Острова Древней Силы
ПРОЛОГ
Сурашей. Начало осени 729 года после падения Эйраконтиса
Она не сразу вспомнила, где находится. Ощущение реальности возвращалось постепенно; вокруг была темнота. Мучительные воспоминания о бое, который, казалось, произошел целую вечность назад, возвращались к ней с трудом – сознание плотно застилала пелена жгучей боли.
Но одно Алекто поняла сразу – у нее больше нет лица.
Теперь, судорожно ползая впотьмах, предводительница акфоттских Ревнителей Покоя Чаши припомнила, с чего все началось. Они с Морасом допрашивали пленную карифянку, привезенную агентами из Виккара, а потом словно из воздуха появились те двое…
Морас схватился с тем усатым, что повыше – они остались в комнате с жаровней. А сама Алекто схлестнулась со вторым карифянином: их бой перешел с лестницы в подвал.
«А потом… Что же было потом?»
Алекто ничего не помнила, но о том, что произошло, вполне можно было догадаться. Скорее всего, противник толкнул ее в чан с чем-то кипящим (судя по страшному жжению на лице и груди, должно быть, это было масло). А после она потеряла сознание от боли, но, к счастью, не свалилась в чан целиком. А парень, видимо торопясь скрыться, не стал выяснять наверняка, мертва она или нет. И как этот мальчишка смог так ловко одолеть ее? Ее, Алекто Карающую, грозу врагов веры в Святых Аклонтов?!
Но теперь было не время сожалеть о проигранной схватке. Нужно было разобраться в случившемся, и как можно быстрее вернуться в Тешай.
Наконец, после долгих блужданий во тьме на четвереньках, Алекто нащупала какую-то дверь и наугад толкнула ее руками. К ее удивлению и облегчению, дверь открылась, и в глаза Ревнительницы ударил яркий свет.
Она узнала это место: именно тут шел ее бой с карифянином, следовательно, комната с жаровней и крестом для пыток находилась выше по лестнице. Опираясь на ручку двери и громко кряхтя от боли, Алекто кое-как выпрямилась и решилась сделать медленный вдох и оглядеться.
«Я смогу, я не сдамся, — сказала она сама себе. — Я выкарабкаюсь и заставлю страдать тех, кто виноват во всем этом… И как те двое смогли выследить нас!? Это явно прокол виккарских остолопов».
Все еще неуверенно передвигаясь и опираясь на перила, Алекто отправилась вверх по лестнице этого заброшенного здания. Несколько раз ей пришлось перешагивать через мертвые тела сиппурийских солдат, с которыми незваные гости разделались до того, как добраться до них с Морасом. Она все еще боялась прикоснуться к своему лицу, но догадывалась, что, скорее всего, оно навсегда изуродовано и в данный момент покрыто жуткими волдырями. Алекто вспомнила, как прижигала лицо пленницы раскаленным железным прутом. Выходит, по сравнению с ней, та девчонка еще легко отделалась.
И вот, наконец, Алекто достигла той самой злополучной комнаты с жаровней. Дверь была распахнута и… взору открывалась по-настоящему ужасающая картина. Пол был залит кровью; чуть дальше, у жаровни, валялось изуродованное тело, а в ближнем углу лежала отрубленная голова. Алекто сразу узнала, кто это… Ее возлюбленный жених Морас Дайял.
Дикий, ревущий вопль исторгся из обожженной груди Алекто; Ревнительница затряслась всем телом, яростно сжимая кулаки и проговаривая в своей голове все возможные ругательства и проклятия.
«Я отомщу, любимый, — мысленно поклялась она, поднимая с пола валявшуюся в крови саблю. — Они будут страдать десятками, сотнями… будут корчиться в муках у меня на глазах и слезно молить о милосердии в виде смерти».
Словно бы брезгливо отвернувшись от кровавого зрелища и сжав всю свою злобную волю в кулак, Алекто, превозмогая неослабевающую боль, стала выбираться из проклятого здания. Снаружи было довольно пустынно – здание находилось на окраине Сурашея.
Прихрамывая и яростно сжимая от боли кулаки и зубы, Алекто, преодолев небольшой пустырь, стала шаг за шагом пробираться к центру города. Короткий капюшон плаща Ревнителя не мог прикрыть ее изуродованного лица, поэтому иные прохожие шарахались от нее в сторону, а кто-то просто отворачивался, бледнея.
Алекто подошла к какому-то пузатому торговцу глиняной посудой и быстро произнесла:
— Где здесь лекарь?
— Ч-что простите? К-какой лекарь? — торговец явно перепугался не на шутку. Видимо, внешний вид Алекто произвел на него такое сильное впечатление, что он не сумел сразу связно ничего ответить.
— Мне нужен лекарь, черт бы тебя побрал! — прорычала Ревнительница, глядя на несчастного толстяка с неимоверной злобой и болью.
— В сос-сос-седнем квартале есть хороший лекарь. Его з-зов…
— Веди меня к нему! — приказала девушка с обожженным лицом.
— Я? — опешил мужчина. — Н-но я не могу бросить товар…
Алекто мигом выхватила из ножен окровавленное оружие и направила на купца.
— Веди… — произнесла она хрипло.
Насмерть перепуганный торговец был вынужден повиноваться и, подгоняемый саблей, повел главу акфоттских Ревнителей дальше по улице. Через несколько минут они свернули вправо, и вскоре проводник поневоле указал на довольно большое подворье.
За низеньким дощатым забором стоял высокий смуглый юноша в короткой белой шапочке и, видимо, не обратив внимания на состояние Алекто, вежливо поинтересовался, в чем нуждаются господа.
— Перед тобой глава ордена Ревнителей Покоя Чаши, — угрюмо заявила Алекто, все еще сжимая саблю в руке. — Живо зови своего хозяина! Скажи, что я ранена и мне нужна помощь! Бегом!!
Мигом переменившись в лице, молодой человек тут же рванул по направлению к дому и через пару минут вернулся вместе с взъерошенным старичком в серой безрукавке и просторных бледно-желтых штанах.
— Скорее за мной! — сипловатым, но уверенным голосом сказал старик без лишних предисловий.
Алекто, распахнув ветхую калитку, отправилась за ним.
Старик и юноша провели ее в дом и вывели на внутренний двор. Затем, уложив на лавку и оголив раненую по пояс, лекарь начал промывать пораженные области большим количеством холодной воды. Алекто ничуть не смущалась того, что ей приходится раздеваться перед незнакомцами – жажда облегчить боль, выжить и отомстить была в разы сильнее стыдливости. Паренек к этому моменту уже убрался – видимо, чтобы не раздражать свирепую особу.
Вылив на нее три ведра воды и полностью смыв с лица и груди остатки масла, сурашейский врачеватель произнес:
— Теперь оботритесь. А я схожу за мазью – необходимо обработать ваши ожоги.
— Поскорее! — поторопила Алекто, хватая лежавшее рядом полотенце. — У меня совсем нет времени.
Минуту спустя старичок вернулся с округлой склянкой, наполненной бежевым веществом, и велел раненой девушке лечь на спину. После этого он принялся обрабатывать мазью грудь, шею и лицо Алекто, во время чего Ревнительница то и дело тихонько всхлипывала.
После завершения неприятной процедуры, целитель взял в руки принесенный им бинт и начал заматывать пораженную кожу девушки.
— Что, и лицо тоже замотаете? — недовольно проворчала Алекто.
— Это нужно для того, чтобы в кожу не поступило заражение через волдыри. Через несколько дней их можно будет снять.
Завершив долгий и неудобный процесс забинтовывания, лекарь начал было давать Алекто какие-то указания относительно дальнейшего выздоровления, но Ревнительница уже не слушала его. Поспешно нацепив одежду и схватив саблю, она кинулась прочь из здания, даже не поблагодарив своего спасителя.
Первым делом она быстро отыскала лавку одежды, где изумленно косившийся на нее торговец быстро подыскал ей длинный плащ с крупным капюшоном. По-видимому, осознав, что перед ним Ревнитель не в лучшем расположении духа и тела, лавочник как-то не решился потребовать плату за товар. Возможно, его особенно смутила окровавленная сабля. А уж Алекто тем более не стала тяготиться вопросом оплаты.
Затем она проследовала на постоялый двор Сурашея, где, впопыхах переодевшись, оседлала одного из оставленных ею и Морасом вороных коней. После этого, захватив со стола несколько полос сушеного мяса и бурдюк с водой, Алекто, не теряя ни минуты, двинулась в путь.
Теперь ей предстояла неблизкая дорога до Тешая – города, который она накануне захватила со своим отрядом, но была вынуждена в спешке оставить вместе с Морасом, из-за донесения от виккарских агентов.
Комендантом города на время ее отсутствия был назначен Кайрен – жесткий, суровый, решительный воин с косыми глазами и оттопыренными ушами. А еще она успела дать одно важное поручение юнцу-аристократу по имени Нойрос Традонт. Нойрос был, как видно, по уши влюблен в нее, и это сподвигало жестокосердную Алекто на то, чтобы раз за разом устраивать ему нелегкие испытания для его души.
В этот раз она поручила Нойросу покарать пленных мятежников-тешайцев: сварить треть взрослых мужчин города в кипятке. Алекто почти не сомневалась, что малодушный юноша струсит и не решится выполнить этот приказ, тем самым дав повод казнить себя за неповиновение. Но, на удивление, Нойрос пообещал-таки, что расправится с бунтовщиками по всей строгости.
Теперь уже, оценивая сложившуюся ситуацию, Алекто жалела, что отдала Нойросу именно такой приказ. Она знала, что Кайрен всей душой ненавидит Нойроса и не упустит возможность как-то насолить тому. Нойрос же, хоть и труслив и нерешителен, но все же горд и порою вспыльчив. Так что оставлять этих двоих в одном городе без присмотра было не слишком благоразумно. Но в момент отдачи того приказа Алекто не могла предвидеть, что через несколько минут ей придется оставить Тешай, отправившись на допрос треклятой карифянки.
Алекто проскакала весь остаток дня, проделав значительный путь на юг, и заметно утомив уже порядком взмыленного коня. За это время ей на пути не попалось почти ни одного селения – только пустынная сиппурийская природа безмолствовала вокруг: камни, степь и палящее солнце.
И только когда уже стемнело, глава Ревнителей решила все же остановиться в небольшой придорожной заставе, чтобы сменить усталого коня и самой прикорнуть на пару часов. Она до последнего не хотела позволять себе этот короткий отдых, однако полная телесная изможденность сыграла свою роль.
Отправившись вновь в путь, и не без облегчения заметив, что обожженная кожа ноет чуть меньше, Алекто стала уже чуть более трезво размышлять о том, каков будет ее дальнейший план действий.
Во-первых, по прибытию в Тешай нужно будет разобраться с обстановкой в городе: там вполне могли разгореться какие-то беспорядки на фоне разбушевавшегося мародерства. А Кайрен… Конечно, он преданный боец, но управляющий из него, сказать по чести, не самый лучший. И по поводу Нойроса у Алекто тоже было недоброе предчувствие. Юноша, получив тяжелый приказ и оставшись без надзора, вполне мог выкинуть какой-нибудь неразумный трюк.
А еще… теперь ей предстояло решить, что делать с информацией, полученной от пленной карифянки. Морас допрашивал ее по-эйрийски, а Алекто лишь избивала и прижигала лицо прутьями. Эйрийского языка Алекто не знала, но среди прочей болтовни одно слово она все-таки разобрала: "Карагал". Что имела в виду девчонка, произнося название уничтоженной островной империи, Алекто могла лишь гадать… Но информация эта могла, пожалуй, быть полезной для лорда Бракмоса.
Снова проскакав весь день, измученная Ревнительница прибыла, наконец, под вечер к стенам города, не так давно оставленного ею. Она выезжала отсюда невестой знатного вельможи… а вернулась одинокой девой, с обожженным до неузнаваемости лицом.
Алекто сделала рукой жест, чтобы дозорный открыл ей ворота. Однако тот молчал и как будто не торопился выполнять приказ. Через несколько мгновений он куда-то исчез со стены.
«Черт побери, — выругалась про себя Алекто, — что тут у вас происходит? Им как будто дали какие-то особые указания насчет моего появления… Ну-у, только дайте мне попасть внутрь – ох, и попляшете же у меня, негодяи!»
Наконец, на стене появился Ревнитель, которого она знала: косматый, скуластый, широкоплечий мужчина по имени Гапул.
— Кто идет? — выкрикнул он, словно с усилием вглядываясь в фигуру всадника у ворот.
«А то ты не знаешь, мерзавец проклятый…»
— Это Алекто, черт возьми! Открывай ворота! Я вернулась одна, Дайял убит!
Гапул медлил. Алекто показалось, что Ревнитель о чем-то переговаривается с солдатом на стене, хотя отсюда, с земли, ей было видно довольно плохо.
— Сними капюшон! — приказал Гапул. — Мне нужно увидеть, кто ты!
— Ты там совсем рехнулся, паршивец?! Я твоя предводительница, открывай!
— Покажи лицо! — стоял на своем Дайял.
Алекто скинула капюшон, обнажая замотанное в бинты изуродованное лицо, и с вызовом таращась на Гапула. После несколько мгновений замешательства, ее собрат по ордену все же отдал приказ открыть ворота, и вскоре Алекто была в Тешае.
— Ты что себе позволяешь, изменник?! — в гневе накинулась она на Гапула, как только тот спустился с городской стены.
— Алекто, тише! Я должен был перестраховаться! — оправдываясь, замахал руками Гапул. — О, Аклонты, что с твоим лицом?! А Морас, как же так? Что с ним…
— Вопросы задавать буду я, — ледяным тоном прервала Алекто. — Что за дерьмо у вас тут происходит? Где Кайрен?
— Кайрен погиб, — проронил Гапул, и голос его задрожал от ужаса. — Нойрос убил его и сбежал вместе с частью пленных мятежников. А Сфиро дезертировал незадолго до этого…
Алекто затряслась от гнева. От макхарийца Сфиро она меньше всего ждала предательства.
«Каким же омерзительным сбродом мне приходится командовать… Будь проклята моя жизнь!»
— Гапул, скажи, здесь есть маска? — проронила глава Ревнителей глухим голосом без эмоций.
— Маска? — тупо повторил Гапул.
— Да, черт подери, легкая металлическая маска, чтобы закрыть мое лицо! — в бешенстве вскричала Алекто.
— Н-ну… возможно, в замке есть что-то подобное, — пробормотал Ревнитель. — Можешь заглянуть туда.
— В общем, слушай меня внимательно, — с тяжелым вздохом произнесла Алекто. — Сейчас я отправляюсь в Акфотт со срочным донесением для лорда Бракмоса. Вернусь так скоро, как только смогу. Ты остаешься за главного. Чтобы к моему возвращению две трети тешайцев были сварены в кипятке: учитывая женщин, детей и прочих. Если я вернусь, и это не будет сделано – тогда я сама сварю тебя, но только не в кипятке, а в кипящем масле. И сделаю это о-о-о-чень… ты слышишь меня? О-о-очень медленно. Надеюсь, все ясно?
Гапул коротко кивнул, ошалело глядя на свою командиршу, не моргая.
Глава 1. Шакиф
Пустыня Фаюджи. Середина осени 729 года после падения Эйраконтиса.
Принц Шакиф Монтейрис стоял посреди своего огромного пышного шатра и рассматривал свою высокую, статную фигуру в длинное, величиной в его рост, зеркало. На сегодня он покончил с делами и отпустил своего адъютанта Иджама менее получаса назад. У Шакифа с малых лет проявилась какая-то болезненная страсть к наблюдению за собственной внешностью, и с годами она только усиливалась. Именно поэтому, снаряжаясь в этот важный поход, тридцатидевятилетний наследник макхарийского престола приказал везти с собой множество различных масел, благовоний и прочих средств для ухода за телом.
Иные придворные вельможи считали эту привычку принца признаком чрезмерного себялюбия, высокомерия. Однако те из народа макх-аджас, кто общался с Шакифом чуть ближе, знали его как человека довольно открытого и ничуть не кичливого – что было особенно достойно уважения, учитывая то, что Шакиф был единственным сыном короля.
Любовь к трепетному уходу за собой была у Шакифа от матери, Сульхаз. Юный принц много времени проводил с ней, в то время как отец, Альхаро, был зачастую слишком занят государственными делами и междоусобицами внутри Макхарии, чтобы достаточно бдительно проследить за всеми сторонами жизни своего драгоценного сына.
Шакифу с детства внушалось, что он особенный, несравнимый ни с кем ребенок, избранник Святых Аклонтов. Это также подразумевало то, что девушек, достойных его королевской крови, в окружении принца нет, да и быть, в общем-то, не может. Такой подход особенно поддерживался ревнивой матерью Сульхаз. В какой-то момент это привело к тому, что Шакиф вообще перестал смотреть в сторону представительниц женского племени, и по юности имел несколько связей с мальчиками из числа дворцовой прислуги. Поползли черные слухи, и при дворе на наследника стали смотреть косо.
Взбешенный Альхаро вскоре выдал принца за сестру аймеротского князя Дахапа Наджара, Контияру. Шакиф остепенился, возмужал, начал больше помогать отцу в государственных делах, а Контияра родила ему трех замечательных детей: сыновей Ахмара и Горухана и дочь Балишу.
Однако с годами принц не перестал воспринимать свое тело как нечто божественное, достойное особого почитания. В частности, он значительную роль выделял питанию, никогда не переедал, пуще чумы боясь малейшего намека на жир, способного повредить его величественной фигуре.
Сейчас он видел себя всего в зеркале, и поистине радовался как эстет. Короткая алая безрукавка обрамляла мощный, рельефный торс; плоский как у юноши живот оставался оголенным, а на стройные крепкие ноги ниспадала косая набедренная повязка из черной кожи. Длинные мускулистые руки были сплошь покрыты извилистыми змеевидными татуировками. Виски на голове Шакифа были выбриты по тогдашней моде, средней длины черные волосы зачесаны назад. Большие серые глаза смотрели холодно и отстраненно. Длинный, с горбинкой, нос являлся, пожалуй, украшением царственного лица, а тонкие губы были выкрашены в черный цвет: в Макхарии – признак принадлежности к королевской семье.
Странная мысль вдруг пришла Шакифу в голову. Что, если внешность человека влияет на его успех? Пожалуй, это укладывалось в рамки философии отвергнутых Духов шаманизма, ранее существовавшего в той или иной форме во многих частях Макхарии. Как может обладатель такого прекрасного тела потерпеть поражение от слабосильных мятежных кихташцев? Наверное, подобная мысль сама по себе должна быть противна природе.
Шакиф слегка усмехнулся над собственными размышлениями, и признался самому себе, что его уверенность в победе над мятежником Лэйхэджо основана, по большей части, на размере его армии, которую предоставил король-отец. А воинство собралось и впрямь внушительное. Тридцать тысяч удалось собрать с районов Большой Макхарии, еще около пятнадцати тысяч предоставили Акшас, Джифарох и Хаджарай, и еще пять тысяч составляли рекруты из Кайтола, Гаскумбая, брагхальские горцы, наемники с пустошей Гумлаххар и Аймерота. Присутствовала даже бригада из бронзовокожих табгарийцев, которую тамошний князь отправил в знак своей лояльности королю. Однако Альхаро не питал иллюзий относительно воинственной Табгарии и знал, что этот полудикий народ всегда был и останется враждебен Кайофи. Поэтому макхарийский монарх оставил немалый резерв в Большой Макхарии, понимая, что посланного во главе с сыном войска будет более чем достаточно, чтобы сокрушить Кровавого Мангуста.
Но опасения все-таки сохранялись в сердце принца Шакифа. Он понимал, что силы Кихташа в сравнении с его – ничтожно малы, однако не сомневался в том, что коварные псы Лэйхэджо вполне могут как следует попить крови его людей. Кихташцы будут сражаться на своей земле, и от них определенно стоит ожидать всякого рода хитростей и ловушек. А главная крепость мятежников, Симхарат, будет взята разве что в результате долгой осады.
«И почему ты не вырезал все семя Лэйхэджо, когда у тебя была такая возможность, отец? Сейчас все было бы иначе… Порой благородство людское сказывается на участи целых народов».
Род Шакифа восходил к древней аймеротской династии Гульзук-Монтейрисов, породнившейся с макхарийскими королями около шести веков назад. Тогдашняя правящая династия Дефрахов выродилась, и трон в Кайофи заняли представители Монтейрисов (приставка «Гульзук» со временем была упразднена). Так что брак Шакифа с Контиярой Наджар стал очередным эпизодом в истории крепких династических и культурных связей между Макхарией и Аймеротом. Сама супруга принца и дочь Балиша остались с королем-отцом в Кайофи, а сыновья Шакифа Ахмар и Горухан отправились в поход вместе с ним.
Шакиф переживал за них. Он знал, что настоящий мужчина народа макх-аджас – прежде всего воин, однако, зная горячность и поспешность сыновей, принцу не хотелось, чтобы они полезли на рожон, как только представится случай.
Отойдя, наконец, от зеркала, принц Шакиф сделал небольшой глоток воды из чаши на столе, после чего отправился через полотняную перегородку в соседний шатер, предназначенный для военных совещаний.
Жаркий день в пустыне Фаюджи клонился к закату, однако солнце все еще светило довольно ярко, мягко пробиваясь сквозь светлые своды шатра. В плетеном кресле рядом со столом, где была разложена потертая военная карта, откинув голову, сидел коренастый мужчина с густыми черными бровями, сломанным носом и широким выдающимся вперед подбородком. На нем был бурый кожаный плащ и легкая кольчуга. Губы так же, как у Шакифа, были вымазаны черным. Это был командующий авангардом армии Гумхар Баджук, муж принцессы Балишы. Шакиф был против этого брака, так как не желал выдавать дочь за акшасского князя, но король Альхаро уговорил его, объяснив, что это сильно поможет укрепить отношения с Акшасом.
Рядом с князем Баджуком сидел худощавый юноша с непослушными черными кудрями, выдающимся кадыком на тощей шее и длинным отцовским носом – принц Горухан, младший из сыновей Шакифа.
Завидев наследника трона, Гумхар начал было подниматься на ноги, однако Шакиф небрежным жестом остановил его. Поглядев несколько хмуро на сына, принц медленно проговорил:
— Сын мой, не мог бы ты сходить… проверить, как там обстановка в лагере?
Горухан, даже не кивнув и не изменившись в лице, молча встал и покинул шатер – он понял, что принц Шакиф хочет побыть с зятем наедине. Среди народа макх-аджас почитание старших было одной из незыблемых традиций, на которую принятие аклонтизма никак не повлияло.
— Сегодня на один из обозов с провизией напали партизаны Кровавого Мангуста, — негромко, но встревожено проговорил князь Баджук, когда они остались с Шакифом вдвоем в шатре.
— Много потерь? — спокойно спросил принц.
— Нет. Солдаты среагировали быстро. Но это показало нашу уязвимость. Мы только подходим к границам Кихташа, Шакиф. Дальше они продолжат пытаться исподтишка выматывать нас.
— Еще есть новости? — устало, почти шепотом произнес принц, опускаясь на табурет напротив Гумхара.
— Ахмар, — со значением произнес акшасский князь, словно имя старшего сына Шакифа само по себе должно было говорить о многом. — Он беспокоит меня.
— Чем именно? — принц, не повышая голоса, чуть заметно повернул голову в сторону зятя.
— А то ты не знаешь… — беззлобно вздохнул Гумхар, печально улыбаясь. — Он ведет себя так, словно ему дарована не одна жизнь, а сразу несколько! Рвется в бой… Ничего не страшится. Сейчас он со своим отрядом разведчиков уже, должно быть, достиг первых кихташских поселений.
— Он – макх-аджас! — заявил Шакиф, многозначительно поднимая кверху палец. — Он мужчина. Воин. И он внук Альхаро Восьмого! Ахмар должен вкусить крови врагов – иначе ни макх-аждас, ни другие народы Макхарии не пойдут за ним, когда после моей смерти он наденет венец Кайофи. Да, он горяч; но я уверен, что успел обучить его всему необходимому в достаточной мере.
— Еще пришла дурная весть из Хирсала, — сказал князь Баджук.
— Хирсал? — переспросил Шакиф, искренне недоумевая, какое отношение этот сиппурийский город может иметь к их делам.
— Прибывшие оттуда беглецы сообщили, что там вспыхнуло восстание, — пояснил зять. — Аклонтистских стражей и Ревнителей перебили – теперь город во власти мятежников.
— Это скверно, — медленно проговорил Шакиф, по-прежнему не до конца понимая, к чему клонит командующий авангардом.
— Все еще не понимаешь? — акшас пристально сощурился. — Теперь они – потенциальные союзники Кихташа.
Принц презрительно фыркнул.
— Ну, вот еще! Охота будет хирсальцам влезать в наши дела! Их и так скоро сметут сиппурийцы. А тут еще связываться с Мангустом… Нет, нет, нет! Это все какой-то вздор.
— А вот я бы не был так уверен, — задумчиво проговорил князь Баджук. — Сиппурийская армия сейчас далеко. А Хирсал и Кихташ теперь – мятежники, зажатые посреди материка. И им не с кем объединяться, кроме как… друг с другом.
Какой-то частью своего сознания Шакиф уловил, что в словах зятя есть определенный смысл, однако, не желая сейчас дискутировать на тему Хирсала, принц лишь немного сморщился и отмахнулся.
— Но ты все-таки поговори с Ахмаром, — осторожно напомнил акшас, видя, что Шакиф уже поднимается на ноги, готовясь уходить. — Попроси быть осторожнее. Все-таки он твой сын – должен хоть немного прислушаться.
Принц кивнул, одарив зятя обнадеживающим взором, и ободряюще произнес:
— Это война, безусловно, – непростое испытание для всех нас, Гумхар. Но все мы изменимся, все станем сильнее после ее окончания.
Князь Баджук хотел было что-то ответить, но тут же отчего-то прикрыл рот. Шакиф догадался по тревожному взгляду зятя, что тот хотел сказать: «…Или умрем».
Глава 2. Нойрос
Хирсал. Середина осени 729 года после падения Эйраконтиса
Нойрос Традонт сидел в своем кресле на четвертом этаже хирсальского замка Каллармун, будучи погружен в мрачные и туманные думы. Теперь, когда он убедился, что значительная часть жителей Хирсала все-таки поддерживает его, Нойрос позволял себе называть это место своим постоянным рабочим кабинетом. Здесь было не слишком роскошно – хирсальские аклонтисты не занимали эти помещения в качестве резиденции или чего-то подобного; скорее Каллармун был историческим памятником, стены которого могли поведать историю когда-то существовавшего герцогства Хирсальского.
Герцогом Нойрос становиться не собирался, однако занять этот памятный для горожан замок было достаточно символично – этим он как бы ознаменовал превосходство над своим противником, Улио Кромсателем, шайки которого ныне обретались в более бедных кварталах города.
В сущности, Нойрос до сих пор с трудом мог поверить в то, что произошло. Ему казалось, что с того момента, как он освободил группу пленных тешайцев, убив двух собратьев по оружию и дезертировав из аклонтистской армии, прошла целая вечность. Хирсальцы, воодушевленные его подвигом и бравурной речью, которую он произнес по прибытии в город, также в большом количестве примкнули к нему. Но были и те, кто не простил Нойросу прошлого Ревнителя и акфоттского вельможи – теперь их умами и саблями владел Улио. Также никто не забыл и то, что Нойрос оставил свою сестру, Десму, в живых – ныне она содержалась в темнице замка Каллармун. Он так и не увиделся с ней после того переломного момента на площади, и теперь, по правде говоря, не имел особого желания к ней приближаться.
Но больше всего его ум занимали старик с мальчиком, прибывшие сюда на маленькой яхте, если верить им, из самого Союза Побережья. Они теперь содержались в замке Ло-Серпиталь; Нойрос беседовал с ними всего раз, и эти гости издалека произвели на него очень странное впечатление. Особенно старик. Что-то магнетическое было в его полубезумном взгляде, а в речах слышался такой напор и твердость, что Нойрос невольно испытал нечто вроде трепета. Тешайский Избавитель (так друзья и сторонники теперь именовали бывшего Ревнителя) был уверен, что эти двое странников оказались в Хирсале не случайно, и вполне могут сыграть какую-то важную роль в деле борьбы с аклонтизмом. Поэтому и не спешил их куда-либо отпускать.
Вдруг в дверь кабинета постучали. Не успел Нойрос как-либо отреагировать, как в помещение вошел рослый крепкий мужчина с курчавыми русыми волосами и добрыми серо-голубыми глазами. Хагайло, один из предводителей тешайских бунтовщиков, а ныне верный товарищ Нойроса, успел за время пребывания в Хирсале обрасти светлой щетиной и нарядиться в красивую белую рубаху с золотым шитьем.
Тешайский Избавитель теперь был очень благодарен этому отважному здоровяку за то, что тот не позволил ему скатиться в Хирсале в беспрерывные пьянки и походы по кабакам. «Ты теперь – лидер, вождь! У тебя нет права сидеть за одним столом и балагурить со своими подданными» – пояснил тешаец, и Нойрос нашел в себе силы согласиться и внять его словам.
Теперь Хагайло, несмотря на отсутствие у него ярко выраженных талантов к административной работе, стал по сути правой рукой Нойроса, много помогал ему с текущими делами и давал разного рода советы. Также тешаец был назначен командиром так называемой Гвардии Избавителя – личной небольшой армии Нойроса, в которую вошли почти все, кто был освобожден в Тешае, а также часть хирсальцев, успевших доказать свою лояльность.
— Что ж, сир… — с улыбкой обратился Хагайло к другу. — Накопилось немало важных дел, и многие из них требуют неотлагательного решения.
Нойрос вяло улыбнулся в ответ и вежливо указал товарищу на кресло напротив себя.
— Тогда давай разбираться! Выкладывай, что там у нас.
— Прежде всего, по поводу пленников…
— Нет, нет! — перебил Нойрос в нетерпении. — Если ты о Десме, то я ничего даже не хочу слышать о…
— Речь не о твоей сестре, — пояснил Хагайло. — С ней пока все более-менее ясно – людей, кажется, устраивает твое объяснение относительно того, что она будет нам полезна в качестве заложницы для сдерживания наступательных порывов Бракмоса. Помимо нее есть еще несколько знатных персон, которые были схвачены после Хирсальского восстания и теперь ожидают своей участи в темнице.
Нойрос почему-то вдруг снова вспомнил про иноземцев: старика и юношу.
— Кто же это? — Тешайский Избавитель заинтересованно склонил голову набок.
— Прежде всего – юная Ремия Севана, дочь убитого хирсальского наместника Кирпана Севаны. Восставшие не тронули ее, однако, участь наследницы аклонтистского ставленника теперь под большим вопросом.
— А сколько ей лет? — вдруг вскинулся Нойрос, нахмурившись.
— Не могу знать точно, — протянул Хагайло. — Что-то около двадцати, скорее всего. Говорят, она странноватая девушка. Тем более недавно потеряла родителей, сам понимаешь… Но ты, пожалуйста, поговори с Ремией. И реши, как с ней поступить.
— Хорошо, я… обязательно поговорю с ней, — пообещал Нойрос, в задумчивости передвигая круглую глиняную чернильницу у себя на столе.
— Есть еще один тип, — произнес Хагайло, почесав затылок и чуть поморщившись. — По имени Клемос. Раньше был советником при наместнике Севане. Все, что мне удалось о нем узнать – это то, что он как-то помог восставшим, поэтому ему и сохранили жизнь. Но в остальном люди говорят о нем очень много всего, и чаще дурное: что он колдун, приспешник Бракмоса, трус и прочее. С ним тебе тоже предстоит разобраться.
— Что ж, хорошо, — кивнул Нойрос. — Поговорю и с Клемосом. Что-то еще?
Несколько мгновений Хагайло молчал, сосредоточенно глядя на своего повелителя, после чего с усилием произнес:
— Нойрос… Ты знаешь, что мне тяжело об этом говорить, но… мы должны как можно скорее освободить Тешай! Там наши люди, там наши жены и дети, там мой брат! Этот город нужно отвоевать, ты же знаешь!
— Дружище, мы ведь уже говорили об этом! — воскликнул Нойрос, заламывая руки на шею. — Если я покину Хирсал, то Улио захватит здесь власть.
— Тогда выдели мне отряд!
«Ну, вот еще. Доверить вчерашнему плотнику штурмовать древний город – я еще не настолько лишился ума. К тому же, ты только начал привязываться ко мне. А в Тешае, пожалуй, вновь станешь самостоятельным лидером! Нет, дружище, нет…»
— Хаг, у меня и так мало людей! Какой отряд?!
— Ну тогда разберись с Улио! — выпалил тешаец. — Он ведь так и будет у тебя как заноза в…
— Пока не могу, друг! — воскликнул Нойрос, в волнении поднимаясь на ноги. — Мы ведь и это тоже с тобой обсуждали. Если я ринусь уничтожать сторонников Улио Кромсателя по всему городу – то простой народ поднимется против меня, и тогда нам конец. Нужно выждать момент… Кромсатель должен совершить ошибку и напасть первым.
