Отдел завоевателей

Глава 1

Глава 1. Всё наоборот

Привет. Я думаю, вы все знаете, что инопланетяне всегда и везде, где бы о них ни говорили, пытались захватить, истребить или уничтожить человечество.

Но задумывались ли вы, что всё наоборот?

Меня зовут Корчемаха. Это и фамилия, и прозвище, и имя. В 3286 году нет обычных имён — они как позывные, как клеймо, которое ты получаешь в пятнадцать лет и несешь до самой смерти. Я работаю в Колонии №5, одной из первых. Чтобы вы поняли, как мы дошли до жизни такой, нужно отмотать назад.

Когда я учился в распределителе, нам на каждой лекции вбивали в голову хронологию. Говорили, что мы должны знать историю человечества наизусть, чувствовать её вот здесь, в груди. Я запомнил даты лучше, чем собственное детство.

2607 год. Человечество высадило первые колонии на Марс — №1 и №6. А как ещё колония могла попасть на Марс? Просто высадились. Из космических кораблей. Представляю этот грохот, этот скрежет металла о красную пыль, запах перегретых двигателей, крики первых колонистов — не от страха, от восторга. Они стояли на мёртвой планете и орали в небо. Я бы хотел это почувствовать.

2695 год. Открывают корабль, способный двигаться со скоростью света. Научились управлять фотонами. Открываются фабрики по производству батареек с несчисленным количеством фотонов. И из этих кораблей не выхлёстывались, как лазер, фотоны, а толкали солнечный парус. Представьте себе: бесшумный толчок чистейшего света, и корабль скользит в пустоте, как пёрышко. Но количество фотонов было огромное, и они просто разгоняли парус до скорости света. Фабрики строили на космических станциях. Мой дед работал на такой. Говорил, что звёзды оттуда не мерцают — они смотрят на тебя в упор, как глаза судьи.

2739 год. Марс объявил себя независимым. Первая трещина. Первый звоночек, что человечество не умеет жить вместе, даже когда вокруг бесконечность.

2746 год. Мы вышли за пределы Солнечной системы.

2986 год. Человечество прорывается в науке и строит первый Ковчег, который перепрыгнет сквозь пространство. Ковчег сделан из алмазов, добытых на Уране. Я видел голограммы — он похож на гигантский сверкающий город, плывущий в нигде. Он как континент. Восемь миллиардов бунтующих отделились от планеты Земля на Ковчеге и покинули Солнечную систему, оставив только 56 миллиардов. Знаете, мне иногда снится этот момент. Не как свидетельство из учебника, а как живая боль. Земля, провожающая взглядом своих детей, которые никогда не вернутся. Ковчег — это корабль. То есть все, кто внутри, так решили.

3000 год. Автофабрики дали достаточное количество ресурсов на постройку второго Ковчега. Ковчег решает построить второй.

3100 год. Они построили сто мини-ковчегов и отправили колонии заселять вселенную. Но не просто так. Эти так называемые ковчеги назвали себя Отдел Завоевателей. И вот тут, в этой строчке хронологии, прячется самая страшная правда. Правда, которую я вынужден осознавать каждое утро, глядя в зеркало.

Теперь я здесь. 3286 год. Мне 23 года. Я Корчемаха. Я работаю в пятой колонии в отделе по борьбе с инопланетной деятельностью. Красивое название, да? Мягкое. Обтекаемое. На самом деле я — тот, кто ищет цели. Я не знаю, что ожидать от этого безумного мира. Армия в миллиард человек. Мирное население — два миллиарда. И это одна колония. Одна.

Я сижу за компьютером и ищу галактику или систему, где будет жизнь, где есть материалы, где есть всё. Пальцы бегают по сенсорам. Перед глазами — звёздные карты, спектрограммы, расчёты. Но самое страшное — я уже знаю, что после мы захватим и будем использовать их как рабов. Эта мысль сидит где-то глубоко, как заноза, которую нельзя вытащить. Я гоню её, но она возвращается каждый раз, когда система находит подходящую планету. Я смотрю на координаты чьего-то дома и думаю: простите. Мы скоро придём. А со временем могут даже появиться гуманоиды при скрещивании. Я не хочу об этом думать. Но моя работа — думать.

Но сегодня всё изменилось.

Я сидел за терминалом. В комнате со мной ещё пятеро. Том, Карл, Димон, Костян, Жека. Моя смена. Мои парни. Мы провели вместе столько часов, что я узнаю каждого по дыханию. У каждого свой этаж. У меня первый, у Тома второй, у Карла третий, у Димона четвёртый, у Костяна пятый, у Жеки шестой. Стены нашей рубки холодные, серые, от них пахнет озоном и переработанным воздухом. Мерно гудят процессоры. Всё как обычно. Спокойная, скучная вахта.

— Что за? — сказал Жека, смотря на борт 19.

Голос у него был не тревожный — скорее удивлённый. Я даже не сразу оторвался от монитора. Думал — сбой датчиков, опять ложное срабатывание. У нас такое бывает пару раз в месяц. Метеоритная пыль, помехи, кривой алгоритм.

— Что там у тебя? — спросил я, не отрываясь от монитора. Передо мной висела развёртка какой-то далёкой звёздной системы, три планеты в зоне обитаемости. Я мысленно уже был там, прикидывал потенциал.

— На карте показаны неофициальные живые объекты. Стена А7 и Б5 пробиты. На корабль проникли неизвестные существа. Начинаю оповещение.

И тут внутри у меня что-то ёкнуло. Холодное, острое. Неофициальные живые объекты. Пробиты стены. У нас обшивка толщиной в два метра композитной брони. Чтобы её пробить, нужна орбитальная бомбардировка. Или...

— Стой, — сказал я. Голос у меня был спокойный, хотя сердце уже ударило в рёбра. — Сначала закрой выходы. Если это просто пираты, они не будут убивать.

Я попытался убедить себя в этом. Пираты. Обычные люди. Может, конкуренты из другой колонии. Может, мятежники с нижних палуб. С ними можно договориться.

— Хорошо, старшой.

— Лучше передай секторам 7А и 5М, чтоб они эвакуировались в сектор 9. — Я говорил и сам вслушивался в свой голос. Ровный. Уверенный. Командирский. Внутри было иначе — там нарастала глухая вибрация, как перед землетрясением.

— Хорошо, старшой.

