела её поправить, потому что она затарахтела дальше: — А мы с золовкой их того… перевели. Не глянете ли, всё ли ладно? А то Текла жалилась, будто вы её уж больно застращали. Ни стежочка, грит, в сторону — как нарисовано, так нитку и веди. Ну, нам и боязно стало, вдруг чего не так. Бабы-дуры, какой с нас спрос?

Коляску выкатили во двор, и всё ещё прихрамывавший после падения с лошади парнишка-рекрут окликнул меня с занятной местной смесью почтительности и развязности. Я вздохнула, но не стала гонять беременную ради такого пустяка дважды и крикнула ему:

— Подожди немного.

Переведён рисунок был довольно точно — ну, насколько это позволяет сделать уголёк. Я похвалила аккуратность молодки, и ко мне бочком подобралась её золовка. Я подтвердила, что и ей можно вышивать спокойно, и мне всучили пару отбеленных на солнце суровых полотенец с мережками: «Ой, вашмилсть, у нас того добра полные сундуки, а вам, слышно, приданое надо собирать. Вот и возьмите на доброе здоровьичко». Я, узнав о том, что оказывается, собираю приданое, онемела и позволила всунуть мне в руки полотенца, которые мне в принципе не помешали бы, но которые я уж точно не ради грядущего замужества брала. Рекрут втихомолку веселился: видок у меня, похоже, был тот ещё, пока я стояла с этими полотенцами в руках. Хорошо, что проводить меня прибежала Аларика с горшочком варенья для своей тётушки. Горлышко горшка было накрыто вощёной бумагой и плотно обвязано, но мы всё равно задвинули его в самый угол грузового ящика и подпёрли коробами, чтобы не упал. Полотенца я отдала Аларике, она придирчиво осмотрела их, кивнула, признавая, что сделано неплохо, и обещала занести в мою каморочку.

И я поехала заказывать обувь и передавать подношения.

В храм Девяти я отправила егеря, чтобы не встречаться лишний раз с тамошними жрицами. И горшочек варенья для тётушки тоже всучила ему, подозревая, что сама от почтенной пожилой сеньоры раньше вечера не вырвусь. А вот отцу Вернону угощение от сиры Катрионы и её помощницы (вернее, наоборот, конечно) отдала лично. Очень уж мне хотелось посмотреть, как бывший борец с тёмной магией отреагирует на магию стихийную. Он принял холодный, несмотря на долгую неспешную поездку, туесок с ягодами и даже бровью не повёл, словно и не разило от плетёного коробка остатками моих чар.

— Передавайте сире Катрионе и сире Аларике мою благодарность, — сказал он голосом, от которого у меня мурашки пробежали по спине. О, этот бархатный баритон, глубокий и мягкий! Зажмуриться и представить себе на месте искалеченного экзорциста совсем другого мужчину… ага, и вспомнить, чем закончился наш с ним роман.

— Непременно, святой отец, — пообещала я под его слегка насмешливым взором (ясно, заметил он, как на меня подействовал его голос; спасибо, хоть промолчал).

Я откровенно сбежала к каменной бабе с пустыми равнодушными глазами, чтобы кинуть монетку в её чашу. Поговаривали, что матушка Саманта сразу невзлюбила служителя Сот, подозревая, что тот метит на её место, просто пока что осматривается и выжидает удобного момента. Так что своим послушницам настоятельница вполне могла приказать даже просто общаться с ним исключительно в присутствии жриц, дабы пресечь попытки шпионить для соперника. Как именно обходился нестарый ещё мужчина в… м-м… личной жизни — Трижды Мудрейшая знает. А мне вполне хватило любовной драмы «Серебряный маг из семьи Почтенных и нищая беспородная слабосилка с запада». Играть в пьесе «Жрец и ведьма» у меня никакого желания не было.

Так что я подхватила оставленные у порога часовни посох и второй коробок с земляникой и направилась в замок. Передавать подношение вассала сюзерену следовало, разумеется, если руками не самого этого вассала, то по крайней мере кого-то, кому он может доверять. А то иной курьер вполне способен отъесть понемногу четверть посылки, заявив, что это ягоды просто по дороге примялись и осели. Не удивлюсь, если рекрут, который меня сюда привёз, поможет жрицам управиться с подношением от вязовских сеньор. Больно уж мордашка у парня… кошачья. Надеюсь, горшок для тётушки Аларика завязала слишком плотно, чтобы удалось залезть и в него.

Сира Аделаида выглядела чем-то очень недовольной, но за подношение поблагодарила. Вернее, велела передать её благодарность «милым девочкам». И предложила остаться на обед.

— Я бы с удовольствием, сира, — вежливо соврала я, — но мне нужно заказать обувь на осень и зиму, а после этого успеть вернуться в Вязы. Я и так на целый день заняла двуколку, а она самой сире Катрионе очень нужна.

И я попыталась удрать, но нарвалась на Отто, с кислым видом тащившегося за помощником здешнего управляющего, как же его?.. Ларс, что ли. А, нет! Ланс, Ланс Саккар, какая-то дальняя родня Меллерам, если сплетники не врут. Совсем ещё молодой, не моложе ли меня, но весьма прыткий вьюнош.

Оба, увидев меня, страшно обрадовались, отчего я совсем затосковала.

— Сира Вероника! — Саккар впился в моё запястье голодным комаром, но голос у него прямо патокой тёк. — Вас нам просто сама Канн послала!

— Она меня забыла спросить, — буркнула я, выдёргивая руку из неожиданно сильных, цепких пальцев парня, тяжёлой работой вроде бы никогда не занимавшегося.

— Рона! — Отто молитвенно сложил руки. — Спасай недоучку! Ты же такая милая, добрая и отзывчивая.

— Вероника! — рявкнула я. С детства ненавидела попытки назвать меня как-нибудь покороче. — Ещё раз сократишь моё имя, нарисую под кроватью руну холода и запитаю на тебя.

— А вы правда так умеете? — неожиданно заинтересовался Саккар.

— А как, по-вашему, западным дикарям приходилось огрызаться на местных деток, которые и сильнее, и опытнее, не говоря уже о том, что они-то у себя дома? Только делать ответные гадости, причём очень аккуратно и по возможности не оставляя следов.

Он хмыкнул, что-то такое прикинул про себя и сказал уже нормальным человеческим голосом:

— Я в кои-то веки убедил её милость баронессу привести в порядок кладовые. По-настоящему привести в порядок — вынести из них всё, окурить серой, стены побелить известью, хорошенько проветрить и просушить.

— И зачаровать на холод, — кивнула я.

— О чарах — это уже пришлось самого сира Георга просить, — поправил меня Саккар. — Сиру Аделаиду и так всё устраивает. Только вот молоко опять прокисло (не иначе малефик с Нижних Бродов порчу навёл!), а окорок начал попахивать тухлятиной, так что пришлось его срочно мелко нарезать, промыть с уксусом и пережарить с чесноком.

Я сдержанно фыркнула. Нет, со мной местные дамы разговоров о хозяйстве не заводили, это Аларика бурчала, что сира Аделаида, видать, невесток себе под стать подбирала — таких же бестолковых. А я подумала: не зря ведь Елена Ферр приезжает проведать законного супруга всего дважды в год, хотя дети у неё давно выросли и сир Ламберт вроде бы имеет полное право требовать совместного проживания. Наверное, так же, как Ланс Саккар, побилась головой об стену, но в отличие от него, плюнула и теперь только помогает баронству выплатить законный минимум налогов. Ну, и может быть, привозит рулон-другой своего сукна в качестве отступных: сомневаюсь, что оно по карману баронской семье, сами они вряд ли бы его покупали.

У Саккара плюнуть не получится. Разве что отказаться от места. Только непохоже, чтобы он собирался это делать. Видимо, парень умеет добиваться своего, если допёк-таки баронессу и вырвал у неё разрешение аж серой кладовые окурить. (Не у Каспара ли покупали — откуда ещё здесь взяться молотой сере?)

— А плесень там, наверное, цвела и колосилась? — Я, в общем, даже и не спрашивала. Мы, бедные родственницы, не ползали конечно со скребками, обдирая со стен пушистую зеленоватую дрянь, на это служанки были. Но перебирать продукты на «почистить сверху, и на наш конец стола ещё сойдёт», «это прислуге» и «а это только свиньям» случалось не раз и не два. Саккар покивал в ответ на мой то ли вопрос, то ли утверждение, и я спросила: — Вы с гномами не советовались, как избавиться от сырости в подземельях?

— А как же, — невесело усмехнулся он. — Как только они приехали осматривать место под имение сира Матиаса.

— И что они говорят?

— Что надо сносить замок и строить новый. Но сначала проверить уровень грунтовых вод.

— Понятно.

А что ещё тут скажешь? Гномы и так людей считают никудышными строителями, а если люди ещё и в самом деле ошиблись с местом для постройки… если, конечно, было из чего выбирать. Когда Ульфрик Одноглазый пришёл сюда, вряд ли у него было много времени на то, чтобы определиться с местом для укреплений. Наверняка просто расчистили площадку, расположенную повыше, но при этом недалеко от воды, а потом уже не хватало ни сил, ни денег строить что-то взамен.

— Так вы поможете? — спросил Саккар, а Отто сделал щенячьи глазки.

Не то чтобы я не могла ему отказать, но почти все книги по магии, какие имеются в Волчьей Пуще, принадлежат Отто. Мало ли что мне ещё понадобится? А если я ему откажу, у меня потом совести не хватит о чём-то его просить.

— Мне нужно заказать обувь, — вздохнула я. — И сире Катрионе в самом деле нужна её двуколка, ей Фелиция запретила ездить верхом. Ладно… — Я прикинула, сколько времени у меня займут насущные дела и обратилась к Отто: — Я схожу к сапожнику, потом пообедаю в трактире и отошлю моего конвоира назад. Но ты сам повезёшь меня обратно в Вязы и сам будешь с сирой Катрионой объясняться, где и почему я пропадала два-три дня вместо того, чтобы вернуться к вечеру.

Глава восемнадцатая, в которой героиня вывихивает мозг и подаёт сыну барона неплохую идею

Погреба замка попахивали серным дымом, и запах этот не могла перебить даже свежая побелка. Двери стояли распахнутыми настежь, но известковый раствор на стенах не до конца ещё просох. Ну да, подземелья же, воздух застаивается, а солнца вообще нет. Придётся сушить заклинаниями… Я вздохнула и потеребила только недавно заряженное полностью ожерелье: кажется, сегодня я не просто распотрошу его, а выжму досуха.

— Я вообще не уверена, что здешние стены стоит расписывать рунами, — сказала я, осторожно потрогав влажную побелку. — Известь либо потихоньку осыплется и оботрётся, либо отсыреет и начнёт отваливаться кусками.

— И ничего не сделать? — спросил Саккар. Вернее, просто Ланс: с Отто они были на ты, так что и я понемногу перешла на обращение по имени, пусть и на вы.

— Распорядитесь, пожалуйста, приготовить восемь… да, восемь коротких, но широких досок, — я показала руками приблизительные размеры. — Лучше что-нибудь хвойное, чтобы меньше боялось влаги. Отполировать до блеска, пропитать горячим маслом, положить на ночь куда-нибудь в тёплое место, чтобы к утру точно просохло. И я не вижу здесь оправ для кристаллов, — заметила я, продолжая оглядываться в пустом и гулком помещении, из которого даже лари и стеллажи убрали. Масляные лампы светили не особенно ярко, но светлые от побелки стены немного спасали положение. По крайней мере света хватало, чтобы непросохший раствор от уже сухой извести заметно отличался, темнея в углах и возле пола.

— Их установят в таких, — Ланс пощёлкал пальцами, подбирая слово, — держателях на треногах, чтобы и стены не долбить, и переносить в случае нужды можно было.

— Понятно, — пробормотала я. — Что ж, давайте я начну, что ли. Раньше начнём, раньше закончим. Только пошлите кого-нибудь к Брауну. Мне будет нужно много сладкого, чтобы восстановиться.

— Уже, — заверил он. — Отто сам решил наведаться в пекарню, потому видно и запаздывает… Я вам мешаю?

— Да нет, нисколько. Но это будет не слишком приятно — дышать горячим известковым паром. Лучше всё-таки выйдите в коридор.

Ланс послушался доброго совета, и я погнала волну горячего воздуха от дверей по часовой стрелке, обходя помещение по периметру. С дороги я толком не отдыхала, стихия была не моя — мне уже на первую кладовку пришлось разрядить серьги.

— Я тебе заказал медовиков со сливочной начинкой, — сказал Отто, входя и хмуро оглядывая каменный мешок, пусть и побеленный. Наверное, представил, как выложится, высушивая извёстку в соседней кладовой. А их подготовили для нас аж четыре, и те, что предполагались под бакалею и овощи, были весьма просторнее вот этих двух, под мясо и молоко. Правда, у больших имелись под потолком узкие окошки, забранные решётками от крыс, кошек и прочей живности, поэтому там было посвежее и посуше — только по углам пройтись. — Браун никогда не забывает потоптаться по городскому задаваке, — наябедничал Отто, — а сам потихоньку вынюхивает, что там Росс продаёт дриадам. Помадку вон сливочную начал варить, творожники с ягодами печь… Спрашивал, кстати, не зайдёшь ли ты к нему перед отъездом.

— Зайти могу, но вряд ли у меня сил хватит хотя бы на сосульку для его внука, — проворчала я. — Впрочем, сомневаюсь, что уеду даже послезавтра.

— Я тоже, — согласился он. И неожиданно спросил: — А почему сладкое? Стихийникам же мяса нужно поесть. Или печёнки. Я вот, когда потрачусь, в одиночку могу курицу умять или фунт-полтора жареного мяса.

— Я тебе напомню об этом, когда Браун пришлёт внука с медовиками, — пообещала я. Что бы там ни требовалось нормальным стихийным магам для скорейшего восстановления, но и в прошлый раз, и в позапрошлый Отто не отставал от меня и от целителей в деле истребления сладких пирожков. — Ланс, — я повернулась к помощнику управителя, — мне нужны мерная лента или складная линейка.

— Размеры помещений я вам и так скажу, — возразил он.

— Прекрасно, меньше мороки.

— А от крыс и жучков можете заговорить?

Я помолчала, прикидывая, что отвечать.

— Могу, — неохотно признала я. — Но это откровенно тёмная магия. Зовите отца Вернона, чтобы проконтролировал и подтвердил: да, это всего только чары против вредителей, а не попытка сквасить сливки и напустить гниль на новые лари. Впрочем, с матерью Самантой скандал гарантирован в любом случае.

— Тогда я сначала спрошу разрешения у сира Георга, — вздохнул Ланс. — Баронесса точно не позволит пользоваться злобным тёмным колдовством даже ради спасения крупы от долгоносиков.

Барон смотрел на вещи шире, чем его жена и невестки. Я так понимаю, в хозяйственные дела он не лез, у него своих имелось в избытке. Однако когда Ланс заговорил с ним о том, что можно заклясть кладовые от вредителей, сир Георг легко согласился и на тёмную магию, и на присутствие отца Вернона. Я подумала о том, что баронесса ещё припомнит это нахальному сопляку (э-э… я Саккара имею в виду, если что). Да и отца Вернона она, кажется, тоже не жаловала, как и мать Саманта. Именно за его чрезмерное для жреца здравомыслие, полагаю.

Честно сказать, меня всё это занимало постольку-поскольку. Сир Георг — хозяин этих земель, ему и отвечать за всё, что творится в его баронстве. Мне хватало своих забот. Отто ведь в любой момент могли сдёрнуть в патруль, в форт на Гремучей, в погоню за бандитами, да мало ли куда ещё, и выкладываться до мигрени ему определённо не стоило. Поэтому я предоставила ему пройтись по тем кладовым, что побольше, но посуше. Сама я занялась меньшими — куда более влажными и, несмотря на размеры, потребовавшими куда большего вложения магических сил. Да ещё потом немного поправила за Отто, довольно небрежно выполнившим свою часть работы. В результате, как я и предполагала, камешки в ожерелье тоже были разряжены, а я при этом ещё даже не занялась собственно зачарованием, просто подготовила кладовые для него!

Ладно, всё равно сегодняшний вечер я собиралась посвятить только расчётам. А Ланс, откровенно подлизываясь, приказал нажарить для нас с Отто гусиной печёнки и сам заплатил за медовики, доставленные Брауном-самым-младшим. Так что мы с Отто вдвоём засели в его комнате с целой сковородой жареной печени, бутылкой отличной наливки и тарелкой медовиков. Я ровно ничего не имела бы против компании Фелиции и Брана, но Фелиция ещё не вернулась из крепости у Нижних Бродов, а Бран, оказывается, уехал сдавать экзамен на магистра первой ступени.

— Надо будет сделать пожертвование Сот, — сказала я. — Настоящее, не пару медяков. И ругать его каждый день с утра пораньше, раз мы не знаем, когда именно он будет защищаться.

— И что, правда помогает?

— Ну, не повредит точно.

Мы оба рассмеялись, я откинулась на спинку стула и, нарисовав вилкой в воздухе замысловатую фигуру, провыла низким стонущим голосом:

— О великий дух несправедливости, хаоса и беззакония, будь милостив к своему верному адепту! Пошли ему ничем не заслуженный успех, вознагради его сверх всякого разумения, ибо только тот достоин гордого звания мюрида, кто пьянствовал и распутничал в то время, когда скучные ханжи чахли в библиотеках.

— Это тот самый ритуал призыва, который полагалось проводить накануне экзаменов?

— Сира Фрида рассказывала?

— Она. — Отто помрачнел, вздохнул. Потом, собравшись, тряхнул головой и сказал: — Мне её очень не хватает. Просто по-человечески, а не затем, чтобы объяснила что-то непонятное. Спросить и наёмников можно. Правда, наёмники сегодня здесь, а завтра где-нибудь в Белых Увалах… — Немного помолчав, он добавил: — У меня такое чувство, что барон по-настоящему только нам с Фелицией доверяет, мы-то никуда не денемся.

Надо было промолчать, конечно, но я, видимо, слишком много выпила вишнёвки и не удержала свой не в меру длинный и скорый язык.

— Доверял бы — потребовал бы для тебя титула. Он же имеет право обращаться к королю напрямую, а земли тут у вас на дюжину новых вассалов хватит и ещё останется. Но ему, очевидно, не хочется давать тебе право на законных основаниях носить наследство наставницы. Мало ли, вдруг удерёшь белый свет посмотреть, себя показать? А так приходится выбирать: или амулеты и накопители, или возможность уехать куда-нибудь подальше, чем… всё забываю, где тут у вас ярмарки проводятся…

Отто промолчал. Только мрачно зыркнул на меня, но ни словом не возразил. Не удивлюсь, если похожие мысли и в его голову забредали, невзирая на его верноподданнические чувства. Ну вот кто меня за язык тянул? Расстроила только парня.

— Извини, — сказала я. — Не удержалась.

— Ладно, — через силу отмахнулся он. — Забыли. Что они тебе не нравятся, я понял, ещё когда ты сира Кристиана отшила, толком не дослушав. Сыновья барона не нравятся, я имею в виду.

— Я бы не сказала, что они мне так уж не нравятся, — возразила я. — Не забывай, я в таком же захолустном замке росла и на кузенов насмотрелась досыта. Ваши сюзерены гораздо приличнее себя ведут. Просто я не хочу быть чьим-то лекарством от скуки. И редкой забавной зверушкой быть не хочу тем более. Если сиру Кристиану нужна фаворитка с которой можно не только об урожае капусты поболтать, вон пусть к сире Клементине подкатывает. Глядишь, девушка утешится с младшим братом, раз уж старший в упор не замечает её долгих тоскливых взоров… Сир Кристиан, вас не учили стучать, прежде чем войти? Мало ли чем заняты мужчина и женщина, не состоящие в законном браке, но оставшиеся наедине?

Сир Кристиан вошёл, даже не глянув по сторонам, из чего я заключила, что у Отто он бывал не так уж редко. И что отношения у них довольно свободные: Отто, завидев баронского сына, встал было — но только для того, чтобы свой стул с мягкой спинкой и подушкой под задницей уступить благородному сеньору, а сам тут же вытащил из-под стола табурет и уселся на него. Сир Кристиан сел на его прежнее место, прямо напротив меня и уставился в упор. Неужели всё ещё наделся меня смутить или подавить, наивный? Я училась и служила в стране, где меня могли проклясть и изувечить, и никому бы за это ничего не было. Ладно, виновника пожурили бы слегка, а мне сунули в зубы небольшие отступные, чтобы не орала, не раздражала добрых людей своими воплями. Бесцеремонному, но честному и в общем законопослушному сыну пограничного барона просто нечем было меня припугнуть. А пытаться показать мне, кто в доме хозяин… Пф-ф, идите с кошкой в гляделки поиграйте — авось сумеете убедить наглую пушистую заразу, что это ваш дом, а не её.

— Да я сначала постоял немного, — усмехнулся сир Кристиан, о мыслях моих, понятно, не догадывавшийся. — Подслушал часть вашей беседы, уж простите. Как раз вот хотел убедиться, что я точно не вломлюсь не вовремя. Про сиру Клементину мысль, кстати, интересная. Я в Вязах давно не бывал, привык считать её почти ребёнком, а она меж тем уже совершеннолетняя. Через годик-полтора подарить ей хуторок какой-нибудь и замуж выдать с таким приданым.

— Если только она захочет здесь остаться, — ядовито уточнила я.

— Я могу сразу поставить её мужу условие, что сира Клементина будет время от времени захаживать к старицкому гончару и расписывать ему горшки и миски, — поразил меня внезапным здравомыслием сир Кристиан. — Просто в качестве развлечения, не для заработка. Думаете, откажется? Сира Клементина, конечно, а не кто-нибудь из наших младших-безземельных?

— Младшему-безземельному может не понравиться, что его жена вместо того, чтобы огурцы мариновать, малюет какие-то цветочки-ягодки.

— Ну, так я же сам выберу ей супруга, я-то наших людей с самого рождения знаю.

Я, чуть помедлив, пожала плечами. С сирой Клементиной мы виделись всё больше за обеденным столом да после ужина в гостиной. Я её, в сущности, и не знала толком. Ну, магов она боится и не любит, как и положено приличной девице, а любовными романами зачитывается за полночь. Так подобных девиц двенадцать на дюжину.

— Если вы действительно хотите посоветоваться, — сказала я, — в Вязах есть сира Аларика, которая охотно расскажет вам всё, что думает об этом. А я что? Только и гожусь, чтобы делать расчёты, писать руны да зачаровывать кристаллы и колбы.

— Всего-навсего, — поддакнул, ухмыляясь, сир Кристиан.

— Кстати, о расчётах, — спохватилась я. — Мы тут болтаем, а время идёт. Простите, господа, я вас покину. Сир Кристиан, я могу занять библиотеку? В трактире слишком шумно.

— А вы опять остановились в трактире? — с заметным неудовольствием спросил он.

— Конечно. Я же наёмница, мне любой трактир как дом родной.

— Тебе чем-нибудь помочь? — спросил Отто.

Я театрально заломила бровь:

— Прости, что ты сказал? Ты предлагаешь помочь мне?

— Ну, — у него хватило совести покраснеть, — я могу выполнить какие-нибудь несложные расчёты, чтобы тебе время не тратить на ерунду вроде объёма помещений.

Я фыркнула: было бы на что там время тратить!

— Отдыхай, дорогой, — сладким голосом сказала я. — Восстанавливайся. Я составлю рунные цепочки, но напитывать их будешь ты, так что ешь печёнку, пей наливку, выспись как следует… Кстати, знаешь, как мужчина-маг может быстро и качественно восстановить силы?

Судя по полыхнувшим ушам, Отто знал. Зато вместо него спросил сир Кристиан:

— Как?

— Качественный секс в принимающей позиции, — шёлковым голосом пояснила я. Не стоило предлагать такое деревенскому парню, пусть ему и посчастливилось угодить в ученики к настоящей магессе? Но мне хотелось немножко проучить его, чтобы не зарывался: смотри-ка ты, помощь он мне предлагает! Свалил на меня собственные обязанности — и пытается изобразить рыцаря в сияющих латах. Спускать попытки влезть ко мне на шею я никому не собиралась, даже владельцу единственной магической библиотеки на месяц пути в любую сторону. — Сир Кристиан, не поможете своему боевому магу?

— Э-э… — сир Кристиан окинул своего боевого мага откровенно оценивающим взором и увиденным точно не вдохновился. А я окончательно уверилась в том, что весь его роман с моим нанимателем выдуман здешними сплетницами от начала и до конца: не интересовали сира Кристиана мужчины в качестве любовников совершенно. Только как собеседники (или вынужденно терпеливые слушатели). — А просто выпить, хорошо закусить и выспаться недостаточно?

— Надеюсь, что достаточно, — милостиво кивнула я и направилась-таки наконец в библиотеку. Тарелку с оставшимися медовиками я нахально прихватила с собой, но мужчины и бровью не повели. Ну да, у них ещё печёнка и наливка оставались (хотя сир Кристиан вроде бы должен был уже поужинать).

В библиотеке я опять запустила рой мелких светляков, налепив их на потолок и стены, и достала из стола пачку серой грубой бумаги. Эх, кого-то вроде Меллера здесь нет, а госпожа Ферр приедет ещё очень нескоро. Ладно, будем пользоваться тем, что есть. Угольник, циркуль и прочие чертёжные принадлежности тоже лежали в столе — видимо, Отто оставлял их здесь, а не уносил к себе. Я, сверяясь с обрывком какого-то перечня, на обороте которого Ланс записал мне размеры помещений, вычертила план хозяйственной части подземелий и принялась вспоминать формулы и значения, потому что на этот раз тетрадей с конспектами у меня с собой не было.

Итак, мне нужно создать прохладу — но не холод! — для овощей и бакалеи. И как раз-таки холод — но не мороз, как в гномьих ларях! — для солонины-копчёностей и для молока. Это муторно, но не сложно. Ещё мне нужно отпугнуть от кладовых всяческую живность. Само по себе это тоже не сложно. Но! Вечно это «но». Руны, отпугивающие крыс и прочих вредителей, вроде бы не должны конфликтовать с морозными? Стихии, сколько я знаю, что с тёмными заклинаниями, что с целительскими уживаются вполне мирно. Или нет? Ни разу не слышала о подобном конфликте магии…

Я запустила пальцы в волосы, сжав ладонями виски. Сами морозные чары с каким-нибудь Страхом взаимодействовать не будут в принципе. Не должны. Но я же, как обычно, впишу множество ограничений в цепочку — будут они как-то влиять не только на руны холода, но и на отпугивающие? И посоветоваться-то не с кем: Рената — стихийный маг в чистом виде, а Лоренцо Стрега, малефик из крепости на пограничной реке — именно что малефик. Так Каттен говорила, а она вряд ли ошибается в подобных делах. Кого-то, кто практиковал бы обе школы, в Волчьей Пуще нет.

Ясное дело, я поручила Лансу приготовить для меня двойной комплект досок, чтобы начертать на них руны, так что разные цепочки я разнесу по разным доскам. Но пространство-то они перекроют общее…

— Добрый вечер, сира Вероника. Что-то не получается?

Сир Генрих, уже умывшийся и одетый по-домашнему, но всё равно какой-то серый, словно пылью припорошённый, уселся напротив, скользнул взглядом по рассыпанным бумагам и только головой помотал при виде многоэтажных вычислений и черновых цепочек. Ну… я его понимаю: даже маги реагируют примерно так же, куда уж баронскому сыну разбираться в моей писанине. В ней только Дромар разобраться и пытался. Даже как-то раз, к вящей моей досаде с благодарностью пополам, указал на ошибку в вычислениях.

— Получается непонятно что, — буркнула я. — Так что вечер, простите, не очень добрый. Возможен конфликт магических потоков, однако я не могу даже предположить, во что это выльется. Надеюсь, что заклинания просто ослабят друг друга.

Лицо у сира Генриха стало такое, будто он про себя переводил мои слова на нормальную человеческую речь. Истар знает, что он понял из них, но спросил он опасливо:

— А если не просто?

— Не знаю, сир Генрих, — вздохнула я. Он нахмурился, и я поспешила заверить: — Для людей опасности быть не должно. Разве что слишком чувствительным натурам будет в этих кладовых неуютно. Не по себе. Будут жаловаться, что у них будто бы кто-то за спиной стоит и в затылок дышит, а оглянешься — нет никого. Предупредите прислугу сразу, что ли.

— Чтобы начали ныть даже те, кто ничего подобного вовсе не ощущает? Просто за компанию? — Он мотнул головой, словно отметая моё предложение. — Нет уж, начнут жаловаться — попрошу отца Вернона пройтись по подвалу и литанию какую-нибудь прочесть для виду. Сразу все успокоятся: как же, жрец освятил подземелья, значит, никакая нечисть там не заведётся.

Я механически покивала и опять уставилась на рунные цепочки. Что, если они не ослабят друг друга, а наоборот, войдут в резонанс? И придётся служанкам выметать обледенелые мышиные трупики и не менее обледенелую крупяную моль. Возможно такое? Или я сама себя пугаю, накручивая на ровном месте?

— Ладно, — сир Генрих неохотно встал, — не буду отвлекать. Всё-таки эти руны нам нужны, а не вам. — Мне показалось, что он с удовольствием поболтал бы со мной, вот только мне действительно было не до разговоров. — Вы уверены, что хотите потом возвращаться в трактир? После того, как закончите? Гостей в замке нет, свободных комнат хватает — ещё не поздно приказать, чтобы одну приготовили для вас.

— Спасибо, нет, — я даже головой затрясла. Вот уж действительно спасибо! Сменять трактирщика, который вокруг меня вприсядку пляшет, на замковую прислугу? Для которой я мало того, что ведьма, так ещё и чей-то там признанный ублюдок, не ровня даже горничным баронов в двадцать каком-то там поколении? — После того, как я вывихну себе мозг, мне просто жизненно необходимо будет пройтись перед сном. Иначе я всю ночь буду продолжать расчёты, а мне их и наяву хватит.

Глава девятнадцатая, в которой героиня мечтает — об осени, в основном

Столяр, которому Ланс поручил подготовить доски для меня, отнёсся к поручению весьма серьёзно и дерево покрыл олифой в два слоя. «Для подвала же, а там сыро», — сказал он, не понимая, чем дура-девка недовольна. Дура-девка взяла перо, обмакнула заточенный конец в чернила и провела им по гладкой, маслянисто блестевшей поверхности. Чернила, ясное дело, тут же собрались мелкими капельками, в мыслях не имея ложиться ровной тонкой строчкой. Столяр поскрёб в лысеющем затылке и предложил вырезать руны в дереве, раз уж начертать их теперь не получится. Даже кого-нибудь из своих детей-внуков готов был для этого мне на помощь послать (не ради моих прекрасных глаз, ясное дело — я же на барона работала, а гневить его милость никто из его людей не хотел). Ну, или ещё столяр мог наготовить новых досок, чтобы я намалевала там чего мне надобно, а он потом уже заолифит всё разом — и дерево, и эти мои колдовские закорючки. Ланс выругался сквозь зубы: баронесса и без того была недовольна, что кладовые пустуют, в то время как провизия хранится где и как попало, рассованная чуть ли не по камерам в темнице. Я вздохнула, сказала ему, что новые стеллажи и лари он может устанавливать хоть сейчас, потому что мне они ничуть не помешают. А со столяра потребовала резец. Ну да, были у нас на рунах и такие занятия. Руны вообще изначально именно вырезались, выписывать их стали весьма попозже. Вот только делаю я это редко, рука у меня не набита, и сколько времени займёт такой способ…

Увы, да. На то, чтобы расписать рунами доски, ушёл весь следующий день, а не половина, как я рассчитывала. И это ещё столяр инструментов мне не дал, а привёл, как и обещал, своего внука. Мне нужно было только намалевать, что там требуется вырезать, а всю работу выполнит мальчишка, который (тут дедушка, кажется, прихвастнул слегка) чуть ли не в семь лет матушке резную прялку смастерил. Я в сомнении посмотрела на даже не подростка ещё, а совсем ребёнка, однако очень быстро переменила своё мнение. Я расписывала доску свинцовым карандашом, а мальчишка вырезал руны по моим линиям так аккуратно, чётко и даже красиво, что я пошутила: «Да мне впору тебя помощником нанять». Он смолчал, только зыркнул исподлобья, но ясно было, что шуточка моя ему совсем не польстила. Ну понятно, внуку в высшей степени приличного мастера становиться подручным ведьмы — ещё чего не хватало!

Впрочем, он действительно старался. То ли меня побаивался, то ли барона, то ли просто гордость настоящего ремесленника не позволяла ему испортить заказ. И тем не менее работать по дереву — это не просто чертить. Даже с внуком столяра получалось не очень быстро. Так что отец Вернон, заглянувший после обеда в библиотеку, только просмотрел мои цепочки, задал несколько на удивление толковых вопросов и пообещал прийти на следующее утро.

— Готовьтесь накладывать Тишину, если что, — с кривенькой, вымученной улыбкой сказала я. Я толком не выспалась, вообще не восстановилась (даже Ведьмины огни зажечь смогла с откровенной натугой), и дивный бархатный баритон жреца не трогал меня, полубольную и оттого злую, как голодная мантикора, совершенно. Я даже ему слегка так нахамила. Во всяком случае, мне показалось, что это предложение наложить Тишину прозвучало как «если сумеешь».

— Не думаю, что в этом будет нужда, но если придётся — наложу, не сомневайтесь, — усмехнулся отец Вернон.

Мы какое-то время смотрели друг на друга в упор. Ни один, ясное дело, не желал уступать, и спас обоих от дурацкого противостояния сир Георг, пожаловавший в библиотеку, чтобы узнать, как продвигаются мои дела (мои, конечно, чьи же ещё?). Баронесса, видите ли, пожаловалась ему, что этот несносный сопляк-горожанин перевернул половину замка кверху дном, да так всё и бросил. А ей что прикажете делать, если некуда даже молоко поставить?

— Молоко вскипятить, остудить немного, кинуть туда сухарей, а пока оно заквашивается, я как раз закончу, — буркнула я. Кажется, права была Аларика, ворча про бестолковых хозяек замка. — Или в печке потомить — будет топлёное.

Мальчишка, в присутствии барона и жреца сидевший как мышонок под веником, на этих моих словах тихонько вздохнул. Наверное, нечасто ему перепадало топлёного молока — коричневого, жирного, густого…

Эх, а про варенец здесь вообще не слышали. Понятно, что словечко это из южного диалекта, но когда я принялась рассказывать Аларике, как он готовится, она только глаза изумлённо распахнула. Не знали они тут такого извращения — сперва молоко в печке томить, а потом ещё и сквашивать. Коров мало кто держит, поди прокорми их зимой, а коза и доится как коза, а не как корова. Молока хорошо если на простоквашу хватало, а так оно всё больше шло на творог, сыр, теперь вот масло стали сбивать… Варенец? Какой ещё варенец? «Вот доживу до сорока, — подумала я, — куплю себе клочок земли и заведу молочную ферму. Управляющего только найти энергичного, толкового и сравнительно честного. Чтобы и себя не забывал, и на мою долю оставлял достаточно. С Меллерами потом списаться, — фыркнула я про себя. — Попросить какого-нибудь непризнанного бастарда в управители». Хотя… Меллеры — и непризнанные бастарды? Сира Мадлена вон на дядюшке виснет, как на родном, притом что она дочь сира Вальтера, покойного брата сиры Катрионы. То есть тёткиному консорту, строго говоря, вообще никто.

Сир Георг с отцом Верноном тем временем говорили о матери Саманте. Ну да, святая мать уже откуда-то знала, что я собираюсь изгонять крыс из замковых подвалов злобным чёрным колдовством, и приходила к отцу Вернону ругаться: как он, служитель Сот, может в этом участвовать?! М-м, а не боится ли она просто-напросто, что грызуны побегут в её амбары и кладовки? Храмовые хранилища — это вам не ямы горожан. Там много всякого лежит, да и просто места куда побольше. Правда, там свои хозяева имеются и гостям они вряд ли обрадуются, так что начнутся войны между местными и пришлыми до полной победы одной из сторон. Или крысы умнее людей и как-нибудь договорятся?

Сплетничали… ой, прошу прощения, беседовали его милость со святым отцом довольно долго. Я даже перестала притворяться, будто слушаю их, и занялась своим — моим — делом, спеша закончить с заготовками на завтра. Внук столяра, смешно насупившись, старательно прорезал канавки, я заполняла их чернилами (обыкновенными и без всякой крови — не хватало ещё при жреце светить своими невеликими познаниями в кровной магии). Работа требовала пристального внимания и твёрдой руки, но была тупой и скучной. Утомительной в своём однообразии. А ещё её просто было много.

Скорее бы осень, что ли. Поздняя, не золотая — чтобы наступили холода, а лучше вообще первые заморозки. Чтобы мне только читать вслух да играть на мандолине, а не обслуживать кроме законного нанимателя ещё и всех тех, с кем он ссориться не хочет.

Часть 2: ОСЕНЬ. Глава первая, в которой идут дожди и сплошные разговоры

— Останешься?

Я подумала немного, прислушиваясь к шелесту дождя — его даже шум водяных колёс не мог полностью заглушить — и кивнула:

— Пожалуй.

От дождя у меня имелся плащ из «рыбьей кожи», а осветить себе дорогу для магессы, ясное дело, труда не составляло, но мне до смерти не хотелось выбираться из-под одеяла, одеваться и шлёпать по лужам (спасибо гномам, их стараниями грязь что в Ведьминой Плотине, что на главной улице Вязов ещё поискать надо было). Потом пришлось бы стучать в ворота, ждать, когда их откроют, тащиться через половину села, ломиться уже в крепость, а там сушить заклинанием одежду и постель и тогда-тогда-тогда только ложиться спать. Да и спать в бывшей кладовке становилось всё менее комфортно: там разве что дождя и ветра не было, но ощущение ночёвки где-нибудь в лесу под раскидистой елью оставалось всё равно. Сира Катриона предлагала мне занять одну из гостевых комнат — но с условием, что я освобожу её, как только она понадобится кому-нибудь из братьев или сыновей барона. Я отказалась: совершенно мне не хотелось бегать туда-сюда с узелком под мышкой. Потерплю уж до переезда в новые казармы.

— Дромар говорил, — сказал Людо, словно мысли мои подслушал, — что к Равноденствию точно закончит с казармами для егерей. — Я угукнула, потому что мне Дромар тоже это говорил. — Может, ты эти две-три недели здесь будешь ночевать? Каспар точно не станет возражать.

— А сир Генрих? — хмыкнула я.

— Сир Генрих мне с самого отъезда Илоны предлагает найти девицу или вдову по вкусу. У нас с ним исключительно приятельские отношения.

— Это заметно, — заверила я.

Я взбила подушку, повозилась, устраиваясь поудобнее. Людо терпеливо ждал, пока я перестану ёрзать и вертеться, и только когда я угомонилась, поправил скомканное одеяло на нас обоих. Иногда его аккуратность до занудства раздражала даже меня, мага, вынужденного сплошь и рядом пользоваться рунами. Илона так же бесилась втихомолку? Или даже не втихомолку? Внучка Марии Рисанаторе как-никак. Я не имела чести лично знать кого-либо из этой семьи, но об их кротком нраве и бесконечном терпении слышала, конечно.

— Это уже, наверное, вся Волчья Пуща знает, — отозвался Людо, кажется, подавив зевок. — При мне какой-то молодой мужичок сказал у Фила: «Тоже, что ль, под бочок какому ни есть вдовому старику напроситься заместо кота? Сбега́ть иной порой от бабы своей, чтоб не зудела над ухом?»

— Дометёт ведь языком, — я тоже зевнула. — В самом деле позовут… заместо кота. Только не факт, что он под бочком у богатого вдовца будет лежать исключительно в качестве грелки.

Людо коротко посмеялся и обнял меня поверх одеяла. Правду сказать, я никак не могла понять, с чего и почему оказалась в его постели в первый раз: никогда не принимала его всерьёз как мужчину, и вот на́ тебе… Я бы, наверное, даже подумала на какой-нибудь хитрый мозголомный артефакт, да только от моей почти болезненной чувствительности к чужой магии была и несомненная польза — чужую эту магию, даже «мёртвую», вложенную в артефакты, я чуяла с той же лёгкостью, что и аромат рыбы, полежавшей часок-другой на солнце. Впрочем, откуда бы у бездомного кондитера нашлись деньги на хитрый мозголомный артефакт? Такие игрушки очень немногим по карману. Сира Фрида могла бы оставить что-то подобное в наследство Отто, но у Людо вряд ли имелись сильные, умелые и состоятельные маги в родстве.

Разве что… именно в том и дело, что не считала я его настоящим существом мужского пола? От слишком мужественных, сильных и решительных я как раз-таки старалась держаться подальше. А Людо, пахнущий корицей и ванилью, с мягкими от сдобного теста руками, всегда спокойный и запредельно, по местным меркам, вежливый… Если бы Аларика вздумала слегка расширить свои любовные горизонты, я бы, пожалуй, примерно с теми же чувствами завела интрижку с нею — ничего не опасаясь, не считая партнёра угрозой, встречаясь исключительно для взаимного удовольствия и расслабления. Вслух я этого, ясное дело, никогда не говорила, даже не намекала, но мысли такие бродили у меня, да.

А его к тому же тянуло исключительно к стервам вроде беглой супруги или Ренаты Винтерхорст (ну, и сиры Вероники тоже, не будем скромничать). Почему — одни отродья Бездны знают. Хотел чувствовать на своём загривке сильную руку, а к мужчинам интереса не испытывал? Наверное, будь на месте сира Генриха жёсткая и властная баба, какая-нибудь вдова-регент малолетнего барона, ему бы не пришлось формально носить кольцо своего покровителя, а спать при этом с наёмницами.

И те же отродья Бездны знают, почему они поссорились с Ренатой — я лично не спрашивала. Ни его, ни её. Может быть, кстати, и не ссорились, просто Рената нашла себе любовника, более подходящего ей по возрасту. Людо, как ни крути, годился ей если не в сыновья, то в племянники точно. Хотя… если учесть четвертушку дриадской крови, ей вполне могло быть под шестьдесят, пусть и выглядела она на бодрые человеческие сорок или около того. Старовата, что ни говори, такая любовница для человеческого мужчины неполных тридцати лет. А теперь в её амантах ходил такой же, как она, отставной наёмник. Здоровенный, выше Росса на голову и вдвое шире в плечах, с соломенными волосами и прозрачными, «русалочьими» глазами уроженца Белого архипелага, с голосом, похожим на сигнальный гудок маяка в тумане, и привычкой хохотать над собственными шутками. Впрочем, над чужими тоже — чувство юмора у Хрорри было безграничное. Рената Винтерхорст, видимо, обладала весьма разнообразными вкусами, если сменила Людо на этого битюга, громко ржущего по любому поводу.

Наёмники, кстати, всё приезжали потихоньку. Кто-то выходил в отставку, кто-то отдыхал и поправлялся после ранения, а осмотревшись, порой оставался, да ещё и друзей-родных звал. У Бирюка уже весьма приличный собственный отряд набирался. В здешних лесах его бойцы, ясное дело, ориентировались куда хуже, чем местные егеря, но если не ловить разбойников, а просто защищать от них усадьбу и трактир рядом с ней — с этим они справлялись без всякой помощи барона и его людей. Они ещё за Вязами прошлой зимой присматривали, оказывается. А часть Меллер сманил в Огров Палец. Там при гранитном карьере вырос понемногу небольшой посёлок, а места вокруг скалы с таким очаровательным названием считались дикими и опасными даже по здешним меркам. Ну… так во всяком случае говорили — сама я там не бывала ни разу.

— Опять какую-нибудь рунную цепочку в уме составляешь? — спросил Людо. По дыханию, видимо, понял, что я не сплю.

— Нет, думаю, сколько раз уже барон пожалел о том, что впустил сюда целую толпу бывших наёмников с жёнами, любовницами, любовниками и детьми.

— Ну… местные, может, и не любят чужаков, — возразил он, — зато мы с Каспаром вдвоём платим десятины столько же, сколько целое село вроде Вязов или Старицы. Да и сир Матиас неплохой доход имеет с трактира.

— А разве фавориту наследника баронства не полагаются хоть какие-нибудь льготы? Хотя бы льготы, раз уж о содержании и речи не идёт.

— Ох, — сказал Людо с нервным смешком, — льготы, дарованные бароном, у которого пять раз в неделю ячменная каша на столе? Даже неловко у такого выпрашивать какие-то послабления для себя. Да в сущности… я бы и больше платил, если бы потребовали. За мной же вообще никого нет, понимаешь? Дядя в Озёрном, который так и остался подмастерьем, да тесть, который сам не торопится в город возвращаться, чтобы глаза кому не надо не мозолить.

— Я тебя очень хорошо понимаю, — вздохнула я. — У меня, можно сказать, и того нет. Только гильдия, в которой я едва начала имя и статус зарабатывать.

— У меня тоже гильдия, — с таким же вздохом отозвался Людо, оставив на моей шее влажное горячее пятно. — В которую я кое-как пролез и в которой мне совсем не были рады. Вся надежда на сира Генриха.

— Он, в общем, неплохой человек, — признала я и даже душой не покривила при этом. В конце концов я сейчас занимаю его место в удобной свежей постели, а Людо встречается со мной совершенно открыто именно потому, что уверен: его покровитель ни слова против ему не скажет. Хотя мог бы. Ещё как.

— Очень неплохой, — согласился Росс. — Пошлите ему Девятеро всяческих благ, а главное — долгих лет. Потому что его брату я в качестве фаворита точно не понадоблюсь. Сира Клементина правда ему отказала? — неожиданно спросил он. — Сиру Кристиану?

— Нет, — я даже удивилась таким слухам. Похоже, сплетники ещё не забыли эпического отказа заезжей алхимички сиру Генриху, если решили, будто и гувернанточка-бесприданница может позволить себе что-то в духе Илоны Серпент. — Она написала отцу и покамест ждёт его ответа. Приличная же девушка, без отцовского согласия что она может ответить? Прикажет отец соглашаться — она примет кольцо, заставит отказаться — откажется. Это же не мы с тобой, птицы вольные, бродяжки бездомные… Кстати, — тут, каюсь, мысли мои вильнули довольно причудливым образом (наверное, краешком сознания подумалось мне о возможном баронском бастарде), — будь добр, напомни мне, чтобы я заказала Каспару новый флакон, хорошо? А то у меня зелье уже заканчивается. Как он у тебя? — чуть помедлив, спросила я, потому что когда я видела Каспара в последний раз, выглядел он откровенно неважно.

— Как обычно осенью и весной, — сумрачно ответил Людо. — И при этом терпеть не может лечиться. Хорошо, хоть у него сын теперь есть: можно давить на отцовские чувства, уговаривая соблюдать диету и принимать лекарства вовремя, а не когда Каспар — может быть — вспомнит о них. Я, конечно, если что, мальчишку буду растить, как своего, но он же Серпент, а не Росс. Ему надо будет алхимии учиться, да я-то не алхимик.

— Если что, напишешь брату Каспара… у него же вроде бы есть брат?

— Есть. И дочь тоже есть, так что, скорее всего, она и приедет забирать сводного братца. Очень надеюсь, что лет этак через двадцать, не раньше.

— Вряд ли она рискнёт здесь показаться.

— Пришлёт поверенного, — с откровенной неохотой отозвался Людо. — Давай уже спать, ладно? Завтра обоим рано вставать.

Я покивала. Кроме того, что разговор о беглой жене и её правах на единокровного брата был Людо неприятен, вставать действительно придётся рано, чтобы вернуться в Вязы к окончанию тамошнего завтрака. Кстати, а не согласиться ли мне на любезное предложение Людо? В доме его тестя тепло, светло, даже ванна имеется, а в россовской постели вполне комфортно и двоим. Если нелёгкая не принесёт с объездом именно сира Генриха, можно в самом деле со всеми удобствами дождаться переезда в новые казармы.

А если сира Катриона будет возражать, предложу ей самой провести ночку-другую в моей кладовке.

Я впервые ночевала в этом доме, так что порядков здешних не знала. Оказалось, что за стол тут садились когда кому удобно, а Ян, похоже, лёг сразу после ужина, зато встал вскоре после полуночи: мы с Людо проснулись ещё затемно, но к нашему подъёму уже был готов — и даже заметно остыл — сказочной пышности омлет с ветчиной и овощами. Людо, ясное дело, сразу направился посмотреть, что нужно сделать на сегодня и что из этого Ян уже поручил ученикам и работницам. А я до завтрака прошлась по кладовым и проверила, как там мои руны и заряженные Ренатой кристаллы. Руны пока что были в порядке, а вот зачарование выдыхалось как-то чересчур быстро. Двери открывали слишком часто и надолго, а продуктов закладывали больше, чем я рассчитывала? Видимо, так (угол, где раньше лежали несколько брусков масла, был теперь в четыре яруса заставлен коробами — с готовым дорогим печеньем, наверное). Впрочем, Людо сказал, что Рената по-прежнему очень охотно захаживает к нему и кристаллы заряжает, не дожидаясь, пока они отдадут всю магическую силу рунам. Я покивала, ёжась от холода и недовольно морщась от ощущения чужой магии, и мы пошли завтракать.

Завтракали мы вдвоём, потому что Ян уже поел и вернулся на кухню, а Каспар с Теклой ещё не вставали. Видимо, Каспар засиделся в лаборатории за полночь, а Текле не давал спать ребёнок, у которого резались зубы. Но вообще, сказал Людо, и сам он, и его тесть судили исключительно по обстановке и принятым на себя обязательствам, решая, когда им работать, а когда отдыхать, и я только завистливо вздохнула. Самой решать, когда и чего ты хочешь поесть, чем заняться, когда лечь, когда встать… ох, как же редко мне это удавалось. В самом деле, что ли, купить у барона лоскуток земли размером с носовой платок? У того же Бирюка под боком, чтобы и меня охранял заодно? Завести в своей башенке порядки не как в соседней крепости, а как в доме Серпента…

Ладно, мечты мечтами, а мне следовало поесть и возвращаться в Вязы, сеньора которых никаких «когда удобно» не признавала. Исключительно «как ещё дедом было заведено». А может, и прадедом.

— У тебя Бирюк не пытался сманить Яна, пока ты его не усыновил? — спросила я, покончив с омлетом и принимаясь за слоёные пирожки.

— Не то слово, — усмехнулся Людо. — Вдвоём с Ренатой мальчишку окучивали. Но потом Генрих навязал мне учеников, и сир Матиас попросил, чтобы я взял всех желающих, а не выбирал двоих-троих. Дескать, всех, кого не заберут в замок, он с удовольствием оставит или на своей кухне, или в трактире. Я согласился учить всех, а за это он разместил их у себя, так что ко мне они приходят только работать. Двое увечных егерей, которых мне Генрих сплавил, тоже в его доме живут, кстати.

— Ну так, сколько у него места — и сколько у вас тут, — я обвела ложкой чистенькую, уютную, но тесноватую столовую. Собственно, тесноват, несмотря на размеры, оказался весь дом, потому что жилым в нём был только второй этаж, а всё остальное в качестве жилья не годилось даже для серпентовских гоблинов. Не на мешках же с мукой было укладывать что прислугу, что учеников. И не в подвале с бочками и бутылками. А чердак в здешнем климате даже для гоблинов в качестве жилья не пригоден, разве что основательно утеплить его.

— Да мы с Каспаром уже говорили, что надо бы построить кладовые за домом, — согласился Людо. Я вопросительно изогнула бровь, потому что за домом Серпента почти сразу стеной вставала отвесная скала, там только фурам развернуться места и хватало. Так что даже флигелёк размером с собачью будку для всё тех же гоблинов не воткнуть. — Гномов нанять, чтобы выровняли площадку, — пояснил Росс, — а кладовые поставить бревенчатые. Поговорю с Дромаровым кузеном, может быть, уже этой осенью получится начать.

— И почему мне кажется, что он предложит тебе просто вырубить эти кладовые в скале, как вон у соседей твоих через реку?

— Тебе это только кажется, — заверил Людо, — потому что у меня не хватит денег на такое строительство.

— Тогда Дом Морр предложит тебе контракт лет на десять.

— Тебе предлагали?

— Ну да, — я натянуто усмехнулась. — Мои долги — это, оказывается, проблема, которую несложно решить. То есть вообще не проблема, а так… лишний пункт в контракте.

— И что ты ответила? — заинтересованно спросил Людо.

— Что я подумаю. Хорошенько подумаю, потому что такие решения ни за полчаса, ни за неделю не принимаются.

— Хм. — Он налил себе ещё чаю, но к пирожкам даже не притронулся. Наверное, он уже тихо ненавидел любую выпечку, не только сладкую. — Это такой способ вежливо сказать «нет»?

— Ну… пожалуй.

Людо, благослови его Истар, не стал меня уговаривать остаться в Волчьей Пуще. Наверное, о долгах гномам он знал побольше, чем сира Катриона, да и сир Генрих тоже. Мы ещё поболтали о всяких пустяках, потом я посмотрела в светлеющее окно и почти тут же часы в гостиной пробили половину седьмого. Пора было возвращаться в Вязы.

Дождь за ночь слегка утих, зато усилился ветер, так что мне пришлось застегнуть все пряжки на плаще и затянуть шнурок капюшона. Фонари вдоль плотины раскачивались на ветру и противно скрипели, огоньки в них гасли сами собой — масла, видимо, как раз до рассвета хватало. Это Фил поручил кому-то из своих работников каждый вечер заправлять их маслом и зажигать, а сам вздыхал о том, что больно уж дорого обойдутся настоящие волшебные шары, не нарисованные на вывеске.

Вывеска, кстати, исправно сияла огоньками над нарисованной плотиной, подманивая промокший, продрогший народ, точно лампа — мотыльков. А Фил так же добросовестно, как я зачаровала огоньки, обучил меня нескольким приёмам с копьём. Проку от этого, впрочем (кроме упражнений для моей спины), было немного, я и сама признавала, что ни один боевой маг, каким бы могучим он ни был, как минимум без напарника-мечника за контракт не возьмётся. Ничего, говорила я, вот после следующих Ворот Лета уеду в Горячий Камень, найду там Шака и будем мы с ним опять работать вместе. На этом месте Фил фыркал и ворчал себе под нос про долгий волос. Негромко, впрочем, ворчал и очень… м-м… абстрактно. А то у меня рука иногда так неловко вздрагивала и из навершия посоха вылетало облако очень злых, острых и обжигающе-холодных ледяных осколков. Ужасно неприятно, даже если на тебе какая-никакая броня.

А спина заживала понемногу, ей только холод очень не нравился, как и обмороженному боку. Очень хотелось бы, чтобы к весне всё прошло, но что я могла сделать сверх осторожных разминок с посохом и растираний? (Лидии я презентовала такой же «фиал Владычицы», как у Аларики — никто лучше вязовской управительницы не разминал мне спину в процессе смазывания оной вонючим жирным составом.) Оставалось только надеяться, что ещё полугода относительно спокойной жизни мне хватит на восстановление. Иначе и правда придётся наниматься к Варгам.

Под эти размышления я и дошла до уже открытых вязовских ворот. Село, ясное дело, давно проснулось, дымило печными трубами, перекликалось недовольными голосами: опять дождь, а морковь с земляным яблоком, как тут без затей обозвали имперскую новинку картофель, ещё не убраны. Да когда уже кончится эта сырость? Колдунов, наводнивших баронство, пока вроде не поминали, но мать Саманта вполне могла и подсуетиться. Вряд ли бы ей удалось организовать толпу с кольями и вилами, — не у здешнего барона, — однако попортить нам крови она была более чем способна. Может, поднявшийся ветер разгонит тучи и позволит людям собрать овощи? А то как бы наша мажеская братия в самом деле не оказалась виноватой в гнилой погоде.

Глава вторая, в которой по-прежнему ничего толком не происходит

Я дошла даже слишком быстро: в вязовской крепости завтрак ещё не закончился. Я извинилась за опоздание и налила себе чаю, чтобы согреться после прогулки под дождём. Садясь с упоительно-горячей чашкой в руках на своё место, я ждала недовольных замечаний сиры Катрионы и готовилась слегка огрызнуться, поясняя непонятливым, что после музицирования и чтения вслух могу распоряжаться собой и своим временем по своему усмотрению. В том числе и покидать крепость ради ночёвки у соседей.

Однако сира Катриона, к моему удивлению, ни слова мне не сказала, даже не покосилась неодобрительно. Мне вообще казалось, что она действительно слегка расслабилась, когда до неё дошли сплетни обо мне и Людо Россе: наконец-то ведьма нашла себе пару и на чужих консортов покушаться точно не станет? Но вообще, вот прямо сейчас, за столом, вид у неё был озабоченный, а поглядывала она всё больше на сиру Клементину, уткнувшуюся в свою тарелку и не поднимающую глаз. Заметно припухших и покрасневших, словно она всю ночь не спала, да ещё и плакала при этом. Хм… Ушла я вчера поздно, все уже собирались ложиться спать — что я пропустила?

Я хотела после завтрака потихоньку расспросить Аларику, однако ко мне ещё за чаем обратился Меллер, сказав: «Сира Вероника, вы не могли бы глянуть в здешние хозяйственные книги? Там ничего сложного, простые арифметические действия, но у меня вот совсем ни минутки лишней нет. Даже на то, чтобы проверить, правильно ли посчитаны мешки с зерном». Я легко кивнула: шла пора сбора и выплаты десятин и прочих налогов, а наниматель мой чуть ли не дотемна пропадал на стройке. С книгами по хозяйству Вязов он сидел вчера уже после ужина, замотанный и чем-то раздражённый (и даже против обыкновения не пытавшийся это скрывать — видимо, сил уже не хватало). Не удивительно, что он боялся наделать ошибок в расчётах и просил меня проверить за ним. А меня наконец перестали рвать на клочки, то упрашивая, то прямо-таки требуя заморозить очередную яму, и мне совсем было несложно посидеть часок-другой с абаком и гномьим золочёным пером, залитым цветными чернилами.

Меллер и правда торопился. Из-за стола он встал, когда его супруга только сделала движение подняться, фактически опередив её. Поцеловал её куда-то за ухо (она покраснела, как девочка, и недовольно мотнула головой), сказал: «Не теряйте, буду к обеду», — и поспешно вышел из столовой, когда мы только-только повставали с мест.

— Сира Вероника, я могу вас тоже попросить кое о чём? — с заметным усилием проговорила сира Катриона, почему-то покосившись при этом на Клементину. Я заверила её, что попросить она конечно может. Что я совсем не обязательно соглашусь, я покамест промолчала. — Когда закончите с проверкой книг, не поможете нам с яблоками? Они мокрые и побитых много, на хранение их не заложить — надо почистить для варенья поскорее.

— Я не знаю, сколько времени у меня займёт проверка книг, — немного подумав (ладно уж, сама ведь буду зимой есть это варенье), сказала я. — Но как только освобожусь, с удовольствием помогу.

— Мы здесь будем, — вставила Аларика. — А то на кухне тесно и душно, а во дворе под навесом сыро и холодно.

Я покивала, а Мадлена, доедавшая пирожок с этими самыми яблоками, скорчила несчастную моську и старательно, но неумело вздохнула, явно пытаясь подражать кому-то из взрослых. Почему-то мне казалось, что её образцом для подражания была вовсе не тётушка. Кто-то из меллеровской родни в Озёрном?

В общем, со мною из столовой вышла только Клементина, а сира Катриона с племянницей и помощницей сами начали убирать со стола и снимать с него салфетки и скатерть, чтобы не пачкать их землёй и быстро рыжеющим на воздухе соком.

— Сира Вероника, — неожиданно обратилась ко мне гувернантка, — могу я задать вам очень личный вопрос?

— Да, разумеется, — удивлённо отозвалась я. — Давайте к господину Меллеру зайдём и там поговорим.

Она кивнула с несчастным видом и пошла за мной в меллеровский кабинет. Вернее, в его комнату, потому что на отдельные кабинеты и спальни даже сеньоре и её консорту в здешней крепости не хватало места, и Меллер на день просто загораживал часть своих покоев ширмой, пряча постель от посторонних глаз. Я первым делом убедилась, что книги, оставленные мне на проверку, высятся ровной стопкой на рабочем столе, а всё остальное необходимое для работы, как обычно, лежит там же на столе, в ящиках стола, в шкафу… Я кивнула Клементине на тот стул, который привычно занимала сама, когда пристраивалась рядом с нанимателем, чтобы произвести очередные расчёты. Она села бочком, с преувеличенной аккуратностью расправила юбку и подняла на меня тоскливый взор.

— Сир Кристиан сильно рассердился, когда вы ему отказали? — совершенно неожиданно для меня спросила она.

— Да вроде бы нет, — озадаченно ответила я. Подумала немного и подтвердила: — Разочарован был, это да. Всё-таки я довольно полезное существо, и баронская семья… ну, мужская её часть — точно… отпускать меня из Волчьей Пущи не хочет. Но чтобы прямо рассердился… С чего бы?

— А что он вам сказал?

Я добросовестно попыталась припомнить, что именно он мне сказал.

— На самом деле ни официально, ни так, попросту, он мне ничего и не предлагал, — сказала я. — Разговор у нас шёл в духе «а вот если». И когда Отто предупредил его, что меня легко могут обвинить в магическом воздействии на баронского сына, сир Кристиан признал, что это была неважная идея — сделать меня, магессу и даже не целительницу при этом, официальной фавориткой. Они вообще оба весьма порядочные и ответственные люди, сир Генрих и его брат. Бесцеремонные и самоуверенные, конечно, но вполне способные выслушать и принять разумные доводы.

— Только разумные? — с несчастной больной улыбкой уточнила Клементина. — Доводы?

— Не знаю, сира, — я чуть пожала плечами, — других приводить не пробовала. Только логичные и обоснованные. Ну, — чуть помедлив, признала я, — мне они по крайней мере кажутся таковыми, хотя кое-кто с этим не согласен.

— Мне отец приказал соглашаться, — сказала она, и глаза у неё заблестели от подступивших слёз. А мне оставалось только недоумевать, с чего она разоткровенничалась именно со мной, ведьмой, распутницей и вообще совершенно неподходящей собеседницей. Сира Катриона, ясное дело, мало годится на роль утешительницы, но есть же ещё и Аларика. — Сир Генрих написал ему, что даст за мной потом в приданое небольшой лен и, если отец позволит, сам подберёт мне жениха. Вот отец и… — не договорив, Клементина вытащила из-за манжеты платок и, сгорбившись, уткнулась в него.

— Вам настолько неприятен сир Кристиан? — деловито уточнила я. Ну да, да, бессердечная я тварь, сухая и холодная. Вечно мне надо докопаться до причин чужого горя, а не поплакать вместе с тем, кто размазывает слёзы и сопли по моему плечу. — Или вы хотели сохранить себя для мужа? Или просто не хотите отдавать первенца в семью его отца?

Клементина даже платок от лица отняла и выпрямилась, не касаясь спинки стула.

— Вы так легко обо всё этом говорите! — то ли поразилась, то ли обвинила меня она. А я опять подумала, что она руководствовалась очень странными соображениями, выбрав меня для подобного разговора.

— Простите, не очень поняла, чего от меня-то вы хотите, — сказала я, косясь на стопку амбарных книг, ожидающих проверки.

— Узнать, почему вы отказали сиру Кристиану, — она даже удивилась моей непонятливости.

— Потому что он мне ничего и не предлагал — раз. Потому что не собираюсь оставаться в Волчьей Пуще после завершения контракта — два. Потому что, состоя в Гильдии наёмников, вообще не нуждаюсь в покровительстве — три. Потому что такое покровительство создаст мне сплошные проблемы, практически ничего полезного не дав взамен — четыре… Вам какой ответ больше нравится? Выбирайте любой.

— А не потому, что он любит здешнего сира-консорта, а вы для него были бы только прикрытием?

Она вытерла глаза и сидела всё так же напряжённо выпрямившись, скомкав платок в руке и глядя на меня сердито и почти с вызовом. У-у, как всё… сложно.

— Любовь эта… — буркнула я, потянув к себе верхнюю из толстенных книг. — Вы знаете, что сир Кристиан обещал тому, кто запустил эту сплетню, что заставит его полоскать рот щёлоком? — Она озадаченно покачала головой. — А я ему охотно верю, потому что мужчины сиру Кристиану не интересны, и сплетня эта бесит его не на шутку. Так что не надейтесь даже. Не будете вы для него прикрытием. Если вы примете его колечко, спать он будет с вами, а не с господином Меллером.

Она вспыхнула и спросила, вымучивая недоверчивую улыбочку:

— Это он вам сказал?

— Да мне не надо ничего говорить, — усмехнулась я. — Я и сама вижу, что сир Кристиан любит девочек, причём не каких попало, а умненьких и стервозных. — Она заполыхала щеками, сообразив, что я не только себя имею в виду. — А вообще, я не собственница по натуре и о ревности знаю только то, что есть такое слово. Но сир Кристиан не нужен мне ни для чего и сам прекрасно это понимает. И я ему интересна исключительно как возможное полезное приобретение для баронства, не более того. Да-да, иначе он не ограничился бы единственным разговором на тему: «А если бы я предложил вам колечко». Я не думаю, что он легко отступает, когда действительно чего-то хочет. Он мне показался очень целеустремлённым и настойчивым мужчиной.

Она дёрнула худым, всё ещё по-детски угловатым плечом и встала, глядя на меня, как на змею или здоровенного шмеля — опасную тварь, которую так и хочется, но боязно прибить. Прибить просто на всякий случай: вдруг ужалит? Так мне однажды объяснила свою попытку убить осу на окне одна из моих нанимательниц. Я спросила, чем ей помешало насекомое, которое само только и мечтает вылететь вон, и выслушала в ответ гневную речь о кусачих созданиях, с которыми надо начинать бороться прежде, чем они атакуют тебя. Я-то тогда поймала осу стаканом и выкинула её за окно. А сира Клементина у нас, я гляжу, тоже из тех, кто схватился бы за полотенце, а не за стакан.

— Благодарю, сира Вероника, — отчеканила Клементина. — Прошу прощения, что отняла у вас время.

— Обращайтесь, — дозволила я, и она вышла из кабинета, вздёрнув голову и ступая, как гвардеец, принимающий пост.

А проверка действительно оказалась делом нетрудным. Сложение, сложение, сложение… всем остальным Меллер, видимо, собирался заняться уже после того, как урожай будет полностью собран и заложен на хранение. Пока что требовалось только раз за разом подкидывать новые шарики на абаке к уже полученным результатам и сверяться с записями. И кстати, зря Меллер переживал — ни одной ошибки я так и не нашла. Что тут скажешь? Торговец в Истар знает каком поколении, у него способности к счёту, хоть устному, хоть с помощью пера и абака, уже в крови должны быть.

Я управилась часа за два, прибрала за собой и вернулась в столовую, где стоял густой и крепкий яблочный дух с заметными нотками брожения. Аларика с любопытством смотрела на меня, пока я повязывала фартук и пробовала пальцем лезвие ножа, однако я покачала головой:

— Прошу прощения, но я не могу говорить о чужих делах без разрешения тех, кого они прямо касаются.

— Это вы о том, что сира Клементина ещё ни на что не согласилась, но уже ревнует? — уточнила Аларика. Ну да, чтобы она — да не знала, что творится в крепости её сеньоры? И при этом она очень сильно не любит, вот просто терпеть не может сплетниц. М-да…

Сира Катриона поморщилась. Наверное, ей замечание Аларики о ревности не понравилось. А ёрзавшая Мадлена, которой наверняка скучны были все эти взрослые глупости, спросила шёлковым голосом:

— Тётя, сира Вероника пришла ведь уже. Можно, я пойду делать уроки? Дядя сказал, что если я всё сделаю правильно и аккуратно, он позволит мне покататься на Золотинке.

— Под дождём?

— А он уже кончается. Видите, светлеет уже.

Мы дружно повернули головы к окну. Столовая-то сияла моими огоньками и в любое время суток была хорошо освещена, поэтому мы не сразу заметили, что за окном в самом деле не стало серой кисеи дождя. И хоть солнце по-прежнему пряталось за тучами, мир перестал казаться таким хмурым и неприютным, каким был с утра.

— Хорошо, иди, — разрешила сира Катриона, и Мадлена радостно ускакала.

Вряд ли ей так уж хотелось делать уроки, но из Озёрного они с дядей привезли, кроме всего прочего, трёх мулов — двух упряжных и одного, вернее, одну под седло. Это и была Золотинка, дивной красоты существо с умилительными острыми ушками подлиннее лошадиных, но всё-таки не как у осла. Местные мужички побогаче были страшно разочарованы тем, что на племя эта золотисто-рыжая красотка не годится от слова совсем, как и её упряжные братцы. Не видали в здешних краях мулов, про ослов-то знали всё больше с чужих слов. Я же к мулам была привычна, потому что в пограничном форте ездила только на них. Ну вот не разъезжали женщины на границе со степью на лошадях, только на мулах и осликах. Да, в штанах (пусть и надетых под тамошние короткие, едва за колено, платья) и в нормальном седле, но ни в коем разе не на лошади — это было непростительное нарушение правил приличия даже для магесс. Нет, какая-нибудь Саида Каргалар могла бы гарцевать на могучем вороном жеребце и ей вряд ли бы кто посмел сделать замечание. Однако за спиной у неё жужжал бы целый осиный рой, гневно порицая юную некромантшу за — Неизъяснимый помилуй! — мужскую скотину под седлом.

Об этом я рассказывала дамам, пока мы крошили яблоки для варенья, попутно вырезая гнилые и червивые места. Работа была мне с детства хорошо знакома, скучная и утомительная, но занимавшая только руки, а уши и языки (и мозги, у кого они есть) оставлявшая совершенно свободными. Чем мы активно и пользовались, благо служанки только приволокли корзины с мокрыми скользкими яблоками — видимо, наспех ополоснутыми из колодца или дождевой бочки, потому что мелкий древесный мусор на них кое-где налип, но вот песка, обычного для падалицы, почти не было, — однако помогать нам девушки не остались, занятые чем-то ещё. Не удивлюсь, если сира Катриона нарочно их услала, чтобы не грели уши рядом с благородными сеньорами.

— Я помню, что вы говорили о бездомных собачонках, — вздохнула Аларика. — И всё равно я вам завидую. В стольких местах побывать, столько всего увидеть.

Я не успела ответить, потому что опять влезла сира Катриона:

— А почему ездить на лошади неприлично для женщины?

Я потёрла лоб, забрызганный яблочным соком, переложив в левую руку на славу заточенный нож:

— А почему в Срединных Землях в штанах ходят только наёмницы да сёстры военных орденов? Даже у вас тут в ходу раздвоенные, но всё же юбки, а не штаны. Помню, как на меня косились, когда я сюда приехала. Очевидно, если женщина будет слишком удобно одета, этак она, пожалуй, вообразит, будто она ровня мужчине. А если сядет верхом на лошадь, так и от отца или от мужа удерёт, бесстыжая. А на осле или муле не то что галопом — даже рысью особо не поскачешь, это не лошадь, которую можно насмерть загнать, они себя ценят и берегут. На них от погони не уйдёшь.

— А есть куда удирать? — с невесёлым смешком спросила Аларика.

— Ну… с возлюбленным, например, о котором отец и слышать не хочет, — усмехнулась я. — Или с любовником — от мужа. Разве что попытаться переодеться мальчишкой, но это до первого постоялого двора: там путешественникам обязательно предложат помыться, а у трактирных служанок по всему миру слишком зоркие глаза и слишком длинные языки.

— Да я бы не сказала, что только у трактирных, — заметила Аларика, и её сеньора отозвалась согласным хмыканьем.

Некоторое — не очень долгое — время мы молча чистили и резали бесконечные яблоки.