— Я знаю, почему ты не хочешь возвращаться в Тешай, — с горечью проговорил Хагайло. — На самом деле ты не веришь, что наших людей можно спасти. Ведь эта, будь она трижды неладна, Алекто… должна была уже туда вернуться и… — тешаец отвернулся, закрыв лицо рукой.
Это было во многом правдой, и Нойрос не нашелся, что ответить другу. Алекто и Морас Дайял действительно уже наверняка вернулись в Тешай, и, обнаружив, что Кайрен мертв, а часть мятежников освобождена, устроили над остальными жестокую расправу.
— Мы обязательно вернемся в Тешай, — твердо заявил Нойрос, чтобы хоть как-то утешить соратника. — Я обещаю тебе – мы спасем всех, кого только сможем.
Хагайло покинул кабинет – было видно, что он не сердится на своего командира, но все-таки не так просто снять с сердца ту тяжесть, которая у него осталась после того, как он бежал из родного города, захваченного Ревнителями.
«Как же все-таки это все чудно и необычно, — подумал Нойрос со странной усмешкой, вальяжно откидываясь в своем кожаном кресле. — Волею судьбы я стал во главе небольшой группировки внутри захваченного города. Но я так же легко могут быть сброшен в грязь и растоптан. Взять того же Хагайло. Да, я спас его – но что с того? Кто он мне, кровный брат? Конечно, нет. Выбирая между своими людьми и мной, он, вне сомнения, выберет своих людей. Так что нужно поторапливаться и принимать какое-то веское решение. Бездействие меня сейчас однозначно погубит».
Нойросу было немного странно осознавать то, как легко вся его прошлая жизнь в Акфотте осталась позади. Высокомерное снисхождение отца, неадекватная опека матери, насмешки сестры – все многолетнее бессмысленное существование в мире праздности и лицемерия развеялось, как мимолетный дурной сон. Впрочем, неизвестно, не ждет ли его впереди еще больший кошмар?
Но Нойроса не страшило будущее. На его взгляд, самое страшное, что с ним могло быть – это бесцельно прозябать в столице в тени надменных вельмож, будучи подвергаемым жестоким насмешкам со стороны Алекто, главы ордена Ревнителей Покоя Чаши, в которую, увы, он был безнадежно влюблен. Теперь Тешайский Избавитель почти не вспоминал об этой грозной девушке, которая была помолвлена с акфоттским вельможей и Ревнителем Морасом Дайялом.
Хотя какой-то уголок Нойросова сердца все же чувствовал, что им с Алекто еще суждено будет встретиться: и из этой схватки живым выйдет только один. Но сейчас обитатель замка Каллармун не хотел размышлять на подобную тему, тем более, что ныне его тяготило множество рутинных дел и забот.
«Так, ну что же? — подумал Нойрос, глубоко вздохнув. — С кого начнем: с девчонки или с загадочного советника? Пожалуй, от девчонки пользы немного – она может и подождать. А вот советник может быть как полезен, так и опасен. И если выяснится второе – от него лучше сразу избавиться».
Пройдя к выходу из своего кабинета и отворив тяжелую дверь, Нойрос обратился к одному из стражников у входа:
— Гаклин, идем со мной!
Красивый голубоглазый юноша в легких доспехах и полушлеме молча повиновался. Он был из хирсальцев, однако своим рвением к службе Нойросу зарекомендовал себе достаточно высокое место в Гвардии Избавителя.
Пройдя по широкой и весьма обшарпанной винтовой лестнице одной из центральных башен дворца Каллармун, Нойрос с Гаклином спустились на первый этаж, к проржавевшей стальной решетке, предваряющей вход в подземелье.
— Мне нужен некто Клемос, — заявил Нойрос перед тем, как они начали спускаться вниз. — Приведи его в комнату для допросов. Я буду ждать там.
— Будет исполнено, господин, — отозвался юноша своим чистым и сильным голосом, снимая с подставки факел.
Оставшись один в большой, пустой и неуютной комнате для допросов, Нойрос уселся на один из ободранных стульев, а Гаклин двинулся дальше вдоль рядов мрачных решеток темницы. Через пару минут он вернулся и ввел в помещение человека в кандалах, которому тут же было велено сесть за стол напротив Нойроса.
Это был сутулый среднего роста человечек с сальными волосами до плеч и черной щетиной на мясистом подбородке с ямочкой. Одет он был в мешковатый плащ красно-бурого цвета - дорогой, но с прорехами. В выражении его лица было что-то отталкивающее и подозрительное. В целом он казался спокойным, но маленькие зеленые глазки постоянно бегали туда-сюда, вызывая неуютное ощущение.
— Итак, вы – Клемос? — строго спросил Нойрос, не зная, с чего еще начать допрос.
— Я… — прохрипел узник и тут же откашлялся: горло его за время заточения, похоже, отвыкло от разговоров.
— А я – Нойрос. Теперь в этом городе командую я. Расскажите о том, по какой причине вас схватили, и почему вообще восставшие хирсальцы оставили вас в живых.
Клемос еще раз прочистил горло, после чего проговорил:
— Я помог им организовать восстание. Их лидеры договорились со мной заранее. Я снабдил их оружием, а также подкупил стражу на ключевых постах. Они обещали мне место в городском совете, когда все закончится. Но после расправы над аклонтистами меня просто бросили в темницу, не говоря ни слова.
— Гаклин, — обратился Нойрос к стражнику, — дай человеку воды.
Юноша отстегнул от пояса небольшой бурдюк с водой и положил перед изможденным узником.
— А вы уверены, Клемос, что ничего не хотите сейчас от меня утаить? — спросил Нойрос, пока бывший хирсальский советник делал несколько глотков из бурдюка. — Быть может, за вами все же имелся какой-то проступок, который и побудил восставших хирсальцев так поступить с вами? Дело в том, что я намерен даровать вам жизнь и, возможно, даже свободу. Но если вдруг выяснится, что вы мне лжете – тогда ваша судьба будет плачевна.
— Клянусь, все было так, как я говорю, сир, — отвечал Клемос без колебаний.
— Хорошо. А что тогда изначально склонило вас присоединиться к Хирсальскому мятежу?
Тут Нойросу показалось, что допрашиваемый как-то нервно завращал глазами, однако тон его голоса был по-прежнему ровным:
— Я был не в ладах с наместником Севаной. Он постоянно принижал мое достоинство, насмехался на людях, игнорировал мои советы. Вот я и решил отомстить ему. К тому же мне и моей родне никогда не были близки Аклонты, поэтому я и решил помочь восставшим.
— Хорошо, — Нойрос удовлетворенно кивнул, но продолжал держаться несколько холодно. — Я готов предложить вам службу – посмотрим, на что вы способны.
— Службу? М-не? — не поверил Клемос.
— Конечно, мое полное доверие вы получите не сразу, — объяснил хирсальский командир. — Из города вас не выпустят, и вообще первое время к вам будет приставлена охрана. Но я введу вас в курс дел, и посмотрю, как усердно бы готовы будете работать на благо возрожденного Хирсала. Идем?
Клемос встал, и, не издавая не звука, последовал за молодым господином: по виду его было заметно, что хирсалец определенно ошарашен.
— Через какое-то время после того, как вас схватили, — рассказывал Нойрос, пока они в сопровождении Гаклина поднимались вверх, — в город вторглись войска аклонтистов под командованием моей сестры, Десмы Традонт. Они потерпели поражение, многие погибли, Десма сейчас находится в заточении.
— Вы пленили собственную сестру? — осторожно поинтересовался освобожденный советник.
— Именно так, — без тени смущения ответил Нойрос. — Меня именуют ныне Нойросом Безродным – ибо я предал свою страну, свою веру, своих собратьев-Ревнителей и свою семью. Теперь освобожденные тешайцы и хирсальцы объединяются вокруг меня – и я такой же отверженный как они.
Все трое подошли к небольшой, но чистой и светлой комнатке на втором этаже.
— Предлагаю вам пока разместиться здесь, — любезно предложил Нойрос. — Гаклин, освободи человеку руки! Все необходимые принадлежности принесут чуть позднее. А пока вкратце обрисую ситуацию. Десма Традонт – любовница лорда Бракмоса, а это значит, что у лидера аклонтистов поубавится желания сражаться с нами. К тому же у сиппурийцев сейчас и так забот хватает. Город Хирсал же пока не полностью под моим контролем. В кварталах победнее орудуют несколько банд, самой сильной из них командует Улио Кромсатель.
— Этого гада я помню, — вполголоса проговорил Клемос.
— А еще мне следует вернуть назад город Тешай и спасти всех его обитателей. Ведь недаром же меня именуют Тешайским Избавителем?
— Ваша основная проблема – это Улио Кромсатель, — уверенно и спокойно заявил Клемос, осматриваясь в своих новых покоях. — Пока вы не уничтожите его, остальные дела будут вам не по плечу.
— Это я и без вас понял. Но придумайте, как это сделать!
— Хорошо, я займусь этим. Однако я хочу обратить ваше внимание на Кровавого Мангуста – что вы думаете насчет него?
— А что я должен думать? — пожал плечами Нойрос. — Дела макхарийцев меня заботят сейчас в последнюю очередь – сейчас в своих владениях бы разобраться.
— Задумайтесь, сир, — Клемос чуть прищурил свои хитрые глаза. — Мангуст такой же отверженный, как и вы – и у вас с ним общие враги – аклонтисты.
«А в этом человеке что-то есть. Пока оставлю его в живых. Однозначно».
— Все это вполне возможно, — со скепсисом протянул Нойрос. — Но сначала Улио, мой друг! Улио!
Глава 3. Гелла
Тешайские равнины. Середина осени 729 года после падения Эйраконтиса
Гелла Брастолл уже почти смирилась со своим положением пленницы, и мысли о побеге давно оставили ее. В любом случае, отряд разбойников продвинулся уже значительно на юг, и ей с братом вряд ли удалось бы выжить и самостоятельно найти путь домой, пробираясь через многие мили пустынных, опасных земель незнакомой страны.
Младший брат Гуго, разделивший вместе с ней печальную участь товара сиппурийских разбойников, очень помогал ей окончательно не пасть духом. Этот добрый, мечтательный юноша даже сейчас не терял веры в лучшее и старался, как мог, ободрить сестру.
А на душе у Геллы было настолько гадко, что, наверное, ни на одном языке Роа не существовало слов, чтобы в полной мере выразить это. Мало того, что она покинула Кариф, не предупредив отца, и вынудила братьев вызволять ее из плена в чужой стране, так теперь еще старший брат, Виберт, скорее всего мертв, а сама она с Гуго – в руках головорезов.
Косматый главарь бандитов, макхариец по имени Сфиро, объявил, что погоня за Вибертом не увенчалась успехом – его люди не смогли найти следов старшего из братьев-Брастоллов. Он выразил уверенность, что Виберт скорее всего погиб, упав с обрыва в протекавшую в той местности бурную мелководную речку.
Макхариец даже посочувствовал Гелле. Вообще, когда ужас от осознания своего положения чуть ослаб, карифянка стала замечать, что Сфиро пытается сделать все, чтобы она не боялась разбойников. Так, в день их с братом поимки, буйноволосый главарь объявил своим подручным, чтобы Геллу никто не смел трогать. После этого он, как мог, жестами, объяснил карифянке, что ей нечего бояться, пока она под его опекой.
Конечно, в ходе их дальнейшего общения Сфиро выяснил, что Гелла и ее брат довольно знатного рода, а значит, за них можно получить немалый выкуп. Разумеется, отправляться в Виккар, а затем в Кариф, чтобы торговаться с Гранисом Брастоллом, Сфиро не станет, но вот попробовать что-то выручить за них в одном из сиппурийских городов можно попытаться. Очень похоже, что нечто подобное он как раз и задумал: уже который день они продвигались вглубь страны.
Сейчас был теплый сиппурийский вечер. Солнце клонилось к закату, а воздух был пропитан тяжелым запахом выжженной травы. Гелла и Гуго лежали под раскидистым кленом посреди пустоши, а напротив них гомонили и перебранивались члены банды Сфиро. Сегодня их главарь задержался на охоте, а грабители, будто ощущая свою бесконтрольность, особенно бурно гоготали и хлестали пойло. Макхариец успел уже обучить Геллу нескольким сиппурийским словам, поэтому какие-то обрывки речи отребья доходили до понимания карифянки.
Покорность Геллы и ее брата побудили предводителя шайки отказаться от пут в дневное время. Тем более, что пешие пленники едва ли сейчас имели шанс скрыться от разбойников посреди бескрайних Тешайских равнин. Однако на этот раз, отправляясь на охоту и, по-видимому, не слишком рассчитывая на бдительность своих подчиненных, Сфиро решил связать карифян по рукам и ногам, дабы не вышло чего дурного. Впрочем, это не мешало брату и сестре переговариваться.
— Как думаешь, Сфиро уже должен был вернуться? — взволнованно поинтересовалась Гелла негромким голосом.
— Понятия не имею, — пожал плечами Гуго Брастолл. — Охота – дело не быстрое. А что, ты начинаешь волноваться за него?
Гелла отвернулась и обиженно засопела.
«И как у него только находятся силы для того, чтобы язвить?»
Гуго уже не первый раз делал плоские намеки на возможную влюбленность Сфиро по отношению к Гелле, и, по правде сказать, ей это было совсем не смешно. Да, макхариец был добр к ней, но за этой добротой явно крылся корыстный расчет: Сфиро попросту не хотел, чтобы пленники доставили много хлопот до тех пор, пока за них не удастся выручить круглую сумму.
— Глупец ты, — буркнула Гелла. — Со Сфиро мы, по крайней мере, чувствовали себя в безопасности. А от этих остолопов… черт знает, чего можно ожидать.
И тут же она поймала на себе улыбающийся взгляд пьяных глаз какого-то обрюзглого головореза. Снова раздался гогот и несдержанные возгласы.
— Скажи, Гуго, а ты… не связывался с Моэлисом? — спросила карифянка, еще сильнее понизив голос. — Я так надеюсь, что он как-нибудь поможет нам. Ведь не мог же он так просто нас оставить?
Моэлис, чудесный сокол с далеких островов Лейнис-Томго, находился в ментальном подчинении у Гуго Брастолла. Именно он выследил Геллу в Виккаре и помог братьям отыскать и спасти ее.
— Я совсем не ощущаю его, — покачал головой карифянин, с грустью опустив уголки губ книзу. — Моэлис, должно быть, очень далеко сейчас… Не могу войти с ним в контакт.
— Очень плохо, — сокрушенно прошептала Гелла. — Я так хотела узнать с его помощью, что стало с Вибертом!
Гуго посмотрел на сестру взглядом, полным скорби.
— Не тешь себя понапрасну… — только и смог проронить он.
— Я верю, что Виберт жив! — горячо возразила Гелла. — Мы не видели его тела, поэтому не смей…
На этот раз она не смогла договорить, так как ее слова заглушил очередной взрыв хохота уже порядком захмелевших душегубов.
Приглядевшись к пьяной компании, Гелла заметила, что теперь уже несколько вызывающих взглядов направлены в ее сторону. Ей сделалось неприятно.
Она вдруг вспомнила отца. Вечно серьезный, порою суровый Гранис Брастолл был видным членом карифского Правящего Совета. Вдовец, он был всегда довольно строг к своим детям – и капризная Гелла ладила с ним не всегда. С неохотой Гранис отпускал ее в недавнее путешествие в Союз Побережья. Но сейчас папа казался ей самым милым и заботливым человеком на свете – только теперь Гелла осознала, что по-настоящему по нему скучает.
Вдруг, неуверенно ковыляя, вперед выдвинулся один оборванец в черных лохмотьях. Остальные что-то дружно загудели ему вслед, видимо, подбадривая.
Бандит приближался, плотоядно глядя на Геллу и хамовато улыбаясь. Теперь карифянка испугалась уже по-настоящему.
— Ху смо, Гвохис! Ху смо! — кричали разбойники, не переставая голосить. Это означало: «Вперед, Гвохис! Вперед!»
Плюхнувшись на карачки и сверля Геллу похотливым взглядом, Гвохис медленно пополз прямо к ней.
— Прочь, отродье! — в ярости крикнул Гуго по-эйрийски, но бандит не понял, да и скорее всего, не услышал его.
Гвохис уже начал щупать Геллу за ноги, и пытаться ухватиться за подол ее платья. Перепуганная девушка отползла назад, но двигаться быстро у нее не было возможности из-за пут.
Ватага ворья вновь принялась надрывать животы, забавляясь наблюдаемым зрелищем.
— Жакхар! Сфиро жакхар! — в отчаянии прокричала карифянка, взывая к благоразумию убийцы и напоминая о запрете трогать ее, который наложил Сфиро.
— Мекс схуллас Сфиро! — пробормотал захмелевший Гвохис, что, очевидно, означало нечто наподобие: «Плевать мне на твоего Сфиро!»
Разбойник пополз дальше, и уже через пару секунд Гелла ощутила на своем бедре омерзительное прикосновение его мозолистых пальцев.
И тут произошло невероятное. Гуго, подползший к тому моменту почти вплотную к бандиту, извернулся как уж, и, резко распрямив свои связанные ноги, со всей силы зарядил Гвохису прямо в нос.
Насильник отшатнулся в сторону, хватаясь за лицо. Разбойники изумленно загудели, некоторые из них продолжили гоготать – похоже, неудача товарища немало забавляла их.
Непроизвольная радость Геллы от временного избавления быстро сменилась неописуемым страхом за то, что теперь грозит брату за такой отчаянный поступок.
Медленно распрямляясь, громила громко закряхтел и принялся стирать кровь с разбитого лица. Похоже, у него был сломан нос. Еще несколько мгновений потребовалось пьяному Гвохису на то, чтобы сообразить, где находится его обидчик, после чего бандит с неистовым ревом бросился на связанного Гуго.
Разбойники подняли галдеж пуще прежнего. Разумеется, теперь им хотелось как следует раззадорить Гвохиса, чтобы тот по полной поквитался с дерзким карифянином.
Гуго поначалу старался как мог отбиваться ногами от рассвирепевшего забулдыги, но силы были явно не равны. Очень быстро Гвохис навалился на брата Геллы всем телом и принялся осыпать его градом тумаков.
Карифянка истошно закричала. Она не могла поверить, что отважный младший брат, так самоотверженно заступившийся за ее честь, теперь станет жертвой этого отвратительного мерзавца. Гелла пыталась что-то кричать разбойникам, надеясь, что те вспомнят о том, что Сфиро не будет рад тому, что кто-то из пленников пострадал. Но отродья, разгоряченные выпивкой и охваченные жаждой крови, только сильнее ржали, забавляясь ее беспомощностью.
Гелла попыталась найти что-нибудь острое, чтобы разрезать ее путы. Но осознание того, что в одиночку она все равно не сладит с яростным громилой, делало ее тело непослушным, и отчаяние захлестывало все сильнее. Слезы покатились из глаз Геллы; девушка принялась кричать, срывая горло, звать брата по имени, ею овладела полная и решительная истерика. В тот момент Гелле казалось, что если прямо сейчас ее убьют, она сочтет это наименьшим злом.
А Гвохис не останавливался ни на секунду: его руки молотили и молотили. Казалась, ярость даже протрезвила его – движения преступника казались невероятно точными и быстрыми. Брызги крови летели с измазанных кулаков бандита, а стоны несчастного Гуго звучали все глуше и глуше. Но душегуб и не думал останавливаться: казалось, он не прекратил бы избиение даже в том случае, если бы точно знал, что его обидчик уже мертв.
Наконец, пара бандюг что помоложе, по-видимому сообразив, что дело может кончиться дурно, кинулись к горе-насильнику, чтобы попытаться оттащить того от измордованного пленника. Гвохис же отреагировал настолько резко, что его действия поразили всех. Не слезая с бездыханного тела Геллиного брата, разбойник наотмашь ударил своего белобрысого товарища кулаком по лицу так, что тот чуть не свалился с ног на землю. После того как второй подбежавший бандит что-то крикнул ему, Гвохис, наконец, перестал дубасить по тому, что осталось от лица Гуго, и вскочил на ноги. Остервенело плюясь и что-то злобно выкрикивая, Гвохис приблизился к белобрысому, пытаясь толкнуть его. Тот что-то быстро забормотал, с серьезным видом кивая на Геллу.
И тут все услышали какой-то шум, топот, и вскоре на место привала прибыли двое всадников, в одном из которых сразу же узнавался смуглый длинноволосый макхариец Сфиро, беспрекословный лидер банды. Вместе с ним ехал щупленький низкорослый корхеец с узкими глазами, бывший чем-то вроде правой руки главаря.
Мигом спешившись, макхариец сразу же потребовал объяснить ему, что здесь происходит. Однако самым красноречивым ответом было окровавленное тело карифского пленника, лежавшее под деревом. Тут же кинувшись к Гуго и проверив его дыхание, Сфиро сразу вскочил обратно на ноги и с угрожающим видом направился к своим подчиненным, бывшим в тот момент поблизости.
Белобрысый начал что-то оживленно объяснять главарю, однако кровавый след на его лице, оставленный кулаком товарища, видимо, не вызвал у Сфиро доверия, и макхариец, ни слова не говоря, разрубил белобрысого саблей – одним ударом от плеча до сердца. Следующей жертвой стал измазанный кровью Гвохис – после мощного удара голова его отлетела далеко в сторону, обмякшее тело плюхнулось на землю.
Сфиро окинул остальных членов банды испытующим взором. Разбойники сразу примолкли, теперь уже никто не гомонил и не гоготал. Лишь спустя некоторое время, когда макхариец отвернулся, они начали негромко переговариваться меж собой. Маленький корхеец, спрыгнув с лошади, безмолвно наблюдал за происходящим. Ни единой эмоции не отобразилось на его курносом желтоватом лице.
Предводитель грабителей, уперев руки в бока, повернулся к Гелле, слегка покачал головой и медленно приблизился к связанной девушке. Немного помахав ладонями, он дал понять карифянке, что ей не стоит бояться. Потом он развязал обескураженной девушке руки и ноги, после чего тут же встал, как бы избегая смотреть ей в глаза. Нахмурившись, Сфиро долго смотрел в сторону измордованного тела брата Геллы, после чего вновь повернулся к своей пленнице и что-то негромко произнес по-сиппурийски.
Сфиро хотел было уже идти, но тут вдруг еще раз повернулся к Гелле и сказал ей:
— Гем’кхус ман-ку, — это означало: «Прости меня».
И только после этого момента Гелла, оставшись одна, начала выходить из того ступора и шока, в котором она находилась после того как разбойник Гвохис напал на ее брата. Только сейчас она осознала — вернее вынуждена была поверить в невероятный, ужасающий факт: ее младший брат Гуго мертв, безвозвратно утерян; его больше не существует в этом мире.
Резкая, пронзающая боль уколола сердце Геллы так сильно, что у нее уже не осталось сил ни на что, кроме как лежать в траве и тихо плакать над своей унылой, несчастной судьбой.
«И все равно это несправедливо. Да, я никчемная, заносчивая девчонка, которая сбежала из дома, презрев отцовскую власть. Да, я самонадеянная, ни на что не годная дура, заслужившая самого сурового наказания. Но Гуго! Гуго не заслужил такого, он ни в чем не виноват! Он был простым застенчивым добряком, живописцем, любителем животных и карифской природы. Кто угодно, но он точно не заслужил такой жуткой участи! Он мог еще столько сделать в своей жизни, столько повидать, стольких людей сделать счастливыми! А вышло так, что он погиб, защищая гадкую девчонку, которая не стоит и его мизинца…»
Гелла ощутила, как слезы текут по шраму на ее щеке, который оставила ей раскаленным прутом сиппурийская Ревнительница по имени Алекто. Тогда Гелла тоже рыдала от боли и стыда за то, что не выдержала пытки и выдала Ревнителям место, в которое направились ее новые друзья из Союза Побережья: Ниллон Сиктис и профессор Райджес Хиден. Впрочем, потом она успокоилась на этот счет, так как ее братья убили Ревнителей, и теперь никто не узнает эту тайну.
Но вот шрам останется с ней навсегда: две короткие полоски на правой щеке, говорящие о том, что Гелла Брастолл – позор своего рода.
Ей вдруг стало настолько тоскливо и одиноко, что и в самом деле захотелось умереть. Все, на что у нее осталось сил – это отвернуться от ватаги головорезов и беззвучно рыдать, глотая слезы. Впервые в своей жизни Гелла ощущала такую острую, невыносимую боль – боль утраты. Разум все еще отказывался верить в случившееся – настолько спонтанно и нелепо все произошло. Но сердце болезненно ныло, так как понимало, что теперь все кончено – отныне она одна в этой чужой враждебной стране.
Гелла свернулась калачиком, закрыв лицо рукой, словно пытаясь отгородиться от этого жестокого мира. Она так и не решилась посмотреть на тело своего брата – настолько страшно было ей увидеть то, во что превратил его разъяренный бандит. И вдруг она услышала какой-то звук, похожий на стон или детский плач. Карифянка встрепенулась, приподнялась, не понимая, откуда идет этот звук. И тут, услышав его снова, Гелле стало ясно, что он доносится с неба – оказалось, что это кричит какая-то птица.
Вглядевшись в мрачное закатное небо, измученная девушка увидела, что высоко в небесах парит сокол. Парит и стонет, оплакивая гибель своего хозяина.
Моэлис.
«Где же ты был раньше? Почему не помог нам?»
Но Гелла понимала, что глупо в чем-то обвинять несчастную птицу. Сокол едва ли смог бы чем-то помочь, даже если бы был поблизости – даром, что имел с Гуго мысленную связь.
Гелла вновь упала на землю, обхватив руками голову.
Теперь она будет жить и верить, что ее старший брат, Виберт, каким-то чудом остался жив. Гелла ни за что не откажется от этой надежды, пока самолично не увидит его мертвым. Он воин, он сильный, он не мог сгинуть просто так. Когда-нибудь они обязательно встретятся и обнимут друг друга. Мысль об этом поддерживала в Гелле хлипкую мотивацию для того, чтобы не сдаваться и продолжать жить.
Глава 4. Ахмар
Кихташ. Середина осени 729 года после падения Эйраконтиса
Ахмар Монтейрис достиг уже второго кихташского поселения и вместе со своим небольшим мобильным отрядом карал мятежников по своему усмотрению. Кихташцы не были готовы к появлению макх-аджас, и теперь все, вне зависимости от пола, возраста и внешнего вида жестоко страдали от гнева макхарийского принца.
Ахмар не считал нужным щадить кого бы то ни было: все жители Кихташа теперь были для него не более чем упрямым скотом, который понимает лишь язык грубой силы. И он знал, что отец, Шакиф, поддержит его образ действий.
План нападения на деревни был один и тот же. Сначала макх-аджас под предводительством Ахмара, орудовавшие далеко впереди армии принца Шакифа, быстро проникали в селение и убивали всех, кто попадался на пути. Затем они допрашивали несколько насмерть перепуганных жителей и узнавали, есть ли поблизости фуражиры, находятся ли рядом регулярные части или партизаны и прочую информацию. После этого допрошенные уничтожались, и отряд быстро покидал деревню.
Все, что Ахмару удалось узнать на настоящий момент, так это то, что основная армия Кровавого Мангуста отходит к крепости Симхарат, при этом на оставленной территории продолжает действовать немало партизанских отрядов. Пока им не пришлось встретить ни одного из них, но старший сын наследника макхарийского престола был уверен, что этот момент не за горами.
Ахмар был рад, что бесконечные унылые пески пустыни Фаюджи наконец закончились, и теперь появилась возможность действовать при помощи небольшого отряда в условиях относительно пересеченной местности.
На полном скаку Ахмар пронзил копьем какого-то дрожащего от страха старика, продолжая свое кровавое продвижение к центру деревни, где уже должна была собраться большая часть отряда. Принц не позволял своим подчиненным мародерство и насилие над женщинами – но только лишь по той причине, что это могло ослабить дисциплину и отнять у отряда много времени. Поэтому воины макх-аджас придерживались тактики молниеносного налета с максимально возможным количеством попутных убийств. Этот террор должен быть достаточным для того, чтобы у уцелевших никогда более не возникло желания восставать против макхарийского монарха.
Ахмара, как старшего сына, с детства готовили к правлению государством. Сам он не возражал против такой подготовки и всей душой осознавал необходимость рано или поздно принять бразды правления от своего отца. Но в душе Ахмар все же был воин, а не король. Крепко сбитый, загорелый, страстный, он был истинным сыном Большой Макхарии, рожденным для битв. Несколько лет назад он уже сопровождал деда Альхаро в походе против табгарийцев, но лишь как адъютант и наблюдатель – до реальных сражений юный Ахмар допущен не был. Но теперь, когда союзники из Сиппура начали войну против Геакрона и Карифа, сыновья Шакифа также отправились воевать вместе с отцом – на сей раз уже по-настоящему.
На пустыре посреди деревни уже ждали всадники Ахмара. Смуглый, коротко стриженый юноша Фурхаз держал за одежду какого-то крестьянина средних лет, приставив к его горлу кинжал. Пленник не дергался, вел себя спокойно; даже какая-то скорбная обреченность и покорность своей участи читалась в его ярких голубых глазах.
Поодаль пугливо толкалась группка из стариков и женщин, бросавших несмелые взгляды в сторону своего односельчанина.
— Где войска мятежников? — спросил Ахмар, приблизившись к пленнику.
Крестьянин молчал.
Фурхаз тут же уловил быстрый кивок своего командира и немедленно приступил к действию. Отработанное движение рукой – и допрашиваемый лишился уха, исторгнув звонкий продолжительный крик.
— Дальше будет только хуже, — произнес Ахмар совершенно будничным тоном. — Лучше отвечай на вопрос, или тебя разделают живьем.
Чуть успокоившись, но, все еще продолжая всхлипывать, крестьянин проговорил, зажимая рану рукой:
— Д-два… два дня назад они были здесь.
— Кто? Партизаны? Фуражиры?
— Я н-не знаю точно. Они очень торопились. З-забрали еду… Очень много. Многие из наших в-возмущались, но потом подчинились.
«Фуражиры, — сообразил Ахмар. — Видать, забирали с собой последние запасы, отступая из этих мест».
— Куда они направились? — макхарийский принц продолжил допрос.
Еще несколько раз всхлипнув, крестьянин ответил:
— Я не помню… не посмотрел, право слово. Но, наверное, на восток: сейчас все, кто могут, бегут туда. Им уже известно о вашем приближении.
И хотя последняя фраза была произнесена вовсе не тоном угрозы, Ахмар все же решил, что это отличный момент, чтобы закончить допрос. Принц едва заметно моргнул Фурхазу, и юный разведчик быстрым и уверенным движением перерезал несчастному пленнику горлу.
Из толпы раздался отчаянный женский вопль, но не на шутку перепуганные кихташцы мигом оттащили безутешную родственницу подальше от жестоких слуг короля.
Ахмар сделал воинам знак, и отряд отправился прочь из деревни – дело было сделано.
Впрочем, сколько-нибудь крупный куш сорвать не удалось – что взять с бедных крестьян? Но этот террор был необходимой работой, которую выполнял Ахмар Монтейрис – клинками и мускулами доказывать тем, кто поддержал мятежников, что они выбрали неправильную сторону в этой войне. Ахмар не мог сказать, что упивался страданиями этих селян, но, тем не менее, делал свое дело с усердием и хладнокровием. Война была частью его существа; сеять ужас и проливать кровь было для гордого мужа из макх-аджас так же естественно, как для других убирать урожай или набирать воду из колодца.
Теперь, когда они покинули селение и скрылись под сенью ближайшей кленовой рощи, Ахмар начал обдумывать непростую задачу: куда направить свой отряд теперь?
Он мог продолжить осуществлять набеги на близлежащие деревни: этот вариант казался наиболее логичным, учитывая их недавние успехи на этом поприще. Можно было вернуться в лагерь, к отцу, чтобы тот убедился, что с ним все в порядке – но какой в этом смысл? Пожалуй, только потеря времени. Здесь, на территории кихташцев, можно еще столько всего успеть, столько всего выведать. Пускай младший брат, Горухан, сидит себе возле отца и набирается опыта в шатровых разговорах у карты – ему это больше пристало. А он, Ахмар, в штабах уже насиделся, и теперь открытое поле – его стихия.
Безусловно, терзать жалких крестьян – это не то. Ахмар был бы не прочь заполучить рыбку покрупнее. В этой местности полно партизанских отрядов. И как так вышло, что люди Ахмара до сих пор не наткнулись ни на одного из них?
Внук Альхаро Восьмого был бы весьма рад начать свою военную карьеру с того, чтобы сделать себе трофей из черепа какого-нибудь видного партизанского командира.