— Костян, эвакуируй борт 19 на пятом этаже.

— Димон, ты направь сорок человек на шестой этаж в борт 19.

— Какую цель ставить, старшой?

— Боевая задача: стараясь не причинять вреда пиратам, захватить их. Жека, пока не поздно, пометь их красным цветом. При агрессии отступать. Огонь на поражение разрешён.

Произнося эти слова, я чувствовал, как по спине бегут мурашки. Я только что дал разрешение стрелять на поражение. Я. Двадцать три года. Второсортное имя. И, возможно, из-за моего приказа сейчас кто-то умрёт.

И тут голос Жеки. Шокированный. Дрожащий.

— Старшой... люди, оставшиеся в борту 19, были ранены. Они бегут. Они стучат по дверям. Но красные точки подходят к ним. И они отображаются как раненые... мёртвые.

Тишина. Повисла такая тишина, что я услышал собственный пульс в ушах — глухой, частый. Я представил их. Этих людей. Как они бегут по коридорам. Как оглядываются. Как молотят кулаками в запертые двери и кричат в переговорки. А за спиной — шаги. Или не шаги. Может, у этих тварей нет ног. Может, они ползут. Может, летят. И эти люди, наши люди, видят их в последний миг. И гаснут. Просто гаснут на экране белыми точками.

— Старшой, белые точки погасли.

У меня внутри всё оборвалось. Холодно. Пусто. Стыдно за то, что минуту назад я думал о пиратах. Стыдно за свою наивность.

— Димон, срочно поменять цель операции. Уничтожить противника. Уничтожить. Повторяю.

Голос у меня сорвался на железо. Я уже не уговаривал себя быть спокойным — я просто стал машиной. Машиной, которая должна спасти три миллиарда.

— Старшой!!! — взвыл Карл. В его крике был ужас, настоящий, животный ужас. Я никогда не слышал, чтобы Карл так орал. Он у нас самый спокойный, даже слишком. А тут — вой. — На третьем этаже ломают стену 6Д! Там сектор 5! Что делать?!

— Чёрт!!! — кричит Жека. — Они ненормальные! Они рубят нашу десятиметровую вибраниумовую дверь! Они почти пробили её!

Вибраниум. Десять метров.

Я похолодел. Вибраниум — самый прочный материал, который создало человечество. Десять метров — это стена, которая держит вакуум, радиацию, метеориты. То, что её рубят, — невозможно. Невозможно в моей картине мира. А значит, всё, что я знал до этого, — просто детские сказки. Мы не охотники. Мы добыча.

— Вот же блять, — выдохнул я. Это было не ругательство. Это был выдох поражения. Осознание.

— Старшой, что делать?!

Я включил микрофон. И в этот миг я принял решение — то самое, которое меняет всё. Когда спасаешь не геройством, а бегством. Когда приказываешь людям спрятаться, потому что оружие бесполезно. Это было унизительно. И горько. И единственно верно.

— Срочно всему экипажу эвакуировать свои этажи в десять бункеров на каждом этаже.

— Но старшой...

–Труби, блять!

Я оповестил первый этаж. Нажал кнопку — красную, под прозрачным колпачком, которую никогда не нажимал до этого. Пальцы не дрожали. Они были деревянными.

— Внимание. Жителям секторов срочно направиться к бункерам, которые для вас ближе. Соблюдайте спокойствие. На корабле пираты. Прошу проследовать в бункер. Соблюдайте спокойствие.

Я врал им. Про пиратов. Но правду сказать было нельзя. Если бы я крикнул в эфир — «неизвестные твари убивают людей», — началась бы паника, давка, смерти в коридорах ещё до того, как враг доберётся. Ложь во спасение. Она жгла язык.

Пауза. Нажал кнопку ещё раз.

— Внимание. Пройдите в бункера, которые для вас ближе. Повторяю: тревога не учебная.

Весь экипаж последовал моему примеру. Я сказал: всё, я блокирую лифты. Теперь никто не выйдет и не войдёт на этаж. И я сказал заблокировать борт 19.

— Они внутри! — крикнул Димон. — Отряд на месте!

Я выдохнул. Закрыл глаза на секунду. Перед веками плыли круги. Посмотрел на карту. Красные точки заперты в вибраниумовой коробке. Третий этаж под ударом. Три миллиарда человек уходят в бункеры. Я представил этот поток — бесконечные людские реки, лица, искажённые страхом, плачущих детей, которых тащат за руки. Гул шагов. Вой сирены. И где-то там, на третьем, вгрызаются в стену твари, которые не должны существовать.

И тишина в наушниках. Густая, вязкая тишина, наполненная моим дыханием и ударами сердца.

Жду доклада.

Глава 2

Глава 2. Слабые места

— Димон, переключи их камеры на главный монитор. Я хочу узнать, с кем мы имеем дело.

Сказал это и сам почувствовал, как внутри поднимается холодная, липкая волна. Хочу узнать. А точно хочу? Может, лучше не знать? Может, пусть останутся просто красными точками на радаре — абстрактной угрозой, которую можно пересчитать в проценты ХП и на этом успокоиться. Но нет. Если я командир, я должен смотреть. Должен видеть то, что увидели те люди в борту 19 перед смертью. Это мой долг. Паршивый, тяжёлый долг.

Димон переключает. Главный экран штаба оживает. Все шестеро смотрят. И в этот момент я слышу, как Том резко втянул воздух — коротко, со свистом. Костян перестал дышать вообще, я заметил это краем сознания, потому что его кресло перестало поскрипывать. Жека замер, положив пальцы на сенсоры, и они дрожали — мелкой, противной дрожью, от которой по столу шла едва заметная вибрация.

— Разрешите вход.

— Вход разрешаю, — сказал Димон. Голос у него был ровный, но я слишком хорошо его знал — он растягивал слова, а это верный признак, что он пытается удержать себя в руках.

— Что за блять... — голос солдата с камеры.

И тут мы увидели. Пол. Весь пол в крови. Не лужи, не пятна — ковёр. Сплошной, тёмно-красный, местами уже сворачивающийся в сгустки. Светлые композитные панели, которые должны были быть светло-серыми, стали бурыми. На стенах — следы. Не брызги, а длинные, тянущиеся мазки, словно кого-то тащили, а он цеплялся. Я почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Не от вида крови — я видел кровь, нас готовили к этому. А от мысли, что эта кровь ещё тёплая. Что десять минут назад она была внутри людей, которые просто шли по коридору, думали о своих делах, смеялись, спорили, любили, ненавидели — и вот теперь они просто жидкость на полу.