— А вы как-то сказали, что на такой красивой скотинке только в амазонке* кататься, — припомнила Аларика. — Раскинув шлейф по бархатной попоне, или как-то так. Вы умеете ездить в дамском седле?

— Когда-то умела, — подтвердила я. — У деда в замке нас учили именно в дамском седле держаться. Это потом уже в форте на границе Серебряной Лиги мне пришлось переучиваться на обыкновенное, потому что про дамские сёдла в тех краях даже не слышали. Нас, глупых западных варваров, ещё и высмеяли за них: ага, красиво и прилично! Мало того, что женщины ездят на лошадях, как мужчины, так ещё и придумали какие-то неудобные и опасные штуковины. Не сковырнёшься с такого седла, так свалишься вместе с лошадью. Попробуй-ка спрыгнуть с неё, когда сидишь боком. Да и просто сидеть неудобно, когда спина перекручена, а лошади точно не нравится, что вся тяжесть приходится на одну сторону.

— Ну, это так, — признала Аларика, однако в глазах у неё явно стояла картинка из «Похищенного трона» — прекрасная дочь старого графа, изящно сидящая боком на породистой лошади. Наверняка воображение Аларики ещё и раскрасило эстамп в яркие цвета: гнедая кобылка, угольно-чёрный вальтрап, а на этом чёрно-рыжем фоне — золотоволосая красавица в небесно-голубой, в цвет её глаз, атласной амазонке.

— Если не боитесь, — сказала я, — и готовы терпеть неудобную позу, то просите у господина Меллера дамское седло. Золотинка — создание спокойное, послушное и терпеливое, в самый раз на ней учиться ездить как настоящая знатная дама.

— Тогда уж пусть и Мадлена учится, — проворчала сира Катриона, потянувшись за новой корзиной. — Здесь-то с неё и раздвоенной юбки хватит, но она же с дядей без конца в город мотается, а там наверняка на неё смотрят как на деревенщину из мест глухих и диких. Поу́чите её тоже, сира Вероника? Осенью ведь у вас поменьше работы станет, только Ведьмины огни зажигать.

Я потёрла нос запястьем (пальцы все были измазаны липким едким соком).

— Хорошо, — сказала я. — Заодно сама потихоньку начну ездить верхом. Может, за зиму вспомню, как это делается.

Глава третья, в которой героиня радуется скорому переезду и кое-чему ещё

Северный ветер разогнал тучи и подсушил лужи, пусть и принёс с собой волну холодного, прозрачного до синевы воздуха. Впрочем, никто на холод не жаловался — народ радовался сухой погоде. И хотя все дружно ругали ушедшее лето за избыток влаги и недостаток тепла, на плохие урожаи я жалоб не слышала. В этом, мне кажется, была заслуга дриад: я почти перестала замечать их магию, вернее, понемногу стала воспринимать её как обыденность, как тот же птичий щебет летом или шелест дождя осенью. Но магия-то никуда не девалась, она стелилась над полями и садами, так что вряд ли Вязы вообще нуждались в весеннем благословении жриц Канн. Ясное дело, дриады заботились вовсе не о людях, а всего только о злаках и овощах, до которых и сами были охотницы.

Но даже если бы они требовали полноценную десятину, как Храм, я бы на месте сиры Катрионы согласилась выплачивать и десятину. Вспомнить хотя бы о гоблинах, которые повадились было обносить картофельные и капустные поля и которых дриады в два счёта отучили разбойничать. Любить после этого заносчивых остроухих девиц в Вязах не стали, конечно, но сельчане ворчливо признавали, что лучше уж с мавками поделиться, чем ночами поля стеречь — днём в этих самых полях наработавшись до грыжи. Словом, морковь, брюква, капуста, тыква и даже имперская новинка картофель уродились неплохо. В количествах достаточных, чтобы перезимовать более или менее благополучно. Даже поделившись урожаем с лесными лучницами, не только со служителями Девяти.

Холодное влажное лето и начало осени меня беспокоили, ясное дело, не потому что я опасалась зимовки впроголодь: в крепости сеньоры, взявшей консортом бакалейщика, голод наверняка был штукой такой… вполне абстрактной. Я всё ждала каких-нибудь феерических гадостей от местной старшей жрицы, недовольной и избытком магов, и не в меру снисходительным к ним отношением не только барона, но и — Девятеро помилуйте! — отца Вернона. Пока всё было тихо, но именно это меня настораживало: чтобы служители Храма молча утёрлись? Ой, как-то плохо верится. У нас тут не Империя, знаете ли.

— Его святость мало заботит, что там творится на самой границе человеческих земель, — сказал Меллер, заметивший, что я не ценю ясную погоду и вообще выгляжу слишком мрачной. Не знаю, как у него это получилось, только я выболтала ему всё, что меня беспокоило, и только тогда спохватилась, что кое о чём можно было и промолчать. Ну, точно сирены у них в роду отметились! — Матушка Саманта без конца жалуется, что на все свои просьбы неизменно получает отписки в духе: «Мы обязательно изучим ваш вопрос и определимся с необходимыми мерами». Не тревожьтесь, сира Вероника. Ни гражданских законов, ни Храмового уложения вы не нарушаете; прямо обвинить ни вас, ни кого-то ещё из магов святая мать не может, а что не любит она вас… ну, так мало ли кто кого не любит. Мне вот кое-кого из покупателей, — он выразительно посмотрел на Дромара, что-то объяснявшего сиру Ламберту, — то и дело хочется ухватить за бороду и оттаскать хорошенько, и что? Мои желания — это мои проблемы.

Дромар и ухом не повёл. То ли в самом деле не расслышал, занятый разговором с братом барона, то ли притворился, что речь вообще не о нём и даже не о его родичах. А вот я, не сдержавшись, хихикнула, представив себе, как в высшей степени приличный торговец таскает своих деловых партнёров за роскошные, переплетённые золотыми шнурами бороды. М-да… А жриц, между прочим, даже за волосы не оттаскаешь, поскольку не за что там ухватиться под покрывалом, на полпальца там всего волос в лучшем случае. Меллер улыбнулся и прибавил:

— Здешний народ, к огорчению святых матерей, вообще благочестием не отличается. Смотрят на служителей Девяти, словно на стряпчих каких-то: эй, мы вам заплатили, а где результат? Вы за что деньги брали, если с богами договориться не можете?

— Мать Саманта так говорила? — развеселилась я, представив себе, как она, сдвинув головное покрывало набок и заложив перо за ухо, разворачивает длинный список, надиктованный недовольной паствой, и обращается к статуе Канн с претензиями.

— Нет, отец Вернон.

Он что-то ещё хотел сказать, но его отвлёк сир Кристиан, приехавший вместе с дядей:

— Гилберт, конюшни и склады — это хорошо, конечно, но я хочу посмотреть казарму для егерей.

Это мы бродили по просторному двору за новенькой стеной, осматривая по правую руку добротные каменные строения, куда уже можно было переводить лошадей и перевозить телеги-коляски, а по левую — устроенные прямо в основании скалы кладовые в два яруса. К верхнему вела подъездная дорожка, которая сворачивалась петлей, огибавшей поверху ряд складов нижнего яруса. Шла она безупречно плавно и ровно, живо напомнив мне серпантины в горах Серебряной Лиги, даже столбиками красноватого гранита были так же огорожены края. Не Беркут ли с Каракалом поделились воспоминаниями о дорогах и мостах в родном краю (тоже наверняка построенных гномами)?

Мы с сирой Катрионой и кладовые бы осмотрели, хотя бы их нижний ряд, но Меллер с Дромаром переглянулись и повели всю нашу компанию обратно к воротам, которые как раз навешивались в проёме между башенками, и дальше, к собственно казарме. Это было аж трёхэтажное здание со своей кухней и трапезной, с подвалом, где расположатся арсенал и тренировочный зал, с двумя общими спальнями для егерей на втором этаже и с отдельными комнатами для их командиров — на третьем. Ими сир Кристиан особенно заинтересовался, тут же заявив, что оставляет за собой вон ту, угловую. Просторно, наверняка будет спокойно, только оконный проём великоват, словно в настоящем жилом доме, а не в здании, где расположатся бойцы.

Дромар принялся объяснять, что в проёмы его работники вставят застеклённые рамы с частым переплётом, а кроме того, окна можно будет закрывать при необходимости решётчатыми ставнями. Сир Ламберт одобрительно кивал, а пока он окидывал взглядом обманчиво-просторную без мебели комнату, я рассеянно потрогала толстую чёрную трубу под окном. Та, ясное дело, пока что оставалась холодной. Вот, наверное, будет занятие для старых и увечных, но не совсем уж беспомощных егерей — топить печь в котельной, нагревая воду в трубах.

— Я так понимаю, сир Эммет тоже сбежит сюда от сеньоры и супруги подальше, — хмыкнула я, прикидывая, с какой стороны здания лучше занять спаленку. С окном на запад, наверное, будет теплее? — Свою уступит сире Клементине, к примеру, или просто будет лишняя гостевая.

— Если хотите, сами можете занять, — предложила сира Катриона. Она, видимо, не часто бывала на стройке, потому что оглядывалась по сторонам с почти детским любопытством. Удивительно, как Аларика за нами не увязалась. Меня вот, к примеру, никто не звал — хотя никто вроде бы и не возражал, что я тоже сую нос во все уже образовавшиеся углы.

— Честно говоря, мне гораздо больше нравится здесь, — сказала я, представив, как возьму у Каспара большую колбу со спиртом и закажу кузнецу подставку для неё, а Аларике — колпак из шёлковых лоскутков. Да, зачарую себе лампу, перетащу сюда перину и подушки, и вообще весь скопившийся хлам, для которого уже впору здоровенный сундук заказывать. Хм… вот так закажешь столяру сундук, и поползут по Волчьей Пуще слухи, будто я и впрямь приданое собираю, то есть собираюсь-таки замуж. С другой стороны, долги гномам в качестве приданого мало кого устроят, так что можно не беспокоиться о слишком навязчивых женихах.

А Дромар, услышав моё заявление, издал какой-то неопределённый звук. Оценил комплимент? Или был шокирован желанием незамужней женщины жить в казарме?

— Моё предложение по-прежнему в силе, — неожиданно обратился он ко мне. — Если вас устраивает качество нашей работы, молодая госпожа, вы всегда можете заказать нам постройку и вашей башни.

— Я подумаю над этим, — пообещала я. — Слишком многое зависит от того, поправлюсь я по-настоящему или так и буду бояться сесть на лошадь. — Сделать круг-другой по двору на муле я рискнула, но Золотинка и ростом весьма пониже, и заметно флегматичнее лошадей. К Сороке сиры Катрионы я бы не стала даже подходить: с вредной скотиной и сама-то хозяйка справлялась порой с трудом, а мне только падения с лошади не хватало, когда спина едва перестала беспокоить.

Дромар покачал головой и проговорил с нескрываемым неодобрением:

— Если мне позволено будет высказать своё мнение, молодая госпожа, до приезда сюда вы совершенно бездарно тратили свою жизнь на занятия, с которыми управится любой необразованный, неграмотный даже мужлан. — Беркут за его широченной спиной, не скрываясь, фыркнул, хоть это скорее бы его кузену Каракалу пристало. Однако Дромар проигнорировал его фырканье, даром что Беркут был целым серебряным магом, не мне чета. — Я видел, какие задачи вы ставите перед собой, — продолжил гном, — и какие производите вычисления для решения этих задач. Неужели разумное существо, способное решать системы уравнений, годится только на то, чтобы охранять состоятельных старушек от волков и разбойников?

— Не давите, мастер Дромар, — с тяжким, безнадёжным вздохом вмешался Меллер, хотя брат и сын барона одобрительно кивали чуть ли не при каждом слове гнома. — Иначе сира Вероника вам тут же, не сходя с места, откажет — единственно из упрямства. Честное слово, мул, которого я купил для племянницы, иногда кажется мне куда более разумным существом.

— Спасибо, — ехидно откликнулась я.

— Не за что, сира Вероника, — невозмутимо ответствовал он. — Что ж, мастер Дромар, я смотрю, осталось застеклить окна, навесить ставни и двери — и можно начинать обставлять помещения?

— Мы начнём сверху, — немного подумав, ответил тот. — Когда закончим с третьим этажом и спустимся на второй, можете на третьем устанавливать мебель и что ещё вам потребуется в жилых помещениях. Сира Вероника, я прошу прощения за навязчивость, но всё-таки настойчиво советую вам обдумать всерьёз мои слова, а не отделываться пустыми обещаниями.

— Неужели среди дриад нет ни одной сильной и опытной стихийной магессы? — не сдержалась я. — Вы же давно ведёте с ними дела, могли бы договориться и о магических услугах.

Он озадаченно замолк, потом буркнул что-то на родном наречии, но никто из нас, включая уроженцев Серебряной Лиги, его разумеется не понял.

Сир Кристиан приехал в сопровождении дяди не просто так, ясное дело. За обедом он весьма выразительно посматривал на Клементину, а она то прятала глаза, то с тоскливой неприязнью смотрела почему-то на меня. Я, очевидно, должна была согласиться на предложение, которое мне даже не сделали толком, чтобы теперь ей не приходилось отказывать сыну местного сюзерена?

Ну, и да — едва все управились с десертом (всё те же яблоки, запечённые и политые мёдом), сир Ламберт вместо того, чтобы в качестве старшего по статусу встать из-за стола, подавая пример и заодно разрешение остальным, обратился к гувернантке с вопросом:

— Так что́ вы решили, сира Клементина? Георгу ваш отец написал, что почтёт за честь принять его предложение, но Крис не станет вас принуждать, если вы желаете сберечь себя для супруга.

Она покраснела под общими взглядами. Как нарочно, ещё и сир Эммет вернулся вчера вечером, и Дромар обедал с вязовской сеньорой и её семьёй, хотя в последнее время частенько являлся только на ужин, да и то лишь за тем, чтобы засесть после него в меллеровском кабинете.

— Я… — проговорила Клементина несчастным голосом и опять неприязненно глянула на меня. Потом вдруг вскинула голову и посмотрела прямо на сира Кристиана, так что я на минуту поверила, будто она может и отказать сыну барона. В конце концов, что ей сделает отец? Даже если приедет сам разбираться со строптивой дочерью, она вполне может обратиться к старшей жрице с жалобой на него: он ведь не замуж её выдаёт, а велит стать фавориткой. Девятеро не осуждают прямо таких отношений, особенно если они заключены официально, однако и принуждать кого-либо к ним значило бы серьёзно подпортить свою репутацию. Но это я так думаю. А сира Клементина с лихорадочными пятнами на щеках отчеканила, прямо-таки лязгая сталью в голосе, как с нею временами случалось: — Я согласна.

Сир Кристиан потихоньку выдохнул. Ну да, я понимаю, выслушать чей-то отказ в присутствии небольшой толпы — это вполне себе чувствительный щелчок по носу. Сир Генрих хотя бы на мужа отказавшей ему бабы кольцо надел, а его брату за чей счёт пришлось бы лечить ушибленное самолюбие?

— Благодарю вас, сира Клементина, — церемонно произнёс он. — И прошу вас в ближайшее время приехать в замок, чтобы провести ритуал принятия под покровительство.

Она наклонила голову, кажется, не так соглашаясь, как пряча задрожавшие губы и слёзы, подступившие к глазам. А я спросила себя, на кой-сиру Кристиану это нужно? Сир Генрих время от времени сбегает из замка к фавориту, в доме которого может отдохнуть в тишине и покое. У его дяди с Фелицией, похоже, всё действительно серьёзно, если они вместе уже почти два десятка лет. Но сир Кристиан получит в фаворитки девицу, которая влюблена в его старшего брата, а его самого уже теперь ревнует к Гилберту Меллеру (мне, распутной и лживой ведьме, она, ясное дело, не поверила). Возможно, у её отца такой характер, что даже сир Георг на его месте кажется добрым и мягким человеком, так что она предпочла, чтобы её жизнью распоряжался он, а не родной отец. Но сиру Кристиану-то это зачем? Будто ему дома мало обид, претензий, ревности и слёз. Хочет ещё и в Вязах такого же? Или он в самом деле говорил про свою жену, будто на неё приятно смотреть — но ровно до той минуты, пока она не откроет рот?

И вообще, какая мне разница? Что-то я уже на Аларику становлюсь похожа. И на прочих местных сплетниц.

Пока служанки убирали со стола, я сходила сперва к себе за «скатертью» и свечами, а потом в кабинет к Меллеру за стеклянным шаром. Он их две дюжины привёз в аккуратных ящичках с гнёздами — дюжину гранёных внутри и дюжину матовых. Зачаровывала я их по штуке в неделю, больше Меллер категорически не дозволял, хотя я бы и два-три потянула без особого напряжения. Но он, видимо, от супруги-деревенской сеньоры набрался отношения даже к наёмным работникам как к ценному имуществу, которым не разбрасываются. Или надеялся-таки раскрутить меня на ещё один контракт? Ну… вспоминая наш сегодняшний с ним разговор, я всерьёз опасаюсь, что подмахну договор, а потом буду долго соображать, как это вышло.

С такими мыслями я расстелила кусок шагрени, расставила на ней свечи, пристроила в центре шар, всё норовивший укатиться, так что пришлось потаскать немного туда-сюда по столу всё сооружение, отыскивая место, где дурацкая стекляшка будет лежать спокойно.

— Значит, вот как это делается?

Я глянула через плечо на сира Кристиана и буркнула:

— Вам сира Фрида воспитательной сосулькой никогда в лоб не заряжала? Чтобы вы не лезли под руку магу, когда он пытается сконцентрироваться?

— А я вам так сильно помешаю, если посмотрю, как вы зачаровываете эту штуковину?

— Если посмотрите — нет. Если будете болтать и задавать вопросы, даже разумные — ещё как.

— Всё-всё, — немедленно отступил он, — умолкаю.

Он сел за стол напротив меня и чинно сложил перед собой руки. Обветренные, мозолистые, которые будут царапать нежную кожу городской девочки — притом что она наверняка заранее настроилась страдать… и возможно, упиваться этими своими страданиями: её отец, самодур и тиран, своими руками уложил её в постель к женатому мужчине, которому она почти безразлична! То есть даже страсть его не оправдывает! Ну, мне всё это виделось так. Хотя, ясное дело, я могла очень сильно ошибаться.

Так. Хватит думать о всякой ерунде, совершенно меня не касающейся. Ритуал, понятно, у меня давно отработан, каждое слово и движение рук поставлено так, что и ворвавшаяся шайка разбойников меня не собьёт, но всё равно с магией не шутят.

— Аeterna lux dispersing tenebris huius mundi…*

Сир Кристиан аж вперёд подался, не сводя с меня по-детски восторженных глаз. Это в Вязах даже служанкам уже неинтересно наблюдать за мной; одна сира Мадлена время от времени сидит напротив и беззвучно повторяет слова заклинания, но больше, кажется, практикуется в Старшей речи, чем следит за собственно зачарованием. А сир Кристиан подобными представлениями не избалован, ему любопытно, ясное дело. Я доверила ему испытать светящийся шар, и старательно проговорив уже всей вязовской прислуге знакомое «Люкс» — «Умбра», баронский сын без зазрения совести сунул его куда-то за пазуху. Одет он уже был для очередной поездки по окрестностям — не в настоящую броню, а в кожанку, как и у меня, проклёпанную стальными кольцами тут и там. Видимо, собирался ехать дальше, в Старицу там или к Огрову Пальцу, но узнал, что я собираюсь колдовать, и задержался.

— Мне ведь, дураку, — проговорил он с сожалением, — отец Вернон сказал, что легко мог бы опровергнуть слухи о вашем колдовстве. Провёл бы обряд Очищения, а я бы всё равно оставил вас фавориткой, и пришлось бы сплетникам заткнуться. Вот стоило мне только спросить его об этом чуть пораньше, до того, как мы с Генрихом написали отцу сиры Клементины, а я не догадался.

«И хвала Истар», — хмуро подумала я. Самомнение у сира Кристиана было то ещё, он как будто и не слышал от меня ни про гильдию, ни про Варгов. А я, кажется, недооценила его интерес ко мне. Ох, мужчины, что же вас всё к ведьмам тянет? Что тихоню Людо, что совсем не тихоню Неда Полтора Рукава? Вон и сир Кристиан туда же. Настоящей тёмной магессы вроде Голд на них нет! А нам, бедным слабеньким стихийницам, только и остаётся радоваться, что одному строгий отец запретил с ведьмой путаться, а другой слишком поздно сообразил посоветоваться с жрецом.

* Вечный свет, разгоняющий тьму этого мира, если верить гуглопереводчику. Ну, надеюсь, что так, не учила я латынь

Глава четвёртая, в которой героине делают предложение, от которого она, впрочем, может и отказаться

Один из баронских егерей передал мне деньги и записку от Отто с просьбой купить пирожных и привезти их ему, когда мне позволит время, но желательно всё-таки до праздника Равноденствия. Заинтриговал, в общем.

— Да какие там интриги, — отмахнулся Людо, взяв деньги. — Сире Фриде на кладбище он их приносит каждый год.

Я мысленно обругала себя за невнимательность и забывчивость. В самом деле же! Наставница Отто погибла именно в день Осеннего Равноденствия, а по неписаным канонам Девятибожия угощение покойным друзьям и близким полагалось приносить заранее.

— Когда поедешь? — спросил Людо.

— Сира Катриона завтра повезёт Клементину в замок. Попрошусь с ними, скорее всего.

— Хорошо, я встану пораньше и сделаю дюжину корзиночек, а ты заберёшь их с собой.

Ну да, я всё так же ночевать уходила к нему. И завтракала у него же. Эх, вот перееду в новую казарму, и завтракать придётся в крепости сиры Катрионы, а Тильда готовит неплохо, конечно, но очень уж простецки. Куда ей до обученного городским кондитером Яна.

А тот, похоже, начал учить кого-то из новичков, потому что в сливочном соусе мне попалось несколько комочков. Нет, я вовсе не придираюсь, я и с комками его ела — на вкус-то он был совсем неплох. Но Ян бы в жизни не допустил такого, а значит, готовил не он.

— Как у тебя Ян будет сдавать на звание подмастерья? — спросила я, подобрав крошки печёночного суфле и аккуратно подтерев остатки соуса корочкой. На ужин в Вязах вчера была пшёнка с тыквой, а я её с детства терпеть не могу, поэтому ужинала я чаем с печеньем и в результате проснулась одержимая желанием кого-нибудь сожрать целиком, с копытами, рогами и шерстью.

— Алекс Меллер нашёл какого-то запойного пьяницу, — недовольно кривясь, сказал Людо. — Тот разорился, но формально остался мастером. Гилберт привезёт его сюда, когда в следующий раз поедет домой.

— Он будет жить здесь? — спросила я, тихонько хмыкнув над этим «домой».

— Нет, Фил его поселит у себя в трактире, чтобы врать и хвастаться, будто у него работает целый мастер. А мне, сама понимаешь, нужна только бумажка, что Ян якобы обучался у этого типа. На подмастерье я и сам его обучу.

Я покивала, взяла пирожок, разломила его, с подозрением заглянула внутрь, убедилась, что он не с яблоками, и сунула в рот сразу половину. За окном наливался синевой новый ясный день, но идти всё равно никуда не хотелось. Очень хорошо понимаю, почему сир Генрих приезжает сюда раз за разом, хотя не то что с Людо — даже с его работницами не спит. Так тут… комфортно. Вся обстановка такая неброская, ненавязчивая и при этом удобная и основательная… И очень недешёвая, конечно. Вряд ли я себе когда-нибудь смогу подобное позволить, так что хотелось ухватить сколько успею, прежде чем опять потянутся у меня сплошные трактиры и отделения Гильдии наёмников.

— Да нет там яблочных, — усмехнулся Людо, заметив, как я опять только что не обнюхиваю пирожок. — Морковь и капуста. Что, опять сегодня яблоки чистить придётся? — Я кивнула. — А отказаться никак?

— А зачем я буду отказываться? — удивилась я. — Сидим втроём, сплетничаем, а со стороны посмотреть — нужным и полезным делом заняты. — Я насмешливо фыркнула. — Людо, я не городская хорошо воспитанная девушка. Я такая же деревенщина, как здешние сеньоры, которые сами ягоды на варенье чистят, сами морковь и свёклу зимой в ямах перебирают. Ну, по крайней мере лично контролируют процесс сортировки.

Он посмеялся, наливая себе вторую чашку чая.

— Ну да, — признал он. — То-то тебя местные так легко приняли, хоть и ведьму ледяную. Вопросы всё толковые задаёшь, холода в яму напускаешь ровно столько, сколько надо, приданое вон собирать начала, как приличная девица…

Я с маху закрыла глаза рукой. Всё-таки моя готовность взять плату подушками и чулками вместо денег понята была здешними жителями именно так, как я и предполагала. Ладно, увезу весной с собой всё это добро, и пусть думают, будто я к жениху поехала. Кстати, одеяло с гусиным пером не оставить ли себе? Истаскается, ясное дело, вид потеряет, зато лёгкое и тёплое, не то что трактирные недоразумения. Или вон Шаку подарить, пусть домой отправит, жёнам и детям. С подушками вместе. А то пожертвуешь их детскому приюту — то-то старшая жрица порадуется, перестилая свою постель.

***

Для поездок по полям-лугам и к Чёрному лесу у сиры Катрионы оставалась та самая, уже знакомая мне двуколка. Но места в ней только-только хватало двоим, и из Озёрного Меллер вернулся в новом экипаже. Больше всего тот напоминал шарабан, какие в ходу на юге и юго-западе. Но в отличие от шарабана, сверху его прикрывал навес из мягкой кожи, и такие же кожаные шторки можно было спустить сзади и с боков, спасаясь от дождя или снега, или наоборот, от солнца, особенно низкого, слепящего глаза. На заднем сиденье, к радости моей, валялась целая гора подушек, и я сразу выбрала себе одну — до Волчьей Пущи путь лежал не близкий, и от тряски на просёлочной дороге не спасали ни пружинные рессоры, ни отменно выделанная кожа с мягкой подбивкой.

Вообще, сиденья в экипаже располагались в три ряда. Заднее, с высокой мягкой спинкой, сразу же заняла я, пристроив на коленях корзинку с пирожными. Не знаю, где хотела ехать Клементина, но раз сзади развалилась я, то она, видимо, сразу вычеркнула место рядом со мной из числа свободных: она до сих пор смотрела на меня как на виновницу своих бед. У среднего сиденья спинки не было совсем, чтобы можно было сесть лицом в любую сторону — хоть по ходу движения, хоть для разговора с едущими сзади. Но сира Катриона, разумеется, выбрала переднее, расположенное повыше остальных, чтобы править лошадьми, вернее, парой мулов, и сира Клементина, чуть помедлив, уселась рядом с нею.

Экипаж тронулся, сира Катриона о чём-то спросила Клементину. Перестук копыт и колёс заглушал слова, а боковой ветер даже обрывки чужого разговора сносил в сторону. Да и честно сказать, не очень мне было интересно, о чём говорят вязовская сеньора с гувернанткой. Я поставила корзинку на свободное место рядом с собой, чтобы она не нагревалась от моих коленей, подпёрла её подушками, чтобы не сползала от равномерной качки, а сама завернулась в плащ и проспала всю дорогу. Всё-таки эта беготня из Вязов в Ведьмину Плотину и обратно утомляла, да и времени отнимала немало, а выкраивать-то его приходилось за счёт сна, как обычно.

Проснулась я как раз вовремя, чтобы попросить сиру Катриону высадить меня возле трактира. Она чуть пожала плечами (не иначе, от консорта подцепила) и, оставив меня на окраине городка, сама уехала с Клементиной в замок. Пообещав передать Отто, что я здесь и что пирожные я привезла.

Обозов не было, в трактире стояла сонная, ленивая тишина, и мы с усатым трактирщиком проболтали целый час, пока я ждала Отто. Усач мне, кстати, настойчиво рекомендовал того самого столяра, внук которого вырезал руны для замковых кладовых: «Я сам ему шкафы и сундуки заказывал, к Белой Дороге как раз управится».

— Почему к Белой Дороге? — тупо спросила я, не вполне ещё очнувшаяся после неглубокого, беспокойного сна в неудобной позе и с корзиной дорогого угощения под боком.

— Так свадьбы же аккурат к Белой Дороге стараются играть, — удивился моей непонятливости трактирщик.

— Свадьбы?

— Вам же сира Катриона отписала землицу за Огровым Пальцем. Ну там, где скалы такие, лесенкой? Вроде как за хорошую службу, а на деле вроде как в приданое?

Я потрясла головой, приходя в себя.

— Нет, — сказала я. — Никто мне ничего не отписывал. А сундук мне нужен просто для того, чтобы вещи сложить. Казарма новая, в ней мебели вообще пока нет… А! Кстати, мне бы не забыть к Каасу заглянуть — купить что-нибудь на занавески, не нравится мне голое окно. Неуютно.

— Казарма? — поразился трактирщик. — Э-э, ваша милость, да разве приличной девице пристало жить с егерями вместе?

— Это я-то приличная? — в свою очередь удивилась я. — Наёмница?

— Ну, — он сделал неопределённое движение рукой, — как посмотреть на тех, которые к сиру Матиасу понаехали, так вы прямо будто и не ведьма.

Я какое-то время переваривала сомнительный комплимент.

— А Росс? — спросила я.

— Так и не сестра-пустынница же ж, — возразил он. — Мужик хороший, не пьянь какая, опять же сира Генриха этот… фаворит, во. Никакой жених и слова против не скажет.

— Какой жених? — возопила я, окончательно просыпаясь.

— Не знаю, — признал трактирщик. — Кто болтает про сира Эммета младшего брата, кто про сира Хельмута из Мохового… вроде как сир Генрих с обоими говорил, и оба согласные жениться.

Я пристально вгляделась в маленькие хитрые глазки, надеясь рассмотреть в них насмешку и убедиться, что усатый гад просто развлекается, дразня меня. Но он, кажется, был вполне серьёзен. М-да… Давненько не жила я подолгу в таких мелких, тесных дырах. Отвыкла уже и от форта, и от родного Засолья. Меня, оказывается, наследник баронства уже замуж выдаёт и всему этому баронству уже имена возможных женихов известны, одна я ничего не знаю. И то ли злиться, то ли нервно ржать, но уж точно не плакать над этой бредовой ситуацией. Так и захотелось запустить какой-нибудь совсем уж дикий и нелепый слух.

Я поманила трактирщика пальцем, и когда он заинтригованно перегнулся ко мне через стойку, вполголоса проговорила:

— На самом деле я хотела Отто взять консортом. Чтобы ребёнок точно был стихийным магом. Чем я хуже Алекса Шторма? Я тоже хочу династию сеньоров-магов вроде камышинских.

Усач озадаченно похлопал глазами, потом уважительно протянул:

— А, вона чего. Ну, нам тут такие точно не помешают. О, а вон и ихняя чародейская милость, долго жить будет.

— Это вряд ли, — буркнул Отто. Выглядел он то ли больным, то ли замотанным и не успевшим ни отдохнуть, ни хотя бы толком выспаться. Осень, вспомнила я. Опасное время. — Здравствуй, Вероника. Спасибо, что привезла пирожных. Я что-то должен Россу? Тут больше, чем я заказывал.

— Нет, он попросил положить парочку и от него тоже. И там ещё печенье на дне корзинки, чтобы не только сире Фриде гостинцев принести.

Он кивнул, трактирщик тоже покивал и с самым почтительным видом выставил на стойку бутылку наливки.

— Вы уж там от нашего семейства тоже поклонитесь, ладно? Эх, золотая была женщина, хоть и ведьма. Иным бы и жрицам не грех у такой поучиться.

— Это точно, — не сговариваясь, дружно проворчали мы с Отто.

Отто забрал бутылку и корзинку, я опять накинула плащ и взяла посох, и мы пошли на кладбище.

— Мне её дочери тоже предлагали ехать с ними, — сказал Отто.

Мы с ним рассыпали печенье и разложили пирожные, которые я привезла от Людо, на гранитной плите с довольно длинным столбцом имён. Наставница Отто значилась в этом списке третьей — после двоих, надо думать, местных благородных сеньоров. Её членство в Ковене Боевых магов упомянуто не было, и я этому не удивилась: если сир Генрих и правда грозил пожаловаться его святости на самодурство вздорной старухи, та просто не могла не потребовать каких-то ответных уступок в ответ на разрешение похоронить ведьму в освящённой земле. Видимо, это и стало компромиссом между будущим бароном и старшей жрицей — богомерзкую колдунью хоронят вместе с остальными защитниками переправы, но её мажеские звания и регалии никак не упоминаются. Сира Фрида из Плотовиков, сестра сира Оскара — и всё. Словно обычная наёмница из благородных бесприданниц вроде её бывшей напарницы.

— Ты мог требовать оплаты экзамена в академии, — заметила я, облизав липкие после пирожных пальцы. Это не помогло, и я призвала пару сосулек, одну себе, одну для Отто, которому вряд ли хватило бы сил даже на мелкое бытовое колдовство. — Получил бы свидетельство о владении необходимым минимумом навыков — уж на него-то Ледышка тебя наверняка обучила.

— Да, Селеста об этом говорила, — согласился Отто, погоняв сосульку между ладонями, как обмылок. — Это дочь маркиза, — пояснил он. — Они обе звали меня с собой, но Селеста сказала, что на востоке я точно не приживусь, а ей не помешает толковый ассистент.

— А ты не хотел уезжать отсюда?

— Я же у неё до старости в ассистентах и проходил бы, — сказал он с натянутым смешком. — А я уже, знаешь ли, привык быть его милостью боевым магиком господина барона. И вообще… Я тут каждый пень в окрестных лесах с детства знаю. А ещё могу нос рукавом вытереть, могу… да вон хоть допиться до беспамятства, и никто слова худого не скажет, если причина напиться того стоила. Вот как смерть наставницы, — и он кивнул на гранитную плиту, красиво облепленную первыми золотыми листьями и усыпанную не менее красивыми розовато-бежевыми меренгами в цветной мармеладной крошке. — А в подручных у дочки маркиза и просто известной магессы Селесты из Морозной башни вечно приходилось бы за каждым словом и взглядом следить. Куда уж подпаску в таких кругах вращаться, — усмехнулся он. — В конце-то концов даже матушка сиры Селесты выбрала нашу глухомань, чтобы жить и умереть здесь, а я ведь её ученик.

Я медленно кивнула. Не скажу, чтобы мне так уж нравилось в Волчьей Пуще, но в более… цивилизованных местах мне бы, наверное, нравилось ещё меньше. Всё-таки здешний народ, при всей его сельской простоте нравов, к магам поневоле относился гораздо терпимее, чем такие же селяне, живущие поближе к столицам. Слишком уж ощутима была польза от нас — что в быту, что в бою. В здешних суровых условиях ценилась каждая мелочь, облегчающая жизнь. И маг, способный прибить молнией орочьего шамана, как и магесса, помогающая сохранить в свежем виде еду (излишков которой тут отродясь не водилось), исключениями не были. Помнится, Аларика говорила, что «сжечь дом травницы, да не с хозяйкой ли вместе» — это точно не про Волчью Пущу.

— Почему ты не попросишь у барона клочок земли где-нибудь у Чёрного леса? — спросил вдруг Отто. Я зашипела, хоть и понимала, что вряд ли он часто и подолгу беседовал с сирой Катрионой, так что моих ответов на ровно тот же вопрос знать не мог. — Он даже бесплатно даст, я думаю, — настойчиво продолжал Отто, презрев моё шипение. — Пожалует за заслуги перед владением и людьми, и будешь ты не какая-то невнятная признанная племянница кого-то там из соляных шахт, а сама по себе сира Вероника с Елового утёса или что-то в этом роде.

— А смысл? — я дёрнула плечом и полезла за платком, чтобы вытереть мокрые руки. — Контракт закончится, я уеду и вернусь в лучшем случае лет через десять. А имя для мага… Кто такая сира Фрида, сестра сира Оскара из Плотовиков — и кто такая Фрида Ледышка? В своей гильдии я — Зима. И кому там какое дело, из Засолья я или с Елового утёса?

— А дети? — возразил он.

— Шутишь? Мне двадцать шесть. Лет через пять-шесть я расплачусь с долгами — мне будет тридцать два. Ещё как минимум года три-четыре уйдёт на то, чтобы подкопить денег, снять дом, найти надёжную няньку и приготовиться полгода жить на плату за лёд в погребах — это если будет лето. А если зима, и льда полно на любой реке, только знай пили́ его? Нет, толковый целитель поможет и в тридцать пять, и в сорок разродиться без особого ущерба здоровью, но сколько возьмёт за свои услуги толковый целитель?

Я зачем-то (только-только же руки вытерла) поправила бело-розовые корзиночки, эффектно смотревшиеся на фоне тёмно-серого камня, и подумала, что наверняка послушницы наябедничают жрицам про угощение, которое то ли тупой, то ли зловредный колдун унёс на кладбище, где угощение это собаки растащат или птицы расклюют. А мог бы храму пожертвовать, между прочим, чем мёртвой ведьме нести. Ей ведь всё равно уже без надобности.

— Есть, конечно, у меня ещё одна возможность, — со смешком сказала я, отгоняя несвоевременные мысли. — Рожать в ближайшие полтора-два года и ребёнка оставить жёнам напарника. Но тогда из него вырастет орчонок не по крови, так по духу, которого потом придётся учить жить среди людей. А если он или она унаследует мои способности, мне его или её просто не отдадут. А удачная попытка выкрасть у орков своё дитя и уйти с ним в горах от погони — это сюжет для авантюрного романа. В жизни обоих найдут, догонят и вернут в первые же два-три дня. Так что и это не вариант.

— А если, — ломким, надтреснутым голосом спросил Отто, — ты ребёнка оставишь мне? Законному, скажем, консорту? — Я даже рот приоткрыла, не находя слов, зато живо вспомнив, как меня укоряла Аларика: «Вы так не шутите, дошутитесь ведь!» И правда… пошутила. — Мне, — продолжил меж тем Отто, — по завещанию сиры Фриды достались две тысячи марок. Я об этом никому не говорил, все знают только о книгах и инструментах. Ты купишь клочок земли, мы заключим брак, а если родится ребёнок, ты оставишь его мне — я легко найду ему кормилицу… да вон хоть одну из сестёр, что родных, что двоюродных. А пока ты выплачиваешь долги, я построю башенку вроде сторожевой. Неплохое будет приданое, а? — он кривовато усмехнулся, посмотрев на меня в упор. — Башня, библиотека, телескоп, астролябия, кое-что ещё… Потянет на титул сира-консорта?

— С правом носить серебро и любые камни? — попыталась неловко отшутиться я.

— И сесть за баронским столом выше, чем фаворитка баронского брата, — всё так же вымученно усмехнулся он. — Ладно, про Фелицию я шучу. А вот про серебро — нет. Я в самом деле хочу носить его на законных основаниях, а не потому, что его милость барон смотрит сквозь пальцы на нарушение Указа.

Я помолчала. Не для того, чтобы поломаться, конечно. Просто… очень уж это было неожиданно, если всерьёз, а не в качестве дурацкой шуточки.

— Мне надо подумать, Отто, — вздохнула я.

— Конечно, — кивнул он, разом расслабляясь. Видимо, ждал отказа, немедленного и решительного.

Мы оба надолго замолчали. В небольшом распадке, густо заросшем шиповником и каким-то местным поздно цветущим кустарником с невзрачными, но очень пахучими цветами, ветра почти не было, зато солнце заметно пригревало, и я откинула капюшон. «Как романтично, — подумала я с нервным смешком. — Осень, золотые листья, рдеющий на солнце шиповник, предложение руки и сердца у могилы наставницы… Впрочем, про сердце ничего не было».

— У тебя есть дети? — спросила я. Что подружка у Отто имеется, я даже не сомневалась: по местным меркам, он мог считаться прямо-таки богачом, да и барон к нему благоволил, так что на его чародейство девушки, а тем более вдовушки наверняка легко закрывали глаза.

— Первое, что сказала мне сира Фрида, предлагая наставничество — это предупреждение: «Если разбудишь магию, обратного пути уже не будет». А вот второе — «Мозг у парня должен находиться в голове, а не в головке», — неожиданно неловко, словно его смущало, что такие слова приходилось повторять в моём присутствии, отозвался Отто. — Вручила мне зачарованный поясок и пригрозила, что если я хоть раз забуду им воспользоваться, то вылечу из её учеников быстрее, чем успею собрать своё тряпьё. Первое, что должен помнить лучше Скрижалей Девяти стихийный маг — это контроль, контроль, контроль. А как я удержу Огненный шар в руках, если не в состоянии даже за своим… э-э… хозяйством уследить?

— Ты так со мной разговариваешь, будто я приличная девица, — развеселилась я. — Отто, проснись, я наёмница! Хочешь, я тебе дословно повторю вводную лекцию сиры Фриды?

Он тоже рассмеялся и даже сутулиться словно под непосильным грузом перестал.

— Знаешь, — сказал он, — я потому и рискнул с тобой заговорить о браке, что ты мне её частенько напоминаешь. Не в том смысле, что я тебя воспринимаю как наставницу, а… отношение к жизни и к людям-нелюдям у вас очень схожее. В общем, я надеюсь, что ты и правда подумаешь. А не говоришь это как обычно, когда просто неудобно сразу послать кого-то к оркам в горы.

Глава пятая, в которой героиня рассказывает почти что сказки и вообще просвещает собеседников

Уезжали мы довольно поздним утром, я даже успела проверить, как там мои руны в кладовых и у Брауна, и в трактире. В замке, очевидно, всё было в порядке, раз уж Ланс за мной не посылал. Очевидно, обошлось без обледенелой моли и заиндевевших мышиных трупиков.

Словом, я вернулась в трактир с брусничным пирогом в руках и потребовала чаю, хотя бы кипрейного. Да-да, с мятой и чабрецом. Его я и попивала, когда вошли сира Катриона с Клементиной — мулов и экипаж вязовская сеньора вчера ещё отправила из замка в трактир. Я бы на её месте и ночевала здесь, но она, видимо, до сих пор чувствовала себя ответственной за свою гувернантку, пусть та и носила теперь на тонком пальчике откровенно ей великоватое и вообще смотревшееся слишком тяжёлым и грубым кольцо с печаткой. Трактирщик принёс чаю для Клементины и молока для сиры Катрионы, а пирогом пришлось делиться мне: обозов пока что не было, и ни пирогов, ни хотя бы лепёшек жена усача не затевала. Ладно, в одиночку мне всё равно было не справиться, а тащить липкий, легко крошащийся и с осыпающимися ягодами пирог с собой в Вязы… К тому же у меня там по соседству не пекарь, а кондитер живёт.

— Как прошла церемония? — без затей отламывая от пирога по кусочку, вежливо поинтересовалась я. Очень уж вид у Клементины был несчастный и больной.

— Отвратительно, — честно ответила за неё сира Катриона, тоже попросту взяв кусок рукой. — Сира Луиза вела себя хуже рыночной торговки. А уж затевать свару с невесткой в присутствии посторонних… Впрочем, сира Амелия не лучше: «Мой супруг хотя бы не изменяет мне с мужчинами!» — «А мой не выставляет меня на посмешище, сбегая от меня к мужчине, с которым даже не спит», — передразнила она, как я понимаю, баронских невесток. А я подумала, не старшей ли баронской невестке грозит полная кружка щёлока? Всё-таки чтобы заявить такое про сына двадцать восьмого барона Волчьей Пущи, надо быть кем-то или очень уж наглым, или почти ровней ему.

— Сочувствую, — искренне сказала я Клементине. Она, кстати, одета была совсем не по-дорожному, а в то платье, которое срочно, чуть ли не сутками напролёт шила из миленького такого нежно-сиреневого атласа с вытканными по блестящему полю матовыми цветами. Не знаю, где она взяла деньги на весьма недешёвую тряпочку. В подарок, скорее всего, её получила. На Солнцеворот или что-нибудь в этом роде. Сира Катриона давала ей шкатулку с иголками-нитками, пуговицами, мотками тесьмы и прочим добром, и платье, мало того что атласное, было к тому же отделано узким кружевом. Сира Луиза за одно это платье, наверное, мечтала прибить фаворитку супруга и его самого заодно. Она на мои-то серьги смотрела так, что хотелось снять их во избежание, а ведь я на её мужа не покушалась. Наоборот, имела наглость ему отказать.

Клементина в ответ на мои соболезнования только буркнула что-то в чашку. Смотреть что на меня, что на сиру Катриону она всё так же избегала.

— Возьмёте с собой Мадлену в Старицу? — спросила её сира Катриона, неловко помявшись. — Ей будет интересно посмотреть, как расписывать посуду.

— Посуду? — не поняла я.

— Сир Кристиан подарил сире Клементине краски и кисточки, — объяснила она. — Краски такие… специальные, чтобы обжигать. Они, оказывается, после этого меняют цвет, и надо сначала нарисовать полоски на такой плиточке… как-то они смешно зовутся… печенья?

— Бисквиты, — сумрачно поправила Клементина. — Фарфоровые плитки, на которые полосками наносятся краски сначала вдоль, потом поперёк, чтобы на пересечениях было видно, какие цвета получаются при смешивании.

Объясняя это, она даже ожила слегка. Во всяком случае тоже взяла кусок пирога, а то тянула пустой травяной чай мелкими глотками, вся в чёрной глухой тоске. Неужели сир Кристиан был настолько плох? Или не ему она мечтала подарить свой цветок? Так из сира Генриха, боюсь, любовник ещё хуже: если про Гилберта Меллера это всё-таки не пустые сплетни, то у сира Кристиана хотя бы наставник был умелый (ну, сколько я могу судить, исходя из своего опыта, а он мне подсказывает, что мой наниматель мог-таки кое-чему поучить захолустного баронского сынка).

— Сир Кристиан определённо вырос в моих глазах, сделав такой подарок, — заметила я. — Выяснить, что действительно нравится девушке, и заказать это в Озёрном — это не прабабушкины серёжки ей сунуть. — Серьги, очевидно, тоже были бы грубоватые, массивные и с плохо огранёнными камнями. Не зря же сира Луиза так злобно смотрела на гномье серебряное кружево в моих ушах.

— Это не он, — нервно разрезая осьмушку пирога на совсем уж мелкие кусочки (этикетом она, в отличие от нас, не пренебрегала, и трактирщику пришлось принести ей нож и вилку), горько отозвалась Клементина. — Это сира Лаванда писала своей матери, что я люблю рисовать, а та как-то выяснила про уроки Питера Блюма и… не знаю, откуда она узнала, что я хотела бы расписывать посуду. Я отцу даже заикнуться об этом боялась, это же недостойно благородной сеньоры!

Я сдержанно фыркнула: откуда! Елена Ферр наверняка тратит на осведомителей из Ночной Семьи больше, чем налогов выплачивает. А для Ночных, как мне кажется, тайн не существует в принципе. Во всяком случае увлечения какой-то глупенькой девочки для них точно тайной не будут.

— Но он же, наверное, советовался с кузиной по поводу подарка для вас, — возразила я, и сира Катриона благодарно посмотрела на меня. — С чего бы сире Лаванде заниматься такими вещами по своей инициативе? Не она вам колечко предлагала. А сир Кристиан не знал, какой подарок вам сделать, поэтому и просил помощи у сиры Лаванды. У мужчин с этим вообще неважно. Вон даже господин Меллер до сих пор спрашивает и супругу, и её помощницу, что им привезти. Сам, видимо, опасается купить что-нибудь не то.

— Да уж, — пробурчала сира Катриона. — Один ночник для Мадлены чего стоил. Ой, — внезапно оживилась она, — сира Клементина, а вы сможете из глины слепить какую-нибудь фигурку, чтобы свечку в руки или в лапки ей дать? У сира Георга в кабинете такой кот четверорукий свечи держит — так и кажется, что мечи там смотрелись бы лучше.

— У ракшаса-то? — хмыкнула я, вспомнив деревянную фигуру на камине. — Конечно, мечи. Какие там свечи!

— А они правда есть, коты эти? Вы их видели?

— Да, они в Астарте и в Суффире дворцы и дворцовые площади охраняют, — кивнула я. — В Астарте я не была, только читала о тамошней страже, а в Суффире видела своими глазами. Они такие рослые, на голову выше среднего мужчины. У самцов грива рыжая, а шерсть по телу золотистая; у самок гривы нет, но по хребту идёт полоса потемнее. Молодняк по этой полосе и различают, как я читала: гривы у ракшасов только году к десятому начинают расти. Их магией из настоящих, обычных львов создавали. Они до сих пор и живут, и служат прайдами: один-два самца и несколько самок — отряд вроде десятка обычной стражи.

Клементина, забыв свои печали, во все глаза смотрела на меня.

— А ещё кто там есть? — спросила она.

— Горгульи, например, — сказала я первое, что в голову пришло. — Такие каменные крылатые твари. Сидят на крепостных стенах даже в маленьких пограничных фортах. Пока всё спокойно, статуи — и статуи, страшненькие только. А в случае нападения противника маги их активируют.

— Что делают?

— Пробуждают. Потом дают сожрать убитых врагов, возвращают на стены и опять… усыпляют, скажем так.

— Значит, — сказала она таким странным тоном, что я насторожилась, — магам мало тех животных, что созданы Девятью, и они сами пытаются стать равными богам? Создают тварей, которых до них не существовало?

О-о, нет! Опять я забыла, какая она примерная прихожанка. Слушала-слушала сказку, а потом бац! Как маги смеют создавать что-то своё? Интересно, а по поводу новых пород скота и новых сортов овощей что она думает? Девятеро тоже такого не создавали!

— Лига Серебряных городов поклоняется Неизъяснимому, — сказала я, про себя понимая, что зря трачу время. — Никто не знает, как он выглядит, никто не пытается изобразить его. Он создал магов, чтобы они правили от Его имени, и Он никогда не запрещал им творить что-то своё. Что-то, что необходимо им для защиты от врагов, например. Я не верую в Него, — перебила я Клементину, уже гневно открывшую было рот. — Я вам излагаю основы веры Серебряной Лиги.

— Как можно верить в то, чего нет? — возмутилась она.

Я пожала плечами.

— Поезжайте хотя бы в Чайкины Скалы и поспорьте об этом с тамошними священниками. Или можете Беркута с Каракалом упрекнуть в следовании еретическому учению.

Она поёжилась и замолчала. Ну да, гневно набрасываться на молодых здоровых мужчин с повадками и глазами сытых хищников — это вам не увечную ведьму в макушку клевать. То есть, мне-то сира Клементина даже сразу после перевала была бы на ползуба, но я слишком хорошо знаю, сколько вони поднялось бы, вздумай я проучить её. Наёмники же с востока плевать хотели на наших жрецов, и той же молоденькой дурочке ясно было, что с ними лучше не связываться.

Заднее сиденье на этот раз заняла Клементина. Она практически улеглась на него, насовав подушек и под спину, и под локоток, и под задницу. То ли сир Кристиан был слишком тороплив и груб, то ли обладал впечатляющими достоинствами, слишком крупными для девственницы… то ли сира Клементина решила страдать напоказ, потому что на деревянном табурете в трактирном зале она сидела вроде бы спокойно, не кривясь и не ёрзая, а вот на мягком кожаном сиденье с высокой спинкой затеяла вдруг изображать мученицу.

Ладно, её проблемы. Я села рядом с сирой Катрионой, оставив свою корзинку на свободном среднем сиденье. Бумагу в масляных пятнах и сладких крошках я отдала усатому трактирщику на растопку (ну, или заворачивать пироги, как уж сам надумает); не до конца просохшее после стирки полотенце висело расправленным на ручке, чтобы сушилось в дороге; а рядом с корзиной лежала целая штука набивной бязи — на занавески и на покрывало для кровати, чтобы новое одеяло выглядело новым как можно дольше. Кого бы нанять сшить и то, и другое? Спрошу Марту, решила я. Эта сорока всегда всё видит, всё знает и увиденным-услышанным щедро делится с окружающими. При этом девица отнюдь не глупа. Кошмар, в общем, а не служанка, потому что наблюдательность и умение делать верные выводы из наблюдаемого — не те качества, которые люди обычно хотят видеть у прислуги.

Сира Катриона пустила мулов неторопливой рысью, и опять потянулись вдоль дороги пустые уже поля и облетающие перелески. Погода направилась всерьёз, даже солнце пригревало. Тут и там вместе с золотыми и багряными листьями ветер нёс нам наперерез серебряные паутинки, обещая сухое тепло ещё хотя бы на неделю. Один паучок то ли не справился со своей летучей ниточкой, то ли решил передохнуть — сел мне на рукав. Я подставила ему палец, паучок залез на него, я подняла руку повыше, и мы с сирой Катрионой какое-то время смотрели, как маленький путешественник суетится, выпуская новую паутинку. Как только серебристая петля достигла нужного размера, паучок покинул мой палец, ветер подхватил его и унёс куда-то к пёстрому перелеску и дальше, в осеннее прозрачное небо. Сира Катриона вздохнула. Позавидовала, что даже паучок повидает мир, а она так и будет всю жизнь сидеть в своих Вязах, выезжая только на ярмарку?

— В небе пусто и холодно, сира, — утешила я. — Ничего хорошего. А падать с высоты очень страшно, это не с лошади свалиться.

Она слабо улыбнулась.

— Неужели вам и летать доводилось? На грифоне?

— Нет, — я посмеялась. — Я не самоубийца. Я просто бывала высоко в горах. Очень холодно, тяжело дышать, а виды, конечно, красивые, но совершенно не предполагающие человеческого присутствия. Расспросите Беркута или Каракала, если хотите послушать про жизнь в горах. Может быть, они расскажут что-то хорошее, а мне не понравилось.

— А где бы вы хотели жить? Я имею в виду, — пояснила она, — не всерьёз, а так, помечтать.

В каменной башне в чащобе лесной,

Где свежесть морозная всюду,

Там книги и звёзды, и тишь да покой,

Вот где я счастлива буду.*

Без распевки, да ещё после сладкого пирога, получилось, ясное дело, отвратно — сипло и фальшиво. Но сира Катриона заинтересовалась, что за песня.

— А, — сказала я с натянутым смешком, — это я переделывала песенку о переборчивой девице, которой ни один жених не нравился. Первый и последний куплет сочинила сама, но их вообще-то много, последних этих. Все поют на свой вкус: у кого братья, которым надоели эти взбрыки, отдают девицу в послушницы, у кого она сбега́ет из дому с разбойниками.

— Споёте?

Я выразительно откашлялась.

— Не сейчас, ладно? И пыльно, и сладкого я наелась. Праздник Равноденствия же скоро. Там и спою. Тем более, что мне придётся перевести с долгомысского диалекта на здешний, а это на ходу не так просто сделать.

Она покрутила головой, но не осуждающе, а наоборот, почти в восхищении.

— Сколько же языков вы знаете?!

— Языков, — с занудной дотошностью уточнила я, — именно языков — три: Старшую речь, империк и официальное наречие Серебряной Лиги. А диалекты — они диалекты и есть. Частности различаются, но основа-то общая. Можно сказать «ребёнок», а можно «дитя». Можно кислое топлёное молоко назвать варенцом, а можно — ряженкой. Но почему на юге свёклу зовут бураком, понятно, да? — Сира Катриона кивнула: из-за цвета, конечно. А я закончила внезапную лекцию по языкам и диалектам: — Зная корни, о смысле слов догадаться несложно. И вообще, двое разумных существ всегда смогут понять друг друга. Если захотят, разумеется.

— Хотят только нечасто, — вздохнула она.

— Вот уж точно.

Мы помолчали, но без всякого напряжения и неловкости. С сирой Катрионой вообще легко было молчать. Экипаж покачивался на пружинных рессорах, я глянула назад, не сползла ли моя корзинка с сиденья. Нет, та послушно стояла где поставили, только почти сухое уже полотенце временами лениво вспархивало на лёгком ветерке, пытаясь улететь с плетёной ручки. Зато Клементина, оказывается, заснула. Не давал, видимо, бедной девушке поспать злой и неумеренно страстный сир Кристиан.

Или просто сам сразу уснул, а она долго лежала в темноте чужой спальни, не в силах поверить, что прежняя жизнь кончилась. Впрочем, что, собственно, для неё так уж изменится? Ну, будет баронов младший заезжать раз-другой в месяц — когда успеет с нею переспать, когда на бегу чмокнет в шейку или в носик. Колечко с волчьей мордой на пальце, звание фаворитки, небольшой лен в приданое в перспективе, а уже сейчас право распоряжаться её жизнью — у сира Кристиана, а не у её отца… Для девицы, ни дня не жившей самостоятельно, не худшая судьба. Даже если её покровитель умудрился ничему у своего якобы любовника не научиться, намеренно боль причинять он точно не станет, а раз-другой в месяц можно и потерпеть полчаса его возни и пыхтения в ухо.

То есть я-то бы не стала терпеть, ясное дело, но я — это же я. Ведьма ледяная, которой ничьё покровительство на хрен не сдалось. А как без отца, брата или патрона выживала бы Клементина, одни отродья Бездны знают. Может, и правда расписывала бы недорогие сервизы. Очень быстро уяснив, что никакого творчества это не предполагает, а требуется от неё исключительно переносить на посуду готовые образцы, не ею придуманные. И в которых наверняка категорически запрещается изменять хоть чёрточку. Да и платят за это вряд ли много. Не больше, чем швее или кружевнице — только-только свести концы с концами.

— Когда у сиры Клементины закончится контракт, вам придётся искать другую гувернантку? — спросила я. — Мадлене же будет лет… десять, да?

— Сира Мелисса предлагала мне оставлять её на зиму в Озёрном, — вздохнула сира Катриона. — Чтобы зимой училась в городе, а на лето возвращалась сюда. Как сама сира Мелисса до брака или как сира Лаванда сейчас. Я… не очень хочу, если честно. Мадлена — сеньора Огрова Пальца, зачем ей привыкать к городской жизни? Чтобы потом оставить здесь управляющего, который будет ей деньги в Озёрный высылать? Лучше и правда поискать другую гувернантку. А может, сира Клементина сама попросит о новом контракте. Свой лен и безземельный супруг… ну, не знаю. У какого безземельного супруга будет трижды в день настоящий «Горный куст» на столе? И книги в кабинете?

— И отрезы атласа к Солнцевороту?

— Почему к Солнцевороту? — не поняла она. — Атлас я ей дала, чтобы платье к церемонии сшить.

— Позлить сиру Луизу? — не сдержала ухмылки я.

— Не только, — согласно усмехнулась сира Катриона. — Меня без конца подтыкают моим консортом-простолюдином. Ну так пусть позлятся, глядя, как у меня даже гувернантка одевается, не то что племянница и помощница. А сире Клементине куда уж так торопиться с замужеством? Ей и двадцати ещё нет, а на ней владение не висит, как на мне осталось, когда ни отца, ни брата, ни мужа. И даже маршала у барона не попросишь, потому что какой может быть маршал в крепости незамужней сеньоры? — Она помолчала и проговорила вдруг вроде бы без всякой связи с уже сказанным: — Гилберт на днях хочет съездить в Огров Палец. Не хотите прокатиться? Там места очень красивые, хоть вы и не любите горы. Речка падает со скал в озерцо, разбивается брызгами, и в солнечный день над озером радуга висит. Я про себя это озерцо так и прозвала — Радужное. Золотинку вон возьмёте, посмотрите, как ваша спина выдержит поездку верхом.

Я посмотрела в высокое чистое небо, повела плечами, разминая их и спину. Собственно, почему бы нет? Я в Волчьей Пуще только и видела, что дорогу из замка в Вязы и обратно. До Огрова Пальца по просеке, как я слышала, полтора-два часа пути, если ехать налегке, а не везти тяжёлый груз. Сидя верхом на скотинке с дивно ровной, удобной рысью, часа полтора я вполне должна выдержать. Да если что, всегда можно пересесть в двуколку или в шарабан: мой наниматель верховую езду не любит и точно поедет в каком-нибудь возке.

— С удовольствием, — сказала я. — Будем ловить последние тёплые деньки. А то потом как начнётся осень настоящая, не золотая, даже за вафлями в Ведьмину Плотину не захочется ходить, не то что кататься верхом.

Сира Катриона недоверчиво похмыкала: чтобы мне — да было неохота сбегать за сладким? Но сказала совсем не то, чего я ждала:

— Про песенку к празднику не забудьте, ладно? Вон как моим девушкам игра ваша полюбилась. Чего уже только в приданое себе ни насочиняли. Глядишь, и песенка про переборчивую девицу приживётся.

* Стихи автора Табакера

Глава шестая, в которой героиня подаёт новые поводы для сплетен

Осени золотой, а не обычной, серой и дождливой, на равноденствие ещё хватило. Над трактирным двором, где опять собрались жители обоих селений, даже навес натягивать не стали. Тучи на закате, правда, бродили самого недвусмысленного вида и цвета, но раньше завтрашнего утра дождь вряд ли пойдёт, а завтра это уже не будет иметь большого значения.

Я опять честно отстояла службу и так же честно посидела за столом, очень неплохо накрытым после откровенно холодного и дождливого лета. Оставалось спеть, выполняя обещание, а потом я собиралась пойти в казарму, которую уже начинали понемногу прогревать, подтапливая котёл и разгоняя воду в трубах. Там всё ещё было довольно прохладно, зато светло и сухо, а если лечь под одеяло, набитое гусиным пером, в чапане, простёганном шерстью, то уж точно не замёрзнешь. Какие-то родственницы Марты сшили мне занавески и подбитое рогожкой для пущей жёсткости покрывало, попросив за работу всего-ничего — остатки бязи. А Дромар подарил на новоселье что-то вроде ажурной бронзовой вазы, в которую я положила зачарованный шар из матового стекла. Словом, спаленку свою я активно обживала, и потому, лениво потягивая слабенькое ягодное винцо, всей душой мечтала сбежать туда с праздника.

Дети уже, вопя и толкаясь, кружились на двух каруселях. Кое-кто из парней пробовал залезть на столб за поясом для себя либо за платком для сестры или подружки, но пока безуспешно. Однако музыканты всё ещё пили и закусывали, так что когда я отставила пустой бокал и взяла мандолину, ко мне немедленно подобралась небольшая стайка девушек: обещанная песенка, как я понимаю, тайной ни для кого не была.

— Вообще-то, первым должен был куплет о том, как девушка мечтает о женихе по её вкусу, — усмехаясь проговорила я под бойкий мотивчик, рассыпа́вшийся из-под медиатора. — Но я сочинила другой:

Вот я чародейка, зачем мне семья?

Ла́рила ла́рила лотта,

Но замуж пытаются выдать меня,

А мне туда неохота!

Кто-то из пастухов, прихватив рожок, полез из-за стола, заинтригованный. Меллер, по-птичьи склонив голову набок, вслушивался в мелодию. Лютню он принёс с собой, так что куплета с третьего мог и поддержать меня — он-то, в отличие от меня, и на слух легко новые песни воспроизводил, и импровизировал как дышал, к великой моей зависти.

Мой первый жених меня очень любил.

Ла́рила ла́рила ли́ла,

Но только огромный и страшный он был,

И я его не любила.

Во втором куплете следовало бы спеть «Из-Под Горы», и я бы даже рифму без большого труда подобрала. Но на празднике было слишком много гномов, и я не хотела проблем ни себе, ни нанимателю, поэтому пропела:

Второй мой жених вышел из-под Холмов.

Ла́рила ла́рила ли́ла,

И был он красив, только стар и суров,

И я его не любила.

Делать намёки на Людо Росса с «пирожными вдоволь кормил» мне тоже не хотелось. Пришлось и тут менять слова:

А третий серёжки и кольца дарил,

Ла́рила ла́рила ли́ла.

И был он и нежен, и сладок, и мил,

Но я его не любила.

Девушки, сообразив, что к чему, дружно подхватили это «Я его не любила». Я одобрительно наклонила голову и продолжила:

Потом меня сватал богатый барон.

Ла́рила ла́рила ли́ла,

Он денег сулил мне, и замок, и трон,

Но я его не любила.

Прекрасная дама звала меня жить,

Ла́рила ла́рила ли́ла,

Но как же детишек нам с ней заводить?

И я её не любила.

Шестой мой жених… сколько можно считать?

Дальше уже не считаю,

Придётся девицей всю жизнь прогулять,

О собственной башне мечтая.

О каменной башне в чащобе лесной,

Где свежесть морозная всюду,

Там книги и звёзды, там тишь и покой,

Вот где я счастлива буду.*

И всё было бы прекрасно, если бы огры не приволокли подвыпившую Ренату. Она отобрала у Меллера лютню и пропела, ухмыляясь мне в лицо:

Сижу в этой башне теперь у окна,

Лари́ла лари́ла налей-ка.

Ах, где бы найти мне в мужья колдуна,

Чтоб муж был под стать чародей… Ай!

Это она взвизгнула от неожиданности, нелепо взмахнув руками и чуть не грохнувшись, потому что под каблуком, которым она лихо притопывала, по моему щелчку возник кружок безупречно гладкого льда. Маленький, с блюдечко — как раз ей наступить. Или кто-то думал, будто я молча стану слушать насмешки остроухой стервы? На её счастье, Хрорри увязался за своей подружкой и успел подхватить её. Совершенно непочтительно, за шкирку, как котёнка. Ну то есть, за воротник, конечно, но вид у наёмника был такой, что на ум приходило именно «за шкирку».

А я встала и махнула рукой, чтобы подчистить хвосты, смазывая магический след моей мелкой пакости и пряча одну наколдованную ледышку под другими такими же. Сперва в темнеющее небо взвился целый рой голубых и фиолетовых светляков, потом взлетели веером мелкие льдинки. Свет магических огоньков и уходящего за окоём солнца красиво дробился в острых ледяных гранях, и народ дружно выдохнул в восхищении. Правда, тут же заворчал, а кое-кто и возмущённо заорал, когда вся эта красота посыпалась кому на голову, а кому за шиворот. Я поспешно извинилась и вместо Ледяных шипов подвесила на сажень-полторы выше голов сельчан и наёмников снежную вуаль Малого бурана. Потом, хрустя осыпавшимися ледышками, сделала несколько шагов от стола и добавила ещё огней, потому что сквозь снеговую завесу светить они стали довольно тускло.

— Эй, — возмутилась Рената, — и что это было?

Лютню она вернула Меллеру и стояла, стряхивая со своей гривы подтаивающие льдинки.

— М-м… Праздничная иллюминация? — с невинным видом предположила я. Мои поклонницы сгрудились у меня за спиной и с боков, и Берта Беда уже азартно упирала руки в бока, готовая вступиться за меня, очевидно. Вот уж в чём я совершенно не нуждалась. — Или вы спрашиваете, на чём вы поскользнулись? На пятой кружке эля, я думаю.

Рената сощурила зелёные глазищи.

— Так, да? — с угрозой проговорила она. — Не зарывайся, девочка. Я ведь тоже кое-что умею.

— Да уж, — ядовито откликнулась я. — Сводничать вас тут неплохо научили.

— Да если тебя, дуру, ни с кем не сводить, так и будешь куковать у окна!

— Как вы, что ли? — Она только снисходительно улыбнулась, скосив глаза на своего приятеля, а я, изображая негодование, рявкнула: — А за дуру… поединок! Магический.

Во дворе стало тихо-тихо, даже дети перестали визжать и вопить. Шутка ли — две ведьмы поссорились. Что-то теперь будет? Я в действительности вовсе не злилась, ясное дело. Наоборот, Рената мне преподнесла роскошную возможность заткнуть разом целую толпу доброхотов. Я поискала взглядом нужного мне человека, отвесила ему церемонный поклон на восточный манер и проговорила:

— Высокочтимый…

— Почтенный, — поправил меня ничуть не удивившийся Беркут.

Я снова поклонилась, признавая ошибку.

— Почтенный, окажите мне честь стать моим распорядителем. Магический поединок до невозможности одной из сторон продолжать его. Ничего смертельного, ничего калечащего, никакого оружия — только магия и только не причиняющая непоправимого вреда.

— Сира Вероника! — возмутилась сира Катриона. — Не портите людям праздник!

Как по мне, люди с восторгом поглазели бы на поединок двух ведьм. Но я, разумеется, возразила:

— Какой испорченный праздник, что вы, сира? Госпожа Винтерхорст должна для начала найти распорядителя и прислать его к Почтенному Беркуту, чтобы они договорились об условиях, и потом-потом-потом только мы с нею решим, кто из нас дура, а кто сводница. Госпожа Винтерхорст, за вами, как за вызванной стороной, выбор места и времени.

Рената какое-то время молчала, только в глазах полыхали огни моих светляков, кружившихся в вихре Малого бурана. Она даже протрезвела как будто.

— Я сообщу позже, — сказала она до мурашек спокойным голосом. — Когда договорюсь со своим распорядителем.

* Стихи немного изменены с разрешения автора

***

Гномов мы попросили отойти подальше, а лучше вообще спокойно заняться своими делами. Сейчас же! Целая толпа встала в отдалении, поднявшись к верхнему ряду складов, чтобы лучше видеть с возвышенности. А весьма поближе стояли: вязовская сеньора с консортом; сир Матиас, явившийся, очевидно, поддержать бывшую напарницу, и для той же поддержки увязавшийся за ним Хрорри; приехавшая в качестве распорядителя Ренаты Фелиция Каттен; Бран, прибывший вместе с наставницей, надо думать, уже как целитель (а то мало ли что); сир Генрих — его же земли и его люди-нелюди; Аларика с супругом — куда ж без неё; отец Вернон — проследить, как бы мы тут чего не наворотили в горячке схватки; Дромар с кузеном — эти, я думаю, из чистого бескорыстного любопытства; Отто — чтобы поддержать уже меня; Людо — за тем же самым (и оба друг на друга поглядывали неласково, но помалкивали); ну и Беркут с Каракалом, ясное дело, распорядитель и его брат-напарник. Хорошо, что двор новой крепости был и просторным, и полностью каменным, не боящимся стихийных заклинаний. И хорошо, что небо хмурилось, но дождь пока не начинался: молниями по лужам — это, скажу я вам, очень, очень печально для противницы грозового мага.

Мы с Ренатой встали друг против друга, и Каттен по очереди подошла к нам с двумя мисками, в которые мы послушно покидали все свои амулеты и накопители. Беркут проверил каждую из нас на припрятанные артефакты — просто для порядка, разумеется, а Фелиция, глядя на обеих, как на капризных шестилеток, очень терпеливо и ласково проговорила:

— Последняя возможность помириться, девочки. Рената? Вероника?

Мы враз одинаково помотали головами, она с тяжким вздохом отступила, коротко переглянулась с Беркутом, и они вдвоём подняли Щит, накрывая им, как колпаком, всю любопытствующую компанию. Отто присоединился, отец Вернон, чуть помешкав — тоже, и Щит аж пошёл, словно гигантский мыльный пузырь, светящимися разводами от вложенной в него дури… то есть, прошу прощения, силы, конечно. Словно мы насмерть биться собрались, а не просто показать вон той идиотке, кто тут настоящий маг, а кто так, погулять вышел.

Винтерхорст, ясное дело, запустила в меня молнией: они, как ни крути, намного быстрее и Огненных стрел, и Ледяных шипов. Слабенькой молнией, исключительно для вразумления зарвавшейся соплячки. Я с заметным трудом увернулась. За обедом я ничего, кроме пастилы, не ела, так что меня слегка подташнивало от сладкого, зато практически пустой желудок не мешал мне метаться по брусчатке, уклоняясь от чужих заклинаний. Вид у гонявшей меня Ренаты был злорадно-снисходительный, и она особо не усердствовала. А я, кинувшая на неё в самом начале схватки слабенькое проклятие, тянула время как могла, потому что Трясина — отличная штука, но очень уж муторная в плетении и неторопливая в активации. Я даже схлопотала молнией три или четыре раза то рикошетом, то краешком, каждый раз придушенно подвывая от боли, но наконец зеленоватая сфера окружила заметно побитую меня, и я выдохнула: всё. Теперь остаётся только стоять и ждать, когда моя противница сполна оценит мой не сразу ею замеченный подарочек.