Вороной конь Ахмара недовольно фыркнул, выискивая что-то в мелкой траве под ногами. Принц предостерегающе похлопал жеребца по крупу, после чего, сплюнув, обратился к своим всадникам:
— Поразмыслив, я решил, что мы предпримем теперь. Нам следует продвинуться еще на восток. Я хочу попытаться разыскать кого-то из партизан. Если крестьянин сказал правду, кихташские подразделения вполне могут находиться к востоку отсюда.
— А… ты уверен, что это безопасно? — осторожно спросил Фурхаз, тем не менее, стараясь не подать вида, что он сомневается в решении своего командира.
— Основное войско Мангуста давно отступило к Симхарату, — пояснил Ахмар. — Здесь мы не рискуем оказаться в окружении. При условии, конечно, что будем соблюдать осторожность.
Фурхаз понимающе кивнул, сосредоточенно глядя на принца.
— Двигайтесь за мной, — сказал Ахмар. — Сильно не разбредаемся, следим за моими командами. Ведем себя тихо, разговоры – только по необходимости. Если увидите что-то подозрительное – сразу докладывать мне. На открытую местность постараемся не выезжать.
Принц выдержал небольшую паузу, чтобы убедиться, что все члены отряды услышали его инструкцию и не имеют вопросов, после чего, выезжая вперед, повелительно произнес:
— Теперь за мной! И помните: нас не должны заметить. Все наше преимущество в том, что мы нападаем внезапно.
Это было сущей правдой; и Ахмар не побоялся в открытую это озвучить, так как был уверен, что это никак не повлияет на боевой дух его воинов. Но на самом деле, их было невероятно мало: всего дюжина. Успех их карательных акций зиждился лишь на том, что целью были уже оставленные кихташцами селения, и доложить о налетах немногочисленных макх-аджас было уже некому.
Но юный принц понимал, что в некотором смысле, он ходит по лезвию ножа. Стоит ему забрести слишком далеко в тыл Мангуста, или информация о похождениях его отряда достигнет ушей командования мятежников – и на его людей может начаться настоящая охота. Этого лучше избежать, вовремя отступив в лагерь: там будет возможность пополнить припасы, отдохнуть, и с новыми силами отправиться карать сторонников Лэйхэджо.
И все же еще один… еще один последний рейд он совершит перед тем, как на время отойти. Сейчас возвращаться еще слишком рано.
Жидкие перелески в этой местности чередовались с погувыгоревшими пустырями. Пустыня не так давно отступила отсюда, и земля вокруг не отличалась красотой и плодородием. В небе время от времени пролетали стаи грачей, поднимая заунывный крик. Неприветливость природы не смущала Ахмара – все, что окружало его, казалось усладой для глаз после безжизненных песков Фаюджи.
Макх-аджас продвигались осторожно, не спеша, время от времени останавливаясь и оценивая обстановку.
Наконец, преодолев около двух миль на восток, Ахмар велел своим людям остановиться.
— Впереди еще одно поселение, — объявил принц. — Прежде, чем отправиться туда, нужно узнать, есть ли там войска. Кто-то должен отправиться на разведку.
Воины молчали.
— Быть может, дождаться ночи и напасть под покровом темноты, — несмело предложил Фурхаз.
Немного помедлив, Ахмар ответил:
— Нельзя ждать до ночи. Потеряем слишком много времени. Хасиро, ты отправишься туда и узнаешь, есть ли в селении кто-то из солдат Кихташа.
Худощавый парень с курчавым волосом и маленьким носом кивнул и принялся спешиваться. Ему было не впервой ходить в разведку.
— Вы знаете правило, — негромко проговорил Хасиро. — Если не вернусь через час – значит, не вернусь вовсе.
Он прикрепил оружие к седлу, привязал коня к дереву, и отправился в пешую разведку. В случае чего, у него была возможность сойти за мирного крестьянина.
Ахмар же оглядел оставшихся бойцов, недовольно покусывая обветренные губы.
«Вроде все как всегда. И все же… есть какое-то недоброе предчувствие. Это странно. Что может пойти не так? Понятное дело, что много чего. Но это война. Безусловно, во всем присутствует расчет, но от кошмарной неудачи никто не застрахован».
Однако раньше Ахмар и не задумывался о таких вещах. Он просто делал свое дело, и холодная решимость сквозила во всех его действиях. Что же могло поменяться теперь?
Он вдруг вспомнил пронзительный крик жены (или матери) замученного Фурхазом крестьянина, но тут же мысленно одернул себя, едва заметно тряхнув головой.
На востоке, примерно в полумиле отсюда, виднелись соломенные крыши домов. Различить какое бы то ни было движение с этого расстояния было затруднительно. На фоне желтой травы удалялась одинокая фигурка разведчика Хасиро.
Время шло медленно. Ахмар еще раз огляделся, убедившись в том, что его всадники достаточно хорошо укрыты в роще, где они сейчас остановились. Солнце стояло высоко; было очень жарко – даже здесь, в тени деревьев.
Юный принц подумал о короле Альхаро Восьмом. Станет ли он, Ахмар, когда-нибудь так же велик, как дед? Будет ли при нем макхарийская империя так же процветать и расширяться? Ахмар поймал себя на мысли, что все эти вопросы волнуют скорее отца, Шакифа, нежели его самого. Сам Ахмар всегда считал, что главное – быть воином и мужчиной в полном смысле этого слова, а разного рода титулы и регалии – вещи вторичные, несущественные.
Но годы идут. И, видимо, что-то постепенно меняется в сознании принца. Теперь он все сильнее начинает ощущать ответственность за каждое свое действие и решение, ведь он – член королевской семьи. Ахмар начал осознавать, что подобные мысли стали закрадываться к нему в голову именно сейчас, когда он оказался на передовой, вдали от родных ему лиц.
«О, Аклонты, даруйте мне сил в бою!» — Ахмар уже привык молиться этим странным сиппурийским богам, которых в их стране приняли после вступления в альянс с Сиппуром, Виккаром, Кампуйисом и Аймеротом.
Да, среди макхарийцев многие с неохотой отрекались от шаманизма, и восстание Кихташа являлось косвенным тому подтверждением. Но отец и дед Ахмара с решимостью почитали Аклонтов, и молодой принц, признавая их авторитет, также следовал примеру старших.
И вот, Фурхаз привлек внимание своего господина и указал на горизонт. Ахмар посмотрел в ту сторону, куда показывает разведчик, и увидел, что Хасиро возвращается.
Парень выглядел слегка запыхавшимся, но не изможденным. На лбу выступила испарина, он выглядел взволнованно.
— Я разведал обстановку в деревне, — доложил Хасиро. — И выяснил, что там сейчас находится отряд фуражиров Кровавого Мангуста.
Ахмар ощутил приятное обжигающее чувство внутри, и сердце его забилось чаще от предвкушения будущей драки.
— Мне удалось узнать, что они большая их часть остановилась в местном трактире. Сейчас попойка у них идет полным ходом.
— Тебя никто не заметил? — спросил принц.
— Нет, это исключено, — отчеканил Хасиро. — Меня приняли за беженца из соседней деревни. И никто не увидел, как я покинул деревню.
— Хорошо, — сказал Ахмар. — Сейчас отличный момент, чтобы напасть. Они дезорганизованы, к тому же выпивают. Перережем их как кур!
Раздалось несколько негромких возгласов одобрения, кто-то вскинул саблю вверх, но Фурхаз отчего-то нахмурился, хотя и промолчал.
Дальше сыны макх-джас действовали крайне быстро и решительно. Своею слаженностью все они напоминали единый организм. Или боевую машину.
Конский топот и свист ветра стоял в ушах у принца Ахмара. Оголив саблю, он несся навстречу врагам во главе своего отряда.
Расстояние, отделявшее их от деревни, было преодолено менее, чем за несколько минут.
Резким и уверенным движением сабли Ахмар на скаку обезглавил первого встретившегося ему селянина, который не успел убраться прочь с его пути. Затем, сея ужас и гибель вокруг, отряд направился в центр деревни, к трактиру.
Глава 5. Карл
Дакнисс. Конец осени 729 года после падения Эйраконтиса
Карл Вилдерс ощущал себя совершенно разбитым, сидя на жесткой койке в своей затхлой камере дакнисского замка Рамкатар. Это мрачное унылое сооружение издревле служило местом заключения для государственных преступников в столице Карифа.
Карлу было обидно даже не за то, что его заточили здесь совершенно несправедливо. Его разрывала на части досада за то, что он даже не может предположить, кто на самом деле виноват в том преступлении, в котором его обвиняли.
А обвиняли его ни много ни мало в организации похищения дочери влиятельнейшего карифского политика Граниса Брастолла и в государственной измене. Гранис, его старый друг, лично предъявил ему распоряжение о лишении неприкосновенности и ордер на арест. После этого двое бывших с ним солдат заковали Карла и отправили в заточение. Сам же доко Брастолл отказался с ним говорить, сухо сообщив Карлу лишь то, в чем его обвиняют.
За время пребывания в камере Рамкатара Карл уже успел крепко поломать голову над тем, кто в действительности мог стоять за похищением Геллы Брастолл. Будучи давним другом семьи Брастоллов, Карл сам страшно переживал за будущее несчастной девушки, и с радостью приложил бы все усилия для расследования этого инцидента, если бы только ему даровали свободу.
Но в этом деле, казалось, невозможно было придумать хоть какую-то зацепку! Они с женой Азелиной сами продумали всю операцию. Карл тайно убедил большую часть членов Правящего Совета подписать Гелле грамоту, подтверждающую ее полномочия карифского посла. Азелина наняла проверенных людей, готовых сопроводить дочь Граниса в Геакрон. Там она должна была попытаться склонить геакронского диктатора Тиама Дзара к союзу с Карифом.
Да, конечно, Карл Вилдерс поступил не вполне честно по отношению к старому другу, ведь он действовал тайно, за его спиной. Он знал, что Гранис рассердится, когда узнает, что его родная дочь покинула страну без его ведома. Но кто мог подумать, что в этом деле может крыться хоть какая-то серьезная опасность! В крайнем случае, Гелла могла вернуться домой не солоно хлебавши. Но у нее был шанс начать дипломатическую карьеру, доказать отцу свою значимость и заключить важнейший союз. А что теперь? Мрак. Трагедия. И что самое страшное: неизвестность.
В болезненных раздумьях Карл перебирал в голове самые невероятные варианты. Вдруг, Гранис Брастолл вовсе обманул его? Что, если Карла арестовали по какой-то иной причине, например, по наговору кого-то из членов Совета? Что, если никакого похищения Геллы вовсе не было, и Гранис заявил ему об этом только для того, чтобы сбить с толку?
Как же ему хотелось сейчас переговорить с супругой Азелиной! Вдвоем они наверняка смогли бы разгадать тайну этой пугающей истории. Здесь нужно знать больше, чтобы разобраться! Если Геллу похитили, то те, кто это сделал, наверняка должны вскоре заявить какие-то требования – иначе хватать дочь влиятельного политика просто не имело бы смысла. Если только это не какие-то случайные разбойники, что, впрочем, маловероятно.
Но Азелину, должно быть, тоже схватили и держат сейчас в какой-то отдаленной камере. Самого Карла уже быстро допросил какой-то незнакомый ему лысеющий жандарм, ограничившись лишь выяснением основных моментов произошедшего, и больше никто из официальных лиц доко Вилдерса не посещал. В камеру дважды в день заходил мужчина лет тридцати с осунувшимся лицом, приносил поднос со скромной пищей и удалялся. Все попытки Карла заговорить с ним были безуспешны – прислужник всякий раз хранил строгое молчание: ему, очевидно, было запрещено общаться с заключенными.
С досады Карл несколько раз даже подходил к толстым прутьям решетки камеры и выкрикивал в пустоту слова, призывавшие хоть кого-нибудь явиться к нему. Но все было тщетно.
С каждым днем томительное чувство собственной беспомощности снедало Карла все сильнее и сильнее. Его не покидало ощущение того, что сейчас в столице Карифа происходят какие-то бурные события и он, как назло, лишен возможности хоть как-то повлиять на их ход.
Азелина… Сейчас, пожалуй, впервые за многие годы Карл Вилдерс понял, как сильно ему нужна его жена. Он всегда принимал ее как должное, как естественное продолжение самого себя. За долгие годы супружеской жизни Карлу и в голову не приходило, что какие-то обстоятельства могут разлучить их с Азелиной.
Да, между ними не было никогда особой страсти, однако оба всегда имели довольно миролюбивый, покладистый характер, прекрасно уживаясь на протяжении многих лет. И Карл, и Азелина являлись представителями древней карифской аристократии, и уже этот факт значительно сближал их, делая их союз практически нерушимым. Единственное, что существенно омрачало их брак – это отсутствие детей. Карлу всегда казалось, что он переживает из-за этого сильнее своей супруги, однако, будучи от природы сдержан и тактичен, не решался как-либо выносить этот неудобный вопрос на обсуждение. Так уж сложилось, что супруги Вилдерс все время были людьми занятыми, и всецело посвящали себя общественным делам. Карл достиг высшей ступени политического управления, став членом Правящего Совета Карифа. Азелина же входила в попечительский совет Дакнисского университета, имея существенное влияние на многих важных деятелей столицы.
Многолетняя стабильность Вилдерсов казалось такой незыблемой, что Карл и представить себе не мог, что может произойти нечто, способное нарушить его размеренный спокойный быт. Но этот неожиданный арест выбил его из колеи. Теперь Карлу напомнили, что он такой же смертный как и все, и на него так же легко воздействовать путем лишения комфорта, привычной еды и, главное, свободы.
Уставший от мучительных размышлений, Карл повалился на жесткую кушетку, накинув на себя покрывало. Но этой ночью ему было тяжело заснуть. Желание разгадать тайну похищения Геллы не покидало его, в голове крутились все новые и новые безумные варианты произошедшего.
«Ты должен хотя бы придумать мало-мальски правдоподобную версию случившегося, — сказал себе Карл. — Когда тебя начнут подробно допрашивать, нужно будет отвечать хоть что-то внятное. А то так и оставят здесь…
Карл был уже немолод, и длительное пребывание в тюремной камере могло подорвать его здоровье.
На ум опять пришла Азелина, и искреннее желание разложить в этой истории все по полочкам захлебнулось, наткнувшись на беспорядочный круговорот мыслей Карла.
«Подумай, как рассудила бы она на твоем месте! Сосредоточься, старый дурень, попытайся мыслить как она!»
И тут вдруг Карл замер, широко раскрыв глаза и резко сбросив покрывало. Теперь он понял, что сегодня уже навряд ли сможет уснуть.
Медленно встав, он приблизился к решетке, хватаясь за прутья, будто бы ища опору, чтобы не упасть. Ему определенно требовалось время, чтобы осознать ту шокирующую мысль, которая только что пришла ему в голову.
«А что… а что, если это она? Что, если это она все и устроила?..»
Карл что было сил, попытался отогнать это чудовищное предположение, но оно мощными клещами уже вцепилось в его сознание.
«Ты ведь не знал, каких людей Азелина подобрала для сопровождения Геллы? Ты этих людей вообще в глаза не видел!»
Голова шла кругом. Привычный мир Карла рушился прямо сейчас, в этот момент. Какой-то краешек сознания все еще пытался оправдать Азелину, но логика была неумолима.
«Ну да… Все верно. И как я сразу не понял? Ведь именно она устроила поездку Геллы. Но постой! Ты не можешь быть ни в чем уверен. Не исключено, что здесь имеет место и вовсе какое-то жуткое недоразумение. Гранис мог просто неправильно понять исчезновение дочери, ведь ему так и не объяснили, зачем и куда ее отправили! О боги, какая сейчас, должно быть, борьба идет в Совете! Хоть бы кто-нибудь вразумил Граниса!»
Вконец запутавшись, и начиная замечать, что мысли его становятся все более и более хаотичными, Карл вновь вернулся на кушетку, и, тихо бормоча самому себе что-то успокаивающее, все-таки вскоре погрузился в сон.
Проснулся он от лязга дверных замков. Где-то вдалеке слышалось какое-то движение: сложно было сказать, ведут ли в крепость нового узника, или кто-то все же соизволил навестить Карла. Для прислужника, который приносил еду, время было слишком раннее – солнечный свет едва пробивался через узкое окошко наверху.
Карл откинул покрывало, быстро надел висевший у изголовья камзол. Однако кидаться к решетке он не стал, с достоинством выпрямившись на своей кушетке.
Вслед за лязгом замка послышались шаги, звук которых гулко отдавался в пустом тюремном коридоре. Звук усиливался. Теперь стало совершенно ясно, что кто-то приближается к камере Карла.
Вскоре коридор осветил огонь факела, и спустя несколько мгновений к решетке, за которой находился Карл, подошел человек, который этот факел и держал.
Серый сюртук, широкие плечи, седая голова, бледно-серое лицо, осунувшийся угрюмый вид – Гранис Брастолл выглядел еще хуже, чем в момент их последней встречи.
Карл слегка растерялся, не зная, что сказать старому другу и что от него ожидать.
— Здравствуй, — негромко проронил он, стараясь держаться нейтрально.
Гранис молча вставил факел в подставку в стене, после чего, прошуршав ключами в двери камеры Карла, зашел внутрь. Как-то нелепо встав посреди камеры как истукан, доко Брастолл произнес глухим, совершенно безэмоциональным голосом:
— Я пришел сообщить, что тебя решено отпустить. Совет посчитал, что нет достаточных оснований для того, чтобы предъявить тебе обвинения.
— Тогда почему меня держали здесь так долго? — как можно мягче поинтересовался Карл.
— Я здесь не как официальное лицо, — проговорил Гранис.
«Как же скверно он выглядит, — отметил про себя Карл. — Должно быть, давно уже не спал… Страдает, бедняга: это видно».
— Просто я… уже и не знаю, как мне быть. Тебя так долго держали, потому что были сомнения по поводу твоей жены. Ее так и не смогли разыскать.
— Как не смогли? — опешил Карл.
— Да вот так, — беспомощно развел руками Гранис. — Она бесследно пропала. Судя по всему, бежала из страны.
— Гранис, я думаю, это она, — с болью проговорил Карл. — Больше некому. Клянусь, я не знал… ничего не знал.
— Я уже не знаю, чему верить, друг, — с тяжестью выдохнул Гранис. — Я полностью опустошен… все мои дети пропали.
— Что? — не поверил своим ушам Карл.
— Гуго и Виберт бросились на поиски Геллы без моего ведома, и теперь черт знает, вернуться ли они когда-нибудь.
«О боги… Воистину: за одной бедой следует несколько».
— Но кто это мог сделать? Геакронцы?
— Нет, не они, — покачал головой доко Брастолл. — Я говорил с Дзаром, когда заключал с ним союз по поручению Совета. Он утверждает, что не при делах.
«Так мы уже союзники с геакронцами! Много же я пропустил, валяясь в этой каменной клетке!»
— Тогда или виккарцы, или кампуйцы, — рассудил Карл.
— Да. Кто-то из них завербовал твою Азелину. Сейчас сыскные ищейки пытаются найти ее след, но очень сомневаюсь, что они в этом преуспеют.
— Твои сыновья могут отыскать Геллу, — уверил друга Карл. — К тому же с ними Моэлис, а это серьезное подспорье.
— Да что они могут… — фыркнул Гранис. — Самим бы не пропасть! Уж особенно от Виберта не ожидал такого мальчишества. Вроде серьезный, военный человек и тут…
— Не падай духом. Я с тобой.
— И тебе я тоже не верю! — вскричал Гранис в отчаянии. — Зачем ты поддержал эту глупую затею с отправкой Геллы в Геакрон? За моей, отцовской спиной! Что за подлость!
— Гранис, перестань! Я не мог знать, что все так обернется…
— Совет дал тебе свободу, — прошипел доко Брастолл со злобой, — можешь идти. Но моего прощения ты не получишь! Если бы не ты, ничего бы не было!
С этими словами карифский парламентарий вылетел, пошатываясь, из камеры, не обращая внимания на встревоженные восклицания своего бывшего друга.
Глава 6. Принцесса
Корхей-Гузум. Конец осени 729 года после падения Эйраконтиса
В древнем величественном Зале Малипокку собрался Совет Аристократии Корхеи. Взоры всех богато одетых вельмож, сановников, военных были устремлены к центру зала, где на небольшой подставке возле трибуны стоял сундук с неизвестным содержимым. Собравшимся было лишь известно, что это посылка, прибывшая из Сиппура.
К сундучку подошел высокий мужчина с темным курчавым волосом: это был главный корхейский казначей Файтех Селенид, являвшийся распорядителем Совета. Когда он чуть приоткрыл крышку, чтобы быстро заглянуть внутрь и вновь закрыть ее, напряжение и озлобление корхейской элиты можно было едва ли не ощутить физически. Судя по нездоровому оживлению, большинство уже начинало догадываться о том, что внутри.
Догадывалась об этом и принцесса Батейра Икмерсид, изящная длинноволосая девушка с тонкими чертами лица, которая также присутствовала здесь вместе со своим любовником и покровителем великим визирем Джакрисом Спакирисом.
— Наш посол в Сиппуре Кемал О’Цзун мертв, господа! — произнес, наконец, Файтех Селенид своим зычным певческим голосом.
Именно голова Кемала и находилась в присланном сундуке.
Зал взорвался. Все резко загудели; кто-то тут же повскакивал с мест, некоторые начали размахивать руками и возмущенно верещать.
— Это означает войну! — воскликнул Сатеп Калханид, плотный бородач с бритой головой, брат покойной матери Батейры.
— Убили нашего посла! Не простим! — шумел его сын, Самар Калханид.
Джакрис, крупный мужчина с длинными заплетенными в хвост волосами, сохранял угрюмое спокойствие.
Потребовалась не одна минута, прежде чем Файтеху удалось восстановить порядок в зале.
— Господа, я понимаю, насколько вы шокированы этим зверским актом, однако я призываю всех к хладнокровию! Мы все собрались здесь, чтобы решить судьбу нашей страны, так что бурные эмоции будут излишними. Господин Абкарманид, начнем с вас! Каково ваше мнение?
Суровый пожилой мужчина с коротко стриженными седыми волосами, генерал Джептар Абкарманид поднялся на ноги и произнес, обращаясь к возлюбленному Батейры:
— Это итог вашей строптивости, Спакирис!
Многие тут же повернулись в сторону Джакриса и Батейры, и принцесса нервно сглотнула, почувствовав на себе неодобрительные взгляды.
— Вам следовало отправить свою любовницу в Акфотт, как и велел наш духовный владыка Йорак Бракмос! Но вы предпочли личные интересы государственным, и теперь все мы будем страдать из-за этого!
Батейра никогда не забудет, как голосование на Совете Аристократии спасло ее от отправки в Сиппур в качестве заложницы для лорда-протектора.
— Искать виновных сейчас не самая приоритетная цель, господин Абкарманид, — урезонил генерала Селенид. — Нам нужно разобраться в ситуации и решить, как дальше взаимодействовать с Сиппуром в сложившихся условиях.
— Лорд Бракмос обрушил на нас свой праведный гнев! — с озлоблением прикрикнул Джептар. — Надо признать, мы это заслужили! Да, мне жаль несчастного господина О’Цзуна, но если мы продолжим идти против воли нашего союзника, то будут и другие жертвы – да хранят нас Святые Аклонты! Нам послали предупреждение, и ему нужно внять, пока еще не слишком поздно.
— Если вы не забыли, генерал, великий визирь – все еще я, — напомнил Джакрис. — И вопросы отношений с другими странами я тоже как-нибудь улажу и без ваших наставлений.
— Но мы так и не решили главный вопрос! — напомнил худощавый мужчина лет сорока в мантии бронзового цвета, сидевший рядом с четой Абкарманидов. — Кто теперь будет править Корхеей?
Да, этот вопрос едва ли мог остаться без внимания. Король Гакмоло Второй Икмерсид умер от неведомого недуга, мучившего его последние месяцы, а его старший сын, Гарук, сейчас находится в морском походе против Карифа, и не может принять на себя фактическое управление страной.
— Я думаю, что здесь все достаточно ясно, — веско заявил Файтех Селенид. — Гарук Икмерсид будет коронован как только вернется из военного похода. До тех пор страной будет править Совет Аристократии.
— Господин Селенид, — вежливо, но уверенно начал Джакрис, — я не хочу никоим образом поставить под сомнение компетентность принимаемых вами решений, но не кажется ли вам, что при живых наследниках дома Икмерсид правление Совета может быть расценено как узурпация власти?
— Расценено кем? — Файтех со значением вскинул свои густые черные брови.
— Я говорю лишь о том, что во время отсутствия принца Гарука было бы благоразумно назначить в качестве регента кого-то из его родни: принца Хирама или… принцессу Батейру.
По залу пронесся сдержанный ропот.
— Мы поняли, к чему вы клоните, господин великий визирь! — язвительно бросил человечек в бронзовой мантии. — Хотите, воспользовавшись случаем, посадить на трон свою любовницу.
— Я бы попросил вас проявлять больше уважения к представителям королевской семьи, господин Шакрат, — с достоинством заметил Джакрис.
— И я вновь вынужден прервать вашу полемику, господа! — примирительно объявил Файтех Селенид. — Всем нам следует оставить личные дрязги в стороне и позаботиться о благе корхейского государства. Что же касается вашего хм… странного предложения, господин Спакирис, то я думаю, что возьму смелость оставить его без внимания. В корхейских законах ясно указано, что в случае отсутствия короля власть временно переходит к Совету Аристократии и великому визирю. Надеюсь, этот вопрос мы закрыли.
Джакрис учтиво кивнул и сел на место – Батейра поняла, что сегодня эту битву они проиграли.
Далее Совет обсудил еще несколько менее значительных текущих вопросов, после чего распорядитель объявил об окончании, и корхейские аристократы и чиновники, шумно переговариваясь, засеменили к выходу.
— А кто был тот тип рядом с Абкарманидами? — поинтересовалась принцесса у Джакриса, когда они подошли к ожидавшей их страже у паланкинов. — Как-то не обращала раньше на него внимания.
— Это Енусай Шакрат, — ответил Джакрис, — один из королевских советников, дипломат. Раньше служил послом в Макхарии: говорят, немало повидал. Он водит дружбу с Абкарманидами, планирует выдать свою дочку за сына Джептара. Еще немало крови нам попьет – вот увидишь.
— Если мы не избавимся от него раньше, — самоуверенно парировала Батейра.
Джакрис, по-видимому, рассчитывал, что после окончания собрания они с Батейрой отправятся в его особняк обедать разными изысканными блюдами и заниматься любовью, и был расстроен, когда принцесса заявила, что сейчас намерена отправиться домой и отдохнуть.
— Не скучай, — тихо проговорила ему принцесса перед тем, как поцеловать на прощание. — Приезжай ко мне завтра пораньше – я буду очень рада!
Джакрис примирительно кивнул и отправился к себе.
Паланкин, переносимый табгарийскими невольниками, доставил Батейру до дворцового комплекса Юрхинтау как всегда довольно быстро. Однако побыть наедине с самой собой и принять расслабляющую ванну юной принцессе не удалось, так как у дверей личных покоев ее поджидал младший брат Хирам Икмерсид, невысокий темноволосый юноша. Как недавно выяснила Батейра, скрытность Хирама в последнее время была связана с тем, что он выполнял для Джакриса некие тайные поручения. Одним из таких поручений было установление контакта с Яшанем Демцуэлем, известным сторонником отделения от сиппурийской Церкви Аклонтов. В сложившейся неблагоприятной ситуации при дворе Батейра, Джакрис и Хирам сочли наилучшим решением тайно объединиться с Яшанем и его последователями, чтобы в будущем иметь возможность дать отпор Абкарманидам и другим недоброжелателям.
Теперь, после смерти короля Гакмоло, ситуация становилась еще более накаленной. Абкарманиды могли перейти в наступление в любой момент, и пора было обзаводиться новыми союзниками.
— Почему не был на Совете? — криво улыбаясь, спросила Батейра у брата.
— Были дела поважнее, — уклончиво ответил Хирам, следуя за принцессой.
— Важнее, чем убийство нашего посла в Сиппуре? — спросила Батейра, резко становясь серьезной.
— Ну, вообще-то эту новость я узнал одним из первых, — ответил принц, нисколько не смутившись. — Впрочем, буду рад услышать, если на Совете обсуждалось еще что-то более важное.
— Джакрис провалился, — разочарованно покачала головой Батейра. — Никаких оснований для того, чтобы назначить меня регентом, у Совета нет: все права на трон – за Гаруком. Файтех объявил, что до его возвращения страной будет править Совет Аристократии. А если он вовсе не вернется? Это что, будет означать упразднение монархии?
— Ну, брось, глупая, — снисходительно усмехнулся Хирам. — Никто нас так просто власти не лишит. Да, придется попотеть… Но рано или поздно мы найдем рычаги воздействия на Совет.
Несколько минут принцесса, закусив губу, задумчиво молчала.
— Вот объясни мне, зачем нам этот Демцуэль с его толпой фанатиков? — не выдержала, наконец, Батейра. — Мы держим нашу договоренность втайне, и фактически он бесполезен. Или я чего-то не понимаю в этих ваших играх?
Хирам сделал медленный и глубокий вдох с видом человека, которого заставляют возвращаться к уже не раз разъясненному и обсужденному вопросу, после чего медленно и с расстановкой проговорил:
— Демцуэль ждет своего часа, сестра. Поверь, он еще сыграет свою роль в становлении нашего могущества, причем немалую. Но пока запасись терпением. Не сомневайся, твоя речь у главного храма произвела нужный нам эффект: люди поняли, что ты, как и весь дом Икмерсидов, на их стороне.
Батейра до сих пор помнила тот невероятный трепет, охвативший ее во время произнесения речи на площади. Тогда она должна была сообщить народу к своей готовности к реформам, которые предвещал союз короны с Демцуэлем.
И в тот же день ей сообщили о том, что ее отец мертв.
Держава осталась без правителя.
На похоронах, как и полагалось, все соболезновали и утешали, но Батейра четко уловила свирепый взгляд Фаниссы Абкарманид, которая, конечно же, узнала о союзе с Демцуэлем и теперь, как и ее муж-генерал, вся просто кипела от бешенства. Конечно, Абкарманиды не станут сидеть сложа руки – они понимают, что королевская семья теперь пускает в ход любые средства для того, чтобы удержаться у власти. Да, они не стали сегодня на Совете поднимать тему сотрудничества Икмерсидов со сторонниками отделения от сиппурийской Церкви, но это только лишь потому, что опасаются вызвать бурю раньше времени. Пока они выжидают и исподтишка плетут свои интриги.
— Я, кажется, немного запуталась, брат, — призналась Батейра. — По правде говоря, я не ожидала что весь этот клубок проблем и интриг свалится на меня так неожиданно. Наверное, мне нужен совет более опытных воинов.
Она посмотрела на Хирама тем просящее-униженным взглядом, какой часто используют женщины, чтобы добиться своего. Однако краска залила лицо принцессы сразу же, после того как она осознала, что в своей новой роли ей не следует так себя вести – даже наедине с родным братом.
— Скажи честно, ты хочешь стать королевой? — серьезно спросил Хирам.
Стать королевой… Эту безумную, волнующую идею предложил ей Джакрис сразу после того, как ее брат Бьеджар погиб во время набега на берега Макхарии. И она согласилась! В детстве Батейра часто представляла себя королевой, правящей огромным островом. И теперь, вследствие невероятного стечения обстоятельств, она, третий ребенок в семье, получила шанс занять престол.
— Да, я очень этого хочу, — уверенно ответила принцесса, глядя брату в глаза.
— Тогда нам будет необходимо скомпрометировать Гарука, — заявил вдруг Хирам.
Батейра резко ощутила, как что-то сдавило ее ниже груди; дышать стало тяжелее.
— Но это низко, — проронила вдруг она как-то отрешенно, будто бы не обращаясь ни к кому конкретно. — Ведь он наш брат.
— Я знаю, но… иначе ты на трон не сядешь, — глухо произнес младший принц. — Нам нужны решительные меры. Сама видишь, что происходит при дворе. Не ровен час нас сгрызут Абкарманиды и их союзники. А Гарук… Гарук далеко и все равно никак нам не поможет. Он сейчас за много миль отсюда: послан на чужую войну, которая не нужна нашему народу. Лучшее применение для него теперь – стать разменной монетой, стать жертвой во благо семьи.
— И что ты предлагаешь? — произнесла Батейра, глядя в сторону и молясь, чтобы только ее голос не задрожал.
— Мы должны обвинить Гарука в убийстве Бьеджара.
«Ах, да, конечно… — подумала Батейра. — Как же я сразу не догадалась? Джакрис ведь уже упоминал этот вариант, но как-то вскользь… и я даже не приняла его всерьез. О Аклонты, что мы творим! Какими запомнят нас наши потомки?»
— Джакрис сообщил мне, что у него есть человек из числа моряков Бьеджара, которого можно представить Совету в качестве наемного убийцы. Он сознается в том, что был подослан на корабль Гаруком для того, чтобы устранить строптивого брата.
Гарук и Бьеджар последний год часто бранились из-за разных пустяков – это было правдой.
— И что дальше?
