Освобождённый Прометей

1. Аш-Шарийа

Таргелион первого года 110-й Олимпиады, Крит

Июнь 339 года до н.э.

— В Идоменея тогда, в колеснице стоявшего, Гектор острое бросил копьё. Ненамного в него промахнувшись, Койрана он поразил, Мерионова друга-возницу, мужа, который за ним из цветущего следовал Ликта...

— О чём это вы, Гассан-эфенди? — спросил Алемдар-паша.

Барбаросса повернулся к нему, сощурился и приложил ладонь к козырьку чичака. Солнце только-только оторвалось от горной гряды и ударило по глазам веером слепящих стрел. Хорошо, что будет за спиной.

— Это стихи. В них упоминается цветущий Ликт.

— Красиво здесь, — вздохнул Алемдар-паша, — сидеть бы под платаном, да сочинять стихи, а не саблей махать...

Барбаросса снова посмотрел на запад. Поёрзал в седле, в очередной раз мысленно посетовал на неудобную заднюю луку. Не научились ещё местные мастера делать, как надо. Приподнялся на стременах.

— Да, с той стороны на гору было бы непросто взбираться. Не зря заложили такой крюк. Ты хорошо послужил Саад.

Последние слова относились к стоявшему у его стремени проводнику. Был он мноитом и прежде его звали Суниад. Когда произнёс шахаду, получил новое имя, созвучное с прежним. Немногим так везло. Не случайно новое имя означало — «удача».

Барбаросса и Алемдар-паша, оба верховые, в кольчугах и шлемах, а также пеший бездоспешный проводник расположились на вершине холма Кефала, что разделял на две неравные части протянувшееся на пятьдесят пять стадий плато Латисион. Отсюда хорошо просматривались белевшие вдалеке стены города Ликт, спартанской колонии.

Стены как стены. Правоверные брали и повыше. Кидонию, Ретимни и Кносс взяли, не потратив ни крупицы пороха. Обошлись осадными башнями и манджаник магриби, коих христиане называли французским словом «требюше».

Ликт видно было только с вершины холма — ещё со вчерашнего вечера долину заволокло густым туманом и гора, на юго-западном пологом склоне которой раскинулся город, вырастала из белой ваты будто вершина Олимпа из облаков. Хотя нет, на Олимпе снег, а тут повсюду зелень — стройные кипарисы, огромные платаны, оливы, будто серебром припорошенные. Повсюду заросли ладанника. Он сейчас цветёт, запах кружит голову. Сонная красота стыдливо пыталась прикрыться невесомыми клочьями белых одежд. Порыв ветра — и они исчезнут, будто сорванные бесцеремонной рукой работорговца, обнажающего беззащитную красавицу перед жадными взорами покупателей. Но ветра нет, а пришельцы никакие не покупатели. Если и придётся им заплатить за владение здешними красотами, то не золотом, а кровью.

— Проедем дальше, — сказал Барбаросса.

— Стоит ли рисковать? — засомневался Алемдар-паша, — мы и так уже слишком далеко отдалились от лагеря. Напрасно мы не взяли с собой воинов.

— Я поеду, — ответил Барбаросса, — а вы возвращайтесь.

— Повелитель снимет с меня голову, что я оставил вазира одного, — вздохнул Алемдар-паша, — он и так разгневается, что мы поехали сами вместо того, чтобы выслать разведчиков. Да ещё и вдвоём.

— А если в плен попадёт ага янычар, не сносить головы мне, — усмехнулся Барбаросса, однако и не подумал задержаться.

Алемдар-паша, вернее Алемдар-ага, как теперь правильнее было называть командира воссозданного оджака, вздохнул и последовал за вазиром.

Они спустились с холма, нырнули в густую вату и шагом проехали ещё около четверти ферсаха, едва различая дорогу в тумане, как Алемдар-ага вдруг напрягся, натянул поводья и вскинул руку со сжатым кулаком.

Оджак — название корпуса янычар в Османской империи.

Ферсах — мера длины, то же, что и персидский парасанг — 5549 метров.

— Что случилось? — спросил Барбаросса.

— Вы слышите? Кажется, идут.

Немного запыхавшийся Саад опустился на колени, приник ухом к плотной земле и замер на несколько томительных мгновений.

— Ну что? — Спросил Барбаросса, забывший о необходимости дышать. Сам он слышал лишь как фыркает его лошадь и позвякивает её збруя.

— Много людей идёт, — наконец ответил проводник.

— Ты уверен?

Саад молча кивнул.

— Они узнали, что мы уже здесь, Гассан-эфенди, — сказал Алемдар-ага.

— А он не трус, этот Архидам, — удовлетворённо отметил Барбаросса, — и не дурак. Следил за долиной. И, как видно, намеревался ударить на рассвете, пока враг спит, утомлённый вчерашним переходом.

— Если так, он всё же излишне припозднился, — сказал Алемдар-ага.

— Их задержали молитвы, мой господин, — снова подал голос Саад, — и жертвы Таллею. Их не приносят ночью.

Алемдар-ага поморщился, будто проводник помянул Иблиса. Собственно, по сути, так оно и было.

— Нам следует поспешить, эфенди.

— Да, конечно.

Алемдар и Барбаросса поворотили лошадей. Проводник припустил следом бегом.

Десять тысяч правоверных, из которых восемь ещё год назад назывались мноитами и помыслить не могли о том, чтобы взять в руки оружие и обратить его против своих угнетателей-дорийцев, растянулись огромной пёстрой змеёй, голова которой медленно приближалась к холму, а хвост только-только выползал из лагеря, который скрывался в тени восточных гор. Чтобы выйти к Ликту с востока мусульмане заложили большой крюк по горам и козьим тропам.

— Поторопитесь, правоверные! — закричал Алемдар-ага.

Он поравнялся со всадником, предводителем авангарда, Мухтади аль-Фаласарни.

— Язычники вышли за стены. Там впереди холм, нужно взять его прежде неверных!

Мухтади кивнул. Менее года назад его звали Этеоклом Плешивым, а теперь вот Мухтади из Фаласарны, «Ищущий правильный путь».

Когда он очухался после той короткой драки с Кимоном Крохобором, вся Фаласарна уже была занята варварами. Те вырезали не всех пиратов, многих согнали в подвал, куда потом заявился Крохобор в сопровождении какого-то страшного старика с горящими глазами, одетого в белые длиннополые одежды.

Этеокл ждал чего угодно, пыток, мучительной смерти. Чего он совсем не ожидал, так это того, что Кимон вновь заведёт разговор про богов, закончившийся тогда мордобоем в обеденном зале и ударом по башке, толкнувшим Плешивого в объятия тьмы.

Старик, показавшийся Этеоклу каким-то одержимым, три дня чего-то лаял на непонятном варварском наречии, а Кимон то ли переводил, то ли пересказывал. Иногда приходил ещё один варвар, рыжебородый, он худо-бедно говорил по-эллински.

Этеокл довольно быстро допёр, что резать их не будут, если они примут веру в бога варваров. Жадный Ойней и ещё несколько алифоров сразу же за эту соломину ухватились, произнесли вслед за стариком положенные слова и покинули подвал. Этеокл мешкал, плешью своей чувствовал здесь какой-то подвох.

Через час принесли головы «новообращённых». Кимон объяснил, что эти лицемеры пытались обмануть Всевышнего. Потом Крохобор снова говорил. Много говорил. Чередовал с ним речь рыжебородый и Этеокл мало-помалу принялся всё внимательнее вслушиваться в их слова. А потом с удивлением поймал себя на мысли, что они ему нравятся.

Когда спустя половину луны он произнёс шахаду, вышел из подвала, получил в руки молоток и вместе с ним приказ разбить алтарь Посейдона-Пелагия, то не колебался ни одного мгновения. А когда каменная крошка летела в лицо, Мухтади не чувствовал страха, лишь пьянящий восторг.

С тех пор душевный подъём лишь нарастал, ибо речи пришельцев о всеобщей суровой и благодетельной справедливости начали подтверждаться делами. Звезда Мухтади стремительно взбиралась на небосвод всё выше. В этом он быстро обскакал и Кимона, вернее Муслима Ан-Насира. Когда эмир верующих объявил, что намерен создать новое войско по образцу, принятому в землях варваров-пришельцев, то именно Мухтади выпала честь возглавить корпус бостанджи, набираемый из мноитов. Это варварское имя, «садовники», вполне подходило к вчерашним полурабам-землепашцам.

Поначалу они вооружались, как гоплиты. Оружие взяли после побед над Полиринией и Кидонией. Эмир верующих говорил, что скоро бостанджи своей доблестью заслужат великую честь и получат шапки бёрк, как у янычар, составивших корпус джемаат. Конечно, Мухтади не знал, что четыре неполных орты янычар, пришедших на Крит с Повелителем, там считались бы каплей в море, ибо настоящий корпус джемаат состоял из сто одной орты. Но это новоиспечённого кул кахьяси, предводителя «садовников», не слишком заботило.

Орта — подразделение янычар, в XVI веке 100 человек.

Шерстяные шапки бёрк ещё предстояло свалять и пока что бостанджи представляли собой довольно пёстрое сборище. К ним присоединили и кое-кого из освобождённых гребцов. Всего «садовников» теперь насчитывалось более двадцати тысяч, но к Ликту пришло только восемь, половина из которых стала мусульманами совсем недавно и за ними ещё приглядывали. Остальный войска рассеялись по гарнизонам захваченных городов.

— Пыстрее! — крикнул Мухтади. — Пегом!

Барбаросса рысил вдоль бегущих вчерашних мноитов и будто бы кого-то высматривал, браня на чём свет стоит густой туман.

— Девран! Девран ибн Авдал, отзовись! Ты слышишь меня?

От колонны отделился человек в льняном панцире, с гоплитским щитом и копьём. На голове простой конический пилос.

— Я здесь, господин.

Рыжебородый осадил возле него коня, склонился к лицу.

— Вот то, о чём я говорил тебе. Твой шанс, сын Авдала. Прояви себя на глазах у всех и будешь возвышен. Прояви так, чтобы никто не смог усомниться и возразить.

— А возле Оакса не проявил? — усмехнулся названный Девраном коренастый голубоглазый мужчина лет тридцати на вид.

— Одного раза недостаточно. Ты должен снова и снова совершать подвиги под знаменем пророка и тогда никто не вспомнит про твоё происхождение, — зашептал рыжебородый.

— Боишься, что вашему бесноватому шейху уже донесли, господин?

— Боюсь, дурень. Я, знаешь ли, к большой моей досаде не всесилен.

— Хорошо, господин, — сплюнул себе под ноги Девран, — если останусь жив...

— Не плюйся, дурень! — возмутился Барбаросса.

— А что? Я так давно оторван от общины, что уже утратил чистоту. Веришь, господин, я даже мочился стоя и шайтана поминал несколько раз.

— Тьфу ты, зараза! — теперь уже рыжебородый сплюнул с досады.

— Да и тебе-то что? Ты же не из...

— Заткнись!

— Да ладно. Зато если донесут шейху, может он и не поверит.

— О госпожа... — пробормотал еле слышно Барбаросса, закатив глаза, — как дело делать, так «ты узнаешь», а как помочь... Ну хоть бы эти не мешали...

— Ну так что мне делать-то, господин? — спросил Девран.

— Драться. Как лев.

— Это можно, — спокойно пожал плечами Девран.

— А насчёт остаться в живых... На тебя большие планы, парень. Да у такой особы, что... — он недоговорил. Выпрямился, взглянул на бегущих. — Давай. После найду тебя.

Девран усмехнулся, перехватил поудобнее щит и копьё и припустил следом за воинами.

Царь Спарты Архидам, сын Агесилая из рода Эврипонтидов, третий с таким именем, высадился в Херсонесе Критском ранней весной, в элафеболионе, когда мореплавание ещё оставалось небезопасным. Как он ни спешил, а всё же не успел прийти Фиброну на помощь. Красному пришлось отступать из Кидонии, прорываться морем. Чёрный Али не стал рисковать своими моряками и не преследовал его, но Фиброну это не слишком помогло, шторм разметал его флот, половина кораблей разбилась о скалы.

Красный уцелел и смог добраться до Ритимни. Здесь он уже не имел власти и ему пришлось уговаривать архонтов объединить силы против наступающих варваров. Однако лучшие люди Ритимни, немало претерпевшие от «проклятого пирата» не стали его слушать. Они бы и вовсе в суд его потащили, да число алифоров всё ещё оставалось внушительным.

С архонтами Кносса Красный поддерживал более ровные отношения. Ещё сидя в Кидонии, он ожидал от них помощь. Но и тут боги посмеялись над ним — когда в Кноссе узнали, что на помощь к Фиброну прибыл Архидам, то сразу же указали Красному на дверь. Всё дело в том, что несколько лет назад Кносс враждовал со спартанским Ликтом и этот же самый Архидам тогда крепко наподдал гражданам древней столицы Миноса.

Все эти старые счёты и обиды привели к закономерному итогу — города не смогли объединиться, и Чёрный Али по очереди брал их, не особенно напрягаясь. В довесок ко всему варвары разбили Красного в устье реки Оакс и тот, окончательно лишившись остатков флота, превратился в сухопутного вождя.

Теперь, после падения Кносса следующей целью Чёрного Али стал Ликт. Энергичный старик Архидам развил здесь бурную деятельность. Прибыв с двумя тысячами наёмников, он за весну увеличил своё войско в три раза, поставил в строй граждан-колонистов и привлёк ещё большее число мистофоров. Никострата, спартанца, послал за помощью на родину, а критянина Мнасикла и вовсе отправил с посольством к царю царей, ибо прекрасно знал, что от герусии едва ли дождётся чего-то существенного. Так и вышло — Никострат привёз лишь десять талантов серебра. Гоплитов герусия посылать царю не собиралась. Хотя часть эфоров и поверила в серьёзность угрозы, но к общему соглашению они не пришли. Многие из них гневались на Архидама за то, что он оставил Тарент. К царю прибыли лишь триста гиппеев, которыми он мог распоряжаться, не спрашивая ничьего дозволения.

Гиппеи — «всадники». Отряд стражи царя Спарты, состоявший из трёхсот тщательно отобранных молодых людей. Несмотря на название, сражались они пешими.

Многоопытный в ратном деле Архидам немало времени уделил допросу немногочисленных уцелевших свидетелей взятия городов Чёрным Али. Внял каждому слову, не отмахнулся и от тех свидетельств, что казались невероятными и которые многие его соратники сочли лепетом трусов. Не раз и не два хватался за меч Фиброн при насмешках своих сограждан и товарищей, состязавшихся в измышлении обидных причин неудач Красного. Архидам же слушал внимательно и сдержанно. Ему ли не знать о доблести Фиброна и Никострата, уже сражавшихся под его началом в «войне чужеземцев» в этих самых местах три года назад.

