От лукавого

Глава 1

Поезд гудел, как разбуженный улей. В вагоне царила сутолока: пассажиры, обливаясь пόтом, копошились у дверей, стаскивая с полок котомки и узлы, дряхлые чемоданы, перевязанные веревками, и корзины, туго набитые гостинцами. Кто-то спорил о ценах на хлеб, тыча пальцем в пожелтевшую газету, кто-то, обмахиваясь картузом, делился слухами о настоящей засухе на юге, а старуха в платке, прижав к груди авоську с живым петухом, беззвучно шептала молитву.

Вадим отгородился от какофонии. Он накинул на плечо изношенную джинсовую куртку и упёрся лбом в горячее стекло. За окном золотым океаном растекались пшеничные поля – идеальные, будто вырезанные из янтаря гигантским резцом. Между ними, как стражники на посту, тянулись вереницы тополей – те самые лесополосы, что десятилетиями смиряли степной ветер, не давая ему унести последние капли влаги из раскаленной земли. Солнце висело в мареве, белое и беспощадное. С запада наползала лиловая туча, тяжёлая, как свинцовый занавес.

Воздух в вагоне застыл густым сиропом, пропитанным запахом пыли, мускуса и перезревших яблок. Вдали замаячили крыши станционных построек, а чуть поодаль притулилась деревенька – горстка изб под ржавыми крышами, напоминающая разбросанные ребенком кубики. Примерно в такую же, по представлению Вадима, он должен был прибыть минут через сорок.

– Как жарко, – фыркнула сидящая рядом девушка. Она яростно хлопала тонким деревянным веером – явно сувениром с морей; капли пота стекали по её вискам, оставляя едва заметные тропинки в слое рассыпавшейся пудры. – Я сварюсь прежде, чем доеду. Интересно, сколько сейчас градусов?

Вадим скользнул по ней взглядом. Девушка ввалилась в вагон на позапрошлой станции – в белом легком платье и в шляпке с полёгшими искусственными цветами. Она тащила за собой объемный розовый чемодан, придерживая перекинутую через плечо сумочку, и зорко высматривала свободные места. С тех пор, как она уселась рядом, о тишине пришлось забыть. Девушка успела выяснить у старика напротив историю его радикулита, у билетного проверяющего – мнение о новой железнодорожной реформе, а у девчонки с косичками, что минутой ранее поспешила к выходу вместе с мамой, – бабушкин рецепт пирогов с ревенем.

Теперь, когда вагон погрузился в полуденную истому, её голос звенел, как настырный колокольчик на двери в магазин. Утомлённые пассажиры больше не спешили поддерживать разговор. Вадим в глубине души ощутил жалость к ней. Чувство, что он почти успел позабыть под весом собственных проблем.

– Около тридцати, наверное. Может быть, больше, – буркнул он, не отлипая от окна.

Сзади хлопнула дверь, послышался визг тормозов, и поезд, содрогаясь, начал сбрасывать скорость. За стеклами проплыли облупившиеся станционные стены с выцветшей надписью «Первомайская». Часть пассажиров взбудоражено потянулась к выходу и, когда двери распахнулись, сошла на перрон. На всеобщую радость, никто не торопился занять их место.

– Я тоже так думаю! – глаза Агаты вспыхнули, будто в огонь бросили щепотку магния. Если бы Вадим обращал внимание на женскую красоту, то наверняка сказал бы, что у неё чарующие, небесно-голубые глаза, гармонично сочетающиеся со светлыми локонами.

Впрочем, с его бывшей женой ей никогда не сравниться.

Девушка вскинула подбородок и захлопнула веер.

– Меня зовут Агата, – её энергия напоминала брызги шампанского: игривые, шипучие, не знающие покоя.

– Вадим, – выдал он почти удрученно, но её ничего не смутило.

– Я уже отвыкла от такого. В Воронеже жара ощущается по-другому, нет такой влажности. Там воздух сухой, как жар в печке, а тут... – она развела руками, и в движении запястий звякнули браслеты из дешевого бисера. – Тут будто в парилке сидишь. Дышать нечем!

Вадим пожал плечами и нехотя отпрянул от окна, выпрямляясь на сидении.

– А вы откуда едете? – не унималась Агата, поправляя съехавшую набок шляпку. Казалось, она поставила себе цель разговорить даже вагонные ручки. Соседи, потные и сонные (или вынужденно притворявшиеся таковыми), уже переглядывались с едва скрываемым любопытством: мол, давай, парень, выкладывай, не порти спектакль.

– Из Калача-на-Дону, – выдавил он, глядя, как за окном мелькали столбы с птичьими гнездами; пересекаться прямым взглядом надолго с такой особой, как Агата, было предельно опасно.

– О-о! – губы Агаты сложились в идеальный круг, точно она собиралась свистнуть.

Вадим всё-таки мельком взглянул на неё. По тому, как забегали её глаза, стало понятно: Агата мысленно пролистала воображаемый атлас, но тот отказывался пояснять, где же этот Калач располагался. Вадим помогать ей точно не собирался.

– И до какой вы станции?

– Углегород, – с тяжким выдохом ответил он, пока на соседнем ряду кто-то не смог сдержать смешка.

Лицо Агаты озарилось вновь. И только сейчас Вадим вспомнил… Он не вникал в её болтовню с соседями бόльшую часть времени, но всё равно услышал, что она ехала туда же. Вынудили семейные обстоятельства, а так она, по её же словам, ни за что не сорвалась бы с места, бросив работу и некоторые важные мероприятия. Агата не распространялась, в чём именно заключались её обязанности, но по разговорам Вадим понял, что она много работала с людьми. Возможно, занималась маникюром или прическами? Уточнять не хотелось, по крайней мере сейчас.

Вадим украдкой изучал ее: маникюр с облупившимся лаком, волосы, тронутые дешёвой краской на пару тонов светлее природного блонда, и та самая сумочка из кожзама со сбитыми уголками. Да, точно – парикмахерская или мастер ногтевого сервиса.

Но когда поезд тронулся вновь, и она выудила из недр сумки телефон – тонкий, блестящий, раскладной, – он едва не присвистнул. Его собственный аппарат, верный «кирпич» с потёртыми кнопками, вдруг показался древним артефактом. Агата защебетала в трубку, листая два блокнота, испещрённых записями, как если бы её клиентская база росла, словно грибы после дождя. И забавно чертыхнулась, когда записала клиента не в тот блокнот, впрочем, тут же попросила прощения у Бога, прихватив крестик под дугообразным вырезом платья.

Она быстро попрощалась и закончила разговор, шустро убрав всё обратно в сумочку. Секундой позже Вадим вновь оказался эпицентром её внимания.

– Вы к родне едете?

За окном тучи сплелись в свинцовое полотно, и первые капли забарабанили по крыше.

– За вдохновением, – буркнул Вадим, сжимая в кармане небольшую книжку с истрепавшимся корешком, в которой находились совсем не художественные заметки. – Пишу... книгу. О жизни в малых городах.

Агата замерла, будто её окатили ледяной водой. Потом медленно, как актриса в мелодраме, прижала руку к груди:

– Да вы что! Что же вы раньше не сказали. Я же там выросла! Могу всё-всё рассказать. И про традиции, и про то, как бабка Фёкла ворожит на гусином жиру! – её голос звенел, перекрывая грохот колес. – Что вас интересует, Вадим?

Вадим растерялся.

– Всё. Быт, особенности говора, привычки и прочее. Но не хочу вас утруждать, – попытался он отгородиться, но Агата уже неслась, как паровоз с сорванными тормозами.

– Мне совсем не сложно!

Вадим подавил желание стукнуться головой об окно и вместо этого вежливо улыбнулся.

– Так, с чего бы начать? – задумалась Агата, и несколько попутчиков заинтересованно посмотрели в их сторону. – Обычно маленькие городки очень религиозны, и Углегород не исключение. Там всего одна церквушка, маленькая, старенькая, но очень почитаемая. Попробуйте не прийти в неё на праздник, и вас всем селом туда притащат.

Она засмеялась, точно с ней это происходило не раз. Вадиму даже не пришлось играть удивление, и он уже с бόльшим интересом прислушался.

– Конечно, там нет ни нормальной больницы, ни милиции. В лучшем случае будет участковый из своих же, да фельдшер. Магазинов нет толком, только одна продуктовая лавка у Дмитрыча, да конурушка мясника с домашней птицей, Степаном хозяина зовут. И развлечений там нет. Был клуб, но, когда молодежь разъехалась, его закрыли, – голос её внезапно осел, будто споткнулся о камень. – Сейчас там осталась буквально пара улиц, хотя раньше это был хороший, развивающийся городок.

– Почему так? – Вадим наклонился к ней.

Если она действительно так хорошо знала Углегород, то стоило прислушаться к ней.

– Шахты, – Агата сжала губы, будто пробуя на вкус горечь слова. – Земля начала проседать, грунт поплыл, некоторые дома треснули, но благо, в них никого не успели заселить. А, ещё и обвал был жуткий. После него-то разработку шахт у нас и запретили. Молодежь – сразу же по городам, старики же… Держатся, пока корни не вырвут или коней не двинут. Ох, извините за такие слова. Знаете, я сама-то уехала десять лет назад. В Воронеж, учиться... – она вновь потянулась цепочке с крестиком на шее. – Да и осталась там. В Воронеже хоть кинотеатры есть. Кафешки. Люди... не вымирают так, как тут.

– Вы, кажется, не сильно любите Углегород? – протянул Вадим не так заинтересованно, как было на самом деле.

– Нет, что вы! Люблю, но в последнее время много думаю о нем, – она провела рукой по сумке, отведя взгляд. – Недавно в голову пришла одна мысль. Углегород назвали так, потому что в нем добывали уголь, но я заметила, что это созвучно со словом «ugly».

– Я не силен в английском, – признался Вадим. – Давно изучал его.

– Уродливый, – чуть тише произнесла Агата, словно в этой мысли было что-то постыдное. – «Ugly» означает «уродливый».

– Интересная мысль, – он тоже ответил тише, желая поддержать её.

– Думаю, как писатель, вы найдете ей применение, – улыбнулась Агата. – Но в целом, город хороший, спокойный, тихий. Там все друг друга знают и все друг другу родственники. Или почти родственники. В любом случае, как одна семья. В таких местах нет ни преступности, ни злобы, ни ненависти. Точнее, не должно быть...

Агата вдруг замялась, и её голос снова понизился. Удивительно. Вадим и представить не мог, что она способна разговаривать иначе. В первый раз это показалось ему случайностью, сорванной нотой.

– Ну. Всё-таки разное случается.

Вадим усмехнулся:

– Мне кажется, там из преступного может быть только кража коровы.

Агата опять засмеялась, но на сей раз немного натянуто.

– Точно! А вы надолго к нам?

– На пару дней, – Вадим запнулся и прочистил горло, удивившись смене темы. – Смотря, как пойдет дело.

– Вдохновение – штука непредсказуемая, понимаю, – закивала Агата. – Я иногда рисую, и в один день получается прекрасно и легко, а в другой – кошмарно. Нужно ловить за хвост строптивую Музу, иначе ничего не выйдет.

Неловкость кольнула Вадима под курткой.

– Приятно видеть такого же увлечённого человека.

– Ах, мне-то как приятно! С вами мне в Углегороде точно будет веселее, – Агата захлопала ресницами, словно пытаясь смахнуть саму атмосферу вагона, тягучую, как смола.

Несмотря на то, что тучи сплелись в сплошную чёрную пелену, воздух оставался густым, обволакивающим до удушения. Пассажиры, размякшие от зноя, давно потеряли нить беседы и уже клевали носами. Лишь Агата сверкала посреди марева, словно новенький рубль, брошенный среди грязи. Вадим ловил себя на мысли: то ли её фонтанирующее настроение – броня против тревоги, то ли она и правда несла в себе частицу того солнца, что скрылось за тучами. В её смехе звенела какая-то надрывная нота, точно она отчаянно пыталась заглушить тиканье невидимых часов.

Следующие полчаса Агата сыпала историями о жителях родных мест, как фокусник – картами из рукава. Углегород в её рассказах оживал: покосившиеся дома с резными наличниками, бабки на завалинках, шепчущиеся о «порченой» воде в колодце, мужики у конуры мясника, спорящие, чья тушка лучше – у гуся или у индюшки. Она щедро сдабривала речь местным диалектом и тут же извинялась за то, что слишком глубоко падала в воспоминания. И если бы Вадим действительно работал над книгой, то с удовольствием записал бы за ней несколько колоритных фраз, таких как про церковный колокол: «Гудит, как голодный медведь в берлоге».

Вдобавок ему открылся целый пантеон местных духов: «дворовой», который крал носки с бельевых веревок; «банник», душащий парильщиков паром; «кикимора болотная» – та, по слухам, заманивала парней в трясину, принимая облик их первой любви.

– А на Святки у нас хоть веник в угол поставь – все равно найдут, – смеялась Агата, пока в уголках глаз дрожали крохотные звездочки слез. – Мне лет пятнадцать было, решила погадать на воске. Батюшка меня выпорол крапивным веником, а потом неделю в баню не пускал – боялся, что банник утащит!

Она махнула рукой, будто отгоняя мошкару, но Вадим заметил, как сжались её пальцы на веере – до побелевших костяшек. И только он хотел задать вопрос, впервые с начала беседы, хотя даже толком не знал, о чем именно собирался спросить, как громкоговоритель хрипло выдохнул: «Станция Углегород», и вагон вздрогнул. Вздрогнули и Вадим с Агатой, словно пробуждённые от глубокого, насыщенного эмоциями сна. Агата, внезапно смолкнув, схватила свой розовый чемодан и поднялась.

– Вот и прибыли, – её улыбка заметно померкла, но Агата искусно сохраняла звонкость голоса.

Вадим закинул за плечи походный рюкзак и услужливо перехватил чемодан Агаты. Она растерялась на секунду и тут же улыбнулась, после чего они сошли с поезда вместе. На перроне ветер – верный вестник грозы – ударил в лица вместе с долгожданной свежестью. Воздух пах озоном и полынью. Вадим, подставившись прохладе, вдруг осознал, что забыл... Зонт? Нет, хуже – уверенность в том, что он собирался делать в Углегороде.

Агата придержала чуть было не сорвавшуюся шляпку и огляделась, заострив внимание на покосившейся остановке в нескольких метрах от станции.

– Надо торопиться, а то так под дождь угодим, – она дёрнула Вадима за рукав и указала на тропинку, уводящую от дороги в межполье. – Дядя Вася, наш маршруточник, сегодня, видно, с утра «причастился». Не дождемся. Срежем путь через поле, там все местные ходят.

Спорить и спрашивать Вадим не стал. Лишь кивнул, сделал ещё один глубокий вдох благословенной прохлады и зашагал следом за ней. Агата действительно хорошо знала эти места, а потерпеть какое-то время её компанию вместо попыток сориентироваться по карте в абсолютно незнакомой местности – меньшее зло из всех возможных. В конце концов, не может же она оказаться маньяком, убивающим гостей Углегорода в поле?

Дорога петляла, как змеиный след. Поля по бокам напоминали лоскутное одеяло: тут – золото высокой пшеницы, там – серо-зеленые клочья земли под паром, а кое-где алели маки, будто капли крови. Агата шла быстро, почти бежала, а её болтовня и вовсе стихла. Лицо стало похоже на церковную икону – строгое, с тенью печали в складках подкрашенных розовым губ. Вадим, отстав на шаг, разглядывал её спину до тех пор, пока молчание не стало походить на жутковатое напряжение.

– Вас что-то беспокоит? – рискнул он спросить, когда они обходили брошенную кем-то ржавую телегу с повалившимся колесом.

– Ох, нет-нет, что вы! – бросила она через плечо. – Просто не люблю дожди. Мой батюшка всегда говорит, что так Бог оплакивает наши грехи. А я, дурочка, как верила в детстве, так и сейчас волей-неволей, да верю. Там, где-то в глубине души. Глупо, наверное?.. – голос её сорвался, и она резко добавила: – И прошу вас, Вадим, давайте уже на ты! Хоть вы к нам и на пару дней всего, но я вам уже столько всего вывалила, что вы нам считай уже родня.

Она рассмеялась, и Вадим поправил лямку на плече.

– Ладно. Но тогда и ты отвечай мне тем же, Агата.

– Ой! – она подпрыгнула, как от укола, и засмеялась вновь, уже гораздо веселее. – Да-да, прости.

Гром грянул внезапно – не раскатом, а настоящим взрывом. Вадим вздрогнул, и Агата подпрыгнула вновь.

– Н-не бойся, – крикнула она поверх нового раската, – это они там, наверху, твое вдохновение подгоняют!

– Ну да, – безрадостно выдавил Вадим, глядя на то, как Агата мгновением позже нырнула в самую гущу пшеничных зарослей.

– Пройдем здесь, так быстрее. И от деревьев подальше. Мало ли!

И правда. Мало ли. Он нырнул за ней, морщась от приветственных щекотных шлепков колосьев по лицу. Тропинка вилась меж золотистых волн, разгоняемых ветром. Воздух всё ещё оставался густым от зноя, но порывы, пробирающиеся сквозь заросли, несли с собой ледяные нотки, словно дыхание из открытого склепа. Вадим шагал медленно, ворочая тяжелым чемоданом по земле, пока фигура в белоснежном платье терялась от него всё дальше и дальше.

– Агата! – но та не откликнулась на зов, лишь убегала дальше. – Агата, подожди! Я не успеваю.

Новый порыв ветра ударил в лицо заливистым удаляющимся смехом. Когда только она успела так развеселиться? И разве здесь и сейчас – подобающее место и время для подобных игрищ?

Агата окончательно уплыла из поля зрения и утопла в пшеничной гуще. Вадим пытался прислушаться, но разобрать, шуршали ли колосья от ветра или от движения Агаты в них, просто не мог – он провел в городе всю жизнь, и все эти шорохи для него были в новинку.

Он уже собирался встать и оглядеться, чтобы перевести дух, когда заметил его.

Чуть поодаль, там, где пшеница сливалась с увесистой тучей, стояло пугало. Не то корявый страж, не то повешенный, забытый посреди бескрайнего золота. Его силуэт казался слишком высоким, неестественно вытянутым, будто «кости» под рваной тканью были не палками, а развороченными суставами настоящего тела. Костюм – когда-то черный, теперь выцветший до грязно-серого – болтался лоскутьями, обнажая тощую соломенную грудь. Но страшнее всего выглядела голова. Мешковина, сшитая грубыми стежками, сползла набок, будто кожа, сбившаяся с черепа. Из швов торчали нити, так отчетливо напоминающие редкие старческие волосы, а вместо лица зияли два угольных провала глаз и рот, прорезанный кривой линией. Краска, которой когда-то нарисовали улыбку, облупилась, превратив оскал в кровавую паутину трещин.

Вадим замер. Пугало не шевелилось, но ему почудилось, что кривые пальцы слегка дернулись, цепляясь за ветер. А может, это колосья шуршали? Нет. Ветер стих, а пустотелые глазницы всё так же смотрели сквозь него, будто видели то, что копошилось внутри: страх, пот, стук сердца.

– Ну и уродец… – прошептал он, пытаясь отогнать дрожь в коленях.

Пугало напоминало Их. Смертельно напоминало. Тех, чьи голоса Вадим слышал уже многие месяцы и от чьих ликов с криками просыпался по ночам.

Он мотнул головой, смаргивая наваждение, но шагнуть вперед не смог. Ветер с особой силой ударил по ним, и из разорванного рукава пугала, там, где должна быть кисть, вывалилась веревка. Длинная, толстая, с узлом на конце. Вадим прекрасно помнил, как в детстве священник из монастыря, при котором он воспитывался, рассказывал о висельниках, которых оставляли на полях, чтобы отпугнуть ворон. Вадим всегда воспринимал все эти россказни за страшилки, призванные заставить маленьких детей слушаться старших и не убегать далеко на прогулках, но сейчас, глядя на пугало и этот узел, он засомневался.

Человеческая жестокость ведь не могла зайти так далеко? Пусть по всем канонам тех, кто совершил самый страшный грех и отнял собственную жизнь, не отпевали и часто хоронили, где придется, а не на кладбищенской земле, но ведь…

Не могли же их «хоронить» прямо так?

– Прости, спаси и сохрани. Прости, спаси и сохрани, – зашептал лихорадочно он, чувствуя, как нательный крест под одеждой жёг кожу, и в смутном желании потянулся к узлу, как вдруг чужой голос знакомым колокольчиком разрезал происходящее.

– Вот ты где! – Агата ухватила его запястье, не дав коснуться пугала.

Вадим вскрикнул от неожиданности и отпрянул, впрочем, тут же смутившись излишне бурной реакции.

– А я тебя ищу-ищу. Ты не отставай, тут легко заблудиться, – Агата тараторила почти радостно, но на лице считывалось ничем не прикрытое беспокойство.

Кажется, она действительно волновалась за него и искала уже какое-то время. Вадим сморгнул вновь.

– Извини. Так нам… Долго еще?

– Почти пришли, – она кивнула с улыбкой, выдыхая чуть облегчённо, а после отпустила его руку и осмотрела жуткое пугало, как старого приятеля. – Вижу, ты уже познакомился с Кошмарищем. Удивительно, что он всё ещё тут стоит. Говорят, всех в Углегороде охраняет, уже невесть сколько. Ты его лучше не трогай, а то еще развалится. Никто из здешних за это «спасибо» не скажет.

И вновь Вадим не захотел уточнять подробности.

– Пойдем. Я возьму тебя за руку, ладно? Чтобы больше не терялся, – Агата не спрашивала, а предупреждала, и как бы сильно все внутри Вадима ни противилось этому действию, он не смог его избежать.

Агата крепко ухватила его ладонь своей изящной ручкой и повела прочь от Кошмарища. На мгновение Вадим вновь почувствовал себя ребёнком, как если бы тот самый священник застукал его посреди поля с висельником из страшилок и теперь уводил обратно в монастырь, в комнату наказаний. Агата в поезде упомянула, что ее били розгами за странные деяния. Вадима, в общем-то, тоже, хоть он и был на редкость примерным послушником. Еще тогда у него закралась мысль, а не могла ли Агата быть дочерью местного священника, но… Опять же, уточнять он не стал.

Зачем все это, если через пару дней его здесь не будет?

Зачем ему знать, если за то, что он собирался сделать, будет мало даже самых сильных розг?

Первые капли дождя разбились об их макушки, когда в низине, под сводом туч, уже начали жаться друг к другу домишки с проваленными крышами. От густоты набежавшей непогоды совсем стемнело, и в вечерней мгле уже угадывались первые огни Углегорода: тусклые, мигающие, как потухающие угли. Агата молча сжала его руку ещё сильнее и ускорила шаг. Вадим поднял чемодан выше над землёй, чтобы хоть сколько-то спасти его от грязи. И спустя минуту ливень и гроза, наконец, накрыли их. Вадиму показалось, что выла не стихия, а нечто живое, яростное, выкрикивающее в реве ветра то, что десятилетиями копилось в молчании полей.

Под очередной раскат грома, прозвучавшего почти сразу после вспышки молнии, они синхронно сорвались на бег, спотыкаясь о кочки, пока ржаной океан стремительно поглощал тропу.

Поселения они достигли быстрее, чем ожидалось. Вадим чуть не скатился кубарем с холма, но ответственность за чемодан спутницы заставила удержать равновесие. Они дошли до первых домов и сразу же наткнулись на развилку. Последние капли дождя висели на кончиках липких листьев сирени, сверкая, как слепые жемчужины. Вечернее солнце, пробившись сквозь рваные тучи, залило улицы жидким янтарем. Тени от покосившихся заборов тянулись, словно черные шрамы на разбитом асфальте. Воздух гудел от сырости.

Агата замерла посреди дороги, сжимая ручку сумки. Тонкие пальцы дрожали. Взгляд светлых глаз бегал от одного дома к другому и никак не попадал на Вадима.

– Ну, вот мы и на месте, – она прикусила нижнюю губу, тем самым съедая часть розовой помады. – Жаль, что промокли до нитки.

– Ты замерзла? – Вадим поставил чемодан на землю и собирался скинуть рюкзак, чтобы поделиться с ней курткой.

Он считал это наименьшей благодарностью за её труды, но Агата, покраснев, тут же замотала головой. Взгляд наконец-то вернулся к Вадиму.

– О, нет-нет-нет, что ты! Не беспокойся так. Всё в порядке. Мой дом тут за поворотом, – она махнула рукой куда-то вдоль развилки и схватила ручку чемодана. – Большое тебе спасибо, Вадим. Я дальше сама. Сейчас меня встретят, отпоят горячим чаем, я схожу в баньку, а там уж и на боковую. Ух, так точно не заболею!

Лучезарная улыбка посоревновалась с увядающим закатным солнцем, и Вадим обезоружено улыбнулся в ответ. Она потрепала его по предплечью.

– Ну, тогда спокойной ночи?

– Да. Спокойной ночи, – ответил он, чувствуя приятное, почти забытое тепло в груди.

– Ты это… Приходи завтра к полудню в церковь, а? Воскресенье всё-таки, – звонкий голос сорвался на высокой ноте, словно лопнувшая струна.

Не дождавшись ответа, Агата резко повернулась и, словно отталкиваясь от невидимой стены, зашагала в сторону покосившихся изб. Вымокшая юбка хлопала по голеням, испачканным вместе с кроссовками в комьях земли, а чемодан, чуть менее грязный, надрывисто колесил за ней.

– Ну… ладно, – с сомнением пробубнил Вадим себе под нос, после чего поправил рюкзак, смахнул с волос часть дождевых капель и направился туда, где сам намеревался провести приближавшуюся ночь.

Кладбище встретило его скрипом ржавых ворот. Прутья, обвитые диким хмелем, тянулись к нему костлявыми пальцами. Вадим ожидал увидеть хоть сколько-то ухоженное кладбище и попутно остерегался наткнуться на сторожа, но, видимо, в Углегороде не было ни сторожки, ни людей, что хотели бы заботиться об усопших должным образом или могли сделать это. Может, жители, ни одного из которых Вадим так и не встретил по пути сюда, думали, что поставить свечку и тихонько помолиться лучше, чем поправить крест и высадить новые цветы на могиле?

Дорожки заросли крапивой и лопухами, их жгучие листья, добро приправленные остатками дождя, хлестали Вадима по брюкам. Надгробия тут и там кренились в разные стороны. Некоторые были украшены такими же ржавыми, как и ворота, жестяными цветами, а кое-где всё-таки сияли поблекшими красками искусственные букеты и венки.

Он шел, вслушиваясь в тишину. Где-то кричал ворон, и этот звук разрывал воздух, как нож мешковину. Ветер обволакивал вновь подступающим зноем, обещая душную влажную ночь, но это беспокоило Вадима в последнюю очередь. Он ступал по тропе, утопая в кладбищенской земле подошвами ботинок, и не переставал держать пальцами крестик на шее. Губы шевелились, пока ветер смешивал мольбу в несуразный клубок звуков, а в голове то и дело проплывали воспоминания: детский смех, смешные пшеничные кудри, запах лекарств в больничной палате...

Вадим не шел куда-то определенно. Он бродил, прислушиваясь к собственным ощущениям, позволяя неведомым даже для него самого силам вести его. И тут он встал, как вкопанный. Табличка с более или менее ухоженной могилки гласила:

«Серёжа. 1990-1995. Спи спокойно, наш ангел».

Мальчик на памятнике выглядел слишком испуганным: мраморные глаза широко раскрыты, рука вытянута в немом вопросе к небесам. Лишайник пятнами расползался по щекам, словно слёзы. Сердце сжалось в груди, а легкие сдавило болью. Вадим стиснул челюсть до зубовного скрежета, после чего опустился на колени, не чувствуя острых камней. Скинул рюкзак. Из кармана куртки вынул тот самый блокнот, который Агата наверняка сочла бы записной книжкой писателя, и ножницы с витыми ручками. Красную нить, туго скрученную в клубок, он достал из бокового кармана рюкзака.

Тень от высокой церковной колокольни, стоявшей на окраине, ползла по кладбищу, пожирая последние лучи. Вадим разложил предметы на платке с вышитыми инициалами – С.В. – и прижал ладонь к холодному мрамору. Темнота расползлась меж могил за минуты. Ветер стих. Даже ворон замолчал. Воздух сгустился, будто всё кладбище накрыли стеклянным колпаком.

Вадим вздохнул. Засосало под ложечкой, его в момент настигли волнение и страх, от которых он так и не смог избавиться с тех пор, как…

Время начинать. Он отнял руку от изваяния и провел ножницами по отрезку красной нити – алый хвост упал на платок, свернувшись раненой гадюкой. Он открыл блокнот ровно посередине – так ритуал «любил» откликаться больше всего. Вложил ножницы, захлопнул блокнот, а после крестом перевязал их между собой.

– Кровь крови моей, – шепот прилип к губам, как паутина. Вадим поставил блокнот вертикально на центр платка и придержал его под ушком ножниц с одной стороны в ожидании, что кто-то или что-то придержит его со второй. – Приди.

Где-то вдалеке тревожно завыла собака.

– Тот, кто судьбою был отнят... – голос сорвался.

Вадим глотнул воздух, пахнущий медью и влажным камнем, подавляя малодушное желание всё бросить. Титанических усилий стоило подавлять в руке ту же дрожь, что тронула голос и дыхание.

– Дух, приди на зéмли, кровные нашему роду. Внемли зову. Внемли... мне.

Книга качнулась. Вадим резко выдохнул, замирая, как если бы сам стал памятником. И тут же она качнулась вновь. Вадим почувствовал, как волосы на затылке приподнялись, будто к коже прикоснулся статический заряд.

Тогда он услышал. Сначала – тихий смех. Детский, звенящий, как бьющееся стекло. Потом – холодок на шее, будто чьи-то пальцы коснулись кожи. Вадим вскинулся и тут же увидел мелькнувшую из-за памятника тень. Она помчалась среди неровных могильных рядов, не издавая больше ни звука. Все волоски на теле вздыбились, сердце загрохотало где-то под кадыком.

Неужели… Ритуал действительно сработал?

– Дух Светлана, ты здесь?

Вместо ответа книга поднялась в воздух, будто кто-то поднял ножницы за ушко с той стороны.

Глава 2

– Кровь крови моей… ты здесь?

Голос Вадима растворился в тишине. Книга дрогнула, а затем медленно воспарила над платком. Зависла в воздухе, задрожала, словно страницы желали разорвать красный крест из веревки и начать перешептываться чернильными словами. Вадим окаменел. Даже дыхание замерло в груди колючим комом нервов и странного воодушевления. Ветер, внезапно налетевший со стороны прилегавшей к кладбищу речки, порывисто ударил в лицо: его холодные пальцы вцепились в волосы, заползли под воротник, зашуршали листьями среди могил и рассекли над головой крыльями ворона.

Облака разорвались, как гнилая ткань. Лунный свет хлынул на кладбище, превратив кресты в острые, как пики, тени. Воздух сгустился, и Вадим почувствовал как никогда остро – за спиной кто-то был. Невидимый и молчаливый. Так близко, что его дыхание должно касаться затылка и слышаться очень отчетливо, но… Никакого дыхания не было.

Сердце пропустило удар и затем забилось так яростно, что стук отдался в висках. Дрожь пробрала тело, но Вадим вовремя спохватился – нельзя было дать руке дернуться. Нельзя дать ушку ножниц соскользнуть с пальца. Нельзя прерывать ритуал, за который он готов отдать все, что имел.

Ворон заголосил меж деревьев, словно смеясь над его страхом.

Вадим заставил себя выдохнуть. Сотни тревожных иголок впились в его легкие и глотку.

– Светлан… – имя сорвалось шепотом. – Светлан, сынок… Ты слышишь меня?

Книга медленно повернулась по часовой стрелке, чуть не соскальзывая с пальца. Вадим не дал ей упасть и подхватил до того, как она коснулась земли. Он вернул её на исходную, и в тот же момент впервые за многие годы почувствовал себя по-настоящему живым. Внутри всё закипело, забурлило, как пузырьки шампанского. Уши наполнил гул, а на лице расцвела горько-сладкая улыбка. Хотелось вскочить, подпрыгнуть и пуститься в пляс, крича во всё горло. Он смог. Никто ему не верил, даже он сам, но... Смог!

Светлан, его радость и гордость, откликнулся на зов и пришел из сырой земли. Они могли вновь поговорить, пусть даже через странный ритуал и записную книгу. Эти мгновения стоили каждой минуты страданий и борьбы.

– Я так рад, что ты здесь, – Вадим чувствовал, как слова застревали на корешке языка. – Мы с мамой очень скучаем. После того, как ты… После того, что случилось, мы не думали, что однажды сможем снова с тобой поговорить. Но я не сдавался. Эти силы, что я получил после твоего ухода. Я справился. Овладел ими! И нашел способ позвать тебя, и… Боже. Не верится, что ты здесь. Ты… Сынок?

Каждое слово вызывало болезненный спазм, стенки горла сжимались в удушье, но Вадим просто не мог остановиться. Навязчивая мысль, граничащая с паранойей, била в набат и норовила перечеркнуть мимолетное счастье от их общения.

– Сынок? – Вадим сглотнул, внезапно пересохший язык заплелся в словах. – Ты не злишься на нас? На меня?.. Ты хочешь поговорить со мной?

Фраза оборвалась, оставив в воздухе привкус йода и больничной стерильности. Перед глазами всплыла картинка: он и Лена, скрюченные на металлической скамье; их пальцы, сплетенные так плотно, будто пытались срастись в один кулак; а напротив – двери реанимации с зловеще-красной вывеской «Не входить».

Вадим мотнул головой. Книга повернулась.

– Хорошо, – пробормотал он, и горячие слезы ошпарили его глаза и щеки. – Слава Богу. Э-это… Очень хорошо! У тебя там всё в порядке?

Ответ не заставил себя ждать – книга вновь качнулась, вызывая смесь радости и боли.

– Ты уже виделся с бабушкой и дедушкой? – Вадим едва не захлебывался словами и с трудом расставлял их в связные предложения. – Я их не знал, но отец в детстве говорил, что они были хорошими людьми. Чуткими и добрыми. Они ведь… присматривают за тобой там?

И далее произошло странное – книга осталась неподвижна. «Нет». Вадим открыл было рот, чтобы повторить вопрос, лишь запоздало припоминая то, что он выстрадал на практике: повторения способны запутать призраков и тем самым могут лишь ухудшить или вовсе оборвать их связь. Он уже пробовал с несколькими, и все, как один, прекращали контакт. Светлан до этой ночи никогда не откликался на зов, лишь благодаря земле их предков Вадиму наконец-то удалось призвать сына, и рисковать даже мгновением их воссоединения он не собирался.

И всё же... Вадим верил, что в загробном мире родственники всегда находили друг друга, словно магниты, притягиваемые невидимой силой крови. Старшие оберегали младших, как ветви старого дуба защищают молодые побеги от бури. Лишь иногда кто-то терялся в этом бесконечном потоке душ, оставаясь одиноким островком среди океана вечности, но и то – лишь в силу своей греховности и неверия. Вадим не мог вспомнить, откуда это знание пришло к нему — то ли отец, чьего лица Вадим почти не помнил, шепнул когда-то на ухо, то ли страницы церковных книг хранили эту истину между своих строк. Но, как бы то ни было, истина оставалась неизменной: связанные узами родства души тянулись друг к другу, сплетаясь в единое целое в бесконечном потоке безвременья.

К тому же, Светлан – лишь двенадцатилетний мальчик. Ему неведома греховная жизнь. Он и обычную-то жизнь праведника не успел вкусить. Болезнь настигла его слишком рано, заперев в четырех стенах наедине с лекарствами, болью и отцом, который так и не смог ему ничем помочь.

Вадим почувствовал, как под кожей заструился холодный пот – не от ветра, а от догадки, острой как лезвие.

– Ты там совсем один?

Вопрос повис в воздухе, как свист розги перед ударом. Книга так и не двинулась. Даже могильные черви, волочившиеся под землёй после прошедшего ливня, будто притихли. Луна, до этого источавшая мертвенный свет, спряталась за новой тучей. Вадим выждал еще несколько секунд, но ответом всё ещё оставалось «нет».

– Хорошо, – облегченно выдохнул он и почувствовал, как от книги раздалось странное пульсирующее тепло, не живое, но и не мёртвое. – Мне бы не хотелось, чтобы ты был там совсем один.

Он замолчал и переступил на коленях, не уверенный в том, о чем собирался спросить. Мешанина из комьев сырой земли и помятой травы расползалась под его весом. Вадим поднял взгляд на памятник мальчика, впервые с начала ритуала. Тот был совершенно не похож на Светлана, но, святые угодники, как же ему хотелось вновь увидеть лицо любимого сына. Терзала ли его на самом деле жадность в эти минуты? Возможно. Но какой в этом смысл, если он уже пользовался не то даром божьим, не то проклятием от лукавого. Разговоры с призраками – то, что его Лена приняла за галлюцинации и настойчиво пыталась вылечить в нем, – привели сюда, к Светлану, их мальчику. И уж теперь-то Вадим точно знал, что не сошел с ума.

– Мне так жаль, сынок. Я… Так часто вспоминаю тот день, когда тебя забрали в реанимацию. Я должен был оставаться рядом с тобой, несмотря ни на что. Я должен был быть с тобой до конца, но…

Вадим не смог продолжить. Просто не хватило сил, ведь перед глазами вновь встала тяжелая белая дверь с надписью «Реанимация». Она была непроницаемой, как стена между жизнью и смертью. Его не впустили – конечно, не впустили. Он был лишним звеном в цепочке отчаянной борьбы врачей за жизнь его сына. Рядом с Леной они сидели в мертвенном молчании. Надежда, как слабый огонёк свечи, постепенно угасала, уступая место тьме отчаяния. Время тянулось бесконечно, каждую минуту растягивая нервы до предела. В головах тогда разворачивались кошмарные картины, одна страшнее другой, заставляя сердца биться всё быстрее, пока разумом они тонули в океане тревоги.

Вадим слишком хорошо помнил... Как они сидели с Леной, вцепившись друг в друга, словно это могло спасти их от надвигающейся беды. Как мимо них проходили другие пациенты и их близкие, погружённые в собственные переживания. Как мелькали белые халаты врачей, занятых своими делами. Как всё внутри замирало с каждым новым звуком, с каждым взглядом на часы. Как, наконец, появился врач.

И как мир вокруг раскололся на куски, когда прозвучали слова, которых они так боялись услышать…

– Я боялся, что ты не отвечал мне, потому что злился. На меня и на маму. Ты не злись на маму, ладно? Она очень любит тебя, сынок. Просто ей тяжело. Не обижайся на нее. Она пыталась поверить, я знаю. Но я и сам долго не верил, когда получил эту… Способность. Даже лечиться пытался, но вовремя всё понял. А Лена… Твоя мама ещё не поняла. Ей нужно чуть больше времени. А наш развод, он…

Но не успел он закончить, как книга упала, потеряв опору с другой стороны ножниц.

Вадим не успел подхватить её. Лишь застыл, уставившись огромными глазами. Шок заискрился под кожей, в неверие в произошедшее оглушило его на несколько секунд, пока крик ворона над головой, словно смех над оплошавшим неудачником, ни разрезал воздух.

Нет. Нет! Быть не может! Ритуал не должен был завершиться так скоро и так грубо. Вадим ведь ещё не сказал нужных слов.

Схватив книгу двумя руками, точно она могла ответить, что произошло, он смерил обложку пристальным взглядом. Буравил её, не моргая, пока в глазах не начало щипать.

– Светлан … Сынок…

Шорох. Вадим дернулся и рефлекторно вскинул взгляд. Что-то промелькнуло. Там, за крестами, кто-то прошел. Снова. Невысокий и щуплый. Всё-таки ему не показалось в тот раз. Там точно кто-то был! За ним следили? Агата? Кто-то из местных?

Но волна ярости на непрошенного гостя схлынула, когда в голову ударилась желанная мысль. Что, если ему удалось призвать Светлана в воплощении? Такое уже случалось. Всего один раз, но он, исполняя ритуал, смог призвать старую соседку, почившую накануне призыва. Её даже не успели захоронить тогда, но Вадим, одержимый желанием вновь связаться с сыном, пробовал все варианты. И тогда явилась она: точно такая же, как и при жизни, парящая над землей, бестелесная и едва различимая. Они не смогли поговорить, но он видел её, точно видел! Тогда рассказ об этом прорыве стал для Лены последней каплей, но для Вадима – настоящим шансом.

И теперь он, не помня себя от надежды, вскочил на ноги и бросился вперед.

Перепрыгивая через кресты и могилки, он помчался к маленькой фигурке, что застыла неподалеку. Это был ребенок. Не какая-нибудь низенькая старушка или хрупкая девушка, а именно мальчик, школьник. Он стоял спиной к нему, разглядывая что-то на надгробии, и Вадим хотел окликнуть его, но голос сорвался в неразборчивый хрип.

– Светлан! – со второй попытки вышло лучше.

Вадим прижал книгу к груди и протянул руку, уже чувствуя под пальцами тепло детского плеча, но в тот же момент ребёнок обернулся.

Лицо.

Не Светлан.

Какой-то незнакомый местный мальчишка в странной одежде и с пронзительными голубыми глазами, словно два ледяных осколка, уставился на Вадима снизу вверх. Его бровь взметнулась дугой, будто вопрошая: «Дяденька, какого черта вы тут делаете посреди ночи?» Надежда, вспыхнувшая в груди, мгновенно угасла, превращаясь в пепел. Захотелось врезать этому наглецу, нарушившему ритуал и связь с потусторонним. Дать ему хорошего пинка под зад, чтобы больше не разгуливал ночами по кладбищам. Обложить последними словами, а когда те завянут от услышанных ругательств – оторвать уши и скормить дворовым собакам.

Злость скапливалась на языке, как яд, и Вадим с трудом сдерживал себя. Его дыхание потяжелело от гнева.

– Кто ты такой? – спросил он резко.

– Ян, – ответил тот без промедлений.

– Зачем пришел на кладбище посреди ночи?

– Позвали, – пожал тот плечами. – Но я так и не понял, зачем.

Вадим цокнул языком и закатил глаза:

– Подшутили над тобой что ли?

Но он не стал дожидаться ответа и вернулся к своим оставленным вещам. Ян, немного помедлив, последовал за ним и с любопытством уставился на книгу, перевязанную красной нитью, и ножницы, воткнутые в неё. Его глаза загорелись, словно он был полон вопросов: что Вадим тут делал? Зачем ему всё это? И почему он так резко оборвал разговор? Но сам Вадим вовсе не стремился углубляться в объяснения.

– Чего тебе? – голос Вадима прозвучал как удар хлыстом.

Он сам вздрогнул от собственной резкости, но спустить пар уже не мог. Внутри всё клокотало и бурлило от беспокойства: мысли о прерванном ритуале, о том, как ножницы соскользнули с подушечки пальца раньше времени, о возможном гневе Светлана... Духи требовали точности и очень не любили, когда правила нарушались. Они могли обидеться, если кто-то не говорил нужных слов или, получив информацию, просто отбрасывал книгу в сторону. Следовало соблюдать порядок. И вместо этого Светлану достались вопиющая небрежность отца и глупый мальчишка-свидетель.

Маленький паршивец всё испортил.

Ян приподнял подбородок, и лунный свет скользнул по его лицу, обнажив сеть царапин на щеке.

– Ничего, – отступил тот. – Просто книга у вас интересная, да еще и ниткой перетянута. Напомнила мне о том, как мама раньше гадала. Вечно бабушку вызывала. Не давала ей покоя даже после смерти, – Ян поднял взгляд и рассмеялся.

Смех был резким, как скрип несмазанных качелей. Вадиму вдруг стало не по себе, но он мысленно отмахнулся от этого чувства. В конце концов, кому будет комфортно посреди ночи на кладбище забытой Богом деревеньки?

– Вы как будто призрака увидели, – выдал Ян с толикой издевки в своей нахальной усмешке.

Эти слова будто щелкнули переключатель в голове Вадима, и раздражение вспыхнуло с новой силой.

– Иди домой, – бросил он. – Нечего слоняться по кладбищу ночью.

Ян разочарованно уставился на него, и на миг в его глазах мелькнул отблеск размышлений. Казалось, будто мысли крутились в вихрастой голове, словно искали выход из лабиринта неопределённости. Может, он боялся возвращаться домой, где его ждало наказание от строгих родителей? Или, возможно, он беспризорничал, а потому просто не знал, куда ему еще можно было пойти в этот час? Пусть кладбище и не выглядело ухоженным, однако многие могилы всё-таки точно кто-то посещал. А если посещал, то обязательно оставлял пирог или сладость, которые таких детей, как этот паршивец, словно мух привлекали.

Когда эта догадка озарила затуманенное злостью сознание, Вадим снова посмотрел на Яна, но теперь внимательнее. Его взгляд зацепился за странную, старую одежду, точно вытащенную из глубин бабушкиных сундуков. Она висела на мальчике, придавая ему крайне нелепый вид. Каждая деталь кричала о нищете: заплатки на локтях, перешитый вручную подол, запах плесени, въевшийся в ткань.

Вадим вспомнил, где находился. В глубинах вымирающей деревеньки, среди заброшенных улиц в нескольких километрах от чуть более развитого поселка. Старые обычаи и устои защищали этот уголок мира от перемен, как непроходимые леса защищали зверей от охотников. Время будто замерло, а блага цивилизации так и не пробились сквозь завесу старых правил и традиций. Наверняка, не только Ян носился по окрестностям в старье, но и остальные жители одевались так же, как и двадцать лет назад.

– Иди давай! – Вадим выдавил сквозь зубы, указывая на тропинку, что терялась меж могил. – Или тебя родня не ищет?

Ян замер, и вдруг его лицо стало непроницаемым, как множество других лиц с крестов и надгробных плит рядом. Пальцы судорожно сжали подол мешковатой куртки – белые костяшки выступили под грязной кожей. В этом жесте было столько детской беспомощности, что Вадим невольно передернулся.

Возможно, парнишка и правда не знал дороги «домой» – брел из дома в дом, как бездомный щенок, подкармливаемый сердобольными старухами и батюшкой у порога здешней церкви. Или хуже – ночевал в сараях, крадучись по задворкам, где даже собаки встречали его равнодушным ворчанием.

– Ладно, – протянул Ян, наконец, решившись на что-то.

Он сделал шаг назад, и тень от креста легла ему на лицо, превратив вымученную улыбку в зловещую гримасу.

– До свидания, дяденька-колдун!

Грязные бледные пальцы сложились в фигу – грубый жест, наверняка выученный у пьяных трактористов или того мясника, о котором говорила Агата. Прежде чем Вадим успел рявкнуть что-то в ответ, мальчишка юркнул в темноту. Силуэт растворился меж могил, будто сам кладбищенский туман поглотил незваного гостя. Только эхо шагов – чвакающих по сырой земле и по-детски быстрых – еще какое-то время стучало в висках, смешиваясь с навязчивой мыслью:

– Не слишком ли грубо вышло?

На кладбище вновь опустилась глубокая тишина, будто сама земля затаила дыхание. Не слышалось ни шороха листьев, ни карканья ворона – лишь бесконечное молчание окутывало пространство. И на сей раз здесь точно больше никого не было. Вадим медленно опустился на траву, чувствуя ее холод сквозь одежду. Книга лежала перед ним на сбившемся от суматохи платке. Удача, что он не наступил на него, когда помчался за Яном, приняв его за воплощенный дух сына. В конце концов, это не просто какая-то вещица для ритуала. Это одеяльце, в котором они с Леной увозили Светлана из роддома. А книга – личные записи, которые Вадим вел после бесед со своим терапевтом, пытаясь пережить утрату. Все они, все без исключения, были только о Светлане. И именно поэтому она как нельзя кстати подходила для призыва.

Он бережно коснулся перевязанной обложки, словно пытаясь уловить едва заметную вибрацию, которую та источала минутами ранее. Ничего. Вздохнув, Вадим поставил книгу, привычно придерживая за одно ушко ножниц пальцем, закрыл глаза и прошептал:

– Кровь крови моей, приди… Дух Светлана, ты здесь?

Тишина. Книга осталась неподвижна. Она не поднялась в воздух, как в прошлый раз, даже не покачнулась. Ни малейшего движения, ни намёка на ответ. Вадим почувствовал, как комок подкатывает к горлу. Он сглотнул, уставившись на неё, и повторил всё заново. Потом ещё раз. И ещё раз. И снова, срываясь на хрип, и ещё, уже крича, пока в ушах не зазвенело от собственного отчаяния. Затем порывисто разорвал веревочный крест и сменил нить, перевязал книгу иначе – крест-накрест, восьмеркой, змеей, – но усилия оказались пустыми. Проклятая тишина от книги стала громче любого крика.

Ритуал не работал.

Светлан не откликался, сколько бы Вадим ни звал и как бы это ни делал.

Может быть, он правда обиделся на сорванный разговор из-за того паршивца? Или случилось нечто непоправимое? Вадим не знал наверняка. Он мало понимал, как работала способность, и по большей части действовать интуитивно, надеясь на удачу. Ритуал с книгой – единственное, что словно было вшито в его подкорку ещё с малого детства. Он не мог вспомнить, откуда в нем зародилось и проросло это знание, и не мог даже предположить. О подобных вещах в монастырском приюте строго-настрого запрещалось говорить, да и в обычной жизни Вадим никогда подобным не увлекался. Лене же подобная чертовщина и подавно не нравилась, а в книгах и фильмах, с которыми Вадиму удалось познакомиться за свои тридцать три года, и близко не описывали даже похожие на этот ритуалы.

Создавалось впечатление, словно кто-то давным-давно вложил в его голову это знание. И как при попытках вспомнить сон по утру, при любых усилиях поворошить воспоминания те только сильнее ускользали, оставляя за собой только правильно совмещенные образы веревки, ножниц и книги. А идею с платком-одеяльцем он придумал сам, для усиления эффекта.

Два часа. Прошло два часа проклятых надежд и тщетных попыток, но ничего не изменилось. Вадим чувствовал себя опустошённым и, наконец, оставил попытки дозваться до Светлана. Он встал, с трудом разгибая одеревеневшие ноги, и собрал вещи на каком-то внутреннем автопилоте. Рюкзак тянул плечи вниз, будто внутри лежали камни стыда и отвращения к себе. Как он мог снова так подвести сына? В ушах гудело: «Ты недостоин. Не смог. Потерял его снова».