— Тут никого? — сказал младший в отряде, боясь.

И я услышал этот страх. Ему было, наверное, лет девятнадцать. Самый молодой. Самый глупый. Ему бы ещё жить и жить, а он стоит по колено в чужой смерти и пытается разглядеть то, чего не видно.

— Что за хрень, где они? — спросил я.

Внутри нарастало раздражение пополам с ужасом. Где? Как где? Мы же видели красные точки. Они здесь. Просто мы их не видим.

Том шепнул мне. Именно шепнул — хотя враги нас не слышали, он инстинктивно понизил голос, словно они могли подслушать через динамики, через камеры, через сам воздух:

— Может, они невидимые.

И от этого шёпота у меня мурашки побежали по спине. Не просто холодок — а настоящий электрический разряд, от шеи до поясницы. Невидимые. Мы воюем с теми, кого нельзя увидеть. С теми, кого можно только засечь датчиками. А если они научатся глушить датчики? Что тогда? Будем стрелять в пустоту, пока они режут нас по одному?

— Жека, где красные точки?

— Они ломают дверь. Отряд прямо над ними.

У меня отлегло чуть-чуть. Совсем чуть-чуть, на волосок. Значит, отряд не с ними в одной комнате. Значит, у ребят есть несколько секунд. Может, минута. Может, чуть больше.

Внутри борта 19 был балкон над этажом. Отряд стоял там. Я видел их на камере — сорок силуэтов, сгрудившихся у перил, вжимающихся в стены. Кто-то перекрестился — древний жест, который сохранился через тысячелетия. Кто-то проверял оружие, хотя проверял его уже десять раз. Кто-то просто смотрел вниз, в темноту, и губы у него шевелились — молился, наверное. Или матерился. Или прощался.

— Закрыть выходы, — сказал я.

— Разрешите использовать тростовый лифт.

— Разрешай, — сказал я Димону. Голос мой звучал твёрдо, но внутри я чувствовал странную пустоту, будто весь воздух из лёгких выкачали, а новый не заходит.

— Разрешаю.

Командир отряда достал круглую чёрную штуку, вытянул из неё трос и прикрепил к забору на балконе. Движения у него были чёткими, выверенными — профессионал. Но я заметил, как он один раз промахнулся мимо крепления. Рука дрогнула. Человек, который делал это тысячи раз, промахнулся. Страх пробивает даже лучших. Он кинул её на стену — она прикрепилась, и из неё повалился трос вниз. Ему передали другую. Он тоже закрепил в той же точке, но кинул дальше на тридцать сантиметров. Зачем — я понял сразу: два пути отхода. Умно. Если один трос перережут, останется второй. Он думал. Даже сейчас, на грани, он думал.

— Всем достать спусковые мини-крюки.

Они достали. Кто-то пролетел метр, кто-то метр и тридцать сантиметров, а дальше — захват за трос и спуск вниз, как у пожарных. Сорок тел, одно за другим, скользящих в неизвестность. Я смотрел на это и чувствовал, как у меня сводит живот. Это не операция. Это прыжок в пасть. И они знают это. И всё равно идут.

— Они прозрачные! — сказал один.

Голос дрогнул, но не сорвался. Пацан держался.

— Да, — подтвердил командир.

И в этом «да» было столько спокойной злости, что я на секунду поверил: у нас получится.

— Палить из нано-лазеров!

— Огонь! — сказал командир отряда.

Сорок очередей направились к восьми прозрачным. Экран залило светом — ярким, режущим, даже через камеру было больно смотреть. Звук выстрелов слился в один сплошной визг. Я вцепился в подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Давай. Давай, жги их. Падайте. Падайте, твари.

— Старшой, на третьем этаже не все эвакуировались, а стена почти пробита. Что делать? — голос Карла резанул по нервам.

Почти пробита. Вибраниум. Десять метров. Почти пробита. Я представил людей, запертых в секторе 5. Семьи. Старики. Дети, которые не понимают, почему мама плачет и тащит их за руку куда-то в темноту. Они не успеют. Часть из них — точно не успеет.

— Пока заблокируй отсек 6Д.

— Хорошо, выполняю.

«Пока». Паршивое слово. Оно означает, что я тяну время. Что у меня нет настоящего решения. Что я просто отодвигаю смерть на пару минут.

— Жека, как там? Хоть что-нибудь снесли этим тварям?

— Одна точка потеряла тридцать процентов ХП.

Тридцать процентов. Сорок стволов, нано-лазеры, полный залп — и мы снесли только треть здоровья одной твари. У меня внутри что-то оборвалось. Не страх — хуже. Математика. Простая, безжалостная математика. Если сорок стволов сносят тридцать процентов за один залп, то на полное убийство одной особи нужно три таких залпа. А их восемь. А боеприпасы не бесконечны.

— Где он? — спросил я.

— Закрывает товарищей, чтоб они долбили.

Значит, у них есть тактика. Значит, они не просто звери. Они думают. Прикрывают друг друга. Один ранен — встаёт в защиту, пока остальные делают дело. Это разум. Это, блять, разум.

— Использовать светошумовую гранату.

— Кинули, штаб, — доложил командир.

Я услышал хлопок. Даже через камеру, даже через толщу переборок — глухой, утробный удар, от которого задребезжало в динамиках.

— Бросайте нано-осколочные, надо отвлечь их. А остальные продолжайте.

— Жека, как там у них по ХП?

— Всё плохо. Сняли совсем мало, десять процентов каждому. Зато у того раненого осталась половина ХП.

Половина. Он истекал — или что у них там вместо крови, — но держался. И остальные получили по чуть-чуть, просто царапины. Мы тратили боеприпасы, мы тратили время, мы тратили жизни — а они почти не замечали.

— Жека, послать подкрепление в двадцать человек. Взять много боеприпасов. Ещё сорок — туда, куда пытается прорваться враг через дверь.

— Чёрт! Они переходят в наступление! — крикнул Жека. — У раненого восполнились ХП, и он стал сильнее. Наверное, это вторая стадия.

Восполнились. Стал сильнее. Вторая стадия. Слова падали, как камни. Я почувствовал, как у меня пересохло во рту. Не просто регенерация — эволюция в реальном времени. Мы ранили его, а он стал сильнее. Мы делаем им больно, а они растут. Как с этим воевать? Как?