Он поверил, а поверив, утвердился в мысли, что за стенами не отсидеться. Да и пристало ли такое ему, царю Спарты? Но и просто выйти в поле, самоуверенно, как привыкли спартанцы, он не очень-то рвался. Большинство его воинов были изгнанниками-фокейцами. Спартанцев всего триста. Не самое могучее поколение. Их отцы обратились в пепел на погребальных кострах Левктр и Мантинеи и это несколько сбило спесь с сыновей.

Триста спартанцев. Снова триста, как полтора века назад, готовились возглавить эллинов, встав на пути очередного неудержимого потока варваров. Когда эти речи произносил Никострат, эфоры смеялись над ним. Да что эфоры, потешались даже его сверстники, плечо к плечу с которыми прошли его полное лишений детство и юность. Вместе они спали на голой земле, терпели порку, резали илотов в криптиях, вместе сидели за общим столом, а потом по воле старших увечили друг друга в бесконечных кулачных боях и всё равно оставались товарищами. Сколько говоришь кораблей у этого, как его там, Чёрного Али? Три тысячи? Нет? Три десятка? Великий флот, да. Куда там Ксерксу.

Бесполезны рассказы о страшном оружии, о том, как быстро сбегаются к варвару мноиты. Не просто присоединяются дабы резать ненавистных дорийцев. Кто бы такому удивился? Нет, они отрекаются от отеческих богов, своими руками рушат храмы, берут новые, чудовищно звучащие имена. С конца лета до середины зимы захваченная пришельцами Фаласарна оставалась камешком в сандалии, осколком какого-то чужого мира, что вторгся из ниоткуда в привычную Ойкумену. А потом вдруг будто плотину прорвало и этот загадочный, непонятный, а оттого чужой и страшный мир выплеснулся наружу. Когда Никострат прибыл из Италии и Фиброн рассказал ему, что тут творится, у того глаза на лоб полезли. Он бы не поверил, если бы через три дня сам не увидел под стенами Кидонии чёрные знамёна.

— Этот бог... Он помогает им, а наши боги отвернулись. Они словно бежали в испуге. Не хлещут с небес молнии, не ходит ходуном земля, когда варвары рушат храмы Зевса и Посейдона.

— Осторожнее, юноша, — отвечали ему, — осторожнее. Ты произносишь опасные речи.

Опасные речи...

Они сами помогали фокейцам, осквернителям Дельф, сами плевали на Аполлона и других богов, а теперь готовы объявить его, Никострата, святотатцем. Лицемеры...

А может это и есть месть Аполлона? Олимпийцы оставили Элладу на растерзание пришлому богу?

Бесполезны слова...

Они не верят, не слышат.

Даже гиппеи поехали к царю, по большому счёту не поверив Никострату. Просто царь позвал их воевать, а они родились для войны. Плевать с кем. На войне спартанцы отдыхают. От подготовки к войне.

Триста спартанцев. Снова триста, как полтора века назад...

Нашлись у Архидама и свои Фермопилы. Он собрался встать на перевале у северного прохода на плато Латисион. Недалеко от Ликта. Хорошая позиция. В случае неудачи можно отступить за стены.

Подумать только, спартанский царь, ещё не сразившись с врагом уже думает об отступлении... Куда катится мир?

Но все планы пошли прахом. Варвары не стали штурмовать перевал. И здесь, похоже, нашёлся свой Эфиальт, может даже не один. Предусмотрительный Архидам побеспокоился разузнать, нет ли обходных путей. Ему ответили — есть. Кружная тропа через горы на востоке. Он послал разведчиков сторожить её. Эх, сил мало, чтобы перекрыть и эту тропу.

Разведчики врага не проспали, донесли вовремя — варвары прошли тропой и стали лагерем на выходе. Архидам не стал тянуть кота за яйца. Едва наблюдатели на вершинах гор увидели, как зарозовели на небосводе персты Эос, он принёс жертвы Зевсу Агетору и выступил навстречу Чёрному Али. В туман.

«Ты узнаешь, что делать».

Баркас ткнулся носом в корму анатолийской кадирги «Казанмайя башлар». Барбаросса дотянулся до лесенки и проворно, будто всю жизнь провёл в море, поднялся на борт. Его встретил капитан Кадемли Мустафа.

— Мир вам, Гассан-эфенди! — он учтиво склонился перед вазиром, — чем обязан вашему визиту?

— И вам мир, Кадемли-реис, — ответил Барбаросса, — мне доложили, будто один из ваших гребцов отличился во вчерашнем деле. Как вы знаете, Повелитель поручил мне отбирать ценных людей дабы втуне не пропадали таланты, коими их одарил Всевышний.

— Доложили? — Оторопело пробормотал Кадемли-реис.

— Вы удивлены?

— Д-да... Нет... То есть, да. Действительно, один из загребных доблестно дрался и убил троих язычников, будучи прикованным, но...

— Что, «но», Кадемли-реис?

— Отважно сражались и другие правоверные. Да... вообще-то... все...

— Всем Всевышний воздаст по делам их, — важно поднял палец Барбаросса, — а сейчас я бы хотел поговорить с гребцом. Надеюсь, вы расковали его?

Капитан кивнул.

— Отлично. Приведите. И вот ещё что — я хочу поговорить с ним наедине, внизу. Надеюсь, у вас есть лампа или фонарь?

— Есть, — пробормотал совершенно сбитый с толку Кадемли Мустафа, — я р-распоряжусь...

Барбаросса перегнулся через борт к морякам, ждавшим его в баркасе. Ему подали какой-то свёрток и вазир, зажав его подмышкой, спустился в низкий и тесный трюм кадирги.

Ему принесли зажжёный фонарь, а следом привели человека в одежде гребца, усатого и бритоголового. Лишь одна прядь волос на макушке оставлена.

Гребец скосил взгляд на янычара-конвоира. Тот поклонился вазиру и сразу удалился. Гребец снова посмотрел на Барбароссу. Глядел спокойно, без страха. Вазиру показалось, что даже насмешливо.

Он поднёс к самому лицу гребца фонарь. Произнёс задумчиво:

— Голубые глаза... Ты знаешь, что это значит, парень?

— Ничего хорошего? — Разомкнул губы в насмешке гребец.

— Вот именно.

Повисла пауза. В речи гребца Барбаросса уловил некий незнакомый акцент. Турецкий ему явно не родной.

— Как тебя зовут? — Спросил, наконец Барбаросса.

— Девран, — ответил гребец. Подумал немного и добавил, — ибн Авдал.

— Сын шейха Авдала, надо полагать? — уточнил вазир.

— Откуда знаешь, господин? — Приподнял бровь гребец.

Барбаросса глубоко вздохнул и поморщился.

— Лучше бы тебе вчера сдохнуть, Девран. Лучше для всех, уж поверь мне.

— За чем же дело стало? — Невозмутимо поинтересовался гребец, — это легко исправить.

Он провёл ладонью по горлу.

— Да нет... Боюсь, проживёшь ты ещё достаточно долго.

Барбаросса одной рукой развернул перед гребцом свёрток. Оказалось, что это кафтан.

— Надевай.

Девран недоверчиво прищурился.

— Чего ждёшь?

— Он... синий? — спросил Девран.

— Синий-синий, — покивал вазир и повыше поднял фонарь.

— Я не могу это надеть.

С лица гребца исчезло невозмутимое выражение.

— Почему? Хороший кафтан. Твоя награда за доблесть. Считай — с плеча самого эмира верующих.

— Не надену, — упрямо мотнул головой Девран.

— Надевай, пока голову не сняли! — Повысил голос Барбаросса, — немедленно, о бедствие из бедствий!

— Нет!

Барбаросса неожиданно замолчал, лишь свирепо вращал глазами, а потом вдруг выдохнул и спокойным голосом произнёс:

— Хорошо. Всё с тобой ясно. Следуй за мной.

— Голову снимать? — настороженно спросил Девран.

— Я же сказал, ты, вероятно, проживёшь долго, — устало ответил Барбаросса.

Они поднялись на палубу и вазир заявил капитану:

— Я забираю этого человека. Ему оказана великая часть — теперь он один из бостанджи.

С этими словами он спустился в баркас. Озадаченный Девран последовал за ним.

— Что это было? — пробормотал совершенно обалдевший Кадемли Мустафа.

Пока бежали, видно было шагов на двадцать, но как принялись лезть вверх — с каждым новым шагом взгляд выхватывал всё более дальние кусты.

По разгорячённому лицу пробежал холодок. Ветер? Хорошо бы. Сдует, наконец, эту серую вату.

Шаг. Ещё шаг. Всё светлее и светлее. А вот эти тени уже не спутаешь с кустами. И звук — что-то между свистом и шипением.

— Враг! — заорал Девран по-турецки и прикрылся здоровенным непривычным щитом.

В верхнюю кромку что-то ударило. Сосед справа подавился бранным словом и упал. Слева раздался окрик старшего повара. Девран его не понял — ещё мало знал эллинских слов, а старший повар был эллином. Как и начальник супа, командир орты, как и знаменосец-байрактар, да и вообще почти все «садовники» в орте Деврана за исключением его самого и ещё дюжины бывших гребцов, коим эмир верующих оказал великую честь своим доверием.

Шипяще-свистящий звук Девран ни с чем бы не спутал — пращи это раскручивают. Сам в детстве с пращей пастушил, как такое забыть. По щитам «садовников» забарабанил град снарядов.

— Сомкнуться! Щиты выше! — Крикнул старший повар, — вперёд!

Девран никогда не ходил в фаланге, он и слово-то это лишь на днях впервые услышал. Прочие «садовники» слово знали с детства, но это не добавляло им строевых навыков. Начальник супа и старший повар, оба бывшие пираты и когда-то наёмники, месяца два вбивали свежеиспечённым гоплитам науку боя в правильном строю, но как дошло до дела, «садовники» составили такую фалангу, что, если бы не туман, одержали бы немедленную победу — враги бы просто лопнули от смеха и сразу же закончились.

— Вперёд!

Нестройные шеренги бостанджи, выгибаясь на крыльях, подбирались к вершине холма. Уже хорошо было видно, кто им противостоит — пращники и лучники. По щитам барабанил ливень с градом, кое-кто уже подвывал, зажимая продырявленную стрелой ляжку, но таких пока не слишком много — гоплон неплохо прикрывает человека, лезущего вверх по склону.

Отцы-командиры кричали что-то грозное, но Девран ни слова не понимал и лишь озабоченно зыркал по сторонам, чтобы не вырваться вперёд и не отстать.

— Аллах акбар! — закричали слева, довольно далеко, шагах, наверное, в ста.

«Наши», — непроизвольно подумал Девран и сам себе удивился — да какие они ему «наши». От них «нашего» только язык понятный.

Ну как же, не «наши», всё же верят в Единого, не то, что местные многобожцы.

Бывшие язычники, а ныне сплошь Абдаллахи, Амины и Ахмады, ни слова, не понимающие ни на арабском, ни на турецком, чего-то кричали и продолжали лезть вверх. Потери невелики, а задор будь здоров — чего бы не навалять ненавистным господам?

Вот и вершина. Пращники и лучники покатились вниз по западному склону, не принимая ближний бой.

— Стоять!

Фаланга остановилась. Девран выглянул из-под щита, осмотрелся, смахнул древком копья пяток стрел, вонзившихся в гоплон.

Сзади раздалось конское ржание. Воины расступились, пропуская всадников. То были Алемдар-ага, Мухтади и какой-то человек в доспехах сипаха.

— Позиция хорошо, — сказал Алемдар-ага, причём первое слово произнёс по-турецки, а второе по-эллински, — здесь поставим тюфекчи.

Мухтади кивнул. Он, конечно, знал, о ком речь.

— Мы несколько городов взяли без огненного боя, Алемдар-ага, — сказал железный воин, не поднимая бармицы, скрывавшей ему лицо, — а вы всё норовите воевать своими пукалками.

— Я думал, вы услышали мои доводы, Исмаил-бей, — ответил ага, — а вы по-прежнему упорствуете. Надо же проверить новое зелье.

— Пустая трата сил, — возразил сипах и коснулся латной рукой налуча, притороченного к седлу, — вот оружие мужчины. А ваш «новый» порох в таком тумане весь отсырел и не даст ни одной вспышки.

Говорили они по-турецки. Мухтади, очевидно, не понимал, но помалкивал. Алемдар-ага счёл необходимым объяснить ему и разразился тирадой, которой не понял уже греющий уши Девран. Услышал лишь слово «тимарлы» и догадался о смысле речи — ага объяснял, что Исмаил-бей, как истинный тимариот, презирает огненный бой.

Тимариоты, тимарлы — держатели земельного надела, тимара, служившие в тяжёлой поместной коннице Османской империи.

«Презирай, не презирай, а как по мне — хорошо, что у этих мальчиков нет тюфеков», — подумал Девран, вытянув шею и разглядывая подножие холма. Ветер мало-помалу крепчал, гнал прочь белёсые клочья тумана и уже во многих местах явил взору скрытое вражеское войско, что выстраивалось внизу.

Пока ага и Исмаил-бей выясняли, какое оружие благороднее, Мухтади посмотрел куда-то вправо и согнулся в поклоне.

— Повелитель...

Алемдар-ага и Исмаил-бей встрепенулись и последовали его примеру.

К ним приближалось несколько всадников во главе с эмиром верующих.

Исмаил-бей подумал, что высокий Улуч Али на своём низкорослом, будто бы татарском гнедом жеребчике выглядит нелепо. Да уж, не сиглави. И доспехом не прикрыт. Крит вообще оказался беден лошадьми. Всего сотню наскребли для сипахов, да и то, там на таких даже бы не взглянули. Боевого коня надо с малолетства учить, а эти даже и сёдел не знали прежде.

Сиглави — порода высоких арабских лошадей.

Исмаил-бей, образованный муж, вспомнил строки Низами, повествующие об Искандере:

«Но на бой от румийцев на гордом коне

Дивный выехал всадник в красивой броне.

В его стройном коне не орлиная ль сила?»

Да уж, это не про местную породу. Видать нельзя верить поэтам. Соврут — недорого возьмут. Хотя Мухтади говорил, что получше лошади есть в Фессалии и у персов. Нисейские лошади. Если всё же не врал в своих виршах Низами, то, как по мысли Исмаил-бея — вот она цель. Куда как поважнее, чем порох. Алемдар-ага и аль-Валид над барудом, египетской солью трясутся. Аль-Валид в Египте полгода просидел, искал баруд, от соды отделял. Сицилийских купцов несколько месяцев сговаривали привезти серы в потребных количествах. Теперь вот аль-Валид мешает баруд с серой и углём по рецепту Хасана ар-Раммаха и другим, всё надеется хотя бы приблизиться к свойствам «старого» пороха. Махди аль-Джабир затылок чешет, пытается вспомнить труды другого костоправа, почти тёзки, великого Джабира ибн Хайана. Не выходит у них. То есть не то, чтобы совсем не выходит, но слабоват «новый» порох. До «старого» ему, как ослу до сиглави.