Разочарованный и раздосадованный, он побрел, куда глаза глядят. Всё казалось бессмысленным. Кресты и памятники кладбища остались позади, уступив место бескрайним просторам природы. Грязь чавкала под ногами, превращая каждый шаг в испытание. Ботинки потяжелели от налипших на них комьев, но Вадим не замечал этого и шёл вперёд, погружённый в свои мысли. В памяти всплывали лица близких людей, и ему до зуда в ладонях хотелось услышать хотя бы один знакомый голос. Казалось бы, ведь это так просто – достать телефон и набрать выученный наизусть номер, приложить динамик поближе к уху, обменяться хотя бы парой фраз, но он каждый раз одергивал себя. Хотя… Лена наверняка хотела того же.

С неба на него глядели звезды, перемигиваясь, а месяц – яркий серп, свет от которого Вадим спутал с полнолунным, – печально освещал его путь. Наверное, именно он в попытке приободрить его указал дорогу к речке.

Сперва в ноздри ударил запах – сырость, смешанная с ароматом водорослей, – а потом до слуха донесся плеск воды. Отбросив все сомнения, он свернул с тропы, ведь природа не раз помогала ему прийти в себя. Вода всегда привлекала своей спокойной силой. Природа, вечная, сильная и неизменная, умела успокаивать душу. Не даром люди говорили, что можно бесконечно глядеть на воду, горы и огонь. Вадим находил в них утешение. И сейчас его, как магнитом, потянуло к реке.

Так он шёл, пока не оказался на берегу. Широкая, глубокая, извилистая, река завораживала темными изгибами и гипнотизировала разум чудесным плеском. Вадим присел на корягу и уставился на воду. Было тихо. И вокруг, и в мыслях. Он смотрел на речку, впервые за долгое время не думая ни о чем, и не хотел никуда уходить. Здесь было хорошо. Умиротворенно.

Промелькнула только крохотная мысль, что было бы здорово найти удочку. Сесть на берегу, приготовить сетку и просто раствориться в мгновении спокойствия и тишины. Сосредоточиться на жужжании насекомых, услышать пение утренних птиц и шелест деревьев. Потеряться в могуществе стихии, превратившись в крохотную песчинку, способную лишь наблюдать в благоговении.

Он сам не заметил, как побежало время, милосердное к нему, и месяц покатился к горизонту.

Кажется, он просидел так несколько часов, пока предрассветная прохлада ни заставила его чихнуть. Встав с места, будто вырванный из объятий дрёмы, Вадим направился обратно к деревне. Голова заметно посвежела, несмотря на долгую, нервную, бессонную ночь.

То, что Светлан не откликнулся во второй раз, вовсе не означало полный крах его затеи. Вадим брел по раскисшей дороге. Мысль о Светлане жалила, как оса под рубахой: «Не сегодня – не значит никогда. Духи ведь капризны, как кошки…». Он нарочито громко цокал языком, пытаясь заглушить внутреннего критика, шептавшего о проклятиях и разорванных связях. В конце концов, Светлан мог явиться следующей ночью или отозваться через неделю, а то и месяц. Даже если Вадиму потребуется год на то, чтобы вновь услышать сына, он будет готов задержаться в этих землях.

Теперь же требовалось найти место для ночлега. И желательно пристанище получше кладбища. Ночи, конечно, были терпимо теплыми в этих краях, но он бы не отказался от крыши, кровати и подушки.

Конечно, он понимал, что в этой маленькой деревушке едва ли удастся снять жильё где-либо ещё, кроме как у одной из местных старушек. Не многие согласились бы приютить его бескорыстно, к тому же и знакомых тут у него не было – разве что Агата. Пусть Углегород – это земля предков, его настоящей семьи, но Вадим решительно не желал встречаться ни с кем из них и даже просто узнавать их имен. Он просил и батюшку Матфея, его наставника из приюта и ныне доброго друга, о том же – не раскрывать даже фамилии родственников. Только так у Вадима будет шанс не отвлечься от истинной причины своей поездки, даже если ему придется как-то контактировать с местными.

Но Агата... Вряд ли была ему родней. Он не мог знать наверняка, но в последнее время интуиция его мало подводила. Поэтому Вадим решил обратиться именно к ней. Она здесь росла и точно могла помочь с ночлегом. А ещё сама пригласила посетить службу в церкви, что представлялось отличным поводом для встречи и разговора.

Взглянув на горизонт, Вадим увидел, как медленно разворачивалось полотно рассвета, а месяц, уступая место восходящему солнцу, растворялся в небесной глади. Деревня впереди маячила силуэтами крыш, острыми, как зубья расчески, вгрызшимися в бледнеющее небо.

Трава под ногами становилась еще более мокрой из-за росы, а усилившаяся утренняя прохлада начала забираться под одежду, вызывая мурашки на коже. Захотелось ускориться, чтобы разогнать кровь, но сил не осталось. Только в тот момент Вадим вспомнил, что давно ничего не ел. Казалось, он перекусил чем-то перед поездкой, но с тех пор голод совершенно не тревожил его. Покопавшись в карманах, он нашел только поникший шоколадный батончик.

Жуя на ходу, Вадим оглядывал деревню. И вдруг – дом, в отдалении от остальных. Он врос в землю, как старый гриб-дождевик, вздувшийся от времени. Стены, когда-то беленные известью, теперь покрылись лишайником и трещинами. Дом выглядел большим, старым, дряхлым, точно был стариком, разменявшим лучшие годы на подвиги и кутежи. Земля вокруг заросла сорняками, которые никто не убирал уже давно. Забор вокруг давно рухнул, и крапива, словно зеленая лава, захлестнула двор. Даже окна давно выбили то ли хулиганы, то ли ветер. Вадим замер, и по спине пробежал холодок. Это место дышало забвением, словно сама земля пыталась распахнуть забрало шахты и поглотить память о тех, кто здесь жил.

От взгляда на этот дом на душе становилось грустно, особенно в эту тихую предрассветную пору. Вероятно, Вадим продолжал бы созерцать это печальное зрелище, если бы вдруг ни услышал страшный грохот сорвавшейся с петель двери, что прокатился гулким эхом вдоль улицы. Звук был таким неожиданным, что Вадим инстинктивно пригнулся, будто под обстрелом. Однако, быстро собравшись, он хлопнул себя по щеке и поспешил на звук в смутной тревоге.

Пусть в деревнях и вставали с рассветом, но Вадим был уверен, что в этот час люди спали, а их сны становились слаще меда, аккурат перед самым пробуждением. А даже если нет, то такого шума не устраивали даже самые ранние пташки. Что-то случилось. Определенно.

Он чувствовал.

Спустя миг до него донесся какой-то сдавленный звук. То ли плач, то ли стон. Вадим, подобно умело пущенной стреле, стремительно рванул туда, едва не поскользнувшись на грязевой луже, и через несколько мгновений уже стоял возле дома, откуда все эти звуки доносились. Сквозь узкие щели старого деревянного забора он заметил её. Агату. Она сидела на крыльце, согнувшись, словно надломленная ветка, и закрывала лицо руками, сотрясаясь от глубоких рыданий. Внутри дома кто-то беспокойно двигался, тени метались за зашторенными окнами, и Вадиму было не разобрать, что там происходило.

Он окликнул:

– Агата? Это ты?

Она резко дернулась и опустила руки, открывая заплаканное лицо. Глаза наполнились слезами, тушь растеклась чёрными струйками по щекам, а губы дрожали. Если бы Вадим был чуть ближе, он был уверен, что расслышал бы стук зубов друг о друга.

– Что случилось? – негромко спросил он.

Из её горла вырвалась прерывистая фраза:

– Я убила его... Вадим, я убила его!

И тут новые рыдания захлестнули её, словно река, прорвавшая плотину.

Глава 3

Река текла лениво, переливаясь в лучах закатного солнца, как расплавленная медь. Тени от ив клубились на воде, словно дым от невидимого костра. Вадим сидел на коряге, вцепившись пальцами в шершавую кору, а Ян пристроился рядом, поджав колени к подбородку. Его голос прозвучал грустно и тихо, почти растворившись в шепоте воды:

– Не могу поверить, что она убила его.

Он опустил плечи и съежился, становясь ещё меньше, чем был на самом деле – бледный, худой, низкорослый. Его пальцы теребили бахрому на дырявой холщёвой рубахе, вытягивая нитки одну за другой. Вадим устало вздохнул, наклонился и поднял камень плоский, как блин. Замахнувшись, он бросил его, и тот шлёпнулся о поверхность несколько раз, оставив за собой дорожку из расплывающихся кругов. Без лишних слов Вадим поднял другой камень и протянул его Яну, но тот только невесело мотнул головой. Вадим вздохнул вновь.

– Да, знаю. Я тоже не верю, – пробурчал он, глядя, как последний луч солнца цеплялся за верхушки сосен на другом берегу.

– Этот священник, дядька Агний, иногда суров со всеми. Был. Ну, так мама говорила, а я его плохо знал. Но эта женщина, Агата, не выглядит, как человек, способный на такое, – продолжил Ян. – Она казалась такой хорошей.

Он поднял голову, и Вадим мельком заметил, как в его глазах – слишком взрослых для этого худенького лица – отразилось закатное зарево.

– Она же казалась… доброй. Как те тётки, что на Пасхе пряники раздают, если кому не досталось кулича или паски, – голос мальчишки дрогнул, будто он говорил не о чужой женщине, а о ком-то, кого знал всю жизнь.

Вадим стиснул зубы и промолчал в очередной раз. Открывать рот вообще не хотелось, а весь разговор напоминал поездку в душном вагоне, где каждая кочка на рельсах отдавалась в висках. Тогда к нему пристала Агата, присев на уши с бесконечными историями о жизни деревни, а теперь это сделал Ян, ковыряющийся в чужих ранах, словно ворона, ищущая блестяшки на свалке. Несмотря на то, что мальчишка не дотягивал по уровню энтузиазма, замолкать не планировал.

Вадим иногда думал пойти прочь, чтобы остаться в тишине, найти другую корягу или пень, но не двигался с места. Хотелось оправдаться тем, что он хотел посидеть у реки, подумать, но это была бы ложь. Он потянулся за ещё одним камнем, но рука замерла в воздухе.

– Не понимаю, почему она себя обвиняет, – снова проскулил Ян, и Вадим нахмурился.

– Так случается иногда, когда человек уходит слишком внезапно, – он заговорил медленно, будто слова были гвоздями, которые он вбивал в собственное горло. – Может быть, она что-то сказала, и старику стало плохо, вот и взяла вину на себя. Или подумала, что могла увезти его в город и вылечить, но опоздала. Или слишком поздно узнала о его болезни и не смогла помочь, – он прервался на секунду, с болью сглатывая. – Иногда наши руки обагряются кровью, даже если мы не наносили смертельный удар.

Вадим повернулся, впервые за взглянув на Яна не искоса. Солнце уже скрылось, и в сумерках лицо мальчика размылось, как старый рисунок мелом на асфальте. Ян погрустнел сильнее, его обветренная нижняя губа дрогнула.

– Жалко её, – сказал он. – Добрая, дружелюбная, весёлая. Она так похожа на...

– На кого?

– На… Старшую сестру, – дернул плечом Ян и сдулся, точно воздушный шарик. – Скучаю по ней.

Вадим почувствовал, как в груди сжалось что-то холодное и тяжёлое. Яна стало жаль. Он выглядел потерянным и опечаленным, и не составило труда догадаться, что с сестрой случилось что-то плохое. Вадим тут же представил девочку – такую же тощую, в залатанном платье, с глазами, которые видели слишком много. Может, она умерла от лихорадки в покосившейся избе. Или её забрали в город бандиты, бросив брата глодать кости нищеты. Хотелось спросить, что именно произошло, но язык не повернулся. Если Ян и правда беспризорничал, ни к чему было бередить раны. Возможно, его семью выкосила болезнь или произошел несчастный случай. Как бы то ни было, вряд ли ему хотелось об этом вспоминать. Вадим ничего не спросил. Вместо этого достал из кармана ещё один смятый шоколадный батончик и протянул Яну. Тот снова мотнул головой, отказываясь.

Иногда молчание – единственное, что люди могли подарить друг другу.

Так они и продолжили сидеть у речки в тишине. Солнце почти скрылось за горизонтом.

Весь этот день прошел в туманном чувстве смятения. Деревня, которая должна была дремать в ленивой истоме, сегодня клокотала, как растревоженный улей. Смерть священника Агния переполошила всех. Из открытых окон то и дело доносились приглушенные пересуды, а тени кумушек, согнувшихся над заборами, напоминали стаю ворон, делящих добычу.

Агата металась между избами, черный платок мелькал, как траурный флаг. Лицо было совершенно серым от горя, а глаза опухли от выплаканных слез. Вадиму удалось перекинуться с ней парой слов утром, но больше возможности не представилось. Из старого домика Агаты вышел фельдшер Евгений – мужичок лет пятидесяти, с редкой бороденкой и изношенной формой под такой же тертой кожанкой. Он ездил в Углегород из соседнего поселения, более живого, но ещё менее дружелюбного. Вадим не знал наверняка, но, по всей видимости, у Агаты был его личный номер, вот он и приехал так скоро.

Словно на автопилоте, она с головой нырнула в организацию похорон. Кто-то из местных даже вызвался подсобить в непростом деле, но казалось, только из уважения к умершему, а не из желания помочь Агате. И пока она суетилась в утрате, каждый шаг сопровождался злостными шёпотками:

– Убийца…

– Вернулась всё-таки, горделивая наша.

– Добила бедного Агния, гадюка!

Одна из старух, с лицом, сморщенным, как у переспелого персика, и вовсе плюнула ей вслед и одернула внука, резко велев ему вернуться в дом. Вадим бы подумал, что она встала не с той ноги или очень сильно недолюбливала городскую молодежь, но это выглядело слишком странно даже для глубинки. Да и с ним самим никто из местных общаться не захотел. Старшее поколение кривилось, глядя на него, а остальные торопились закончить разговор. Дети же вовсе, хохоча и тыкая пальцем, убегали и прятались, только завидев его строгий взгляд.

Бессонная ночь, проведенная в попытках вызвать Светлана, тянулась за ним угрюмым шлейфом: ноги подкашивались, а веки наливались свинцом. Однако Агата, его новоявленный ангел-хранитель, даже при своих проблемах умудрилась помочь. Узнав утром, что Вадим провел ночь без крыши над головой, она поговорила с одной из вскоре столпившихся возле ее дома старушек – бабой Зиной, – чтобы та приютила «бедного писателя» у себя. Та покривилась и нехотя согласилась. Даже пообещала выделить ему пустующую комнату сына, которого похоронила в прошлом году. Правда, всего на сутки: туманными и чересчур извилистыми для одинокой старушки изречениями объяснив, что ждала гостей.

И он побрел за бабой Зиной в тот же час. Её изба была полна дурманами от сушеных трав. «До утра, и не больше», – буркнула та вновь, указав на продавленный диван, пропитанный запахом кошачьей мочи и запылившимся пόтом после болезней. Вадим рухнул на него, как подкошенный, и провалился в сон, где тени кладбища шептались голосом Светлана.

Когда солнце уже скатывалось к земле, он проснулся от толчка в бок – баба Зина тыкала в него клюкой, будто в дохлую рыбу. «Дурень городская! Дрыхнут до заката, а потом по ночам шастают, как лукавые!» – ее хриплый голос резал слух. Вадим выполз на улицу, где вечерний воздух показался желанным бальзамом. Ноги сами понесли к реке.

Тогда-то Ян и появился внезапно – крадучись, как лисенок, вынюхивающий опасность. Он сперва осмотрелся, точно оценивая, прогонят его сразу или чуть позже. Рваные ботиночки шаркали по траве, а глаза были широко распахнуты. Вадиму стало его жаль. Чумазый, в обносках, Ян представлял собой печальное зрелище. За ночной срыв стало неловко. Едва ли мальчонка специально сорвал ритуал: он не кричал, не выхватывал из рук книгу, не бросал камни, а просто ходил между надгробиями. Вадим даже не сразу заметил его. Едва ли Ян намеренно следил за ним. Всего лишь череда случайностей, по которой им пришлось столкнуться на кладбище, а Вадим взъелся так сильно просто потому, что общение с сыном грубо прервалось. И ведь… Не вина же Яна в этом?

Вздохнув, он разрешил Яну подойти, и тот просиял. Улыбка осветила детское лицо, и оттого даже не захотелось буркнуть что-то вроде: «Только не думай, что я буду нянчиться с тобой». Ян устроился рядом на коряге и заболтал ногами. Ян не сказал ни слова с тех пор, как появился, а только глядел то на речку, то на него, словно раздумывая о чем-то. В его глазах горело любопытство, а в каждом движении сквозило нетерпение. И как только Вадим спросил о священнике, Ян заговорил, закивав так рьяно, что казалось, его дурная голова вот-вот оторвется. Он всё слышал. И всё видел. Бродил по округе, поэтому заметил, как выскочила из дома Агата, рыдая, но тоже не поверил, что она могла убить.

Река текла, унося с собой обрывки их молчания. Где-то вдали завыла собака, которую Вадим уже слышал накануне, и в голову пришла мысль, что даже этот звук казался человечнее, чем шепоток сплетен, заполонивший деревню.

– Думаю, Агате нужно время, чтобы прийти в себя, – неловко выдал Вадим, нарушив затянувшееся молчание. – Утром она едва стояла на ногах. Но даже так умудрилась помочь мне. Я и не знал, что она договорилась с одной старушкой о ночлеге для меня. Всего на одну ночь, но это лучше, чем ничего.

– Я думал, вы в старом доме поселитесь, – прошептал Ян, и в голосе зазвучала нота горечи. – Там… тихо.

Вадим недоуменно нахмурился и поглядел сначала на него, а после обернулся. Дом деревенские тоже как-то упоминали меж своих разговоров. Он стоял чуть поодаль, на возвышенности, и в тройку раз превосходил размерами любую избенку в Углегороде. Даже с речки его было хорошо видно. Контур здания, когда-то наверняка служившего пристанищем для большой и в меру обеспеченной семьи, чернел в сумерках.

– В той развалюхе? – фыркнул он, но внутри что-то ёкнуло. – Там же ни крыши нормальной, ни кровати. Это уже слишком крайние меры.

Ян вдруг вскочил, тень от его худенькой фигуры вытянулась.

– Не так уж плохо! – в голосе зазвенел вызов. – Пол тёплый, из лиственницы… пахнет смолой, и пусть где-то дырявый, но не везде же. Крыша не течет, и под ней голуби гнездятся, а когда воркуют, то будто бабушка сказки рассказывает. – Он замолчал, резко сглотнув, будто поймал себя на слове.

Вадим прищурился, замечая, как Ян затеребил заплатку на локте, нитки от которой расползались, словно побеги плюща.

– Только жутковато там, – он передернул плечами, смущенно отводя взгляд.

– Как и в любом старом доме, – резюмировал Вадим. – А ты?…

– А вам бы там понравилось, дяденька-колдун, – неожиданно бодро заулыбался Ян, перебив. Он весь напружинился, раскраснелся, и, словно юный художник, грубым мазком закрасил случайную кляксу. Вадим проглотил предыдущий вопрос.

– С чего бы? – вскинул он бровь.

– Ну как же, старый дом, призраки, – он взмахнул руками и загримасничал в попытке состроить наиболее страшную рожицу. – Скрипящие половицы, кости убитых хозяев, у-у-у! Можете с ними поговорить! Они расскажут, где клад зарыт… Или как хозяин умер!

Вадим картинно закатил глаза.

– Деревенские байки, – буркнул он.

– Ага, конечно, – насмешливо протянул Ян и показал язык. – А вы не призрака на кладбище вызывали.

Глаза Вадима метнули искру – молниеносная вспышка гнева пронзила сознание острым желанием выдать мальчишке затрещину. Но мускулы лишь слегка напряглись, тут же превратившись в стальной сплав выдержки. Ян болтал без тени зла, ведь лучше уж раздражение и гнев старших, чем полное игнорирование. Таких пацанов всегда видно издалека – даже в городах они бегали туда-сюда в поисках внимания, пусть даже негативного, лишь бы не остаться незамеченными. Елена часто беспокоилась, что однажды и Светлан мог стать таким же сорванцом, если они не будут уделять ему должное внимание, но судьба распорядилась иначе.

И хоть разум шептал Вадиму, что Ян всего лишь хотел тепла человеческого участия, сердце всё ещё бунтовало огнём недовольства. Солнце бросило последний всполох прежде, чем утонуть за горизонтом окончательно, осветив на мгновение лицо мальчишки – восторженное, наивное, с грязной полосой на щеке.

– Как тресну по лбу, – всё-таки пригрозил Вадим и показал мальчонке кулак.

– Ладно-ладно, – Ян сразу же пошел на попятную, с широкой улыбкой вновь запрыгнув на корягу. – Я ничего не видел, и призраков вы не вызывали. Только не прогоняйте, дяденька. Мне совсем не с кем поговорить. Вы первый, кто терпит меня.

Пауза повисла тяжёлым пологом. Что-то было в этих словах такое, от чего Вадима кольнуло под ребром.

– А где твоя семья? – все-таки не выдержал он, и Ян немного замялся с ответом.

– Тут и там, – вздохнул он, махнув рукой. – Кто-то под землёй, кто-то в воде, а кому-то совсем не повезло.

Вадим закусил нижнюю губу до боли, будто пытался физически сдержать поток горьких догадок. Значит, он не ошибся, и Ян всё-таки беспризорничал. Бедняга.

Судя по всему, вся его семья умерла, и теперь ему некуда было податься. Маленький бродяга скитался по пыльным тропинкам, бездомный и никому ненужный, ночами укрываясь от холодных взглядов и голодных теней дворовых собак в жутковатом покинутом жилище. Глядя на эту несчастную душу, Вадим почувствовал внезапное тепло в груди. Его собственное сердце оказалось вовсе не каменным после потери Светлана, а живым и отзывчивым. Мальчишка нуждался в поддержке, защите, и желание согреть чужое одиночество вспыхнуло ярким пламенем.

– Пока я здесь, можешь приходить ко мне, – голос Вадима прозвучал хрипло, будто сквозь слои ржавой проволоки. – Если не будешь дурить и мешать мне, то и прогонять не стану. Я сейчас от бабы Зины съеду, а дальше уж как придется. Сам меня находить будешь. А найдешь – не прогоню. Усёк?

Ян вскинул голову и просиял.

– Да, дяденька! – воскликнул он, едва не подпрыгнув на месте. – Я буду хорошим, честно!

Вадим задумался и цокнул языком. Нет, этого недостаточно. Он представил, как мальчишка крадется по кладбищенским тропам, прижимая к груди украденную у усопших краюху черствого хлеба, свой единственный ужин.

– Я знаю один приют, – пробормотал он. – Сам вырос там. Он далековато, но по-своему не плох. Хочешь, отвезу тебя туда? Там о тебе позаботятся.

– Фу! – тут же воскликнул Ян, скривившись как от здорового куска кислого лимона. – Нет уж! Не хочу уезжать, мне и тут нравится.

Вадим кивнул, не настаивая, и посмотрел на воду. Если бы у него в свое время был такой выбор, он бы, наверное, сбежал, как ошпаренный.

– Хорошая погода, – сказал он, и Ян тоже взглянул на реку.

На мгновение Вадим закрыл глаза, позволив волнам памяти накрыть с головой. Светлан лет семи, визжащий от восторга, когда серебряный карась бился у него в ладошках. Запах тины и дешевого одеколона, подаренного Леной на их первую годовщину. Собственный смех, который теперь Вадим едва поминал: «Ну, и кто у нас главный рыбак?» Хруст сухарей в целлофановом пакете – их секретный «рыболовный прикорм».

– Удочку бы... – голосок Яна пробился сквозь отголоски прошлого.

Вадим открыл глаза. Ян смотрел на воду с такой тоской, будто пытался разглядеть в темных струях лица утонувших родных.

– Чего? – несколько растерянно выдал Вадим.

– Э-эх, я бы столько рыбы наловил, – Ян вздохнул и поджал губы.

– Ты… Любишь рыбачить?

Ян уверенно кивнул, а после его лицо озарила детская надежда.

– Обожаю! Дяденька, если пойдете на рыбалку, возьмите с собой. Пожалуйста! – он прыгнул прямо перед лицом Вадима и загородил собой весь вид на речку. – Я покажу лучшие места! Я подглядывал за мужиками в деревне. Они знают, где клюет. А теперь и я знаю!

– Ладно, – выдохнул он, ощущая, как в груди разрастается горячая струна ответственности за чужого ребенка. – Не знаю, где мы возьмем удочку, но потом с тобой порыбачим.

– Найдем леску, дяденька, найдем! Знаю, где смотать. И вырежем удилище из орешника, он там, за поворотом растет!

Вадим вздохнул, не в силах противостоять такому напору.

– Ладно.

– Правда?

– Правда, ладно, – не слишком уверенно пообещал он и взглянул на чернеющее небо.

Удивительно, но звезды здесь были так же слабо видны, как и в городе. Где-то вдалеке прокричала сова. Три раза, как отсчет последних минут перед полночью.

– Так, всё, мне пора, – Вадим поднялся и потянул затекшую спину. – Погуляй где-нибудь.

Ян уставился на него с блеском в глазах и, кажется, едва удержал на языке вопрос: «Опять на кладбище?» Но вместо этого он подскочил, попрощался и помчался куда-то, сверкая пятками. Вздохнув, Вадим проводил взглядом этот всплеск энергии, угасающий вдали, и улыбнулся чуть грустно. Светлан не был таким живым, особенно в последние дни, но хотелось верить, что, не будь болезни, он также носился бы по улицам.

Вадим направился на кладбище. Всю дорогу крапива цеплялась за брюки, как навязчивые детские руки. Улыбка не спадала с губ.

Ведомый внутренним чутьем, вскоре он вновь оказался на той же самой могилке. Кладбищенская тишина обволакивала. Пальцы судорожно сжимали края книги – шершавые, как кора мертвого дерева. Тусклый свет от нарастающего месяца лизал позолоту на корешке, превращая буквы в змей, извивающихся в такт дрожи рук. Он разложил все вещи для ритуала, подготовил обвяз книги и повторял заклинание шепотом сотни раз, но земля под ногами оставалась немой. Ни покачивания книги, ни дуновения в спину. Только крик вылетевшей на охоту совы, да лай собак из деревни.

– Светлан… – имя застряло в горле колючим комом.

После очередной попытки Вадим не выдержал и швырнул книгу в памятник – жест был яростным, импульсивным и совсем не подобающим для подобных ритуалов. Тень от одного из крестов легла ему на грудь, и он вдруг ощутил её вес, будто оскорбленный мир мертвых осуждал его и стремился наказать. Содрогнувшись, он, не помня себя в мгновении паники, попытался смахнуть, сбросить её, как символ проклятия, а после быстро перекрестился и поднял книгу, отскочившую ему прямо под ноги. Собравшись, поторопился обратно в деревню.

Поздний час его слабо беспокоил. Вряд ли он мог потревожить бабу Зину. Здесь двери не запирали на замки́, поэтому ключ, чтобы просочиться в комнатку, не требовался.

Проходя мимо старого дома, о котором говорил Ян, Вадим невольно остановился. Скрип ставней заставил вздрогнуть: в окне второго этажа мелькнуло что-то бледное. Лицо? Призрак? Или просто лоскут оборванной занавески, колышущийся на ветру?

Сердце кольнуло при мысли, что Ян мог сейчас спать там, завернувшись в тряпье, под вой ветра в дымоходе. Воображение нарисовало его: свернувшегося калачиком на плесневевшем от времени полу, прятавшегося от ночного холода в дряблые одеяла и старые одёжки. В ноздри тотчас ударил запах гниющих досок, и Вадим, нахмурившись, резко зашагал прочь, пообещав себе завтра вытащить парнишку из этой склепоподобной развалюхи хоть силком, и всё-таки попробовать вбить в его шебутную голову мысли о приюте. Выстроенные в ряд стальными солдатами скрипучие койки и запах казенной утренней каши всяко лучше, чем голод и сон в таком месте, как это. К тому же, Вадим знал всех в этом приюте, и по его просьбе за Яном могли хорошо присмотреть.

Перекатывая из одного угла головы в другой эту мысль, Вадим и не заметил, как добрался до своей хилой ночлежки. Домик бабы Зины встретил его храпом, доносящимся из-за перегородки – густым, булькающим, будто старуха переваривала собственные кошмары. Вадим крался на цыпочках, цепляясь за горшки с сушеным зверобоем и укропом, которые висели на балках, как черепа врагов шамана. Воздух был густ от ароматов: мята спорила с полынью, лавровый лист шептался с чабрецом, а над всем этим витал сладковатый дух корня валерианы – природного успокоительного для тревожных душ и воплощения сладострастия для кошачьих.

Наверное, она была местной знахаркой, или как их там обычно называли? Одной из тех, кто лечил всех и каждого, пока настоящий врач не приезжал в деревню. У неё можно было найти природное лекарство от простуды, болей в животе, рези в кишечнике и других хворей. А чуть поодаль, в углу, на полке, меж склянок с мутными настойками, притаилась аптечка с красным крестом, ещё советская. Вадим усмехнулся: здесь, среди сушеных жабьих лапок (или что это было в стеклянной банке на трельяже?), аспирин и йод казались пришельцами из другого измерения. Впрочем, такие люди, как баба Зина, не брезговали мешать народную медицину с официальной. Наверное, именно поэтому она до сих пор бодро шаркала по деревне и пребывала в ясном рассудке в отличие от большинства других стариков.

Проскользнув в комнату, он, так и не раздевшись, повалился на застеленный дырявой простыней диван, пружины которого впились в спину, и чуть не застонал от удовольствия вытянуться. Но вместе с расслаблением голову стали наполнять странные образы. Он вдруг ясно представил Яна. Не нынешнего, оборванного, а каким бы тот мог быть: в чистой рубашке, с удочкой в руках, смеющегося над сорвавшейся с крючка рыбой. И Светлан был рядом с ним. Не призрак, а живой, в свои лучшие годы, с веснушками на носу и солнцем в голосе.

Где-то за стеной баба Зина ворочалась во сне, бормоча проклятия на диалекте, который даже смерть не рискнула бы перевести. Светлый мираж треснул под её голосом, и Вадим натянул на голову подушку. Но образы не ушли, а сменились: старый дом с проваленным крыльцом, разбитые окна, тень на втором этаже… Тень, которая махала ему рукой.

Или это ветер колыхал занавеску?

Засыпая, Вадим снова вспомнил слова Яна.

«Старый дом, призраки. Скрипящие половицы, кости убитых хозяев, у-у-у!» – разум зацепился за упоминание призраков. Вкупе с тем, что он никак не мог призвать Светлана, это выглядело зацепкой.

Она повисла в сознании странной вязью, заставляя сердце учащенно биться. Разум буквально захлестнуло необходимостью проверить это. Ведь после неудачных попыток связаться со Светланом эти таинственные истории казались настоящей находкой. Если в старом доме действительно обитали духи, значит Вадим мог с ними пообщаться. Правда, вряд ли привидения расскажут всё открыто и ясно, скорее всего, будут говорить двусмысленными намеками и запутанными историями, если вообще будут говорить, но… Надежда умирает последней, ведь так?

Перевернувшись несколько раз с бока на бок, Вадим твердо решил, что с рассветом отправится осматривать старый дом. Чтобы наконец найти призраков и убедиться, что Ян, если и действительно ночевал там, то хотя бы не спал на голых досках.

Проснулся Вадим действительно с рассветом. Сон был обрывистым и хрупким, долгое время не шел, и какое-то время Вадим крутился на диване, но безрезультатно. Может, виной тому был слишком густой аромат трав в доме, или неудобный диван, но разбираться в причинах он не собирался. Плюнув, Вадим решил не мучить себя новым попытками заснуть и решил заняться делом. Отдохнуть он потом успеет. В могиле, например.

Лена бы точно щелкнула его по лбу за такую шутку. «Не смешно, – сказала бы она, сверкнув глазами. – Смеяться над смертью – все равно что плевать против ветра». Ее образ всплыл на миг. Прядь пепельных волос, появившаяся после смерти сына. Морщинки у губ между тонких бровей, которые были видны только когда она злилась.

Покорив самого себя за плоскую и несмешную шутку, он встал и начал пробираться на выход. За стеной баба Зина ворочалась так, словно уже собиралась вставать – храп её уже не слышался, но пересекаться с ней не хотелось. Рюкзак, брошенный у самого порога, манил уйти немедля, но вместо него Вадим потянулся к кошельку. Кухонный стол, покрытый клеенкой с выцветшими розами, встретил пятнами от чая и крошками печенья. Вероятно, баба Зина ужинала ими накануне. Он положил купюры под солонку в форме петушка с отбитым клювом. «На еду хватит и ещё на что-нибудь», — подумал он и всё-таки решил не брать с собой рюкзак. Поход к особняку не должен затянуться, и он успеет вернуться к сроку своего выселения. А если старушка раздобреет и вдруг проявит благосклонность, возможно, даст ему переночевать ещё раз. Ну и, в конце концов, даже если она не разрешит задержаться, то аккуратно выставит рюкзак на крыльцо, а деньги послужат хорошей благодарностью.

Входная дверь скрипнула, как раненый зверь, когда он выскользнул наружу. Утренний воздух ударил в лицо свежестью, смешанной с дымком из печной трубы соседней избы. Немного странно, что посреди лета кто-то затапливал печь, но Вадим не спешил придавать значение этой мелочи. Никого не было, ведь все ещё спали, либо только-только пробуждались. Он потянулся, чувствуя, как позвонки защелкали, будто пересчитывая грехи. Карман жгла записная книжка, всё ещё связанная с ножницами красной нитью после неудавшегося ритуала. Вадим потрогал её через ткань. Сегодня он снова попробует прорваться через завесу.

А пока дорога вилась мимо спящих огородов. Где-то впереди, за утренним туманом, маячил старый дом. Вадим думал, возможно, в его окне он увидит не вчерашнюю тень, а знакомый силуэт: чумазый и тощий, как голодный котёнок, но упрямо машущий ему рукой с широкой радостной улыбкой во всё лицо.

Вадим шёл мимо дома Агаты, втягивая в лёгкие приятный влажный воздух, когда из-за её калитки выскользнула тень. Мужчина в протёртой кожанке пошёл навстречу. Синяки под глазами незнакомца говорили о том, что не только у Вадима не задалась эта ночь. Но когда их взгляды столкнулись, тот внезапно ожил и дернулся, будто кукла на пружинах, преграждая путь. Вадим цокнул языком. Утро становилось не таким уж и приятным.

– Доброе утро! – голос его звенел фальшиво.

Ладонь, протянутая для рукопожатия, оказалась холодной и влажной, словно только что её вынули из ведра с лягушачьей икрой.

– Вадим, не ошибаюсь? Евгений, курирующий фельдшер. Агатушка упоминала, что у нас тут образовался столичный гость.

Вадим почувствовал, как мышцы спины напряглись. Отчего-то ему захотелось врезать по этой бородастенькой роже.

– Да… Помню вас. Виделись вчера утром. Приятно познакомиться, – нехотя кинул Вадим, выдергивая руку и, не сдержавшись, отряхнул её.

Но Евгений, казалось, даже не обратил на это внимания.

– Какое несчастье, – вздохнул он. – Вы только приехали на этюды, а тут такое. Бедный Агний, так долго болел. Как ваша картина?

– Отлично, ловлю вдохновение, – пробормотал Вадим и сделал шаг в сторону, уводя взгляд, пока раздражение не начало копиться в кулаках. – Здесь удивительная природа.

Евгений щелкнул пальцами. Резко, как цирковой дрессировщик, дающий сигнал тигру, но на самом деле – самому себе. Он подступил вновь, ещё ближе. Его маленькие глазки нехорошо блеснули.

– Ах да! Что же я говорю? Не картина, а книга! – воскликнул он. – Вы разве рисуете? Я думал, что единственная художница здесь Агата.

Он наклонился ближе, и Вадим уловил запах ментоловых леденцов и чего-то химически-сладкого. Вадим стиснул челюсти, представив, как сжимает горло этого гада руками. Но на деле он должен был треснуть в первую очередь себе. Как он мог спутать собственную «легенду»?

– Книги нуждаются в иллюстрациях, – спешно пробормотал он, удивляясь, как его отвлеченный на совершенно иные вещи мозг смог сгенерировать такую успешную отговорку, и добавил: – Невозможно пройти мимо красот этих мест.

– Талантливый человек талантлив во всем, – неискренне улыбнулся Евгений, всё ещё слишком довольный чему-то своему. – Покажете свои картины? Или дадите почитать зарисовки книги?

– Они не закончены, – обрубил Вадим и попытался открыто обойти фельдшера. – Давайте в другой раз. Не хочу пропустить золотой час рассвета.

Но Евгений сделал изящный пируэт, снова преградив путь:

– О, конечно-конечно. Буду ждать. А куда вы направляетесь в такую рань?

Вадим чувствовал себя на грани.

– За вдохновением, – процедил он и даже вымучил вежливую улыбку, но, судя по напряжению мышц лица, вышло не очень хорошо.

– О, – протянул тот и оглядел его с ног до головы. – Вероятно, вы забыли инструменты?

– Как вы догадались? – бросил Вадим и дернул бровью.

– Моя работа требует внимательности, – Евгений пожал плечами, дескать, «что уж тут поделаешь, раз я так хорош».

– Мои инструменты при мне, – Вадим похлопал по карману с книжкой. – Люблю путешествовать и писать налегке.

– Что же, не буду вас задерживать, – Евгений ни капельки не поверил ему, но Вадима больше заботило, как бы скорее сбежать от навязанного разговора. – Успехов в ваших картинах. Вернее, с книгой.

Вадим не попрощался. Евгений остался на месте, поэтому пришлось самому обогнуть его. Вадим зашагал прочь, чувствуя, как в спину впивается взгляд – два ледяных шипа между лопаток. И если раньше казалось, что худшей в деревне была баба Зина и та бабка, что плюнула в след Агате, то сейчас Евгений уверенно занял пальму первенства.

В голову пришла мысль расспросить Яна. Мальчишка многих знал и мог рассказать, почему фельдшер вел себя так странно и навязчиво. А заодно поведать, как сделать удилище из орешника.

Глава 4

Особняк стоял на холме, словно изгой. Вадим шёл к нему по заросшей сорняками тропинке, скользя изучающим взглядом вдоль израненного временем силуэта. В лучах утреннего солнца дом казался стариком, брошенным всеми, и так отличался от домишек остальной деревни. Некогда добротный высокий забор уже изрядно зажевала земля, а сам он накренился так, словно ужасно хотел оказаться погребённым. Тут и там зияли дыры, ворота, грубо сорванные с петель, лишь проржавевшим краем приветствовали гостя из-за высокой травы, а выбитые окна с торчащими по бокам осколками походили на оскал мертвеца.

Вадим замедлил шаг, чувствуя, как воздух загустел вокруг, обволакивая горло сладковатым запахом гниющей древесины. Где-то внутри черепной коробки зазвучал тонкий звон, будто кто-то ударил по хрустальному бокалу. Интуиция, та самая, что вела сквозь пелену загробного мира, кричала: «Здесь. Сюда».

Солнце аккуратно заглядывало внутрь, и Вадим старался вместе с ним рассмотреть хоть что-то. Но сколько бы ни всматривался, не различал в окнах движения, как это случилось на кануне. Стало неуютно. Даже пение птиц и подступающий летний зной не уберегли от подкатившей волны липких мурашек. Вадим повел плечом, точно сбрасывая чью-то тяжелую руку, и оглянулся.

Старуха у соседнего плетня, маленькая и ссохшаяся, как изюм, замерла, вцепившись в прут. Черные крохотные глазки пронзили Вадима насквозь, и незримые пауки пробежали по позвоночнику. Он увидел, как старческие губы что-то беззвучно и быстро-быстро зашептали. Явно не пожелания хорошего дня.

Вадим нахмурился. Вряд ли стоило обращать на это слишком много внимания, ведь любопытные сварливые бабульки были везде. А в таком месте, как Углегород, их концентрация на квадратный метр и вовсе зашкаливала. Если бы Вадим не видел здесь детей и взрослых, он бы и вовсе думал, что вся деревенька состояла из брюзжащих, недовольных жизнью стариков.

Резко дернув головой, Вадим сбросил гипнотический взгляд и шагнул к калитке. Ржавые петли взвыли. Тело вздрогнуло, будто его током ударило. Интуиция завыла сиреной, вибрируя в висках и сводя мышцы. Это походило на зов из детского кошмара: необъяснимый, неумолимый и незабываемый. Грудь сжало предвкушением, горьким, как полынь, и сладким, как запретный мёд. «Войди. Войди», – шептало что-то внутри, и Вадим, стиснув зубы, втоптал в грязь последние сомнения.

Он уже позабыл, что способен испытывать что-то столь сильное и яркое. Предвкушение щекотало корешок языка, а сердце трепетало под ребрами. Желание раскрыть тайну этого старого дома непреодолимо заполняло сознание.

Интуиция почти не подводила его. С тех пор, как он впервые пообщался с призраками, та заострилась, точно клинок, готовый вонзиться в самую суть тьмы. Вот только она никак не срабатывала на удачу или что-то бытовое. Выиграть в лотерею и предсказать выигрышную комбинацию цифр с её помощью так ни разу не получилось. Благодаря ей Вадим лишь читал узоры смерти, сплетенные в воздухе. Порой в виде призраков, а порой и в виде неких предзнаменований. В этом была его сила и проклятье, ведь и то, что неминуемо ждало Светлана, он чувствовал задолго до его смерти. Не признавался себе в этом, отказывался принимать, но в глубине души знал всё с самого начала.

И особенно отчетливо ему вспоминалось, как за неделю до последнего приступа Светлана он проснулся от запаха сырой земли, хотя окна были закрыты и в доме царил аромат благовоний, которые так любила Лена. Вадим помнил, как во сне ему привиделась пустая кровать сына, застеленная белой простынёй вместо детского одеяла. Лена, рыдая, кричала тогда: «Прекрати кликать беду!», и в следующий раз он смолчал, сжимая в кармане смятый платок с пятнами крови от приступов кашля сына. Его любимая, так и не сумевшая смириться, называла его пессимистом и грозилась оторвать язык, если он снова станет «предсказывать», но Вадим просто… знал. Однако знание никак не помогало подготовиться к страшному.

Сейчас же внутренний голос гудел, как рой ос, ведя его к особняку через груды мусора и заросли крапивы, что когда-то наверняка являлись розовым садом. Каждый шаг по скрипучему крыльцу отдавался в висках пульсацией надежды – здесь могли быть зацепки. Подсказки, как связаться со Светланом. Ответы на то, почему его сын не желал общаться с ним всё это время.

Старые доски крыльца стонали на всю улицу. Он мельком оглядел входную дверь и решительно толкнул её. Дверь поддалась с протяжным стоном, и лицо тут же обдало запахом тлена, плесени и чего-то сладковато-гнилостного, как разлагающиеся цветы на заброшенной могиле. Но Вадим не перешагнул за порог. Он замер, словно налетев на стену. Его передернуло.

Кресты.

Много. Очень много крестов.

Они покрывали стены, словно сыпь проклятия: нанесенные краской, выжженные огнём, нацарапанные ногтями, нарисованные сажей или... чем-то, что так сильно напоминало окислившуюся кровь.

Напротив входа, на развилке между гостиной и кухней, висел портрет семьи, почерневший не то от времени, не то от попытки сжечь полотно. Прорвавшийся луч солнца несмело осветил его. Силуэты угадывались сквозь грязь, но рассмотреть в деталях не получалось. Вадиму даже не удалось понять, сколько человек там было: четверо, пятеро или больше. Лица стёрлись в чёрные пятна. Единственным, что удалось примерно угадать, стало то, что на картине женщина прижимала к груди младенца, старик застыл за её спиной, и несколько человек стояло рядом с ними. Вадим не мог поверить. Кто-то методично процарапал кресты на их телах – на лице ребёнка, на шее матери, на ладони старика. Даже раму картины испещрили символами, словно кто-то пытался заключить изображенные души в клетку из священных линий.

Мороз прошел по коже, когда Вадим обвёл взглядом прихожую и увидел то же самое. Сглотнув, он шагнул вглубь, и пол прогнулся под ногой с треском ломающихся рёбер. Однажды в его автомастерской машина сорвалась с домкрата и раздавила беднягу Толика. Звук был точно таким же. Дом вздохнул, точно растревожившись. Мебели тут почти не было, только какие-то обломки комода и стульев.

В боковой комнате с разбитым и полуразобранным камином – гостиной – ветер шевелил клочья занавесок. Изорванный тюль слабо трепыхался, не весь как продержавшись все эти годы. С улицы его можно было принять за силуэт, особенно в сумерках. Наверняка такой же ждал и на втором этаже, ведь именно там накануне привиделось нечто.

Груда тряпья в углу напоминала спящего человека. На мгновение Вадим подумал, что это был Ян, но при ближайшем рассмотрении ткань оказалась пропитана бурыми пятнами, от чего волосы на затылке зашевелились, но под ней валялись осколки фарфоровой вазы. Присев на корточки, Вадим провел пальцем по самому крупному осколку. Толстый налип пыли расслоился под его движением, и стало понятно, что эту груду давно никто не трогал. Даже беглого взгляда хватало, чтобы увидеть океаны пылинок и на грязном тряпье. Ян точно спал не здесь.

Обходя комнаты, Вадим чувствовал, как ледяные пальцы тревоги сжимали горло. Внизу на кухне он не нашел ничего: холодильник давно вынесли, как и плиту, все подвесные шкафчики были либо повалены на пол, либо тоже уплыли в руки мародеров и прочего ворья. На перевернутом столе, со стороны дна, красовались всё те же кресты. И пусть дом был куда больше, чем все остальные в деревне, этими двумя помещениями и заканчивался первый этаж. Спрятанная в дальнем углу лестница с крохотной кладовкой пестрела дырами от выдернутых досок, но пройти наверх по ней все ещё было возможно.

Однако, если на первом этаже Вадиму было не по себе, то как только он ступил на второй, это чувство усилилось стократно. Здесь рассыпалось сразу несколько комнат вдоль изгибающегося змеей коридора. Некоторые стены отсутствовали, так что не получалось сосчитать количество комнат, но их было явно больше пяти. Вадим прокрадывался, словно мог разбудить жильцов этого места. Вглядывался в каждый уголок в надежде рассмотреть какие-то подробности из прошлого, способные помочь в настоящем.

В самой большой комнате, вероятно, главной спальне, на стене красовался гигантский перевёрнутый крест, выложенный из настоящих костей. Судя по их тонкости и крохотности, это были кости каких-то птиц, но оттого Вадиму не становилось менее жутко. В одной из детских комнат обои с весёлыми кроликами кто-то испещрил надписями «Спаси и сохрани», смешав безобидные каракули с церковнославянской вязью. Но сильнее всего била по нервам другая комната: там на перекошенном столе лежал Молитвослов, поросший мхом, а над ним висели два перекрещенных ножа, связанных чёрными лентами. Дыхание перехватило. За ушами затянуло, и на мгновение Вадиму показалось, что вот-вот сознание покинет его. Он поспешил отвернуться и прикрыл рот ладонью, сдерживая кислый порыв живота отхаркнуться желудочным соком. Он зажмурился.

Не думать. Не думать. Не думать.

Не думать о том, что тут могло произойти.

Словно услышав безмолвный зов о помощи, ветер распахнул скрипучую створку, долетая до него в тот же час, а под крышей заворковали голуби, напоминая о жизни вокруг. Ян рассказывал о них. Точно. Ян рассказывал…

Вадим вдохнул поглубже, убедившись, что ему стало лучше, выпрямился и двинулся дальше. Впереди его словно поджидала единственная уцелевшая дверь в комнату, чьих стен не коснулась сила разрушения. Удивительно, но даже на косяках он не нашел ни единого крестика, ни единой искорёженный молитвы. Он несмело потянулся к ручке и прокрутил её. Механизм поддался на удивление легко, а дверь отворилась, не издав очередной скрипучей ноты. Первым, что бросилось в глаза, было окно. Его забили досками изнутри, но сквозь широкие щели всё ещё проникало достаточно солнечного света. Около стены лежал матрас, такой же перепачканный, как и груда тряпок внизу, но хотя бы без осколков. Рядом стояла керосиновая лампа, которой уже давно никто не пользовался, а чуть поодаль были разбросаны детские книги вперемешку с альбомами для рисования.

Вадим шагнул внутрь, и интуиция взвыла сиреной. Здесь пахло иначе, словно ладаном и медью. Носком ботинка он что-то задел. Это что-то прокатилось с грохотом по дощатому полу. Он опустил взгляд и замер. На полу, помимо книжек и альбомов, валялись обгоревшие свечи с подсвечниками, а за дверью притаился самодельный алтарь: ящик, накрытый тканью, расшитой обережными узорами, с ещё нетронутыми свечами, несколькими картами Таро и гранатовыми бусинами.

– Вот же… мартышка, – по-доброму, но с тревогой ругнулся Вадим, оглядывая место, где, судя по всему, Ян проводил свои «ритуалы».

Как он там говорил? Он медиум? Ну-ну. Вадим покачал головой. Для призывов мертвых не нужны были никакие карты. Но тем лучше. Значит, духи не могли добраться до него и хоть как-то навредить.

Вадим разглядывал алтарь дольше, чем любое помещение в доме, но ничего странного больше не заметил. От мыслей о том, что Яну вряд ли удалось призвать здесь хоть кого-то, разочарование почти накрыло с головой, но он напомнил себе, что не в первый раз встречался с трудностями и мог это преодолеть. Просто сейчас ему требовалось больше времени. Когда Вадим только учился призыву, призраки откликались редко и неохотно, но с каждой новой попыткой становилось легче и легче. Лишь со Светланом сейчас творились какие-то странности. Впрочем, потому он и пришел сюда.

Но днем едва ли мог на что-то надеяться.