Ага, вот уже потёрла правым локтем левое запястье. Пока что рассеянно, не отвлекаясь от попыток достать меня сквозь магическую защиту. Ну-ну, старайся-старайся, дорогуша, это не просто Щит, это Трясина. Отличная вещь, рекомендую: чем больше противник вложит магических сил в своё заклинание, тем основательнее подпитает сферу — она просто поглотит его, как… ну да, именно как трясина. Впрочем, она любую магию так жрёт, включая заклинания того, кто находится внутри, так что под защитой Трясины невозможно даже подлечиться по мелочи. Словом, я стояла внутри сферы, рассеянно отряхиваясь, а Рената, злясь всё сильнее, лупила молниями уже всерьёз. Однако молнии вязли в защите, попутно укрепляя её, а Рената всё чаще и всё сильнее тёрла то одну руку, то другую, забираясь уже под расстёгнутые манжеты, и кажется, в ход пошли не подушечки пальцев, а ногти. Ничего, не смертельно. Царапины ей Фелиция залечит без труда, а снять проклятие я вообще могу одним щелчком. Говорю же, слабенькое оно совсем, только не в меру любопытных трактирных служанок отучать шарить по чужим баулам.

Магом Рената Винтерхорст была, что ни говори, очень сильным и опытным. Даже страдая от нестерпимого зуда, она продолжала какое-то время швырять в меня молнии. Но, в общем, ей уже всё стало ясно: я-то могла хоть до ночи стоять внутри сферы, не тратя ни малейших усилий на её поддержание, а вот она уже в кровь разодрала себе обе руки до локтей. Меж тем проклятие чесотки ползло всё выше и выше, и чем дольше Рената упрямилась, тем всё большая часть её тела зудела совершенно нестерпимо.

— Ладно, — буркнула она, остановившись и яростно расчёсывая запястья. — Сдаюсь.

— А разве так честно? — неуверенно подала голос Аларика. — Я думала, сира Вероника попробует сударыню Винтерхорст заморозить.

— Честно, честно, — проворчала Каттен. — О цвете магии никто не договаривался, а магия тёмная — такая же магия, как стихийная. Делай выводы, Колючка.

Она подошла было к Ренате, намереваясь подлечить ей руки, но Беркут холодно и резко произнёс:

— Не торопитесь, уважаемая. Я ещё не слышал от госпожи Винтерхорст положенных клятв.

Рената страдальчески покривилась и откровенно через силу проговорила:

— Я, Рената Винтерхорст, прозванная в своей гильдии Колючкой, — тут она поморщилась — кажется, не любила она своё прозвище, — магией своей клянусь никогда более не вмешиваться в дела сиры Вероники из Засолья, прозванной Зимой. Я сказала.

— Я услышала, — кивнула я и отменила оба заклинания.

Ого, а неплохо так Рената мой резерв подпитала — я постаралась сколько получится ухватить рассеявшуюся магию: не пропадать же добру. В «честном» бою стихия на стихию я бы против Винтерхорст и минуты не продержалась. Нет, всё же хорошо, что к моему стихийному дару основательно примешался ещё и тёмный. «Чистый» стихийник Трясину может и не потянуть — не его школа, а вот я — легко.

Фелиция взялась наконец лечить кровавые борозды от ногтей на руках Ренаты, а отец Вернон, разумеется, почуявший зловредное колдовство, прошёлся по всей компании Очищением. Нам с Ренатой тоже перепало, и вот тут-то стихийники находятся в куда лучшем положении, чем мы, бедные малефики. Стихийным магам все эти экзорцистские штучки только не дают колдовать, целители наверняка вообще не чувствуют ничего: слишком схожие векторы силовых потоков, сплошной Свет, попросту говоря. А вот мой триумф был изрядно подпорчен ощущением, будто я свалилась с лошади, но застряла ногой в стремени, и тупая скотина тащит меня по песку и грязи, а я ничего не могу с этим поделать, только ждать, когда всё закончится. Кажется, отец Вернон хотел щёлкнуть по носу одну победительницу магического поединка, чтобы не зарывалась. Других причин накладывать Очищение на ту, которой доставалось исключительно стихийными заклинаниями, я не видела.

— Я так понимаю, — сказал сир Генрих, разглядывая меня с каким-то непонятным выражением, — совет не лезть не в своё дело был дан не только сударыне Винтерхорст. А, сира Вероника? Ко всем относится?

— Ко всем, — подтвердила я. — Другое дело, что никого больше я не смогу таким же способом отучить вмешиваться в мою личную жизнь. Теперь даже если кто-то из обозников привезёт в Волчью Пущу обыкновенную, совершенно не магическую чесотку, я сразу же окажусь под подозрением. Так, отец Вернон?

Тот чуть повёл плечом.

— У меня нет, но про матушку Саманту того же сказать не могу. Стоило ли оно того, сира Вероника?

Я фыркнула.

— Кухарку, обвинившую меня в намерении сквасить хозяйские сливки, я приморозила к полу, вы разве не слышали? Какие ещё у меня найдутся таланты, если я заставила другую ведьму руки себе в кровь расцарапать? Надеюсь, желающих выдать меня замуж в баронстве заметно поубавится после такого.

Я коротко глянула на сиру Катриону, но та только вздохнула, явно оставшись при своём мнении. Отто нахмурился, и даже Людо головой покачал неодобрительно. Хотя вроде бы только что недовольно зыркал на того, кого мне половина баронства с моей же подачи прочила в консорты. Не хотел мешать моему семейному счастью, но считал, что я промахнулась с кандидатом в мужья? Ну, не Брана же мне выбирать. В мою смесь Стихий и Тьмы оставалось только Света добавить, чтобы дети вообще потом не смогли определиться с магической школой.

Глава седьмая, в которой героиня гуляет под дождём

Я нравом легка и лицом неплоха,

Ларила, ларила, лила.

Ах, где бы ещё мне найти жениха,

Которого б я полюбила.

Аларика прилежно скрипела пером, записывая настоящий первый куплет. Я рассеянно наигрывала мелодию этой песенки, медленно и преувеличенно чётко повторяя строчки. Ну, если Аларика будет продолжать писать в том же темпе, нам этого диктанта хватит на весь вечер.

Вообще, настроение у меня было так себе. Хотелось завалиться в постель в обнимку с котом и то ли поплакать немножко, — так, ни о чём, — то ли почитать что-нибудь чистое и светлое: о настоящей дружбе, о готовности быть рядом, о поддержке и заботе… О том, словом, чего мне всю жизнь катастрофически не хватало. Ещё очень хотелось пойти к Людо и пожаловаться ему на за… задравших меня любителей устраивать чужую судьбу по собственному усмотрению. Но у Людо нынче ночевал его милость наследник баронства, а чтобы завалиться в свою постель, до неё сначала следовало дойти — сперва до ворот новой крепости, а потом ещё через половину двора и по лестнице на третий этаж.

И вообще, меня пока что никто не отпускал: сира Катриона вышивала цветным шёлком что-то большое и помпезное, и ей требовалось для этого музыкальное сопровождение. Как это она позволила Аларике записывать песенку вместо того, чтобы шить для мужа и сына рубашки? Ладно, ладно, песенка «Я его не любила» ей самой понравилась. Она даже потребовала, чтобы Аларика записала именно тот последний куплет, в котором девица сбегает из дому — только не с разбойником, а с наёмником, которого она наконец-таки полюбила. А «Острижена ныне моя голова, ларила, ларила, лила…» не понравилось никому, даже примерной прихожанке сире Клементине. Впрочем, Клементина окончательно произвела меня в злобные ведьмы и поглядывала уже откровенно неприязненно. До этого, оказывается, она ко мне относилась вполне терпимо. Ещё и над этим поплакать, что ли?

Я сдержанно фыркнула и взялась заново настраивать мандолину. Ещё бы подпустить в мелодию тягучих восточных ноток, но чего не умею, того не умею. Всегда восхищалась чужим умением изменить мотив, стилизуя его под что-то другое, но при этом оставляя узнаваемым. У Меллера, наверное, получилось бы, только ему не до песенок. Он, собственно, отдыхал единственный вечер — на празднике Равноденствия, а теперь опять то подводил итоги лета, то подолгу говорил о чём-то с Дромаром и Эмметом. Но при этом обязательно сам укладывал детей спать, никакие дела не могли заставить его изменить этому ритуалу. Что бы об этом ни думали и как бы ни демонстрировали своё отношение к его «женскому» поведению подрядчик и маршал.

— Уф-ф, — сказала Аларика, несколько раз сжав-разжав пальцы, — всё… Сира Вероника, как вы по полдня пишете и пишете? У меня просто руку сводит. А письма сиру Клавдию — это вообще сплошное наказание, я их по нескольку дней пишу.

— Я вам ужасную вещь скажу, сира Аларика: в академии нам приходилось записывать за преподавателями, которым было совершенно наплевать, успеваем мы за ними или нет.

Ужаснулась, представив себе такой кошмар, кажется, даже Клементина, вообще-то умеющая писать довольно быстро и при этом красиво. Аккуратно так, ровненько и, главное, очень грамотно. Полагаю, Меллер именно этим руководствовался, приглашая её гувернанткой для племянницы.

— Вот Мадлена ещё немного подрастёт, — вздохнула сира Катриона, — и пусть ведёт всю переписку. У неё уже сейчас получается лучше, чем у меня.

Мы болтали ещё о какой-то ерунде, но мне чудилось напряжение, разлившееся по гостиной, как чернила по столу. Кажется, напугала я и нанимательницу, и её помощницу своей подлой и жестокой расправой над почтенной пожилой женщиной, которая всего-навсего пропела мне глупую песенку да публично назвала дурой. Однако мне совершенно не хотелось уверять сиру Катриону, что как бы я ни злилась на неё временами, контракт не позволит мне хотя бы в малости ей навредить. Только воздух попусту сотрясать своими заверениями, а ещё… ну да, гнусненькая это мыслишка, ясное дело, но может быть, сире Катрионе полезно меня немножко побояться? А то прямо не верится, что её семью шаманское проклятие чуть не извело начисто. Во всяком случае никаких выводов вязовская сеньора из истории с проклятием для себя не сделала. Включая самый очевидный: не злите, мать вашу, колдунов! Плохо будет.

В общем, я кое-как дождалась разрешения сиры Катрионы идти спать и охотно приняла предложение мастера Дромара проводить меня до казармы (сир Эммет решил в кои-то веки почтить спальню супруги своим присутствием).

Тучи, которые весь день толклись над Вязами и окрестностями, разродились наконец настоящим осенним дождём — мелким, въедливым и очень холодным. Мой уже очень неновый плащ из «рыбьей кожи» кое-где начал протекать, и я с досадой подумала, что предстоят мне новые траты, а проценты на долг капают да капают. Попросить Меллера, что ли, к Белой Дороге выдать мне уже отработанную часть вознаграждения? Ему всё равно, а я выгадаю хоть десяток-другой марок.

— Вы очень убедительно продемонстрировали, насколько вас раздражает вмешательство в ваши дела, молодая госпожа, — заговорил вдруг Дромар, — но позволено ли мне будет задать вам личный вопрос?

Я вздохнула, но с откровенной неохотой ответила-таки, что да, дозволено.

— Насколько обоснованы слухи о вашем возможном бракосочетании с господином Отто?

— Ключевое слово — «возможное», мастер Дромар. — Я прикинула, о чём стоит говорить, а о чём нет, и решила не оставлять недомолвок, от которых проблем может быть больше, чем спокойствия. — Я совершенно не стремлюсь к семейной жизни, но детей иметь мне всё-таки хочется, а Отто предлагает мне возможность завести ребёнка сейчас, пока я ещё молода, а не через десять лет.

— Разумно, — одобрил он. — Могу только поддержать вас в этом желании. Хотя ваш брак, разумеется, создаст мне определённые сложности.

— Сложности? — не поняла я.

Он помолчал, а в шелестящей дождём и мерцающей от магического светляка полутьме я не могла разглядеть, что там за гримасы прячутся под роскошной гномьей бородой.

— Наш Дом издавна ведёт дела с дриадами, — проговорил Дромар наконец. — Ради леса, мяса и мехов наши предки когда-то отступили от закона, которого придерживается большинство других Домов: женщины не могут быть ни торговыми партнёрами, ни союзниками в войне. Впрочем, Ильфердин и Халнат тоже в своё время пошли против традиций, принимая вклады от женщин и выдавая деньги женщинам, а не их отцам, братьям или мужьям. На нас однако даже они косятся как на отступников. Но мы ведём дела с дриадами вынужденно, как вы сами конечно понимаете, просто потому, что у них нет мужчин. И я рискнул заключить с вами, человеческой женщиной, несколько сделок (пусть и не оформленных официально) опять-таки потому, что ни отца, ни мужа, ни брата здесь у вас нет. Но, — он воздел короткий палец, — как только муж у вас появится, молодая госпожа, я вынужден буду любые сделки заключать именно с ним. Даже прекрасно зная, что всю работу выполните вы. Это определённо не понравится вам и доставит лишние хлопоты мне. Простите за откровенность.

— Да не за что, — озадаченно отозвалась я. — А понятия «консорт» у гномов, как я понимаю, не существует в принципе?

— Именно так, госпожа.

Какое-то время мы молча шли к уже навешенным, но пока распахнутым настежь воротам новой крепости. В правой привратной башне горели огоньки в окнах: кое-кто из гномов на время строительства обосновался там. А у Дромара имелся теперь настоящий кабинет в левой. Не знаю, для кого там было приготовлено помещение, обставленное как штаб — с длиннющим столом посреди комнаты, с большой и подробной картой баронства на стене. Для маршала и его помощников, поскольку в казарме им выделили только спальни? Я ждала, что возле левой башни мы с Дромаром и расстанемся, но он не бросил бедную беззащитную девушку одну в пустом дворе, среди темноты и дождя.

— Не ожидала, что моя личная жизнь так важна даже для гномов, — проговорила я с нервным смешком.

— По-настоящему она только для меня и важна, — возразил Дромар, и я не нашлась, что ответить на такое заявление. — Но вы, кажется, думаете, будто в Волчьей Пуще обсуждают исключительно вас, молодая госпожа?

— Да нет, разумеется, — сказала я. — Всем достаётся, не только приезжим. Просто приезжие интереснее, чем свои, с пелёнок знакомые.

— Именно так, — кивнул он. — Ту же госпожу Винтерхорст весьма активно осуждали за связь с мужчиной, который ей в сыновья годится. Но она совершенно точно остаётся в имении своего товарища по гильдии, раз уж вложила деньги в строительство этого имения, а вот с вами никакой определённости нет. То ли уедете, то ли останетесь, то ли согласитесь на брак с местным магом, то ли откажете ему… Вы прямо-таки с завидной регулярностью подкидываете уголь в свой горн, не давая остыть интересу к вам. К тому же для Волчьей Пущи вы намного полезнее всех остальных магов.

— Кроме целителей, — уточнила я.

— Целителей? — удивлённо переспросил он, и я подумала, что гном, как и большинство людей, не рассматривает целителей в качестве магов — и совершенно напрасно. Все мажеские пороки, как и наши же достоинства, у целителей имеются в обычных для нашей братии количествах и пропорциях. — Д-да… наверное. Я, в общем, имел в виду боевых магов. Всё же убить врага может любой крестьянин, достаточно ловко управляющийся с топором или косой. Но вот ваших умений, — он указал на плывущий над нами светящийся шар, — нет больше ни у кого. Или по крайней мере никто не владеет ими в той же степени. Неудивительно, что наши с сиром Генрихом намерения в отношении вас так расходятся. То есть мы оба весьма заинтересованы в том, чтобы вы никуда не уезжали. Но наследник баронства, желая удержать вас понадёжнее, готов навязать вам брак с кем угодно. Мне же от перемены вашего статуса никакой выгоды, одни лишние проблемы.

— И ни вы, ни наследник баронства совершенно не думаете о том, что у меня имеются собственные интересы и планы, — холодновато заметила я. — Радует только то, что и вы, и сир Генрих совершенно правильно поняли, для чего я затеяла этот дурацкий поединок. Отнюдь не для того, чтобы посчитаться с сестрой по гильдии, обозвавшей меня дурой. Сиськи Хартемгарбес! Да меня напарники ещё и не так называли, как и я их. Я просто хочу, чтобы до всех доброхотов дошло наконец: это моя жизнь, и решать, где жить, с кем и как, буду я. Только я.

Он, чуть помедлив, склонил голову, признавая… не правоту мою, конечно, а скорее право решать. Право сильного, чтоб его. Ну вот почему, почему никто не желает понимать по-хорошему? Почему нужно заставить такую же боевичку разодрать себе ногтями руки в кровь, чтобы до всех остальных дошло: я не просто милая вежливая девушка, безупречно выписывающая морозные и световые рунные цепочки. Я, мантикора меня закусай, боевой маг. Да не простоватая, прямодушная стихийница, а наполовину малефик, и ссориться со мною очень, очень вредно для здоровья.

Зато после поединка даже Отто ко мне так и не подошёл — мялся в сторонке, поглядывая на меня с таким видом, будто я его крупно обманула. Бран тоже глазками хлопал недоверчиво, словно никак не мог сложить в одну личность ту смешливую девицу, с которой в одной компании засиживался за полночь в баронской библиотеке, и вот эту стерву, готовую вызвать на поединок любого, кто ей слово лишнее скажет. Разве что Фелиция усмехалась этак понимающе, но тётке-то уже за пятьдесят, и она много всякого в жизни повидала. Наверняка и ей в своё время пришлось продемонстрировать кое-что из целительских умений, чтобы барон и его братья поняли: Каттен — не лекарь. Она — маг.

Впрочем, не она одна оказалась понимающей. Людо, если и впечатлился, то виду не подал, а подошёл к нам с Ренатой, на ходу открывая коробку тянучек. Ну и Беркут смотрел с нескрываемым одобрением. К которому примешивалось такое же откровенное сожаление, и я догадывалась, о чём он жалел: о том, что при всех моих талантах, упорстве и умении соображать, сил магических у меня слишком мало для того, чтобы заинтересовать члена Старой семьи.

Мы дошли до высокой, в добрую сажень высотой, лестницы, мокро блестевшей в свете моего магического огня — навес над крыльцом раскинулся основательный, но ветер нёс капли дождя наискосок, забрасывая их под крышу.

— Доброй ночи, сира Вероника, — сказал Дромар.

— И вам, — я сделала книксен. — Благодарю, что проводили.

— Не стоит благодарности, молодая госпожа.

Мы распрощались, и я поднялась на… хм… первый этаж. Впрочем, фундамент здания был вписан в склон так, что один его торец возвышался над землёй на ту самую сажень, а противоположный, в котором располагалась кухня, выходил на задний дворик уже без всяких ступенек вверх ли, вниз ли. Очевидно, чтобы без проблем хоть мешки и ящики таскать в кладовую, хоть помои и объедки выносить. Для егерей и рекрутов, кстати, теперь готовили отдельно, разгрузив скандальную тётку Тильду, которой отныне предстояло кормить только семью сеньоры и прислугу. И если кто-то думает, что её это обрадовало, то он крупно ошибается: она себя почувствовала чуть ли не оскорблённой. Хорошо ещё, что бегать в горку и обратно почти четверть лиги, причём именно в то время, когда надо готовить, она никак не успевала. А то мне говорили, что она приходила как-то вечерком посмотреть, чего там «гнумы» понаделали на новой кухне, и ясное дело, жестоко их работу раскритиковала. Не будь она так занята, егерским стряпухам наверняка пришлось бы выслушать немало интересного о своих умениях.

А ещё, кроме отопления и обустройства кухни, гномы позаботились об освещении: в холле и на лестнице горели их висячие лампы. Я не люблю запах горного масла (а кто его любит?), но приходится признать, что света от них гораздо больше, чем от факелов, копоти заметно меньше, а потёков смолы нет вообще. Ну и горят они гораздо дольше, само собой. Внутренняя лестница, кстати, была такой же светлой и ровной, как и наружная, ведущая на крыльцо, так что рекрутам предстояло мести их, мести и мести — в ярком свете гномьих ламп слишком бросался в глаза даже мелкий сор на ступенях.

Я откинула капюшон и прошла через холл, на ходу кивнув привратнику — хмурому дядьке со шрамом через пол-лица. Тот оторвался на минутку от починки чего-то кожаного и изобразил попытку привстать, но поскольку настоящим начальством я не была, дядька решил, что с меня хватит и этого. Я не возражала. Мне хотелось взобраться наконец на третий этаж, войти к себе, раздеться, высушить обувь и плащ и залезть уже под одеяло. Слишком день был длинный и богатый на эмоции. А я ещё и двое суток перед ним нервничала, прекрасно сознавая разницу в силе между мною и Ренатой. Я вполне могла и проиграть, и тогда все эти мои «Не лезьте не в своё дело!» выглядели бы истерическими воплями то ли просто неудачницы, то ли не в меру нахальной соплячки, заслуженно получившей трёпку. Это же по деревенским меркам я перестарок. А как маг, девица двадцати шести лет от роду — это даже не смешно.

Лишь бы никто не припёрся с задушевными разговорами, подумала я, подходя к своей двери. Каттен отправилась обратно в Волчью Пущу почти сразу после поединка, но Бран зачем-то задержался, а Отто вообще ушёл с Ренатой — посоветоваться ли о чём-то, книгу ли попросить, не знаю. Мы с ним ни словом не обменялись после моей блистательной победы, так что он вполне мог заявиться для разговора именно сейчас, а у меня не было ни настроения, ни сил объясняться с несостоявшимся женихом.

В общем, я осторожно, словно кабинет маршала собиралась обнести, потянула на себя дверь собственной комнаты и выдохнула с облегчением: никого. Можно было ложиться спать. Главное, не забыть запереть дверь, а то как бы Отто не залил свою обиду бренди и не явился объяснять мне, как я его разочаровала.

Глава восьмая, в которой героиня находит дополнительные способы заработка

Недели этак полторы-две народ меня обходил дальней стороной, опасливо косясь. Но поскольку я никого больше не награждала ни чесоткой, ни чирьями во всяких интересных местах, понемногу все успокоились и шарахаться от меня перестали. Быстро же они, я рассчитывала хотя бы на месяц. А то ведь Белая Дорога не за горами. Та самая, на которую свадьбы играют.

Впрочем, у меня были проблемы посерьёзнее, чем шепотки за спиной: рано я обрадовалась, что спина начала заживать, ненастье не нравилось ей категорически, как бы тепло я ни одевалась. Фелиция осмотрела меня в очередной раз, подлечила ушибленное колено (уворачиваясь от заклинаний Ренаты, я разок чуть не растянулась; спасибо, руки были в перчатках, а то бы ободрала ладони) и пострадавший от молнии правый бок. А про спину сказала, что всё идёт своим чередом и она мне ничем особо помочь не может. Только повторила про тепло, аккуратные разминки и массаж. И про время, конечно, просто время, необходимое для выздоровления.

Массаж мне делала Лидия, которая злой страшной ведьмы не боялась, наоборот, в отличие от кухарки, считала это очень полезным знакомством. Растирала мазью, обматывала меня старой шалью и помогала надеть поверх неё чью-то серую от древности, латанную-перелатанную рубашку, которую уже не жаль было испортить жирными пятнами и убойным запахом. Выходить после этого не то что во двор, а даже в посвистывающие сквозняками коридоры определённо не стоило, и пришлось мне на ближайшие десять ночей вернуться в крепость, заняв одну из гостевых комнат, благо теперь сыновьям и братьям барона было где переночевать. Я бы гораздо охотнее спала в своей новой, но уже вполне обжитой комнате, однако тогда немолодой женщине пришлось бы мотаться поздним вечером в казарму к егерям и обратно, а она и так делала для меня куда больше, чем должна была.

А мазь для меня приготовил Каспар. С гадючьим ядом, не просто разогревающую — оказывается, какие-то ненормальные ловили для алхимика живых змей. Он мне даже показал сетчатые клетки с вялыми, сонными осенними гадюками. Вместо денег Каспар попросил за свою мазь ночник вроде тех, которые я сделала для детской в вязовской крепости: Текла наслушалась от служанок про разноцветные огоньки на стене, сама прибегала поглядеть на них и захотела такие же.

Ну… ночник — так ночник, потом покажу Текле, как подпитывать руны магией. Ведьмочка она слабенькая, но на рунную цепочку её точно хватит. Я заказала уже знакомому старичку небольшую овальную дощечку, гладкую и приятного золотистого цвета, вырезала на ней рунные цепочки и попросила Дромара вставить в указанных мною местах гранёные стёклышки, чтобы огоньки дробились и множились, преломляясь в гранях.

— Именно стекло? — уточнил он, разглядывая мою работу с каким-то неумеренно задумчивым видом.

— Ну да, я не буду их зачаровывать, они нужны просто для красоты.

Дромар немного помолчал, вертя дощечку так и этак. Я, дожидаясь ответа, расстегнула суконную курточку, которую носила вместо кожанки: в «штабе» имелась небольшая, но очень красивая изразцовая печь с крошечной, всего только под чайник или ковшик для грога, плитой, и её точно протопили с утра. Догадываюсь, где вязовская сеньора будет искать зимой своего маршала и его помощников, засевших мужской компанией от супруг и сиры Катрионы подальше.

— Эти рунные цепочки обязательно должен писать или вырезать маг? — спросил Дромар после паузы, за время которой я почти уверилась, что он откажет. В конце концов он строитель, а не ювелир.

— Нет, — слегка озадаченно отозвалась я. — Обережные руны, к примеру, любая родственница может вышить. Действовать они будут слабее, чем у мага, конечно, но если женщина всерьёз намерена защитить ребёнка, мужа или брата, то от сглаза или слабенького проклятия уберегут даже такие. И вообще… в академии, к примеру, столы для зачарования точно делали гномы. Отлить символы из серебра и врезать их в чёрный мрамор так, чтобы ни волоска зазора не осталось — кто, кроме гномов, справится с такой сложной и тонкой работой? — Дромар одобрительно кивнул, легко проглотив наглую лесть. — Рисовали эскиз или вообще разметку делали маги, разумеется, — уточнила я, — но чертежи в камне и металле воплощали гномы, я уверена в этом.

— Рисунок вроде того, что у вас на лоскуте кожи? — заинтересованно спросил Дромар. — Да, такое интересно было бы выполнить на каменной плите. Я конечно не разбираюсь в плетении чар, но там такой узор… совершенство линий, доставляющее чисто эстетическое удовольствие.

Я только вздохнула: интересно ему… Даже если это совершенство линий просто вырезать в обыкновенной базальтовой или гранитной плите, мне за такой заказ в жизни не расплатиться.

— Стекло, мастер Дромар, — напомнила я. — Простые гранёные стекляшки. Дерево можно просверлить насквозь, чтобы надёжно закрепить оправу. Металл для оправы годится любой, поскольку чары на него накладывать не придётся. Поможете мне найти того, кто возьмётся это сделать?

— Разумеется, молодая госпожа. А вопрос, возможно, не вполне приличный, позволите?

— Какой? — тут же подобралась я.

— Прошу прощения, если задаю вопросы, которые выглядят как попытка выведать профессиональные секреты, — пояснил он, и я, расслабившись, наклонила голову: никаких проблем, спрашивайте. — Кристаллы вроде тех, что госпожа Винтерхорст зачаровала для кладовой господина Росса… они содержат просто заряд магии, я правильно понял? И могут использоваться для подпитки любых зачарованных вещей, не только для охлаждения этой кладовой?

Я кивнула:

— Так. И когда я зачаровывала кристаллы для вашего морозильного ларя, я подумала о том, что удобнее было бы всё-таки нанести руны на его внутреннюю поверхность, чтобы они просто тянули магию из кристаллов-накопителей. А то ведь сменный набор надо где-то хранить так, чтобы он не проморозил всё вокруг.

— Мы собирались держать их в ящике, заполненном пемзой, — недовольно сказал Дромар. — Она пористая и плохо проводит тепло ли, холод ли. Однако хранить их не пришлось, потому что они понадобились для точно такого же ларя.

— Мне казалось, гномы не любят магию, — заметила я. Подумав про себя, что видимо, кто-то из старших родичей или вообще глав клана наложил лапу на вещи, за которые Дромар заплатил мне серебряными кольцами. Может быть, по меркам гномов серебро и опалы — это ерунда, дешёвка, но сам факт, что пришли на готовенькое и забрали… мне бы это точно не понравилось, как и Дромару.

— Мы слишком давно и слишком тесно оказались связаны с дриадами, — сказал он, и невозможно было понять, хорошо это или плохо по его мнению. — А для дриад магия — обыденность, так что пришлось и нам мириться с нею. Так вот, возвращаясь к теме нашей беседы, от которой мы так далеко отклонились. Если изготовить светильник из пластинок, расписанных рунными цепочками, а внутрь него поместить кристалл, заряженный… м-м… просто магией, без всяких заклинаний, то такой светильник будет работать, пока не выдохнется заряд в кристалле? Я правильно понял принцип действия подобных чар?

— Ну… — осторожно отозвалась я, чувствуя, что вляпываюсь в очередной патент, как по крайней мере соавтор идеи. — В общем, да.

— Я предлагаю вам запатентовать эту цепочку. — Ага, угадала. — Патент я у вас выкуплю и изготовлю пробную партию таких светильников. Для начала в личное пользование и на подарки. Продажа патента не подпадает под действие вашего Устава? — деловито осведомился Дромар. Я покачала головой, но не успела объяснить, что с патентами на зачарованные вещи всё не так просто, потому что Дромар прибавил, перебив меня: — А за кристаллы к светильникам я могу сделать вам ещё какой-нибудь подарок. Браслеты, например — понадобятся же они вам когда-нибудь.

— Надеюсь, что нет, — буркнула я. Отто так и не сделал ни единой попытки объясниться, и меня это неожиданно сильно задело. Я ведь, в общем, готова была всерьёз подумать над его предложением. Не просто постеснялась сразу послать его к оркам в горы.

Дождь ни к полудню, ни после так и не собрался. Наоборот, резкий, порывистый ветер, кажется, разгонял тучи, обещая к вечеру ясное небо, а к утру — первые заморозки. Выйдя из башни, я застегнула куртку под самое горло, а руки сунула в карманы, обругав себя за то, что забыла перчатки. Заходить за ними мне было лень, и так, с руками в карманах, точно уличный сорванец, я направилась в трактир. Вообще-то, я думала пойти к Людо, но в разгар нашей деловой беседы с Дромаром прибежал мальчишка-посыльный и передал записку от какого-то Лоренцо. Мне пришлось напрячь память, чтобы вспомнить: Лоренцо — это тот маг из нашей гильдии, который уже не то третий, не то четвёртый год сидит в форте у Нижних Бродов, приглядывая за орками. Вернее, за их шаманами. Ну… я даже, кажется, знаю, чего он от меня хочет.

Ещё только потянув на себя трактирную дверь, я услышала безупречно поставленный бархатный баритон, декламирующий слегка нараспев под струнный аккомпанемент:

Это было во Время Оно,

Властелина ждала корона.

Без наследников род остался,

Но среди людей отыскался…

Шкуровёрты нашли двух братьев,

И на каждом печать проклятья.

Жили-были себе как люди,

Кто же знал, что так люто будет?

Поднимались с восходом солнца,

Засыпали в мерцаньи звёздном,

Хлеб растили и песни пели.

Кто же знать мог, кто мог поверить?

Что не люди наполовину,

Что горбом волчьим выгнет спину,

Что глаза вдруг блеснут зелёным,

Что в ночном разбегутся кони.

Лишь людьми жизнь прожить желали,

Но мечте не сбыться — не дали.

Я вошла и повернула голову налево — в ту сторону, откуда слышались мужской голос и надрывный плач маленькой арфы. Там боком к столу, привалившись спиной к стене, привольно расселся, закинув ноги на табурет, носатый тип лет так хорошо за сорок, лысоватый и с заметным даже под бесформенной фуфайкой брюшком.

Он кивнул мне вместо приветствия и, не прерывая декламации, подбородком указал на место напротив. Я заломила бровь в иронической гримасе: этот тип что, всерьёз думает, будто я побегу к нему, как собачка на свист? — и двинулась к стойке. Народу в середине дня было немного, всё больше отставные наёмники и девушки из заведения, под которое Фил сдал флигелёк одной бойкой дамочке с манерами актрисы второго плана из захолустного театра. Балладу вся эта публика слушала с интересом, и даже Фил с весьма рассеянным видом быстренько соорудил мне что-то вроде глинтвейна, но только буркнул «Привет», не спросив, как дела. Про шкуровёртов-оборотней ему явно хотелось послушать больше, чем моё «Да как обычно».

Есть спасенье! Им до заката

До часовни добраться надо,

Полнолунье пройдёт, и можно

Год ещё прожить, не тревожась.

Путь не близкий — сквозь чащу леса,

Отстоять всенощную мессу,

О спасении душ заблудших

Настоятеля речь послушать.

Я сделала долгий глоток, чувствуя, как тепло растекается по горлу и дальше вниз, обхватила кружку обеими руками, чтобы отогреть об неё пальцы, и обшарила взглядом стойку на предмет сухариков. Голос у Лоренцо был, что и говорить, дивный, но жуткие легенды и стр-рашные баллады я никогда не любила. Даже в детстве не понимала этого желания пощекотать себе нервы страшными байками у ночного костра. Так что ни самой историей, ни мастерством исполнения я не прониклась. Другое дело, что все остальные напряжённо слушали, и мешать им я не собиралась. Сухариков вот только не было. Одни горелые крошки в миске.

Не успели… Их на опушке

Шкуровёртов настигла стая.

Братья сами пришли в ловушку,

Вечер кончился, ночь глухая.

Низким рыком полночь наполнив,

Замерцали фосфором взгляды,

Окружили кольцом их плотным,

Не сбежать. Потянуло смрадом.

Вдруг накинулись сразу стаей,

Плоть терзали клыки и когти.

Кровь на землю ручьем хлестала,

Рвали насмерть, крушили кости.

Мой сосед слева поёжился, Фил сотворил знак, отгоняющий злую силу, но слушали все в полном молчании. А Лоренцо продолжал под низкий стон струн:

Вой, рычание, крики боли,

И смертельны страшные раны,

Не утёрши пасти от крови,

Растерзали, останки — в яму.

Может быть, кто-нибудь отыщет…

Но вот только искать не будут.

Там, где нечисть по лесу рыщет,

Путь навеки заказан людям.

Предрассветный затих лес чёрный,

Над телами недвижим воздух,

А в глазах их погасших, мёртвых

Отражались тусклые звёзды.*

Баллада закончилась, народ завозился, загудел пока ещё негромко, а Лоренцо неожиданно легко для его габаритов поднялся с места и подошёл ко мне.

— Вроде мы ещё не виделись, но про тебя я конечно слышал, — сказал он, бесцеремонно протянув руку к моей кружке. — Что? — ухмыльнулся он при виде моей гримасы. — В горле пересохло, как будто не знаешь.

— Знаю, — проворчала я и убрала подальше от его лап свою кружку, а кто-то громко потребовал у Фила выпивку для его милости колдуна. — Сама каждый вечер то вслух читаю, то байки рассказываю про Пыльные равнины и Лазурный берег. Кстати, на Белую Дорогу здесь вроде бы страшными легендами друг друга не пугают. Сира Катриона, например, говорила мне, будто у них тут настоящих, не придуманных опасностей хватает.

— Пф-ф, — отозвался он, принимая у трактирщика кружку с чем-то, кажется, покрепче, чем у меня. — И прошлой осенью, и позапрошлой жуткие баллады исполнял — ничего, знаешь ли. Никто уши не затыкал.

— Любите народ пугать? — светски поинтересовалась я.

— Положение обязывает, — усмехнулся он в ответ.

— Да-да, страшный тёмный маг, и сказочки у него страшные.

Какое-то время мы оба тянули каждый своё, а вокруг потихоньку занимался ровный гул, обычный для собравшихся в одном месте людей. Лоренцо допил что там было у него в кружке, со стуком поставил её на стойку, а Филу указал на кого-то. Наверное, на того, кто крикнул про выпивку для колдуна.

— И даже не спросишь, зачем ты мне понадобилась?

— Так ведь это я вам нужна, а не вы мне, — равнодушно отозвалась я, оглядывая полки за Филовой спиной на предмет чего-нибудь вкусненького. Вкусненького не было. Видимо, то ли дриады, то ли девицы из флигелька успели раньше. Ну и ладно, вот пойду к Людо и выклянчу чего-нибудь сладкого. А если он спит, попрошу Яна. Он тоже меня не боится, такую полезную особу, хотя бы и ведьму ледяную. А ещё у него вполне сельские понятия о женской красоте, и он, подавая мне завтрак или обед, вечно ворчит под нос, что я больно уж худая. Видать, работаю много, а ем мало, и мастеру следовало бы меня кормить пожирнее, а не послаще.

Лоренцо не обиделся на моё заявление, а засмеялся. Смех у него был такой, что если зажмуриться и не видеть сверкающей лысины и вялого брюха, мурашки бы по спине пробежали. Я, правда, не зажмуривалась.

— Умная девочка, — одобрительно сказал он. И совсем другим, деловым тоном проговорил: — Мне нужна эта твоя Трясина. Схема плетения и вербальный компонент.

— Серебряное кольцо с любым поделочным камнем, заряженное как накопитель, — тем же тоном отозвалась я.

От выпитого глинтвейна мне стало жарко, и я опять расстегнула куртку. Лоренцо с интересом посмотрел на мою грудь, а на моё требование возразил:

— Не дороговато ли?

Я пожала плечами.

— Как знаете. Можете выйти из гильдии, поехать на восток и в первом же городе Серебряной Лиги обратиться к вербовщикам, чтобы записали вас на курсы подготовки армейских магов. Каких-то два месяца проживания в казарме на сотню человек, с двухразовым питанием, состоящим из риса и инжира, с учёбой по четырнадцать часов в день и с брезгливыми взглядами преподавателей, вынужденных возиться с этими тупыми нищебродами — и вы вызубрите все необходимые для службы на границе заклинания из основных магических школ: немножко атакующих, немножко щитовых, немножко лечебных. А ещё основы тактики, основы хозяйственной деятельности и прочего понемножку, чтобы натаскать рекрута на какого-никакого помощника коменданта. А то собственно магических действий от вас за два года может и не потребоваться, так не зря же вам будут деньги по контракту платить. Хотя бы поможете интенданту разобраться, почему вместо овса для лошадей вашему форту поставили дроблёный ячмень и куда его теперь девать, и чем лошадей на время разбирательства кормить.

— Ох, бля… ха медная моя, — со смешком выдохнул мужичок слева, слушавший меня чуть ли не внимательнее, чем сам Лоренцо. — До чего ж знакомо-то всё. Точно про королевские войска послушал.

— А, везде одно и то же, — махнул рукой Фил. — Думаешь, в той же Империи прямо порядок-порядок? Ни хрена, такой же бардак, только ещё и бумажек целые горы.

Они принялись бурно обсуждать солдатскую, видимо, юность, а Лоренцо посверлил меня пристальным взглядом, убедился, что я не прониклась, и с тяжким вздохом отцепил от ворота фуфайки то ли слишком скромную брошь, то ли фибулу из гагата, обточенного скруглённым квадратом. По серебряной рамочке крошечными росинками посверкивали какие-то совсем мелкие бесцветные камушки, и я подумала, что использовать такую вещь в качестве простого накопителя — ну не глупость ли? Гагат, да ещё такого качества, просто просится же зачаровать его как амулет против сглазов и проклятий. А серебро оправы ещё усилит его действие. Зачаровать и Людо на Солнцеворот подарить, что ли? Штучка-то совершенно мужская, у меня даже на плаще смотреться будет грубовато и тяжеловесно.

— У вас есть, на чём записывать? — спросила я, и Лоренцо продемонстрировал мне пухлую растрёпанную тетрадь в когда-то тёмной (видно было по складке у корешка), но порыжевшей от времени кожаной обложке. — Давайте сядем где-нибудь, где потише. А потом выйдем на пригорок, чтобы потренироваться.

— Ну да, — согласился он. — А то если у Фила пиво прокиснет или просто кому-то брюхо прихватит, виноваты будем мы, злые колдуны. И плевать, что это был просто активный щит, а не проклятие.

* Стихи автора Табакера

Глава девятая, в которой героиню используют кто как может

Меллер опять попросил меня проверить, всё ли он правильно посчитал, а потом переписать данные из черновиков в безупречно вычерченные, словно в типографии отпечатанные таблицы. Я старалась не дёргать его лишний раз, потому что наниматель мой откровенно рвался на части, пытаясь разбираться одновременно со стройкой, поставками для гномов и вязовскими налогами-десятинами заодно. Но хозяйственных книг я никогда не вела, иных документов, кроме контрактов и долговых обязательств, не подписывала и поневоле отвлекала Меллера, уточняя, всё ли я правильно делаю и не лучше ли поручить составление отчётности его супруге или её помощнице. Хотя, возможно, ещё проще было бы сделать всё самому.

Оказалось, что да, всё правильно, и нет, самому сделать не проще. Буквально ни времени, ни сил не хватает, а просить вязовских сеньор…

— Да простят меня милые дамы, — вздохнул Меллер, — но я не могу позволить себе позориться, подавая налоговому чиновнику документы, заполненные с грамматическими ошибками.

— А сира Клементина недостаточно грамотна?

— Я не знаю, насколько хорошо она считает — не до ста, а всерьёз. Зато знаю, что дотошного внимания к мелочам в ней и на мизинец ваш не наберётся.

— Это вы меня сейчас так вежливо обозвали занудой и придирой?

— Ну да, — охотно подтвердил он. — Совершенно бесценные качества для помощника или секретаря. Из магов вообще бы отличные секретари получались, мне кажется.

— Секретари? С нашим-то самомнением?

Мы оба посмеялись, и я спросила, почему он до сих пор не завёл помощника или секретаря. Он же без конца уезжает в Озёрный и пропадает там неделями.

— В начале следующего лета мой кузен заканчивает обучение в Королевской Школе торговли и права, — сказал Меллер, безотчётно, кажется, прикрывая ладонью уставшие глаза. — Осталось продержаться ещё полгода, и можно будет половину забот спихнуть на него.

— Глазами вверх-вниз и вправо-влево раз по пять-шесть, — подсказала я. — Ещё по диагонали туда-сюда, и так хотя бы дважды в день, а лучше делая для этого перерывы в работе.

— Знаю, — кивнул он. — Просто иногда забываю, а чаще — ленюсь. Давайте лучше на чай прервёмся.

— Вы поставьте пока, я как раз закончу этот лист заполнять, — охотно отозвалась я.

Чай — это хорошо, на чай я согласна в любое время дня и ночи. Особенно с орешками в карамели для лучшего питания мозга. Ну или с пастилой — свеженькой, из урожая яблок этой осени. Меллер вытащил из нижнего ящика стола неизменную жестянку с уже заметно облупившимся рисунком, снял с неё вконец разболтавшуюся крышку, а в маленький, пинты на две всего, чайничек, налил свежей воды. Я тем временем, не вставая, заклинанием разожгла гномью переносную горелку. Заварка была вчерашняя, с позднего вечера оставшаяся, но мы решили пренебречь и не возиться со свежей. В конце концов нам обоим требовался всего лишь сколько-то убедительный повод оторваться от вычислений и писанины.

В общем, мы пили чай и вспоминали годы учёбы, сравнивая свои школы, когда пришёл Дромар. Наверняка он хотел поговорить с Меллером по поводу строительства, но заодно принёс мой заказ и попросил зажечь огоньки: ему хотелось оценить, как ночник будет выглядеть в активированном состоянии. Получилось даже лучше, чем я рассчитывала — нарядно, не слишком ярко и совершенно безопасно. Максимум, ребёнок, сумевший как-то сдёрнуть такую штуку со стены, разобьёт об какой-нибудь выступающий угол гранёные стекляшки и порежется осколками. Но с тем же успехом он может грохнуть об пол чашку или бокал.

— Чудесно, — пробормотал гном. То есть сперва он что-то сказал на родном языке, а когда я переспросила, поправился на это «чудесно».

— Какая миленькая вещица, — тут же загорелся Меллер. — Сира Вероника, вы позволите? — Я отдала ему дощечку, которую неизвестный мне мастер опять покрыл чем-то вроде бесцветного лака. Меллер повертел её так и этак, любуясь переливами цветных огней, дробящихся в гранях стеклянных звёздочек. — Это для Каспара?

— Да, ночник для детской. Потом покажу Текле, как подпитывать руны, когда выдохнутся.

— А зажечь и погасить его по своему желанию можно?

Я задумалась. Меллер с Дромаром уставились на меня с хищным интересом.

— Если активировать руны не напрямую, а от кристалла-накопителя, — не очень уверенно проговорила я, — то можно, наверное. Не знаю, надо посчитать.

— А если рассчитать что-то похожее, но не плоское, — сказал Дромар, — а скажем, шести- или восьмигранную призму? Шесть тонких металлических пластин с выгравированными рунами и такими же вот хрустальными деталями, а в центре призмы, как я уже говорил на днях, кристалл-накопитель, который можно менять по мере надобности?

— Или две призмы, вставленные одна в другую, — подумав немного, подхватила я. — Наружная — стеклянная или хрустальная, гранёная или с гравированными узорами. Или не цельная призма, а подвески. Много, целый каскад, а?

Дромар, вместо того чтобы порадоваться моей фантазии, душераздирающе вздохнул и сказал:

— Сира Вероника, вот слушаю я вас, и всё сильнее во мне желание вас похитить и посадить под замок. В очень, очень комфортную темницу, с ванной, рабочим кабинетом и библиотекой. Чтобы вы занимались тем, что у вас лучше всего получается, а не бродяжничали, глупо рискуя здоровьем, а то и жизнью. Я бы вам даже настоящий рунный стол из чёрного мрамора там установил, — мечтательно жмурясь, добавил он. Надо же, как его зацепило «совершенство линий».

— И приводить туда разок-другой в неделю красивого юношу, — хмыкнул Меллер с нескрываемым одобрением посмотрев на Дромара. Вот ведь… деловые партнёры! Гном, правда, покраснел, будто девочка из хорошей семьи, впервые услышавшая слово «член», когда речь шла не об уравнениях или каком-нибудь Совете. — Не на стол, конечно, — поправился мой наниматель, — в темницу эту.

— Тогда уж не красивого, а умелого, — ехидно поправила я. — Всё равно же глаза закрою.

— Зачем? — в недоумении спросил Дромар.

У-у, как всё печально-то. Бедная его жена, если он женат. Или будущая жена. У гномов настолько всё сурово?

Меллер тоже, кстати, глянул на Дромара этак… то ли сочувственно, то ли наоборот, осуждающе.

— Если женщине нравится то, что с нею делает мужчина, — а вот тон он постарался выдержать самый нейтральный, — она закроет глаза от удовольствия, а не будет разглядывать потолок. Ну, или ногти свои — в зависимости от позы. У рунного стола из чёрного мрамора, например.

У бедного Дромара уши засветились, полыхая алым, но он только головой покачал, шокированный нашим бесстыдством. А я подумала про «не красивого, а умелого» Людо Росса. Про то, что Лоренцо после отработки практической части нового заклинания увязался за мной к Серпенту. То есть, если верить Лоренцо, он вообще к алхимику и приехал, а со мной встретился так, заодно, раз уж всё равно оказался в этих краях (я, не скрываясь, фыркнула, но спорить не стала). Сам Каспар к нему не вышел, потому что занят был чем-то таким, что можно прервать, только спустив в выгребную яму все потраченные ингредиенты и уже проделанную работу заодно. А знакомы они были не настолько близко, чтобы Лоренцо впустили прямо в лабораторию.

В общем, бутылки ему вынес Вех, ученик Каспара, угрюмый мальчишка с острыми ушами, острым личиком и острыми мелкими зубами. Истар знает, кто там отметился в его дедушках, но от человеческого отца ему только и перепало, что сложение — для фейри мальчишка был слишком приземистым и плотным. Ну, плотным по меркам фейри, ясное дело, не по людским. А поскольку там же, в холле серпентовского дома был и Ян, который принёс Лоренцо короб с чем-то, нестерпимо разившим корицей, малефик проехался по «мучной моли, которую наследник барона запустил в лабаз, думая, будто поймал мотылька». (Прохаживаться по Серпенту у него, я так понимаю, наглости всё-таки не хватило: алхимик, да из такой семейки — это вам не кондитер.)

— Я-то слышал, будто он и тобой пользуется только так, — с глумливой ухмылкой сказал Лоренцо, обращаясь ко мне. — А потом на серёжки твои посмотрел и понял, что зря болтают, хрен кто тебя использует. — И выразительно тронул свой ворот, который уже не был заколот гагатовой фибулой.

Я с равнодушным видом пожала плечами, а Яну, у которого только пар из ушей не валил, погрозила пальцем, чтобы не вздумал вмешиваться. «Правильному» ученику Веху грозить не пришлось, он и сам угрюмо молчал, пока Лоренцо отсчитывал деньги за бальзам. А Яна, когда малефик убрался, расплатившись с обоими мальчишками, я попросила накормить меня чем-нибудь горячим: Трясину мы с Лоренцо разучивали на высоком, со всех сторон открытом, месте и меня здорово просвистело холодным ветром.

— Суп сегодня Уве варил, — отозвался Ян, кажется, охотно отвлекаясь на привычное дело, а то его аж потряхивало от выслушанных ядовитых замечаний и предположений. — А Уве, он молодец, старается, и руки у него не из жопы растут. Будете суп, вашмилсть? С клёцками картофельными, с овощами. Хороший супчик куриный. Вех, будешь тоже?

Тот глянул исподлобья и буркнул:

— Мастер, поди, ругаться станет, что больше ем, чем работаю.

— Не станет, — уверенно возразил Ян. И приказал уже откуда-то взявшимся повелительным тоном: — Пошли, накормлю. А то господин Серпент как заработается, так сам-то поесть забывает, не то что тебя кормить.

И я, глядя на него, подумала, что ученик мне, недоучке, не светит, конечно, но можно же сделать как Людо. Просто лет этак через десять усыновить или удочерить кого-нибудь. Полукровку вроде Веха в таком же возрасте, когда уже не нужна нянька, а нужен наставник. Всё равно своих рожать под сорок тяжело и опасно, а сейчас… Отто молчит, других дураков связываться с ведьмой, у которой сплошные долги вместо приданого, мне точно не найти. Так что ничего и решать не придётся. А то ведь я, дура, даже планы какие-то уже начинала строить. Не всерьёз, ясное дело, а так… представить, как оно могло бы быть…

— Нет, — с сожалением сказал Меллер, и я даже головой помотала, поспешно возвращаясь в его кабинет с россовской кухни недельной давности. — Не вышло у меня с патентом, мастер Дромар. У нас не дают патенты на магические вещи, а в Лиге Серебряных городов только посмеялись над попыткой запатентовать такую ерунду, как светящийся шар.

— Но помнится, — возразил Дромар, — какой-то ювелир из Дома Халната умудрился чуть больше полувека назад получить патент на зачарованное огниво. По доверенности человеческого мага, конечно.

— Возможно, тому, кто выдал такой патент, устроили за это хорошую выволочку и запретили не только ему, а всем вообще связываться со всякой дребеденью, — сказала я, с усилием отгоняя воспоминания о том, как утешала всё ещё злого Яна: «Ты ничего не докажешь таким людям, уж поверь. Для него любовь, привязанность, желание помочь — это слабости, за которые подверженные им идиоты заслуженно получают одни неприятности в благодарность. Лоренцо всех меряет по себе. Усыновил мальчишку вместо того, чтобы учеником взять — это чтобы подмастерью потом не платить. Спит с ведьмой — это чтобы она для него задаром чаровала. Принял колечко баронского сына — какое там приятельство, не смешите меня! Сплошное желание устроиться поудобнее. А я у него молодец: слупила с хахаля серёжки с бусиками. И у него, у Лоренцо, брошку прямо с ворота сняла — тоже молодец, своего не упущу…»

И ведь я совершенно искренне это Яну говорила, а всё равно что-то такое мерзкое и липкое в душе шевелилось: а если и правда Людо ищет только выгоду? Любовница — ведьма, приёмный сын — бойкий и толковый мальчик, которому лет через десять в самом деле пришлось бы приличное жалование платить, чтобы не сманили, а тесть — вообще одно слово: Серпент… Да уж, Лоренцо настоящий малефик, не мне чета. Парой слов способен отравить, без яда и без магии.

Дромар меж тем, ничего не зная о моих терзаниях, задумчиво побарабанил короткими мощными пальцами по лаковой дощечке.

— А если, — сказал он, — вы запатентуете свои рунные цепочки не как что-то волшебное, в чём люди обычно не разбираются, а просто как текст на ином наречии? Или, скажем, как изображение? Художники же ваши как-то подтверждают права на свои картины? А вы потребуете закрепить ваше авторство в отношении рисунка, состоящего из рун, продадите его мне и официально позволите делать произвольное количество копий.

— Хм. — Я потёрла нос. Настолько простая мысль как-то не приходила мне в голову. А ведь рунная цепочка — это в самом деле просто узор из мало кому понятных значков (по-своему красивый, между прочим). Если его запатентовать, точные копии с него делать будет запрещено, а если изменить в нём хоть одну закорючку… Для этого рунолог нужен, чтобы советоваться с ним, какие закорючки и как можно менять. А рунолог — это недёшево. Дешевле купить мою цепочку у меня или у Дромара. — Сделайте эскиз с указанием примерных размеров, — сказала я, — и точно скажите, ночник вам нужен или настоящий светильник, чтобы расчёты я делала, исходя из этого.

Он энергично покивал, так что по шнурам в бороде золотыми змейками метнулись блики, и они с Меллером заговорили о новых поставках продовольствия. Речь шла об очень уж заблаговременной подготовке к Солнцевороту и закупках к нему большого количества недорогих сладостей — таких, чтобы выдерживали и долгое хранение, и перевозку без особых условий. Я какое-то время откровенно подслушивала, так с языка и рвалось: «Что-то вроде халвы, наверное?» Потом спохватилась и продолжила заполнение бумаг для баронского управителя, для матушки-ключницы и для налогового сборщика. Нет, годам к сорока заведу собственное владение и первым делом найму управляющего — чтобы свалить на него вот это всё. И пусть он даже приворовывает, лишь бы мне при этом хватало на книги и на пастилу к чаю.

Закончила я примерно за час до обеда и, чтобы занять этот час, опять разложила в столовой свою «скатерть» (хранила я её, чтоб не таскать из казармы в крепость и обратно, в рабочем столе Меллера). Фибула тоже была у меня с собой, и я решила не ждать Солнцеворота. В конце концов напрямую делать гадости — да хотя бы слово лишнее сказать — фавориту сира Генриха храбрецов в Волчьей Пуще было немного. Однако как неприязни к чужаку, так и просто зависти на него выливалось столько… У меня это уже вместо поцелуя при встрече было: «Стой, давай-ка я тебя почищу». Руки просто чесались вместо аналога Трясины наложить на фибулу Зеркало, так ведь недоброжелатели, схлопотавшие отражённым собственным сглазом, к матушке Саманте ябедничать побегут. Оно мне надо — доказывать, что это не мои злые чары, а их собственная глупость и зависть? Лучше уж наложу ло́вчее заклятие, и пусть завистливые дураки сами своими недобрыми пожеланиями защиту «упыря» подпитывают. А если потом головы у них будут болеть и вообще настроение испортится так, что кое-кого чуть ли не в петлю потянет, то кто же им враг? Добрые люди и не люди этой защиты вообще не заметят, не про них она.

Я только успела свечи зажечь, как пришёл Дромар. Аларика уже не подшучивала даже, что он ко мне неравнодушен, а этак с серьёзной опаской на него поглядывала: все же знают, что у гномов своих женщин то ли очень немного, то ли нет совсем — мало ли как их мужчины обходятся… в личной жизни? Если ещё, храни Истар, кто-то из служанок случайно или намеренно подслушал про его желание меня похитить и запереть в подземельях, то даже представить боязно, в каком виде это дойдёт до Аларики и как она на это отреагирует.

— Я вам не помешаю? — осведомился гном, готовый сесть напротив, но в отличие от сира Кристиана, дожидающийся моего формального согласия.

— Если не будете отвлекать, то совершенно не помешаете, — подтвердила я, выкладывая фибулу в фокус сетки. — А! Мастер Дромар, можете заказать похожие застёжки для пожилого мужчины и для мальчика-подростка? Одному посолиднее, другому… не то чтобы попроще, а…

— Я понял, — кивнул он, основательно усаживаясь. — Лёгкое, небольшое, без изысков. Но серебро? Своему фавориту сир Генрих, безусловно, позволит носить символическую серебряную рамочку вокруг гагата, а вот его приёмному сыну и тестю — вряд ли.

— Да, конечно, — согласилась я. — Но мне металл вообще не важен, лишь бы не железо, поскольку на него чары практически не ложатся. Бронза, мельхиор… Всё равно.

Вообще, я была уверена, что у Каспара свои амулеты имеются, и скорее всего, получше тех, что могу зачаровать я. Но это уж его дело, как он распорядится подарком, а мне очень хотелось отблагодарить его за мазь — мне в самом деле стало намного легче.

— Я предоставлю вам в ближайшее время несколько образцов на выбор, — заверил Дромар.

Я покивала. «В самое ближайшее время» — это наверняка три-четыре дня. Не представляю себе, что там творится у гномов под землёй, но чувство было такое, будто самая медленная часть пути, чтобы связаться с другими мастерами или увидеться с родными, пролегала у них по просеке до Огрова Пальца. А там то ли в самом посёлке, то ли в карьере имелся спуск во владения Дома Морр, и вот от него-то уже добраться до нужного места Под Горой гномы, видимо, могли в считанные часы. Не знаю, как. Я и в человеческих-то шахтах, хоть тех же дедовых соляных, ни разу не бывала.

— Вы этого не видели, — привычно предупредила я, царапнув палец до крови острым шпеньком фибулы. Дромар усмехнулся и согласно склонил голову. Возможно, мне следовало быть осторожнее, но кровь была моя собственная, не то что добровольно — намеренно мною использованная, а чары на гагате и отец Вернон, и мать Саманта опознают без труда. Да, тёмные, но исключительно защитные, так что никаких обвинений магессе, которая их наложила, официально не предъявишь. А неофициально… Старшая жрица всё равно терпеть меня не может, но это исключительно её проблемы, не мои. Мне это отец Вернон совершенно уверенно обещал — за всего лишь такую же рунную цепочку, как для баронских кладовых.

Я облизнула поцарапанный палец и прикрыла глаза, чтобы сосредоточиться на сложном плетении. Даже если Лоренцо прав и Людо Росс в самом деле использует глупую меня, буду считать это платой за его услуги в постели и эклеры с заварным кремом.

Хотя обидно, конечно, если так.

Глава десятая, совершенно проходная

Текла схватила ночник, пискнула что-то благодарное и унеслась наверх так резво, будто боялась, что я передумаю и заберу его обратно. Людо, входя в холл с кухни, проводил взглядом её порхающие юбки и мелькающие в этом вихре ладные белые ножки без чулок (я только хмыкнула под нос: что взять с мужчин?) и вопросительно посмотрел на меня.

— Магический светильник с разноцветными огоньками, — объяснила я. — Вот уж не думала, что он вызовет такой ажиотаж.

— Ты вообще себя недооцениваешь. — Обнимать меня Людо не стал: он был как-никак в белой поварской куртке, а я — в уличной одежде, но посмотрел так, словно на ручки взял и прижал к груди.

— Я маг, — фыркнула я. — Напомни мне, в чём нас обвиняют чаще всего, и не сказать чтобы совсем уж безосновательно.

— Ты исполнена обычного для мага самомнения и нахальства, — без раздумий согласился он. — Но вот знания и умения свои ты считаешь чем-то заурядным. А ведь это совсем не так. Ни за Ренатой Винтерхорст, ни за Лоренцо Стрегой никто, знаешь ли, не гоняется с воплем: «Проси чего хочешь, только останься». Ценят — да. Но если кто-то из них уедет насовсем, барон просто постарается найти взамен другого боевого мага и другого тёмного.

— Кстати, о Лоренцо, — невоспитанно перебила я, чтобы лишний раз не касаться изрядно надоевшей мне темы, и полезла в карман. — Попроси у сира Генриха разрешения носить вот это. А если не разрешит, чтобы не создавать прецедентов, повесь на шнурок и спрячь под одежду или пристёгивай к плащу с изнанки. Касаться кожи этой штуке не обязательно, просто носи не снимая, ладно?

Я протянула ему на ладони гагат в узенькой серебряной рамочке, и Людо замер с совершенно неописуемым выражением на лице. Я было занервничала, но он молча взял фибулу одной рукой, а другой сжал мои пальцы и поднёс их к губам. Какое-то время он ещё помолчал, только ресницы подрагивали да кончик носа покраснел — бледная кожа вообще легко выдаёт эмоции своих обладателей.

— Я сейчас распла́чусь, — пробормотал он, поцеловав мне руку, прежде чем отпустить её. — Как-то, знаешь, привык, что это от меня все чего-то ждут.

Я неловко хмыкнула.

— Я заказала Дромару застёжки для Каспара и для Яна, — сказала я, не зная, что ответить и надо ли вообще отвечать на прорвавшуюся у Людо жалобу. А ещё подумала, что Лоренцо может пойти со своими глубокомысленными намёками в любом из всем известных трёх направлений. На выбор, какое ему больше по вкусу. Я, знаете ли, и сама могу изобразить хоть вежливое внимание, хоть умеренную благодарность, но даже ведущие артисты Королевского театра не заставят свои веки покраснеть одним усилием воли. Что Людо пользуется моими умениями, я прекрасно понимала без чужих подсказок. Что Людо притворяется, изображая симпатию, заботу и внимание в обмен на мою помощь… Ну, если он и правда способен так искусно притвориться растроганным, пусть примет этот подарок в знак моего глубочайшего восхищения его актёрским дарованием.

Людо, ничего, понятно, не знающий о моих размышлениях, напряжённо хмурился, разглядывая фибулу у себя на ладони.

— Зачаруй ещё, пожалуйста, для Магды и девчонок, — попросил он. — Я сам куплю у гномов что-нибудь недорогое, но зачаровать можешь только ты, а матери и сёстрам Яна амулеты не нужнее ли, чем ему самому.

— Ещё бы их убедить, что красивые волшебные брошки надо не дома за фигуркой Канн прятать от праздника до праздника, а носить днём и ночью, — невесело усмехнулась я. — Разве только купить для них что-нибудь совсем невзрачное, так ведь приличная вдовица даже простенькие яшмовые бусы не станет надевать каждый день.

— Сама, может, и не станет, — возразил Людо, — но если я скажу, что эти бусы защитят её девчонок от дурного глаза какой-нибудь Зельды, Магда сама на дочек эти бусы наденет и велит снимать только на ночь. Хотя проще, наверное, сделать для них какие-нибудь недорогие амулеты на обычных шнурках. Обереги многие носят, хотя у большинства это самодельная ерунда.

— Смотри сам, — не стала спорить я. Даже о том, что самодельные обереги — это вовсе не обязательно ерунда, промолчала. — Ты эту семью лучше знаешь. Главное, сам мой подарок носи. Мне так будет гораздо спокойнее.

Он подумал немного и прицепил фибулу прямо на кухонную белую куртку. Застёжка была слишком тяжёлой для полотна и заметно оттянула заколотый ворот вниз, но класть её в карман Людо не стал.

— Посмотришь, как я торт для жриц делаю? — спросил он. И я, наверное, слишком подозрительной стала после намёков Лоренцо, однако мне так и послышалось: «У меня нет на тебя времени, но если не будешь мне мешать, можешь остаться».

— А миску из-под крема дашь облизать? — рассмеялась я. Слегка натянуто, если честно: я как-то не привыкла, чтобы от меня вежливо отделывались. Особенно любовники. Всегда крутила легковесные романчики с такими же бродягами, как я сама, а не с приличными ремесленниками, так что никогда прежде не ставила своих любовников перед выбором: я или работа. А какой же мужчина выберет бабу, если у него работы полно? Но понимая это умом, как примириться с осознанием того факта, что для данного конкретного мужчины ты отнюдь не возглавляешь список приоритетов? — Кстати, как тебе гагат? — Ну да, лучший способ спрятать разочарование что от других, что от себя — это завести разговор на профессиональные темы. — Ничего неприятного не чувствуешь?

— А должен? — Людо потрогал тускло блестящий камень у самого горла и чуть пожал плечами. Видимо, ничего такого он не ощущал, но разве я могла промолчать?

— Вообще-то нет, — сказала я. — Но бывает, что какой-то камень не нравится: тяжёлый, холодный, бусы душат, серьги уши рвут… И от тёмной магии некоторым бывает не по себе. Я знавала женщину, которая не могла пользоваться очень качественно зачарованным и потому очень дорогим пояском от нежеланной беременности. Впрочем… кое у кого, по-моему, просто нервишки шалят: ай, спасите-помогите, тёмная магия! Дать богатенькой неженке простой лаковый поясок и сказать, что это от Родерики Голд, так тут же, наверное, поперёк живота красная полоса вспухнет… — Я помотала головой: — Извини, разболталась, от работы отвлекаю. Давай я лучше потом зайду, когда ты из Волчьей Пущи вернёшься. Ты завтра едешь?

— Да, напросился к Гилберту в компанию, чтобы в Филовой душегубке не трястись. Отвезу десятину за себя и за Каспара, а ещё сделаю два торта — для семьи барона и для жриц. Продукты за счёт Гилберта, моя работа.

— Ладно, — я потянулась, стараясь не задевать Людо своей суконной курткой, пропылившейся на холодном сухом ветру, и поцеловала его в неизменно гладкую щёку, — не буду мешать. Пойду усядусь в кресло возле камина и буду читать до самого ужина.

— Яблоки кончились, да? — улыбнулся он.

— И тёрн тоже, и даже брусника уже кончилась, а то ещё и её перебирали: листики, травинки, мелкие веточки…

Людо покрутил головой с безнадёжным осуждением:

— Я ведь говорил сире Катрионе, как можно сделать быстрее и проще. Всего-то и надо было — заказать гномам большое металлическое сито, чтобы разваренные ягоды через него протирать. Но она конечно лучше знает, как брусничное варенье готовят.

— Сира Катриона попросила меня заморозить бо́льшую часть, — объяснила я. — Чтобы брусника была как свежая. А то Клементина, того гляди, каждое утро с брусничного морса скоро будет начинать. — Ну да, сплетничать нехорошо, но вряд ли Людо узнал что-то новое. У его приёмного сына матушка на вязовской кухне посуду моет, а вот уж куда все слухи-сплетни стекаются, как весенние ручьи в овраг.

— Быстро же она.

Я неопределённо повела плечом: двухнедельная задержка — это конечно вовсе не верный признак беременности. У меня и больше бывало. Но, с другой стороны, умудряются же некоторые действительно забеременеть чуть ли не с первой ночи. Чему сир Кристиан наверняка будет только рад. Кстати, если верить слухам, сира Луиза довольно легко смирилась с тем, что он завёл фаворитку — такую фаворитку. «Сопливая бестолочь», что ни говори, ни семейному счастью, ни тощему кошельку младшего баронского сына никак не угрожала. Видимо, сира Луиза рассудила, что лучше уж хорошо воспитанная девица из приличной семьи, чем толстый крыс без стыда и без совести.

Об этом я лениво размышляла, возвращаясь в вязовскую крепость. Не скажу, чтобы меня сильно заботила судьба Клементины и её ребёнка. Нет, мне просто хотелось отвлечься на какую-нибудь ерунду, прежде чем засесть за многоярусные расчёты и попытки разместить рунные цепочки на весьма ограниченной площади. Причём так, чтобы они не конфликтовали, а в идеале вообще не взаимодействовали друг с другом. Словом, я лениво поглядывала по сторонам, щурясь от пыльного ветра, и думала, что Клементине надо выходить замуж за того, кого ей сир Кристиан или барон укажут. Иначе её отец начнёт разбираться, почему у неё приданого заметно меньше, чем должно бы по контракту, и придётся ей объяснять, что она всякий раз отсиживалась в Волчьей Пуще вместо того, чтобы сопровождать ученицу в Озёрный. Теряя на этом немалые деньги, само собой. Для здешних же младших сыновей и племянников возможность стать сеньором ну хотя бы Жабьего лога, мне кажется, гораздо важнее суммы, которую Клементина получит по завершении контракта.

Впрочем, что касается суммы приданого… Аларику, по её же словам, без труда выдали замуж, дав за нею свидетельство о вкладе в торговый дом на сто марок. Не знаю, сколько там полагается гувернантке за пять лет, но вряд ли всего сотня. Да пусть даже сотня — к ней же будет прилагаться лен от сира Кристиана. С таким приданым Клементина станет настолько завидной невестой, что барону самому придётся мужа ей подбирать, иначе желающие передерутся меж собой. Как наверняка уже лет через шесть-семь начнут цапаться из-за Мадлены с её гранитным карьером и наполовину гномьим посёлком при нём… Кстати, о гномах… если грани призмы делать не цельнолитыми из, скажем, бронзы, а мелкие бронзовые участки соединять между собой стальными перемычками, сталь должна будет надёжно отгородить одну рунную цепочку от другой. На железо и сталь даже мощные зачарования не ложатся в принципе, а уж слабенькая магия рун им — словно попытки ногтем нацарапать надпись на граните. Надо бы только спросить у Дромара, не слишком ли муторно собирать бронзовую или мельхиоровую мозаику либо на стальной основе, либо в оправе из стали. Или… Может быть, плюнуть, и пусть себе взаимодействуют? Там же бесконечные повторы цепочек пойдут, это ведь не холод со Страхом пополам…

Я поймала себя на том, что думаю вовсе не о замужестве Клементины, как собралась было, чтобы развеяться немного, а опять о светильниках, и нервно хихикнула. И отчего это Отто не спешит ко мне с браслетами в бархатном футляре? Подумаешь, возможная невеста даже с благодатной темы браков и деторождений съезжает на свои руны!

Ладно, плевать на Отто, как и на Клементину плевать. То есть, на неё не плевать, а попросить у неё, когда вернётся из Старицы, огрызки цветных карандашей. Ну там, всякую мелочь, которую пора уже выкидывать, потому что в руки толком не возьмёшь, чтобы наточить. Рисовать которой уже практически невозможно, а вот просто обозначить цвет будущих огоньков — вполне. А когда Меллер поедет в Озёрный, попросить его, чтобы привёз какой-нибудь не очень дорогой набор карандашей лично для меня. Что ни говори, разбираться в ворохах черновиков станет намного проще, если цвет будущих огней обозначить соответствующей штриховкой.

Я прогулялась немного по берегу пруда, раз уж с Людо мы и получаса не проговорили. С зачарованием я довольно долго провозилась (это всё-таки не уже зазубренное до тошноты Lux — Umbra), хотелось проветриться после этого. И я ещё вполне успевала часа два почитать перед ужином, следовало только выбрать что-нибудь лёгкое и умеренно глуповатое вроде марчевских романов. Отдохну как следует сегодня и завтра, помечтала я, а потом начну считать и чертить.

И пребывая в подобных мечтах, я зашла к Меллеру, чтобы порыться на его книжных полках. Разумеется, спросив, не помешаю ли. Он воткнул наливное перо в мраморный стаканчик и повернулся ко мне, так что стул под ним протестующе взвизгнул.