Исмаил-бей считал, что уж лучше раздобыть сиглави. Если бы хотел Всевышний, чтобы правоверные и дальше вершили джихад неблагородным оружием, он бы не создал им таких трудностей. Хотя о таком лучше помалкивать. Исмаил и помалкивал. Алай-беем, тысячником, его назначили не за подвешенный язык, а за ловкую саблю. Уже здесь назначили. Так уж получилось, что у сипахов никого из начальства тут не оказалось, вот эмир верующих и выбрал нового алай-бея. Да и сипахов-то всего триста. И две трети из них безлошадные. Пока.

Улуч Али в своём чернёном дореми-зир, чёрном плаще, золочёном чичаке и верно верхом выглядит... не очень. Вот только упаси Всевышний кому сболтнуть такое.

Эмира верующих сопровождало почти всё высокое начальство — вазир Гассан-эфенди, топчубаши Абдалла аль-Валид, кое-кто из капитанов. Тут же неизменный Тарик и даже костоправ при сабле. Отсутствовал лишь шейх Кари Али — остался управлять Фаласарной и всеми западными землями Аш-Шарийя. Именно так теперь отныне будет зваться Крит — «Правильный путь». Много уже язычников узрели его и вернулись в истинную веру. Не сказать, что гладко всё идёт. Слишком многие привычки ар-руманийа приходится искоренять. Но эмир верующих в мудрости своей повелел шейху не усердствовать, а припомнить терпимость и справедливость властителей Блистательной Порты, коих арабы почитали лучшими из правителей после праведных халифов. Шейх с этим ночь переспал, а потом объявил, что питьё вина вовсе не харам. Ибо в пятой Суре Корана сказано: «На тех, которые уверовали и совершают праведные деяния, нет греха за то, чем они питались, если они были богобоязненны, веровали и совершали праведные деяния, если после этого они опять были богобоязненны и ве­ровали, если после этого они опять были богобоязненны и тво­рили добро. Аллах любит творя­щих добро».

И ещё добавил Кари Али, что являлся ему во сне пророк Ибрагим и открыл, что одежда мужей может не скрывать колени. Она должна скрывать то, что выше их. Ну и ещё много чего открыл ему пророк Ибрагим, о чём шейх немедленно произнёс фетву. Улуч Али, выслушав её, удовлетворённо пригладил бороду — в общем-то кроме ширка, который суть — страшный харам — мало чем из своих привычек приходилось теперь поступаться новым мусульманам. Правда некоторые послабления шейх провозгласил лишь на десять лет. Пока Аш-Шарийа не распространится на соседние земли. На все соседние земли.

Ширк — придание Аллаху равных. Многобожие.

Вот то, что Кари Али являлся пророк Ибрагим, эмиру верующих не очень понравилось, но догадывался о том один лишь Гассан-эфенди.

Улуч Али подъехал к Алемдару-аге и Исмаил-бею.

— Ну что, правоверные, — сказал он по-эллински, дабы его речь поняли Мухтади и другие командиры из новых мусульман, — вот враги наши.

Говорил он правильно, ибо немало сил положил для того зимой.

— О, Мухтади, ты рассказывал, будто самые сильные из них — спартанцы. Видишь ли их здесь?

— Вижу, мой господин, — ответил военачальник, — это вон те воины, на щитах которых нарисована лямбда.

Эти воины занимали правое крыло войска язычников.

— Стало быть здесь, на левом крыле встанешь ты, Исмаил-бей, — обратился эмир верующих к предводителю сипахов, — и в помощь тебе Пиале-реис. Теперь здесь его место.

— Как прикажешь, повелитель, — откликнулся один из всадников, Пиале Осман, назначенный командиром янычар корпуса джемаат. Прежде он командовал анатолийской галерой «Мескен-и-Гази», что означало «Место борца с неверными».

Исмаил-бей спешился и отдал поводья одному из воинов свиты эмира. Ранее на совете было решено, что сипахи под его началом пойдут в бой пешими, а немногочисленный конный отряд возглавит заместитель алай-бея, Тогрул. Всадников Улуч Али решил до поры укрыть на правом крыле за холмом.

Командование центром разделили Алемдар-ага и Мухтади, а сам эмир верующих с берберами встал на правом крыле.

— Они упустили время, — констатировал Улуч Али, разглядывая ряды сверкающих на солнце гоплонов внизу, — стоят... Ждут нашей атаки. Надо их расшевелить, а Пиале-реис?

— Как прикажешь, повелитель.

— По сколько зарядов для тюфекчи ты выдал?

— По два, «нового» пороха, как ты и приказал, повелитель.

— Вот и испытаем.

Алемдар-ага с досады крякнул, на совете он предлагал просто перестрелять язычников, но Улуч Али остался непреклонен — порох слишком драгоценен. Он согласился лишь испробовать плоды трудов аль-Валида.

Эмир верующих вытащил из ножен саблю.

— Всевышний велик!

— Всевышний велик! — подхватили янычары, сипахи и бостанджи.

Как один человек. На одном языке.

Улуч Али пустил коня вскачь к правому крылу войска. Свита пустилась за ним следом.

Девран поудобнее перехватил щит и копьё. Ну, сейчас пойдёт потеха.

Атаковать вверх по склону, пусть и довольно пологому, Архидаму очень не хотелось. Утвердиться на вершине Кефалы не получилось и теперь противник по своей воле вряд ли оттуда слезет.

Царь приставил к шлему ладонь козырьком и разглядывал строй врага. крыльями нависавший над его собственным. Он не мог видеть, сколько рядов в фаланге варваров, а его силы для них, как на ладони.

И Гелиос, похоже, нынче за варваров. Всё к одному — фокейцы-святотатцы на стороне Архидама, стоят в центре. Видать и верно — мстят боги.

— Чего мы ждём, царь? — Раздался недовольный оклик сзади.

Архидам медленно обернулся.

— Это они пришли сюда. Это они хотят драки. Стало быть, не усидят на холме. А нам лезть туда ни к чему.

Гиппеи зароптали, а вот фокейцы стояли спокойно. Какая ирония — спартанцы нынче сражаются под началом царя Спарты куда реже, чем чужестранные наёмники...

Впрочем, сейчас царь встал со своими на правом фланге. Фокейцев отдал Фиброну, тот занял центр. А ликтийские граждане разместились под началом Никострата на левом крыле.

По рядам варваров прошло какое-то движение. Вперёд вышли люди в необычных высоких белых шапках, синих и белых одеяниях. У них не было щитов. На плечах они несли... то ли топоры на длинных топорищах, то ли палицы. Варвары в белых шапках принялись спускаться, а следом за ними пришёл в движение и весь вражеский строй.

Архидам улыбнулся.

— Токсоты вперёд.

Гоплиты расступились, пропуская лучников. То были не наёмники, а граждане Ликта, жители окрестностей. Крит славится лучниками.

Варвары в белых шапках остановились примерно в двух сотнях шагов. Начальники токсотов не спешили отдавать приказ к стрельбе — далековато. Фаланга варваров за спинами воинов в белых шапках продолжала медленное движение.

И тут грянул гром. Архидам вздрогнул. Это было... как будто молния сверкнула прямо над головой. Не долгий густой раскат, а краткий сухой треск. Очень, очень громкий. А потом ещё один. И ещё. Варваров в белых шапках заволокло дымом, а лучники перед фалангой Архидама начали падать один за другим. Эномотарх Эвтин, стоявший рядом с царём, вдруг качнулся назад, будто его отшвырнула неведомая сила. Товарищи подхватили его и испуганно закричали. Испуганно. Спартанцы. Гиппеи. Архидам бросил на Эвтина взгляд и обмер — у эномотарха не было лица. Вот прямо совсем. Сплошное кровавое месиво под шлемом.

Ещё несколько человек покачнулись, но устояли. Неведомое оружие варваров ударило в щиты и, не пробив тонкую бронзу, оставило внушительные вмятины. Дерево потрескалось. А у кого-то и не выдержало. Несколько человек, подобно Эвтину упали, поражённые в лицо.

— А-а-а!

— Токсоты, бей!

Лучники, увидев, что творит оружие варваров, дрогнули и побежали. Немногие ответили, но их стрелы, выпущенные нестройно, практически не причинили врагу вреда.

Варвары стояли на месте и что-то делали со своим оружием. Вот один вскинул его к плечу, за ним второй. И снова грохот и треск. Снова клубы дыма. Снова Танат дотянулся до эллинов своей невероятно удлинившейся дланью

— А-а-а!

— Боги, что это?!

— Вперёд! — скомандовал Архидам, — они так всех перебьют! Вперёд, спартанцы!

Царь схватил за плечо флейтиста. Встряхнул, приводя в чувство.

— Играй!

Гиппеи, у которых хладнокровия достало всё же больше, чем у других, запели пеан и двинулись вперёд, увлекая остальную фалангу.

Ахидам не знал, что у янычар-тюфекчи больше половины ружей дали осечку — «новый» порох сырость не любил куда как сильнее «старого». К тому же мощью не отличался, потому и выдержали пулю многие щиты.

Царь, занимавший правое крыло, задал очень быстрый темп. Спартанцы всегда старались идти в атаку медленно, дабы избежать малейших разрывов фаланги. Прочие эллины обычно следовали их примеру. Так было до Левктр, когда великий фиванец Эпаминонд чуть ли не с разбега вломился в ряды лакедемонян. Сейчас же Архидам спешил сократить расстояние до противника, опасаясь нового удара издалека.

Тюфекчи, которым выдали по два заряда, принялись отступать и вперёд вышли лучники. Уж кого, а лучников Улуч Али имел в достатке. И луки у них не чета местным.

Никострат и Фиброн спешно восстанавливало монолит. Первый шок проходил. Флейты засвистели стройнее, а пеан катился по рядам всё увереннее.

Архидам пел, не жалея глотки. На устах его появилась улыбка — он видел, что враг принимает правильный, привычный бой грудь на грудь.

Сорок шагов.

— Там, у треножника божьего,

Лавр колебля нарезанный,

Ты приступаешь к пророчествам

Вещим, иэйэ, Пеан!

Данный гимн Аполлону вообще-то является анахронизмом, поскольку сочинён Аристоноем в III веке до н.э.

Заскрипели тугие плечи турецких луков.

— Бей!

Загудели тетивы, заслонили небо стрелы. То тут, то том падали замертво гоплиты, во множестве падали, но монолит упрямо продолжал идти вперёд.

Тридцать шагов.

Фаланга пела и шла. Её поливал смертный ливень.

— Из святилища грозного

Правду благочестивую

Лирой звонкой о будущем

Возвещаешь — иэ, Пеан!

Двадцать шагов. Лучники мусульман бегом бросились отступать, выпуская вперёд бостанджи.

Эллины приближались.

— Дарят тебя бессмертные:

Посейдон — округой святой,

Нимфы-девы — пещерами

Корикийскими — о Пеан!

Десять шагов.

Оскаленные, брызжущие слюной бородатые лица. Сверкающий наконечники копий.

«Ну! Давай!»

Девран сделал первый выпад. Затрещали копья и щиты.

— Тебе, Феб! — орал Архидам, накалывая на копьё какого-то нерасторопного мноита, — прости нас!

Гиппеи с первых же мгновений боя принялись доказывать свою репутацию лучших гоплитов в Элладе и навалились на «садовников» с такой мощью, что те выдерживали их натиск меньше, чем прошло времени между первым и вторым залпами тюфекчи.

Гимн Аполлону превратился в нечленораздельный рёв. Чудовищная какофония, любимая музыка Ареса-Энниалия.

— Аллах акбар!

— Алла-а-а!

Сердце Никострата, уже слышавшего эти вопли при осаде Кидонии, готово было выпрыгнуть из груди. Он командовал левым крылом, стоял против берберов. Варвары визжали и улюлюкали. Прикрываясь небольшими щитами, они разбрасывали своими чудовищной длины кривыми мечами частокол копий граждан Ликта, и рубили, рубили, раскалывали щиты, наносили чудовищные раны.

«Садовники» начали охватывать фалангу Архидама, но это не принесло им большого успеха, ибо на флангах им противостояли спартанцы и потомки спартанцев. Да и в центре — далеко не самые последние воины в Элладе, фокейцы-изгнанники, прошедшие Священную бойню и несколько войн после неё.

А вот мноиты ещё вчера мотыгами землю ковыряли. Их задора ненадолго хватило.

— Отходим!

— Надо отступать!

— Это не люди! За них сам Арес!

Мигом истинная вера из голов улетучилась.

— Стоять, трусливые собаки! — орал Девран, орудуя копьём, — сражайтесь, незаконнорождённые!

Его рёв никто не понимал. Сын Авдала щитом сбил с ног одного из бегущих, а следом за ним сам покатился по земле. В следующий миг о него запнулся вражеский гоплит и тоже упал. Ничего не соображающий Девран, стоя на четвереньках вцепился мёртвой хваткой в горло упавшего.

«Садовники» медленно пятились в центре, где дрался сын Авдала, а на левом крыле побежали. Гиппеи прорвали их строй. Началось избиение.

Сипахи стояли позади левого фланга бостанджи. Исмаил-бей нервно прохаживался вдоль строя, поглаживал рукоять сабли и скрипел зубами. Уже янычары вступили в бой, но и они не могли сдержать натиск гиппеев.

— Пиале Осман ранен!

Исмаил-бей повернулся на крик и увидел двух янычар, что вели, вернее тащили еле переставлявшего ноги предводителя джемаат.

— Исмаил-бей... — прохрипел Пиале Осман, — их не удержать... Надежда только на тебя...

Алай-бей выхватил саблю и повернулся к своим людям.

— Воины Ислама! Покажите этим кафирам, что никто не сравнится с вами в доблести! Всевышний велик!

— Всевышний велик!

Две сотни железных людей в кольчугах и тюрбанных шлемах с кованными личинами или бармицами, скрывавшими лица, взяли копья наперевес и двинулись на прорвавшихся гиппеев.

Улуч Али молча наблюдал, как пятятся под натиском кафиров его берберы. По всей линии проклятые язычники были в шаге от победы над превосходящим числом противником, а ведь в первые мгновения сражения казалось, что это поле останется за правоверными. Вводить в дело конницу? Но сможет ли сотня сипахов на неприкрытых бронёй плохо обученных лошадях переломить ход сражения?

На скулах эмира верующих играли желваки. Он проклинал себя за самоуверенность. Прав, тысячу раз прав был осторожный Алемдар-ага.

Улуч Али обернулся. Позади замер в вопрошающей позе Тогрул. Надо рисковать. Ещё немного и даже эта сотня окажется бесполезной.

— В бой, Тогрул-бей, — приказал эмир верующих.

Тогрул поклонился и ударил коня пятками.

Архидам сразу понял, что вот эти новые воины — это и есть те самые страшные железные люди, о которых он был столь наслышан. Мноиты разбегались, а эти встали стеной. Он, конечно, понятия не имел, насколько непривычно Исмаил-бею сражаться пешим, но всё же у закованных в кольчуги сипахов и бездоспешных янычар было кое-что общее с гиппеями — они тоже на войне отдыхали от бесконечной подготовки к войне.