Потратив на осмотр особняка больше времени, чем ожидал, Вадим покинул его, так и не поняв, где Ян коротал ночи. Даже тот матрас не показался обжитым, а сам мальчишка как сквозь землю провалился несмотря на ранний час. Особняк будто выдохнул вслед, когда Вадим переступил порог крыльца. «Вернусь ночью», – пообещал себе он, ощущая, как интуиция защекотала нервные окончания. Он обязательно изучит ту комнату особо тщательно. Иные ощущения, иные запахи, иное всё. Даже если Яну не удалось никого призвать, это не значило, что тени не желали вырваться ночью из загробного мира именно там. Может, мальчишка тоже чувствовал что-то такое, потому и кудесничал там?

По дороге к ночлежке Вадим машинально разминал пальцы, будто пытаясь стряхнуть с них липкий холод стен, пропитанных чужим отчаянием и искорёженными молитвами. Особняк остался позади, но его тень будто прилипла к Вадиму, как паутина, опутавшая плечи. Стараясь не зацикливаться на странных ощущениях, он упрямо вертел в голове туманную и ничем не грозящую ему идею, как бы уговорить бабу Зину разрешить ему поспать у нее ещё хотя бы одну ночь.

И только он собрался зайти за поворот, как заметил Агату и Евгения. Те стояли у её забора, рядом с колонкой, из которой вода с шумом наполняла высокое синее ведро. Звук поглощал их голоса, но даже со стороны Вадим понял, что разговор был не из приятных. Фельдшер что-то настойчиво втолковывал ей, а Агата только резко качала головой, хмурясь и сжимая в кулаках подол своего платья. Черная косынка всё ещё увенчивала голову, а серость лица от бессонницы и горя заменяла румяна и прочую косметику. Несмотря на свое состояние, она всё равно не поддавалась напору и стояла на своём. Это было видно по твердому взгляду и поджатым губам. О чем бы ни говорил Евгений, всё попусту.

Агата внезапно повернула голову в его сторону, и он замер, затаив дыхание. Лишь секунду, но Вадим думал подойти и снова выразить соболезнования. А может быть, даже предложить помощь, но осёкся. Это вдруг показалось неуместным. Лишним. Они едва были знакомы, он – чужой в Углегороде, и его вмешательство в настолько личное дело могло лишь усугубить её положение. Не хотелось причинять Агате лишнюю боль и втравливать в новые проблемы. К тому же Евгений, следом за Агатой, одарил его настолько красноречивым взглядом, что в нём без труда читалось: «Идите своей дорогой, уважаемый. Не лезьте к нам». А после он сместился так, чтобы закрыть Агату собой.

Вадим цокнул языком и закатил глаза. Да что с этим фельдшером было не так?

Он двинулся дальше, но развить мысль не получилось.

– Иди сюда, городской, – каркнула баба Зина ближе, чем он мог ожидать.

Вадим остановился, словно вкопанный в землю. Старуха стояла у ворот, словно поджидавший добычу паук. Морщинистое лицо расплылось в улыбке, самой теплой и фальшивой в мире.

– Я тут пирожков напекла, – прохрипела она с бодрым видом. – Съешь парочку, а то тебя скоро ветром сносить будет.

Внезапный приступ радушия и пугал, и привлекал. Вадим едва подавил желание вытаращиться на неё, вскинув брови и тыкнув себя пальцем в грудь. Даже обернулся, чтобы проверить, не стоял ли за спиной другой приезжий, завоевавший благосклонность местной знахарки. Однако, нет, позади никого не было, и Вадим на свой страх и риск прошел через калитку, всё ещё думая, что получит клюкой по хребту, как только окажется чуть впереди. Но вместо этого Баба Зина лишь отвела его на летнюю кухню – так она гордо назвала стоящий под деревом пластиковый стол с двумя покачивавшимся стульями. Стол уже был накрыт. На пожелтевшей от времени скатерти дымился самовар с чаем, а воздух наполнялся ароматом свежей выпечки. В животе предательски заурчало.

– Садись-садись, чего такой нерасторопный. Аль в городе все так обленились, что разучились шустро двигаться?

Вадим не нашелся с ответом, одолеваемый пробудившимся зверским голодом, так что только отодвинул стул ближе к дереву и с небольшой опаской сел. К его удивлению, тот даже не щелкнул. Вадим вдохнул поглубже, пока не решаясь потянуться за пирогом, но потер руки, словно муслил между ладонями обмылок. С легким подозрением он покосился на старуху.

– Ешь давай, – велела она и снова улыбнулась. – Не отравлено.

– Я и не думал о таком, – пробормотал Вадим и схватил предложенное угощение, тут же отправляя его в рот.

Он не сводил глаз с её рук: узловатых, в синих жилах, похожих на корни мандрагоры. Пирожок обжег язык, но вкус... Боже, вкус был как из детства! Хрустящая корочка, сладковатый лук, насыщенное деревенское яйцо. Вот что действительно умели старушки, так это кулинарить. Этими самыми узловатыми страшными руками. Мягкий пирожок таял во рту, а начинка сводила с ума, аромат кружил голову, и хотелось смести с тарелки всю выпечку до единой. Травяной чай добавлял удовольствия, и Вадим впервые за долгое время с таким аппетитом уплетал.

– Ну как? – баба Зина прищурилась, наблюдая, как он проглатывает второй кусок.

Птицы, словно ангелы, слетевшиеся с небес, перепрыгивали с ветки на ветку и щебетали самыми приятными голосами из всех возможных.

– Лучше столичных, – буркнул Вадим с набитым ртом, чувствуя, как тепло еды расходится по животу и от него струится по жилам.

Старуха фыркнула, взгляд потеплел.

– Эх, молодежь, – сказала она. – Вечно торопитесь, едите всякую дрянь, а потом болеете. Нет бы правильно питаться: борщом, кашей, пирожками. Так и до ста лет дожить можно.

Вадим счет нужным кивнуть, особенно после того, как его так накормили. Баба Зина, примостившаяся напротив на кривом стульчике с треснувшей спинкой, казалась сейчас оракулом в платке с выцветшими розами. Её слова висели в воздухе, густые, как дым от самовара. Солнце, пробиваясь сквозь листву, рисовало на столе кружевные узоры. Что бы ни говорила баба Зина, сейчас всё казалось истинной в последней инстанции.

– Но что вы знаете про правильную готовку? – продолжила та. – Вот взять эту дуреху Агату. Готовила так, что бедный Агний каждый раз ко мне приползал, с животом маясь.

Всё, кроме этого.

– Неужто? – Вадим приподнял бровь, наблюдая, как старуха взмахнула руками, словно отгоняя невидимых мух.

– Ей-богу! – голос её взвизгнул, как несмазанная дверь. – Клади она в борщ крапиву вместо щавеля, или зелье какое колдовала – не ведаю. Но коли не хочешь сгинуть, как тот старый хрыч, не ешь у неё ни крохи!

Вадим медленно прожевал последний кусок пирожка, внезапно ощутив, как сладковатый привкус лука сменяется горечью на языке.

– Ммм, – глубокомысленно выдал он. – Разве священник умер не своей смертью?

– Ой-ой, да все так говорят! – она фыркнула, и морщины вокруг рта сложились в ядовитую усмешку.

Баба Зина наклонилась и доверительно сообщила:

– А я-то знаю, как было дело.

– О, – ещё более глубокомысленно выдавил Вадим и тоже наклонился, решив подыграть в расплату за такой шикарный стол. – И как же?

С видом человека, раскрывшего тайны мира, но скромно оставившего их себе, чтобы не забирать всеобщую любовь и славу, старуха поделилась:

– Видела своими глазами, как она чай ему заваривала! Небось подсыпала чего. Ночью он и закашлялся, да так, что до утра не дотянул.

Баба Зина наклонилась ещё, почти ложась на стол с опустевшими тарелками.

– Из города, поди, привезла отраву. Чтоб Женьке дорогу расчистить.

– Фельдшеру? – Вадим подавился крошкой, представляя ухоженные руки Евгения, сжимающие чашку с ядом.

– А то кому! – она ударила ладонью по столу, зазвенела посуда. – Агний их узел-то распутал. Мол, разница в годах недюжая, как между волком и овечкой. Запретил как жениху к ней подходить. Да только любовь-то слепа!

Она скривила губы, будто пробуя прокисшее молоко.

– Но я-то всё знаю, всё вижу, всё чую. В город она на учебу ездила, как будто бы. Ха! Там они в гостиницах шныряли, пока старик тут с прихожанами возился.

– Но зачем убивать сейчас?

Вадим с трудом вязал воедино обрывки слухов. Образ Агаты с опухшими от слёз глазами никак не вязался с образом хладнокровной убийцы. Впрочем, это могло бы объяснить столь странное поведение фельдшера.

– Не знаю точно. Но думать далеко не надо… Ребёнка, поди, в подоле носит, – прошипела баба Зина, и её взгляд скользнул вниз, будто пытаясь разглядеть несуществующий живот Вадима. – Хочет свадьбу сыграть, пока пуза не видно. А старик благословения не дал бы. Ещё бы и наказал!

– Звучит... жестоко. И как-то слишком радикально, – пробормотал он, ощущая, как холодеет спина.

– Жестоко? – она подавилась собственным смешком. – Дети часто толкают нас на страшные поступки. Да ты ради своего чада на всё бы пошёл.

Её голос дрогнул, и на мгновение в мутных глазах мелькнуло что-то человеческое. Боль, знакомая слишком хорошо. Вадим резко вдохнул. Перед глазами всплыл Светлан. Бледный, с синевой под глазами, сжимающий пластикового динозавра. И кивнул.

– Но она... не выглядит убийцей, – выдавил он, стиснув кулаки под столом.

– Потому что ты слепой, как крот подземный! – баба Зина сплюнула на землю. – Гадалка она! Карты ей в руки, и тут же на тебе! Правду заговаривает, лапшу на уши вешает, да мужиков на удочку ловит. Спроси, кем она работает, коли не веришь.

– Гадалка? – Вадим нахмурился. — Но она же... Разве не маникюры и прически делает?

Баба Зина смерила его взглядом так, будто увидела перед собой самое глупое существо на планете.

– Причёски! Ага! А карты ей пошто? – старуха фыркнула и припечатала: – Гадалка она, я тебе говорю. Проклятая!

Тишина повисла тяжёлой пеленой. Даже ветер замер, не шелохнув листвой яблони. Солнце, спрятавшись за тучей, бросило на них холодную тень.

– Можно у вас переночевать ещё раз? – спросил Вадим, ломая молчание. – Задержусь на денёк.

– Сегодня ни-ни, – баба Зина поднялась, и Вадим почти услышал, как затрещали её сухие кости. – Но завтра пущу, коли услугу окажешь.

– Услугу?

Баба Зина недвусмысленно посмотрела на него, а после скользнула взглядом по его карману. Вадим, смекнув, тут же кивнул снова.

– Я найду, чем вас отблагодарить.

– Славно. Твой рюкзак я у себя в комнате спрятала. Тяжеленный, зараза, – она резво подобрала тарелки и зашаркала к дому. – А теперь марш отсюда. Ко мне вот-вот приедут, а ты все пироги слопал, касатик. Надо успеть напечь ещё.

– Спасибо, – бросил Вадим в сгорбленную спину и поспешил ретироваться со двора, не желая испытывать радушие старухи на прочность.

Он шёл, не разбирая дороги, пока образы не начали давить на виски: Агата, разбрасывающая карты с окровавленными пальцами; Евгений, смешивающий яды в аптечных приблудах; старый дом с крестами, что теперь выглядел не заброшенным, а... ожидающим. Вспомнился красноречивый взгляд фельдшера у колонки. Маслянистый, пронизывающий, будто рентгеном просвечивающий душу. И главное: он появился здесь в тот же день, когда умер священник. Слишком удобно. Слишком... спланированно. И очевидно, Агата близко с ним общалась.

Вадим завернул за поворот, где столкнулся с этими двумя. На том месте уже никого не было, даже из-за забора не было слышно ничего и никого. Он почесал голову. Точно ли смерть священника произошла изо старости или болезней? Мог ли кто-то поспособствовать ей? Например, кто-то, кто хорошо знал медицину и болячки местных…

Солнце повисло над деревней раскалённым медным диском, зной набирал обороты. Вадим шёл, не разбирая дороги – ноги сами несли его куда-то, пока голова была занята бессмысленными размышлениями о том, куда его нос уж точно не просили совать. Воздух гудел, будто сама Углегородская глушь медленно переваривала собственное прошлое. На сей раз у него не было четкого направления, ведь особняк он уже осмотрел, на реке могли собраться рыбаки, а баба Зина выставила его вон. Где-то внутри он чувствовал неясный зуд от желания прогуляться в поле, среди колосьев пшеницы, обогнуть то самое Кошмарище со всех сторон, но солнце уже слишком припекало. В итоге Вадим свернул с центральной улочки и, оглядываясь по сторонам, пошел вперед.

Раньше он не обращал внимания, но Углегород когда-то действительно был процветающим рабочим поселком, а не этой ветхой умирающей деревушкой. В стороне от домов на соседней дороге нашелся заброшенный клуб. Агата упоминала о нем, когда болтала в поезде. Заброшенное здание встретило скрипом ржавых качелей на пустой площадке, а выцветшая афиша на дверях, сорванная с одной стороны, обещала несбыточное: «Танцы до утра! 1987 год».

Чуть дальше, за зарослями, зияла пустыми окнами больница. Бетонный монстр с облупленными стенами. Когда-то она полнилась врачами, в ней стояло много техники, но теперь не осталось ничего, кроме воспоминаний и сожалений, что развивающийся город растерял былой задор. Целехеньким казалась лишь пристройка, вероятно, бывшего приемного покоя. Свеженькая краска, новая дверь с огромным добротным замком. Интересно, это дело рук Евгения? Он решил сохранить этот островок благоразумия и медицины для себя, когда приезжал сюда на несколько дней, а не часов?

Оставив эти мысли, Вадим пошел дальше, мимо покосившихся заброшенных домов, поросших травой дворов и каких-то административных зданий. Даже наткнулся на старый милицейский участок. Когда-то большое, крепкое здание сейчас выглядело жалко, словно само правосудие здесь сгнило за ненадобностью, и тут давно уже никто не работал. Скорее всего, за порядком следил кто-то из местных и в его же доме располагался «штаб». По каким-то действительно важным делам вызывали наряд из ближайшего города.

Размышляя над устройством деревушки, Вадим слонялся тут и там, пока солнце ни припекло макушку. К разгару дня жара стала невыносимой. Тени редких деревьев манили обманчивой прохладой, и ноги сами понесли к кладбищенской ограде. «Лена была бы в восторге», - горько усмехнулся он про себя, пробираясь меж надгробий. В чем-то она была права, утверждая, что он всегда выбирал странные места, чтобы расслабиться. Однажды вместо отдыха на даче он повез их со Светланом на автомобильную свалку.

К сожалению, среди крестов и могил Вадим оказался не один. Двое мужиков с лопатами наперевес копали недалеко от могилы мальчика, где он проводил ритуал.

У свежей могилы копошились двое: мужики в засаленных майках, обливающиеся по́том. Лопаты вонзались в землю с размашистым звуком, будто кладбище стонало от каждой новой раны. Вадим притаился за старым деревом, наблюдая, как они попеременно прикладывались к бутылке то ли с водой, то ли с водкой, не тратя сил на разговоры. Не составило труда сложить факты воедино, и стало очевидно, что они готовились к похоронам священника Агния, назначенным на завтра. Третий день, как-никак.

Он уставился на них, стараясь не выдать себя. Как он любил говорить, бесконечно можно смотреть на три вещи: как течет вода, как горит огонь и как копают могилы… То есть, как работают другие. Вадим усмехнулся, почувствовав затылком фантомный шлепок от Лены. Она бы, наверное, вдобавок посмеялась, как обычно. Стоило ей позвонить на неделе.

Время побежало, и солнце, точно решив сжалиться, скорее покатилось к горизонту. Мужики закончили и побрели домой, переговариваясь и обсуждая предстоящие похороны, но в большей степени – Агату. Вадим не был уверен, что ему не послышалось, но кто-то из них нелестно отозвался о фельдшере. Второй сплюнул. Похоже, Евгений не всем здесь нравился. Далеко не всем.

Вадим просидел на месте, пока сумрак не сошел на землю. Убедившись, что теперь точно остался один, он вышел из своего укрытия, стряхивая с себя многочисленных жучков, и подошел к месту, где копали мужики. Яма зияла черным провалом. Края осыпались, обнажая корни, спутанные, как нервы. Вадим замер на краю. С глубины до него доносились прохлада и сырость. Мурашки побежали по спине, но он всё равно сделал то, за что его вполне могли упечь в психушку.

Спрыгнул. Прямо в свежую яму, которая завтра превратится в могилу.

Холод обрушился внезапно – не воздушный и мягкий, а плотный, обволакивающий, будто могильная глина решила просочиться под одежду. Пронизывающая до костей мертвенная стужа сковала его, вызвав знакомый спазм в дыхалке. Она обвила его, впитываясь в поры кожи, просачиваясь в легкие ледяными иглами. Стены могилы, ещё пахнущие свежевскопанной глиной, казались живыми. Вадим попытался сморгнуть морок, но влажные комья земли словно шевелились в полумраке.

Энергия пульсировала в груди бешеным ритмом, вырываясь наружу дрожью в кончиках пальцев. Способности рвались из груди, точно птица из клетки. Книга в кармане вибрировала, будто пытаясь вырваться, но казалось, даже она не нужна была для призыва духа. Вадим глубоко вдохнул, сосредотачиваясь, но ничего не успел сделать – лишь подумал, что хочет провести ритуал, как вдруг новый порыв холода заморозил его диафрагму. Тело скрутило от боли. Опешив, Вадим дернулся, влетая спиной в стенку могилы. Дыхание сперло от ненормального замогильного морозца. Волосы на голове встали дыбом, а перед глазами побелело. Воздух сгустился в белесый туман, и из глубины ямы выползло оно – фигура, сплетенная из теней.

Призрак!

Полупрозрачное тело мерцало, как гнилушка в болотной трясине, лицо искажалось в вечной гримасе: впалые глазницы, скрюченные пальцы, вцепившиеся в собственную шею с синеватыми отметинами удушья.

– У-у-бью… – завыло существо, и звук этот был похож на скрип телеги и завывание ветра одновременно.

Вадим отпрянул. Глина осыпалась за воротник, холодные глинистые комья впились в ладони. Призрак навис над ним, источая запах тлена, словно принес его с собой из собственной могилы. Серо-белые пальцы впились в плечи, и Вадим закричал от боли. Казалось, кости затрещали под ледяным напором. Он отмахнулся на рефлексах, повернулся и стал пытаться взобраться по вертикальной поверхности, но без толку.

Что произошло? Откуда он взялся? Ритуал даже не начался, нужные слова не слетели с губ, а он уже появился! Причем не просто как дымка или едва заметное колебание воздуха, а как вполне материальное существо. Такого раньше не случалось! Вадим лишь однажды вызвал призрака в воплощении, но тогда это затратило много сил и времени, а сейчас создавалось впечатление, будто дух сам выпрыгнул с того света.

Приступы кашля, сильные и непрекращающиеся, не позволяли выскочить на открытое пространство и сбежать. Вадим цеплялся за землю, но никак не мог подтянуться. Призрак вцепился в него мертвой хваткой, утягивая вниз, и продолжал завывать, обещая скорую гибель. Воздух едва поступал в легкие. На глаза навернулись слезы, и, казалось, горло разодрало в мясо. Голова закружилась. Вадим наотмашь ударил призрака, и тот взвизгнул.

– Умри!

Вадим забился, как раненый зверь, царапая стены могилы. Каждый вдох давался с трудом, перед глазами пестрело и сияло, и уже ничего не удавалось различить. Сердце колотилось, как бешеное. Кашель рвал горло, слезы застилали собой всё. Он метнулся вверх, почти цепляясь за рыхлый край ямы, но призрак рванул его вниз с силой падающего надгробия. Тело бросило в жар. Потом в холод. В голове точно взорвался фейерверк, и вдруг кто-то крикнул:

– Души его!

Вадим не знал, что его подтолкнуло, но он развернулся и повиновался. Протянул руки и вцепился в призрака, сомкнув пальцы на его шее. И раздался новый, страшный крик. Такой, что стыла кровь в жилах и замирало сердце. Дух забился в агонии, точно испытывал невыносимую боль, но затих. Резко. Точно кто-то перерезал ему голосовые связки. Перед глазами прояснилось, и Вадим успел заметить, как белое тело распалось на клочья тумана и исчезло, как и не было его. Спустя мгновение в могильной яме он снова остался один.

Вадим рухнул на колени, давясь кашлем и едва веря в случившееся. Спустя секунду, от осознания, что там же был и кто-то третий, он вскинул голову. И не поверил своим глазам снова.

Над ним стоял Ян. Бледный, как первый снег. Он таращился на Вадима огромными глазами и хлопал ртом, ошеломленный, казалось, не меньше самого Вадима. Когда их взгляды пересеклись, мальчишка дернулся, точно испугавшись, и дал деру так, что за ним не удалось бы угнаться и на машине.

Вадим с трудом выбрался из могилы, едва дыша, и дрожа всем телом. На шее багровели отметины-полосы, словно мертвец оставил автограф своими когтями. Воздух звенел тишиной, нарушаемой лишь далеким воем собак.

Он огляделся. Никого не было.

Сложно сказать, что выбило из колеи сильнее: появление призрака или крик Яна. Вадим не мог понять, кому именно кричал мальчишка и почему сбежал сразу, как всё закончилось?

Глава 5

Вадим стоял в тени раскидистой ивы. Её ветви свисали над могилами, словно зелёные пальцы, пытающиеся укрыть живых от жара солнца. Воздух гудел от тишины – тяжёлой, густой, пропитанной запахом ладана и перегревшихся полевых цветов. Казалось, вся деревня собралась у свежей ямы, которая теперь зияла чёрным провалом среди ковыля и ромашек. Простой деревянный гроб, с торчащими занозами тут и там. Несколько блеклых венков с цветами, что никогда не завянут. И фотография на кресте еще молодого Агния, что в последний раз смотрел на лица скорбящих.

Чувства роились и смешивались внутри.

С одной стороны, всё было невероятно печально. Человек умер, и каждый дом словно укрыла пелена скорби. Люди двигались медленно, будто сами погружались в мрак безвозвратности. Одни тихо всхлипывали, другие стояли неподвижно, утратив способность говорить слова утешения. Слёзы катились по лицам незаметно, растворяясь в общей атмосфере печали. Люди по одному подходили к гробу, чтобы попрощаться.

С другой стороны, смотреть на могилу было крайне неуютно, ведь вчера Вадим сам едва не погиб там. Он провёл ладонью по шее, где под воротником скрывались синеватые полосы – шрамы от схватки с потустороннем гостем. Каждый вдох по-прежнему обжигал лёгкие, будто в них застряли нетающие осколки льда. Он ловил взгляды стариков и машинально пытался приподнять ворот куртки выше. Жара стояла невыносимая, но лучше пусть его сочтут до странности мерзлявым, чем дебоширом, которого не прочь задушить кто-то из местных. К счастью, до Вадима им было не так уж много дела. Они переглядывались, но после снова крестились дрожащими руками, шепча молитвы, но в их глазах читался немой вопрос: «Кто теперь будет слушать наши исповеди? Кому каяться в грехах, что гложут душу?»

Агата стояла у края могилы, прямая, как свеча перед алтарём. Её взгляд застыл, точно она мысленно находилась где-то очень далеко отсюда. Чёрное платье сливалось с тенями, и лишь белые костяшки пальцев, вцепившихся в край гроба, когда она подошла попрощаться с отцом, выдавали внутреннюю бурю. Евгений держал её за руку и иногда приобнимал, что-то шепча. Если бы не он, Агата осела бы на землю в тот же миг, как первый гвоздь с грохотом вогнали в крышку гроба.

Солнце било в макушку, но по Вадиму пробегала дрожь. Перед глазами всплыл другой гроб – маленький, белый. Все пространство рядом с могилой было усыпано игрушками, которые Светлан уже никогда не взял бы в руки. Тогда земля билась о крышку с глухим стуком, как град, а Лена вцепилась ему в руку так, что ногти оставили кровавые полумесяцы. Он помнил, как мир потерял цвета: небо стало пеплом, трава – серой пылью, а пение птиц превратилось в погребальный плач.

– ...и упокой душу раба Твоего... – голос приглашенного отпевающего скрипел вилкой по тарелке внутри головы.

Вадим скривился и отвернулся. Ну, хоть немного отвлекся от удручающих мыслей. Точнее, перескочил с одних на другие. На глаза попалась та самая соседняя могла, из которой «выскочил» вчерашний призрак. Вадим узнал его по фотографии, давно уже выцветшей, но все еще достаточно четкой. Антон. Так звали того человека. Год смерти наступил задолго до приезда Вадима в Углегород. Даже так – задолго до того, как Вадим женился. Что ему было нужно? Кем на самом деле был тот призрак? Почему он злился? Как появился без ритуала? Но те отметины на белесой шее, хватание за горло… Вероятно, он умер от удушения. А способ, которым Вадиму удалось «изгнать» его... Совпадение ли?

Ответов не было. Только вопросы. Целое море вопросов.

Центром одного из них стал Ян, который сейчас тоже наблюдал за похоронами, спрятавшись за березой неподалеку. Его грязная рубаха сливалась с пятнистой корой. Глаза мальчишки, широко распахнутые, метались от гроба к Вадиму и обратно. Никто не обращал на него внимания, будто его и не было. Вадим хотел подойти к нему, но когда их взгляды встретились, Ян дёрнулся, словно его ударили током, и скрылся в кустах, как испуганный заяц. Вадим цокнул языком. Попытки поговорить с мальчишкой сейчас явно не имели смысла. Оставалось только наблюдать.

Вадим тихонько выдохнул, подавив желание почесать в затылке. Последние дни принесли много событий, и всех их хотелось уложить в голове. На крайний случай – утрамбовать, чтобы они не летали под черепом, как попрыгнунчики. Все вели себя странно: и живые, и мертвые, но объяснения феномену не было.

Толпа зашевелилась, лопаты застучали о встревоженную землю, и первые комья земли полетели в пока пустую яму. Какая-то девочка спросила маму, почему они засыпают яму без гроба.

- Они что, передумали?

- Нет, милая, - негромко ответила та. - У нас так заведено. Так Агнию и всем остальным будет лучше спаться.

Церемония прощания подходила к концу. Люди вереницей подходили к гробу, стоящему на насыпи, и Вадим, застыв в тени дерева, присматривался к ним. Священника действительно ценили. Его смерть стала большой потерей для деревни, особенно для старшего поколения. На лицах многих стариков отражалось настоящее страдание. Очевидно, долгие годы они ходили к нему каяться и просить совета, а теперь, точно потерявшиеся дети, не знали, что делать. Их становилось жаль.

Вадим отвернулся, вдыхая запах свежей глины, терпкий, как невыплаканные слёзы. Старухи запели «Вечную память», и их голоса затрещали, как старые граммофонные пластинки. Вадим закрыл глаза, и перед ним всплыли кресты на стенах старого дома: десятки, сотни, сплетённые в паутину, которая теперь, казалось, тянулась к нему через всю деревню.

Где-то вдали каркнула ворона, и звук этот слился с тихим всхлипом Агаты, когда гроб начали опускать в могилу.

Каждый удар лопаты отзывался в висках пульсирующей болью. Он стоял, пока могильщики не накидали небольшой земельный холм. Пока последние слёзы не впитались в глинистую почву.

Вскоре толпа, словно стадо теней, потянулась к деревне, где в избе покойного дымился самовар и ждал стол, ломящийся от поминальных пирогов с капустой и пустых блинов. Агата, отстав от всех, обернулась резко, будто её дёрнули за невидимую нить. Их глаза встретились. Вадим немного отпрянул от ивы и приосанился. Она что-то шепнула Евгению. Тот, сморщившись, будто отведал лимона, кивнул нехотя и отнял руки от ее плеч. Агата наконец смогла подойти.

– Спасибо, что пришёл, – голос Агаты дрогнул, и она поправила платок, съехавший набок, обнажив прядь светлых волос. – Жаль, что твои поиски вдохновения начались с нашего горя.

Вадим неловко потер саднящую шею.

– Никто не выбирает день смерти, – пробормотал он, глядя на ворону, что клевала крошки у ограды.

– Ты прав, – Агата кивнула, уронив взгляд на свои башмаки, забрызганные грязью.

На несколько неловких секунд повисло молчание.

– Поминальный обед скоро… – заговорил он первым, и она подняла голову. – Может, после… выпьем кофе? У меня есть термос. И пакетики. Не бог весть что, с настоящим кофе не сравнится, но лучше травяной жменюхи.

– О… – её губы дрогнули в бледной улыбке. – Да. Спасибо. От этих травяных чаев и зелий бабы Зины сердце колотится, будто хочет вырваться.

Они замолчали вновь, и в этой паузе прозвучало невысказанное: оба знали, что в деревне каждый вздох на счету, каждый шаг под прицелом сплетен. Особенно в такой день.

Вадим встрепенулся, бездумно сорвав несколько свисающих листочков и потеребив их между пальцами.

– Место надо только выбрать, – Вадим оглядел окрестности. – Баба Зина точно не пустит, еще и клюкой под зад поддаст. А у тебя дома…

– Обстановка так себе, – Агата пусть и невесело, но улыбнулась.

Вадим почесал щетину и задумался. Кладбище? Слишком зловеще. Река? Там уже рыбачил какой-то дед, пьяный вусмерть. Поле? Солнце жарило, словно в крематории.

– В старом доме? Который, ну… Тот, за околицей…

Агата резко вдохнула, будто уколовшись. Она сжала крестик на шее, но в глазах вспыхнул огонёк – дерзкий, с вызовом.

– Давай, – выдала она твердо. – Там тихо. И нас точно там искать не будут. Не увидят. Никаких подспорий для сплетен.

Вадим приподнял бровь. Он не ждал отказа и не ждал этого упрямого блеска, словно она спорила с кем-то незримым. Почему-то создалось впечатление, будто за решением стояла какая-то недолгая, но интенсивная внутренняя борьба. Агата не дала времени спросить об этом и перевела тему.

– Так ты идешь на поминки? – спросила она. – На тебя тоже приготовили. Тётя Клава поросёнка зарезала, всё для гостей.

Он фыркнул:

– Боюсь, моё присутствие добавит перца в их сказки. Я точно буду лишним.

– В такие дни лишних людей не бывает, – она шагнула ближе и перешла на шепот, словно стоявший поодаль Евгений мог услышать ее. – Мне… будет приятнее и спокойнее, если ты придёшь.

Его сердце ёкнуло. «Спокойнее» – странное слово для женщины, чьи пальцы всё ещё дрожали.

– Тогда пойдём, – он махнул рукой к деревне. – Не будем заставлять всех ждать. А то бабушки начнут креститься, что мы тут колдуем.

Она горько улыбнулась, и они зашагали по тропе. Евгений моментально взял Агату в оборот, отводя ее на другой край дороги и разговаривая о чем-то, отчего на её лице больше не появлялось ни единой, даже самой печальной улыбки.

Поминальный стол, накрытый в тесной горнице, ломился от еды. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь зашторенные окна, дрожал на графинах с самогоном и тарелках студня, словно стыдясь яркости красок. Вадим прижался к стене, стараясь слиться с облезшими обоями, но любопытные взгляды и ехидные шепотки обволакивали его со всех сторон:

– Чужака привела…

– Говорят, то ли книги пишет, то ли картинки малюет…

– Не спроста он тут…

Он ковырял вилкой холодец, слушая, как соседка по лавке с родинкой на щеке взахлеб рассказывала о покойном: как тот спас ее сына от пьянства и крестил на следующий день. В целом, поминки проходили спокойно. Еда была вкусной, речи об Агние – радушные. Люди прощались не просто с духовным наставником, а с отцом. Человеком, к которому всегда могли обратиться за советом, утешением и добрым словом.

Но внезапно разговор за столом сменился. Агата, разливавшая в тот момент кисель по редким стаканам, нахмурила тонкие брови и поджала губы.

– Дядь Вась, может, хватит уже? Вы в чужом доме!

Дядя Вася – видимо, тот самый водитель маршрутки, «прокативший» их с Агатой в день приезда, – с глазами, как у затравленного волка, хрипло бросил в воцарившуюся тишину:

– Да я говорю тебе, Агатка! Братец мой, покойничек, во сне являлся! Кричит: «По земле тут нечисть шастает, Василий! Как вы допустили-то?»

Гул покатился по скатерти, как волна. Бабка в платке под хохлому закрестилась:

– Опять ты нажрался, Вась!

– Не пил я! – мужчина вскочил, опрокинув стакан.

Брызги кваса закапали на скатерть, словно кровавые слезы.

– Ни вчера, ни сегодня! Не пи-ыл!

Вадим подавил дрожь, как в памяти всплыл вчерашний призрак. Он резко глотнул чай, обжигая горло. Дядю Васю быстро осадили сварливые бабки, Евгений и несколько больно бойких ребятишек, и после поток разговоров вновь свернул в русло житейских историй об ушедшем в мир иной Агние.

Когда поминки смолкли, и гости поползли по домам, Агата кивнула Вадиму едва заметно. Они собрали в корзину термос с кипятком, две жестяные неровные кружки и двинулись к особняку.

– Внутрь зайдем, или..? – Вадим тронул скрипучую дверь, но Агата схватила его за локоть.

– Нет, – проблеяла она и обвела взглядом крыльцо, где крапива проросла сквозь ступени. – Давай снаружи посидим.

Вадим согласился. Обстановка внутри точно не располагала к беседам. Они обошли дом и сели на ступени у задней двери. Вадим насыпал в кружки кофе, дешевый, гранулированный, слабо пахнущий жжеными зернами и химическим ароматизатором. Агата разлила по кружкам кипяток и обхватила одну из них ладонями, будто пытаясь согреть душу. Тишину разорвал вой собаки где-то у реки неподалеку – долгий, надрывный, как плач ребенка.

– Я соврала тебе. Тогда в поезде, – прошептала она внезапно. – Помнишь, я сказала, что люблю Углегород? Никогда не любила. Ненавижу его.

– Ого… – не смог скрыть удивления Вадим, хоть и почувствовал себя крайне глупо от такого комментария.

Агата усмехнулась.

– Все тут врут. Улыбаются в лицо, а за спиной копают ямы. Не зря я говорила, что это уродливый город. Он и в самом деле такой.

Она сделала глоток, и Вадим последовал ее примеру. Слова не липли к языку, он терялся в том, что можно ответить на такие откровения. Он никогда не был силен в утешениях и разговорах по душам. Но видимо, Агата совсем отчаялась, раз сочла его подходящим собеседником.

– Взять даже этот дом, – она оглянулась на дверь за их спинами. – Кто вообще знает, что случилось с этой семьей? Да никто! А если кто и знает, то не скажет, потому что или помер давно, или просто не захочет.

Она вздохнула и махнула рукой. Секундная вспышка странного возмущения мгновенно истлела.

– Дрожь берет от того, что там творится. Все эти кресты, разруха… Была там только однажды, подростком. И ни за что не войду внутрь снова.

Ее передернуло в плечах, и Вадим не мог не зацепиться за брошенную ему соломинку.

– Ты что-то знаешь об этом? О людях, которые тут жили?

Агата повернулась и пробежалась по нему нечитаемым взглядом.

– Почти ничего. Уж точно ничего достоверного. Слышала только, здесь жили лукавые. Знаешь, колдуны, ведьмы, всякая нечисть.

Внутри всё обдало холодом. Вадим сделал ещё один обжигающий глоток прежде, чем осторожно продолжить:

– А твой отец… верил в это? В колдовство?

– Почему спрашиваешь? – в её глазах мелькнуло что-то острое, как лезвие.

Вадим поерзал и бросил заготовленный ответ, как шулер в карточной игре.

– Просто… если бы можно было поговорить с мертвыми. Попросить прощения, попрощаться, всё такое. Ты бы хотела, или..?

Агата замерла. Где-то упала ветка, надломлено хрустнув. По её хорошенькому личику забегали размышления: контрастные, противоречивые. Она глубоко задумалась и замолчала на несколько десятков секунд прежде, чем выдохнуть:

– Интересная психодрама.

Вадим вздрогнул от странного слова. Слова бабы Зины об истинной работе Агаты прорвали брешь в его сознании.

– Что? – нахмурился он.

– Ничего, не бери в голову, – она отпила кофе, сморщившись. – Но нет. Даже если бы могла, не стала бы. Папа… Он презирал магию. Говорил, что это путь в бездну.

«Или ты боишься, что мертвые назовут тебя убийцей?» – промелькнуло у Вадима, но он резво прогнал мысль.

– Так что случилось с семьей, что жила здесь? – спросил он, вновь указав на особняк.

Агата обернулась снова, и Вадиму показалось, что её плечи расслабились, словно ей удалось избежать разговора на скользкую тему.

– Исчезли. Их просто однажды не стало, так бывает. А потом мужики с иконой обошли дом, залили пороги святой водой. Нарисовали кресты, молитвы написали везде. Ну и прихватили всякое, кто что смог унести. А потом ещё судачили, что крики изгнанной нечисти из-под земли неделю слышались, – тут она издала нечто, похожее на скрипучий смех. – Странно, что не из их «новеньких» комодов и кастрюль.

Но Вадиму было не до смеха. Подозрения кладбищенскими воронами клевали его под кожей, и ему даже пришлось подавить в себе желание отодвинуться подальше от Агаты. Все её поведение разило странностью. Она одновременно пыталась отгородиться от Углегорода, но вместе с тем бесспорно была одной из его ярчайших частей.

– И все же, наверное, они сильно боялись их. Раз сотворили такое с их домом, – пробормотал он, и ветер вдруг стих, будто затаив дыхание.

– Да, – Агата одернула подол и притянула колени к груди. – И боятся до сих пор. Поэтому они так любили папу и уважали его. Он сделал для них многое, но ничто не сравнится с тем, как он успокаивал их одним своим присутствием. Все, что связано с нечистью, приводит их умы в ужас. Даже те придания, которые я рассказывала тебе в поезде, заставляют их бояться и креститься. Мне кажется, только я, да малая ребятня от них в восторге. Но даже папа, он…

Она вздохнула и обняла себя руками. Наверное, будь Евгений рядом, он бы обнял её точно так же, именно в этот самый момент. Вадим поежился.

– Знаешь, общаясь с папой, общаясь с Богом через него, они чувствовали себя в безопасности от этого особняка. И особенно от собственных страшилок о нем. Вроде той, что эти лукавые, а точнее их потомки, могут однажды вернуться.

Вадим напрягся.

– А они могут?

Агата прищурила глаза на секунду.

– Не знаю, – она покачала головой. – Когда я училась в городе, рылась в архивах, хотела раскопать о них что-то, погладить свое любопытство, так сказать. Узнала немного, но все же.

Она помедлила, словно пыталась осторожничать в подборе слов. Даже закусила губу и отвела взгляд, но Вадим, напирая, подсел поближе, сжимая опустевшую жестянку в руках так, что на ней наверняка появятся новые вмятины.

– Лет тридцать назад здесь что-то творилось неладное. Были смерти, разные. Какие-то естественные, как у моего папы, а остальные… Странные. Но все эти странные хоть и расследовались, все равно были закрыты как «несчастные случаи». Их не стало не сразу. Их становилось меньше и меньше, пока не осталось совсем никого.

– Может, они и правда не все умерли? – пробормотал он.

Агата повернулась к нему медленно, и в ее взгляде заплясали огоньки – то ли отблески заката, то ли что-то иное.

– Если кто-то выжил… Надеюсь, они докопаются до правды. Нутром чую, что тут что-то нечистое было.

Они замолчали. Вадим вдруг вспомнил разговор с бабой Зиной, и внутри поднялось нехорошее предчувствие. Перед глазами встала комната на втором этаже особняка, где он нашел карты. Интуиция засвербела, но пока оставалось загадкой, о чем именно она пыталась нашептать.

Время шло. Тень старого дома, словно гигантская ладонь, накрыла их, а ветер, пробираясь сквозь щели в ставнях, выл тихой колыбельной мертвецов. Агата сидела, сгорбившись, будто невидимый груз придавил её плечи. Пальцы, обхватившие жестяную кружку, были белее поганок, разросшихся вблизи кладбища. Кофе – жидкий, с плавающими крупинками нерастворимого порошка – она пила медленно, словно отмеряя глотками время до неизбежного конца их небольшого побега от реальности. За эти несколько дней в Углегороде её щёки впали, словно высохшие яблоки, а в глазах, некогда сверкавших азартом городской жизни, теперь плескалась тусклая вода болот.

«Увези её отсюда, – пронеслось в голове у Вадима. – Схвати за руку, посади в ржавую телегу дяди Васи и гони прочь, пока эти домишки не высосали последние капли жизни из неё». Он открыл рот, но Агата опередила, повернув к нему лицо – маску скорби с трещинами у губ.

– Спасибо, – выдохнула она, и слово это зазвучало как заклинание.

Атакованный, Вадим растерялся.

– За что? – он поправил воротник, будто внезапный холодок лизнул шею.

– За кофе. За то, что не сбежал, услышав мои бредни в поезде… – её голос сорвался, превратившись в хрип. – За то, что пришел на прощание. Когда я увидела тебя у могилы… Мне показалось, папа прислал тебя вместо себя.

Вадим сглотнул ком, внезапно вставший в горле. В её словах была опасная теплота, словно она протягивала ему зажжённую свечу в пещере, где со стен стекал гремучий газ.

– Пустяки, – буркнул он, потянувшись за термосом. – Я же ради книги…

– Не ври, – она слабо улыбнулась, и в этой улыбке мелькнула прежняя Агата. – Ты ни слова не записал, хотя столько всего произошло. Я хоть и в трауре, но не без глаз.

Вадим чертыхнулся, когда от неожиданности промахнулся и обдал кипятком свою руку вместо донышка кружки. Агата рассмеялась тихо.

– Не нервничай. Какими бы ни были причины, я рада, что ты тут. И все это далеко не пустяки. Для меня это важно, – она с улыбкой помогла ему насыпать новую порцию кофе и залить её остатками кипятка.

Её пальцы коснулись его ладони, и Вадим вздрогнул от их влажного неестественного холода. Это чувство пронзило его всего на мгновение, и в следующую секунду её прикосновение казалось ему самым обычным.

– Я много думала о тебе в последнее время, – призналась она тихо, заставляя новую волну мурашек поползли по спине. – Не подумай дурного. Просто это помогало отвлечься от всего. От смерти папы, похорон, дневника…

Где-то в кустах зашуршало, будто чьи-то пальцы перебирали сухие листья.

– Дневника?

– А… Да, дневника, – она сжала кружку так, что жесть затрещала. – Папа прислал его мне, я потому и приехала. Но я так и не открыла его. Не знаю, что он там описывал, но меня дрожь берет, когда смотрю на него. Мне кажется, там что-то ужасное.

Вадим осторожно наклонился.

– А есть какие-то предпосылки так считать?

От вопроса его самого немного покоробило. Обрывки прошлого затопили воспоминания неясным сумрачным теплом. Иногда они со Светланом и Леной смотрели детективные передачи и фильмы. И когда вопрос слетел с языка, Вадим отчетливо почувствовал себя одним из главных героев.

Он наклонился ближе, уловив запах её духов, дешёвых, с нотками спирта.

– Не знаю, – она резко вдохнула, будто собиралась нырнуть в ледяную воду. – Когда я жила здесь, папа часто переживал обо всем подряд. Ходил весь задумчивый, угрюмый. Винил себя за что-то, но никогда не говорил, за что. Называл себя грешником. Я боялась, что ему будет плохо с сердцем, поэтому пыталась всегда ему помочь, успокоить. А потом уехала в город учиться, чтобы набраться знаний, начать хорошо зарабатывать, помогать ему. Но он никогда не слушал, и мой отъезд будто бы всё… усугубил. Но я уже не могла вернуться. А последние месяцы он был… будто другим. Прятал лицо, когда я звонила по видео, крестил зеркала в доме. Рассказывал как-то, что чертил мелом круги на полу сарая и бормотал псалмы. Я думала, это старческий маразм. Ему все казались подозрительными, опасными. Даже Женя, – она провела рукой по лицу, словно пытаясь стряхнуть печаль.

Она отставила кружку. Её пальцы впились в колени, будто пытались удержать дрожь.

– Он не показывал этого другим, но иногда казалось, что у него паранойя. А теперь ещё этот дневник.

Вадим хотел обнять её, но руки будто приросли к телу. Вместо этого он пробормотал:

– Может, это просто записи о сельсовете… Или рецепты травяных настоек.

– Хотелось бы верить, – кивнула Агата. – Я не кровная дочь, удочеренная, но, похоже, пошла по его стопам. Мне… Почему-то стало очень страшно в деревне. Все кажутся злыми и опасными.

Он резко отвёл взгляд. В горле запершило, будто он наглотался пепла от костра, на котором когда-то сжёг все вещи, оставленные ему в монастыре бросившим его отцом. Кто бы мог подумать. Агата тоже росла не в своей семье.

– Мне кажется, ты просто потрясена случившимся, – осторожно ответил он. – Вот и мерещится всякое.

– Возможно, ты прав.

– Прости. Я не умею утешать, — выдавил он. – Соболезную твоей потере.

– Зато умеешь слушать, – она обернулась. – Спасибо. Я вижу, что тебе знакома эта боль. Поэтому мне достаточно видеть твой взгляд. Знаешь фразу, что глаза – зеркало души?

Вадим настороженно кивнул.

– Я не хочу лезть в твою душу без приглашения, но если тебе однажды потребуется помощь, ты можешь обратиться ко мне.

– Ты про… свою работу?

– А тебе уже рассказали? – Агата грустно улыбнулась и покачала головой. – Здесь ни от кого не скрыться. Все про всех знают.

Вадим отпрянул, будто вместо довольно безобидного предложения она протянула ему дохлую крысу. Вспомнились бабки у метро, тыкающие грязными пальцами в расклад из пёстрых карточек и обещающие снять порчу, да привести в жизнь истинное счастье.

– Ты… этим зарабатываешь? – спросил он, и голос его прозвучал грубее, чем хотелось. — Ты правда используешь карты?

– Конечно! – она вдруг оживилась, её голос звенел, прямо как тогда в поезде. – С ними гораздо проще. Люди открываются, делятся переживаниями. Не зря я училась работать с ними.

– Вот как… – протянул он безрадостно, и Агата, заметив перемену в разговоре, осунулась обратно. – Я, пожалуй, откажусь.

– Хорошо, я поняла.

Тишина между ними повисла тяжёлым полотном, прорванным лишь треском сухих веток где-то в зарослях кустарника. Вадим стиснул край ступеньки, на которой сидел, чувствуя, как заноза впилась в ладонь – остро, навязчиво, как мысль об обмане Агаты. Гадалки, что крутила деньги на горе людей, пользуясь их уязвимым положением. Раздавленные потерей, убитые горем, они готовы были отдать ей всё, лишь бы получить хоть какие-то крохи утешения. Вадим знал эти чувства. Он сам был таким какое-то время после смерти Светлана. До того, как понял, как пользоваться даром, и осознал, что способен утешить себя и сам. Он бросил короткий взгляд на неё, теперь уже не как на женщину, светлую и радостную, столкнувшуюся с тяжестью утраты. А как на одного из самых мерзких людей на свете. Свет скользил по сережкам в её ушах, превращая дешёвую бижутерию в магические амулеты. Казалось, даже воздух вокруг неё вибрировал, вызывая неприятное щекочущее ощущение где-то под кадыком.

Неправильно. То, чем занималась Агата, было в корне неправильно и определенно низко, но заводить разговор и убеждать её жить праведной жизнью, как, должно быть, толковал ей и Агний, не хотелось. Даже если она делала безобидные расклады на женихов, то всё равно пользовалась доверчивостью и наивностью девочек. С виду такая хорошая и приличная, Агата оказалась совершенно гнилой.

Разговор перестал клеиться. Оба почувствовали себя неловко, поэтому вскоре распрощались и разошлись. Агата пошла в деревню, а Вадим, решив побыть вдали от всех деревенских сует, направился к реке. Он хотел найти тихое место, где его не потревожат, и просидеть там до самого заката. К счастью, рыбаков было мало, поэтому вскоре он уселся на уже полюбившуюся корягу, и даже чужие разговоры не долетали до него.

Солнце катилось к горизонту. Вода тихо лизала прибрежные камни, а ветер носил запах водорослей и чего-то затхлого, будто сама река вспоминала, сколько тел приняла за века. Он закрыл глаза, пытаясь упорядочить хаос в голове. Образы всплывали, как пузыри из глубины: особняк с крестами-шрамами, Агата с её дрожащими руками, загадочно мешающими карты.

Внезапно за спиной хрустнула ветка. Резко, как кость под сапогом. Обернувшись, Вадим увидел Яна. Мальчишка стоял, вцепившись в ствол ольхи. Лицо, обычно оживлённое шаловливой улыбкой, теперь напоминало восковую маску: глаза большие, два чёрных омута, а губы поджаты в ниточку. Даже веснушки казались пеплом, рассыпанным по мертвенной бледности.

– Что случилось? – голос Вадима прозвучал грубее, чем хотелось.

Ян сделал шаг вперёд, осторожно, как котёнок у края пропасти.

– Я боюсь, что ты меня прогонишь... – шёпот мальчишки смешался с шелестом камыша.

– Прогоню, если не расскажешь, что это было на кладбище. – Вадим нарочито шлепнул по коряге рядом с собой, но Ян не решился подойти. – Кому ты там кричал?

Тень скользнула по лицу Яна. Он втянул голову в плечи, будто стараясь стать невидимкой.

– Хотел помочь... – голос сорвался в фальцет. – У призрака увидел следы на шее. Значит, душили. Чтобы изгнать, нужно... повторить. Иначе утащит тебя за собой.

Вадим замер. Вода вдруг замолчала, и в тишине отчётливо зазвучало бульканье – будто кто-то невидимый нырял под камни.

– Откуда ты знаешь? – он пристально глядел на мальчика. – И как ты вообще его увидел?

Ян напряженно потянул рукав, обнажив тонкое запястье. Видимо, когда он нервничал, не знал, куда день руки. Прямо как Светлан. Вадим нахмурился, чувствуя, как по груди вновь растекается это теплое родительское чувство. К чужому ребенку.

– Я же медиум, – он пожал угловатыми плечами. – Мне всякое доступно.