— Вот же чёрт.

Я выругался, но за этим стояло гораздо больше. За этим стояло: «Мы обречены». За этим стояло: «Я не знаю, что делать». За этим стояло: «Простите меня, три миллиарда».

— Костян, свяжись со штабом.

— Хорошо, уже пытаюсь связаться.

— Что молчишь?

— Не знаю... кажется, они разрушили вышку связи.

Вышка связи. Тысяча метров сверхпрочных сплавов, защищённая лучше, чем ядерный реактор. И они её разрушили. Быстро. Без усилий. Как будто спичку сломали. Я ощутил, как внутри разливается пустота. Мы отрезаны. Никто не придёт. Никто не узнает. Если мы умрём здесь — это будет тихо, без свидетелей, без эпитафий.

— Что же делать...

Я произнёс это вслух, хотя в рубке никто не ждал ответа. Все смотрели на меня. Я чувствовал их взгляды — просверливающие, тяжёлые, полные надежды, которой у меня самого уже почти не было.

— Если они просто перешли во вторую стадию, это не так плохо. Но если они умеют эволюционировать — то это... одним словом — ПИЗДЕЦ.

Я сказал это, и никто не возразил. Даже не хмыкнул. Тишина стала ещё гуще. Потому что все понимали: это правда. Если они эволюционируют — мы не выстоим. Ни с миллиардом солдат. Ни со всей армией.

Но потом я заставил себя думать. Заставил. Через силу, через пустоту, через отчаяние. Я вцепился в факты, как утопающий в спасательный круг.

— Если они умеют эволюционировать, то играть на истощение не получится. Но успокаивает, что Ковчег — это, мать его, целый континент, на котором три миллиарда человек. Один этаж — одна Россия по площади.

Я говорил это не столько им, сколько себе. Убеждал сам себя. Мы не загнаны в угол. Мы огромны. Мы бесконечны. У нас есть пространство для манёвра, даже если мы теряем связь, даже если мы теряем людей.

— Их восемь. Но у нас миллиард войнов. То есть тысяча миллионов. А это безграничное количество. Миллиона должно хватить на операцию по постройке новой вышки.

Костян кивнул. Медленно, неуверенно, но кивнул. Том выдохнул. Я слышал, как у него отпустило плечи — буквально услышал хруст суставов.

— Это и мы знаем. Но кто знает, сколько их есть?

И снова тишина. Потому что вот он, главный вопрос. Восемь? А если восемьдесят? А если восемьсот? А если восемь тысяч, ползущих по обшивке, прогрызающих стены, убивающих без звука?

Я почувствовал, как на висках выступает холодный пот. Стянуло кожу. Но я не мог раскисать. Не сейчас. Не перед ними.

— Без разницы. У всех есть слабые места.

Я сказал это твёрдо. Как отрезал. И сам почти поверил. Должны быть слабые места. У любой твари, у любой технологии, у любого врага. Мы просто ещё не нашли. Но мы найдём. Потому что если не найдём — мы трупы. Все три миллиарда. Просто трупы, которые ещё не поняли, что они мертвы.

Глава 3

Глава 3. Медь

— О чёрт! Моя рука! — кричит самый молодой из отряда.

Голос у него был даже не человеческий уже — звериный, визгливый, на грани ультразвука. Я слышал такое только раз в жизни: так кричит раненый заяц, когда лиса уже сомкнула челюсти. Девятнадцать лет. Я вспомнил. Тот самый. Младший. Который боялся. И правильно боялся, как оказалось.

— Они перешли в наступление! Отступайте! — командир отряда.

Я услышал в его голосе то, чего не слышал никогда раньше. Панику. Настоящую, густую, как смола. Человек, который отдавал приказы десятки лет, который прошёл через десанты и зачистки, сейчас орал так, будто сам был новобранцем. И от этого мне стало по-настоящему жутко. Если командир боится — значит, всё. Значит, конец.

— А-а-а! Где моя кисть? А-а-а!

— Что за хер... У этой штуки вместо руки огромный коготь-меч, мать его!

— Вот же блять... Они рубят их!

— ВА-А-А-А! Командир! Я не хочу умира-А-А-АТЬ!!!

Последнее слово оборвалось. Не закончилось — именно оборвалось, как перерезанная верёвка. И я понял: он умер. Прямо сейчас. Прямо в этот момент. Его рот ещё двигался, лёгкие ещё выталкивали воздух, а его уже не было. Я зажмурился на секунду — и тут же открыл глаза. Нельзя. Нельзя отводить взгляд. Если я командир, я обязан видеть каждую смерть. Каждую. И помнить. И когда-нибудь за них ответить.

Тишина.

Повисла не такая тишина, как раньше. Раньше она была наполнена ожиданием. А эта тишина была мёртвая. Как вакуум. Как космос за бортом. Ни дыхания, ни шороха, ни помех в динамиках. Только белый шум и моё сердце, которое грохотало, как кузнечный молот.

— О боже... Он просто оторвал ему голову второй рукой.

Я услышал, как кого-то из операторов стошнило. Кажется, Костяна. Звук был приглушённый — видимо, отвернулся от микрофона, но я услышал. И понял. Не от слабости. От реальности. От того, что человеческое тело — это просто мясо, когда у врага такие руки.

— Блять... Этот парень... Ему вырвали сердце.

Сердце. Живое сердце. Только что оно гнало кровь, только что оно любило и ненавидело, мечтало и боялось — и вот оно уже не внутри, а снаружи, в чужом когте. Я почувствовал, как у меня самого защемило в груди — фантомная боль, эхо чужой смерти.

— Уходите отсюда, мать его! — кричит в микрофон Димон.

Голос сорванный, хриплый. Димон никогда не кричал. Он всегда был спокойный, даже вялый. А тут — крик. Настоящий.

— Командир, — говорю я в микрофон. И сам не узнаю свой голос. Он спокойный. Слишком спокойный. Мёртвый какой-то. — Включайте самоуничтожение.

Я сказал это. И осознал. Я только что приказал человеку умереть. Не «отступайте», не «держитесь» — «включайте самоуничтожение». Это значит — я признал, что их не спасти. Это значит — я превратил живых людей в бомбу. У меня внутри всё сжалось в комок, холодный и твёрдый, как камень. Но я знал — это правильно. Единственный способ.