— Сира Вероника, — сказал Меллер, откидывая голову назад так, будто его мучила мигрень, — вы мне не просто не помешаете. Вас мне определённо послал кто-то из Девяти. Вы не заварите свежий чай? Не знаю, почему, но ни одна из здешних служанок не может нормально заварить чай. Из «Грозовой ночи» умудряются сотворить просто крашеную водицу, жаль переводить отличную заварку впустую.

— Да, конечно. — Мне даже жаль его стало. И мечты об отдыхе пошли трещинами, осыпались с нежным хрустальным звоном, потому что меня отродья Бездны потянули за язык: — Может быть, вам помочь со счетами или накладными, или что там у вас? Я никому не скажу, чего и сколько там было.

Он посмеялся (кажется, через силу), но сказал:

— Да нет там никаких коммерческих тайн. Просто мне уже неловко просить вас о помощи.

— Это «спасибо, да» или «спасибо, нет»? — уточнила я, вытряхивая старую заварку из чайника в специально оставленный кем-то из служанок горшочек. В Засолье горничные тоже по очереди забирали её — уносили домой, подсушивали, добавляли душистых травок и заваривали заново. Ещё и шипели на всяких там судомоек и прачек, что тем не по чину даже спитая заварка, нечего тут! Самим мало.

— «Спасибо, да», разумеется. Выпьем чаю, и я опять подсуну вам кипу накладных для проверки.

— Договорились, — согласилась я. — Чай с мелиссой?

— Нет, ничего не надо. Просто чай.

Ну… как скажете, сударь. С больной головой мелисса или мята были бы лучше, но раз наниматель хочет просто чай, будет ему просто чай. Я привычно уже разожгла горелку, набрала воды в чайник, полезла в шкаф за заваркой. Подумав мимолётно, что если бы сира Катриона видела меня сейчас, ей бы это вряд ли понравилось. Хоть она и заметно успокоилась, когда я сошлась с Людо, но всё-таки заставая меня наедине со своим консортом, она — неосознанно, скорее всего — напрягалась и хмурилась. Потому что даже наша с ним лёгкая, совершенно пустая болтовня, и та наверняка звучала для вязовской сеньоры словно бы на чужом языке: «А помните, как „Переводы с абесинского“ оказались грандиозной мистификацией?» — «Вот уж, наверное, Дорн веселился втихомолку…» Мне кажется, если бы сира Катриона застукала нас целующимися за книжными шкафами, она бы и тогда не выглядела такой потерянной. Наверное, слушая нашу болтовню, полуграмотная деревенская сеньора переживала, что я подхожу Гилберту Меллеру гораздо больше, чем она сама. Но стараться избегать её консорта, чтобы не задевать её собственнических чувств? Нет, простите, у меня здесь не так много интересных собеседников. Пусть уж как-нибудь потерпит ещё полгода.

— Я вас хотела попросить, господин Меллер, — сказала я, аккуратно отгребая бумажные завалы от края стола, чтобы пристроить там чашки (чёрная папка с золотистыми мельничными крыльями, приготовленная на завтра, уже лежала на углу стола, но у Меллера и кроме неё хватало бумаг). — Вы не могли бы деньги за уже отработанные мною полгода внести в казначейство Дома Ильфердина, чтобы погасить часть моего долга? Хоть немного поменьше процентов на него набежит.

— Да, разумеется, — довольно рассеянно ответил он и со страдальческим видом попытался, растопырив локти, размять себе затылок и шею под ним. Я даже плечами повела так, словно мне самой ломило и тянуло загривок. Мы в академии частенько делали друг другу массаж, когда часами готовились к занятиям (не говоря уже об экзаменах) и плечи с шеями уже словно каменели, обрастая драконьей чешуёй — ни нагнуть голову, ни повернуть без скрипа и хруста. Однако к Меллеру с предложениями такой помощи я решила не соваться. Всё же когда ревнивая женщина, да ещё глава семьи при этом, ловит своего консорта в расстёгнутой чуть не до пояса и спущенной с плеч рубашке, объясни-ка ей, что всего лишь пытаешься избавить его от головной боли.

— Пошлите кого-нибудь к Каспару за зельем от мигрени, — посоветовала я.

— Так заметно?

— Очень знакомо, — вздохнула я. — Не стоит терпеть, господин Меллер, поверьте моему опыту. Само не пройдёт. Ещё и погода никак не определится…

Он тоже испустил тяжкий вздох, подтолкнул ко мне поближе жестянку, на этот раз заполненную марципановыми вроде бы шариками, а сам принялся аккуратно прихлёбывать слишком горячий чай. Я взяла шарик, обвалянный в вафельных крошках, раскусила его: да, марципан.

— Вы в детстве не лепили на Солнцеворот марципановых зверушек? — спросила я, стараясь отвлечь Меллера от головной боли всякой милой, приятной ерундой.

— Нет, — он осторожно качнул головой, — я толком не умею ни рисовать, ни лепить.

— Так я же не говорю про настоящие украшения для гирлянд, — возразила я. — А такие… приятелей угостить. Кошки из трёх шариков, только ушки острые и хвост колбаской; кролики, не отлитые в формочке, а самодельные, так что лишь по длинным ушам да по хвосту помпончиком можно опознать… Нет? Серьёзно? А нас в дедовом замке накануне праздников сажали их мастерить, чтобы потом в приют отправить. Не знаю, правда, много ли сироткам перепадало, но мы, пока всё это марципановое зверьё лепили, сами объедались до тошноты.

— Ещё у Каспара красителей попросить, — рассмеялся он, — и наделать розовых кошек и жёлтых кроликов.

— Синеньких уточек, — подхватила я, — зелёных поросят. Эх, марципан из привозного миндаля очень уж дорогим получится. Заказать, что ли, мастеру Дромару формочки для сахарных фигурок и попроситься к Людо на кухню, чтобы к Солнцевороту наготовить разноцветных зверушек? Правда, вряд ли кто рискнёт взять сладости у злой страшной ведьмы.

— Отца Вернона на Солнцеворот позовём, — хохотнул Меллер, кажется, подзабывший про головную боль. — Пусть освятит. А потом засядем с ним у сира Матиаса… — Продолжать он не стал, да и так всё было понятно. Надо же и жрецу с кем-то нормально общаться, не в духе «пастух и стадо баранов».

А Меллер опять потёр затылок, но уже без мученических гримас.

— Кстати, — сказал он, — формочки можно в самом деле заказать. Поручить сире Клементине налепить зверушек из глины, пока ждёт нас с Мышкой из Озёрного, а потом отдать их гномам. И сахарными же фигурками с ними расплатиться за металл и работу.

— Она умеет лепить? — Сира Катриона, помнится, просила у неё подсвечник в виде человечка или волшебной твари, но Клементина и тогда не ответила ни да, ни нет, и до сих пор не торопится просьбу нанимательницы выполнять. Разве что лежит он где-нибудь у гончара в Старице, Солнцеворота дожидается.

— Хуже, чем рисует, но для заготовок под сахарные фигурки её работа вполне сойдёт.

Мы допили чай, я убрала чашки со стола, но прежде чем сесть за него, нашла Марту и велела ей послать кого-нибудь к мастеру Серпенту за составом от головной боли. Для меня на всякий случай тоже, потому что и работа потребует пристального внимания, и на перемену погоды я с каждым годом реагирую всё острее. Двадцать шесть уже как-никак. Старость не за горами.

Марта покивала и унеслась выполнять поручение, но почти сразу вернулась с целой стопкой глиняных мисок в руках. За нею вприпрыжку бежала Мадлена.

— Дядя, смотри! — объявила она, влетая в кабинет. — Ой, прости, я мешаю, да? Я только хотела показать — я сама это рисовала!

— Ты мне никогда не мешаешь, — серьёзно сказал он и взял одну из мисок.

Я тоже попросила разрешения посмотреть, и мне вручили следующую из стопки. Ну… очень неплохо, на мой взгляд: по тёмно-рыжему фону обыкновенной глиняной деревенской миски яично-жёлтыми брызгами разлетались гроздья каких-то цветков вроде лютиков; оливково-зелёные стебли и листья были весьма поглуше, поспокойнее — акцент явно делался на цветы. Знаток живописи из меня неважный, вкусы у меня вполне плебейские, так что мне понравилось, хотя исполнение было детским, конечно. Я сказала это Мадлене (кроме того, что рисунок детский — а каким ещё он мог быть у девятилетней девочки?), Меллер тоже её похвалил, и она дотошно напомнила ему:

— Ты сказал, что я могу матушке их подарить. Можно, да?

— Конечно. — Он вернул миску служанке и сказал: — Марта, проводишь Мадлену завтра, хорошо? Поможешь ей донести подарки.

— Тогда я их у себя пока и оставлю, — отозвалась та. — Завтра в корзинку сложу и сходим с еёшней милостью.

Она кивнула на Мадлену, а я вспомнила, как отец меня признал и как в селе после этого на меня стали поглядывать: была просто ведьмина дочка, а стала сира Вероника. Ну вот прямо из пастушек в королевы! Интересно, у девчонки за спиной так же шипят, что вот-де везёт же некоторым непонятно за какие такие заслуги? Ну, Мадлене и правда повезло — с дядей, который на самом деле всего только тёткин муж. А без него жила бы девчонка в доме женщины, которая её в открытую не шпыняет, конечно, но и любви особой не испытывает. Просто долг свой родственный исполняет вроде моего отца, будь он неладен.

— Там сира Клементина, наверное, себе целый сервиз уже понемногу приготовила в приданое, — сказала я, возвращая миску Марте.

— Ага, — мечтательно вздохнула Мадлена. — Красивый, с маками. Дюжина маленьких тарелочек, дюжина больших и ещё глубоких тоже дюжина, и супницу она заказывала Кнуту, и ещё два блюда, побольше и поменьше. И везде маки. А за это расписала ему крынки, много, и цветами, и ягодами.

Она ещё что-то хотела рассказать, но тут за нею зашла Клементина и увела её переодеваться в домашнее, а то Мадлена так и вертелась у стола в плаще с пелериной по имперской моде. Я вспомнила, как продрогла, отрабатывая с Лоренцо Трясину, и подумала, что пора заглянуть к Гуго Кулаку и поинтересоваться, как там мой полушубок. Потому что если северный ветер не утихнет, по-настоящему тёплая одежда мне вполне может понадобиться уже к Белой Дороге, которая в здешних краях наверняка недаром так зовётся.

А пока села на привычное уже место сбоку и занялась привычным уже делом. Простым, скучным, но при этом требующим напряжённого внимания. Нет, если в самом деле обзаведусь имением, напишу Меллеру и попрошу порекомендовать кого-нибудь в управители. Самой мне этакого геморроя даром не надо.

Глава одиннадцатая, в которой воздаётся око за зуб и зуб за око

Кладовки и погреба были надёжно проморожены; столовая, гостиная, лестница и холл сияли волшебными огнями, а детская — так даже разноцветными; заметно отяжелевшая сира Катриона, чтобы не поскользнуться в грязи или на первом ледке, вечерами ходила с зачарованным посохом, и освещая им дорогу, и подстраховываясь от падения… Словом, никаких дел у меня покамест не имелось. Ни мажеских, ни просто хозяйственных, потому что яблоки-ягоды уже отошли, а поручать мне совсем уж грязную работу вроде сортировки овощей сира Катриона всё-таки стеснялась, я думаю. Она ведь откровенно ждала, что я и с яблоками её вежливо пошлю. Я однако и бруснику перебирала, и из тёрна вынимала косточки, а потом вообще помогала консорту сеньоры с документами. Словом, делала то, о чём в контракте не упоминалось даже как «и прочее» (поскольку под «прочим» имелись в виду именно магические услуги). Так что сира Катриона, женщина разумная и справедливая, позволила мне в ближайшие дни отдыхать или заниматься исключительно своими делами, оставив только главную мою обязанность — после ужина развлекать дам музыкой и байками о своих приключениях.

И пока Меллера не было в крепости, я снова, как и в прошлый его отъезд, заняла его место за письменным столом. Да-да, вот этак нагло и бесцеремонно. И никто мне опять ни слова против не сказал: что сама вязовская сеньора, что её помощница на мои черновики взирали с бесконечным почтением, куда там Шаку! И четыре дня подряд я всё-таки из вежливости спрашивала сиру Катриону, есть ли у неё работа для меня; и все четыре раза она отвечала: «Нет, пока ничего». И три дня из четырёх я до самого вечера, прерываясь только на обед, сидела за расчётами и попытками максимально выгодно вписать рунные цепочки в прямоугольник четыре дюйма на десять.

На четвёртый день ближе к полудню вернулся Меллер. То есть, первой по длинному темноватому коридору проскакала, напевая, Мадлена. Прислушавшись, я опознала не особенно приличную песенку «Пляши, красотка». Э-э…, а дядюшка знает, чему его охранники учат его племянницу? То есть, возможно, Мадлена просто повторяет непонятные слова, словно ручной скворец, но девочка она умненькая, схватывает всё на лету — две-три сотни слов хоть на диалекте Бахии, хоть на официальном наречии Серебряной Лиги вполне уже может знать. Надо бы поговорить и с нанимателем, и с собратом-боевым магом.

А я, поняв, что хозяин кабинета вернулся, встала из-за его стола и сгребла в старую картонную папку свои черновики, стараясь не путать листы, помеченные разными цветными карандашами. Мадлена, кстати, и рунами интересовалась, на диво любознательное дитя. Но кажется, больше в качестве этакой тайнописи, которую не то что тётка — даже дядя с гувернанткой не прочтут. Для дневников ей, конечно, рано ещё, но это же так повышает самооценку, когда ты знаешь то, чего не знает практически никто. Если зимой совсем уж нечем станет заняться, можно будет поучить её и рунам, и настоящему «gumus»*. Вдруг когда-нибудь понадобится?

Уйти из кабинета до появления на его пороге Меллера я всё же не успела. Он посмотрел, как я, встав на цыпочки, тянусь, чтобы закинуть папку на шкаф, покачал головой и сказал:

— Самая нижняя полка, сира Вероника. Я туда складываю всё, что вряд ли понадобится до конца года, а то и дольше, так что просто положите свою папку поверх моих, и пусть там лежит. Только подпишите, что ли, а то замучаетесь искать, если она завалится за остальные.

Я поблагодарила и воспользовалась его любезным предложением. А пока я возилась, подписывая пожелтевшую картонку и даже разрисовывая её цветными карандашами для пущей лёгкости опознания, в кабинет вошёл сир Генрих. Да не один, а вместе с Отто, так что в комнате, почти напополам разгороженной ширмой, сразу стало тесно. Хорошо, хоть сир Генрих сел сбоку стола, где обычно пристраивалась я, а то бы мне и от шкафа было не отойти. И разумеется, он извинился, что сидит, когда стою я: «Сломанная нога разнылась, уж простите великодушно, сира Вероника».

Я понимающе покивала, а вот при виде Отто не удержалась и невоспитанно присвистнула, потому что кабы не Бран или Фелиция, был бы он слегка одноглазым. Скорее всего, именно их трудами здоровенный «фонарь» играл переливами жёлтого и фиолетового, а не наливался багровым отёком.

— Орк или разбойник? — сочувственно спросила я, но Отто только мотнул головой, словно жеребец, отгоняющий овода. Я подивилась тому, что какой-то самоубийца полез с кулаками на боевого мага, и с озадаченным смешком спросила: — Твоя месть была страшна, надеюсь?

Отто попытался придать себе вид гордый и самодовольный, но сорвался на сконфуженное хмыканье.

— Почти выбитый зуб, — сказал он. — Правда, Бран его приживил обратно. Вероника, ты не могла бы съездить со мной в Верхний распадок?

Вид у него при этом был и смущённый, и… не знаю, как сказать. Почему-то явно чувствовал себя Отто не в своей тарелке, даже поглядывал как-то виновато и при этом с заметной долей раздражения. Что там такое стряслось в этом Верхнем распадке и почему он откровенно не хочет, но вынужден просить меня о помощи?

— Если господин Меллер отпустит.

Я посмотрела на нанимателя, и тот проворчал:

— Господин Меллер сам туда съездит вместе с мастером Балгубом.

— А что там вообще такое?

— Хутор, — сказал сир Генрих. — Верхний — это распадок почти на самом северо-востоке… орки туда не суются, слишком долго обходить длинный отрог, однако лет двадцать назад банда изгнанников из Вечного леса сожгла тамошнее поселение. Людей убили, скотину перерезали, тела побросали в колодец… Но остались поля и огороды, не пропадать же было уже обихоженным участкам. Дальняя родня владельца хутора построилась заново примерно в половине лиги от пожарища. Его никто не трогал, там всё бурьяном заросло выше закопчённых труб — болтали о проклятии, но отец Вернон сказал, что всё чисто. Я не вижу причин ему не верить, однако Отто считает, будто вы можете почувствовать что-то, чего жрец не заметил.

— Ну… — озадаченно отозвалась я. — Какое же может быть проклятие после налёта эльфийской банды? Эльфы к тёмной магии не способны совершенно. Не из благости своей, разумеется, а потому что слишком ярко выраженная склонность к магии Листа и Стихий не оставляет места для Тьмы. Но хорошо, я съезжу, если Отто так будет спокойнее. Скажите, когда отправимся, чтобы я была готова к назначенному времени.

— Да вот завтра же с утра. — Сир Генрих кивнул на Отто и прибавил: — Надо разобраться с этим делом побыстрее, чтобы начать строительство.

— Строительство?

— Да, — Отто глянул на меня искоса. — Господин барон, оказывается, подавал прошение королю о пожаловании мне титула, и его величество прошение это подписал.

— Ещё бы он не подписал, — пробурчал сир Генрих, пытаясь растереть ногу ниже колена. Для этого ему пришлось просунуть пальцы под голенище высокого сапога, но кажется, до по-настоящему больного места он толком не доставал, а распустить шнуровку то ли не догадывался, то ли не рисковал, боясь сразить присутствующих дивным ароматом. — Земля наша, люди наши — его только чернила.

— Так что ты теперь владетель Верхнего распадка? — сообразила я. — Поздравляю! Нет, правда, Отто, очень рада за тебя.

— Так рада, что теперь точно мне откажешь? — с натянутым смешком спросил он. Впрочем, мне почудилась надежда на этот мой отказ, хоть и щедро приправленная ущемлённым самолюбием.

— А теперь-то я тебе зачем? — удивилась я. — С моими долгами, которые ты в случае чего унаследуешь? Ты соглашался на явно унизительный для тебя статус консорта (Меллер кривенько улыбнулся — кажется, своим званием сира-консорта он тоже вовсе не гордился) только ради возможности свободно, законно носить серебро. Теперь у тебя такой необходимости нет, потому что сир Отто из Верхнего распадка может носить хоть бриллианты. А раз обстоятельства поменялись, то и само соглашение должно быть как минимум пересмотрено, как максимум — расторгнуто.

Сир Генрих недоверчиво хмыкнул.

— Крис как-то спросил Ренату, — проговорил он, оставив сапог в покое и бездумно поигрывая стеклянным шаром, взятым с меллеровского стола, — точно ли она женщина. Не помню подробностей, но по словам Криса, та выдала речь, больше подходящую старому холостяку. А теперь вы, сира Вероника, высказываетесь как судейский чиновник: обстоятельства, соглашения… Чародейкам настолько противен брак? С кем угодно?

— Будь мы в Империи, я бы, пожалуй, согласилась на брак с Отто при любом его сословии, — я даже почти не соврала. В конце-то концов, доверяю я ему или нет, но Отто — неглупый и вполне привлекательный молодой мужчина, да ещё собрат-боевик. Мы бы неплохо могли поладить пусть не как супруги, а как коллеги и соратники, скажем: всё же общих тем у нас заметно побольше, чем у получившего блестящее образование мужчины из третьего сословия и полуграмотной деревенской сеньоры. — Но ни в вашем королевстве, ни в Приболотье нет понятия эмансипации, а мне совершенно не хочется просить у мужа разрешения на то, чтобы заниматься своими собственными делами и ездить по этим делам дальше ярмарки.

— И через него вести свои собственные дела с гномами, — прибавил Меллер, безнадёжно посмотрев на шар в руках сира Генриха: кажется, он ждал, что старший баронский сын точно так же, как его брат, просто сунет полезную вещицу в карман. Ну да, для Меллеров эти стекляшки — ерунда в плане расходов, а мне платят независимо от того, работаю я на сиру Катриону с консортом или валяюсь с книгой на кровати. И всё равно такие вроде бы мелочи должны не шутя раздражать человека, привыкшего, что его имущество — это его имущество и распоряжаться им может только сам владелец. — Отто… сир Отто, — поправился он, и тот кивнул, признавая эту поправку (ого, у кого-то, кажется, головушка слегка закружилась от внезапного взлёта по сословной лестнице), — насколько хорошо вы владеете Старшей речью? Мастер Балгуб вообще не знает ни нашего диалекта, ни какого-либо другого.

— Да… объяснюсь как-нибудь, я думаю, — не очень уверенно ответил Отто. — С дриадами же могу говорить, а гномы Дома Морр именно ради них Старшую речь и учат.

Меллер кивнул и посмотрел на часы на стене — новинку без гирек и цепей, такие простые и строгие с виду, что даже подумать было боязно об их цене.

— Ещё с четверть часа до обеда у нас есть, — сказал он. — Могу показать смету, чтобы вы примерно представляли себе, о каких суммах пойдёт речь.

* серебро (турецкий); в данном случае официальное наречие Лиги Серебряных городов

Отто и сир Генрих из-за стола сразу же проследовали в меллеровский кабинет, а время от обеда до ужина по-прежнему принадлежало мне безраздельно. В кабинете для меня с моими расчётами точно не было места, а в моей комнате в егерской казарме для такой работы не имелось никаких условий, так что я направилась к Людо.

Чтобы застать его в ещё более печальном, чем у Отто, состоянии.

— Уж не меня ли вы делили? — спросила я, разглядывая заметно припухшую слева челюсть Людо и побледневшие, но несомненные синяки на лице — значит, вот кто Отто глаз подбил. А я-то думала, что за самоубийца нашёлся.

Людо осторожно, самыми кончинами пальцев, коснулся щеки и невнятно ответил:

— Говорили о тебе — это да. Но чтобы прямо делили… Тебя-то?

Разговаривать ему было очень больно, знаю по себе. Точнее, я как-то до сих пор обходилась без выбитых зубов, но вот принудительное сращивание ран и переломов было мне неплохо знакомо.

— И кто кого? — всё-таки полюбопытствовала бессердечная я.

Людо натянуто улыбнулся, и кажется, улыбка вышла кривой не только из-за опухшей челюсти:

— Да обоим досталось, — признал он. — Меня драться учил отец, потом его друзья из городской стражи, да и дядя не дурак кулаками помахать. А Отто как-никак с егерями постоянно общается, не мог же он вообще ничему не научиться. — Людо обнял меня, ткнувшись носом мне в волосы, и я не стала его отталкивать, хотя эта их драка мне совсем не нравилась. — Значит, ты его уже видела, да?

— Вот только что говорили.

— Он сказал тебе, что его величество подписал прошение барона Волчьей Пущи о пожаловании дворянского титула придворному боевому магу?

— Да.

— И что с его предложением руки, башни и наследника?

— Ничего. Предложение делалось неофициально, а сплетни есть сплетни: мало ли кто что болтает.

— То есть, — уточнил Людо, — то ли он передумал, то ли ты ему отказала, а то ли вообще всё это была дурацкая шутка, но никакого бракосочетания в любом случае не предвидится?

— Именно так.

Он, не скрываясь, выдохнул и обнял меня крепче, не заботясь о том, что мой пыльный плащ испачкает его кухонную куртку. Мы ещё немного постояли в холле, обнявшись. Потом Людо осторожно потёрся здоровой щекой об мои волосы и пробормотал:

— Толку от меня сегодня, извини, будет мало.

— От меня ещё меньше, — заверила я. — И сегодня, и ещё два-три дня.

— А… понятно. — Может, он и пытался скрыть облегчение в голосе, но я его, облегчение это, расслышала совершенно ясно.

— Ты меня не накормишь? — спросила я. Людо удивлённо заломил бровь, и я пояснила: — Да нет, я вовсе не теряла аппетит от тяжких переживаний. Просто Тильда умудрилась в один день сварить гороховый суп и пожарить карпа. А я не люблю ни то, ни другое. Вообще рыбу речную терпеть не могу. В общем, я погрызла печенье под чаёк — это и был весь мой обед.

— Бедная моя, — Людо даже рискнул поцеловать меня. Невинно, в самый краешек скулы (всерьёз, наверное, было бы слишком больно). — Конечно, пойдём. Мне, наверное, придётся неделю сплошь протёртым и рубленым обходиться, так что Ян приготовил биточки. Ты не против бараньих биточков?

В столовой на зачарованных колбах вместо абажуров появились хрустальные плафоны с подвесками, игравшими радужными переливами. Стало заметно светлее, но магии там оставалось совсем чуток. Видимо, Рената наверху больше не появлялась, а Текле не хватало то ли сил, то ли времени, чтобы заняться светильниками. Я, садясь за стол, предложила Каспару подновить зачарование, и разумеется, он согласился.

Да, я угодила из-за одного стола за другой, потому что обедали у Серпента на этот раз довольно поздно, зато в кои-то веки почти все разом, только Текла не вышла к столу. Подозреваю, что из-за меня: это Веху деваться было некуда, сидел, бедняга, и страдал, пытаясь совладать с жуткими приспособлениями из мельхиора и фаянса. А матери признанного серпентовского бастарда, кажется, позволялось не побольше ли, чем законной супруге. Во всяком случае ей не приходилось, как когда-то госпоже Серпент, изо всех сил соответствовать статусу своего мужа — мастера алхимии.

А Каспар выглядел гораздо живее, чем в прошлый раз, даже взял довольно рискованный для него гарнир к биточкам — картофель, приготовленный слишком, на мой взгляд, мудрёным и хлопотным способом. Ян отварил его и размял с маслом и молоком в однородную массу. Вкусно, конечно, и если с зубами беда, то такое блюдо просто находка, но я подумала, что с больным желудком и молоко, и масло могут доставить целый ворох проблем. Однако Каспар ел с аппетитом и только сочувственно поглядывал на Людо, нарезавшего рубленое мясо такими тонкими ломтиками, чтобы глотать практически не жуя. Наверное, это было странно и непривычно для обоих — поменяться ролями.

— Спасибо, что были с детьми во время визита господина Стреги, сира Вероника, — сказал Каспар, подливая мне вина. — Никогда мне не нравился этот тип, но в последний раз он что-то потерял всякое представление о приличиях. Я послал ему письмо с просьбой не беспокоить меня больше и с заверениями, что я вполне переживу потерю одного покупателя. И с предупреждениями, что если он попытается использовать посредника для покупки моих напитков или печенья Людо, посредники эти тоже попадут в мой чёрный список.

Я наклонила голову, показывая, что оценила и в целом одобряю. Подумала, правда, что посредники Лоренцо вряд ли могли бы позволить себе покупки и у самого Серпента, и у мужа его беглой дочери, так что немного же они потеряют от запрета. Впрочем… чем славно змеиное семейство, наверное, знала уже вся Волчья Пуща. Да ещё и отчаянные типы, ловившие для Каспара живых гадюк, могли порассказать страшных сказочек про старого колдуна, который варит жуткие зелья и ужасные яды. Много ли Лоренцо найдёт желающих вызвать недовольство мастера алхимии? Даже если в этих краях и знают про гильдейские клятвы, кто поверит, будто Гильдия алхимиков станет разбираться со смертью какого-то безвестного жителя какого-то медвежьего угла?

Мы, правда, неприятной темы больше за столом не касались, а поговорили о всяких пустяках. С Каспаром, в основном, потому что Людо разговаривать было больно, а мальчишки помалкивали, не смея влезать во взрослые разговоры. Один раз только Ян пробурчал, глядя, как я подбираю вилкой остатки картофеля: «Мастер, вы бы велели её милости ещё биточков взять, а то она уж до того бледная…»

Людо только с невесёлой усмешкой покачал головой на это «велели», но Каспар, не спрашивая моего согласия, подцепил с блюда лопаточкой ещё два румяных мясных шарика в мраморных разводах соуса и положил их в мою тарелку.

— В самом деле, сира Вероника, — сказал он, — что-то вы неважно выглядите. Вам обезболивающее средство не требуется? Или кроветворное?

— Сегодня нет. — Против добавки я ничего не имела, хоть и начала обед с тарелки овощного супа. Ну да, никогда не строила из себя утончённую девицу, питающуюся розовыми лепестками. Тем более что наёмникам редко удаётся вкусно поесть, надо пользоваться моментом. — Но завтра мне ехать в какой-то Верхний распадок, и наверное, лучше принять меры к тому, чтобы меня не растрясло со всеми вытекающими, — я немного нервно усмехнулась, покосившись на мальчишек, — последствиями.

— Напомните мне об этом, когда закончите со светильниками.

— Да, конечно.

Так что после своего второго обеда я, чувствуя себя раздувшимся от чужой крови комаром, добросовестно прошлась по всему второму этажу, даже в детской и в серпентовской спальне побывала. И предложила Каспару зачаровать ещё одну колбу для ванной, а то она освещалась гномьей лампой, выветривать же запах горного масла из помещения, не имеющего окон… Каспар согласился, мы спустились в лабораторию, и я наскоро черканула мелом простенькую управляющую схему на дальнем конце длинного рабочего стола. Мраморного — эх, как же жаль, что никогда я не смогу позволить себе настоящий зачаровательский стол, даже не мраморный, а заметно попроще! Каспар залил спиртом три колбы разного размера — с запасом. И ещё одну попросил меня зачаровать с той самой бурой жижей, что светилась, переливаясь от тёмного золота к глубокому пурпуру. Для мелкой взятки кому-то, видимо.

Словом, я порядком выложилась и была за это накормлена своими любимыми эклерами с заварным кремом. А ещё за окном окончательно стемнело — пора было возвращаться в Вязы. На ужин, да.

Ясное дело, за ужином я едва поковыряла символическую порцию жареного картофеля и, главным образом, прихлёбывала чай. Аларика посматривала на меня с тревогой, похоже, решив, что я и впрямь лишилась аппетита. Ни сира Генриха (он мне попался навстречу, когда я возвращалась), ни Отто (а вот про него не знаю — наверное, в казарму подался) за столом не было, и я сказала, не выдержав этих вопрошающих взоров:

— Сира Аларика, все эти разговоры о нашей возможной свадьбе с Отто — из того же разряда, что мои подушки и фуфайки в приданое. — Я коротко глянула на Меллера, но тот в мыслях не имел меня разоблачать, и я продолжила защищать доброе имя Отто. Ну, и своё заодно. А то ведь как пойдут шепотки, что-то ли он обещал жениться, но обманул, то ли сватался, да ему отказали — обоим помоев на головы хватит. — Трактирщик в Волчьей Пуще сказал, что меня вроде как отдают то ли за вашего деверя, то ли ещё за какого-то молодого человека, — пояснила я, — а мне хватило ума пошутить про мага в консортах и про башню на двоих.

— Да? — вид у неё стал почти разочарованным. — А мы уж было поверили… Даже сир Генрих своей жене что-то такое вроде бы говорил.

— А он-то тут при чём?

— Как это при чём? — удивилась сира Катриона. — Это его земля и его люди, его касается всё, что творится в баронстве. Даже брак его мага.

— Вот поэтому, — буркнула я, отставляя недопитую чашку, — я и не хочу задерживаться в Волчьей Пуще сверх необходимого. Меня гораздо больше устроил бы сюзерен, которому совершенно наплевать, кто и как живёт на его земле, пока его вассалы исправно платят ему десятину.

Глава двенадцатая, в которой героиня отправляется на почти романтическую прогулку

Не помню, имелся ли в Волчьей Пуще Нижний распадок, а вот Верхний располагался почти на самом северо-востоке баронства. Так что для поездки Меллер распорядился заложить шарабан, в котором мы и разместились со всем возможным комфортом. С нами ещё и Мадлена поехала, и не просто поехала, а училась править парой мулов — под дядюшкиным руководством, ясное дело.

— Если верить карте, — сказала я, задумчиво поглядывая на скальные гряды в отдалении, — здесь до Гремучей от силы полторы лиги.

— По прямой, — возразил Отто, сидевший напротив меня — на среднем сиденье, на котором можно было повернуться лицом в любую сторону. — Зато вон тот отрог справа от тебя тянется наискосок на верных три. Делать крюк в шесть лиг ради добычи с небольшого хутора? А по пути нарваться на заставу? Нет, орки редко сюда суются.

— А разбойники просто не забираются так далеко?

Он кивнул:

— Им тем более смысла нет — с трёх сторон скалы, а в самом распадке не спрячешься. Здесь вообще довольно спокойное место.

— А владелец хутора контрабандой не балуется? — хмыкнула я, глядя на гладких пёстрых коров, бродивших по уже прихваченной заморозками траве и что-то съедобное всё ещё находивших.

— Это с чего такие мысли? — подозрительно спросил сир Генрих. Он поехал не верхом, а в том же шарабане, что и вся наша компания. (Верхом ехали только Беркут с Каракалом, а егерей сир Генрих оставил Эммету). Сел он рядом со мной на заднее сиденье, и от него очень знакомо пахло серпентовской мазью на гадючьем яде. Видимо, Людо пришлось лечить своего покровителя, а не только мыть и кормить.

— Для орков шесть лиг — не крюк, когда есть неплохая добыча, — я указала на коров. — Масло, сыр, творог — детей кормить надо, а где в горах такое возьмёшь? Раз хутор не грабят, значит, хозяин откупается. Или приторговывает с орками по мелочи, так что трогать его нет резона.

— Гоблины таскают ему куски серебряной руды, — не слишком охотно признал сир Генрих.

— Я так и поняла, что у вас есть какие-то выходы на орков, пусть сложные и ненадёжные. — Он вопросительно посмотрел на меня, и я напомнила: — Вы как-то сказали, что если вам понадобится некромант, вы его найдёте.

— Только матушке Саманте меня не выдавайте, — усмехнулся он.

Дорога упорно лезла в пологую горку, закладывая петли в объезд одиноких скал. Борозды уже пустых полей пересекали склон поперёк, тут и там полосами росли яблони и вишни. Яблони уже практически облетели, но вишни упрямо зеленели тёмной жёсткой листвой, и я подумала, что надо было ещё месяца два назад набрать себе на зиму вишнёвых, смородиновых, земляничных листочков, подсушить их и заваривать вместо чая. Ну, или вместе с чаем, если я не выдержу и разорюсь-таки на чай, хотя бы кипрейный. Купить через Дромара переносную горелку и маленький, в полторы-две пинты, чайничек, заказать столяру небольшой столик с ящиками… Впрочем, горелка и чайник мне не помешают даже несмотря на то, что с листьями для заварки я безнадёжно опоздала. А стол надо заказать настоящий письменный, пусть остаётся после моего отъезда — кому-нибудь да пригодится.

Балгуб, сидевший рядом с Отто, меж тем поинтересовался, о чём мы говорили. Я коротко пересказала ему наш разговор, он чему-то усмехнулся и ответил в том смысле, что его семья готова платить за сыр и масло настоящими монетами, а не рудой, в которой серебра не наберётся и половины — за неё же сущие гроши дают, верно? Кому вообще крестьяне её сбывают?

Я перевела вопрос сиру Генриху, тот ответил, что серебро это Вильям, хозяин хутора, продаёт кузнецу.

— А тот, очевидно, и половины серебра, что есть в руде, выплавить не может, — кивнул гном. Кажется, возможность добывать серебряную руду открытым способом (вряд ли гоблины строят шахты) не особенно его заинтересовала. Помнится, то ли Эммет, то ли сира Катриона говорили, что прежде, до постройки стены вдоль Гремучей, орки вроде бы меняли часть добычи у гномов на оружие. Могли и серебряную руду заодно менять. Не зря же Балгуб так уверено предположил, что серебра в ней меньше половины, а остальное… что там находят вместе с серебром? Свинец вроде бы? Металл тоже очень нужный, ясное дело, но гораздо менее ценный. И гномам состав этой руды явно известен.

Я спросила Балгуба об этом, и он небрежно подтвердил, что да, одно время орки расплачивались за оружие низкопробным серебром, но потом торговля практически сошла на нет. Отто пересказал сиру Генриху наш с гномом разговор, и наследник баронства, неплохо знающий причины прекращения этой торговли, только усмехнулся. Упрекать гнома в том, что его Дом покупал у орков награбленное, он однако не стал. А то я уже прикидывала, как бы это перевести повежливее.

Дорога шла и шла в гору, смотрели мы снизу вверх, и потому макушки золотившихся на солнце соломенных крыш увидели только после очередного поворота. Вильям, очевидно, был мужиком неглупым и практичным, у него весь длинный пологий склон, кроме плодовых деревьев, пересекался ещё и шпалерами, к которым были подвязаны ягодные кусты — посаженные, очевидно, не только ради ягод, но и для удержания влаги. Смородина, малина, ежевика, крыжовник росли ближе к хутору, перекрывая обзор, а с открытой стороны распадка колючей стеной вставала живая изгородь из шиповника и тёрна. Попасть в долину таким образом можно было только через ворота — вполне, впрочем, условные. Разве что овцам и коровам помешавшие бы разбрестись за пределы здешних владений, но даже козы бы при желании через них перебрались (впрочем, этих пронырливых мерзавок не всякий забор удержит). Похоже, хуторские и впрямь не слишком боялись новых нападений.

И вряд ли их обрадует, что из-под руки барона, едва ли часто их навещавшего, они теперь подпадут под руку его боевого мага, затеявшего строиться в само́м распадке. Никто, ясное дело, и слова против сказать не посмеет — но и только. С цветами и музыкой Отто точно встречать не будут.

— Вам нравится, сира Вероника?

— Чудесное место, — охотно подтвердила я, оглядывая ухоженную долинку. — Я смотрю, этот Вильям умудряется даже коров держать, не то что коз и овец. Не жалко вам отдавать такое владение?

— У здешних хуторских неважная репутация, — усмехнулся сир Генрих. — Хуже, чем у вязовских, которые с дриадами путаются. Живут в про́клятом месте и не только не мрут или хотя бы разоряются, а ещё и вполне себе неплохо живут. В самый раз для колдуна.

Отто слегка натянуто улыбнулся, а я опять перевела Балгубу наш обмен репликами. Жаль, сир Генрих на Старшей речи объясняется с трудом — всем остальным, включая даже Мадлену, проще было бы разговаривать именно на Старшем наречии, чем без конца переводить слова сира Генриха Балгубу и наоборот.

Ехали мы очень неторопливо — дорога, на наше счастье, сухая и ровная, лезла и лезла в горку, а Меллер откровенно берёг и мулов, и шарабан. Никто, впрочем, не возражал. Я думаю, не так часто что наследнику баронства, что его магу, что консорту-бакалейщику удавалось неспешно прокатиться по хорошей погоде. Гном разве что щурился даже на осеннем солнце, но недовольным и он не выглядел. Правда, солнце светило скупо и почти не грело; там, куда не попадали его экономные лучи, вода в придорожных канавах даже к полудню так и поблёскивала тончайшими ледяными пластинками, но в закрытой долине ветер почти не чувствовался, а одеты все были достаточно тепло — только знай катайся.

Заметили нас, разумеется, весьма заранее, и кажется, все обитатели хутора высыпали нам навстречу, аж за ворота. Меллер спрыгнул с высокого сиденья и подхватил под мышки Мадлену. А меня совершенно неожиданно почти тем же манером извлёк из шарабана Балгуб: то ли на Меллера посмотрел, то ли подобного требовал гномий этикет. У меня осталось чувство, будто меня деликатно ухватили кузнечными клещами, чтобы убрать с наковальни, но я потёрла локтями помятые рёбра и поблагодарила.

— Доброго денька, — сказал меж тем, кланяясь, весьма упитанный с виду, хотя вовсе не рыхлый дядька с хитренькими глазками. — Ваша милость, ваши милости, окажите честь, отобедайте у нас.

Посматривал он всё больше на Меллера с Балгубом, а не на сеньоров, особенно нового, и я подумала, что от такого хутора с таким хозяином я бы тоже не отказалась. Я, между прочим, гораздо полезнее Отто! Может, вспомнить о том, что я женщина как-никак, а им полагается быть противоречивыми, непоследовательными и вообще временами легкомысленными? И сказать сиру Генриху и сиру Отто, что я передумала и пойду, пожалуй, замуж? Да, замуж, а не главой семьи? Интересно, что бы сир Генрих на это ответил? Приказал бы Отто хватать меня за шкирку и тащить в храм, но никаких разрешений на раздельное проживание ни в коем случае не подписывать?

После неумеренно плотного обеда сударь Вильям вызвался было нас проводить, но мы отказались: заблудиться в распадке было негде, разве что горожанка вроде Клементины или матери Клары умудрилась бы. А идти решили пешком, чтобы дать мулам и лошадям отдохнуть.

— Вот здесь был старый хутор, — сказал Отто, указывая на обугленные руины, едва виднеющиеся сквозь заросли побуревшей крапивы.

— Никакой магии не чувствую, — проговорила я, когда мы подошли поближе. — Ни тёмной, ни светлой, ни Смерти, ни Листа. Просто заросло всё.

Мы всё-таки обошли островок, заросший сорной травой, чтобы убедиться: никаких проклятий и никаких чар вообще. Люди давно похоронены, скотину давно подъели падальщики, а остатки частокола и строений держатся уже, кажется, только на плетях засохших вьюнков и плюща.

— Выжечь всё в самом деле, когда снег выпадет, — сказала я, отходя к маленькому кладбищу. — Можно было бы просто разобрать, но хуторские всё равно будут думать, что место проклято. Спалим на пару, а потом отца Вернона позовём, а? Пусть освятит для пущего спокойствия.

Отто, что-то такое про себя прикинув, кивнул.

— Горного масла надо бочонок купить, — сказал он. — А то выложимся оба до мигрени.

Оградка местного кладбища (видимо, слишком далеко было возить мёртвых в Волчью Пущу, чтобы хоронить при храме) только скотине не позволяла топтаться по могилам. Отто просунул руку в прорезь условной калиточки, скинул крючок, и мы вошли друг за другом. Всех погибших в тот день похоронили вместе, выбив в каменной плите имена скорбным столбиком. Я посмотрела в конец столбца: «Ивар — шесть лет, Лена — три года, Кай — четыре месяца». Да… И почему это дикие, грязные, грубые орки не любят мудрых и утончённых эльфов? Прочитай я этот список Шаку, его бы трясло от бешенства, тупого орка. А ведь сколько среди людей идиотов, причитающих про угасающую великую эльфийскую культуру! Почитали бы сперва про друидские ритуалы и представили бы себя заживо похороненными под корнями какого-нибудь священного древа. Ну, зато это эльфы, прекрасные, величавые, исполненные вековой мудрости и вековой же печали.

Я мотнула головой. Так. Что-то меня заносит. В Академии (в смысле, в городке) и в собственно академии (в смысле, в учебном заведении) хватало и полукровок эльфийских, и квартеронов, и так далее. Были среди них и заносчивые сволочи, были и вполне приятные создания. Как всегда, в общем. Как говаривал один мой приятель, количество говна в разумном существе не зависит ни от расы, ни от пола, ни от возраста, не говоря уж о профессии и уровне образования.

И всё-таки эльфов я не люблю. По мне, уж лучше орки. Правда, здешние жители вряд ли со мною согласятся.

Мы постояли немного у могильной плиты и двинулись дальше. С севера распадок замыкали скалы, поднимающиеся такой же лесенкой, как за Огровым Пальцем, только весьма поскромнее: ступени — пониже, терраски — поуже, вместо бронзовых сосняков — заросли облетающих ясеней, да ручей, намывший внизу крошечное озерцо, не рушился водопадом, сверкая радужными брызгами на солнце, а сбегал, бурля мелкими порогами. Брызг, впрочем, тоже хватало. Но радуга над водой не висела, как над тем озерцом, которое мне сватала сира Катриона. А жаль. Очень было бы красиво.

— Вот здесь, у озерца, — сказал Отто, обращаясь к Балгубу, — рядом с водой, как думаете, мастер?

Тот повертел головой, что-то прикидывая. По лицу его невозможно было понять, нравится ему выбранное новым владетелем место для строительства или он сейчас начнёт перечислять дюжину-другую причин, почему оно никуда не годится с гномьей точки зрения.

А я запрокинула голову, разглядывая первую из террасок, располосовавших склон.

— Надо с крыши дома или башни перекинуть мосток на скальную ступеньку и построить там, наверху, беседку, — предложила я шутливо. — Чтобы летом читать на свежем воздухе и любоваться окрестностями.

Отто рассмеялся, но подхватил:

— Ясени вырубить, разбить цветник. Склон как раз южный, солнца много…

Балгуб опять переспросил, о чём речь, на этот раз переводить взялся Меллер, Отто влез с комментариями и уточнениями, подключились и Беркут с Каракалом, и они впятером заспорили о том, что следует строить — именно башню (маг как-никак) или всё-таки добротный, удобный, тёплый дом со всеми полагающимися службами. А смотровую площадку можно в самом деле устроить на террасе. Только не на первой, а наверху, вон там. Лестницу для одного человека, поднимающегося-спускающегося налегке, построить несложно, как и что-то вроде беседки. Я не успевала переводить всех пятерых сиру Генриху, и он махнул рукой:

— Да Девятеро с ними, всё равно Отто с этим гномом ещё сто раз встретятся и дюжину-другую черновиков пересмотрят. С вами-то что мне делать, сира Вероника? Отто вам ненадёжен, у Брана магия не та, Людо соломенный вдовец… Не угодишь на вас.

Я рассерженно дёрнула плечом. Надо же ему было завести этот разговор в такой день, когда мне и без того хочется убить кого-нибудь!

— Не надо мне угождать, сир Генрих, — сказала я как могла спокойно. — Мне вы не сюзерен, никаких обязательств в отношении ведьмы-наёмницы у вас нет и быть не может. Просто дайте мне спокойно дослужить этот год по контракту, и в начале будущего лета мы с вами расстанемся добрыми знакомыми.

— Да как же я могу оставить вас в покое, — возразил он, — когда даже гном грозится похитить вас и запереть, чтобы вы не бродяжничали, а настоящим полезным делом занялись?

Я только фыркнула негодующе и отвернулась к спорщикам. Мадлена, кстати, слушала их с недетским интересом, разве что стесняясь посторонних, обхватила дядюшку за… э-э… талию и привалилась к нему головой и плечом, а он притянул её к себе, согревая и защищая. Ох, завидовать дурно, конечно, но как же я девчонке завидовала. Со мной только дед так возился (с материнской стороны, ясное дело), но он дома бывал редко и почти никогда — подолгу, а умер он, когда мне и семи не было. Я и помню-то его смутно: огромный, жаркий, заросший словно гном бородищей до самых глаз, пахнущий травами и дымком коптильни… Надеюсь, Мадлене повезёт больше, и Меллер проживёт жизнь долгую и благополучную.

— А в мужья вам нужен именно маг? — настаивал сир Генрих.

— Нет, — неохотно отозвалась я. — Вернее, если маг, то стихийник или малефик. Либо это должен быть мужчина вообще без малейшего магического дара.

— Но ведь таких большинство, — удивился он.

— Да ничего подобного, — возразила я. — Слабенький дар есть у девятерых из десятка. Почти в каждом его можно пробудить и развить регулярными занятиями. Это, разумеется, утомительно, скучно, отнимает очень много времени, а в результате таких занятий человек оказывается способен разве что погасшие угли разжечь или засветить небольшой Ведьмин огонёк. Результат явно не стоит затраченных усилий. Ну то есть, умение отрешиться от текущих дел и помедитировать никому вреда не принесёт. Так же, как умение рисовать или играть на лютне. Но обычно людям и без того есть чем заняться. — Сир Генрих, невесело усмехаясь, кивнул. — А вот те десятые из десяти — это уж кому как повезёт. У кого-то магия рвётся наружу сама, без всяких побудок. У кого-то её нет вообще, как нет у некоторых музыкального слуха, хоть ты замучай беднягу уроками вокала и игры на чём угодно.

— Бран сказал Людо про зачарованную вами застёжку что-то вроде «передай ей мои завистливые восторги». Что-то там про безукоризненное изящество плетений. Он тоже умеет такое видеть?

— Да в сущности, все сколько-то обученные маги умеют, — сказала я, скользнув взглядом по компании спорщиков: Беркута и Отто я могла бы опознать как своих собратьев хоть с завязанными глазами, а у Меллера и Каракала вполне могли родиться дети хоть с такими же спящими, едва тлеющими угольками дара, хоть настоящие маги; только гном был напрочь магии лишён. — Кто в большей степени, кто в меньшей. Из Зелёного Дола потому ведь и ушли все, у кого были хоть крохи пробудившейся магии: экзорцисты таких чуют на раз, не спрячешься. Ну… кто успел уйти, как Фелиция, — мрачно прибавила я. В своё время дикость «Овечьего графства» меня просто потрясла. Ладно, жить под боком Империи и добровольно лишить себя существенной поддержки, если северному соседу захочется захапать ещё кусок земли — это ещё куда ни шло. Империя, сколько я знала, не спешила насаждать свои порядки на завоёванных территориях, а давала своим новым подданным привыкнуть к смене законов и веры в течение нескольких поколений, да и местных владетелей отнюдь не казнила, а оставляла этакими почётными пленниками-заложниками. Графиня с жреческой верхушкой могла решить, что поражение в возможной войне не будет таким уж сокрушительным. Но по собственному почину остаться без целителей — это как? Мало было им холеры и чёрной лихорадки, чумы теперь ждут?

Сир Генрих меж тем рассеянно кивнул на мои слова, а сам взялся разглядывать меня с откровенным мужским интересом. Так и хотелось ему напомнить, что фаворит у него уже имеется. Но он сказал:

— Михель из Старицы, кузен сира Эммета, говорил, что женился бы на вас без всякого владения.

— Он просто не знает, сколько именно я должна, — буркнула я, припомнив сопровождавшего меня по Старице барашка вроде вязовского маршала, пялившегося на меня с опасливым восторгом. — Сир Генрих, вы всех местных девиц лично замуж пристраиваете?

— За последние десять лет, благодарение Девяти, без отца, деда, братьев и дядей с обеих сторон осталась одна сира Катриона, — возразил он. — Но она сразу попросила у нас с отцом маршала и отправила его святости письмо с просьбой разрешить ей заключить брак до истечения срока траура. Так что нет, сира Вероника, выдавать замуж девиц, оставшихся без опеки родственников мужского пола, мне приходится редко. Но если придётся — найду и мужа, и кое-какое приданое.

Я испустила тяжкий, безнадёжный вздох и подчёркнуто спокойно и терпеливо произнесла, делая паузы между словами для пущей выразительности:

— Сир Генрих, мне. Нужно. Выплатить. Такой долг. Что любой ваш вассал сбежит в ужасе, едва узнает сумму. Если я выйду замуж и останусь здесь, мне с этим долгом не расплатиться вообще никогда, понимаете? Здесь мне платят подушками и серёжками — милой и приятной ерундой. То есть очень полезными вещами, но мне-то нужны деньги, и немалые. В Волчьей Пуще мне их не заработать.

Он выразительно заломил бровь и демонстративно перевёл взгляд на Меллера. Тот вопросительно посмотрел в ответ, но я помотала головой: ещё не хватало впутать в наш спор эту сирену бесхвостую!

Отто тем временем посмотрел на солнце, уже перевалившее через свою высшую точку (а по осеннему времени дуга была довольно пологой), и сказал:

— Наверное, пора возвращаться. Я ещё обещал хуторским проморозить погреб хорошенько.

И посмотрел на меня. Ну да, обещал он, а выполнять его обещание сир Генрих попросит меня, к гадалке не ходи: я же куда лучше умею это делать, вон хоть баронского управителя спросите.

И у меня опять на языке засвербело: «Ладно, я передумала. Отто, я хочу за тебя замуж».

Пусть подёргается, пока я не смилуюсь и не скажу, что пошутила.

Глава тринадцатая, в которой героиня разбирается со своими сердечными делами

Хенги ловко, несмотря на разницу в росте, подхватил мой плащ и помог снять куртку, чтобы всё это развесить, а я начала подниматься на второй этаж. Я честно прождала неделю, давая Людо подлечиться, но пора было всерьёз поговорить с ним: Росс совершенно точно приложил свою мягкую белую лапку к тому, чтобы моя очень неофициальная помолвка оказалась расстроенной. И пусть я не собиралась замуж за Отто, но и позволять любовнику вмешиваться в мою жизнь я не собиралась тоже.

Гоблин сказал, что господин Людо наверху — обедают они. Я, поднимаясь по лестнице, слышала его голос из гостиной вроде бы, не из столовой. И голос этот звучал весьма раздражённо:

— Да не он должен о тебе заботиться, а ты о нём! Ты понимаешь, что ты здесь никто? Вообще никто? Ты живёшь в этом доме, пока жив Каспар. Как только он умрёт, поверенный Асканио заберёт твоего сына, а тебя вышвырнет отсюда в два счёта. Так что ты должна на задних лапках прыгать вокруг Каспара и уговаривать его не забыть принять лекарство и под лекарство это скушать хоть ложечку, чтобы он прожил как можно дольше. Ты должна, не я и не Ян. Мы-то здесь ещё двадцать три года можем оставаться за пять марок в год. А ты ведёшь себя как полная идиотка.

— От самих-то больно умных родная жена сбежала, — огрызнулась Текла.

Говорили они всё-таки в столовой. И судя по набычившимся Яну и Веху, началась ссора из-за них, а не из-за нежелания Теклы кормить своего пожилого любовника с ложечки. Текла, насколько я понимаю, воспринимала мальчишек как соперников своего сына, но если у Яна имелся приёмный отец статусом повыше, нежели деревенская ведьмочка, то Веху от неё, видимо, порядком доставалось.

— Мимо, Людо, — сказала я, входя. — Ты же вроде неплохой манипулятор и должен понимать, кому, что и как говорить. Сударыня Текла понимает только один язык. Ты! — рявкнула я, поворачиваясь к ней и щёлкая пальцами. — Ещё раз услышу, что ты изводишь мальчишку, так мордашку гнойными прыщами разукрашу — ни матушка Саманта, ни отец Вернон не поправят.

Она взвизгнула и прижала ладони к щекам, словно надеялась прикрыться от заклинания, но от моего пасса только пол вокруг её ног затянуло тонкой корочкой льда, и Текла, рванувшаяся было бежать, боязливо замерла на месте. А Вех потрясённо уставился на меня, явно не понимая, с чего вдруг её милость заезжая чародейка вступается за какого-то остроухого ублюдка. Я, честно сказать, и сама не смогла бы толком объяснить, почему вдруг во мне вспыхнуло неодолимое желание причинять добро и наносить справедливость. Наверное, просто вспомнила, как меня, бедную родственницу и ведьмино отродье заодно, приняли в дедовом замке.

— И тебе добрый день, — хмыкнул Людо. — Голодная? Ян, будь добр, посмотри, осталось ли хоть что-нибудь…

— Спасибо, не надо, — буркнула я. — Сегодня был вполне сносный обед. Нам нужно поговорить, Людо.

— И я даже догадываюсь, о чём, — кривовато усмехнулся он. — Раз уж ты с порога взялась честить меня манипулятором. Ладно, детишки, займитесь делом. Милая, ты не уберёшь вот это всё? Пока никто себе ничего не сломал.

Я прикрыла глаза. Аккуратно нагреть наколдованный лёд и высушить пол — это было для меня заметно тяжелее, чем скастовать любые морозные чары, но я справилась. Ян, хотя и видел уже меня за работой, обалдело переводил взгляд с курившихся лёгким парко́м плиток пола на меня и обратно, а Вех смотрел с откровенной завистью. Его, оказывается, брала было учеником Рената, но сил у него оказалось маловато для боевика, как ни старался он развить свой дар, зато его, такого толкового и упорного, взял в ученики Каспар. Только вот Текле не понравилось, что отец её ребёнка возится с каким-то дриадским отродьем…

— Так почему я манипулятор? — спросил Людо.

Для разговора мы перешли в гостиную, потому что в столовой служанки начали собирать грязную посуду и использованные салфетки. Нас они, конечно, могли слышать, но я в сущности и не собиралась секретничать.

— Если мне правильно пересказали вашу с Отто ссору, — проговорила я, садясь и машинально подновляя чары на светильнике, — ты в присутствии свидетелей рассказал ему про ученицу Асканио Серпента. Что брат Каспара взял ученицей деревенскую девочку, внучку то ли ведьмы, то ли травницы, — Людо кивнул, подтверждая, что так всё и было. — Взял без особого желания, — продолжила я, — поставив какое-то сказочное условие вроде «за ночь вырастить лён, собрать его, спрясть и соткать полотно». Девочка оказалась умненькая и решительная, условие выполнила — пришлось Асканио исполнять и свою часть договора. И тогда выяснилось, что она алхимик милостью Создателя. Девушка. — Я, не сдержавшись, вздохнула: да-да, женщина, да ещё деревенщина, без связей и без родни в гильдии. Да будь она хоть талантливее Лукреции Тофаны, ей даже в подмастерья пробиться будет тяжко. — Асканио предлагал ей брак со своим подмастерьем, чтобы она, работая вместе с ним, создала себе имя, примелькалась, приучила Совет рассматривать их с этим подмастерьем как единую команду. На деле, разумеется, вышло бы, что бесталанный супруг просто получил бы ма́стерскую степень, проехавшись на горбу своей талантливой жены. Вот ты и спросил Отто, не собирается ли он тоже с комфортом устроиться на моей шее? Как это вышло с замковыми кладовыми, над которыми мы работали вместе? Правильно? Так и было?

— Всё так, — подтвердил Людо. — И чем ты недовольна?

— Тем, что ты вмешиваешься в мои дела.

— Ну да. А ты — в мои?

— Я за мальчишку заступилась! — возмутилась я.

— Пригрозив любовнице Каспара в его доме?

Я прикусила язык. Вообще-то, Каспар Серпент после такого в самом деле имел полное право на порог меня больше не пускать. Какими бы неумеренно бойкими и нахальными ни казались южанам здешние девицы, без попустительства своего любовника простая деревенская девчонка в жизни бы не осмелилась вести себя настолько нагло. Огрызаться на его зятя, например. Который обхаживает Серпента как родного отца, едва тот пожалуется на боли в желудке. То есть, Текла-то дура, вне всякого сомнения, и действительно места своего не знает. Но ведь Каспар мог бы уже давно ей это место указать — однако не делает этого. А я, такая же дура, лезу в свары между любовницей алхимика и его учеником…

И обвиняю Людо в том, что он спровоцировал Отто на скандальную драку из-за приезжей ведьмы. Выставив его желающим не просто повысить свой статус, а ещё и проехаться на моём горбу. Отчасти справедливо, конечно, но если верить сиру Генриху, взбесить соперника Людо постарался от всей души, одними намёками на схожесть с имперской расчётливой бездарностью не ограничиваясь.

— С Каспаром я сама объяснюсь и попрошу прощения, — буркнула я. — Но с какой стати ты решаешь, вступать ли мне в брак?

Он безнадёжно вздохнул, подошёл к моему креслу, сел на пол, положил локти мне на колени и чуть запрокинул голову, глядя мне в лицо.

— Перестань, — морщась, сказала я, — у меня образование чуть получше, чем у здешних баронов, и вот так играть я умею тоже.

— Не замечал, — чуть усмехнулся он. — Или это ниже вашего достоинства, госпожа маг? — Он помолчал немного и проговорил ровным, бесцветным голосом: — Я ничего не могу решить ни за Отто, ни за тебя, Вероника. Просто ему я любезно подсказал, как его сватовство смотрится со стороны, и ему очень не понравилось, ка́к. Тебе я всего только могу сказать, что не было бы у тебя с ним партнёрских отношений, когда каждый занят своим делом и не создаёт лишних проблем другому. Сира Фрида могла чему угодно его учить, но представления-то о браке у него сложились с детства самые обычные: муж занимается своими делами, а жена должна вести хозяйство и растить детей, ожидая мужа из рейдов по разбойничьим гнёздам. И он постоянно сравнивал бы тебя с этой благостной картинкой. И постоянно был бы тобой недоволен, потому что ты ну никак ей не соответствуешь.

— Думаешь, ты сказал мне что-то новое?

— Да нет, разумеется. — Руки с моих колен он не убрал, ещё и навалился мне на ноги, а взгляд стал тоскливым, как у бродячего пса. — Я просто вслух проговариваю то, о чём ты сама сто раз передумала, правда? Иначе не тянула бы с решением так долго. Я не хочу тебя терять, — безнадёжно сказал он. — А удержать тебя мне нечем. Нечего предложить, кроме эклеров… и себя. У меня полгода на всё про всё, и уж прости, но на эти полгода я не намерен хоть как-то ограничивать себя в средствах. Раз ты всё равно уедешь, до твоего отъезда я постараюсь никого к тебе не подпускать. Любыми способами.

— Откровенно ты однако, — опешив, проговорила я, поневоле вспомнив слова сукиного сына Лоренцо про «мучную моль, которую наследник баронства запустил в лабаз, думая, будто поймал мотылька».

— Не люблю врать. И смысла не вижу. — Людо легко поднялся и протянул мне руку: — Хочешь принять ванну? С мелиссой или с молоком и мёдом?

Я помедлила: желание послать Людо к оркам в горы никуда не делось, но удобная и просторная ванна с горами душистой пены над горячей водой была слишком большим искушением. Отказаться — и ещё полгода поливать себя ковшиком из шайки, стоя на щелястом полу, по которому тянет холодным воздухом из сточной трубы, потому что мыться в казарме, полной нестарых здоровых мужиков, вряд ли стоит даже ведьме ледяной. Нет, понятно, что руки они будут держать при себе, а вот языки — точно нет. Достаточно кому-то одному заглянуть в мыльню, когда там буду я, и всё баронство будет знать, какого размера у меня грудь и какого цвета волосы на лобке. Да и просто привыкла я к Людо. И слишком хорошо понимала, что лучше мне в Волчьей Пуще не найти никого. Не потому, что он так уж хорош, а потому что остальные не дотягивают даже до него. Да, мой эльфийский принц на белом единороге должен обладать умом, характером и безграничным чувством юмора, но главное — я хотела, чтобы он стал другом и напарником мне. А таких мужчин, скорее всего, просто не водится в природе.

— Вот говорили же мне, дуре, — с тяжким вздохом сказала я, вставая, — никогда, никогда не заводить долгих отношений. Наёмники и вести себя должны как наёмники: либо кто-то из своих на две-три ночи — без привязанностей и обязательств, либо приличный, солидный, дорогой бордель.

— Скучно и противно, — припечатал Людо. — Пойдём? В ванную?

— Пойдём, — помедлив, согласилась я. — Лимон и мята. А если бы сир Генрих потребовал-таки от тебя, от фаворита, иных услуг, не просто вкусно поесть и выспаться от жены подальше — это тоже было бы скучно и противно?

— Это было бы как работа, — безразлично отозвался он. — А она вовсе не обязана доставлять удовольствие.

В общем, я приняла ванну, потом отмылась до скрипа, потом мы… гм… решили, что ванная в некоторых отношениях ничуть не хуже спальни, даже удобнее кое в чём. Потом я высушила волосы заклинанием (иногда можно, главное — не злоупотреблять) и пошла в подвал к Каспару извиняться.

— Я действительно временами позволяю ей больше, чем надо бы, — ответил он, поглядывая на меня с лёгкой насмешкой. — Мужчине моих лет сложно быть требовательным и строгим к девушке, которая, прямо скажем, моложе его дочери. И я понимаю ваше желание защитить мальчика, сира Вероника. Вот только вы не задумывались, почему никто не зовёт его по имени, а прозвище у него отнюдь не Вьюнок и не Лютик? Я, помнится, предупредил Теклу, что может случиться с козочкой, сжевавшей вех, но она, видимо, приняла это за шутку. А я меж тем вовсе не шутил. Когда мальчик поедет получать звание магистра первой ступени, я посоветую ему сделать из прозвища фамилию: Густав Вех, ученик Каспара Серпента. Неплохо звучит?

Я кивнула, озадаченно подумав, что никогда больше не сунусь в чужую семью, пусть хоть убивают друг друга у меня на глазах. Теклу, оказывается, предупредили, что годика через два-три она получит за всё, что творит сейчас, а она не вняла. Вот тебе и не в меру снисходительный к юной любовнице, слишком много ей позволяющий, балующий её дорогими подарками старичок. Серпент же!

И раз уж я спустилась в мастерскую, я зачаровала ещё несколько колб. Мои меловые линии никто и не думал стирать со стола, наоборот, мне показалось, что их ещё и подновили — Рената, что ли, воспользовалась схемой для обновления светильников в имении сира Бирюка? Попытки высушить пол в столовой заставили меня порядком потратиться, поэтому мне пришлось устроить кровопускание своим камушкам, но должна же я была попросить прощения не только на словах.

Так что на кухню я приползла «ну чисто лягушка — зелёная и холодная» и была чуть ли не принудительно накормлена Яном, который день ото дня набирался хозяйских повадок. Вот уже и злую страшную ведьму, опять приморозившую к полу очередную бедняжку, силой усадил за столик у стены и положил ей в тарелку целую куриную грудку: Людо уже видеть не мог рубленое и протёртое, а Каспару в кои-то веки полегчало настолько, что он велел запечь кур с яблоками и черносливом. Кажется, куры два-три дня выдерживались в вине со специями, потому что мясо у них было мягким и хорошенько пропитавшимся душистыми приправами.

— Эх, Ян, — вздохнула я, макая кусочек за кусочком в соусник, — был бы ты лет на десять постарше — предложила бы тебе брак ни минуты не раздумывая.

— Так вы через пять возвращайтесь, ваша милость, — фыркнул он. — Мне уже полных семнадцать исполнится, жениться можно будет.

— Через пять мне уже будет почти тридцать два.

— Так примаков же и берут либо богатых, либо молоденьких, — нахально заявило невинное дитя.

— Ну, ты наглец, — восхитилась я. — Людо, твоё воспитание, между прочим. Сам себе соперника вырастил.

Людо посмеялся, поставил передо мной тарелку с ещё горячими мягкими вафлями и опять ушёл, бросив меня на ученика. Так что я опять подумала: никогда больше не свяжусь с добропорядочными ремесленниками! Только успевай утираться, когда между работой и тобой они каждый раз выбирают работу.

Понятно, что в Вязы я вернулась уже к концу тамошнего ужина. А поскольку ужинали нынче сира Катриона с помощницей только вдвоём, мне было сделано замечание по поводу моего за столом отсутствия. Я отозвалась этак вежливо-недоумевающе, в каком пункте контракта сказано, что мне запрещено питаться где-либо ещё, кроме вязовской крепости? «Контракты эти ваши, — проворчала сира Катриона. — Вместо Скрижалей они у вас, я гляжу». — «А вы не знали? — на этот раз совершенно искренне удивилась я. — У вашего консорта двое наёмников только что не спят на коврике перед его кроватью, а уж сколько вам должна была наговорить Рената, пока работала на господина Меллера…»

В общем, я отстояла своё право пропадать где угодно и заниматься при этом чем угодно при условии, что с восьмым ударом часов (древних, потемневших от времени, постоянно отстававших на добрую четверть часа, так что их регулярно приходилось выставлять по меллеровским) я буду сидеть в гостиной с книгой или мандолиной. Сира Катриона была недовольна, — она вообще была мною недовольна из-за моего нежелания выходить замуж, — но я и не старалась ей угодить. Собственно, во время этой почти что ссоры я ей прямо сказала: «Будьте добры, сира, потерпите уж как-нибудь полгода. Может быть, в следующий раз ваш консорт наймёт какую-нибудь старушку, которая сама будет рада сидеть в кресле сутки напролёт и вспоминать молодость». — «Вроде сиры Фриды?» — иронически уточнила Аларика, и на том разговор о моих правах и обязанностях в рамках заключённого контракта заглох.

Нет, я сиру Катриону могла понять: консорт укатил с очередным обозом в Озёрный и увёз с собой племянницу; гувернантка раз за разом уезжала в Старицу и даже ночевать там временами оставалась, заработавшись в гончарной мастерской до темноты; а маршал не только сам пропадал в засадах и дозорах, но и помощника пока что таскал с собой, чтобы тот хорошенько изучил окрестности и вообще набирался опыта. И тут меня ещё отродья Бездны носят непонятно где. Я-то на её месте радовалась бы, что в крепости в кои-то веки сравнительно пусто и тихо, но у вязовской сеньоры, кажется, имелись причины не любить пустоту и тишину.

Они с Аларикой опять взялись за вышивание, и я уже могла понять, что вышивают они вязовый лист на большом полотнище — флаг для новой крепости, что ли. А я спросила, почитать им или рассказать что-нибудь про ту же Лигу Серебряных городов или, скажем, Империю Единого Севера. Которую я, правда, знаю гораздо хуже, потому что бывала там буквально дважды и оба раза не больше месяца.

— Сыграйте лучше, — попросила Аларика, потому что её сеньора молчала, то ли задумавшись, то ли прислушиваясь к себе. Меллер вздыхал, что приходится уезжать в такое время, и очень просил меня сразу же посылать за Браном или Каттен, что бы ни говорила его дражайшая супруга, и я предчувствовала, что мы с сирой Катрионой ещё не раз поругаемся. В том числе, из-за её нежелания тратиться на целителя. — Вы давно ничего не играли.

— Разве? — удивилась я. Но вспомнила, что мы читали тот самый последний глорфинделевский роман, дописанный его дочерью, потом я уехала с сиром Генрихом и Отто в Верхний распадок и ночевала в замке, потому что удрать в трактир не получилось: не было там места, очередной обоз пришёл уже чуть ли не на закате и никто не захотел в потёмках тащиться до Ведьминой Плотины. Потом Меллера с Мадленой собирали в Озёрный, сире Катрионе с Аларикой не до вечерних посиделок было, зато я хорошенько отдохнула, провалявшись два вечера подряд с книгой в своей комнате — в казарме, до которой предотъездная суета не докатывалась… В общем, да, я больше двух недель подряд не брала мандолину в руки. — Хорошо, что сыграть?

— Да всё равно, — за Аларику ответила сира Катриона. — Главное, не очень печальное. А то и без того… осень.

Глава четырнадцатая, в которой случаются приобретения, в том числе и довольно сомнительные

В общем, после ужина я всё так же развлекала дам байками под аккомпанемент мандолины или читала вслух, а от обеда до ужина я всё так же подбирала наилучшее сочетание рунных цепочек для светильников. Перепортив при этом целый ящик тонких, с ноготь толщиной, бронзовых (вроде бы) пластинок: я писала на них гномьими чернилами, а подгорная сепия не смывалась ничем, её только наждаком можно было содрать с поверхности. Дромар небрежно отмахивался, дескать, ерунда, металл, если что, переплавить недолго. Ещё он привёл в крепость какого-то своего то ли родственника, то ли приятеля, а тот приволок несколько плоских сундучков, выложенных изнутри чёрной замшей, на фоне которой даже недорогие поделочные камни смотрелись эффектно и соблазнительно. Я выбрала колечко для себя, две фибулы и три простые, скромные подвески из всё того же гагата, просто обточенного овалами. Вздыхала над бериллом, — у камнереза в одном из сундучков был чудный берилл, непрозрачный, но чистый и однородный, — однако, зная, что на него, как и на изумруд с хризолитом, тёмное зачарование просто не ляжет, даже защитное, вынуждена была купить гагат. Ну… как купить? Мне были выданы четыре мраморные плитки, чтобы я написала на них морозные руны (размеры кладовой и материал стен для расчётов прилагались) и четыре же кристалла голубого кварца дивного насыщенного цвета: убедить гномов, что цвет никак не влияет на качество зачарования мне по-прежнему не удавалось. Мастер при мне вырезал в камне начертанные мною руны, я подтвердила, что всё сделано правильно, и зарядила кристаллы в качестве накопителей.

