От абордажа до абордажа

Часть первая. Флибустьерское море. Глава первая. Дети "Аланны Дин"

Я родился в море, на шлюпе моего отца, между островами Тортуга и Эспаньола.

Шлюп был недалеко от Эспаньолы, когда умерла моя мать, и отец справил по ней кровавую тризну, в диком абордажном бою захватив двухмачтовую португальскую шхуну. Первый и единственный залп шхуны продырявил борт шлюпа, но после боя на скользкой от крови палубе осталось в живых только три португальца. Отец швырнул их в шлюпку, сунув каждому по бутылке рома: «Пейте за упокой души Аланны Дин!» Шлюп с пробитым бортом стал морской могилой моей матери, а отец с тех пор ходил на захваченной шхуне, назвав ее именем покойной жены – «Аланна Дин». Он поднимал на фок-мачте флаги разных стран, но всегда держал наготове свой собственный – черный, с белыми перекрещенными абордажными саблями под кроваво-красным сердцем.

Добравшись до французской части Эспаньолы, Сан-Доминго, отец совершил самую большую в своей жизни ошибку: оставил меня в селении Пор-Марго в «добропорядочной» католической семье, владевшей сахарной плантацией и тремя десятками чернокожих рабов. Он исправно платил за мое содержание, но лучше бы прокутил эти деньги, потому что добропорядочным я так и не стал. «Хорошие» детки дразнили меня «пиратским отродьем», и я дрался с ними, едва научившись ходить. Я воровал рыбацкие лодки, чтобы уйти в море, на поиски отца. Я крал кухонные ножи и учился метать их в цель. Никакие побои не могли меня усмирить, и семья, в которую меня подбросили, твердила, что мне суждена смерть на виселице, а после, конечно же, – ад.

Когда мне исполнилось девять, папаша в очередной раз завернул в Пор-Марго, чтобы заплатить еще за полгода моих сухопутных мучений. На следующий день он отчалил с утренним приливом и только к полудню обнаружил на борту «Аланны Дин» меня, спрятавшегося между канатными бухтами.

От жарких папашиных ругательств у меня чуть не вспыхнули волосы на голове. Он орал, что вернет меня плантаторам и я буду вести себя смирно, ядовитую медузу мне в глотку! – но я выхватил из-за пояса кухонный нож и поклялся расправиться со всей «добропорядочной семьей», как только попаду на Эспаньолу. Я так развеселил команду этим представлением, что отца уговорили оставить меня на борту: «Где старый Волк, там и Волчонок!»

Так началась моя настоящая жизнь.

Я мок и мерз во время ливней и штормов, питался черт знает какой дрянью, выпадал из подвесной койки при бортовой качке, надрывался, поднося ядра канонирам, когда «Аланна» схватывалась с серьезным противником… Но мое пребывание у «добропорядочных людей» таяло в памяти, как дурной сон.

В двенадцать лет я впервые участвовал в абордаже, получил свою долю добычи и стал полноправным членом берегового братства – буйного скопища пиратов, каперов, буканьеров, проматывающих награбленное на островах Ямайка и Нью-Провиденс и подчиняющихся только своим капитанам (и то не всегда). В четырнадцать я метал ножи так, что мог попасть клинком в муху с десяти шагов, и не хуже любого морского волка управлялся со снастями. Я побывал на всех островах Карибского моря, куда не был заказан путь флибустьерам, и на многих других, где для нашей братии всегда были наготове кандалы и петля.

Чарли Умник научил меня читать и писать, штурман Барт – вычислять курс корабля, и я бегло болтал и ругался на трех языках – английском, французском и голландском. На «Аланне Дин» неплохо уживались парни этих трех национальностей, а еще датчане, шведы и те, кто толком не знал своего роду-племени. Согласно сочиненному отцом уставу запрещалось приводить на борт женщин, в походе нельзя было играть в азартные игры («кто выиграет у своего товарища хоть песо, будет марунирован»[1]), поэтому между членами экипажа редко вспыхивали ссоры, а если такое случалось, разногласие полагалось улаживать только на берегу, в бою до первой крови.

«Аланна Дин» рыскала по всему Флибустьерскому морю, мы не раз захватывали корабли, намного превосходящие нас тоннажем. У папаши был нюх на добычу, он давно мог бы водить небольшую флотилию, набрав людей на призовые суда, но упорно выходил на промысел на четырнадцатипушечной «Аланне», с командой в пятьдесят человек. Береговое братство прозвало его Одиноким Волком, а некоторые называли Хитрым Волчарой за умение избегать ловушки, поджидающие каждого человека нашего ремесла. Меня несколько лет звали Волчонком, потом я стал Молодым Волком.

Ранним летом 1718 года нам дьявольски повезло: мы захватили испанский галеон с грузом кампешевого дерева. Где-то на краю света, в Европе, с Испанией был заключен мир, но в Карибском море любой испанский корабль до сих пор был самой желанной добычей флибустьеров, и губернатор Нью-Провиденса все еще выдавал каперские патенты[2] для захвата испанских судов. На «Аланне Дин» был поднят французский флаг, и не успели испанцы сообразить, что к чему, как мы подошли под их корму, и на нашей грот-мачте взвилось черное полотнище с перекрещенными саблями под сердцем цвета крови.

Испанский капитан оказался трусом и сдался, как только абордажные кошки впились в борт галеона и на палубу полетели горшки, начиненные порохом и кусками железа. Мы спустили пленных в шлюпку – пускай гребут, куда хотят, – взяли курс на Нью-Провиденс, сбыли драгоценное дерево в Нассау и, выплатив губернатору Беннету его долю, честно поделили барыш.

Все думали, что капитан, как всегда, продаст призовой корабль, но в последнее время мой папаша что-то чудил и не торопился расстаться с «испанцем».

Неделю мы проматывали вырученные деньги, а потом боцман и квартирмейстер вытащили нас из кабаков и борделей и «обрадовали» новостью: капитан приказал идти к Эльютере для кренгования[3]. Идти на двух судах – нашей «Аланне Дин» и трофейном «Сан Фелипе».

Кое-кто ворчал и чертыхался (кому охота выходить в море, когда в кошеле еще позвякивают монеты, а впереди ждет грязная скучная работа), но папаша рявкнул: «Или выполняешь приказ – или убираешься на берег, слизь подкильная!». Конечно, на берег никто не сошел. На суше мы еще могли побузить, но на борту приказы капитана и квартирмейстера держали нас в узде. Такой дикой вольницы, как в командах Беджеса или Смолла, на «Аланне Дин» никогда не было.

При хорошем ветре мы дошли до острова Эльютера, ввели суда в укромную бухточку, и во время ближайшего отлива наша шхуна, притянутая за мачты канатами к прибрежным деревьям, легла бортом на розовый песок. «Сан Фелипе» покачивался в двух кабельтовых от берега, на нем посменно дежурили три-четыре человека. С «испанца» сняли четыре пушки и установили их слева и справа от горловины бухты: если кто-нибудь осмелится потревожить нас с моря или с суши, он узнает, каково связываться с Одиноким Волком.

Но нас никто не тревожил, пока мы очищали днище шхуны от ракушек и водорослей, латали мелкие повреждения и смолили корпус. И мы не тревожили никого, кроме диких свиней, в изобилии водившихся на острове. Мы разбили лагерь на берегу и в свободное время добывали охотой свежее мясо, а избыток коптили впрок. А таких сладких ананасов, какие росли на Эльютере, я не пробовал больше нигде!

В трех милях от нашей стоянки было маленькое английское селение, но папаша строго-настрого запретил там безобразничать и даже нанял местного плотника в помощь нашему.

Вместе с плотником у нас в лагере поселился его подмастерье: тощий светловолосый парнишка, с виду – мой ровесник, оборванный и такой чумазый, как будто рядом не было моря и он с рождения не окунался в воду. Подмастерье до дрожи боялся своего хозяина, который колотил и бранил его за малейшую оплошность. Ругался плотник виртуозно, даже боцман Том поглядывал на него с удивлением. Я запоминал незнакомые мне выражения – пока не услышал то, которое было мне слишком хорошо знакомо. Подмастерье замешкался, поднося своему хозяину киянку, и плотник, прижав парня к стволу пальмы, влепил ему звонкую оплеуху.

— Чтоб тебе угодить в самое жаркое пекло ада! – Еще одна оплеуха. – Чтоб черти шпиговали тебя на вертеле, треклятое пиратское отродье…

Я работал голым по пояс, в одних коротких штанах, но на моем ремне висели в ножнах два ножа, с которыми я никогда не расставался. Не успел я подумать, что делаю, как один из этих ножей, острый, как жало москита, свистнул над головой плотника и пригвоздил к стволу рукав его занесенной для следующего удара руки. Плотник взвизгнул и испуганно оглянулся. Я уже держал наготове второй нож.

— Хватит забавляться, Остин! – рявкнул боцман. – За работу!

Окрик заставил меня опомниться. Я подошел, чтобы выдернуть клинок из ствола, и плотник в ужасе шарахнулся, порвав рукав. Этот человек был выше меня на голову и втрое шире, но смотрел на меня так, будто я вспорол ему не рубашку с клочком кожи, а живот.

Сунув клинок в ножны, я поймал на себе щенячий взгляд подмастерья и сплюнул ему под ноги. Тот, кто позволяет обращаться с собой, как с рабом, заслуживает, чтобы его били.

*

Спустя два дня «Аланна Дин» с очищенным, просмоленным и залатанным днищем встала рядом с «испанцем».

Я думал, мы возьмемся за «Сан Фелипе», но папаша швырнул плотнику несколько монет и велел убираться. Плотник удивился, как и все мы, но не посмел задавать вопросы. Он подобрал плату и ушел, подталкивая своего раба кулаком в спину, а отец принялся расхаживать туда-сюда по лагерю, мрачный, как небо перед штормом.

Это меня не беспокоило. Когда старик обмозгует свои задумки, он выложит их команде, которая обсудит и примет (или не примет) его план. Тогда «Аланна Дин» снимется с якоря, а пока можно было радоваться, что тяжелый грязный труд позади.

Я, как и многие другие, сбросил последнюю одежду и кинулся в прозрачную теплую воду. Мы хохотали, брызгались, в шутку топили друг друга, и наш кок, Мейер Хрипун, напрасно пытался удить с берега рыбу: своим весельем мы должны были распугать даже акул.

Дон Каролинец с Одноглазым Стивом отправились на охоту и принесли дикую свинью. Мы развели костер так, чтобы его не было видно с моря, зажарили дичь над огнем, а дежурившие на «Сан Фелипе» парни привезли в шлюпке чудом уцелевший бочонок рома. Отец перестал расхаживать, притопал на вкусный запах и разрешил призовой команде присоединиться к остальным, не послав никого им на смену.

Раз всю команду собрали на берегу – значит, капитан вот-вот раскроет свои хитроумные замыслы.

Мы его не торопили: сидели вокруг костра, жевали мясо, сухари и фрукты, прихлебывали ром и пели:

— Йо-хо, йо-хо, веди, капитан,

Опять нас в море веди,

«Испанца» щипать, галеоны топить,

И с дьяволом нам по пути!

Бриз трогал верхушки пальм, сдувал прочь москитов и разносил над берегом нестройное:

— Йо-хо, йо-хо, кто робок, труслив,

Не быть корсаром тому,

А мы уйдем в ближайший прилив,

Пусть ветер дует в корму…

Больше буйных загулов в портовых тавернах, больше крика: «Борт наш!» после удачного абордажа я любил такие пирушки у костра. Никто не знал, что с нами будет завтра, но сейчас мы были сыты, пьяны и чувствовали себя одной семьей – не просто береговые братья, а дети «Аланны Дин».

Я стукнулся кружками с Томом, и старый боцман с улыбкой взъерошил мне волосы. Такое я мог позволить только ему… И так иногда делал только он – мой папаша никогда не признавал телячьих нежностей.

— Йо-хо, йо-хо, пусть жизнь коротка,

Зато мы всласть поживем,

Пока не обнимет шею пенька…

— Хватит! – гаркнул капитан и встал.

Парни продолжали реветь:

— …Все море будет наш дом!

Йо-хо, йо-хо, пусть ад впереди,

Пока мы все богачи,

Есть ром, жратва и можно найти…

– Хватит!!!

Папаша швырнул кружку себе под ноги, пение оборвалось, я один дотянул последнюю строчку:

— …От Эльдорадо ключи!

— Заткнись, Остин!