— Для меня честь, — говорит командир.

И в этих трёх словах было столько достоинства, столько спокойной, железной гордости, что у меня защипало в глазах. Не от страха. От уважения. Он знал, что умрёт. И принял это.

— Он сказал: взорвать нано-двигатель в костюме их бронировки.

Жека роняет слезу. Я увидел это боковым зрением. Одна-единственная слеза, которая скатилась по щеке и упала на пульт, прямо на клавишу связи. Он не вытирал её. Даже не заметил, кажется. Белые точки пропали с экрана, будто их и не было. Остались лишь серые точки — оповещение о трупе. Сорок серых точек. Сорок имён, сорок судеб, сорок семей, которые сегодня получат похоронки. Если штаб вообще выживет, чтобы их разослать.

Красные точки — минус шестьдесят процентов ХП. Все перешли во вторую стадию, восполнив ХП. А тот — на третью. Третья стадия. Я представил эту тварь: она уже не та, что была пять минут назад. Она больше, быстрее, злее. И мы сами сделали её такой. Мы ранили её, а она стала сильнее. Как будто мы были не врагами, а тренажёрами. Как будто мы были просто опытом для прокачки.

— Чёрт. Жека, все эвакуировались?

— Да, все. Не считая двух человек. Их затоптали до смерти.

Затоптали. Не убили твари — убили свои. Паника. Давка. Люди бежали и не смотрели под ноги. Кто-то упал — и по нему прошли сотни ног. Свои же. От этой мысли мне стало ещё хуже. Мы убиваем друг друга даже тогда, когда враг снаружи. Мы не можем иначе.

— Вот чёрт. Мы потеряли сорок бойцов.

— Они сломали дверь, — хныкнул Жека.

Хныкнул. Как ребёнок. Я не осуждал. Он держался дольше, чем мог. Мы все держались дольше, чем могли.

— Где шестьдесят тех, кого мы послали?

— Их уже рвут. Передай кидать гранаты.

— Хорошо, передам, — сказал Жека, включая микрофон. Голос у него дрожал, но он включил. Он сделал.

— Уничтожить цель любой ценой.

— Давай комбинировать залпы гранат и жертва двадцать человек.

Двадцать человек. Добровольная жертва. Я знал, что это значит: двадцать смертников, которые пойдут вперёд с гранатами и взорвут себя вместе с врагом. И я сказал «давай». Я подписал им приговор. У меня внутри что-то умерло в этот момент. Какая-то часть души — просто закрылась и погасла. Я почувствовал это физически: как будто в груди стало холоднее.

— Давай, — сказал Жека сквозь боль и, говоря лично капитану.

— Принято.

— Они кинули светошумовую, чтоб оглушить, а дальше закидывали и вместе с этим жертву принесли.

Двадцать жизней за тактическое преимущество. Двадцать матерей проклянут меня сегодня. Двадцать отцов не дождутся сыновей. А я сижу тут, в рубке, и командую. Как бог. Как дьявол. Как убийца.

— Да! — сказал слезами радости Жека. — Трое мертвы!

Трое. Из восьми. Мы положили сорок бойцов и двадцать смертников — шестьдесят человек — за трёх тварей. Обмен не в нашу пользу. Совсем не в нашу.

Третья и четвёртая стадии у оставшихся.

— Так их не остановить.

Я сказал это тихо. Почти шёпотом. Признание поражения. Не в голосе — в смысле.

— Закрыть всё. Всем отступить. Посмотрим, что они будут делать. Им не пробить бункеры за семь часов.

Я цеплялся за цифры. Семь часов. За это время можно придумать план. За это время можно найти оружие. За это время можно связаться со штабом, восстановить вышку, вызвать подкрепление. Семь часов — это вечность. Если они не проломят бункеры быстрее. Если они не эволюционируют в пятую стадию и не пробьют их за час. Если, если, если...

— Что за хрень, — сказал Жека. — Они бегут к лестнице.

— Так они на шестом... Они идут вниз.

— Они идут на третий этаж! — крикнул Карл.

— Чёрт, там же люди! Закрыть входы в бункер!

У меня внутри всё сжалось. Третий этаж. Там же основная масса гражданских. Те, кто не успел уйти далеко. Те, кто думал, что до бункера ещё есть время. А время кончилось.

— Хорошо, уже закрылись. Но двести тридцать человек ещё тут. Мы должны помочь, — говорит Карл.

И в его голосе я слышу не долг. Не приказ. Человеческое. Простое. Мы должны. Потому что они наши. Потому что мы не бросаем своих.

— Нет! — кричу я.

И сам ненавижу себя за этот крик. Но я знаю: если мы откроем — мы умрём. А если умрём мы — некому будет координировать оборону. Три миллиарда без штаба — это стадо. Стадо, которое перебьют по одному.

— Они уже здесь... Чёрт! Они гасят белые точки! Они быстрее! Их люди бегут к нам!

Карл встал с кресла и пошёл открывать. Я сказал: нет.

— Пошёл на хуй! Там люди!

И в этом крике была такая боль, такая ярость, что я почти понял его. Почти. Но не до конца. Потому что я уже выбрал. Я выбрал быть холодным. Я выбрал быть убийцей. А Карл — он ещё был человеком.

— Стой, гандон! Мы все умрём!

Жека бьёт Карла по морде. Хруст. Настоящий хруст костяшек о скулу. Тот прописывает в печень и в челюсть. Глухие удары, звук падающего тела, сдавленный мат — драка в рубке, пока на третьем этаже умирают люди.

— Чёрт, Карл, ты долбоёб, — сказал Том.

Костян пнул его, сделав подножку, чтоб тот не дополз до двери. Я видел, как Карл, лёжа на полу, всё равно полз. Глаза у него были безумные, мокрые от слёз и боли. Он не думал о тактике. Он думал о людях. О двухстах тридцати людях, которые прямо сейчас смотрят на дверь и молятся.

Но тот добежал. Дополз. И нажал кнопку.

— Кха-а-а-а! Помогите! А-а-а!

К нам вбежали четверо. Гражданские. С перекошенными от ужаса лицами, в разорванной одежде, один в крови — не своей, чужой, наверное, того, кто упал рядом. Остальные бежали. Я хотел закрыть, но Карл оттолкнул, сказав: «Они успеют». И в его голосе была такая надежда, такая детская, глупая, святая надежда, что я отпустил кнопку. На секунду. Только на секунду.