Тишину разрезал крик чайки – пронзительный, как нож по стеклу. Вадим резко встал, сбрасывая оцепенение.

– Ладно, – буркнул он, доставая из рюкзака моток лески, который прихватил ещё утром, до похорон, у того пьяного рыбака. – Покажешь, как там твою удочку вязать?

Мальчик оживился, словно ему переключили тумблер. Он подпрыгнул на месте, засуетился и отвел Вадима в заросли орешника, четко указывая, как и что нужно сделать, чтобы они могли спокойно порыбачить. Вскоре леска блестела на закате, как паутина, а грузило – ржавый болт – глухо стукнуло о воду и провалилось вглубь. Ян устроился рядом, подперев подбородок коленями, и уставился на поплавок из найденной пластиковой банки. Его собственная удочка, которую Вадим сделал специально меньшего размера, стояла рядом нетронутой, зажатой меж двумя валунами. Ян специально попросил сделать так, и Вадиму ничего не оставалось, кроме как исполнить желание ребенка. Если ему нравилось рыбачить «без рук», то так тому и быть.

Рыба клевала вяло, выдёргивая их из молчания редкими всплесками. Вадим краем глаза наблюдал, как Ян ёрзал, кусал губы, тянулся что-то спросить и тут же замирал.

– Спрашивай уже, – наконец не выдержал он. – Или лопнешь. Не бойся, рыбу не испугаешь. Это отговорка для малышей.

Ян вздрогнул и ошеломленно уставился на него.

– Я… Не знал, что мне можно.

Вадим вскинул брови. И все же… Ян был совсем еще ребенком. И оставалось только ужасаться страшным догадкам о том, в каких же условиях рос этот сорванец, если ему требовалось разрешение на то, чтобы задать вопрос.

– Отчего же нельзя?

Вадим сказал так, словно хотел обнять Яна словами, но тут же прочистил горло. Нельзя быть таким мягкотелым. Он должен стать примером для мальчишки, и это станет лучше любого подарка для такого, как Ян.

Он продолжил твердо:

– Если хочешь что-то спросить, спрашивай. Не жди разрешения.

Ян засиял, словно крохотное солнце.

– А что ты делал в могиле, дяденька? – подскочил он на месте.

– Пытался поговорить кое с кем, – несмотря на не самую приятную тему, Вадим улыбался искренне.

– Не с тем призраком?

Вадим ощутил, как холодок скользнул по шее – точь-в-точь как вчерашние пальцы мертвеца.

– Не-е, – протянул он, словно говорил о пустяках. – Кое с кем другим. Но не вышло.

Мальчик наклонился ближе, и в его глазах вспыхнули зелёные искры. Странно, ведь минуту назад они были угольно-чёрными.

– Тогда тебе в старый дом. Там ку-уча ответов. Если задашь правильный вопрос, то...

Но Ян не успел закончить, как и Вадим не успел расспросить его подробнее. Чужой оклик перебил их. Вадим оглянулся на знакомый голос. Евгений мчался к берегу, спотыкаясь о корни, а его бледное лицо блестело от пота. Пиджак болтался, галстук бился о грудь, словно обмякшая черная змея.

– Вадим! – он махнул рукой и подбежал поближе. – Ты не видел Агату?

Рыболовные снасти звякнули, выпадая из пальцев. Река вдруг зашипела, вздымая мелкие волны с пенными «гривами». Где-то в камышах захлопали крылья: стая уток сорвалась с места, словно почуяв что-то.

– Мы вместе немного погуляли после поминок, выпили кофе. А потом она пошла в деревню, – Вадим встал, ощущая смутную тревогу. – Что случилось?

Евгений схватился за голову, пальцы впились в волосы, вырывая пряди. Он торопливо огляделся, словно Агата могла прятаться в камышах.

– Я… Я не могу ее найти. Агата куда-то пропала.

Интуиция ударила Вадима в грудь, как молот, и раздалась колокольным звоном в ушах. Воздух сгустился, наполнившись запахом грозы и гниющей рыбы.

Глава 6

– Я… Я не могу её найти. Агата куда-то пропала.

Слова повисли в воздухе, как паутина, обволакивая всё липким предчувствием. Вадим ощутил, как холодная игла тревоги прошлась по позвоночнику, заставляя пальцы непроизвольно сжаться в кулаки. Он нахмурился. Солнце, словно испугавшись чего-то, нырнуло за тучу, бросив на Вадима резкую тень, будто невидимая рука решила пригвоздить его к месту. Тревога бурлила под взмокшей кожей.

– Она не собиралась уехать куда-нибудь? – неуверенно спросил Вадим. – В город, например.

Ногти впились в ладони, будто хотели выдавить из тела сомнения. Холодок с реки обвил лодыжки, подползая под джинсы. Агата… Её образ теперь двоился: милая девушка со звонким, вечно смеющимся голосом, и хищница, что раскидывала карты, как людские судьбы, исключительно ради наживы. Противоречие грызло изнутри. В глазах Евгения, сузившихся до щелочек, читалось то же недоверие, будто он видел в Вадиме сообщника всех бед. Ян затих. Вадим мельком глянул на него. Тот замер и точно перестал дышать. Всё в мальчишеской позе говорило о том, насколько он поражен этой новостью. Значит, ничего не слышал о ней…

– Без вещей? – Евгений выдохнул резко, словно плюнул. – Без сумочки, денег и паспорта?

Его дрожащие пальцы сжались в кулаки, обнажая синие прожилки вен. Ян, присевший на корточки у воды, вдруг замер, словно превратился в каменного гномика с раскрытым от изумления ртом. Даже стрекозы, звеневшие над тиной, замолчали.

– Может, гулять ушла? – пискнул мальчишка, подбирая камешек и швыряя его в реку; круги разошлись, как спирали. – Загрустила и пошла, куда глаза глядят.

Вадим задумался на секунду и кивнул.

– Хорошая мысль, – пробормотал он, но слова утонули в рокоте ветра.

Евгений, будто услышав только эхо, уставился на Вадима. Его взгляд был тяжел, как гиря.

– Могла ли она куда-то бездумно уйти? – переспросил Вадим, ощущая, как под лопатками проступает липкий пот. – Куда ноги понесли, пока голова отключена…

Евгений резко мотнул головой, будто отгонял мух, но вдруг замер. Губы его задрожали, словно он пережёвывал невидимую нить между «да» и «нет».

– Это вряд ли, – выдавил он наконец. – К тому же она всегда брала телефон. Она без него как без рук. У нее там клиенты, вся работа.

Ян, ёрзая на корточках, вдруг оживился:

– Дядь, спроси, не было ли у неё места поплакать!

Вадим кивнул, ловя соломинку мысли.

– И то верно. Ты ведь хорошо ее знал? – он дождался, пока Евгений сознательно кивнет. – Отлично. Тогда проверь, где она могла спрятаться. Наверняка же есть такое место. Укромное, тихое. Где ей может быть спокойно. Она говорила, что в деревне все следят друг за другом. Должно быть, тут есть угол, куда не суётся ничей нос?

Евгений застыл, будто в него воткнули нож. Потом резко обернулся к чащобе за спиной, где меж сосен чернел провал старой тропы. Лицо его исказилось то ли от догадки, то ли от страха. Он будто что-то вспомнил.

– Проверю, – бросил он и рванул вперёд, поднимая тучи пыли.

Его фигура растворилась в зелёном мареве, как призрак в тумане.

Вадим остался стоять, разрываясь между порывом бежать следом и тягучим страхом узнать правду. Река шептала за его спиной, подмывая корни прибрежных деревьев, а Ян, обнявший собственные колени, уставился на воду в месте, где колыхались поплавки. Его глаза, широкие и прозрачные, как озёрный лёд, отражали тревогу, но губы молчали. Даже комар, пролетавший прямо около его щеки, не заставил его пошевелиться.

– Ловить будем? – наконец, спросил мальчик. – Или ты пойдешь ее искать?

Вадим не ответил. Вместо рыбы он вытаскивал из памяти обрывки фраз Агаты, стараясь хоть немного предположить, куда она могла уйти, но ничего толкового так и не всплывало. Он со вздохом присел рядом с Яном и чуть было машинально не потянулся взъерошить его волосы, как когда-то делал Светлану. Благо, вовремя себя одернул. Ян, казалось, тоже не особо желал подобных жестов – он даже увильнул из-под его ещё не дотянувшейся руки. На душе вдруг стало пусто, как в заброшенном колодце.

– Ян, – голос его звучал чужим, – ты останешься тут?

Мальчик кивнул, не отрывая взгляда от воды.

– Значит, и я тоже.

Река текла мимо, холодная и равнодушная, унося в своих водах обрывки солнечных бликов и тревожных мыслей. Вадим сидел, уставившись на поплавок, который давно перестал дёргаться, словно рыба испарилась вместе с их надеждами. Ян напоминал испуганного ежонка: вздрагивал при каждом шорохе, но упрямо молчал, глотая вопросы, которые жгли язык. Прошло около получаса прежде, чем он все-таки отважился подать голос:

– То есть ты не пойдёшь её искать?

Вадим вздрогнул. Голос мальчишки прозвучал громче, чем крик чайки над рекой. Солнце полностью скрылось за горизонтом.

– Возможно, она правда решила побыть одна… – он говорил медленно, подбирая слова, будто ступал по тонкому льду, рискуя провалиться в глубины ответственности и любопытства, гонимых собственной интуицией. – Когда внутри всё болит, иногда хочется раствориться. Стать тенью. Но здесь… – он махнул рукой в сторону деревни. – Здесь везде глаза, уши, да пересуды. Ей просто нужно время. Она только потеряла отца. Пусть и неродного, но все-таки она к нему сильно привязана.

– Мне казалось, ты будешь волноваться за неё, – Ян уткнулся взглядом в свои потёртые ботинки.

Вадим стиснул зубы. Где-то в груди, под рёбрами, заныло – будто заноза, вогнанная ещё дневным разговором у старого дома.

– Я волнуюсь, – признался он, но голос прозвучал плоским, как фальшивая нота.

Ложь. Или правда? Он и сам не понимал. Внутри клокотало: тревога сплеталась с гневом, как две змеи в брачном танце.

– Здесь достаточно людей, которым она ближе. Они пусть и ищут.

– Наверное, – голос Яна разил разочарованием.

Они затихли. Рыбаки неподалёку бережно сложили снасти и, обсуждая шепотом улов, направились домой сквозь темень, будто из неё кто-то мог напрыгнуть на них за неосторожный шаг.

– Пошли скорее, Витька, а то мамка твоя все блинцы доест! – сказал один, и Вадим поймал себя на мысли, что завидует их простоте. Им не нужно разгадывать чужие тайны, как ребусы, написанные витиеватым нечитаемым почерком какого-нибудь врача.

Губы Вадима сжались, пальцы крепко сжимали холодную рукоять самодельной удочки. Невзирая на усилия выбросить из сознания тревожащие мысли об Агате, они вновь упорно проникали внутрь, раскручиваясь клубком беспокойства и сомнения. Забота о судьбе, по сути, незнакомки казалась нелепой и даже подозрительной. А вдруг это лишь хитрая игра, ловушка чувств простодушных деревенских жителей? Он прибыл в Углегород с совершенно иными намерениями. В его планы не входило ни общение с местными, ни рыбалка с беспризорником, ни поиски Агаты.

Но мог ли он так запросто отмахнуться от них?

Вадим украдкой глянул на Яна.

Мог ли он приказать этому мальчишке проваливать восвояси?

Отмахнуться и от него, как от назойливой мухи, после того, как он специально или случайно, но спас его жизнь в той самой могиле?

Светлану всегда нравились детективные истории так же сильно, как и рыбалка по выходным. Он бы точно устроил настоящий концерт, чтобы заставить Вадима всё-таки выдвинуться на поиски.

Вадим с раздражением мотнул головой, прогоняя мучительные размышления прочь. Пусть Агата и играла на доверии своих клиентов, она ни разу не обидела его намеренно, не вторглась в личное пространство. Напротив, провела его нужной дорогой до деревни. Помогла разобраться в запутанных обстоятельствах Углегорода. Нашла ему ночлег в то время, как под её собственной крышей произошло страшное несчастье. И пусть новая роль гадалки была чужда знакомому светлому образу Агаты, и она рождала замешательство в его душе, все равно – она вряд ли была по-настоящему плохим человеком.

А если человек не плохой, то ему обязательно нужно помочь. Так говорил Светлан, повторяя слова любимого персонажа из мультика.

Резко вздохнув, Вадим заставил Яна нервно подпрыгнуть. Собрав снасти, включая детскую удочку, и коротко договорившись с ним снова прийти сюда ещё раз, Вадим отправился в сторону деревни. Ян сразу убежал, сверкая пятками. Оставалось только скинуть где-нибудь поклажу, взять нужные вещи и пойти в особняк. Вадим планировал осмотреть его повторно, внимательно и дотошно.

Само собой, он мог бы поступить, как обычный человек, втянутый в расследование, о котором никогда не просил. Расспросить деревенщин обо всем. Составить карту, кто, где и когда видел Агату в последний раз. Поискать следы, влезть в её сотовый за какими-нибудь зацепками, присмотреться к Евгению, как к самому подозрительному типу из всей округи. Но Вадим не был силен в нормальных расследованиях. Зато был силен кое в чем другом.

В деревне вновь стало беспокойно. Прямо как в день смерти священника, тут и там царили пересуды, мошкарой витая между узких улиц. Даже закатившееся солнце и плавное наступление ночи не могли утихомирить зудящие от сплетен языки. Старухи судачили друг с другом на кривых лавках, их голоса сливались в зловещий хор:

– Говорю, сбежала, как крыса с корабля! – одна, с лицом, изборождённым морщинами глубже оврагов Второй Мировой, тыкала костлявым пальцем в сторону кладбища. – Бедный наш Агний ещё в могиле не остыл, а она уж в городские огни рвётся!

– А Женька-то чего всполошился? – вторая, ещё относительно молодая, но с седыми прядями, выбивавшимися из-под платка, косилась на дорогу, уводящую в лес. – Мчался, будто нечисть за ним гналась!

– Не к добру… – прошипела третья, крестясь в сторону церкви. – Совесть её заела! Свела старика в могилу, а теперь и след простыл! И этот прохиндей за ней тут же, у-ух!

– Да хватит вам, бабы. Лишь бы языками трепать, – выглянул из-за забора старик, но троица даже не обратила на него внимания.

Вадим шёл по главной улице. Под ногами хрустел гравий, смешанный с яичной скорлупой от поминок. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым стуком. Теперь он понимал жалобы Агаты: здесь даже ветер казался сплетником. Новости расползались быстрее пожара. И о них не судачили разве что куры, и то лишь потому, что не умели на человеческом изъясняться. Больше всего, разумеется, болтали старухи, однако и остальные не отставали. Молодое поколение обсуждало, где и когда видели Агату, и делали ставки, вернулась ли она в город или просто затаилась где-то. Детишки гомонящей толпой бегали от двора ко двору, ища её, точно она играла с ними в прятки.

– А я видел её! – гаркнул пухлощёкий мальчишка, задрав подбородок. – Она шла к лесу, за живот держалась, как раненная!

– Врёшь, Петька! – засмеялись другие, швыряя в него шишками. – Тебе и медведь на крыльце привидится! Ещё скажи, что её призраки забрали или луговой.

– А может, её леший уволок? – взвизгнула девочка в выцветшем платьице, и смех оборвался, сменившись суеверным молчанием.

Вадим толкнул скрипучую калитку бабы Зины. Во дворе пахло мятой и крапивой. Старуха, сгорбленная над столом, перетирала сухие травы в каменной ступке, её узловатые синюшные пальцы дрожали.

– Слыхал новости-то? – бросила она, не поднимая глаз. – И куда подевалась эта дурёха? Обещала мясо у Степана купить, да даже не пришла. Как бы чего дурного не приключилось.

Вадим кивнул, разглядывая избу: пучки зверобоя и чертополоха, прибитые над дверью, икона с потускневшим ликом и тут же – подкова с выбитым четырехлистником на ней.

– Все это обсуждают, – ответил он, проводя рукой по стволу дерева, под которым пряталась «летняя кухня». – Но разве здесь может случиться что-то плохое? Тихие же места… Разве кто-то мог ей навредить?

Баба Зина резко выпрямилась.

– Это чего это «кто-то»? – фыркнула она. – Ежели с уступа скинулась или медведь на нее напал, это ты тоже на «кого-то» грешить будешь?

Вадим неловко помялся на месте и почесал затылок, но прежде, чем он успел пролепетать хоть какие-то извинения, баба Зина отмахнулась:

– Ладно уж. Я и сама не знаю, что тут скажешь. Ты прав, тут все-таки все свои, но тревога-то не отпускает. Агата, конечно, порченый цветок была, но она дочка Агния всё-таки. Он её как родную любил. Душа болит за неё, но тело-то уж не может. Искал бы ты её, писатель… Всё равно по ночам не спишь. Все думаю, то ли совесть тебя гложет, то ли черти.

Вадим задумался на миг и кивнул.

– Поищу… – буркнул он. – Тут и там. Может, что замечу свежим взглядом.

Баба Зина мелко закивала. Её рот растянулся в улыбке, полной потемневших зубов.

– Давай-давай, молодежь. Если что нужно, твой рюкзак…

– У вас в комнате, – закончил Вадим и поспешил в избу за вещами.

Возгласы, перешептывания и какофония от сверчков под ночным небом сопровождали всю дорогу к особняку. Казалось, каждая душа, живая и мертвая, следила за ним, отговаривала, пыталась увести с пути, но Вадим не поддавался. Он решил. Не только потому, что собирался туда изначально. Но и потому, что это место было довольно… Логичным? Местные не любили этот дом, боялись, он выглядел жутко, а потому мог стать отличным схроном от любопытных глаз. К тому же Агата довольно странно повела себя, когда Вадим предложил выпить кофе там. Точно решалась на что-то.

Быть может, она спряталась там на втором этаже? И никто не нашел её потому, что место считалось дурным и проверяли его номинально. Куда больше людей отправилось осматривать реку, пролесок неподалеку и ходить от дома к дому.

Особняк встретил Вадима гробовым молчанием, нарушаемым лишь скрипом прогнивших половиц под ногами. Воздух, густой от запаха плесени и старой пыли, словно сопротивлялся каждому вдоху. Стены, испещрённые потускневшими крестами, напоминали шрамы на полуразложившемся теле. Вадим ощутил, как мурашки побежали по спине, а затылок закололо тысячей тревожных игл. Рука непроизвольно потянулась к воротнику, будто пытаясь защититься от незримого дыхания смерти и скрыть место, в котором она вчера уже коснулась его. Он сделал шаг вперёд, и скрипучее эхо гулко отозвалось в пустых комнатах, как насмешка.

Проверяя первый этаж, он натыкался на груды хлама: ничего не изменилось с того дня, как он побывал здесь изначально. Совсем ничего. Словно даже Ян не двигал никакие вещи. Вадим на всякий случай обошел дом, проверяя комнаты, но никого не нашел. Ни души. На втором этаже, в комнате с осыпавшимися обоями, его ждали те самые карты – разбросанные по полу, будто кто-то в ярости прервал игру или сеанс. Интуиция билась в висках, как пойманная в ловушку птица, но ключ к разгадке ускользал. Вадим прижал ладонь к стене, хмурясь от странного зуда в черепной коробке, и вдруг услышал:

– Дяденька!

Он вздрогнул так, что плечом ударился о косяк. Ян стоял в дверном проёме, бледный, как лунный свет, пробивавшийся через разбитое окно.

– Ах ты, мелочь! – вырвалось у Вадима хрипло; сердце колотилось так, будто рвалось выпрыгнуть через горло. – Ты… ты… Зачем так подкрадываешься? Я чуть инфаркт не словил из-за тебя!

Ян закусил губу, пытаясь подавить улыбку. Вышло так себе.

– Извините, дяденька-колдун… – пролепетал он, неловко шаркая ногой по полу. – Не думал, что так страшно получится.

Вадим провёл рукой по лицу, стирая капли холодного пота.

– Не думал он, – выдохнул, чувствуя, как желание влепить мальчишке смачный подзатыльник постепенно угасает. – Ладно уж. Так какие ответы я могу найти… здесь?

– Место тут сильное, – сразу нашелся тот, словно готовил фразу заранее; улыбка расползлась по его лицу, как масляное пятно по воде. – А если вы не можете поговорить с кем-то сам, то дайте мне. Я всё-таки тоже медиум. Помогу.

Вадим с недоверием покосился на него. Воспоминание о том, как Ян помог ему одолеть призрака, склоняли чашу весов на сторону пацаненка, но внутри всё ещё свербело странное чувство. Которому Вадим никак не мог дать название. И оно не играло на детскую ручонку.

И все же Вадим решил рискнуть.

– Что тебе нужно для ритуала?

Ян кивнул, внезапно преобразившись. Детская неуверенность исчезла, сменившись сосредоточенностью, которую Вадим видел лишь в зрелых лицах.

– Нужна вещь покойника, – в его глазах отразились блики, как в речке от яркого месяца. – Та, что связана с ним и с тобой одновременно. Есть такая?

Ян протянул руку, и Вадим, кивнув, полез в рюкзак. Полотенце с вышитыми инициалами – то самое, в которое заворачивали Светлана при выписке из роддома – оказалось на ощупь ледяным, будто пропиталось холодом замогильного небытия. Этот лёд почти обжигал.

– Это… – он протянул ткань, чувствуя, как сжимается горло, в месте с одеялом Вадим отлучает от своего сердца огромную, важную часть, – Очень важная вещь. Не вздумай дурить или шутить.

– Дяденька, – Ян серьезно посмотрел на него. – С такими вещами не шутят.

Ян принял полотенце с благоговением, будто священную реликвию. Его пальцы скользнули по вышивке, повторяя контуры. Каждое движение напиталось необычайным трепетом, спокойствием и нежностью, которую не ожидаешь от такого сорванца. Воздух в комнате застыл. Даже пыль, кружившая в лучике ночного света, замедлила свой танец.

Минуты тянулись, как годы. Вадим ловил каждый вздох мальчика, каждый треск старых балок над головой и хлопки голубиных крыльев. Он нервничал и потел, больших усилий стоило не задавать глупых вопросов или торопить Яна. Он прекрасно знал, как важна тишина в ритуалах. Наконец, мальчик поднял взгляд, полный сожаления, и спросил:

– Это ведь… твой сын?

Вадим сглотнул.

– Да, – прохрипел он, и в последнюю очередь его волновало, что парнишка обратился к нему на «ты». – Ты смог? Услышал его?

Ян протянул ему полотенце.

– Отголосок почувствовал. Как будто бы он… – голос Яна стал низким, чужим, он закусил губу, – здесь… но…

Вадим шагнул вперёд и взял полотенце, вслушиваясь в каждое слово. Сердце готово было взорваться.

– Он как… как дым. Хочу схватить, а он растворяется. Прости. Мне кажется, что…

Фраза оборвалась на середине, и у Вадим едва не оборвалось сердце. Что-то внутри него взмолилось: «Не задавай вопросы! Молчи! Ты не хочешь знать правду!». Вадим застыл. В ушах зазвенело, словно кто-то ударил в колокол прямо в мозгу. Рука сама потянулась к груди, сжимая рубашку над сердцем – там, где годами горела рана, которую теперь разорвали снова.

Он боялся. Он так боялся услышать это. Но непослушные губы всё равно вымолвили:

– Что тебе кажется?

Ян отвел взгляд, опуская голову.

– Мне кажется, с ним уже нельзя связаться, – его голос был едва ли громче шепота, но раздался в голове Вадима похоронным колоколом. – Мама говорила, что такое бывает, когда душа…

Он не успел закончить, ведь Вадим в ярости пнул наваленную у стены рухлядь.

– Не-а. Нет-нет-нет, – прошипел он, сжимая кулаки. – Ты ошибся! – Голос сорвался на крик. – Попробуй ещё! Дёрни его сильнее!

Ян, съёжившись, покачал головой. Его губы дрожали:

– Я не могу! Мама говорила… когда душа…

Вадим рванул вперёд. Руки сами схватили старый стул и швырнули его в сторону. Удар оглушил, рассыпав осколки трухлявой стены. В голове не укладывалось. Светлана невозможно было призвать, он пропал навсегда, а Вадим даже не успел толком попрощаться с ним. Всё, ради чего он жил в последние годы, было напрасно. Изучение дара, ссоры с Леной, развод, скитания в поисках ответов, даже путешествие в Углегород – всё было зря. Дар не помог. Ничего не помогло. Вадиму теперь нужно было жить с этим грузом остаток лет?

– Врёшь! – рёв Вадима смешался со скрежетом опрокинутого алтаря.

Ян прижался к углу, обхватив голову руками. Его дыхание стало частым, поверхностным, как у загнанного зверька.

– Дяденька, не надо. Я не вру, – всхлипнул он, но Вадим уже не слышал.

На глаза упала красная пелена. Вадим с трудом осознавал, что делает, пока крушил комнату, проклиная всех и вся. Насмерть перепуганный Ян забился в угол, вперившись в него огромными глазами. Пыль поднялась в воздух. Хотелось разнести особняк по камешку, и Вадим отказывался верить, что Светлана не удастся призвать.

Каждый удар был криком в бездну: «Приди! Приди! Приди!»

В разбитом окне завыл ветер, поднимая пыльный вихрь. Только когда силы иссякли, Вадим рухнул на колени. В разбитых костяшках пальцев пульсировала боль, но она была ничтожна рядом с пустотой внутри. Ян, дрожа, подполз к нему.

– Прости… – шептал мальчик. – Прости, я… я хотел помочь…

Вадим не ответил. Где-то в глубине души он знал – даже если разрушить весь мир, это не воскресит ни единого потерянного вздоха сына.

– Кровь крови моей, приди! – воскликнул он в отчаянии, и Ян дернулся. – Кровь крови моей! Приди! – он треснул по груде хлама, и та разлетелась в щепки. – Ну же! Кровь крови моей… – силы резко покинули его. Вадим сбился, голова закружилась, но он по инерции закончил. – Приди.

Перед глазами посерело. Воздух в комнате сгустился, словно превратился в жидкое стекло. Вадим замер, ощущая, как холодная волна покалывания поднимается от пяток к затылку. Его зов… Получил отклик. Два силуэта, мерцающие, как свечи под водой, медленно появились из теней. Женщина стояла с горделивой осанкой, её платье прошлого века, истлевшее до полупрозрачности, колыхалось в незримом потоке. Лицо, бледное как лунный серп, излучало неестественную ясность. Глаза смотрели сквозь Вадима, будто читая тайные надписи на его костях. Мужчина рядом напоминал сломанный механизм: голова неестественно склонена, пальцы судорожно сжимали воздух около его бедер. Взгляд блуждал по стенам, цепляясь за трещины в штукатурке, словно пытаясь вспомнить, как эти узоры появились. В его глазах не светилось ни капли понимания.

– Вы... – голос Вадима застрял в горле, превратившись в хриплый выдох; рука инстинктивно потянулась к распятию на шее, но пальцы застыли в воздухе. – Кто вы?

– Глафира, – голос Глафиры звучал, как шелест осенних листьев под сапогами, она указала на силуэт мужчины, представляясь за него. – Алексий.

Вадим почувствовал, как запах гнили и ладана заполняет лёгкие. За спиной Ян прислонился к стене, мелко дрожа.

– Почему вы отозвались?

– Ты звал на помощь, – продолжила она. – И мы пришли помочь.

Тут Глафира повернула голову.

– Ян, – обратилась она к нему, и Вадим ошеломленно уставился на мальчика. – Предсказание. Ира. Найди ее.

– Ты их знаешь? – Вадим отчаянно не понимал, что происходит.

– Я… – мальчик сбился, сжался, заикнулся. – Я… Просто…

Его глаза бегали, словно он старался запретить себе смотреть на призраков, но не мог.

И в конце концов Ян совсем затих, точно кто-то завязал ему язык узлом. На его лице отпечаталось такое страдание, что Вадим напрочь забыл про недавнюю злость. Внезапно в голове щелкнуло. Призраки снова появились не так, как на обычном призыве. Действительно откликнулись на призыв о помощи? В деревне говорили, что здесь жили лукавые, и сейчас, перед ними, могли стоять члены этой самой семьи. Судя по тому, что Ян называл себя медиумом, он тоже мог быть одним из них. А значит, это люди могли быть его родственниками.

Вадима как молнией ударило.

– Почему он? – Вадим кивнул на мальчика. – Он... из вашего рода? Вы пришли на помощь ему?

Глафира нахмурилась.

– Вам обоим, – сказала она. – Сильный призыв. Не смолчать. Ира. Она поможет.

Глафира повернула голову с механической плавностью. В её зрачках вспыхнули голубоватые огоньки.

– Кровь наша горит, – её рука, прозрачная как дым, коснулась груди. – Но будет перерождена.

Вадим отпрянул. Махнул рукой, и та пролетела сквозь призрака, как и не было его вовсе.

– О чем вы говорите? – воскликнул он. – Какая Ира? Как она поможет? Почему говоришь с нами только ты?

Глафира сморщилась, словно от обилия вопросов ей стало больно. В висках застучало. Внезапно Алексий закачался, издав звук, похожий на скрип несмазанных колёс. Его пальцы впились в собственные предплечья, вырывая клочья туманной плоти. Комната наполнилась гулом – низким, вибрационным, будто где-то в фундаменте завелся гигантский шмель.

– Ян… – она повторила отдаляющимся голосом. – Ян знает. Он направит.

Глафира посмотрела на него так, что Вадима прошиб пот. Так Лена смотрела на Светлана, когда тот был жив.

– Сделаешь?

Мальчик, бледный как первый снег, отрывисто кивнул.

– Конечно, – произнес он.

Вадим схватился за виски. В голове вспыхнули образы: сводчатый потолок, закопчённые свечи, железная клетка с истлевшими костями на глубине какой-то шахты. Боль, острая как нож между рёбер, заставила его согнуться.

– Ч-что это? – он рухнул на колени.

Ян шустро кинулся в сторону Вадима, но с проездом по полу приземлился на коленях не рядом с ним, а рядом с опрокинутым сундуком. Ручонки схватили бусы, и те громыхнули по комнате, словно гроза разверзлась под потолком.

– Упокой их! – Ян ползком приблизился к нему и вцепился в рукав. – Ты не продержишься долго. Призыв очень сложный. Ты тратишь слишком много сил.

Боль усиливалась.

– К-как их убили? – просипел Вадим, но Ян резко замотал головой. – Я повторю это. И тогда они…

– Нет! Только не это! – голос мальчика сорвался на умоляющий крик. – Я научу. Иначе. Слушай меня…

Ян взял Вадима за руку и вложил в его ладонь те самые бусы. Вадим непонимающе посмотрел на них.

– Это не обычные призраки, они не застряли здесь. Если они не застрявшие, то ты будишь их, когда призываешь. И поэтому они не упокоенные сейчас. И чтобы они снова заснули… Ты… Ведь умеешь отпевать?

Через туман в сознании Вадим вспомнил учения при монастыре. Учения об изгнании нечисти, которым их никогда не должны были учить. Шепот на церковнославянском сначала загудел в голове, а после и зазудел на кончике языка. Вадим поддался воспоминаниям.

– ...во имя Отца и Сына... – слова липли к нёбу, как горячий дёготь.

Алексий начал кричать. Он схватился за Глафиру, и та сжала его руку, улыбнувшись, словно молитва не доставляла ей никакого дискомфорта. Когда последний слог сорвался с губ, комната заполнилась белым светом, что поглотил Алексия. Ошеломленный, Вадим оглянулся по сторонам и замер, когда увидел, как Глафира кладёт прозрачную ладонь на голову Яна – жест, полный невыразимой печали.

Ян протянул ей бусы, шепча что-то, но Вадим не мог разобрать слов. Глафира улыбнулась и спустя секунду рассыпалась в дымку, а её голос, неразличимый, завис в воздухе, как эхо в пещере. Потом осталась только тишина, густая как вата.

Тело внезапно стало тяжёлым. Последние силы оставляли его. Он успел лишь бросить взгляд на пораженного до глубины души Яна прежде, чем рухнуть на пыльный пол. Стало понятно, почему местные не замечали его, а он пытался не попадаться им на глаза. Ян и был тем лукавым, что мог вернуться, и от этого становилось очень больно. Сквозь пелену подкатившей тьмы он чувствовал, как худенькие ручонки тянули его за куртку. Проваливаясь во тьму, Вадим подумал о том, что точно заберет его отсюда.

Обязательно увезет из уродливого города к нормальной жизни.

Глава 7

Пробуждение приходило волнами. Сначала – звон в ушах, будто колокольчик погребальной процессии. Потом – кислый привкус железа на языке. Вадим приоткрыл веки, и свет, пробивающийся сквозь разбитое окно, вонзился в зрачки тонкими иглами. Тело ныло, словно его переехало стадом каменных быков. Сознание отказывалось воспринимать едва фокусирующийся мир, точно после сильного похмелья. Голова кружилась. Давно Вадим так себя не чувствовал.

Он лежал, уставившись в трещину на потолке. Многолетняя пыль, поднятая вчерашней яростью, всё ещё висела в воздухе, мерцая в солнечных лучах, как пепел после пожара. Больше всего хотелось остаться на полу, не двигаясь. Он так и поступил бы, но в голове забились воспоминания. Тревожные. Сумбурные. Недавние. В них Ян таращился на Глафиру, мелко кивая на указания, Алексий корчился от боли, а силы стремительно покидали тело. В моменте ничего понять не удалось, да и сейчас яснее не становилось. Но в груди тлел стыд, будто он сорвал венок с чужой могилы, а под черепом настойчиво пульсировало: «Ира. Она поможет… Ян знает».

Вадим со стоном поднялся и оперся о стену, где обои свисали клочьями содранной кожи. Рядом валялись бусы – те самые, которые Ян использовал для ритуалов. Вадим наклонился, подбирая их, и холодный камень обжёг пальцы памятью о вчерашнем кошмаре. Он огляделся, смаргивая налет болезненных ощущений.

– Ян! – крик сорвался хриплый, как воронье карканье.

Комната проглотила голос, не оставив даже отзвука. Никто не ответил. Мальчишки не было. Сжав зубы, Вадим покачнулся и побрел осматривать комнаты со скоростью избитой улитки, то и дело клича Яна. Пустой особняк отвечал могильным молчанием.

Он обыскал каждую комнату, пиная обломки мебели и срывая паутину по углам. В кухне, где печь напоминала чёрный зев, нашёл следы – мелкие, босые, уводившие к погребу. Сердце ёкнуло, но люк оказался завален грудой кирпичей, будто кто-то спешил замуровать вход в преисподнюю. На мгновение Вадим перепугался, что Ян мог оказаться там, однако быстро отрекся от пугающих фантазий: кирпичи были такими же пыльными и затхлыми, как всё вокруг, их точно давно никто не трогал. Значит, и Яна там быть не могло.

За время поисков мысли Вадима постепенно очистились от путаницы, туман перед глазами рассеялся, а мышцы вновь ощутили привычную силу и бодрость. Стало ясно одно – мальчишка исчез, оставив лишь тревожную пустоту вокруг себя. Сбежал? Но почему? Вадим предположил, что тот мог отправиться к таинственной Ире. В чём и чем она могла помочь – неизвестно. Разговор с призраками Глафиры и Алексия не принес ничего, кроме новых загадок, тогда как и предыдущие-то не до конца были прояснены. Ира могла – что? Помочь найти Агату, которая не факт, что действительно пропала? Или могла помочь связаться со Светланом? Вадим эгоистично надеялся на второе, но чутье подсказывало, что без первого ему не обойтись.

Только вот… Каким образом теперь отыскать эту Иру мог сам Вадим? Ни записки, ни намека Ян после себя не оставил, а проводить ритуал повторно Вадим бы не решился. Только что упокоенный им же дух будет так же сильно рад помочь, как истерзанный боссом работяга, разбуженный посреди самого сладкого сна в жизни. Риск нарваться на ещё одно нападение призрака был очень велик.

Отсутствие какой-либо весточки от Яна внезапно вызвало приступ раздражения. Как можно было бросить его, ничего не сообщив и не обмолвившись ни единым словом? После всех пережитых испытаний и откровений такой поступок казался совершенно непростительным. Захотелось немедленно наказать беглеца, однако гнев отступил, стоило Вадиму вспомнить перепуганное бледное лицо ребенка. Он цыкнул и раздосадованно ударил кулаком о косяк. Возможно, Вадим правда перегнул палку. Сожаление и стыд ошпарили изнутри. Ян мог просто растеряться.

Окончательно придя в себя, Вадим поспешил прочь из особняка. Деревня встретила его слепящим полуденным солнцем. Воздух дрожал от звона посуды за окнами и заборами, воркования голубей и влюбленных парочек, шепота: «Смотри-ка, этот опять шастает, всё-то ему не сидится…». Старухи на каждой улице пряли нить сплетен, а их глаза, мутные от катаракт, следили за ним с голодным любопытством. Презрительные взгляды пронзали, как пики, но до этого не было дела.

– Ян! – кричал Вадим во весь голос, но в ответ получал лишь косые переглядки местных.

Сбивая комья грязи с подошв, он подошёл к сгрудившимся на одной из лавок старушкам. Те выгуливали своих внучков на полуразвалившейся детской площадке.

– Вы не видели Яна? – спросил он и, столкнувшись с такими же переглядками, полными непонимания, уточнил: – Мальчишка лет двенадцати, в заплатанной одежде. Волосы растрепанные. Ростом мне по грудь. Худой и бледный. Видели?

Старухи переглянулись. Одна из них, в белом платочке, показала рот, полный металлических зубов:

– Кого-кого? – видимо, и на слух она была туговата. – Ты же вроде Агату искал. Хоть нашёл?

– Нет, но… Сейчас надо найти пацана. А Агата…

– Детвора вон бегает, – перебила вторая, тыча костылём в сторону площадки. – Может, твой сорванец с ними. Или видели они его.

Третья, самая древняя, вдруг захихикала, обнажив дёсны цвета застоявшегося чая:

– Искатель приключений… Лучше бы ты домой вернулся. Все ходишь и ходишь, ко всем с расспросами лезешь. Чай это тебя скоро сами зарасспрашиваем, что да как.

Вадим уставился в сторону, куда указала старческая рука, и коротко поблагодарил. Он помчался туда, мельком оглядываясь, и краем уха услышал, как его в очередной раз назвали странным. Ему определенно не было места в деревне, и желание убраться отсюда подальше вновь вспыхнуло в груди, но... Нет уж. Без Яна – точно нельзя.

Вадим заметил впереди стайку детей, играющих в детективов, и подошел к ним. Их крики, весёлые и беззаботные, резали слух.

– Эй, ребятки? – позвал он их. – Видели Яна?

Кучка детей встрепенулась, словно хотела рассыпаться по округе, но через секунду вновь сгруппировалась. Вперед выступил высокий мальчик: самый старший и авторитетный, судя по всему.

– А тебе зачем? – он вскинул подбородок и нахохлился, как индюк.

Один из самых младшеньких ребят зашел ему за спину и вцепился за брюки, испуганно моргая. Вадим постарался сменить тон на более мягкий и даже умудрился выдавить подобие улыбки.

– Задать вопрос ему надо, – сказал Вадим и заметил блеск в глазах ребенка. – Скажете, где он, и я угощу вас мороженым.

Высокий парень скривился и махнул рукой.

– Вот ещё! – возмутился он. – Мы не станем брать сладости от незнакомцев. Ты чужак.

Вадим вскинул брови и усмехнулся. Парень не был дураком.

– Вот же, – покачал он головой картинно и, сняв рюкзак с плеча, потянулся в карман за бумажником. – А ты не промах.

– А то ж! – парень распушился сильнее, а пара девочек рядом с ним захихикали и защебетали между собой.

Вадим дал ему купюру. Всего одну, но её должно было хватить, чтобы всем хватило на пломбир. Детишки оживились и потянули руки, но пацан поднял её над головой.

– А ну цыц! – рявкнул он на них, но улыбки с их лиц не исчезли. – Всем куплю, не боимся.

– Ну так что? – напомнил Вадим о себе.

– Ян за водой пошел к колонке, – оскалился гиеной «лидер». – Прямо по дороге, потом налево. Мимо не пройдете.

– Спасибо, – Вадим только было развернулся, как его окликнули.

– Он ничего не знает про Агату, – сказала одна из девочек. – Да и не верьте его словам. Врет он много.

Вадим швырнул на группу ребятишек колючий взгляд, полный подозрений, но сдержался от вопросов. Их взгляды, острые как шипы ежевики, впились в спину, пока он шел к водонапорной колонке. Шаги застучали по высохшей земле резче обычного – будто он пытался затоптать назойливую мысль о двойной личине Яна. Если тот и правда был тем самым лукавым, о котором шептались во всем Углегороде, то не было ничего удивительно в его вранье. Его стоило воспринимать как шелест осиновых листьев – постоянный, нервирующий, но привычный.

Ржавый железный столб вздымался из земли, как обугленный палец, а подтекающая вода рисовала на земле чёрные узоры. Щуплый мальчишка как раз закончил набирать ведро.

– Ян, какого лешего ты сбежал? У меня к тебе столько вопро… – голос Вадима прозвучал резко и так же резко осекся, когда он навис над мальчишкой.

Язык прилип к нёбу, а слова так и остались висеть на языке. Тот обернулся, и Вадим ощутил, как под ложечкой холодеет. Перед ним стоял не Ян. Незнакомец – курносый, с лицом, вымазанным в черемуховом соке, словно маска первобытного духа. Глаза, круглые как монеты, отражали чистый испуг. Местные смерили Вадима странными взглядами, а кто-то даже сделал шаг ближе, готовясь спасать мальчишку.

– Ты ведь не Ян, – машинально пробормотал Вадим. – А где Ян?

Мальчишка нервно облизнулся.

– Меня Ян зовут… – голосок задрожал, а пальцы вцепились в ручку ведра до побеления костяшек. – Но я вас не знаю. И не сбегал я никуда.

– Это какая-то шутка, – пробормотал Вадим, взлохматив волосы.

– Не шучу я! Правду говорю, дядь, – мальчишка съежился. – Вот те крест!

Вадим отступил, сглотнув ком разочарования. Воздух наполнился шепотом. Из-за плетня выползли бабки и женщины в выцветших платках, их лица искривились в немом осуждении.

– Прости, перепутал, – пробормотал он, с силой проводя рукой по лицу, будто стирая невидимую паутину, налипшую на глаза.

– А-ага! – пискнул тот и убежал, забыв даже ведро.

Вадим торопливо двинулся дальше, стремясь поскорее уйти от людских любопытных глаз и ненужных разговоров. Улицы выглядели неприветливыми – куда отправиться теперь? Спрашивать жителей оказалось бессмысленным занятием: одни лишь недоумевали, зачем он разыскивал именно Яна, а не Агату, другие путались и направляли его совсем не туда, куда нужно. Это вызывало раздражение и разочарование. Помощи ждать было не откуда, поэтому Вадим решил проверить места, где они с Яном встречались чаще всего. Одно за другим.

Первым делом отправился в особняк, однако там никого не обнаружил. Затем зашёл на кладбище, но там его встретили лишь покойники со старых фотографий. Никаких следов Яна. И только после Вадим рванул к реке, надеясь найти его именно там.

Они ведь хотели порыбачить вместе, верно?

Он бежал, не разбирая пути, пока не оказался у реки. На их обычном месте Яна не оказалось, но что-то мелькнуло слева, в камышах. Рогоз шелестел тревожным хором, острые листья хлестали по лицу, оставляя мелкие порезы. В заводи, где вода застыла чёрным зеркалом, отрезанная от внешнего мира высокими зарослями, на корточках сидел Ян – скрюченный, будто пытался изо всех сил втянуть голову в плечи. Его тень на воде дрожала, словно живое существо, готовое выскользнуть из плена отражения. Он даже не обернулся, когда Вадим продирался к нему. Плечи Яна опустились, а фигурка совсем сжалась, точно под невыносимым грузом. Вадим хотел было коснуться, но его остановил голос.

– Прости, что ушёл… – мальчик прозвучал глухо. – Просто не ожидал, что такое случится.

– Ты про призыв? – Вадим спросил тихо и не пытался больше дотронуться до него, боясь спугнуть.

– Да. Я хотел увидеть их однажды… Но не таких. Они… Они…

Вадим присел на корточки, слыша, как хрустит подошвой ветка, спрятанная в речном иле. Запах тины, густой и удушливый, обволакивал сознание.

– Мне жаль, – прошептал Вадим, и слова упали в воду, оставив круги на мёртвой глади.

Ян ничего не ответил, только ниже опустил голову. Казалось, он плакал, но почему-то плечи не дрожали, всхлипы не раздавались, а слезы не падали на землю. Мальчик просто сильнее сжался, обняв руками колени. Тишина повисла тяжёлым полотном. Даже кузнечики притихли, будто чувствуя, как боль мальчика пульсирует в воздухе едва слышным гулом. У Вадима заныло сердце. Хотелось обнять Яна, прижать к себе и вытащить из его головы воспоминания об ужасной встрече, однако он не знал, нужны ли были сейчас такие жесты. Хотел ли ребенок оказаться в руках совершенно чужого человека, который сам призвал его родных в этот мир.

Вадим заметил, как в отражении Яна мелькнуло что-то – бледное, с перекошенным ртом – но когда вздрогнул, видение растаяло. Вадим посмотрел на воду снова, тяжело вздохнув. На душе было погано. Он не знал, сколько времени прошло, но в какой-то момент Ян пошевелился и перевел на него взгляд. Глаза были сухие, но печальные, точно у щенка, которого собирались утопить. Он обронил:

– Я нашел Иру.

– Пойдем к ней сейчас или хочешь позже? – Вадим неуверенно уточнил, и Ян неопределенно махнул головой, после чего надтреснуто улыбнулся.

– Она здесь, – он указал на воду.

Вадим последовал за его взглядом. Вода, тёмная как чернила, медленно закручивалась воронкой. На дне, меж скользких камней, мелькнул бледный лоскут – обрывок платья? Или просто водоросли, пляшущие в подводном течении? Ветер внезапно сорвался с места, проносясь по камышам с таким воем, будто сама река застонала от прикосновения к тайне.

Вадим похолодел. Осознание стрельнуло в виски. Он вспомнил, как мальчик впервые рассказал о своей семье. Точно в тот день, в голове пронеслось: «Кто-то под землёй, кто-то в воде, а кому-то совсем не повезло». Очевидно, Ира утонула, и теперь нужно было призвать её, чтобы узнать ответы.

Ян мертвенным голосом велел покопаться в вонючем иле, точно зная, что именно там найдется медальон, некогда принадлежавший Ире. Воздух у реки загустел, будто сама сырость превратилась в студенистую массу. Вадим исполнил его просьбу и, найдя, сжал медальон так, что острые края впились в ладонь, оставляя на коже красные борозды. Ян отвернулся, когда Вадим раскрыл его. Запах гниющих водорослей смешался с металлической горечью распада. Внутри, под слоем ржавчины, всё ещё угадывался ошметок фотографии. Остался уголок с глазом, широко открытым, будто застигнутым врасплох.

– Ты уверен? – голос Вадима сорвался на шёпот, а Ян стоял, вцепившись в свой собственный локоть. – Я могу провести ритуал сам и расспросить её. Тебе не обязательно это видеть.

– Я останусь, – Ян блекло улыбнулся. – Она вряд ли сможет складно говорить.

Вадим нахмурился, не совсем поняв, о чем он, но переспрашивать не стал. С вещью покойника призвать душу оказалось достаточно просто. Вадим погрузил руки в ил. Холодная жижа просочилась под ногти, тягучий запах разложения и меди забился в ноздри. Когда пальцы наткнулись на цепочку, тело пронзила ледяная волна – будто кто-то провёл лезвием вдоль позвоночника. Ритуал начался сам собой. Вода вспучилась пузырями, выпуская сизую дымку, которая сгустилась в фигуру с прозрачными волосами. Она была совсем молодой. Куда моложе, чем Глафира. Ира парила над водой, её ноги растворялись в течении, как сахар в чае. Из приоткрытого рта стекал поток призрачной воды, капли звенели, падая на камни, словно крошечные хрустальные шарики.

Она посмотрела на них пустыми глазами, и губы тронула слабая улыбка, когда взгляд коснулся Яна. Мальчик окаменел. Ира попыталась что-то сказать, но изо рта вытекло ещё больше воды, а вместо слов с губ срвалось только бульканье.

– Мы пришли просить о помощи, – Вадим закашлялся, словно горло сжала невидимая удавка.

Ян дрогнул, словно совсем забыл о существовании Вадима.

– Глафира... Она направила нас к тебе, – продолжил Вадим.

Призрак медленно повернул голову. Шея хрустнула, как переламываемая ветка. В глазницах, похожих на затопленные колодцы, мелькнуло что-то – то ли узнавание, то ли упрёк. Затем она кивнула с тем же страшных звуком. Губы зашевелились, но вода не позволила сказать ни слова. Вадим и Ян переглянулись, понимая, что внятного ответа не добиться. Вот, что имел в виду Ян. Вадим сдавил переносицу свободной от медальона рукой.

– Карты! – внезапно воскликнул Ян. – В её комнате... под половицей... Возьмем из особняка карты, и она сможет через них рассказать.

– Почему именно карты? – не понял Вадим.

– Ира предсказательницей была, – Ян запружинил на мысках. – Гадала хорошо на будущее, многое видела наперед. Даже об обвале в шахте предупреждала.

– Принесешь? – оживился Вадим, но тот отвел взгляд.

Ян закусил губу и помедлил с ответом, словно боясь чего-то.

– Можно я побуду здесь немного? – пробормотал он, и Вадим чуть было не треснул себя по лбу.

Конечно. Как он мог? Отсылать его в особняк показалось самой ужасной идеей на свете.

– Конечно, – кивнул Вадим. – Я быстро. Ты… Удержишь её?

– Да, – кивнул мальчик, и Вадим, не теряя ни секунды, кинулся к особняку.

Войдя, он ощутил, как стены сжались вокруг, выжимая воздух из лёгких, как толща воды. На то, чтобы забрать карты, ушло не так много времени. Под половицей, обитой узорами плесени, лежала колода – кожаная обложка липла к пальцам.