Сира Катриона, кстати, тоже купила кое-что (на подарки к Солнцевороту, скорее всего, потому что вещи она выбрала слишком уж разные и по материалу, и по стилю), расплатившись битой птицей. Меня попросили хорошенько проморозить тушки, потому что северный ветер сменился западным, а тот натащил дождевых туч, и везти свежее мясо по такой погоде было довольно рискованно; камнерез же хотел именно свежего мяса, не копчёного и не солонины. Аларика ему ещё и рецептов надиктовала, и даже убедила взять два-три фунта яблок — ну хоть попробовать утку с ними. Гном покачал головой, но взял корзинку кислых твёрдых яблок, что-то ворча себе в бороду на своём языке. Наверное, про глупых верзил, которые портят хорошие продукты, смешивая то, что смешивать вроде бы не полагается.

И разумеется, общение шло через меня, потому что камнерез тоже, как и мастер Балгуб, худо-бедно мог вести разговор на Старшем наречии, но человеческого языка не знал вообще, а познания сиры Катрионы и Аларики позволяли им объясняться чуть ли не на пальцах. И мне всё любопытнее становилось, а Дромар-то откуда знал местный диалект? Говорил он на нём по-прежнему скупо и неохотно, но говорил же. Выучил в процессе строительства, как и большинство его работников? (Те, впрочем, обходились минимальным набором слов, позволявшим купить кое-что из еды да домотканого полотна на обмотки.) Видимо, так. Других возможностей у него точно не было, потому что до приезда Меллера гномы, оказывается, вообще с людьми дел не вели, только с дриадами.

Потом камнерез уехал, увозя и заряженные кристаллы, и замороженные тушки уток и кур. А я зачаровала амулеты, наложив на них всё ту же Трясину, и не дожидаясь Солнцеворота, вручила их вместе с такой же зачарованной застёжкой Яну. Послав мальчишку, смущённого слишком дорогими подарками, разбираться с приёмным отцом, который и заказал мне амулеты для каких-никаких родственниц. Каспару я тоже подарила фибулу весьма заранее, но он её, извинившись, передал ученику, хотя для десятилетнего ребёнка она смотрелась слишком солидно, конечно. Взамен я получила очередной флакончик контрацептива и склянку мази — с предостережением не увлекаться ни тем, ни другим.

А Дромар тем временем привёл очередного своего сородича, на этот раз для разнообразия не знающего даже Старшей речи. Впрочем, со мной он и не разговаривал, обмениваясь мнениями исключительно с Дромаром, а меня игнорируя, так что я затаила злобу, прикидывая, как бы половчее, не привлекая к себе лишнего внимания, подгадить надутому индюку по мелочи. Но пока «индюк» перебирал бронзовые пластинки с горящими на них магическими огоньками (я покамест заставила их светиться непрерывно, чтобы в любой момент кто угодно мог оценить что ровное сияние одноцветных, что радугу цветных светляков), бдительный Дромар перехватил мой, очевидно, многообещающий взгляд на возможного делового партнёра и сказал:

— Моя бесценная госпожа, очень вас прошу, не надо насылать на Севакандрозани* ни чесотку, ни что-нибудь похуже. Он ведёт себя точно так, как предписывается нашим этикетом в отношении чужой женщины — делает вид, будто её здесь нет вообще, чтобы ненароком не повредить её репутации.

— Чужой? — подозрительно уточнила я.

Дромар заметно сконфузился.

— Прошу прощения, сира Вероника, — проговорил он, пряча глаза, — но я был слишком неосторожен в словах и поступках, и у моих сородичей сложилось впечатление, что мы с вами… э-э… близки.

Я ошарашенно перебрала в уме наши с ним исключительно деловые разговоры. Ну… свидетели у нас бывали далеко не всегда, но возможно, это тоже было одной из причин для возникновения подобных сплетен? А поступки — это, к примеру, прикосновение не к рукаву, а к голой руке ниже локтя, если рукава засучены? Как в тех же Пыльных равнинах, где если даже случайно коснулся девицы — женись, а чужой жены — дерись с мужем или плати виру? Впрочем, с тамошними нарядами найти клочок голой кожи — это ещё суметь надо: при бесконечных ветрах, гоняющих пыль то вдоль Бахийского хребта, то вихрями по кругу, заматывать по пол-лица платками то и дело вынуждены и мужчины, и женщины. Может быть, у гномов действуют похожие законы, и кто-то из работников видел, как Дромар дотрагивался до моей руки, передавая мне что-либо или принимая от меня? Перчатки я ношу исключительно для тепла и летом могла подать подобных поводов сколько угодно.

— Ох, — сказала я, сообразив ещё кое-что, — мастер Дромар, а я-то вашей репутации никак не навредила по незнанию? Простите, если нечаянно поставила в неловкое положение…

— Моя репутация… — он невесело улыбнулся. — Не беспокойтесь, бесценная госпожа, наша семья известна и состоятельна, но потому это строительство и поручено именно нам, что мы известные оригиналы, чуть ли не сумасброды. А я, как видите, продолжаю шокировать клан, заказывая у вас магические вещи.

— Однако кое-кто тоже их оценил, — заметила я.

— О, ещё как. Попросите, будьте добры, после нашего разговора с Севакандрозани сиру Аларику и сиру Катриону быть свидетельницами, чтобы ваша репутация не пострадала от переданного вам подарка.

— Моя репутация, — фыркнув, повторила я за ним, вспомнив Балгуба, который без затей вытащил меня из экипажа. Впрочем, судя по манере общения, Балгуб Дромару довольно близкий родственник, которому, очевидно, позволено куда больше.

Ещё мне очень хотелось спросить, что за подарок и от кого, но я решила дождаться завершения визита господина Севакан… не помню, как там дальше. Отметив, кстати, что его Дромар хотя бы назвал, а вот представить нам камнереза даже не подумал. Хм… похоже, у себя Под Горой, считайся его семья какой угодно сумасбродной, Дромар занимает достаточно высокое положение.

Меж тем «господин Севакан» закончил внимательно рассматривать пластинки и о чём-то спросил Дромара, указывая на них. Тот ответил, они, судя по интонациям, поспорили, но быстро пришли к соглашению, и Дромар взялся складывать бронзовые пластинки в специальный ящичек, перегороженный так, чтобы они не касались друг друга и надписи на них не повредились.

— Севакандрозани, — пояснил он, непринуждённо выговорив это имя (и опять-таки не прибавив к нему ни «господина», ни «мастера», хотя тот был заметно постарше Дромара), — делал стеклянные звёзды для вашего ночника. Я предложил ему попробовать разные способы преломления света: звёздочки, подвески, экраны или цельные колпаки с гравированными узорами. Он согласен взяться за работу, однако я должен признать, бесценная госпожа, что слишком тороплюсь. Всё же господин Меллер пока что не оформил ваш патент, вы ещё не продали его мне, а я уже делаю заказы стекловару.

— Но вы же должны знать, как это будет выглядеть в готовом виде, — удивилась я. — Если учесть, что материалы полностью оплатили вы, у вас тоже есть кое-какие права на мои разработки.

Он наклонил голову, соглашаясь.

— Я рад, что вы мне доверяете.

Я чуть пожала плечами: даже если бы не доверяла, всё равно светляки будут гореть месяца полтора-два, потом понадобится маг, чтобы активировать цепочки заново. Можно, конечно, обратиться к дриадам, но ведь это явно не последнее, что можно с меня получить всего-то за украшения с поделочными камнями. Смысл Дромару меня обманывать?

А подарком оказалась перевязь с ножнами и с креплениями для посоха, чтобы носить его за спиной, когда он не нужен. Скроенная из чьей-то по-лягушачьи гладкой шкуры, по-лягушачьи же зеленоватой и в тёмных разводах (я представила себе размеры такой лягушки и боязливо поёжилась), перевязь была прошита в два ряда мелкими бусинами из бледно-голубого опала, и так же были отделаны ножны, а в них лежал охотничий нож.

— Отказ принять эту вещь будет смертельным оскорблением, — предупредил меня Дромар, потому что я уже открыла рот, чтобы сказать, что подарок как-то уж слишком дорог. — Хозяйка, получившая в своё распоряжение кладовую, в которой можно хранить какие угодно продукты сколь угодно долго, своими руками изготовила перевязь и ножны именно для вас, бесценная госпожа. — (Кажется, я уже окончательно перешла из молодых в бесценные). — А за нож она просит вас зачаровать комплект кристаллов на подмену. Я правильно понял, в стальном сейфе они могут храниться достаточно долго? Вы, помнится, говорили, что ни на железо, ни на сталь чары не ложатся в принципе.

Я всё ещё неуверенно кивнула, пока вязовские сеньоры восхищённо вертели в руках перевязь, сгодившуюся бы в качестве парадной для барона или его братьев-сыновей.

— Хорошо, — сказала я. — Разумеется. Она прислала кристаллы? Я могла бы зарядить их прямо сейчас, чтобы господин Севакан-дро-зани, — уф, выговорила-таки! — мог захватить их с собой и передать… очевидно, мужу этой прекрасной женщины? Раз уж с чужой женщиной нельзя даже разговаривать, не то что передавать ей что-либо напрямую.

* Имена-фамилии гномов позаимствованы из «Драконьей погибели» Хэмбли

***

Время шло и шло себе потихоньку, доползло и до Белой Дороги. Её в самом деле звали так не зря — уже не заморозками, а основательно установившимся морозцем грязь схватило намертво, а сверху присыпало снежной крупой, так что я обновила и тёплые сапоги, и меховой плащ. Настоящим праздником этот день не был, — столы не накрывали, жрицу не звали, — но на трактирном дворе опять прошло гулянье с музыкой и каруселями, правда, на этот раз без столба с платками и поясами. Мы с сирой Катрионой там только показались и почти сразу ушли: я хотела закончить уже расчёты, а ей тяжко было и ходить, и стоять.

Но похоже, этот поход в Ведьмину Плотину оказался слишком большой нагрузкой для женщины на сносях, или просто время подошло чуть раньше, чем она рассчитывала — едва рассвело, сира Катриона погнала служанку за бабкой-травницей. Аларика заикнулась было про целителя, однако её сеньора отрезала: «Нет!» — и помощнице пришлось уступить. Вот только имелась ещё и я, перестраховщица, а для меня сира Катриона ни в одном месте авторитетом не была. Так что я, откровенно злоупотребляя своим чародейским положением, даже не ссылаясь на приказ господина Меллера, отправила первого подвернувшегося мне во дворе парня в Волчью Пущу за Фелицией Каттен или её учеником. Так, на всякий случай. Мало ли что.

Видимо, посыльный застал Брана на месте, потому что тот приехал, едва начало смеркаться. Сира Катриона металась по своей комнате, как зверь по клетке, ругаясь сквозь зубы очень плохими словами при каждой схватке. Мне тоже от неё досталось, потому что никто не просил меня дёргать целителя на нормальные, вполне благополучные вторые роды, с которыми легко бы управилась и бабка Сабина. Я сказала: «Ну-ну», — сняла с себя ожерелье и кольца, продела в кольца эти цепочку ожерелья и повесила всё это Брану на шею, велев, если что, тратить дочиста, я потом ещё заряжу. Понятно, что он, маг весьма средних сил, в мыслях не имел отказываться. И не знаю, что там было в «нормальных вторых родах» (я под ногами у людей не путалась, потому что с моей заметной склонностью к магии Тьмы меня и близко к роженице подпускать не стоило), вот только вернул мне Бран мои камушки заметно выпотрошенными. Не такими уж благополучными, судя по расходу магии, были эти вторые роды, и вызов целителя определённо не был пустой тратой времени и денег. И вообще, сомневаюсь, что Меллеру понравилась бы такая попытка сэкономить. Сире Катрионе наверняка предстоит выслушать много интересного о себе, о здоровье собственном и не рождённого ещё ребёнка, о долге сеньоры и матери семейства, и прочем, прочем, прочем.

А пока что служанки, умилённо чирикая, переменили бельё и притащили сеньоре ужин в постель, Аларика, уложив своего сына и близнецов сиры Катрионы, устроилась в её комнате с новорождённой на руках, явно собираясь провести там всю ночь, а мы с Браном засели в гостиной, где нам по распоряжению Аларики поставили кувшин наливки и миску яблок к нему. А ещё по моему совету она пошарила на леднике и добыла там для потратившегося мага холодного отварного мяса — из супа, что ли, выловила.

— Я смотрю, — сказал Бран, устало усмехаясь, — дриады всерьёз всполошились из-за шаманского проклятия.

— И очень не хотят, чтобы в Вязах сменились владетели, — кивнула я. У сиры Катрионы родилась вторая дочь, и малолетнему сиру Ральфу предстояло бы расти среди одних сестёр, кабы не Вениамин, практически такой же член семьи сиры Катрионы, как его родители. Но если сыну Эммета и Аларики старое проклятие ничем не грозило, — по крови они, как ни крути, роднёй своей сеньоре не были, — то о защите наследника Вязов я бы лично позаботилась посерьёзнее, чем сира Катриона с консортом. Она говорила, будто Агата Голд не нашла никаких следов проклятия, а я аккуратно поправила: «Никаких заметных следов». Мне, ясное дело, не тягаться со знаменитой тёмной магессой, но я чувствовала что-то смутное, неясное, однако определённо тёмное и враждебное, только и поджидающее удобного момента, чтобы ударить напоследок, пусть уже и далеко не в полную силу. Дриады, видимо, тоже что-то такое ощущали, иначе зачем бы им понадобилась уже третья девочка в семье? Только для страховки, понятно — женщин орочье проклятие игнорировало.

— Посмотри потом на девчонку повнимательнее, ладно? — попросил Бран, который холодным варёным мясом, как ни странно, пренебрёг, а взялся ловко счищать кожуру с яблока. Яблоки нам подали какого-то позднего сорта, сочные и душистые, но шкура у них была толстая и грубая, как у вола.

Я тоже её срезала и вообще разделила свой фрукт на осьмушки, удалив сердцевину — опробовала подарок незнакомой мне гномьей матроны. Она, кстати, и Аларике послала поясок, так же расшитый двумя рядами бусин и украшенный затейливой пряжкой — за рецепты и яблоки. То ли длину ремня камнерезова супруга отмерила по себе, а тощих гномов мне встречать как-то не доводилось, то ли ей шепнули, что помощница вязовской сеньоры — дама в теле, однако пояска легко хватило на талию сиры Аларики, и ещё приличный хвостик остался, не только-только в пряжку продеть. Аларику подношение заметно смутило, но про смертельное оскорбление слышала и она, так что подарок приняла тоже, пробормотав лишь, что кухонные рецепты вовсе не так дороги, а уж яблоки в сезон…

Собственно, из-за яблок я обо всём этом и вспомнила, не только из-за ножа. Мне Дромар потом по секрету сказал, что никто, разумеется, и не подумал переводить свежие фрукты на то, чтобы размягчить утиное мясо и впитать жир, который ну никак лишним быть не может, что ещё за человеческие глупости. Рецепты, моей рукой каллиграфически записанные на Старшей речи, останутся у почтенной матроны исключительно как забавная вещица — почитать с родственницами и подругами и посмеяться над неуёмной фантазией «людок». А вот яблоки наверняка разлетелись по детям-племянникам, только хруст стоял, и если сира Аларика хочет отдариться, пусть пошлёт ещё корзинку. Да, именно таких, твёрдых и кислых — очень полезная вещь в подземельях…

— Что-то не так? — дочистив и дорезав яблоко, спросила я про новорождённую. Довольно рассеянно, каюсь: Бран не выглядел ни встревоженным, ни озабоченным, поэтому я и не придала большого значения просьбе.

— Мне показалось, что у неё имеются довольно ощутимые способности к магии, но могло и показаться.

— В её отце магический дар вполне можно пробудить даже сейчас, — заметила я, подливая себе вишнёвки (не буду уж мучить соблюдением этикета уставшего целителя), — но ему от этого будет куда больше геморроя, чем пользы.

— Знаю, — подтвердил Бран. — Но ты всё-таки посмотри.

— Хорошо. Если что, матушку пока не радовать вестью сомнительной благости?

— В ближайшие два-три месяца точно не стоит, пусть поправится сперва. А вот счастливого отца я бы предупредил, когда вернётся. Потихоньку.

Я кивнула, но опять же осталась почти равнодушна. В конце концов эта искорка в солнечном сплетении может всю последующую жизнь тлеть себе да тлеть потихоньку, проявляясь разве что способностью быстро и легко разжечь огонь или немного унять боль близкого человека при простом поглаживании. Тысячи людей носят в себе такие искры и живут себе, ничего о том не зная или просто считая себя чуть удачливее прочих, чуть умнее, чуть способнее. Совсем не факт, что лет через пятнадцать-семнадцать девочку придётся посылать в Академию или отдавать в орден Пути. А если всё же лет через пять-шесть у неё, чем-то рассерженной, вдруг вспыхнут занавески или кровь пойдёт носом, потому что она пожалела отца и погладила его по голове, наивно пытаясь облегчить мигрень, то вон в двух шагах от Вязов, в соседней Ведьминой Плотине, учит дриадских полукровок опытная и сильная магесса Рената Винтерхорст. И магию поможет обуздать, и неплохо подготовит к дальнейшему обучению. Уж у Меллера-то деньги найдутся на все шесть курсов и на все мыслимые и немыслимые факультативы.

Мы посплетничали о дремлющей в крови Меллеров магии, выплеснувшейся разок-другой так, что о Шторме и Саламандре слышали отнюдь не только в Приболотье; о том, что вот повезло же людям — можно учиться спокойно, не влезая ни в долги гномам, ни в кабалу к Старым семьям… хотя в высшей степени приличные негоцианты наверняка свой магический дар таковым вряд ли считают. Потом разговор перекинулся на академию, о которой Бран только слышал, и на Пыльные равнины, про которые он вообще знал лишь то, что есть такие.

В общем, мы сидели, болтали, попивали наливку, как он и предлагал когда-то, слопав-таки под неё не особенно аппетитную, в корочке застывшего жира варёную баранину (разогревать её магией обоим было лень). Правда, раза два или три Бран вставал и уходил проведать сиру Катриону. Всё же чем хороши диагностические заклинания — даже щупать пульс больному не надо, а то некоторых легко разбудить одним прикосновением, и как же я завидую тем, кто чужих заклинаний не ощущает, пока они не причинят вред здоровью! Наконец оба спохватились, что время — три часа ночи, и я отвела Брана в приготовленную для него гостевую, а сама устроилась в соседней, потому что тащиться в глухую ночь в казарму… да ну его, на не застеленной кровати посплю разок. Никто ещё не умирал от отсутствия постельного белья.

Встали, ясное дело, после такого поздно, и завтрак по времени больше напоминал ранний обед. Бран осмотрел сиру Катриону, что-то ему не понравилось, и он добил моё ожерелье. Пустые, как только что от ювелира, кольца он вернул мне ещё вчера.

— Так, сира Катриона, — внушительно сказал он, — прописываю вам постельный режим на неделю. Строгий. Чтобы дальше, чем на горшок, от кровати не отходить, ясно? Через неделю я или сам приеду, или наставница заглянет. Вероника, если сира Катриона встанет раньше, приложи её обездвижкой, будь добра. Знаешь это заклинание? Пасс вот такой, и читаешь…

— Не надо меня обездвижкой, — буркнула сира Катриона, теорией магии не владеющая и потому купившаяся на откровенный блеф: ну какое целительское заклинание может прочесть наполовину малефик? То есть прочесть-то может, но что из этого получится? Да мне таракана не обездвижить, не то что молодую крепкую женщину. — Неделю так неделю. Потерплю как-нибудь.

«А крепость и Вязы хоть недельку от тебя отдохнут», — мысленно хмыкнула я, пока Бран осматривал младенца. Я, кстати, тоже увидела то, о чём он вчера говорил: да, очень велика вероятность, что придётся-таки юной сире учиться справляться со своей магической силой. Интересно, кто будет виноват в том, что у добропорядочной сиры Катрионы родилась дочь-ведьма? Консорт, который вечно тащит в дом чародеев? Вдруг это заразно?

— Если хотите, — предложила я, — могу написать господину Меллеру о рождении дочери. Бран поедет обратно и заодно завезёт письмо на почту.

Он покивал, и сира Катриона неуверенно проговорила:

— Ну, если вам не трудно… — непонятно, кого из нас имея в виду.

Мы оба заверили, что совершенно не трудно, Бран пошёл собираться, а я писать. И да, я наябедничала, что сира Катриона не хотела звать целителя, а целитель ей между тем неделю постельного режима прописал. Правда, мне показалось, что он её просто принудительно уложил отдыхать, а то ведь она до самых схваток всё суетилась по хозяйству: не выглядела она настолько больной, чтобы не отходить от кровати дальше, чем на горшок. Об этом я тоже написала, чтобы Меллер не пугался понапрасну.

И напомнила в постскриптуме, после всех положенных приветов, свою просьбу выплатить казначейству Ильфердина половину моего вознаграждения по контракту.

Глава пятнадцатая, в которой героиня сперва расстраивается, а потом наслаждается жизнью

Неделю сира Катриона, ясное дело, не выдержала — уже на четвёртый вечер выбралась в гостиную и опять взялась за вышивание. Приехавшая назавтра Фелиция отчитала её за нарушение режима, но нехотя позволила понемногу возвращаться к обычным делам, а я втихомолку вздохнула над тем, что недолгой же была моя вольная жизнь.

Вольная в том смысле, что я опять просиживала за меллеровским столом от завтрака и до ужина, и даже выгнать меня хотя бы прогуляться до Ведьминой Плотины Аларике не удавалось. Я всё ломала голову над расчётами, наживая себе мигрень и боль в затёкшей спине, и цифры мне снились уже, ползающие по исчерканным листам, как тараканы, и словно бы насмехающиеся надо мной.

И всё было зря! Извести ведро чернил, исписать гору бумаги, бронзовые пластинки, и те пустить то ли в переплавку, то ли всего лишь в полировку, почтенного стекольного мастера припрячь к осуществлению своей идеи (за счёт Дромара, правда) — и всё это для того, чтобы признать в конце концов страшно для меня обидную и унизительную вещь: я не могу зачаровать светильник так, чтобы он зажигался и гас по кодовому слову. Не управлялись руны таким манером, они могли только непрерывно тянуть магию из кристалла-накопителя до тех пор, пока он не разрядится.

Я с ненавистью посмотрела на три дивной красоты готовых светильника, стоявших на столе у Меллера: довольно яркий желтоватый под стеклянным колпаком, украшенным резным узором; весёленький разноцветный с гроздьями подвесок; слабенький, только темноту чуть разбавить, умиротворяющий зелёный, усеянный хрустальными созвездиями. Столько времени, сил, недешёвых материалов — и всё коту под хвост! Хотелось то ли сесть на пол и разреветься, то ли пойти в кабак и напиться с горя. И надо же было мне лезть в это дело! Лучше бы не позорилась, недоучка несчастная.

Я смяла в сотый раз пересчитанные черновики и остервенело запихала бумажный ком в корзину под столом. Да уж, этой осенью моими стараниями растопки в крепости было в избытке. Впору Меллеру вычесть из моего жалования стоимость потраченной бумаги. Плащ мой висел на пустующем покуда втором стуле, я накинула его, взяла посох и побрела в «штаб» сдаваться.

— Ну и ладно, — сказал Дромар, выслушав мою полную самобичевания патетическую речь.

— То есть? — ошарашенно спросила я.

— Пусть горят, — пояснил он и поставил передо мной кружку чего-то вроде грога, потому что юго-западный ветер опять притащил дождевые тучи, снег раскис, и я промочила ноги, а плащ под ледяным дождём стал отвратительно влажным, холодившим спину и плечи даже сквозь замшевую куртку. Видимо, даже со стороны это было заметно. — Под землёй, знаете ли, всегда темно, бесценная моя госпожа, — сказал Дромар, — так что никакой беды от постоянно горящих светильников не будет. У меня уже клянчат готовые, и целая толпа готова ждать, когда появятся новые: свет без дыма, без копоти, без запаха… без опасности пожара наконец. Я сразу предупредил, что возможно их не получится сделать такими, чтобы они зажигались и гасли по желанию владельца, но это почти никого не смутило. Да-да, я понял, что в этом ваша главная трудность, и допустил такой исход. В крайнем случае, оказалось бы, что я не прав, только и всего. Это как с долгами, знаете? Одалживайте только ту сумму, с которой заранее готовы распрощаться, и тогда возвращение долга станет для вас приятной неожиданностью.

Я помимо воли улыбнулась гномьей финансовой мудрости. Хотя тут скорее были не финансы, а отношение к жизни.

— Ну вот, — подбодрил меня Дромар, — уже улыбаетесь. А то пришли с таким лицом… я уже готов был срочно посылать кого-нибудь к господину Россу в надежде, что он-то сумеет уговорить вас не бросаться под водяное колесо. Кстати, он не надумал всё-таки строить надёжные, солидные, добротные кладовые, вырубленные в камне, вместо хлипких деревянных сараев? Которые в здешнем климате сгниют за десяток-другой лет?

— Он боится влезать в долги, и я его очень хорошо понимаю, — сумрачно ответила я.

— И напрасно.

— На нём немолодой и очень нездоровый мужчина и мальчик… вернее в случае смерти Каспара трое мальчиков, которых ещё тянуть и тянуть до совершеннолетия. Людо боится подвести их, если не справится с взятыми на себя обязательствами.

— Даже так? — задумчиво переспросил Дромар. — Это… внушает уважение. Но теперь я знаю, как мне следует строить разговор с ним, спасибо, сира Вероника. Вы пейте, остывает же, — указал он мне на кружку. — И плащ повесьте сушиться, а то простудитесь в этом мокром сукне.

Из печки латунной змеёй выползала изгибавшаяся петлями труба, видимо, с водой из греющегося где-то в печных недрах котла, и я набросила на неё плащ. Вряд ли он успеет высохнуть, пока я пью грог, но хоть согреется, а то в нём как будто бы холоднее, чем без него.

— Интересно, — мрачно проговорила я, грея пальцы об кружку (перчатки я с расстройства забыла), — если бы я отучилась все положенные шесть лет, смогла бы я сделать так, как мне нужно, а не как получится?

— Вам совершенно не с кем посоветоваться?

Я покачала головой.

— Рунами даже на востоке мало кто всерьёз занимается, не на уровне тётушек и бабушек с оберегами для младенцев, — с тяжким вздохом сказала я. — Сложно, муторно, требует напряжённого внимания и твёрдой руки. И при этом по-настоящему сильному магу они и не нужны. Только таким, как я.

— Изготовление зачарованных предметов, как я понял, тоже не кажется большинству магов достойной работой? — уточнил Дромар.

— Да почему же? — Я хлебнула наконец грога. Ого, там вместо бренди Пламя глубин, что ли? — Очень даже кажется. Только подумайте вот над чем: сколько стоят такие вещи? Чтобы всерьёз заняться их изготовлением, надо жить в большом городе, где на них найдутся покупатели. Здесь, к примеру, людей, способных купить один из наших светильников, всего двое — сам Гилберт Меллер и Каспар Серпент. Правда, — хмыкнула я, — здесь есть гномы. Я как-то привыкла считать, что ваш народ не любит магию и старается избегать всего, что с нею связано, но у вас очень необычный Дом.

Ох, не знаю, из чего Дромар сварил своё согревающее снадобье, но меня не просто бросило в жар, а ещё и в голове зашумело. И ясное дело, развязало язык, хотя он у меня и так частенько опережает мозг.

— Может быть, — сказала я, расстегнув куртку и обмахиваясь полой, — вам стоит плюнуть на эти злосчастные рунные цепочки и наделать зачарованных стеклянных шаров? Пусть вон Рената своих учеников натаскивает на них: Люкс — Умбра, Люкс — Умбра, Люкс — Умбра… Изготовить небольшой столик со столешницей из любого камня, который легко полируется, вырезать в нём простенькую управляющую схему, и пусть детишки своё обучение и содержание отрабатывают. Не сейчас, конечно, а года через два-три: уже одиннадцатилетка вполне способен зачаровывать шарик-другой в неделю. Заодно излишки магии сбросит, чтобы посуда не билась и надоевшая каша не замерзала.

— Я поговорю с госпожой Винтерхорст об этом, — кивнул Дромар. — Однако согласитесь, что шесть или восемь тонких, лёгких, но при этом прочных металлических пластинок гораздо практичнее стеклянных шаров или тем более колб с какими-либо жидкостями.

— Ну… это так, — признала я. — И всё же я бы сделала что-то вроде канделябров, чтобы можно было зажигать один шар в качестве ночника, два или три — для обычной деятельности и все пять-шесть — для работы, требующей хорошего освещения или, скажем, в торжественных случаях.

— Ох, бесценная моя госпожа, — вздохнул Дромар, — нельзя же быть настолько непрактичной.

— Почему? — удивилась я. — Наоборот, подсказываю, как один и тот же светильник использовать для разных целей.

— И свои идеи разбрасываете совершенно бесплатно, — укорил он меня.

— Уверена, что кто-нибудь догадался бы об этом ещё быстрее, чем я.

Он осуждающе покрутил головой, но не споря больше, спросил совсем о другом:

— И как долго продержатся такие чары?

— Зависит, во-первых, от силы мага, во-вторых, от того, как часто и как подолгу зачарованные вещи используются. Но если шаром не пользоваться совсем, чары просто выдохнутся понемногу. Медленнее, разумеется, чем при использовании, но тоже разойдутся.

— Вода в кубке? — предположил он. — Или выпьют, или высохнет. — Я подтвердила, что так и есть, а Дромар уточнил: — Затхлый запах тоже может появиться?

— Если предмет будет лежать рядом с источником гораздо более сильных чар, может и напитаться ими в конце концов. Есть вещи, которые у магов в шутку называются «самородками». Самопроизвольно возникшие артефакты… да-да, я понимаю, звучит как оксюморон, но тем не менее такие предметы существуют. И счастливые, пролежавшие век-другой рядом с мощным оберегом или в святилище, скажем, светлого божества. И наоборот. Наоборот — даже чаще. В Империи, например, вещи из про́клятых домов категорически запрещены к продаже, знаете? Искатели обычно уничтожают всю обстановку, хотя впитать проклятие могло всего лишь какое-нибудь несчастное колечко, гордое и одинокое. Так проще и дешевле, чем разбираться с последствиями.

— Весьма благоразумно, — одобрил Дромар. Он помолчал, пока я допивала почти остывший грог, потом спросил: — Моё предложение решить проблему с вашим долгом вы по-прежнему считаете неприемлемым?

Я покачала головой:

— Предпочитаю сама решать, за какие контракты браться, а кому отказывать. По договору с вашим Домом, боюсь, решать я буду исключительно в рамках «что носить» и «чем обедать».

Он ничего не ответил. То ли не хотел врать, то ли прикидывал, чем ещё может меня соблазнить. А я встала, потому что не просто пригрелась, а заметно опьянела, и меня потянуло в сон. Не стоит, заснув спьяну за его рабочим столом, портить репутацию приличному, хорошо воспитанному мужчине, пусть даже его семья считается сборищем сумасбродов. Про него и так уже болтают лишнего. Хотя, возможно, просто завидуют: закрутить романчик с чужачкой во все времена и, наверное, у всех народов было чем-то этаким… вроде особой доблести.

— Пойду, — сказала я. — Спасибо, мастер Дромар.

— За что? — удивился он.

— За поддержку, — объяснила я. — По-прежнему чувствую себя ущербной недоучкой, но недоучкой, которая хотя бы не вводит партнёра в напрасные расходы.

— Вы слишком строги к себе.

— Наверное. Но чем больше требуешь от себя сама, тем меньше остаётся на долю вышестоящих и просто доброхотов.

Плащ всё-таки немного подсох и заметно согрелся — в самый раз дойти до казармы. Надо было, пожалуй, прогуляться до трактира, что ли, чтобы разогнать хмель, но я вместо этого решила поспать спокойно, без попыток и во сне продолжать разбираться, где и в чём я ошибаюсь. Дромаров грог оказался отличным снотворным, и я просто провалилась в пустоту без образов и звуков.

И проспала, оказывается, не только ужин, но и тот самый восьмой удар дряхлых ходиков. Ко мне аж Аларика прибежала, не служанку послали узнать, что случилось, и я соврала, что простудилась, кажется. Голова ноет, и горло не болит пока, а так… першит… а в носу начинало похлюпывать, но я, видимо, пригрелась под одеялом, и стало чуть полегче.

— Ой, — обеспокоенно сказала она, щупая мне лоб, так что мне стыдно стало за своё враньё, — жара нет, наоборот, что-то вы холодная совсем. Это нехорошо, лучше бы полихорадило немножко. Я липовый цвет заварю и пришлю к вам Марту с питьём и мёдом. А завтра поглядим, может быть, целителя позвать?

— Да вот ещё, ерунда. Сира Аларика, я десятки раз простывала в дороге, а тут я в тепле и покое. Полежу денёк-другой, и всё само пройдёт.

Она в сомнении покачала головой, но спорить не стала. Всё-таки помощница сеньоры из откровенно небогатого села очень хорошо знала, как бьют по кошельку обращения к целителям. У меня-то консорта-бакалейщика нет.

В общем, мне подоткнули моё роскошное гусиное одеяло и оставили дожидаться Марту с отваром липового цвета, а та притащила не только кувшин и плошку с мёдом, а к нему ещё и лепёшки: «Да разве ж можно больному человеку голодом сидеть?» — а ещё творога с брусникой: «Ну вот как ваша милость с земля́ной-то летом делали, поди и с брусникой не хуже будет, а она, брусника-то, при простуде полезная…» — заткнуть Марту, наверное, не сумел бы даже барон. Я, честно говоря, не возражала ни против лепёшек с мёдом, ни против творога с ягодами. И вообще, болеть, — а тем более притворяться больной, — когда вокруг тебя бегают с кружками и ложками, подтыкают одеяло и вообще заботятся, оказалось на удивление приятно. Это ведь не лечебница, в которой ты платишь за уход — люди по собственному желанию стараются тебе помочь. Прямо трогает до щекотания в носу. И пожалуй, я в самом деле поваляюсь денёк. Устрою себе небольшой отдых вроде того, который Бран в принудительном порядке прописал сире Катрионе.

С утра, ещё толком и не рассвело, явился Людо. Честно сказать, отношения наши стали заметно прохладнее после злополучного объяснения, вернувшись к тому самому «два шага назад, пожалуйста». Мы были доброжелательны и внимательны друг к другу, легко обменивались мелкими и не очень услугами, но доверять Людо как прежде я больше не могла, а что за отношения без доверия? Я его ни в чём не упрекала, разумеется, и ничего не требовала, однако Росс не мог не понимать, что склеенная чашка новой никогда не будет. Вот только что он мог сделать? В сущности, ему в Волчьей Пуще тоже выбирать было не из кого.

— Ты как? — спросил он, сдвинув подставку для светящегося шара на самый край столика у кровати и выгружая на него из корзины кукольные кастрюльки в пинту-другую объёмом.

— Притворяюсь больной, — честно ответила я.

Людо, разумеется, не поверил и полез трогать губами мой лоб. Губы из-под ледяного дождя со снегом пополам были холодными, и я закономерно показалась Людо если не горящей в жару, то по крайней мере лежащей в небольшой лихорадке.

— Всё бы тебе шутить, — упрекнул он. — Давай-ка поешь, тут Ян специально для тебя приготовил печёнку в сливках и куриное суфле. Я, пожалуй, скоро всерьёз начну его ревновать. И Веха тоже — тот ужасно расстроился, что не умеет пока ещё даже простую микстуру от кашля смешивать.

— Да нет у меня кашля!

— Да? Ну, надеюсь, что завтра-послезавтра не появится. Он ведь обычно не сразу начинается.

— Ох, — я не знала, злиться мне или смеяться, — Людо… А-а, ладно. Давай сюда печёнку, — я села, привалившись спиной к подушкам. — А к чаю что?

— Слоёные пирожки с черносливом. Я сейчас схожу на здешнюю кухню и попрошу кипятка, чтобы чай заварить. А вообще-то, Дромар спрашивал, насколько это прилично — навещать больную девицу. Он может привести с собой какую-нибудь почтенную пожилую женщину, чтобы не было лишних разговоров.

Я обречённо помотала головой. Кажется, следовало ждать в ближайшие день-два целую вереницу обеспокоенных посетителей. Это вместо того-то, чтобы валяться, лениться и читать о влиянии политики Империи Единого Севера на рост закупочных цен в северо-восточных регионах.

Впрочем, визиты были краткими, необременительными и очень полезными: Людо натащил вкусной еды, которую я без труда могла подогреть себе магией; Дромар принёс горелку и маленький чайник: «Вернёте в любое время, хотя бы даже в начале следующего лета»; а Аларика приволокла чуть ли не полуведёрный кувшин брусничного морса, потому что мне было совершенно необходимо много пить, и лучше бы кислого.

Хм. И чего это я не додумалась заболеть ещё раньше? Сразу начинаешь чувствовать себя богатой тётушкой в окружении наследников. Даже лучше, потому что тем, кто навещал меня, больную бедняжку, я нужна была живой.

Часть третья: ЗИМА И НЕМНОЖКО ВЕСНЫ. Глава первая, в которой героиня получает ещё одно предложение

Меллер вернулся недели за три до Солнцеворота, оставив Мадлену на праздники в Озёрном. Сира Катриона поворчала, что из девчонки делают горожанку, которая потом свалит заботу о своём владении на управителя, но вообще-то женщина с тремя маленькими детьми не так уж сильно расстраивалась об отсутствии четвёртого. Да и добрые знакомые в столице графства никому никогда не мешали, а отношения, которые завелись в столь нежном возрасте, частенько продолжаются всю жизнь, окрашенные ностальгическими чувствами: «Мне от этой бестолочи никакой пользы, но мы же с детства знакомы».

А Меллер в первый же вечер вручил мне заверенное печатью Дома Ильфердин извещение о погашении части долга. Мы только-только вышли из-за стола, но он всё равно сразу же набрал воды в чайник и полез в шкаф за заваркой. Опять, видимо, собирался просидеть за счетами и накладными допоздна.

— Вы бы отдохнули хоть денёк, — сказала я, привычным щелчком разжигая горелку (Меллер перед отъездом разрешил мне брать всё, что найду в его шкафу, и я охотно попользовалась и заваркой, и марципановыми шариками к чаю — впрочем, взамен купив засахаренных орешков). — Хотя бы с дороги.

— В праздники буду отдыхать, — отмахнулся он. — Неделю подряд, за весь год.

— Вы это считаете отдыхом? — фыркнула я. — Принимать гостей, ездить в гости, делать подарки половине Волчьей Пущи… О! Кстати, о подарках. Господин Меллер, вместо подарка или в качестве него отпустите меня на недельку? Вроде бы я слышала про приют для ветеранов при обители Дочерей Аррунга. У меня тут целый сундук шерстяных чулок, платков и рукавиц набрался — я бы отвезла их в качестве пожертвования.

— Обязательно сами хотите съездить? — уточнил он. — Или доверите главе обоза, когда он двинется обратно в Озёрный?

— Сама, — вздохнула я. — Я тут уже мхом обрастаю, надо хотя бы до Захолмья съездить. Заодно проверю, как моя спина перенесёт такую поездку.

— С Фелицией посоветуйтесь сначала, — предостерёг Меллер.

— Да, конечно.

— Хорошо, — подозрительно легко согласился он. — Туда поедете с обозом, вернётесь в почтовой карете. Отработаете эту неделю после, или мне просто удержать часть оплаты?

— Отработаю, конечно, — я даже фыркнула слегка. Я не Клементина, мой контракт — не повод сбежать из дому, от заботливого отца подальше, а способ действительно заработать.

Меллер усмехнулся, достал из несгораемого шкафа толстую прошитую и опечатанную книгу и простую картонную папку с завязками.

— У меня к вам непристойное предложение, сира Вероника, — сказал он, подавая мне сперва книгу учёта выплаченного жалования, чтобы я в ней расписалась за полгода разом, а потом — папку, в которой лежали несколько листов самого официального вида бумаги с королевским гербом. Да-да, заверенные у нотариуса оригиналы моих рунных цепочек, те самые, что требовались Дромару для начала производства магических светильников.

— Вы уговорили Людо на тройничок? — с невинным видом поинтересовалась я, вынув из папки патенты, чтобы полюбоваться ими.

Меллер засмеялся.

— То есть, — уточнил он, — уговаривать, если что, нужно будет его, а ваше согласие можно считать заранее полученным?

— Как только закончится мой контракт, — подтвердила я со смешком. — Или вы готовы пересмотреть свои взгляды на отношения с наёмными работниками?

— Нет, — он даже головой помотал. — Ни в коем случае. Но что касается вашего долга и вашего контракта…

— Нет.

— Может быть, всё-таки выслушаете сперва?

— А смысл? Я и так знаю, что вы мне предложите.

— Долговой контракт на три года по завершении этого, — почти перебил Меллер. — Я подсчитал, что если выплачу ваш долг полностью сейчас, без набегающих процентов, вам вполне по силам будет расплатиться за три года, а не за пять-шесть. — Я нахмурилась, но промолчала, давая ему закончить. — Условия, правда, будут пожёстче, чем в нынешнем контракте, — предупредил он. — Для новой крепости мне понадобятся десятки ламп, и я хочу, чтобы хоть часть из них была магической. — Он указал на светильники, перекочевавшие на книжный шкаф, чтобы освободить место на столе. — Как мастер Дромар выразился, без дыма, копоти и опасности пожара. Особенно в тех местах, что будут находиться довольно глубоко под землёй… или внутри скалы, не знаю, как сказать точнее. Словом, там, где могут быть проблемы с доступом свежего воздуха.

— Если там будут проблемы с вентиляцией, — возразила я, — факелы или свечи как раз покажут это до того, как люди начнут страдать от удушья. Магическим светлякам в этом доверять нельзя.

— Ручных крыс держать, — хмыкнул Меллер. — И выпускать их вперёд. Хотя, скорее всего, я сейчас смертельно оскорбляю гномов, предположив, что в построенной ими крепости можно задохнуться в подземельях.

Я неопределённо повела плечом, поскольку никогда Под Горой не бывала, даже в рыночных залах, и ничего о подземельях гномов сказать не могла.

— Простите, что не совсем по делу, но есть ещё кое-что, господин Меллер, — сказала я. — Думаю, лучше вам узнать это сразу. Вам Фелиция или Бран не говорили, что ваша дочь вполне может оказаться магом, причём довольно сильным? — Он покачал головой, но удивлённым не выглядел. Очевидно, рождались в их семье маги или жрецы поскромнее одарённые, нежели Шторм и его внучка, но зато и было их немало. Достаточно для того, чтобы всегда иметь в виду такую возможность. — И чем выше будет окружающий магический фон, тем больше вероятность, что магия в ней проснётся.

— Дриад с их благословениями считаем? — усмехнулся он. Похоже, кое-какие учебники по теории магии в его доме имелись, и он их хотя бы пролистал. Или просто подробно расспрашивал магов — хотя бы тех же своих охранников. Почтенный Беркут, думаю, многое мог бы рассказать, серебряный маг из Старой семьи.

— Дриады? — я потёрла нос. — М-м… да, конечно. И ещё… сира Катриона говорила, будто Агата Голд не нашла никаких следов проклятия…

— Не так, — поправил Меллер. — Агата Голд говорила, будто проклятие сбылось, шаман может со счастливой улыбкой идти на перерождение, а остатки скоро развеются окончательно.

— На вашего сына ещё вполне может хватить, — предупредила я. — Вряд ли уже смертельно, но… Впрочем, лет до десяти ему вряд ли что грозит, орк же проклинал, а там видно будет.

Он кивнул опять же с таким видом, будто ничего нового я ему не сказала.

— Ещё лет пять-семь, — проговорил Меллер, — я непременно буду возить сюда малефиков, чтобы они приглядывали за тем, что здесь творится. Господин Стрега говорил про что-то неясное, но беспокоящее. Впрочем, на десяток лет, по его словам, этих хвостов вряд ли хватит. Надеюсь, что так. А если нет… — Он пожал плечами. — Уговорю супругу переименовать владение в Орланову Кручу, чтобы Ральф был владетелем совсем другого лена, не Вязов; собственно Вязы отдать Элеоноре, чтобы наследование опять шло по женской линии; а старую крепость снести, проложить на её месте широкую и светлую подъездную аллею и по обе стороны посадить… да хоть те же вязы. А дриад упросить благословить посадки. — Я озадаченно помотала головой: ничего себе! Бакалейщик, который в теории магии разбирается на зависть любой деревенской ведьме? Меллер понимающе усмехнулся. — Я ещё до рождения близнецов обращался в орден Пути, — сказал он. — Списался с троюродным, что ли, то ли братом, то ли дядей, и он мне в письмах предложил целый список мер, которые может принять не маг или жрец, а рядовой житель королевства, не знающий природы наложенного на владение супруги проклятия. Но всё равно, разумеется, спасибо за заботу и предупреждение, сира Вероника. А теперь, — он убрал в несгораемый шкаф книгу выдачи жалования и вернулся за стол, — давайте всё-таки поговорим о продолжении нашей совместной работы. Возьмём для начала два листа и напишем на одном «Хорошо», на другом «Плохо». Что у нас в плохом?

— Бесконечные попытки всех, кому не лень, устроить мою личную жизнь, — буркнула я. — Вашей супруги тоже, кстати, касается. Вы бы ей намекнули, что контракты имеют свойство заканчиваться, а искать наёмника, взявшегося, скажем, сопровождать будущего коллегу в Академию, можно очень долго.

Он нахмурился.

— Сира Вероника, — сказал он подозрительно ровным голосом, — я знаю, что вы это не всерьёз, но лучше в моём присутствии моим близким не грозите даже в шутку.

— Может быть, вашим близким просто не стоит провоцировать магов? — ядовито отозвалась я. — А то один из вязовских сеньоров пленного шамана зачем-то в своё владение приволок и схлопотал проклятие то ли на землю, то ли на кровь, то ли на имя. Однако его правнучка вместо того, чтобы сделать соответствующие выводы, мне, помеси малефика со стихийником, надоедает своими нотациями и требованиями сверх контракта. Или она остроухим стервам и горячим восточным парням боится замечания делать, а мне можно?

Меллер ничего на это не ответил, только вздохнул безнадёжно и поставил на левом листе единицу, написав рядом «Брак». Следующим пунктом он, не спрашивая меня, отметил «Сплетни и слухи». Не то чтобы они меня так тревожили, но возражать я не стала.

— Третье — это, очевидно, старшая жрица, недовольная тем, как много в Волчьей Пуще магов? — спросил Меллер.

— Пожалуй, — признала я. — Там, где я бываю проездом, я обычно не успеваю намозолить глаза служителям Храма, но за полгода в одном месте…

— Вы поэтому хотите съездить в приют? — Я неопределённо повела плечом. Не буду же я говорить приличному торговцу из приличного семейства, построившего несколько храмов, о своих настоящих верованиях. — Надо будет рассказать сестрице Аларике, — он чуть усмехнулся при этих словах, — что вы хотите сделать такое пожертвование: и ваша репутация доброй и отзывчивой женщины, хоть и чародейки, упрочится; и местные дамы, глядишь, захотят поучаствовать.

— Думаете, успеют за два-три дня? — усомнилась я. — Вряд ли ваши люди задержатся дольше: им же надо успеть до праздников домой вернуться.

— Да вон сиру Кристиану сказать, чтобы передал матушке и супруге, а те уже сами организуют сбор тёплых вещей.

— Он с вами приехал? — удивилась я, потому что ни за обедом, ни за ужином младшего баронского сына я не видела.

— Он в Старице, завтра наверняка здесь появится. А вы не отвлекайтесь, сира Вероника, иначе мы с вами до полуночи просидим. Что у нас тут ещё плохого?

Я пожала плечами. Такого, чтобы вот прямо по-настоящему плохого, вроде бы не вспоминалось ничего. Так, досадные мелочи.

— Тогда пишем хорошее, — заявил Меллер. — Первое: компания людей и не совсем людей, близких по образу мыслей, с которыми можно пообщаться в своё удовольствие. Так?

— Так, — признала я. Удивительное дело, но в этой глухомани стараниями то ли барона, то ли моего нанимателя действительно подобралась компания людей, получивших очень неплохое образование.

— Второе: у вас есть отдельная комната, тёплая, светлая, чистая, без клопов и тараканов. — Я наклонила голову, признавая, что так и есть. Про бывшую кладовку я тоже не забыла, но сейчас-то я жила в просто королевских условиях. — Третье: у вас есть возможность покупать любые напитки и еду по своему вкусу… Или третье — это близкие отношения с мужчиной, который знает, что вам нравится?

Я недовольно мотнула головой. Уж обсуждать с кем бы то ни было, кроме самого Людо, наши с ним отношения я не собиралась.

— Пятое — это книги, — с натянутым смешком подхватила я, — шестое — это возможность заниматься тем, что мне интересно, не ночью за счёт сна, а в свободное время, которое у меня таки имеется, несмотря на попытки сира Генриха исправить это досадное упущение. Ну, и ещё кое-что по мелочи, тоже так сразу и не вспомнишь. Словом, результат три к шести. И вы думаете, этого достаточно, чтобы задержаться здесь ещё на три года?

— После чего вы сможете лететь на все четыре стороны, полностью свободной от долгов, да ещё и с деньгами за рунные светильники в кармане?

— Хм.

Я всерьёз задумалась. Торчать в этой дыре ещё три года — перспектива так себе. Особенно учитывая отношение ко мне наследника баронства. Но гарантированно расплатиться с гномами… От Меллера я всё-таки не ждала, что он за долги отправит меня в забой, как болтали о несостоятельных должниках гномьих Домов.

— Сколько вы мне даёте времени на раздумья?

— Ну… давайте до Излома зимы решайтесь уже, что ли, — сказал он, подталкивая ко мне листы с перечнями недостатков и достоинств моего проживания в Волчьей Пуще. — О процентах, набегающих на ваш долг, вы мне говорили, не я вам.

Я скомкала бумагу и привычно кинула её под стол, в пока ещё пустую корзину.

— Хорошо, — сказала я, вставая из-за стола, — я постараюсь определиться побыстрее. Вы, я смотрю, что-то новое привезли? — Я кивнула на шкаф, в котором книги уже лежали поверх плотных рядов и даже стопкой наверху. — Что посоветуете для вашей супруги?

— Посмотрите «И развалины замка в приданое», — ответил он, немного поразмыслив. — Это не мистика, а мелодрама, но такая… с претензией на реалистичность. Лиссе во всяком случае понравилось. Некий богатый, но незнатный мужчина сватает живущую у родственников отца девушку-сиротку, потому что по материнской линии она дальняя, но вполне законная наследница практически выморочного имения. Роман имперский, однако по словам Лиссы, неплохо переведён, а я её вкусу доверяю безоговорочно.

Я отыскала «Развалины» в стопке книг, лежащей на шкафу, раскрыла томик и пробежала глазами начало:

Шёл второй месяц с Начала Года — дня, когда луна и солнце делят сутки ровно пополам. Секундус, если официально; черёмушень, если попросту. И был черёмушень в лучших своих традициях полон небесной синевы и солнечного сияния — и ледяного ветра, пробирающего до костей даже в толстой вязаной фуфайке.

Впрочем, Лиза ветра почти не замечала, хотя по аллейке, ведущей от ворот к парадному крыльцу, он, по-разбойничьи посвистывая, то и дело гнал поперёк старых, выщербленных плит песчаные струйки или с сухим шуршанием волок прошлогодние листья. Просто когда тащишь за собой вдоль подъездной дорожки поочерёдно ящик с рассадой, ведро перепревшего навоза и ведро с водой, можно неплохо согреться даже на таком ветру.

Нет-нет, злые жадные родственники вовсе не заставляли бедную сиротку отрабатывать кусок хлеба и обноски кузин. Правду сказать, тётя была ещё и недовольна тем, что племянница мужа от проталин и до предзимних заморозков копается в земле, как, Создатель прости, крестьянка какая-то. Цветы вдоль дорожки и у крыльца тёте, впрочем, нравились, поэтому ворчать она ворчала, но не запрещала Лизе «ковыряться» в своё удовольствие. Дядя же вообще вспоминал о дочери покойного брата, как ей казалось, когда она мозолила ему глаза больше получаса кряду. Да и вообще… делом же занята, не в окошко пялится вместе с ленивыми служанками и не глупые романы читает.

Так что она кидала в выкопанную сторожем лунку совок навоза, аккуратно брала из ящика очередной росток вместе с комком перегноя, опускала в ямку, подсыпала землёй и поливала. Затем передвигала свои вёдра-ящики дальше и высаживала следующий кустик. Не замёрзнешь при всём желании. Наоборот, взмокла даже слегка.

Ну… Аларика точно должна оценить. Да и сиру Катриону тема наверняка заинтересует, хотя инициатива их с Меллером брака вроде бы исходила именно от неё, а не от честолюбивых бакалейщиков.

— Давайте попробуем, — решила я и пошла к дамам, наверняка меня уже потерявшим.

До завтрака я выгребла из сундука всё, что там лежало, покидала обратно необходимый минимум, а остальное сложила в мешок, с вечера выпрошенный у сиры Катрионы. Он заполнился больше чем наполовину, и мне пришлось звать одного из ветеранов, отправленных сиром Генрихом в новую казарму, чтобы топить печи, зажигать-гасить лампы, чинить то и это по мелочи, и вообще присматривать за порядком (Меллер поворчал про шайку бездельников, посаженных ему на шею, но возражать всерьёз вряд ли пытался). Совсем не старый ещё, крепкий мужичок, разве что с изувеченной, почти негнущейся левой рукой, легко и ловко подхватил правой, здоровой, мешок объёмный, но не особенно тяжёлый, закинул его на плечо и понёс к стоящим пока что порожняком фурам. От монетки за труды он, ясное дело, даже не подумал отказываться.

А сира Катриона за завтраком сказала, что тоже могла бы кое-что послать. Домотканого полотна несколько штук, скажем.

— Зря вы только книгу начали читать, сира Вероника, — вздохнула Аларика. — Когда теперь узнаем, что там дальше?

— Может быть, сира Клементина меня заменит? — я обернулась к безработной пока что гувернантке, цедившей брусничный морс и тоскливо посматривавшей на пшеничную кашу. Она мне не ответила, но не из неприязни, я думаю, а просто потому, что её мутило.

— В самом деле, — подхватила Аларика, — сира Клементина, вечером вам ведь полегче — почитаете? А вообще, яблок ешьте побольше, я только яблоками и спасалась. И маслинами ещё. Братец, вы же привезли маслины?

— Конечно, сестрица. — У меня было чувство, будто Аларика Меллера забавляет. И что относится он к ней действительно как к кузине, немножко неотёсанной и бестолковой, но милой и вообще привычной. Для которой ни маслин, ни сахара, ни бархата на праздничное платье не жалко.

— Вы с обозом поедете? — спросила меж тем сира Катриона, управившись с кашей и смешивая творог с мелко нарезанным яблоком — моё «южанское» лакомство, я смотрю, многим пришлось по вкусу.

— Наверное, мне придётся выехать раньше, — я посмотрела на Дромара, с интересом наблюдающего за действиями вязовской сеньоры: кажется, он был не против попробовать творог и с яблоками, не только с ягодами. Из которых, правда, осталась уже одна брусника… впрочем, можно подкинуть сире Катрионе идею с сушёной вишней или просто с вареньем. — Мастер Дромар, когда поедем к нотариусу?

— Завтра, если у вас нет никаких срочных дел, — чуть подумав, ответил он. — Выехать с самого утра, и тогда к ночи, возможно, удастся вернуться.

— Вряд ли, — возразила сира Катриона. — Лучше переночевать в замке или в трактире, а обратно выезжать опять с утра.

Дромар нахмурился, но подумав, кивнул. Наверное, прикинул, какие должен будет оставить распоряжения.

Меллер, на удивление, был молчалив. Он, по-моему, кроме этого «Конечно, сестрица», больше ничего и не говорил, и вообще выглядел то ли полубольным, то ли просто вконец замотанным. Я подумала, что этак он сляжет на неделю-другую, стоит ему только чуть помёрзнуть. Впрочем, поболеть немножко ему бы точно не мешало, только ведь он и в постель потащит ворох бумаг. Как-то бы намекнуть ему, что у него трое родных детей и племянница, и всех четверых ещё растить и растить. А с тем объёмом работы, что тащит он, сире Катрионе в жизни не управиться — ни знаний, ни умений не хватит. Пусть побережёт себя, что ли. Кто ещё предложит мне контракт на таких выгодных условиях?

— Мне, очевидно, надо сразу брать вещи в дорогу, — сказала я, ни к кому конкретно не обращаясь. — Не вижу смысла возвращаться в Вязы, проще в Волчьей Пуще дождаться обоза.

Меллер только рассеянно кивнул. Сира Катриона с откровенной неохотой подтвердила, что так и есть, и попросила только подновить все мои огоньки, а то к Ренате обращаться лишний раз… Светляки мои легко продержались бы и две, и три недели, но я не стала спорить, а прошлась после завтрака везде, где у меня горели магические огни. Ещё надо было уложить сак в дорогу. Ещё надо было предупредить Людо, что я уеду на недельку-полторы…

И какая-то мысль мелькала у меня, когда я перебирала листы со своими рунными цепочками, но Дромар, разглядывавший их из-за моего плеча, спросил меня, возьму я наличными или меня устроит вексель, и мысль ускользнула. А было ведь что-то такое простое и очевидное — именно потому я и упустила это из виду.

Ладно, может быть, вспомню сама. А если нет… Я же продаю свои патенты Дромару, вот пусть у него голова и болит.

Глава вторая, в которой героиня грешит не только незаконными заработками, но и сводничеством

Гуго Кулак, оказывается, выклянчил у Елены Ферр несколько пузырьков с красителями для шерсти. Не знаю, чем расплачивался с богатой суконщицей деревенский скорняк, но тратить присланные ему красители Гуго не торопился. Не много всё же имелось в Волчьей Пуще людей, кому по карману были бы крашеные шкурки, а на себя расходовать очень недешёвую красочку ему, видимо, жадность мешала. Я же, перебрав лоскутки-образцы, зачарованно ткнула пальцем в ярко-синий и уже к Белой Дороге стала обладательницей дивного полушубка — мягкого, тёплого, с воротником и манжетами из пуховой козы, эффектно белевшими на васильковом фоне. Сидел полушубок на мне не сказать чтобы безупречно, зато под него в случае нужды можно было надеть ещё и толстую фуфайку, не только две рубашки, нижнюю и суконную либо саржевую. Или просто поправиться к зиме ещё фунтов на пять-шесть — я, застёгивая куртку, каждый раз убеждалась, что слишком спокойная жизнь мне определённо не пошла на пользу… или, наоборот, пошла — как посмотреть.

Кстати, жулик Гуго, стребовав с меня стоимость полноценного окрашивания, сам воспользовался тем же раствором ещё разок — судя по тому, что его единственная внучка разгуливала по селу в заячьей шубке, заставлявшей других девиц скрежетать зубами от зависти. Пусть мех и был, в отличие от моих овчин, бледно-голубого цвета, но ведь и такого ни у кого больше не имелось ни сейчас, ни в перспективе! Здесь даже ферровскую крашеную пряжу покупали немногие, да и те очень экономно, только чтобы разбавить разноцветными узорами тёмный или желтоватый фон вязаного полотна.

В общем, денег на обновку я не пожалела, но такой нарядный полушубок не хотелось занашивать по фурам и трактирам, и вместо него я надела всё ту же мою проклёпанную куртку, — хоть и подумывала уже, кому бы её продать или на что бы обменять, — а поверх неё накинула плащ из волчьего меха, крытого местным… пледом, что ли. Вернее, настоящим пледом эта ткань не была, хотя её так и называли. Её даже вытканными узорами не украшали, просто на основу пускали шерсть одного цвета, тёмно-бурую, скажем, а уто́к был белым или рыжеватым, а то и поочерёдно тем и другим. Словом, тряпочка получалась почти нарядной, а главное — плотной и тёплой, почти как пледы северных имперских провинций. Гуго, поворчав про нездешние придумки, скроил мне из неё и отороченную мехом пелерину на имперский манер, и просторный, чтобы даже на суконную шапочку можно было накинуть, капюшон, утеплив его росомахой, шерстинки которой не индевеют от дыхания на морозе.

Ещё мне пришлось срочно шить тёплые штаны, потому что снега здесь выпадало много, а мести подолом сугробы мне совсем не хотелось. Стоило только представить, как я лезу в шарабан или двуколку, не только поскальзываясь на обледеневшей подножке, но и путаясь в длинной юбке, облепленной снегом понизу… да ну его, я лучше ещё немного побуду распущенной и совершенно бесстыдной особой, раз за разом скандализирующей местное общество. Впрочем, на зимние штаны здесь вроде бы смотрели немного снисходительнее. Слишком уж многие местные девушки сами добывали белок себе на шубку и тетеревов семье на обед, а по заснеженному лесу в длинной юбке не побродишь тем более.

И вся эта благодать, включая новые меховые сапоги, не стоила мне ни гроша. Не считая моей работы, ясное дело, но кто её считает? Ямы, погреба, кладовки… Гуго, к слову, не боясь гнева матушки Саманты, за работу и материал потребовал зачарованный стеклянный шар, а то глаза уже не те, пожаловался он, и шить ему, особенно зимой, приходится чуть ли не на ощупь. Я отдала ему свой шар, подумав, что надо попросить у Дромара каких-нибудь недорогих полупрозрачных камней про запас, можно даже необработанных. А ещё вспомнила, во что мне в прошлый раз обошлась зимняя экипировка… Хм… Когда мне понадобится новая, надо будет просто взять подобный контракт в глуши и так же одеться с головы до ног практически бесплатно.

В общем, тепло одетая почти во всё новое, я сидела в шарабане и ждала, когда Дромар закончит раздавать указания своему кузену и троим гномам, которые были у него кем-то вроде десятников, как я понимаю. Сак, приготовленный в дорогу до Захолмья, лежал на среднем сиденье, а на коленях я держала папку с патентами на рунные цепочки. Меллер, кстати, нанимал в Озёрном какого-то художника, который тщательно скопировал руны, а вот вместо карандашной штриховки мастерски изобразил именно разноцветное сияние. То-то работодатель мой удержал с меня сумму, от которой я ненадолго онемела: он, видимо, кроме расходов на собственно патенты посчитал ещё и затраты на обработку моих чертежей рукой профессионала. Денег было жаль, конечно, но в таком виде смотрелись рунные цепочки как-то… убедительнее, что ли. Сразу становилось понятно, за что я требую с гнома тоже весьма немалые деньги.

Правила шарабаном Аларика, ехавшая посетить храм, а с нею напросилась и Клементина, которая везла подношение жрицам к празднику — собственноручно расписанные тарелки и кружки. Так что они сели впереди, а мы с почтенным гномом устроились на заднем сиденье, к счастью, достаточно просторном, чтобы вместе со мной там поместился и плотный, кряжистый подгорный житель с его достойными зависти плечами. Особенно если учесть, что одеты мы оба были по-зимнему и потому места занимали куда больше, чем даже месяц-другой назад.

А ещё когда мы уже собрались трогаться, сир Кристиан передумал ехать верхом, забрался в шарабан и улёгся на среднее сиденье, поджав ноги и пристроив мой сак под голову. Как он, с его-то ростом, собирался потом вставать, одни отродья Бездны знают. Но он укрылся плащом и уснул, благо ширины сиденья хватало даже отнюдь не субтильному мужчине. Приехал он вчера очень поздно, — я уже закончила читать очередную главу «Развалин» и собиралась идти спать, — ночевал точно не в казарме, а за завтраком вид у него был хмурый и помятый. И кажется, я догадываюсь, почему он, оставшись у фаворитки, совершенно не выспался. Наверняка у них с Клементиной полночи шли те самые выяснения отношений, которые гораздо хуже открытой ссоры.

Впрочем… не моё дело. Он сам предложил ей колечко, сам и расхлёбывает теперь.

И не знаю, о чём говорили помощница вязовской сеньоры с гувернанткой, а мы с Дромаром обсуждали наши светильники, понятно. Вернее, он спрашивал, сколько кристаллов для ламп и ночников я смогу зачаровать без вреда своему здоровью.

— Один-два в день, если не будет никаких более срочных дел, — подумав, сказала я. — Мало, я знаю. Предложите Ренате Винтерхорст подзаработать, мастер Дромар: она же наверняка всё ещё должна Ильфердину за свою долю в усадьбе. С её силой и опытом, она пять-шесть штук зачарует не в неделю, а в день.

— Она настолько сильнее вас? — недоверчиво спросил он.

— Сильнее и опытнее, — подтвердила я. — Я против неё как мышь против кошки.

— И тем не менее, выиграли поединок.

— Отчасти она меня просто недооценила, а это всегда опасно. Отчасти я выиграла потому, что воспользовалась заклинанием магической школы, в которой Рената плохо разбирается. В Срединных Землях маги редко противостоят другим магам, мастер Дромар. Мы не привыкли всерьёз опасаться друг друга. У нас хватает других недоброжелателей.

Он кивнул и рассеянно поправил медвежью шкуру, которой мы закутали ноги — одной на двоих, потому что вторую подстелил под себя сир Кристиан и просто потому, что так было теплее. В высшей степени приличный гном даже не спросил, удобно ли это и не повредит ли моей репутации: где приличия, а где лёгкий, но с кусачим восточным ветром морозец? Снежинки летели мелкие и редкие, так что мы даже не опускали кожаные шторы, солнце бледным диском просвечивало сквозь облака, деревья вдоль дороги красовались в кружевных палантинах, и я с чего-то вдруг подумала, что за целое лето так ни разу в здешний лес и не выбралась, дочь травницы называется. И если всё-таки останусь, то потребую у Меллера хотя бы два-три дня настоящего отдыха. Как там называли озерцо, куда местные мальчишки бегают рыбачить? Миска? Плошка? Что-то такое… кухонное. Прогуляться хотя бы до него и пожить там, в лесочке у озера, денёк-другой в хорошую погоду.

— По поводу этих кристаллов, из которых руны будут тянуть магию, — проговорил меж тем Дромар, закончив подтыкать шкуру с левого бока, чтобы под неё не задувало: ветер как раз налетал короткими злыми порывами преимущественно с той стороны.

— Да?

— Если они будут лежать в стальном ящике, они дольше будут сохранять свои свойства?

— В общем… да. — Я, чуть помешкав, покивала, потому что именно такая мысль мелькала было и у меня, но я отвлеклась и тут же забыла про настолько простой способ погасить светильник. — Не вечно, разумеется, а…

— Как кубок, накрытый крышкой?

Я рассмеялась. Негромко, чтобы не разбудить сира Кристиана.

— Пожалуй, так, — сказала я.

— И если вынуть кристалл из светильника и убрать его, к примеру, в несгораемый шкаф, то руны перестанут тратить его магический заряд?

— Теоретически — должны, — не очень уверенно ответила я. — А на практике можно проверить в первой же партии.

— Обязательно, — подтвердил Дромар.

— Но погаснет светильник не сразу, — предупредила я. — На какое-то небольшое время остатков магии ему должно хватить.

— Я учту это.

Снег заровнял кочки и колдобины, экипаж мягко покачивался на рессорах, левый бок мне грел Дромар, а ноги — медвежья шкура, и я подумала, что надо бы и теперь, не дожидаясь будущего лета, выбираться временами хоть куда-нибудь. Сколько можно сидеть за расчётами и чертежами? Успею ещё ссутулиться, окончательно растолстеть и испортить зрение. Когда Меллер соберётся к Огрову Пальцу, например, надо будет напроситься с ним. Уже после праздников, ясное дело.

— Господин Стрега пытался расспрашивать меня о вас, — сказал Дромар неожиданно.

— Лоренцо? — удивилась я, невольно отметив это «пытался».

— Да. Я был несказанно изумлён тем, что сведения о сестре по гильдии он собирает по настолько далёким от неё источникам.

— Ох, каковы бы ни были условия нового контракта, — вздохнула я, — надо мне всё же уезжать отсюда.

— Или взять у моего отца лен и попросить его найти вам жениха из младших сыновей, — пробурчал сир Кристиан из-под своего плаща. — Тогда остальные претенденты сами отстанут.

— А вы спите себе, спите, — неодобрительно сказала я. — Нечего подслушивать. Вдруг я в любви мастеру Дромару объясняюсь?

Лицо Дромара выше бороды и без того раскраснелось от холодного ветра, но тут он просто полыхнул.

— Сира Вероника! — только и сказал он, но сколько же в этих двух словах было упрёка, обиды и смущения… и интереса?

— Прошу прощения, — повинилась я. — Кстати, мастер Дромар, вы женаты? А то я и вправду испорчу вам отношения с супругой своими дурацкими шуточками.

— Я вдовец, моя бесценная госпожа.

— О… простите.

— За что? Вашей вины в том уж точно нет. Наши женщины умирают в родах куда чаще, чем вы. — Он задумчиво покачал головой. — Я первое время Наверху не переставал ужасаться тому, как человеческие жёны до последнего хлопочут по хозяйству, а то и работают в поле. Если бы мы относились к своим женщинам с таким же пренебрежением, наш народ давно бы исчез из этого мира.

— Наши тоже мрут только так. — Сир Кристиан с кряхтением сел, попытался вытянуть ноги и болезненно зашипел. — Даже маги-целители не всех могут спасти.

Я кивнула, потому что про Аларику Фелиция говорила, что первые два дня после рождения Вениамина она всё ждала кровотечения или горячки — чудо, что обошлось. А про сиру Луизу — что между первым и вторым ребёнком ей необходим перерыв в три-четыре года как минимум. Я так понимаю, младшей баронской невестке крупно повезло, что в Волчьей Пуще есть опытный целитель и даже есть алхимик, способный сварить контрацептивное зелье, не то быть бы и младшему баронышу вдовцом, не только вязовскому маршалу. Не мудрено, что сир Кристиан так обрадовался будущему бастарду: ещё вопрос, чем закончится возможная вторая беременность законной супруги. Если сира Луиза вообще рискнёт рожать во второй раз. Она ведь может сослаться на целительницу, и я думаю, Фелиция охотно поддержит её. Это ведь Фелиции, если что, придётся спасать Луизу или ребёнка, а то и обоих.

Клементине, кстати, Бран уверенно обещал сына (четверть крови у парня как-никак дриадская, и определяет он такие вещи быстрее и надёжнее, чем его наставница), так что у баронского внука будут два кузена, раз уж с родными братьями не заладилось. И возможно, будущий барон Волчьей Пущи решит, что и граф, и Храм вполне обойдутся без его детей-племянников. В крайнем случае одна из дочерей станет служить Девяти, но ясное дело, не нищей бесправной послушницей, пусть даже способностей жреческих Девятеро ей не отмерили…

Впрочем, всё это опять же не моё дело. Нет, каким заманчивым бы ни было предложение Меллера, надо уезжать отсюда. А то слишком привыкну, обленюсь и решу, что вон та ступенька каскада над озерцом вполне годится под мою башенку: чуть повыше сторожевой, и поэтому в безопасности, но и без докуки в виде егерей и их обслуги.