— Дальше мы объявим, что Гарука следует лишить престола как братоубийцу. И после этого ты, как следующая по старшинству, станешь законной королевой Корхеи.
— И неужели ты думаешь, что Совет так легко проглотит этот наглый поклеп? — усомнилась принцесса.
Хирам добродушно усмехнулся.
— Конечно, нет. Но все будет иначе, если в Совете найдутся люди, готовые поддержать наши обвинения. Наша цель – это Селениды. Файтех – лицо и голос Совета. Поговори с ним, изложи наш план, не смущайся. Обещай для него и его семьи все, что он только попросит: должности, звания, ну и так далее.
— А это… не слишком рискованно?
— О нет, — качнул головой принц Хирам. — Ты будешь разговаривать с ним в неформальной обстановке, так что это вполне безопасно. Но имей ввиду, — тут принц чуть подвинулся к сестре и понизил голос, — Файтех и его сыновья – люди довольно алчные и сластолюбивые. Они даже могут попросить у тебя что-то, что может тебя возмутить. Но ты не отступай – выполняй все требования, их лояльность нужна нам как почва под ногами.
Хирам выдержал паузу, многозначительно вскинув брови.
— Надеюсь, ты меня хорошо поняла? Если что – Джакрис ничего не узнает…
После этих слов принц покинул комнату, оставив Батейру наедине со своими тяжелыми мыслями.
Глава 7. Кира
Крепость Райек. Конец осени 729 года после падения Эйраконтиса
Совсем неподалеку горделиво белели вершины отрогов могучих Димдирских гор. Кира Меласкес стояла на высокой крепостной стене, закутанная в теплый шерстяной плащ, и вглядывалась вдаль. В тот момент ей не было страшно: скорее, немного грустно от осознания того, что ее жизнь уже никогда не будет прежней после тех головокружительных событий, которые произошли за последние несколько недель.
Не будет больше уютных чаепитий в одиночестве в кирпичном доме на Мясницкой улице в Геакроне. Не будет больше беззаботных вечерних прогулок по улицам города среди цветущих акаций и рододендронов и тихих размышлений в тишине. Все это осталось в прошлом: теперь Кира ввязалась в большую игру для серьезных мужчин – и выйти из нее так просто уже нельзя.
Погода к концу осени окончательно испортилась: было очень холодно, сыро, то и дело начинал идти ледяной дождь со снегом. Равнина к югу от крепости Райек была затянута густым туманом. Кира знала, что где-то там находится огромная армия сиппурийцев, осаждавшая геакронскую крепость уже около двух месяцев.
Глядя на вездесущий туман, Кира испытывала какую-то неизбывную тоску от осознания того, что сейчас она могла бы быть далеко-далеко отсюда, на юге, по ту сторону фронта. Могла бы… если бы приняла предложение генерала Освина Варкассия стать перебежчицей и отправиться вместе с ним в Сиппур, прихватив ценнейшие чертежи эйраконтийских машин. Но желание остаться верной своему отечеству оказалось сильнее доверия к доброму генералу, бывшему для нее почти что отцом. Кира выбрала Геакрон. Теперь Варкассий казнен, а сама она получила повышение в звании и стала фавориткой и приспешницей великого правителя Тиама Дзара, который также прибыл в приграничную крепость, чтобы быть в курсе положения дел.
Было всего лишь одно обстоятельство, которое радовало Киру в связи с отбытием в Райек: теперь она удалилась от пугающего советника Бао Кофага, хотя и не могла до конца избавиться от мысли о том, что его вездесущие руки могут достать ее и здесь.
По правде говоря, то, что крепость Райек находилась в осаде, было некоторым преувеличением. Холмистая местность затрудняла полное окружение крепости сиппурийцами; согласно донесениям разведчиков, их позиции находились пятнадцатью милями южнее. Впрочем, по мнению многих геакронских военачальников, у южан был ряд других причин, по которым те еще не приступили к штурму.
Вдруг Кира заметила, что какой-то солдат с русыми волосами до плеч остановился неподалеку от нее, как будто не решаясь заговорить. Взглянув на жидкобородого юношу, полковник Меласкес с большим трудом узнала в нем Лари Кьяла, своего бывшего сослуживца из штаба Освина Варкассия.
Вспомнив о том, что Лари был разжалован и сослан в Райек как неблагонадежный офицер, служивший в штабе предателя, Кира ощутила грусть и некоторое смущение.
Она, новоявленная любовница геакронского диктатора, избежала наказания за службу Варкассию, а он, никому не интересный служака, попал под каток.
Кира увидела, что Лари смотрит на нее скорее с удивлением, нежели с осуждением.
— Ого, вот это дела… — проронил, наконец, изумленный парень. — Кира? Какими судьбами?
— Кхм… полковник Меласкес, — тактично поправила его Кира, как бы невзначай указывая на свои погоны. Чувство вины должно остаться позади – следует дать понять этому юнцу, что теперь он ей ровня. — Да так же, как и все – родине служу. Состою вот при штабе великого правителя. Н-ну… а ты как?
— А я… что я? — растерянно пожал плечами Лари Кьял. — Простой солдат – караулы, наряды, куча грязной работы, ну и все подобное. Все бы ничего – но вот холод тут, признаться, собачий. Порой зуб на зуб не попадает. Да и кормят скверно.
— Сожалею, — отозвалась Кира, стараясь говорить не слишком надменно-равнодушно. — Все мы сейчас страдаем в этот нелегкий час, и стараемся принести пользу Геакрону.
Лари машинально кивнул, как бы соглашаясь со словами Киры, но тут же приблизившись и резко заглянув бывшей сослуживице в глаза, с болью произнес:
— Кира, ну как же так! Объясни мне, что произошло? Мы же оба служили ему, оба! Неужели ты не могла бы…
— Вы забываетесь, рядовой Кьял! — холодно процедила Кира. — Не следует говорить со мной в подобном тоне…
— Полковник Меласкес! Полковник Меласкес! — вдруг рядом раздался чей-то голос, обращающийся к ней.
Кира обернулась и увидела, что к ней подбежал белокурый юноша в бардовом тулупе – один из адъютантов Дзара.
— Полковник Меласкес! Доко Дзар просит передать, что совет начнется через полчаса. Вам обязательно следует присутствовать.
— Благодарю, — сдержанно отозвалась Кира, отправляясь прочь от несчастного Лари. — А вы, рядовой, подтяните дисциплину! — строго, но без злости бросила она ему напоследок.
— Да как же так… Да что же это… — услышала она за спиной его раздосадованное бормотание.
Ей было искренне жаль бедного Лари, тем более, что она догадывалась о его давних скрытых чувствах к ней. Однако у нее уже не было права вести себя иначе в этой ситуации. Пытаться замолвить слово за этого парня было бы неосмотрительно, да и просто бессмысленно – Дзар мог бы расценить это как реверанс в сторону прошлого, связывавшего Киру со службой Варкассию. Так что лучше перестраховаться и не поднимать темы, связанные с людьми, служившими казненному генералу.
Кира отправилась в центральный бастион на совещание с Дзаром и его ближайшим окружением. Геакронская верхушка приняла ее – по крайней мере, формально. Хотя в первые дни их отношений с Тиамом ей частенько приходилось ловить презрительные взгляды генералов и чиновников.
В мрачном, плохо освещенном зале уже собрался привычный круг приближенных: старенький, ветхий маршал Гиньос Кефу, гордый седовласый маршал Никос Зариккен, генералы Малмок Кьетранн и Золдан Ктамо и, конечно же, стройный темноволосый Тиам Дзар, великий правитель Геакрона.
— Итак, все в сборе! Самое время обсудить текущие дела! — провозгласил глава государства, жестом приглашая Киру за стол. Дзар почти всегда был улыбчив и радушен, но Кира знала, что за этой маской скрывался хладнокровный и беспощадный человек. — Хотелось бы выслушать, у кого какие есть доклады, господа военачальники?
— Воины жалуются на холод и бездействие, мой повелитель, — пробасил Никос Зариккен. — Их решимость стоять до конца велика, но неопределенность дальнейшего исхода их сильно удручает.
— К сожалению, сейчас нам довольно затруднительно предпринимать активные меры, — вмешался генерал Ктамо – светловолосый, средних лет мужчина, с красивым прямым носом и выдающимся вперед квадратным подбородком. — Мы вынуждены дожидаться прибытия армии карифян – только после этого будет резонно вести речь о каких-либо наступательных действиях.
Дзар едва заметно поморщился, когда ему напомнили о том, что в этой войне он не способен действовать самостоятельно, без помощи своих новых союзников, недавних врагов, карифян. Корпус карифского главнокомандующего Гонсая Ледрагона должен был прибыть к крепости Райек в течение ближайших недель.
— Я бы хотел обратить ваше внимание, доко Дзар, что сиппурийцы не просто так медлят с нападением, — неопределенно заметил Гиньос Кефу. — На то, вероятно, есть… хм… свои причины.
— Вне сомнения, они хотят начать наступление одновременно со своими союзниками сразу на всех театрах военных действий, — заявил генерал Кьетранн. — Аймерот атакует Союз Побережья, корхейская эскадра, должно быть, двинется на запад, а затем на север. Ну а кампуйцы и макхарийцы нападут на Кариф с юга – таковы наши предположения. Если все это произойдет одновременно, слаженно, скоординировано – то, будем честны, положение всех нас весьма незавидно.
— С макхарийцами, кстати, не все так просто, достопочтенный доко Кьетранн, — ответил маршал Кефу. — Разведка докладывает, что Пандис Лэйхэджо поднял бунт против их короля, и теперь они вынуждены отправить войско в Кихташ вместо того, чтобы воевать с карифянами. А сиппурийцы, в свою очередь, потеряли Хирсал – там одержало верх народное восстание против власти аклонтистов.
— Похоже, не все так гладко в стане наших врагов, — с оптимизмом произнес Тиам Дзар. — Надеюсь, все эти события повлияют на то, что аклонтистский мир затрещит по швам и в конечном итоге развалится.
— Без наших усилий это вряд ли произойдет, — как-то отстраненно проговорил Малмок Кьетранн.
— А никто и не говорит, что мы не будем их прикладывать, — заявил владыка Геакрона так, будто его слегка задели за живое. — После того, как мы разобьем сиппурийцев у нашей границы, я намерен развить наступление дальше, на Виккар. Они горько пожалеют, что заявились сюда! Я намерен войти в историю как человек, исцеливший наш славный материк от аклонтистской чумы.
Дзар любил пафосные заявления, поэтому никто не прерывал его, когда он начинал предаваться восторженному словоблудию. Впрочем, как правило, великий правитель чувствовал ту грань, когда начинал утомлять своих подчиненных, и вовремя возвращал нить основного разговора.
— Тем не менее, сейчас мы вынуждены выжидать, — с присущей ему прямотой заметил маршал Зариккен. — Аклонтисты не могут обойти эту крепость с востока, так как там находятся непроходимые болота, лежащие к северу от реки Юнис. А с запада нас прикрывают высокие и отвесные Димдирские горы. Если вдуматься – положение наше не так уж опасно. Трифтонис не готов к штурму – это крайне рискованно. Уверен, его штаб сейчас в замешательстве и ждет дальнейшей указки от Йорака Бракмоса.
— И неужели мы не можем сейчас предпринять… ничего конкретного? — Дзар обвел испытующим взглядом свой совет.
Напряженное молчание длилось около минуты, после чего Малмок Кьетранн все же осмелился сдержанно произнести:
— Дозвольте обратиться, доко Дзар! Вы не раз упоминали о некоем сверхоружии, которое находится в разработке и вот-вот должно поступить на вооружение нашей армии. Не сочтите за допрос, но… есть ли какие-то новости касательно этого проекта?
Кира считала, что генерал Кьетранн менее всех из присутствующих испытывает трепет перед всемогущим Тиамом Дзаром, а потому и не стесняется порой задавать ему неудобные вопросы.
Дзар недовольно покривился, метнув на генерала неодобрительный взгляд исподлобья, после чего спокойно, но холодно ответил:
— Как только это произойдет, уважаемый доко Кьетранн, все представители высшего командования узнают об этом первыми, не сомневайтесь. В том числе и вы.
Генерал с почтением кивнул, давая понять, что от дальнейших расспросов предпочитает воздержаться.
Великий правитель еще какое-то время хмурился и вращал большими пальцами обоих рук, отводя взгляд куда-то в сторону. Затем он встал со своего места и объявил, что совет окончен. Военачальники стали расходиться.
Кира знала, что ей следует остаться – Дзар завел привычку отпускать после совета всех, кроме нее, и делиться с фавориткой всем тем, что не следует озвучивать в присутствии военных.
— Эх-х, если бы они только знали! Если бы они только знали, какое оружие скоро будет в моем распоряжении! — в сердцах воскликнул доко Дзар, бессильно потрясая в воздухе сжатым кулаком. — Они ведь все надутые глупцы! Думают, что я мальчишка! Что я бравирую! Но, клянусь тебе, эти образцы перевернут ход войны. Эти машины, в которых возродилась древняя мощь Эйраконтиса, сокрушат южан и принесут мне вековую славу! Люди, которые будут ими управлять, уже заняты обучением. Знаешь, в какие-то моменты мне кажется, что я вполне мог бы обойтись и без этого унизительного союза с карифянами.
— Ты боишься, что карифяне могут украсть твою славу, Тиам? — негромко спросила Кира.
— Карифяне? — Дзар добродушно улыбнулся во весь рот. — О нет. Карифяне в этой войне будут играть роль разменной монеты. Они лишь мелкие сошки, которые проложат путь к моему триумфу. Я постараюсь в первом же бою кинуть их всех вперед, как пушечное мясо. Чем больше их погибнет, тем лучше для нас: я не для того открыл границу, чтобы пускать их потом обратно в Кариф. А когда мы займем Виккар, я и вовсе перестану считаться с их мнением.
В этот момент, слушая Дзара, Кира поняла, что перед ней действительно бессердечный и тщеславный человек. В какой-то степени безумный, и, наверное, даже жалкий. Ему неважно, сколько людей погибнет во имя того, чтобы покрыть его ореолом славы.
Кира вспомнила Бао Кофага, грозного и могущественного тайного советника Дзара, которому она втайне поклялась служить, и который намекал на то, что в случае необходимости не побоится выступить против геакронского лидера. Она заверила Темного Палача, что будет на его стороне в случае распри. И она нисколько не сожалела о своих словах.
Едва ли она любила Дзара. Но Кира определенно уважала его и считалась с ним, так как власть была целиком в его руках. А Кофаг остался далеко, в мрачной столице – и неизвестно, увидит ли Кира его еще когда-нибудь. Впрочем, внутреннее чувство подсказывало, что увидит – Темный Палач просто так не оставляет тех, кто однажды стал его агентом.
Тиам Дзар приблизился к Кире и слегка приобнял за талию.
— Когда я захвачу Виккар, то провозглашу себя императором, — тихо произнес он, сладко улыбаясь. — Это будет началом новой жизни. А потом… Потом я женюсь на тебе, Кира Меласкес. Ты станешь первой женщиной государства.
Бешеная радость охватила Киру, однако она все же постаралась скрыть весь тот неистовый восторг, который полыхал в тот миг в ее сердце. Она лишь вдохновенно улыбнулась и горячо поцеловала своего возлюбленного в губы.
Это определенно победа! Теперь она перестанет быть сомнительной фавориткой. Она будет женой императора – и все, кто смотрел на нее с презрением, теперь будут искать ее покровительства. Нет, Кира не была тщеславна от природы, но от возможности урвать такой исторический куш волей-неволей начинала кружиться голова. Мрачные мысли о Бао Кофаге сами собой улетучились из ее головы.
— Я безумно этому рада, Тиам, — произнесла она с неровным придыханием. — Это будет… это будет настоящее счастье! Я так люблю тебя...
Глава 8. Гелла
Тешайские равнины. Конец осени 729 года после падения Эйраконтиса
Гелла уже почти смирилась с той нелегкой участью, что выпала ей. Она все реже вспоминала родной дом и свое беззаботное прошлое. Как же все-таки неблагодарна она была! Как не ценила она весь тот уют и то благополучие, которым была окружена с рождения! Безрассудная авантюристка! Ей хотелось доказать миру, что она особенная, что способна на подвиги – также, как некоторые мужчины.
Но жестокие реалии мира доказали ей, что геройствовать не так легко, как это описывается в книгах. Зачастую за свои дерзновенные вызовы и необдуманные решения приходится жестоко расплачиваться. И при этом терять то, чем дорожишь больше всего.
Гелла все еще не могла оправиться после гибели Гуго – ее сознание было не в состоянии вместить в себя мысль о том, что он исчез навсегда. Немного скромный, немного озорной, постоянно задумчивый и какой-то романтичный – братец Гуго всегда был ее постоянным спутником. А какие чудесные рисунки он создавал! Как это – его больше нет? Тупая боль неожиданной утраты тяжелой свинцовой массой наполнила все ее нутро, расплылась и как бы застыла в ней. И Гелла стала держать все в себе – и даже слезы уже не шли из ее глаз: на это попросту не осталось никаких сил.
Да, тайная мысль о том, что старший брат Виберт выжил и все-таки спасет ее, затаилась в каком-то отдаленном уголке души Геллы, но она старалась не думать о подобном. Глупо травить себя ложной надеждой. Гелла усвоит тот жестокий урок, что ей преподнесли – никогда нельзя рассчитывать на чудо. В этом мире преобладают боль и одиночество. Радость – удел немногих избранных, и из их рядов она теперь изгнана: скорее всего, навсегда.
Сфиро начал проводить с ней больше времени – может быть, из желания как-то загладить перед ней вину, или же по какой-то другой причине. В ходе их неловкого общения Гелла начала постепенно учить сиппурийский, с каждым днем запоминая все новые и новые слова. Очень многое неожиданно всплыло в памяти Геллы в ходе этого импровизированного обучения, так как раньше она (пусть и не слишком усердно) изучала сиппурийский язык в школе.
Однако Гелла не думала прощать Сфиро, даже несмотря на то, что он покарал убийцу ее брата. Внешне она старалась быть покорной и даже услужливой, но внутренне дочь Граниса Брастолла поклялась всегда помнить, что этот макхариец – бессовестный бандит и душегуб. Именно из-за него начались все ее несчастья в этой стране, именно из-за него погиб Гуго. А теперь он намеревается продать ее как породистую кобылу.
Люди Сфиро вели себя смирно после инцидента с Гуго и Гвохисом, и не донимали пленницу даже во время отсутствия главаря. Было видно, что они сами не в восторге от длительного путешествия на юг и жаждут поскорее обменять бесполезную девчонку на звонкое золотишко.
И вот на исходе очередного дня, сидя у тлеющего костра и уткнувшись носом в колени, Гелла заметила вдалеке на юге размытые очертания городской стены. Это был город у моря, столица древнего, покоренного сиппурийцами герцогства.
Сфиро тихо подсел к ней, скрестив ноги и не глядя пленнице в глаза – в последнее время он часто так делал.
— Этот город называется Хирсал. Там живет мой добрый друг по имени Нойрос, — негромко произнес макхариец, вглядываясь в горизонт. — Я планирую передать тебя ему.
«Ах, как это тактично, — с сарказмом про себя подумала Гелла, — говорить «передать» вместо «продать»! Неужто он думает успокоить меня таким образом? Хочет, чтобы у меня возникло ощущение, будто я вовсе не товар, а просто гостья… Нет уж, меня больше не одурачить».
— В этом городе недавно была свергнута власть аклонтистов, — помолчав, добавил Сфиро. — Так что там никто не будет угнетать тебя за то, что ты из Карифа.
«А вот это интересно!»
Туманная надежда зажглась в сердце Геллы. Если город, в который они идут, свободен от власти слуг Бракмоса, у нее есть слабый шанс сторговаться с кем-то из местной верхушки и получить возможность вернуться домой. Конечно, это все маловероятно, и не факт, что новые правители Хирсала милосерднее прежних, но все же…
— Значит, аклонтистов там больше нет, — сказала Гелла. — А кто тогда теперь там правит?
— Свободные, — неопределенно ответил макхариец. — Не могу сказать точнее. Я сам там ни разу не был.
«О нет… Неужели он лжет?»
— Но ты сказал, что там живет твой друг, — заметила Гелла.
— Да, но он уехал жить туда недавно, — ответил Сфиро, чуть улыбнувшись.
Гелле вдруг стало бесконечно грустно, и даже как-то тошно. Зачем этот макхариец вообще заговаривает с ней? Зачем как-то исподволь пытается ее утешить? Ему ведь совершенно плевать на Геллу и на ее дальнейшую судьбу. Так зачем он опускается до этого лицемерия? Зачем делает вид, будто хочет проявить участие и, возможно, сочувствие? Он, мускулистый кровожадный дикарь! Ему ли заботиться о чувствах девушки-чужестранки? Как это нелепо…
Карифянка притихла, и Сфиро, заметив, что она не настроена для продолжения разговора, через какое-то время удалился.
«Скорей бы уже покинуть эту банду!»
Гелла стала с обреченностью размышлять о своей дальнейшей судьбе. Она слышала истории о людях, которые попали в рабство к корхейцам или макхарийцам. Со временем они утрачивали всякую, даже мысленную, связь с родней и отчизной, полностью растворяясь в той среде, что окружала их на чужбине. Даже сумев выкупить себя из неволи, они уже не пытались вернуться домой, покоряясь той доле, что выпала им. Они смешивались с тем народом, среди которого оказались, заводили жен, детей, полностью забывая ту жизнь, которую они когда-то вели в стране, где родились.
Быть может, и Гелла станет такой же? Она все-таки молода и как ни крути – довольно привлекательна, несмотря на шрамы. Возможно, не сразу, но спустя некоторое время какой-нибудь мужчина возьмет ее под свою опеку, и она станет его женой. А потом в веренице одинаковых дней и повседневных забот она позабудет Кариф, братьев, отца… У нее появится новая семья. Чем быстрее покоряешься – тем меньше боли и сожаления испытываешь. А свыкнуться человек может почти со всем. Эти ужасные мысли казались сейчас Гелле спасительными. И она не испытывала злобы ни к Сфиро, ни к людям из его отряда. Спала она в ту ночь спокойно и мирно.
На следующий день Сфиро рано утром поднял отряд и объявил, что за сегодняшний переход они должны достигнуть Хирсала. В сам город они входить не будут, но разобьют свой лагерь неподалеку от его стен.
«Опасается городских властей, — сообразила Гелла. — Все-таки он и его шайка – люди вне закона. И разговоры о моей продаже он будет вести вне зоны досягаемости копий городских стражников».
Погода изменилась, стала мягче. Приближалась зимняя пора. И хотя в Сиппуре всегда было тепло, и снег не выпадал, но все-таки жара явно пошла на спад. Солнце уже не жарило так беспощадно, как раньше. По небу то и дело проплывали крупные облака.
Гелле уже давно позволяли ездить на лошади одной верхом, так как понимали, что побег в этой глуши маловероятен, да и бессмыслен. Карифянка чувствовала, что держится в седле с гораздо большей уверенностью, чем раньше.
Единственная привычка, от которой она до сих пор не могла избавиться – это постоянно поднимать глаза к небу в надежде увидеть там чудесного сокола Моэлиса. Гелла понимала, что птица вряд ли сможет как-то помочь ей сейчас – девушке просто хотелось увидеть частичку того, что связывало ее с семьей, с братом… Но сокол так и не появился.
В этот день все было так, как и распорядился Сфиро – отряд двигался без остановок, оставляя позади бесконечные мили Тешайских равнин. А стены Хирсала тем временем становились все ближе и ближе. К вечеру, когда до приморского города оставалось всего несколько миль, макхариец объявил о том, что устраивает привал в небольшой рощице, попавшейся им на пути.
Слезая с лошади, Гелла увидела, как Сфиро переговаривается о чем-то с низеньким корхейцем, своим верным подручным. После короткого разговора корхеец вновь оседлал коня и без промедления отправился дальше на юг, к Хирсалу.
«Посыльный, — поняла Гелла. — Переговорщик».
Девушка принялась помогать разбойникам организовывать лагерь. Она уже почти свыклась с тем, что стала частью этого мрачного сообщества и испытывала немало волнения оттого, что скоро ей предстоит его покинуть. Перемены – это всегда страшно, кто бы что ни говорил.
С недавних пор Сфиро стал позволять Гелле разводить свой, отдельный костер, и готовить еду на нем. Сам он часто приходил к ее костру, чтобы обучать языку или просто поговорить. Ей казалось, что главарь пытается проявить к ней некое сочувствие, но не знает как это сделать, не уронив своего достоинства и не показавшись слишком сентиментальным.
«А быть может, он влюблен в меня?» — промелькнула у нее однажды нелепая, вздорная мысль.
— Я отправил Крэйхиса в Хирсал, чтобы он нашел Нойроса и обсудил с ним условия… к-хм… сделки.
Крэйхис – так звали маленького корхейца.
Гелла молчала.
— Знаешь, мне немного жаль, что мы скоро расстанемся, — Сфиро как-то грустно улыбнулся, пододвигаясь к пленной карифянке. — Привык я к тебе, как бы странно это ни звучало. Я считал карифян слабым народом, но теперь вижу, что это не так: ты с достоинством перенесла все, что выпало на твою долю.
Гелла лишь негромко хмыкнула, совершенно не зная, что ей ответить на такое неожиданное откровение.
«Уж не насмехается ли он надо мной таким изощренным образом?»
— А знаешь, мы с тобой в чем-то похожи, — задумчиво проговорил макхариец, осторожно приглаживая растрепанные волосы Геллы. — Оба оказались вдали от своей родины. И оба столкнулись с жестокими кознями судьбы.
— Я покинула родную страну не по своей воле, — холодно ответила Гелла, хотя это было полуправдой.
— Может, ты удивишься, но я тоже, — улыбнулся Сфиро. — И мне тоже доводилось терять родных. Я был отверженным. Я знаю, каково это – лишиться всего того, что тебе дорого.
Подлый макхариец бил в самую точку – и его искренний тон уже не оставлял никаких сомнений, что он не играется с Геллой, а в самом деле говорит от души.
— Знаешь, наш материк не столь велик… В жизни может случиться всякое. И если когда-нибудь еще наши дороги пересекутся – я хочу, чтобы ты знала, что всегда можешь рассчитывать на мою поддержку и помощь.
В этот момент сердце Геллы дрогнуло; слезы наполнили ее глаза. Как он смеет? Как он смеет так травить ее душу? В порыве нахлынувших чувств девушка уткнулась в огромное плечо разбойника и тихо заплакала. Наконец, подняв голову, она произнесла дрожащим голосом:
— Не отдавай меня! Не надо! Я хочу остаться с тобой! Ты ведь можешь!
Почему он, такой огромный, такой сильный и мужественный, не может взять и защитить ее, простую заплутавшую девчонку от этого отвратительного враждебного мира? Ведь он сам не равнодушен к ней! Так в чем же проблема?
Но Сфиро сокрушенно покачал головой, скривившись в горькой усмешке. В какое-то мгновение он мотнул головой в сторону банды, как бы говоря, что подчиненные не одобрят такое его решение. Сам же он ответил:
— Я не могу. Со мной тебе будет слишком опасно. Пока на севере идет война, мы чувствуем себя привольно. Но потом таких, как я, начнут нещадно истреблять. А Нойрос позаботится о тебе – поверь, так будет лучше.
Гелла ничего не ответила, отвернувшись от своего собеседника. Конечно, он был прав. Но она не понимала другого – зачем он вообще затеял этот странный разговор.
Уходя, Сфиро напоследок произнес:
— Ты храбрая девушка, Гелла. И стойкая. Многие бы сломались на твоем месте, это уж точно. Я уверен, твой брат гордится, наблюдая за тобой из мира духов.
«Мир духов… Все-таки странный этот макхариец. Наверное, до сих пор втайне придерживается древних верований своего народа. Он не аклонтист: он, должно быть, предал своих – оттого и подался в разбойники. Похоже, не все так гладко у этих аклонтистов – происходят внутренние раздоры и предательства. Надеюсь, мы их победим».
Размеренный ход мыслей Геллы был прерван внезапным оживлением в лагере. Оглядевшись, девушка быстро поняла, в чем дело. Крэйхис возвращался.
Сфиро мигом подбежал к нему, и после короткого обмена фразами главарь объявил для всех:
— Предложение принято! Все собираемся, по коням!
Разбойники принялись выполнять приказ, собирая скромные пожитки и привязывая их к седлам. Сфиро велел Гелле садиться на лошадь вместе с ним, после чего связал ей руки.
— Прости, так нужно, — тихо произнес он.
Гелла с недовольством поджала губы – после долгого периода доверия и поблажек ей вновь напомнили о том, что она всего лишь бесправная пленница.
Встреча была назначена у одного пологого холма примерно в трех милях от хирсальской городской стены. Когда макхариец и его люди прибыли на место, там никого не было, однако всего через несколько минут в их поле зрения оказался небольшой отряд, который двигался в их сторону.
Это были легковооруженные всадники, в полушлемах, в пестрой одежде, с саблями (некоторые с копьями) и луками за плечами. Во главе отряда ехал темноволосый широкоплечий юноша с бледным лицом и тонкой шеей. Равнодушный, холодный взгляд его темных глаз сразу не понравился Гелле, вселив в нее какое-то недоброе ощущение.
— Ну, здравствуй, дружище Нойрос, — радушно поприветствовал старого товарища Сфиро. — Как вижу, тебе не пришлось сильно жалеть о том, что ты отверг мое прежнее предложение.
— О! Еще бы, — презрительно бросил юноша. — О чем тут жалеть? В моем распоряжении теперь целый город.
— Вот карифянка, которую я предлагаю, — сказал макхариец, указывая на Геллу. — Хороша собой, а главное – дочь серьезного карифского чиновника. Если постараешься, сможешь выручить за нее во много раз больше, чем я запросил у тебя.
— Ну что ж, отлично, — проговорил Нойрос, оценивающе глядя на пленную девушку. — Пусть идет сюда.
Сфиро дал Гелле знак, и она слезла с лошади, несмело направившись в сторону своего нового хозяина. Нойрос тут же указал ей на заранее приведенную гнедую кобылу, которую держал под уздцы один из его людей.
— Славно, я принимаю товар. А вот и обещанная плата! — воскликнул лидер хирсальцев, кидая главарю бандитов мешочек с чем-то увесистым.
— Так и быть, я не стану пересчитывать, — с улыбкой отозвался Сфиро, довольно позвякивая монетками внутри мешка. — Уж тебе-то я доверяю, приятель.
— А это ты зря, — фыркнул Нойрос. — Я ведь для тебя еще и довесок приготовил. А сдачу, так и быть, оставь себе.
С этими словами парень изящно поднял руку вверх, после чего его люди мигом вскинули луки наизготовку, быстро накладывая стрелы и натягивая тетиву.
Разбойники не успели ничего предпринять, мгновенно оказавшись под градом стрел. Кто-то попытался скрыться, но прицельные выстрелы настигли их всех до единого. Крэйхис и еще четверо бандитов, обнажив сабли, кинулись было вперед, но тут же попадали с лошадей со стрелами в груди. Похоже, Нойрос специально взял с собой наиболее метких бойцов.
Сфиро тоже упал – стрела пронзила его в плечо. Нойрос подъехал к нему поближе – на лице его все также не отображалось ни единой эмоции.
— Как… ну как же так? Зачем? — сдавленно прохрипел главарь, в отчаянии хватаясь за рану.
— А как ты хотел? — с укоризной обратился к нему Нойрос. — Неужели ты думал, что я позволю подобному сброду безнаказанно шастать по Тешайским равнинам? Теперь это наша земля, приятель. И ее пора очистить от всякого отродья. Прощай.
Нойрос с ловкостью вскинул собственный лук, и выстрелил в своего бывшего друга. Стрела прошла прямо сквозь горло длинноволосого макхарийца.
Гелла смотрела на захлебывающегося в крови Сфиро, не испытывая ни малейшей жалости. Ее вид выражал сейчас только безразличие и презрение – также как и вид Нойроса Традонта.
Глава 9. Гарук
Сигайбо. Конец осени 729 года после падения Эйраконтиса
Капитан Гарук Икмерсид, главнокомандующий корхейским королевским флотом, стоял на палубе флагманского фрегата «Гнев королевы», будучи погружен в тяжелые раздумья.
Его флот уже несколько недель находился в порту виккарского города Сигайбо, не имея возможности продвигаться дальше на север, к Карифу, по причине того, что соответствующий приказ от высшего сиппурийского командования так и не поступил.
Гарук уже имел разговор с начальником сигайбосского гарнизона, доко Сийнардом, однако результатом беседы удовлетворен не был. Ему сообщили, что выдвижение его эскадры в Кариф должно быть согласовано с атакой основных сиппурийских сил на крепость Райек. Когда Арак Трифтонис будет готов к наступлению, Гаруку об этом сообщат, и он направит свои корабли на север Карифа, чтобы высадиться там. Тем временем кампуйцы нападут на северную державу с юга, а аймеротцы – с востока. Таким образом, Белый Бык (так южане часто называли Кариф из-за изображения на гербе) будет зажат в тиски со всех сторон и сломлен.