Копья, способные рвать кольца железных рубах, сломались, а мечи гиппеев бессильно скрежетали по стальным щитам и шлемам сипахов.

Презрительные усмешки лакедемонян исчезали одна за другой.

Алай-бей, копьё которого почти сразу застряло в теле чрезмерно прыткого кафира, работал щитом и саблей, самоуверенно подставляясь, ради более верного удара. Старался не рубить кромку щитов, опасался, что клинок застрянет. Толкался сам и выдерживал натиск врага. Стоял на ногах крепко и даже понемногу продвигался вперёд. Когда переступил через пару трупов, забрезжила радостная мысль:

«Слабеют!»

Слабеет натиск язычников!

— Архидам! — раздался чей-то крик слева, — царь ранен!

Исмаил хищно оскалился, он уже хорошо понимал эллинский.

— Всевышний велик!

Какой-то шустрый кафир дотянулся копьём из-под руки впереди стоящего товарища и бок алай-бея обожгло болью. Он взревел, ткнул эфесом сабли в неприкрытое лицо язычника, а когда тот отшатнулся, рубанул наотмашь.

Ах, как удачно! Аж рубины в воздухе на мгновение засверкали.

— Алла-а-а!

— Защищайте царя!

Никострат, с ног до головы залитый чужой кровью и не получивший ни одной царапины, уже праздновал победу, когда слева-позади от него послышался конский топот и раздались леденящие кровь кличи варваров.

Он заколол очередного показавшего спину «садовника», рывком освободил копьё и оглянулся, вытянув шею, пытаясь разглядеть поверх мельтешащих шлемов, что там происходит.

Разглядел и обмер.

Сотня Тогрул-бея обогнула холм и ударила ликтийцев в тыл. Сипахи, дорвавшиеся до своей привычной стихии, катились, будто бревно, запущенное осаждёнными против чахлого палисада осаждающих. Фронтом всего в двадцать пять человек они нанесли удар столь чудовищной силы, что все успехи никостратова крыла оказались в одночасье перечёркнуты.

— Боги, да как же так... — только и успел пробормотать спартанец, прежде чем один из бегущих ликтийских гоплитов сшиб его с ног.

— Архидам мёртв!

Вот и всё. Неожиданная подмога варварам остановила таран и всё вновь стало бесполезно. Вся жизнь, полная лишений и непрерывной подготовке к войне. Спартанцы вновь нарвались на глубокую колонну гоплитов, только на сей раз этот трюк с ними провернул не великий Эпаминонд, а какие-то варвары.

Красные плащи один за другим устилали мокрую от росы и крови траву. Те немногие, что смогли спастись бегством оправдывались потом небылицами о страшном оружии варваров. Грохочущие смараги, неуязвимые железные люди... Ну конечно, а как иначе?

Бежал с поля боя Фиброн, опять сберёг свою шкуру. А ведь как хорошо для него день начинался, почти проломил он фалангу «садовников» в центре, но как посыпались крылья, так понял — это конец. Не подвело пирата чутьё — находился довольно далеко от мест, где случилась катастрофа, а раньше многих понял, что пора ноги уносить.

С левого фланга эллинов мало кто спасся. Как только Тогрул-бей переломил там ход сражения берберы воспряли духом, вспомнили, что на них смотрит сам эмир верующих и сполна отыгрались на дрогнувших кафирах. Насыпали целую гору голов. Все лучшие граждане Ликта легли там...

Но громче других гремела победа правоверных на их левом крыле. Самое жаркое дело там случилось, оттого и больше славы.

Исмаил-бей, с трудом переставляя ноги, медленно брёл вверх по склону по коридору из ликующих правоверных. Один из его людей нёс за командиром его окровавленную саблю, поскольку у самого алай-бея обе руки были заняты — одной он зажимал прорванную на боку кольчугу, через которую сочилась липкая красная влага, а в другой нёс отрубленную голову.

Не дойдя десяток шагов до ожидавшего его всадника, величественного и грозного уже безо всяких оговорок, он тяжело рухнул на колени, катнул к всаднику свой трофей и заплетающимся языком проговорил:

— О, Победоносный! О, Ратоборец веры! О, Хранитель Подвластных Всевышнему Земель! Перед тобой голова нечестивого царя кафиров!

— Поднимите этого славного муджахида! — прогремел голос Улуч Али, — он удостоится высших почестей! Аль-Джабир?

— Я здесь, мой господин!

— Вверяю этого доблестного воина в твои руки. И горе тебе, аль-Джабир, если ты не поставишь его на ноги!

— Будет исполнено, мой повелитель!

— На копьё! — приказал Улуч Али.

Один из янычар насадил голову Архидама на копьё и подал эмиру верующих.

— Победа, правоверные! — вскричал Улуч Али, потрясая трофеем, — Всевышний велик!

— Всевышний велик!

— Слава Аш-Шарийа!

— И больше никто на всём Крите не осмелится... — пробормотал раненый в плечо, бедро и руку Мухтади, — поистине, это величайший Бог...

Коротким вышел бой. Меньше, чем за час решилась судьба Крита...

— Слава!

— Слава Аш-Шарийа!

2. Слухи, тайны и Авгиевы конюшни

Пидна, начало лета

Скрипнули плохо смазанные петли и любопытное солнце, бесстыдно заглянув в тëмную комнату, высветило чью-то обнажённую спину. Женскую. Империале сильнее распахнул дверь, и взору его предстало то, что у людей располагается пониже поясницы.

Обозревая прелестные округлости, венецианец завистливо скривился. Определённо, у Джованни губа не дура.

Обнажённая женщина обнимала мужчину, забросив ему на поясницу крутое бедро. Мужчина лежал на животе. Спал, отвернувшись от входа.

— Джованни, вставай, — громко сказал Николо.

Растрёпанная девица потянулась, повернулась к вошедшему, и уставилась на него мутным взглядом. Вид спереди у неё был нисколько не хуже вида сзади. Разглядев Николо, она ойкнула, скорее для порядка, нежели испуганно, и плавно перетекла через спящего, продолжая прижиматься к нему всем своим выдающимся рельефом.

Джованни Контарини даже не пошевелился. Девица принялась его расталкивать. Капитан «Веры», упокоившейся на дне Геллеспонта, сонно неразборчиво выругался, приподнялся на локтях, и, с трудом разлепив глаза, увидел товарища.

— Николо? Тебе чего?

— Вставай. Его светлость зовëт.

— Зачем?

— Царь возвращается в Пеллу и монсеньор с ним, а мы с тобой свита.

Контарини вздохнул. К гадалке не ходить — ему сейчас меньше всего хотелось куда-то переться верхом.

— А на хозяйстве кто?

— Коронадо, кто же ещë.

Николо скрылся за дверью.

Девица нашарила свою одежду и на четвереньках поползла к выходу. Джованни поймал её за ногу.

— Куда это ты собралась?

— Тебя там ждут.

— Подождут.

Он потянул еë к себе. Она не возражала. А вот Империале возражал.

— Ничего не подождут! — прогремел он снаружи, — давай собирайся, бездельник!

Капитан «Донзеллы» вернулся в комнату и упёр руки в бока, всем своим видом показывая, что времени на постельные удовольствия товарищу не даст.

Контарини вздохнул и с прищуром посмотрел на Империале.

— Хочешь еë?

Николо сглотнул.

— Н-нет...

— Да ладно? — удивился Контарини, — ты не хочешь? Ты?!

Николо моргнул и помотал головой.

Контарини звонко шлëпнул девицу по заднице.

— Смотри, какая... какой дисфайропигеон!

Империале слыл главным флотским бабником. Он скорчил страдальческую рожу, но твëрдым голосом повторил:

— Не хочу.

— Святые угодники, — пробормотал Контарини и встревоженно спросил, — ты часом не заболел?

— Нет.

— Уверен?

— Уверен. Чего это тебя так волнует?

— Ну-у... Ты не слышал разве? Поговаривают, будто какая-то гнида притащила сюда галльскую болезнь.

— Слышал. Со мной всë нормально.

Контарини поцеловал девицу в губы, подмигнул ей и натянул македонский хитон, который в отличие от эллинского имел рукава. Как и большинство Христовых воинов Джованни давно уже одевался на местный манер. Старое платье за год износилось.

Николо посторонился, пропуская его в перистиль.

— Но согласись, с твоей репутацией это необычно.

— Я сдуру поспорил с Переа, — буркнул Империале, — и дал обет.

— Какой?

— Не прикоснусь ни к какой другой бабе, пока не поимею эту фессалийку, — мрачно заявил Империале.

— Какую фессалийку? — удивился Контарини.

— Калликсену.

Джованни присвистнул.

— Э, брат... Ну ты замахнулся. Ты не знаешь разве...

— Знаю! — раздражённо рыкнул Империале, — но я ни на кого больше смотреть не могу!

Контарини покачал головой.

— Н-да... Дела... К ней ведь просто так не подкатишь. Посмеётся. А для тебя же это всё одно, что Веронику Франко трахнуть.

Империале скрипнул зубами.

— Ты может и могуч, как Юпитер, — с усмешкой продолжал Контарини, — вот только зовут тебя Николо, а не Генрих Валуа. Ты хоть представляешь, сколько она стоит?

Вероника Франко — в 60-х и 70-х годах XVI века самая знаменитая «честная куртизанка» Венеции.

Во время визита в Венецию молодой герцог Генрих Валуа, будущий король Франции Генрих III, провёл ночь с Вероникой Франко, после чего она послала ему в подарок свой портрет и сонет, в котором сравнивала принца с Юпитером.

— Представляю, — буркнул Империале, — посылал Лисия, чтобы узнал.

— И сколько?

— Не скажу.

Контарини хмыкнул.

— Ладно, пошли.

Они пришли на конюшню. Империале, как видно, заранее подсуетился, и слуги уже оседлали для них лошадей.

Встав на зимние квартиры, христиане принялись энергично обустраивать привычный быт, завалив местных мастеров заказами всякого необычного. Среди прочего занялись «изобретением» сёдел.

Македоняне их не знали. Использовали попону-эфиппеон или шкуру леопарда, в чём был особый шик, доступный только самой зажиточной знати. При этом шкуру кроили и сшивали так, чтобы голова пятнистой кошки располагалась у лошади на груди, а лапы свисали по бокам.

Испанцам больше нравились галисийские сёдла, а венецианцам венгерские. Македоняне очень долго не понимали, чего от них хотят, первые образцы христиане поносили, не стесняясь в выражениях, кожевенных и столярных дел мастера огрызались, что де пусть «варварскую дурь» делают сами варвары. Наконец, после многих проб и ошибок на свет появилось нечто устроившее заказчиков. Хотя те всё равно продолжали бурчать, что это мол, «конечно далеко не венгерское седло, но сойдёт».

Гетайры Филиппа, наблюдая за происходящим, откровенно потешались. Советовали варварам не мучаться и просто привязать на спину лошади клисм, а лучше сразу клинэ. Однако, когда Каэтани и де Коронадо, закованные в латы, продемонстрировали перед ближайшими филами царя рыцарскую сшибку на ристалище, те задумчиво зачесали бороды, а любознательный Александр вызвался попробовать. Опытнейший наездник, в тринадцать лет потрясший своим искусством отца и приближённых, он оценил и седло, и стремена. Засыпал Каэтани вопросами, не наносит ли это «кресло» вред лошади, а потом вновь и вновь пробовал, однако, не спеша при этом седлать своего быкоглавого любимца.

Клисм — стул с изогнутой спинкой. Клинэ — ложе, на котором древние греки обедали. Греческое слово «триклинон» и латинское «триклиний» означало столовую.

За царевичем потянулись и другие, хотя старики продолжали недоверчиво ворчать. Каэтани рассказал Александру о конских доспехах, тот сразу воодушевился, напомнив товарищам, что Ксенофонт в Киропедии упоминал, будто персы надевали на коней налобники и нагрудники, а также набедренники. Птолемей не поверил, сбегал за свитком и вскоре заявил, что у Ксенофонта написано, будто налобниками персы коней украшали. Спор рассудил сам царь, заявивший, что в недавнем восстании сатрапа Артабаза всадники персы действительно пользовались чешуйчатыми набедренниками, формой напоминающими крылья.

Филипп разделил христиан. Часть разместилась на зимние квартиры возле Пеллы, а часть у Пидны. Высшее начальство воспользовалось гостеприимством царских друзей. В Пидне Каэтани и его офицеры жили в доме ксенага Агафона, а остальное войско перезимовало за городом в шатрах и деревянных бараках. Зима выдалась не слишком холодной, и, хотя от болезней умерло больше полусотни человек, записки Каэтани о житье-бытье разительно отличались от тех, что составлял под Нейсом бургундец Филипп де Круа, вздыхавший о том, что из одной комнаты он слышит радостный крик: «Великолепное королевское вино», и смешки шлюх, а из другой призывы к Господу для успокоения мятущихся в агонии.

Те испанцы, коим довелось повоевать под началом Альвареса де Толедо, герцога Альба, и вовсе уверяли, что тут в сравнении с Фландрией настоящий рай.

В Пидне бурлила жизнь, кипела грандиозная работа. Здесь, как грибы после дождя росли мастерские, на верфях под руководством де Чира и Джорджио Греко строились три галеры и шебека.

Каэтани очень хотел нечто, как он выразился, «внушительное». Для демонстрации флага, силы. Охраны торговых путей. Он пытался увлечь царя идеей каперства. Онорато видел себя на высокой корме галеона. Однако с этим возникли трудности.

Из всех христиан лучше всего в судостроении понимал главный кормчий — Мартин де Чир. Лишившись отца в двенадцать лет, он оказался в обучении у корабельного мастера на верфях Ла-Коруньи. К двадцати пяти сам дорос до мастера, но прельстился дальними странами и принялся изучать навигацию. Побывал в Новом Свете, на Эспаньоле.

Когда герцог поделился с ним своими идеями, де Чир взял абак и принялся считать, опрашивая при этом местных мастеров-корабелов о том, какой на верфях запасён лес, хорошо ли он просушен. Оценивал навыки и способности, кого можно обучить из эллинов, македонян, христиан и еретиков всех мастей, бывших гребцов. Считал и думал недели три, а потом выдал вердикт:

— Ваша светлость, четыре года назад (ну, вы поняли) аделантадо Педро Менендес де Авилес построил во Флориде восемь маленьких галеонов примерно по двести тонелад каждый. Они вышли очень бестолковыми. Ни рыба, ни мясо. Мы в лучшем случае построим нечто грузоподъёмностью в полторы сотни тонелад для команды человек в пятьдесят. И уж точно без особых трудностей выстроим каравеллу навроде живучей «Детки» дона Кристобаля. На восемьдесят тонелад и тридцать человек. А оно нам надо?