Мы с Дромаром сняли по комнате в почти пустующем пока что трактире (не удивлюсь, если Аларика, сдав Клементину на руки покровителю, сбежит из замка ко мне), пообедали, отогрелись, отдохнули и направились к нотариусу. Мэтр Корнелиус недоверчиво перебрал листы с закорючками рун и сиянием нарисованных огней, но отказать нам причин не имел, так что мы составили и подписали договор о купле-продаже. Дромар с видом: «Ну, наконец-то!» — забрал чертежи, а я взяла вексель на основную сумму и кошелёк серебра на текущие расходы. Подумав, что на эти деньги надо будет к праздникам накупить в Захолмье мелких подарков для всех подряд, от вязовской сеньоры до прислуги в её крепости. Кстати, формочки для сахарных фигурок по шаблонам сиры Клементины были уже готовы, но они сразу же отправились к Людо на кухню. Он заказал гномам сделать ему по тем же глиняным статуэткам формы и для печенья, так что не придётся жителям Вязов и Ведьминой Плотины гадать, можно ли всё это есть без опаски — я к этому как бы и вовсе не имею отношения. Что там Дромар говорил о моей непрактичности? В смысле, готовности раздавать идеи бесплатно?

В общем, мы закончили с формальностями, Дромар вернулся в трактир, собираясь побездельничать денёк, раз уже выдалась такая возможность, а я направилась в часовню Сот, чтобы пожертвовать Трижды Мудрейшей десятую часть от той суммы, что получила наличными (про вексель отцу Вернону знать было совершенно необязательно, по моему скромному мнению). Денег было жаль, но спокойствие стоило дороже, а ещё мою мелочную душонку грела злорадная мысль о том, как будет негодовать матушка Саманта. Ведь завидную, по местным меркам, кучку серебра получит её подлый соперник — при том, что мне, ведьме проклятой, святая мать никаких претензий и предъявить-то не сможет. Какая Девяти богам разница, кто из их служителей получил подношение?

Я подозвала послушницу, менявшую свечи, чтобы она была свидетельницей, и девица, приоткрыв рот, недоверчиво проследила за тем, как я пересчитала монеты, отложила десятую часть в чашу для пожертвований, а остальное ссыпала обратно в кошелёк. Надо сказать, девушка вообще не выглядела достойной служительницей Трижды Мудрейшей, и я непочтительно подумала, что она, скорее всего, просто сбежала из гадючника храма Девяти в место поспокойнее. А уж чья статуя там стоит… Да хоть Хартемгарбес!

Словом, свой долг какой-никакой прихожанки я исполнила и в храм уже не пошла. А вот в замок прогулялась: библиотека замковая мною и до половины ещё изучена не была. И тем более, нам с Отто обоим было выгодно продолжать приятельские отношения. Поговаривали, что он нашёл какую-то девицу со слабеньким магическим даром и что один из баронских вассалов вроде как соглашался признать её своей дочерью. Причём, если верить сплетникам, там и признавать было нечего, потому что девица выглядела родной, а не единокровной сестрой дочери законной. Словом, он женится, но мы с ним останемся приятелями, а не разбежимся, полаявшись — этак любители почесать языки поневоле признают, что я просто пошутила про консорта. Потом ещё сделаю молодым на свадьбу какой-нибудь полезный и ценный подарок, и можно будет об этой истории больше не думать вообще.

Размышляя таким образом, я развесила по библиотеке гроздья светляков и всласть порылась на полках. Но разумеется, никто мне не дал спокойно посидеть часок-другой со сборником ледяных чар.

— Про девицу речь, а девица навстречь, — сказал Лоренцо, входя. — Только о тебе с бароном говорили.

— О чём? — подозрительно спросила я, нехотя откладывая книгу.

— Хочу тебе предложить рожать для меня наследника. — Лицо у меня, видимо, вытянулось или перекосилось, потому что Лоренцо гнусно ухмыльнулся. — Что, поверила? — фыркнул он. — Вот прямо все мужики в здешней глухомани ни есть, ни спать не могут — все тебя хотят.

— Кто говорит про всех? — возразила я. — Один постоянный любовник и то ли двое, то ли трое младших сыновей, которые скорее согласятся жениться на ведьме, чем стать консортами у богатых старух.

— Ладно, шутки в сторону. — Лоренцо со сдержанным любопытством взял отложенную мною книгу, бегло глянул на заглавие и, дёрнув плечом, вернул на место. Я так понимаю, в стихийных чарах он был настолько же талантлив, насколько Рената — в тёмных. — Ты вроде с местными гномами делишки какие-то крутишь? — спросил он.

— Пятнадцать процентов, — с ответной ухмылочкой отозвалась я.

— Это за что пятнадцать? — возмутился он.

— Обычная ставка посредника.

— Да сейчас же! Это обычная ставка настоящего агента, а за то, что ты сведёшь меня с коротышками, я тебе дам переписать мои старые конспекты.

— Годится, — быстро сказала я, даже не спрашивая, что за конспекты и сколько их. — Со мной как раз сегодня приехал гном, который ведёт строительство новой крепости в Вязах, но у него весьма обширные и разносторонние интересы.

— Дромар Азуилкартушерандс? — небрежно уточнил Лоренцо и даже ни разу не запнулся, выговаривая этот кошмар. А я кое-как придержала отвисшую челюсть: у гномов есть фамилии, а мне даже в голову не приходило спросить об этом Дромара? — Я пытался с ним поговорить, — продолжил Лоренцо, — но он, видно, как-то не так меня понял, потому что заявил, будто он страшно занят и вообще знает тебя недостаточно хорошо, чтобы удовлетворить моё любопытство.

— Он не хочет, чтобы я выходила замуж, — неохотно пояснила я. — Лишние сложности для него.

— А я тут при чём?

— Видимо, он решил, будто у вас есть какие-то виды на меня.

— Пф-ф, — сказал Лоренцо. — Я взял у здешнего барона разрешение построиться рядом с фортом у брода, но жениться?.. Смазливая молодая вдовица или девка-перестарок, чтобы вела хозяйство и спала со мной, меня более чем устроит.

— Хорошо, — я нехотя поднялась из скрипучего, заметно расшатанного кресла и вернула книгу на полку. Всё равно в сборнике не было ничего для меня нового. — Идёмте, пока нас принудительно не осчастливили ужином за баронским столом.

— Ячменной кашей на жареном сале и сидром из червивой падалицы, — покривившись, подхватил Лоренцо. — Кстати, передай мои нижайшие извинения старому змею и его зятю, а? Был неправ, наговорил лишнего, и всё такое.

— А вот думать надо было, кому хамите, — мстительно заметила я.

— Знаю, — сказал он недовольно. — Но меня старая бритая сучка покусала, а она, похоже, заразная, вот я и сорвался. Так что я напишу, а ты передашь, когда вернёшься.

Я чуть пожала плечами. Если Лоренцо в самом деле покусала матушка Саманта, его это отчасти извиняет — но только отчасти.

— Хорошо, передам, — сказала я. — Но обещать, сами понимаете, я ничего не могу.

Глава третья, в которой героиня вспоминает, каково это — быть просто наёмницей

Не знаю, удалось ли бы Лоренцо уболтать Дромара, заведи он разговор в вязовской крепости, посреди строительной суеты, а не в почти безлюдном трактире, где гному нечем было толком занять себя до завтрашнего утра. Подгорный народ славен упрямством и подозрительностью, но мне Дромар, кажется, начинал понемногу доверять. Во всяком случае мои попытки объяснить действия Лоренцо Стреги не матримониальным интересом ко мне, а деловым мне вроде бы удались. А Лоренцо, сделав, как я понимаю, над собой невероятное усилие, придержал свой ядовитый язык и говорил коротко, сухо и исключительно по делу, несмотря на взятый тут же в трактире кувшин ежевичной наливки.

— Нет, — сказал Дромар в ответ на предложение малефика снабдить всех желающих оберегами, — амулеты вряд ли кого-то всерьёз заинтересуют. От кого нам защищаться под землёй? — Я тут же подумала о тех, кто работает не под землёй, но не стала лезть в чужой разговор со своими замечаниями. — Однако мы уже говорили с сирой Вероникой, — продолжил Дромар, — о заряженных — просто заряженных, ведь так? — кристаллах. Сира Вероника предлагала мне обратиться к госпоже Винтерхорст, но если вы тоже возьмётесь за это дело, я не откажусь и от вашей помощи.

— Заряженные кристаллы?

Я объяснила про светильники с рунными цепочками, питаемые заряженными «сырой» магией кристаллами. Лоренцо слушал с неподдельным интересом и только в конце выдал уже прямо-таки убивавшую меня фразу:

— Зима, какого огра ты берёшься за контракты с сопровождением? Это же явно не твоё.

Дромар опасливо посмотрел на меня, — вернее, на то, как покрылась инеем кружка с наливкой в моей руке, — и сказал, обращаясь к Лоренцо:

— Э-э… господин Стрега, я бы посоветовал вам быть осторожнее в высказываниях. Я, видите ли, своими глазами наблюдал, насколько сильно бесценная госпожа Вероника не любит тех, кто вмешивается в её дела. Вас, если я правильно понял, в отличие от госпожи Винтерхорст, тёмной магией не удивишь, но насколько вы защищены от магии стихийной?..

Дромар же совершенно неожиданно (для меня во всяком случае) взялся доставить Серпенту письмо Лоренцо Стреги «с реверансами и падениями ниц». Разумеется, он мог передать послание гораздо быстрее, чем я, ещё даже не уезжавшая в Захолмье, и согласие Лоренцо на посредничество гнома было мне вполне понятно. А вот зачем это понадобилось Дромару? Хотел воспользоваться письмом как поводом пообщаться с алхимиком и убедить-таки его построить «приличные склады, а не дощатые сараи»? А то и перенести перегонные кубы из подвала в надёжные каменные — и стоящие отдельно от жилого дома — помещения, чтобы развернуться с производством бренди всерьёз? Трактир, имение Бирюка, толпа наёмников — покупатели на приличную выпивку нашлись бы гораздо ближе, чем в Озёрном. И в любых количествах, на какие только достало бы сырья.

Ладно, сами разберутся. Мне хватило того, что Лоренцо, честно выполняя обещание, прислал какого-то парнишку со стопкой облезлых, пожелтевших тетрадей, и два дня в ожидании меллеровского обоза я провела с немалой пользой для себя, делая обширные выписки из лекций по ритуалам и по особенностям школы малефицизма. Ещё там были альджебр и мукабала, — их будущим тёмным магам преподавали куда серьёзнее, чем тупым стихийникам, — но мне всё это было давно и хорошо знакомо. Я же на расчётную и начертательную часть образования налегала самостоятельно, расплачиваясь с однокурсниками-малефиками… ясное дело, вовсе не собой, умной и красивой, а чистым льдом. Да, жителям Срединных Земель, особенно родного Приболотья, в это сложно поверить, однако в сытой, благополучной и благоустроенной Серебряной Лиге питьевая вода стоит очень, очень дорого. Она и магам обходится ценой немалых усилий, потому что в тамошнем воздухе влаги не особенно много, а мы же не творим лёд заклинаниями — мы извлекаем для него водяной пар из воздуха. Тёмные коллеги это отлично понимали и наши ледяные стрелы и копья ценили достаточно высоко. По крайней мере мне ни разу не пришлось выслушивать отказ на просьбу помочь мне разобраться с решением систем уравнений или построить вектор силового потока.

Так что я выписала условия проведения кое-каких ритуалов и параметры, необходимые для расчётов по ним, а ещё — некоторые особенности наложения именно тёмных заклятий. Особенно в их «зеркальном» варианте, направленном на поглощение или отражение чужих чар. После чего конспекты Лоренцо и свои выписки из них я оставила на хранение отцу Вернону. Не те всё же вещи, которые можно бросать где попало. Он пообещал сохранить моё до моего возвращения, а не моё вернуть владельцу, но сам пролистал тетради с нескрываемым интересом, отставной экзорцист. Кажется, будут эти записи основательно изучены и сравнены с тем, что изучал святой отец в бытность свою рекрутом ордена Пути.

— А вам непременно нужно ехать самой?

— Простите, что? — не поняла я.

Баронесса слегка поморщилась, вынужденная объяснять очевидные, по её мнению, вещи.

— Я внесу ваше имя в список, — сказала она. — Вам этого недостаточно? Мы тоже собрали кое-что, и я составила список тех, кто пожелал помочь старым, больным или покалеченным сёстрам ордена. Вам недостаточно быть в этом списке второй, сразу после меня?

— То есть, — уточнила я, — я приготовила целый мешок тёплых вещей и собралась отвезти их в приют; вы, сира Аделаида, узнав об этом, решили последовать моему примеру — а теперь спрашиваете, зачем мне ехать?

На увядшем лице некрасивыми, неровными пятнами загорелся нервный румянец.

— Как вы со мной разговариваете? — возмутилась баронесса.

— Как?

Она беспомощно оглянулась на сына, потому что формально обвинить меня ей было не в чем, а упрекать в недостаточной почтительности?.. Так она мне никто, вообще никто. Жена сюзерена супруги моего нанимателя — этого явно недостаточно для того, чтобы требовать чего-то сверх простой вежливости.

— Если пожертвования от Волчьей Пущи привезёт в приют магесса, — с тяжким вздохом объяснил мне, непонятливой, сир Кристиан, — это бросит тень на всё владение.

— А при чём тут Волчья Пуща? — непонятливая я удивилась ещё больше. — Я везу мешок шерстяных чулок и платков от себя лично. Если старые и больные Дочери Аррунга не захотят брать эти вещи у злой страшной ведьмы, пусть мёрзнут. Уверена, что на дармовые чулки найдутся желающие поумнее.

— Вы приедете туда вместе с нами, — вмешалась молчавшая до сих пор сира Луиза.

— А не наоборот?

— Сира Вероника! — вознегодовала баронесса.

Конечно! Как это я смею думать, будто семья барона примазалась к моему начинанию?! Тогда как должна смиренно полагать, что это мне дозволено сопровождать младшего баронского сына с супругой, решивших по дороге в Озёрный закинуть кое-какое барахло, собранное в замке и у вассалов, в приют. Ну да, сир Кристиан с сирой Луизой вообще-то не в обитель ехали, а навестить родню в столице графства. А с ними и сир Ламберт собрался с законной супругой своей увидеться то ли третий, то ли четвёртый раз за год. Я так понимаю, Елене Ферр предстояло на праздниках принимать в своём доме и его самого, и его племянника с женой. Вот уж, наверное, она обрадуется таким гостям! У неё же именно в предпраздничные дни должна перебывать на официальных и не очень обедах целая толпа крупных покупателей, поставщиков, чиновников средней руки, гномов, обслуживающих механизмы в её цехах, и прочих, кого сажать за один стол с братом барона вроде как не вполне и прилично. И если супруг с племянником наверняка были привычны к любому обществу, то сира Луиза точно отравит любое застолье своей физиономией, кислой от соседства простолюдинов и тем более нелюдей.

Ладно, опять же не моё дело.

— Хорошо, — сказала я, пожимая плечами. В конце концов, общаться с послушницами и девами-рекрутами у меня самой большого желания не имелось, да и упрямиться, настраивая против себя баронессу, тоже не стоило. Мне в конце концов ещё полгода здесь торчать, а это земли её супруга. — Я просто съезжу в Захолмье, куплю там подарки и проветрюсь немного. Можете даже не вносить меня ни в какие списки: я хочу помочь ветеранам не ради сомнительного благословения тамошнего жреца. Богам же, я полагаю, наши списки и вовсе безразличны.

Истар во всяком случае никакого официоза не требует. Сделано во славу Её и собственной совести — она зачтёт. А десятину под расписку в амбарной книге, как у торговцев, пусть требуют Девятеро. Всё равно при перерождении каждый получит ровно то, что заслужил. Не больше и не меньше.

В общем, в одной из фур длинные ящики, отродья Бездны знают с чем, но с чем-то очень тяжёлым, застелили овчинами, чтобы сидеть было и теплее, и мягче, а тент сзади по просьбе сиры Луизы раскрыли, потому что слишком скучно было сидеть в парусиновом мешке. Но даже так ехать до Захолмья нам предстояло, не видя толком дороги. Хвост из снежной пыли за нашей фурой да лошади, тянувшие фуру позади нас — вот и все зимние виды, не то что в карете. Зато почти не трясёт и места гораздо больше, даже высоким и плечистым мужчинам есть куда вытянуть ноги и вообще усесться привольно. Я невольно покривилась, представив себе возвращение в почтовой душегубке. Надо будет, кстати, выклянчить у сира Ламберта какую-нибудь шкурку на обратный путь. Потом верну. Или вообще лучше купить, а не просить на время: будет сиру Ламберту немного серебра на мелкие расходы, а я в своей комнате постелю меховой коврик на пол перед кроватью

Дорога была неплохо накатана, но ехали мы, сколько я могла судить, гораздо медленнее, чем могли бы. Заняться было решительно нечем, только вести бесконечные дорожные разговоры, однако я всё больше помалкивала, пока дядя с племянником обсуждали, как удобнее и быстрее всего управиться с делами. Сира Луиза изредка вставляла короткие вопросительные замечания — чувствовалось, что и путешествовать она непривычна, и вообще полагает, что это мужчины созданы для решения проблем, а вовсе не приличные замужние женщины. Словом, в Захолмье мои попутчики планировали нанять какую-нибудь повозку до обители, а уж в столицу графства они собирались отправиться в почтовой карете, как приличные люди. Хотя и сир Ламберт ворчал, что предпочёл бы меллеровскую фуру, и не только потому, что бесплатно, и сир Кристиан согласно хмыкал. Одна сира Луиза нервничала, что едет в — фу-фу! — грузовой повозке: храните Девятеро, а вдруг в Озёрном об этом узнают?

— Не переживайте, — чуть усмехнувшись, утешил её сир Ламберт, — хуже, чем настоящие горожане уже думают о приграничных дикарях вроде нас, думать они не будут. Так и тянет иной раз в гостях у какой-нибудь троюродной сестрицы высморкаться в занавеску… а, нет!.. в пор-тье-ру, вот. Какой с меня, дикаря, спрос?

Сир Кристиан хохотнул, видимо, вполне солидарный с дядюшкой, а сира Луиза поджала губы. То ли не оценила шуточки, то ли ей пришлось признать, что брат её свёкра прав, и от этого было ещё обиднее.

Ехали мы очень уж неторопливо. Наверное, двигаясь побыстрее, обоз мог бы добраться до Захолмья поздним вечером этого же дня. Но обозники берегли лошадей (или не хотели вернуться в Озёрный слишком быстро, чтобы их перед самыми праздниками не послали куда-нибудь ещё), и мы довольно рано — ещё и темнеть толком не начало — остановились на ночёвку. Трактир стоял на развилке, южная ветка которой уходила к Рыжей Гриве, и был, как и большинство заведений в таких краях, больше кабаком для местных, чем гостиницей. Но регулярно проходящие через него меллеровские обозы, видно, подкормили и хозяина «Перепутья»: даже в наступающих сумерках ясно виделась разница между старым зданием и относительно недавно построенным флигелем. Это пока мне, чуть живой от боли в спине, мечталось лишь об окончании поездки, я не обращала внимания на подобные детали. Теперь-то я могла рассмотреть во всех подробностях последствия до сих пор кое-кем осуждаемого брака сиры Катрионы. Да уж, что бы там ни болтали ревнители традиций и просто завистники, а брак явно пошёл на пользу не только ей и даже не только Волчьей Пуще, но и соседям.

Впрочем, обычные трактирные… подробности были более чем обычными. Для элитного разведения, может, и непригодными, но вполне себе крупными и резвыми, поэтому в снятой на четверых комнате с двумя кроватями я первым делом содрала с постелей бельё и прошлась по тюфякам волной раскалённого воздуха. Увы, сочетание «воздух и огонь» требуют от ледяного мага удвоенной концентрации и утроенной осторожности, поэтому я весьма непочтительно рявкнула на своих породистых спутников, чтобы не лезли под руку и вообще помалкивали. Сира Луиза потрясённо глянула на меня, но потом перевела взгляд на дрожавшее между моими ладонями жаркое марево и благоразумно придержала язычок. А мужчины, наверняка неплохо знавшие боевых магов (одна покойная Ледышка чего стоила!), тем более не стали ничего говорить. Они проворно перевернули уже прокалённые с одной стороны тюфяки и подушки кверху ещё не обработанной стороной и даже немного отодвинули кровати от стен, чтобы я и образовавшиеся проёмы хорошенько прожарила.

Дожидаться замотанной прислуги вряд ли стоило, — целый обоз как-никак следовало принять и разместить — поэтому брат и сын барона не чинясь всё так же сами сдвинули койки обратно, а неизбалованная сира Луиза своими ручками натянула наволочки на подушки и постелила простыни. По белью я, кстати, тоже прошлась волной раскалённого воздуха, потому что трактир точно был не из тех, где «постели меняют после каждого третьего постояльца», а ещё меня нервировали просторные щели между половыми досками, между полом и стенами, да и между брусьями стен тоже. Я надеялась хотя бы припугнуть притаившихся там тараканов, но, уставшая с дороги, потеряла-таки концентрацию. Хорошо, что сил у меня немного: старый сосновый брус всего лишь потемнел ещё сильнее, зато ощутимо потянуло гарью — и я торопливо мазнула по стене ледяной коркой. После чего рухнула на стул, выцедила из себя последние капли магии,чтобы призвать сосульку, и прижала её ко лбу, потому что над правой бровью запульсировал огненный шар угрожающе заворочавшейся мигрени.

На мою беду, мы ещё не ужинали, а в таком состоянии есть совершенно невозможно, от одного запаха еды может стошнить. Так что я бросила поплывшую сосульку в таз для умывания, свой меховой плащ кинула поверх трактирного одеяла, тощего и колючего, села на кровать и начала расстёгивать рубашку из тонкого гладкого сукна (ферровского, не кот чихнул — на действительно важных вещах я не экономлю). Сира Луиза посмотрела на меня с осуждением, а мужчины — с интересом, но под суконной рубашкой у меня была простая полотняная, совершенно мужская с виду, а под стёганными штанами — такие же мужские подштанники. Ничего интересного, никаких завлекательных женских штучек. Смотреть не на что, всё равно что какой-нибудь мальчишка-рекрут готовился бы ко сну.

— Я — спать, — заявила я. — Сир Ламберт, честное слово, я не покушаюсь на ваше целомудрие. Могу потом Фелиции магией своей поклясться, что ничего не было.

Мужчины враз, дружно хохотнули, а сира Луиза неодобрительно заполыхала ушами, но опять-таки смолчала. Ох, и выскажется она, я думаю, когда вернётся. Баронесса и сира Амелия, а также все родственницы, подруги и просто знакомые много чего услышат о злобной и распутной ведьме. Интересно, как в её изложении прозвучит сказанное мною? Помнится, мой неосторожный восхищённый выдох при взгляде на однокурсника родом откуда-то с Белого архипелага: «Посмотришь на Сигурда — самой жить захочется!» — превратился в: «Вот бы с кем я жила!» Причём авторство почему-то приписали моей тёзке с факультета целителей. Слухи и сплетни, что ни говори, такая загадочная вещь.

Я залезла под утеплённое плащом трактирное одеяло (эх, впору было тащить с собой в дорогу мою прекрасную перину, толстую, мягкую, пухлую), легла лицом к стене и свернулась кошачьим клубком, пока постель ещё не нагрелась от моего тела. Голова болела, но не особенно сильно, не мешая задрёмывать, и спина только ныла немного, тоже вполне терпимо. А там и попутчики мои прикрутили фитиль в лампе, оставив совсем крошечный огонёк, и ушли в общий зал, ужинать. Словом, я могла спокойно засыпать.

Вот только ночью мне опять приснилось, что я пытаюсь удержать Шака, летящего со склона вместе с пластом обледенелого снега. Я дёрнулась, открыла глаза, с облегчением опознала трактирную комнату, кое-как освещённую масляной лампой, и с некоторым усилием разжала сведённые судорогой пальцы, которыми я вцепилась в рубашку лежащего рядом мужчины.

— Прошу прощения, — пробормотала я. — Дурной сон.

— Бывает, — философски заметил сир Ламберт и утешающе похлопал меня по плечу.

Как мальчишку-рекрута, уж точно не как чего-то испугавшуюся девицу. После чего заснул снова, благослови его Истар, не пытаясь расспросить о том, что же мне, собственно, такое приснилось. И даже не рассказал какую-нибудь свою байку о событии, тоже снившемся ему потом в кошмарах — а у брата приграничного барона таковых легко набрался бы и десяток, и два, я думаю. Одни шрамы на правой руке чего стоили, замеченные мною, когда мужчины, подтянув повыше рукава, двигали мебель и ворочали слежавшиеся тюфяки. Сиру Ламберту, уверена, хватило переживаний, уцелеет ли рука после таких ранений или из-за разгоревшегося «чёрного огня» придётся отнимать её чуть не до локтя — правую-то! Каттен, как ни крути, была вполне рядовым целителем, магистром второй ступени, не гранд-мастером и не просто мастером даже, а ведь и они не всесильны.

Я рассеянно потрогала свой шрам на левой руке. Нащупывался он всё ещё легко, а вот разглядеть его уже можно было только при ярком свете, тонкую белёсую полосочку, оставленную бритвенно-острым лезвием. Потом я полежала, прислушиваясь к ощущениям в спине. Вроде бы более или менее всё было в порядке. Уж точно никакого сравнения с тем, что я испытывала по дороге в Волчью Пущу. Что ж, надеюсь, ещё полугода мне хватит, чтобы поправиться окончательно.

***

В Захолмье я с попутчиками рассталась: они наняли подводу до обители Дочерей Аррунга, а я подтвердила, что останусь тут и не буду смущать добродетельных и бескорыстных служительниц бога-воина ни своей мажеской мордой, наглой и высокомерной, ни наёмничьим жетоном. Я даже не спросила, есть ли я в том самом списке, но сира Луиза переступила через себя и сама, по доброй воле, известила меня, что сира Аделаида внесла-таки моё имя туда, подробно перечислив, чего и сколько жертвует приюту сира Вероника из Засолья — просто Вероника и просто из Засолья, как Ледышка, значившаяся на могильной плите просто сирой Фридой из Плотовиков. Бедная баронесса, надо думать, всеми силами спасала репутацию владения, которое по недосмотру её супруга всё больше превращалось в пристанище злобных колдунов.

А Захолмье меня разочаровало. Ну да, городишко был покрупнее и чуть побогаче Волчьей Пущи (что совсем не сложно, между нами), но Каас выбор предлагал едва ли не вдвое больший, чем хозяева здешних лавочек, а фигурные пряжки и наборы пуговиц я лучше закажу гномам из того медного сплава, что делают только Под Горой — прочного и долго не тускнеющего. Стоить такие штучки будут подороже, ясное дело, но гномы-то с меня денег не потребуют, я им как магесса гораздо интереснее и нужнее.

Общественная баня в Захолмье имелась, а как же — приличный город как-никак, местный торговый центр с осенними ярмарками и вообще перевалочная база для обозов на восток. Увы, никаких купален в бане этой и духу не было, как и отдельных номеров. Спасибо, хоть горячей воды вдоволь и никто не бубнит, что вот опять постояльцы локти растопырят, волосьями долгими растрясут и весь пол зальют, а добрым людям потом убирай за ними. В общем, я помылась, вздыхая по купальне в какой-нибудь «Наяде», обсохла, побродила по узким кривым улочкам, на удивление неплохо пообедала в заведении, где на меня выразительно поглядывал господин с потугами на лоск (комнаты тут наверху на часок сдают, что ли?), потом заглянула в несколько лавочек, но так ничего и не купила.

Ну и ладно. Зато вспомнила, что это вообще такое — разъездная жизнь без своего угла. И убедилась, что гарцевать на горячем жеребце мне точно не стоит, но поездку в повозке я вполне могу выдержать уже сейчас, а не через полгода. Так что я зашла на почту, узнала там, когда ждать карету в Волчью Пущу, и отправила письмо в Горячий Камень, в тамошнее отделение Гильдии наёмников. Адресатом я указала главу и попросила его передать с надёжной оказией весточку Шак Кар'рукату: если тот надумает снова взять меня в пару, то к лету следующего года он может дождаться меня в Горячем Камне или же приехать за мной в Озёрный.

А меллеровский контракт на три года… Мне хватило трёх-четырёх дней в дороге, чтобы окончательно понять, насколько же меня раздражают вышестоящие, когда они не сидят по далёким отделениям в крупных городах, а без конца зудят у меня над ухом.

Глава четвёртая, в которой героиня возвращается в Вязы

— А у меня попросить нельзя было? — проворчала сира Катриона, глянув на рысью шкурку, свисающую с моего плеча поверх плаща. Её сир Ламберт широким жестом подарил мне её за «прекрасные ночи — без блох, клопов и тараканов». Да, мы провели ещё две совместные ночи, уже на постоялом дворе в Захолмье. Поистине прекрасные, потому что сир Ламберт не храпел, не складывал руки-ноги на лежащих рядом и вообще спал себе спокойно, не вертясь ужом на сковородке и не перетягивая на себя одеяло. И Елене Ферр, и Фелиции Каттен можно было только позавидовать. У Людо, к примеру, имелась изрядно раздражающая привычка подгребать меня к себе под руку, словно и во сне он пытался заявить на меня права.

А на вопрос сиры Катрионы я только молча дёрнула плечом, не желая пояснять очевидное: терпеть не могу кого-то о чём-то просить. Договориться о равном обмене, как те же мои ледышки в обмен на помощь с ритуалами — это пожалуйста. А клянчить у жены нанимателя меховой коврик, каких я полдюжины могу купить?.. Я тихонько фыркнула себе под нос, вытаскивая объёмистый тюк из розвальней, на которых вернулась в Вязы из Волчьей Пущи. Тут за какие-то четыре дня, оказывается, столько снегу намело, что крестьяне поменяли телеги на сани. Хотя по Захолмью и его окрестностям всё ещё вполне можно было проехать хоть в фуре, хоть в карете.

Мужичок, который меня довёз, оттёр меня от саней и сам ухватился за тюк, бурча: «Никак спина давно не болела, ваша милость, а? Это чего ж вы такого набрали, аж на верный пуд потянет?» Я хмыкнула: скажи-ка главе семейства, что это всё отрезы на подарки, тут же начнёт ворчать про «бабам бы тряпки одни». Я ведь как следует прошлась по полкам в лавке Кааса, накупив у него тканей простых, недорогих, но добротных и качественно прокрашенных. Заодно поделившись своими наблюдениями о том, что даже в Захолмье выбор меньше. «Так ведь сударь Вебер тут у нас сам бывал, — приосанился Каас. — Сперва купить хотел мою лавку, да я упёрся, что не продам. Так он с обозами шурина своего, ну который дядя сударю Меллеру, посылает всякого понемногу. Потому у меня и выходит подешевле, напрямую-то. Он же, сударь Вебер-то, гномов всё завлечь желает, вот у меня и не только бязь с сатином, а и подороже ткани имеются». — «А берут? — полюбопытствовала я. — Гномы?» — «Берут понемногу, — кивнул Каас. — А ещё дриады в последние годы тоже начали заглядывать. Тем всё шёлк да атлас, да муслин надобны, а гномы всё больше на бархат да на дорогое сукно налегают. Что посолиднее, словом». Я не замечала, чтобы тот же Дромар одевался посолиднее, но гномы могли и домой покупки отправлять — не в бархатном же камзоле на стройке работать. Так что и Дромару в подарок были куплены десять локтей тёмно-синего с чуть заметной искрой ферровского сукна: Елена Ферр с сыном тоже были не против заиметь в постоянных покупателях гномов из Дома Морр и тоже посылали кое-что из своих товаров в Волчью Пущу.

Мой возница собрался тащить покупки в крепость, но я возразила, что мне нужно в егерскую казарму, и попыталась отобрать тюк. Мне этого, ясное дело, не позволили, сира Катриона могла бы и не приказывать: мужичок совершенно точно желал получить с меня хоть пару медяков на кружку пива у Фила, а на глазах своей сеньоры он вряд ли бы рискнул просить с меня деньги. Или хоть намекнуть, что неплохо бы угостить помощника пивом или чем покрепче.

Так что он велел какому-то мальчишке присмотреть за лошадью и санями, а сам, благослови его Истар, не только донёс мой куль до казармы, но и втащил на третий этаж. Я поблагодарила и выдала ему мелкую серебряную монетку, мужичок открыл было рот, но передумал и молча сунул её куда-то за пазуху, так что мы расстались, вполне довольные друг другом. Я, не разматывая холстинку, в которую были завёрнуты отрезы, впихнула всё это богатство в сундук и хмыкнула над тем, что недолго же он простоял полупустым.

Сундук, кстати, перебрался в изножье кровати, а его место под окном занял письменный стол с выдвижными ящиками, с углублениями под чернильный прибор и лампу, с лесенкой небольших полочек в правом дальнем углу и наклонной доской внизу, на которую оказалось очень удобно ставить ноги. На минуту я даже пожалела, что придётся это чудо оставить тому, кто займёт комнату после меня и кому наверняка стол понадобится разве что кружку с грогом на него приткнуть мимоходом. Стул мне пущинский столяр смастерил ничуть не хуже — основательный, удобный, с мягким кожаным сиденьем и такой же мягкой высокой спинкой, на которую можно было привольно откинуться, прикрыв глаза и заложив руки за голову. Я попросила у Истар, а заодно и Сот Трижды Мудрейшей благословения для такого понимающего и рукастого человека, решив, что в качестве премии за отличную работу зачарую ему кусок необработанного кварца — на столе этих кусков разных размеров и оттенков полный небольшой ящичек стоял.

Посидев за новеньким, ещё пахнущим свежим деревом столом, потянувшись к полочкам (как раз на расстоянии руки) и повыдвигав ящики, я спохватилась, что время к полудню, а я ещё даже не переоделась. Умываться после поездки по свежему снегу нужды не было, и я сменила стёганые штаны на «мануфактурские» чулки из тонкой шерсти, — Каасу я их заказала ещё в конце лета, не желая колоть себе ноги деревенскими, грубыми и неуклюжими, — а вместо суконной рубашки надела платье. Ну вот, проклёпанная куртка расправлена на вешалке, перевязь наброшена поверх неё, штаны разложены на горячей трубе сушиться… Наёмница вернулась из поездки и опять должна изображать приличную девицу. Не опаздывать к обеду, например.

На обед я всё же немного опоздала: все уже сидели за столом. Причём стол становился откровенно тесноват, потому что у сира Эммета появился помощник, и пока что они оба находились в Вязах. Сеньора с консортом, её маршал с женой и помощником, гувернантка, Дромар, я… Помнится, Аларика рассказывала мне, что после похорон брата и отъезда его вдовы сира Катриона ела на кухне, чтобы не сидеть в одиночку за столом в пустой комнате. «Вот потому ей и не нравилось, что вы уходите в Ведьмину Плотину, когда мы и так всего втроём оставались», — объяснила она. Я покивала, принимая объяснения, но подумала, что сира Катриона слишком уж привыкла требовать и приказывать. Даже то и тем, на что и кому, собственно, прав никаких не имеет. М-да, девятое колено владетелей — это вам не травницына дочка. Женщина с рождения привыкла, что она благородная сеньора, а не кот начхал. Мне вот так никогда не суметь, даже если появится у меня в конце концов своё владение: не то происхождение и воспитание не то. А мажеская заносчивость и самоуверенность — это всё-таки не врождённая привычка требовать почтения и послушания.

Меня, ясное дело, взялись расспрашивать о поездке. Я отозвалась в том смысле, что трактиры по всему миру одинаковы, а о пожертвовании вообще высказалась в высшей степени аккуратно. Не те были слушатели, чтобы жаловаться на жену и невестку барона. Один Меллер понимающе хмыкнул и продекламировал:

О мудрец! Если тот или этот дурак

Называет рассветом полуночный мрак,

То не будь дураком и не спорь с дураками:

Каждый, кто не дурак — вольнодумец и враг.

Сира Катриона озадаченно посмотрела на консорта, не сообразив, к счастью, к чему это было сказано. А меня больше заинтересовало, где Меллер нашёл эти стихи, поскольку среди тех, что я записывала для Дромара, именно этого четверостишия не было. Честно сказать, я такого не помнила вообще, только по стилю и опознала, поэтому уточнила:

— Ваш поверенный в Серебряный Лиге купил для вас сборник рубаи?

— Нашёл хорошего переводчика, — кивнул Меллер, чуть усмехаясь, — а потом в местной типографии заказал крошечный, в полсотни экземпляров, якобы рукописный тираж. — Я подумала, что ему следовало бы потребовать после печати набор этих самых стилизованных литер, чтобы хитрый типограф не использовал их в своих целях. Впрочем, не мне учить опытного, несмотря на возраст, торговца. — Я, простите, сира Вероника, — продолжил он, — позаимствовал вашу идею со стилизацией под тамошний алфавит. Прекрасные получились подарки для тех, у кого и так уже есть всё, только луны с неба не хватает да книг с экзотическими стихами.

— Мне не надо луну, — быстро сказал Дромар, — но эту книгу я хочу для отца. Что возьмёте за неё господин Меллер?

— Ничего. Одна сразу предполагалась вам в подарок, — заверил Меллер. — А то что́, собственно, бакалейщик может подарить гному на Солнцеворот? Незнакомая пища, какая угодно приятная на вкус, может и не понравиться с непривычки, а ви́на, сколько я заметил, вы вообще не оценили. Спасибо сире Веронике, что нечаянно подала мне замечательную идею.

— Сира Вероника вообще идеями разбрасывается так, будто они ровно ничего не стоят, — неодобрительно заметил Дромар.

Я пожала плечами.

— Мастер Дромар, это надо иметь такой склад ума и характера, как у вас или господина Меллера, чтобы превращать в деньги или иные ценности то, что я ляпаю вообще не думая. А личный вопрос позволите? — Гном согласно наклонил голову, и я спросила: — Какие подарки у вашего народа считаются… ну, непозволительными для посторонних? — А то, может, зря я купила отрез сукна. Вдруг почтенному вдовцу не пристало принимать такое от чужой бабы, да к тому же человечки? Нет, сукно у меня в любом случае не пропадёт, и если что, я зачарую для Дромаровой матушки такой же светоносный фиал, как для Аларики. И наверное, в самом деле зачарую в дополнение к отрезу. Просто не хотелось бы по незнанию влипнуть в скандальную ситуацию.

— Вы собираетесь сделать мне подарок? — недоверчиво уточнил он.

— Как надёжному и честному деловому партнёру, — подтвердила я. — А если это неприемлемо, я передам его через господина Меллера или кого-нибудь из семьи барона.

— Думаю, так будет даже лучше, — чуть помедлив, ответил Дромар, пока все остальные откровенно подслушивали… в смысле, с интересом слушали наш с ним диалог. — Я прекрасно понимаю, бесценная госпожа, что у вас нет никаких иных поводов для подарков, но думаю, что лишние сплетни не нужны, ни вам, ни мне.

Я покивала, соглашаясь, а сира Катриона сказала задумчиво:

— Надо же, а до Солнцеворота каких-то пара недель осталась. Надо бы начинать готовиться понемногу.

И все дружно заговорили о грядущих праздниках. А я подумала, что надо срочно, вот прямо после обеда просить Дромара, чтобы заказал для меня пуговиц-пряжек на мелкие подарки. Интересно, их сочтут заколдованными? Подгорные сплавы очень долго служат, не теряя ни рабочих качеств, ни внешнего вида, но простым деревенским парням откуда это знать? Решат, наверное, что это я зачаровала подарки, чтобы дольше служили. Впрочем, кое-кто, наверное, в храм свозит освятить — на всякий случай. А то кто нас, ведьм, знает? Вдруг на пуговицах приворот?

Почти месяц спустя после Солнцеворота вернулась с очередным обозом Мадлена. Привезли её двое новых охранников Меллера, потому что братцы-хищники, Беркут с Каракалом, решили возвращаться в Серебряную Лигу. Наверняка с докладом главе семьи. А новая пара, кажется, именно парой и была: крепкий, хоть уже и весьма немолодой дядька-мечник и такое высокомерное, без ума от себя, от своей одарённости и силы, существо невнятного пола, что на его фоне даже серебряный маг выглядел не то что скромным — прямо-таки неуверенным в себе и застенчивым парнем. Впрочем, к моему немалому огорчению, этот гад Рамон имел все основания задирать нос, потому что силищей от него разило — мне с ним рядом первое время просто находиться было тяжко, так давила чужая магия.

А в остальном всё шло как прежде, разве что я взялась-таки учить Мадлену и классическому «Серебру», и основам настоящей, не на уровне хозяйственных подсчётов, математики. Мадлене нравилось, кстати (а то бы я отказалась — какой смысл запихивать такие сложные вещи в голову сопротивляющемуся ребёнку?). Математика нравилась дальше больше языков, хоть Старшего, хоть официального наречия Лиги: несложные, сплошь на арифметические действия, уравнения Мадлена щёлкала, как орешки, к недоверчивому восхищению сиры Катрионы, даже не пытавшейся понять, чем таким занята дочь её покойного брата. Тётушка разве что поражалась, откуда у дочери простого деревенского сеньора и совсем уж тёмной крестьянской девки, такие способности. Я пожимала плечами и напоминала о собственном происхождении, тоже вроде бы подобных талантов не обещавшем.

Мы с Мадленой и, разумеется, с её дядюшкой съездили в Огров Палец. Там уже был построен небольшой, но основательный и удобный дом для владетельницы — именно дом, не крепость. Пока в нём жили, главным образом, охранники, но хозяйские комнаты они, понятно, не занимали. Мы даже переночевали там, а Меллер предлагал съездить заодно и на озеро, которое его супруга звала Радужным, но мне совсем не хотелось ехать по скверной дороге куда-то в глушь лесную, да ещё в такое время, когда дни становились хоть и длиннее, но вовсе не теплее.

Впрочем, я настроилась на прямо-таки суровые холода, когда нос лишний раз из дому не высунешь, но ничего такого уж страшного в местной — нынешней по крайней мере — зиме не было. В степи, на то пошло, зимы гораздо противнее, почти бесснежные, зато с резким ледяным ветром, пробирающим до костей. А высоко в горах, куда меня отродья Бездны несколько раз затаскивали, ещё и дышать было тяжело, словно воздуха там было слишком мало, даже морозного, сухого, обжигающего носоглотку. Здесь же зима заботливо укрыла поля и сады одеялами и шалями, и снег то летел большими хлопьями, красиво танцуя на ветру, то сверкал радужными искрами под ярким солнцем. А метели… ну, в метели я в самом деле добиралась только от казармы до крепости и обратно, и даже в Ведьмину Плотину в такие дни ходить мне не хотелось. На белые вихри только из протопленной комнаты хорошо любоваться, а брести по колено в наметённом и ещё не накатанном снегу, натягивая капюшон как можно глубже… да ну его.

Метель как раз и кружилась всю ночь, понемногу слабея к утру, так что рекрутов, видимо, подняли вместе с кухарками, чтобы разгребли заносы с лестниц и дорожек — до крепости я добралась без особых проблем. Я зарядила для Дромара очередной кристалл, позанималась с Мадленой, а потом до самого обеда проверяла меллеровские накладные и амбарные книги. Да, он всё так же подсовывал их мне на проверку, а я соглашалась отчасти от скуки, отчасти потому, что на мои левые заработки мой наниматель смотрел сквозь пальцы, хотя в любой момент мог прямо и недвусмысленно запретить мне работать на кого-то ещё, кроме него самого.

Нет, денег с Дромара я по-прежнему не брала, но главы отделений не зря вечно ворчали про что-то слишком уж дорогие подарки поклонников гильдейским магам: презентованный мне к Солнцевороту гарнитур с мелкими, бледными, но тем не менее сапфирами, а не голубыми топазами, я, понятно, восприняла как задаток. Дромар вроде бы подтвердил, что да, это аванс, а вовсе не дар состоятельного поклонника красавице, умнице и вообще чудесной женщине Веронике из Засолья. Уточнил только, что это от его семьи, не от него лично, в высшей степени добропорядочного вдовца (а у гномов повторных браков, оказывается, нет вообще — жениться или выйти замуж можно только один раз, и даже овдовев через неделю после свадьбы, всё равно на дальнейшей семейной жизни следовало поставить жирный крест). Вот только меня это «от нашей семьи» слегка насторожило: если это просто задаток, так ли важны попытки сохранить видимость приличий? Впрочем, возможно, у гномов существуют правила, которые не смеют нарушать даже сумасброды из семейства Азуилкартушерандс.

Так, что-то я опять отвлекаюсь… Словом, увидев за обедом солнце в окнах столовой, я решила, что хватит киснуть взаперти — надо прогуляться хотя бы до трактира.

Там было почти пусто, только в углу сидела небольшая компания девушек из «флигелька», по дневному времени не накрашенных и не слишком вызывающе одетых, да несколько наёмников играли на мелочь в карты — без особого азарта, явно просто от скуки.

Фил сделал мне глинтвейн (у него на столике за стойкой стояла гномья горелка, позволявшая в любой момент вскипятить пинту-другую воды или согреть вина) и насыпал в блюдце орехового печенья. Но поболтать мы с ним не успели, потому что в трактир вошёл Отто.

— Всегда надо делать то, что первым в голову пришло, — сказал он, поздоровавшись со мной и Филом и отвесив общий кивок Бирюковым наёмникам. — Ведь хотел же сразу сюда заглянуть, а вместо этого поехал в вязовскую крепость. А там мне сказали, что ты ушла в «Ведьмину плотину».

— Глинтвейн или покрепче? — перебил его Фил.

— Покрепче.

Фил налил в стакан бренди, а я вопросительно посмотрела на Отто: что за нужда погнала его в Вязы по заметённой дороге?

— Что-то с кладовыми? — спросила я.

— Нет, — морщась, сказал он. — Я хотел спросить про твои руны для освещения. А то просмотрел я твои записи о том, как они сочетаются, и подумал, что лучше попрошу готовые цепочки, чем составлю неправильно.

Говорить о своей бесталанности ему явно не хотелось, и он спросил, кивая на моё блюдце с печеньем:

— А что, у Росса тебя больше бесплатно не кормят?

Я дёрнула плечом. Не жаловаться же несостоявшемуся жениху на то, что любовник уделяет мне недостаточно внимания, потому что гномы, распробовав на Солнцеворот то и это, завалили его заказами на какой-то свой подгорный праздник, с годовым Колесом никак не связанный или связанный очень уж опосредствованно (Дромар был невнятен, а у меня нет привычки во что бы то ни стало добиваться ответов от тех, кто отвечать не хочет). Нет, я прекрасно понимала, что Людо нужно заработать как можно больше и как можно быстрее, так что просто грешно упускать такую возможность, как гномий праздник. И всё-таки обидно было чувствовать себя извечно второй. В лучшем случае.

Однако Отто я этого говорить не собиралась конечно.

— М-м… — насмешливо протянула я, — а что я не хочу злоупотреблять расположением мужчины с приёмным сыном, но без собственного угла, тебе не приходило в голову? Каспар немолод и нездоров, а Людо живёт в его доме по договору аренды, который наследник Каспара при желании может расторгнуть. И переехать, если что, Росс никуда не сможет, потому что некуда переезжать. И ты мне предлагаешь потеснить сира Генриха и устроиться рядышком на шее Людо? У него хватает расходов и без меня.

— Я знаю целых три места в Волчьей Пуще, где его примут с дорогой душой, — возразил Отто. — И вообще… Отродья Бездны с ним, с Россом. Напишешь мне?

— Здесь? — я указала глазами на хихикающих в уголке девушек из «флигелька». Заодно подумав, не к ним ли Отто на самом деле приехал? Не знаю, случайно это вышло или Фил намеренно строил флигель так, чтобы каждый, кто вышел на задний двор по неотложным делам, проходил мимо тамошнего крыльца. Даже до меня доходили слухи о том, что кое-кто из местных навещал девочек (а может, и не только девочек), выйдя из трактира якобы в будочку на задворках. Во всяком случае манто и горжетки из лисиц и белок вряд ли были бы шлюшкам по карману, покупай они их в городе. А вот здесь охотники могли расплатиться за визит и мехами. По здешним меркам, как оказалось, беличья шкурка была такой ерундой, что мне их просто не предлагали в оплату. А зря: вот меховое одеяло мне бы точно не помешало. Не на эту зиму, а чтобы забрать с собой и пользоваться в дороге. Надо будет заказать тому же Гуго. До весны, надеюсь, управится.

— А разве это что-то секретное? — удивился Отто.

— Не секретное, конечно. Но тебе мало было, как Людо по тебе потоптался… — начала было я, однако Отто не дал мне договорить:

— С Россом мы разобрались, не лезь в наши дела, ладно? Я знаю, что ты думаешь…

— Серьёзно? — восхитилась я. — Сир Генрих вон тоже знает. Но когда я предложила ему обратиться к сире Амелии, чтобы она нас рассудила, он почему-то отказался. А у тебя и супруги-то нет.

— У меня зато сестёр до хрена, — мрачно отозвался Отто, снова сделав хороший глоток бренди. — И все, вплоть до последней сикушки тринадцати лет от роду, меня прополоскали за то, что я тебя после поединка бросил без утешения. Боевого-то мага из Гильдии наёмников. С шрамами тут и там.

Я в задумчивости и некотором смущении потёрла нос. Мысль о том, что меня, существо наглое, высокомерное и самоуверенное, просто не сочли нуждающейся в утешении, как-то не приходила мне в голову.

Но тут влез Фил, невозбранно подслушивающий наш разговор. Тем более, что мы и голоса-то особо не понижали, а он стоял рядом, всего только через стойку.

— Ты, Отто, будто и не мужик, — сказал он, укоризненно покачав головой, так что блик от лампы прокатился туда-сюда по его безупречной лысине. — Хоть десять раз боевой маг, хоть дева-паладин, хоть королева-регентша со стальными яйцами — всё равно ж баба. Может, и без твоих соплей скользко, да ты бы хоть дал понять-то, что ты рядом, вот он — ты. А то, может, из тебя и отец будет ровно тот же, что муж? Ты — как хочешь, а жена с детьми — как знают? Я бы, знаешь, сто раз подумал, отдавать ли дочь за такого.

— Будто у тебя есть дочь, — буркнул Отто. Заметно, впрочем, смутившийся.

— Две вообще-то, — ухмыльнулся тот. — Обе замужем, и внуки есть. Жены вот, правда, нету ни одной. Но на обеих девчонок я всегда деньжат подкидывал и приданое обеим справил. И когда младшенькую затеяли было ублюдком дразнить, приезжал и кой-кому носы подправлял, чтобы не задирались.

— Тогда тебе надо кого-то из внуков сюда везти, — заметила я. — Чтобы учился и готов был со временем тебя заменить.

— Да младший зять вроде и сам не против сюда перебраться. К лету приедут в гости, поглядят, что к чему — глядишь, и впрямь надумают.

Мы с Отто враз покивали. Не знаю, о чём думал он, а я — о том, что в таком случае ждёт сводных сестриц долгая и нудная тяжба из-за наследства. В некоем отдалённом будущем, ясное дело, но ждёт точно, потому что муж младшей наверняка заявит, что половину не отдаст: в этот трактир уйма его времени и сил вложена. И что-то на это ответит старшая…

От глинтвейна мне стало жарко, и я сняла полушубок, бросив его на табурет, стоящий у стойки. Отто, подумав, добавил туда же свою кожанку. Не проклёпанную, кстати, а обшитую в стратегических местах чем-то вроде чешуи. Не снятой ли с той самой виверны, про которую рассказывал барон?

— В общем, — сказал Отто, допив и подтолкнув стакан к Филу, а следом выложив монетку, — чего и сколько ты хочешь за рунную цепочку?

— Да тебе я её бесплатно напишу, — отмахнулась я. — Фил, мне бы листок бумаги и перо, а? Тебе для нормального освещения или так, ночник?

— Давай и то, и другое. Из Анны всё равно настоящего мага делать поздно. Так… если сможет светляков призывать да напитывать магией руны — уже бы хорошо.

Я слегка заломила бровь: там настолько всё слабенько?

— Одна предрасположенность к магии стихий, — подтвердил Отто. — Зато почти наверняка наследуемая. Сама знаешь, Бран кое-что смыслит в таких вещах.

— Два дурака, — проворчал Фил, положив на стойку обрывок серой обёрточной бумаги и поставив чернильницу с пером. — Нет бы договориться по-людски, и всем бы хорошо.

— Всем — это кому? — агрессивно уточнила я.

— Да тебе же в первую голову, бестолочь! Тоже, что ли, собралась на старости лет чужим ублюдкам сопли вытирать, как Колючка? Ну ладно, Отто тебя не приголубил, бедную сиротинушку. А тот же Беркут чем был плох? Он ведь вроде тоже из ваших, с огнём да с молниями. И мужик красивый, ух, глазищи какие — словно ночь безлунная.

— Сейчас! — Я даже поперхнулась остатками глинтвейна. — Связаться с серебряным магом из Старой семьи? С Почтенным? Я ещё не сошла с ума. Если в его ребёнке наши таланты, скажем так, сложатся, то мне для начала вежливо предложат отдать ребёнка этого по-хорошему. Объясняя это тем, что у семьи Почтенных куда больше условий для того, чтобы вырастить и обучить сильного мага. Отдать не задаром, конечно, а за фамильные заклинания или любые другие книги. Ну и милостиво дозволят изредка навещать моё собственное дитя. Если я откажусь, его в один прекрасный день просто похитят и увезут в Бахию, а в Серебряной Лиге я никто и звать меня никак, так что я его вообще больше не увижу. А если ребёнок будет таким же слабеньким магом, как я или сам Беркут, за ним будут приглядывать, чтобы в случае чего наложить лапу уже на внука. Оно мне надо?

— Ни хрена ж себе у вас повадки, — поразился Фил.

— Не у нас, на востоке, — поправила я. — Там маги себя, любимых, выводят, как породистую скотину. И очень хорошо знают, что слишком чистую кровь надо регулярно разбавлять, чтобы не выродиться. Так что нет, здесь у меня только два варианта, — и я, допив в два глотка глинтвейн, указала пустой кружкой на Отто. — Или его милость придворный маг, или маг тёмный и страшный.

— Это Лоренцо, что ли? — Про Рамона Фил даже не спрашивал — видимо, мужчиной заносчивого красавчика не считал никто. Это немного грело моё уязвлённое самолюбие, хоть я и понимала, что меня не красят подобные мысли.

Отто меж тем кивнул, подтверждая кандидатуру мага тёмного и страшного, и Фил почесал в затылке. Но поскольку он не был романтичной девицей, заметил:

— А что? Мужик в годах уже, пора бы и остепениться. Своё дитя — как-никак своя кровь, не ученик-приблуда.

— Да он и с учеником возиться не хочет, — возразил Отто.

— А разве так можно? — удивился Фил. — Вроде как магам полагается непременно учеников взять?

— Нет, — почти в голос ответили мы. — Это у деревенских ведьм поверья такие, а на самом деле… — я неопределённо повела плечом. — Ладно, Отто, смотри: вот эти три — основные; остальные направляют и ограничивают.

Он покивал, внимательно глядя, как я выписываю руны, а пока я помахивала бумажкой, чтобы чернила высохли побыстрее, спохватился:

— Чуть не забыл! Увёз бы ведь обратно. Тебе же письмо пришло из Горячего Камня.

— Где?

Я буквально выхватила конверт из его руки и вскрыла без всякого ножа, просто оторвав узкую полоску сбоку.

И несколько раз перечитала одно и то же, никак не желая понять, что речь идёт именно о Шаке: «… ушёл на охоту и не вернулся…»

Глава пятая, в которой героиню никак не хотят оставить в одиночестве

— Хотите съездить к его родным?

Я подняла голову от письма и непонимающе уставилась на Меллера. Я-то его, кстати, узнала без труда, поскольку мои глаза привыкли к сумеркам, заполнившим комнату, когда солнце ушло за крепостную стену. А вот он первым делом подошёл к столу и коснулся колбы с водой, стоявшей в бронзовой «вазе» вместо шара, которым я расплатилась с Гуго за работу. Ни слова вслух мой наниматель не произнёс, однако лампа послушно загорелась. Да уж, когда сира Катриона примется обвинять консорта в том, что это его сиренская кровь пробудила магию в доселе чистых и добронравных владетелях Вязов, она будет совершенно права.

— Вы с напарником провели кровный ритуал, — объяснил он. — Его родители и вам теперь не чужие люди… то есть, орки.

— А, — равнодушно отозвалась я, убирая проклятое письмо обратно в конверт и борясь с желанием прямо так, в руке, спалить его магией, — вот вы о чём. Нет, я их знаю только со слов Шака. Да и соваться к оркам в горы не рискну. Особенно потому, что кровным ритуалом признала себя родной сестрой Шак Кар'руката, а стало быть, вошла в его семью. Спасибо, мне хватило родного отца. Давать право распоряжаться мною приёмному я не собираюсь.

— Как может обычный орк, пусть даже вождь, указывать что-то шаманке? — возразил Меллер. Он развернул мой чудесный новый стул боком к столу, лицом к кровати, на которой я сидела, и без приглашения уселся на него.

— Зато просьбу оставить его жёнам внука охотно поддержит верховный шаман клана, — вяло ответила я. — А я даже семье Почтенных не хочу отдавать своих детей, не то что оркам. То есть, ничего не имею против орков, но пока я жива, мои дети не будут голодать, мёрзнуть и спать в плохо выделанных шкурах, кишащих блохами.

Меллер одобрительно кивнул. Ну да, дети — это хитрый толстый крыс понимал очень хорошо.

— Ваш напарник успел жениться? — спросил он вдруг.

Я покачала головой.

— Если верить слухам, которые дошли до отделения гильдии в Горячем Камне, Шак вернулся домой, раздал подарки, объявил, что намерен взять сразу двух или трёх сестёр в жёны, а пока решил поохотиться. С охоты этой он не вернулся. Тела не нашли, зато нашли заваленную камнями тропу: то ли обвал случился, то ли оползень. Надеюсь, он умер сразу. Лежать с раздробленными костями под грудой булыжников, медленно задыхаясь…

Я бы, наверное, зябко повела плечами, но беда была в том, что я не чувствовала ничего. Вообще. Только бесконечную пустоту внутри. Клочья душистой пены на завидной ширины плечах, миска медовых пряников на коленях, мои конспекты в Шаковом заплечном мешке — не будет больше всего этого. Ненадолго же я его у Бледной госпожи выкупила. Видимо, суждено ему было погибнуть не под лавиной, так под обвалом, а срезанных лоскутов моей обмороженной кожи лишь на год или около того и хватило. Если правда, конечно, будто за чью-то жизнь можно заплатить Мораг своей или чужой плотью и кровью. Не знаю. Никогда всерьёз не интересовалась некромантией, только курс вводных лекций прослушала.

— Благодаря вам он прожил лишний год, — сказал Меллер, словно мысли мои подслушал. — Успел вернуться домой, повидаться с родными… Только не вините себя, что вас не было рядом на этот раз. Год жизни — и без того королевский подарок.

— Заморозить камни, летящие со склона, мне бы точно было не под силу, — безразлично согласилась я. — Простите, господин Меллер, мне нужно переодеться к ужину.

Он посмотрел на мои стёганые штаны, в которых я, как пришла, так и села на кровать, хотя в комнате было вовсе не холодно.

— Я вас подожду в холле, — сказал он.

Я через силу усмехнулась.

— Не беспокойтесь, я не наделаю никаких глупостей. Я даже от еды отказываться не стану. Шак — не первая моя потеря, знаете ли. Я ведь наёмница, а до вступления в гильдию служила на границе.

— Знаю, — кивнул Меллер. — Но и одной оставаться вам точно не стоит.

Он не один так считал, и я даже не пыталась отпроситься после ужина. Под невыносимо понимающими взглядами сиры Катрионы и просто жалостливыми — Аларики я всё так же читала вслух занятым шитьём дамам очередной переводной имперский роман, «чтобы не оставаться одной». Меня и спать уложить хотя бы на эту ночь пытались в крепости, но Меллер слишком привычен был к тому, что свободное время его работников — это их личное свободное время; а сире Катрионе я напомнила (каюсь, довольно резко), что я не её вассал и решать, где мне спать и что есть, буду сама. Вот, кстати, ещё одна причина, которую мы с её консортом не записали на листке «Плохо». Нет, сира Катриона — прекрасная женщина, но она упорно рвётся наносить добро и причинять пользу всем, кто не успел сбежать, а меня это бесконечно раздражает. Я ведь наёмница, а не приживалка, чтобы диктовать мне какие-то условия сверх моего контракта. Это маршала и его жену она содержит в обмен на их службу. Мне же просто платят за работу, причём платит даже не сама владетельница Вязов, а её консорт. А это очень важная деталь контракта — кто именно заключил его с нашей гильдией.

Словом, я ушла, только что не разругавшись с сирой Катрионой, но побыть одной мне так и не дали.

— Я думала, у тебя слишком много работы, — заметила я, когда Людо, коротко поздоровавшись, взял меня под руку. Встретились мы на лестнице: не знаю, кто ему сообщил о письме, но Росс шёл за мной, тоже видимо боясь оставлять меня наедине с моими воспоминаниями и переживаниями. Хотя ему точно во все ворота пришлось прорываться с боем. Вернее, с громким стуком (и скорее всего, стучал он не кулаком, а чем-нибудь потяжелее) и не менее громкой руганью, потому что их и летом-то после заката очень неохотно открывают, а уж зимой…

— Работа не кончается никогда, — отмахнулся он. — К тебе или ко мне? Честно говоря, одолевать снова трое ворот не хочется.

— И казармы гораздо ближе Ведьминой Плотины, — кивнула я. На сиру Катриону я всё ещё злилась, но Людо уж точно не был виноват в том, что в нанимательницы мне досталась настолько навязчивая особа.

Метель унялась, погода стояла ясная, новолуние отдало иссиня-чёрное небо на откуп звёздам, и я запрокинула голову к ним.

— В степи верят, что звёзды — это глаза умерших, просто в такой дали две точки сливаются в одну, — проговорила я, придерживаясь за надёжный Россов локоть. — Они следят за потомками, и если те ведут себя недостойно, покойные от стыда бросаются с небес на землю, и тогда мы видим падающие звёзды.

— Если бы это было так, — возразил Людо, — в небе очень быстро не стало бы свободного места. Всё-таки звёзды падают не так часто, как загорались бы с каждой новой смертью. — Он искоса глянул на меня, но меня слово «смерть» не задело, и он прибавил: — Даже если на небо попадают только достойные.

— А ты представь, сколько народу за всю свою жизнь видит какой-нибудь орк-кочевник, — хмыкнула я. — Ты, пройдя в праздничный день по центральным улицам Озёрного, наверняка встречал больше. Но попробуй это объяснить кочевнику, для которого есть его клан, есть три-четыре соседних, есть глупые и слабые короткозубые в большом каменном доме и нескольких поменьше — и всё. Мир кончается за горами на западе и большой рекой на юге. А те, кто приходит оттуда, уж точно никогда не попадут на небо. Оно только для орков, для лучших из них.

— Но звучит красиво, конечно, — задумчиво отозвался Людо. — И должно хоть немного утешать оставшихся: наши близкие смотрят на нас с небес…

Мы замолчали, только снег злобно взвизгивал под нашими ногами. К ночи стало совсем холодно, и я поплотнее запахнула плащ, накинутый поверх платья. Как ни ругала меня Лидия, что вот застужу больную спину, тогда узнаю, однако одеваться всерьёз я ленилась: долго ли бодрым шагом пройтись от казарм до старой крепости (да, она уже звалась «старой», хотя новая ещё и закончена не была). Я, собственно, для таких переходов вместо сапог надевала суконные ботики, какие сира Катриона с Аларикой носили в крепости в качестве комнатных туфель. Там вообще было… нежарко, особенно по сравнению с казармой. Суконные боты, суконные платья, а поверх тёплых платьев ещё сплошь и рядом меховые безрукавки или вязаные фуфайки — если погода не располагала к прогулкам, я от обеда до ужина отсиживалась у себя, в тепле и покое. В одиночестве, которого мне временами остро не хватало.

И в котором меня упорно не желали оставлять. Даже Людо, хотя уж он-то вроде бы всегда меня неплохо понимал.

Ветеран, дежуривший в холле, проводил нас глазами, но ничего не сказал её милости ведьме, что ведёт к себе ночью ухажёра-чужака. Хотя я ждала как минимум ворчания: «Не положено». Мы с Людо поднялись на командирский третий этаж, я толкнула свою дверь и щёлкнула пальцами, призывая светляка.

— Как ты тут уже обжилась, оказывается, — заметил Людо, озираясь с откровенным любопытством. — Не жалко будет бросать?

— Я стараюсь ни к чему не привязываться. — Я указала ему на вешалки, а сама, сбросив плащ, разожгла горелку (честно купленную у Дромара, а не оставленную «хоть до лета») и заглянула в кувшин на окошке. Воды там было на донышке, потому что я забыла попросить рекрутов, чтобы принесли свежей, и пришлось мне несколько раз призывать сосульки, чтобы накидать их полный чайник. Людо ведь наверняка замёрз, пока добрался до казармы из Бирюковой усадьбы, стучась по пути в запертые ворота.

— Теперь тебе придётся искать другого напарника?

— Наверное, — равнодушно сказала я. — Или попрошусь в уже сложившуюся команду.

Людо сел, как и Меллер, боком к столу, устало сложив на коленях руки. Ему совершенно точно хотелось спать, но он совершенно точно собирался меня утешать и поддерживать, и я проговорила, скрывая раздражение под тяжким вздохом:

— Людо.

— Да?

— Я не хочу говорить о Шаке.

— А я ни о чём и не спрашиваю, — возразил он. — Я просто хочу быть рядом.

Я промолчала. Я вот очень хотела побыть одна, да только опять целая толпа лучше меня знала, что для меня будет лучше. Но не гнать же человека за пол-лиги морозной зимней ночью только потому, что в одиночестве мне было бы гораздо спокойнее.

Так что мы пили кипрейный чай под принесённые Людо неудавшиеся фигурные кексы — какие-то шестерни, рычаги и вообще непонятные штуковины, заказанные гномами на тот самый их праздник. Неудавшиеся — это чуть пригоревшие, плохо заполнившие формы или с обкрошившейся глазурью… Я сказала, что гномы победнее наверняка купили бы такое за полцены, с руками бы оторвали, но Людо возразил, что репутацию Под Горой ему ещё предстоит зарабатывать и ему совсем не хочется запомниться таким вот убожеством. Я подумала, что мальчишки-рекруты, убираясь утром в комнатах, подерутся за остатки этого убожества, но признала, что Людо прав: самый первый праздник с подобным угощением запомнят куда лучше, чем десяток последующих, так что лучше поставить к нему безупречные… э-э… детали.

Разговоры эти, правду сказать, отвлекали от невесёлых мыслей о Шаке, но я постаралась не засиживаться за столом.

— Давай спать, — сказала я, оставляя и заварку, и миску с недоеденными кексами на столе. — Завтра рано вставать.

— Вас тут рекруты будят?

— Да, сперва стучат в двери с воплем: «Ваша милость, просыпайтесь!» Если не отзовёшься, без затей вваливаются и трясут за плечо.

— Лишний повод лечь с краю, — проворчал Людо. — Не хочу, чтобы какие-то сопляки тебя лапали.

Может быть, вдов и утешают в постели, не знаю. Может быть. В конце концов, много ли людей вступает в брак не то что по страстной любви, а хотя бы по сердечной склонности? Но лезть с такими вот… утешениями в панталоны к женщине, потерявшей брата, даже названого — это каким уродом надо быть? Людо уродом не был, и мы оба почти что выспались, просто пролежав в обнимку всю ночь. Кстати, лапать ни меня, ни его не пришлось — на клич: «Вашмилсть!» — мы дружно рявкнули: «Да!» Не знаю, что подумал мальчишка, обходивший спальни начальства и услышавший два голоса вместо моего одного. Впрочем, его могли и предупредить о том, что у ведьмы гость из тех, кто остаётся ночевать.

Кошмаров мне, вопреки моим опасливым ожиданиям, никаких не снилось, даже сам Шак не приснился, просто стылая пустота внутри никак не желала заполняться обыденными делами. Я знала, что это пройдёт. Переживётся, как переживается любая потеря. Месяц-другой, потом год, потом… Потом только тяжкий вздох и сказанное к слову: «А вот у меня в молодости был напарник… не напарник даже, а прямо-таки старший брат, мы с ним даже кровь смешали…» Осталось всего-навсего — прожить эти первые полтора-два месяца с душным, тоскливым провалом в сердце. Пытаясь заполнить его чем угодно, любой ерундой. Я прошлась после завтрака по крепости, подпитав магией руны, даже если они совсем того не требовали. Потом Мадлена попросила помочь ей с переводом песенки про девушку, которая несла кувшин с водой, запнулась и разбила его, а теперь плачет, приговаривая, что матушка побьёт её за это. Мадлена одновременно пыталась и перевести заученную песенку, и подобрать к ней аккомпанемент на дядиной лютне, способное и старательное дитя, и мы с нею чуть ли не по слову разобрали немудрёные стишки (дословный перевод, как обычно и бывает, получился корявым и неуклюжим, зато точным).

— Как-то не верится, что побьёт, — сказала Мадлена. — Когда вправду боятся, не так плачут. Её, наверное, парни должны утешать и обещать купить новый? Давайте ещё куплет сочиним про это. А почему кувшин? В вёдрах же воду носить удобнее.

— Не знаю, — созналась я. — Но во всех Серебряных городах, где я бывала, женщины к фонтанам ходили с кувшинами. Такими здоровенными, ведёрными, наверное. Ставили их на плечо и несли домой. Может быть, глины там много, посуду делают самых разных форм и размеров — очень красивую, кстати, и прочную, это надо в самом деле на камни кувшин уронить, чтобы разбился. А вот дерева мало, и оно очень дорогое, потому что лес для строительства вообще обычно везут морем с запада.

— А я читала в одной книге про кожаные вёдра. На востоке не делают кожаные?

— Орки-степняки делают и вёдра, и мехи для воды из кожи, но они неудобные, и вода в них пахнет этой кожей. В керамическом кувшине у воды никаких запахов-привкусов нет. А ещё среди тамошних гончаров есть умельцы, у которых в кувшинах вода без всякой магии остаётся холодной. Не знаю, почему. Какой-то хитрый гончарный секрет.

Мадлена помолчала немного, старательно тренькая на лютне. Потом спросила:

— А в магической академии правда можно учиться, даже если ты не чародейка?

— Конечно. Можно алхимии, можно теории магии. А ещё там есть факультативы музыки и стихосложения, потому что заклинания вообще легче читать под какой-нибудь аккомпанемент и к тому же в рифмованном виде.

— Это очень дорого, да?

Я вздохнула:

— Не то слово.

Вообще-то, Меллеру было вполне по силам оплатить год-другой подобного образования для племянницы. Вопрос только в том, зачем оно ей в здешнем-то медвежьем углу? Отпугивать женихов — простых деревенских сеньоров? Тётушка наверняка что-нибудь в этом роде и скажет, а решать ей, ведь глава семьи именно она. Так что вряд ли Мадлене доведётся учиться в Академии. А на нашей стороне Данувия учебных заведений для девушек нет в принципе. Только частным порядком учителей нанимать. Хотя бы тех же увечных или престарелых магов.

— Жалко, — вздохнула Мадлена. — Когда вы рассказываете про Серебряную Лигу, так и хочется хоть одним глазком посмотреть, какая она.

— Лет через пять проситесь съездить с надёжным приказчиком за специями и сухофруктами, — посоветовала я. — Дорога не опасна, только утомительна очень. Заодно и посмо́трите, хотите ли вы в этой пекарне сидеть целый год.

Она хихикнула над «пекарней», но тут вошла сира Клементина с тетрадками, и Мадлена неохотно отложила лютню. Правописание она не особенно любила, хоть от занятий и не отлынивала. Наверное, ей, как и мне в детстве, занятия эти казались глупыми и ненужными: я тоже много читала и потому просто знала, как надо писать, без всяких правил грамматики. Я их, собственно, до сих пор помню с пятого на десятое, но ошибок почти не делаю, одни глупые описки.