Во время стояния в порту Сигайбо корхейские моряки получали все необходимое продовольствие и обеспечение от виккарских союзников, однако мало кого из них могло удовлетворить затянувшееся бездействие. Гарук, гордый наследник корхейского престола, и сам был не рад тому, что находился в зависимости от своих неторопливых союзников. Но как-то изменить положение вещей он был не в силах: в аклонтистском военном альянсе все ключевые решения принимала именно сиппурийская сторона.
Гарук Икмерсид жил в каюте своего огромного фрегата, вежливо отказавшись от покоев, предложенных ему виккарцами в городе. Он всегда старался быть ближе к простым воинам, разделяя вместе с ними все невзгоды и лишения. Командир всегда является примером для подчиненных, и если ты чего-то требуешь от своих людей, будь готов и сам это исполнять – этому нехитрому правилу научил его отец, король Гакмоло.
Гаруку было тягостно и тоскливо не только из-за промедления в военной кампании. Его терзали тревожные мысли о тех, кого он оставил дома. Отец был тяжко болен, и уже едва ли мог самостоятельно управлять государством. Брат Бьеджар совсем распоясался в последнее время, постоянно пропадая в своих кровавых набегах на берега Макхарии. А Хирам… Хирам вечно делал вид, будто не интересуется политикой, но сам, вне сомнения, постоянно вел какую-то тайную игру при дворе.
Великий визирь Джакрис Спакирис клятвенно заверил Гарука перед отъездом, что сделает все необходимое для поддержки короны в отсутствие наследника. Но Гарук втайне презирал его и не слишком доверял словам велеречивого визиря – тот всегда куда больше думал о прелестях гаруковой сестры, принцессы Батейры, нежели о благе корхейского государства.
Поэтому на душе у старшего сына короля было неспокойно – он предчувствовал, что в его отсутствие на родине могут случиться какие-то потрясения. Враждебные короне силы, такие как Абкарманиды или же Селениды, вполне могут активизироваться, и сдержать их напор будет некому. Оставалось лишь молиться Святым Аклонтам о том, чтобы его братья не потеряли последние остатки благоразумия и смогли с достоинством отстоять честь дома Икмерсидов в эти непростые времена.
Перевалило за полдень. Воздух был свеж, и ветра почти не было. Морская гладь в заливе Мекаль золотилась лучами высоко стоявшего солнца. К Гаруку, в уединении державшемуся за массивный штурвал, подошел старший помощник Тралькан – сухощавый, седеющий мужчина лет сорока. Он был верным спутником корхейского наследника, когда-то обучал его морскому делу и всегда помогал добрым советом.
— Будут какие-то еще приказания на сегодня, мой господин? — поинтересовался моряк.
Гарук, несколько недовольный тем, что его потревожили, ответил не сразу. Чуть поразмыслив, он повернулся к подчиненному и негромко произнес:
— Я хочу, чтобы ты снова устроил мне встречу с командующим гарнизоном Сигайбо. Я намерен все прояснить.
Тралькан понимающе кивнул, однако, не спешил покидать капитана.
— Если понадобится – я дойду до Трифтониса, или до самого Бракмоса, — решительно добавил Гарук. — Но я не допущу, чтобы мы торчали здесь без дела, пока сиппурийские псы прохлаждаются неизвестно где.
— Что-нибудь еще, мой господин?
Гарук ничего не ответил, лишь мельком бросив на помощника усталый взгляд. Это означало, что Тралькан может идти – члены команды давно привыкли, что капитан немногословен и не любит излишние церемонии. А в условиях тревожной неопределенности Гарук Икмерсид становился еще более угрюм и замкнут.
«Пора покончить с этим бездействием, — решил наследник корхейского трона. — Я и так проявил много терпения, в итоге ничем не вознагражденного. Что же, эти сиппурийцы не желают считать меня за равного? Я хочу также заседать в их советах, обсуждать положение дел, быть у всех на виду, и чтобы у меня все были на виду. Я достучусь, я заставлю себя услышать!»
Вечером Тралькан вернулся и сообщил, что встреча с сигайбосским чиновником назначена на завтрашнее утро. Гарук отпустил его без лишних расспросов, и решил сегодня отправиться ко сну пораньше – завтра предстоял, вполне вероятно, весьма стрессовый день.
Утром Гарук вышел из каюты и после скромного завтрака отправился в город с небольшой свитой в шесть человек. Он не любил держать множество людей подле себя, однако его высокий статус, разумеется, не позволял передвигаться в одиночку. К тому же многие виккарцы недолюбливали корхейцев – в городе могло быть небезопасно.
Гарук окинул взором свою эскадру, стоящую на якоре в заливе Мекаль. Девять фрегатов и шестнадцать галей – именно столько привел он под парусами с морским коньком из Корхей-Гузума. Солнце блестело на стальных окантовках бортов и носов, бело-синие паруса на высоченных мачтах гордо реяли на ветру.
«Как же грустно, что такая мощь стоит здесь без дела! Эх… Всего-то и проку, что виккарцы с берега небось уж все завистливой слюной изошлись. Их-то утлые суденышки разве сравняться с нашими красавцами?»
И вот Гарук со своим небольшим отрядом вступил в пределы города Сигайбо. Это было древнейшее виккарское поселение с развитой торговлей и ремеслами. По количеству жителей Сигайбо даже немного опережал виккарскую столицу, Домторк. Здесь находилось множество красивых исторических зданий: крепостей, ратушей, музеев, галерей, дворцов. Впрочем, Гарука не прельщало все это великолепие – разум его был далек от созерцания объектов искусства, тем более в чужеземной державе.
Всю свою жизнь Гарук посвятил служению своей стране, Корхее. Освоив в юном возрасте морское дело, наследник успел уже поучаствовать и в прибрежных стычках с сиппурийцами, и в набегах на окрестности макхарийского Шакмайфо. Но все это было мелочью, подготовкой к настоящему походу, который должен покрыть славой дом Икмерсидов и его, как будущего короля. Гарук жаждал этого. Жаждал великих свершений. Нет, он не был тщеславен, но чувство долга говорило ему о том, что именно он, а не кто-либо иной, сможет вписать новые, великие страницы в историю Корхеи. Это о его славных подвигах расскажут летописцы, самоотверженностью его солдат будут восхищаться потомки. Это его командование признают образцовым, а решения будут приводиться в пример во всех офицерских школах.
«И все-таки… Это прежде всего война за религию – не стоит забывать».
Да, он отправлен сражаться за Аклонтов. Конечная цель этого похода – вынудить северян принять истинную веру, таким образом, объединив весь Роа под знаменем Незримых Духов. И Гарук верил в Аклонтов – у него не было сомнений, что это в самом деле могучие сущности, власть которых неизбежно охватит весь материк. Наследник не так часто бывал на гапариях, но то блаженство, что ему доводилось пережить, несомненно, могло проистекать только из воли поистине могущественных духов.
Но как раз это и пугало Гарука. В глубине души ему не хотелось, чтобы в мире воцарились такие темные и неведомые порождения. Тем более, что источником их происхождения являлся Сиппур – страна издревле враждебная для корхейцев. Поэтому Гарук втайне продолжал молиться морским богам – как это делали его прославленные предки-мореплаватели.
Впрочем, Гарук Икмерсид был человеком своей эпохи, и, более того, человеком, который всегда осознавал свое место и предназначение. Поэтому он не допускал в себе ни малейшего стремления к какому бы то ни было отхождению от той жизненной колеи, которую уготовили для него семья, государство, народ и новые боги Корхеи, Аклонты.
Подойдя к высокой каменной городской ратуше, имевшей почти правильную кубическую форму, Гарук и его спутники обратились к одному из швейцаров, сообщив цель своего визита. Без лишних расспросов корхейцам было сообщено, что их уже ждут, и сын короля Гакмоло вместе со своей свитой проследовал вовнутрь.
В здании было крайне чисто и ухожено: блестящие отполированные рамочки картин, аккуратные меховые креслица, чистенькие темно-зеленые ковры. Казалось, нигде нет ни пылинки. Виккарцы – народ щепетильный, во внимании к мелочам им никогда нельзя было отказать. А пуще всего прочего радовала их пунктуальность – заставлять людей ждать у них было не принято, тем более, если речь шла о заранее назначенной встрече. Впрочем, за этим народцем, по слухам, имелось и множество разного рода грешков: умение пустить пыль в глаза, устроить бюрократическую проволочку или же каким-то иным способом попытаться оставить партнера в дураках.
Проведя по крепкой дубовой лестнице Гарука на второй этаж, прислужник в пурпурной ливрее указал на дверь, где, по его словам, и ожидал виккарский чиновник. Корхейский наследник, оставив сопровождавших его моряков снаружи, вошел в помещение.
В относительно скромно обставленном кабинете за высоким, заваленном бумагами столом, сидел полный крупный мужчина в черном камзоле и мантии. Он имел огромный мясистый нос, толстые губы и большие ярко-голубые глаза; темно-русые волосы его были подстрижены «шапочкой». Несмотря на несколько несуразный облик, человек этот излучал какую-то необъяснимую доброжелательность и вместе с тем уверенность, энергичность.
Вскочив из-за стола, толстяк отвесил длинный поклон и произнес:
— Приветствую, ваше высочество! Очень рад вашему визиту; надеюсь, что сумею услужить. Позвольте представиться: Тамо Голдин, заседатель Высшего Совета Сигайбо.
Гарук едва сдержался от того, чтобы презрительно сморщиться. Его обманули! Он ожидал встречи совсем с другим человеком.
— Приветствую, — буркнул он недовольно. — А где Сийнард, начальник гарнизона? Я думал, что буду говорить с ним.
— Увы, доко Сийнарда срочно вызвали в столицу по какому-то вопросу, — Голдин, извиняясь, развел руками в стороны. — Сейчас его дела временно принял на себя я. Буду рад помочь вам всем, чем только смогу.
Гарука охватил гнев. Над ним хотят посмеяться! Виккарцам плевать на него, его заботы и волнения. Даже на переговоры с ним отправляют кого попало.
— Скажите, Тамо, я похож на слугу? — спросил Гарук, стараясь сдерживаться. — В этом городе считают, что с корхейским командующим можно обращаться как с мальчишкой на побегушках?
На лице заседателя не дрогнул и мускул:
— Смею заверить, доко Икмерсид, что вы совершенно напрасно изволите гневаться. Я, позвольте вам заявить, человек достаточно влиятельный. Чего уж там! Скажу без лишней скромности – я представляю власть в Сигайбо. И не сомневайтесь: я смогу посодействовать решению ваших затруднений гораздо более эффективно, чем доко Сийнард.
Гарук с усилием перевел дух и смерил собеседника взглядом, полным недоверия.
— Ну что ж, тогда слушайте, — с недовольством процедил корхеец.
— Прошу вас, присаживайтесь, — услужливо предложил Голдин, указывая на мягкое бежевое кресло, и сам возвращаясь на рабочее место.
— Мне удобнее стоя.
— Как будет угодно! Итак, я весь внимание.
— А вы как будто не догадываетесь, что мне нужно? — пренебрежительно бросил Гарук. — Мой флот бездействует уже несколько недель! Я хочу продолжить поход! В чем проблема?! Почему нет приказа двигаться дальше?
— Увы, ваше высочество, это вне моей компетенции, — пожал плечами сигайбосский заседатель. — Объединенной армией Аклонтистского Альянса командует маршал Арак Трифтонис. Все вопросы, связан…
— Так устройте мне с ним встречу! — вскричал Гарук, не в силах более сдерживаться. — Или пригласите на заседание совета сиппурийских военных! Где там находится их лагерь, в районе Зурга? Сделайте хоть что-то, чтобы я мог быть услышанным! Я, знаете ли, не последний человек в этом…
Тут раздался резкий стук в дверь.
Тамо Голдин прямо-таки подскочил в своем кресле – на пухлом лице его отразился испуг.
Не дожидаясь позволения войти, в кабинет ворвался высокий человек в лиловом камзоле, расшитом золотыми нитками. У него были миндалевидные корхейские глаза, бородка клинышком и волосы, стянутые в пучок. Гарук знал этого человека – Ракхаж Белтаян, корхейских посол в Виккаре. Его внезапное появление здесь вряд ли могло предвещать что-то доброе.
— Посол, что это за бесцеремонность! — тотчас возмутился Голдин. — Вы врываетесь в тот момент, когда я принимаю великого принца! Как вас вообще сюда впустили?
— Я приношу свои глубочайшие извинения вам, доко Голдин, и вам, ваше высочество, но я появился здесь только потому, что должен сообщить неотложные новости. Меня направили в эту ратушу из Домторка, и когда я узнал, что Гарук Икмерсид сегодня также приглашен сюда, я решил, что будет разумным сообщить эту новость не откладывая.
— Говорите же, дорогой друг, мы в нетерпении, — настороженно произнес после неловкой паузы сигайбосский заседатель.
Гарук заметил, как часто дышит Белтаян. В глазах дипломата он прочитал смятение.
— Я прибыл из Корхей-Гузума совсем недавно, — негромко начал посол. — Там произошли прискорбные события в ваше отсутствие, мой принц. Очень жаль, что именно мне, недостойнейшему слуге, выпала участь сообщить их вам…
«Я чувствовал! Я знал, что что-то случится! Будь проклят Бракмос со своей кампанией…»
— Говори же! — приказал Гарук, теряя терпение.
— Ваш брат Бьеджар и ваш отец Гакмоло ушли из жизни, мой повелитель, — тихо произнес Ракхаж Белтаян, потупив взор.
Гарука словно ударили дубиной в живот.
— Что?! Как… Ка-а-ак?!!!
— Принц Бьеджар погиб в бою во время своего плавания к берегам Макхарии, а короля Гакмоло одолел неведомый недуг, мучавший его последние несколько месяцев. Страной теперь правит Совет Аристократии. До вашего возвращения, разумеется…
Сквозь страшный шок Гарук осознавал, что теперь происходит на его родине. Отец мертв, один из братьев тоже – власть захвачена вельможами. Хирам и Батейра едва ли смогут противостоять им – чудо, если брат с сестрой вообще до сих пор живы. Конечно, никто не захочет отдавать Гаруку власть по возвращению. Селениды, Калханиды, Абкарманиды – вся эта свора сговорится против него и лишит престола. Единственный шанс – вернуться прямо сейчас! Вернуться, пока при нем еще есть его единственное оружие, его флот!
Посол медленно опустился на колени.
— Я всем сердцем скорблю вместе с вами… — едва слышно проговорил Белтаян, готовый, казалось, в самом деле расплакаться. — И жду дальнейших распоряжений, ваше в-величество.
Тамо Голдин вышел из-за стола и отвесил низкий, церемонный поклон.
— Позвольте выразить мои соболезнования, доко Икмерсид, — произнес заседатель из Высшего Совета Сигайбо. — А также извольте засвидетельствовать мое почтение к вам уже не как к принцу, а как к монарху. Всегда буду рад услужить, ваше величество.
Это было еще одно отличительное качество виккарцев: максимальная дипломатичность и отсутствие излишней гордыни. Советник крупнейшего и богатейшего города не считал за бесчестие согнуть спину перед иноземным королем.
Глава 10. Ниллон
Хирсал. Начало зимы 730 года после падения Эйраконтиса[1]
Казалось, эта была какая-то немая игра: кто раньше потеряет терпение? Кто первый всерьез запаникует? Профессор Хиден на вид был невозмутим и собран, хотя Ниллон понимал, что это всего лишь маска. О, у этого человека масок много!
Они находились в заключении в башне замка Ло-Серпиталь в Хирсале вот уже на протяжении почти трех месяцев. За все это время номинальный комендант города Нойрос Традонт (Ниллон просто не знал, как правильнее называть должность этого человека) посетил их с профессором всего один раз. Он ограничился примерно тем же стандартным допросом, который устроил им в день их первой встречи у себя в кабинете. Говорил в основном профессор. Он не скрывал настоящей цели их с Ниллоном путешествия; а целью было достижение берегов Карагала и дальнейшего поиска сведений (а, возможно, и артефактов), указывающих на связь между возникновением аклонтистской религии и падением этой древней империи. О необычных способностях, прослеживающихся у Ниллона с недавних пор, пожилой мужчина, впрочем, умолчал.
Нойрос оказался недоволен результатами их беседы и заявил о своей убежденности в том, что пленники что-то «утаивают» от него, обвинял в недостаточной искренности. Со своей стороны сиппуриец заявил, что готов привлечь их к сотрудничеству, взять на службу и даровать видные посты, но только когда Ниллон с профессором «созреют» для таких перемен в их отношениях. Пока же, по мнению хирсальского лидера, таких предпосылок не имеется. Перед уходом он заявил, что оставляет за ними право попросить через одного из стражников о повторной беседе, но только если они «действительно будут готовы к более открытому диалогу».
Все это говорило, по мнению профессора Хидена, о том, что отпускать их Нойрос не собирается, и вообще, что ему сейчас не до них. В ответ же на резонный вопрос Ниллона о том, что им теперь предпринять, седовласый мужчина невозмутимо отвечал, что необходимо выжидать подходящий момент. Что это за «момент» такой, и как именно они узнают о его наступлении, Хиден не уточнил. Впрочем, Ниллон и сам прекрасно понимал, что вариантов действия у них здесь, в заточении, не то, чтобы много. По здравом размышлении уже сам факт того, что они остались живы и были переведены из мрачной затхлой темницы в достаточно комфортную комнату башни замка Ло-Серпиталь, можно было назвать большой удачей.
Также Ниллон был очень благодарен Нойросу за то, что тот озаботился вопросом предоставления ему бирюзовых сиппурийских бобов, которые были единственным средством временного спасения для юноши из Пранта, который несколько месяцев назад, еще дома, подхватил крайне опасную заразу: водяную чахотку.
Деоптисский врачеватель Гивис Манай вынес Ниллону страшный приговор: на его памяти, от этой чахотки еще никому не удавалось излечиться. Отчаявшись, Ниллон решился испробовать последнее средство: отправиться вместе с профессором на руины Карагала в надежде, что там еще остались какие-то магические артефакты или иные средства, способные исцелить его. Бобы же должны были стать возможностью пережить болезнь на пути к архипелагу.
Но теперь их яхта конфискована, сами они заключены в четырех стенах, а Райджес Хиден, кажется, не слишком-то обеспокоен тем, чтобы изменить сложившееся положение дел.
После тяжелых раздумий Ниллон пришел к выводу, что глупо надеяться на предприимчивость престарелого профессора, который, судя по всему, человек надломленный и еще более отчаявшийся, чем сам Ниллон, и не слишком-то жаждущий во что бы то ни стало вернуть свободу. Статридцатилетний Хиден, не помнящий своего происхождения и родства – настоящая живая загадка; он всю жизнь положил на то, чтобы разузнать, кто он такой, и Карагал для него – всего лишь робкая попытка найти хоть какие-то скудные сведения о ему подобных. А для молодого Ниллона – это шанс спасти свою жизнь, обрести заветное исцеление.
Но Ниллон очень долго не мог подступиться к этой идее – что придумать, как выбраться из ненавистного заточения? Он словно застопорился, никаких значительных изменений в его сознании не происходило.
Не происходило до недавнего времени.
Всего несколько дней назад Ниллон вдруг ощутил, казалось бы, ни с чем не связанный эмоциональный подъем. Он был как-то необъяснимо взбудоражен, окрылен, ему не сиделось на месте, что-то в его душе подталкивало его к невероятным свершениям. И вместе с тем в сердце его закралось назойливое ощущение того, что он что-то упускает из виду, что нечто важное находится совсем рядом с ним, а он не в силах это увидеть.
Ниллон долго не решался на то, чтобы поделиться своими ощущениями с профессором Хиденом: не хотел, чтобы его обращение выглядело как жалоба. Уж если он решил искать выход из хирсальской западни в одиночку – то будет следовать этому решению до конца.
Но профессор, по-видимому, заметив необычное изменение в состоянии своего юного товарища, решился на этот раз заговорить с ним первым.
— Ниллон, я вижу, с тобой что-то происходит, — осторожно начал Хиден примерно спустя час после того, как стража принесла им завтрак. — Ты что-то ощущаешь, я прав?
Нил решил, что будет довольно глупо отпираться и отмахиваться, коль скоро профессор сам заговорил с ним на эту тему. Проницательный старик все равно не отстанет и будет снова и снова пытаться вывести его на этот разговор.
— Да, — угрюмо кивнул Ниллон, — действительно, сэр, я что-то чувствую. Но в том-то и дело – я понятия не имею, что именно; мне даже тяжело это описать.
— Попытайся, — гнул свое профессор. — Это может быть важно.
— А почему… почему вы так настойчивы, сэр? — несмело отбрыкнулся Ниллон.
— Ты – достаточно сенситивный человек, Ниллон. Так же как и все люди, у кого наблюдаются псионные способности. Но тебе нужно учиться следить за своими ощущениями и управляться с ними. Только так ты сможешь дальше развивать себя.
— Сэр, вы, вполне возможно, преувеличиваете… Не думаю, что я какой-то там особенный. Да, что-то было, но…
— Ничего себе, что-то было! — с укоризной воскликнул профессор. — Если после случая на маяке я еще сомневался, то после метеора я уже говорю со всей уверенностью: у тебя явная склонность к псионике. Так что не замыкайся в себе, развивайся, прислушивайся к своим внутренним ритмам.
В прошлом году Ниллон действительно чуть не погиб, свалившись с маяка в Пранте, но в последний момент чудесным образом смягчил собственное падение силой мысли. А затем, когда они с профессором уже плыли на яхте в Корхейском море, спас судно, увлекаемое в водоворот, созданный упавшим с неба камнем, метеором.
Пожалуй, оба эти происшествия и впрямь указывали на наличие у Ниллона необычных способностей, но сам он по скромности своей не желал признавать себя псиоником или чем-то вроде этого. Уж очень ему хотелось остаться простым прантским пареньком безо всякого ненужного груза на душе.
— Давай, Нил, соберись, — наседал профессор. — Если ты внезапно что-то ощутил, то, скорее всего, это не просто так. Возможно, в нашем окружении и вправду произошли какие-то изменения, о которых мы не подозреваем, и которые могли бы использовать в целях бегства. Попробуй сконцентрироваться. Я уверен, твое сознание сможет распознать эти изменения.
— И… и что мне делать? — слегка растерянно спросил Ниллон.
— Не знаю… просто сосредоточься! Закрой глаза, настройся на нужный душевный лад – словом, расслабься. Действуй по наитию! В таких делах уже сложно посоветовать что-то конкретное…
— Ладно, ладно, сэр, — согласно закивал юноша, — я попробую. Только вы не могли бы…
— Да, да, конечно, не стану тебя смущать! — засуетился профессор. — Я даже отвернусь… Главное, чтобы ты смог настроиться.
Ниллон закрыл глаза, скрестив ноги на койке, и попытался сконцентрироваться на том необычном приятно-тревожном ощущении, что владело им все последние дни. Поначалу он не ощущал ничего особенного, но несколько минут спустя… все изменилось. Мир вокруг как будто преобразился, Ниллон словно попал в другую реальность: он был в той же камере с профессором, но вся обстановка была какой-то расплывчатой, почти как во сне. Эйфория, ощущаемая им, усилилась – он точно принял какой-то наркотик.
Вдруг Ниллон понял, что профессор не видит его – старик отвернулся к окну, не желая мешать, и никак не отреагировал на поднявшегося на ноги парня. Тут Нил осознал, что здесь не работают привычные законы, а сам он, вполне вероятно, наделен большей силой, нежели в реальном мире. Приблизившись к тяжелой запертой двери, он без труда просочился сквозь нее, и не без удивления обнаружил, что за ней нет стражников. В своем новом состоянии Ниллон не мог судить о том, насколько соотносится здесь положение вещей с реальностью, однако он отправился дальше.
Юноша двигался будто бы не по своей воле: все передвижение его было подчинено какой-то неоглашенной задаче, сутью которой и являлся невыразимый зов из его сердца. Спустившись по лестнице в нижнюю часть башни, Ниллон обнаружил там еще одну запертую камеру, к которой, впрочем, стражи также не было приставлено. И тут он понял, что причина его необъяснимого возбуждения находится именно за этой дверью. Еще пару мгновений – и молодой человек оказался внутри.
Ниллон увидел, что в камере на койке, закрыв лицо руками, сидит русоволосая девушка и дрожит. Звуки доносились до Ниллона очень слабо, словно через толщу воды, но все-таки он расслышал, что девушка плачет. Даже издалека, искаженная мороком нового пространства, она показалась ему невероятно знакомой… И тут она подняла заплаканное лицо и Ниллон тут же узнал ее: Гелла! Ошибки быть не может: карифянка Гелла Брастолл, та самая, которая была на злополучной конференции в Диргене, а потом бежала вместе с ним и профессором в Деоптис, а затем на остров Скорби. Нил попытался негромко позвать ее по имени, но ничего не произошло: он даже не был уверен, что слова вообще сошли с его губ.
Прошло еще несколько мгновений, перед глазами у юноши поплыло, а затем он очнулся в той же камере рядом с профессором, на своей койке, со скрещенными ногами. Миру вернулись прежние краски и формы. Ниллон часто дышал, не в силах прийти в себя от увиденного, а потом окликнул профессора.
— Что, что ты видел? — встрепенулся Райджес Хиден, оборачиваясь к своему юному сокамернику.
Ниллон ответил не сразу, нелепо выпучивая глаза и жадно глотая воздух.
— Гелла, — выдавил он наконец. — Я видел Геллу. Она будто бы здесь, в этом замке…
— Хм-м, — профессор насупился, хватаясь рукой за подбородок. — А что еще ты видел? Видел еще что-то, кроме нее?
— Еще я… я заметил, что за нашей дверью нет стражи.
— Бежим, — спокойно заявил профессор со всей серьезностью.
— Ч-что? — не поверил ушам Ниллон. — Вы же не думаете, что…
Райджес Хиден мигом подошел к двери и громко постучал в нее костяшками пальцев. Никто не откликнулся.
— Я смотрел сейчас в окно, Нил, и увидел вооруженных людей, приближающихся к замку. Здесь что-то назревает. Думаю, лучший шанс нам едва ли представится… Давай же, выломай эту дверь!
— Но как?! — Ниллону не верилось, что Хиден всерьез требует от него это. — Как я могу…
— Не глупи, сынок, ты вырвал судно из водоворота! И неужто не справишься с какой-то жалкой дверью? Давай, действуй – просто поверь в себя! Используй свое умение.
Ниллон подумал о той важной миссии, которую они с профессором возложили на себя, о той жуткой болезни, от которой он намерен избавиться, достигнув берегов Карагала, и вперил свой взгляд в дверь, отделявшую их от свободы. Вспомнил он и о Гелле, которая, быть может, какой-то невероятною волею судеб сейчас оказалась здесь, в Хирсале.
Повинуясь спонтанному порыву, юноша вскинул руку, направляя открытую ладонь прямо на тяжелую дверь. Раздался громкий хлопок, мощная конструкция пошатнулась, едва не соскочив из петель, и пораженный профессор тут же метнулся вперед. Толчок – и дверь поддалась, недовольно скрипя. Узники наконец могли покинуть свое печальное пристанище!
— Я же говорил, я же говорил, ты можешь! — радостно бормотал Хиден, однако по нему было видно, что он поражен не меньше самого Ниллона.
— Вперед, сэр! — произнес юный кудесник. — Мы еще не на свободе.
Они кинулись вниз по винтовой лестнице, на пути им никто не повстречался. Вдруг где-то послышались крики людей и лязг оружия и доспехов.
— Нам нужно действовать осторожно, Нил! — предупредил профессор. — Спешить не стоит. Хоть у них и заварушка, но если нас заметят – тогда несдобровать…
— Я должен найти Геллу, сэр! Дайте мне немного времени, ее камера недалеко. А вы пока поищите наиболее безопасный путь для нас – встретимся у подножия башни через пару минут.
— Да ты в своем ли уме, мальчик?! Нам нельзя терять времени! Твоей Геллы здесь может и не быть – ты был в астрале и мог видеть лишь иллюзию…
— Я не оставлю Геллу умирать здесь! — резко оборвал Ниллон. — Не хотите помогать – тогда убирайтесь вовсе. Или делайте, как я сказал!
Профессор Хиден лишь согласно кивнул, отправляясь к мрачному коридору, ведущему от основания башни в главный холл. Ниллон же, восстановив картину своих астральных видений, потратив не слишком много времени, отыскал ту самую дверь, за которую он так жаждал попасть. Вновь собрав волю в кулак, молодой человек проделал с замком тот же ритуал, что и несколькими минутами ранее в их с профессором камере – и тот снова с шумом разлетелся.
С клокочущим сердцем Ниллон отворил дверь, и в тот момент тень страха все-таки набежала на него: вдруг профессор был прав, и девушка была всего лишь его астральным видением? Но вот, массивная дверь наконец поддалась напору его не слишком крепкой мускулатуры, и парень оказался внутри.
В камере действительно была девушка! Лицо ее было красным и заплаканным, но она уже не рыдала, с испугом обратив взор к вошедшему. Вне сомнения, это была Гелла Брастолл, знакомая Ниллона, с которой он был вынужден расстаться, так как профессор Хиден не желал впутывать ее в карагальскую авантюру и придумал для нее более важное поручение: склонить ее отца Граниса к воздействию на карифский Совет с целью союза с Геакроном.
Да, это была Гелла, но как же она изменилась! Девушка вся исхудала, осунулась, а на щеке появились два жутких черных шрама. Ее нарядили в элегантное хирсальское бежевое платье с оборками, но по самой карифянке было видно, что на долю ее выпали тяжелые испытания.
Гелла неуверенно поднялась на ноги, каким-то затуманенным взором глядя на своего спасителя, будто бы не веря в его реальность.
— Что? Ниллон… — наконец, проронила она, тихо всхлипывая. — Ниллон, это… это ты? Но как? Как ты мог здесь оказаться? И как вообще узнал, что я здесь?
Ниллон же вместе ответа только обхватил бедную девушку за плечи и слегка прижал к себе.
— О боги, Гелла, что они сотворили с тобой! — быстро проговорил он, глядя на ее ужасные шрамы. — Теперь все будет хорошо. Я здесь, я заберу тебя!
— Я такая никчемная, Нил! — жалобно проскулила карифянка. — Я все провалила… Я сделала только хуже! Я причинила столько бед…
— Ну, хватит, хватит! — прервал ее юноша. — Потом все расскажешь. Сейчас нет времени – надо выбираться отсюда!
— Нил, он опасен! — слезы вновь наполнили ее большие карие глаза. — Он убьет тебя! Он… он на такое способен, ты не представляешь…
— Никто нас не тронет! Я здесь с профессором. Но нам надо уходить! Ты как? Можешь идти?
И тут Ниллон услышал звон и грохот позади себя. Юноша быстро обернулся и увидел, что в комнату, сверкая глазами, влетел Нойрос Традонт – весь в доспехах и с саблей на боку. Позади него виднелись его люди в кольчугах и шлемах: они отрывисто перекрикивались между собой.
— Ах, ты грязный собачий сын! — вскричал хирсальский лидер – казалось, он был в одинаковой мере изумлен и разъярен от того, что застал здесь Ниллона. — Ты как вообще сюда пробрался?!
— Нойрос, прошу, не паникуй! Давай обсудим все спокойно…
— Не паникуй?! — рявкнул Нойрос. Тут Ниллон заметил, что сиппуриец находится в изрядном подпитии. — Да ты что о себе возомнил, паскудник? Ладно, мне тут с вами некогда… Потом разберусь с тобой! Гелла, идем со мной!
Тут Ниллон расправил плечи, вставая между Нойросом и Геллой и всем видом показывая свою непреклонность.
— Она с тобой не пойдет, дружище, — серьезно заявил безоружный Ниллон.
Хмельной сиппуриец так и прыснул, и тем не менее, ухватился за эфес сабли.
— Ты что, шакал, совсем ополоумел? Я ж тебя на месте тут и зарублю.
Шум за дверью усилился. Послышался звон стали и чей-то истошный крик.
«Бой идет уже где-то рядом», — сообразил Ниллон.
— Господин, надо уходить! — прокричал кто-то, обращаясь, видимо, к Нойросу. — Надо перегруппироваться, их тут много! Улио, Улио здесь!
Лязг и вопли слышались уже где-то поблизости.
Нойрос, тем не менее, обнажил саблю и приготовился сделать выпад в сторону дерзкого пришельца из Пранта. И стоило ему сделать замах, как невидимая волна сконцентрированной энергии откинула его прочь, и он с грохотом ударился о противоположную стену. Ниллон снова смог мобилизовать внутренние силы в критический момент, и успешно продемонстрировал свою способность.
— Ах, ты никчемный плут! — пробормотал хирсальский лидер, медленно подымаясь на ноги. В голосе его уже слышалось меньше злобы, и больше удивления и испуга. — Проклятый трюкач! Ты что это вытворил?! Я сожгу тебя заживо, так и знай! Это моя баба! Я добыл ее в честном бою!