— Ты и так спас уже четырёх. Хватит.

Забежали ещё двое. Шесть. Шесть жизней из двухсот тридцати. Карл нажал кнопку. Дверь закрывалась медленно, слишком медленно — её створки ползли, как издевательство, сантиметр за сантиметром. Но пришла тварь. Я увидел её в проёме — полупрозрачный силуэт, огромный, с этим жутким когтём-мечом, который блестел в аварийном свете. И она остановила лапами дверь. Просто взяла и остановила. Как будто это не десятитонная вибраниумовая створка, а картонка.

— Вот же пиздец. Система, боевой режим!

Компьютеры уехали в стену и выехали лазеры-автоматы. Рубка превратилась в огневую точку за две секунды. Я почувствовал странное облегчение. Мы не беспомощны. У нас есть зубы.

— Разбираем нахуй!

Мы быстро взяли оружие. Я сел в углу с батареями. Тяжёлые, горячие на ощупь блоки питания для лазеров, от которых пахло озоном и перегретым металлом. Это было как заряд для лазера. Моя задача: менять батареи, пока остальные стреляют. Простая, чёткая задача. Хоть что-то понятное в этом хаосе.

Тварь вышла из двери. Медленно. Вальяжно. Как хозяин, зашедший в свой дом. Проткнула спасённых когтем — одного за другим, как шашлык на шампур. Пятеро за три секунды. Они даже вскрикнуть не успели. Просто умерли там, где думали, что спасутся. Потом вырвала почку Димона. Я услышал этот звук — мокрый, чавкающий, с хрустом рвущихся тканей. Димона, который переключал камеры. Димона, который говорил «разрешаю» и «принято». Тот заорал, истекая кровью. Орал долго, секунд пять — а потом затих. Разрезала Костяна пополам, наискосок, от плеча до пояса. Проткнула Тома. Убила последнего спасённого.

Карл застрелился. Я видел это краем глаза. Он поднял пистолет, приставил к виску — и спустил курок. Не потому что боялся. Потому что не мог больше. Потому что он открыл дверь и привёл смерть. И знал это. И не захотел жить с этим.

Жека просто выронил автомат. Тот упал на пол с глухим стуком. И смотрел в лицо инопланетянину. Смотрел спокойно, без страха, почти с любопытством. Как будто хотел запомнить лицо своей смерти. Тот схватил его за лицо — огромная ладонь полностью закрыла череп — и поднял вверх. Ноги Жеки болтались в воздухе, как у тряпичной куклы. Жека схватил тварь за руку. Просто рефлекс. Просто попытка удержаться. Тварь чуть наклонила кисть и сломала ему шею — сухой, короткий треск, и тело обмякло.

Но я заметил. Заметил то, что не заметил бы никто другой, потому что все были мертвы или умирали. Когда Жека коснулся его руки, тот дрогнул. Издал звук — резкий, высокий, болезненный. Завопил и сразу прикончил Жеку. А на руке твари остался ожог. Чёткий, дымящийся след, будто прижгли кислотой. Я вспомнил. У Жеки на руке было медное кольцо. Простое, дешёвое, фамильное — он говорил, от прадеда досталось. Медь.

У меня в голове что-то щёлкнуло. Не мысль — вспышка. Как молния. Медь. Они боятся меди. Нет, не боятся — она их жжёт. Как кислота. Как огонь. Медь — их слабое место.

— Система, что у нас медное есть?

Я говорил шёпотом. Тварь всё ещё была в рубке, в нескольких метрах от меня, и возилась с телом Димона — кажется, просто из спортивного интереса разрывала на части.

— Проволока.

— Где?

— Удачи, — сказал Димон, стреляя в монстра, делая время на поиски.

Он умирал. Без почки, с перебитыми сосудами, истекая кровью на холодный пол — и он всё равно стрелял. Взял автомат и стрелял, привлекая внимание, оттягивая время. Димон. Я запомню это. Если выживу — запомню навсегда.

Вот она — из стены, на вешалке, вылезла медная проволока. Я сказал: «О Господи, спасибо, что есть система ремонта». Я не молился лет десять, наверное. А тут — вырвалось. Само.

Димон кинул кусок от стола. Последнее, что успел сделать. Кусок трубы, вырванный из крепления. Тяжёлый, рваный по краям. Я поймал. Он был тёплый от рук Димона.

Это была достаточно длинная палка. Я быстро накрутил медную проволоку. Пальцы тряслись, я путал витки, но всё равно крутил — раз, два, три, десять.

— Система, где ёбаные щипцы?

Из стены спокойно выползла. ИИ не боится. ИИ не умирает. У него нет сердца, которое может остановиться.

Я хватаю и отрезаю проволоку. Тут же проволоку наматываю на руку. Тело Димона. Димон уже не стрелял. Лазер валялся рядом, ствол ещё дымился. Над ним монстр всё ещё издевается — нарезает, кромсает, как будто изучает анатомию. Я успею. Должен успеть.

Я намотал на руку до конца и сделал кастет. Медный кастет. Тяжёлый, грубый, с торчащими концами проволоки. Запихал в карман проволоку и взял палку. Палка с медной обмоткой. Примитивное оружие. Как у пещерного человека. Но если работает — плевать.

— Ну ты мразь.

Я сказал это тихо. Без пафоса. Без крика. Просто констатировал факт.

Удар. Фью — и прямо по морде. Кастет вошёл в прозрачную плоть с глухим, мокрым шлепком, и тварь издала тот самый звук — резкий, болезненный вопль. Тот отлетел. Отлетел реально — метра на три, врезавшись в пульт. Я увидел ожог на морде, от которого шёл пар.

Я взял палку, начал тереть её о коготь и одновременно бить по морде. Искры летели. Медная проволока сдиралась с палки, оставляя на когте зелёные полосы окисла. Коготь раскололся. Дал трещину. И отвалился. Просто отвалился, как сухая ветка. Я поднял коготь — он был лёгкий, острый, как бритва — и просто бил. Уже без техники, без тактики — молотил, как молотком. Поднял — опустил. Поднял — опустил. Поднял — опустил. Каждый удар отдавался в руку болью, каждый удар выбивал из меня ярость и страх и горе. Он уже перестал дышать. А я всё бил. Не мог остановиться.

— Система, молоток есть?