Клементина тем временем начала свой урок, поглядывая на меня с видом: «Я тебе не мешала, вот и ты мне не мешай». Я не собиралась ей мешать и вообще задерживаться на чужом уроке не собиралась, но меня всю последнюю неделю тревожила зеленоватая, гнилостная какая-то дымка, которая… виделась?.. чудилась?.. ощущалась мною вокруг гувернантки. Фелиции, приезжавшей проведать фаворитку младшего бароныша, не понравились отёки, начавшие досаждать Клементине настолько, что ей пришлось носить старушечьи бесформенные чуни вместо щегольских вышитых ботиков. Я же подозревала, что дело вовсе не в слабых почках, вот только об этом не с целителем надо было говорить, а с малефиком. Но разве богобоязненная девица, добродетельная прихожанка подпустит к себе малефика? Она и на Фелицию-то с Браном до сих пор поглядывала искоса и, если бы не прямой приказ её покровителя, наверное, считала бы, что молитв и подношений храму вполне достаточно, чтобы благополучно доносить и родить баронского внука. Надо сиру Кристиану записку послать, пусть берёт Лоренцо, а для поддержки ещё и отца Вернона и везёт их сюда. Потому что чует моё сердце, тут не простой сглаз. Тут кто-то всерьёз хочет зла выскочке-горожанке.

А я слишком хорошо знаю, что такое терять близких, и никому подобного не желаю.

Глава шестая, в которой героиня присутствует на совете, причём совершенно непонятно, зачем

Гномы уехали на свой праздник, все, до последнего подсобника, но печурку в Дромаровом штабе рекруты всё равно топили, чтобы не замерзала вода в трубах. Так что в этом штабе, от лишних глаз и ушей подальше, мы и собрались: Клементина как главное действующее лицо; сыновья барона как её покровитель и его старший брат, а заодно и будущий сюзерен; сира Катриона с консортом как наниматели; Фелиция как её целитель; отец Вернон и Лоренцо как те, кому предстояло разбираться, что случилось и что теперь с этим делать; и я, огр знает в качестве кого. В качестве человека, который и заварил эту кашу, видимо.

— Да, — сказал Лоренцо, вытирая платком взмокший лоб и лысину над ним: ему пришлось долго читать заклинания над полумёртвой от ужаса Клементиной, и его это порядком вымотало. Так что Меллер, посмотрев на него, подкинул дров на догорающие угли и поставил на маленькую конфорку полный чайник. — Ритуал. Кривой, корявый, с чужих слов или кое-как прочитанный и через слово понятый, зато от всей души.

Отец Вернон кивнул, подтверждая, и у сира Кристиана глаза потемнели, а в углах рта залегли жёсткие складки, сделав его старше и очень похожим на отца.

— Что нужно сделать? — отрывисто спросил он, и я подавила невольную усмешку: «нужно», не «можно» даже? Как для некоторых людей всё просто!

— Пока проклятие не пустило корни всерьёз, — неторопливо и веско проговорил жрец, — его ещё можно снять Очищением. Но вы ведь не просто спасения своему ребёнку и его матери желаете, верно? Очищение смоет всю грязь, но и уничтожит все следы, и найти злоумышленника станет невозможно, не то что доказать его вину. Так что предлагаю воспользоваться моим правом требовать помощи от законопослушных магов и поручить поиск и наказание виновного тому, кто справится с этим гораздо лучше.

Он указал на Лоренцо. Клементина большими круглыми глазами уставилась на служителя Сот, изрекающего настолько богохульные речи, и я, не сдержавшись, фыркнула. Ну да, орден Пути действительно имеет такое право, но вовсе не трубит об этом на каждом углу. Наоборот, скромно помалкивает о том, как часто и по каким поводам обращается за помощью к проклятым колдунам, особенно малефикам. Правда, отец Вернон слегка преувеличивает, говоря о своих правах, потому что приняв сан в Храме, из ордена он неминуемо должен был выйти. Но не будем придираться — зачем ссориться на ровном месте с действительно умным и понимающим человеком?

— И что может сделать законопослушный маг? — так же сухо и отрывисто, как младший брат, спросил сир Генрих, переводя взгляд с отца Вернона на Лоренцо.

— Он может предложить святому отцу не лениться и самому прочесть Эхо, — ответил тот, иронически поглядывая на жреца, который только страдальчески поморщился на такое предложение. Сил на это Эхо у него не хватает, что ли? Непохоже, я по-прежнему ощущала его как довольно сильного мага… ладно, экзорциста. Не хочет тратиться ради сопливой дурочки? Так она, повторюсь, не просто гувернантка сиры Мадлены — она фаворитка баронского сына. Лоренцо тоже смотрел на отца Вернона вопросительно, но тот никак не объяснял своё нежелание заняться очищением сиры Клементины самостоятельно, и Стрега закончил, пожимая плечами: — А ещё законопослушный маг может вернуть проклятие тому, кто его наложил. Чёрные петухи и не рождённые ягнята не нужны, но нужна будет чашка крови сиры Клементины и вашей, сир Кристиан.

— Поровну? — хмуро спросил тот, глядя на бледную и отёкшую фаворитку.

— Нет, в любой пропорции. Одному достаточно сцедить несколько капель, тогда всё остальное должен будет дать второй.

Бароныши враз кивнули с совершенно одинаковым выражением лиц. Вопрос, кто отдаст пять-шесть капель, а кто полпинты, перед ними вообще не вставал, как я понимаю.

— А ещё потребуется, — прибавил Лоренцо, вытирая уже не лицо, а толстую шею под воротом фуфайки мокрым скомканным платком, — письменное обязательство отца Вернона подтвердить в случае нужды, что очистительный ритуал был проведён с его ведома и под его ответственность. С вашей подписью тоже, сир Генрих.

Теперь на вполне понятное и законное, на мой взгляд, условие одновременно кивнули и жрец, и будущий барон Волчьей Пущи.

— Провести обряд, полагаю, лучше будет в моей часовне, — сказал отец Вернон. — Трижды Мудрейшая терпима к средствам, предпринятым ради благой цели, а послушников я отошлю под каким-нибудь предлогом, чтобы не болтали о том, чего не понимают.

— Что ещё? — всё так же сухо и холодно спросил сир Генрих, и я подумала, что его это происшествие задело даже сильнее, чем сира Кристиана. Тот больше тревожился, чем злился, а вот сир Генрих, как мне казалось, пребывал в тихом бешенстве: кто-то из его людей покусился на его будущего племянника и женщину его брата!

— Пока всё, — Лоренцо расстелил платок по горячей трубе и сел полубоком к длинному столу, с которого Дромар, уезжая, убрал всё, включая письменный прибор. То ли не доверял верзилам, то ли освобождал помещение, раз уж сам им не пользовался, так что сидели мы за совершенно пустым столом.

— А ты точно хочешь славы разрушителя страшных проклятий? — с невесёлым смешком спросила Стрегу Фелиция. — Может быть, сире Клементине лучше объявить своим спасителем отца Вернона? А то ведь знаешь, как это бывает: пойдут разговоры, что ворон-де ворону глаз не выклюет и если снял, значит, в сговоре был с тем, кто проклял, а денежки пополам.

— Или вообще сперва сам заколдовал, а потом сам и спас от своего же колдовства, чтобы денежки содрать, — кривенько ухмыльнулся Лоренцо. — Кстати, о денежках… — сир Генрих заметно напрягся, но Стрега только махнул рукой: — у вас, сир, таких денег всё равно нет. Освобождение от налогов на пять лет. Годится?

— После осмотра сиры Клементины у Фелиции, — возразил тот.

Лоренцо издал какой-то пренебрежительный звук вроде «пф-ф», а я влезла в разговор, чтобы объяснить нахмурившимся баронским сыновьям очевидную же вещь: снятое проклятие отнюдь не означает мгновенного исцеления. Оно означает только, что лечению отныне ничто не будет мешать. А слишком быстро сгонять отёки любой природы, кстати, может быть опасно, и Фелиция это знает гораздо лучше, чем я.

— Так и есть, — согласилась она, потому что сир Генрих требовательно уставился на неё. — Но я бы скорее Веронику попросила присмотреть недельку за сирой Клементиной. — Она повернулась ко мне и спросила: — Присмотришь после ритуала? Раз уж ты так хорошо чуешь любую магию, даже корявую деревенскую. А то с этими неграмотными ведьмами то и дело нарываешься на сюрпризы.

— Это да, — всё так же криво усмехаясь, подтвердил Лоренцо. — Нас-то учили, — обратился он к сиру Генриху с пояснениями, — и мы знаем, как надо и как ни в коем случае нельзя. А всякие неучи сплошь и рядом такое творят… именно потому, что понятия не имеют, что это невозможно.

Тот кивнул с коротким нервным смешком, явно что-то своё, к магии не относящееся, имея в виду.

— Но ведь у нас тут нет ведьм, — неожиданно подала голос молчавшая до сих пор сира Катриона. — Только травницы. Разве они такое умеют? Сира Вероника вроде говорила, что дриады и эльфы к тёмной ворожбе вовсе не способны, не их это магия, а у нас кого из травниц ни возьми, у всех дриады в роду отметились.

— Чтобы провести подобный ритуал, не надо иметь магических сил вообще, — вздохнул отец Вернон. — Только искреннее желание причинить вред. Это мог сделать кто угодно — женщина, мужчина, человек, дриадский полукровка…

Я машинально кивнула, подумав, что наверняка это всё-таки была женщина. Какая-нибудь страдающая от безответной любви бесприданница-перестарок из младших дочерей или деревенская красотка, оскорблённая тем, что её променяли на тщедушную горожанку. Что та, что другая вполне могли натворить дел из ревности и обиды.

Чайник тем временем закипел. Меллер встал, достал из подвесного шкафчика, притулившегося между петлями горячей трубы, заварочный чайничек, расписную жестянку, кружки и миску с уже знакомыми мне сдобными шестернями и рычагами (гномы с откровенным пренебрежением отнеслись к бисквитам и эклерам, зато весьма одобрили тесто песочное или хотя бы поставленное на цельном молоке). А пока он возился с завариванием, Лоренцо придвинул к себе миску и, не дожидаясь чая, взял розовую загогулину очень странной формы. Левую ладонь он раскрыл у груди, чтобы крошки и обломки глазури не сыпались ему на колени, и сира Катриона с самым неодобрительным видом подала ему свой платок постелить вместо салфетки. Лоренцо равнодушно поблагодарил. Ясное дело, на одобрение или неодобрение вязовской сеньоры плевать он хотел с высоты вершин Долгого хребта: невооружённым глазом было видно, насколько сильно он потратился. Чего уж там такого наворотила завистливая мерзавка, если неслабый и опытный маг так выложился? Нечаянно (то есть намеренно, конечно, но вряд ли понимая, что именно она делает) вызвала какую-то тварь из Бездны? Подпитала для начала своими — а скорее, чужими, петуха какого-нибудь или кролика — жизненными силами, а потом натравила на Клементину? «Потом спрошу, — решила я. — Без свидетелей».

— А чего хотите вы, сира Вероника? — спросил сир Генрих.

— В смысле? — не поняла я.

— За то, что вовремя заметили наложенное на сиру Клементину проклятие и не поленились настоять на помощи отца Вернона и господина Стреги?

Я изумлённо глянула на будущего барона: он это серьёзно? Больше похоже было на мелкую провокацию, и я озадаченно уточнила:

— За записку, которую даже не я доставила в замок?

— За помощь девушке, которую не сильно любите, — буркнула сира Катриона. Ей не нравилась моя и Меллера привычка есть не вовремя и в неположенном месте, но сир Генрих не только не сделал замечания Лоренцо, но и сам потянулся к миске с гномьими праздничными кексами, а его примеру последовали все остальные. Не могла же какая-то вязовская сеньора указывать наследнику барона, что, где и когда тому есть-пить. Так что её консорт налил чаю всем желающим, а для не желающих достал едва начатую бутылку вина. Распоряжался он словно у себя в кабинете, но когда Дромар вернётся, наверняка Меллеру придётся как-то компенсировать выпитое и съеденное.

— О, — с интересом сказал отец Вернон, взяв «гайку», покрытую толстым слоем цветной глазури, — какое у гномов чувство юмора однако… Ставить такое на стол? — Я подумала, что формы для подобной выпечки будут, видимо, валяться у Людо до следующего гномьего праздника, потому что наверняка эти странного вида кексы готовятся раз в год, как у людей «жаворонки» к Весеннему Равноденствию. А отец Вернон отломил краешек, сунул его в рот и одобрительно кивнул своим ощущениям: — Превосходно. У вашего фаворита, сир Генрих, несомненный талант.

— И нездоровая страсть к упрямым стервам, — буркнул сир Генрих. Он покосился на меня и неохотно прибавил: — Прошу прощения, сира Вероника.

— За что? — удивилась я. — Стерва есть стерва, не поспоришь. Как любая магесса. Как любая женщина, вернее, которая и сама по себе чего-то стоит, не надеясь на мужчин.

— А скажите, сира Вероника, — перебил меня отец Вернон, — как это вас орден Пути проглядел? У вас же такая полезная для паладинов способность — видеть любую магию.

— Дед хотел отдать меня в рекруты, — откровенно кривясь, ответила я, — раз уж в целители я не годилась категорически. Но для экзорциста мне не хватало сил магических, а для девы-паладина — просто сил. — Так что, к счастью для меня, особы к воинской дисциплине совершенно не расположенной, не получилось у деда избавиться от меня пристойным образом. Пришлось откупаться от на хрен ему не нужной внучки.

— Лучше скажи, как ты с твоей болезненной чувствительностью к чужой магии училась в академии, где этих магов сотни? — с хриплым смешком заметил слегка оживший от горячего и сладкого Лоренцо.

— А вы в дубильных или красильных цехах не бывали? — самым светским тоном поинтересовалась я. — Настоящих цехах, не у сельского скорняка? Когда только входишь в цех, горло перехватывает, глаза слезятся, виски ломит, и кажется, что если ты сделаешь ещё один вдох, то умрёшь на месте. А через четверть часа уже и запаха особо не замечаешь. Вернее, тебе просто отбивает обоняние.

Он хмыкнул и покрутил головой, но Меллер задумчиво спросил его, не давая пройтись по моим магическим талантам:

— Господин Стрега, а меня вот очень беспокоит, откуда вообще хоть какие-то детали ритуала могли стать известны обывателю, неважно, мужчине или женщине. Допустим, я желаю зла конкуренту и хочу сделать ему гадость всерьёз. Допустим, единственный настоящий тёмный маг мне не по карману, а травницы есть травницы — они лечат, а не проклинают. Где я возьму какое угодно размытое описание ритуала?

— А вы зря так хорошо думаете думаете о травницах, Гилберт, — фыркнула Фелиция. — Они много чего знают и умеют, и гильдейской клятвой при этом не связаны. Это я могу максимум парализовать того, кто не угрожает мне напрямую. Бабушка Рута, к примеру, ничем в своих действиях не ограничена, кроме совести.

— Вот проведёт господин Стрега этот ритуал на крови, — мрачно сказал сир Генрих, — узнаем, кто всё это затеял, тогда и спросим, где, как и что. А пока… какой смысл гадать?

— Смысл в том, — возразил Меллер, — что целью проклятия могла быть вовсе не сира Клементина.

— А кто? — удивился сир Кристиан. — Я? Или мой ребёнок? Признанный бастард? Кому он мешает? Не Генриху же. Даже если и впрямь родится сын, он ни кузену своему, ни единокровному брату не соперник. — Сир Генрих только кивнул на такие слова: у него и правда не имелось никаких причин желать зла племяннику. — У Селены, если что, больше прав на баронский титул, — прибавил сир Кристиан, и я опять поневоле восхитилась семьёй барона Волчьей Пущи. Всё-таки не в каждом владении младший брат так легко признаёт, что у его старшей племянницы больше прав на титул, чем у его сыновей.

Меллер только головой покачал.

— Простите, — с некоторым усилием сказал он. — Паранойя, не иначе. Привык к грызне в нашей гильдии, вот и тащу сюда гильдейские привычки и подозрения. Отец Вернон, вам ведь вот-вот должны прислать помощника? А матушке Саманте через год-другой, от силы через три, придётся уходить на покой?

Сыновья барона и сира Катриона озадаченно посмотрели на обоих, но отец Вернон непроницаемо улыбнулся и сделал неопределённый жест. Если я правильно поняла намёк своего нанимателя, тот предлагал жрецу подумать над тем, кто занял бы место старшей жрицы, если бы Елена Ферр не построила часовню и его не прислали сюда. Где он, ясное дело, и стал главным кандидатом в преемники матери Саманте, опытный и сильный экзорцист и просто мужчина. Единственный покамест в местном гадючнике, потому что здешние младшие сыновья и племянники легко находили себе дело без всякого Храма, а в послушницы шли почти исключительно дочери и племянницы.

Я перевела взгляд на Клементину, сгорбившуюся над кружкой. Сир Кристиан настойчиво совал ей куски кекса, отламывая их понемногу. Она не отказывалась, но ела с откровенной неохотой, с отвращением почти. Мужчины, да и сира Катриона тоже, поглядывали на неё с жалостью, только у Меллера к жалости этой заметно примешивалось раздражение. Кажется, не любил он девиц в беде. Кажется, упрямые стервы нравились ему больше. Помнится, Аларика говорила, что раньше его фавориткой была довольно известная поэтесса, а теперь его колечко с мельничными крыльями носит молодой, но многообещающий актёр. То есть интересны моему нанимателю состоявшиеся люди, привыкшие добиваться своего. Понятно, что напоказ страдающая девица симпатии у него не вызывала. У меня тоже, но я ещё и не испытывала к ней обычной мужской снисходительности, заставляющей упускать кое-что важное из виду.

— Сир Генрих, — сказала я, — вы не хотите потребовать с сиры Клементины клятвы молчать о том, что уже было и ещё будет сделано для того, чтобы снять с неё проклятие? Когда люди начинают судить о вещах, в которых не разбираются, они обычно несут такую дичь, что слушать тошно. Вам нужны слухи о том, что то ли отец Вернон был изгнан из ордена за излишний интерес к тёмной магии, то ли господин Стрега заколдовал и вас, и даже его? И вообще, он упырь, которому нужна свежая кровь, особенно кровь членов старой благородной семьи?

— Вы меня обвиняете в том, что я стану распускать подобные слухи?! — немедленно вспыхнула Клементина.

— Нет, сира. Я говорю о том, что вы поделитесь пережитым с сирой Аларикой, ваш разговор вольно или невольно услышит кто-то из служанок и передаст его товаркам в меру своего разумения, а дальше покатится как снежный ком с горы. — Разумеется, я не ждала от неё благодарности. Я не ждала даже понимания того, что только моя болезненная чувствительность к чужой магии спасла дурёху от настоящих проблем. Так что нет, разочарована я не была. Разочаровать меня мог только сир Генрих, отмахнувшийся от моего предупреждения.

Однако он меня не разочаровал.

— Сира Вероника права, — сказал он. — Клянитесь молчать, сира Клементина. Возможно, Гилберт настроен слишком подозрительно, но если он прав, нам только подобных слухов не хватает для полного счастья. — Она попыталась что-то возразить, но он оборвал её: — Это никакая не просьба, сира. Это мой приказ младшему брату и вам, его официальной фаворитке. Вам напомнить, что́ вы обещали, принимая кольцо с нашим гербом? Или вы от него отказываетесь?

Клементина метнула на меня злобный взгляд (понятно, из-за проклятой ведьмы теперь даже на пышной груди Аларики не поплачешь!), но выбор между клятвой молчать и отказом от статуса фаворитки баронского сына был для неё, понятно, чистой фикцией. Какой уж тут выбор — на шестом месяце внебрачной беременности?

— Хорошо, — сказала она, вставая и горделиво выпрямляясь с видом безвинно оскорблённой добродетели. — Чем прикажете клясться, сир? Жизнью моего ещё не рождённого ребёнка?

Она таки подпустила яду в голос, но сир Генрих сарказма не принял.

— И вашей тоже, сира Клементина, — сказал он. — Откуда мне знать, насколько вам дорог ваш ребёнок?

Глава седьмая, в которой героиня остаётся после совета, опять-таки непонятно зачем

— Такое только мужчина мог сказать, — припечатала сира Катриона, непочтительно поглядывая на сира Генриха и даже голоса не понижая. Она стояла рядом с Клементиной, пытавшейся влезть в шубку, ставшую слишком тесной не так из-за живота, как из-за отёков, и видно было, что руки у вязовской сеньоры прямо-таки чешутся помочь больной бедняжке (а ещё она явно прикидывала, что бы из имеющихся вещей отдать гувернантке, чтобы та как-нибудь пережила конец зимы, одетая тепло и свободно). Вообще-то, совет покамест не закончился, но сира Катриона попросила у сира Генриха разрешения вернуться к делам, а Каттен велела заодно увести Клементину, чтобы уложить её в постель: дескать, диагностика утомила и её. По моему скромному мнению, единственным, кого утомила диагностика, был Лоренцо, но Фелиция, наверное, просто хотела сплавить пациентку, чтобы говорить свободно, без оглядки на набожную дурёху.

— Сира Вероника, вы идёте? — спросила сира Катриона.

— Мне уходить пока не разрешали.

Она вопросительно посмотрела на сюзерена, но сир Генрих только мотнул головой. По-моему, он даже не понял, о чём у нас с нею шла речь, потому что слушал, как отец Вернон с Лоренцо договариваются о том, когда им лучше провести ритуал. Жрец говорил что-то там о фазах луны, а малефик отмахивался, заявляя, что луна тут вообще ни при чём — проблемы будут совсем другого плана. Он не пускался в подробности, откровенно дожидаясь, когда дамы выйдут, чтобы то ли не шокировать одну беременную и одну кормящую мать, то ли не провоцировать Клементину на нарушение клятвы, если новость окажется из тех, что просто разорвёт её, если новостью этой не поделиться.

Словом, сира Катриона ушла и увела Клементину. Я от нечего делать (никто меня ни о чём не спрашивал, а сама я в разговор не вмешивалась) покрутилась на табурете. Да, табуреты были те самые гномьи — с круглым кожаным сиденьем и на одной ножке. Они, оказывается, не просто вертелись туда-сюда; их можно было подкрутить соответственно своему росту, чтобы сидеть повыше или пониже. Меллер, в спор жреца и малефика тоже не вмешивавшийся, посмотрел на меня и хмыкнул тихонько. Кажется, ему тоже надо было себя чем-нибудь занять, потому что он опять встал, подошёл к печурке и заглянул в топку, но над углями там весело плясали не синие даже, а золотые язычки — гореть ещё углям и гореть.

— Я присмотрю, — сказала я, потрогав чайник — полупустой и почти остывший. Поставить на конфорку, что ли, пока горячая? — Идите занимайтесь своими делами. Или вы как раз отдохнуть хотите? Посидеть в тишине и покое, пока угли догорают?

— Неплохо бы, — вздохнул он. — Но… А, да отродья Бездны с ними, с делами! Давайте и впрямь посидим и выпьем, что ли, пока никто не видит. А то мало было забот, так ещё и эта маленькая дурочка умудрилась перебежать кому-то дорогу.

— Её всерьёз сватают в Трёх Соснах, — сказал сир Кристиан, также не пожелавший вникать в подробности, обсуждаемые отцом Верноном и Лоренцо. Ему, видимо, хватало того, что он должен нацедить чашку своей крови, а остальное его не касалось. — Отец обещал за нею сторожевую башенку на Малиновой горке. Одно название, что лен, но хватит, чтобы из младших-безземельных стать главой собственной семьи, да у неё будут ещё и кое-какие деньги…

— Небольшие на самом деле, — вставил Меллер. — Она никогда не ездит с нами в Озёрный, а я не собираюсь платить за не сделанную работу. Я бы на месте своей супруги ещё и за стол с постелью удерживал с неё, когда она не занимается с Мадленой, но меня уже разок обозвали бессердечным жмотом, так что больше я не суюсь с попытками указывать супруге, кого чем кормить и куда укладывать спать.

— Это для вас они небольшие, — возразил сир Кристиан, не услышавший, как водится, неприятную для него часть меллеровской речи о том, что фаворитку баронского сына содержит на самом деле вязовская сеньора. — А у нас тут и полсотни марок — богатство. Так вот, один из племянников сира Хагена готов ждать… сколько там ей осталось?.. пару лет?.. а на него вполне могла рассчитывать какая-нибудь из троюродных сестёр.

— Вполне вероятно, — слишком уж легко согласился Меллер. — А теперь ответьте мне на простой вопрос: где приличная девушка, дочь добрых прихожан, могла найти описание темнейшего ритуала? У людей это бессрочная каторга, у орков — допустим, она как-то умудрилась снестись с орками — за одно упоминание про вред не рождённому ещё ребёнку шаман проклял бы её на семь перерождений вперёд.

— Она могла ни слова не говорить про ребёнка, — вмешалась я. — Просто пожаловаться на подлую соперницу, что увела из-под носа жениха, с которым уже было почти сговорено. Ладно — сир Кристиан, но вы-то, господин Меллер, будто нашу сестру не знаете!

— А почему я — ладно? — обиделся сир Кристиан.

— Потому что Меллерам своих женщин обхаживать надо, а вам достаточно просто приказать.

— Меллерам достаточно только кошельком потрясти.

— Скучно же, — я даже пожала плечами, демонстрируя своё недоумение: как можно не понимать такой простой вещи? — Вы ведь тоже любой крестьянке можете приказать нагнуться, но почему-то больше двух месяцев добивались ответа сиры Клементины. И жалели, что опоздали посоветоваться с отцом Верноном обо мне.

— О чём посоветоваться? — встрепенулся тот, услышав, кажется, краем уха наш разговор.

— Да помните, — ответил ему сир Кристиан, — я говорил, что предложи я своё кольцо не сире Клементине, а сире Веронике, и её бы обвинили в привороте?

— А теперь окажется, что я приворожить баронского сына не сумела, сире Клементине позавидовала и попыталась навести на неё порчу, — фыркнула я.

— А вот не надо было вообще лезть в дело, которое тебя не касается, — наставительно заметил Лоренцо. Сир Кристиан хмуро посмотрел на него, но тот, словно и не заметив его недовольства, стал через голову стягивать фуфайку: и собралось нас немало в не особенно большом помещении, и дрова Меллер подкидывал, чтобы чайник вскипятить, хотя можно было уже тогда закрывать трубу, а Лоренцо ещё и намешал горячего чая с «Кровью виверны». — Не хочешь зла — не делай добра, — закончил он из шерстяных недр, так что голос прозвучал глухо и невнятно.

— Я вот подкуплю кого-нибудь, чтобы подкинул вам дохлую мышь за комод или за сундук в спальне, — буркнула я. — Тогда, может, поймёте, почему я полезла не в своё дело.

— Для тебя проклятие воняет, словно сдохшая мышь? — с любопытством уточнила Фелиция.

— Ну, там не запах, ясное дело, но ощущения примерно такие же. Не смертельно, но мерзко. Да и жалко дурочку. Это же мелкие сглазы можно снять молитвой у алтаря, а всерьёз надо именно обряд проводить.

— Посмотрим, как она тебя пожалеет в случае чего, — опять влез Лоренцо. Он наконец выбрался из сбившейся фуфайки и взялся засучивать рукава рубашки. Руки у него были совсем не мажеские, кстати — бугристые такие, даже на вид сильные. Да и вообще, похоже, под благополучным жирком у него прятались вполне себе крепкие мышцы. Не удивлюсь, если в молодости он был не дурак подраться, попросту, без всякой магии. А то ведь приличному малефику проклясть обидчика дурацкие законы не позволяют: за наложенное проклятие на каторгу загреметь недолго. А вот просто в морду дать — это вполне посильный даже для начинающего мага штраф.

— А на кой мне её жалость? — удивилась я, отгоняя несвоевременные мысли про «дать в морду обидчику». И нет, я не про Клементину: какой с этой дурёхи спрос? Но вот кое-кому из сплетниц я бы с удовольствием разукрасила мордашку фонарём-другим, потому что слов такие люди точно не понимают. — Она для меня может разве что цветочную гирлянду вокруг обережных рун нарисовать. Да и те не для меня, а для себя и своих кузин. Обережные руны, оказывается, магией не считаются.

Лоренцо с Фелицией переглянулись и одинаково усмехнулись, однако оба не стали комментировать довольно неожиданную новость, что руны — это не магия. На какое-то время вообще повисло было молчание, но тут Меллер поставил на стол новые три бутылки, и компания оживилась, разом, кажется, забыв про Клементину и её проклятие. Сир Кристиан, сидевший рядом, вопросительно посмотрел на меня, однако я покачала головой и налила себе остывшего чая. Следовало бы конечно пойти к себе, а не сидеть в почти чисто мужской, да ещё и нетрезвой компании. Нет, сплетни меня не тревожили, и глупостей вроде покушений на мою сомнительную честь я ни от кого не ждала, но я уверена была, что рано или поздно любой разговор, в котором участвую я, свернёт на тему моего замужества, а разговоры эти мне уже порядком надоели. Вот только не ждали меня в моей комнате ни начатые расчёты, ни начатая книга, и новые идеи не спешили меня озарить, а стало быть, если я вернусь в свою комнату, занять голову мне будет нечем. Буду сидеть у окна, смотреть, как ползут белые змеи позёмки по серой наледи дорожек, и вспоминать Шака… или думать о том, к кому проситься в пару или в команду… Смысла не имело ни то, ни другое. Контракт закончится, уеду из Волчьей Пущи хотя бы в Озёрный, там и буду думать, что делать дальше. Пока что никаких планов строить не хотелось совершенно.

Я заглянула в миску, но кто-то выгреб из неё даже крошки и обломки глазури. Лоренцо, наверное. Пришлось пить просто чай, без всего. И слушать, как отец Вернон спорит с Фелицией о том, что вреднее — болотник или вино. Ну да, Фелиция, как обычно, не пила, а курила свою травку. Медово-травяной дымок неторопливо расползался из угла, куда Каттен, от остальных подальше, оттащила свой табурет, и я подумала, что вот сейчас мы ещё и нанюхаемся болотника поверх выпитого вина трёх разных сортов. Вино, конечно, слабенькое, а плотный обед был каких-то часа полтора-два назад, но болотник с непривычки действует даже на тех, кто просто подышал дымом, а не курил. Вон у сира Кристиана глазки как заблестели. И нет, на меня он даже он не глянул — встал и ушёл к печке, в которой Меллер опять ворошил догорающие угли. Потом вернулся к столу, подхватил два табурета и унёс оба, чтобы устроиться вдвоём в сторонке.

— Крис! — недовольно сказал сир Генрих, но Фелиция бесцеремонно оборвала его:

— Да отстань ты от брата. Это вокруг тебя фаворит прыгает то с тарелкой отбивных, то с банкой мази. А Кристиану с фавориткой разве что поговорить можно о книгах или рисовании. Встречать его с сухими носками и кружкой грога ей и в голову никогда не придёт. Пусть парни хоть пожалуются друг другу на ревнивых баб.

Сир Генрих что-то поворчал, подозрительно глянул на меня и на Лоренцо с отцом Верноном, но никому из нас не было дела до того, что его брат о чём-то шепчется с вязовским консортом. По крайней мере и жрец, и малефик только коротко посмотрели в ту сторону и вернулись к обсуждению вещей куда более интересных: отец Вернон не преуспел в споре с целительницей, легко опровергавшей любые его доводы, и переключился на мага тёмного — с тем-то он мог поспорить на равных. А уж меня верность чужих мужей не волновала совершенно, даже если у них в самом деле что-то было кроме задушевных разговоров за полночь. Я и своих-то мужчин не ревновала никогда и ни к кому. Если я когда-нибудь всё-таки вступлю в брак, единственным моим условием консорту будет отсутствие «подарочков», которые придётся долго и нудно лечить. В остальном же… девочки, мальчики, те и другие разом — все, на кого хватит желания и сил. А консорт, ясное дело, будет нужен. Сир Генрих в одном был прав безусловно: я не Голд и даже не Стрега, ублюдков рожать мне не стоит. Это у Селесты из Зимней башни матушка — Ледышка и отец — маркиз. А я никто и звать никак, что здесь, что в родном Приболотье. Хотя… глядя на Яна или на Веха, я всё-таки больше склоняюсь к усыновлению. Так во всяком случае ребёнок точно будет магом, которому я смогу передать свои знания и умения.

— Доброго дня всем.

Эти самые «все» дружно повернули головы к двери, в которую вошёл, отряхивая мелкий колкий снег с плаща… как же его? Один из старицких сеньоров, в общем. То ли дядя, то ли старший кузен здешнего маршала. Тот самый, что на празднике Солнцеворота пытался силой затащить меня в хвост «сороконожки», но на удивление быстро понял, что с магессами такие шуточки не проходят. И кажется, больше ледяного круга под ногами его впечатлило моё умение освобождаться из захвата. Знал бы он ещё, чего мне стоило удержаться от завершающего движения: Шак учил меня всерьёз, удары ставил так, чтобы с наибольшей гарантией нейтрализовать нападающего. Впрочем, опытного бойца нейтрализовать сложно. Разве что он недооценит совсем не рыцарских статей девицу, да ещё и ведьму к тому же. От которой в первую очередь ждёшь атаки магической, а не хлёсткого удара по глазам. Или не по глазам.

— И вам доброго дня, сир Рихард, — сказал сир Генрих. — Раздевайтесь, здесь жарко. — Тот кивнул, глядя на распахнутые вороты и засученные рукава большинства собравшихся. — Присаживайтесь. Выпьете с нами?

— Пожалуй, — кивнул тот. Он снял перчатки и попытался расстегнуть фибулу, но пальцы, видимо, замёрзли и плохо гнулись, потому что застёжка упорно ему не давалась. — Сира Вероника, — он по-собачьи заглянул мне в глаза и только что хвостом не повилял, — не поможете?

— Давайте, — сказала я без особой охоты.

Вставать я, понятно, и не подумала, так что сир Рихард подошёл ко мне и наклонился. Остатки снега на его плаще превратились в мелкие капельки, бисером блестевшие в свете моих Ведьминых огней, а вот застёжка пока что даже не собиралась оттаивать. Её облепило снегом, а сверху она обледенела от дыхания — сир Рихард, видимо, ехал почти всю дорогу против ветра, потому что скулы у него уже не рдели, прихваченные резким ледяным ветром, а начали опасно белеть. Я сказала ему об этом, он покивал, но только повторил просьбу о помощи. Резонно: без здоровенного куска промороженного и заснеженного сукна на плечах согреться в хорошо протопленном «штабе» было намного проще. Я взялась за фибулу, обжигавшую пальцы холодом. Наверное, нормальная, обычная девица подышала бы на неё, чтобы отогреть (и потому интимно приблизила своё лицо к горлу мужчины, которому взялась помочь), да мне-то проще было воспользоваться магией. Огонь мне всегда давался хуже, чем лёд, и от сукна вокруг застёжки повалил пар, зато фибула легко расстегнулась.

— А матушка ворчала, с чего мне вдруг вздумалось ведьму обхаживать, — сказал сир Рихард вместо спасибо. — Вот хотя бы зачем.

— У господина Меллера новый охранник-маг, — любезно отозвалась я. — Гораздо сильнее, чем я. Гораздо красивее, чем я. И если верить сплетникам, любит мужчин постарше.

Сир Рихард оторопело приоткрыл рот, он явно ждал совсем не такого ответа. Зато Фелиция из своего угла фыркнула рассерженной кошкой:

— Вероника, не клевещи на парня, который просто слишком любит красивые тряпочки. И не хами. Постарше тут — это мы с Лоренцо. Остальные ещё молоды и свежи, как укроп в теплице сиры Аларики.

— Э… — сказал сир Рихард, сражённый комплиментом. — Укроп? Шуточки у вас, госпожа Каттен…

Он развесил свой плащ по горячей трубе и вернулся к столу. Лоренцо налил ему вина в кружу, оставленную то ли Клементиной, то ли сирой Катрионой, но сир Рихард даже не спросил, чья кружка и что там было до «Блондинки на солнце». Он уселся напротив меня и сделал долгий глоток.

— Подогреть бы и мёду ложечку добавить, — простодушно заметил он.

Святой отец и злобный малефик одинаково закатили глаза: в изысканный напиток из «Трёх виноградников» класть мёд?! Фелиция опять фыркнула, но по-моему, над ними, а не над простым деревенским сеньором. А сир Генрих сказал, кивая на печку, возле которой так и сидели, шушукаясь, его младший брат с Меллером:

— Конфорка горячая — согрейте, если хотите. Но мёда нет конечно. Гилберт, а что, гномам не понравился мёд?

Тот, кажется, не расслышал, а то бы, наверное, предложил заменить сахаром. Сахарницу я совершенно точно видела в шкафчике с заваркой.

— Так вы меня спросите, а не его, — хмыкнул сир Рихард. — Мы этого мёда уже дюжину бочонков гномам продали. И почему-то старого, уже засахарившегося — чем-то он им больше нравится.

— Свежий слишком быстро съедается? — предположила я. — Зачерпнул ложечку-другую, вот уже и миска пуста. А старый пока ещё наковыряешь, особенно действительно старый…

— Так долго ли гномам сделать маленькую серебряную кирку? Подавать на стол вместе с ложками и вилками.

Мы посмеялись над новым столовым прибором, а я всё-таки взяла чайник и понесла его к печке. Хотя если я выпью ещё кружечку, придётся мне, наверное, бежать со всех ног в соседнюю башенку — должно же там стоять хотя бы ведро для живущих в ней гномов. Сир Кристиан с Меллером быстро искоса глянули на меня оба, и я, поставив чайник на конфорку, вернулась за стол, чтобы не мешать их разговору.

Сир Рихард тем временем сказал:

— Я получил ответ из графской канцелярии, сир Генрих. Они признали ту лощинку за мной, но я конечно принесу вассальную клятву вашему отцу, в одиночку там тяжко придётся.

Сир Генрих кивнул, а я непонимающе спросила:

— Признали за вами?

Сир Рихард, явно обрадованный моим интересом, живо повернулся ко мне и охотно объяснил:

— Уже Огров Палец на самом деле вязовским сеньорам не принадлежал никогда, просто кто ж из королевских сборщиков сунется в такую глухомань? Не сознавались бы, что заложили новый посёлок, и ещё бы полвека налоги с него не платили. — Он иронически посмотрел на Меллера, но тот слишком увлёкся разговором с младшим баронышем и выпад в свою сторону оставил без внимания. — А уж земли за тамошним озерцом, — продолжил сир Рихард, — вообще ничьи. Кто первый объявил себя хозяином, тот и будет владеть.

— Хм, — сказала я в приятной задумчивости. — Действительно.

— Это ты собираешься горушку возле Чёрного леса под свою ручку загрести, что ли? — пренебрежительно полюбопытствовал Лоренцо. — Ну-ну, дерзай.

— Нет, — огрызнулась я. — Построю башенку выше Козьих Камушков, подкуплю гоблинов сахаром и буду вести контрабандную торговлю с орками. Я женщина, я шаманка — меня они не тронут.

— Сире Фриде это расскажите, — буркнул сир Генрих.

— Сира Фрида погибла в общей схватке, — возразила я. — Будь она одна, никто бы не стал позориться, убивая старую женщину.

— Кроме такой же шаманки, — уточнила Фелиция, тоже неплохо, видно, знавшая орков. — Какой-нибудь девчонке старуху убить не зазорно. Наоборот, две шаманки мерились силами, и молодая победила, честь ей и хвала.

— Молодую орочью шаманку Ледышка бы прихлопнула, как муху, — ответила на это я. Правда, без особого напора, потому что возможность поединка двух шаманок я и вправду упустила из виду. Впрочем, я же не собиралась на самом деле строиться на самой границе с орками. Это меня они бы не тронули, а моих прачек и судомоек воровали бы только так.

— Я договорился с гномами, что мне построят стену с башней-другой, — продолжил меж тем сир Рихард, очень недовольный, что его перебили. — Перекрыть лощину с юга, а с остальных сторон туда разве что на драконе прилетишь: скалы не отвесные, но такие, что не полазаешь.

— Виверн там видят время от времени, — заметил сир Генрих.

— Зато ни волкам, ни бандитам, да и ограм тоже двухсаженная каменная стена не по зубам.

— А расплачиваться с гномами чем будете? — не удержалась я. — Они охотно дают взаймы, да только возвращать эти займы…

— Мне дают отсрочку на пять лет, — сказал сир Рихард. — На строительство и обзаведение. Потом я должен буду поставлять молоко, сметану, сыр. Мясо-то гномам и дриады продают. Вернее, меняют на оружие и инструмент. Но что-то не слыхивал я про олений сыр.

Я фыркнула не хуже Фелиции. Про любовь дриад к корзиночкам с жирным творогом и взбитыми сливками я, тесно общаясь с Людо, знала куда больше, чем то ли дядя, то ли кузен сира Эммета. Но сир Рихард молодец конечно: свой лен, договор с гномами… Хотя мог бы и дальше жить себе без особых забот во владении отца или старшего брата.

— Очень рада за вас, — сказала я совершенно искренне. — Жаль, аркбаллисты слишком уж дороги, никаких сливок не хватит. А то ведь в самом деле повадится виверна овец таскать — из лука её попробуй завалить.

— Маг нужен, — авторитетно заявил сир Генрих. — Двух последних именно с помощью магов прибили.

— Ага, — вздохнула я. — Маги. Одна — Фрида Ледышка, другая — Рената Винтерхорст. Вы попробуйте найти боевика их уровня, чтобы он согласился поселиться в ваших краях. А своих учеников Рената когда ещё до нужных кондиций дотянет.

— У меня вообще-то к вам дело, сира Вероника, — сказал сир Рихард, с откровенным нетерпением дослушавший меня. Странно, что не перебил. Хотя… про виверну шла речь, не про тряпки и побрякушки.

— Если вы про руны холода или света, то написать их хоть на бумаге, хоть на доске мне недолго, — сразу же предупредила я. — Но чтобы активировать их, вам будет нужен маг, и чтобы постоянно подзаряжать — тоже. И пока господин Стрега здесь, спросите его, сколько это будет стоить. Разве что, — подумав, прибавила я, — дриады согласятся за те же сливки и сыр.

— Есть способ получать такие услуги бесплатно, — ухмыльнулся Лоренцо. — Верно, сир Рихард?

Тот дёрнул уже просто красной, без белых пятен, щекой.

— Нет, — сказал он. — Нет ничего бесплатного. Всегда есть что-нибудь взамен, кроме денег.

Глава восьмая, в которой день не задаётся с самого утра

Ох, ну чего ждать от едва начавшегося дня, если ещё по дороге из казармы в старую крепость я поскользнулась на наледи, коварно присыпанной свежим снежком, и грохнулась, неудачно подвернув под себя руку и приложившись щекой об наст, уже покрывший сугробы. Очень больно и обидно, особенно от того, что сама виновата: под ноги надо было внимательнее смотреть. Сир Эммет (он опять ночевал в казарме, однако я не замечала, чтобы Аларика страдала от его пренебрежения), кинувшийся меня поднимать, одобрительно кивнул моему цветистому комментарию, однако руку мою ощупал с тревожным видом.

— Попрошу Фелицию посмотреть, — кривясь, сказала я. — Но вроде бы ничего особенно страшного. — Наст был совсем тонким, снег под ним, в глубине сугроба, пока ещё оставался рыхлым, и рука провалилась в него. А вот то, как моё дурацкое падение отозвалось в спине, меня напугало: я с высоты своего роста свалилась в сугроб и была при этом в толстом и мягком плаще, а она всё равно угрожающе заныла. Стало быть, падение с лошади в траву, я уж не говорю про нахоженную-наезженную до гранитной твёрдости дорогу, гарантированно уложит меня в постель на несколько дней?

— Вы щёку настом рассекли, — заметил сир Эммет, без церемоний отряхивая снег с моего плаща. Видимо, он считал, что больше полугода не просто знакомства, а проживания в одном доме вполне давали ему право охлопывать постороннюю девицу по плечам, груди, спине и заднице. Не лапал же — почиститься помогал.

— Да? — Я отгребла в сторонку верхний слой с сугроба, сметая тонкую, острую ледяную корку, набрала чистого рассыпчатого снега и прижала его к щеке. Та немедленно заныла от холода, но я подержала снежный компресс, пока по щеке не потекла талая вода, и посмотрела на остатки снега в руке. Он был немного подкрашен красным, но крови было совсем чуть-чуть, судя по цвету. — Ерунда, — решила я. — Бывало и хуже. Пойдёмте, а то на завтрак опоздаем.

Мы не опоздали, конечно, — не так уж долго мы возились, — но почти все уже собрались за столом. Все, кто был в Вязах, если точнее : сир Генрих не только обе ночи провёл у Людо, но и ужинал-завтракал там же, а Лоренцо с отцом Верноном как ушли в первый же вечер к Бирюку в Ведьмину Плотину, так и вообще в Вязах больше не показывались. В здешней крепости оставались только Фелиция и сир Кристиан. И сир Кристиан что-то задерживался, хотя и Клементина, и Меллер уже стояли у стола. А! Фелиции тоже не было, значит, какой-то разговор с глазу на глаз у баронского сына шёл именно с целительницей.

О Клементине, очевидно. Она и без того выглядела неважно, а тут ещё, похоже, опять плакала полночи, потому что глаза у неё припухли и покраснели, а отёкшее лицо, наоборот, было слишком бледным. Кто же ей так подгадил? Не просто проклял, а провёл Призыв? Не считаясь с опасностью для себя, любимой (или любимого, но мне всё-таки кажется, что это была женщина)? И я даже не про бессрочную каторгу говорю: когда вызываешь тварь из Бездны, то даже безупречно проводя давно знакомый, тщательно изученный ритуал, всё равно рискуешь, как рискует укротитель, выводя на арену им лично прирученных зверей. Ты же привязал ритуалом эту тварь к себе; ты и станешь, чуть что, едой для неё, как только она почует малейшую слабость. А уж для неумехи связываться с тварью, даже слабой по мажеским меркам — это сложный и мучительный способ самоубийства. Потому что как только эта сущность вытянет жизненные силы из назначенной жертвы, она начнёт искать, кого бы выпить ещё, а кто к ней ближе всего? Правильно, тот, кто призвал…

Мы говорили об этом с Лоренцо и отцом Верноном. Без лишних свидетелей, только сира Генриха поставив в известность. Я в настолько тёмной магии не смыслю практически ничего, но Лоренцо уверенно заявил, что имел место именно Призыв, отчего отец Вернон за голову схватился: этого только не хватало! И тот факт, что тварь совсем мелкая и слабая, никого не успокаивал. Нет, справиться с нею малефик и экзорцист должны были без особого труда, но кто-то же додумался её призвать? Мало того, этот «кто-то» каким-то — каким?! — образом нашёл описание ритуала. Кто и как? «Надо будет Колючку взять с собой, — озабоченно сказал Лоренцо. И на озадаченный вопрос жреца, какой прок от стихийницы в деле борьбы с наитемнейшей магией, пояснил: — Возьмём с собой в Круг, пусть делится силой». Я только вздохнула: меня, ясное дело, никто никуда не звал. Не с моим резервом. А я, каюсь, с этим проклятием даже ожила немного, а то жизнь у меня шла самая растительная — поела, поспала, почитала вслух…

— Прошу прощения, — отрывисто проговорил сир Кристиан, входя в столовую и бегло окидывая взглядом стоящих у стола: без баронского сына даже владетельница Вязов не садилась. — Сира Вероника, что у вас с лицом?

Меня так и тянуло ляпнуть: «Подралась за любовника», — но я в кои-то веки придержала свой не в меру длинный и скорый язык, благовоспитанно ответив, что упала, а на сугробах наст уже не только с солнечной стороны.

— Ага, — сказала Фелиция и кинула в меня диагностическим заклинанием, как обычно заставив меня передёрнуться. — Спина болит?

— Болит, — признала я. — И локоть.

— Локоть — ерунда, — ответила она. — А спину побереги дня два-три. Чтобы никаких резких движений и ничего тяжелее вилки не поднимать.

— Понятно, спасибо, — сумрачно сказала я и пододвинула свою чашку Лидии, разливавшей чай, потому что на завтрак опять подали овсяную кашу, и хоть варила её Тильда умело, меня она не вдохновляла. Сяду потом Меллеру помогать и часа через полтора подобью его выпить чаю в качестве второго завтрака: Дромар вчера вернулся после праздников, Меллер компенсировал ему выпитое и съеденное, а половину того, что закупил в качестве компенсации, оставил у себя в кабинете. Целый короб творожных коржиков, обсыпанных дроблёными орехами — сира Катриона ругалась так, словно её консорт учил племянницу курить болотник, а не «кусочничать». То есть попросту говоря, поил девчонку чаем с коржиками у себя в кабинете, а не в столовой, да ещё между официальными, так сказать, трапезами. Меллер, пожимая плечами, отвечал супруге, что у него постоянно кто-нибудь сидит, вот только что явившийся с мороза — как он может не держать у себя выпивку или чай и что-нибудь к чаю этому? И как объяснить ребёнку, почему взрослым пить чай когда попало можно, а детям нельзя? Нет уж, дорогая, или ты сам не делаешь того, что запрещаешь детям, или позволяешь им всё то же, что себе. Сире Катрионе явно очень хотелось запретить Меллеру то же, что и себе, и будь её консорт духом послабее, он точно сидел бы уже под широким и низким, основательным, да и ещё и подкованным каблуком вязовской сеньоры. Но то ли контракт у них был составлен так, что прав сира Катриона в браке имела не слишком много, то ли приказы небогатой сельской сеньоры Меллер не считал обязательными для себя, только дальше её выговоров дело ни разу не пошло. Меллер с супругой, в сущности, даже не спорил — он терпеливо выслушивал её и поступал так, как считал нужным. И кто из них, спрашивается, настоящий, не формальный глава семьи?

За столом меж тем разговор зашёл о каких-то знаках. Судьбы или чего-то в этом роде — я невнимательно слушала. Вернее, не слушала вообще, пока Фелиция не обратилась прямо ко мне.

— Вот, к примеру, — заявила она, тыча ложкой в мою сторону, — одна великого ума девица никак не может поверить, что любая травма — это навсегда. Можно подлечить, но нельзя вылечить полностью. Рвётся опять бродяжничать, а тут её Трижды Мудрейшая бац личиком в сугроб — как тебе? Не дошло? Тогда, может, в следующий раз мул взбрыкнёт, чтобы понятнее было? — Ну да, после Солнцеворота из Озёрного привезли дамское седло, и я учила Мадлену с Аларикой в нём красиво и хоть сколько-то безопасно сидеть. Сама, правда, по зрелом размышлении если и каталась немного на Золотинке, то только в мужском, нормальном. — Чего молчишь? — спросила меня Каттен. — Нечего сказать?

Я только фыркнула на такую детскую провокацию.

— Думаю, — сказала я. — Сира Катриона, сколько времени уходит на то, чтобы сшить беличье одеяло?

Фелиция безнадёжно махнула рукой, а сира Катриона посоветовала обратиться к Гуго напрямую, потому что заказов он на эту зиму набрал много, и когда он сумеет выполнить мой, только он один и знает. Я покивала, съела аж три лепёшки с мёдом — сир Рихард привёз племяннику и его сеньоре ведёрный бочонок — и сидела, потягивая чай, пока остальные основательно, не как я, завтракали. Кстати, о сире Рихарде… приезжал он вовсе не ко мне. Он с Дромаром хотел потолковать, но ошибся на день, решив, что гномы уже вернулись к работе. Правда, ничуть не расстроился: с Дромаром он встретился назавтра, а прежде и с племянником увиделся, и с сюзереном поговорил, и подгадал как раз к исполнению меллеровского намерения отдохнуть и немного выпить. (Думаете, четырьмя бутылками на семерых обошлось? Ха, когда я уходила, Меллер вытащил откуда-то ещё столько же.) Краткий и очень деловой разговор со мной был уже, видимо, так… чтобы два раза не вставать.

Правда, краткость и деловитость ничуть не помешали сиру Рихарду совершенно официально, в присутствии своего сюзерена и моего нанимателя, церемонно и старомодно предложить мне руку и сердце. Причём звал он меня именно замуж — ни о каких консортах и речи быть не могло, по его мнению. Он, знаете ли, не сопляк неполных двадцати лет от роду, да и я отнюдь не вдовствующая графиня. Главой семьи будет он, всё как полагается: с него — имя, земля и меч, с меня… м-м… ни репутации, ни сундука с добром, одни долги. Вот только сира Рихарда это ничуть не смущало. Мне кажется, он мог сговориться с Дромаром, а тот мне ещё летом заявлял, будто мои долги Дому Ильфердина — это вообще не проблема. Объединившись в попытке удержать меня в Волчьей Пуще, эти два… эти, скажем вежливо, двое существ мужского пола могли решить, что законный супруг своей властью просто передаст долги жены другому Дому. Для человека, затевающего обустройство собственного владения, лишние пять-шесть лет на цепи у гномов погоды не делали. Меня несказанно раздражало намерение решать за меня, но мантикора меня закусай, сир Рихард намеревался вместе со мной выбираться из совместно нажитых проблем. Словно напарницей звал, а не замуж. Ясное дело, я не могла не оценить такого подхода к браку. В конце концов с Шаком мы тоже равноправными партнёрами не были: зачем бы я бодалась с чистокровным орком за свои права, когда он совершенно добровольно готов был предоставить мне весьма ощутимые привилегии?

После завтрака сир Кристиан, Фелиция и Клементина засобирались в Волчью Пущу. Сира Катриона, разумеется, тоже вознамерилась ехать с ними, а ещё велела послать за Лоренцо и отцом Верноном. Снегу намело немного, его больше гоняло ветром туда-сюда, чем подсыпало из высоких облаков с заметными просветами, и ехать решили в том самом шарабане, в котором совершенно свободно помещались шесть человек или даже гномов, причём одетых по-зимнему. Если запрячь в него не двух мулов, а две пары лошадей, посадив кого-нибудь из рекрутов форейтором, то доедет вся компания довольно быстро. Я представила себе два-три дня в крепости, где за старшую останется Аларика, и порадовалась грядущим послаблениям. Всё-таки сира Катриона уж очень сурово требовала порядка. Аларика тоже могла найти работу кому угодно, хоть рекрутам своего мужа, но так не лютовала, понимая, что все дела не переделаешь, даже если умрёшь, надорвавшись в попытках всё успеть.

А поскольку предотъездная суета меня не касалась, я ушла к Меллеру в кабинет, взяла очередную амбарную книгу и засела за проверку. Собственно, хитрый толстый крыс потихоньку скинул на меня всю текущую документацию, потому что сам сидел с обширным, как рана от фламберга, отчётом за прошлый год. Как он в позапрошлом справлялся один, я просто не представляю.

— Признайтесь, вы меня учите обходиться в будущем имении без управляющего, — проворчала я, придвигая к себе абак, который Меллер ещё тем летом привёз для меня вместе с прочим добром.

— Я вас учу проверять документы, которые вы будете подписывать как владетельница, — поправил он. — Управляющий вам понадобится, разумеется, иначе у вас времени на основные занятия не останется. Пишите, когда понадобится, порекомендую кого-нибудь.

Он тоже не вмешивался в сборы, а сидел себе и писал, считал, чертил. Но дверь мы не закрывали, так что разговоры поневоле слышали: вместе с Лоренцо и отцом Верноном пришла Рената, следом — сир Генрих, а за компанию с ним — Людо. Вернее, они пришли вместе, но Людо вовсе не пытался побыть с покровителем хоть ещё полчасика. Он Меллеру принёс заказ на двух листах.

И ему хватило наглости упрекнуть меня в том, что я просила у сира Рихарда время подумать над его предложением. То есть подала ему надежду — наверняка напрасную.

— А я должна была тут же, не сходя с места, отказать человеку, который мне ничего плохого не сделал и которого мне совершенно незачем и не за что унижать этаким пренебрежением? Да ещё и в присутствии шестерых свидетелей, один из которых — Лоренцо Стрега? — удивилась я недовольному замечанию Людо. — Нет, дорогой, я не балованная девочка из богатой, влиятельной, знаменитой семьи. Ясное дело, я сказала, что подумаю. Вот приедет он на Равноденствие, на праздник, там я ему и откажу со всеми полагающимися реверансами. Народу соберётся много, всем будет не до нас. Кстати, дорогой, а тебе не кажется, что ты опять лезешь не в своё дело?

Ну да, я тоже разозлилась. Во-первых, сам Росс устроился очень удобно: числиться фаворитом наследника баронства и спать при этом с ведьмой — сплошная выгода со всех сторон (тут Лоренцо, гад ядовитый, к сожалению, был совершенно прав; вот ни полусловом не соврал). И этот человек недоволен тем, что я могу поискать кого-то понадёжнее, чем любовник, которому покровитель в любой момент может запретить встречи со мной, чтобы я, оголодав, стала посговорчивее и согласилась-таки выйти замуж? А во-вторых, если уж выяснять перспективы наших отношений, то без свидетелей, нет? А не в присутствии моего нанимателя.

— Конечно, это твоё дело, — тут же отступил Людо. — Но у сира Рихарда долгов гномам будет даже не на пять лет. Зачем это тебе? Своих мало?

Я сдержанно фыркнула:

— К чести сира Рихарда, он первый, кто заявил, что долги жены — забота мужа. Не то чтобы я собиралась их навесить на него, но он меня приятно удивил.

— Сказав, что ты можешь спокойно отдавать свои долги, он тебе мешать не будет? — ядовито уточнил Людо. — Мотайся, дескать, дорогая, по всему баронству и даже в Захолмье можешь ездить когда вздумаешь, только знай зарабатывай денежки, а можешь вообще к гномам наняться — я не против?

— Я так понимаю, сир Генрих тебе подробно пересказал наш разговор?

— Конечно.

— Людо, — сказал вдруг Меллер и даже перо воткнул в стаканчик, всерьёз отрываясь от своего отчёта, — я, возможно, покажусь сентиментальным дураком, но когда любишь кого-то, в первую очередь желаешь счастья ему или ей, вы так не думаете? А если это не любовь, то извините, какие у вас основания требовать от человека, с которым вам удобно, чтобы он оставался именно с вами? Он или она тоже ищет, с кем… удобно. Надёжно, комфортно, прилично. Сир Рихард выдал замуж обеих женщин, родивших ему детей, а детей забрал в крепость своего старшего брата. Вы для сиры Вероники ничего подобного сделать не можете — но требуете, чтобы она оставалась с вами?

Росс покраснел. У него вообще легко проступали красные пятна на скулах, но тут он просто залился краской.

— Я не благородный сеньор, — с заметным усилием проговорил он. — Такие высоты духа — не для меня, уж простите. Я не готов делиться женщиной, которая мне дорога.

— Не готовы отпустить её к тому, кто даст ей и её детям гораздо больше, чем вы?

— Больше — чего? — вскинулся Людо. — Заботы? Внимания?

— Того, чего ты ей дать не можешь. — О-о, ещё и сира Генриха принесло. Нам с Меллером пришлось встать и по-дурацки стоять у стола, как наказанным ученикам. — Имя, дом и законные дети — мало тебе? Дочь главного судьи графства в брак с моим дядей вступила ради одного только имени.

— У магов свои… имена, — хмуро сказал Людо, но больше возражать покровителю не стал. Не посмел? Не захотел? Не знаю. Я плохо представляла себе их отношения.

— Дети магов — не обязательно маги, — ответил сир Генрих, внимательно, похоже, слушавший в своё время Ледышку. — Незаконный сын ведьмы, и даже не маг при этом — ты своим-то детям такого хочешь?

Людо промолчал, только на бледном лице продолжали некрасиво рдеть косые полосы румянца, и вряд ли от смущения. Зато влез Меллер.

— Ох, сир Генрих, — сказал он, с тоской переводя взгляд с него на меня и обратно. — Как только мне начинает казаться, что я почти уже убедил сиру Веронику остаться ещё хотя бы на три года, обязательно влезет кто-нибудь, кто отобьёт ей всякое желание задержаться даже на месяц-полтора, пока я найду ей замену.

— Вы думаете, это я подговорил сира Рихарда сделать ей предложение по всей форме?

— Нет, сир, я знаю, что не вы, — тон у Меллера был безупречно почтителен, но досада так и лезла сквозь эту почтительность. На самого сира Генриха, как я понимаю, досада, что вечно рвётся напролом там, где можно заболтать, улестить, наобещать винных рек в сырных берегах и гор медовых пряников в придачу. — Они с сиром Матиасом хозяйственные дела начали обсуждать, когда ещё Ведьмина Плотина и достроена толком не была.

— Так, — перебила я Меллера. — Прошу прощения, господа, но вы все, кажется, забыли одну мелочь. Предложение делалось мне, и решение по нему буду принимать я, и только я. Сир Генрих, напоминаю, вы сюзерен супруги моего нанимателя, а не мой. — Он легко выдержал мой взгляд в упор, хоть и неохотно кивнул, не споря с очевидным. — Людо, — неприятно признавать, но я первой отвела глаза; утешало только то, что и Россу следовало сказать несколько проникновенных слов, так что я вроде бы и не уступала баронышу, а просто перевела взгляд на следующего собеседника: — я не хочу говорить об этом при посторонних, но ты меня вынуждаешь. Мы — любовники. Всего-навсего. Ни у меня на тебя, ни наоборот никаких прав нет. Мы вместе ровно до тех пор, пока одному из нас это не надоест. И мне очень не нравится то, что ты себе позволяешь. Не… не провоцируй меня, пожалуйста. — Он промолчал, а я с тяжким вздохом сказала нанимателю: — Господин Меллер, раз сира Клементина уезжает, давайте я пока с Мадленой позанимаюсь. А то нас тут слишком много собралось.

— Да, конечно, — с облегчением откликнулся он. — Спасибо, сира Вероника.

И я пошла в детскую — звать Мадлену на урок… чего-нибудь. Энн-Сеннат разучить, что ли, или разложить на столе карту мира и устроить по ней общий опрос: пустяки для умной, бойкой, с отличной памятью девочки и повод поболтать о своих путешествиях для меня.

Должно же в такой день быть хоть что-то хорошее.

Глава девятая, в которой героня размышляет о проклятиях, интригах и ценах

То ли Клементина всё-таки, несмотря на клятву, проболталась о проклятии… ну, как проболталась? Пожаловалась на свою горькую долю, а умные люди сделали правильные выводы из нечаянно вырвавшихся слов. То ли мать Клара, та самая любительница дорогих ярких риз, была особой неглупой и знающей, так что ей даже обмолвки Клементины не понадобились… В общем, жрица отправила паническое донесение в Озёрный о том, что орочье шаманское проклятие уже почти начисто извело род вязовских владетелей, а теперь перекинулось на живущую в Вязах фаворитку баронского сына. Которая, между прочим, носит дитя баронской крови — и не перейдёт ли теперь проклятие ещё и на баронов Волчьей Пущи?

Отправила она это послание не обычной почтой, а курьером Королевской Службы Доставки, который привёз какой-то важный и срочный заказ Серпенту, а обратно собирался ехать без писем и потому не особенно торопясь. Но мать Клара заплатила ему из собственного кармана, и курьер с обычной для его службы скоростью доставил по экземпляру её сообщения секретарям Его Святости и магистра ордена Пути в Озёрном. Сира Катриона говорила, что мать Саманта жаловалась, будто посылала одну просьбу о помощи за другой, однако от неё отделывались пустыми отписками. Не знаю. Может быть, в Озёрном сменилось руководство Храма, а может быть, мать Клара умела писать гораздо убедительнее, чем старшая жрица Волчьей Пущи, только на её донесения ответ пришёл практически немедленно. С отъезда курьера прошло всего две с небольшим недели, а в Волчью Пущу нагрянули дознаватели из ордена Пути и какой-то невзрачный тип с не запоминающимся лицом, одетый в простой тёмно-синий мундир судейского чиновника с ничего мне не говорившими загогулинами на лацканах.

Допрашивали они всех подряд, от глав семей до конюхов и прачек, так что сохранить историю с проклятием в тайне не получилось. Барон потребовал только, чтобы смерть сиры… как же её? Гардения?.. Глициния?.. цветочное что-то… так и продолжала считаться случившейся по естественным причинам: ну, простудилась девица жестоко и сгорела в три дня, как свечка. (Волчья Пуща только дух облегчённо перевела: хвала Девяти, сира Цветочное Имя не чёрную лихорадку подцепила, а просто застудила то ли грудь, то ли ноги, иначе бы она много кого прихватила с собой.) В конце концов за свою дурость она заплатила собственной жизнью, а трепать имена её родных и собственного сына в придачу барон даже ордену Пути дозволять не собирался. Вряд ли бы его запрет остановил магистра Фредерика, — да-да, целый магистр приехал разбираться! — если бы тот пожелал предать подробности огласке. Однако брату Фредерику тоже категорически были не нужны разговоры о том, что приличная прихожанка из семьи примерных верующих где-то раздобыла описание наитемнейшего ритуала, чтобы отомстить чужачке, лишившей её даже призрачной надежды на ответные чувства сира Кристиана. Магистр официально заявил на проповеди, собравшей половину баронства, что проклятие, поразившее сиру Клементину, было орочьим, тем самым шаманским, которое так опрометчиво навлёк на своё владение сир Альберт из Вязов. И так же официально объявил благодарность нам — магам! — за своевременно принятые меры по его снятию, а матери Кларе — за то, что со всей доступной ей быстротой и не жалея собственных средств поставила в известность орден (это, как я понимаю, было предупреждением старшей жрице, чтобы не вздумала наказывать подчинённую за излишнюю инициативу).

Кстати, никаких изменений в составе местного жречества не случилось. Кажется, зря мы с Меллером напридумывали себе заговор с целью отправить старушку в отставку: все остались на своих местах, даже матушка Саманта, дальновидно сохранившая ответы храмовой канцелярии на свои вопли о помощи. Я-то ждала, что кого-то из святых матерей или сестёр увезут в Озёрный для разбирательства и наказания, потому что отец Вернон сказал о книге, найденной в доме сиры… э-э… Георгины вроде?.. будто такими обычно пользуются именно служители Храма. Да, это было совершенно законное, приличное издание с наставлениями о том, как своевременно распознать тёмное колдовство. Книга, по словам отца Вернона, обнаружилась возле кухонной плиты, и неграмотная кухарка выдирала из неё по листочку-другому на растопку, знать не зная, что это за пожухлый растрёпанный томик без обложки здесь валяется и откуда он вообще взялся. Дескать, раз бросил к печке кто-то из хозяев, так стало быть, им не нужен. Ни родители покойной девицы, ни братья-сёстры тоже ничего о нём сказать не могли, а её уже тем более не спросишь. Некромантия, что ни говори, по всем Срединным землям запрещена. Тут мне в голосе отца Вернона послышалось лёгкое сожаление, и я при всей моей неприязни к магии Смерти могла его понять. Да, толковый некромант на государственной или орденской службе был бы временами очень полезен. Не верите, спросите хоть серебряных магов, хоть имперцев.

В общем, осталось у меня от этой истории чувство острой неудовлетворённости. Ну откуда в доме обыкновенных деревенских сеньоров взялась книга, предназначенная для служителей Девяти? Как не слишком образованная (а проще говоря, едва способная прочесть пестрящее ошибками письмо какой-нибудь кузины и нацарапать такой же малограмотный ответ) особа додумалась истолковать наставления из этой книги в качестве примера чего ни в коем случае делать нельзя? Определённо, что-то тут было нечисто, вот только лезть с вопросами не то что к дознавателям, королевским ли, орденским ли — даже к самому отцу Вернону у меня ни малейшего желания не имелось. Следовало радоваться уже тому, что орден Пути в кои-то веки не только не пытался повесить всех собак на нас, особенно на Лоренцо, а наоборот, признал наши заслуги. Магистр ещё и предлагал обращаться прямо к нему лично в случае каких-либо проблем с Храмом — приятно, конечно, и полезно, но странно и потому подозрительно.

— Ох, сира Вероника, — усмехнулся отец Вернон, которому я выразила своё недоумение по поводу непривычной любезности орденского магистра, — наше отделение ордена давно уже находится в очень напряжённых отношениях с штаб-квартирой в Больших Кошках. И само Краснолесье который век старательно ссорится со всеми, до кого может дотянуться, и Архимагистр поддерживает тамошнего короля, вместо того чтобы заняться прямыми обязанностями главы паладинов — борьбой с нежитью, нечистью и вредоносной магией. Наш же Совет магистров в полном согласии с политикой Его Величества старается использовать законопослушных магов для борьбы с преступниками, поэтому мы не только не чиним вам лишних сложностей и неприятностей, но и стараемся наладить добрые отношения на будущее. В конце концов, кто лучше паладинов знает возможности магов?

— Врага надо знать в лицо, — ядовито поддакнула я.

— У самого ордена Пути, в отличие от его членов, нет ни друзей, ни врагов, сира Вероника, — возразил отец Вернон. — Есть только цели и интересы. А они у ордена совпадают с таковыми у большинства населения королевства, включая магов вроде вас: порядок, стабильность и безопасность… — Тут отец Вернон усмехнулся и поправился: — Ну, если можно вообще говорить обо всех этих прекрасных вещах на границе человеческих земель.

Я коротко посмеялась над стабильностью и безопасностью Волчьей Пущи, отец Вернон тоже невесело хохотнул и продолжил выбирать книгу на вечер. А может, и не только на вечер. Вообще-то, приехал он удостовериться, что сира Клементина жива-здорова. Ну… Она действительно была здорова, поскольку и Лоренцо, и Фелиция потрудились на совесть, Клементина даже от отёков больше не страдала. Но едва ей полегчало, она тут же уехала в Старицу заниматься любимым делом, так что отцу Вернону предстояло день-другой провести в нашей компании, ожидая её возвращения. И не могу сказать, будто он расстроился, услышав эту новость; сидеть почти безвылазно в Волчьей Пуще ему наверняка так же надоело, как мне — в Вязах.

А ещё он в лучших здешних традициях захватил с собой письма из почтового отделения, раз уж всё равно ехал сюда. И одно из них вручил мне. Я схватила конверт в неясной надежде, но письмо было отправлено из Озёрного и отправителем значился какой-то С. Милк, владелец кондитерской «Сладкое счастье». Я в некотором недоумении пробежала глазами строчки, изобилующие кудрявыми росчерками и вычурными хвостиками: господин Милк делился со мной своими печалями по поводу сложности хранения деликатных и недешёвых продуктов вроде сливок и масла, а тем более уже готовых тортов и пломбиров. Особенно учитывая, с насколько взыскательной публикой ему приходится иметь дело. Морозный маг, писал он, тем более опытный и умелый, был бы для него просто спасением. Условия Симон Милк предлагал ничуть не хуже, чем Гилберт Меллер, разве что собирался просто платить мне, а не погасить мои долги Дому Ильфердина.

— А! — сказал Меллер с заметной досадой, когда я спросила его, откуда владельцу кондитерской известны моё имя и род занятий. — Я как-то в расстроенных чувствах и не особенно трезвом виде пожаловался, что так и не придумал способа вас уговорить, и Симон решил, что ему повезёт больше. Сколько он вам предлагает?

— Даже чуть побольше, чем вы, — хмыкнула я, ещё раз просмотрев условия.

— Вот как? — он сунул обратно в конверт своё недочитанное письмо и полез в стол за когда-то дорогой, а теперь порядком облезлой папкой, где лежала на удивление тонкая стопочка бумаг. — Тогда вам, наверное, будет интересно почитать вот это.

И Меллер протянул мне листок со списком, как он меня заверил, недорогих приличных пансионов.