— Нойрос, скорее! — с решительной настойчивостью позвал какой-то белобрысый солдат, заглянувший в камеру, где находились трое молодых людей.
С гримасой ярости на лице, и не отводя взгляд ненавидящих глаз с Ниллона, сиппуриец поспешил покинуть помещение, лишь бессильно сплюнув напоследок.
Дверь захлопнулась, и Ниллон остался с Геллой наедине. Впрочем, на замок их теперь никто не смог бы запереть, и осталось надеяться, что в ближайшее время сюда никто не войдет.
— И что нам теперь делать? — решилась тихо произнести Гелла.
— Погоди, — одернул ее Ниллон. — Подождем, пока все уляжется.
Звуки боя постепенно стали глуше, но не затихли до конца. Это могло означать, что сражение переместилось в другую часть замка, но не было завершено. Соответственно, ни нападающие, ни обороняющиеся не могут направиться сюда, так как скованы сражением.
Осознав это, Ниллон сообразил, что теперь у них появилось немного времени, чтобы отыскать профессора (если он еще жив) и отправиться дальше. Осторожно приоткрыв дверь, он жестом подозвал Геллу и они, наконец, покинули камеру. Девушка, хоть и выглядела неважно, но передвигалась довольно уверенно; впрочем, животный страх до сих пор застыл в ее глазах – чем же Нойрос так мог застращать несчастную?
И вообще… как она оказалась в Хирсале? Путем каких невероятных злоключений ее занесло через весь материк, из родного Карифа в этот отдаленный сиппурийский город? Но то, что им удалось сойтись здесь вдвоем – определенно воля высших сил!
Вдруг из-за колонны показался прятавшийся там профессор Хиден. Жестом он приказал молодым людям соблюдать тишину и указал направление, куда им теперь следует двигаться.
— Южный выход свободен, — произнес старик полушепотом. — Бежим туда.
По мрачным каменным коридорам троица направилась дальше, к заветной свободе. В конце длинной лестницы их ожидала распахнутая незатворенная калитка – похоже, именно сюда ворвались враги Нойроса. За ней уже брезжил дневной свет.
На улице было чисто, светло и не слишком людно. Впрочем, вряд ли кто-то, не связанный с людьми Нойорса, мог узнать беглецов и поднять тревогу. Так или иначе, большинство воинских формирований города находилась сейчас в самом замке.
Ло-Серпиталь находился недалеко от хирсальского порта, поэтому Ниллон, Гелла и профессор Хиден потратили не слишком много времени, прежде чем добрались до своего маленького суденышка. Да, ставшая уже почти родной, яхта до сих пор стояла здесь, сиротливо оживая возвращения хозяев.
— А вот и мы, родная. Заждалась? — с любовью проговорил профессор Хиден. Его-то с этим судном связывала куда более длинная история воспоминаний!
Все трое быстро погрузились внутрь, после чего профессор ловко отсек швартовы корабельным топориком, Ниллон и Гелла оттолкнулись от пристани, и яхта отчалила от хирсальского берега.
— Что ж, прощай, славный Хирсал, — устало проговорил Райджес Хиден. — немало мы погостили у тебя, но нам пора двигаться вперед. Надеюсь, здешние люди достойно покажут себя в борьбе с нашим общим врагом, и доля их не окажется слишком печальной.
[1] В летоисчислении стран Роа первый месяц зимы является первым месяцем Нового года.
Глава 11. Ахмар
Кихташ. Начало зимы 730 года после падения Эйраконтиса
Макхарийское вторжение в Кихташ шло полным ходом. Армия Кровавого Мангуста, отступая, уже полностью сосредоточилась в районе древней крепости Симхарат – по крайней мере, так докладывали разведчики, одним из которых и являлся Ахмар Монтейрис. Старший сын принца Шакифа уже пресытился от разорения местных поселений и казней кихташцев, которые не смогли или не стали оставлять свои дома, спасаясь от гнева солдат короля Альхаро.
Впрочем, время от времени, до королевских отпрысков доходили сообщения о том, что тот или иной отряд пострадал от нападения кихташских партизан, но всерьез подобные инциденты никто не рассматривал – на войне совсем без жертв не бывает. Ахмар много раз пытался уговорить младшего брата Горухана отправиться вместе с ним в карательный рейд, но тот малодушно отказывался, по-видимому, предпочитая указки и карты сабле и верховой езде. Наследник в открытую смеялся над Горуханом.
Ахмар крайне редко возвращался в королевский лагерь – разве что для того, чтобы пополнить запасы провизии и доставить ценные трофеи. Отец Шакиф не стал отдавать сыну унизительный приказ вернуться в лагерь, хотя Ахмар догадывался, что многие советники, в том числе трусливый Гумхар Баджук, подбивали макхарийского наследника сделать именно это. Но разве можно было отозвать лучшего разведчика, когда война в самом разгаре? О нет, отец не настолько глуп, чтобы принять такое недальновидное решение – Ахмар уже не раз доказывал свою незаменимость во время этой кампании. Старший внук Альхаро уже несколько раз приносил в штаб важные сведения о передвижениях армии мятежников, и дважды уничтожил небольшие партизанские отряды, укрывавшиеся в кихташских деревнях.
Но Ахмару было мало всех этих заслуг. Он хотел совершить нечто, что заставит других воинов макх-аджас втайне завидовать ему, а отца – искренне гордиться им. Он хотел стать настоящим героем войны: героем, о свершениях которого потом много лет будут рассказывать в городах и селениях Большой Макхарии. И все макхарийцы и подвластные им племена будут знать, что именно Ахмар Монтейрис внес решающий вклад в падение дерзкого Пандиса Лэйхэджо. Но случая совершить такой выдающийся, важный поступок наследнику макхарийского престола пока что не представилось.
В тот день отряд Ахмара совершал очередной набег на кихташское поселение, расположенное всего в нескольких милях от Симхарата. Армия макхарийцев осталась позади: люди Ахмара по-прежнему сильно обгоняли основное войско, прощупывая путь в кихташской глуши – на то они и разведчики.
На этот раз обнаруженное ими поселение располагалось в лесной глуши – здесь было как-то темно даже днем: густые кроны гигантских исполинов-деревьев застили солнечный свет. Огромные узловатые корни были повсюду: лошади то и дело норовили споткнуться о них. То здесь, то там книзу свисали толстенные темно-зеленые лианы. Несколько раз Ахмар замечал больших бабочек ярко-оранжевого и желтого цвета – в его родных краях такие не водились.
Вдруг Хасиро обратил его внимание на светло-зеленую лягушку с выпученными глазами, сидевшую в корнях разлапистого баобаба.
— Будьте осторожнее, командир, — предупредил зоркий воин. — Эти твари ядовиты.
— Здесь все какое-то… недоброе, — едва слышно пробормотал Ахмар.
Сын Шакифа Монтейриса и сам вырос в землях, где были джунгли – густые влажные леса со множеством опасных животных и растений. Но родные места Ахмар знал – он с детства охотился там вместе с отцом и представлял, чего ждать от разных диковинных зверей и как избежать неприятностей при встрече с ними. Но тут, в этой кихташской глуши все было как-то по-другому. Казалось, сам воздух здесь будто бы загустел, и в сердце словно из ниоткуда постепенно закрадывалось ощущение гнетущей тревоги.
Когда они въехали в деревню, там уже не оставалось почти никого, кроме стариков и пары калек. Допрос пары поселян ничего не дал: они не смогли сообщить ничего ни о партизанах, ни о регулярных частях армии Кровавого Мангуста. На этот раз Ахмар приказал не убивать допрошенных: у сына макхарийского наследника было недоброе предчувствие, и он решил, что будет разумнее не проливать без нужды кровь в этом зловещем месте.
Ахмар решил устроить привал и перекусить на открытом воздухе, неподалеку от хижины одного поселянина, у которого разведчики изъяли огромную тушу недавно добытого кабана. В тот момент, когда шла подготовка к оборудованию места, где зверь будет зажарен, появился Фурхаз с еще парой воинов. Те вели какого-то сгорбленного старика в истертом буром балахоне. На шее его висело множество разноцветных бус и ритуальных украшений. У него была спутанная седая борода, а левый глаз был подернут бельмом. Старик был связан и послушно топал под присмотром своих конвоиров.
— Смотрите-ка, какой трофей я для вас добыл, командир! — самодовольно прокричал Фурхаз, приближаясь к Ахмару. — Это шаман! Прятался в погребе одной из хижин… Но местный горшечник выдал его нам.
«Шаман! Живое средоточие богохульства. Само их существование противно Аклонтам. Гнусное напоминание о минувших временах ложных верований старины».
Пожалуй, трапеза подождет. А костер развести и в самом деле стоит – только для другой цели.
— Его кровь мы проливать не будем, — с уверенностью заявил Ахмар. — Мы предадим его огню.
Принц знал о древнем поверье, гласившем, что тот, кто обагрит руки кровью шамана, навлечет на себя и свой род страшное проклятье. И даже теперь, став аклонтистом, он не смог полностью избавиться от суеверий своих предков. Поэтому сейчас следовало прибегнуть к бескровной, хотя и не менее мучительной казни.
— Соберите сюда народ! — скомандовал сын макхарийского наследника. — Я хочу, чтобы все наблюдали за гибелью нечестивца.
Сам же изловленный шаман не подавал никаких признаков страха или злости. Он держался как-то отстраненно, словно не понимая суть происходящего вокруг. На время подготовки кострища старика привязали к дереву, стоящему неподалеку.
Спустя некоторое время усилиями солдат из отряда Ахмара к кострищу согнали с пару дюжин оставшихся в деревне поселян: в основном стариков и баб. В глазах их читался страх: слава о зверствах макхарийских разведчиков, видимо, уже давно дошла до них, и несчастные понимали, что добра от явившихся карателей не жди. Впрочем, Ахмар заметил, с каким сочувствием многие из жителей смотрят на связанного шамана, и приказал двум воинам не сводить с него глаз, пока идет подготовка к экзекуции.
А место для сожжения между тем было почти готово.
— Столб мы установили, сучьев и хворосту натаскали, — отчитался Фурхаз. — Наверное, можно и приступать.
— Начинаем, — отдал приказ Ахмар. Загадочное спокойствие шамана и мрачная атмосфера лесной деревни вселяли в него какое-то тревожное ощущение, и принцу хотелось поскорее довершить задуманное.
Старого шамана крепко привязали к столбу, плотно обложив сучьями и хворостом. И пока Фурхаз доставал огниво и начинал подпаливать, Ахмар Монтейрис обратился к присутствующим кихташцам:
— Узрите, темные люди! Узрите, как я очищу от бесовской заразы вашу землю! Этот негодяй, этот ничтожный проходимец занимался делами, противными Святым Аклонтам! Теперь ему воздастся за это сполна! Вы же отныне свободны. Покайтесь же, пока еще не поздно, отрекитесь от ваших ложных демонов! Откройте свои души для Невыразимых Духов, и вам простится многое!
Ахмар не был от природы наделен ораторским даром, но он много раз слышал проповеди аклонтистских провозвестников. А теперь решил и сам ощутить себя в роли мессионера, наставляющего заблудших людей Кихташа на праведный путь.
Поселяне молчали, все так же испугано глядя то на Ахмара, то на несчастного шамана, к краю одежды которого уже начинало подкрадываться разгорающееся пламя.
Старик все так же не издавал ни звука, и не обнаруживал никаких эмоций. Ахмар лишь заметил, как беззвучно шевелятся его губы.
Недовольный несгибаемой выдержкой своего врага, макхарийский принц приблизился к старику и пальцами схватил его за челюсть, поворачивая свою сторону.
— Смотри на меня, грязный выродок! Сейчас тебе предстоит долго и громко кричать.
Шаман все так же хранил молчание, и только рот его слегка скривился в издевательской усмешке: будто Ахмар сейчас был жертвой, а не он. Принц взглянул в его мутные глаза, и в них, казалось, не выражалось ничего человеческого: только огонек неизбывной древней злобы блуждал где-то в глубине.
Вдруг Ахмар заметил, что шаман слегка трясется всем телом, а вскоре сквозь нарастающий шум пламени и треск поленьев послышался какой-то едва слышный хрип. Спустя еще несколько мгновений командир отряда разведчиков понял, что это был смех.
Готовясь к мучительной кончине, старый шаман смеялся над своим палачом.
Смутившись, Ахмар хотел было отпрянуть назад, позволив языкам пламени решить судьбу жуткого старика, однако тут произошло нечто отвратительное. Приговоренный шаман вдруг с шумом выдохнул, мотнув головой в сторону Ахмара, и разведчик тут же ощутил на своем лице липкую жидкость.
Мерзкий шаман плюнул в него, в макхарийского наследника!
Не ожидавший такого от приговоренного лиходея, Ахмар тут же попытался утереться ладонью, и с ужасом заметил, что на пальцах его осталась омерзительная черная жижа. И тут он вдруг ощутил, что лицо его горит – так сильно, будто его искусал целый рой диких пчел.
Дальше события развивались стремительно.
Внезапно в воздухе послышался какой-то свист. Еще через мгновение Ахмар услышал, как кто-то из его солдат кричит:
— В укрытие! На нас напали!
Не успел Ахмар что-то предпринять, как тут же заметил, что Фурхаз рухнул на колени, схватившись за шею, а затем и распластался на земле. Потом еще несколько воинов вокруг упали как подкошенные.
Ахмар кинулся наземь, перекатываясь к стоявшей неподалеку телеге. Оттуда он заметил, что из шеи Фурхаза торчит короткая небольшая стрела, дротик.
«Наверняка отравлен… Партизаны Мангуста! Все-таки выследили нас, проклятые псы…»
Обнажив саблю, Ахмар стал готовиться к схватке, однако было очевидно, что противники не торопятся выходить на открытое пространство. Они прекрасно ощущали себя, обстреливая беззащитных макх-аджас из-за кустов и деревьев.
«И какой бес дернул нас кинуться в эту трижды проклятую деревню…»
Ожог на лице Ахмара тем временем давал о себе знать все сильнее и сильнее. Очень скоро боль стала такой нестерпимой, что старший сын Шакифа Монтейриса едва мог сдерживаться от того, чтобы не кричать во весь голос.
Ахмар ненадолго привстал, чтобы оценить обстановку и узнать, что осталось от его отряда. Он уже ничего не мог соображать – зубы были стиснуты изо всех сил, но звероподобный рык вот-вот был готов вырваться из его груди. От боли разведчику хотелось царапать себе лицо до крови. И тут в глазах у него помутилось.
Глава 12. Нойрос
Хирсал. Начало зимы 730 года после падения Эйраконтиса
На главной площади Хирсала был установлен десяток виселиц, предназначенных для наиболее преданных сторонников Улио Кромсателя. Этот лидер бандитов недавно был убит во время нападения на замок Ло-Серпиталь, который Нойрос посещал с небольшим отрядом с целью проведать пленников.
Тешайский Избавитель по-прежнему пребывал в смешанном состоянии торжества и гнева. Нойрос был безмерно рад тому, что его главный хирсальский враг, Улио Кромсатель, наконец, уничтожен. Но вместе с тем жгучее чувство обиды и злости не покидало его, потому что все три его заграничных пленника бежали во время нападения людей Кромсателя.
Ниллон так и вовсе выкинул какой-то неведомый колдовской трюк, не позволив Нойросу захватить вместе с собой Геллу, его недавнее приобретение. Он задумывал сделать из карифянки прекрасную наложницу, а теперь все планы пошли прахом. Выходит, зря он убил своего старого друга-макхарийца Сфиро?
А ведь Нойрос сразу заподозрил, что мальчишка с профессором явно чего-то не договаривают. Впрочем, глупо винить их. Это он, Нойрос, не смог подобрать к ним ключик, а северяне лишь уличили удобный случай – и вырвались на волю. Теперь их жизнь во власти сурового океана – кто знает, вернуться ли они вообще когда-нибудь на материк?
А Нойрос Безродный наконец-то может вдохнуть полной грудью, ощутив себя безраздельным повелителем Хирсала. И сегодняшняя экзекуция должна послужить отправной точкой начала его мудрого владычества. Начала борьбы с ненавистными аклонтистами.
Но сперва нужно положить конец распрям внутри Хирсала.
В результате допросов схваченных сторонников Улио, из них было выделено двадцать человек, наиболее преданных своему теперь уже покойному лидеру. Именно их теперь, в два захода, предстояло казнить на главной хирсальской площади.
На небольшом помосте, напротив одного из эшафотов, в окружении людей из Гвардии Избавителя, стоял Хагайло и с мрачным видом взирал на подготовку экзекуции. Никаких особенно жестоких способов Нойрос предпочел не применять, дабы не омрачать начало своего правления беспричинным зверством – решено было использовать обыкновенные виселицы. Но люди должны увидеть, что бывает с теми, кто не лоялен ему, Тешайскому Избавителю. Поэтому казни будут произведены публично.
— Смотрите, люди Хирсала! — воскликнул Хагайло, когда рабочие дали ему знак о том, что подготовка эшафотов завершена. — Сейчас все вы увидите, что бывает с теми, кто сеет раздор в нашем славном, свободном городе!
— Это Улио освободил город! — крикнул какой-то немолодой длинноносый мужчина со спутанной копной черных волос. — Вы только пришли на все готовенькое! А…
Кто-то из гвардейцев Избавителя ударил его тупым концом копья в живот, и человек тут же замолк.
— Начинается новая эпоха, — невозмутимо продолжил Хагайло. — Эпоха правления человека, который освободил меня и моих друзей! Человека, который освободит от аклонтистских цепей еще многих – нашего доброго правителя Нойроса!
Раздались одобрительные крики.
Хагайло не был речист от природы, но Нойрос попросил его произнести эту небольшую речь, чтобы придать моменту некоторой важности. Нойросу показалось, что он все еще нуждается в одобрительном слове этого простого человека из народа, который стал для него, вчерашнего акфоттского вельможи, путеводной ниточкой в этом новом, свирепом мире.
— Смутьянам и изменникам в нашем новом мире места нет! — безапелляционно заключил Хагайло, переводя взгляд на Нойроса и отдавая тому слово.
— Люди Улио Кромсателя напали на меня и моих людей, когда я находился в замке Ло-Серпиталь, — пояснил Нойрос для тех из присутствующих, кто был еще не в курсе недавних событий. — Сам Улио пал – да упокоится душа его. Воинов же его я пощадил; и те из них, кто со временем докажет мне свою верность, смогут вступить в армию Хирсала и даже в Гвардию Избавителя.
На самом деле Нойрос не собирался принимать в свою гвардию выродков, служивших Кромсателю, но решил произнести эти слова для того, чтобы выглядеть в глазах толпы благородным и милосердным.
— Но двадцать зачинщиков – двадцать неисправимых смутьянов – сегодня поплатятся за свою строптивость. Их казнь станет примером для всех, кто вздумает предать Хирсал и его правителя! Смерть им!
Петли уже были надеты на головы казнимых; Нойрос дал палачам отмашку, и один за другим рычаги повыбивали доски из-под ног несчастных. Веревки были рассчитаны на длинное падение, поэтому висельники сразу погибали от перелома шеи: быстро, без лишних мук.
Как только приспешники Улио испустили дух, их тела тут же принялись убирать солдаты Нойроса, освобождая место для второго десятка. Вскоре смертоносная процедура повторилась.
Нойрос взирал на все это немного отрешенно, и в голове у него была всего одна мысль:
«Я должен быть сейчас благодарен всего лишь одному человеку. Человеку, в котором я сомневался и даже опасался его. Но этот человек не подвел меня, и именно благодаря ему я сейчас стою здесь и беспечно наблюдаю за гибелью своих врагов».
Человека, о котором сейчас думал лидер хирсальцев, звали Клемос.
Да, именно Клемос, служивший ранее аклонтистскому наместнику и прежде заключенный в темницу бунтовщиками, теперь спас жизнь новому правителю Хирсала.
Когда люди Кромсателя напали на Нойроса в замке Ло-Серпиталь, Клемос находился во дворце Каллармун. Люди Нойроса успели зажечь сигнальный огонь в одной из башен замка. Клемос увидел его, поднял тревогу, и сильный отряд во главе с Хагайло вовремя выступил на выручку Тешайскому Избавителю.
Так бывший аклонтистский советник доказал свою преданность тому, кто вытащил его из темницы.
Нойрос поблагодарил своего спасителя учтиво, но сдержанно. Он хотел, чтобы Клемос ощутил его расположение, но при этом не зазнавался. В конце концов, его поведение в момент атаки на Ло-Серпитель было весьма логичным: разумеется, он не стал бы помогать людям Улио, так как знал, что окажись он теперь в их руках – его ждет неминуемая смерть. Так что помощь Нойросу была довольно естественной со стороны Клемоса, и даже необходимой для него же самого. А вот как новоиспеченный советник поведет себя, если выбирать придется между аклонтистами и Нойросом? На этот вопрос бывший акфоттский вельможа не мог сейчас дать твердого ответа.
Вообще Нойрос понимал, что даже теперь, после устранения Улио, власть его отнюдь не крепка, а людей, на которых он действительно мог бы положиться – не так уж много. Даже Хагайло порой глядел на него волком – не мог простить промедления, которое Нойрос допустил в вопросе отвоевания Тешая.
Вернувшись во дворец Каллармун, Нойрос устало плюхнулся в кресло в своем кабинете – после всего, произошедшего в последнее время, он мог сказать, что очень давно не испытывал такого сильного морального истощения. Ему очень хотелось напиться, но он знал, что если позволит себе это, то потом может и не остановиться, и его пьянство будет повторяться изо дня в день. А он пообещал Хагайло, что будет соответствовать образу трезвого, порядочного правителя. Пьянчуг и гуляк народ не уважает – это Нойрос понимал и сам. Разгульную акфоттскую жизнь следовало оставить в прошлом.
Однако перед посещением Ло-Серпиталя хирсальский лидер все же не смог удержаться от возлияний, решив, что это придаст ему храбрости при разговоре с узниками. А когда явились враги, это сыграло злую шутку: Нойросу было куда тяжелее концентрироваться в бою, находясь под воздействием хмельных паров.
И он снова вспомнил Геллу… Карифянка казалась ему симпатичной, несмотря на неблаговидные шрамы на лице. Напротив, эти шрамы, на его взгляд, даже придавали ей какого-то обаяния. Первое, что пришло Нойросу в голову, когда он впервые ее увидел – что это работа Сфиро. И это было еще одним поводом, чтобы убить макхарийца. Впрочем, он так и не успел расспросить чужестранку о том, что с ней на самом деле произошло, и теперь это уже не имело значения.
«И как же ловко эти заморские фигляры меня обдурили…" — вновь с досадой подумал Нойрос. Ему было непросто примириться с утратой трех ценных пленников, однако его мучительные думы были прерваны стуком в дверь.
Через пару мгновений в кабинет вошел Хагайло. Тешаец был хмур, но злости его облик не выражал.
— Я же говорил – ты можешь заходить ко мне без стука, — добродушно напомнил Нойрос. — Приветствую! Ну как ты?
— Да что-то паршиво, — признался Хагайло, вздыхая.
— Ну, ты садись.
Тешаец уселся на кресло напротив своего друга и повелителя.
Некоторое время оба молчали.
— Да мне тоже как-то невесело, — произнес, наконец, Нойрос. — Не думал, что все будет так… Хотя если не так – то как по-другому?
Хагайло лишь бессильно развел руками.
— Мы взяли на себя непростую ношу, Хаг. Мы отверженные – нас теперь ненавидят все вокруг. Так что если хотим выжить – то придется пролить еще немало крови, привыкай. Знаю, тебе это не по нутру – но, а как иначе…
Тешаец молча посмотрел на товарища как-то по-особенному, и Нойросу показалось, что взгляд этот исполнен укора.
— Мы скоро отправимся в Тешай, — решительно заявил Нойрос, предвосхищая неудобный вопрос, с которым, скорее всего, друг и явился к нему. — Нам пора собирать армию.
Хагайло опустил глаза и хрипло, едва слышно произнес:
— Как бы не было поздно… Как бы не было уже слишком поздно…
Нойрос выдержал долгую паузу, позволив соратнику сполна пропустить сквозь себя тяжелые мысли, после чего с решимостью произнес, глядя куда-то в сторону:
— Мы вернем город. В этом можно не сомневаться.
Хагайло вскоре ушел, получив кое-какие подробные указания относительно подготовки армии к походу. Собственно, армии, как таковой в Хирсале сейчас не было. Аклонтистские части были расформированы, группировки Кромастеля и других вождей – рассеяны. На регулярной основе существовала лишь немногочисленная Гвардия Избавителя, но ее еще предстояло доукомплектовать, а также создать регулярные войска для грядущих столкновений.
Но сейчас, оставшись один, Нойрос решил отложить в сторону все эти важные государственные приготовления и поговорить с человеком, встречу с которым он откладывал уже слишком долго.
Нет, речь шла не о Десме Традонт. С сестрой Нойрос так и не решался встретиться, хотя какой-то слабый голос совести подсказывал ему, что рано или поздно это все-таки нужно будет сделать. Однако, он просто не представлял, что может сказать ей.
Сейчас он хотел поговорить с дочерью убитого хирсальского наместника, с Ремией Севаной. Следовало оценить, представляет ли эта девушка какую-то опасность для него и его режима, и затем решить ее судьбу.
Вызвав Гаклина с парой гвардейцев, Нойрос отправился в темницу, где еще недавно беседовал с заключенным Клемосом. Нехорошо, что благородную даму держат в таких казематах столь долгое время – но что поделать? Излишняя мягкость к детям аклонтистских тиранов – тоже не самая правильная стратегия. Да и у Нойроса все это время забот хватало. Только теперь он выбрал время, чтобы поговорить с Ремией.
Будучи сопровожден к требуемой камере, Нойрос отпустил гвардейцев, после чего, отворив решетчатую дверь, медленно проследовал внутрь.
Там, на узкой койке, он увидел сидящую стройную девушку с длинными темными волосами и очень бледной кожей. Нойрос сразу вспомнил Ревнительницу Алекто, в которую он по дурости влюбился вскоре после поступления на службу в ее орден. У нее тоже была пугающе бледная кожа и какое-то звериное, но демонически притягательное лицо.
Но Ремия Севана была совсем не такая. В чертах лица ее было что-то статное и аристократическое – на нем отображалась гордое смирение и покорность судьбе. Глаза девушки были полузакрыты, и она лишь едва заметно повернула головку в сторону вошедшего, ничуть не изменившись в лице. Одета она была в красивое, но потрепанное бежевое платье.
— Приветствую тебя, Ремия, — Нойрос решил не церемониться и обращаться с дочерью погибшего советника по-простецки – манерность, на его взгляд тут была излишней. Стоит сразу дать ей понять, что он тут главный и говорить с ней как с равной не намерен.
— Здравствуйте, — чуть слышно прошептала девица.
— Мое имя Нойрос, и я теперь верховный правитель Хирсала. Я очень сожалею о том, что произошло с твоими родителями – меня не было в городе в тот момент, когда на них напали. Человек по имени Улио Кромсатель был одним из тех, кто приложил к руку к гибели твоих родных. Недавно он был убит моими людьми.
— Улио вступился за меня во время восстания, — тихо, но уверенно произнесла Ремия, все еще не решаясь взглянуть на своего правителя. — Солдаты собирались изнасиловать меня, но он запретил им, а самых буйных наказал.
«А она не боится говорить правду, — не без внутренней усмешки отметил Нойрос. — Что ж, неудивительно. Ведь ей, в сущности, нечего терять. Почти нечего».
— Как бы там ни было, он попытался меня убить, — пожал плечами Нойрос. — И он сделал это вполне сознательно, зная, что большая часть населения города поддерживает меня. За что и поплатился.
Ремия молчала. Она лишь слегка приоткрыла глаза, направив взор потухших карих глаз куда-то в пустоту.
— Ты являешься врагом свободного хирсальского народа, Ремия, — напрямик заявил юный лидер повстанцев. — И я могу казнить тебя, ты знаешь об этом? Но перед этим я могу отдать тебя на потеху десятку-другому моих гвардейцев. Ты хочешь, чтобы я это сделал?
Пленная девушка молчала. Юный правитель лишь заметил, как она нервно сглотнула, услышав произнесенную им угрозу.
«Смерти она не боится. А вот бесчестия – пожалуй».
— Я повторяю! Ты хочешь, чтобы я это сделал? — с напором отчеканивая каждое слово, вновь проговорил Нойрос.
Наконец, сжав губы и опустив взгляд вниз, Ремия бессильно замотала головой – теперь страх читался в ее лице.
Нойрос торжествовал – теперь-то ему удалось продавить эту гордячку.
— Я не слышу тебя!
— Я поняла! — воскликнула она негромко. — Я поняла тебя, мой господин. Прошу, не делай этого.
«Вот это совсем другой разговор».
— Я предлагаю тебе спасение, Ремия Севана. Предлагаю тебе измениться, и начать совершенно новую жизнь.
Девушка несмело подняла глаза на Нойроса, по-видимому, страшась услышать предложение Тешайского Избавителя.
— Я хочу, чтобы ты стала отверженной, Ремия – такой же, как я. Такой же, как все мы. Отрекись от Аклонтов, от Йорака Бракмоса и от своих родителей – тогда я прощу тебя. И не просто прощу, но и возьму в жены. Никто из хирсальцев не посмеет поставить тебе в укор твое прошлое.
Ремия так и ахнула – такого предложения она точно не могла ожидать. Столько чувств разом отразилось на лице, бывшем до сего разговора практически непроницаемым: испуг, надежда, негодование, сомнение, и может быть, что-то еще, чего Нойрос не уловил.
Достав ключи, уроженец Акфотта направился к выходу из камеры.
— Но… мой господин! — воскликнула Ремия, видимо обескураженная тем, что Нойрос покидает ее в такой момент.
— Я распоряжусь, чтобы тебя перевели в более комфортные покои, — сказал правитель Хирсала. — И дам тебе время на раздумье, но не слишком много. Забудь, что я говорил про казнь и прочее. Даже в случае отказа, никто не тронет тебя – даю слово. Если скажешь мне «нет», ты будешь жить одна, ни в чем не нуждаясь, под охраной моих людей. Но… — тут Нойрос лукаво улыбнулся, — подумай сама: что это будет за жизнь?
Ключи загремели в замочной скважине, и Нойрос позвал Гаклина.
Глава 13. Ниллон
Море Ходжис. Начало зимы 730 года после падения Эйраконтиса
Ниллону с трудом верилось в то, что с ним происходит.
Они снова на яхте профессора, снова плывут навстречу неизведанному, снова дух приключений и безумной авантюры точно растворен в воздухе!
А теперь еще и Гелла с ними! Казалось, это не что иное как воля судьбы – разделенные сотнями миль, множеством границ и враждебных народов – они снова воссоединились, и теперь уже даже мрачный Карагал не казался Ниллону таким страшным испытанием как раньше.
Но одно его пугало по-настоящему: Гелла изменилась. И изменилась сильно.
С замиранием сердца выслушал он жуткую историю о ее горестных злоключениях. Карифянка едва сдерживала слезы, рассказывая Ниллону о своей неудавшейся поездке в Геакрон, и последовавшем пленении сначала виккарцами, а затем сиппурийскими Ревнителями, которые пытали ее. О вызволении ее братьями и пленении разбойниками Гелла рассказывала с большим трудом, а когда она упомянула о гибели брата Гуго, голос ее дрогнул и она запнулась. Ниллон обхватил ее за плечи и за голову в этот момент и крепко обнял.
Несколько придя в себя, девушка дорассказала свою грустную историю, и Ниллон узнал, что разбойники продали ее Нойросу, при этом лишившись жизни. Так она и попала в Хирсал.
Нилон тоже рассказал ей историю своего с профессором путешествия, окончившегося поимкой хирсальцами, хоть в нем и не было столько интриг и страдания, сколько довелось вынести Гелле. Впрочем, о своих необычных способностях Ниллон решил умолчать, не желая выглядеть хвастуном или же человеком, который хочет как-то возвыситься в глазах девушки.
Профессор Хиден же не вмешивался в их беседы, понимая, что молодым людям нужно побыть наедине после долгой разлуки. Райджес пояснил, что теперь им необходимо взять курс на острова Лейнис-Томго, чтобы пополнить запасы провианта, и только после этого направиться к основной цели их экспедиции. Увы, аклонтисты вычистили все запасы съестного на их суденышке – к счастью, они не знали о тайнике в каюте, где хранилось золото профессора. Нетронутыми остались также и рыболовные снасти, которые теперь Ниллон с профессором успешно установили на яхте, и именно это позволяло им не голодать на пути к сказочным островам.
— Сокол Моэлис, принадлежавший моему брату, был родом с островов Лейнис-Томго, — невесело проговорила Гелла, вглядываясь в туманный морской горизонт.
— А ты не знаешь… что с ним стало, с Моэлисом? — несмело поинтересовался Ниллон, боясь разворошить в душе карифянки трагичные воспоминания.