Я заткнулся и приготовился слушать. Остальные тоже выжидательно уставились на капитана. Папаша медленно обвел взглядом команду из-под кустистых рыжих бровей. Сорок девять головорезов, прошедших вместе с ним штормы, штили и абордажные схватки, от старика Тома, которому было за шестьдесят, до меня, самого младшего, семнадцатилетнего – все мы смотрели на капитана и ждали. Отец на мгновение задержал взгляд на мне, кашлянул и сказал:

— Я завязываю с морским ремеслом. Из Нассау «Аланна Дин» уходит в Голуэй.[4] Кто хочет со мной – добро пожаловать. Остальные могут отчалить куда угодно на «Сан Фелипе».

Все разом протрезвели; уж я-то – точно. Некоторое время длилось молчание, потом подал голос Дон Каролинец:

— Ты бросаешь береговое братство, капитан? Собираешься стать добропорядочным джент… тльменом?

— Береговому братству конец! – заорал папаша. – Крабы выели вам глаза, если вы этого не видите!

Если бы отец сказал, что воды Флибустьерского моря превратились в лед, я удивился бы меньше.

[1] Марунировать – высадить на берег необитаемого острова.

[2] Каперский патент – разрешение захватывать корабли противника. Каперы считались не пиратами, а военными, состоящими на службе у правительства, выдавшего такой патент. Флибустьер и капер – практически одно и то же.

[3] Кренгование – очистка подводной части корпуса судна от ракушек и водорослей и ее ремонт.

[4] Голуэй – портовый город в Ирландии.

Глава вторая. Черта на песке

— Какая змеюка тебя укусила, кэп? – медленно спросил штурман. – Ты удачлив, как Морган, с чего тебе взбрело в голову взять лево руля?

Папаша повернулся к Барту и уставился на него в упор. Барт не отвел взгляд. Грузный, неторопливый, наш штурман казался добродушным увальнем, но во время абордажа превращался в вопящего дьявола, бритоголовое воплощение смерти.

— Удачлив, как Морган? – повторил отец. – Морган умер жирной развалиной и даже после смерти не нашел покоя. Его могила отправилась к морскому дьяволу[1] – да уж, удача хоть куда!

— Мне плевать, где могила Моргана, – сказал Барт. – Зато я знаю, где будет моя, если я причалю к родным берегам. Меня повесят в Ист-Энде, как Уильяма Кидда…

— Меня звали Уильям Кидд,

когда я плавал, когда я плавал,

и был я ужасно злым,

и Божьи законы забыл,

когда я плавал, когда я плавал… – затянул я «Прощание Уильяма Кидда», но папаша заткнул мне рот яростным взглядом.

— А для чего я, по-вашему, собираюсь убрать паруса? Чтобы не повиснуть в железной клетке, как Кидд! Пока вы тешили беса в тавернах Нассау, мы с Янссеном побывали у Беннета…

Наш квартирмейстер вынул трубку изо рта и кивнул. Голландец Янссен всегда говорил словно нехотя, но к его словам прислушивались не меньше, чем к словам капитана.

— Беннет отказался выдать «Аланне Дин» новый каперский патент, – объявил квартирмейстер и снова запыхтел трубкой.

— Так ведь Беннет больше не губернатор, – сказал я. – Везде болтают, что губернатором Багамских островов назначили Роджерса. Может, пока мы здесь торчим, он уже бросил якорь в бухте Нассау.

— Вот спасибо! – наставил на меня рыжую бороду папаша. – Напомнил о том, о чем на Нью-Провиденсе знает каждая собака. Раз ты такой башковитый, Остин, скажи, что тебе известно о Вудсе Роджерсе?

Я пожал плечами.

— Он бывший корсар, как и Морган. Знаменитый мореплаватель, обошел вокруг света и накропал об этом книжонку. Лондонские пэры послали его сюда, чтобы он, как когда-то Морган, охотился за своими бывшими товарищами. Говорят, Роджерс везет прощение тем, кто сдастся властям и пообещает покончить с флибустьерским делом… Нелегкая ему предстоит работенка, превращать волков в овец, хха!

— Болван! – громыхнул отец, и я перестал смеяться. – Роджерс натравит тех, кто примет прощение Лондона, на тех, кто откажется стать его охотничьим псом! Береговому братству конец, говорю я вам!

Янссен снова вынул трубку изо рта и откашлялся.

— То, что нам не выдали каперский патент, уже плохо, – сказал он. – Если капера берут в плен, он военнопленный, которого нельзя просто взять да повесить. Он воюет за свою страну, захватывает вражеские корабли…

Многие захохотали, потому что знали, сколько каперских патентов от разных стран побывало в рундуке нашего капитана. Одно время папаша ухитрялся быть капером сразу трех стран – Англии, Франции и Голландии. Тогда шла война за испанское наследство, половина Европы дралась за опустевший испанский трон. Но четыре года назад был заключен мир, и в Карибское море повалили оставшиеся без работы бывшие каперы и военные моряки. Мир в наши воды всегда приходил с опозданием – и ненадолго. На некоторых островах все еще можно было получить каперский патент, если не за обещание доли добычи, то за взятку. Многие береговые братья прекрасно обходились без такого патента, но я не помню, чтобы мой отец когда-нибудь выходил на промысел без него.

Не знаю, что еще сказал бы Янссен про патент, но тут вмешался Каролинец:

— Дался вам этот клочок бумаги. Взамен своей писульки Беннет забирал у нас десятую долю добычи, да еще следил, чтобы мы ненароком не захватили не тот корабль: взять на абордаж испанца законно, а австрийца – нет!

— Будь я губернатором, знаете, какой я издал бы указ? – штурман залпом допил то, что было в его кружке. – Вот какой: «Любой корабль – законная добыча тех, у кого хватит пороху его захватить».

— Верно! – заорали сразу несколько человек. – К дьяволу каперство! К дьяволу Беннета и Роджерса! Больше риска – больше добычи!

— Больше добычи? Goed.[2] Но где ее сбывать? – Янссен положил трубку рядом с собой и начал загибать пальцы: – Нас выгнали с Тортуги. Для нас закрыли Ямайку и Сан-Доминго. А теперь мы потеряем и Нью-Провиденс…

— Двинем на Мадагаскар! – выкрикнул Стив. В прошлом году он потерял в сражении левый глаз, но жизнерадостности не потерял. – На Сен-Мари![3] Тамошние красотки любят пиратов…

— Бери «испанца» и отчаливай, – папаша махнул рукой в сторону моря. – Плыви хоть на Мадагаскар, хоть на Ньюфаундленд, а я возвращаюсь домой!

Он посмотрел на меня и сбавил тон.

— Я продержался на плаву дольше любого другого корсара. А теперь хочу увидеть, как женится мой сын, хочу увидеть внуков.

Я как раз поднес кружку к губам, но, услышав такое, поперхнулся. Потом представил, как отец, громадный рыжий детина со шрамами на обеих щеках, качает на колене сосунка – и повалился на бок, корчась от смеха.

Мне вернул серьезность мощный тычок под ребра. Усевшись, я увидел, как отец прошагал мимо, острием палаша проводя на песке черту. Он дошел до небольшой песчаной насыпи, прикрывающей нас от моря, воткнул в нее палаш и повернулся лицом к команде.

— Если Роджерс предложит мне прощение, я его приму и отправлюсь домой, в Голуэй. Кто со мной – встаньте слева от черты. Безмозглые упрямцы – встаньте справа.

Почти сразу квартирмейстер Янссен встал и присоединился к отцу. Остальные колебались, но потом поднялся старый Том.

— Если ты бросишь якорь на суше, Пат, у тебя будет, на что жить. Часть каждой своей доли ты отсылал с английскими торговыми агентами в разные банки или менял их у Беннета на векселя, так?

Отец вызывающе задрал кудлатую бороду.

— А кто тебе мешал поступать так же?

— Да я тебя не виню, – вздохнул Том. – Ты умный человек, а я глупец и всегда спускал все до последнего песо. Если я вернусь, мне придется на старости лет просить милостыню на улицах Лондона. Я ухожу на «Сан-Фелипе».

Том перешагнул через черту и встал справа от нее.

Это подтолкнуло остальных.

Один за другим люди поднимались и вставали слева или справа от черты, некоторые – молча, некоторые с негромким: «Я с капитаном» или «Я остаюсь. Лучше картечь в лоб, чем протянутая рука».

Я молча наблюдал за тем, как мой мир ломается пополам. Я-то думал, мы будем ходить на «Аланне Дин» вечно; просто не представлял себе другой жизни. Жизнь на «Аланне» была бесконечной, как звездное небо… И вот теперь впереди замаячила беззвездная чернота.

Справа от черты встал Одноглазый Стив, слева – молчаливый датчанин Торвин Крикун и Длинный Шон из Бата. Кок Мейер Хрипун, поколебавшись, присоединился к группе отца, как и Рябой Хенк, и Жан Марселец, и обжора Канди Сладкий Зуб. Дон Каролинец причалил к своему закадычному дружку Стиву, вслед за Доном от королевского прощения решили отказаться командир канониров Лестер по прозвищу Гром Разящий, канониры Луис, Кертис Убей Гада и Диогу Островитянин, штурман Барт, Морис Коротыш и Олаф Полпальца. Чарли Умник, получивший свою кличку из-за странной любви к книгочейству, пожал плечами, сказал:

— Главное достоинство храбрости – благоразумие,[4] – и ушел к отцу.

Мулат Жан, бывший ямайский раб, без колебаний встал справа от черты, как и его приятель Черный Пьер, как и плотник Кеннет Два Гвоздя…

Наконец, вся команда разделилась на две группы (тех, кто решил податься в вольные добытчики, было чуть больше тех, кто пришвартовался к отцу), а я все сидел у костра.

— Остин! – окликнул отец. – Ты там уснул?

Я поднялся. Постоял, глядя под ноги, потом зашагал вперед и встал справа от черты, вместе с Томом, Стивом, Бартом, Громом Разящим и остальными безмозглыми упрямцами.

— Ты что творишь, бушприт тебе в задницу!!! – взревел отец. – А ну, подь сюда!

Я помотал головой. Я был взрослым, членом берегового братства, и на суше никто не мог мне приказывать, даже отец.

— Иди сюда! Шкуру клочьями сдеру, тупой щенок! – заорал папаша.

Я сложил руки на груди, не сразу сообразив, что повторяю любимый отцовский жест.

— Давай, попробуй.

Кто-то хлопнул меня по спине, кто-то выкрикнул:

— Молодого Волка в капитаны!

Этот выкрик подхватило несколько голосов, другие стали выкликать в капитаны Барта, а отец разразился бессильной бранью.

Не знаю, что было бы дальше, но в прибрежных зарослях вдруг развопились птицы, и на берег выскочил человек, который мчался так, будто за ним по пятам гналась смерть с косой.

Отец взялся за палаш, Дон метнулся за мушкетом. Я не шевельнулся, потому что сразу узнал парня.

Подмастерье плотника споткнулся при виде направленного на него оружия, сделал еще несколько шагов и выпалил:

— Возьмите меня с собой!

— Проваливай! – велел отец, взмахнув палашом. – Пшел вон!

— Возьмите, вы не пожалеете! – взмолился щенок.

— Для меня огромная честь выйти в море с таким головорезом, – Стив отвесил издевательский поклон.

— Я сын Генри Бриджмена! – выкрикнул подмастерье. – Я знаю, где он спрятал свои сокровища! Если возьмете меня, я вас к ним приведу!

[1] Генри Морган (сэр Генри Морган), бывший пират, дважды назначался губернатором Ямайки. Он умер от цирроза печени в 53 года. В 1692 году землетрясение и цунами уничтожили его могилу и большую часть города Порт-Рояль.

[2] Goed – хорошо (голландск.)

[3] Сен-Мари – островок рядом с Мадагаскаром.

[4] Уильям Шекспир, «Генрих IV». Перевод Е. Бируковой.

Глава третья. Сын Морского Чёрта

Меня еще не было на свете, когда пиратствовал Генри Бриджмен по прозвищу Морской Черт, но я рос под рассказы о его подвигах и удачах. За год он захватил полтора десятка кораблей, его добыча, по слухам, тянула на полмиллиона фунтов стерлингов. Самый громадный куш он взял в Красном море, с четырьмя судами погнавшись за индийской флотилией. Ему удалось взять на абордаж два корабля, и на большем оказалось столько богатств, что Морской Черт мог бы скупить все плантации Ямайки, а может, и весь этот остров целиком. Разъяренный Великий Могол пообещал за голову пирата огромную награду, но Бриджмен, вернувшись на Багамы, разделил со своими людьми добычу, продал корабль… и исчез. Одни говорили, что он поселился в Бостоне и процветает, другие – что вернулся в родной Девоншир и умер в нищете. Людей Бриджмена давно разметало по свету, но многие до сих пор верили, что огромную часть несметных сокровищ Морской Черт утаил и где-то припрятал.