На обратном пути две старухи перекрестились синхронно, заметив, как Вадим выбегал из особняка. «Порченый», – донёсся их скрипучий голос, но Вадим уже бежал, прижимая карты к груди, где сердце колотилось, как пойманная в клетку птица. Его мало заботило, что думали местные, ведь гораздо важнее сейчас был разговор с Ирой. Вернее, попытка добиться от нее ответов с помощью колоды карт.

Он нашел Яна на том же месте. Его тень удлинилась неестественно, сливаясь с силуэтом Иры, чьи пальцы теперь водили по поверхности воды, оставляя мерцающие следы.

– А ты и правда быстро, – мальчик не повернулся, но в его голосе прозвучала стальная нота. – Попробуем?

– Да. Вдруг сработает. Жаль, нельзя ей дать ручку и бумагу, чтобы она написала, – посетовал запыхавшийся Вадим.

Ян только закивал и слабо улыбнулся уголками губ.

– Она избирательная, я предупредил, – подмигнул он, и Вадим стер со лба капли пота.

Воздух затрепетал, когда Вадим вытащил первую карту. Как Ян и предполагал, Ира жестами велела перебирать карты до тех пор, пока не появится нужная. Вода под ней волновалась, словно вторя эмоциям утопленницы. К счастью, нужная карта оказалась не на дне колоды, и вскоре Ира указала пальцем на нее. На ней изображалась женщина на троне, сидящая посреди пшеничного поля в венце со звездами. Золочёные буквы на обороте словно светились – Императрица.

Ян нахмурился, разглядывая находку.

– Это старший аркан, – сказал он. – Императрица. Если правильно помню, она трактуется как символ материнства, женской энергии и плодородия.

– И? – с сомнением протянул Вадим, украдкой поглядывая на призрака. – Как нам это поможет?

– Может, она хочет, чтобы мы нашли её детей? – предположил Ян и тут же сам себе покачал головой. – Не, вряд ли. Они умерли совсем маленькими. Ничего не смыслили тогда. Дело в чем-то другом.

Ян погрузился в размышления, будто застыл над древним манускриптом, пристально всматриваясь в Таро.

– Дай подсказку в другой карте, – прошептал Вадим, обращаясь к неподвижной Ире, но её глаза оставались прикованы к Императрице, игнорируя всё вокруг, лишь временами беспокойно вздрагивая и перебегая взглядом от Яна к Вадиму, будто сама карта обладала властью над её сознанием.

– Может быть, нам предстоит отыскать какую-то загадочную женщину? – осторожно спросил Ян, с волнением загибая пальцы. – Ира, мы правильно поняли твоё указание?

Но ответа не последовало.

– Честно говоря, даже подумать не мог, что когда-нибудь произнесу это, – вздохнул Вадим, – но нам бы Агату сюда… Она могла бы разобраться.

– Боже мой! – внезапно озарило Яна, вскинувшего голову. – Что, если именно она нам и нужна? Ведь Агата наверняка знает что-то!

Ира неожиданно дернула головой и повернулась лицом к невидимой точке где-то вдали, вытянув вперёд дрожащую руку. Её взгляд остановился там, далеко за пределами заводи. Ян и Вадим переглянулись, замолчав. Полная тишина вновь повисла между ними, пока они лихорадочно вспоминали, что находится в указанном направлении. Пустое поле, унылая дорога, невзрачный вокзал да несколько жалких домиков – вот и весь список ориентиров.

– Агата пропала, – тихо произнёс Вадим, чувствуя, как тихий голос сомнения начал настойчиво глодать его изнутри. – Точно нет другого толкования?

Ян тяжело вздохнул и слегка опустил плечи.

– Знаешь, гадания мне никогда особенно не давались, – признался он чуть смущённо, грустно опуская глаза. – Но это лучше, чем ничего. Думаю, стоит поискать Агату.

Делать было нечего, Вадим кивнул, отпел Иру, дав Яну быстро попрощаться с ней, и они направились на поиски вместе. Деревня встретила Вадима холодом, словно растеряла последнее дыхание гостеприимства. Тропинки, ещё вчера нейтральные, теперь казались враждебными – каждый камень под ногами предательски ставил подножку, каждый взгляд из-за занавесок прожигал. Старухи у колодца смолкли, как по команде, когда они проходили мимо, а мужики у колонки перестали смеяться, уставившись на него глазами, полными немого укора. Даже собаки, обычно лениво вилявшие хвостами, ощетинились, глухо рыча из-под ворот. На вопросы ему отвечали грубо и коротко, а некоторые и вовсе сплевывали вслед.

– Чего приперся? – бросил кто-то из толпы, но Вадим не обернулся.

В воздухе висело что-то тяжёлое – не страх, а яд разочарования. Углегород в очередной раз подтверждал свое уродство.

Баба Зина, встретив его на пороге своей избы, отвернулась, будто не замечая. Её морщинистые пальцы нервно перебирали пучок сушёной полыни, словно она плела невидимую петлю из неё.

С чего вдруг настроение переменилось, осталось загадкой. Старуха лишь поджала губы, пробормотав, что пригрела змею на груди. Он хотел спросить, что она имеет в виду, но та захлопнула дверь, оставив его наедине с гулом ветра в ушах. В итоге, даже малейшей подсказки, куда делась Агата, найти не удалось.

– И что будем делать? – Ян совсем не запыхался, в отличие от Вадима, и явно был более стойким к чужим осуждениям.

– Есть одна идея…

Сумерки спустились, как зловещий сообщник, укрыв деревню сизым покрывалом. Вадим, прижавшись к стене амбара, ждал, пока последние огни в окнах погаснут. Дом Агаты стоял в стороне, словно стыдясь соседей, его ставни были плотно закрыты, как веки спящего. Сердце колотилось, будто пыталось вырваться из клетки рёбер, когда Вадим, пригнувшись, подобрался к заднему крыльцу. Замок скрипнул, покорный самодельной отмычке из нескольких металлических прутьев, и дверь подалась с тихим стоном.

Внутри пахло лавандой и старыми книгами. Слабый свет, пробиваясь сквозь щели, выхватывал детали: вышитые подушки на лавке, глиняную кружку с засохшими стеблями зверобоя, фотографию отца-священника в чёрной рамке. Комната Агаты была крошечной, как келья, – узкая кровать, икона в углу, тумбочка с разряженным телефоном. Вадим провёл пальцем по пыли на крышке, оставив след, будто нарушая незримую печать.

Записная книжка лежала аккуратно, страницы испещрены аккуратным почерком: «Марья С. – страх измены», «Пётр Л. – горечь утраты». Ни намёка на мистику. Только даты, заметки о сеансах, цитаты из Юнга и Франкла. В сумочке, под шарфом цвета охры, он нашел второй дневник. Переплёт был потёрт, страницы испещрены другим почерком – угловатым, нервным. Но прежде чем открыть его, Вадим обратил внимание на мешочек из льняной ткани.

Со странным чувством предвкушения и неприязни Вадим достал карты, думая, что там может найтись подсказка, но нахмурился. Карты выглядели иначе. Он со смутным чувством высыпал их на одеяло, и лунный свет заиграл на гладкой поверхности. Ни Старших Арканов, ни пентаклей и прочей ерунды – вместо этого абстрактные акварели: одинокая лодка в тумане, дерево с корнями, уходящими в звёзды, ребёнок, тянущий руки к разбитому зеркалу. На обороте – ни названий, ни пояснений. Только метафоры. Осмотрев мешочек, где они хранились, он нашел лист бумаги. На нем красивым почерком было выведено «Техники метафорических карт», а ниже шло описание методов и эффект от них.

Не Таро.

Вовсе не Таро.

Вадим схватился за край тумбочки, словно пол под ним качнулся. В ушах зазвенело, а в груди сжалось так, будто все подозрения, все колкие мысли об Агате обернулись ядовитыми шипами и вонзились обратно. Он будто наяву увидел её руки, осторожно раскладывающие карты. Её вопрос мелодичным, но далеким голосом: «Что видишь здесь?» – и свой едкий ответ: «Шарлатанство».

– Идиот… – прошипел он, сжимая карту с изображением птицы, рвущейся из клетки. Голос сорвался в шёпот, смешавшись со скрипом половиц. – Слепой, чёрствый идиот.

Агата действительно обращалась к человеческим душам и терзаниям, но вовсе не для того, чтобы нажиться на них. Она помогала, направляла, залечивала раны. Вспомнив их разговоры, её открытость и готовность помочь, Вадим едва не врезал себе по лицу. Он ошибся, приняв её за гадалку. Агата была психологом, арт-терапевтом, работающим через творчество.

Где-то за окном завыл ветер, и тень на стене дрогнула, будто сама тьма отвернулась от него. Точно в тумане, Вадим вышел из домика и зашагал по тропе, сжимая в руках свёрток с картами и дневником. Его пальцы впивались в бумагу, оставляя мокрые отпечатки от пота. Воздух звенел тишиной, нарушаемой лишь криком одинокой совы, будто предупреждающей о непоправимом.

Ян вынырнул из-за угла амбара, как тень, призванная мраком. Его глаза, расширенные от тревоги, блестели тревожным любопытством.

– Ты нашёл что-то? – прошептал он, словно за ними могли следить.

Вадим не смог стерпеть. Слова сами потекли из его рта, подобно той воде, которой булькал призрак Иры. Он хотел рвать на себе волосы, но лишь до боли в ладонях сжимал кулаки, рассказывая о своих находках и глупости. Когда Вадим описал найденные в доме вещи, Ян недоуменно нахмурился.

– Что такое метафорические карты?

– Картинки разные, – Вадим достал одну из них и показал Яну.

Лунный свет упал на яркое изображение: женщина в длинном платье, восседающая на каменном троне посреди поля. Золотистые колосья склонялись к её ногам, как подданные перед королевой, а закатное небо плавилось алым и лиловым. Но в её позе читалось не величие – плечи были ссутулены, руки сжаты в замок, будто она пыталась удержать что-то хрупкое.

– Это не гадание… – Вадим провёл пальцем по краю карты, ощущая шероховатость акварельной бумаги. – Насколько я понял, нужно смотреть на изображение и описывать его. Трактовок нет.

Ян наклонился ближе к карте и нахмурился, точно рассматривая ее во всех деталях.

– Трактовок нет, – эхом повторил он и встрепенулся. – Покажи-ка карту, на которую указала Ира!

В голове защелкало. Без промедлений Вадим достал из рюкзака те самые Таро и выудил из колоды нужную. Удивительно, до ужаса похожие изображения. Женщина сидела посреди поля на троне. Вадим сглотнул ком тревоги. Вспомнились мальчишка у колодца: «Она шла к лесу, за живот держалась…». Теперь эти слова обретали жуткий смысл.

– Она… Она…

– Ты тоже провидец? – попытался пошутить Ян на откровенное заикание Вадима, словно хотел разрядить атмосферу.

– Нет, но интуиция иногда работает, как надо… – слова застряли в горле, когда накатило осознание, и тело прошиб холодный пот. – Черт.

Ира могла иметь в виду не сколько смысл картинки, сколько её вид, прямое значение. Вадим рванул со всех ног. Ян, даже не пикнув, двинулся за них беззвучной поступью. Они оббегали краем деревни, обходя стороной освещённые окна. Трава под ногами хрустела, а вдали, за покосившимся забором, чернело поле – бескрайнее, как океан в ночи. Вадим ускорился, чувствуя, как сердце колотится в такт невидимому барабану. Всё сходилось, но почему-то это не доставляло удовольствия, а порождало тревогу.

Ян, семеня рядом, попытался выспросить, когда они начали взбегать по холму:

– Что с тобой?

Воздух пропитала сладковатая вонь – как от гниющих плодов, смешанных с дымом.

– Плохое предчувствие, – пробормотал Вадим, влетая в первые высокие колосья.

Небо содрогнулось, как живое существо, иссиня-чёрные тучи поползли по горизонту. Звёзды гасли одна за другой, будто их, как свечки, задувал незримый великан. Поле, ещё минуту назад волнующееся под лунным светом, превратилось в бескрайнее море теней. Колосья, шелестящие тысячами сухих языков, хлестали всюду, цеплялись за одежду, путали в своих неровных рядах. Мурашки ползали по спине, как муравьи. Дезориентация порождала легкий флер паники, но следующий по пятам Ян заставлял держать себя в руках. Вадим не мог подвести ребенка. Только не снова.

Он остановился и на несколько мгновений закрыл глаза. Интуиция гудела внутри, и Вадим решил дать ей направление. Та задребезжала, взвилась, стрельнула куда-то, и Вадим рванул вперед, повинуясь лишь ей. Они бежали несколько минут, как вдруг пшеница расступилась с противным шорохом, обнажив прогнившее чучело, заставившее их словно врасти в землю.

Кошмарище.

Оно возвышалось на скрипучем шесте, уродливые руки раскинулись в неестественном приветствии. Пустые глазницы следили за ними отовсюду. Ветер играл, напевая сквозь дыры похоронный марш, а голова качалась с тихим стоном. Из разрезанного рта, ухмылявшегося от уха до уха, торчали чёрные перья, будто чучело подавилось вороньим крылом.

– Дяденька? – голос Яна дрожал, как струна перед разрывом. Он вцепился в полу Вадимовской куртки, его пальцы леденели даже сквозь ткань.

Вадим не ответил. В горле застряли иглы, а в ушах пульсировал собственный кровоток. Он сделал шаг в сторону, и стая ворон, спавшая на чучеле, взметнулась в небо с карканьем, похожим на смех. Перья посыпались дождём, одно зацепилось за рукав – чёрное, маслянистое, будто вымазанное в дёгте.

Вадим обернулся, но тьма была настолько густой, что он не видел даже контура собственной руки. Пшеница вокруг зашевелилась, будто её топтала невидимая толпа. Холодный пот стекал по спине, смешиваясь с ледяным ветром. Где-то совсем близко хрустнула ветка, что-то мелькнуло в колосьях недалеко от них.

– Дяденька… – Ян потянул сильнее, но Вадим резко вскинул руку, заставляя его замолчать.

Луна погасла окончательно. Вадим сделал шаг в сторону, затем ещё один и ещё один.

Он хотел шагнуть дальше, чтобы увести Яна от чучела, но тут же запнулся обо что-то. Взгляд упал под ноги, и Вадим замер. В голове что-то взорвалось, а сердце рухнуло в пятки.

– Дяденька… – Ян испуганно пискнул в третий раз и вцепился в него обеими руками.

Поле завыло.

Глава 8

Вадим оцепенел.

Он стоял, как вросший в почву. Его тень сливалась с чернотой поля. Ветер, превратившийся в протяжный стон раненого зверя, разорвал тишину когтистыми порывами и швырнул колосья ему в лицо, словно горстку проклятий. Воздух, пропитанный запахом прелой соломы и металлической остротой надвигавшейся грозы, забивался в ноздри, но Вадим не мог сделать и вдоха. Мурашки бежали по спине стаей ядовитых муравьёв. Поперек глотки встал ком, холодный и тяжёлый, будто не проглоченный лёд.

Он не мог оторвать глаз. Луна, пробиваясь сквозь рваные тучи, бросала мертвенный свет на чемодан.

Розовый чемодан.

Тот самый, который несколько дней назад Вадим помогал Агате дотащить до деревни. Он лежал у подножия Кошмарища, неестественно яркий на фоне чернозёма, будто вывалянный в ядовитой фосфорной краске. Его ручка, когда-то белоснежная, была испачкана чем-то тёмным, почти чёрным.

Колючая промозглая волна поднялась от пяток к затылку. Поле вокруг запульсировало, сливаясь с бешеной дробью сердца. Хотелось отшатнуться, потереть глаза, ущипнуть себя, чтобы проснуться.

Как чемодан Агаты оказался здесь? Откуда? Почему его бросили в поле?

И почему дурное предчувствие переворачивало внутренности?

– Это же…

Яну хватило одного взгляда, чтобы отшатнуться, спотыкаясь о кочку. Его голос сорвался в писк, тонкий и надтреснутый, как крик летучей мыши, который тут же поглотил вой ветра. Мальчик попятился, его пальцы впились в собственную рубаху, будто он пытался удержаться в реальности.

– Ч-что ты делаешь? – подал он наводненный страхом голос.

Но Вадим не услышал. В ушах гудело, будто в них вбили гвозди из тишины. Он медленно, точно в киселе, опустился на колени, и поваленная пшеница под ним захрустела, как кости под прессом. Пальцы задрожали над молнией чемодана. Где-то за спиной Кошмарище скрипнуло, поворачивая голову с мерзким звуком рвущейся ткани. Его глазницы теперь смотрели прямо на Вадима. Одобряли. Подстегивали. Направляли.

Щёлк.

Молния расстегнулась с влажным звуком. Запах хлынул наружу – сладковатый, удушающий, как смесь мёда и разложения. Вадим зажмурился на долю секунды, но было поздно. В ушах зазвенело, мир сузился до этого мгновения: только он, чемодан и скрип пугала над головой.

Внутри, на подкладке из плюша цвета запёкшейся крови, лежала Агата. Её лицо, бледное, как восковая маска, было обращено к небу. Глаза, широко раскрытые, застыли в немом вопросе, а губы, синие от недостатка жизни, слегка приоткрылись, словно она застыла на пороге последнего слова. Руки, изящные и бледные, сложены на груди, будто в молитве, но пальцы искривлены в судороге. На шее – лиловое ожерелье из кровоподтёков, а платье, когда-то белое, покрылось ржаво-бардовыми пятнами, расходящимися от раны на животе.

– Нет… – Вадим захлёбывался собственным дыханием, его рука инстинктивно потянулась в сторону Яна, чтобы закрыть ему глаза. – Не смотри.

Но было поздно. Он уже видел. Его тихий стон слился со свистом вернувшегося ветра.

Вадим закрыл рот рукой, давя ругательства, готовые посыпаться с губ. В голове смешалось.

Телефон выскальзывал из дрожащих пальцев. Вадим тыкал в экран, слепой от ярости и ужаса. В списке контактов прыгали буквы: Лена. Жена. Вернее, бывшая жена. Та, которую он любил по сей день. Та, что ушла после смерти Светлана. Та, что кричала: «Ты сошёл с ума! Ищешь призраков вместо того, чтобы жить!».

Он щелкнул по кнопке с трубкой. Быстрый набор. Слишком родной контакт. Куда более нужный ему сейчас, чем милиция или прочие спасательные службы.

Гудки. Один. Два. Три.

– Ответь, ответь, ответь, – бормотал он, холодея. – Ну, же, родная, подними трубку.

Потрескивающий сигнал пробивался сквозь вой ветра иглами, вонзающимися в барабанные перепонки. Вадим прижал телефон к уху сильнее.

– Ну же, ну же! – взмолился он.

– Алло? – голос Лены прозвучал хрипло, сонно, но Вадиму он показался спасительным лучом в кромешной тьме. – Вадим? Ты время видел? Три часа ночи…

– Лена! – он прокричал так, будто от её имени зависела жизнь.

Глаза непроизвольно полезли к чемодану, где в луже тусклого лунного света белело лицо Агаты.

– Леночка, слушай, я… я знаю, что давно не звонил. Не писал. Но тут… тут кое-что случилось. Нечто ужасное. Я должен был это предвидеть. Почувствовать. Но я… Сглупил, серьезно сглупил, и…

Он замолчал, сглотнув солёный привкус крови. Видимо, прокусил губу. Мир на секунду поплыл перед глазами, пропуская дымку воспоминаний, что он так старательно закапывал в себе поглубже. Лена в дверях их квартиры, с похожим чемоданом в руке: «Ты выбрал мертвых вместо живых. Я так больше не могу». Судорога сжала горло.

– Вадим! – её голос врезался в сознание, резкий, как удар хлыста. – Где ты? Что происходит?

– Я… – голос вдруг осекся.

Ветер ударил с новой силой, и первые холодные капли дождя хлестнули по лицу.

Что он делал? Зачем позвонил ей? Хотел вывалить на кого-то свои страхи и тревоги? Разве Лена не достаточно настрадалась с ним? Чего ему еще было нужно?

Он замер, вспомнив расставание, её слезы и просьбы прекратить говорить о призраках. Затем, точно вынырнув из воды, нашел себя на поле, рядом с Кошмарищем, Яном, среди колосьев и тяжелых туч. Вадим вдохнул резко. Сжал в пальцах телефон, нахмурившись, и стиснул челюсть.

– Я приехал в одну деревню, но только что понял, что зря здесь появился, – сказал он упавшим голосом. – Я ошибся. Здесь ничего нет. Ты была права. Мне нужно было остановиться.

Тишина в трубке стала густой, тягучей. Контраст с разгулявшейся стихией вздыбливал волосы на затылке.

– Ох, родной… – Лена выдохнула, и в её голосе заплескалась та жалость, от которой Вадиму захотелось провалиться сквозь землю. – Ты опять? Так и думала, что ты за призраками побежал. Пожалуйста, скажи, что ты пьешь таблетки.

Он фальшиво хмыкнул.

– Вроде того… – он отвел взгляд, точно она могла увидеть его.

Его взгляд упал на Кошмарище. Корявая рука пугала вдруг дернулась, указывая куда-то за спину, и Вадим оглянулся, повинуясь. Ян позади совсем притих, переминаясь с ноги на ногу и глядя на собственные ботинки.

– Слушай меня, ладно? – голос Лены смягчился, став почти материнским. – Где бы ты ни был, бросай всё. Садись на поезд. Поезжай домой. Выпей чаю с мёдом, успокойся, поспи. Или… Хочешь, поболтаем пока немного? Я расскажу, как идут дела на твоей шиномонтажке.

Что-то нелепое наползло на лицо и растянуло мышцы. Улыбка. Сейчас она была так не кстати, и Вадим поспешил стереть ее ладонью. Губы засаднило, теплая струйка потянулась вниз, пересекая подбородок. Да, он точно прокусил губу.

– Она больше не моя. Это теперь твоя шиномонтажка, – поправил он, чувствуя, как в груди всё трещит от ностальгии.

Вадим открыл дело сразу после церковной школы, будто сбегая от тишины монастырских стен в грохот гаечных ключей и шипение пневматики. Небольшой гараж, минимальная прибыль, ничего серьезного. Здесь, среди покрышек и промасленных тряпок, он находил покой, пока однажды в ворота не постучала его судьба с пробитым колесом. Ей было восемнадцать. Она ворвалась в его жизнь в джинсах, запачканных гравием после тщетной попытки решить проблему самостоятельно. С локонами, выбивавшимися из-под кепки так, как это показывали в зарубежных фильмах и журналах. И глазами цвета грозового неба. Лена влетела в гараж на отцовской «Волге» и застыла в дверях, зажмурившись и вцепившись в руль так, что ее костяшки были цвета первого снега. Вадим, вытирая руки о ветошь, поднял взгляд, и сердце его сорвалось в танец, как маятник, выбившийся из ритма. Они не произнесли ни слова, с полминуты глядя друг на друга, пока одновременно не сказали «простите». В её голосе тогда звенел смех, ещё не растраченный на взрослые тревоги.

С тех пор началось их общение. Они говорили о пустяках: о ржавых болтах, о глупых сериалах, о том, как пахнет свежая резина и корешки книг. А через полтора года они стояли под свадебным куполом из полевых цветов в крохотной городской церкви. Лена – в платье, сшитом её матерью, а он – в костюме напрокат, пахнущем нафталином. Гости, человек десять, бросали под ноги не рис, а лепестки ромашек. Вадим тогда думал, что счастье – это её рука в его ладони, тёплая и надёжная, как якорь в бурном море.

Почти тут же их настигла внезапная, но такая окрыляющая беременность. Вадим, обзаведясь семьей, в погоне за лучшей жизнью стал работать втрое больше. Деньги доставались кровью и пόтом, но он готов был костьми лечь, чтобы прокормиться и побаловать жену и ребенка. Тогда он мечтал о дочери, как и сама Лена, и ещё на третьем месяце они выбрали имя Светлана. Даже купили розовый конверт с вышитыми бабочками и именем, но судьба подарила им сына. Переполненные счастьем, они решили подарить имя своей мечты ему.

Вадим стал отцом, каким не был его собственный. По ночам, качая сына на руках, он шептал: «Я не предам. Не уйду». Страх быть похожим на того, кто бросил его у монастырских ворот, грыз душу, как ржавчина железо. Затаенная обида ядовитой змеей отравляла его разум и сердце. Но Лена, как всегда, стала его щитом. Она знала, как сильно Вадим тревожился из-за новоявленного статуса. «Ты хороший папа», – уверяла она, гладя его по щеке, и он верил.

Он работал втрое больше: шиномонтаж, ночные смены, ремонт старых «Жигулей» для соседей за хорошие чаевые. Руки покрывались ссадинами, ныла спина, но дома всегда был свежий хлеб, а смех Светлана отскакивал от стен попрыгунчиком, когда Вадим приносил ему новую игрушку или сладость. Вадим в то время денно и нощно пах ржавчиной, машинным маслом и пылью. И все шло хорошо, он справлялся ровно до тех пор, пока однажды врач не произнес: «Лейкоз». Слово упало, как гильотина, разрезав жизнь на «до» и «после».

Вадим больше не мог пропадать в шиномонтажке, тратя время на заработок. Вместо этого он старался проводить все время с сыном, чтобы не упустить ни единой секунды с ним. Теперь его миром стала больничная палата – стерильные стены, капельницы, руки сына, всё чаще холодевшие в его ладонях. Он был хорошим отцом. Лена больше не уверяла его в этом, но неизменно поддерживала на этом трудном пути. Ее сердце разрывалось от боли, но она находила в себе силы держать на плаву и Вадима, и их угасающего сына. Лечение было очень дорогим, а потому через пару недель, убедившись, что Вадим сможет справляться в доме самостоятельно, вышла управляться с шиномонтажкой вместо него. Лена взяла на себя всё, её пальцы, когда-то нежные, покрылись мозолями. По ночам, когда Вадим и Светлан засыпали, она плакала в подушку, чтобы муж не слышал. А потом…

Вадим запрокинул голову, подставляя лицо под леденящую дробь. Вода стекала по щекам. Лена… Она держала его на плаву, когда мир рушился. Она – лучшая женщина в мире. Единственная, которую он любил, любит и будет любить до конца своих дней.

Вадим очень скучал.

– Прости, – прошептал он.

Дождь усилился, превращая поле в болото. Ян подошел и прижался к нему, дрожа всем телом, как осиновый лист.

– Не важно, – выдохнула она с таким звуком, словно пыталась подавить зевок.

– Ты ведь спала? – вздохнул Вадим и закрыл лицо рукой. – Я тебя разбудил.

– Ерунда. Я сова, помнишь? Мне только в радость не спать ночью.

Как он мог забыть?

– И всё же, прости, что позвонил. Давай, поговорим утром?

– С тобой точно всё будет в порядке? – её волнение оставляло кровавые раны под ребрами. – Если у тебя проблемы, только скажи, и я приеду. Где ты?

– Все нормально, – заверил Вадим. – Спокойной ночи.

Гул разъединённого звонка растворился в свисте ветра, вырывавшегося из грудной клетки самого поля. Вадим сжал телефон так, будто это последняя нить, связывающая его с реальностью. Пальцы дрожали. Он хотел говорить с ней ещё и ещё, но не мог принести ей больше боли. Невыносимо. Он едва подавил желание выкинуть телефон и вцепиться руками в волосы.

Ян, притаившийся у его бока, дышал часто и поверхностно, словно боясь нарушить хрупкое равновесие между жизнью и безумием. Его глаза, огромные и блестящие, стреляли беглыми взглядами от зияющего чемодана с телом Агаты к Вадиму.

– Что это было? – голос мальчика прозвучал глухо, будто сквозь слой ваты.

Ян отстранился, обхватив себя за плечи, словно пытаясь сдержать дрожь.

– Звонил жене… – Вадим бросил телефон в карман, чувствуя, как металл прожигает ткань. – Бывшей жене, – Последнее слово упало, как камень в колодец, и эхо его боли растворилось в шелесте колосьев.

– Звонил? – Ян прищурился, и на его лице мелькнула тень детского любопытства, смешанного со страхом. – Как в колокол?

Вадим цыкнул и резко отмахнулся:

– Не до шуток сейчас. Помолчи.

Перед глазами встал образ Лены – собранной, решительной, твердой, и он придал Вадиму сил. Он вдохнул и медленно выдохнул, унимая бешено колотящееся сердце, и снова взглянул на телефон. Спустя миг он набрал номер и под недоуменный взгляд Яна прижал телефон к уху. Гудки продлились недолго, и на том конце раздался голос, грубый и усталый. Вадим едва дождался, когда зададут стандартный вопрос: «Что случилось?» – чтобы выпалить:

– Углегород. Я нашел тело девушки в поле, кто-то убил её засунул в чемодан!

Пауза. Вопреки ожиданиям сотрудник милиции вздохнул и прорычал, как спущенная с цепи собака:

– Нас предупредили, что ты позвонишь. Лечись, ненормальный. Или впаяем статью за ложный вызов.

– Вы о чём? – опешил Вадим. – Вы там с ума сошли? Тут труп! Чёртов труп! Вы…

Щелчок. Гудки. Мёртвые, как сама Агата. Телефон выскользнул из пальцев, упав в грязь. Ян подобрал его молча, вытирая о рукав. Его лицо, освещённое синим светом экрана, казалось призрачным.

– Они… не верят? – спросил он, и в голосе его заплескалась детская надежда, что всё это дурной сон.

Вадим не ответил. Ветер рвал последующие вопросы Яна, унося их к не проглядываемому горизонту. Вадим покачал головой и сжал зубы. Он не знал, что происходило. Нечто странное. Ненормальное. Мало того, что посреди поля нашелся чемодан с Агатой внутри, так ещё и кто-то «предупредил» милицию о некой шутке, чтобы они не приехали.

Шестеренки в голове заскрипели, закрутились. Понимание прострелило все тело. Это не спонтанное убийство. А тщательно спланированное.

Он все-таки вцепился рукой в волосы. Новые и новые вопросы отпочковывались от догадки, создавая вереницу неизвестных мотивов, фактов и событий. Кто? Почему? Будет ли следующая жертва? И закольцовывающее – кто?

Вадим выхватил телефон у разглядывавшего его Яна и попытался снова дозвониться в милицию, но тщетно. Больше никто не брал трубку. Выругавшись под нос, он выдохнул, впиваясь ногтями в ладонь. Боль прояснила мысли.

– Я на станцию, там должен быть телефон, – он указал сквозь заросли на огни вдали, мигавшие, как светлячки в аду, слегка припорошенные сетью из дождевой воды. – Иди в деревню, если страшно. Нечего на труп смотреть.

Ян уставился во все глаза, затем перевел взгляд на Кошмарище и подозрительно спокойно кивнул:

– Ладно.

– Доберешься? Или проводить?

Ян сморщил нос и вздернул подбородок.

– Я не трус, я доберусь! – крикнул он сквозь шум дождя.

– Умница.

Вадим схватил рюкзак и сорвался с места, точно его подгонял сам дух Агаты. Он помчался через поле к станции под завывание ветра и раскаты грома. Тот звучал ровно так же, как в день их приезда в Углегород. В голове роились вопросы, теории, воспоминания, и он не мог ухватиться ни за одно из них. Слишком неожиданной стала смерть Агаты, ведь он до последнего думал, что уж ней ничего не могло случиться. Она ведь была дочерью священника – уважаемого и любимого человека здесь. Неужели кто-то вправду мог поднять на неё руку?

Вадим мчался сквозь стену воды, ноги вязли в раскисшей грязи, каждый шаг давался с усилием, будто само поле пыталось удержать его. Молнии, словно трещины в небесной тверди, освещали путь к станции – покосившемуся зданию с выцветшей вывеской «Углегород-3», похожему на гигантскую надгробную плиту. Сквозь вой ветра пробивался скрип флюгера на крыше, словно насмешливый хохот. Вадим ворвался в дверь, сбивая с ног стопку старых газет. Сторож, старик с лицом, изборожденным морщинами глубже оврагов, прижался к стене, крестясь дрожащей рукой. Он явно не думал увидеть на станции кого-то в столь ненастную погоду посреди ночи.

– Телефон! – Вадим хрипел, хватаясь за грудь, где сердце колотилось, как загнанный зверь. – Убийство… В поле девушка мертвая!

Старик молча указал на аппарат чёрного цвета, покрытый паутиной, а затем, словно спохватившись, сам провел его к таксофону. Вадим набирал номер так яростно, будто от этих усилий зависела уже оборвавшаяся жизнь Агаты. Когда на другом конце наконец ответили, он выпалил слова, перемежая их проклятиями:

– На поле труп! Труп девушки в чемодане! Лежит у пугала на пшеничном поле!

В трубке раздался вздох, протяжный, как стон умирающего.

– Опять вы? – буркнул дежурный. – Хватит баламутить народ, уважаемый. Ночь на дворе.

Щелчок. Гудки. Вадим в ярости швырнул трубку, но старик, кашляя, протянул свой потрёпанный мобильник со стертыми кнопками:

– Попробуйте через «02»… Может, поверят.

И они поверили. А может, захотели лично разъяснить Вадиму, что тревожить «пустыми» звонками сотрудников правопорядка не следует, но ему было все равно. Они обязаны были явиться на вызов. Несколько «разъяснительных» синяков на лице, если ему и придется их отхватить, – ничто по сравнению с тем, что случилось с его знакомой.

Сложнее всего оказалось дождаться их, ведь в такую погоду машины ездили медленно и осторожно. Старый охранник не докучал вопросами, но угостил продрогшего Вадима ромашковым отваром. Предлагал пару раз фляжку с какой-то дурно пахнущей настойкой, видимо от бабы Зины, но Вадим вежливо отказался. Через пару часов, к самому рассвету под вой сирен к станции подкатила «Буханка» с потускневшими мигалками. Из машины вылезли двое: Руслан – коренастый детина с бычьей шеей и шрамом через бровь – и его напарник, Артемий, тощий лейтенант с лицом хронического недосыпа.

– Ну что, веди нас к своей, так сказать, находке, – процедил лейтенант, закуривая.

Вадим сморщился и поспешил к месту, надеясь не попасть в дымное табачное облако. Они шли через поле, превратившееся в болото. Дождь сменился ледяной моросью, пробирающей до костей. По пути Вадим рассказывал им все подробности произошедшего, начиная с самого момента знакомства с Агатой в поезде. Артемий закатывал глаза на каждое слово и еле плелся позади, но второй, Руслан, хмурясь, задавал уточняющие вопросы и кивал. Вероятно, именно он уговорил напарника выехать на вызов, поверив Вадиму, и тот мысленно благодарил его.

Кошмарище встретило их скрипом. Его соломенная голова болталась сильнее, расшатанная недавними порывами ветра.

– Вот здесь! Я нашел ее… – начал Вадим, но голос оборвался. – Здесь?

Место было пустым. Ни чемодана. Ни следов. Все исчезло, будто их смыло ливнем за то время, пока Вадим отсиживался на станции и прихлебывал чай.

– Что и требовалось доказать. Сказочник, – фыркнул лейтенант, втаптывая бычок в сырую землю. – Ложный вызов, гражданин. Пройдемте на станцию, выпишем вам штраф.

Ян тоже пропал, и Вадиму захотелось закричать в голос от того, что он сглупил – оставил труп, понадеявшись, что убийце не придет в голову перепрятать тело. Он должен был понять, что тот хитер, раз заранее предупредил полицию. Вадим с трудом подавил желание врезать себе.

Но Руслан присел у основания чучела. Его фонарь выхватил из кучи примятых ростков несколько белых ниток.

– Не горячись, – сказал Руслан, выпрямляясь. – Может быть, тело перенесли.

– Кто? Бабуля из того двора? Которая и убила потерпевшую? Да-да, конечно, – Артемий сплюнул и прошипел. – Верь психам больше.

Вадим почувствовал, как кровь ударила в виски, превращая всё вокруг в багровую пелену. Он сжал кулаки.

– Я не один нашел её, – настоял он. – Со мной был мальчишка. Он подтвердит.

– Сын твой? – уточнил Руслан.

В сердце кольнуло. Вадим мотнул головой.

– Нет. Местный беспризорник. Яном зовут.

Руслан тяжело вздохнул и отвел взгляд. Его напарник, бесцельно любовавшийся чучелом, скривил губы и плюнул скепсисом:

– Беспризорник? Серьёзно? Ты его для нас конфеткой подкупить решил, чтобы все твои слова подтвердил? И где же этот ваш свидетель? На помойке спит?

Они переглянулись, и Вадим заметил их взгляд, полный цинизма и усталости от бесконечных вызовов сумасшедших. Он понял: для них он был очередным городским чудаком, помешанным на мистике. Возможно, подобные его звонку они получали таких десятки, а то и сотни в день. Даже Руслан, вначале внимательный, теперь смотрел куда-то сквозь него.

– Штраф за ложный вызов, – настойчиво повторил Артемий и, развернувшись, пошел по протоптанной слякоти к станции. – И к врачу сходите. А то ещё кого-нибудь напугаете своими фантазиями.

Вадиму не оставалось больше ничего, кроме как последовать за ними.

Когда милицейские исполнили свой «долг», Вадим рванул лист с распиской о штрафе, едва не порвав его. Бумага захрустела в его пальцах. Он повернулся, не слушая насмешливых комментариев про «писательские закидоны», и шагнул в затемненный угол станции под сочувственный взгляд старого сторожа. Дождь вновь обрушился на Углегород, вынуждая остаться в этом месте подольше. Гнев заполнял каждую клеточку Вадима, но сделать он ничего не мог. Только стиснул зубы и пообещал себе, что обязательно найдет тело Агаты сам. Чего бы это ни стоило. И тогда милиционерам придется выполнить свой настоящий долг и наказать причастных.

Утро застало его на станции, в углу зала ожидания, где пахло плесенью и одиночеством. На скамье, обитой рваным дерматином, он разложил дневник, который нашел в вещах Агаты накануне. Потрёпанный, с загнутыми уголками страниц. На станции не было ни интересных журналов, ни чего-то еще, за чем можно было скоротать время. А мысли о том, как добрался до деревни Ян и было ли с ним все в порядке, сводили с ума, и нужно было чем-то их заглушить.

При свете тусклой лампы строчки плясали перед глазами:

«Живые знают, что они умрут, а мёртвые ничего не знают».

«Не обращайтесь к вызывающим мёртвых и не доводите себя до осквернения от них».

«И когда скажут вам: «Обратитесь к вызывателям умерших…» – тогда отвечайте: не должен ли народ обращаться к своему Богу? Спрашивают ли мёртвых о живых?»

Вадим прекрасно знал эти слова. Эккл, Левит, Исаия. Все это они изучали в церковной школе и вместе с его монастырским наставником. Видимо, это был тот самый дневник Агния, о котором упоминала Агата. Тот самый, что она боялась открывать. Вадим вздохнул и без особой заинтересованности пролистал дальше. Страницы пестрели обрывками фраз, будто автор торопился выплеснуть кошмары прежде, чем они съедят его заживо.

Сперва казалось, будто это наброски романа, но затем стало ясно, что речь шла о реальных событиях. Упоминания о «лукавых», о «долге пред Господом», о «тени, что шепчет из колодца» заставили Вадима встрепенуться. Он подобрался и начал вглядываться в каждую букву. Ни имён, ни дат – только намёки, словно автор боялся, что дневник попадёт не в те руки. Даже сами события описывались туманно и путано. Через слово автор каялся во всех грехах и корил себя за содеянное.

Вадим спросил сторожа о кофе, а затем попросил плеснуть в него чего покрепче. Оживившийся старичок с удовольствием ответил на его просьбу, и уже через несколько минут Вадим, смаргивая усталость от очередной бессонной ночи, принялся вчитываться в содержимое дневника под громовые раскаты.

«Одна из них предсказала гибель под землёй. Пророчество о каменных устах, что сомкнуты будут над головами наших мужей, сбылось. Некто из деревни, ослеплённый гневом или страхом, повёл её туда – не для спасения, а в насмешку над пророчеством. Камни обрушились, погребая всех, кроме Пророчицы. Тогда и началась охота. Они называли это Очищением, но в их глазах читался ужас перед теми, кто говорил с ушедшими и читал знаки в звёздах».

«Дитя с предсказанным бессмертием исчез в каменной утробе. Колодезь поглотил его, смельчака, бросавшего вызов судьбе. Кости переломаны, спрятаны надежно вместе с правдой. Кости его хрустели, как осенние сучья, но тьма души его не отпускала. Денно и нощно крики его выли над нашими полями, но Дьявол проявил милосердие к посыльному своему и забрал, оставив отравленную воду как клеймо на земле того, кто сделал это с ним».

«Мать угасла. Сердце не выдержало груза скорби. Деревня шептала: «Кара небесная». Но я видел – её сломали человеческие руки. Супруг её, давно истлевший от недуга, пожирающего плоть изнутри, наконец воссоединился с нею. Надеюсь, что теперь он не отпустит ее из своих объятий. Не отпустит к нам».

«Дети. Невинные, с глазами, как у матери. Неокрепшие души вкусили смерть из руки спасительницы. Им поднесли дары леса, буро-фиолетовые и грязные, как грех. Они ели, доверчивые, а после заснули навеки. Та, что накормила их, рыдала у алтаря: «Корни зла должны быть вырваны! Это во имя жизни других!» Но разве смерть одних оправдывает жизнь иных? Я кричал, что добро, замешанное на крови, становится ядом, но ее страх был глух. О, как страшно видеть, как благие намерения обращаются в серп, жнущий невинных! Я назвал это злом, но она ушла, закутавшись в ложь, будто в плащ, способный скрыть ее от взора Господня».

«У чёрных вод, где лунный свет дробится о волны, свершилось очищение Предсказательницы. Тело предали пучине, а мольбы её растворились в ночи. Река приняла жертву. Пришедшие за отпущением ждали слов осуждения, но я сковал уста печатью молчания. Теперь каждое прощение в молитвах – игла в сердце, ибо безмолвие соучаствует в зле. Отныне их кошмары стали моими».

«Беглец не успел уйти – его настигли в лесу и заставили кровь вытекать из его головы, как у Утопленницы. Говорят, затем его тело исчезло, будто сама земля отвергла дар палачей, но говорили те насмешливо и лживо. А сын его… Так и не найдет последний. Он стал для нас призраком, чьё имя теперь шепчут в страхе».

«Она приняла наш грех. Она отмолит его за нас под клетчатым небом».

«Я пишу это в последнюю ночь. Тени прошлого стучатся в дверь, они царапают желудок и вырывают мне кишки. Они требуют ответа, которого у меня нет. Может, лукавые и были проклятием, но разве мы не стали хуже, творя суд без милости? Господи, прости нас. Мы утопили свет в крови, а теперь во тьме не видим даже собственных рук».

На последней странице – рисунок: дерево с корнями, обвивающими человеческие фигуры. Под ним дрожащей рукой выведено:

«Кровь от Лукавого».

И под ним:

«Разве спасение пахнет кровью?»

Вадим захлопнул дневник, ощутив, как холод расползался по позвоночнику. Кто мог знать, что такое творилось в Углегороде годы назад?.. Он повернул голову. За окном, в сером рассвете, маячил лес из пшеницы. За ним – Углегород. Уродливый город с не менее уродливыми жителями. Где-то там прятался Ян. Где-то там спрятали тело. Где-то там жил убийца.

Вадим сглотнул вязкую слюну и достал из кармана смятый конверт с фотографией Светлана. Глаза мальчика, так похожие на глаза Яна, теперь смотрели на него с немым укором.

– Найду, – прошептал Вадим, сжимая фотографию. – Даже если придётся сжечь эту проклятую деревню дотла.

Глава 9

Возвращаться в деревню было необходимо, но в то же время хотелось сбежать. Колосья, потемневшие от ливня, шелестели навязчиво, будто перешептываясь о том, что Вадим так отчаянно пытался забыть. Каждый шаг по раскисшей земле отдавался в висках пульсирующей болью. Воздух был тяжёл, словно пропитан свинцом предчувствий. Нехороших предчувствий.

Вадим шёл вдоль автомобильной трассы, в обход поля, впиваясь взглядом в горизонт, где крыши изб маячили, как надгробия. В голове, словно в прокручиваемой киноленте, мелькали обрывки: Агата, смеющаяся в поезде и обмахивающаяся веером; священник, навсегда застывший в его памяти с маской смерти вместо лица; лица старцев деревни, внезапно ставшие ужасающими больше, чем мешковатая голова пугала. И труп. Труп в розовом чемодане, оставленный около Кошмарища, точно стража страшной тайны. Её сладковато-гнилостный запах въелся в ноздри намертво, смешавшись с ароматом мокрой земли.

Дневник Агния жёг карман. Его страницы, испещрённые каракулями отчаяния, теперь казались шифром, ключ к которому потерялся среди покосившихся могил на кладбище. «Лукавые», «очищение», «грех» – слова пульсировали в такт шагам, как заклинание.

Вместе всё это складывалось в отнюдь не приятную картину. Вадим впервые пожалел, что не взял в дорогу таблетки, выписанные психотерапевтом.

– Вадим!

Окрик выдернул из мыслей. Он обернулся резко, будто пойманный на краю пропасти. После визга тормозов ржавой «Нивы», застывшей на краю поля, выскочил Евгений. Лицо его было бледнее поганки. Фельдшер бежал, спотыкаясь о кочки, а рука, поднятая для приветствия, дрожала, выдавая страх, который он тщетно пытался спрятать за улыбкой.

– Хей, – Вадим неловко махнул рукой.

Евгений добежал и остановился, переводя дыхание. На его лице застыла гримаса между надеждой и ужасом.

– Птички напели, что милиция приезжала, – тот нервно облизал губы, оглядываясь на пустынную дорогу. – Говорят, ты… нашёл что-то.

Вадим ощутил, как по спине пробежали мурашки. Воздух внезапно наполнился гнилостным запахом, а по коже прошел мороз.

– Сторож на вокзале много болтает, – буркнул он, сжимая ладони в кулаки, чтобы скрыть подкравшийся тремор.

Евгений шагнул ближе, и в его глазах вспыхнула трагическая догадка.

– Её? Ты нашел её? Агату? – судорожно выдохнул он, и голос сорвался на шепот. – Она…В порядке?

Вадим посуровел и невольно вспомнил перекошенное от страха лицо Евгения, когда Агата пропала. Все тело напряглось до изнывания в мышцах. Ногти впились в ладони сильнее, а карман от странного дневника, казалось, вот-вот загорится. Евгений поджал губы, его взгляд потемнел.

– Она… жива?

Вадим отвернулся. Ветер донёс обрывки колокольного перезвона – то ли с церквушки у кладбища, то ли из собственных висков. Жестокая правда была лучше, чем тревожная ложь.

– Она была у Кошмарища, – слова вырвались хрипло, будто их вытягивали клещами и попутно царапали глотку. – В собственном чемодане.

Тишина повисла густым пологом. Даже кузнечики замолчали. Евгений замер, будто превратился в соломенное чучело с пустыми глазами. Потом его тело дёрнулось, как у куклы на нитках:

– Что?

– Мне жаль, – пробормотал Вадим.

Евгений дрогнул. Рука сжала рубашку на груди. Он выдохнул резко, болезненно, а после впился пальцами в волосы, согнувшись пополам от эмоций, что искорёжили лицо. Затоптался на месте, вскрикнул рыком и сделал круг на нетвердых ногах. Вадим попытался схватить его за плечо и поддержать или хоть как-то привести в чувство, но тот только резко отстранился, а затем замер снова, будто превратился в солёный столб. Даже дыхание его остановилось, и только веки дёргались, как у человека, пытающегося стряхнуть кошмар.

– Морг… – прошептал он, и в этом слове прозвучала вся безнадёжность мира. – В какой морг её отвезли?

Колосья, примятые ливнем, лежали, как трупы после битвы со стихией, а ветер шелестел уцелевшими стеблями, будто читая заупокойную молитву.

– Пока я добирался до станции, чтобы милицию вызвать, её перепрятали, – Вадим провёл рукой по лицу, стирая невидимую пелену усталости. – Мне даже штраф впаяли за ложный вызов. Будто я выдумал всё это. Но… Это правда. Я видел её собственными глазами.

Евгений внезапно сжал кулаки так, что костяшки побелели. Его лицо за секунды налилось багровыми пятнами. Вадиму стало не по себе.

– Найду, – процедил он. – Найду того, кто это сделал, и собственноручно вырву ему глотку.

Вадим кивнул молча. В груди, под рёбрами, что-то дрогнуло. Словно замок, который наконец поддался после долгих лет ржавления. Он не ожидал, что кто-то поверит. Не назовёт психом и не усмехнётся глумливо, заикнувшись о богатом «писательском» воображении. Наверное, из-за того, что Евгений сам искал Агату, не щадя сил, он не усомнился в его словах. Он хотел найти ответ, даже если тот заставит весь мир под ногами обрушиться в бездну.

– Ты заметил что-нибудь странное? – прошипел Евгений несколько минут спустя, так и не справившись с плескавшейся в нём яростью. – Как она выглядела? Ты помнишь состояние тела?

Вадим зажмурился, пытаясь сдержать волну тошноты, подкатившую к горлу. Перед глазами, будто проклятый кадр киноплёнки, застыл образ: Агата, втиснутая в чемодан, словно жуткий сувенир из кошмара. Её тело, вывернутое под невозможным углом, напоминало даже не куклу, а насекомое, раздавленное каблуком – хрупкое, сломанное, лишённое даже намёка на быструю безболезненную смерть. Глаза, остекленевшие, смотрели в никуда, а на губах застыла тонкая полоска засохшей пены, словно последний шепот яда.

– Всё было в крови, – выдавил Вадим, ощущая, как холодная испарина проступает на спине. – Была рана на животе. Глубокая. Может, не одна.

– Что ещё? – Евгений шагнул вперёд, тень от его фигуры накрыла Вадима, словно крыло хищной птицы.

– Пятна, – прошептал тот, глотая воздух. – На шее. Красные пятна. Не как синяки… Словно прожилки. И парочка волдырей. Кажется… Похоже на какую-то сыпь.

– Сыпь… – эхом отозвался Евгений.

Его глаза, ранее мечущиеся, будто искры на ветру, вдруг застыли, превратившись в две чёрные бездны. Лицо исказила гримаса, смесь отвращения и догадки.

– Ты что-то понял? – ухватился Вадим, и ему захотелось вырвать ответ из фельдшера щипцами.