Гелла лишь отстраненно пожала плечами.
— Я видела его еще один раз… после того, как Гуго не стало, — произнесла она с отсутствующим видом. — А потом все… Он больше не появлялся в небесах. Исчез…
Ниллон глядел на жуткие темные шрамы на щеке Геллы, ощущая внутри себя затаенную злобу. Как бы он хотел поквитаться с извергами-аклонтистами, посмевшими так изуродовать его подругу! Юноша понимал, что, по крайней мере, сейчас это невозможно. Но он лелеял надежду, что однажды, вернувшись в Роа, он еще воздаст по заслугам всем тем, кто мучил дорогих ему людей.
— А что этот Нойрос? — спросил вдруг Нил. — Он бил тебя?
Гелла покачала головой.
— Нет. Но он был странный. Он пугал меня одним своим видом. Я сразу поняла, что это человек без души и чести… когда увидела, как он расправился с тем, кто считал его другом.
— Тебе жаль бандита, который держал тебя в плену и причинил столько боли? — непонимающе хмыкнул Ниллон.
Гелла слегка смутилась:
— Нет, но… В общем, это тяжело объяснить. Ты вряд ли поймешь меня. Но Сфиро, он… не был законченным негодяем. Тяжело объяснить, но я видела, что это не такой уж и пропащий человек, каким кажется на первый взгляд.
Ниллон так и остолбенел.
— Погоди, так ты… Вы с ним…
— Ах, нет, нет! — горячо запротестовала Гелла, вся мигом вспыхнув. — Как ты можешь! Как ты мог даже подумать такое? Напротив, он защищал меня от тех, других уродов… И даже прикончил одного, который пытался тронуть меня.
Ниллон медленно отвернулся, чтобы в этот момент самому не залиться краской. В конце концов, кто он сам такой, чтобы ревновать Геллу? Да, они вместе много пережили, но если задуматься: что между ними было? По сути ничего – даже ни единого поцелуя. Нил никогда не был большим мастером в обращении с женщинами, да и, признаться честно… он до сих пор не мог даже самому себе признаться, какой характер носят его чувства к Гелле. И уже само по себе это наталкивало на мысль: а столь серьезны ли эти чувства? И есть ли они вообще?
Ниллон всегда испытывал к Гелле некую восторженную привязанность, романтическое влечение, которое в каком-то смысле было в духе их опасных приключений. Немалую роль, здесь, должно быть, сыграли книги, которые с детства читал Ниллон – повести о доблестных путешественниках и пиратах древности. В фантазии его они с Геллой были кем-то вроде этих путешественников: блуждающие по морям и совершающие отважные и благородные деяния.
Но реальность оказалась намного более суровой, чем сказки. Гелла лишилась брата и получила увечье на всю жизнь, а он, Ниллон, заболел смертельной болезнью, почти без шансов на выздоровление. Может ли быть будущее у такой пары? И хочет ли сам Ниллон таких отношений? Да, он был безумно рад вновь увидеть Геллу и вызволить ее из хирсальского заточения, но теперь… Теперь юноша понял, что у всех у них есть заботы поважнее, чем копание в чувствах. Нужно добраться до Карагала – и при этом остаться в живых.
Сиппурийские бобы, по счастью, остались на яхте нетронутыми, и Ниллон вновь смог принимать это свое единственное лекарство. Те бобы, что предоставил ему Нойрос, он тоже не забыл захватить с собой – тем не менее, навряд ли их могло хватить до обратного пути.
Впрочем, Ниллон не забыл о том, что сказал ему врачеватель Гивис Манай: бобы – лишь средство отдалить неизбежное. Так что юноша из Пранта понимал, что истинное спасение может ждать его только на заброшенных островах Великого Архипелага. Однако сейчас он старался не тешить себя призрачными надеждами.
Загадочные острова Лейнис-Томго становились все ближе. Профессор Хиден утверждал, что курс проложен им точно, и в самые ближайшие дни яхта должна достигнуть места назначения.
Между тем, погода несколько испортилась. Ветер усилился, небо было все время пасмурно. У Ниллона участились приступы сухого кашля, несмотря на то, что он исправно принимал свои бобы. Парень начал ощущать слабость и легкий озноб. Когда они остались с Райджесом Хиденом вдвоем в каюте, Ниллон вдруг тихо произнес:
— Профессор, пообещайте мне, что… позаботитесь о Гелле, если вдруг что…
— Нил, да что ты такое… — начал было отпираться Хиден.
— Бросьте. Вы знаете, о чем я, — тут же оборвал Ниллон. — Я хочу быть уверен, что Гелла спокойно доберется до дома. Она это заслужила. Она столько пережила… Хотя бы в этом не откажите мне.
Профессор с понимающим видом кивнул и пообещал исполнить просьбу своего юного друга. Ниллон был рад это услышать, хотя через некоторое время, оставшись один, погрустнел, так как в глубине души почему-то надеялся, что Хиден проявит гораздо больше возмущения оттого, что Нил говорит о своей скорой смерти как о неизбежном событии.
«Не стоит обманывать себя, — сказал себе Ниллон с горьким укором. — Скорее всего, мне и вправду недолго осталось. Что ж, я не ценил жизнь, исповедовал вечную праздность, и вот итог – оправданное наказание. Жаль только родителей… Я ведь у них один. Они не заслужили такого удара».
Ниллон и впрямь очень скучал по дому. Даже в хирсальском заточении он не ощущал так остро этой болезненной, щемящей тоски. Сейчас же, в безбрежном море, на обочине мира, он, наконец, почувствовал, как тяжело проводить свои дни вдали от родного дома, от близких людей. В его памяти все также были живы лица отца и матери. Ему очень хотелось поговорить с ними, хотя бы недолго – и он даже жалел, что не отправился в Прант сразу после Диргенской конференции.
Профессор смастерил из старого тряпья, валявшегося в углу каюты, шарф для Ниллона и настоял, чтобы тот носил его. По словам Хидена, это было необходимо для того, чтобы защитить юношу от вредного воздействия морских ветров. Гелла присоединилась к рекомендациям профессора. Ниллон, слишком ослабший от постоянного недомогания, не стал слишком сильно отпираться.
Рыбу, пойманную в море, путешественники тут же высушивали и употребляли в пищу. Однообразие приедалось, однако это было лучше, чем голодать.
— Есть уже не могу эту гадость, — посетовал Ниллон Гелле, чуть ли не через силу запихивая в рот очередной кусок сушеной сельди. — Тошнит от нее уже, честное слово.
— Ох, как понимаю тебя, — согласилась девушка, сочувственно кивая головой.
— Ничего, терпеть осталось недолго! — ободряюще заявил появившийся вдруг между ними профессор Хиден. — Острова Лейнис-Томго уже на горизонте!
Немного погодя, укутавшись потеплее, Ниллон вышел на палубу и в самом деле увидел, что впереди виднеется полоска суши, пока еще слабо различимая, но сомнений быть не могло – это именно то место, куда они и планировали прибыть.
Острова Лейнис-Томго были местом загадочным и малоизученным. Там обитали смуглые темноволосые люди, довольно отсталые в культурном отношении, но очень гостеприимные и дружелюбные. Они торговали с жителями материка поделками из дерева, жемчугом, драгоценными камнями, а еще ходили слухи об их могущественных колдунах, способных повелевать силами природы.
Когда суденышко профессора Хидена входило в маленькую бухту, на берегу которой располагалось поселение томгийцев, день уже постепенно перетекал в сумерки. Они причалили к ветхому пирсу, и сразу же отправились на местный базар.
Все у томгийцев казалось Ниллону диковинным: пестрые шляпы из ярких перьев, длинные бусы из костей и блестящих камней, обильно разукрашенные и покрытые татуировками тела. Люди этих островов были улыбчивы, веселы, приветливы – Ниллон не ощутил и малейшей тени страха, находясь среди них. А вот Гелле было явно не по себе среди людей чужой культуры – особенно ее ужаснул обычай местных женщин ничем не прикрывать свою грудь.
Впрочем, профессор Хиден сразу обозначил, что у него нет цели долго задерживаться на островах – и так было потеряно слишком много времени. Следовало закупиться провиантом, необходимым снаряжением и отправляться дальше в путь.
Когда они шли по местному базару, Ниллон обратил внимание на птичника, который торговал множеством диковинных птиц в клетках. Здесь были хохлатые какаду, изящные канарейки, разноцветные попугаи и даже грозный черный гриф с голой шеей. И вдруг в одной из клеток Ниллон увидел… сокола. Взгляд его машинально переметнулся на Геллу, и он тут же заметил, что девушка с грустью смотрит туда же, куда мгновение назад смотрел Ниллон.
Юноша растерялся; он не знал, что сказать сейчас, как утешить свою спутницу? Или, может, и вовсе лучше промолчать, чтобы не бередить старые раны?
Но тут Гелла вдруг сама негромко и приглушенно произнесла:
— Кто знает, быть может, много лет назад именно у этого птичника моя мать купила Моэлиса? И потом подарила его Гуго…
Ниллон как-то неловко кивнул, словно бы виновато оглянулся и попытался ободряюще улыбнуться, но улыбка вышла какой-то нервной и неестественной.
И тут появился профессор Хиден, с авоськами, туго набитыми товарами.
— Эй, молодежь! — весело окликнул он двух друзей. — Давай, помогай! Я же один до яхты все не потащу?
Ниллон с Геллой кинулись к старику, расхватывая тюки с провиантом.
«И опять-таки он позирует, — невольно проскочило у Ниллона в голове. — он ведь ничуть не устал, да и силой он наделен неимоверной – уж я-то знаю. И, тем не менее, рад выставить себя немощным старичком, вызвать хоть какую-то жалость. Только зачем это ему?»
И тут же другой голос в голове Ниллона проговорил:
«Ты просто параноишь, Нил. Если будешь придавать таким глупостям много значения – то так и свихнуться недолго. А разум тебе еще пригодиться. Вот прибудешь в Карагал – там и выдастся случай поломать голову над всякими загадками и тайнами. А сейчас… будь попроще. Поправляй здоровье и набирайся сил – все самое интересное еще впереди».
Профессор закупил множество сушеных фруктов, мяса, солонины, и несколько больших бурдюков с питьевой водой. А еще много больших лепешек из муки местного растения, напоминающего кукурузу, под названием гумпайя. Райджес заверил, что они невероятно питательны, и вдобавок вкусны и долго не портятся.
Опершись о борт яхты и укутавшись в шарф, Ниллон с печалью смотрел вслед удаляющимся островам Лейнис-Томго, так как понимал, что теперь, вполне возможно, еще долго не увидит кого-либо из людей, кроме Геллы и профессора (и увидит ли вообще?)
Ему было грустно. Он понимал, что сам выбрал для себя эту долю, пускай и под воздействием серьезных обстоятельств. Но легче от этого Ниллону не становилось.
К нему подошла Гелла. Карифянка была грустна и задумчива.
— О чем думаешь? — спросила она негромко.
— О доме, — ответил Ниллон.
— Я тоже, — призналась Гелла после минутного молчания. — В последнее время все чаще… И это начинает меня тревожить.
— Знаешь, Гелла, мне очень жаль… Я не хотел тебя впутывать во все это. Просто так уж вышло…
— Стой, — прервала его карифянка. — Не смей всего этого говорить. Я заслужила куда больших мук. И уж тем более ты ни в чем не виноват. Я могла отправиться домой сразу после бегства с конференции – и тогда ничего этого для меня бы не было. Ты ведь помнишь?
Ниллон с угрюмым видом кивнул.
— Это был мой свободный выбор, Нил, понимаешь?
В этот момент Гелла как-то странно посмотрела на него, и Ниллон увидел в ее глазах тоскливый, вымученный блеск, которого не замечал раньше.
«Как она, должно быть, страдает… А я и не задумывался, что сейчас у нее на душе. Наверное, мне следовало бы как-то утешить ее, стараться быть ближе. Но мне и самому сейчас несладко… Эта скверная слабость во всем теле полностью лишает воли».
— А ты можешь что-нибудь рассказать мне о своей матери? — спросила вдруг Гелла.
Ниллон оказался несколько сбит с толку таким внезапным вопросом, однако не подал виду, и спустя какое-то время произнес:
— Она добрая. Немного резкая порой, немного вспыльчивая. Но это оттого, что сильно переживает за меня. Но она замечательная – это чистая правда.
— А я вот своей матери не знала. Интересно, каково это – когда у тебя есть мать?
Ниллон помнил, что мать Геллы умерла, производя свою дочь на свет.
— Ну… если честно, мы с ней не всегда ладили, — пожал плечами Нил. — Особенно с тех пор как я стал подростком. И… особенно с тех пор, как я сдружился с профессором Хиденом.
— А чем ей так не угодил профессор? — встрепенулась Гелла.
— Сложно сказать. Знаешь, у вас, женщин, так бывает: в вас будто бы работает какое-то внутренне чутье. Вы не можете порой разумно объяснить какие-то свои поступки или желания, но, тем не менее, ни за что не готовы от них отказаться. И иногда оказываетесь правы.
Гелла слабо улыбнулась.
— А меня воспитывал только отец. Он у меня очень хороший, храбрый. Строгий, конечно, – но со мной по-другому нельзя! Я часто расстраивала его, часто не слушалась. Но теперь… теперь мне так стыдно за все перед ним. Я очень хотела бы вновь его увидеть. Но я знаю, что он теперь не простит меня за все. Ни за что не простит!
Ниллон несмело взял девушку за руку и посмотрел в ее глаза.
— Простит, слышишь? — произнес он с убеждением. — Обязательно простит. Ведь ты его дочь.
Губы ее дрожали. Казалось, Гелла готова была заплакать, но прикосновение Ниллона остановило ее – теперь она смотрела на юношу с воскресшей надеждой и благодарностью.
И тут с палубы раздался голос профессора Хидена:
— Эй, Нил, ты бы шел в каюту – простудишься! Такой ветер тут гуляет!
Ниллон мысленно выругался, сам не зная на кого.
— Он прав, — кивнула Гелла. — Тебе сейчас нужно думать прежде всего о здоровье. Пойдем…
Юноша повиновался, мысленно признавшись себе, что ему очень приятна забота карифянки (хотя, наверное, любая девушка или женщина на ее месте вела бы себя так же). И все же Ниллон не мог отделаться от мысли о том, что не будь рядом профессора, их отношения складывались бы совсем иным путем. Впрочем, внутренний голос тут же заявил ему, что это всего лишь нелепая отговорка.
Сумерки сгущались. На море Ходжис поднялись невысокие волны. А маленькая яхта троих путешественников теперь держала курс на северо-запад – к островам древнего Карагала.
Глава 14. Шакиф
Кихташ. Начало зимы 730 года после падения Эйраконтиса
Принц Шакиф Монтейрис стоял посреди большого шатра, склонившись над письмом, доставленным ему недавно из стана Кровавого Мангуста. Вокруг него за столом сидели: князь Гумхар Баджук, принц Горухан и еще трое генералов макхарийской армии. На всех не было лица: никто не смел даже посмотреть в сторону Шакифа. Сын Горухан сидел бледен: ни жив ни мертв.
— Прочти это, сын, — приказал макхарийский наследник.
— Б-быть может, лучше ты, отец? — запинаясь, испуганно пробубнил младший сын Шакифа.
Принц-отец издал тяжелый, исполненный тихой ненависти вздох.
— Позвольте мне, — предложил князь Баджук, вполголоса добавив: — Мой принц, он сейчас не…
Шакиф быстро кивнул, озлобленно поджав губы, и скрестил татуированные руки на груди, приготовившись слушать.
Акшасский князь взял в руки распечатанный свиток, тут же развернул его и негромко, достаточно монотонно принялся читать:
— «Мой тебе привет, Шакиф. Как поживаешь там, сучье ты отродье? Славно ли чувствуешь себя на земле моей? Привольно ли тебе дышится, выродок кайофский? Не встают ли поперек горлышка кровавые пары моих людей, безвинно замученных? Убраться тебе стоило бы с земли кихташской подобру-поздорову. Недавно словил я одного кромешника поганого, именем Ахмар. Ахмар Монтейрис, то бишь сынок твой ненаглядный. Разбоем промышлял и душегубством на земле моей славной. Его замучить бы лютой казнью мне стоило. Но я милосерд, и не стану уподобляться твоим псам позорным. Так и быть, пощажу поганца. Ну, и возвращу тебе в целости. Но с одним лишь условием. Если ты, паскуда, поворотишь свои полчища и вовек оставишь наш Кихташ в покое! Слышишь, Шакиф, не гневи духов земли это древней! Хоть ты, подлюка, и предал их, в веру чуждую обратившись, но должен все же разуметь, что воля их ныне не на твою сторону обратилась! Отступись, не простит тебе Альхаро, коль старшого своего так зазря погубишь. А Кихташ под вами не будет все равно. Даю тебе, Шакиф, неделю, на отвод войск твоих. Чтобы духу вашего, макх-аждасского, тут более не было, и всех распроклятых наемников твоих! А ослушаешься, так сынка твоего буду высылать тебе по косточке, по кожаному кусочечку маленькому – смерть его легкой не будет, ох помяни мое слово, принц! Мангуста слово дорогого стоит. Засим прощаюсь. Решение за тобой, Шакиф.
Подписано: Славнейший князь и всеправитель Кихташа, Пандис Лэйхэджо».
Большим усилием воли Шакиф заставил себя не выругаться и не затрястись от злобы, но внутри у него все кипело. Конечно, он не мог позволить себе потерять лицо при своих подчиненных.
— Оставьте нас втроем! — распорядился принц, обращаясь к генералам.
Те молча покинули шатер, скорее всего, порадовавшись, что избежали громов и молний, которые наверняка начнет метать их командующий.
Лицо Шакифа исказила гримаса ярости.
— Ч-что это!? Как это могло произойти? — вскричал он, обращаясь к князю Баджуку, как будто именно его зять был виновен в случившемся.
— Похоже, произошло именно то, что описано здесь, — тихо подытожил акшас, похоже, стараясь подать пример самообладания своему повелителю и тестю. — Ахмар в плену у Кровавого Мангуста.
Стон боли готов был вырваться из груди Шакифа, но неимоверным усилием он снова сдержался.
— Но как?.. — только и смог выдавить наследник макхарийского трона.
— Ты же знаешь его, — сказал князь Баджук. — Горячая голова… Лезет в самое пекло, не думает о последствиях. Вот, наверное и…
— Нет, нет! — судорожно замотал головой принц Шакиф. — Не могло так это все произойти! Так просто Ахмара бы не взяли. Он был лучшим, он всегда все рассчитывал и предугадывал! Не могли они его… Нет, не верю! Тут какая-то дьявольщина замешана!
— Мой принц, послушай… Перестань. Зачем ты терзаешь себя еще более…
— Что ты мне тут рассказываешь!? — накинулся вдруг Шакиф на зятя. — Я что, по-твоему, сына родного не знал? Да как ты смеешь…
— Отец… — подал, наконец, голос принц Горухан. Юноша был бледен, и губы его время от времени слегка вздрагивали. — Отец, что станет с Ахмаром?
— Молчи, не до тебя сейчас, — отмахнулся макхарийский наследник.
— Я могу отправиться на его поиски! — воскликнул Горухан. — Дай мне людей, мы прочешем тут все, до самого Симхарата. Я найду брата, это мой долг!
— Сиди уж, — бросил Шакиф, нахмурившись. — Не хватало еще и тебя потерять.
— Надеюсь, ты понимаешь, Шакиф, что вести переговоры с отродьями вроде Кровавого Мангуста не имеет никакого смысла? — спросил князь Баджук. — Сына он тебе все равно не отдаст, да еще и дураком выставит.
— Это все может быть блефом, — словно в горячке заявил вдруг Шакиф. — Я должен увидеть Ахмара живым – и только тогда можно будет вести речь хоть о чем-нибудь.
— Постой, отец… — в ужасе пролепетал Горухан. — Ч-что… что ты сейчас хочешь всем этим сказать?
— Ахмара, вполне возможно, уже нет в живых, — с королевской прямотой озвучил принц-отец страшную мысль, глядя младшему сыну в глаза. — А это письмо – не что иное, как обычная издевка над нами.
— Нет, нет, отец… Этого не может быть! Как же так, отец!? Нет, нет…
— Наш поход продолжится в любом случае. Права отступать у нас нет.
— Нет, нет! — в отчаянии кричал Горухан. — Я не верю в это! Отец! Нет, нет, нет…
Шакиф покинул шатер, предоставив князю Баджуку возможность утешить Горухана – в той мере, в которой это сейчас было возможно.
Снаружи было еще довольно светло, солнце стояло высоко. Макхарийский лагерь был разбит посреди кихташской степи; повсюду, сколько мог видеть глаз – шатры, палатки, повозки, лошади, снующие солдаты. Здесь и там реяли гордые знамена: Джифарох, Хаджарай, Акшас… Над шатром Шакифа был установлен зелено-оранжевый клетчатый штандарт Кайофи.
Шакиф вспоминал детство своего старшего сына. Вспоминал, как учил Ахмара грамоте, счету, учил его плавать и бегать. Потом он обучал его фехтованию и верховой езде. Принц-отец презирал услуги учителей, и предпочитал лично заниматься образованием своих детей. Дочь Балиша всегда была прилежной, кроткой, но все время какой-то холодной и закрытой. Горухан был усердным и честным, но Шакифу всегда казалось, что младший сын не склонен к каким-либо великим свершениям. И только в Ахмаре принц-наследник видел самого себя: горячий, страстный, жадный до знаний и до борьбы. Готовый повелевать и бросать вызовы судьбе. Носитель истинного духа макх-аджас.
И теперь, прослушав письмо мангуста, Шакиф чувствовал себя так, будто от него оторвали часть его самого. Оставшись в одиночестве, он не чувствовал уже ни злобы, ни жажды мести. Он просто понял, что стал теперь другим человеком.
Понял, что изменился навсегда.
Макх-аджас выиграют эту войну – в этом у Шакифа не было сомнений. И те, кто посмел тронуть его семью, увидят перед собою новую, неизмеримую бездну страданий – это тоже было ясно, как лазурное небо над Кихташем.
Но одно не давало принцу Шакифу покоя. Если он вернется назад без старшего сына, если Ахмара бесследно поглотит эта дикая земля – как взглянет он тогда в глаза королю-отцу? И что скажет Альхаро Восьмой, узнав, что лишился внука?
Глава 15. Нойрос
Тешайские равнины. Начало зимы 730 года после падения Эйраконтиса
Нойрос ехал во главе небольшого конного отряда и вел хирсальское войско на север, чтобы отвоевать Тешай – город, который однажды он уже штурмовал, будучи частью акфоттских Ревнителей.
Но теперь у Нойроса свое войско. Подумать только – собственная хирсальская армия, и он ведет ее вперед, на встречу врагам-аклонтистам! Это первый поход сил освобожденного Хирсала, и он просто обязан стать триумфальным. Тем более, что им предстоит освободить поистине знаковый город – ведь не зря же его, Нойроса, величают Тешайским Избавителем?
Хагайло же если и был рад тому, что возвращается домой, то виду не показывал – бывший плотник был довольно хмур и напряжен в последние дни. Наверняка он был зол на Нойроса за затягивание похода на Тешай, так как шансы того, что аклонтисты успели уже провести массовые казни, были теперь гораздо более велики.
Но как бы там ни было – теперь они отвоюют этот город. Аклонтисты должны осознать, что с Хирсалом следует считаться, и что его жители не намерены сидеть за городской стеной, дрожа от страха перед военной машиной Бракмоса.
Нойрос собрал неплохую армию: в общей сумме около двух тысяч человек. В добавок к проверенной Гвардии Избавителя присоединились ополченцы из бедных районов Хирсала, и некоторых пригородов. Многие селяне плохо владели оружием, и обучение приходилось проводить в спешке.
Тем не менее, были собраны несколько отрядов, в основном пеших, вооруженных копьями и саблями. Был создан отдельный взвод лучников. Конными же шли в основном только люди из Гвардии Избавителя, составлявшие отдельное подразделение под командованием Хагайло.
Нойрос знал, что тешаец оставил в городе семью и брата, и теперь очень переживал об их судьбе. Юноша не знал, как подбодрить друга – не умел он этого, да и не любил. Поэтому ему очень хотелось, чтобы поход поскорее закончился успехом.
Сумерки падали на Тешайские равнины, и очертания города уже виднелись вдали. Воины Хирсала стали располагаться на ночлег. Нойрос мигом припомнил тот жуткий день, когда он шел на штурм Тешая в составе отряда Ревнителей Покоя Чаши. Убийства, мародерства, насилие – все это тогда царило вокруг него, и, казалось, не было конца этому чудовищному круговороту.
«Теперь будет не так, — пообещал себе Нойрос. — В этот раз мы вернем мир и свободу этому городу».
Единственное, что немного беспокоило Нойроса в этом походе – это безопасность его новообретенной столицы, Хирсала. Отправляясь в поход, он назначил комендантом города Клемоса, оставив его под бдительным контролем верного Гаклина и еще нескольких Гвардейцев. Однако на душе у молодого правителя все равно было неспокойно: он снова и снова ловил себя на мысли, что не до конца доверяет Клемосу, даже несмотря на его поступок в день нападения Улио Кромсателя на Ло-Серпиталь.
«Тот, кто предал однажды, может предать снова. Впрочем… то же самое можно было бы сказать и обо мне» — добавил Нойрос, слегка усмехнувшись про себя.
Было уже темно. У командирского шатра догорал костер, многие уже расходились к местам для ночлега. Хагайло, отвернувшись, смотрел куда-то вдаль, в темноту. Нойрос подсел к нему.
— Вот скоро мы и прибудем в твой город, — мягко произнес он, обращаясь к другу. — Теперь уже в наш город.
Хаг не отвечал.
— Ты за что-то сердишься на меня, дружище? — напрямую спросил Нойрос. — Если да, то лучше скажи. Нам, вероятно, предстоят большие свершения. И я не хочу, чтобы между нами в этот судьбоносный момент были какие-то недомолвки.
— У меня нет права сомневаться в твоих решениях, Нойрос, — проговорил, наконец, Хагайло с некоторым усилием. — Ты командир, а я лишь подчиненный. Даже если где-то я не согласен с тобой, твое слово все равно должно оставаться неоспоримым, — тут он сделал небольшую паузу. — Ты знаешь, почему наше восстание в Тешае было разбито? Мы не смогли найти единого лидера. У нас было много мелких вождей, и у каждого свой план. Каждый был по-своему прав, но все вместе мы проиграли. С тех пор я усвоил одно. Уж лучше будет один лидер – пускай, не идеальный, пускай он иногда ошибается. Но главное, чтобы он мог повести людей за собой. Таким лидером, я считаю, должен стать ты.
— Это лестно для меня, — признался Нойрос. — Но все же я хочу не забывать о преданных друзьях и соратниках. И спрашивать порой их совета. Скажи, что ты думаешь насчет Клемоса? Не слишком ли много доверия я ему оказал?
— Я не знаю, Нойрос… Не мне судить о таких вещах. Я могу отвечать лишь за себя и своих близких. А остальных рассудит время. Я пришел в Хирсал так же как ты – не зная никого в этом городе. Но теперь мы должны строить новое государство. И поневоле придется доверять тем людям, в ком мы не уверены до конца. Новая жизнь – всегда риск. Но старую мы отринули навсегда, и уж об этом точно вряд ли пожалеем.
— Ты прав, вне всякого сомнения, — проговорил Нойрос, и какое-то время оба друга сидели молча, наслаждаясь ночной тишиной.
— Нам необходимо отправить разведчиков, — произнес, наконец, молодой правитель Хирсала. — Нужно выяснить, какими силами сейчас располагают аклонтисты, засевшие в городе.
— Я отправлюсь туда, — заявил Хагайло.
— Хаг, я не хочу рисковать тобой, — нахмурился юноша.
— Не беспокойся, — ободрительно улыбнулся тешаец. — Я в городской стене каждый камушек знаю, каждую потайную калитку – я же вырос здесь. Дай мне пару проверенных людей – и дело будет сделано.
Нойрос решил согласиться. Дело откладывать не стали: Хагайло взял двух своих старых товарищей-тешайцев из Гвардии Избавителя и под покровом ночи отправился в сторону родного города.
Как ни пытался, уснуть в ту ночь Нойрос не смог. Он переживал за друга, хотя и отдавал себе отчет в том, что в той войне, которая им предстоит, ему еще не раз предстоит рисковать жизнью: своей и тех, кто ему дорог. Ему не давала покоя мысль о том, что будет, когда война между Сиппуром и державами севера окончится? Армия Арака Трифтониса вернется назад… и кто остановит сиппурийцев? Кто помешает им вновь захватить Тешай и Хирсал? Хирсальцев слишком мало. Они отчаянны, самоотверженны – но что они могут против многотысячной машины древнего, огромного государства?
Нойрос понимал, что в этой войне ему нужны союзники. Но кто мог бы ими стать? Казалось, Хирсал окружен врагами. Геакрон и Кариф далеко – с ними контакт никак не установишь. Да и как они помогут? Северянам самим бы выстоять. Да, есть еще кихташские мятежники под началом Кровавого Мангуста, но стоит ли с ними связываться? У них свои цели и свои методы, и вообще это люди полудикие и кровожадные – вряд ли им будет интересно помогать Хирсалу.
А еще Нойрос с каждым днем все больше ощущал какую-то щемящую пустоту внутри себя. Он отрекся от своих старых обычаев и богов – а новых у него не было. Порой ему хотелось молиться – но он не знал, кому нужно молиться теперь. Ремия Севана обещала обдумать его предложение о замужестве и сообщить ответ после его возвращения из тешайского похода. Нойрос почти не сомневался, что она согласится. Но по каким обычаям пройдет их свадьба? Аклонтистский храм в Хирсале разграблен и разрушен, служители убиты – вера в Невыразимых под запретом. Что же делать теперь: возрождать веру в старых южных богов? Все эти вопросы требовали ответа.
Так, в путанных размышлениях, прошла большая часть ночи. Вдруг в шатер зашел адъютант с тем, чтобы разбудить Нойроса. Однако юный правитель не спал, и тут же ему сообщил добрую весть: разведчики вернулись!
С радостно бьющимся сердцем Нойрос отправился встречать Хагайло и его спутников.
— Ну как ты, Хаг? Все в порядке? — первым делом поинтересовался юноша.
— Отлично! — выдохнул тешаец. Он запыхался, но на лице его была улыбка. — Нужно спешить, Нойрос! В городе нет Алекто, гарнизоном командует некто Гапул. Южные ворота никем не охраняются.
Алекто и Морас Дайял отсутствуют в городе? Что ж, эта новость внушает оптимизм. Нойрос вспомнил своего старого сослуживца Гапула – этот человек был достаточно прямой и открытый. Чрезмерной жестокости и развращенности, свойственной многим высокопоставленным Ревнителям, за ним тоже не наблюдалось. Он был исполнителен и честен. Что ж, теперь это их враг – и Нойрос вырвет город из его рук, чего бы это ему не стоило.
Лагерь был поднят на ноги. Дожидаться утра не было никакого смысла – лучше совершить нападение стремительно, внезапно, пока большинство Ревнителей спят или валяются пьяными. Командиры хирсальцев начали будить своих людей и собирать отряды для выдвижения вперед.
Несколько минут суеты и спешных приготовлений – и войско уже готово было выдвигаться. Всю провизию и лишнее снаряжение оставили с обозными частями, оставив их позади. Нойросу не терпелось скорее довершить дело.
Хагайло вновь вызвался отправиться вперед, уверяя, что сможет захватить южные ворота к моменту подхода основного войска. В этот раз он взял с собой чуть больше людей, снова растворившись в темноте.
Армии Нойроса же потребовалось около двух часов, чтобы преодолеть те несколько миль, которые отделяли их от Тешая. В душе у него все полыхало; командующий очень переживал, что Ревнителям удастся поднять тревогу, и после этого жертв будет больше.
Но Хагайло не подвел. Очень скоро цепь в надвратном помещении затрещала, массив старых ворот пополз вверх, и Нойрос тут же отдал команду. Раздался гул рожка, солдаты ободрительно загомонили, и вскоре отряды хирсальцев, один за другим, стали проникать в спящий город.
Нападения никто не ждал. Ревнителей было очень мало, все они были застигнуты врасплох, кое-кто даже не успел выскочить из своих кроватей и облачиться в доспехи.
Ополченцы-крестьяне, состоявшие в аклонтистском гарнизоне, в страхе разбегались кто куда: многие бросали оружие и сдавались в плен.
Сам комендант города, Гапул, попытался организовать оборону у здания городского совета с несколькими десятками подчиненных, но очень скоро он понял, что силы неравны, и благоразумно велел своим людям сложить оружие.
Нойрос с радостью подъехал, чтобы поприветствовать бывшего сослуживца-Ревнителя.