И вот теперь жалкий подмастерье заявляет, что он – сын знаменитого пирата!

— Значит, Морской Черт поселился на Эльютере и подался в плотники? – серьезно спросил боцман. – Это пошло ему на пользу. Когда я встречался с Бриджменом, он был не моложе меня, а теперь, вишь, помолодел лет эдак на двадцать…

— Тот человек мне не отец! – Подмастерье прижал кулак к груди. – Мой отец давно умер… Клянусь всеми святыми, я правда сын Генри Бриджмена!

— И у тебя, конечно, есть карта его клада, – добродушно сказал штурман. Все мы знали, чем может обернуться добродушие Барта, но подмастерье не знал, иначе уже удирал бы во все лопатки. – Полдюжины человек пытались продать мне карту сокровищ Морского Черта. Терпеть не могу, когда меня считают идиотом.

Барт опустил руку на рукоять палаша, и подмастерье попятился, но остановился.

— У меня нет карты… Но я могу ее нарисовать.

— Давайте послушаем его трепотню! – громко предложил я. – Люблю байки о припрятанных сокровищах.

Все молча смотрели, как я вернулся к костру и сел на прежнее место. Потом ко мне присоединился Стив.

— Пусть треплется. Посмеемся.

Рядом с Одноглазым уселся Дон; штурман подошел к бочонку, качнул его, проверяя, остался ли там ром, нацедил себе кружку и опустился рядом с Доном. Один за другим «безмозглые упрямцы» подходили к костру и садились – боцман Том, Жан, Черный Пьер, Гром Разящий… Я мысленно возликовал, когда их примеру стали следовать люди из группы отца.

Наконец все расселись у огня, включая квартирмейстера Янссена. Последним сдался папаша: вложил палаш в ножны и опустился на перевернутый бочонок.

— Ври, но покороче.

Подмастерье уселся, скрестив ноги, там, где стоял – подальше от нас, поближе к зарослям...

И вот что он наврал.

Разграбив корабли индийской эскадры, Морской Черт укрылся на Мадагаскаре. Его люди долго спорили, куда отправиться дальше, наконец решили двинуться в Карибское море, но по дороге страшный шторм разметал их корабли. Фрегат Бриджмена «Фэнси», на котором хранилась большая часть добычи, отнесло к западному побережью Африки, там судно засело на камнях со сломанными мачтами и пробитым бортом...

— Где именно засело? – перебил Янссен, и подмастерье робко ответил:

— У мыса Лопес, сэр.

Барт проворчал:

— Ври дальше.

— Я не вру! – запротестовал подмастерье. – Клянусь могилой матери!

— Рассказывай, – велел я.

По лицам людей я видел, что рассказ мальчишки скорее забавляет, чем увлекает их, но команда сидела вокруг костра так, будто проведенная отцом черта никогда ее не разделяла. Пока довольно и этого.

Подмастерье кашлянул, оглянулся через плечо и продолжил.

Шторм был такой, что многие погибли в пути, смытые за борт, раздавленные обломками такелажа, захлебнувшиеся в твиндеке.[1] Но Морской Черт и еще две дюжины пиратов уцелели и три дня трудились, как проклятые, перевозя сокровища на берег, пока волны трепали корабль, стараясь его доконать…

Я невольно представил себе картину: измученные штормом люди вытаскивают из полузатопленного трюма тяжелые сундуки, надрываясь, тащат их по скользкой палубе, спускают в пляшущую на волнах шлюпку, гребут к берегу и возвращаются за новым грузом… Каково это – возвращаться на корабль, который в любое мгновение может пойти на дно? Не только возвращаться, но и лезть в трюм, где плещется вода, в панике верещат и прыгают тебе на голову крысы?

Рассказывая об этом, подмастерье перестал запинаться, придвинулся ближе к костру и начал размахивать руками. Я только изредка взглядывал на него, чаще наблюдал за лицами его слушателей: история захватывала их все больше. Только папаша сидел ссутулившись, опустив голову на грудь, и я не видел его лица.

…К тому времени, как «Фэнси» затонула, Бриджмен и его люди успели перевезти на берег все сокровища, кое-какое оружие, порох, еду…

— Сколько там было сундуков и с чем? – спросил я.

— Двенадцать сундуков и двадцать один мешок, сэр, – ответил подмастерье и начал перечислять их содержимое, загибая пальцы.

Золото в слитках. Жемчуг. Золотые монеты. Драгоценные побрякушки: на одном из индийских судов были важные чины и знатные женщины, возвращавшиеся из паломничества в Мекку. Серебряная и золотая посуда. Оружие, украшенное драгоценными камнями. Ларцы и статуэтки из слоновой кости. Тюки парчи и шелка. Золотой песок…

Когда у подмастерья закончились пальцы на второй руке, я снова обвел взглядом детей «Аланны Дин». Теперь в их глазах горел одинаковый жадный блеск.

…Сокровища спрятали в надежном месте и двинулись пешком по побережью, надеясь добраться до португальских миссий…

– Там были такие миссии, – подтвердил Барт. – Может, и сейчас есть, если португальцев не повыгоняли голландцы. Вот только иезуиты любят пиратов не больше, чем чиновники Верховного Суда Адмиралтейства.

— Отец назвался штурманом с потерпевшего крушение торгового судна, сэр. Он взял с собой кое-какие драгоценности и купил место на каравелле, которая уходила из миссии в Лиссабон, сэр. На ней он…

Папаша встрепенулся и вскинул голову.

— «Он»? А его команда?

Парень перестал размахивать руками и стиснул пальцы на тощем колене.

— Они не выжили, сэр… Пангве, сэр…

— Какие такие пангве? – не понял я.

Вместо подмастерья ответил Том:

— Племя людоедов. В устье реки Огове у мыса Лопес раньше жило много племен, но когда охотники за «черным деревом»[2] подчистили побережье, из глубины Африки хлынула эта нечисть. Упаси господи попасть в руки пангве, белый ты или черный!

– Отец называл их исчадиями ада, – парнишка сжал пальцы так, что хрустнули суставы. – Может, из-за того, что он видел в Африке, он и вернулся таким…

— Каким – таким? – спросил я.

Подмастерье, поколебавшись, красноречиво прикоснулся пальцем к виску.

Сидевшие вокруг костра запереглядывались.

— Я слыхал, Бриджмен разделил со своей командой клад, а после купил в Нассау корабль и отплыл на нем в Бостон, – сказал Том.

Парень замотал головой.

— Это был кто-то другой, сэр! Отец не заходил в Нассау, сэр! За его голову была обещана большая награда, он не хотел рисковать. По пути в Лиссабон он высадился на Сан-Томе, а потом под чужим именем нанимался то на один, то на другой корабль, пока не добрался до Эльютеры. Отсюда на остатки денег он послал за мамой…

— Что-то я не слыхал, чтобы у Морского Черта была семья. – Барт вытряхнул в рот остатки рома.

— Была, – сказал Том. – Я водился с Бриджменом до того, как причалить к «Аланне Дин». Долговязый Бен – так его тогда звали. Прежде чем вступить в береговое братство, он промышлял «черным деревом» и женился на Ямайке… Или на Тортуге? Запамятовал. Не знаю, успел ли он наплодить детей перед тем, как уйти в Индийский океан.

— Я был его единственным сыном, сэр, – сказал подмастерье. – И родился уже здесь, на Эльютере.

— Значит, вместо того чтобы… вернуться за своими сокровищами…. Морской Черт решил… пустить корни на этом островке? – спросил Янссен, раскуривая трубку.

— Он хотел вернуться, сэр! Он все время об этом говорил. Каждое утро…

…Каждое утро старик, известный на Эльютере как Слабоумный Бен, отправлялся со своим маленьким сыном на берег моря и рассказывал, какими богачами они станут, когда вернут клад, спрятанный на африканском побережье. Он рисовал на песке карту, стирал ее и заставлял мальчишку рисовать ее по памяти. Снова и снова. Каждое утро. Если сын ошибался хоть в одной черте, старик колотил его палкой. Даже с палкой Бен ходил с трудом, был почти слеп на один глаз, но дрался будь здоров. И рассказывал ужасные истории про морские сражения и про то, что делают с людьми людоеды из племени пангве. А после перечислял спрятанное в сундуках и мешках. Снова и снова. День за днем.

«Однажды мы доберемся до тайника и станем богаты, как магараджи! Но никому ни слова! Тсс! Молчи о кладе, чтобы он не попал в чужие жадные лапы! Все, что нам нужно – это дождаться корабля, отплывающего в Габон, сын. Только дождаться такого корабля!»

Но за три года на Эльютеру зашел всего один корабль, отправлявшийся в Габон, и его капитан не согласился взять на борт сумасшедшего калеку.

А потом Слабоумный Бен умер. Его похоронили за счет общины, он не оставил своей семье ни единого пенни. Спустя год умерла от лихорадки его вдова, и сироту взял в подмастерья местный плотник…

— Считай, тебе повезло, – сказал папаша. – Не дали подохнуть с голоду.

В глазах мальчишки впервые вспыхнул огонь. С таким огнем в глазах идут на абордаж и сражаются на поединках… Но подмастерье отвел взгляд и тихо ответил:

— Да, сэр. Но сокровища – они правда есть, сэр. Я могу нарисовать карту…

— Так рисуй! – гаркнул Барт.

Ром кончился не только в его кружке, но и в бочонке, и настроение у штурмана было предгрозовое.

Подмастерье встал, вынул из костра тлеющую головню и принялся чертить ею на истоптанном песке, заученно бубня: «Здесь камни, на которых погибла «Фэнси»… «Отсюда до берега полкабельтовых»… «В прилив течение несет к этим утесам»…

Вскоре вокруг парня столпились все, кроме капитана. Люди заглядывали через плечи стоящих впереди, громко переговаривались, подталкивали друг друга локтями – и я чувствовал, что течение несет нас именно туда, куда надо.

— От Эльдорадо ключи-и! – пропел я, как только подмастерье кончил рисовать.

Отец обозвал меня безмозглым кретином, но я, не обратив на это внимания, принялся выкликать, как уличный торговец:

— Золото в слитках! Золотой песок! Драгоценные камни! Жемчуг! Неужели мы оставим все это в гниющих мешках и сундуках, когда надо лишь доплыть до Габона, чтобы зажить, как короли?

— НЕ ОСТАВИМ!!! – заревели разом десятки глоток.

— Куда вы хотите плыть – домой или в Габон?

— В ГАБОН!!!

— Кто собирается за сокровищем Бриджмена – встаньте справа от черты! – Не теряя времени, я сам встал справа от полузатоптанной черты, проведенной палашом капитана. – Кто плывет домой – встаньте слева!

Я думал, меня собьют с ног, так резво все повалили ко мне. Никто не встал слева от черты, даже наш благоразумный квартирмейстер Янссен.

Я не раз видел, как акулы, почуяв кровь, впадают в голодное безумие: они устремляются на запах и жрут все подряд, хоть деревяшки, хоть тряпки. Почуявшие большую добычу флибустьеры впадают в такое же безумие и задают мало вопросов; безумие в предвкушении поживы я тоже видел не раз и сейчас им воспользовался.

Мы сбились тесной группой, снова сделавшись одной командой, только папаша продолжал восседать на бочонке.

— Так вы берёте меня? – снова и снова спрашивал подмастерье. – Берёте меня с собой? Берёте?

Ему никто не отвечал. Мысленно все уже видели вспоротые мешки, из которых со звоном сыплются золотые монеты.

— Команда решила идти в Габон, капитан, – доложил очевидное Янссен. – Если вы с этим не согласитесь, нам придется выбирать нового капитана.

Отец встал и сплюнул.

— Ладно. Я согласен.

— Ура капитану! – заорал я, и все подхватили мой крик.

Папаша зловеще уставился на меня.

— Вы меня берёте? – продолжал нудить подмастерье.

Капитан «Аланны» посмотрел на него.

— Да. Остин!

— Кэп? – переспросил я, почуяв неладное.

— Ты отвечаешь за «живую карту», – папаша показал толстым пальцем на подмастерье. – Он будет твоим матлотом.

— Что? Это нечестно! – взвыл я.

Папаша злорадно ухмыльнулся.

[1] Твиндек – межпалубное пространство.

[2] «Черное дерево» – негры, которых продавали в рабство.