Тонелада — мера веса в Испании (920 кг) и Португалии (793 кг).

Каэтани расстроился, но с приговором де Чира вынужден был согласиться. Строить решили галеры. Ну и шебеку, чтобы была.

Первым помощником Мартина стал Джорджио Греко, он тоже имел опыт работы на верфях в качестве руководителя. Филипп со своей стороны приставил к этому предприятию Андроника, сына Агерра и его старшего отпрыска, Протея. Тот был весьма охоч до кораблей, не зря именем Морского Старца назвали.

Империале и Контарини выехали из дома Агафона, проехали по тесным улочкам Пидны, выбрались из города и направились к лагерю. Каэтани сейчас находился там, принимал царя, который приехал несколько дней назад посмотреть, как тут идут дела и теперь собирался возвращаться в столицу вместе с герцогом.

У ворот лагеря уже собралась процессия из пары десятков гетайров. Здесь также находились Вибора и Паоло Бои, коего Каэтани взял себе в секретари. Ждали царя и герцога.

— Сударь, — обратился Джованни к Паоло, — что слышно? Кружным путём поедем или прямым?

— Прямым, — ответил Сиракузец, — царь желает посетить нашего золотаря.

Контарини поморщился.

— Вот не было печали. На что там смотреть-то?

Империале усмехнулся:

— Чем ты недоволен? Не хочешь навестить брата Тео? Он там уже, наверное, совсем одичал без нашего общества.

— Да уж, я весь истосковался по тамошним божественным ароматам, — фыркнул Контарини.

Братом Тео они звали Фёдора Ломова. Прозвище это прилипло к московиту стараниями монаха, брата Гвидо, который без устали убеждал добрых католиков, что схизматики, хоть и заблудшие агнцы, но всё же «братья наши во Христе». И относиться к ним надо со всей добротой и братской любовью.

Наконец, явились царь и герцог, и пышная кавалькада двинулась вдоль побережья Фермейского залива на север. Филипп по привычке ехал без седла, тогда как половина «товарищей» обзавелись новомодной придумкой варваров.

Примерно через час они достигли развалин Мефоны, города, по вине которого Филипп лишился правого глаза.

Города здесь больше не было, Филипп разрушил его пятнадцать лет назад до основания, а земли раздал македонянам, причём этот дар так и остался единственным в отношении простых воинов. Знать царь одаривал регулярно.

Города не было, но место, где он когда-то стоял обнаруживалось очень просто. По запаху.

— Всё-таки злопамятен царь, — усмехнулся Чёрный Клит, брезгливо зажимая нос.

— Ты о чём? — спросил царского телохранителя Антигон, ехавший рядом.

— Столько лет прошло, говорю, а он всё мстит. Сравнял этот городишко сраный с землёй, а потом ещё и с дерьмом смешал. Ты бы вот хотел на месте Перинфа выгребную яму устроить?

— Ага, — буркнул Антигон, немолодой уже гетайр из числа ближайших, заработавший в прошлом году под Перинфом увечье, сделавшее его похожим на царя, — спать не могу, только об этом и думаю.

— Сеньоры, — обратился к ним гревший уши Империале, — я думаю, вы ошибаетесь насчёт злопамятства. Здесь просто удачное место, много извести. Специально добывать не надо.

В окрестностях Мефоны воняло дерьмом так, что ни один самый зажиточный скотный двор не смог бы сравниться. Уже не только Клит зажимал нос, но и вся царская свита, а Сиракузец для этого достал платок.

Бывшая Мефона была перекопана ямами, в которых десятки рабов, коими командовал Фёдор, «брат Тео», слоями свалили хворост, солому, известь, толчёную из обломков стен и навоз. Все македоняне, получившие земли в окрестностях, особым царским указом обязаны были непрерывно подвозить сюда содержимое своих хлевов, выгребных ям и «поганых вёдер».

Фёдор с видом знатока подсказал герцогу, что нельзя пренебрегать и мочой.

— Особливо хороша мокредь от монахов, с зелёным змием зело грешащих, — поделился познаниями бывший подьячий, — от неё ямчуга больше выходит.

— То есть пьяниц? — переспросил Каэтани.

— Ага, — кивнул Фёдор и виновато развёл руками, — вот только где их взять? Наши-то все благочинны.

Фёдора, теперь уже не подьячего, а грамматика с особыми полномочиями тихонько проклинали красильщики и кожевенники, потому как им теперь мочи стало недостовать. Царский двор над ним открыто потешался. Просьба Каэтани поспособствовать обустройству селитряниц «в числе великом» стала самой странной, какую услышал от герцога царь. Ни у кого из македонян в голове не укладывалось, что для воспроизводства зелья громоносных смарагов потребно дерьмо с мочой. Филипп, услышав такое, поинтересовался, не бредит ли Каэтани и даже на всякий случай подослал своего врача Критобула.

Однако герцог смог настоять на своём, хотя и не без труда. Помогло то, что христиане оказались здесь единодушны и горой встали за своего предводителя. Все понимали, что положено в основу их благополучия — нитрон, он же ямчуг. Селитра. Всеобщая убеждённость варваров в своей правоте удивила Филиппа, хотя он после дюжины зимних бесед наедине с Каэтани и Александром был уверен, что уже ничему в жизни не удивится.

— И сколько должно киснуть дерьмо в этих ямах? — спросил царь.

— Два года, — ответил Фёдор, — а лучше три.

Царь лишь головой покачал недоверчиво. Хорошо хоть, что от него потребовалось совсем немного усилий и затрат.

Филипп обозревал десятки, если не сотни селитряниц впервые. Морщился и думал, что своими руками подарил Демосфену такой повод для насмешек, что вовек не отмыться, хоть ты дюжину дюжин городов из-под афинян под свою руку приведи. Ославит «царём Авгием». Утешало лишь то, что картавый после катастрофы при Эгоспотамах сидел тише воды, ниже травы.

Третьего дня в Пидне к царю пришла делегация местных с жалобой на «безумного грамматика». Царь не внял, а сам подумал, что на лбу его верно уже горит огнём надпись: «Филипп спятил».

Завидев кавалькаду, Фёдор вышел встречать. Он важничал, ходил с саблей. Царю поклонился, принялся степенно и подробно рассказывать, что тут и зачем.

Каэтани поздоровался с Никитой. Сын боярский тоже обретался тут, подле земляка и друга, однако вовсе не в качестве помощника.

Он находился в ссылке. Каэтани лично изгнал его сюда от греха подальше. Причиной тому была некстати прорезавшаяся память Ветлужанина, который ещё весной, хорошо приняв на грудь фракийской неразбавленной кислятины в славной компании христиан и язычников, вторично вспомнил читанную в детстве из-под дедовой розги «Александрию» и принялся сыпать откровениями, от которых все рты поразевали.

Вещал Никита на чудовищной смеси «двунадесяти языков», которых нахватался за зиму. Хивай, с коим они давно уже на пару претерпевали от зелёного змия, в меру сил своих толмачил. В тех байках, где речь шла о делах македонских, Никита сыпал именами, часто странными, никому не знакомыми и слушали его с недоумением. А вот когда рассказ начинался о «воеводах, Птоломее, Филоне, Антиохе и Селевке», тут зевак вокруг становилось больше и интерес всё возрастал. Гадали, что такие Филон и Антиох. Гетайров с такими именами было несколько, всех перебрали, но угадать кого-то в россказнях московита не смогли.

А особенно интересно было слушать, хотя и походило это на бред сумасшедшего, как Александр «силу перскую победити имаши, а Египет приимеши и Пора великого, царя индейскаго, убиеши».

Бред — не бред, но сплетни о том, что Каэтани умеет прорицать будущее, уже давно растеклись по языкам македонян. А теперь выходило, что и не он один. Кое-какие байки Никиты, дойдя до ушей Каэтани, не на шутку встревожили герцога. Речь в них шла о «волхве Нектанаве», египтянине-кудеснике, что в обличье бога Аммона соблазнил Олимпиаду и «к ней с мечтанием прииде, и совокупися с нею, изыде паки». Никто здесь, разумеется, ни про какого Нектанава не слыхал, но зато давно уже ползли слухи, распускаемые самой царицей, будто накануне первой брачной ночи ей во чрево ударила молния и от этого удара вспыхнул сильный огонь, языки пламени побежали во всех направлениях, а затем угасли.

Тут некстати влез с комментариями де Коронадо. Он заявил, что тоже кое-что такое читал, про египетского чародея Ноктанибура, от которого царица понесла. Каэтани напрягся, но это было только начало. Прежде, чем он пресёк бредни Ветлужанина, тот успел рассказать ещё две крайне неприятные истории.

В первой поведал, что Филипп «Олимпиаду, матерь его, отославша, и иную вместо ея взем».

Для Александра с довольно раннего возраста не был тайной разрыв отца и матери. Он ни для кого при дворе не был тайной. Филипп без стеснения окружал себя женщинами и плодил детей — соперников наследника. Незадолго до отбытия в Миэзу тринадцатилетний Александр спросил отца — зачем?

Зачем...

Фила из Элимиотиды, мать Карана, помогла скрепить Верхнюю и Нижнюю Македонию.

Авдата, мать Кинаны, принесла Македонии перемирие с Иллирией.

Филлина, мать Арридея, позволила царю притязать на фессалийскую Лариссу.

Олимпиада, мать Александра и Клеопатры, дала возможность Филиппу лезть в семейные дела потомков Ахилла.

Никесиполида, мать Фессалоники, племянница Ясона Ферского, вдвое увеличила царскую конницу за счёт фессалийской.

Меда, дочь царя гетов Кофелая, обезопасила северные границы.

— Так ты всем обязан женщинам?

— Нет конечно. Всем я обязан только себе и моим соратникам, Антипе, Пармениону, другим. Всем я обязан македонянам, гетайрам, фаланге.

— Так зачем все эти жёны?

— Зачем... Поймёшь, когда достигнешь моих лет.

Жён много, но царица лишь Олимпиада, так он сказал сыну. Тот кивнул. Удовлетворился ответом. Тогда удовлетворился. Это было ещё до женитьбы отца на Меде. Но Александр стерпел и это. После трёх лет подле Аристотеля понимал — это просто политика. Никто не оспаривал его права на престол. Хотя Аминта, двоюродный брат, а также Каран и Арридей — старше. Да, Арридей скорбен умом, в цари не годится. Но Аминта, Каран...

Сейчас рану разбередили снова. Молодой царевич, коему доброхоты донесли откровения Никиты, сделался задумчив и раздражителен. Сказка ложь — да в ней намёк.

А потом Ветлужанин плеснул ещё масла в огонь, рассказав, про Птолемея и Селевка, будто «по своем животе Александр нарече их цари». А далее о том, что жил Александр тридцать два года и умер в Вавилоне граде.

«Вси же цари и велможи отъидоша кождо во свою землю. Александрия же и Египет царство Птоломею прилучися. Птоломей Александров любимый нарицашеся братолюбив, во Египте и во Александрии, царствовав. От Александра до Христа птоломейская власть была».

Тут уж Филипп, наконец обратил внимание на Никитин язык без костей. Допросил лично, а потом вызвал Каэтани.

Зимой Онорато тщательно взвешивал слова и умолчал о ранней смерти Александра без наследника и последовавшей сорокалетней междоусобице. Дальше запираться не имело смысла, пришлось подтвердить байки Никиты.

Царь потребовал убрать Ветлужанина подальше от столицы и Онорато сослал его к Фëдору. Филипп после этого две недели не прикасался к вину. Думал.

Птолемея теперь все, кому не лень звали «царём египетским», и так допекли, что Лагид приобрёл взгляд загнанного зверя. Сам Александр активно поддерживал эту шутку, вот только никто, кроме Гефестиона не знал, какие кошки скребли у царевича на душе. Многие ощутили холодок, возникший в отношениях Александра с Птолемеем, Селевком и даже Филотой, коего после долгих пересудов какие-то остроумцы отождествили с таинственным «воеводой Филоном». Да и другие друзья, Неарх, Гарпал, Эригий, стали замечать на себе косые взгляды царевича. Будто улетучились три года дружбы в тихой тенистой Миэзе.

Виновник всего этого не вполне понимал, в чём же провинился, но хотя бы осознал, что язык следует держать за зубами. С тех пор прошло три месяца, Филипп немного успокоился и, нанеся визит в Мефону, на старшего из московитов взирал уже без строгости.

Контарини оказался прав — в Мефоне не на что было смотреть и конечно у Филиппа вновь появились мысли о целесообразности этого странного предприятия. Каэтани угадал их по выражению лица царя и вновь, стараясь, дабы голос звучал твёрже, напомнил, что без огненного зелья смараги стрелять не будут, а получить оное можно только вот таким неприятным способом.

Наконец царь, перекинувшись несколькими фразами с Фёдором, скомандовал ехать дальше.

— Слава тебе, Господи, миновали, — простонал Контарини, когда они проехали стадий десять, — едва не задохся там...

Дальнейшее путешествие до Пеллы прошло без происшествий и вообще без каких-либо интересных событий, а вот в самой столице новости ждали неприятные.

Царя поджидали Антипатр и Эврилох. Оба мрачные. Чуть поодаль за их спинами стоял Эвмен с неизменной дельтой в руках.

— Что стряслось, Антипа? — крикнул царь, не сойдя с коня, — ты чего темнее тучи?

— Эвбея, Филипп, — сказал Антипатр, — Аррабей убит.

Царь спешился, не глядя кинул поводья подбежавшему конюху, приблизился к друзьям.

— А Геромен?

— Наверное жив, — ответил Эврилох, — в донесении о нëм не сказано.

— Вот же дерьмо Керберово... — со странной интонацией пробормотал Филипп.

Каэтани, который следовал за царём, поёжился и поджал губы. Встретился глазами с Эврилохом. Тот зачем-то исподлобья разглядывал герцога, а увидев, что Онорато тоже на него смотрит, взгляд отвëл.

— Как случилось? — спросил Филипп.

— Мутная история, — ответил Эврилох, — вроде попал в засаду с десятком людей.

— Каллий? — уточнил Филипп.

— Может и Каллий, — сказал Антипатр, — да только непонятно, с какой радости он так обнаглел. Без афинян-то.

— Уверен, что без них?

— Лазутчики сообщали, что в экклесии с осени Эвбею не обсуждали, — сказал Эврилох, посмотрел на Онорато и добавил, — с Эгоспотам. Не до Эвбеи им.

— Мне тоже не верится, что замешаны Афины, — согласился Антипатр, — и в самодеятельность Каллия я тоже не верю. Я бы на его месте тише воды сидел.

Филипп усмехнулся.

— Ты бы на его месте уже с кем-нибудь другим сговаривался. Может Фивы?

Антипатр пожал плечами.

— Им-то какое дело до Каллия?

— Тоже верно, — кивнул Филипп, — им бы сейчас свою задницу уберечь от всеобщего посягательства.

Царь посмотрел на молчавшего доселе Эвмена и спросил:

— Линкестийцы бушуют?