— Желательно из меди.

— Медного нету, есть обычный маленький.

— Ладно, давай его сюда.

Из панели в стене выехал инструмент. Маленький ремонтный молоток, которым обычно забивают крепления. Я взял его, намотал на него медь. Вибраниумовая рукоять, медная голова. Уже серьёзно. Уже страшно.

— Система, достань один компьютер.

— Вот, пожалуйста, — сказал ИИ. Его спокойный голос сейчас звучал почти как забота. Мне показалось или правда?

Я сел. Прямо на пол, среди трупов и крови. И увидел, что все четверо оставшихся — те, кто в коридоре — помогают другим двадцати ломать стену. Они координируются. Они работают вместе. И этих тварей уже больше, чем было. Они плодятся. Или подтягиваются. Или...

— Откуда... Из той дыры. Пиздец. Нахуй. И как спасать Ковчег?

Я сидел в рубке, один, среди тел моих друзей. Том. Карл. Димон. Костян. Жека. Все мертвы. Я — последний. Но я узнал. Медь. Слабое место есть. И если я выживу — я расскажу. Всем. Всей колонии. Всему Ковчегу. Всему человечеству.

— Внимание, солдаты. Семьдесят человек идёте в штаб. С медью, всю, какую найдёте.

Голос мой звучал хрипло, но твёрдо. Я снова был командиром.

Они пришли через семь минут. Семьдесят бойцов — потных, запыхавшихся, с безумными глазами. Но они пришли.

— Командир отряда А-45 докладываю. Мы нашли в музее медные кинжалы и один меч. Предлагаем вам.

Музей. Древнее оружие. Медные экспонаты, которым тысяча лет. Ирония: мы завоёвывали галактики с нано-лазерами, а спасаемся бронзовым веком.

— Держите медный молоток. Идите сюда. Вот труп той твари. А это её коготь. Отдайте это самому сильному из вас.

Я посмотрел им в глаза. Семьдесят человек. Семьдесят жизней. Может быть, хватит. Может быть, нет. Но теперь у нас есть шанс.

Кастет и медный меч я оставлю у себя.

Я сжал рукоять меча. Металл был холодный, но от него шло странное тепло. Тепло надежды.

— Вперёд! У-у-у-у-у-у-у!

Глава 4

Глава 4. Пятая стадия

Осталось 132 километра. Один этаж Ковчега — это Россия по площади. Целая Россия, спрессованная в один ярус, с городами, лесами, искусственными реками и небом из композитных панелей. И сейчас по этой России ехала колонна, а где-то впереди двадцать четыре твари ломали стену, за которой прятались люди. Я смотрел на карту и чувствовал, как давит эта цифра — 132 километра. Не десять минут. Не полчаса. Даже на сверхзвуке — долго. Слишком долго, когда каждая минута может стоить кому-то жизни.

— Как хорошо, что есть штурмовая машина. Что есть шоссе в Ковчеге.

Я произнёс это вслух, но без облегчения. Скорее — как мантру. Штурмовая машина. Броня в три слоя. Двигатель, который жрёт воздух и выплёвывает пламя. Колёса, способные ехать по трупам и обломкам. Мы построили их для войны с другими колониями. Мы всегда готовились убивать друг друга. А теперь эта техника — наша единственная надежда против общего врага. От этой мысли было горько. И смешно. И страшно.

— Их много.

Машин много. Не одна. Колонна. Семьдесят бойцов рассаживаются. Места хватает. Я во главе. Я смотрел, как они забираются в кузов — молодые, старые, опытные и те, кто впервые держал оружие два часа назад. У каждого в руках медь. Кинжалы, пруты, обрезки труб, проволока, намотанная на арматуру. Мы выглядели как племя дикарей, а не как армия величайшей колонии человечества. Но именно эти дикари только что убили троих тварей голыми руками и медным ломом.

Ехали долго. Хоть на сверхзвуковом движке, всё равно полтора часа. Полтора часа в дороге — это вечность, когда ты знаешь, что едешь навстречу смерти. Внутри машины было тихо. Никто не разговаривал. Только гул двигателя и редкое позвякивание меди. Каждый думал о своём. Я — о Жеке. О его кольце. О том, как он схватил тварь за руку и умер, подарив нам шанс. Если бы не он — мы бы до сих пор стреляли лазерами и умирали без толку.

Кофеёк попивали.

Из фляжек. Горячий, синтетический, с горьким привкусом добавок. Но он был горячим. Он обжигал горло и возвращал в реальность. Кто-то протянул мне кружку. Я кивнул, сделал глоток. Вкусно. Не потому что кофе хороший — потому что, может быть, последний.

На горизонте виднелись они. Двадцать четыре души, ломающие стену. Я увидел их, и как всегда похолодело в спине. Не просто холодок — ледяная волна, которая начинается где-то между лопаток и растекается вниз, до самых пяток. Двадцать четыре. Восемь мы еле сдержали. Сорок бойцов и двадцать смертников — за трёх. А тут двадцать четыре. Эти твари убили друзей, солдат, невинных и хотят нас уничтожить. Хоть я и понимал, что мы сами их спровоцировали. Мы пришли в их галактику. Мы начали первыми. Но это ничего не меняло. Сейчас они убивали нас.

— Тормозим. Дальше пешком.

Колонна встала. Двигатели стихли, и наступила тишина — та самая, наполненная ожиданием. Слышно было только дыхание. Семьдесят человек дышали в унисон, как одно существо. Мы вышли из машин. Ноги затекли, спина ныла, но всё это исчезло, как только я увидел их вживую. Семьдесят бойцов. Медь в руках. Шоссе под ногами. Впереди стена и они.

— Вперёд.

Я сказал это тихо, но они услышали. Семьдесят пар ног сделали первый шаг одновременно.

Двадцать четыре монстра обрушили на нас свои взгляды и рванули навстречу. Даже без глаз, без лиц — я чувствовал их взгляды. Это было как давление, как ударная волна, которая идёт впереди атакующего зверя. Земля задрожала от их бега. Или это у меня колени тряслись — не знаю.

Тот, что самый сильный из отряда, ему около тридцати семи, уже не молод, но с когтем выглядит эпично. Я посмотрел на него — и правда, в нём было что-то от древнего воина. Шрам через бровь. Седина на висках. Руки, которые держали коготь с такой уверенностью, будто он родился с ним. Командир с кинжалами — двумя музейными клинками, позеленевшими от времени. И я с мечом. Таким же зелёным, тяжёлым, пахнущим стариной и надеждой. Мы шли впереди. Трое в авангарде.