Глава четвертая. Живая карта

Матлотаж придумали то ли французы, то ли голландцы: по-голландски «mattenoot» означает «совместное владение постелью». Пока один моряк на вахте, другой дрыхнет в койке, потом они меняются. Но у флибустьеров матлоты были все равно что побратимами – делились последним, помогали друг другу в бою, а если один из них погибал, выживший наследовал вещи убитого. Я отказался подчиняться капитану, я нарушил все его планы, я чуть ли не взбунтовал против него команду – и теперь папаша мстил, навязав мне в компаньоны трусливого сухопутного крысеныша.

— Он будет лежать на моей койке? – возмутился я. – Этот грязный… вшивый…

— Так помой его, – буркнул отец и отвернулся. – Том! Что стоишь, старый лентяй? Кто будет возвращать пушки на «испанца»? Шевелитесь, мерзавцы, упустим прилив!

— А мне что делать, сэр? – пискнул крысеныш.

— Капитан!!!

— Сэр?

— Не «сэр», килька протухшая! КАПИТАН! – Папаша шагнул к подмастерью, и тот попятился. Мало кто мог остаться на месте, когда на него надвигались два метра мускулов и гнева, приправленные криво зажившими отметинами от тесака над кудлатой рыжей бородой. – Как тебя звать, юнга?

— Джек, сэ… Капитан.

— Килька Джек, Остин, Каролинец, и ты, Одноглазый! Чтоб все до единого бочонки были полны свежей водой и стояли в трюмах «Аланны» и «приза»! Живо!

Недалеко от лагеря было небольшое, но глубокое пресное озеро – еще одна причина, почему отец решил кренговаться в бухте Дип-крик. Из озера вытекала речушка, по которой свободно могла пройти даже порядком нагруженная шлюпка. Мы сделали четыре захода, чтобы наполнить все бочонки свежайшей, а не солоноватой, водой и отвезти их на шхуну и на «испанца».

Все это время подмастерье путался под ногами, первым лез в шлюпку, совался с бестолковой помощью и обращался ко всем «сэр», чем ужасно смешил Одноглазого и Дона, а меня так же сильно бесил. Мы в последний раз наполнили бочонки, Стив с Каролинцем начали отвязывать шлюпку, и тут я окликнул:

— Эй, а приказ капитана?

Одноглазый и Дон непонимающе переглянулись.

— Если тебе мало дюжины полных бочонков, набери воды в брюхо и за щеки! – предложил насмешник Стив.

— Отец приказал его помыть, забыли?

С этими словами я пинком послал подмастерье в воду. Клянусь, в том месте, где гаденыш шлепнулся в озеро, расплылось грязное пятно!

Стив и Дон не отказались принять участие в забаве.

Стоило навязанному мне матлоту вылезти на берег, как его с хохотом и шуточками швыряли обратно. После третьего броска он перестал «сэрить», а после шестого бросил попытки выбраться из озера. Стоя по пояс в воде, он икал и тоскливо глядел на своих мучителей.

— Хватит? – предложил Дон. – Не то «Аланна» уйдет без нас!

— Без «живой карты» не уйдет.

Я вынул нож и пошел к подмастерью.

Тот едва успел вякнуть:

— Сэр?.. – как распоротое в трех местах ветхое тряпье свалилось с его плеч.

Потом я рассек веревку, поддерживавшую такие же ветхие штаны, но гаденыш успел их подхватить. Одноглазый и Каролинец оглушительно заржали, когда я повернул подмастерье к себе спиной, украшенной кровоподтеками и шрамами – следами поучений плотника – и оттяпал ножом волосы, стянутые на затылке в длинный хвост.

— Отдрай его этой шваброй! – крикнул Стив.

Но нам и вправду нужно было торопиться. Я уронил «швабру» в воду и напоследок зашвырнул мальчишку как можно дальше, на глубину. Как я и думал, сухопутный крысеныш не умел плавать. Несколько мгновений он барахтался, решая, что ему дороже – штаны или жизнь; булькнув с головой в третий раз, все-таки выбрал жизнь и кое-как выгреб на мелководье.

— Залезай! – крикнул ему Стив, берясь за весло.

Дон вставил в уключину второе, я махнул на кормовую банку. Мы снова заржали, глядя, как крысеныш пробирается к шлюпке на полусогнутых, стараясь как можно ниже приседать в воде.

— Что ты там прячешь? – поддел Одноглазый. – Сокровища своего папани?

В зарослях акации раздался треск, и на берег вырвался местный плотник, сопя, как дикий бык. Подмастерье метнулся вперед и укрылся за бортом шлюпки.

— Вот ты где, ублюдок! – отдуваясь, просипел плотник. – А ну, поди сюда, пиратское отро…

Он осекся и обежал взглядом меня, Дона и Одноглазого.

— Я не против пиратов, нет-нет! – вспомнив, кто мы такие, поспешно заверил плотник. – Каждый зарабатывает на жизнь, как может, верно, джентльмены? Но я растил этого мальчишку, как родного сына, кормил, одевал, обучал ремеслу, а он задумал удрать, не отработав и половины сожранного!

— Почему ты назвал его пиратским отродьем? – спросил я.

Плотник посмотрел на своего подопечного и с отвращением сплюнул. Вцепившийся в борт шлюпки дрожащий крысеныш и вправду вызывал отвращение. Я успел пожалеть, что лишил его заскорузлых от грязи лохмотьев – с отца станется потребовать, чтобы я поделился с матлотом своей одеждой.

— Это была шутка, джентльмены! – испуганно сказал плотник. – Слабоумный Бен, стоило ему хлебнуть ахиока,[1] начинал расписывать, каким ужасным пиратом он был, вот поэтому…

— На каком корабле он плавал? – перебил я.

— Он плавал в собственной блевотине, стоило ему дорваться до выпивки! – У плотника не хватило духу обозвать меня идиотом, но было видно, с каким трудом он удерживается от ругательств. – Старик был таким же пиратом, как моя мамаша – королевой Англии! Никчемный, ленивый, глупый… И сынок весь в отца! А ну, подь сюда, неблагодарная тварь…

Плотник вброд рванулся к шлюпке, но Стив пихнул его лопастью весла в живот. Бедняга согнулся пополам, а Каролинец посоветовал:

— Возьми на воспитание другого сиротку.

— И поищи себе другую одежду! – озаренный счастливой мыслью, добавил я.

Теперь, когда мы отобрали у здешнего плотника не только подмастерье, но и одежду, нам вряд ли удастся мирно кренговаться на южном берегу Эльютеры, но – плевать! Значит, будем кренговаться не мирно.

«Аланна Дин» уже шла под всеми парусами, кроме кливеров, а на «Сан Фелипе» все еще лазали по реям и тянули шкоты. Управляться с двухмачтовой шхуной было куда легче, чем с галеоном, поэтому отец отрядил на «испанца» половину нашей команды, и все-таки «Сан Фелипе» понемногу отставал. Чтобы не оторваться от него, нам пришлось спустить фор-топсель.

Боцман перестал дуть в дудку и хлопнул по спине перегнувшегося через борт юнгу.

— Эй, Килька Джек, капитан требует тебя в свою каюту.

Бывший подмастерье вместе с другими топал вокруг шпиля, поднимая якорь, помогал тянуть шкоты, а после ликующе смотрел то на туго натянутые паруса, то на удаляющийся берег Эльютеры. Но едва «Аланна» вышла из бухты на голубой простор, покрытый легкой рябью, как юнга позеленел, ринулся к борту и подарил рыбам все, что было у него в желудке.

— Эк его выворачивает! Если он так блюет при слабом ветерке, что же будет, когда посвежеет, – покачал головой Том. – Осади назад, парень! Не свались за борт, ты нам еще нужен!

Боцман оторвал юнгу от фальшборта и потащил за собой. «Аланна Дин» плыла, как по переливчатому шелку, но ноги Кильки выписывали забавные кренделя, он норовил повалиться то вправо, то влево.

— Что от него нужно капитану, как думаешь, Остин? – спросил Марселец.

— Карта, что же еще, – ответил я. – Толковая карта, нарисованная чернилами на бумаге, а не головешкой на песке.

Дверь капитанской каюты захлопнулась, и я затянул старую шанти, которая хорошо помогала скоротать время:

— Хей, хей, вперед!

Хей, дружно, разом, морской народ!

Не спотыкайся, толкай вперед,

Хей, взяли, разом, морской народ!

Под эту песню мы недавно вращали шпиль, в ней было три десятка заунывных куплетов, и я допел ее до конца… А из папашиной каюты так никто и не появился.

Тогда я завел «Русалку». Подтягивали мне только Дон и Канди, остальные болтали о сокровищах Морского Черта. Стив, вспоминая слова плотника с Эльютеры, сомневался, что отцом Кильки Джека и вправду был Бриджмен:

— Щенок мог наврать, чтобы попасть на «Аланну Дин» и удрать от своего хозяина. На спине мальчишки больше рубцов, чем у старого матроса британского флота.

На Одноглазого накинулось сразу несколько человек, в мечтах уже видевших себя богачами. Зачем плести байки о сокровищах, если достаточно наняться юнгой на любой зашедший на Эльютеру корабль?

— Папашу щенка не захотели взять на борт, – напомнил Стив. – Может, не захотели взять и сына. В их селении можно найти полдюжины парней, которые больше годятся в юнги, чем он, а заплатить за проезд он мог разве что ветошью, которую утопил Остин...

Из распахнувшейся двери капитанской каюты вырвался яростный рев, заставивший замолчать и спорщиков, и певцов. В следующий миг из каюты вылетел юнга: взять нужный курс ему наверняка помог пинок капитанского сапога. Пробежав три спотыкающихся шага, Килька Джек упал на четвереньки, прополз пару ярдов и лег ничком.

Папаша продолжал сыпать ругательствами, поминая всех морских и сухопутных чертей; под эти крики из каюты вышел боцман и зашагал к нам, держа что-то на вытянутых руках.

Все бросились к нему, толкаясь, жадно вытягивая шеи.

— Он нарисовал карту? Нарисовал? Покажи! Это она?

— Ага. Нарисовал. Вот она.

Том высоко поднял лист.

Все застыли.

На листе было начерчено нечто вроде паутины, которую порвал бьющийся в конвульсиях издыхающий паук. Нижнюю часть листа густо марали желто-зеленые пятна.

— Это карта клада Морского Черта? – спросил Торвин Крикун. В драке он был хоть куда, но соображал туговато.

— Ага. – Том явно не знал, смеяться или браниться. – Килька сказал, что при такой ужасной качке не может провести ни единой верной черты. Извел впустую два листа, это третий. Первые две карты были еще хуже, над этой он трудился как проклятый…

С кормы донесся протяжный стон: сын Морского Черта, поднявшись, опять перевесился через борт.

— …А потом он на нее сблевал, – закончил Том.

[1] Ахиок – пальмовое вино.

Глава пятая. Сделка

Я пробежал по бушприту, потом – по утлегарю, удерживая равновесие так, будто под моими ногами был не уходящий круто вверх брус, а широкая палуба.

Когда я впервые такое проделал, папашины вопли чуть не сорвали с «Аланны» все паруса, и я узнал на своей спине, что такое трехвостая плетка. После этого я два дня не мог не то что бегать, но и ходить. Мою спину, изодранную просмоленными узлами, поливали соленой водой, чтобы раны не загноились, и это было больнее самих ударов… Едва оклемавшись, я повторил свой трюк, когда мы шли при свежем ветре курсом бакштаг.

Кто, по-вашему, победил в битве упрямцев?

Сейчас капитан даже глазом не моргнул, когда я добежал до конца утлегаря и уселся на брусе верхом, упираясь босой ногой в утлегарь-перт.[1] Теплый ветер трепал мои волосы, обдувал голую грудь, подо мной пенилась ярко-синяя вода, я широко раскинул руки и представил, будто лечу. Том порой ворчал, что когда-нибудь резкий порыв ветра смахнет меня с этого насеста и прощай, Молодой Волк! – но я только смеялся в ответ. Я бы не сказал такого вслух, но чувствовал, что «Аланна Дин» охраняет меня, как мать, и никакие порывы ветра мне не страшны.

— Нассау виден! – раздался крик марсового.

Я встал, оттолкнувшись от перта, крутнулся на одной ноге и побежал обратно по утлегарю, по бушприту, спрыгнул на палубу – и очутился нос к носу с Килькой. Юнга смотрел на меня огромными глазами, в которых мешались ужас и восторг.

— Как ты это делаешь? Как тебе не…

Тут его снова скрутило, он позеленел, метнулся к борту, а проблевавшись, сполз на палубу со стоном:

— Хочу умереть…

— Даже не мечтай сдохнуть, пока не нарисуешь карту.