Тот кивнул.

— И ехать надо уже через десять дней, ведь так?

— Да, мой царь, — ответил архиграмматик.

— Эврилох, в Фермопилы поедешь всё же ты, — сказал Филипп, — я не поеду. Надо выяснить, что там на Эвбее, да горячие головы остудить.

— Да, царь.

— Антипа, — сказал Филипп, — в баню хочу, устал я что-то.

Антипатр кивнул.

— Каллий — это ведь тиран Халкиды? — осторожно поинтересовался Каэтани.

— Он самый, — подтвердил Филипп, — когда-то союза искал, но потом спелся с афинянами. В позапрошлом году Фокион для него прогнал с Эвбеи моих прикормленных тиранов. Я столько сил и денег на них потратил, Пармениона с Эврилохом посылал на помощь, а всё псу под хвост. Только не думал я, что после твоего, Онорато, знатного побоища афиняне с Каллием так быстро оклемаются.

— Не верится, что это они, — негромко проговорил Эвмен, но услышал его, кажется, только Эврилох. Чуть повернул к кардийцу голову.

— Ладно, — сказал Филипп, — пока отдыхать. Онорато, жду тебя вечером к ужину.

— Прости, государь, — ответил Каэтани, — я дал обет сегодняшний вечер Богу своему посвятить.

— Как знаешь.

Ссориться с могучим и непонятным богом варваров Филипп не жаждал.

Царь отправился в андрон, а Каэтани со своими офицерами в другое крыло дворца, где им были выделены постоянные комнаты.

— Вечер Богу посвятить? — спросил Империале.

— Не исповедовался давно, — объяснил Каэтани и повернулся к секретарю, — сеньор Бои, пожалуйста предупредите брата Гвидо, я к нему вечером наведаюсь.

В своей комнате Каэтани не раздеваясь рухнул на кровать и немигающим взором уставился в потолок. Дела шли очень скверно. На сердце Онорато лежал тяжеленный камень.

Когда он раскрывал Филиппу его судьбу, царь потребовал, чтобы Онорато назвал имя будущего убийцы и всех причастных. Каэтани подчинился. Тогда ему казалось, что он поступает правильно.

Через несколько недель Павсаний, царский телохранитель, из-за какого-то пустяка поссорился с Чёрным Клитом. Ссора переросла в драку и Клит Павсания приложил так, что тот испустил дух. Клит уверял, что это вышло ненамеренно, он защищался и не рассчитал сил. Случайным свидетелем драки оказался Александр. Он слова Клита подтвердил. Какое-то время во дворце шептались, что царевич завсегда выгородил бы брата своей кормилицы. Филипп, однако, всё равно разгневался и Клита сослал в Иллирию, в крепость Пелион. Родичам убитого щедро заплатил.

Каэтани безуспешно пытался убедить себя, что это просто совпадение.

К лету Клит без особого шума вернулся.

Весной царь послал братьев линкестийцев, Аррабея и Геромена, сыновей князя Аэропа, считавшего себя ровней Аргеадам по родовитости, на Эвбею, командовать наёмниками.

Парменион тогда удивлялся, дескать зачем, там вроде сейчас тихо.

И вот Аррабей сложил там голову. И виной тому...

Каэтани очень хотелось нажраться. А ещё исповедаться.

Из всех христиан, кроме Каэтани, лучше других в эллинском языке преуспели Империале и брат Гвидо. Причём оба активно продвинулись и в македонском, а францисканец даже начал составлять македонский словарь. Николо сдружился со многими царскими «товарищами». Его чаще других видели в компании Клита и его племянников.

Ещё зимой на одном из многочисленных симпосионов случилось ему свести тесное знакомство с Эврилохом. Остряки за глаза говорили, что Антипатр и Парменион — это правая и левая руки Филиппа, а Эврилох — приап, который царь кладёт на эллинскую спесь. Филипп назначил его иеромнемоном в Дельфах, послом и своим представителем в Совете амфиктионов.

Эврилох был близким другом Пердикки III, старшего брата Филиппа. Когда тот погиб в битве с иллирийцами, Эврилох стал служить Филиппу, регенту при трёхлетнем Аминте, сыне Пердикки. Филипп проявил себя выдающимся полководцем и собрание войска провозгласило его царём. Эврилох не стал идти против течения и служил новому царю верой и правдой, не забывая опекать Аминту, которому было теперь двадцать два года.

В последнее время, стараниями Паоло Бои среди македонян в моду вошли шахматы. Игра чрезвычайно захватила Александра. Глядя на него, к доске потянулись многие. Наделали досок и фигур. Как-то в конце антестериона, то есть в начале марта, Империале, который играл средне и потому был по силам неофитам сразился на доске с Эврилохом. Тот пристрастился к игре ещё осенью, освоил её уже неплохо и рисковал играть «на интерес». Однако в тот день удача его покинула и Николо разгромил его несколько раз. Эврилох отступать не собирался и в последней партии сделал необычную ставку — своего раба, фракийца Лисия. Империале удивился, но ставку принял и выиграл.

Раб сменил хозяина. Эврилох даже не особенно расстроился, а сам фракиец и вовсе глазом не моргнул. Македонянин объяснил, что мог бы, конечно, поставить деньги, но ему захотелось вознаградить Николо за доставленное удовольствие, игру ума, а этот раб — очень ловкий и полезный малый. Звали его на самом деле, конечно, не Лисий, но фракийское имя даже сам бывший хозяин уже не помнил. Империале пожал плечами — пусть будет Лисий, ему-то какое дело.

С Эврилохом Николо сошёлся довольно тесно, они оказали друг другу несколько мелких услуг. Македонянин подсказал венецианцу, как пустить деньги в рост. А раб действительно оказался очень услужлив и полезен. Мог что угодно достать. Казалось — даже луну с неба. Благодаря ему Империале здесь обустроился и оброс имуществом лучше других.

Выяснив, что Николо особенно охоч до женских прелестей, Лисий принялся поставлять ему флейтисток. Подобные подарки делал другу и Эврилох, а в середине весны пригласил его на очередной симпосион, загадочно пообещав, что там будет нечто выдающееся. На этом симпосионе присутствовал и Каэтани с другими офицерами. Был здесь и Сиракузец.

Рабы омыли гостям ноги, Эврилох, как хозяин совершил возлияние Зевсу Эвксену и провозгласил:

— Юноша! Скромно пируй и шумную Вакхову влагу

С трезвой струёю воды, с мудрой беседой мешай!

Среди гостей уже не было незнакомых друг с другом людей, беседа уже за ситосом, хлебом с оливками, первой переменой блюд, потекла оживлённо. А потом, за богатым и разнообразным опсоном с лучшим золотистым хиосским — и подавно. Каэтани, «нашего варвара», выбрали симпосиархом и он развлекал собрание рассказами о различных удивительных «испанских» обычаях и диковинах. Даже декламировал стихи Феогнида:

— Гостем явившись на пир, с достойным садись человеком,

Рядом с тем, кто сумел всякую мудрость постичь.

Мудрое слово его старайся внимательно слушать,

Чтобы вернуться домой, ценное что-то неся.

Разбавленное вино текло рекой, сосед поил соседа. Наконец, когда гости достаточно разгорячились, Эврилох испросил разрешения симпосиарха распорядиться, ударил в ладоши и произнёс:

— Приди, Киприда,

В чаши златые, рукою щедрой

Пировой гостям разливая нектар,

Смешанный тонко.

Но в андроне появились не виночерпии, а музыканты. Они ударили в тимпаны, отбивая энергичный ритм. Им вторили флейты. Перед гостями предстала женщина в ярко-красной эксомиде, обнажавшей правую грудь. Она закружилась в танце, разметав чёрные косы с вплетёнными в них золотыми лентами.

— Калликсена, Калликсена! — восторженно закричали гости.

Темп всё ускорялся, гости возбуждённо хлопали в такт, Калликсена кружилась, короткая эксомида разметалась, не скрывая уже ничего. У Империале перехватило дыхание. Он за всю свою многогрешную жизнь не встречал женщины прекраснее.

Шаг, пируэт, шаг на носке, прыжок, приземление, изгиб, перелёт. Танцовщица, как вода перетекала из одной фигуры в другую, из высокой в низкую. Вытягивалась струной и взрывалась алым смерчем.

— Слава Калликсене!

Ритм всё быстрее. Сердце готово выпрыгнуть из груди. Восторг.

«Боже, кто она?»

Танцовщица улыбалась, на мгновения замирала в таких стойках, что не повторить даже самым сильным мужам, и вновь срывалась в вихрь.

Среди гостей лишь один не поддался всеобщему ликованию. Паоло не чувствовал ни рук, ни ног. Неведомая сила впечатала его в клинэ, не давая пошевелиться. Как и все он не мог оторвать взгляд от танцовщицы, невозможно прекрасной, но при этом был бледен, как мел.

Наконец, танцовщица замерла, смолкли тимпаны и флейты и андрон взорвался восторженным рёвом мужей.

Калликсена встретилась взглядом с Паоло и подмигнула ему. Сиракузец дёрнулся, как от удара.

— Что с вами, сеньор Бои? — спросил Николо, — на вас лица нет.

— Н-ничего, — пробормотал Сиракузец, — что-то я, кажется, перебрал...

Империале сам пребывал в невероятном смятении чувств. Сердце никак не успокаивалось.

— Кто она? — спросил он Эврилоха.

— Это Калликсена, фессалийка, — ответил македонянин, — одна из самых знаменитых «подруг», гостья Филиппа. Сегодня у нас прощальный пир, она уезжает в Лариссу.

Он рассказал, что царь пригласил Калликсену ради Александра. Филипп и Олимпиада, в кои-то веки единодушные в своей заботе о сыне переживали, что царевич вообще не интересуется женщинами. А ведь уже мужчина и полководец. Давным-давно он самолично добыл кабана на охоте и может возлежать с мужами на пирах. Желая обставить всё наилучшим образом и сделать «первый раз» Александра поистине незабываемым, Филипп и пригласил знаменитую гетеру.

— Я даже представить не могу, сколько он ей заплатил, — сказал Эврилох, — она очень дорогая. В Фессалии она подруга тетрархов, простым смертным недоступная.

С тех пор Империале потерял покой и сон. А затем и остатки разума, когда поспорил с Франсиско Переа, который тоже присутствовал на том симпосионе. В конце весны венецианец, совершенно измучившись, наконец послал Лисия в Лариссу, чтобы тот узнал, что гетера хочет за свидание.

Лисий узнал. Талант.

— Талант?! — Империале потерял дар речи, — святые угодники...

Почти шестьдесят фунтов серебра.

Переа при каждой встрече скалил зубы и напоминал про спор.

Империале пошёл к своему другу Эврилоху.

— Талант? Многовато просишь. И рад бы тебе помочь, но не могу столько дать, — развёл руками Эврилох.

— Я верну, — пообещал Николо.

— Не очень верится, — прищурился македонянин, — впрочем... за некую услугу я, пожалуй, готов заплатить.

— Сделаю всё, что попросишь, — пообещал Империале.

— Ой ли? — усомнился Эврилох.

— Выкладывай, что нужно.

— Ну... дело тут такое. Ты же знаешь, я близок к царю. Царь мне доверяет, считает другом. И Антипатру с Парменионом доверяет, как себе. Служим ему давно верой и правдой. А Онорато служит недавно. Чужеземец. Что у него на уме?

— Шпионить мне предлагаешь? — догадался Империале.

— Шпионить — это к Эвмену, — не моргнув глазом ответил Эврилох, — я понимать хочу лучше. А для этого мне мало того, что человек сам о себе говорит.

— Всё-таки шпионить, — вздохнул Николо.

— Я уже наслышан о вашем боге и обычае рассказывать жрецам тайное, что на душе. Это, кажется, называется «confessione».

— Исповедь, — кивнул Империале, — его светлость исповедует брат Гвидо. Но он ничего не расскажет. Исповедь тайна, а Гвидо и вина не пьёт. Ну, почти. Язык не развязать. Он даже под пыткой молчать будет, знаю я его.

— Зачем же пытка. Вы наши союзники, друзья. Есть же и другие способы. У стен уши есть, слышал о таком, Николай? Ты подумай.

Империале ушёл тогда ни с чем. Ушёл думать. Шпионить за Каэтани ему не хотелось.

Прошло много дней. Переа в злорадстве не унимался.

Империале уехал с герцогом в Пидну, забил голову верфями и галерами. Вернее, попытался забить.

Шаг, пируэт, шаг на носке...

«Что же ты делаешь со мной, красивая? Как же мы зависим от вас. В монахи что ли податься? Господи, прости раба твоего, за мысли греховные...»

Шаг, пируэт, изгиб. Косы метут мозаичный пол.

«Приди, Киприда...»

Империале сидел в своей комнате на ложе, не мигая смотрел в пустую серебряную чашу.

«Не исповедовался давно. Сеньор Бои, пожалуйста предупредите брата Гвидо, я к нему вечером наведаюсь».

3. "Видишь, бык увенчан..."

В море у юго-восточной оконечности Пелопоннеса

— Ай, какой красавец! — Воскликнул Хаседи-реис, разглядывая из-под ладони крутобокий парусник, — ты только погляди, какой жирный гусь!

Капитан обернулся к помощнику:

— Как думаешь, Иклидис, сколько на нём народу?

— На вид поднимет не меньше восьмисот амфор, — прикинул помощник, носивший некогда имя Эвклид, а теперь Иклидис аль-Муджалид, — команда человек двадцать.

— Ты бы его взял? — спросил капитан.

Аль-Муджалид задумался. По корме видно — это гаул «пурпурных». Восемьсот амфор, даже возможно тысяча, действительно жирный гусь. Идёт один, с попутным ветром, но всё же келет сможет его догнать. А вот взять...

Не раз и не два нарывались алифоры на добычу себе не по зубам. Тот дурень, кто идёт с Тринакрии и пожадничает раскошелиться на крепкую охрану, не долго будет здешние воды бороздить. Пройти вдоль берегов Эпира, Акарнании и Этолии и ни разу хотя бы издали не увидеть хищный низкий силуэт келета — это ж какое благорасположение Тихе нужно иметь? Никак нельзя без охраны.

Тринакрия — древнегреческое название Сицилии.

Этот, однако, скорее всего идёт не с Сицилии, а из Кирены, иначе не стал бы огибать Пелопоннес, а просто воспользовался бы волоком на Истме, так быстрее, а значит дешевле. Крит наверняка обогнул подальше от берега, только «пурпурные» так и могут. Если идёт в Афины или на Делос, то и дальше к земле прижиматься не станет. Вообще, большая удача застать его вот так, когда до берега рукой подать.

То, что этот гаул держит путь из Карфагена, Эвклид не сомневался. В здешних водах купцов из Финикии практически не застать, они чаще всего ограничиваются торгом на Делосе и очень немногие добираются до Афин, а уж что бы огибали Пелопоннес, так этого вообще никто не слышал — эта половина Ойкумены негласно находится под златолюбивой рукой их западных собратьев.