Я задумчиво потёрла нос. М-да. Недорогими пансионы могли считаться только по меркам столицы графства. Если жить в таком, то «условия ничуть не хуже, чем у Гилберта Меллера» переставали казаться настолько уж привлекательными. Всё-таки Озёрный — не Вязы, там у хозяев пансиона для приготовления обеда не получится выбрать двух-трёх кур из собственного птичника и в собственном же огороде надёргать овощей и зелени. На те деньги, что ты отдашь в столице графства за единственный обед, в Вязах, наверное, неделю можно было бы питаться.

Меллер посмотрел на меня с чуть ли не ехидной улыбочкой — у меня на лице, видимо, во всех подробностях отобразились мысли по поводу такого жилья — и прибавил, что член Гильдии наёмников, разумеется, может совершенно бесплатно жить в отделении своей гильдии.

Я, не скрываясь, фыркнула. Жить в отделении Гильдии наёмников — это бесплатно, да. Только придётся постоянно выполнять мелкие и не очень поручения привратника вроде уборки, мытья посуды и чистки овощей, потому что я, увы, не в том ранге, обладатель которого может послать какое-никакое начальство тёмным лесом или ещё подальше. И об отдельной комнате можно только мечтать, а соседки сплошь и рядом оказываются бабами шумными, задиристыми и любящими, вежливо говоря, выпить, а если говорить прямо — надраться до поросячьего визга, чтобы расслабиться после дорожных тягот и опасностей. Не обязательно они будут такими и не обязательно они будут вообще, соседки эти, но если жить в отделении целый год (а то и все три), подобная компания хоть раз-другой, хоть на неделю-другую, да попадётся. Именно то, что нужно после нудной изматывающей работы по заморозке кладовых или начарования целой горы льда для изготовления мороженого. Нет, гильдейские казармы в качестве жилья годились разве что на неделю-другую. Жить там годами — да я повешусь сама или убью кого-нибудь. Второе даже скорее.

И хитрый толстый крыс прекрасно это понимал, вот ни минуты не сомневаюсь. Я даже заподозрила, что он намеренно таскал меня не так давно по егерским казармам, прикидывая, где лучше разместить доски с рунными огоньками в качестве ночной подсветки. Тесные ряды двухместных коек, шум, невозможность остаться в одиночестве ни на минуту… Так и вспоминался форт с его прелестями. А ещё егеря нежно возлюбили трубы с горячей водой, опоясывающие спальни и оружейные. Трубы сплошь были уставлены сапогами и увешаны портянками, и пахло в казармах соответственно. Нет, я не зажимаю нос надушенным платочком в курятнике или свинарнике, но дышать ещё и этим — а женщины после дальних поездок пахнут ненамного лучше мужчин…

— А что вообще это за «Сладкое счастье»? — спросила я, исполнившись подозрений, что пожаловался на моё упрямство Меллер вполне целенаправленно. Именно для того, чтобы хозяин кондитерской кинулся зазывать меня на службу.

— Кондитерская, куда можно прийти выпить чашечку чая или бокал лёгкого вина под кусок торта, — охотно ответил он. — Многие приходят с детьми: прекрасная кухня, светло, чисто, негромкая приятная музыка… Правда, там сдают номера на час, но никаких… профессионалок даже в обеденный зал не пустят. Номера снимают, — ирония в его голосе была неприкрытой, — исключительно приличные, солидные, состоятельные люди, желающие обсудить некоторые вопросы без посторонних глаз и ушей. Не думаю, что работа на господина Милка загубит вашу репутацию.

— Да не в моей репутации дело, — сказала я, про себя восхищаясь изобретательностью хитрого толстого крыса. — Я так понимаю, вы просто не стали на словах объяснять мне, сколько денег я потеряю, отказавшись от контракта с вами, а ткнули меня носом в цифры. Да, заработаю я даже немного больше, чем у вас. А вот сколько потрачу… У Варгов, полагаю, будет то же самое?

— Ну что вы, — возразил он. — Сравнили стоимость жилья в столице бедного и малонаселённого графства — и в действительно крупном торговом городе, столице графства небедного и населённого слегка избыточно. У Варгов будет гораздо, гораздо дороже. — И он с фальшивым сожалением развёл руками.

Я, ничего не ответив нанимателю, с тяжким вздохом села на «своё» место у меллеровского рабочего стола, потому что у книжного шкафа всё ещё переминался отец Вернон, а вдвоём там можно было стоять только тесно прижавшись друг к другу. И никак он не мог определиться, что же он хочет почитать, а я уже от стола высмотрела себе облезлый томик «Южного берега Абесинского моря». Его подзаголовок обещал знакомство с тамошними животными и растительностью, а мне и самой это было любопытно, и Мадлене можно было бы рассказать на уроке землеописания, что там водятся не только знаменитые морские разбойники и не менее знаменитые виноделы.

Ты измучен, мой друг, суетою сует,

А забот тебе хватит на тысячу лет.

Не горюй о прошедшем — оно не вернется,

Не гадай о грядущем — в нем радости нет.

— Это вы мне? — уточнила я, переводя взгляд с отца Вернона на Меллера, задумчиво распечатывающего конверт за конвертом. Это только первый он буквально разорвал с опасливым нетерпением, но тут же успокоился, скользнув глазами по верхним строчкам. Наверное, письмо было от родителей, и он ждал каких-то тревожных вестей о немолодых уже людях. Остальные он вскрывал аккуратно и неторопливо.

— Вам тоже, — заверил он. — Святой отец, когда поедете обратно, не прихватите с собой ответы? Только не слишком спешите, а то сира Аларика придёт в ужас: как можно в один вечер ответить на три письма?!

— Она всё так же переписывается с тем огородником, который выводит новые сорта овощей и ягод?

— Ну да, — Меллер улыбнулся — светло, без всякой иронии. — Бедняжка всё прошлое лето писала отчёты для сира Клавдия: что прижилось, что не очень, как перенесло заморозки и как — необычную жару в начале лета… — Да уж, действительно бедняжка. Я думаю, Аларике легче своими ручками прополоть половину огорода, чем написать две-три страницы. Я ей предлагала не писать отчёты, а диктовать их Мадлене или Клементине, но ей неловким казалось переписываться через посредников. Всё-таки дела этот сир Клавдий вёл с нею, именно ей присылая семена новых сортов и советы по их выращиванию. — Я уже подбивал сиру Аларику вести дневники садово-огородных работ, чтобы потом издать их, — прибавил Меллер. — Но она решила, будто я подшучиваю над нею, и почти обиделась. А зря. Я вовсе не шутил.

— По крайней мере ей стоило бы записать или продиктовать сире Мадлене свои советы по выращиванию зелени в теплице, — заметил отец Вернон. — Барон наверняка захочет вашу нынешнюю, когда гномы закончат строительство и старую крепость придётся разобрать?

Меллер кивнул без всякого энтузиазма. Аларика после разговора с сиром Генрихом тоже тихонько поворчала, что нынешнюю теплицу вполне можно было бы переставить в огород, чтобы уже там выращивать зелень с редисом весной и в начале лета, которое частенько выдаётся холодным. А то ничего себе — «вам будет больше не нужна». Но возражать будущему барону никто не стал, ясное дело. Правда, Меллер с невозмутимо-почтительным видом предупредил его милость, что о цене разборки, перевозки и установки теплицы на новом месте лучше бы договориться с гномами заранее, иначе она, цена эта, может стать очень неприятным сюрпризом. Сир Генрих, которому наверняка и в голову не приходило, что простая перевозка горы железа и стекла может очень сильно ударить по его тощему кошельку, впал в неприятную задумчивость. Потребовать с Меллера, чтобы тот ещё и сам оплатил перевозку, он мог, конечно, но уж на такое требование наверняка получил бы отказ: с какой стати? Это же вам теплица нужна — вы и везите. Так что, возможно, будет у Аларики и в огороде стеклянный купол, под которым можно прятать растения, слишком нежные для здешнего климата.

А отец Вернон наконец определился с выбором и двинулся к выходу. Но я, сама задумавшись о ценах, не кинулась хватать томик с описаниями природы Абесина, а взяла перо и листок бумаги для черновиков , пододвинула к себе абак и пасмурно спросила нанимателя:

— Господин Меллер, вы знаете, какие именно услуги оказывают своим жильцам хозяева пансионов вроде вот этих? За что мне придётся платить отдельно, а что входит в перечень? Или у всех по-разному?

— Завтрак и ужин входят обязательно, — уверенно ответил он. — Уборка комнат, само собой. О стирке, кажется, надо договариваться. Знаете, вы бы лучше написали хозяевам двух-трёх пансионов и узнали всё точно. Заодно бы и договорились заранее, если не собираетесь здесь оставаться. А то приедете в Озёрный, и окажется, что свободных мест нет и не предвидится.

— Да, пожалуй, — пробормотала я. — Ладно, сначала посчитаю, чтобы хоть приблизительно представлять, так ли уж хороши предложенные условия.

— Посчитайте, — охотно согласился Меллер. — А ещё имейте в виду, что Симон не забивает себе голову всякими глупостями вроде «крутить романы с нанятыми работниками — только лишний геморрой наживать». Его сразу придётся ставить на место, и ему это точно не понравится.

Глава десятая, в которой героиня совершает то ли романтическую, то ли дознавательскую прогулку

— Вы кое в чём очень похожи с Илоной, — сказал Людо с таким странным выражением, что сразу и не поймёшь, принимать это как комплимент или как упрёк. — Для вас есть ваша работа — и есть всё остальное. Когда я ходил ещё в её школьных приятелях, допущенных в дом, я тогда уже думал, что для её мужа брак будет слишком похож на фиктивный: или двое посторонних людей, занятых каждый своим делом; или деловые партнёры, а супруги только формально. Прости меня, — совершенно неожиданно проговорил он.

Я даже остановилась, озадаченно уставившись на него.

— За сцену ревности в присутствии Меллера и сира Генриха? — аккуратно уточнила я.

— И за это тоже. Но больше за то, что заставлял тебя чувствовать, будто у меня есть дела и поважнее, оказывается. Понимаешь… — он вздохнул, взял мою руку и прижал к своей груди. Вернее, к своему плащу, нагретому совсем уже весенним солнцем так, что сукно показалось мне почти горячим. Правда, с лягушкой меня сравнивал не только Ян. Про свои лягушачьи руки-ноги я много от кого наслушалась, так что плащ на самом деле мог быть и не особенно даже тёплым. — Я, видимо, слишком хорошо запомнил, как вы втроём сидели у Каспара в подвале с вашими зачарованными колбами и на обед вас надо было тащить оттуда за шкирку, — безнадёжно проговорил Людо. — Потом ты рассчитывала цепочку для гномьих морозильных ларей. Потом ты увлеклась созданием рунных светильников… И Гилберту помогала с документами. В общем, когда бы я ни пришёл, я обязательно заставал тебя за расчётами или за очередным зачарованием каких-нибудь кристаллов. И чувство у меня каждый раз было такое, будто я тебя отвлекаю. Потому я и решил, что проще будет, если ты сама станешь приходить ко мне, когда у тебя появится на это время и желание.

Я сдержанно фыркнула. М-да… Оказывается, я не оценила тактичность своего любовника и сама была виновна ровно в том же, в чём винила его. Оказывается, это у меня имелись дела поважнее, чем наши с ним отношения. Да уж, Людо с Лоренцо были бы отличной парой: один чистую правду выскажет тебе так, что чувствуешь себя помоями облитой; другой прощения попросит и объяснится, а виноватой всё равно окажешься ты

Не зная, что сказать, чтобы при этом не рассориться с Людо окончательно, я хотела было привычно смахнуть с него всякую мелкую дрянь, но ничего на нём и не висело, только гагатовая фибула походила на обожравшегося клеща, аж раздувшегося от чужой крови. Качественно я всё-таки сработала, даже не скажешь, что это первая попытка наложить подобные чары.

— А с этими светильниками твоими… — чуть помявшись, прибавил Людо, — мне вообще казалось, что ты думаешь о них даже в постели: где же эта огрова ошибка и как её исправить? Так и ждал, что ты в любой момент выскочишь из-под одеяла и метнёшься к столу — срочно записать какую-нибудь мысль, пока не забылась.

— Неужели у вас с Илоной всё было настолько… печально?

— По-разному было, — уклончиво ответил он, и я решила оставить эту тему. Ну да, приятно ли вспоминать беглую жену? Да и вообще, зря я затеяла это выяснение отношений. Всегда же старалась ни к кому не привязываться, вон с Шаком изменила этому правилу — и что в результате? Нет, надо со всеми, всегда и везде оставаться в прохладно-ровных отношениях. Особенно с любовниками.

Мы поднялись на ту горку, с которой дорога скатывалась в одну сторону — к пруду выше плотины, в другую — к Жабьему логу. И разумеется, я, наёмница, вдосталь помотавшаяся по распутице вместе с ненормальными, которым ни жить ни быть требовалось ехать именно сейчас, первым делом оценила дорогу эту. Здесь, наверху, заканчивались гномьи гранитные бруски и начинался битый камень, щедро усыпавший даже спуск по длинному, пологому и неожиданно глинистому склону, не то что путь по болотистой низинке. Щебень этот местные и не только мужички возили и возили до тех пор, пока снега не стало слишком много для дорожных работ. Понятно, что на крестьянских телегах, запряжённых отнюдь не битюгами, а обыкновенными крестьянскими лошадками, много камня не увезёшь, но подвода за подводой, день за днём, третью… или уже четвёртую?.. осень подряд — от замка до Вязов и наоборот теперь можно было добраться в любую погоду, не увязая в грязи по колено (к метелям и снегопадам это, ясное дело, не относится, там никакой щебень не спасёт). Меллер платил ещё и за придорожные канавы, чтобы их каждый год чистили и углубляли. Не знаю, предлагал ли он деньги, знаю только, что работники мешками увозили из его складов муку, муку, муку, пшено, горох… Старался он для себя, конечно, но то, что дорога в Вязы была едва ли не лучше почтового тракта, шло на пользу всей северной части баронства. Я вспомнила где-то когда-то читанный гороскоп, составленный не по расположению небесных тел, а приписывающий людям черты разных животных. Если верить ему, Меллеры были не крысами, а бобрами, которые не приспосабливаются к внешним условиям, а меняют их под себя, под свои потребности и желания.

Ох, и тут Меллеры мне в голову лезут. Меня же любовник позвал на прогулку по весеннему солнышку, а я о нанимателях думаю.

— Совсем уже весна, — мечтательно проговорила я, оторвавшись от созерцания темнеющей среди просевшего снега дороги, и запрокинула голову, чтобы посмотреть в небо, набравшее уже и глубину, и цвет.

— Весна, — согласился Людо. — Вон в проталине чистотел.

— Где?

— Налево посмотри, там холмик небольшой и проталина на нём.

— А, вижу. — Я даже засмеялась, такой гордый и непреклонный торчал из грязного, потемневшего снега зелёный толстый стебель с крохотными пока ещё, едва развернувшимися листочками.

— А утром муха какая-то проснулась, — прибавил Людо. — То есть не проснулась, а отогрелась и поползла куда-то по подоконнику. Шла-шла, потом бум! — головой об раму. Постояла, подумала, развернулась и пошла обратно всё так же не просыпаясь.

Мы засмеялись уже оба, и я сказала:

— А в крепости бедным мухам и погулять негде: все подоконники заставлены ящиками с рассадой. Даже в новой казарме. Аларика ещё и на стол мне приткнула какой-то горшок, уверяя, что это всего на две-три недели, ну может, чуть подольше.

— И теперь тебе, бедняжке, негде писать и считать?

— Да сделала я вчера кое-какие подсчёты, — невесело фыркнула я. — И пришла к неутешительному выводу: подписав контракт с Милком, я в лучшем случае выплачу долги за шесть с половиной лет. Вернее, округляя и принимая в расчёт всевозможные крупные и мелкие внезапные неприятности — за семь, поскольку проживание в крупном городе отъест от моего жалования кусок ещё более внушительный, чем долги и проценты по ним.

— Спросила бы меня, я бы тебе сказал то же самое без всяких подсчётов. — Людо пожал плечами в совершенно меллеровском духе. Это, кажется, было просто-напросто заразно, даже сира Катриона, глава семьи и вообще девятое колено владетелей Вязов, не устояла. — Ты, видимо, не жила подолгу в более-менее крупных городах, как я раньше никогда не забирался в такую глушь и таких цен, как здесь, даже представить не мог. — Он ностальгически улыбнулся и сказал: — Когда я в первый раз спросил одну местную матрону, сколько она хочет за дюжину яиц, я ушам своим не поверил и переспросил снова. Она смутилась и принялась оправдываться, что ничего не дорого! Что яйца у неё свеженькие, крупные, одно к одному, а ежели я найду хоть один болтунец, она его выпьет вот прямо у меня на глазах!

— Подолгу точно не жила, — усмехнулась я, представив себе шок селянки из Волчьей Пущи, попади она на рынок в Озёрном. Впрочем, ей сперва пришлось бы заплатить за въезд в город с товаром, потом — рыночному управителю за место, потом стражникам дать мелкую взятку (или смилуйся Хартемгарбес, просто дать: стражники, сколько я знаю, очень любят свеженьких и крепких деревенских бабёнок, пуще гнева Канн боящихся слова «суд»), потом Ночные подошли бы за данью… живо поняла бы, почему цены в городе кусаются почище собак. — Именно потому, что дорого всё, буквально всё, — сказала я, — всегда старалась в городах вроде Порожищ или Плавничей особенно не задерживаться. Отдохнёшь, сходишь в купальню, побываешь в театре, купишь что-нибудь из того, что в глуши просто не продаётся, ни за какие деньги, и говоришь напарнику: «Э-э, Шак, радость моя, а не пора ли нам того… либо взять новый контракт, либо хоть просто перебраться куда-нибудь, где подешевле?» Но одно дело — знать, что дорого, а другое — вот так сесть с абаком и посчитать доходы-расходы.

— И что ты решила? — осторожно, словно на весенний лёд ступая, спросил Людо.

— Пока — ничего, — с тяжким безнадёжным вздохом ответила я. — Умом я понимаю, что семь лет и три года — разница очень уж существенная. Но это умом, а вот принять необходимость провести ещё три года в здешней дыре… Видимо, придётся настойчиво напоминать себе, что я, мантикора меня закусай, взрослая, разумная и не слишком здоровая женщина, и не мне отказываться от подарков судьбы, даже таких сомнительных.

— Это ты о контракте с Меллерами? Про сомнительный подарок судьбы?

— Ну да, он же обещал полностью выплатить мой долг Ильфердину, если я останусь на три года.

Людо энергично покивал, демонстрируя полное и безоговорочное согласие с предложением Меллера и с моим намерением поступить как взрослая, разумная женщина. Мы помолчали немного, стоя на ласковом солнышке и совсем не ласковом ветерке.

— Генрих говорил, что у его отца готова уже дарственная для тебя, только у нотариуса заверить, — заговорил Людо, пока я бездумно вертела головой по сторонам, разглядывая голые деревья, темнеющие вдалеке на фоне безупречно-ясного неба. — Барон решил, что спасение его будущего внука вполне заслуживает награды всерьёз, не благодарности на словах.

— Знаю, — неохотно отозвалась я. — Сегодня или завтра Клементина вернётся из Старицы, отец Вернон убедится, что она не просто жива и здорова, но и вполне способна расписывать чашки-миски цветами и фруктами, и сира Катриона повезёт его обратно в Волчью Пущу. Заодно и я поеду с ними. И в замок, и в храме показаться. Вернее, святым матерям рты заткнуть горстью серебра. Очень уж им не понравилось, что магистр ордена Пути публично поблагодарил мерзких колдунов за помощь в избавлении сиры Клементины от проклятия, а самим жрицам сделал выговор за то, что сидели сложа руки и чего-то ждали. Чего? Смерти младенца баронской крови?

— Странно, что здешние так легко поверили, будто проклятие было орочьим, — заметил Людо. — Чтобы от орочьего проклятия пострадала беременная женщина и оказался под угрозой ещё не родившийся ребёнок? Даже я знаю, что такого не бывает, потому что не может быть никогда.

— Так ведь целый магистр сказал! — фыркнула я. — Если ему не верить, то кому? А кто не поверил, тот помалкивает — вроде тебя. Ты ведь тоже у Фила в кабаке об этом не болтал, я думаю?

— Не болтал, — с немного нервным смешком подтвердил Людо. — Потому что подванивает эта история куда хуже, чем дохлая мышь. Мне тоже, как и Гилберту, кажется, что сире Клементине просто не повезло. Её и покойную идиотку Магнолию кто-то просто использовал в каких-то своих целях — но кто и в каких?

— Жаль, твой отец был просто десятником городской стражи, — проговорила я задумчиво. — А не в сыскной команде служил.

— Можно просто попробовать пораскинуть мозгами, — возразил Людо. — Без всяких дознавательских умений. Кому могла быть выгодна смерть фаворитки баронского сына? Его семью сразу исключаем, потому что даже его жене это не нужно. Я так понимаю, она года через полтора-два будет ещё собственного сына подкидывать сире Клементине на денёк-другой, чтобы с самого детства обтёсывался понемногу. Городская сучка всё-таки, прошу прощения за грубость. Обхождения тонкого, говорит гладенько, пишет быстро и красиво…

Я, усмехнувшись, кивнула. Сиру Луизу во время своего последнего визита в замок я едва узнала. Вернее, узнала, но сперва не поверила увиденному: у неё были неумело, но старательно подведены глаза и тронуты румянами щёки. Не знаю, что сказала об этом баронесса, однако если сир Кристиан поддержал жену в её стараниях выглядеть привлекательно, то его матушка могла хоть с головы до ног невестку ядом заплевать — сира Луиза ответила бы, что супруг дозволил, и всё. Остальное никого не касается.

Это на самом деле Рамон от скуки взялся приводить вязовских сеньор в «человеческий вид» (это его слова, я тут ни при чём!). Всем трём были слегка, не в дурацкую «ниточку», а просто чтобы выровнять, выщипаны брови. Всех трёх, даже несгибаемую вроде бы сиру Катриону, Рамон учил подводить глаза и чернить густые, как обнаружилось, длинные, но слишком светлые ресницы. Аларике он перекрасил волосы в слегка рыжеватый цвет, чтобы её глаза казались ярче и зеленее. Сиру Катриону убедил волосы осветлить, чтобы «до неприличия ранняя» седина была не так заметна. На беременную Клементину он пока только поглядывал, но после родов наверняка и её ждали какие-нибудь изменения во внешности. Ещё он раскритиковал фасоны их платьев и для каждой набросал эскизы обновок. В общем, нашёл себе трёх живых кукол и возился с ними от нечего делать, потому что всерьёз охранять Меллера в Волчьей Пуще вообще, а тем более в Вязах было не от кого. По моей внешности он тоже прошёлся разок-другой, пока я не посоветовала ему спросить Ренату Винтерхорст, чем закончились её попытки учить меня жизни. Царапать себя ногтями в кровь (а я пообещала, что у него это будут не руки) коллега-стихийник не захотел и оставил меня, дуру неухоженную, в покое.

Так вот, перекрашивать Клементине волосы он, ясное дело, не рисковал, но уж правильно пудриться и наносить румяна, а глаза подрисовывать себе так, чтобы смотрелись больше и выразительнее, она, какая-никакая художница, навострилась влёт. И видимо, потихоньку от баронессы научила сиру Луизу и даже поделилась сурьмой и румянами. Нет, та точно не стала бы изводить настолько необременительную, да ещё и полезную фаворитку своего супруга. А сире Амелии до Клементины вообще дела нет. Словом, семья барона точно была ни при чём.

А вот кто был при чём?

— Я думаю, кто-то из жриц, — сказал Людо задумчиво. — Эта книга в доме сиры Магнолии… — Магнолии, оказывается, а я с чего-то решила, будто её имя начиналось на «Г». — И вообще, очень уж это похоже на служителей Девяти — сделать гадость чужими руками, а самим остаться в незапятнанно-белых одеждах.

— Странно, что ты их так не любишь, — заметила я. — Я-то злобная ледяная ведьма, а ты?

— Зять мастера алхимии, муж магистра алхимии, племянник кондитера и вообще вольнодумец, хоть и не вовсе безбожник? — усмехнулся он, и я вспомнила его регулярные подношения храму сверх добросовестно выплачиваемой десятины. Да уж, у приличных ремесленников наверняка не меньше причин не любить жречество, чем у нас, безбожных магов. Как-то плохо мне верится, что все эти подношения делаются добровольно и от чистого сердца. Вон Элиасу Брауну тоже, очевидно, приходится без конца подкармливать святых матушек и сестёр, тем более что его-то пекарня в самой Волчьей Пуще находится, в двух шагах от храма.

— Видимо, жрицы действительно делили будущую вакансию, — вздохнула я. — И вроде бы меня это не касается, но если среди здешних матушек есть настолько беспринципная сука, что готова угробить двух… вернее, даже трёх посторонних людей ради своей карьеры, не лучше ли мне принять предложение господина Милка и уносить отсюда ноги, пока следующей жертвой не оказалась я? Раз уж виновницу не сумели вычислить ни орден Пути, ни судейский чиновник, это должна быть очень умная и расчётливая особа. — Почему-то мне тут же представилась мать Клара. Полагаю, неумение подбирать одежду по цвету ещё не означает неумения просчитывать свои и чужие ходы.

— Вот уж жертва из тебя… — усмехнулся Людо. — Поймал паук осу.

— Спасибо, что так веришь в меня, — ядовито отозвалась я. Но что-то то ли в его словах, то ли в моих меня царапнуло, как это было с кристаллами для рунных светильников. Что-то настолько простое, настолько бросающееся в глаза, что отмахиваешься от него: уйди, не мешай, не сбивай с толку. — Может, пойдём уже? — спросила я, устав стоять. — Пройдусь у вас по спальням, Каспара спрошу, не нужна ли помощь в чём-нибудь… Кстати, что там у тебя с кладовками?

— Тишина и пустота, — признал он, подхватывая меня под локоток, потому что спуск к Ведьминой Плотине был заметно круче, чем к Жабьему логу. — Почти всё, что мы с тобой наморозили с осени — и масло, и творог, — ушло на гномьи кексы. А свежего молока пока что ни у кого толком и не купишь. Кто начал понемногу доить скотину, те молоком разве что кашу для детей «белят». — Он, то ли копируя, то ли передразнивая нас с Фелицией, фыркнул, употребив местное словечко. — Сливок и коровьего масла пока нет, растительным обхожусь, а ему особого холода не нужно.

— Ну, — проворчала я, — мне же проще. Солнце высоко, день длинный, магическими светильниками пользуются мало… — Да-да, ящичек всяческих полупрозрачных камней у меня весь разошёлся на светильники вроде тех, что из стеклянных шаров. Половину выгреб (с разрешения сеньоры, понятно) сир Эммет, раздав егерям, часть доверили самой надёжной прислуге, а остатки забрал Меллер. Не знаю, зачем. На мелкие взятки он вроде бы стеклянные шары просил меня зачаровать. — Знай только заряжай кристаллы для гномов, — закончила я.

— И никаких новых идей? — чуть ли не с надеждой спросил Людо.

— Никаких, — с тяжким вздохом подтвердила я.

— Тогда у меня есть идея, — сказал он, интимно понижая голос, хотя нас и без того подслушивать было некому.

— И я даже догадываюсь, какая.

— И что ты об этом думаешь?

— Что мне нужна ванна, — мечтательно проговорила я. — С пеной до потолка. И с тобой, конечно.

В Вязы я, понятно, вернулась уже после тамошнего ужина. Я бы с удовольствием осталась в доме Каспара, а не брела обратно в крепость, поскальзываясь на брусчатке, начавшей к вечеру прямо на глазах затягиваться ледком, но меня ждала обычная вечерняя повинность. Очередной переводной имперский роман мы на днях закончили, так что покамест сидела я с мандолиной, то просто наигрывая, то отвечая на вопросы дам и девиц о странах дальних и не очень.

Клементина, кстати, вернулась, пока я была у Людо. Привезла две вазы для храма и кружку для меня — большую, удобную, расписанную сказочной красоты пейзажем (похоже, она уже по-настоящему освоилась с красками, меняющими от нагревания цвет). Даже жалко было пользоваться: посуда, что ни говори, неизбежно бьётся, трескается от перепада температур, облезает, а зимний лес под полной луной очень хотелось сохранить в первозданном виде. Я, справившись с удивлением, поблагодарила, а Клементина, дёрнув плечом, ответила, что не любит оставаться должной. Что ж, это я могла понять легко, а отправленная мною в замок записка на большее, чем кружка, и не тянула. Что бы там ни думал об этом господин барон.

А вазы были из тех, что к Весеннему Равноденствию ставят на алтарь Канн. Где-то, поюжнее, с первоцветами, а где-то, где климат суровее, с веточками ив или тополей, заранее постоявшими в тёплом месте, чтобы выпустили листочки.

— Надо бы уже веток нарезать, — озабоченно проговорила Аларика, вертя в руках одну из ваз. — Пора уже.

— И цветов наделать из лоскутков и остатков бисера, — кивнула сира Катриона, тоже разглядывая вазу, парную той, что взяла Аларика. Расписаны они были по-разному, одна — цветами, другая — плодами, символизируя, надо думать, дары Канн, получаемые по мере их поступления. Или оба Равноденствия. — Вон сира Клементина какая умелица…

— Да уж, — слегка завистливо протянула Аларика, — как все в том году на ветки с её цветами после проповеди накинулись — я даже ойкнуть не успела, не то что и себе цветочек выбрать. Сира Вероника, а вы умеете цветы из лоскутков сворачивать?

— Нас учили, — поморщилась я, — но вы же знаете, из какого места у меня руки растут.

— Каждому своё, — примирительно сказала сира Катриона. — А вы не попро́сите у Росса крахмала немножко? С крахмалом цветы лучше форму держат.

— А у господина Рамона щипцы для завивки есть, — не очень уверенно вставила Клементина. — Ими удобно форму лепесткам придавать, и клейстер они заваривают прямо-таки насмерть.

— Тогда надо ещё у мастера Дромара купить с десяток локтей тонкой проволоки, — предложила я. — Самой тонкой, какая найдётся.

Дамы с готовностью закивали, но из последующего обсуждения как-то получилось, что просить должна буду я. И крахмал, и проволоку тоже. Хорошо, хоть договариваться с Рамоном по поводу его щипцов собиралась всё-таки сира Катриона.

— А булочки на праздник у вас тут тоже «жаворонками» называются? — спросила я, потому что разговоры про лоскутки и клейстер мне быстро надоели. — С глазками из сушёной вишни, да? А то мне одна моя однокурсница рассказывала, что у них раскатывают круглые лепёшки из сладкого теста, режут ножом края так, чтобы сделать бахрому, а на середину насыпают очищенных семечек. «Подсолнушки» это у них зовётся. А в Империи к Весеннему Равноденствию пекут блинчики, целые горы — со сметаной, с мёдом, с вареньем, с начинками от рубленого мяса до копчёной рыбы…

— Блинчики с копчёной рыбой? — изумилась Аларика. — Канн милосердная! Как они это едят? А на Лазурном Берегу?

В общем, никому моя музыка не понадобилась, потому что весь вечер я, едва не охрипнув, рассказывала, где как отмечают Весеннее Равноденствие и что к нему готовят.

Глава одиннадцатая, в которой магесса и жрица строят теории заговора

Клементина сама очень хотела вручить жрицам свои подарки к Равноденствию. Сира Катриона, в общем, могла доехать и верхом, однако отец Вернон неуверенно посмотрел на Клементину и сказал, что в принципе править умеет, но если в двуколке будет сидеть беременная женщина, он не рискнёт взяться за вожжи. Сама же Клементина тех вожжей отродясь в руках не держала, и пришлось ей остаться, потому что требовать, чтобы ради неё заложили не двуколку, а шарабан она, понятно, не осмелилась. Всё же будь она хоть сто раз фаворитка баронского сына, в крепости сиры Катрионы она оставалась всего только гувернанткой. А я опять попросила разрешения взять Золотинку, и отправились мы втроём.

Кроме отца Вернона, сира Катриона везла в Волчью Пущу свежую зелень для семьи барона и для храма, а ещё те самые вазы, расписанные Клементиной. В одну Аларика впихнула толстый, пышный пучок укропа, в другую — лука-порея. Выглядело это нарядно и прилично, а что просто в корзинку пришлось бы положить вдвое больше зелени… ну так, сира Катриона ещё же и вазы жертвовала храму, а их расписала своими ручками (и в оплаченное вязовским консортом время!) гувернантка её племянницы. Но для замковой кухни, понятно, пришлось собрать обычную корзинку, потому что баронессе Клементина никаких ваз или хотя бы крынок не посылала (а то бы сира Аделаида, я думаю, тоже не отказалась).

Я ехала чуть впереди двуколки в компании сира Эммета. Не знаю, о чём говорили дорогой сира Катриона и отец Вернон. Не знаю даже, говорили ли о чём-то вообще: и сама двуколка шума производила немало, стуча колёсами и расплёскивая снежную кашу, и Золотинка громко шлёпала по этой же мокрой мерзости подковами. Однако со мной сир Эммет пытался поддерживать вежливую беседу, что при разнице в росте моей мулицы и его мерина было непросто. Но ясное дело, ему (маршалу, а не мерину, конечно) надо было обсудить со мной неотложные дела первостепенной важности. Мои намерения в отношении его дяди, главным образом.

— Я просила сира Рихарда подождать Равноденствия, — напомнила я, — а до него ещё пара недель. Это не он поручил вам поторопить меня немного? Тогда я, пожалуй, разочаруюсь в нём. У меня, знаете ли, имеется дурацкая привычка выполнять свои обещания, и я того же жду от других.

Сир Эммет, ясное дело, заверил меня, что дядя ни при чём и что он сам решил выяснить, чего от меня ждать.

— Честно говоря, я вообще не хочу вступать в брак ни с кем, пока не выплачу долги, — ответила я, борясь с желанием просто и незатейливо… нет, наоборот, очень затейливо, в духе братьев-сестёр по гильдии, послать любящего племянника к оркам в горы. — Проценты на взятую в долг сумму набегают независимо от того, кто считается должником, сир Эммет. Так что мне нет никакого резона скидывать свои долги на сира Рихарда.

Он подумал немного и кивнул, соглашаясь, что долги от простой смены заёмщика никуда не денутся. Даже признал, что я поступаю порядочно и честно, не пытаясь навесить свои заботы на кого-то ещё. Хотя… дядя ведь знает, кого звал замуж.

— Это ему только кажется, что знает.

«Вы же меня совсем не знаете, — сказала я сиру Рихарду, когда он приехал в очередной раз потолковать с Дромаром, а потом позвал на небольшую прогулку меня. — Су́дите обо мне со слов сира Эммета? Так мы с ним никогда толком и не разговаривали, не считая пустых любезностей и просьб передать соль». — «Я о вас сужу по вашим делам, — возразил сир Рихард. — А вы вроде Фелиции Каттен — и никому ни разу не отказали, и вместо денег готовы брать хоть перины, хоть рукавицы, а рукавицами и чулками ещё и поделились с ветеранами в приюте. Что тут ещё рассказывать?» По моему мнению, рассказать можно было ещё много чего, от моей тихой ненависти к большим шумным компаниям до привычки пить чай по шесть раз на дню — а где деревенский сеньор с внушительными долгами гномам возьмёт деньги на чай, даже кипрейный?

— А потом-то не будет поздно? — спросил сир Эммет, окинув меня этаким мужским оценивающим взором.

Да, двадцать семь — это ведь только для мага смешно, а по деревенским (да и по городским тоже) меркам — возраст для девицы уже весьма почтенный. Практически безнадёжный для устройства личной жизни, даже у вдовы шансов больше: её-то вины нет в том, что она осталась без мужа, а вот почему девица до сих пор никого себе не нашла? Подозрительно. Моё счастье, что я больше не бедная родственница захолустного барона с такими вот туманными перспективами.

— Поздно — для чего? — занудно уточнила я. — Усыновить способного и толкового ребёнка можно и в сорок лет, и в пятьдесят. Купить что дом в пригороде, что землю в приграничье тоже можно и через десять лет, и через двадцать. Я не певичка и не проститутка, сир Эммет (он неожиданно покраснел, словно мальчик-девственник), маги с возрастом только растут в цене. В сорок лет я смогу позволить себе гораздо больше, чем сейчас. Молодого красивого консорта, например. — Я усмехнулась и прибавила раньше, чем это сделал мой собеседник, а он хотел, по лицу видно было: — Который будет изменять мне на каждом углу, пока я сижу за расчётами, разумеется. Ну так и сир Рихард вряд ли перестанет плодить бастардов — с чего бы?

На это ему возразить было нечего, да и не собирался он возражать: владетель лена и крепости, защита и опора своих людей, вроде как имеет право пользоваться этими людьми по своему усмотрению. И мне, в общем, было бы безразлично, с кем там кувыркается мой супруг — кабы и он был так же безразличен к моим увлечениям. Однако чтобы заключить подобный договор с супругом, надо становиться главой семьи, как сира Катриона (и это был исключительно её личный выбор — хранить верность консорту, которому эта её верность не сдалась ни даром, ни с доплатой). А мне пока совершенно не хотелось взваливать на себя ответственность за кого-то ещё. Долги гораздо проще выплачивать, когда заботишься исключительно о себе, любимой. Так что нет, нет и нет. Хотелось конечно свою землю и свой дом. И человека или не человека понимающего рядом хотелось до тоски… Вот только сир Рихард на этого понимающего не тянул совершенно.

Мулов и коляску мы, как обычно, оставили в трактире, а корзинку с зеленью, на которую оборачивались буквально все встречные, сира Катриона отдала кому-то из егерей, велев нас не ждать, а нести в замок. На наши вазы с укропом и пореем народ тоже пялился без всякого стеснения, и в общем, я пущинцев понимала: на фоне первой грязи и последнего, уже потемневшего, а местами просто грязного снега зелень выглядела аппетитно не только для кроликов и коз. Даже в моих родных, гораздо более сытых краях принято было весной тянуть в рот или крошить в кастрюлю всё, что успело зазеленеть: кислицу, сныть, «пестики» хвоща, молодую крапиву… А для Волчьей Пущи Вязы с их теплицей и складами наверняка казались сбывшейся сказкой. Той самой, с винными реками в сырных берегах и с горами медовых пряников. И наверняка очень многим казалось вопиющей несправедливостью, что хитрый толстый крыс и его не в меру практичная супруга, продавшая девять колен своих благородных предков за бархат и атлас, сидят на берегу этой винной реки с куском сыра в одной руке, с пряником — в другой, а оделять ими всех желающих что-то не торопятся. Я даже подумала, что липкая тёмная дрянь, которую я посчитала остатками шаманского проклятия, на самом деле банальная зависть. Соседские и родственные пожелания в духе совсем не смешной на самом деле байки: «Что у меня, то у соседа вдвое? Тогда пусть у меня корова сдохнет!»

С вазой порея в руках и с такими мыслями в голове я и вошла в храм вслед за сирой Катрионой. По молельному залу опять расхаживала туда-сюда мать Клара. Она на удивление дружелюбно поздоровалась не только с вязовской сеньорой, но и со мной и подозвав послушницу, велела той отнести зелень матери Агнии, а взамен принести тёплую накидку.

— Будьте добры, сира Вероника, — сказала она с видом человека, заблудившегося в лесу и с отвагой отчаяния выходящего к чужому костру, пусть даже возле него сидят разбойники, — задержитесь немного. Я хочу поговорить с вами.

— Мне остаться? — нахмурившись, спросила у меня сира Катриона.

— Нет-нет, — как-то слишком уж торопливо возразила мать Клара. — Это… слишком личное. И никакого вреда сире Веронике я причинять не собираюсь.

Я не скрываясь хмыкнула. Мать Клара как жрица Канн была достаточно сильной и способной, но ставить Щиты быстрее, чем боевик вроде меня кастует стихийное ли, тёмное ли заклинание, умела очень, очень вряд ли. Навредить мне она могла только одним способом — спровоцировать меня, а потом обвинить в нападении. Но меня спровоцировать — это надо постараться. Шесть с лишним лет, проведённые в стране, где ты немытая дикарка с запада, кого угодно научат сдержанности.

Мать Клара, видимо, истолковала моё хмыканье как-то очень уж по-своему, потому что подняла руку и негромко, но безупречно внятно и чётко проговорила:

— Даром своим, пожалованным мне Канн Покровительницей всего живого, клянусь, что не имею намерения причинить какой-либо вред сире Веронике из Засолья, более известной как Зима.

— Эй-эй, — обеспокоенно проговорила я. — Аккуратнее с формулировками, святая мать! Вдруг вы скажете мне что-нибудь обидное, я распла́чусь, голова у меня разболится — вот вам и вред, который вы клялись не причинять. Неужели вам настолько не дорог ваш жреческий дар?

Она покривилась, но смолчала. Тем более что подошедшая послушница подала ей меховую накидку. И вид у девицы был такой, что сразу становилось ясно: мои последние слова она расслышала и остро сожалеет, что не знает, с чего и почему я это сказала.

— Пойдёмте на воздух, — предложила мать Клара. — Иначе у вас, сира Вероника, голова разболится, пусть и от благовоний с непривычки, а не от обиды, но обвините в этом вы всё-таки меня.

Мы вышли все втроём, и сира Катриона, спускаясь по ступеням высокого и широкого храмового крыльца, несколько раз оглянулась, словно хотела спросить: «Мне точно уйти? Я могу и остаться». Я покачала головой, и она ушла с недовольным видом: то ли ей тоже было любопытно, как и послушнице; то ли ей казалось, что она должна остаться и защитить меня… ну хотя бы выступить в случае чего свидетелем защиты.

А я вопросительно уставилась на мать Клару, нервно кутавшуюся в накидку из светлого пятнистого меха. Она только капюшон накидывать не стала, поскольку для того, чтобы с четверть часа постоять на уже полностью просохшей и даже слегка нагретой каменной лестнице, вполне хватало покрывала. Мне вот в моей суконной шапочке, отороченной мехом, было уже жарко на почти полуденном солнце — следовало подыскать что-нибудь полегче.

— Я хочу поговорить с вами о той истории с проклятием, — сказала мать Клара, переминаясь с ноги на ногу, словно ей тяжело было стоять на месте. Впрочем… наверное, и правда тяжело — она же всё утро провела в молельном зале. — Но это всё строго между нами.

— Магией клясться не стану, — сразу заявила я. — Либо вы верите мне, и мы обсуждаем всё, что вам показалось странным и подозрительным; либо не верите, и тогда говорить нам не о чем.

— А вам тоже кое-что показалось странным и подозрительным. — Она даже не спрашивала. Она уверена была в моём ответе.

— Ещё как, — подтвердила я. — Кстати, мать Клара, если вас спросят, о чём вы так долго беседовали с ведьмой…

— Я совру, что пыталась убедить умную и добрую, хоть она и магесса, девушку принять обеты и использовать свои знания и умения во славу Девяти и с пользой для их служителей, — ни разу не запнувшись, ответила мать Клара и усмехнулась с этаким вызовом. Очевидно, она только и ждала моего приезда для этого разговора и даже придумала повод для нашего общения. Усмешка, впрочем, быстро выцвела на её бледном лице. — Я не прошу ни помощи, ни защиты, ни… ничего, в общем, — сказала она совсем другим тоном. — Мне нужно только выговориться. Обсудить хоть с кем-нибудь то, до чего я додумалась, иначе я просто сойду с ума. Но разговаривать о таких вещах с сёстрами — даже не самоубийство, а кое-что похуже. А с прихожанами… — мать Клара невесело рассмеялась. — Большинство тех, кто привык полагаться больше не на богов, а на свои руки и головы, как вы, спешит бросить монетку-другую и вернуться к делам, а много ли проку от остальных? Паства — она паства и есть.

— Вообще-то, с точки зрения судейского чиновника, главной подозреваемой наверняка были вы, — заметила я. — Если правду болтают, что вы должны были стать преемницей матери Саманты, кабы не отец Вернон…

Она поморщилась и махнула рукой, словно надоедливое насекомое отгоняла.

— Следующей старшей жрицей должна была стать мать Агния, матушка-ключница. Она уже и замену себе потихоньку готовит, не знаю, кто и с чего запустил эту дурацкую сплетню, будто я нацелилась на место матери Саманты. Да, я писала в Озёрный, но я несколько раз просила о переводе. Куда угодно и кем угодно, лишь бы там была библиотека, а то здесь я просто задыхаюсь, понимаете? Я не отставной экзорцист, я не могу пьянствовать с магами и алхимиками, а со здешними что матерями, что сёстрами мне вообще не о чем говорить! И я перечитала в замке всё, что там имелось светского, и даже кое-что по теории магии. Мне пришлось врать матери Саманте, — опять-таки глазом не моргнув и не запнувшись, просто и буднично сказала мать Клара, — будто я хочу лучше разбираться в том, чему нам, возможно, придётся противостоять, и она мне, хоть и без особой охоты, дала разрешение брать такие книги. А кое-что я таскала тайком, нацепив сверху какую-нибудь нейтральную обложку вроде «Мемуаров канцлера Гросса». Хвала Девяти, легко и свободно на Старшей речи читает только мать Саманта. Остальным требуется слишком много усилий, чтобы понять, о чём в книге идёт речь, так что несколько томов я контрабандой приносила в храм. Пряталась с ними чуть ли не под одеялом, — она покривилась то ли презрительно, то ли горько. — Нет, если отец Вернон позволит мне читать даже откровенно мажеские книги, я буду только рада его назначению.

Я понимающе кивнула. Если бы дед всё-таки сплавил меня ордену, я бы наверняка сбежала оттуда максимум через полгода. Или не сбежала, а намеренно как-нибудь глупо и позорно провалила бы очередное испытание, через которые, как я слышала, рекруты проходят с утомительной регулярностью. От жизни, которую вела слишком на свою беду образованная девушка в здешнем захолустье, я бы или свихнулась, или взбесилась не за полгода, а ещё быстрее: всё-таки от борцов с нежитью-нечистью требуется учиться, учиться и учиться, а не зачитывать до дыр одни и те же молитвенники. Хотя у жриц-жрецов, наверное, слишком многое зависит от того, под начало к кому тебе повезёт или не повезёт попасть. Будь мать Клара помощницей отца Вернона, ей бы вряд ли пришлось прятаться с контрабандными томами под одеялом.

— Если бы вы попались с одной из таких книг, главной подозреваемой вы стали бы тем более, — заметила я.

— Но сире Магнолии кто-то подсунул сборник обычных наставлений для служителей Храма, — возразила она.

— А грамотная прислуга в замке есть? — Я не верила в такую сложную интригу, затеянную какой-нибудь обиженной горничной, но всё-таки спросила. Храмовое уложение я своими глазами видела в баронской библиотеке (и действительно полезла читать, что там сказано о браках магов — ничего, ровным счётом), а значит, там могли быть и другие книги для жрецов.

— Только управитель и его помощник. — Тут мать Клара неожиданно зарумянилась, и я подумала, не Ланс ли добыл ей фальшивую обложку для её контрабанды? Саккаров вроде бы в противоестественной связи с сиренами никто не подозревал, однако этот вьюнош запросто мог охмурить жрицу, сходящую с ума от беспросветной тоски. Хотя бы потому что — а кого ещё? Для горничных и судомоек он был птицей слишком высокого полёта, но уже для нищих малограмотных девиц из первого сословия — фи, какой-то помощник управителя, и неважно, что образование он получил, какое им и не снилось.

Я, не выдержав уже настоящего весеннего солнца, сняла шапку, но мать Клара покачала головой и сказала:

— Наденьте, ветер здесь такой… с ледников. Или хоть капюшон накиньте. Целительница конечно соглашается на любую рассрочку, но берёт-то она недёшево.

— Неужели мать Саманта разрешает вам обращаться за помощью к магу? — удивилась я, но послушала доброго совета и накинула капюшон куртки, который был полегче шапки и сидел на голове не так плотно.

— Да что вы, — она даже рукой махнула безнадёжно. — Не после того, как та натыкала её носом в незнание элементарных вещей. Насколько легко поднять мага как лича, если не похоронить его полным обрядом Бледной Госпожи, даже я знаю.

— Скорее всего, мать Саманта и сама это знает, — возразила я. — Но вот я точно знаю, почему перестала помещаться в свою походную кожанку. И вы думаете, я, зная это, меньше стала пить чая с печеньем?

Мать Клара из вежливости улыбнулась. Да уж, припекло бедняжку: не просто беседует с магессой, но даже заставляет себя улыбаться её не самым удачным шуточкам.

— Знаете, — сказала она, быстро глянув по сторонам, не подошёл ли кто из прихожан слишком близко, — считайте, что у меня паранойя, но мне кажется, это сам отец Вернон всё затеял.

— А ему это зачем? — не поняла я. — Чтобы поскорее выжить старшую жрицу? Да ну, глупо.

— Глупо, — легко согласилась мать Клара. — Но у него могут быть и другие цели. Что вы вообще о нём знаете?

— Бывший экзорцист ордена Пути, причём сам себя явно продолжает считать братом ордена, а не служителем Сот, — без раздумий ответила я. — И так же явно близко знаком с самим магистром. Кстати, а орденские дознаватели точно по вашему письму приехали так быстро?

— Я и сама себя об этом спрашиваю, — с невесёлой усмешкой отозвалась она. — И чем дальше, тем меньше в это верю. Но отец Вернон… Он в любой момент мог вмешаться и спасти невинную жертву проклятия. А девица, способная исподтишка убить двоих сразу да ещё надеющаяся избежать наказания за это, ничего другого и не заслуживала кроме смерти. К тому же умерла она сравнительно быстро и легко — что такое трое суток в жару, бреду и вообще в беспамятстве по сравнению с месяцем-другим дознания и каторжными работами после него?

Я озадаченно потёрла нос. Нежелание отца Вернона снимать проклятие меня смущало тоже. Разве только он не хотел так серьёзно тратиться, чтобы не терять возможность, если что, напомнить магам, где наше место. Да, разве что так. Однако ему-то зачем было затевать настолько долгий и сложный способ… кстати, способ добиться чего? Ради чего было приложено столько усилий: найти идиотку, ненавидящую Клементину так сильно, что собственной души не жаль; аккуратно подвести её к мысли, как можно безнаказанно отомстить и «разлучнице», и мужчине, который влюблённой идиоткой пренебрёг; подкинуть ей книгу, где хотя бы в самых общих чертах описан ритуал призыва; дождаться, когда проклятие проявит себя…

А вот между прочим, по-настоящему оно проявило бы себя только тогда, когда стало бы слишком поздно кого-то спасать! Не живи мы с Клементиной в одном доме, ей становилось бы всё хуже, Фелиция лечила бы её, но безуспешно, и когда-когда ещё она задумалась бы о проклятии, которое сводит на нет все её старания? И хотя все маги и все жрецы-жрицы Волчьей Пущи знают о том, что я очень остро чувствую любую магию, но мало кто из них может представить себе, насколько остро. Даже Фелиция, которая прекрасно видела, как меня корёжит от простой диагностики, всё равно уточнила про «запах» проклятия. То есть на самом деле даже она не могла всерьёз поверить, что всё настолько… печально. Что уж говорить о служителях Девяти, для которых умение «видеть» чужую магию — всё равно что для меня абсолютный слух. Да, я знаю, что такой существует, но что он даёт своему обладателю? Если интригу затеяла одна из жриц, мои способности она, видимо, просто не догадалась принять к сведению. Вопрос только в том, кто была эта жрица? Но вопрос уж точно не ко мне, потому что я большинство из них даже по именам не знаю.

И тут мне пришла в голову мысль настолько же простая, насколько и безумная.

— А по-моему, — пробормотала я, тоже подозрительно озираясь, — это вовсе не отец Вернон, а матушка Саманта постаралась. Вот уж у кого и книги нужные имеются, и прихожане всегда на виду — она бы в любой момент «заметила», что с сирой Клементиной что-то нечисто, а кто мог наложить на девушку проклятие? Только кто-то из нас, магов. Это ж какой шум можно было бы поднять: злокозненные колдуны чуть не извели баронского внука! И нас всех к ногтю, и барона носом ткнуть, что развёл на своих землях целый ковен.

Мать Клара не побледнела даже, а прямо-таки побелела, но ни словом мне не возразила. Видимо, от старшей жрицы (да ещё, по-моему, слегка повредившейся головой на старости лет) такого вполне можно было ожидать. По крайней мере мать Клару моё предположение не возмутило и даже не удивило.

— Я… — начала было она. Замолчала, тряхнула головой, так что даже покрывало слегка съехало набок, и продолжила севшим, сиплым голосом: — Я поговорю об этом с отцом Верноном. Если это, храни Канн, окажется правдой, я просто боюсь оставаться под её началом.

— У меня нет никаких доказательств, — напомнила я. — Даже никаких оснований для подозрений. Только один-единственный факт: мать Саманта настолько не любит магов, что готова была допустить создание лича, лишь бы не хоронить магессу в освящённой земле.

— Для начала разговора вполне достаточно, — сказала мать Клара. Она выпрямилась с таким облегчением, словно сбросила увесистый заплечный мешок. — Да, с этого я и начну, тем более что это было уже при мне, но ещё до того, как отца Вернона сюда прислали. Благодарю вас, сира Вероника, — произнесла она больше не понижая голоса и потому невыносимо официально. — И всегда рада видеть вас снова.

Глава двенадцатая, в которой героиня отвечает отказом на одно предложение и соглашается на второе

Сир Рихард приехал за два дня до праздников и опять-таки не ради моих прекрасных глаз, а для разговора с Дромаром. Хотя и для меня время нашёл, ясное дело. У меня же настоящее приданое появилось, не только долги. Так что отступать он тем более был не намерен.

Ну да, барон счёл-таки мой вклад в спасение будущего внука достаточно серьёзной услугой и пожаловал мне ту самую терраску с каскадом мелких водопадов, а я, пометавшись, её приняла. Так что была я теперь сира Вероника с Радужного озера, прямой вассал барона Волчьей Пущи, не кот чихнул! Леном я владела даже не с носовой платок размером, а в несколько ленточек, разложенных рядами на разной высоте, но никто и не ждал, что я буду там растить ячмень на пиво или пасти коров. На нижнем уступе уже началось строительство дозорной башни, а на следующем предполагалось — башенки моей… когда-нибудь. Пока что я категорически отказалась ставить даже домик из бруса: жить там я точно не буду, а налоги мне проще будет выплачивать за пустующие пока что земли. Пяти лет такой отсрочки, дарованной налоговой службой Его Величества, мне, надеюсь, хватит.

А сир Рихард приехал не с пустыми руками. Причём подарок сделал ещё до того, как я ответила на его предложение руки.

— Спасибо, но я не могу это принять, — сказала я, с сожалением погладив шелковистый тёмный мех: сир Рихард привёз мне презент немного не по сезону — плотную стопку куньих шкурок. Вязовские сеньоры рассказывали мне о здешних нравах и обычаях; говорили и о том, что любая девица могла брать у любого поклонника любые подарки, и это ни к чему её не обязывало: сам захотел — сам подарил, чтобы затмить остальных претендентов. Вот только я не верю в дорогие подарки, которые ни к чему не обязывают.

— Слишком дёшево я вас ценю? — с нервным смешком спросил сир Рихард. А, ну да! Дивить кого-то мехами в Волчьей Пуще… Он ещё, наверное, переживал, что слишком уж простецкую вещь преподносит заезжей чародейке — связку шкурок.

— Наоборот, — возразила я. — Это ведь не белки и не зайцы, куньи шкурки, если вы вдруг не знали, в Указе о дозволенных одеяниях числятся. Да и что мне со всем этим делать? Сшить плащ, как у графини, и разгуливать в нём по плотине?

— Ездить в Захолмье на ярмарку, — неловко усмехнулся он. — Сира Вероника, я не повезу свой подарок назад, так что хоть лестницу ими застелите, а я позориться не стану.

Я опять провела ладонью по гладкому ворсу. М-м… вот ведь отлично понимаю, что некуда мне такое надеть, но как откажешься, особенно если мужчина всерьёз, ничуть не рисуясь, заявляет, что обратно не возьмёт?

— Хорошо, — сказала я, вздыхая над своей глупой жадностью, — с условием, что я отдарюсь.

Сир Рихард легко кивнул. У него, видимо, никаких внутренних запретов на этот счёт не имелось. А я решила позже посоветоваться с Эмметом, что лучше подарить его дяде — зачарованный светильник или что-нибудь более… приземлённое. Вроде десяти аршин дорогого сукна.

— И вот ещё, — прибавил тем временем сир Рихард, заметно смущаясь. — Это не моё, понятно, но красиво… и я подумал, вам понравится.

Я взяла слегка смявшийся лист дорогой бумаги и пробежала глазами явно не сиром Рихардом выведенные (но и не Клементиной, её руку я знала), слишком ровные и слишком грамотно написанные строчки:

Моя душа слезами не омыта,

Мои молитвы не услышал бог,

Пуста мошна, и конь стучит копытом.

Конец сраженьям, догорел Восток.

Там нет тебя, а, стало быть — и счастья.

И вот спешит красавец-вороной,

Его гоню сквозь бури и ненастья

От чужедальних стран к земле родной.

Не нажил я ни серебра, ни злата,

Но для тебя и сердце, и рука.

Клеймора верная, священный ладан,

Фамильный герб и слава на века.

Клянусь, что я без страха и упрёка,

И клятва твёрже, чем земная твердь.

Любить, хранить и почитать до срока,

Пока с тобой не разлучит нас смерть.*

Этельберта Сильвер, если ничего не путаю. Бывшая фаворитка Гилберта Меллера — томик её стихов с собственноручной надписью «Для мужественной и несгибаемой сиры Катрионы из Вязов» я пролистала по диагонали: ох уж эти страдания сытых и хорошо одетых девиц и дамочек… Нет, кое-что было очень даже неплохим, то же «Возвращение», отрывок из которого кто-то переписал для сира Рихарда. Но в целом возвышенные печали госпожи Сильвер меня не тронули.

— Сир Рихард, — как могла вежливо и терпеливо (он что, меня романтичной девицей считает — меня, наёмницу?) сказала я, — я хорошенько обдумала ваше предложение и решила, что будет нечестно с моей стороны навешивать свои долги на вас. Тем более что и вам предстоят немалые расходы. Вы, разумеется, всегда сможете обращаться ко мне за любой помощью, просто по-соседски. Но пока я не расплачусь с казначейством Дома Ильфердина, ни о каком браке даже речи быть не может. И можно, — прибавила я с тяжким вздохом под его одобрительный смешок, — я не буду утешать вас, заверяя, что мужчина вроде вас без труда найдёт себе невесту по вкусу?..

* Стихи автора Табакера

Наш разговор был, ясное дело, в лучших местных традициях подслушан служанками (может быть, даже не намеренно), поэтому за обедом сира Аларика попросила почитать «стихи сира Рихарда».

— Как красиво, — мечтательно проговорила она, потому что мне, разумеется, пришлось прочесть их вслух.

— Кажется, это из книги госпожи Сильвер, — неуверенно предположила сира Катриона. — Помните, мы читали про зеркало?

— А потом завесили его? — смущённо хихикнула Аларика. — Про зеркало помню, а вот это…

— Поэма «Возвращение», — самым нейтральным тоном заметил Меллер. — Этельберта считала, что это лучшая её вещь.

Я рассеянно кивнула, неожиданно для себя взявшись откровенно разглядывать бывшего покровителя довольно известной поэтессы. Ну да, не красавец, но умён, обаятелен… и грозить своим близким, даже не всерьёз, категорически не советует никому, включая боевых магов. Интересно, его братья-кузены похожи на него? Характером и привычками, я имею в виду, не лицом и фигурой? Впрочем, я и пуд-другой лишнего веса как-нибудь переживу, если к нему прилагается такой же характер, как у Гилберта Меллера… Чем я хуже вязовской сеньоры? Вот возьму и спрошу, не желает ли кто-нибудь из его кузенов надеть серебряные браслеты, зачарованные лично супругой.

— Сира Вероника? — Голос сиры Катрионы прозвучал в кои-то веки по-настоящему ревниво, а не просто недовольно.

— Ох, прошу прощения, — спохватилась я. — Задумалась. Господин Меллер, я тут кое-что посчитала… мне бы хотелось поговорить с вами после обеда.

— Если вы о контракте, я вас прямо сейчас в предпоследний раз спрошу, не надумали ли вы его подписать, — живо откликнулся он.

— Почему в предпоследний? — удивился сир Рихард.

— Потому что в последний раз я спрошу об этом, помогая сире Веронике сесть в почтовый экипаж, — усмехнулся Меллер. — И если она ответит: «Да пожалуй, я действительно останусь», — я своими руками повытаскиваю её багаж из ящика за каретой.

Эммет с Аларикой посмеялись, сира Катриона в сомнении покачала головой, Дромар энергично покивал, а Мадлена уставилась на меня щенячьими глазками: кажется, мои уроки нравились ей гораздо больше, чем правописание и простая арифметика. Только Клементина смотрела с таким странным выражением, что я не взялась бы определить, какие там чувства смешались на личике, заметно похорошевшем под опытной и твёрдой рукой Рамона. Сам он, кстати, откровенно развлекаясь, сначала высветлил концы волос почти добела, а потом покрасил их в золотистый и алый — убойное сочетание с его природной вороной гривой. И Аларика поглядывала на эти чёрно-красно-золотые пряди с такой задумчивостью, что кажется, местных дам ожидало бурное обсуждение ещё одной совершенно безобразной выходки: брэ вроде моих, но богато украшенные шёлковой вышивкой и кружевом, ей не забыли и не простили. Интересно, а матушка и свекровь сильно её за такое бельё погрызли? Или передаваемые время от времени корзинки и коробки вынуждали почтенных пожилых женщин немного прикусывать язычки?

Обед тем временем шёл своим чередом, и я вяло поковыряла куриную грудку, сухую и безвкусную. Сходить завтра к Людо, что ли? Ванну принять, поесть приготовленного Яном или Уве, проверить, как там руны света и холода… Сам Людо, ясное дело, будет слишком занят перед праздником, но хоть поесть повкуснее и поразнообразнее, чем в Вязах — и то повод прогуляться до Ведьминой Плотины.

Я отодвинула тарелку с недоеденной грудкой и посмотрела на Меллера, разделывающего куриную ножку для Мадлены. С ножом и вилкой девочка управлялась вполне уверенно, но ножка была слишком уж горячей — Мадлена обожглась, неосторожно задев её, даже носом хлюпнула и глаза подозрительно заблестели, так что дядюшка взялся карать виновницу, прямо-таки растерзав варёную курятину. И разумеется, заболтав племянницу до того, что она вообще забыла про ожог. И почему у меня не нашлось такого дядюшки? Никаких кисейных платьиц не надо и роскошных книжек с цветными картинками, просто было бы кому-то дело до моих мелких бед и детских горестей… Клементина тоже смотрела на Меллера с таким видом, что сире Катрионе впору было браться за кочергу, чтобы отгонять от своего консорта всяких там гувернанток и наёмниц. А я подумала, что ни из одного здешнего сеньора такого отца никогда не выйдет. Вон сир Эммет сказал Дромару, что с сыном начнёт заниматься, когда тому исполнится лет пять хотя бы, когда он станет «хоть немного на человека похож». Будет учить Вениамина ездить верхом и фехтовать, будет рассказывать ему о лесе и его законах… наверное, будет даже неплохим отцом — по местным меркам. Как и его дядя Рихард, честно признавший бастардов и забравший их к себе, а не повесивший на отчимов. Но своим детям я бы всё-таки хотела такого вот… крыса. Который кормит и облизывает даже чужого детёныша.

Но говорили мы после обеда, разумеется, вовсе не о моём возможном браке с кем-то из Меллеров или их родни с любой стороны. Это всё было так… в далёкой и туманной перспективе.

— По-настоящему никакого выбора у меня и нет, — кисло сказала я. Да, у меня ушло больше двух недель на то, чтобы признать этот неприятный факт. То и дело хотелось мне плюнуть на расчёты и бежать отсюда со всех ног, и пусть королевская налоговая служба через пять лет начнёт выписывать мне штрафы за то, что не использую свою землю никаким образом, а после и вовсе лишит меня лена за неуплату налогов и штрафов. Будет у меня не один воздушный титул, так другой — всё равно в своей гильдии я Зима. Приходилось напоминать себе, что я действительно взрослая и разумная женщина. И не слишком здоровая к тому же. — Семь лет или три года? Конечно я выбрала три.

Меллер откинулся на спинку опасно скрипнувшего стула и обратился вовсе не ко мне, а к победно ухмыляющемуся гному:

— Ваша взяла, мастер Дромар. В жизни бы не поверил, что скажу это, но вы, оказывается, гораздо лучше знаете наших женщин, чем я.

— Ваших женщин я знаю очень плохо, — возразил тот. — Можно сказать, не знаю совсем. Но я с прошлого лета наблюдаю за бесценной сирой Вероникой, а она в своих действиях, как я понял, руководствуется точными расчётами.

Я вздохнула, вспомнив свой провал с рунными светильниками. Дромар, правда, говорил, что их семья наладила изготовление не только самих светильников, но и толстостенных стальных контейнеров под заряженные кристаллы. Впрочем, сказал он, большинство заказчиков вполне устраивают непрерывно горящие огни. Я покивала, однако осознание своей ущербности так просто забываться не желало. Так и хотелось вернуть нынешний долг и влезть в новый, чтобы оплатить оставшиеся три курса.

— А что вы скажете об отсрочке в три года, бесценная госпожа? — вкрадчиво спросил Дромар, обращаясь уже ко мне. — Пока вы служите по контракту здесь, я бы вам построил башню по вашему вкусу. И зачаровательный стол поставил бы в ней. В подарок! Очень уж мне хочется перенести на камень вашу управляющую схему.

— Вы ужасный… гном, мастер Дромар, — с нервным смешком отозвалась я. — Вы же трясёте бутылкой перед запойным пьяницей, не совестно вам?

— Ничуть, — глазом не моргнув заявил он. — Пьяница сопьётся всё равно, что с моей помощью, что без. А вам всё равно нужна будет башня, как в той вашей милой песенке. Я вам проведу в неё воду из водопада, установлю большой котёл в подвале, ванну поставлю…

— Изверг, — проворчала я. — Травите бедную женщину тем, что ей совершенно не по карману.

— Вы же теперь прямой вассал барона, — напомнил он. — Вам понадобится консорт… это ведь так называется? И почему это должен быть бедный безземельный сеньор из младших сыновей?

— Да вот, — усмехнулся Меллер, — почему?

— А вот об этом, — твёрдо сказала я, — я подумаю через три года, не раньше.

— Почему? — возразил он. — Вы же сказали сиру Рихарду, что ни о каком браке речи быть не может, пока вы не расплатитесь с долгами Дому Ильфердина. Но ваш долг Ильфердину я погашу через месяц-другой, как только сумею добраться до Озёрного. Вы будете должны нашей семье, а о ней речи не было.

— Рот зашить этой сороке Марте, — буркнула я.

— Не поможет, — отмахнулся Меллер. — Мышка научила её кое-как читать и писать, будет царапать печатными буквами самые важные сплетни, а остальное изображать жестами и гримасами.

— Вам самому-то нравится ходить в консортах? — не удержалась я.

Он, ясное дело, пожал плечами.

— Какому-нибудь моему кузену, если до этого в самом деле дойдёт, достанется супруга, которая не станет ревновать его к каждому дереву и с которой можно обсудить хоть последние литературные новинки, хоть законы Лиги Серебряных городов. А ещё, — прибавил он, — у Меллеров в крови, как вы сами уже убедились, спит магия Стихий, которая только и ждёт повода, чтобы проснуться.

Эпилог, в котором ничего, как обычно, не заканчивается

Я старый рыцарь, слов любви не знаю,

Поэтому вам расскажу за бой:

В втором походе к вражескому краю

Со мной был меч, и конь, и шарфик твой.

Нам абесинцы ударяли в спину,

Но меч подняв и с криком «Бей врага!»

О вас мечтал я, милая Кристина, Сюзанна, Вероника,

О том, ну как же вы мне дорога.

Мы победили! И с сумою злата

(точней, с обозом) я спешу домой.

Надеюсь, что меня вы видеть рады,

И приглашаю стать моей женой.*

Я покачала головой и сунула уже порядком замызганный, захватанный листок в карман, хоть Фил и возмутился: «Эй, куда? Не твоё — не трожь».

— Это что, Рената резвится? — спросила я. — Руку Людо я знаю, это не он… хотя вполне в его духе. Сиру Рихарду морду так просто не набьёшь, зато в стихах высмеять — милое дело.

Фил ухмыльнулся с видом: «Так я тебе и сказал», — и только налил мне простой вишнёвки, потому что ягодные вина Серпента закончились ещё до Излома зимы, они не только дриадам нравились.

— Значит, ты остаёшься, сеньора Радужного озера, — сказал он без всякого вопроса в голосе.

— Когда мне это говорят по десять раз на дню, мне очень хочется передумать, — огрызнулась я.

— Давай-давай, — подбодрил он. — Передумывай. Только на стойке висеть сперва перестань. Спину-то так и хочется поберечь, а? И как верхом в замок прокатишься, так потом небось всю ночь вертишься, чтоб лечь поудобнее? И не надо мне тут инеем стойку разукрашивать, чародейка Зима. Растает потом, сырость разведёт.

Я вздохнула и прогнала над столешницей волну горячего воздуха, высушивая капли, оставленные растаявшим инеем. Хорошо всё-таки иметь дело со своим братом-наёмником: ни тебе панических воплей, ни угроз пожаловаться матушке. Святой, ясное дело. Кстати, о святых матерях… Мать Саманта, говорят, стала совсем плоха, почти не выходит из своей кельи, но от предложений позвать к ней целителя яростно отказывается. Это не отец ли Вернон что-то такое устроил старушке? Нет, даже пытаться выяснять не стану. Если это были её штучки с проклятием, так ей и надо. А если просто старость с её болячками… ну, на всё воля Девяти. Не заслужила, значит, их ревностная служительница иного.

— На праздник-то завтра придёшь? — как ни в чём не бывало спросил Фил.

— А куда я денусь? Приду, конечно.

— Ну, прямо до того тяжёлая работа — спеть и поплясать, — проворчал он. — Видала, чего там гномы во дворе наворотили? На новой карусели покружиться не хочешь?

— Не хочу, — сказала я. — Ни петь, ни плясать, ни на карусели кружиться. Хочу страдать от тоски и безысходности. Ещё три года здесь торчать безвылазно!

Владелец трактира, который наверняка намеревался торчать здесь до конца дней своих, посмотрел на меня с осуждением.

— Мужика тебе надо хорошего, — заявил он. Ну да. Дело же в мужиках. В единственном, что имеет или хотя бы должно иметь ценность в глазах любой бабы. Будь она хоть магистром Ковена.

— Да есть уже вроде, - неопределённо отозвалась я.

— Значит, нехорош, раз хочется страдать. Вроде! — хмыкнул Фил. — Когда есть, он уж точно есть, а не вроде.

— Не поспоришь, — со смешком согласилась я. — Ладно, Фил, раз тебе от меня ничего к празднику не надо, пойду я.

— Стишок-то верни, — напомнил он.

Я помотала головой.

— Нет уж, сир Рихард ничего такого не сделал, чтобы над ним смеяться. Мне, может, в первый раз в жизни кто-то стихи написал, пусть и не свои. Оставлю на память о таким знаменательном событии.

Фил поворчал, но не стал и пытаться отобрать листок, который всё равно уже наверняка успел погулять по рукам.

— Ладно, — буркнул он. — До завтра. А! Мандолину-то приноси. Сыграешь эту свою «Я его не любила».

— Меллер сыграет, — в тон ему отозвалась я. — А Рената споёт. Про мужа под стать чародейке.

Но самой опять подумалось про какого-нибудь толстого крыса, у которого в крови дремлет магия Стихий. И который наверняка будет гораздо лучшим родителем, чем я.

* Стихи автора Табакера