— Встаем на внешнем рейде! – раздался крик отца. – К повороту оверштаг![2]

Перепрыгнув через Кильку, я побежал по палубе под переливы боцманской дудки.

*

Город Нассау на острове Нью-Провиденс был для меня почти таким же домом, как и «Аланна Дин». Здесь мы сбывали добычу, проматывали полученные деньги, дрались или заводили дружбу с другими береговыми братьями. В Нассау набирались команды, в игорных домах за одну ночь спускались целые состояния, обиды улаживались с помощью сабель и пистолетов, а женщины всегда были готовы приласкать вернувшегося из прибыльного рейда флибустьера. Здесь я, как говорится, стал мужчиной (хотя считал себя мужчиной задолго до ночи, проведенной с рыжей Мэг из «Толстухи Бетти»), здесь впервые напился так, что Дону и Стиву пришлось по очереди тащить меня на причал на спине. Я знал все местные таверны и увеселительные дома, не раз вместе с отцом бывал в доме губернатора Беннета… Но никогда еще не видел, чтобы на подходе к Нассау творилось такое.

В гавани, зажатой между берегом Нью-Провиденса и берегом узкого длинного Райского острова, стояло столько судов, будто они собрались сюда со всего Карибского моря. Странно, но между судами не сновали лодки торговцев, расхваливающих свой товар – фрукты, вяленую и свежую рыбу, букан.[3] Все здесь звенело от напряжения, как звенят туго натянутые штаги при сильном ветре. Увидев сине-бело-красные флаги с Георгиевскими и Андреевскими крестами, я понял: в Нассау прибыл-таки новый губернатор, Вудс Роджерс – бывший береговой брат, посланный Британским Адмиралтейством, чтобы уничтожить береговое братство.

Мы убрали паруса и бросили якорь. Громоздкий «Сан Фелипе» без заминок встал борт о борт с «Аланной Дин» (хвала мореходному искусству Барта, который заправлял сейчас на призовом галеоне).

Папаша поднес к глазу свою любимую подзорную трубу.

— «Рейнджер» Вейна в гавани, – пробормотал он. – Барк Хорниголда тоже…

— А Ситцевый Джек? – спросил я. – И Черная Борода?

— Не сопи в ухо! – раздраженно бросил отец, но все-таки ответил на вопрос: – «Мести королевы Анны» не видать… Ага! Вижу «Сокровище» Рэкхема.

Имя Рэкхема вызывало оживление в команде. Не потому, что Джон Рэкхем по прозвищу Ситцевый Джек был таким уж лихим флибустьером, а потому, что с ним плавали две женщины – Анна Бонни и Мэри Рид. Эти леди ни в чем не уступали мужчинам, ходили в мужской одежде и при абордаже сеяли смерть и панику на палубах чужих кораблей.

— Остин, почему мы не входим в бухту? – прошептал за моим плечом Килька.

— Потому что она блокирована, тупица! – огрызнулся я.

И без подзорной трубы было видно, что фрегаты и барки Роджерса стоят так, чтобы помешать другим судам войти в гавань Нассау или покинуть ее.

— К нам гости! – крикнул Стив Одноглазый, который видел получше многих двуглазых. – Кто спрашивал про Тича? Помяни черта…

Отец мгновенно наставил трубу туда, куда показал Стив.

В шлюпке, направляющейся к «Аланне», и вправду восседал Эдвард Тич, он же Черная Борода, собственной персоной.

— Что этому мерзавцу надо? – пробормотал отец, вглядываясь в шлюпку так, будто подозревал, что это брандер.[4]

Между капитаном «Аланны Дин» и капитаном «Мести королевы Анны» не случалось открытых стычек, но с тех пор, как папаша отказался присоединиться к набегу Тича на Чарлстон, эти двое недолюбливали друг друга. Хотя назовите мне человека, который любил бы Эдварда Тича.

Если Генри Бриджмен когда-то считался самым удачливым флибустьером, то Черная Борода за пару лет заслужил славу самого кровожадного пирата Карибского моря. О его жестокости ходило больше баек, чем о жестокости Моргана и Олоне: рассказывали, например, как однажды, подавив мятеж своей команды, Тич высадил пятнадцать самых ярых бунтовщиков на крошечный островок под названием Сундук Мертвеца. Во время прилива узкая каменистая полоса почти полностью уходила под воду, там не было пресной воды, из живности водились только ящерицы. Тич выдал каждому марунированному по сабле, оставил одну бутылку рома на всех и отбыл, уверенный, что его враги помрут от жажды и голода или, напившись, поубивают друг друга. Но главарь бунтарей, Томми Боунс, оказался крепким орешком. Он не допустил среди своих людей раздоров; они удили рыбу, ловили ящериц, пили дождевую воду и собирали в рубашки росу. Когда спустя месяц Тич снова проходил мимо этого островка, он с удивлением обнаружил, что все пятнадцать бунтовщиков живы – истощены, полубезумны, но живы. Команда заставила его простить бедолаг и взять их обратно на борт. Сам Черная Борода наверняка весело помахал бы им рукой и поплыл себе дальше.

— Пятнадцать человек на Сундук Мертвеца,

Йо-хо-хо, и бутылка рома.

Пей, и дьявол тебя доведет до конца… – тихо пропел Дон песенку, сложенную об этой истории.

Отец со стуком сложил трубу.

— Примем гостей в моей каюте. Том, Янссен, Остин, ступайте со мной. Дон, проводишь в каюту Тича, когда он поднимется на борт, и… все держите ухо востро.

Тичу пришлось нагнуться, чтобы не задеть тульей шляпы притолоку двери капитанской каюты. Лицо знаменитого пирата чуть ли не до самых глаз заросло длинной черной бородой, благодаря которой он и получил свое прозвище; бороду, как и волосы, Тич заплетал в косички с лентами. Говорили, что во время боя он засовывает под шляпу два горящих фитиля, и они дымятся по бокам его лица, нагоняя страху на врагов. Говорили еще, что он никогда не расстается с шестью пистолетами: они и сейчас висели в кобурах на перекрещенных на груди шарфах-портупеях, по три на каждой. Меня Черная Борода не напугал бы ни фитилями, ни пистолетами, ни – х-ха! – косичками, но мне не нравился дикий взгляд его сильно выпуклых глаз. Среди флибустьеров встречались изуверы, безумцы, даже каннибалы вроде Олоне, но в Тиче было нечто такое, что заставило меня втихомолку передвинуть ремень, придвигая рукоять ножа ближе к руке.

Вслед за Эдвардом Тичем в каюту шагнул хромой бритоголовый человек с костистым лицом – Израэль Хендз, помощник Черной Бороды. Я знал, почему Хендз хромает. Однажды Тич распивал в каюте вместе со своим помощником и еще двумя людьми, как вдруг ни с того ни с сего погасил лампу и начал палить в темноте куда попало. Он раздробил Хендзу колено, сделав его калекой на всю жизнь, а когда кто-то осмелился спросить, зачем капитан затеял стрельбу, Тич ответил так: «Если я не буду время от времени убивать кого-нибудь из своих людей, они забудут, кто я есть на самом деле».

Вот такой человек непринужденно развалился в кресле у стола напротив моего отца. Хендз тоже уселся, с гримасой вытянув негнущуюся ногу в сторону двери.

— Привет, Патрик, – сказал Черная Борода. – Паршивые времена настали для берегового братства, а?

— Не ожидал тебя здесь увидеть, Эдвард, – отозвался отец. – Что-то не приметил тут твоего судна. Где «Месть королевы Анны»?

Судя по шевелению бороды, Тич ухмыльнулся.

— Села на мель в проливе Топсель.[5] Может, ты и прав, Волк, что не даешь своим людям пить на борту. Банда пьяных мерзавцев взбунтовалась, как только мы оказались на мели, пришлось их там и оставить, негодяев! Надеюсь, их прикончил первый же шторм, сейчас самое штормовое время.

— А ты как здесь оказался? – спросил Янссен.

— У меня был шлюп и верные люди, – Черная Борода бросил быстрый взгляд на Хендза. Лицо помощника ничего не выражало, как и бледно-серые глаза. – Я ушел со всей добычей, хотел продать ее в Нассау – и вот какой меня встречает сюрпризец! Вудс Роджерс требует, чтобы береговые братья разоружились и сделались плантаторами или торговцами! Да кто он вообще такой, этот Роджерс, чтобы…

— Ты знаешь, кто он такой, – перебил отец. – Я лично собираюсь принять королевское прощение. И тебе советую поступить так же.

— Прощение?! – Крик Тича заставил Хендза вздрогнуть, но отец и ухом не повел. – Я сам раздаю прощения кому хочу! На море я – король и сам решаю, кого казнить, а кого миловать!

Черная Борода застучал кулаком по столу, и я коснулся пальцами рукояти ножа. Том, сидевший рядом со мной, предостерегающе положил руку мне на колено.

— И кто первым принимает королевское прощение? – продолжал разоряться Тич. – Хорниголд! Бен Хорниголд, мой наставник в пиратском деле! Тот самый Хорниголд, с которым мы недавно делили золото с захваченного «француза»...

— А Чарли Вейн? – перебил отец. – Я видел его корабль в бухте. Он тоже решил принять амнистию?

Только что казалось – Тич вот-вот начнет дымиться безо всяких фитилей, но вопрос папаши заставил его заржать.

— О, Чарли не таков, чтобы взять лево руля! Он и его парни ответили Роджерсу: «Мы готовы принять ваше растреклятое прощение, если сможем спокойно продать в Нассау все честно награбленное добро. А если нам этого не позволят, мы устроим здесь такое, что вы, сукины дети, сами запроситесь в ад!»

— Так и сказали? – восхищенно выпалил я.

Отец бросил на меня грозный взгляд, Тич – веселый.

— Бери круче к ветру, Молодой Волк. У Чарли в команде водятся грамотеи, они накропали все это на бумаге, подписались: «Ваши покорные слуги – Чарльз Вейн и компания» и отправили письмо губернатору. В ответ Роджерс блокировал бухту. Вам дьявольски повезло, что вы не успели в нее войти: лондонский пес реквизирует все «призы» в пользу короля Георга… Что подводит нас к делу.

Отец переглянулся с Янссеном и вопросительно задрал рыжие брови.

— Какому делу?

— Не беспокойся, Патрик, дельце будет выгодным и для меня и для тебя. Ты бросаешь береговое братство, ладно. Но я – нет, и мне нужен корабль получше шлюпа, на котором я сюда пришел. Это же твой «приз» стоит рядом с «Аланной Дин»? Я заметил на галеоне твоего штурмана.

— У тебя зоркие глаза. Да, «Сан Фелипе» – мой.

— Сколько пушек?

— Тридцать.

— Какого калибра?

— Тридцать фунтов.

— Отлично! – Черная Борода потер широкие ладони. – Брат, сам морской дьявол свел нас вместе. Мне нужен хороший корабль, а тебе нужно побыстрее продать галеон. Как только Роджерс разберется с Вейном, он реквизирует твой «приз», да еще заставит благодарить за это!

– Сколько? – напрямую спросил отец.

Глаза над буйной черной порослью хитро сощурились.

— Триста фунтов золотом и пригоршня отборного жемчуга. Идет?

Отец скрестил руки на груди и захохотал – как мне показалось, не очень искренне.

— Хорошая шутка, Эдвард! Я продам «испанца» за тысячу пятьсот фунтов. Жемчуг оставь себе.

— Тысяча пятьсот?! – заорал Черная Борода, снова заставив вздрогнуть своего помощника. – Чтоб тебе никогда больше не приложиться к бутылке, жадный ирландец! Триста пятьдесят и ни фунта больше!

— Если я продам тебе тридцатипушечный корабль под самым носом нового губернатора, мне сложно будет получить амнистию. Тысяча четыреста. И я скажу, что ты угнал этот галеон.

— Я и вправду его угоню, если не сбавишь цену, старый негодяй! Триста шестьдесят!

— Тридцать пушек, Тич, – напомнил Янссен. – Попробуй захватить «Сан Фелипе» – и лишишься своего шлюпа, а может, и головы.

— Триста восемьдесят!

Торг тянулся и тянулся, и я, соскучившись, стал крутить нож в руке. Том, Янссен и отец больше не обращали на меня внимания, Тич – тоже, только бледные глаза Хендза не отрывались от клинка, который вертелся вокруг моего большого пальца и снова возвращался в ладонь.

— Ладно, проклятый пройдоха! Пусть будет тысяча двести! – крикнул Тич и протянул через стол руку. – Чтоб черти так же торговались с тобой за каждую каплю воды, когда ты угодишь в свой сухопутный ад!

Одна широченная ладонь хлопнула о другую.