Однако карфагеняне — люди солидные, суровые, в беспечности их не уличишь. Скорее всего, раз идёт один, то воины на борту имеются.

В бытность свою пиратским вожаком Эвклид на рожон не лез, довольствовался рыбёшкой помельче, да и то чаще промышлял береговым разбоем, чем погоней за «гусями».

Но то было прежде, а теперь он здесь не начальник, а всего лишь помощник этого пришлого варвара.

— Нет, не рискнул бы.

— Что так? У нас полсотни храбрецов, а их, говоришь, двадцать.

— Там тоже скорее всего не толстобрюхие увальни, почтенный Хаседи-реис, — заметил Эвклид, — могут и воины ехать.

— Э-э, зря тебя назвали аль-Муджалидом! — Оскалился варвар. — Такую добычу я не упущу.

Муджалид — борец.

— Как прикажешь, господин, — буркнул Эвклид.

— Прикажу, — кивнул Хаседи-реис и скомандовал, — всем приготовиться! На вёслах прибавить хода!

Сердце его билось учащённо, как-никак первый выход в море в качестве реиса, капитана, и такая удача. Много лет Хаседи прослужил помощником грозного Кадемли Мустафы, командира кадирги «Казанмайя башлар» и вот, наконец, эмир верующих оценил его службу по достоинству и дал под начало калите.

Собственно, эта лоханка на пятнадцать пар вёсел на калите не очень-то тянула, но местные её звали келет, и эта созвучность вполне удовлетворила Хаседи. Пусть небольшая посудина, но Всевышний определённо решил вознаградить его после стольких лет службы без продвижения. Уже ради этого стоило угодить в этот странный мир, лишившись надежд вновь свидеться с семьёй.

Флот эмира верующих значительно увеличился за счёт пиратов, в числе великом перешедших в истинную веру. Улуч Али удалось взять в заложники семьи многих вождей алифоров, осевших на Крите. Команды эллинских кораблей так и остались сплошь и рядом из местных, но капитанами эмир верующих поставил своих людей, а прежних начальников их помощниками.

Такое положение дел кое-кого не устроило. Ещё по осени, накануне сезона штормов несколько келетов вышли в море на охоту и не вернулись. Всю зиму о них ничего не было слышно, а как установилась хорошая погода, эмир верующих сразу озаботился дознанием, что же с ними произошло.

Три кадирги под общим началом Кадемли Мустафы проследовали до берегов Этолии, навестили несколько пиратских гнёзд, расположение которых новые правоверные давно раскрыли своему повелителю, и выяснили судьбу своих братьев.

Проклятые мунафики отправили своих правоверных начальников кормить рыб, а сами спокойно разбрелись по домам и продолжили поклоняться идолам.

Кадемли Мустафа очень доходчиво объяснил им, что так поступать не следовало, сложив на берегу пирамиду из трёх сотен отрезанных голов. Виновных вождей привезли в Кидонию и при огромном скоплении народа содрали с них кожу живьём.

После этого Иклидис аль-Муджалид уже не забывал совершать намаз и усердно изучал арабский, дабы ещё лучше служить эмиру верующих.

Гаул неумолимо приближался. На нём конечно же давно заметили преследователя и приготовились к встрече. Хаседи она не пугала. Хотя он не имел огнестрельного оружия и его люди были вооружены на местный манер, но все они опытные головорезы. В конце концов, эмир верующих особо отличает не тех, кто с пушками и тюфеками побеждает слабейшего противника, а героев, что превозмогает превосходящего по силам врага.

Наконец, после двух часов погони корабли разделяло уже всего полсотни локтей.

— Эй, почтенные! — Прокричал Эвклид. — Опустите-ка парус! Клянусь, всем сохраним жизнь и в целости на берегу высадим!

На корме гаула появился долгобородый муж в пышных полосатых, отороченных золотой бахромой одеждах и прокричал в ответ:

— Шлам лэхон, уважаемый! Зачем парус опускать? Давай разойдёмся и забудем друг друга навсегда в приятном счастье?

Шлам лэхон (арамейский) — мир тебе.

— Не получится, почтенный! Не твой сегодня день! Давай так — мечи не достаём, дальше счастливо живём. Ты земле радуешься, я добру твоему радуюсь!

— Ай, дорогой, не хочу тебя огорчать, но Господь мой Баал-Хамон мне подсказывает — не про тебя моё добро! Ла тикрэфун дильма тэмутун!

Ла тикрэфун дильма тэмутун (арамейский) — не приближайтесь, а то будете уничтожены.

— Чего?

— Зачем, говорю, тебе умирать посреди полного здоровья?

— Всевышний говорит — другие умрут сегодня! — крикнул Иклидис аль-Муджалид.

— Ну, как знаешь!

— Бей! — крикнул Хаседи-реис.

Стрелы посыпались с обеих сторон одновременно. С келета на борт гаула полетели кошки, вцепились в борта.

— Подтягивай!

— Всевышний велик! — что было мочи заорал Хаседи-реис.

Борт гаула на два локтя возвышался над келетом, потому правоверным пришлось для удобства штурма пробросить на «купца» заранее припасённые сходни и лестницы.

Пираты с улюлюканьем бросились на приступ, но на гауле их уже ждали. Едва оказавшись на палубе, Хаседи-реис удивлённо вытаращился на закованных в начищенную до зеркального блеска чешую воинов. Однако столбенеть было некогда, пошли здороваться мечи.

Хаседи-реис прорубался к корме, ему хотелось лично побеседовать с долгобородым. Его сабля уже вдоволь напилась крови язычников, а их более короткие клинки, даже прорвавшись мимо щита, в бессильной злобе скрежетали по кольчуге капитана. Прямого удара он не допускал и потому даже синяка не заработал.

Хаседи азартно рвался к долгобородому и не обращал внимания на вопли своих воинов, отнюдь не ликующие. Язычников в добрых доспехах на гауле оказалось неожиданно много, гораздо больше, чем предположил осторожный аль-Муджалид, будто вовсе не амфоры гаул вёз, а только их, воинов. Алифоров начали безо всякого стеснения даже не просто убивать, а резать, как баранов. Те быстро это осознали и заметались, начали прыгать обратно на келет, рубить верёвки кошек, пытаясь отцепиться от неожиданно хищного «гуся». Кое-кто уже и за борт сиганул.

Хаседи, забрызганный чужой кровью, этого не замечал, был очень занят — на корме заварилась самая нажористая каша. Вот и цель его — долгобородый. Он стоял себе подле кормчего спокойно, поджидал. В левой руке короткое копьё, а в правой...

Прямо перед глазами Хаседи возникло совершенно невозможное здесь дуло длинного колесцового пистолета.

— Ана йецалэ алах, — сказал язычник.

Ана йецалэ алах (арамейский) — я помолюсь за тебя.

Полыхнуло пламя и грянул гром, от коего кормчий испуганно присел, зажав уши.

Однако храбрый, но глупый Хаседи-реис грохот уже не услышал — он лишился лица.

— Тав хутра, — сказал долгобородый, и, посмотрев на дымящийся ствол, цокнул языком.

Тав хутра (арамейский) — хорошая палка.

Афины

— Граждане афинские! Филипп затевает, и поглядите, как ловко, втянуть в войну амфиктионов и вызвать смуту на собрании в Пилах! Как же он это устроил?

Пилы — сокращение от Фермопилы, где каждую осень происходило собрание дельфийских амфиктионов.

Демосфен повернулся к Эсхину, с невозмутимым видом занимавшему противоположный конец помоста и ткнул в него пальцем.

— Да просто подкупил этого человека!

Толпа зароптала. Эсхин усмехнулся и картинно закатил глаза.

— Боги, какая чушь.

Демосфен не унимался.

— Так как никто, надо полагать, не был к этому подготовлен и не соблюдал осторожности, этот человек был предложен в пилагоры. Трое или четверо подняли за него руки, и он был объявлен избранным. Затем, когда Эсхин, приняв от государства эту почетную обязанность, прибыл на собрание амфиктионов, он отложил в сторону все другие дела и, ни с чем не считаясь, стал выполнять то дело, ради которого был нанят. Сочинив благовидные речи и сказки, он убедил иеромнемонов, людей неопытных в речах и не предвидевших дальнейшего, вынести постановление, что надо сделать обход той земли, которую амфиссейцы, по их утверждению, обрабатывали как свою собственность, но которую он в своем обвинении представлял как принадлежащую к священной области!

Пилагор — делегат полиса в Дельфийской амфиктионии. Делегацию возглавлял иеромнемон, его сопровождало три пилагора. Причём в Афинах иеромнемон назначался по жребию, а пилагоры путём выборов.

Подлинная речь Демосфена о событиях осени 340-го года до н.э.

Экклесия заволновалась сильнее.

— Да он бредит! — Воскликнул Эсхин, растеряв невозмутимость, — я вам напомню, граждане, если у вас стало плохо с памятью...

— Не перебивай Демосфена, дождись очереди! — сказал председательствовавший Гиперид, но Эсхин его не послушал и бросился в наступление:

— Это амфиссейцы, подстрекаемые Фивами, собрались обвинить Афины в святотатстве. За что, вы помните? За посвящённые Аполлону фиванские щиты, захваченные при Платеях! А разве не захватили наши предки эти щиты? Разве не сражались фиванцы на стороне персов?

— Сражались! — загудела толпа.

— Верно! И наше посвящение справедливо!

Демосфен ступил на самый край помоста, словно хотел ещё сильнее приблизиться к народу.

— Разве не видите вы, граждане, он уводит вас в сторону от дела! Обвинение придумано им, а может самим Филиппом. Только глупец усмотрит святотатство в нашем посвящении. Никто не собирался нас обвинять, нет здесь и быть не может оснований для обвинения!

— Оно было реальным! — Ответил Эсхин. — Меня предупредили надёжные люди! Амфиссейцы рассчитывали убедить всех, что причисление фиванцев, эллинов, к нечестивым персам оскорбит бога.

— Нет! — Выкрикнул Демосфен. — Амфиссейцы не предъявляли никакого обвинения против нас и ничего такого, на что сейчас ссылается он, говоря вам неправду! Вы убедитесь в этом вот из чего. Ведь, конечно, не могли же амфиссейцы, не сделав вызова, провести судебное дело против нашего государства. Так кто же делал вызов нам? Перед каким должностным лицом был сделан вызов? Назови, Эсхин, кому это известно, укажи это лицо.

Демосфен поднял вверх палец, будто это прибавляло веса его словам.

— Но нет, ты не мог бы этого сделать. Все это было у тебя лишь пустым и лживым предлогом.

По огромной толпе, собравшейся на Пниксе ради обсуждения необходимости отправки послов на чрезвычайное заседание амфиктионов в Фермопилах перемены настроения прокатывались, как морской прибой — налетает волна на берег, а затем с шипением отползает назад. Вот только что выступал Эсхин, убеждал, что на собрание следует ехать обязательно и экклесия готова была согласиться с ним, а уже через минуту ей казалось, что доводы его противника гораздо убедительнее.

По версии Эсхина в прошлом году фиванцы, подстрекая своих союзников, граждан Амфиссы Локрийской, пытались обвинить Афины в святотатстве, и сплотить эллинов против них, объявив новую Священную войну. И только его, Эсхина, речами опасность удалось отвести, ибо он сам обвинил амфиссейцев, уличив их в возделывании священной равнины возле Дельф. Амфиктионы, оказавшись в замешательстве, провели следствие и когда обвинение Эсхина подтвердилось, назначили на весну чрезвычайное заседание совета, дабы решить, как следует поступить. Заседание отложилось до начала лета и предстояло уже через считанные дни.

Партия Эсхина рассчитывала, что Фивы, сочувствуя своим союзникам амфиссейцам, воздержатся от этого заседания, что будет равносильно признанию вины в выступлении на стороне святотатцев. Тем самым Фивы попадут в яму, которую выкопали для другого. Им будет объявлена война, а во главе амфиктионов встанет конечно же Филипп. Причём на одной стороне с Афинами. По мнению Эсхина, такое развитие событий было бы просто замечательным и всецело отвечало интересам государства. Сколько можно уже враждовать с Филиппом? Особенно после прошлогодней катастрофы в Эгоспотамах.

Однако Демосфен сопротивлялся изо всех сил.

— Граждане! — Восклицал он, протянув руки к толпе, будто актёр в театре, хотя актёром, пусть и бывшим, был как раз его противник. — Опомнитесь! Послушаетесь его и наживёте себе вечного врага! Мало вам Филиппа? Так вы и с Фивами рассоритесь необратимо!

Толпа колебалась. То тут, то там всё громче звучали голоса, что ссориться с Фивами как-то неразумно.

Эсхин более не перебивал Демосфена, терпеливо ждал своей очереди и, казалось, вовсе отстранился от речи соперника. Глядя себе под ноги, беззвучно шевелил губами. Он готовил завершающий, смертельный удар. И, наконец, пришло его время:

— Демосфен предостерегает вас, граждане, от ссоры с Фивами. А почему нет? Разве Фивы — наш вернейший союзник? Нет, то наш давний соперник! Демосфен предостерегает вас от союза с Филиппом. А почему? Что плохого в этом союзе? Почему нужно противиться ему?

— Филипп украл наш хлеб и погубил «Парал»! — Выкрикнули из толпы.

— Верно, — согласился Эсхин, — но шла война и вы сами, граждане афинские, за неё проголосовали. А разве не вернул он всех пленных без условий, будучи победителем?

— Кроме Фокиона!

— Да потому что вы, сами назвавшие Фокиона стратегом, первые разорвали бы его!

Толпа возмущённо зашумела, но то тут, то там раздались выкрики трезвомыслящих, которые поддержали Эсхина в том, что именно так бы и случилось.

— Фокион просто струсил! — выкрикнул кто-то из друзей и сторонников Демосфена, стоявших за его спиной.

— Струсил Фокион?! — Театрально воскликнул Эсхин. — Вы это слышали? Да скорее небо упадёт на землю, чем кто-то сможет уличить Фокиона в трусости! Может вы забыли свидетельство Кефисофонта, что Фокион остался на «Парале» в одиночестве, но и тогда не пожелал его покинуть?

— Он знал, что Филипп сохранит ему жизнь! — крикнули из толпыю.

— Ой-ли? А вот Кефисофонт был уверен, что Фокион собрался умереть с вместе «Паралом». Или желаете повторить дознание?

Эсхин сделал паузу, грозно осмотрев толпу у своих ног. Желающих не нашлось.

— Посмотрите на него, — Эсхин повернулся к сопернику, — он всегда и во всём обличает Филиппа. Если Филипп бряцает оружием, Демосфен рад-радёшенек, а если протягивает руку дружбы — Демосфен норовит ударить по ней палкой. Так кто является большей причиной слёз ваших жён и матерей? Филипп, который не раз предлагал мир? Или Демосфен, который всегда против?