Ему самому эти раны ни о чем не говорили, кроме как то, что Агату точно кто-то очень сильно хотел убить, и сделал это. Но как, в какой последовательности, что именно послужило причиной смерти – оставалось для него непосильной загадкой. Однако такой человек, как Евгений, мог увидеть там что-то важное. Пусть даже через описание.

– Не уверен, я не судмедэксперт, – проскрежетал Евгений, проводя рукой по бородке, будто пытаясь стереть с кожи невидимую грязь. – И вообще сложно сказать, когда сам не видел, но у Агаты их не было, когда мы встречались в последний раз. Если это не кровоподтеки от удушья, то может быть аллергией или… Можешь описать подробнее?

Вадим сглотнул и припомнил всё, что смог. Через слово он делал поправки на бессонную ночь и плохую видимость. Евгений слушал, не дыша. Он внимал каждой детали несмотря на то, какую боль они доставляли ему. Вадим видел это. То, как Евгения разъедало изнутри от невыносимой боли. Он пытался размышлять об Агате как о найденном трупе – одном из множества, ведь они – часть его работы. Но потом, будто прорвав невидимую преграду, тот выдохнул:

– Белладонна. Дурман. Едкий лютик. Или аконит… – Его пальцы нервно выбивали ритм на бедре. – Или что-то еще. Сок некоторых растений оставляет ожоги. А если попадает в кровь, то сыпь, спазмы, волдыри… Смерть.

Вадим почувствовал, как холодная игла страха вонзилась ему под лопатку. Он вспомнил дневник Агния с его туманными упоминаниями: «…Им поднесли дары леса, буро-фиолетовые и грязные, как грех. Они ели, доверчивые, а после заснули навеки…».

– Ты думаешь, её отравили? – Вадим поправил лямку рюкзака и придержал ладонью карман, пресекая порыв показать Евгению дневник священника. – Яд – это же не нож. Зачем травить, а потом бить в живот? И вообще, может, её все-таки задушили. Она же тянулась к горлу, и…

Евгений взметнул ладонь, перекрывая речь. Его рука, массивная и шершавая, замерла в сантиметре от лица Вадима.

– Агата крепкая… То есть, была крепкой девушкой. Я знаю ее с малых лет, у нее отличное здоровье, и она всегда поддерживает форму. С детства дралась с пацанами, зимой по льду реки бегала. Она смогла бы убежать или отбиться, если бы на нее напали. Задушить человека сложно. На это нужно не только много сил, но и времени. А так…

Его голос вдруг рассыпался, как сухая глина. Он сжал виски, будто пытаясь выдавить из памяти её смех, её бег, её жизнь.

– А так… отравленная… – шёпот стал сиплым, – она наверняка даже не поняла, что происходит.

На последней фразе голос Евгения окончательно треснул и сорвался. Он открыл и закрыл рот, как рыба, выброшенная посреди пустыни, теряясь в сдерживаемом потоке мыслей и чувств. Вадим поспешил придержать его, когда заметил, как Евгений пошатнулся на ногах, и проводил Евгения до машины. Открыв дверь «Нивы», он усадил Евгения на кресло и услужливо предложил глоток воды из походного пайка. Когда же тот отмахнулся, настоял и почти с рук заставил его сделать хотя бы пару глотков.

– Если бы она оказала сопротивление, на убийце остались бы следы борьбы, – продолжил Вадим его мысль, когда взгляд Евгения немного прояснился и он поблагодарил за помощь. – Его бы вмиг вычислили. Значит, это кто-то из местных?

Евгений кивнул, будто голова его была гирей на пружине. В уголке рта заплясала нервная судорога.

– Без сомнений. Осталось понять, когда она наелась отравы.

Вадим почувствовал, как подошвы прилипают к раскалённому асфальту, а где-то вдали кричит ворон – гулко, насмешливо. Солнце вновь пекло, как раскалённый утюг, выжигая из дорожной смолы едкий, горьковатый запах. Влажностью после проливного дождя лишь усиливала удушливый эффект, и Вадим, ведомый телесными ощущениями, в деталях вспомнил день приезда. А затем следующий. Следующий. И еще.

– Как давно ее могли отравить? – Вадим зашагал вдоль «Нивы», хмурясь и размышляя.

– Судя по твоим описаниям, не очень давно, – Евгений сделал еще глоток из пайка Вадима и утер рот рукавом рубахи. – Иначе бы я заметил следы на коже. Есть яды, которые травят медленно, с накопительным эффектом, но это явно не тот случай.

– Значит, накануне. Но не на поминках… – пробормотал он, сжимая виски пальцами, будто пытаясь выжать из памяти чёткий ответ. – Там мы ели с одного стола. И подсунуть отраву именно Агате было бы непросто.

– Значит, она ела где-то еще.

Вадим остановился и на несколько секунд погрузился в сомнения. Стоило ли признаваться Евгению в том, что после поминок они с Агатой пили кофе у старого особняка? Это могло навлечь серьезные подозрения, хотя у Евгения они и без того наверняка были. Ведь если развернуть ситуацию: неизвестный городской тип под шаткой легендой о написании книги совершенно случайно находит труп ночью в поле. Труп потом исчезает, а тип пытается перевести стрелки на местных. А еще ввиду неких обстоятельств этот самый тип имел доступ ко всяким корешкам и листикам в доме здешней травницы.

Со всех сторон Вадим выглядел идеальным кандидатом на роль убийцы. Не хватало лишь мотива. И возможно, именно по этой причине Евгений не набросился на него с обвинениями и попытками вырвать глотку.

– В тот день мы вместе пили кофе во дворе старого особняка, – всё-таки выпалил Вадим, в очередной раз решив, что правда куда лучше любых утаек. – Ну, в том, который…

– Я понял, где это, – в голосе Евгения скользнула сталь. – Продолжай.

Вадим кивнул и уперся руками о крышу машины. Пот заструился под курткой, в ноги забилась вата.

– Посидели там где-то полчаса. Затем она пошла прогуляться по деревне, а я пошел к речке, рыбачить. Не прошло и нескольких часов, как примчался ты, – Вадим покосился на Евгения, что буравил его взглядом, как матерый оперативник. – Если предположить, что в тот момент она уже была мертва или умирала, то её накормили в этот промежуток времени.

– Думаешь, это мог быть я?

Вопрос застал врасплох. Вадим вскинул брови.

– Я не говорил, что…

Евгений качнул головой.

– Ничего. Я понимаю. Я тоже думаю, что это мог быть ты, – признался он со вздохом и поджал губы. – А еще я думаю, что хочу верить в поговорку «нет тела – нет дела». Знаешь, я очень хочу, чтобы ты просто врал мне сейчас со всем этим. Но…

Он закрыл глаза и подождал немного. Вадим знал, каково это – не давать слезам сорваться с глаз, ведь всех с пеленок учат, что настоящие мужики не плачут.

– Я знаю этот взгляд. Когда неподготовленные люди видят безжизненное тело кого-то, с кем были знакомы или даже больше. У тебя такой взгляд. И причастен ты или нет… Агата мертва. Я верю в это. И раз так вышло, что твои слова – это всё, что у меня есть, то я буду работать с этим. Но не жди, что я не докопаюсь до правды.

Вадим опустил голову. Евгений был странным человеком, но едва ли убийцей.

– Она где-то поела вечером. После того, как мы разошлись, – пробормотал Вадим. – Знать бы только, где.

– Точно не дома, – бросил Евгений, с силой выдыхая слова, будто выталкивая их из грудной клетки. – Я вернулся вечером, обещал помочь с уборкой и какое-то время ждал её там, но она так и не пришла. Она говорила, что хотела зайти в продуктовый или к мяснику, ведь после поминок мало что осталось. А потом я и обнаружил, что телефон и сумочка остались в комнате.

– Это зацепка, – выпрямился Вадим. – Ты обходил их?

Вадим покачал головой.

– Заглядывал, но не спрашивал. Искал ее, знаешь, живую. А не найдя, кидался искать дальше.

– Я могу обойти и расспросить, – предложил Вадим, на что заслуженно получил взгляд, полный недоумения, мол «ты?». – Все уже и так знают, что я ищу Агату. И на меня и без того косо смотрят. Еще пару-тройку взглядов искоса я точно выдержу. И вообще, рано или поздно уеду отсюда. Как книгу допишу. А вот тебе тут еще работать.

В глазах Евгения на миг вспыхнула искра удивления, но тут же сменилась туманным заревом настороженности.

– Черт с тобой. Иди, – кивнул Евгений и вперевалку перебрался на водительское сидение.

– А ты что будешь делать? Искать тело?

– В том числе, – бросил тот. – К тому же всё это мне кое-что напоминает, – пробубнил он так, что Вадим едва расслышал за заведенным мотором.

Евгений дернул дверцу со стороны Вадима, и та захлопнулась с оглушительным звуком. Машина дернулась, но Вадим, вцепившись в крышу, окликнул его:

– Евгений!

– Чего еще? – нетерпеливо рявкнул тот в ритм с мотором.

– Ты любил ее?

Вопрос прозвучал неожиданно для них обоих, но Евгений все-таки ответил суровым тоном:

– Да.

– Значит, ты и Агата…

– Нет. Никогда.

Спросить больше ничего не вышло, ведь Евгений в ту же секунду лихо дал по газам, направившись прочь от деревни. Вадиму осталось только глядеть вслед, наблюдая шлейф дорожной пыли. Как ни странно, он принес куда больше пользы, чем можно было ожидать. В голове прояснилось. Рой витающих мыслей слегка приутих, оставив холодную пустоту – точную, как прицел. И Вадим свернул в заросли пшеницы и через них поспешил в деревню уже знакомой тропой.

Ноги двигались сами, будто земля наклонялась туда, куда надо. Ближе всего к нему находился продуктовый магазин – небольшая лавка прямо под холмом, с которого они спускались с Агатой в первый день их встречи. Там можно было расспросить продавца, приходила ли Агата в день поминок, а дальше уже помчаться в лавку мясника. Кто-то должен был видеть её до смерти, ведь в такой деревне, как эта, ничего не происходило без чужого ведома. Старухи бдительно следили за всем вокруг, взрослые тщательно собирали сплетни, а детишки совали любопытные носы в каждую щель.

Вадим резко остановился, будто врезавшись в невидимую стену. Детишки! Точно! Кто-то из них говорил, что видел Агату, идущую к полю, и, кажется, упоминал, что она держалась за живот. Слова, которые тогда казались игрой или простой детской ложью, теперь обретали зловещий смысл. Либо Агата уже тогда была отравлена, либо её как раз пырнули. В любом случае, она почему-то шла не за помощью, а в совершенно другую сторону. Возможно, под ядовитой пеленой она действительно не понимала, что делает, а, может быть, пыталась спрятаться среди колосьев. В любом случае, это была еще одна зацепка.

Если бы у Вадима была доска, он бы тут же сделал пометку, но оставалось только запоминать. Делать записи в дневнике, посвященном Светлану – равно как осквернить его память, тем более таким ужасным событием. А пометить в книжке священника – все равно, что испортить улику.

Постепенно укладывая в голове знания и воспоминания, повторяя их себе под нос бормочущим шепотом, он прибежал в деревню. Она встретила его гулкой тишиной. Улицы, обычно оживлённые пересудами, теперь пустовали, будто вымерли. Даже куры молчали, забившись в свои убежища. Впереди, у подножия холма, замаячила продуктовая лавка – покосившаяся избушка с выцветшей вывеской «Продукты». Хотелось сразу пойти в нее, но взгляд зацепился за необычный элемент, почему-то режущий глаза своей инородностью.

Карету скорой помощи.

Где-то за забором завыла собака – протяжно, будто оплакивая то, что ещё не случилось. Несмотря на то, что здесь было много стариков, Вадим ещё не видел скорых здесь. Казалось, Евгений сам справлялся с жалобами и болезнями, или же они просто редко выезжали в такую даль, сосредотачиваясь на пациентах в соседнем городе. В любом случае, скорая привлекла внимание. Она вдвойне напрягла, когда Вадим осознала, около какого дома она стояла.

У дома бабы Зины.

– Быть не может, – забормотал Вадим, и ноги уже несли его вперёд.

В голову полезли тревожные мыли. Старушка переживала за Агату, несмотря на свои додумки про нее и Евгения. Была сама не своя последнее время, и неудивительно, если ей стало плохо с сердцем. В ее-то возрасте было редкостью, что она вообще полностью обхаживала свое хозяйство в одиночку. И несмотря на то, что Вадим не был ей ни близким, ни родным, он остался благодарен за то, что она позволила переночевать в своем доме, когда остальные наверняка просто бы захлопнули двери.

Когда он примчался к домику, скорая рванула с места, оставив за собой шлейф пыли. Дверь в избу осталась открытой, и Вадим, недолго думая, ворвался внутрь, едва не сбив с ног старуху, которая только-только заварила себе чай.

– Чего перепугался, как чёрта увидел? – буркнула баба Зина, сухо кашлянув; её пальцы узловатыми корнями оплели расписную кружку так, что костяшки побелели. – Али думал, меня увезли на каталке? Не дождешься!

Вадим прислонился к косяку, пытаясь перевести дыхание. В избе пахло мятой, ладаном и чем-то кислым.

– Кто… кого увезли? – выдавил он.

Старуха прищурилась, и в её глазах мелькнуло что-то острое, как лезвие.

– Никого не увозили, соколик.

– С вами всё хорошо? – спросил Вадим, выдыхая.

– И тебя переживу.

Из комнаты, ставшей ранее ночлегом для него, послышались возня и стоны. Вадим ощутил, как под лопатками пробежал холодок. Баба Зина нахмурилась и крепче сжала клюку во второй руке, но ничего не сказала. Вадим, ведомый смутным чувством необходимости узнать, что и кто был за дверью, ненавязчиво наклонился вбок и заглянул в комнату. Его взгляд скользнул к углу, где на диване лежал человек. Тело, обёрнутое в выцветшее лоскутное одеяло, дёргалось в коротких судорогах в такт хриплым стонам. Пальцы, торчащие из-под краев, напоминали скрюченные корни мандрагоры.

– Глядишь? – вдруг зло сказала баба Зина, и Вадим удивился, как она не огрела его клюкой. – Вот и гляди, что проклятые сделали с ним.

– Это ваш сын? – осторожно предположил он, пропуская старушку вперед.

– Кровь – не водица, чтобы родню по ней судить, – баба Зина проковыляла прямиком к тумбе у изголовья дивана и поставила чашку на блюдце. – Сын мой родненький давно в земле сгнил. А это друг его лучший, как родной мне, Сашка, – сказала она смягчившимся голосом.

Тонкие старческие пальцы ласково прикоснулись ко лбу несчастного, обмякшего после судорог тела, и глаза Сашки испуганно заметались, пустые и бессмысленные.

– Что случилось? – шепнул Вадим тише, надеясь не испугать больного.

Баба Зина скривилась, оперлась о подлокотник бедром и прислонила клюку к дивану. Казалось, она пыталась столкнуть с языка что-то, о чем очень не хотела говорить, особенно с Вадимом, но уже больше не могла хранить молчание.

– Обвал случился, – прояснила она, рефлекторно поглаживая себя по колену. – Дважды он у нас уже бывал. В первом мой Петенька погиб, да не закрыли шахту тогда, всё им мало было. Наказали дальше копать. Так Сашка под второй обвал попал. Вот и лежит с тех пор, а я приглядываю. Спас он меня когда-то от горя страшного, сыночку мне заменил, помощником стал. И судьбу потом сыночки же повторил… – Губы бабы Зины затряслись, с горла сорвался сухой кашель, и она потянулась за чаем. – А теперь я ему помогаю. Лечу вот раз в год, в стационар отправляю городской. Там все лекарства его есть. И забираю обратно. Горемыка мой. Наказание мое. Правильно все говорили тогда, нельзя щадить лукавых, иначе горе только и будешь знать, слезами умываться. И вот я уже столько лет ими умываюсь, да все уж высохли.

Вадима как ударило током. Перед глазами пронеслись страницы дневника, а сам он напрягся, вперившись в бабу Зину испытывающим взглядом.

– Лукавых? – уточнил он, пока старушка с сюрпающим звуком отхлебывала из чашки. – Это кто, плохие люди? Вроде тех, кто творит зло?

Баба Зина с резкостью, которую от нее не ожидаешь, стукнула дном чашки о тумбу и схватилась за клюку, словно готовясь превратить ее в оружие. Оставалось только понять, для защиты или нападения.

– Не просто зло, соколик, – забрюзжала она, выдвигая вставную челюсть. – А настоящее колдовство. Тяжкий грех это, городской, у черта помощи просить, да честных людей в шахтах хоронить.

Воздух в избе сгустился, словно пропитался духом былых катастроф. На стене, рядом с иконой Николая Угодника, висела старая фотография: группа шахтёров в касках с фонарями, ещё не знающих, что земля эта станет их общей могилой.

Вадим прищурился.

– Значит, Агата тоже была такой? Лукавой? Вы ведь называли её гадалкой.

В рытвинах морщин бабы Зины зазмеилось недовольство. Ее иссушенные губы поджались, а крылья носа раздулись.

– Возвращайся-ка в город. Нечего тебе здесь делать, писатель.

Баба Зина пнула его клюкой, а Сашка снова застонал, взывая о помощи.

– Вали давай, ну!

Минуту Вадим колебался, но всё-таки ушёл прочь. Свежий ветер врезался ему прямо в лицо приятными иглами, мгновенно рассеивая вязкую пелену душного аромата трав. Несмотря на новообретённую загадочную тайну с обвалившейся шахтой, Вадим решил не сбиваться с пути и направился к продуктовому ларьку. Несомненно, обвалы унесли множество жизней, они точно были связаны с предсказанием, упомянутым в дневнике, и Вадим мог бы найти там множество полезного для расследования судеб лукавого семейства, семейства Яна, но… Агата сейчас была в приоритете.

По пути он оглядывался, высматривая Яна, но мальчишка как в воду канул. Снова. В свете того, что Ян мог быть тем маленьким лукавым, тревога за него грызла сердце. Может, он испугался и спрятался? В той заводи или в особняке. А может, они разминулись, и Ян отправился на станцию искать его?

Увезти. Нужно любой ценой увезти его из проклятой деревни, пусть даже силком впихнув в поезд. Но немного позже.

Полный решимости, Вадим зашел в продуктовый магазин. Воздух в нем полнился запахами чёрного хлеба, пропитанного дрожжами, сладковатого дыма вяленого мяса и свежих ноток овощей. Полки, покосившиеся под тяжестью банок с солёными огурцами и кабачковой икрой, скрипели, будто жалуясь на вековую усталость. На стене за прилавком висел ковер с выцветшим узором, и рядом стояло несколько корзин с конфетами на развес. Продавец, мужчина на вид тех же лет, что и Вадим, сидел на табурете, уткнувшись в газету с пестрыми желтушными заголовками. Дым от его самокрутки висел сизым туманом, цепляясь за паутину под потолком.

Вадим, переступив порог, ощутил, как липкая тишина обволакивает его. Даже звон колокольчика на двери прозвучал приглушённо, словно его душили. Продавец не обращал на него внимания до тех пор, пока тот ни подошел вплотную с пустыми руками. Очевидно, это был неверный шаг. Оценив настроение персонала, Вадим потянулся за кошельком.

– Хлеба, сыра и докторской колбасы, – бросил он, стараясь не смотреть на витрину, где под стеклом лежала селёдка с мутными глазами.

Продавец поднял взгляд медленно, а после лениво угукнул и с той же скоростью принялся собирать заказ.

– Извините, а Вы давно видели Агату? – пошел в наступление Вадим.

– На поминках, – ответил он без задержек, отрезая ножом кусок колбасы.

– А после? Она не приходила?

– Нет, – Вадим поразился, насколько монотонным был его голос, словно даже управлять своим голосом ему было лень.

– И вы не видели ее на улице?

– В детектива играешь, писатель? – продавец швырнул колбасу на бумагу, оставляя жирное пятно. Его голос, хриплый от табака, разлился баритоном, отскакивая от холодильных камер. – Не знаю я, куда она делась. Никто не знает. Может, утопла.

Вадим почувствовал, как пальцы сами сжимаются в кулаки. На прилавке, рядом с весами, лежал оберег – перевязанный нитками пучок чертополоха. «От сглаза», – мелькнуло в голове. Но чей сглаз тут боялись?

– И вам всё равно? – процедил он. – Дочка вашего священника исчезла, а все ведут себя так, будто ничего странного не случилось. Ни милиции, ни поисковых работ, и только мы с Евгением носимся, пытаясь понять, что происходит. У вас что, сердца нет? Вам плевать, что с человеком может что-то случиться?

Мужчина замер на мгновение, точно его ударили пустым мешком по голове, а затем медленно обернулся. Он поставил на прилавок продукты, которые Вадим заказал, и в упор уставился на него. Крепкие мозолистые пальцы затушили сигарету о пепельницу.

– Мне не все равно, но здесь свои правила, – он облокотился о прилавок, то ли угрожая, то ли предупреждая. – Не вписался – уезжаешь. Навсегда. Так было. Так есть. Попробуй поискать девчонку, что сыскала славу гадалки. И ты не впишешься.

Вадим схватил пакет с продуктами.

– И вы совсем ничем не можете помочь?

Мужчина замер, барабаня костяшками по прилавку, словно отбивая тревожную морзянку. Его глаза метнулись к двери, распахнутой в знойный полдень, будто в щели между досками стен могли прятаться незримые уши.

– Я правда ничего не знаю, – вздохнул он. – Агата зашла вечером, купила немного продуктов, и с тех пор её никто не видел.

Вадим наклонился над прилавком, выхватывая каждое слово, словно продавец в любой момент мог передумать и забрать их по буквам назад.

– Что она взяла? – спросил он, растягивая слова, словно разматывая клубок за ниточку.

– Кажется, хлеб и сыр, – нахмурился тот, вспоминая. – А, и травяной чай, который любил старик Агний. Наверное, хотела помянуть его, не зря же баба Зина ей пирожков напекла.

Вадим навис над стойкой, вцепившись пальцами в край, словно готов был перепрыгнуть её, чтобы выжать правду.

– Пирожков? – зацепился он.

– Ага, – мужчина кивнул, и запах табака врезался Вадиму в нос. – Баба Зина их печет, с картошкой, с капустой, с яйцом… Детишки слюной давятся, пока мамки в очередях толкутся. Вот и приносит их сюда на продажу, они хорошо расходятся, да и к пенсии прибавка неплохая. В тот день корзину целую притащила – еле донесла, старуха. Пару штук Агате отсыпала, просила передать. Ох, и вкусные же они были!

– Погоди-погоди, – перебил Вадим; его взгляд уперся в продавца, как шило в кожу. – А давала она все из одной корзины?

– Ну, да… – тот отлип от прилавка и отступил на шаг, натыкаясь на полку с пачками соли. – А что это тебя смущает, детектив?

Вадим покачал головой. В ушах зазвенело, будто кто-то ударил в колокольчик, спрятанный в черепе. Что-то не сходилось.

– Ничего, – заверил он. – Просто удивился щедрости бабы Зины.

Продавец расслабленно усмехнулся.

– А чё? Баба Зина добрая, хоть и бурчит, как самовар перед кипятком. Тебя ж приютила? Агату хоть и ругала… Мол, вертится, мол, как кошка на сметану… Осуждала её, конечно, бранила, но та сама виновата. И все равно любила ее. Как-никак, Агата тут все детство провела у нее под носом.

Вадим посуровел от накала размышлений, а мужчина, подмечая это, живо свернул тему.

– Всё, – продавец шаркнул тряпкой по прилавку, смахивая невидимую грязь. – Больше ничем не помогу. Спроси у Степана, нашего мясника. Агата к нему норовила заглянуть. Может, он чего подскажет.

Вадим кивнул и коротко поблагодарил, оставив несколько купюр на прилавке. Продавец схватил их, не считая, и сунул в карман.

Вадим вышел, и дверь захлопнулась за ним с тем же глухим звоном колокольчика. Полуденное солнце било в глаза, слепя, как фонарь следователя. Он зажмурился, чувствуя, как в голове складывается мозаика, пазлы которой Вадим уже изучил, но ему никак не удается рассмотреть картину целиком.

В голове не укладывалось, не сходилось. Можно было подумать, что баба Зина сошла с ума и отравила Агату, но хозяин магазина тоже пробовал пирожки и, судя по всему, чувствовал себя прекрасно. Да и мотива у старухи не было. То, что она считала Агату гадалкой, не могло привести к тому, чтобы она её захотела убить. Да и возраст не позволял. Вряд ли старушка способна запихнуть взрослую женщину в чемодан и оттащить его так далеко в поле, а после под покровом ночи и проливным дождем резво перепрятать черт пойми куда.

Размышляя, Вадим пошел дальше по деревне к лавке мясника, ловя на себе долгие взгляды местных. Точно лезвия, они прорезали кожу, забираясь в тело. Никакого очарования глубинки больше не было. Только подозрения. Напряжение. И ощущение надвигающейся беды.

Вадим нахмурился, ощутив порыв перечитать дневник, и пообещал себе сделать это сразу после разговора со Степаном.

Возможно, если он разгадает старую загадку, это прольет свет на то, что творилось в Углегороде сейчас.

Глава 10

Вадим шагнул в лавку, и воздух сомкнулся вокруг него, густой от запаха сырого мяса и железа. Крючья на потолке покачивались, словно массивные маятники. Засохшие брызги крови на стенах напоминали карту забытой войны. Степан, широкоплечий, будто вытесанный из гранита, рубил тесаком окровавленную тушу свиньи. Каждый удар, точный, методичный, отзывался глухим стуком в костях Вадима, как если бы рубили его. Лезвие впивалось в плоть с влажным причмокиванием, и кровь стекала в жестяной таз, булькая и пузырясь в нем.

Вадим нервно поправил рюкзак и негромко кашлянул. Оставалось лишь надеяться, что Степан не представлял на месте туши что-то другое, иначе точно был бы законченным садистом.

– Чего тебе? – бросил мясник через плечо, не прерывая работы. – Закрыто.

Его голос напоминал скрежет ножа о точильный камень. Вадим сделал шаг вперед, и подошвы прилипли к полу, будто клейстер из крови и жира капканом поймал будущую жертву.

– Спросить хотел… – начал он, сглатывая комок из тревоги и какого-то азартного любопытства. – Говорят, вы видели Агату в день поминок.

– Не видел, – Степан рубанул по суставу и оторвал кость с таким хрустом, что Вадим вздрогнул.

– Но она шла к вам за мясом. Так многие говорят, – настоял он, заметив, как на виске мясника вздулись вены.

– Не слышал, – тесак взметнулся, разрезая воздух, и опустился на тушу; кровь брызнула на фартук, смешавшись с въевшимися пятнами цвета ржавчины.

– Может, она проходила мимо лавки?

– Не знаю, – слова совпали с ударом ножа.

Вадим хмыкнул и потупил взгляд на поднос для сцеживания. В луже крови запрыгали отражения лампы, как вдруг... Вместо лампы он увидел её. Агату, бледную, с сыпью на шее, будто ожогами от невидимой петли. Её губы шептали: «Помоги…» – но голос уже угас в горле. Напуганная, ослабленная ядом и в ужасе распахивающая глаза. Тесак в руках Степана превратился в окровавленный нож, вонзающийся в её живот в следующую секунду. Раз. Два. Три. Каждый удар сопровождался глухим звуком, будто резали перезревший фрукт.

Ошарашенный, Вадим тряхнул головой, отгоняя наваждение.

– Не лезь не в своё дело, писака, – рык Степана окончательно вырвал из кошмара.

Он повернулся, держа тесак вертикально и опасно взглянув на него. Его глаза, узкие и желтоватые, светились хищным холодом. Вадим опешил, и заготовленная фраза застряла где-то на кончике языка.

– Давно в зеркало смотрел?

– Что? – Вадим отступил, натыкаясь на стол с потрохами.

Кишки, свернутые в кольца, зашевелились под его локтем, словно живые.

– Паршиво выглядишь, говорю. Хотя… Чему тут удивляться. – Степан тяжелыми шагами начал приближаться, волоча тесак по доске. – Видел тебя на кладбище. И не раз, и не два. Шляешься ночами, как упырь. Смотрел ещё, как мы со Петровичем могилу копаем. Нравится тебе такое, да?

Замешкавшись, Вадим несколько раз запнулся языком о зубы, но так и не успел ответить ничего вразумительного.

– Может, это ты Агату где-то прикопал?

Вадим ощутил, как сердце колотится в горле, будто пытаясь вырваться. Кровь прилила к лицу и защипала на кончиках ушей. Давление подскочило, в груди сверкнула отрезвляющая вспышка гнева.

– Тогда зачем мне её искать? – напряженно процедил он, и челюсть неприятно заныла.

Мясник хрипло рассмеялся, обнажив зубы, желтые и сколотые наполовину.

– Мне почём знать? Спектакль закатываешь, отвода глаз ради, – он ткнул тесаком в его сторону, и капля крови упала на ботинок Вадима. – Вали давай отсюда.

В скрежещущем голосе не осталось и смешка. Степан подождал несколько секунд, а после вернулся к разделке. Злость и бессилие смешались в отвратительный коктейль, от которого всё внутри стянуло в тугой узел. Даже Вадим, далеко не следователь и даже не детектив-любитель, заметил, что Степан темнил и явно что-то недоговаривал. Он ушел в полное отрицание и нарочно не поднимал взгляд от разделочной доски, когда отвечал на вопросы про Агату. Отчего-то решил, что она где-то прикопана, хотя Вадим даже не заикался об этом. Всё это стало зацепкой. Причиной, по которой Вадим ослушался наказа и остался в лавке.

Однако выудить правду так просто не вышло бы. Вадим понятия не имел, с какой стороны подобраться, и долгую паузу спустя, пробормотал, точно для себя:

– Не думал, что в таком месте, как это, где все друг друга знают, проявится такое безразличие.

Степан замер, и тесак в его руке застыл над тушей. Лезвие дрожало едва заметно, отражая желтоватый свет лампы, который падал на лицо мясника, выхватывая глубокие морщины – трещины, словно выжженные десятилетиями злобы.

– Поражаюсь вам. Удивительная черствость по отношению к ближнему своему.

Толстые пальцы Степана, обмотанные грязным бинтом, сжали рукоять так, что суставы побелели. Вот оно. Другие жители – его брешь в агрессивной защите. Значит, ударив побольнее, он заставит его говорить. Вадим отошел от стола с потрохами и медленно провёл пальцем по краю прилавка, оставляя борозду в слое засохшей крови. Голос его теперь звучал нарочито громко, бросая вызов тишине, что повисла между крючьями с мясом.

– Отцу Агнию нужно было работать лучше. Как-то плохо он справился с ролью духовного наставника.

Тесак с грохотом вонзился в доску. Степан резко обернулся, и Вадим увидел в его глазах вспышку – короткую, как искра от удара стали о камень.

– Слышь, – мясник сделал выпад, и Вадим напрягся, но подавил желание отступить и посмотреть на нож. – Рот свой поганый закрой. Агния хаять будешь – язык вырву и на дыбу повешу, усёк?

Вадим почувствовал, как холодный пот стекает по позвоночнику, но не отступил. В горле запершило от запаха подгнивающего мяса.

– Усёк, – пошел Вадим на ложную мировую и обтер палец о штанину. – Только я об Агате говорю.

– Агата сама виновата. Дура та ещё, и нечего её искать. Небось, сбежала, как батька в могилу лёг.

– А если не сбежала? – надавил он. – Что, если ее убили?

Степан хрюкающе рыкнул.

– Ты так и льнёшь к мертвецам, пуще гнили. Там тебе мертвых подавай, тут ты их себе сам выдумаешь. Может, и ты из этих?

Холодок пробежал от затылка к лопаткам. «Из этих», – эхом отозвалось в голове, и Вадим заставил себя не моргнуть, когда Степан вновь схватился за тесак.

– Этих? – повторил Вадим, силясь сохранить уверенность в голосе.

– Лукавых, – выплюнул Степан и скривился, словно само слово размазало по его нёбу прогорклую тлень. – Уж не призывал ли ты призраков там, на кладбище? Ну-ка, отвечай, писака.

В ушах зазвенело, но Вадим удержал на лице маску спокойствия несмотря на то, что захотелось развернуться и дать деру из лавки. Он сложил руки на груди и вскинул подбородок.

– У книг есть жанр такой, называется хоррор, – произнёс он, медленно, как заученное и трижды отрепетированное заклинание. – Иначе говоря, ужасы. Я пишу мрачные истории о мрачных событиях, и на кладбище я искал вдохновения. Глубинка, поваленные кресты. Лучше места не сыскать.

Степан неожиданно издал смешливый звук. Он напоминал скрип ржавых ворот.

– Вот оно как, – протянул он, смерив Вадима взглядом и нисколечко не веря. – Тогда дурной ты писака, зря бумагу мараешь. Тебе надо было идти в шахты.

– Зачем? – прищурился Вадим.

– Ишь! Приехал вдохновений ради, а сам не знает, – хрипло бросил тот и вернулся к туши. – Обвалы у нас были. Несколько, но крупных два. Много наших погребло, кого-то даже не достать было. Вот и стали это место стороной обходить, как его закрыли. Плохое оно. Почти такое же, как особняк этот проклятый.

Степан понизил голос. Вадим заметил, как дрогнула его рука и Степан перемялся в плечах.

– С шахт и начались все беды. Подумаешь, одну из этих мужики тронули на дискотеке. Юбку бы поправила, да пошла своей дорогой, но нет же! Наслали эти твари на нас проклятие, и всё то не спадает. Ироды. Чтоб им и их потомкам пусто даже в адском котле было.

– Шахты… – повторил Вадим, чувствуя, как слово оседает в сознании тяжелым камнем. – Значит, все началось не с них, а с той дискотеки?

Степан внезапно взмахнул тесаком, рассекая свиной живот. Кишки сползли на пол с мокрым шлепком.

– Задолбал ты меня, писака. Последний раз повторяю, свали отсюда. А то и тебя добавлю в фарш.

Воцарилось молчание, и только стук ножа о доску нарушал его. Степан вернулся к работе, всем видом демонстрируя, что больше не настроен на беседу, а тем временем у Вадима под черепом завертелись шестеренки. О шахте он уже слышал несколько раз, причем от разных людей и в разное время. Все упоминали обвалы, которые стали трагедией для местных, но теперь становилось понятно, что вдобавок место посчитали дурным. Идея, возникшая в голове, напоминала вспыхнувшую лампочку. Если кто-то хотел спрятать тело так, чтобы его не нашли ни любопытные дети, ни дотошный Евгений, то его могли перенести туда. В ужасную, избегаемую всеми шахту, наполненную скорбью и болью.

Вадим не удивился бы, узнав, что призракам там почти не требовался призыв, чтобы появиться. В голове закрутились строки из дневника, но дословно вспомнить написанное не вышло. Интуиция только царапала сознание, веля скорее перечитать его, и Вадим поспешил уйти.

– Если узнаете что-то об Агате, скажите мне или Евгению, – напоследок бросил он.

– Ага. Конечно.

Рассчитывать, что Степан действительно что-то расскажет, не приходилось. Судя по взгляду, он скорее удавился бы, чем помог. Вадим хмыкнул и вышел прочь. Несмотря на воцарившееся пекло, воздух за пределами лавки казался ледяным после удушья мясного смрада. Вадим завернул направо и пошёл, чувствуя, как затылок прожигал взгляд Степана – словно раскалённая игла вонзалась в кожу, оставляя невидимый шрам. Он ускорил шаг, пока тротуар не сменился разбитой грунтовкой, где каждое движение поднимало облака пыли, похожие на пепел.

Мысли метались, как испуганные мыши: дискотека, шахты, дневник. То, о чем рассказал мясник, было страшно. Но еще страшнее – неужели лукавые решили отомстить за одну из своих, вызвав обвал в шахтах с помощью сверхъестественных сил? Слабо верилось. Вадим после каждого ритуала чувствовал себя хуже размозжённого лимона на эстакаде, а тут мало того, что в силу вступала групповая магия, что само по себе сомнительное занятие, так еще и в таких масштабах. Куда более жизнеспособной казалась догадка, что лукавые просто предсказали трагедию, а люди… Просто оказались глупыми, напуганными людьми.

А глупые напуганные люди – лучшая находка для проделок дьявола. Неистово хотелось перелистать дневник, но только не под прицелом чужих взглядов.

Детская площадка возникла неожиданно. Ржавые качели, скрипящие на ветру, как плачущие привидения, рассеяли туман глубоких дум и вынудили Вадима остановиться. Горка, покрытая граффити, изображающими чудовищ с клыками, была полна детворы разных возрастов. Среди них Вадим даже встретил несколько знакомых лиц. Он улыбнулся, ненароком вспоминая былые дни летнего веселья со Светланом, и уже пошёл бы дальше, если бы не силуэт на верхушке «лазанки». Маленький, взъерошенный, сгорбленный, будто воронёнок, упавший с гнезда. Ян сидел, обхватив колени, его взгляд уткнулся в землю, словно он пытался прожечь в ней дыру. Вадим шагнул к площадке инстинктивно, точно как к сыну, когда тот падал и собирался заплакать.

– Ян… – голос Вадима утонул в визге играющих детей, но мальчик вздрогнул, будто его кольнули булавкой.

Он медленно поднял голову, и Вадим замер. В тех глазах, обычно упрямых и хитрющих, плавала настоящая боль, припорошенная угрюмым беспокойством. Ян сполз по прутьям вниз, избегая других ребят, словно те были покрыты ядовитой слизью.

Когда он подошёл, Вадим заметил, как дрожат его ресницы, а губы сжаты в белую нитку.

– Что случилось? – спросил он, намеренно смягчив тон, но Ян лишь мотнул головой.

– Не здесь.

Мальчик засеменил прочь, не оглядываясь, и Вадим последовал за ним, чувствуя, как тревога сжимает рёбра тисками. Они миновали покосившиеся сараи, обошли колонку с прохудившимся ведром, свернули за угол. Вадиму остро хотелось задать много вопросов, но он придержал их на языке. Что бы ни случилось с Яном, это было важно, поэтому он засунул любопытство поглубже.

Наконец, они остановились у заброшенной бани. Её стены поросли мхом, а из разбитого окна выглядывали брошенные ковши и прогнившие полотенца. Ян зашел за нее, подзывая Вадима следовать, и обернулся. Вадим увидел, как его горло дрожит, словно он глотал стекло.

– Тебе нужно уехать, – выдохнул Ян через силу, и слова прозвучали как приговор.

Вадим ощутил, как под ногами уходит земля.

– С чего вдруг? – спросил он, но Ян отвёл глаза.

– Уезжай, – надавил тот, и тут же его голос сорвался на шёпот. – Брось искать Агату. Я знаю, что она опять пропала. Это… – Он замолчал, глядя куда-то за спину Вадима, будто там стоял невидимый соглядатай. – Евгений справится. А ты… ты возвращайся, откуда приехал, и забудь Углегород, как страшный сон.

В первое мгновение мальчишке захотелось прописать затрещину, чтобы не командовал, но Вадим быстро обуздал себя, заметив, насколько взвинченным и испуганным тот был. Ян не просто так велел убираться. Он что-то узнал или понял, но не хотел говорить напрямую.

Вадим присел на корточки. Ветер донёс запах дыма из чьей-то печи – сладковатый, как горелое варенье.

– Почему ты так напуган? – спросил он, и Ян вздрогнул.

– Просто… – он замялся. – Беспокоюсь. Агата умерла, вдруг они и тебя убьют?

– Кто «они», Ян? – спросил он мягко, но мальчик отпрянул, будто его ударили.

– Ну те… Кто это сделал с ней.

– С чего ты взял, что их несколько? Ты их видел?

– Я думаю так.

– Слушай. Если ты что-то знаешь, но боишься рассказать, знай, я обязательно…

Но он не успел закончить.

– Ты… Неважно! Уезжай, пожалуйста, – это уже было похоже на молитву. – Пока ещё не поздно.

Вадим поджал губы и нахмурился, на мгновение задумавшись, как заставить мальчонка сменить заевшую пластинку. И тут его осенило, словно молния рассекла мрак истощенного недосыпом и недоеданием сознания. Если Ян – последний из лукавых, о которых писал священник, то его семья... Все они погибли один за другим. Все, кроме Яна. Убиты. Смерти, прикрытые случайностями. Та же Ира, душу которой они недавно призывали, скорее всего утонула не сама. Ее утопили.

Вадим вскинулся. Утопили?

Он лихорадочно вытащил дневник и перелистал страницы под удивленный взгляд Яна. Тот с любопытством наклонился, вчитываясь в компульсивный почерк, и замер, увидев строки, словно пригвождённый к ним взглядом: «У чёрных вод, где лунный свет дробится о волны, свершилось очищение Предсказательницы. Тело предали пучине, а мольбы её растворились в ночи. Река приняла жертву…».

– Это ведь про Иру, так? – воскликнул Вадим, и тут же Ян отпрянул от него, будто обжёгся.

Лицо его стало белее бумаги, а глаза расширились. Он оцепенел. Вадим, полностью погруженный в содержание записей, перевёл взгляд на другой абзац, и слова вцепились в его сознание, как клещи: «Дети. Невинные, с глазами, как у матери. Неокрепшие души вкусили смерть из руки спасительницы…».

– Её детей… Это ведь о них строчка, да? Ты же говорил, что у Иры были дети, верно? – прошептал Вадим, гонимый странным азартом распутать клубок тайн, перелистывая страницы одну за другой.

Ян стоял неподвижно, словно превратился в соляной столб. Только губы дрожали, выбивая тихий стук зубов.

– Да, точно, – просипел мальчик.

– А кто остальные тут, знаешь? Знаешь, как они погибли? Что и с кем случилось?

Ян замер, словно примерз к земле, однако губы его зашевелились, будто против воли.

– Знаю, – прошептал он, и Вадим вдруг ощутил, как желудок сжался от стыда.

Осознание пришло спустя секунду. Ребёнок. Он допрашивает ребёнка, тыча пальцем в строки о его мёртвой семье. Заставляет вспоминать, как погибли те, кого он любил и потерял. Вадим чертыхнулся и торопливо захлопнул дневник.

– Прости. Зря я это… – пробормотал он, но слова повисли в воздухе, бесполезные, как паутина против пули.

Ян ничего не ответил, только опустил взгляд. На несколько минут между ними повисло молчание, гнетущее и острое, которое рубило сердце так же безжалостно, как Степан разделывал туши. Где-то вдали каркала ворона, и каждый её крик резал воздух, словно ножом по натянутой струне.

Вадим невольно прокручивал в голове остальные записи о лукавых. В дневнике также описывались «мать», «ее супруг», «дитя с предсказанным бессмертием» и какая-то «она», что приняла грех свершивших очищение. По последнему можно было подумать, что козу отпущения все-таки местные нашли и свалили всю вину за содеянное, но никаких подтверждений этому Вадим еще не находил. Ни разу среди сотен слухов и пересудов он не выуживал нечто подобное. Это странно, ведь столь страшные события обычно оставляют яркие воспоминания у людей, и их хлебом не корми, чтобы где-то с кем-то все обсудить. Но здесь и сейчас, казалось, никто не перешептывался о прошлом, словно то осталось где-то очень далеко позади.

А «дитя с предсказанным бессмертием», как Вадим сперва подумал, и есть Ян, раз ему удалось выжить. Вот только священник писал, что тот упал в колодец и умер, так что наверняка имелся в виду еще один ребенок.

– Они… – голос Яна прозвучал так тихо, что Вадим сначала подумал, будто это шелест листвы.

Он дрогнул, когда понял, что это Ян. Мальчик не поднимал глаз, его слова струились в землю, как вода в трещины.

– Они умирали, а я… видел. Смотрел. И ничего не мог сделать. Каждый раз. Я-я смотрел… Провожал… Скитался, – он закрыл лицо руками, словно пытаясь подавить воспоминания. – Столько времени прошло, а думать о них все еще больно. Так больно…

Ян вцепился в грудь, будто пытался вырвать коготь, впившийся под рёбра. Его пальцы скрючились в судороге, сжимая одежду на груди, ногти впились в изношенную ткань. То, что было внутри, приносило ему невыносимую боль. И ее не выкинешь, от нее не избавишься. Вадим знал это не понаслышке. Сжавшись в комок, Ян опустился на корточки, прижав лоб к коленям. Его плечи задрожали. Вадим тысячу раз проклял себя за то, что поднял эту тему, и присел рядом, чувствуя, как острые камешки впиваются в кожу сквозь джинсу. Он сглотнул ком, застрявший в горле, и медленно убрал дневник в рюкзак, словно хоронил свидетельство собственной бестактности. Рука сама потянулась к мальчику, но замерла в воздухе, когда тот резко дёрнул головой:

– Не надо… – шёпот Яна был похож на стон. – Не трогай.

Вадим повиновался и отвёл ладонь, ощутив, как подушечки пальцев холодеют от невысказанного утешения.

– Прости, – снова пробормотал он, дрогнув от воспоминания одной из ссор с Леной.

Она часто упрекала Вадима в том, что тот не умел извиняться. И вспомнив её слова, Вадим спешил дополнить сказанное:

– Я так увлекся расследованием, что не подумал о тебе. О том, что ты почувствуешь, когда увидишь дневник. Мне жаль, Ян. Я не хотел сделать тебе больно.

– Знаю, – Вадим едва его услышал. – Ты правильно думаешь, что смерть Агаты как-то связана с… моей семьей. Я просто думаю об этом, и сразу так плохо становится. Не могу. Я все еще не могу это пережить.

Ян замолчал, глотая воздух так, словно мог утонуть прямо здесь. Вадим вдохнул глубоко, пытаясь заглушить дрожь в груди и руках.

– Понимаю, каково тебе, – слова вырывались против воли, будто выковыривая старую занозу. –Я тоже не пережил потерю, – Ян приподнял голову, уставившись на него из-под челки. – Мой сын умер от болезни, а я до сих пор не могу смириться, что его нет. Ищу его, пытаюсь призвать, но всё без толку, – Вадим отсчитал внутри до пяти и обратно, как его учили на сеансах, и это помогло закончить фразу. – Даже ты не смог достучаться до него.

Ян поднял голову. Его глаза, красные от слёз, блестели в тени бани, как два осколка разбитого стекла. Ян прикусил нижнюю губу, но всё-таки пробормотал:

– Мама говорила, что души, которым суждено вернуться, не откликаются на призыв.

Сердце Вадима сжалось. Он ошарашенно моргнул, не до конца веря в то, что услышал.

– Вернуться? – переспросил он и придвинулся ближе, хватая каждое слово как спасательный круг.

– Переродиться. Снова прийти в наш мир в новом теле… – мальчик вытер лицо рукавом, оставляя грязные полосы на щеках. – Тогда снова будут здесь… надолго.

– Такое вообще бывает? – Вадим не узнал свой голос: хриплый, полный надежды, которую стыдно признать.

Но Ян вновь опустил голову, обрывая все внутри Вадима начисто.

– Не знаю наверняка. Я плохо слушал маму, когда она объясняла, а потом поздно стало.

Ян шмыгнул носом, и его глаза наполнились слезами. Вадиму захотелось обнять этого сломанного птенца, завернуть в куртку и унести подальше от этой проклятой деревни. Отмыть, обогреть, накормить. Познакомить с Леной. Прикоснуться к нему, потрепать по волосам, утешить хоть как-то, но… Он не пошевелился. Вместо этого тихо сказал:

– Послушай. Я действительно хочу увезти тебя отсюда. Я рос один, в приюте при монастыре. Отец бросил меня, еще совсем маленького, а о матери я ничего не знаю. Но там не так плохо, как кажется, да и я буду часто приходить к тебе. Может даже…

Он оборвал себя на полуслове, но Ян не потребовал продолжения. Он только блекло улыбнулся.

– Ты добрый, дяденька. Добрее всех здесь, – он помедлил, его нижняя губа затряслась, а голос сорвался в фальцет. – Но я всё ещё думаю, что тебе нужно уехать. Прямо сейчас.

– Со мной ничего не случится, – заверил Вадим вкрадчивым тоном. – Я не оставлю тебя. Обещаю.

В Яна точно молния попала. Он распахнул глаза, а спустя миг разрыдался – громко, безутешно, по-детски. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с пылью на щеках, а тело сотрясали спазмы, будто выворачивающие душу наизнанку. Вадим опешил, не в силах двинуться, и чувствуя, как его собственное сердце разрывается на части. Он присел ближе, не касаясь мальчика, и просто остался с ним рядом, с тревогой наблюдая, как тот размазывал слезы по щекам, всхлипывая.

Несчастный ребенок. На его долю выпало слишком тяжелое испытание.

Сколько они так просидели, Вадим не знал. Время потеряло смысл. Солнце, прячась за рваные облака, отбросило длинные тени от ближайших домов. Вадим не пошевелился, даже когда мурашки побежали по онемевшим ногам, а холод не до конца просохшей земли просочился сквозь ткань брюк, словно подземное царство мертвецов тянуло к себе. Ян, прижавшись спиной к облупленной стене, медленно приходил в себя. Его дыхание, ещё недавно рваное и хриплое, теперь напоминало шум прибоя после шторма – неровный, но уже не срывающийся в пропасть. Пальцы мальчика всё ещё сжимали рубаху на груди, но судорога в них ослабла, оставив лишь дрожь, как от озноба.

– Ты… точно не уедешь сейчас? – голос Яна был едва слышен, словно пробивался сквозь толщу воды.

Стоило Яну заговорить, как Вадим, словно сбросив с себя заклятие оцепенения, потянулся, разминая затекшие мышцы.

– Сначала найду Агату, – сказал он твёрдо, вставая; колени хрустнули, протестуя против движения. – Не могу забыть о том, что с ней сделали.

Ян резко поднял голову.

– И что ты собираешься делать?

– Сходить в шахту.

Глаза Яна, ещё опухшие, расширились, отражая вспышку животного страха.

– В шахту? – он вскочил, спотыкаясь о собственные ноги. – Там нельзя… Там…

– Идеальное место, чтобы спрятать тело, – перебил Вадим, поправляя сумку с дневником. – Никто не полезет искать.

– Ты… уверен? – Ян просипел, нервно кусая губы и переминаясь.

– Всё будет нормально, – мягко ответил Вадим и заверил свои слова теплой улыбкой. – Что бы ни было, я справлюсь и докопаюсь до правды. А потом вернусь, и мы уедем вместе.