— Убирай с «испанца» призовую команду, да поживей! – сказал Черная Борода, вылезая из-за стола.

– Уберу, как только привезешь золото, – ответил отец.

Тич так на него зыркнул, что я подумал – торг сейчас начнется по новой, но Черная Борода только пожал плечами и подтолкнул Хендза к двери.

Я вышел первым и не удивился, обнаружив, что разговор двух капитанов пытались подслушать все, включая Кильку. Люди быстро расступились, пропуская гостей, молчун Хендз сразу захромал к кормовому трапу, но Черная Борода огляделся по сторонам и гаркнул:

— Эй, молодцы, ваш капитан только что продал мне галеон! Кто хочет разбогатеть? Я набираю команду и обещаю всем много золота…

— И бутылку рома, – буркнул Стив, намекая на историю с Сундуком Мертвеца.

Черная Борода не понял намека.

— Да! У меня на борту можно будет пить с утра до вечера, лишь бы вы трезвели к абордажу. Все встречные суда будут нашими, даже юнги будут получать по две доли добычи… Любой салага вроде этого!

Тич ухватил за воротник Кильку, который завороженно таращился на знаменитого пирата.

— Давай со мной, парень, не упусти свою удачу!

Он протащил упирающегося Кильку пару шагов, когда я опомнился и выхватил нож.

— Отпусти его!

Я и вправду приготовился метнуть клинок, если Черная Борода попытается швырнуть Бриджмена-младшего в шлюпку.

Не я один. На мой крик эхом отозвался многоголосый грозный вопль, и чуть ли не все собравшиеся на корме рванулись к Тичу, многие – с оружием в руках.

— Убери от него руки!

— Отпусти парня!

Черная Борода выглядел порядком ошеломленным. Где ж ему было знать, что он наложил лапы не просто на зеленого от морской болезни мальчишку, а на самое ценное, что было на борту «Аланны Дин» – живую карту клада Морского Черта.

– Тихо, горлопаны! – заорал отец, вскинув руки над головой.

Тич отпустил Кильку, и тот сразу спрятался за спину Тома. Тесаки и ножи вернулись в ножны, Дон сунул за пояс пистолет.

— Да кто он такой, этот парень? – в наступившей тишине спросил Черная Борода. – Какой-нибудь лордик, за которого вы надеетесь получить огромный выкуп?

[1] Утлегарь-перт – стоячий такелаж утлегаря (продолжения бушприта), на котором стоят моряки, когда крепят паруса.

[2] Поворот оверштаг – поворот, при котором нос судна пересекает линию ветра.

[3] Букан – копченая говядина.

[4] Брандер – судно, которое поджигали и направляли на вражеский корабль, чтобы вызвать на нем пожар.

[5] Теперь – пролив Бофорт.

Глава шестая. Счетная книга

Весь Нассау сошел с ума.

Город справлял поминки по береговому братству, и из каждой второй таверны доносилось «Прощание капитана Кидда с морями»:

— Прощайте, все, и стар и млад,

Морской веселый храбрый люд,

Вам не сыскать заветный клад,

Из-за которого меня убьют,

Меня убью-у-ут!

«Прощание» пели с надрывом. Эта песня была сейчас в самый раз.

Те, кто собирались принять королевскую амнистию и покончить с флибустьерским ремеслом, прощались со своей прежней жизнью. Женщины из веселых заведений прощались с щедрыми клиентами и надеждой вернуться в родные края обеспеченными респектабельными дамами. Торговцы прощались с гигантскими барышами на перепродаже награбленного флибустьерами добра. Хозяева таверн и игорных домов прощались с деньгами, которые расшвыривали вернувшиеся из удачного рейда береговые братья. Почти каждому здесь было с чем прощаться… Мне и Дону Каролинцу тоже. Наверное, как раз сейчас наш капитан подписывал обещание вести праведную жизнь – за себя и за всю свою команду. Потом нам оставалось только поставить напротив своих фамилий подписи или кресты.

На улицах вышибали пробки из бочек с вином, ромом и бренди, выпивка в буквальном смысле слова лилась рекой. Хозяева таверн не оставались внакладе – кто-то хлебал на дармовщинку, но кто-то расшвыривал пригоршни монет или драгоценные побрякушки: добычу, которую не успел конфисковать Вудс Роджерс.

— Лучше тебе, чем Георгу![1] – орали повсюду.

— Лучше тебе, чем Георгу! – пьяный моряк надел на женщину жемчужное ожерелье, и та стала рьяно благодарить его прямо посреди улицы…

Килька шарахнулся от них, наступив мне на ногу. Дон захохотал.

— Лучше никому, чем Георгу! – прямо перед нами разбилась фарфоровая статуэтка, которую выкинули из окна (небось, тоже часть чьей-то добычи).

Килька шарахнулся снова.

— Остин, почему солдаты ничего не делают? – спросил он.

Я фыркнул. Папаша навязал мне в матлоты не только слабака, но и болвана.

— Потому что они не дураки, – вместо меня ответил Дон. – Ты когда-нибудь пробовал гасить огонь ромом?

Стоило ему сказать про огонь, как лохматый верзила с криком:

— Лучше никому, чем Георгу! – попытался швырнуть факел в открытые двери склада.

До сих пор солдаты в красном просто стояли здесь и там, мужественно отказываясь от выпивки, но теперь трое из них подскочили к верзиле, вырвали у него факел и увели незадачливого поджигателя. Тот покорно пошел с ними, заливаясь пьяными слезами.

Я узнал этого человека – он торговал драгоценным кампешевым деревом, которое попадало на Нью-Провиденс из разграбленных испанских колоний и судов. Мир с Испанией и полный запрет на флибустьерство должны были его разорить.

Наконец, мы добрались до таверны «Три моряка». Из распахнутых дверей на нас выплеснулось все то же «Прощание капитана Кидда», крики и громкий смех. Дон вошел первым, я толкнул через порог вконец оробевшего Кильку и шагнул за ним.

В таверне колыхался такой густой табачный дым, как будто сегодня здесь курили под девизом: «Ни унции табаку Георгу!» Запах дыма мешался с запахом дешевого рома («Ни капли рома Георгу!») и жареной рыбы («Не оставим Георгу ни косточки!»).

Не успели мы оглядеться, как из дыма вылетела Мэг и повисла у Каролинца на шее.

— До-он!

Каролинец поднял ее, покружил и звучно чмокнул в губы. Старого Грифа, отца Мэгги, не было видно – небось, спустился в погреб за новой порцией выпивки. Когда он появится, будет много крика. Гриф терпеть не мог Дона, мечтая обручить дочку с одним из чиновников бывшего губернатора. Мэгги не променяла бы красавчика Дона даже на нынешнего губернатора Роджерса.

Килька вертел головой, с трепетом глядя на пестрое сборище береговых братьев, пирующих за столами и у стойки. Кое-кто уже храпел на полу, остальные только входили в раж. Кружки сталкивались с кружками, на дальнем столе метали кости, еще за одним столом заливались смехом две симпатичные девицы.

Мне отчаянно захотелось присоединиться к веселью. На мне была лучшая одежда, на поясе кроме двух ножей и абордажной сабли висел кошелек с долей, полученной за проданного «Сан Фелипе»… Но Дон, глядя на меня через плечо Мэг, в перерыве между поцелуями мотнул головой: «Идите!»

Я с досадой плюнул и потянул Кильку в сторону, к боковой лестнице. Мы поднялись на один пролет, я открыл дверь ключом, полученным от Каролинца, впустил Кильку, вошел сам и запер дверь изнутри.

Мы очутились в небольшой, чисто прибранной комнатушке. Солнечные лучи, бьющие в окно с частым переплетом, освещали шкаф в углу, кровать с резным изголовьем, сундук в ее ногах и стоящий посередине комнаты стол с прибором для письма: чернильницей, перьями и склянкой песка на бронзовой подставке. Комната брата Мэгги, сгинувшего три года назад в морях. Если бы старый Гриф узнал, что дочка дала Дону ключ от этой комнаты, он отлупил бы ее ручкой метлы. Если бы он узнал, чем Мэгги с Доном занимались на кровати с резным изголовьем, с него, пожалуй, сталось бы подать жалобу губернатору.

Я ухмыльнулся, подошел к сундуку и откинул крышку. Внутри лежали стопки старых счетных книг: пыльные тома в кожаных обложках. Гриф заставлял сына вести счета, неудивительно, что тот сбежал в пираты. Я взял верхнюю книгу, полистал, нашел чистый разворот и хлопнул тяжеленный том на стол.

— Садись, – велел я Кильке.

Тот послушно уселся, и я подтолкнул к нему книгу.

— Здесь тебя не укачивает?

Килька помотал головой.

— Тогда рисуй! – велел я, развалился на стуле по другую сторону стола и закинул ноги на угол.

Внизу затянули «Сундук Мертвеца»:

— Их мучила жажда в конце концов.

Йо-хо-хо, и бутылка рому!

И чудилось им, будто жрут мертвецов.

Йо-хо-хо, и бутылка рому!

От пения подрагивали половицы, и перо подрагивало в руке Кильки, когда он принялся рисовать, порой высовывая от усердия кончик языка.

Неужели он и вправду изобразит толковую карту?

Неужели он и вправду сын Морского Черта?

Луис предложил вставить парню фитили между пальцев ног, чтобы узнать правду, но папаша обозвал канонира безмозглой креветкой. «Любой нарисует что угодно с горящими фитилями между пальцев или с веревкой, затянутой вокруг головы! Мне нужна настоящая карта, а не каракули «я нарисую что попало, только не мучайте меня!»

Тут Каролинец и вылез со своей идеей. Юнга то блюет через борт, то лежит пластом, даже когда шхуна стоит на якоре при легкой зыби? Что ж, он, Каролинец, знает в Нассау тихое местечко, где не качает и где есть все нужное для письма.

Благодаря Дону и его задумке я и застрял здесь вместо того, чтобы разносить Нассау к чертям и заливать его ромом… Нет. Не благодаря Дону. Благодаря моему отцу. Папаша заявил, что раз я матлот Джека Кильки, я должен за ним присматривать. Капитан «Аланны» продолжал мстить мне за то, что на Эльютере я оказался не по ту сторону черты. Сидеть взаперти с не выносящим качки придурком, слушая, как другие веселятся внизу, – такое Чарли Умник называл «танталовыми муками».

— Ты можешь рисовать быстрей? – рявкнул я.

Килька вздрогнул и посадил кляксу.

— Да-да, сейчас…

Парень присыпал кляксу песком и снова склонился над книгой.

Глядя, как он выводит очертания берега, неровные треугольники, похожие на зубцы капкана, я то верил, то не верил, что его каракули приведут нас к сокровищам Морского Черта. То верил, то не верил, что передо мной сын знаменитого Генри Бриджмена.

Не выдержав, я вскочил и принялся расхаживать взад-вперед, поглядывая на усердного рисовальщика. Килька был всего на пол-ладони ниже меня ростом и явно не младше меня, но перо в его руке смотрелось лучше, чем смотрелись бы сабля или пистолет. Одежда плотника висела на нем мешком, обкромсанные моим ножом светлые волосы открывали тонкую шею. Прямо вылитый Морской Черт, хха (я всегда представлял Бриджмена похожим на капитана «Аланны» – громадным, с грудью, как бочка, с громовым голосом и множеством шрамов, только не с кудлатыми рыжими волосами, а с черной гривой вроде моей). Но если Килька не сын Бриджмена, если он блефует, рано или поздно он позавидует покойному капитану Кидду…

Дверь содрогнулась от мощного удара, Килька посадил еще одну кляксу. Второй удар снес дверь с нижних петель, она косо повисла на верхних, и в комнату, пихаясь локтями, протиснулись трое: один – с пистолетом со взведенным курком, двое других – с абордажными саблями.

Человек с пистолетом направил оружие на Кильку и крикнул что-то вроде:

— Встав, пош!..

Мой нож воткнулся в горло незнакомца, оборвав его крик. Пистолет выпал из разжавшихся пальцев, громила, хрипя, вцепился в торчащую из горла рукоять. Не успел он рухнуть на пол, как на меня накинулись его товарищи. Увернувшись от выпада сабли кривоногого крепыша, я выхватил свою и одновременно пнул тяжелый стул в сторону другого противника – высокого и тощего, в полинялой бурой рубахе и холщовых штанах. Я никогда раньше не видел этих субъектов и, маневрируя так, чтобы оказаться между ними и столом, воскликнул:

— Что вам надо, черт драный?

Дурацкий вопрос! Им надо было меня убить. На Кильку они пока не обращали внимания.