Толпа явно колебалась и Эсхин принялся дожимать.

— Говорю вам, граждане афинские — Демосфен обезумел в своей ненависти и не слышит голоса разума! Да и можно ли сейчас тягаться с Филиппом? Вспомните показания очевидцев, их много, среди них достаточно известных всему городу храбрецов, которых не обвинить, что страх застил им глаза. Есть свидетельства и вовсе беспристрастные — тех, кто наблюдал за битвой из Лампсака. И все они говорят одно — Филипп заключил договор с пришлыми варварами и те помогли ему неведомым оружием. Теперь они служат ему. Он зовёт их гетайрами наравне с македонянами. Они помогли ему разрушить стены Византия. Да так, как это только богам под силу! И эти боги на стороне Филиппа! Теперь кидаться в бой, не заручившись равномогучим союзом — безумие!

— Он предлагает вам сдаться, стать рабами! — Крикнул Демосфен.

— Нет! — Возразил Эсхин. — Это ложь! Филипп вас к тому не принуждает! Я призываю вас, граждане, не избирать сторону, обречённую на противостояние со всей амфиктионией и неизбежное поражение. Пошлите пилагоров в Фермопилы, дабы присоединиться к обвинению фиванцев!

Вперёд выступил Гиперид и с нескрываемым неудовольствием объявил:

— Голосование. Кто за то, чтобы воздержаться от посольства на совет амфиктионов?

Несколько десятков рук. Поднявшие их оторопело оглядывались по сторонам, осознавая, в каком ничтожном меньшинстве оказались.

— Кто за предложение Эсхина?

Эсхин усмехнулся. Афины его послушались.

— Бык увенчан... — мрачно пробормотал Демосфен.

Когда Филипп стал гегемоном и собирался в поход на персов, он получил предсказание оракула: «Видишь, бык увенчан, конец близок, жертвоприноситель готов». «Быком» здесь сочли Персию, а «жертвоприносителем» Филиппа. На самом деле жертвой стал он сам.

В свой дом у подножия холма нимф он возвращался в прескверном настроении, обдумывал, что делать дальше и не сразу услышал оклик.

— Демосфен! Да постой же!

Оратор наконец обернулся. Его догонял один из сторонников — атлетичный красавец Эфиальт. Однако кричал не он, а катившийся следом тучный колобок Полиевкт.

Демосфен остановился. Эфиальт, не сбавляя шаг приблизился, но не сказал ни слова и обернулся к толстяку, который спешил изо всех своих невеликих сил, обливался потом и утирал лоб.

— Подожди... — прохрипел Полиевкт, — ты оглох? Я, знаешь ли, уже не мальчик, играть в догонялки.

Эфиальт презрительно усмехнулся.

— Что ешё случилось? — раздражённо бросил оратор.

— Надо поговорить, — сказал толстяк, — прибыл мой человек из Пирея, рассказал нечто, что может тебя заинтересовать.

— Это срочно? У меня тоже есть дела.

— Думаю, что срочно.

Демосфен пожевал губами, бросил взгляд в сторону мало-помалу редеющего людского потока. Полиевкт слыл сикофантом, сиречь ябедником и сутягой. Такие носом землю рыли, изыскивая, кого бы в чём-нибудь незаконном обвинить, запугать оглаской и слупить отступных. Это «ремесло», разумеется, пользовалось крайне дурной репутацией, однако Полиевкт был хитёр и достаточно обеспечен, чтобы действовать из тени, подставляя вместо себя других. Его смело можно было величать царём сикофантов — о его настоящей деятельности знали немногие, что делало его полезным для Демосфена и его сторонников и не бросало на них тень. Полиевкт обладал большой сетью отакоустов, наушников, исправно поставлявших ему слухи, сплетни, чужие тайны.

Его спутник, Эфиальт, также давний сторонник Демосфена, мужественный и сильный человек, в обществе сикофанта выглядел крайне неуместно, если не знать, что именно он был исполнителем многих тайных дел, направленных против Филиппа. Именно он в прошлом году ездил в Вавилон ко двору великого царя и получил от него золото, предназначенное для подкупов нужных людей и возбуждения вражды с Македонянином.

Если эти двое вместе, стало быть, действительно случилось нечто важное.

— Хорошо, — сказал Демосфен, — но сначала я должен всё же зайти домой, отдать кое-какие распоряжения.

— Затем приходи ко мне, — сказал Эфиальт, — будем ждать.

Войдя домой, Демосфен почесал загривок добродушно помахивающего хвостом Прокиона и поинтересовался у раба-эконома, картавя от волнения:

— Женщины не вегнулись?

— Нет, господин.

— Хогошо.

Ещё утром Демосфен посоветовал жене и дочери, незамужней отроковице, навестить их почтенную мать и бабку. Чем меньше глаз сегодня дома, тем лучше.

— Он не ушёл, надеюсь?

— Ждёт в гостевой, как ты и велел, господин.

— Пгигласи в андгон.

— Подать обед, господин?

— Нет, я скажу ему пагу слов и сгазу уйду к Эфиальту.

Раб кивнул.

Едва сам хозяин дома вошёл в андрон, как за его спиной появился невысокий человек непримечательной внешности Демосфен повернулся к нему. Человек не произнёс ни слова, ждал, что хозяин заговорит первым, однако Демосфен, в попытке собрать разбегающиеся мысли, допустил весьма продолжительную паузу.

— Дела пошли сквегно, — сказал он наконец, — Афины пошлют пилагогов на совет.

Гость поджал губы.

— Кто будет пилагорами? — спросил он негромко.

— Эсхина избгали и он, конечно, пгоголосует за осуждение, — ответил Демосфен.

Он помолчал немного и добавил:

— Пока я не знаю, что тут можно сделать.

— Сражаться... — ответил гость мрачно.

— В одиночку? Пготив Филиппа? — заломил бровь Демосфен, — если Феникс возомнил себя Ономагхом, то ему следует пошиге гаскгыть глаза и пгочистить уши. Сейчас уже дгугие вгемена. Иные говогят, что и боги тепегь оставили Элладу. Пгежде, чем бгаться за копьё следует озаботиться поиском союзников.

Феникс — фиванский политик, лидер антимакедонской партии. Ономарх — фокейский стратег, который в 353 году до н.э. смог нанести поражение Филиппу II в ходе Третей Священной войны.

Он помолчал немного и добавил:

— Всем нам. Ибо вгаг наш пгизвал из Тартара Падших, не иначе.

— Я должен срочно возвращаться, — сказал гость.

— Нет, дождись ночи, — возразил Демосфен, — никто не должен видеть фиванца, выходящим из моего дома. Ночью тебя пговодят. А пока пользуйся моим гостепгиимством. Увы, я не могу составить тебе компанию — ждут сгочные дела.

До дома Эфиальта он добрался быстро, тот жил недалеко. Там же был и Полиевкт, который аж приплясывал от нетерпения.

— Что стряслось? — спросил Демосфен.

Он снова был собран и картавость, как и почти всегда на людях, стала практически неуловимой.

— Сразу несколько новостей, — сказал Эфиальт, покосившись на Полиевкта, — одна другой шикарнее.

— Ну?

— Для начала на Крите творится хаос. Эти чёрные разбили Архидама. Он мёртв, наёмники рассеяны и говорят, погибли чуть ли не все гиппеи.

Демосфен поднял бровь.

— Чёрные?

— Они носят перед своим войском чёрные полотнища с какими-то белыми узорами. Говорят, это варварские письмена, которые никто не может прочитать.

— Ну и главаря их зовут Чёрным Али, — подсказал Полиевкт.

— Это я слышал уже, — кивнул Демосфен.

— Взялись из ниоткуда и за год подмяли под себя весь Крит, — заметил Эфиальт.

— И пользуются при этом поражающими громами Астропея, — пробормотал Демосфен, — как и те, новые друзья Одноглазого.

— Их называют смарагами, — подсказал Эфиальт.

— Так короче, — добавил Полиевкт.

Чёрный Али победил и убил Архидама, занял весь Крит. Это уже очень тревожно. Что будет дальше? Он удовольствуется островом или того ему будет мало? Пираты в Миртойском море внезапно обнаглели сверх всякой меры. Рискуют соваться даже в Саронический залив. Морская стража Афин изловила пару и оказалось, что командуют на кораблях люди Чёрного.

Воистину, беда не приходит одна.

— Что ещё? — спросил Демосфен.

— Мне донесли, что в городе снова появился тот рыжий, — сказал Полиевкт, — который в прошлом году срамил богов и призывал поклониться своему. Он тогда успел улизнуть прежде, чем его успели притащить в суд.

— Сейчас опять своего бога прославляет? — спросил Демосфен.

— Нет пока, — ответил Полиевкт, — слоняется по агоре.

— Уши греет, — добавил Эфиальт.

— Это лазутчик Черного Али, — хмыкнул Демосфен.

— Именно, — кивнул Полиевкт и спросил, — донести на него пританам? Он однозначно виновен, богов оскорблял.

— Нет, — возразил Демосфен, — торопиться не стоит. Лучше за ним сначала понаблюдать. Это всё?

— Нет, есть ещё кое-что, — сказал Полиевкт.

— Выкладывай.

— Третьего дня в Пирее причалил корабль из Карфагена. Приехал на нём некий купец, очень богатый на вид, с хорошей охраной. И корабль большой, вместительный.

— Что тут удивительного? — спросил Демосфен.

— Он не снял ни склад, ни лавку, в Афины не поехал. Поселился в пандокеоне, в порту гулял.

— И тебя это насторожило? — резко спросил Демосфен, которого изрядно раздражала бесцеремонная пронырливость и подозрительность сикофанта-сторонника, хотя временами весьма полезная.

— Нет. Насторожили его расспросы.

— Кого расспрашивал и о чём?

— Пандокевста, купцов, портовое начальство. Осторожно так, издалека. Я думаю, никакой он не купец.

— Так что расспрашивал-то? — совсем уж рассердился Демосфен.

— Кому что известно о чужестранцах на странных кораблях. И о вожде их, именуемом то ли Катани, то ли ещё как-то навроде того.

— Та-ак... — заметно напрягся Демосфен, — это ведь тот самый варвар, который нас...

— Он самый, — подтвердил Эфиальт, — это имя называли уже многие.

— А какое дело до этих наёмников Филиппа карфагенянам?

— Понятия не имею, — сказал Полиевкт.

— Я думаю, это стоит выяснить, — заметил Эфиальт.

— Стоит, да, — согласно кивнул Демосфен.

— Я послал за ним в Пирей верного человека с лошадьми, — сказал Эфиальт, — и велел со всем вежеством пригласить его к нам побеседовать. Надеюсь, он скоро будет здесь. Почему-то подумал, что тебя это заинтересует.

— Молодчина ты, Эфиальт, — Демосфен откинулся на спинку клисма и сцепил пальцы на груди, — вот за что я тебя ценю, так это за быстрый ум. Он прибудет сюда?

— Да. Если, конечно, примет приглашение.

— Отлично, подождём.

Хотя человек Эфиальта отбыл ещё утром, а путь до Пирея и обратно не такой уж и дальний, особенно верхом, но ждать пришлось до вечера, что Демосфену очень не нравилось. Он не любил долго находиться в обществе Полиевкта.

Наконец, доверенный раб Эфиальта шепнул хозяину на ухо, что прибыли гости. Эфиальт вышел встречать. Слуги засуетились, уже в третий раз за день собирая закуски на стол в андроне.

Эфиальт вернулся в сопровождении двух человек. Людей с карфагенянином прибыло больше, как и положено почтенному и чрезвычайно уважающему себя мужу, но охрана осталась ждать в перистиле.

Первый из вошедших оказался важным, очень богато одетым мужем. Он красовался длинной, аккуратно расчёсанной бородой. Себя держал с большим достоинством. Демосфен сразу понял, что человек это очень знатный и, скорее всего, никакой не купец.

Второй выглядел, как раб и без сомнения таковым и являлся — на груди его висела табличка с финикийскими письменами, читать которые, впрочем, Демосфен не умел. Правда взгляд этого раба навевал мысли о его строптивости. Как видно, палка со спиной его дружила очень хорошо, но должной покорности ещё не внушила. Глаза он держал долу, но время от времени зыркал по сторонам весьма предерзостно.

— Шлам лэхон, — приветствовал долгобородый.

— И тебе мир, достопочтеннейший, — приветливо поднялся навстречу Демосфен, который не первый раз в своей жизни встречал финикийца, — радуйся.

— И тебя да одарит милостями Благой Господь Баал-Хамон, благородный Демосфен, сын Демосфена, — сказал финикиец, — я счастлив приветствовать тебя, ибо даже до Карт-Хадашт донеслась твоя слава великого златоуста.

Эфиальт едва заметно скривился. Демосфен улыбнулся.

— Ты прежде видел меня, достойнейший?

— Нет, но меня предупредили, с кем предстоит говорить. Меня называй Ахирам Бен-Малх, — представился карфагенянин, — я посланник Гискона, сына Ганнона, коего многие именуют Великим.

— Я наслышан о пославшем тебя, — кивнул Демосфен, — до нас доходили слухи, будто после того, как Тимолеонт нанёс вам поражение при Кримисе, Ганнон пытался захватить власть в Новом Городе, но потерпел неудачу, был казнён, а сын его впал в немилость.

— Так и было, — сказал Ахирам, — но теперь Гискон, чтоб он был здоров, очистил своё славное имя. Он вновь назначен командующим воинствами и кораблями.

Хозяин предложил карфагенянину разделить скромную трапезу, тот согласился. Рабы Эфиальта омыли всем присутствующим ноги, и гости возлегли на клинэ вокруг столика с закусками, причём Ахирам воспринял сей обычай без всякого удивления, будто не раз уже подобным образом беседовал с эллинами. Его раб остался стоять на почтительном расстоянии. В руках он держал небольшой продолговатый свёрток.

— Что привело тебя в Афины, достопочтенный сын Малха? — спросил Демосфен.

— Любопытство, — ответил карфагенянин, — любопытство, возбуждённое примерно год назад неким происшествием, имевшим место у северного берега Сицилии.

— Что же это за происшествие? — спросил Эфиальт.

— Оно касается распространяемых по многим землям слухов о необычайном.

— О необычайном? — Переспросил Демосфен.

— Да. Дело в том, что в мои руки попали кое-какие интересные предметы и я интересуюсь, кому и что ещё известно о них.

Он повернулся к своему рабу и приказал:

— Подай-ка его, Делла.

Раб приблизился и протянул хозяину свёрток — расшитое полотенце. Ахирам развернул его и извлёк необычную вещь, назначения которой ни Демосфен, ни Эфиальт не знали.

В руках Ахирам Бен-Малх держал пуффер Аугсбургской работы. Случись здесь Каэтани, он бы дар речи потерял, но вовсе не при виде пистолета, а оттого, что подал его карфагенскому вельможе никто иной, как маркиз Франческо делла Ровере.