Ян отступил на шаг и явно не разделил его энтузиазма. Его лицо, бледное и испещрённое красными пятнами от рыданий, исказила гримаса отчаяния.

– Я провожу тебя, – блекло сказал он вопреки своему настроению и сглотнул, делая первые шаги в нужном направлении. – Но сперва мы зайдем в еще одно место. Нам все равно по пути.

Глава 11

Вадим почувствовал, куда они идут, ещё до того, как Ян свернул на узкую тропу, петляющую между берёз-скелетов. Воздух здесь пах сыростью и прелыми листьями, будто сама земля выдыхала последние остатки жизни после ночного ливня, хотя жара, казалось, уже иссушила каждый уголок Углегорода. Желудок сжался, словно в нём завязали тугой узел из колючей проволоки. Нехорошее чувство укусило его, но Вадим продолжал идти, пытаясь понять, что Ян хотел показать, чего он сам еще не видел.

Зачем Ян решил, что нужно сходить туда именно сейчас. Догадки появились почти сразу, и все касались прошедшего разговора. Воспоминания о Яне у бани – сгорбленном, дрожащем – всплывали, как пятна крови на белой ткани. Вадим стиснул зубы, чувствуя, как вина разъедает грудь изнутри. Он расковырял старую рану, и теперь боль пульсировала в такт шагам несмотря на то, что мальчишка заверил, что уже всё в порядке.

Самому Вадиму тоже было как нельзя погано. Собственные мысли бились в черепе, как пойманные в банку осы: Светлан в больничной палате, бледный, как восковая кукла… Лена, хлопающая дверью… Одинокие ночи с бутылкой и дневником, где каждая строчка кричала о безысходности. Сердце болезненно сжалось, а рука сама потянулась к телефону – позвонить ей, услышать родной голос, – но он лишь сунул ладонь в карман, сжимая холодный металл фонаря. Он шел дальше, заставляя себя думать об Агате и её убийцах.

Разговор со Степаном. Мясник, рубящий тушу, будто расчленяя саму правду. «Шахты… проклятие…» – эти слова висели в воздухе, как смог. Разговор с ним не принес информации по делу, но дал подсказку. Нужно было спешить в шахты, ведь с них началась череда несчастий в Углегороде.

Судя по тому, что сказал хозяин продуктовой лавки, местные не собирались вмешиваться, даже если сами хотели найти убийц. Они боялись, как крысы в подполье. Для них, даже если бы они захотели, невозможно было поднять голову и пойти против большинства, ведь в такой деревушке, считай, общине, это могло дорого обойтись. Вадим понимал, что это не только лишало его союзников, но и ярче всего доказывало, что убийцей был кто-то из здешних. И если это было связано с убийствами лукавых, то явно касалось старшего поколения.

Как минимум, именно старики ворчали на Агату, тогда как остальные жители, как могло показаться, относились нейтрально. Перелом случился резко, буквально за один день. Вадим помнил, как прежде любопытные взгляды сменились негодующими, а воздух наполнился шепотом. Словно ежик, почувствовавший опасность, деревня выставила иголки. Агата, с её острым умом, первой почуяла яд в этом молчании. Правда, это не помогло.

Вадим невольно вздохнул, когда впереди замаячило уже набившее оскомину кладбище. Серые плиты, покосившиеся кресты, вороны, каркающие на ветвях. Как и всегда, здесь было молчаливо, пустынно и горько.

Однако не успели они дойти до входа, как Ян уверенно повел его куда-то в сторону. К могилам, что угрюмо стояли в отдалении от других. Одна из них зияла чёрной проваливающейся пастью, земля вокруг была взрыта, будто её рвали голыми руками. Вадим помнил, как впервые увидел их еще в день прибытия в деревню, но так и не придал им значения. В конце концов, на любом кладбище захоронения не отпетых грешников вне границ считались нормой.

– Пришли, – прошелестел Ян, и его голос слился с шорохом древесных крон над могилами.

Вадим замер, впиваясь взглядом в надгробия. Ни на одном не было портретов – только имена, высеченные скупыми ударами резца, будто смерть украла даже память о лицах.

Первое надгробие, словно сросшееся из двух плит, принадлежало Янине и Николаю. Даты жизни – едва размах крыла стрекозы. Они не прожили и трех лет. Вадим представил крохотные гробики, опускаемые в землю под плач, заглушаемый шепотом соседей: «Лукавые… сами виноваты». Кем надо быть, чтобы хоронить таких крох вдали от всех остальных?

Кем надо быть, чтобы убийство детей представлять «очищением» деревни?

Вадим скрипнул зубами и перевел взгляд дальше. Рядом, под плитой, покрытой мхом, покоилась Ирина. Он даже не удивился и на короткое мгновение испытал облегчение, что мать удостоилась милости быть погребенной рядом с детьми. Её могилу окружали высохшие стебли крапивы, словно сама земля пыталась отгородиться от греха.

Слева же зияла яма, где лежала Глафира. Грунт вокруг был взрыт, корни деревьев торчали наружу, как скрюченные пальцы, вцепившиеся в пустоту. Никто, ни единая душа даже пальцем тут не пошевелит, чтобы закопать обратно разрытую животными могилу. Вадим не стал заглядывать внутрь – её покой и так достаточно потревожили. Вместо этого он наклонился и скинул несколько комьев земли вниз, прошептав короткие слова молитвы.

– Тут не все, – Ян говорил так тихо, будто боялся разбудить тех, кто спал вечным сном; его тень, короткая и корявая, легла на могилу Ирины, словно пытаясь закрыть её от чужих глаз. – Не хватает двух.

– Что с ними стало? – Вадим спросил осторожно и почувствовал, как холодный пот стек по спине.

Ветер пробрался под воротник, неся с собой запах гниющих яблок и медной ржавчины.

– Никто не собирался их хоронить нормально, – понуро ответил мальчик и пнул камень. Тот с глухим стуком скатился в яму. – А из своих… Никого не осталось.

– Зачем ты привёл меня сюда? – голос Вадима дрогнул, выдавая страх, который он пытался задавить уже долгие дни.

Ян поднял глаза. Взгляд его был острым, как лезвие, заточенное на точиле отчаяния, и горьким, как неспелые ягоды.

– Чтобы ты увидел, что бывает с теми, кого считают лукавыми, – надавил он. – Уезжай. Пока не пришлось рыть такую яму для тебя.

– Думаешь, они нацелятся на меня? – Вадим сглотнул, и сердце забилось в висках.

– А ты – нет? – Ян ткнул пальцем в его грудь.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые гири. Вадим промолчал и отступил, спотыкаясь о корень берёзы, что извивался над могилой, словно змея, стерегущая добычу. Он не хотел думать об этом не только потому, что кровь стыла в жилах от мысли о том, что сделали с этой семьей, но и от того, что он мог быть одним из них. Лукавым. Кровным родственником каждого из лежащих здесь. Он ведь приехал в Углегород не просто так. Это была земля его предков – место, где сильнее всего проявлялся его талант к общению с мертвыми. Вадим, как мог, отгораживался от мысли, что старый особняк был отчим домом его семьи, а все призраки – родными. Он не хотел признавать, но доказательства лежали перед ним: в особняк его влекло, как магнитом… Глафира явилась на зов крови, а не из жалости к нему или Яну… Даже земля здесь дышала ему в след, шепча: «Возвращайся», и Вадим чувствовал это каждую секунду своего пребывания здесь.

Однако оставалось загадкой, кем каждый из покойников приходился ему. Судя по датам на надгробиях, Глафира могла приходиться ему бабушкой, Ира – матерью или тетей, а Янина и Николай родились за пару лет до него самого. Но кое-что не сходилось. Кем тогда был отец Вадима, бросившего его на пороге монастыря, и почему только Яну удалось спастись?

Кем для всех них был сам Ян, и где остальные лукавые?

Воздух над кладбищем сгустился, горизонт поплыл летним маревом. Вадим стоял, впиваясь взглядом в Яна, чья фигура казалась хрупкой, как иссохший тростник на ветру. Хотелось расспросить мальчишку, но язык не повернулся. Он и так стоял, едва живой, поэтому требовать подробностей было бы слишком жестоко. Мальчик дрожал, бледные губы сводили десятки мелких судорог, а пальцы бессознательно мяли край грязной рубашки. Расспрашивать его сейчас было всё равно что сыпать соль на свежие ожоги – жестоко и бессмысленно. Вадим должен был разобраться сам.

Слова из дневника священника жгли сознание, как раскалённые угли. Вадим, не доставая его, тут же припомнил, кто там упоминался. В голове щелкнуло. «Беглец». На исцарапанных страницах описывалось, что сам он погиб, но его сын затерялся и до сих пор пугал местных своим возможным существованием. Скорее всего, речь шла о Яне. А спасал его, наверное, один из тех, чьей могилы здесь не было.

– Ян… – начал он, но голос сорвался, растворившись в карканье над головой.

Нет, что-то не сходилось. Вадим тряхнул головой, пытаясь привести мысли в порядок, и посмотрел на Яна. Мальчишка, совсем ещё ребенок, видел смерти родных, общался с ними, но, вообще-то, никак не мог этого делать. Ян не мог стать свидетелем тех смертей. Даты на могилах кричали о временной пропасти. Он в то время даже в утробе не находился, не говоря уже о том, чтобы что-то или кого-то запомнить. Ян, с его детскими щеками и взглядом старика, родился позже. Намного позже.

Возможно ли, что знания о прошлом всех лукавых – вовсе не его воспоминания, а чужие, впитанные, как губкой, из шепотов земли или… от тех, кто в ней покоился? Побочное явление дара медиума.

Либо Вадим просто чего-то не понимал в хронологии событий. Как давно убили первого лукавого? Когда умер последний? Сколько лет было Яну, когда он остался один? Как давно местные не встречались с нечистью? Сколько лет прошло с первой записи в дневнике? Единственное, в чем был Вадим твердо уверен, – это даты двух крупнейших обвалов шахт, о которых ему поведала Агата еще в поезде в промежутках между россказнями о банниках и леших.

Догадка вертелась на языке, но ее не хотелось озвучивать. Вадим вновь взглянул на Яна, а затем резко развернулся и пошел в сторону моста из города. Тот пересекал реку под повалившимся знаком с изображением кирки. Подошвы грубо шаркнули по гравию. Камни заскрежетали, будто протестуя против его решения. Мальчик дернулся, как от удара.

– Куда ты? – Ян рванул за ним.

– К шахте, – бросил Вадим, не замедляя шаг.

Ветер ударил в лицо, обжигая скулы. Где-то вдали, за холмами, глухо завыл гудок – то ли поезд, то ли стон самой земли.

– Что? Зачем? Ты с ума сошёл! – Ян попытался вцепиться в его рукав обеими руками, но что-то остановило его.

Вадим оглянулся. Его хмурый взгляд заставил мальчика отшатнуться.

– Мне нужно кое-что проверить. Есть догадка. Я хочу в ней удостовериться.

– Н-неужели… – Ян захлопал глазами и, казалось, вот-вот мог всхлипнуть. – Ты туда пойдешь после того, что я тебе показал?

Вадим повел рукой в сторону могил.

– Именно поэтому я туда и пойду. Ты помог мне осознать кое-что важное, и теперь я точно не остановлюсь на полпути. Я не могу оставить все так, понимаешь?

– Да почему нет? – Ян прозвучал горько, как отвар полыни. – Ты дурак! Самый большой тупица в мире! Как ты не понимаешь? Тебе уезжать надо, а не нырять в это с головой!

Вадим сжал ладони в кулаки. Это было невыносимо – слушать, как ломался голос мальчика, который в порыве отчаяния казался живым больше, чем обычно. Ян был последним ростком, пробившимся сквозь пепел проклятия. И его было крайне важно сохранить. Даже если это требовало заставить его страдать еще немного.

Вадим вновь обернулся, и мальчишка вздрогнул, встретившись с ним взглядом.

– Нет, – хлестко резанул он. – Если я не пойду, они продолжат убивать. Агата… твоя семья… это должно закончиться. Преступники должны быть наказаны. Я всё решил. Возможно, это самое правильное, что я делал в своей жизни. Ты сильно помог мне. Но если не хочешь идти дальше со мной, то хотя бы не мешай.

Ян в ужасе уставился на него, но Вадим отвернулся и пошел дальше. Каждый шаг был твердым, а решимость пламенем поднималась из глубины души. Но больше всего горела в груди ярость, как факел, опаляя сомнения. Он по-новому взглянул на деревню и всё, что в ней происходило. Притихшая за спиной, та казалась скоплением теней – слепых, глухих, пропитанных страхом.

– Ты умрёшь! – закричал Ян, и голос его сорвался на визг. – Умрёшь, как они! Я не хочу видеть твою смерть! Я не хочу больше видеть смерть!

Вадим не обернулся, хотя сердце обливалось кровью. Он не услышал шагов, но почувствовал, как Ян все-таки последовал за ним.

Вадим влетел в шахту, будто подхваченный невидимым вихрем, и замер у входа, ощутив, как ледяное дыхание тьмы обволакивает тело. Чернота перед ним зияла, как раскрытая глотка исполинского змея, обрамленная колючим кустарником, чьи шипы блестели в свете фонаря, словно ядовитые клыки. Воздух густел, пропитанный запахом сырости, плесени и кисловатого душка гниющей плоти – сама земля здесь словно истлевала изнутри. Фонарь дрогнул в его руке, луч выхватил из мрака ржавые рельсы, уходящие вглубь штольни. Они сверкали тускло, как засохшие кровяные потёки.

На выскобленных стенах висели облупившиеся предупреждающие знаки: «Опасно!», «Вход запрещён!». Чуть ниже – самодельная табличка, исцарапанная гвоздём: «Здесь погибли: Иван, Антон, Лиза, Григорий…». Имена сливались в бесконечную панихиду. От шахты веяло тяжёлой, гнетущей аурой. Если бы воздух умел говорить, то наверняка непрерывно стонал бы, как и все призраки в нем.

Где-то в глубине послышался шорох, а затем – хриплый вопль и недовольный шепот, рассыпавшийся эхом, как битое стекло. Вадим сглотнул и передернул плечами. Он знал: это не крысы. И все еще не мог поверить, что многие призраки, напитавшиеся энергией определенного места, могли бродить по землям живых без призывов.

Или же… Дар Вадима настолько вырос, что теперь ритуал не требовался уже ему, а не призракам?

Как бы то ни было, он не отступил. Позади, у края шахты, застыл Ян. Его тень, вытянутая и хрупкая, металась на земле, будто пытаясь убежать. Мальчик вжался в скалу, словно хотел стать её частью, но не отрывал глаз от Вадима – широких, блестящих, как у затравленного оленёнка.

– Не надо, пожалуйста. Только не ты, – донеслось эхо его шёпота, но Вадим уже шагнул вперёд.

Темнота сомкнулась над ним, как погребальный саван. Фонарь выхватывал из мрака обвалившиеся балки, груды камней, поросших лишайником, похожим на язвы. Воздух стал густым, им тяжело дышалось, будто лёгкие наполнялись не кислородом, а жидким страхом. Шёпот начался исподволь: сначала как шум в ушах, потом он разросся до настоящих голосов, накладывающихся друг на друга, как хор.

– Опять люди…

– Живые здесь…

– Прочь… уходи прочь…

Вадим сжал фонарь так, что пальцы побелели. Казалось, что призраки обступили его, невидимые, но осязаемые – холодные пальцы касались шеи, спутанные волосы цеплялись за одежду, дыхание смерти струилось по щекам. Он зажмурился, пытаясь сосредоточиться, но голоса нарастали, превращаясь в рёв:

– Нет нам покоя…

– Потревожили…

– Живым здесь не место…

Шепот усиливался, тревога – тоже, но он запрещал себе вестись на это.

– Сюда кто-то приходил до меня? – громко отчеканил Вадим, и его голос разбился о стены, как волна о скалы.

По ощущениям, даже призраки хлынули от него, как морская вода, но тут же сомкнулись обратно плотным кольцом. На миг шепот стих. А потом их ледяной смех прокатился по штольне.

– Ходят тут, спать мешают…

– Новая здесь…

– Убирайтесь!..

Что-то толкнуло Вадима в рюкзак. Он едва удержался, чтобы не упасть на острые камни и рельсы. Фонарь выскользнул из рук, свет заплясал по стенам, выхватывая на мгновение тени: десятки рук, тянущихся к нему, лица с проваленными глазницами, рты, застывшие в немом крике.

– Отошли от меня! – не владея собой, приказал он, и все застыли за мгновение перед тем, как подчиниться и раствориться мрачной дымкой.

Он перевел дух. Шепот остался, все застыли на местах, но он больше не видел никаких силуэтов. Он прикрыл глаза и прислушался. Выцепить важное слово из глухого гомона удалось с трудом. Он прищурился, пытаясь разглядеть призраков, но те предпочли остаться игрой теней на периферии. Чем-то они напоминали улей: держались вместе, говорили одновременно и сновали вокруг, как растревоженные пчелы. Вадим посмотрел по сторонам, светя подобранным вновь фонариком, и сделал шаг дальше. Призраки сдвинулись вместе с ним, зароптав.

– Где новая? – спросил он, и воздух сгустился, давя ему на плечи. – Её недавно принесли, так?

Шёпот слился в вой. Призраки заколыхались, как море в шторм, и Вадим понял, что попал в точку. Камни под ногами затряслись, с потолка посыпалась пыль, слепя глаза. Вадим попятился, натыкаясь на что-то мягкое и холодное – труп? Нет, просто мешок сгнившей породы.

– Умрёшь… умрёшь… умрёшь… – запели голоса, и в такт им где-то впереди шахта заскрежетала, разбуженная явлением живого человека.

Добиться от призраков, где именно лежало тело никак не получалось. В его сторону летели только упреки в том, что он потревожил мертвых, и стенания убираться отсюда. Он прошел вглубь еще несколько метров и остановился, пригвожденный к земле осознанием: местные боялись этих шахт до одурения, а потому вряд ли даже убийца осмелился бы пройти слишком глубоко. Это значило только то, что Агату наверняка припрятали где-то неподалеку.

Он прошел еще немного, оглядываясь под жужжание призраков, поискал в укромных уголках, сотворенных то ли обвалом, то ли людьми, и прислушался к интуиции. Отчаяние и бессилие уже начинали прорастать среди его извилин вместе с желанием поскорее убраться отсюда, как вдруг сбоку что-то мелькнуло.

Фонарь, брошенный на землю, выхватил из мрака контуры чемодана. Розового, побитого об острые камни, пока его волокли в этот стихийный склеп. Металлическая застёжка тускло блеснула, приветствуя победителя в этих поисках сокровищ.

– Нашел, – сглотнул Вадим и осторожно опустился рядом на колени.

Он потянул молнию. Скрип рассек тишину заливистым эхом, и воздух наполнился сладковато-гнилостным смрадом. Агата все еще лежала внутри, скрюченная и переломанная. Вадим сглотнул, чувствуя, как желудок сжимается в комок. Даже смерть и гниение не смогли стереть с её черт следы ужаса – он застыл в широко раскрытых глазах с побледневшими зрачками, в искривлённых пальцах около усыпанной трупными пятнами и сыпью шеи, вплелся в подкладку чемодана.

– Агата… – его голос дрогнул, смешавшись с эхом капель, падающих с потолка.

Вадим скинул рюкзак и подготовил все для ритуала. Агата умерла не в шахте, а потому ей все-таки требовался призыв. На сей раз красная нить обернула крест накрест дневник с записями Агния, а душку ножниц с «призрачной» стороны занял один из ее скрюченных пальцев.

Призрак возник резко: полупрозрачная фигура, мерцающая в свете фонаря, как отражение в разбитом зеркале. Агата стояла, прижимая руки к животу, откуда сочилась фантомная кровь, капая в никуда под недовольный ропот остальных призраков. Её глаза блуждали по стенам шахты, не видя, не узнавая.

– Агата, – позвал Вадим, и она слабо повернула голову в его сторону. – Кто с тобой это сделал?

– Больно, – прошептала она, и Вадим едва расслышал ее голос среди множества других, все еще невидимых. – Мне больно.

– Я должен найти того, кто поступил так с тобой. Ты его знаешь?

– Холодно… – её шёпот был похож на завывания далекого ветра. – Так холодно…

– Назови мне его имя. Обещаю, я восстановлю справедливость, – пытался достучаться Вадим, но с каждым новом словом понимал: ее душа не в силах ответить на вопросы.

– Я так хотела увидеть папу снова…

Он сжал кулаки, чувствуя, как гнев смешивается с отчаянием. Ее дух был обрывком, застрявшим между мирами, как заноза в плоти реальности.

– Агата, – Вадим закусил губу, уже зная ответ. – Ты понимаешь меня?

– Тут так холодно…

Вадим едва подавил вздох. Несмотря на то, что Агата умерла недавно и её связь с миром была крепка, она ничего не понимала и не могла ответить на вопросы. Она была простым человеком, без каких-то способностей, и, теперь Вадим точно знал, не одной из лукавых. Если медиумы могли общаться с того света с живыми, как с мертвыми при жизни, а другие – налаживать хоть какой-то контакт, подобно Ирине, то обычные люди рассеивались в пространстве и времени слишком быстро несмотря на то, что умерли совсем недавно.

Он не стал мучить ее дальше. Агата всю жизнь помогала людям. Заботилась о приемном отце, у которого явно были проблемы с желудком или более того. Позаботилась о Вадиме, хотя он был просто странным незнакомцем, который врал ей о своем визите в Углегород. Работала на благо других несмотря на то, что в ее родной деревне местные только и делали, что поливали ее грязью за спиной и прямо в лицо. А потом – и вовсе погубили ее, посчитав за ту, кем она не являлась.

Спутав ее с Яном или даже самим Вадимом. Возможно, именно в тот день, когда они вместе пили кофе, убийца заметил ее, выходящую с территории лукавого особняка. И тогда…

Вадим сжал нательный крестик сквозь футболку. Наступила его очередь позаботиться об Агате. Он зачитал молитву, чтобы упокоить её, избавив от земных страданий.

– Ступай к отцу, – прошептал он на прощание.

Агата повернула голову, и на миг в её глазах мелькнуло осознание – яркая искра перед тем, как дух рассыпался пылью.

Ритуал прошел быстро, но затратил немало сил. Вадим вывалился из шахты, хватая ртом воздух, пропитанный запахом раскаленной земли и хвои. Набранный номер милиции горел на экране, как красный глаз. Голос в трубке звучал неестественно громко:

– Выехали. Не покидайте место.

Он прислонился к скале, чувствуя, как дрожь пробирает тело. Оставалось дождаться специалистов. Не хватало, чтобы тело снова перенесли.

– Нашел, что хотел? – голос Яна возник из ниоткуда, как и он сам.

Вадим оглянулся. Тот стоял, прижавшись к мшистому камню, его пальцы нервно перебирали бахрому рваного рукава. Тень от сосны ложилась на грустное, испещрённое волнениями лицо.

– Да, – Вадим кивнул, сжимая в кармане корешок дневника.

Фраза «бессмертное дитя» жгла пальцы, как клеймо.

– Но нить запуталась. По времени ничего не сходится. У меня все еще очень много вопросов.

– Что именно ты хотел бы знать? – брови Яна встали домиком, а сам он сжался, словно сам не хотел вести этот разговор, но ему приходилось.

– Мое появление здесь, – нахмурился Вадим, пристально глядя на мальчишку. – Это земля моих предков, и, судя по всему, мы с тобой родственники. Ты… я… Мы буквально связаны кровью.

Мальчик вздрогнул, будто его кольнули булавкой. В его глазах вспыхнул огонь.

– Буквально, – повторил он, словно в глубоких раздумьях, не отрывая взгляда от Вадима.

Кажется, Ян даже забыл, как моргать.

– Глафира и Алексий… – Вадим говорил медленно, собирая пазл из обугленных фрагментов прошлого, как их фамильный особняк. – Они привезли сюда всех, и это место стало их могилой.

Мальчик стиснул зубы, будто глотая крик. Его рука непроизвольно потянулась к шее.

– Но все равно, как же? – Вадим сжал переносицу. – Кем тогда были мои родители? И почему отец бросил меня у монастыря?

Ян молчал. Вадим закрыл глаза. Перед ним всплыли обрывки воспоминаний: мужчина с лицом, изъеденным тревогой, суёт свёрток в руки монахини… Крики. Дверь монастыря, захлопывающаяся, как крышка гроба.

– Ян, – его голос прозвучал, как широкий раскат грома; каждая буква стоила ему усилий больше, чем он когда-либо затрачивал. – Ответь. Кто мои родители?

Ветер подхватил выпытанный ответ, смешав с треском сухих ветвей:

– Твои родители… Брат Иры, Корней, и Ольга. Ольга умерла, рожая тебя. А Корней… – голос сорвался, словно споткнулся о камень.

Сказав это, Ян отпрянул, запнувшись о корень. Воздух вокруг него задрожал, как над раскалённым камнем. Он не смог продолжить, но Вадим и сам догадался.

Вадим вспомнил, как стоял среди могил, словно среди страниц раскрытой книги, где каждая плита была абзацем, написанным кровью. Даты на камнях сливались в призрачную хронологию и паутиной сплетались вокруг имени «Глафира» – матроны рода лукавых. Во главе семьи действительно стояли она и Алексий. Возможно, именно они приехали в Углегород, привезя с собой детей. Глафира была сильным медиумом, поэтому до сих пор отзывалась на призыв так хорошо и быстро, пусть и тянула много сил, а вот Алексий был обычным человеком. В дневнике священника их называли «мать» и «супруг». Их схематичные изображения украшали корни родословного древа на последней странице.

Их дети – Ира и Корней. Очевидно, они спокойно жили в деревне, пока с Ирой не случилась беда на той дискотеке. Ира, чей портрет в дневнике был зачёркнут кровавым крестом... Предсказательница и утопленница. Вадим представлял её при жизни: тонкая, с глазами цвета грозового неба, шепчущая предсказания с улыбкой на лице и картами в длинных тонких пальцах. Деревня слушала её сначала с насмешкой, потом – со страхом. Когда шахты рухнули, погребя десятки, её крики: «Я же предупреждала!» – превратились в приговор. Её назвали Предсказательницей, но в этом слове звучало «ведьма». Ночью её поволокли к реке, а утром нашли у берега, с водорослями, впившимися в волосы, как зелёные змеи. А её детей, Янину и Николая, так зверски убили осатаневшие от горя утраты жители. Вадим не мог избавиться от голоса бабы Зины в голове, с каким ядом она рассказывала о лукавых и о том, как те погубили ее сына тоже.

Корней же мог стать тем самым «Беглецом». На полях дневника священник нарисовал его силуэт – сгорбленный, с узлом свёртка за спиной. Вадим вспоминал смутный образ отца: грубые руки, подсунувшие его монахине, запах дыма и крови на рубахе. «Спасти любой ценой», – бормотал Корней тогда, но цена оказалась слишком высокой. Его тело так и не нашли. И по логике, его отпрыск – сам Вадим, а никакой не Ян, только если тот не был его младшим братом, что физически тоже было бы невозможно.

Оставались двое: женщина под клетчатым небом и ребенок с предсказанным бессмертием. Возможно, кто-то из лукавых сидел тюрьме, либо оклеветанный, либо отомстивший за своих, но попавшийся. А вот ребенок…

Вадим поднял взгляд на Яна. Бессмертный ребенок. Тот, кто видел всё, но ничего не смог сделать. Тот, кто знал всю историю от начала до конца, хотя физически не мог этого в то время. Странный, никем не замечаемый ребенок, беспризорник и одиночка. Возможно, Вадима тянуло к нему не просто из-за схожести со Светланом, но и из-за крови. Тянуло, как…

– Подожди-ка, – вдруг пробормотал Вадим, напрягшись всем телом. Ян уставился на него, не поняв, что случилось, но у того в голове закрутились шестеренки. – Не может быть, – прошептал он. – Нет. Этого просто не может быть!

Вадим дёрнулся, будто током прошибло всё тело, но корни осознания вросли в землю глубже, чем ноги. Он остановился, точно налетев на стену. Воздух вокруг загудел, как перегруженный провод, а в ушах пульсировал навязчивый шепот: «Не уходи… не уходи…».

Он обернулся к шахте, где тени уже смыкались над входом, словно раны, затягивающиеся на теле земли. Тело Агаты лежало там, во тьме, и мысль оставить его снова заставила желудок сжаться в тугой узел. Вадим беспомощно оглянулся, как вдруг рёв мотора разрезал тишину. «Нива» Евгения ползла по дороге, поднимая тучи пыли. Вадим замахал руками, чувствуя, как крик рвётся из горла:

– Евгений! Здесь! Сюда!

Машина рванула в его сторону, тормозя с визгом, будто сама смерть скреблась когтями по проселочной дороге. Фельдшер выскочил, хлопнув дверью так, что эхо отозвалось в самой штольне.

– Как ты вовремя! – Вадим наспех пожал руку обеспокоенному фельдшеру. – Но что ты тут делаешь?

– Видел, как по мосту кто-то бежал. Да и ты милицию вызвал, – бросил он, не здороваясь; глаза, узкие как лезвия, впились в Вадима. – Нашёл что-то?

– Откуда… – начал Вадим, но Евгений резко махнул рукой, оборвав вопрос.

– Здесь каждый второй мне должен. Обо всём узнаю первым, – он шагнул ближе, и запах дешёвого одеколона смешался с ароматом полыни, прилипшей к подошвам. – Так что у тебя?

– Я нашел ее. В шахте, – Вадим кивнул в сторону чёрного провала. – Охраняй, пока не приедут. Мне нужно кое-что сделать…

Он не договорил. Ноги сами понесли его прочь.

– Куда ты? Зачем? – крикнул Евгений, но Вадим уже бежал, вдавливая ботинки в рыхлую землю.

– На поле! – на всякий случай выкрикнул он и прибавил хода.

Ответы ждали там, среди стеблей, согнувшихся под тяжестью невысказанных тайн.

Глава 12

Вадим мчался к полю так, будто за ним гнался сам ветер смерти, подгоняемый стаей чертей. Мысли испарились, оставив череп пустым, как высохший колодец. Точно глотка шахты, в которой он недавно был, ужасная правда поглотила всё, оставив только ощущения. Тело кричало на языке боли: сердце колотилось о рёбра; дыхание рвалось клоками, обжигая гортань; в бок словно впивался раскалённый нож.

Сухость же во рту напоминала вкус могильной пыли.

– Писака! – хриплый окрик врезался в звенящую тишину «колодца».

Вадим остановился слишком резко и едва не вспахал носом землю. Из чащи лопухов, словно вылепленный из грязи и пота, вывалился хозяин продуктовой лавки. Его лицо, серое от страха, покрывали капли влаги, стекавшие с висков. Он шаркнул к Вадиму, озираясь через плечо так часто, будто шею сводила судорога. Вадим понял, что мужчина поджидал его в засаде, но не для того, чтобы напасть, скорее потому, что сам скрывался от других.

– В чём дело? – Вадим едва выдохнул. – Тороплюсь…

Мужчина наспех подошел ближе, будто каждый шаг мог стать последним, и уставился на него.

– Правильно торопишься! – он схватил его за рукав, оставив грязный отпечаток. – Бросай все дела. Куда бы ты сейчас ни шел, не иди туда. Сматывайся отсюда, пока цел. Добежишь до вокзала – считай, родился заново.

– Чего? – опешив на секунду, Вадим стряхнул его руку и, не дожидаясь ответа, сам уже развернулся, чтобы продолжить путь.

– Беги!

Он рванул прочь, но на последних метрах обернулся, заслышав еще один крик в спину:

– У меня сердце не камень! Не могу смотреть, как человека в могилу загоняют!

Он умчался почти с такой же скоростью, с какой Вадим только что летел на поле. Фраза ударила в висок, как колокол. «Сердце не камень», – эхо его же упрёка в черствости, брошенного в лицо лавочнику. Тогда Вадим, раздраженный секретами местных и их отношением к Агате, выпалил что-то об этом, но он и подумать не мог, что мужчину это настолько заденет. Теперь тот платил обратной стороной монеты, и его предупреждение повисло в воздухе неразгаданной угрозой. Чего именно ему стоило опасаться? От чего бежать? Неужели местные не просто захотели убить его, но и уже подготовили план? Кто? Когда? Как?

Деревня молчала, но нож точили – Вадим чувствовал это кожей и без чужих предупреждений. Верилось все еще с трудом, но на всякий случай он решил быть повнимательнее.

Он помчался дальше и вскоре нырнул в море колосьев. Стебли били по лицу, осыпая колючей пыльцой. Воздух гудел, как раскалённая проволока. Впереди замаячило Кошмарище – добраться до него оказалось куда проще, чем все разы ранее, однако почему-то дыхание совсем сбилось, и дело было вовсе не в беге. Руки Вадима затряслись. Не от усталости – от ужаса, что рвался наружу, раздирая грудь изнутри и пробираясь сквозь завесу самоконтроля.

Вадим с трудом поднял взгляд на чучело, тяжело сглотнув. Протянул дрожащую ладонь к потрёпанной фигуре, пальцы коснулись грубой мешковины. Он уже почти прошептал одно слово, но…

– Ты уже всё понял.

Вадим едва не подпрыгнул, услышав за спиной голос, и резко обернулся. Ян стоял позади него, бледный, неподвижный и печальный. На его губах играла горькая улыбка, а взгляд скользил то по нему, то по пугалу. В груди неумолимо натянулась струна.

– Да, – сдавленно выдохнул Вадим. – Я всё понял.

– Тогда позови его, – прошелестел Ян тише, чем колосья. – Он будет рад откликнуться тебе.

Вадим глубоко вздохнул, снова поднимая взгляд на Кошмарище, и понял, что на сей раз не нужны ни книги, ни ножницы, ни нити. Дух придет и так. Он чувствовал, как тот рвался с той стороны, почти умоляя направить к нему крупицу сил, и от этого становилось горько не только на сердце, но и на корешке языка. Вадим сжал кулаки, собираясь с духом, а затем четко произнес:

– Кровь крови моей приди, – голос не подвел, но струна в груди задрожала так сильно, что дрожь пробила каждую его мышцу.

Порывистый ветер ударил в лицо и тут же умер. Воздух застыл, густой и тяжёлый, как свинцовое одеяло. Колосья, колыхавшиеся словно море все время, замерли в неестественном поклоне, будто заколдованные. Только лицо Яна светилось в воцарившемся полумраке – мертвенно-бледное, как лунный лик покойника на надгробной плите. Его глаза, огромные и бездонные, отражали небо, ставшее вдруг чёрным, как один огромный провал в шахте. Где-то за холмом в деревне протяжно взвыли собаки.

Кошмарище вздрогнуло. Мешковина натянулась, как кожа на барабане, побелевшие от гнили пальцы-палки скрючились в посмертной судороге. Оно почти завыло, точно агония пробирала каждую ниточку его потустороннего естества, а после из груди чучела, с хрустом ломающейся соломы, выплыл силуэт. Сначала – размытый, как пятно на старой фотографии. Потом – чётче. Мужчина в рваной рубахе, с плечами, изуродованными глубокими рубцами. На шее – лиловая полоса удавки. Лицо, избитое до неузнаваемости, но глаза... Глаза. Тёмные, как спелая черника, и такие же, как у Вадима.

Это была фигура некогда крепкого, сильного человека, израненного жестокими ударами и повидавшего слишком много перед смертью.

Взгляд призрака с тяжестью могильной плиты упал на него. Но в следующее мгновение в его чертах вспыхнуло что-то тёплое, дрогнувшее, как первый луч в кромешной тьме. Уголки изуродованных губ растянулись, пытаясь сложиться в улыбку. И в ней Вадим увидел и почувствовал столько затаенной тоски и боли, сколько сам испытал после потери сына.

Губы пересохли. Вадим сделал короткий шаг вперед, едва веря глазам, и прошептал:

– Отец?.. – голос сорвался в шёпот, хриплый от слёз, подступивших к горлу, песок заскрипел на зубах. – Это... ты?

За спиной негромко всхлипнул Ян.

Призрак кивнул. Движение было медленным, будто сквозь толщу воды.

– Да, Яков, сынок, – голос прозвучал безмерно глухо, но Вадим ловил каждое слово. – Давно... не виделись. Рад... что настоятель... сберёг тебя.

Струна в груди – та самая, что натянулась до предела – лопнула. Не с тихим щелчком, а с оглушительным треском, отозвавшимся болью во всём теле. Теперь всё встало на свои места. Вадим – Яков! – понял всё. Брошенный у монастыря… День, когда умерло его детство. День, когда он стал Вадимом. Вадим проклинал этот день и отца всю сознательную жизнь, но… Это было не предательство. Жертва. Последняя попытка отца отсечь его от проклятой крови, спрятать единственного сына от ножей, верёвок и мёртвой хватки Углегорода. Дать ему сбежать от преследований. Даже дать ему другое имя, чтобы разорвать любую связь с семьей и уберечь Вадима от трагической судьбы Янины, Николая и остальных лукавых.

Выживший.

Последний лукавый.

Единственный, кому повезло уцелеть.

Воздух содрогнулся. Ветер рванул с новой силой, завывая в колосьях, будто плача по всем, кого поглотила эта проклятая деревня. Чучело покосилось, будто намереваясь рассыпаться трухой. Призрак Корнея висел в темноте, как икона страдания. Каждая рана на его полупрозрачном теле светилась тусклым багрянцем, а испещрённая следами удушья шея перекручивалась неестественно, будто сломанная ветка. Вадим чувствовал, как ярость поднимается по позвоночнику раскалённой волной, сжимая горло.

– Отец, – голос сорвался, хриплый от слёз и гнева, Вадим едва справился с ним. – Это они с тобой сделали? Местные?

Корней кивнул. Движение было мучительным, словно кости скрипели в невидимых суставах.

– Они сделали… Это… Дважды... – шелест его слов смешался с шорохом колосьев. – Сперва – когда я вёз тебя к монастырю. Потом... когда вернулся упокоить наших. – Призрак протянул руку к Вадиму, но пальцы рассыпались пеплом под ветряным порывом. – Прости... что оставил.

Вадим не нашел слов, чтобы ответить. Ян шмыгнул носом, и он наконец-то оглянулся на него. Его маленькая фигурка съёжилась, будто пытаясь исчезнуть. Корней тоже посмотрел на мальчика, горе в его глазах плескалось не меньшее, чем когда он смотрел на Вадима. Теперь же он потянулся к Яну.

– Предсказание... сбылось, – прошептал призрак.

– Нашёл время, – Ян буркнул в землю, сжимая кулаки.

– Но ты... помогал ему. Всё это время. Моему Якову, – голос Корнея смягчился, став похожим на скрип колыбели. – Всё сбылось, что было предсказано.

Ян вздрогнул, будто от прикосновения. Вадим же вскинул голову, вновь посмотрев на отца. В глазах его горели угли ненависти.

– Имена! – вырвалось у него, эхом разносясь по полю.

Собаки вдали замолчали. Он сурово сдвинул брови, подгоняемый разрастающейся в груди яростью на тех, кто посмел сотворить такое с его родным отцом.

– Кто сделал это? Кто превратил тебя в... в это? – он ткнул пальцем в покосившееся пугало, из которого теперь отчетливо торчали кости, обмотанные гнилым тряпьём.

Они не просто убили человека. Они посмели соорудить из его трупа чучело, выставив на поле, точно в насмешку. Непростительно. Те, кто виновен в смертях лукавых, должны понести наказание.

– Они не уйдут от меня. Они заплатят! – выкрикнул Вадим, не замечая, как слова царапали глотку. – Кровью!

Корней вздохнул.

– Убьёшь их? – спросил он тихо. – Станешь палачом?

– Да, если будет нужно. Эти твари не заслуживают жизни после всего, что сделали с тобой и остальными. Они – чудовища! – Вадим шагнул вперёд. – Глянь на себя! А они смеют говорить о нашем грехе?! О зле лукавых, да они сами первые помощники Сатаны! Да они... они…

Слеза из фантомной крови упала на землю, оставив тлеющее пятно.

– И чем ты будешь лучше? – голос Корнея прозвучал, как удар в гонг.

Вадим замолчал, словно ему в рот насыпали пепла. Рядом зашуршало – Ян резко обернулся, будто учуяв опасность.

– Ты ведь тоже тогда станешь приспешником чертей.

– Но как же?..

– Мщенье... – призрак покачал головой, и тени колосьев задвигались по его лицу, как живые черви. – Нет, Яков. Я сберёг тебя не для этого, – он сделал шаг, и земля под ногами Вадима похолодела. – Я хотел... чтобы ты остался человеком.

Слово повисло в воздухе.

– Человеком... – Вадим повторил эхом, глядя на свои руки.

Они дрожали – уже не от страха, а от ярости, что не находила выхода. На костяшках белели шрамы – следы ударов о стены, которые он избивал от отчаяния и злости на весь мир после ухода Лены.

– Они отняли у тебя имя, Яков, – Корней говорил теперь прямо перед ним, его лицо, изуродованное, было близко. – Не дай им отнять душу.

– Берегись!

Вадим дернулся, и боль опалила руку. Крик Яна раздался пронзительно, внезапно, точно вспышка молнии, но отделил от неминуемой смерти. Кровь брызнула из раны на плече, пропитывая одежду, голова закружилась, а прежнее спокойствие разбилось вдребезги. Краем глаза удалось заметить еще одно движение. Резкое. Точное. Быстрое. Вадим метнулся в сторону, едва уходя от удара ножом, и сцепил зубы, зажимая порез. Теперь стало понятно, о чем предупреждал продуктовщик и почему велел бежать к вокзалу. Как на последнего лукавого, на Вадима началась охота. К счастью, на Яна никто не обратил внимания, а дух Корнея растворился, когда Вадим перестал поддерживать призыв. Против него вышли двое.

Маршруточник Василий и мясник Степан.

У первого в руках была кирка, не новая, но заточенная на совесть, у второго – два тесака. Вадим попятился, взгляд заметался между ними, и по спине скатилась капля пота. С одним он еще мог бы справиться, в армии драться научился, но с двумя, еще и вооруженными, – вряд ли. Как на зло, под ногами не лежало ничего. Даже палки. Он стоял почти голый перед лицом смерти, и от этого в груди что-то забурлило, заискрилось. Вулкан ненависти к местным, их грехам и издевательствам над его семьей.

– Живучий, – выплюнул Василий.

– Ненадолго, – бросил Степан.

Вадим метнул взгляд в Яна, застывшего в напряженной позе, и бросился в море колосьев. Мужики рассвирепели и помчались за ним. Как и ожидалось, до мальчишки им дела не было, поэтому не стоило переживать за его безопасность, а следовало сосредоточиться на собственном выживании. Интуиция взвизгнула испуганной кошкой. Не осознавая, что делает, Вадим низко пригнулся, и над головой просвистел нож. Сердце подпрыгнуло в горло, и он рефлекторно обернулся, чтобы увидеть перекошенное от гнева лицо Степана, заносящего руку со вторым тесаком. Ублюдок. Он хотел пробить ему затылок!

Каким чудом Вадим увернулся от броска, он сам не понял. Идея схватить улетевший нож вспышкой промелькнула в голове, но воплотить её в жизнь не удалось. Степан рванул вперед так, что любая секунда промедления могла стать последней. В лучшем случае он мог сбить Вадима с ног, а в худшем – вцепиться в горло. Учитывая, что сзади, пыхтя, спешил Василий с киркой наперевес, оба варианта могли закончиться фатально. Пришлось броситься в сторону, выигрывая пару секунд, пока Степан подбирал тесаки, и хотя бы увеличить дистанцию.

– Не упусти из виду! – крикнул он.

– За мной! – велел Ян, появляясь из-за колосьев, как черт из табакерки. – Сюда, скорее!

Вадим не стал медлить. Он кинулся к Яну, понятия не имея, куда тот ведет, и мгновение спустя оказался снова около Кошмарища. Это было странно. Непонятно. От пугала исходила тяжелая аура, точно от взбешенного призрака, с которым Вадим недавно сражался на кладбище. Ощущалось давление, появлялся страх, тревога пульсировала под кожей. Хотелось броситься наутек так быстро, как было возможно, но Ян смело шагнул вперед, будто не чувствуя ничего дурного.

– Хватай его руку, – воскликнул он. – Веревки гнилые, ты справишься. Он разрешает.

Со спины раздалась возня, ругань. Степан и Василий могли появиться здесь в любую минуту, а потому Вадим схватился за толстую палку, касаясь Кошмарища, и рванул на себя. Поднялся ветер, тело чучела пошатнулось, раздался треск старого пиджака, и палка грохнулась о землю. Слишком просто. Вадим с ошеломлением уставился вверх, и интуиция снова закричала, но на сей раз не от страха. Напротив, от предвкушения.

– Яков!

Сил на призыв почти не понадобилось. Отец вырвался с того света, словно тигр из клетки, и мурашки побежали по спине от его ярости. Вадим резко обернулся, сжимая палку – как руку отца – и приготовился встретить местных. Ян застыл в стороне, напряженный, но уверенный в них, а над Кошмарищем воспарил израненный и обретший подобие плоти дух.

Ветер взвыл, как раненый зверь, вырывая клочья соломы из рухнувшего Кошмарища. Вадим стоял в эпицентре бури, палка из кости предка тяжело лежала в его руке – гладкая, неестественно холодная, будто выструганная из вечной мерзлоты. На одном конце – заострённый скол, на другом — рваные сухожилия, обмотанные гнилой бечевой. Она пульсировала в такт его сердцу, будто живая.

Корней завис в воздухе, как грозовое облако. Полупрозрачный, искажённый посмертными муками – переломанные рёбра светились сквозь рваную рубаху, шея была вывернута под невероятным углом. Но глаза... Глаза горели ледяным светом, бросая синеватые блики на спину сына. От него веяло абсолютным холодом; трава под ним покрылась инеем, а воздух звенел, как натянутая струна. Он не просто наблюдал – он наполнял Вадима. Холод проникал в кости, гасил страх, оставляя лишь ясную, жгучую ярость.

Ноги полусогнуты, вес перенесён на переднюю стопу.

– Человеком... Остаться человеком... – бормотал Видим, прислушиваясь к приближению преследователей, и обрубил себя же скрипом плотно сжавшихся зубов, когда те вывалились из зарослей пшеницы.

В его руке – оружие. За спиной – смерть. А перед ним – палачи. И поле, ставшее местом битвы, ждало, чья кровь удобрит его сегодня.

– Твою мать…

– Господи спаси и сохрани…

Степан и Василий замерли, уставившись куда-то над Вадимом, и он воспользовался замешательством. Палка взметнулась в воздух, а затем обрушилась с удивительной силой и точностью. Степан охнул, получив по голове, и рухнул на землю со стоном. Ветер завыл, как призрак, и на поляне сгустился мрак. Вадим точно знал, что за спиной находился отец – рассерженный, сильный, направляющий каждый его удар. Василий попятился, нервно сглатывая, однако у него не осталось и шанса сбежать. Первым ударом Вадим выбил кирку из его рук, а вторым – врезал в живот, заставив согнуться пополам.

– Ах ты… отродье…

Спустя несколько мгновений, в течение которых Вадиму застилала взгляд красная пелена, Степан и Василий лежали в грязи, как жалкие растоптанные червяки. Степан хрипел, хватаясь за сломанное запястье, скорее всего, оно треснуло при очередном ударе костяной палкой, а Василий стонал, выплевывая зуб. Кровь из разбитых губ смешивалась с землей, образуя липкую, черную жижу. Ярость, кипевшая в Вадиме до сих пор, требовала достойного финала. Он увидел тесак, упавший в трех шагах. Лезвие ловило редкие лучи солнца, алая полоса на стали казалась свежей. Он шагнул к нему, костяная палка в его руке все еще пульсировала ледяным огнем, зовя к расправе.

– Стой! – Голос Яна прозвучал не криком, а иглой, вонзившейся прямо в мозг.

Мальчик встал между Вадимом и поверженными, тоненький, но непробиваемый, как стальной прут. За спиной Вадима дух Корнея содрогнулся. Искаженные черты сгладились, фантомные раны перестали кровоточить, ледяной свет в глазах сменился бесконечной усталостью посмертия. Он снова стал отцом, а не орудием мести.

– Опять про человечность говорить собрались? – Вадим рыкнул хрипло. – Или снова будешь говорить, что не хочешь видеть смерть?

Голос звучал чужим, пропитанным горечью и адреналином. Пальцы сжимали палку так, что древко, холодное как могила, впивалось в кожу.

– Они этого не заслуживают! Посмотри на них! Это грязь, что топтала наш род.

– Здесь милиция!

Ян не спорил. Он бросил слова, как камни. Коротко. Жестко. И это сработало лучше пощечины. Вадим вздрогнул всем телом, словно окатили холодной водой. Отпрянул от тесака, словно обжегшись, и отступил на несколько шагов. Звуки мира ворвались обратно, заглушая гул крови в ушах. Голоса. Несколько. Резкие. Приближающиеся сквозь чащу колосьев, которые теперь стояли как безмолвные свидетели.

– Я слышал... что-то там... драка?

– Вадим! Где ты?! Отзовись!

– Смотри... Это кровь на стеблях? Свежая!

Не прошло и пары минут, как кусты раздвинулись. Трое: два следователя в мятых плащах с напряженными лицами и Евгений. Фельдшер выглядел на десять лет старше от волнения. Его взгляд, острый как скальпель, мгновенно оценил картину: два корчащихся в грязи местных урода, Вадим, стоящий над ними с диковатым видом и палкой, рухнувшее чучело, как символ поруганной смерти, и пятна крови, чернеющие на джинсовой куртке Вадима.

– У тебя кровь! – Евгений ринулся вперед, оттесняя переглянувшихся милиционеров.

Его пальцы, грубые и сильные, схватили Вадима за неповрежденное плечо.

– Дай посмотреть. Где рана? – в его голосе не было паники, только сжатый, концентрированный профессионализм, пронизывающий теперь каждое его действие.

Вадим не стал спорить и позволил себя осмотреть. Он стоял неподвижно, как истукан. Лицо – маска из грязи, пота и запекшейся крови под носом. Видимо, его стукнули локтем или чем-то еще, и он даже не заметил. В глазах – пустота после бури. Ярость схлынула, оставив только ледяную дрожь в коленях и странное онемение в душе.