Тощий чуть не достал меня прямым ударом, я успел уйти вбок, но услышал, как клинок вспорол мой синий с вышивкой камзол. Этот камзол достался мне при дележе добычи с «Сан Фелипе» и был совсем новым!

Злобно выругавшись, я сделал ответный выпад и мельком заметил, что Килька теперь стоит на столе, прижимая счетную книгу к груди и круглыми глазами глядя на нашу схватку. Ждать от него помощи не приходилось, но неужели Дон не слышит, что творится наверху?

Как только я об этом подумал, за выбитой дверью один за другим грянули два выстрела, послышался шум, похожий на стук катящегося по ступенькам тела, и сразу – захлебывающийся визг Мэг:

— До-он!..

Меня окатило холодом, а после – яростным жаром. Оба врага на миг повернули головы к двери, и я воспользовался этим, чтобы метнуть нож левой рукой. По рубахе кривоногого расплылось алое пятно, но он продолжал махать саблей и наступать, как будто из его груди не торчала рукоять семидюймового ножа. Мне вспомнились истории про живых мертвецов, сабля дрогнула в моей руке, по спине побежали мурашки.

Живой мертвец поравнялся со столом и – БАМ! – на его голову обрушилась тяжелая счетная книга. Кривоногий упал, разок дернулся и затих, став мертвее мертвого, а Килька с пронзительным воплем швырнул книгу в долговязого. Я инстинктивно шарахнулся от шелестящего страницами снаряда, зато долговязый прыгнул к книге, как акула – к летучей рыбе. Он поймал том одной рукой за обложку, чуть ее не оторвав, уронил саблю и перехватил книгу второй рукой. Потом сделал движение к столу, и Килька с новым испуганным воплем метнул в него бронзовую чернильницу. Попади он противнику в лоб, он мог бы прошибить ему башку, но мазила угодил лишь в плечо. Долговязый, прижимая книгу к груди, выскочил из комнаты, я ринулся за ним, но на площадке остановился, как вкопанный.

У подножия лестницы лежал на боку Дон, рядом с ним на коленях стояла Мэгги. Долговязый перескочил через Каролинца, растолкал попавшихся на пути посетителей таверны и скрылся в табачном дыму. Мэгги не обратила на него внимания, молча раскачиваясь взад-вперед.

Я сбежал по ступенькам и упал на колени рядом с Каролинцем. Кто-то уложил его двумя выстрелами: одна пуля попала в позвоночник, другая – в шею сбоку. Если Дон умер не сразу, то очень быстро. Положив руку на еще теплое плечо, я перевернул его на спину. Невидящие синие глаза уставились в закопченный потолок.

— Мэгги! Кто это сделал? Кто?

Мэг показала рукой в колеблющийся дым, в котором больше не пели. По ее щекам текли слезы, она широко разевала рот, но не издавала не звука.

— Кто сделал, того уж нет, – мрачно сказал старый Гриф, который стоял позади дочери. – И тебе лучше отсюда уйти, Молодой Волк. Лучше тебе никогда больше здесь не появляться.

Старик со сморщенной шеей и тяжелыми веками, и вправду похожий на грифа, попятился под моим взглядом.

— Кто. Это. Сделал? – сквозь зубы повторил я.

Гриф молчал, но один из людей, собравшихся возле тела Каролинца, буркнул:

— Хромой дьявол.

— Какой дьявол?

— Дьявол на службе у дьявола.

Мэгги сделала глубокий судорожный вдох – и завыла.

Кто-то тронул меня за плечо.

— Остин, тот человек унес книгу! – сообщил перемазанный чернилами Килька то, что я и без него прекрасно знал.

[1] Имеется в виду король Англии Георг I.

Глава седьмая. Чёрный флаг

Ночь в Карибском море наступает быстро: еще недавно пекло солнце, и вот уже в безлунном небе высыпали яркие огоньки звезд. Самые большие огни зажглись в гавани и на внешнем рейде – кормовые и носовые фонари кораблей.

Закрепленный на штоке кормовой фонарь «Аланны Дин» бросал желтоватые отсветы на ожесточенные злые лица. На юте собралось человек пятнадцать, остальные пьянствовали на берегу. Отец отпустил их без единого слова; я видел, что ему самому отчаянно хочется надраться. Мне не хотелось пить, мне хотелось убивать.

За один-единственный день мы потеряли двоих – не в морском бою, не в абордажной схватке, не в сухопутном набеге, а в городе, куда отправились повеселиться, в бывшей базе береговых братьев.

Труп Жана нашли случайно: хозяин «Висельника» обнаружил его в канаве за своей таверной и послал с мальчишкой весточку капитану «Аланны Дин». Удивительно, что хозяин узнал мулата – Жана не только истыкали ножами, ему выкололи глаза и отрезали уши. Дон умер быстро, но Жана пытали.

Жан никогда не говорил о боге, и никакой священник не бормотал над ним свою галиматью, когда труп бывшего раба завернули в парусину и опустили за борт в черно-звездную воду.

Тело Каролинца Мэгги не отдала. Она вопила, что Дона похоронят на городском кладбище, что его не сожрут акулы, и даже старый Гриф в конце концов махнул рукой и отступился от обезумевшей дочери.

После прощания с Жаном желавшие напиться отправились в двух шлюпках на берег, а остальные собрались на юте и долго молчали. Первым заговорил Барт:

— Жану развязали язык. Черная Борода захотел узнать, что за рыба наш Килька, и послал на разведку Хендза. Хромой дьявол выпытал у Жана про сына Морского Черта и нагрянул со своими людьми в «Три моряка»…

— Где чертов мальчишка подарил ему карту! – злобно крикнул кто-то из темноты.

Я почувствовал, как Килька сжался рядом со мной.

— Я не думал…

— Само собой! У тебя мозгов меньше, чем у медузы!

— Заткнись, – огрызнулся я. Теперь я узнал голос: ярился Черный Пьер, матлот Жана. – Откуда ему было знать, что те трое явились за картой?

Верней, за самим Килькой, если «встав, пош» означало «вставай, пошли».Я должен был об этом подумать, плевать, что на меня сразу насели двое умелых рубак...

— Жана убили из-за твоего матлота, – не унимался Пьер.

— Хочешь подраться? Сойдем на берег хоть сейчас!

— Никаких драк! – гаркнул папаша. – Мало нам покойников?

Но я продолжал теребить рукоять сабли.

Ярость и горе жгли мне горло и глаза. По Жану я не горевал, они вместе с Пьером появились у нас недавно (два беглых ямайских раба нанялись на «Аланну» «пороховыми обезьянами»[1] месяц назад), но Дон был в команде еще тогда, когда меня называли Волчонком. Каролинец слыл везунчиком и выходил без единой царапины из самых жестоких схваток. Я вспомнил, как он смеялся, когда картечь французского фрегата хлестала по палубе «Аланны», как дрался один против троих, стоя над Стивом, получившим выстрел в лицо. И вот везение Дона закончилось. Он не отправится с нами в Габон, не женится на Мэгги назло старому Грифу…

У меня руки так и чесались сорвать на ком-нибудь зло. Еще в «Трех моряках» я влепил Кильке пару хороших затрещин, но разве отведешь как следует душу на том, кто только втягивает голову в плечи и бормочет извинения.

– Ну? Сойдешь со мной на берег, Черный? – спросил я в темноту.

Темнота что-то неразборчиво проворчала и затихла. Пьер знал, что у него нет шансов выйти невредимым из схватки с Молодым Волком.

— Уймись, Остин, – устало сказал отец.

Он стоял, прислонившись к двери своей каюты, фонарь высвечивал только огненную шевелюру и такую же огненную бороду.

— Что было на карте, юнга? Что ты успел нарисовать?

— Камни, на которых засела «Фэнси», – убито отозвался Килька. – И прибрежные утесы.

— По твоим каракулям можно понять, что это за место?

— Н-не знаю…

— Это неважно, – вмешался Янссен. – Когда Жана пытали, он наверняка сказал, на каком мысу лежат сокровища. Но без подробной карты ублюдкам их не найти.

— Если на Остина и юнгу напали люди Черной Бороды, если они убили Каролинца и Жана, ты должен пойти к губернатору, капитан, – сказал Том. – Попроси у него позволения захватить «Сан Фелипе». Черная Борода отказался от королевской амнистии. Пусть Роджерс пошлет нам на подмогу солдат…

Не меньше дюжины человек завопили, что мы можем прямо сейчас взять на абордаж проданный Тичу галеон, без помощи губернатора! Не я один рвался отомстить, не я один не привык испрашивать губернаторского дозволения, чтобы свести с кем-нибудь счеты.

— У вас совсем отшибло мозги? – погасил вопли отцовский бас. – Если мы схватимся с Черной Бородой, пленные из его команды не будут молчать, и Роджерс узнает о кладе. Куда, по-вашему, тогда уйдет золото Морского Черта?

— То, что не осядет в карманах Роджерса, – в королевскую казну, – ответил Умник.

— Ни реала Георгу! – крикнул Гром Разящий.

— Я бы не поставил свою долю клада на то, что здесь замешан Тич, – вдруг заявил Янссен.

— Хромой дьявол на службе у дьявола, – напомнил я. – Так сказал пьянчуга в «Трех моряках».

— Он назвал имя? Кличку?

— Нет, но… Кто же не знает хромого Хендза?

— У Чарльза Вейна есть штурман Вивьен по прозвищу Кровавый Хромец, – задумчиво сказал Янссен. – У него в ноге засел кусок свинчатки, но с пистолетами он управляется не хуже, чем наш Молодой Волк – с ножами. Он любит привязать пленного к мачте и отстреливать у него по кусочку пальца, допытываясь, где судовая касса. А теперь скажите, что Хромца и Вейна нельзя назвать дьяволами.

Я прикусил губу. Я был настолько уверен, что Дона застрелил Хендз, что о других и не думал. А ведь Чарльза Вейна вправду можно было назвать дьяволом. Он не высаживал людей на Сундук Мертвеца, но жестокостью славился почти так же, как Тич. Однажды Вейн привязал пленного к бушприту, выжег ему глаза и, сунув в рот пистолет, заставил рассказывать, какие ценности хранятся на борту. Другого пленного он подвесил на ноке рея и зарубил абордажной саблей. Смолл, Холлуэл, Хорниголд… мой отец, если уж на то пошло, тоже не были ангелами (ангелов среди береговых братьев не водилось), но и дьяволами их никто не называл.

— Хочешь сказать, Тич решил поделиться сокровищами с Вейном? – недоверчиво спросил папаша.

— Не знаю, – ответил Янссен. Я не видел его, видел только огонек трубки, разгоравшийся при каждой энергичной затяжке. – Может, на клад Морского Черта нацелился только Тич. Или только Вейн, если эти двое успели встретиться и поболтать, и Чарли оказался смекалистей Тича.

— Гавань блокирована, – не очень уверенно напомнил Луис.

— Пффф, – пренебрежительно отозвалась трубка Янссена.

Канонир и вправду сказал глупость. Королевские фрегаты и барки преграждали путь только большим судам; шлюпки и ялики запросто сновали туда-сюда, переправляя людей с берега и на берег. Если Тич решил повидаться с Вейном, он запросто мог это сделать.

— Но к кому бы ни попала счетная книга, нам повезло, – продолжал Янссен.

— Повезло?! – взвился я, вспомнив невидящие глаза Каролинца.

Кракен меня сожри, ну почему я не выведал в «Трех моряках» хотя бы приметы хромого? Как только рассветет, я отправлюсь на берег и поговорю с Мэг…

— Да, повезло. Им не удалось захватить юнгу, и вместо карты у них только набросок. Все, что нам нужно – добраться до цели так, чтобы никто не пристроился нам в кильватер… И не устроил засаду в пути. Надо быстрее сниматься с якоря, капитан.

— Я не могу выйти в море без разрешения Роджерса, – мрачно ответил отец. – А он все еще ведет переговоры с упершимися капитанами, надеется их уломать. И если они не вытворят что-нибудь такое-эдакое…

В гавани грохнуло так, что у меня зазвенело в ушах. В темноте полыхнул ослепительный огонь, из столба пламени, поднявшегося над одним из судов, во все стороны полетели обломки.

Все мгновенно очутились на ногах, всматриваясь туда, где раздался взрыв. В гавани горела каравелла, паруса на ее мачтах полыхали, как свечи, но она была еще на плаву и двигалась на блокировавшие гавань королевские фрегаты.

— Она идет на корабль губернатора! – заорал Барт.