Я встретился с инопланетянином. Первый — и сразу мой. Мой меч и его коготь столкнулись с таким звуком, будто ударили в гонг. Искры. Визг. Медь встретилась с их плотью, и я увидел, как от когтя пошёл дым. Я ударил кастетом ему в печень — ну, или туда, где она должна быть у человека. Рука вошла глубоко, по запястье, и кастет зашипел, прожигая плоть. Тот вопит и бесится, заносит руку для удара, но я бью ему в плечо. Медь вошла в сустав — и рука повисла плетью. Его удар ослаблен, но всё равно ощущается как удар профессионального боксёра. У меня в глазах потемнело, челюсть хрустнула, во рту появился вкус крови. Но я не упал. Я не имел права упасть. Медь на мече сработала и расплавила его коготь, а дальше я просто снёс ему голову. Один удар. Шея мягкая, податливая — медь режет её как масло. Голова откатилась в сторону, тело ещё секунду стояло, а потом рухнуло.

В то время сильнейший уже добивал второго. Его коготь вошёл твари в грудь и вышел из спины. Он проворачивал его внутри, чтобы наверняка. Он догнал меня по килам. Счёт сравнялся. Два — два. Позади командир с армией убивают уже третьего. Они насели на него толпой, как муравьи на жука, кололи медью со всех сторон. Я одного, сильнейший одного, а они троих. Пять трупов. Пять из двадцати четырёх.

Бой пылал. Не в переносном смысле — в прямом. От меди шёл дым, твари горели, плавились, вопили. Кто-то нашёл старую дедову сеть медную с земли — и накинули на двоих сразу, прижали к земле и добивали. Казалось, вот — мы выиграли. Ещё минута, ещё чуть-чуть — и двадцать четыре превратятся в ноль. Но тот, кто изначально был на шаг впереди по развитию, тот самый танк, прорвался в пятую стадию.

Я увидел это воочию. Он замер на секунду, перестал двигаться, и его тело пошло волнами — как будто внутри переливалась ртуть. И вдруг — хруст, треск, и из руки вылез не один коготь. Веер. Целый веер когтей-мечей на одной руке. Четыре, пять, шесть лезвий, расходящихся в стороны, как костяной гребень.

Все в ахуе. За два часа резни думали, что выиграют. Мы прижали их, мы убивали их одного за другим, мы уже почти праздновали. Но теперь последний оказался под воздействием эволюции и прорвался на пятую стадию. И в моей душе что-то дрогнуло. Не страх — другое. Усталость. Глубокая, всепоглощающая усталость от того, что каждый раз, когда мы почти победили, реальность говорит: «Нет, ещё нет. Ещё не всё».

— Вперёд нахуй! За погибших!

Я рванул. Не думая. Просто ноги сами понесли. Танк уже замахивался веером — шесть лезвий, каждое больше моего меча, описали дугу в воздухе. Я в прыжке развернулся, заблокировал удар мечом — и мир на секунду исчез. Только звон, только сила удара, от которой онемели руки, и я лечу. Всё в прыжке, в развороте. И в этом полёте я ударил кастетом. Туда, где шея. Коротко, без замаха — просто ткнул. Потом ушёл. Откатился в сторону, как учили. Посмотрел — небольшой ожог. Кожа твари задымилась, но не более. Для пятой стадии — царапина.

— Ох, нихуя. Не даром я был лучшим в академии.

Я сказал это сам себе, переводя дух. Сердце колотилось где-то в горле. Но я выжил. Я задел его. Я могу.

Армия уже в спину грызёт его. Лопатки — медью, ожогами. Кто-то бьёт копьём с медным наконечником, кто-то швыряет обрезки труб, кто-то просто лупит молотком, намотав на него проволоку. Танк ревёт, разворачивается, веер сносит троих — но на их место встают ещё пятеро.

Сильнейший нанёс прямой удар танку в живот. Коготь вошёл по рукоять — и застрял. Танк сжал мышцы, заблокировав оружие внутри себя. Сильнейший дёрнул, но не смог вытащить. Ушёл в небольшое отступление, оставив коготь в ране. Командир клинками оставил шрам навсегда на теле танка — длинный, дымящийся разрез через грудь.

Я чуть присел, приподнял меч и как раз разрубил один коготь из веера. Удар вышел кривой, некрасивый, но коготь отлетел, звякнув об пол. Минус один. Осталось ещё несколько.

— Вперёд! Он один, а нас много! — кричал кто-то из толпы.

И этот крик — хриплый, полный ярости и надежды — поднял всех. Нас и правда было много. И даже если он пятой стадии — он один.

Я сошёлся в дуэте с сильнейшим из отряда. Мы не договаривались. Просто встали плечом к плечу и одновременно, одним слитным движением, рубанули ему сквозь руку. Медь прошла через плоть, через кость, через всё — и рука повисла на волокнах. Теперь она у него на волоске и отпадёт. Та, что без кинжалов.

Льётся слизь. То, что вместо крови. Густая, зеленоватая, дымящаяся при контакте с воздухом. Она пахла — кисло, резко, как озон после грозы.

Командир помог нам и закончил наше дело — отрубил ему руку. Оба клинка сошлись в ножницы — и рука упала на пол, разбрызгивая слизь. Одна рука с веерами осталась. Он размахивает ею слепо, яростно, как загнанный зверь.

— Кидаю светошумовую!

Все зажмурились. Я успел закрыть глаза за миг до вспышки. Даже сквозь веки свет был ярким, режущим. Грохот ударил по ушам. Танк ослеплён — он замер, замотал головой, веер задрожал в воздухе. И мы начали его резать. Без команды, без приказа — просто все разом. Мы с сильнейшим одновременно, вместе, отрубаем ему голову. Два удара с двух сторон — меч и коготь встретились в центре шеи. Голова падает на пол. Тяжёлая, глухо стукнувшая о композит. Слизь. Тишина.

Никто не кричал. Никто не праздновал. Мы просто стояли над трупом танка и смотрели. Семьдесят бойцов — в крови, в ожогах, в чужой слизи, тяжело дышащие, шатающиеся от усталости. Но живые. И победившие.

Конец четвёртой главы.