Евгений порылся в своей набедренной сумке, вытаскивая нестерильный бинт и пузырек с резко пахнущей жидкостью. Его движения были точными, но лицо... лицо было каменным. Вадим знал – фельдшер видел Агату. Видел ее тело. То, что с ней сделали. И теперь видел его, с палкой в руке и кровью врагов на ботинках. Сложно было представить, какие именно чувства захватывали его, но Вадим не стал ничего говорить. Слова были не нужны. Горечь стояла между ними плотной стеной.

Вадим отвел взгляд от сосредоточенного лица Евгения. Туда, где секунду назад стоял Ян. Мальчик уже отступал в тень колосьев. Их взгляды встретились на миг. Ян не осудил. Не укорил. Он лишь грустно улыбнулся и бесшумно растворился в зарослях.

Над полем, где еще витал запах крови и озона от явления духа, Корней медленно таял. Не взрывом света, а как туман на рассвете. Его, само собой, никто больше не мог видеть. Призрачная рука на мгновение коснулась головы сына – холод нежнее ветерка. Ни упрека, ни гнева. Только бесконечное терпение и любовь, пережившие саму смерть. Он явился не для мести. Он пришел, чтобы остановить своего сына от ошибок, о которых бы тот сожалел всю оставшуюся жизнь. И он это сделал. В очередной раз уберег его. Последний его взгляд, полный скорби и прощения, смешался с золотом пшеницы, прежде чем он исчез полностью. Воздух снова стал просто воздухом.

Артемий шагнул к Вадиму, его сапоги гулко рассекли поваленные стебли. Взгляд, острый и недоверчивый, впивался как шило.

– Что тут произошло? Опять твои шуточки? – он ткнул пальцем в сторону стонущих мужчин, потом в палку у ног Вадима. – Или теперь «местный фольклор» включает мордобой?

Гнев, едва остывший, кольнул Вадима в виски. Он выпрямился, игнорируя жгучую боль в плече, которое перевязывал Евгений.

– Серьезно? – голос его прозвучал хрипло, но звонко. – Меня тут чуть не убили, да они реальную охоту устроили на меня. Какие еще шуточки?! Как вы вообще мне такие вопросы задаете?

– Тёма, заткни фонтан! – Руслан резко вклинился, оттесняя напарника плечом.

Его взгляд, усталый и тяжелый, скользнул по Вадиму, по кровавым пятнам на его рубахе, задержался на диковинной дубине.

– Рассказывайте по порядку. И да… Это ведь вы опять звонили, так? Ваша наводка подтвердилась. Тело девушки в шахте найдено.

В его голосе не было благодарности, только гнетущая констатация факта.

– Ага, отлично, – Вадим процедил сквозь зубы.

Вадим постарался не смотреть на Артемия, чтобы не начать плеваться ядом. Радости не было. Только горечь пепла на языке. Он коротко изложил версию: бежал на станцию за подмогой, эти двое напали, а он отбился тем, что под руку подвернулось. Умолчал лишь о Ян и Корнее. Слова текли монотонно, как заученная мантра. Глаза избегали прямых взглядов, чтобы не увидеть там колючего скепсиса и не сорваться вновь.

Милиционеры переглянулись. Артемий фыркнул, явно не веря и в половину из услышанного. Руслан методично осмотрел Вадима, а после даже мельком обыскал его. Потом подошел к лежащим. Степан встретил его взгляд стеклянным, животным упрямством, сжал окровавленные губы. Он не ответил ни на один вопрос, и этого действительно стоило ожидать. Василий же… Он был хуже. Тоже не проронил ни слова, но не из-за упрямства. Лицо – землисто-серое, покрытое липким потом. Дышал он прерывисто, с булькающим хрипом, глаза бегали, не фокусируясь. Рука судорожно сжимала и разжимала комок грязи.

– Забираем всех, – Артемий достал телефон, лицо искривилось в брезгливой гримасе. – В отделе разберёмся, кто тут волк, а кто овца паршивая. Черт знает, что в этой дыре творится… Ад кромешный.

– Вызывай скорую, – Руслан нахмурился, присев на корточки рядом с Василием; его опытный взгляд сразу уловил неладное. – Эй, медик! Глянь-ка сюда, что с ним? Не похоже на последствия драки.

Евгений, наспех закончив с Вадимом, живо подскочил к маршруточнику. Он щёлкнул фонариком в зрачки Василия, нащупал пульс на запястье. Приложил ладонь ко лбу. Губы Евгения сжались в тонкую белую ниточку.

Не то, чтобы за этого козла хотелось переживать, но какой-то червячок в груди укусил Вадима за сердце.

– Надо в больницу. Срочно. Пульс зашкаливает, сознание спутанное.

– Час от часу не легче, – Артемий, уже набиравший номер, выругался сквозь зубы, но передал запрос на «неотложку».

Утомление правдой и болью навалилось на Вадима свинцовой плитой. Время спрессовалось, и Вадим даже не заметил, как мигалки милицейских машин залили поле мертвенно-синим светом. Шум, суета, рычащего Степана грузили в «буханку», едва живого Василия на носилках несли к скорой. Евгений коротко переговорил с врачами, кивнув в сторону Вадима – мол «его тоже осмотрите».

Перед тем как сесть в машину, Вадим обернулся. Его взгляд упал на то, что осталось от Кошмарища. На груду сломанных жердей и грязной мешковины, торчащую из грязи, как сломанный крест. Не для того, чтобы увидеть чучело. Чтобы мысленно коснуться того, что стояло за ним. Той тишины, того холода, той любви, что отец одарил его даже после смерти.

– Я просто хотел, чтобы ты оставался человеком… – эхо отцовского голоса прозвучало в его памяти яснее, чем шум движка у «скорой».

Дверь машины захлопнулась. Углегород стал уплывать за окном вместе с пшеничным полем. Но Вадим знал – это не конец и не последний раз, когда он видит этот пейзаж. «Беглец» и «бессмертное дитя». Они, сами того не ведая, звали его назад. И он просто обязан был вернуться ради них как можно скорее.

Глава 13

Холодный замарганцованный воздух больницы резал ноздри. Несколько минут назад Вадиму перевязали руку и отпустили с миром, сказав, чтобы больше не влезал в переделки, и он собирался уйти, как его поймали следователи. Они как раз собирали информацию. Могли бы отвезти Вадима в отделение, но формальности, похоже, они не любили так же сильно, как и пустые вызовы. Вадим стоял у стойки выписки, пальцы машинально прокручивали попавшуюся под руку ручку. Боль в перевязанном плече пульсировала тупым напоминанием о поле, о палке из кости отца, тело которого забрали на экспертизу, и об эхе его голоса: «…чтобы ты остался человеком…».

– И вы хотите, чтобы я с ним поговорил? – голос Вадима звучал ровно, но бровь взметнулась вверх.

Он поймал переглядку следователей, после чего Артемий, прислонившись к стене, посмотрел в потолок с выражением человека, нюхающего тухлую рыбу, а Руслан же выпрямился, его лицо осталось непроницаемо.

– Если на поле всё было так, как ты говоришь, то ты его зацепишь. Выведешь из молчания. Разозлишь, спровоцируешь... заставишь проговориться. Он не выдержит взгляда того, кого хотел заткнуть навсегда.

Увидеть этого человека сейчас, когда он прикован к больничной койке и цепляется за жизнь? Заглянуть в глаза тому, кто считал убийство лукавых священной миссией? Да. Безумно хотелось. В этом был смысл – услышать из первых уст обо всем, что творилось в Углегороде последние годы. Сунуть ему под нос дневник Агния, эти кривые строки, пропахшие страхом и чернилами, и услышать хриплое признание. Увидеть, как трещит фанатичная уверенность. Расковырять ноющую рану того, что Агний страдал, скрывая правду обо всех них.

Впрочем, это был бы его, Вадима, личный грех – сладкое мщение.

– Хорошо, – Вадим кивнул. – Что именно мне нужно из него вытянуть?

– Всё, – Руслан начал загибать пальцы. – Мотив нападения на тебя. Детали убийства Агаты. Связь с семьёй из особняка. Круг сообщников. Имена.

– Ты на него слишком полагаешься, – Артемий оттолкнулся от стены, его голос шипел, как проколотая шина. – Мы и сами этого козла раскачаем. Как говорят, не мытьем, так катаньем возьмем.

– Времени нет, – отрезал Руслан. – Врачи сказали, что ему недолго осталось. Запущенный цирроз. Пойдем проверенным путем.

Он подчеркнул последние слова, и Вадим быстро уловил, куда дует ветер. Это не про силу. Это про психологический взрыв. Вывести Василия на эмоции – ярость, страх, чувство несправедливости – чтобы правда вырвалась сама, как гной из вскрытого нарыва. Заставить говорить даже против его воли. В таком состоянии контроль – иллюзия. На это и шел расчет.

Артемий цокнул, но не стал спорить. Вадим мысленно перебрал крючки, которые мог закинуть: упрек в убийстве женщин и даже детей? Насмешка над его жалким видом? Упоминание всеми уважаемого Агния, чьи муки совести записаны в дневнике с легкой подачи тех, кто ему исповедовался? Каждое слово казалось ножом.

Вадим прокрутил в голове несколько фраз, которые мог сказать, и вскоре оказался у нужной палаты. Дверь приоткрылась. Запах ударил в нос – резкая смесь антисептика, пота и чего-то сладковато-гнилостного, как подпорченные яблоки. Медсестра поправляла капельницу. Увидев их, она резко одернула руку, будто обожглась.

– Только недолго, – ее голос прозвучал приглушенно. – Учтите, он еле держится.

Она метнула быстрый, почти испуганный взгляд на койку и выскользнула в коридор. Руслан и Артемий кивнули, а затем все трое вошли, плотно прикрыв за собой дверь.

Внутри палаты оказалось тихо, светло и напряженно. На несколько десятков секунд все погрузилось в тишину, нарушаемую лишь работой кардиомонитора. Ритмичный писк сливался с хриплым, прерывистым дыханием Василия. Он лежал на койке, утопая в белых простынях. Лицо желтовато-серое, ввалившееся, покрытое каплями пота. Глаза, запавшие в темные провалы, были открыты, но взгляд блуждал где-то под потолком. Руки, исчерченные трубками капельниц, беспомощно лежали на одеяле. Казалось, сама смерть уже села у его изголовья, терпеливо ожидая.

Артемий отошел к окну, вставая так, чтобы видеть лицо подозреваемого, Руслан же уселся на соседнюю койку, щелкнув диктофоном, а Вадим приземлился на стул рядом с больным. В кармане дневник ждал своего часа, и Вадим неминуемо им воспользуется прежде, чем отдаст столь важную улику в руки следствия. Теперь его очередь задавать вопросы.

Василий прохрипел, скривившись:

– Тц... живучий чёрт.

Слюна его запузырилась в уголке синих губ.

– В отличие от тебя, – хмуро парировал Вадим. – Зачем вы напали на меня на поле? Зачем хотели убить?

Василий сжал челюсти. Взгляд вновь упёрся в потолок. Молчание – его последний бастион. Унести правду в могилу – единственная власть, что у него осталась. Однако у Вадима были на него другие планы. Он придвинулся ближе вместе со стулом. Достал из кармана дневник Агния. Не открывая, просто положил его на узкую деревяную тумбочку у кровати.

– Отец Агний из-за вас в Аду жарится, – голос Вадима был тихим, но каждое слово падало, как раскалённый уголёк. – Сможешь посмотреть ему в глаза, когда тоже там окажешься? Сможешь сказать, что так и не раскаялся?

Следователи замерли, поняв, что Вадим до сих пор скрывал одну из улик от них. Артемий еле слышно выругался. Руслан сузил глаза, пальцы непроизвольно сжались в кулак, но Вадим будет разбираться с ними позже. Василий вздрогнул всем телом, будто его ударили током. Его дыхание превратилось в частые, неглубокие всхлипы. Мутные глаза впились в Вадима – уже не просто с ненавистью, его взгляд пронзал остро, как лезвие. Воздух в палате стал невыносимо жарким и спёртым, запах пота усилился. Но Вадим не отступил. Он наклонился чуть ниже, его тень слилась с тенью смерти у изголовья.

– Ну же, Вася, – он ронял слова медленно, растягивая гласные, как палач петлю, – покайся... пока ещё можешь. Пока не поздно облегчить душу.

Тишину разорвал дикий, хриплый рёв, больше похожий на звериный вой:

– Лукавому?!

Василий дернулся, пытаясь приподняться, но капельницы и слабость приковали его к койке. Пена выступила на губах.

– Да я вечно в котле кипеть буду, чем тебе, дьявольскому отродью, покаюсь! Вы... Вы все как чума на нас свалились! Ваша семейка... Гадина проклятая! – он задыхался, глаза закатывались, но ярость подпитывала его. – Они заслужили! Все! Смерть за то, что натворили! За проклятие! За шахты! За брата моего и всех остальных! За наши жизни, на поколения в дерьме утонувшие!

– Даже дети? – Вадим бросил вопрос ледяной глыбой прямо в этот поток безумия. – Они-то в чем были виноваты?

– Маленькие бесята! – Василий выплюнул слова, будто яд. – Выросли бы, да перерезали всех! Как та... гадалка, свиноматка ихняя, которую наши мужики оприходовали... Ирка... Та тоже начинала с невинных глазёнок!

Артемий крутанул пальцем у виска, лицо его выражало отвращение. Руслан смотрел на Василия с глубокой, ледяной жалостью – как на безнадёжно больного зверя, загнанного в угол собственным безумием.

– И вы не придумали ничего лучше, чем убивать их одного за другим? – Вадим продолжал методично, как хирург, вскрывающий абсцесс. – Утопили Иру. Отравили Янину и Николая. Глафиру довели до приступа, А Корнея... – голос Вадима дрогнул, но он заставил себя выдохнуть, – Корнея забили до смерти, как скотину, на том самом поле. И соорудили из его костей чучело.

Василий булькающе рассмеялся.

– Хоть после смерти на благо деревни нашей сослужил. Там ему самое место, ворон пугать.

Вадим скрипнул зубами и едва сдержал порыв расколоть его череп голыми руками.

– А вам не приходило в голову просто прогнать их со своей земли? Или уехать самим? А может просто оставить их в покое?

Василий замер. Весь его боевой запал, вся ярость мгновенно схлынули, словно их смыло ледяной волной. Цвет лица стал более серым, дыхание почти остановилось. Его расширенные зрачки, полные внезапного, невыразимого ужаса и непонимания, уставились на Вадима. Он медленно, с трудом повернул голову, его взгляд скользнул по лежащему дневнику, потом вернулся к лицу Вадима, вглядываясь, как в кошмарный сон. Казалось, только сейчас до его воспаленного мозга дошла истинная суть их разговора.

– П-погоди. От...куда... – хрип вырвался из его пересохшего горла, едва слышный, но пронзительный, как крик совы в ночи, – ...ты всё это... знаешь?.. Кто... ты?..

В палате воцарилась гробовая тишина. Писк монитора звучал набатом. Руслан и Артемий замерли. Даже Вадим почувствовал, как холодный пот выступил на спине. Правда, как кинжал, была обнажена. И она вонзилась в самое сердце умирающего.

Вадим поднял дневник и тряхнул им перед лицом Василия, словно поднося зеркало к его гнилой душе.

– У меня был лучший гид, – голос Вадима звучал ледяной глыбой. – Вы все ходили каяться к Агнию и тем самым заставляли его страдать. Думали, молитва смоет кровь? А ведь он записывал. Каждый ваш шаг к нему. Каждый стон вашей «совести». Каждое убийство.

Вадим ударил корешком дневника по столику. Тук! Звук отозвался в тишине, как удар молотка по гробу.

– Перед смертью он отослал его Агате. Хотел раскаяться за вас за всех и себя самого хотя бы перед ней. Вы сами убили Агния своими поступками. Довели так же, как и Глафиру когда-то. И я нашел его дневник. Сразу после того, как вы расправились с Агатой.

Василий посерел. Не метафорически. Буквально – пепельная тень легла на его кожу, сливаясь с цветом больничных простыней. Глаза, полные животного страха секунду назад, остекленели. Он резко отвернулся, уставившись в мутное окно, губы сжались в белую, безжизненную нитку. Минуты тянулись, отмеряемые только прерывистым писком монитора и хриплым дыханием.

– Я... не стану каяться, – слабый хрип наконец вырвался из его горла, кадык неприятно задвигался под кожей. – И греха... нет. Я не сделал ничего плохого в глазах Господа. Я защищал своих. От вашей... чумной, лукавой породы. Как умел и мог. И мне не страшно будет предстать перед Великим Судом. И не стыдно.

– Как именно ты защищал близких? – голос Руслана прозвучал резко, как щелчок кобуры.

Василий медленно перевел на него взгляд. Глаза мутные, но в них вспыхнул странный огонек – смесь фанатизма и оправдания перед законом, а не Богом. Он начал говорить. Глухо. Монотонно. Каждое слово падало на кафельный пол, как камень в колодец, поднимая со дна картины ужаса. О том, как переехала в Углегород новая семья и отстроила большой дом. О том, как в первое время никто не догадывался об их истинных натурах. О том, как случился конфликт с Ирой. О том, как за ним последовал обвал.

Вадим слушал, и перед его внутренним взором разворачивался кровавый свиток с судьбами его рода:

Ира… Она стала жертвой озверевших пьяниц, но не стала избавляться от детей. Предсказала обвал шахт, предупредив тех, кто надругался над ней, но ее слова извратили и назвали проклятьем. Вадим видел, как ее волокли к реке, кричащую, царапающую землю ногтями. Он чувствовал холод речной воды и водоросли, впивающиеся ей в волосы, как змеи.

Янина и Николай, убитые за пару дней до Иры. Вовсе не несчастный случай. На корешке языка защипала сладость чая с белладонной, подсунутого им «доброй соседкой». Вадим содрогнулся, представляя судороги и пену у маленьких ртов.

Глафира: ее загнали, как зверя. Шепотки за спиной, истребление ее детей и внуков, травля из-за каждого угла, из-под каждого забора. Ее муж, Алексий, умер от рака прямо во время переезда семьи в Углегород, а потому некому было ее защитить. Она осталась одна, имея трех общих детей на руках и одну дочку от его первого брака. В груди все сжалось так, словно сердце готово было разорваться так же, как и у нее.

Череда смертей продолжилась, и это привлекло внимание. Списывать всё на несчастные случаи становилось труднее, и однажды в Углегород приехала милиция. Долго опрашивала всех, искала виновных, а потом забрала женщину, Миру, повесив на неё гибель детей. Мира. Та самая дочка Алексия от первого брака. Василий не знал деталей, но его слова: «Посадили... умерла от туберкулеза», – слились в голове Вадима с дневниковой записью: «Она приняла наш грех. Она отмолит его за нас под клетчатым небом». Все прояснилось. Тюремная роба. Решетка. Клетчатое небо крошечного окна камеры. Смертельный кашель. Мира умерла позже всех за чужую вину.

– Пацан еще один был, – хрипел Василий, путаясь в хронологии, но не в собственных показаниях. – Не боялся нас, говорил, что ему Иркой предсказано еще жить и жить до встречи с племянником. Так его Володька в колодец сбросил, бессмертного, ага. Там он и остался по сей день.

Мальчик, говоривший о бессмертии. Холодная глубина, отзвук удара о воду, затем – тишина. «Там он и остался...».

Вадим зацепился за новое имя и услышал царапание ручки о блокнот со стороны Артемия. Когда Василий замолчал, его последнее слово повисло в воздухе запахом разложения. Тишина. Густая, тяжелая, давящая. Даже монитор на секунду замер, прежде чем продолжить свой надоедливый писк. Щелк. Звук выключенного диктофона Руслана прозвучал оглушительно громко.

Руслан посмотрел на Вадима. Не с подозрением или жалостью теперь. С глубоким, почти невыносимым пониманием. Тяжесть узнанной правды легла и на его плечи. Артемий же перестал буравить. Его взгляд упал на пол – внезапно стыдливый, потухший. Словно история перестала быть «делом». Она стала трагедией.

В груди у Вадима разрасталась пустота. Не просто тоска. Глухая, всепоглощающая пустота, как кратер после взрыва. Больно? Горько? Да. Но сильнее было ощущение ледяного, невесомого падения сквозь слои времени и боли. Хотелось, чтобы Углегород, поле, шахта, этот больничный кошмар – все это оказалось дурным сном после сытного ужина. Чтобы проснуться в своей квартире, где единственные призраки – эхо его полноценной семейной жизни.

– Уродливый, – прозвучал в голове голос Агаты, перемешивающийся со стуком колес электрички. – «Ugly» означает «уродливый».

— Мы закончили, — сказал Руслан, ставя жирную точку не только в допросе, но и, казалось, в самой жизни Василия.

Дверь палаты приоткрылась, и медсестра юркнула внутрь сразу же, как только Вадим и следователи покинули нее. В коридоре Руслан остановился под мерцающими гудящими лампами. Его пальцы, быстрые и точные, заполнили бланк с контактами Вадима. Потом взгляд упал на дневник Агния в его руках.

– Вещдок, – произнес Руслан и без колебаний протянул руку.

Его взгляд встретился с Вадимовым, в нем читалось понимание, какую реликвию он забирает.

– Это улика, Вадим. Придется отдать.

Вадим почувствовал, как под пальцами уходит тепло потрепанного переплета, будто от него самого отрывают кусок души. Перед тем как разойтись, Руслан задержал его взглядом. В его глазах, усталых, но острых, горел неожиданный огонек.

– Не хочешь податься к нам? В следственный отдел? – вопрос повис в воздухе, резкий и неожиданный.

– Что? – Вадим отпрянул, будто его толкнули; боль в плече отозвалась тупым уколом. – С чего бы вдруг?

– Хорошо сработано, – Руслан кивнул в сторону палаты. – Да и с телом девушки ты не сплоховал. Не растерялся от таких кошмаров. Голова работает. – Он сделал паузу, изучая Вадима. – У нас в отделе таких парней днем с огнем не сыскать. Умеющих видеть... то, чего другие не замечают.

Вадим бессознательно потер шею, ощущая налипшую больничную пыль и холодный пот. Предложение било по мозгам сильнее тесака Степана.

– Не знаю даже... Слишком внезапно вы это... Куда мне.

– Да брось. Я тоже так же начинал. Вляпался в одну заварушку, и все, с концами... Работа пыльная, сложная. Но крутая. Хоть и приходится иметь дело со всякими психами типа тебя.

Вадим усмехнулся то ли от нервов, то ли от чего-то еще.

– Ну ты подумай. Вдруг захочешь и дальше помогать.

– Да в чем я помог? Все вы сделали.

– И еще сделаем, – вклинился Артемий, стоявший чуть поодаль и ожидающий напарника. – Напоминаю, Русь, он все еще может оказаться преступником. А показания этого психа ни один здравомыслящий…

– Мы разберемся, – пресек Артемия Руслан и вернулся к Вадиму. – Не скромничай. Ты помог. Без тебя бы мы не раскрыли ни это дело, ни дела прошлых лет. Подумать только, столько жертв...

Руслан вздохнул и достал визитку, не фирменную, а с рукописным номером на обороте квитанции.

– Подумай. Номер мой есть, – он сунул бумажку Вадиму в руку. – Если решишься или вдруг еще тело найдешь, звони. Мне. Лично. – В его голосе прозвучало доверие, граничащее с вызовом.

– Да. Да, хорошо…

– Конечно, нам еще не раз тебя придется вызвать в участок, сам понимаешь. Так что ты не уезжай далеко.

– Да. Само собой. Я живу неподалеку. Буду по месту прописки.

Руслан протянул руку. Вадим ухватился за нее – ладонь следователя была твердой, шершавой, как наждак, но рукопожатие – крепким, честным. Договорились. Слово повисло между ними, не озвученное, но значимое.

Они разошлись. Следователи отправились обсуждать улики и допрос, унося с собой папку с показаниями и дневник священника. Вадим вышел на улицу. Вечерний воздух ударил в лицо, но все еще не приносил облегчения. В голове гудело.

Углегород все еще ждал его. Как незаживающая рана. Как неотпетый долг. Но ярче всего горело одно: поле. Кошмарище. Вернее, то, что от него осталось. Последняя нить, связывающая его с отцом.

Дорога пролетела за мгновение, и Вадим сам не заметил, как очутился в нужном месте – на краю мира, где земля была пропитана кровью его предков. Сумерки спускались мягко, но неумолимо, окрашивая поле в пепельно-лиловые тона. Воздух, густой от влажности и тишины, обволакивал его. Вадим глубоко вдохнул, напрягая все фибры своего необычного восприятия. И снова – как острый холодок по позвоночнику, как тугая нить, натянутая до дрожи, – он ощутил его. Оттуда. Из безвременья. Отец. Его дух рвался к нему сквозь завесу, израненный, но не сломленный, жаждущий последнего, прощального обращения к сыну.

Достаточно было крошечной капли его силы, едва заметной вспышки внутреннего света. Воздух заколебался, и он взвился над землей. Призрачное сияние очертило знакомые черты, лицо, изборожденное шрамами, но глаза... Глаза светились теплом и бесконечной усталостью.

– Спасибо, – его голос прозвучал не громче шелеста колосьев, но наполненный такой благодарностью, что у Вадима сжалось горло. – Ото всех нас.

Вадим лишь молча кивнул. Слова застряли комом где-то под сердцем, смешавшись с болью и странным облегчением. Он сглотнул и прошептал, едва слышно, боясь спугнуть этот миг:

– Я упокою тебя, папа. Прости... Прости, что так долго.

Призрачная улыбка тронула губы Корнея, мягкая, прощающая.

– Всё хорошо, родной, – сказал он, и в голосе его была тихая радость. – Теперь все точно хорошо. Я рад, что смог увидеть тебя. Таким. Взрослым. Сильным.

Ритуал упокоения прошел быстро – вспышка чистого света, тихий вздох ветра, развеявший сияние. Дух отца растворился в наступающей ночи, унося с собой гнетущую тяжесть, что годами висела над этим местом. На поле воцарилась не просто тишина, а глубокая, почти священная пустота. Гнет беды угас, как угасает последний уголек. Время Кошмарища прошло. Вадим медленно, с усилием выдохнул, сжимая в ладони холодный металл нагрудного крестика, впивающегося в кожу. Затем развернулся и пошел прочь, в сторону темневших в низовье домишек. Отец обрел покой. Но в душе у Вадима все еще оставалась зияющая рана, а впереди ждало еще одно незаконченное дело, зовущее мрачным эхом.

Местные таращились на него из-за занавесок, из щелей ставней. Перешептывания, злые и испуганные, витали вдоль улиц, будто Вадим был не человеком, а самой чумой, пришедшей в их захолустье. Но теперь ему было плевать. После того, что случилось на поле, их страхи и пересуды служили ему лишь фоном. Едва ли чья-то рука дрогнет теперь, чтобы бросить в него камень. Никто не накинется на него. Больше нет. И все же... Бдительность не покидала его. К счастью, путь был недолог. Ноги сами несли его к одному из покосившихся домиков на окраине – туда, куда вели не только строки из потрепанного дневника, но и настойчивый, ледяной шепот интуиции, стучавший в виски: «Здесь. Ищи здесь».

Под покровом сгустившейся темноты Вадим бесшумно прошел через калитку. Здесь. Именно здесь должен был жить тот самый «Володька». Во дворе царил запущенный хаос. И посреди него то, от чего Вадима словно прожгла насквозь молния. Колодец. Старый, сложенный из почерневших камней, тот зиял черной пастью. Тишина вокруг была не просто отсутствием звука, а тяжелой, гнетущей субстанцией, пропитанной запахом сырой земли, гнили и... Горькой безысходностью. Сердце Вадима заколотилось. Он подошел к краю, наклонился, направляя луч карманного фонарика вниз. Желтый свет пробил мрак, выхватывая из черноты влажные, поросшие слизью стены, слой мусора и... То, что подтвердило его догадку. На самом дне, в луже нечистот и грязи, сидел, обхватив колени, мальчик. Это был Ян.

Свет фонаря коснулся его. Он медленно поднял голову. Лицо было бледным, почти прозрачным в луче, глаза – огромными, темными, бездонными озерами скорби. И в них не было ни страха, ни удивления. Лишь глубокая, недетская усталость. Потом, без усилия, не скрываясь более, словно невесомый, он легко оттолкнулся от земли. Не лез, не карабкался – взмыл вверх по каменной трубе колодца. На мгновение луч выхватил среди мусора и земли на дне жутковато белеющие, неестественно торчащие фрагменты – кости. Человеческие. Детские кости.

Бесшумно Ян опустился на краешек колодезного круга.

– Ты нашел меня, – прошелестел он.

Голос был тихим, лишенным привычных интонаций живого человека.

– Нашел, – эхом повторил Вадим. Комок в горле мешал говорить. – Давно... давно ты здесь? – выдавил он, стараясь не смотреть на дно.

Мальчик отвел взгляд, устремив его куда-то в темноту за забором.

– Давно, – подтвердил он. – Я... не боялся. Ира ведь предсказала, а она никогда ни в чем не ошибалась. Сказала, что я буду помогать племяннику, и от этого будет зависеть его жизнь и жизнь его рода. Думал... раз так суждено, значит, со мной ничего плохого не случится. Не переживал, лез на рожон, знаешь. Хотел отомстить за то, что те гады сделали с Ирой, – он сделал крошечную паузу, и в его голосе впервые прозвучала щемящая нота вины. – Остальным помочь пытался тоже. Но... Я ничего не смог сделать. Только наблюдал. Всегда только наблюдал...

Вадим смотрел на Яна, на его призрачную бледность, и вопрос, давно копошившийся в глубинах сознания, вырвался наружу:

– Ты... ты тоже был их сыном? Глафиры и Алексия?

Призрак едва заметно вздрогнул, словно от легкого ветерка. Он кивнул, коротко, по-детски:

– Угу, – в его темных глазах мелькнула тень былой теплоты. – Средним. Ира была старшей, потом был я, а потом Корней. Хотя все равно я был любимчиком, – он произнес это слово без гордости, скорее с горечью. – И... да, я был довольно сильным. Мама меня многому учила.

Тут голос его оборвался, стал тише, глуше, как будто уходя под воду.

– А потом началось. Жители взбесились. А я... – он взглянул в черный зев колодца у своих ног. – Когда меня… Ну, ты понимаешь. Когда я оказался здесь, то до самого конца верил в предсказание. Ира ведь говорила о племяннике, причем не о своих детях. Я знал, что у Корнея должен был быть сын, но когда я попал сюда, Корней был еще совсем маленьким. И я думал, что ничего не случится. Верил. Кричал... звал на помощь. Пальцы сдирал в кровь о камни, пытаясь вылезти... но... – он резко затих, поджимая губы.

– Не вышло, – закончил за него Вадим, сдавленно сглотнув.

Волна ледяного сострадания, смешанного с невыносимой горечью, накатила на него. Почти бессознательно он протянул руку, желая утешить, погладить по этой светящейся, страдальческой головке

– Мне жаль, Ян... Мне так жаль...

Его пальцы не встретили ничего, кроме леденящего, влажного воздуха. Рука прошла насквозь, оставив лишь мурашки по коже и чувство абсолютной, душераздирающей пустоты. Вадим вздрогнул, сжал кулак.

– Но я всё равно ждал, – прошептал Ян, не глядя на него, уставившись куда-то в темноту за забором; его голос был тонким, как паутинка. – Ждал тебя... Все эти долгие, долгие годы. Хотел помочь, несмотря ни на что. Исполнить то, что мне было предначертано.

Вадим медленно покачал головой, осмысливая:

– Получается... В ту ночь на кладбище, когда я пытался призвать Светлана, я призвал... тебя?

Ян кивнул, на его лице мелькнуло что-то похожее на виноватую решимость:

– Я... Как и Корней тогда... Хотел выбраться с той стороны. Вот и ухватился за тебя, как за якорь. За твою силу, она показалась мне такой знакомой, но я все еще не знал, что ты это ты... – он посмотрел прямо на Вадима. – И я не ожидал, что ты будешь таким сильным. Что сделаешь меня почти... живым. Осязаемым. – Он поднял свою прозрачную ладонь, разглядывая ее. – Правда, в первое время на мне всё равно было много ограничений, как и в любом призыве.

– Ограничений? – переспросил Вадим, припоминая все странности в поведении мальчика.

– Я не мог задавать вопросы первым, – пояснил он. – Не мог уйти по своему желанию. И только отвечал на всё, что ты спрашивал. Даже если... Даже если мне не хотелось отвечать. Даже если было больно, – в его голосе снова прозвучала эта щемящая, недетская нота.

– Точно... – пробормотал Вадим, в памяти всплыло это воспоминание. – Я же потом... разрешил тебе задавать вопросы.

– Ага, – слабо улыбнулся Ян. – Спасибо. Тогда... Мне стало легче. Свободнее.

– А почему... – Вадим колебался, – почему ты мог касаться меня?

– Это случалось редко, – ответил Ян, его призрачный взгляд стал рассеянным, будто он вслушивался в невидимые токи энергии. – Когда нить призыва особенно крепла. Либо ты сам, неосознанно, вкладывал в нее больше силы, больше веры. Либо... мы были в месте, где стены между мирами тонки. Где земля... родная земля... подпитывала меня и тебя одновременно. – Он снова посмотрел на Вадима. – И... несмотря на то, что я давно здесь во мне всё еще тлеют искры силы рода. Иногда, совсем чуть-чуть, я мог сам что-то сделать. Поддержать что-то. Как тогда... – он сделал паузу, – когда я держал призыв Иры, пока ты бегал за картами. Чтобы она не ушла обратно сразу. Я же говорил, что я сильный медиум.

Вадима вдруг осенило. Словно кусок мрачной мозаики встал на свое место с ледяным щелчком. Глаза его расширились.

– Погоди... – прошептал он, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и сам сел на край колодца, совсем рядом с мальчиком-призраком. – Так я... я всё это время держал твой призыв? Даже когда общался с другими? С Ирой, с Глафирой, папой?

Ян взглянул на него и улыбнулся с ноткой горечи.

– Родная земля помогает, – тихо повторил он, как будто это было единственным объяснением и утешением. – Ты ведь поэтому и приехал сюда? Знал, что здесь будешь сильнее. Что родовые корни дадут тебе опору. И ты был прав. Интуиция не подводит таких, как мы. Обычно.

Это была правда. Логичная, неизбежная правда. Но осознание её свалилось на Вадима, как обвал сырой земли. Он не просто приехал на родину предков – он приехал на могилу его семьи. И все эти дни, все разговоры, все совместные поиски... Он вел их с призраком. С мальчиком, который умер в темноте и грязи этого самого колодца, чьи кости лежали сейчас под ними. Он догадывался? Подозревал? Да. Глубоко внутри, в самых потаенных уголках души, где прячутся самые страшные догадки. Но отгонял мрачные мысли, не хотел верить, что этот живой, любопытный, иногда дерзкий мальчишка – всего лишь блуждающий дух. Дух ребенка, медиума, застрявшего между мирами, невидимого и неслышимого для всех в этом проклятом месте, кроме него. Того, кому Ян стремился помочь из-за веры в предсказание даже после смерти.

Вадим замолчал. Надолго. Воспоминания накатывали волнами: Ян на кладбище, сказавший, что его позвали, но он сам не понял, для чего. Ян на речке, так искренне радующийся совместной рыбалке с Вадимом. Ян в их кровном доме, помогавший с призывом собственных родителей. Все обретало новый, жуткий смысл.

Тишину нарушил тихий, почти невесомый голосок:

– Вадим...

Ян смотрел на него прямо, без тени надежды.

– Ты... упокоишь меня?

Вадим поджал губы до побелевшей линии. Перед его внутренним взором, как удар ножом, вспыхнул образ Светлана. Еще одна невыплаканная боль. Нет. Сердце сжалось в тисках ледяного отчаяния. Он ведь так ясно видел другое будущее: забрать Яна из этого проклятого места, дать ему теплую комнату, книги, безопасность… Усыновить. Растить этого не по годам мудрого, дерзкого мальчишку в любви и заботе, которых он был лишен в детстве сам. А теперь… Теперь и его нужно было отпустить. В ничто. В вечный покой, который казался Вадиму черной бездной. Сердце разрывалось на части – клочьями горя, неверия и бессильной ярости. Слова вырвались сами, хриплые, надорванные, как стон:

– Я… я не хочу тебя отпускать, Ян. Я не могу.

Ян вздохнул – странный, шуршащий звук, удивительно похожий на вздох живого, уставшего человека. И снова – эта крошечная, печальная улыбка, тронувшая его призрачные губы.

– Знаю, – голос был тихим, но невероятно твердым. – И я тоже не хочу оставлять тебя.

«Но надо».

Фраза повисла между ними, не произнесенная, но настолько громкая, что отдавалась эхом в костях. Оба знали эту неумолимую истину. Любой душе, измученной скитаниями, нужен был покой. А душе ребенка, десятилетиями заточенной во тьме колодца, застрявшей между мирами, наблюдающей за гибелью близких, покой был необходим, как воздух живому.

Однако знание это не притупляло остроту ножа, который сейчас медленно, неумолимо вонзался в самую душу Вадима. Осознание, что этот час – последний. Что больше не будет тихих разговоров, не будет рыбалки, не будет дерзких вопросов, не будет этого странного, хрупкого товарищества между живым и мертвым. Отчаянная, безумная мысль – схватить его, привязать к себе силой призыва, утащить с собой в мир живых, пусть даже в виде вечно холодного призрака, – кольнула Вадима. Но он тут же сглотнул ее, сгорая от стыда. Эгоизм. Чистейшей воды эгоизм.

– Не обязательно прощаться на грустной ноте, – голос Яна прервался, потом окреп, он посмотрел на Вадима своими слишком взрослыми глазами. – Давай… давай попробуем сделать это иначе?

Вадим сглотнул ком, перекрывавший горло. Голос его вышел чужим, избитым:

– Как же?

– Я не знаю, – честно признался Ян; его фигура, казалось, светилась чуть ярче в сгущающихся сумерках. – Но… я хочу сказать, что буду скучать по тебе. Очень.

Прозрачное лицо напряглось от усилия. Мальчик протянул руку – медленно, преодолевая незримое сопротивление. Ледяные, почти неосязаемые пальцы коснулись тыльной стороны ладони Вадима. Холод пронзил до костей, но был в нем не ужас, а бесконечная нежность.

– И я благодарен. Безмерно благодарен тебе за то, что ты был рядом. Все эти дни. Помогал мне чувствовать… Помнишь? Защищал, даже когда самому было страшно. И… за то, что хотел… – голос Яна дрогнул, – хотел дать мне нормальную жизнь. – Он замолчал, собираясь с силами. – Для меня это было, как глоток чистого воздуха. Важно. Очень важно.

Вадим сидел, застывший, как каменное изваяние, скованный тисками горя. Ян спрыгнул с колодезного края. Он подошел вплотную. Медленно, с детской осторожностью, он уткнулся лбом – холодным, как могильный камень – в грудь Вадима. Его маленькие, прозрачные руки с усилием сомкнулись за спиной Вадима, пытаясь обнять. Холодное сияние окутало его, леденящее, но наполненное такой щемящей любовью и тоской, что у Вадима перехватило дыхание.

– Яков, – прошелестел мальчик прямо в его сердце, – спасибо, что нашел меня. Спасибо, что позволил… побыть живым эти дни. Хоть чуть-чуть.

Перед глазами Вадима поплыло. Слезы, наконец, прорвали плотину, горячие и соленые, потекли по щекам, смешиваясь с холодным потом. Одеревеневшие, непослушные руки, будто скованные свинцом, с огромным усилием поднялись. Они дрожали, когда коснулись призрачных плеч Яна. Нежно. Потом крепче. Сильнее. Вадим прижал мальчика к себе так крепко, как только мог, обхватывая эту хрупкую, ледяную форму, вкладывая в объятие всю свою невысказанную боль, любовь, почти отцовскую взрослую ярость и безмерное сожаление. Он чувствовал холод, проникающий сквозь одежду, чувствовал едва уловимое дрожание призрачной субстанции. Он знал, что должен сказать. «Прощай». «Спи спокойно». «Значит, это я должен был звать тебя дяденькой». «Я тебя люблю».

Но слова застряли, спрессованные в немой горький крик. Как и тогда, со Светланом. Он снова давился чувствами, ненавидя себя, свою немоту, свою беспомощность перед лицом неизбежного прощания.

– Я… рад, – прозвучал тихий, но удивительно ясный голосок у его груди.

Вадим услышал, что Ян тоже плакал.

– Бесконечно рад, что дождался тебя, племяш.

Это стало последней каплей. Голос Вадима сорвался, превратившись в надрывный шепот, глотка зашлась в неукротимых спазмах:

– Я… – он сглотнул слезы, его руки сжались на призрачных плечах мальчика, пытаясь удержать ускользающий холод. – Я хотел больше всего на свете дать тебе эту нормальную жизнь. Забрать отсюда. Оградить от всего этого ужаса…

Он прикрыл глаза, чувствуя, как слезы жгут веки. Каждое слово давалось с мучительным усилием, будто вырывалось из самой глубины души:

– Но я не смогу. Но я обещаю… – дыхание перехватило, – что упокою тебя достойно, Ян.

Ян в его руках задрожал. Вибрации раздались по всему телу. По его прозрачным щекам скатились слезы, холодные, как роса на могильной плите. Он мелко, отчаянно закивал, не в силах вымолвить ни слова. Вадим почувствовал, как последние силы уходят, словно песок сквозь пальцы. Он понимал: другого шанса не будет. Голос его прозвучал хрипло, надломлено, пробиваясь сквозь ком слез и невысказанного:

– Прощаться всегда больно. Я… я не успел… сказать последние слова Светлану. Не смог тогда. Но сейчас… сейчас я могу. Для тебя, Ян. Должен.

Он крепче сжал призрачные плечи мальчика, ощущая, как тот тает, как дым.

– За это время ты стал… – он искал слова, – не просто проводником с того света. Я привязался к тебе. Ты стал… моим мальчиком. И потому даже мысль о том, что больше мы никогда не встретимся разрывает меня. Ты помог… не просто помог мне найти убийц. Ты помог мне выжить. Выстоять. И я буду скучать по тебе. Каждый день. Вспоминать всегда. Обещаю.

Он прервался. Воздух в легких обжигал. Вадим отстранился и присел на корточки, опустившись до уровня глаз мальчика. Их взгляды встретились.

– Спасибо… – прошептал Вадим. – Спасибо, что появился. Что был рядом, – голос его предательски дрогнул. – Прости… прости меня, что я не могу вырвать тебя из рук Смерти. Вернуть к жизни. Дать тебе то, что ты заслужил.

Ян шмыгнул носом – детский, трогательный жест, странно сочетающийся с его призрачной сутью. И улыбнулся. Улыбнулся той самой, знакомой Вадиму, чуть хитрой, теплой улыбкой, которая сейчас светилась бесконечной любовью и покоем.

– Прощай, Яков, – прошелестел он, и в его голосе не было больше ни страха, ни печали, только легкая грусть и тихое принятие.

– Прощай, Ян, – выдохнул Вадим, и имя мальчика прозвучало как молитва.

В тот же миг фигура Яна в его руках вспыхнула мягким, золотистым светом – не ослепительным, а теплым и умиротворяющим. Вадим почувствовал легкое, невесомое тепло, просочившееся сквозь пальцы, как первый луч солнца после долгой ночи. И… тишину. Глубокую, чистую, наполненную миром тишину. Ян не растворился – он упокоился. Исчез не как призрак, а как усталый путник, нашедший, наконец, свой дом. Вадим закрыл лицо руками, его плечи вздрогнули в немом рыдании. Боль – острая, режущая – смешивалась с горьким сожалением, но сквозь них, как родник сквозь камень, пробивалось иное чувство: огромное, всепоглощающее облегчение. Измученная детская душа, наконец, сбросила земные путы. Ян воссоединился с ними. С Глафирой. С Алексием. С Мирой. С Ирой и ее малышами. С теми, кто ждал его в ином свете. Никто из застрявших, из лукавых, больше не терзался в темноте.

Позже, с каменным лицом и руками, почерневшими от земли и древней грязи, Вадим достал из колодезной бездны то, что осталось – хрупкие, жалобно белеющие кости. Он похоронил их рядом с Глафирой. Достойно. Как кровь своей крови. На простом холмике он положил не цветы, а несколько веток орешника, из которого они делали удочки.

Он покинул Углегород на рассвете. Из всего лукавого наследия взял лишь одно – тот самый большой семейный портрет, испещренный зловещими крестами. Не как трофей, а как напоминание. Обо всех.

Дорога домой казалась иной. Вадим не знал, чем закончится расследование Руслана и Артемия. Схватят ли они всех виновных, загонят ли за решетку тех, кто вершил самосуд? Возможно. Но он видел их – местных. Видел страх в их глазах, пустоту в домах, болезни и потери, словно тень, следующую за ними их личным проклятием. Они уже были наказаны. Жизнью. Собственной совестью, если она еще теплилась. Они совершили грех, тяжкий и страшный, прикрываясь мнимой праведностью. Теперь им предстояло жить с этим. И расплата, Вадим знал, бывает разной. Одни погибли. Другой лежал овощем в доме травницы-убийцы. Та постепенно лишалась рассудка, как и мясник с маршруточником, что вот-вот умрет от своего цирроза.

Вадим не знал, Божья ли это кара, дьявольские лукавые отголоски его семьи или же просто совпадение. Но так или иначе, они уже расплачивались за содеянное.

Сам он не хотел больше думать об Углегороде. Не сейчас. Когда поезд тронулся, и первые поля замелькали за окном, Вадим вдруг вдохнул полной грудью. Глубоко. Свободно. Впервые за долгое время он почувствовал, как тяжелый камень скорби и гнева, давивший на плечи, сковывавший дыхание, раскрошился и осыпался. Он не был свободен от боли. Лишь легкая, ноющая тоска по утраченным, по Яну, навсегда поселилась в сердце, занимая положенное место рядом с утратой Светлана. Но то была тоска светлая. Тоска-память, а не тоска-тюрьма.

Он достал телефон. Набрал Лену. Голос ее сорвался с первых же слов:

– Вадим? Это ты? Как ты?

– Еду домой, Лен, – сказал он, и сам услышал в своем голосе что-то новое. Что-то забытое, живое.

Словно непрошибаемая стена дала трещину, и сквозь нее пробился свет. На том конце провода он услышал, как она расцвела, и само солнце взошло в ее голосе:

– Я тебя встречу! Обязательно встречу! Напиши мне время, я приеду на вокзал.

Вадим откинулся на спинку сиденья. За окном плыли поля, леса, маленькие станции. В вагоне было душно, пахло потом и дешевой колбасой. Летний зной вновь разыгрался, сладким яблочным маревом, отправляя Вадима мыслями в тот самый день, когда он только прибывал в Углегород. Рядом громко смеялись, спорили о чем-то мужики. А прямо напротив, у окна, сидела бойкая девчонка лет десяти. С широкой, беззаботной улыбкой и яркими заколками в волосах, она с жаром объясняла смущенной маме:

– …ну ма-а-ам, ты не так держишь пилочку! Видишь? Вот так! Иначе кутикулу повредишь! Надо аккуратно!

Вадим смотрел в окно, но слушал этот звонкий, жизнеутверждающий голосок. И впервые за долгое время на его лице, влажном от недавних слез, тронутых усталостью, появилась тень… нет, не улыбки. Пока еще нет. Но чего-то очень на нее похожего. Надежды. На то, что жизнь, настоящая, шумная, порой нелепая, но такая нужная ему жизнь, все еще возможна.

Когда поезд, наконец, прибыл на нужную станцию, и Вадим ступил на залитый электрическим светом перрон, его буквально снесло с ног. Лена влетела в него, как ураган радости, обвив руками шею так крепко, что на миг перехватило дыхание. Они вцепились друг в друга – не как влюбленные, встретившиеся после разлуки, а как уцелевшие после кораблекрушения, нашедшие твердую землю среди бушующего моря. Слипшиеся тела, спутанные волосы, тихие всхлипы Лены, смешанные со смехом – все слилось в единый вихрь чувств. Они не помнили, как оказались дома, как падали на кровать, сбрасывая дорожную пыль и груз пережитого ужаса вместе с одеждой.

В ту ночь что-то окончательно рухнуло внутри Вадима. Ледяные щупальца Углегорода, тени призраков, гнетущий шепот прошлого – все это, казалось, встретило непреодолимую стену тепла, дыхания Лены у своего плеча, ее рук на своей спине. Растворились. Не просто отступили – испарились под натиском этой простой, животворящей близости. Он вдыхал запах ее кожи, ее волос – знакомый, родной, живой – и чувствовал, как по жилам снова разливается забытый вкус жизни. Не борьбы, не выживания, а именно жизни. Может быть, поэтому Лена сияла так ярко? Ее отклик был горячим, как расплавленное солнце, ее улыбка – шире, чем когда-либо, а поцелуи сыпались на его лицо, шею, плечи, словно она заново открывала его, отмывая от утраты прошлого.

Толстая, испещренная кошмарами и залитая кровью страница в книге его жизни была не просто перевернута – вырвана и сожжена дотла. Перед ним лежала новая. Чистая. Сверкающая белизной неисписанного полотна. И перо держал он сам. Он. Вадим. Идеи рождались одна за другой, не как навязчивые мысли, а как семена будущего, брошенные в благодатную почву: наладить отношения с Леной. Восстановить старый портрет, стереть с него зловещие кресты, вернуть лицам предков достоинство, а себе – право помнить без боли. Проверить, как проходит обучение на следователя. Помочь расследованию о смертях его семьи дойти до настоящего конца. Похоронить отца и Агату достойно, как они заслуживали. Навестить старого настоятеля в монастыре и поблагодарить за все, что он сделал для него.

Странное, забытое чувство – воодушевление – вело его сквозь дни. Он окунулся в эти заботы с головой, с жадностью человека, вышедшего из темницы на свет. И вот, однажды утром, когда первые лучи солнца заливали их спальню теплым медом, Лена прижалась к нему. Ее рука легла поверх его руки, лежавшей у нее на животе. Она не просто обняла его – она притянула его ладонь к себе, к месту под сердцем.

– Вадим, – ее шепот заставил его сердце замереть. – У нас будет ребенок.

Они оба уже знали, какое имя дадут.