Я взлетел на ванты и оттуда увидел, как превратившаяся в брандер каравелла едва-едва разминулась с одним из фрегатов. Вслед за каравеллой под всеми парусами шел шлюп, подгоняемый свежим бризом. Вот он поравнялся с кораблем Роджерса – горящее судно осветило адмиральские стяги – и дал бортовой залп из шести пушек. Шесть вспышек расцветили и без того красочное представление.

— «Рейнджер»! – крикнул я. – Вейн вырвался из гавани!

День в Карибском море сменяет ночь так же быстро, как ночь – день. Здесь нет никаких долгих «бледных рассветов», о которых говорил отец, вспоминая родной Голуэй. Как только отгремел залп, небо, как по сигналу, стало наливаться золотисто-красным, и спустя несколько минут из-за горизонта выстрелили солнечные лучи, как будто взорвалась небесная крюйт-камера. Оставив позади пылающую каравеллу и адмиральский фрегат, «Рейнджер» уходил в открытое море, навстречу золотому рассвету.

— Скоро мы разделаемся с тобой, Роджерс! – донеслось со шлюпа, и на его фок-мачте взвился черный флаг с черепом над перекрещенными костями.

На многих судах восторженно вопили, люди махали руками и шляпами, приветствуя дерзость несдавшегося пирата.

— Это может считаться «таким-эдаким»? – спросил Янссен, показав трубкой сперва на горящую каравеллу, а после – на удаляющийся шлюп под черным пиратским флагом.

[1] «Пороховые обезьяны» подносили канонирам ядра и порох, открывали и закрывали пушечные порты.

Глава восьмая. "Приключение"

— Чтоб тебя раздуло, хитрый ирландец! Чтоб тебя поразила малярия за то, что ты всучил мне этот пловучий гроб! Пайолы прогнили, в форпике надо менять каждую вторую доску, и ты даже не думал кренговать свой «приз», ведь так?

— Так, – невозмутимо согласился отец. – Но я говорю не об этом…

Тич жадно выпил и вытер бороду тыльной стороной руки.

— А я говорю, что вся моя команда вкалывает, как проклятая, приводя в порядок испанскую развалюху! Моим парням некогда шляться по кабакам, затевая драки с твоими.

— Значит, вся команда сейчас на борту? – спросил я.

Тич уставился на меня выпуклыми, налитыми кровью глазами. Он набрался по самые шпигаты,[1] а рядом с ним на столе валялись две его знаменитые портупеи с тремя пистолетами на каждой. Я порадовался, что вопреки запрету отца протащил сюда нож, прикрытый полой камзола. Если Черной Бороде взбредет в голову открыть стрельбу, не успеет он взвести курок, как я воткну ему в руку нож. Черта с два он изувечит меня так, как изувечил Хендза!

Сам Хендз сидел с краю стола, вытянув в сторону негнущуюся ногу, и я задумался – его костистое лицо хоть когда-нибудь что-нибудь выражает? Стив прожигал его яростным взглядом единственного глаза, но Хендз равнодушно смотрел поверх наших голов, иногда прикладываясь к кружке.

— Вся команда на борту, Волчонок, – наконец ответил на мой вопрос Тич. Я злобно ощерился, но спустил «Волчонка». – Ххха! Но каков Чарли Вейн, а? Буммм! Баххх! Шесть залпов по адмиральскому фрегату! Черный флаг – и поминай как звали. Представляю, как бесится Роджерс!

Тич захохотал, колотя кружкой по столу.

— Вейн не говорил, на какой курс собирается лечь? – небрежно спросил папаша.

Черная Борода помотал огромной головой; вплетенные в косы ленточки замотались по его плечам.

— Мне самому интересно, что за дело он решил проверр… нуть, если выд… выр-вался из гавани, как одержимый! Странное дело, Патрик… – язык Черной Бороды все больше заплетался, глаза стекленели. – Когда-то мы были в одной команде… В ссмысле… В команде береговых братьев… А теперь Вейн в бегах, Хорниголда пустили по его следу, тебя Роджерс посадил на цепь, а я… Я собираюсь в Северную Каролину.

— Правда? – вежливо поинтересовался Янссен и выдохнул кольцо табачного дыма.

Тич исподлобья уставился на нашего квартирмейстера.

— А поч-чему нет? Там полно удобных гаваней и богатых плантаторов… Они, небось, только и ждут, чтобы всу… сучить мне свои денежки… и своих дочек. Может, я даже женюсь на одной из них. Или не на одной!

Черная Борода хохотнул и попытался налить себе из кувшина, но вытряхнул всего несколько капель.

— Рома! – заорал он, грохнув кувшином по столу. – Мы умираем от жажды – я и мои гости!

В роскошную кают-компанию, где еще недавно во главе длинного стола сидел испанский капитан, вбежал негритенок с подносом – так быстро, как будто подслушивал под дверью. Он поставил на стол новый кувшин, забрал пустой и бесшумно исчез.

Тич разлил ром по кружкам, щедро поливая столешницу.

— О чем я? – пробормотал он, обводя нас мутными глазами. – А-а, да… Женюсь! Ха-хха! – Он снова разразился безумным смехом, но резко оборвал его и в упор уставился на папашу. – Давай со мной, Патрик! Плюнь на Роджерса, на его службе не разбогатеешь. Даже если тебе удастся получить выкуп за того заморыша…

— Какого заморыша? – быстро спросил отец.

— За белобрысого парня, за которого так держится твоя команда, – Черная Борода попытался хитро подмигнуть, но вместо этого просто зажмурил оба глаза. – Не знаю, что он за важная птица, но если ты и получишь за него выкуп, тебе останется…

Тич издал губами неприличный звук.

— …А остальное заберет губернатор.

Отец и Янссен переглянулись. Я так ясно услышал их мысли, как будто они говорили вслух.

«Черная Борода думает, что мы держим парня ради выкупа», – отец.

«Мы узнали то, за чем пришли», – Янссен.

Но мы со Стивом пришли не только затем, чтобы разведать, что известно Тичу и стоит ли опасаться соперничества с его стороны. Стук опрокинутого стула прозвучал в кают-компании, как выстрел, когда Одноглазый встал. Я тоже поднялся, и все собравшиеся за столом уставились на нас.

— Ш-што вы? – Тич, моргая, вгляделся в нас поверх кружки.

— С вашего позволения, капитан, мы с Остином прогуляемся по «Сан Фелипе», – с ледяной вежливостью сказал Стив.

— За… чем?

— Остин узнает человека, который напал на него в «Трех моряках», если мерзавец здесь.

— Я же сказал – никто из моей команды не сходил... Вы мне не верите? – Черная Борода перевел недоумевающий взгляд на своего помощника. – Хендз, они мне не верят!

Хендз молча пожал плечами. Я вдруг понял, что еще ни разу не слышал его голоса. Отец делал мне страшные глаза, но я наплевал на молчаливые предупреждения. Мы со Стивом пообещали вести себя благоразумно на борту «Сан Фелипе», но, если я найду долговязого и окажется, что Дона все-таки убил Хендз… Мы достанем хромого, даже если нам придется ночью плыть до галеона в шлюпке и забрасывать абордажные крюки на высоченный борт.

— Выпьем, – Янссен торопливо налил себе и Тичу. – За старые добрые времена!

Черная Борода стукнулся кружками с нашим квартирмейстером.

– За упокой берегового братства!

Тич выпил, обливая ромом бороду и рубашку, потом вспомнил о Стиве и обо мне.

— Идите, обшарьте галеон хоть до самых клотиков,[2] – он с ухмылкой махнул огромной ручищей. Мы уже шли к двери, когда он крикнул нам вслед: – Только зарубите себе на носу: теперь этот корабль называется не «Сан Фелипе», а «Приключение»!

— За это надо выпить, – тут же предложил Янссен.

Мы со Стивом вышли под стук сталкивающихся кружек.

Если команда Тича и вправду «трудилась, как проклятая», то не над прогнившими досками форпика, а над бочонками с ромом. На палубе разило так, будто ее драили не водой с уксусом, а спиртным.

— Где они взяли столько выпивки? – спросил я, перешагивая через распростертые на палубе тела.

— Плевать, – бросил Стив. – Главное, найди долговязого, Остин. Найди!

Стив и Дон были матлотами с незапамятных времен. Одноглазый, засевший в игорном доме, поздно узнал о смерти Каролинца, а узнав, вместе со мной отправился в «Три моряка». Но даже когда он приставил к горлу Грифа абордажную саблю, нам не удалось допытаться, кто убил Дона. Мэгги не разглядела убийцу; Гриф, стоя на коленях, плакал и божился, что давным-давно не видел здесь ни одного хромого; я не нашел в таверне никого из вчерашних посетителей.

— Эй, вы кто?.. – вскинулся один из лежащих на палубе людей.

Я опрокинул его обратно тычком сапога в грудь.

— Дьявол… те… бя доведет до кон… ца… – невнятно промычал он и снова уснул.

— Обязательно доведет, – пообещал я, а Стив сказал:

— Клянусь виселицей, здесь только один трезвый человек – Хендз. Мы вчетвером смогли бы захватить этот плавучий кабак, но…

— Что?

Я представил себе этакое дельце, и у меня загорелись глаза, но Стив мрачно покачал головой.

— Капитан на такое не пойдет.

— Ты тоже думаешь, что Роджерс сделал моего отца цепным псом?

Стив отвел взгляд.

Скрипнув зубами, я сказал:

— Если Дона убил Хендз, ему не жить. Мы всегда мстили за своих. Отец слова не скажет против.

Одноглазый не ответил. У меня было тошнотворное чувство, что он просто не захотел спорить.

После этого Стив открывал рот только затем, чтобы спросить: «Он?» И каждый раз я отвечал: «Нет».

Мы обыскивали корабль палубу за палубой, переворачивая тех, кто уснул рожей вниз – но я видел только незнакомые рожи. В кубрике было пусто. В необъятном трюме не нашлось ни единой живой души, кроме крыс. Мы проверили камбуз, гальюн, даже крюйт-камеру; наконец, спустились под шканцы и принялись обходить офицерские каюты, пустовавшие в буквальном смысле слова: выпотрошенные сундуки стояли с откинутыми крышками, в шкафах и буфетах остались только осколки посуды. То, что не забрала наша команда, растащили люди Черной Бороды.

Мы обшаривали каюту за каютой, и я все меньше надеялся найти того, кто унес счетную книгу.

— Если бы Черная Борода прознал про клад, он бы не наливался ромом, а на всех парусах шел к берегам Габона, – наконец сказал я.

Одноглазый уныло выругался.

– Да, теперь я тоже ставлю на Вейна. Похоже, Янссен прав: нам нужен не Хендз, а Кровавый Хромец с «Рейнджера».

«Вейна нелегко будет догнать», – подумал я, но сказал другое:

— Мы найдем его, черт драный. И, когда захватим «Рейнджер», Хромец пожалеет…

Я не договорил, с удивлением обнаружив, что дверь последней каюты заперта.

Мы переглянулись. Одноглазый сделал шаг назад и ударил сапогом в замок. Дверь распахнулась внутрь, в душную темноту. Остальные каюты освещали большие окна, но в этой окно было наглухо забито.

Одноглазый вскрикнул и отскочил, когда из темноты к нам метнулось что-то белое. После Стив говорил, что не побоялся бы голыми руками схватиться с любым головорезом Тича, но принял белый промельк за привидение.

Я-то сразу понял, что имею дело не с призраком, а с человеком, потому что меня больно ткнули острым локтем под ребро.

— Эй! Стой!

Тонкий силуэт был уже в конце разделяющего каюты прохода. Не оглянувшись на крик, девчонка взбежала по трапу и исчезла.

Мы со Стивом тоже могли быть очень проворными, но, когда выскочили на палубу, девка уже стояла на борту, держась рукой за ванты.

— Эй!

Она оглянулась и пару биений сердца смотрела на меня. Рваная белая рубашка билась у ее колен, спутанные светлые волосы развевались на ветру. Ей было лет четырнадцать, не больше, и от взгляда огромных глаз, чернеющих на белом лице, как выжженные дыры, меня пробрал озноб.

Потом она прыгнула.

Взлетев на борт, я увидел, как она врезалась в воду далеко внизу.

Папаша часто говорит, что моя голова отстает от рук и ног и что это когда-нибудь втравит меня в большую беду. Я метнул нож в плотника на Эльютере, не успев подумать, что делаю, вот и сейчас, не успев ни о чем подумать, шагнул с борта галеона...

Стив ухватил меня сзади за камзол, но не сумел задержать. Треск рвущейся материи, падение – и я с головой ушел в ярко-синюю воду.

[1] Шпигаты – отверстия в борту на уровне палубы для удаления воды.

[2] Клотик – деревянный кружок на верхушке мачты.