— С повышением, тебя, братец, — издевательски бросил правитель Хирсала, сверху вниз глядя на пленного Ревнителя, которому уже успели связать руки за спиной. — Так уж вышло, что я перебил всех, кто мог бы занять должность коменданта города – и вот теперь она твоя. Надеюсь, ты рад?
— Нойрос… — ошеломленно произнес Гапул, похоже, до сих пор не в силах поверить, кто находится перед ним. — Ты… и хирсальцы? До меня доходили слухи, но я не хотел верить.
— Уж поверь. Расскажи-ка мне, что тут у вас произошло, пока я отсутствовал. Алекто так и не вернулась?
— Алекто отправилась в Акфотт, — просто ответил Ревнитель, по-видимому, понимавший, что все кончено, и уже нет смысла что-либо утаивать. — За подмогой, наверное… А Морас Дайял мертв – кто-то убил его в Сурашее. Но кто именно – Алекто мне не сказала.
— А что же она сказала тебе?
— Чтобы я сварил в кипятке две трети всего населения Тешая: учитывая женщин, стариков и детей. В случае неповиновения подобную участь она обещала для меня самого.
— И что же ты? — спросил Нойрос, и что-то в этот момент дрогнуло у него внутри.
— Я не стал этого делать, — выдохнул Ревнитель. — У меня… знаешь ли, у меня еще остались какие-то клочки совести.
— Это ты молодец, — одобрительно покивал хирсальский лидер. — Это ты и впрямь молодец – ничего не скажешь.
Гапул тяжело дышал – казалось, в его взгляде промелькнул какой-то огонек надежды.
— Мелтос! — воскликнул Нойрос, обращаясь к одному из приближенных Гвардейцев. — Займись подготовкой виселиц. Много материала не изводи – пяти нам вполне хватит, чтобы к утру перевешать всех, кого надо.
— Будет исполнено, сир!
— Ну что мне сказать тебе, Гапул, — пожал плечами Нойрос, переводя взгляд на связанного коменданта. — Наверное, ты не самая большая сволочь, которую мне доводилось видеть в жизни, но все же… Все же настает время прощаться.
— Нойрос, я никогда не выступал против тебя! — резко воскликнул Ревнитель, уже увлекаемый куда-то солдатами. — Я сделал все, что мог! Я пощадил людей!
— Верно, — согласился юный правитель. — Именно поэтому я не сварю тебя и твоих псов заживо, как планировал поначалу. Я просто вас повешу.
Гапул хотел было что-то еще возразить, но стиснул зубы и затопал в сторону, подчиняясь мощным солдатским рукам.
«Ух, — мысленно перевел дух Нойрос, — хорошо, что он не стал молить о пощаде – это сильно уронило бы его в моих глазах. Запомню его таким – несломленным. Неплохой он человек. Быть может, сложись события чуть по-другому, и он стал бы моим соратником».
Но поздно. Нойрос отдал последние распоряжения насчет занятия важнейших городских объектов и отправился в тешайский замок. Всем Ревнителям, схваченным в Тешае, в эту ночь предстояло погибнуть в петле. Нойрос велел не щадить никого, кто носил зеленый плащ с аклонтистской Чашей. Сиппурийским ополченцам-крестьянам же был дан выбор: отречься от ложных божков-Аклонтов и перейти на сторону Хирсала, или же умереть вместе со своими бывшими сослуживцами. Подавляющее большинство выбрало первый вариант.
Остаток ночи Нойрос проспал в захваченном замке на мягкой пуховой постели, наслаждаясь сладким сном победителя. Его уже не так сильно тяготила необходимость отдавать приказы об уничтожении людей, и он счел это добрым знаком.
«Значит, стану отличным правителем, — сказал он себе, погружаясь в сладкий сон. — Настоящим диктаторам такая глупость как совесть совсем не к лицу – не так ли? Конечно, кто-то спросит: чем я тогда отличаюсь от аклонтистов? Но и тут у меня готов ответ: мое дело правое. Я не делаю из людей рабов. Но тех, кто пытается навредить моим подданным, ждет жестокая кара».
На завтрак Нойрос созвал всех командиров в приемный зал замка – ему хотелось устроить нечто вроде праздника по случаю взятия города.
Впрочем, оценив не слишком бодрое настроение своих подчиненных, он решил ограничиться произнесением нескольких здравниц, после чего все разошлись по своим делам. Пировать и вправду было неуместно – так теперь рассудил и сам Нойрос. Война еще только начинается.
На выходе из зала к нему подошел Хагайло – казалось, тешаец был чем-то озабочен.
— Ну что, Хаг, как твои дела? Встретил ли родных? — поинтересовался Нойрос.
— Да, все живы, хвала богам – и жена, и детишки. И братец мой Тодарк тоже жив-здоров, хоть и пришлось ему побегать от этих нелюдей… Потом тебя с ним познакомлю – он славный малый, будет биться за наше дело до конца.
— Это славно. Клянусь тебе, я очень рад.
— Я вот что хотел тебе рассказать, дружище, — понизил вдруг голос Хагайло. — В темнице замка мы нашли очень странного человека – судя по всему, он иноземец. По-сиппурийски говорит, хоть и не идеально. Но он отказался рассказывать что-либо о себе, несмотря на то, что мои люди несколько раз крепко врезали ему под дых. Молчит и все тут! Говорит, что будет давать отчет только самому главному нашему командиру – ну, то бишь, тебе. Ты бы взглянул на него, Нойрос, – может, чем-то и полезен для нас будет? Ну а нет, так… голову с плеч, да и в общую кучу – к Ревнителям.
— Хорошо, я поговорю с ним, — пообещал Нойрос. — Вели привести его в холл прямо сейчас – и поосторожнее! Не нужно слишком руки распускать.
Через несколько минут Нойрос лицезрел в холле худощавого черноволосого человека лет двадцати пяти, заросшего, грязного, измордованного, с заплывшим глазом и разбитой губой. На нем были темные чумазые портки и разорванная, видимо, бывшая когда-то белой рубаха.
— Ну и что же за гусь ты такой, что я лично должен тратить на тебя свое время? — напрямик обратился к пленнику Нойрос, недоверчиво нахмурив брови. — Давай, отвечай, кто ты! И как попал сюда?
— Господин, я… родом из Карифа. Аклонтисты взяли в плен мою сестру, и мы с братом отправились в эту страну на ее поиски. Нам удалось освободить ее, но потом… на нас напали разбойники. Была погоня – мы оказались разделены. Я чудом выжил. А потом, спустя какое-то время меня схватили аклонтисты. Так я и оказался здесь… Ах да, я не представился. Мое имя Виберт. Виберт Брастолл. Ротмистр армии Карифа.
Глава 16. Ниллон
Море Ходжис. Начало зимы 730 года после падения Эйраконтиса.
В это было тяжело поверить, но они приближались к островам Карагала.
Их долгий, мучительный, прерванный и вновь продолженный круиз скоро должен был достигнуть точки своего назначения – древнего архипелага под названием Карагал. Не было известно ни одного случая за последние сто тридцать лет (с момента обрушения гигантской волны) чтобы житель Роа достиг этих берегов и вернулся обратно.
Профессор Хиден рассказал несколько известных ему случаев, когда люди Роа пытались добраться до Карагала. В 613 году, когда аклонтистская религия была молода и недостаточно крепка, полубезумный старик-путешественник из Линкутты по имени Майоз отправился к берегам Великого Архипелага вопреки запрету сиппурийских властей. Больше его никто не видел.
Следующим был корхейский пират Кихто Ванайат – в 625 году он возомнил, что добудет себе славу и почет, завладев карагальскими сокровищами, которые, якобы никто не охраняет. Кихто считал, что только суеверный страх мешает людям Роа овладеть великим наследием карагальцев. Никто из его команды так и не вернулся домой.
Исчезновение Ванайата произвело сильный эффект на простой народ: теперь уже и в Корхее, и в странах Роа всерьез заговорили о том, что руины Карагала навеки прокляты, и дорога туда закрыта для любого, кому дорога его жизнь. Аклонтистская религия набирала вес, люди все меньше думали о загадочном архипелаге, и попытки исследовать его прекратились.
Возможно, кто-то из Роа и пытался добраться туда, но широкой огласке информация об этих вояжах предана не была. Сам же профессор Хиден был убежден, что и Майоз и Кихто были людьми мало посвященными в тайны древней империи псиоников, и шансов выжить среди опасных руин у них не было практически никаких. Невысказанный намек заключался в том, что он, Райджес Хиден, куда более сведущ в подобных вопросах, и из этого следует, что их экспедиция вполне вероятно завершится успехом.
Гелла выглядела спокойной. Она была не слишком разговорчива, и особого энтузиазма ее вид не выражал. Оно и не удивительно: девушка лишилась всего, затем оказалась на краю света, и кто знает, какие жуткие испытания ждут ее дальше.
Ниллон мог бы только посочувствовать ей, но юноша сам был не в лучшей своей форме в последние несколько дней. Здоровье у него совсем расшаталось: поднялся жар, тело покрывал липкий пот, его знобило. Бирюзовые бобы не помогали. Профессор заявил, что здесь имеет место какой-то иной недуг, и водяная чахотка тут вовсе не при чем.
Ниллон не верил ему, думая, что тот всего лишь пытается его утешить, давая ложную надежду. Сам Нил не испытывал иллюзий: он и правда был плох, и почти не сомневался, что конец его близок. Профессор назначил ему строгий постельный режим и плотно укутал его в разного рода тряпье, нашедшееся на яхте. Сам же Ниллон был слишком слаб, чтобы что-то возражать – он был даже рад, что от него теперь не требуется ничего, кроме как лежать неподвижно и ожидать своей участи…
Между тем, их суденышко достигло уже первого небольшого карагальского острова под названием Динкхас.
— Здесь мы высаживаться не будем, — объявил Хиден. — Главный интерес для нас представляет самый большой остров архипелага – Караг-Нилкаш. Именно там находилась столица империи – Карамайнис, и одноименный замок. Там-то и ждут нас все самые сокровенные тайны карагальских императоров и заклинателей.
Расстояние между островами было небольшое, и уже к концу текущего дня яхта трех отчаянных исследователей вошла в бухту на юго-восточном побережье Караг-Нилкаша.
Ниллон, несмотря на скверное самочувствие, вышел, закутавшись в шарф, на палубу, чтобы встретить поистине историческое событие.
Это казалось невозможным. В это не верилось, в какие-то моменты это казалось нелепой идеей, наваждением. Но вот, они достигли своей цели. Яхта мягко врезалась в песчаный берег, и они ступили на неизведанную и пугающую карагальскую землю.
В первые минуты все вокруг казалось весьма обыденным и невзрачным. Те же скалы, те же деревья вокруг, тот же воздух, пропитанный морской свежестью – все как в каком-нибудь Пранте или Хирсале. Но карагальская земля очень скоро начала преподносить свои сюрпризы.
Используя карабельные канаты, путешественники оттащили яхту подальше на берег – чтобы ее не унесло приливными волнами. После этого Гелла и профессор Хиден принялись вытаскивать наружу все необходимые пожитки. Больного Ниллона от этой работы решили освободить: ему и так было нелегко от всего, что с ним происходило.
После короткой передышки было решено двигаться в путь: время уже близилось к ночи, а им еще предстояло выбрать место для ночлега на незнакомой земле.
— Наша цель – достичь руин их столицы, города Карамайнис. Они находится на севере острова, — объявил профессор Хиден перед выдвижением. — Впрочем, я считаю, что также имеет смысл попутно исследовать южную часть острова – здесь могли сохраниться важные артефакты и иные объекты.
Сначала они преодолели небольшой лесной участок, начинавшийся почти от самого берега. Здесь росли какие-то необычные высоченные деревья, у которых кроны располагались очень высоко от земли, а широкие узловатые стволы были испещрены зазубринами и неровностями. Задержав взгляд усталых слезящихся глаз на одном из них, Ниллон увидел, что кора диковинного дерева сочится какой-то странной черной жидкостью, а изнутри вроде как раздавалось неясное шуршание. То ли из-за усталости, то ли из-за беспечности, Ниллон не стал обращать внимание своих спутников на это не вполне здоровое явление.
Вскоре лес довольно резко закончился, и усталые путники вышли на довольно большой пустырь. Земля здесь была очень странного серого цвета, точно выжженная. Вокруг не росло ни травинки.
«Что же здесь могло произойти? — сквозь болезненную полудрему подумал Ниллон. — Обрушение волны вряд ли могло принести такие тяжелые последствия для почвы. Возможно, Карагалу довелось пережить какие-то иные катаклизмы на протяжении своей истории…»
В скором времени отчаянные исследователи обнаружили, что впереди их ожидает обрыв. Неподалеку от его края они заметили какое-то полуразрушенное строение – видимо, башню. Профессор Хиден объявил, что нужно двигаться в ту сторону.
Больше всего на свете Ниллону теперь хотелось где-нибудь лечь и забыться. Не думать ни о чем, полностью отдаться слабости, сковывавшей его изможденное тело. Хотя юноша и понимал, что после того, как он сомкнет глаза, может уже и не проснуться. Его воля к жизни была все слабее и слабее – Ниллон еще не хотел признавать это, хотя и ощущал подсознательно.
Вечер приближался. Небо нахмурило. Где-то вдалеке раздался гром: сначала едва слышно, потом отчетливо и раскатисто.
— Кажется, надвигается гроза, — предупредил профессор. — Нам было бы неплохо поскорее добраться до укрытия.
Было сложно сказать, сильно ли поможет усталым путникам полуразрушенная башня в случае, если стихия разгуляется не на шутку; но иного выбора не было, и троица, ускоряя шаг, заспешила к одинокой карагальской постройке. Уже начало моросить.
Оказалось, что это здание находится на краю огромного, диаметром в несколько миль котлована. Он был достаточно глубок, и что больше всего поражало – абсолютно пустынен. Земля здесь везде была такая же серая и безжизненная, как и на предшествующем пустыре. За котлованом, на севере, виднелась длинная горная гряда, и перед ней – темно-зеленая полоска леса.
— Эта горная цепь пересекает весь остров пополам, — пояснил Райджес Хиден, когда они уже зашли под своды древней башни. — Если переберемся через нее, то вскоре достигнем Карамайниса… Их столицы.
— Вернее, того, что от нее осталось, — мрачно заметила Гелла.
— Нил, ты как? — вскинулся профессор, заметив, что Ниллон, пошатываясь, неловко ухватился левой рукой за обломок одной из внутренних стен. — Тебе помочь?
Юноша тяжело вздохнул:
— Ох… мне бы прилечь, сэр. Совсем сил нет…
— Сейчас, сейчас, дорогой, — засуетился профессор. — Сейчас приляжешь – только организуем тебе местечко.
Оказалось, что внутренние своды башни разрушены не слишком сильно, и вода снаружи не протекает на пол первого этажа. В одной из каморок, в тени разбросанных камней, Гелла с профессором соорудили для своего друга лежанку, постелив на холодный каменный пол несколько тряпок, прихваченных с яхты. Под голову больному положили свернутое старое пальто.
Ниллон был безмерно рад возможности принять горизонтальное положение, хотя все-таки старался не провалиться в забытье, боясь покинуть этот мир навсегда. Он чувствовал жар, пот ручьями стекал по его лбу. Сухой кашель сотряс его легкие.
— Я исследую здание, — заявил профессор, обращаясь к Гелле. — Ты пока последи за ним. Если состояние ухудшится – зови.
— Ну что же ты, Нил, совсем расклеился? — голос девушки донесся до него словно из другого мира. Перед глазами у него все плыло. — Ты уж поправляйся – без тебя нам никак.
— Я… я не вполне ощущаю себя, Гелла, — чуть слышно прохрипел Ниллон. — Это такое чувство… кха! Очень сложно описать…
— Молчи, молчи! — затараторила карифянка, вытирая рукавом пот с его лба. — Не напрягай голос, ты и так слишком слаб. А впрочем… это пройдет. Ты ведь сильный, очень сильный. Я знаю. Ты кудесник! — в сердцах добавила она шепотом.
— Я… — начал было Ниллон.
— Ну, тише, тише! Я все знаю. Я же видела, как ты защитил меня от того, плохого… от Нойроса. Простой человек бы так не смог. Мой брат Гуго тоже был кудесником… не таким сильным как ты, конечно. Он только с птицами мог говорить. Мысленно. А у тебя… у тебя совсем иной дар. И ты нужен мне… Слышишь?
Снаружи вовсю шумел ливень. Сверкали молнии, гремели раскаты грома. Вдруг вернулся профессор.
— Это невероятно! — воскликнул старик. — Похоже, я обнаружил у основания этой башни подземный ход. И я считаю, нам определенно стоит…
— Тише, доко Хиден! — осадила его Гелла. — Вы не видите, как Ниллону плохо? Мы должны что-то сделать, чтобы помочь ему. Я не могу просто смотреть, как он…
И тут грянул страшный раскат грома. Не такой, как все прежние. Это был какой-то невероятно долгий, жуткий, пронзительный треск, сотрясший, казалось, само основание башни. Все трое исследователей жутко перепугались, тем не менее, оставшись на месте.
Затем снова послышался треск: не такой громкий как прежде, но какой-то пугающий, неестественный. От этого звука хотелось съежиться, спрятаться, убежать.
Ниллон приподнялся на локте, вглядевшись в серую даль котлована, и увидел нечто, поразившее его. Вдали, то тут, то там исчезали и вновь появлялись странные светящиеся шары бледно-синего цвета. Они двигались хаотично: то кружась в безумном вальсе, то словно бегая друг за другом наперегонки. Именно они, как подумал Нил, и были источником странного потрескивания.
— Что за безумие здесь происходит?.. — сама не своя прошептала Гелла.
Ниллон же не мог оторваться от невероятного зрелища. Ему показалось, загадочные шары точно возымели на него какой-то гипнотический эффект: как завороженный он глядел на них, и сердце его начинало биться все чаще и чаще – мутная, болезненная пелена, казалось, начала спадать с его глаз.
И вдруг раздался гул – странный, пугающий, вязкий. Он медленно заполнял собой все пространство, исходя будто бы из ниоткуда. Постепенно гул этот перерос в странное шипение, смешанное с рычанием: впоследствии, пытаясь припомнить этот звук, Ниллон не мог подобрать нужных слов – это было нечто странное, будто какой-то неведомый монстр затянул свою заунывную, зловещую песню.
Пространство вокруг тем временем подернулось какой-то темной липкой дымкой – словно это был смог от гигантского пожара. А жуткий гул все нарастал.
— А-а-а-а-а-а-э-э-э-э-э-х-х-х-х…. — казалось, темная сила, поющая свой демонический гимн, вот-вот готова материализоваться где-то рядом. Щемящий, тяжелый страх сковал Ниллона – и по лицам своих путников он понял, что и они тоже испытывают подобное.
— Бежим отсюда! Спускаемся вниз! — прокричал профессор Хиден, и, не говоря ни слова, его молодые спутники бросились за ним.
Путешественники лишь успели схватить тюки с провизией и пожитками, после чего, второпях спустившись по полуразломанной каменной лестнице, проход к которой указал профессор, оказались в кромешной темноте.
Дальнейшее Ниллон запомнил очень плохо.
Они долго брели по какому-то подземелью, во тьме, едва разбирая куда двигаться, то и дело натыкаясь друг на друга, на камни, на неровные выступы стен.
Потом Ниллону стало хуже, его охватила слабость – гораздо сильнее, чем все то, что он испытывал раньше. Он что-то невнятно пробормотал – его подхватили. Он провалился в забытье; кажется, его несли – сложно сказать, сколько именно времени.
Очнулся Ниллон в крохотной зале, слабо освещенной грубо вырубленной в стене световой шахтой. Он полулежал на тюке, укутанный в шарф, у стены напротив него сидел, облокотившись на стену, профессор Хиден – похоже, старик дремал. Посреди залы, обхватив лицо руками, стояла Гелла – выглядела она очень встревожено. Заметив, что Ниллон пришел в себя, девушка тут же бросилась к нему.
— Ты жив! — воскликнула она, приседая на колени и трогая лоб больного юноши. — На, подкрепись! — с этими словами карифянка протянула ему лепешку гумпайи.
Ниллон неодобрительно сморщился.
— Не капризничай! — строго сказала Гелла. — Тебе нужны силы. Давай же, ну!
Ниллон повиновался и засунул в рот лепешку, казавшуюся совершенно безвкусной. Забота подруги тронула его, и он решил хоть немного ее порадовать.
— Подкрепляетесь? — произнес профессор, к этому моменту уже вставший на ноги, видимо, разбуженный голосом Геллы. — Это правильно, я тоже скоро к вам присоединюсь.
— Где мы сейчас, сэр? — растерянно спросил Ниллон. — И что за дьвольщина творилась там… наверху?
— Мы сейчас – в карагальских подземельях, — с важностью произнес Райджес Хиден. — Боюсь, более точно не смогу тебе сообщить. Что касается тех странных явлений, которые мы наблюдали там, у башни… то, у меня есть одно предположение относительно того, что это могло быть такое.
— Не тяните же, — бросила Гелла в нетерпении.
— Аклонтисты могли послать за нами погоню.
«И кто из нас двоих по-настоящему болен?» — промелькнула у Ниллона туманная, беспокойная мысль.
Глава 17. Принцесса
Корхей-Гузум. Начало зимы 729 года после падения Эйраконтиса
У Батейры на душе было тяжело. Теперь она поняла, что ввязалась в действительно серьезную игру, и выйти из этой игры, не замаравшись, у нее не получится. Особенно печально было то, что родной брат, Хирам, перед тем как направить принцессу на переговоры с Селенидами, дал ей столь дерзкое наставление «выполнять все их требования». А зная алчный и разнузданный нрав семьи Селенидов, это могло означать самые непристойные вещи.
Вновь Батейре пришлось убедиться в коварстве и беспринципности мужчин. Впрочем, принцесса всегда знала, что ее братья ей не друзья, но именно Хирам на какое-то время смог создать у нее впечатление искренней преданности. Теперь же и он показал, что готов по-всякому использовать Батейру в своих честолюбивых играх.
Что ж, она отплатит им всем. Она покажет им всем свое место – они еще будут выстаивать долгие часы за одно лишь право получить ее аудиенцию. Когда она станет королевой.
Но для начала нужно заполучить могущественных союзников, Селенидов, которые являются одним из влиятельнейших семейств Корхеи. Без их поддержки грядущее противостояние Икмерсидам не выиграть.
Паланкин принес Батейру к роскошному дворцу Селенидов после наступления сумерек. Батейра боялась, что Абкарманиды могут узнать о ее замыслах объединиться с семьей Файтеха и попытаться сыграть на опережение. Поэтому было важно, чтобы к ее визиту, о котором было условлено заранее, было привлечено как можно меньше внимания.
Учтивый вычурно одетый слуга без лишних церемоний пригласил принцессу и ее свиту в холл, который по богатству убранства мало чем уступал королевскому: дорогие картины в позолоченных рамах, узорчатые ковры на стенах и на полу. Здесь Батейра оставила всех своих подчиненных, в том числе верную Сельмию, после чего отправилась в трапезную, где ее уже должны были ожидать главные представители рода Селенидов.
В соседней комнате ее встретил глава дома, Файтех Селенид. Распорядитель Совета Аристократии по обыкновению своему радушно улыбался, однако в этот раз Батейре показалось, что в улыбке его есть что-то плотоядное. Принцесса не могла отделаться от гадкого ощущения того, что она добровольно ступает в разверстую пасть хищного зверя.
— Выше высочество, я рад приветствовать вас в моем скромном жилище! — воскликнул Файтех, отвешивая низкий поклон. — Словно яркий луч солнца, вы озарили своим появлением наши мрачные покои! Прошу за мной, кушанья уже ждут!
Глава дома Селенид провел Батейру в трапезную, не менее роскошную, чем холл, где за длинным резным столом уже стояли самые разные кушанья: печеные креветки, устрицы в винном соусе, мясо рыбы-меч, зажаренное и поданное на стальных шпажках. В центре стоял большой глиняный штоф с вином.
За столом сидели двое людей. Один, грузный и крупный, с высоченным лбом, очень толстой шеей и вьющимися волосами, был облачен в золотистый кафтан с янтарными пуговицами. Это был Мерказ Селенид, известный купец, старший сын Файтеха, чертами лица очень сильно походивший на отца. Чуть поодаль от него сидел молодой человек с длинными мощными руками, довольно стройный, подтянутый, и, говоря откровенно, весьма красивой наружности. Его длинные волосы были завязаны в хвост. Одет он был в простую бирюзовую рубашку с тонкой золотой цепью поверх нее. Не для кого не было секретом, что Карузан Селенид, младший сын Файтеха и начальник городской стражи, был большим кутилой и любимцем женщин.
При появлении Батейры Мерказ кое-как поднялся, с трудом отрывая свое объемное тело от стула и негромко просопел:
— Мое приветствие, вышсочество… Премного рад! Очень, очень рад…
Карузан же ловко выскочил из-за стола, отвесил изящный поклон и мелодично пропел мягким, бархатистым голосом:
— Это большая честь для нашего семейства, принцесса – быть озаренными светом вашей невероятной красоты.
Батейра благосклонно кивнула юноше, при этом слегка улыбнувшись. Впрочем, ей не очень пришелся по душе его заискивающий тон и чрезмерно восхищенный взгляд.
— Прошу за наш скромный стол! — важно заявил глава семьи.
Батейра с важностью уселась за стол напротив Мерказа, как бы покровительственно оглядывая присутствующих мужчин. Но внутри у нее все клокотало: она и представить не могла, какую цену потребуют Селениды за свою поддержку. Они же не дураки! Понимают, в каком безвыходном положении она сейчас находится.
— Имею честь вас поздравить, принцесса, — благодушно пропел Файтех. — Наш посол в Виккаре Белтаян сообщил, что ваш брат Гарук решил все же не возвращаться в Корхею до завершения войны. Несмотря на то, что он теперь – законный король.
— Это очень благоразумно с его стороны, — нейтрально отозвалась Батейра.
— Виккарцы уговорили его, — усмехнулся распорядитель Совета. — И, как я понимаю, выше высочество намеревается воспользоваться сложившейся ситуацией… Был бы крайне признателен, если бы смог ознакомиться с вашим планом целиком, без утайки.
— Мой брат Хирам и великий визирь Спакирис предлагают опорочить Гарука в глазах Совета, объявив его убийцей Бьеджара.
В этот момент Мерказ поперхнулся жареной рыбой, Карузан изумленно взметнул брови, а Файтех широко заулыбался, заинтересованно разворачивая голову к Батейре.
— И с чего же ваше высочество решили, что Совет примет во внимание столь сомнительное обвинение?
— Джакрис предоставит человека, который возьмет на себя вину в качестве непосредственного убийцы. И назовет Гарука тем человеком, который нанял его. Мотивом Гарука будет желание обезопасить трон от возможных поползновений Бьеджара во время своего отсутствия. Гарук будет объявлен братоубийцей и отстранен от власти – решение о его аресте по окончании войны будет вынесено Советом тайно.
— Принцесса, но вы же понимаете, что все это будет выглядеть… Ну, хм… абсурдно. Притянуто за уши, — недовольно прокряхтел Мерказ.
— Большая часть членов Совета не поддержит такое обвинение, — согласился с сыном Файтех. — Подлог будет на лицо.
— Они не посмеют возражать нам, — парировала Батейра, — если на нашей стороне будете вы.
— Но вы же понимаете, — протянул Файтех уже более напряженно, — что предлагаете нашей семье откровенную государственную измену. Ставки слишком высоки, ваше высочество.
— Да, но сила за нами, — ответила принцесса с уверенностью. — Абкарманиды окажутся в одиночестве и будут раздавлены. Яшань Демцуэль и его люди готовы оказать нам военную поддержку в случае надобности.
— Надеюсь, вы понимаете, что наша семья потребует солидную плату за участие в таком предприятии, — сказал Файтех.
На душе у Батейры отлегло.
«Что ж, по крайней мере, ты уже согласен! А о цене мы как-нибудь договоримся».
— Отец, ты не против? — произнес вдруг Карузан, поднимаясь из-за стола.
Файтех молча кивнул, после чего его младший сын покинул трапезную.
— Безусловно, — продолжила между тем принцесса. — Сразу после моей коронации мы с Джакрисом сыграем свадьбу, он станет королем-консортом, а вы сможете занять пост великого визиря.
— Предложение впечатляет, — благосклонно улыбнулся Файтех.
— Для вас, Мерказ, мы готовы предложить любые торговые привилегии, а также посильную помощь в борьбе с конкурентами.
— Вашсочество очень добры… — пухлый купец благодарно наклонил голову.
— Ну а для Карузана будет доступно любое продвижение по службе. Я думаю, что должность главы городской стражи – не предел его мечтаний, не так ли?
— Совершенно верно, принцесса, — как-то неприятно вдруг осклабился Файтех Селенид. — Карузан мечтает стать во главе сухопутной армии Корхеи. Надеюсь, вы приложите все усилия, чтобы претворить эту мечту в реальность?
«А у твоего молокососа губа не дура» — промелькнуло у Батейры.
— Вне всякого сомнения, господин Файтех. Ведь наш план предполагает скорейшее устранение Джептара Абкарманида, а значит, должность командующего скоро станет вакантной.
— Вот и славно! — Файтех широко улыбнулся, хватаясь за кубок. — Я полагаю, наше соглашение теперь в силе. Так выпьем же за будущую королеву, Батейру из рода Икмерсидов! Да будет долгим ее правление!
— За королеву! — присоединился к тосту Мерказ, после чего все трое сидящих за столом подняли кубки вверх.
— Честно говоря, я очень рад нашему союзу, принцесса, — произнес Файтех, отпив немного вина. — Совет Аристократии – это не то, совсем не то… Разве может кучка царедворцев управлять нашей великой державой? В такие тяжелые времена стране нужна сильная рука. Да, вы неопытны – но у вас сильная команда. Принц Хирам, великий визирь Спакирис – это все достойнейшие люди, и у них немалый опыт в государственной работе. А ваш старший брат, Гарук… он слишком предан лорду Бракмосу. Кстати, это правда, что вы намерены реформировать нашу церковь?
— Правда, — с воодушевлением подтвердила Батейра. — На нашей стороне теперь Яшань Демцуэль, и он поможет нам окончательно избавиться от религиозного гнета сиппурийцев. Мы создадим свою Церковь, и станем по-настоящему свободны от нашего неразумного соседа. С господином Демцуэлем у вас еще будет возможность познакомиться – и вы убедитесь, что он гораздо более приятный человек, чем о нем говорят в придворных кругах.
— О, ничуть не сомневаюсь, — кивнул старший из Селенидов. — Вижу, у вас серьезный настрой, принцесса – это обнадеживает. Однако, чтобы окончательно скрепить наш союз, позвольте попросить вас еще об одном, несущественном одолжении.
— Я вас слушаю, — Батейра напряглась. Вкрадчиво-приторный тон собеседника ей совсем не понравился.
— Дело в том, что мой сын Карузан давно является вашим страстным поклонником. Он очень страдает… ведь понимает, что у него нет никакого шанса быть замеченным гордой, властной принцессой. Так подарите же ему хоть немного своего тепла… и любви.
Да, это то, о чем предупреждал ее Хирам. Она морально готовилась к подобному предложению. И все же услышать эти слова вот так, без стеснения, в открытую, было для Батейры шоком, и она смешалась.
— Гос-сподин Селенид… я… я…
— Не смущайтесь, принцесса, — как-то по-отечески добродушно приободрил ее Файтех. — Карузан славный парень, хоть и шалопай. Он заслуживает этого, поверьте. Смелее! Не стоит закрываться.
— Н-но как же…
— Разумеется, мы гарантируем вам, что все останется в тайне. А теперь прошу… Боковая дверь – а затем наверх по лестнице…
«Ну да… понятно, зачем все это делается, — с тоской подумала Батейра. — хотят очернить меня, а потом использовать это против меня, чтобы я была у них на крючке, когда сяду на трон. Что ж – у всего своя цена. Тем паче у власти».
Как в тумане проследовала она в покои Карузана Селенида. Мысли путались в ее голове.
Когда она вошла, Карузан стоял возле кровати, облаченный в черный шелковый халат; его длинные волосы были распущены. Он приветливо улыбнулся и поманил Батейру к себе.
Принцесса несмело шагнула вперед, стараясь не показывать страх.
— Я так ждал этого, — страстно прошептал Карузан. — Я ждал этого почти всю свою жизнь…
В следующее мгновение он сорвал с себя халат и одарил Батейру долгим, страстным поцелуем. Его крепкие руки властно обхватили принцессу и бросили на кровать. А затем Карузан оказался прямо над ней – грозный, стройный, буйноволосый. Яростное вожделение читалось в его глазах. Батейра с ужасом услышала, как со страшным треском рвется ее нарядное платье.
«Прости меня, Джакрис, — только и успела подумать она. — Прости… но иного выхода нет…»
Глава 18. Кира
Крепость Райек. Начало зимы 730 года после падения Эйраконтиса
Впервые за долгое время все в крепости Райек пришло в движение. Повсюду ощущалась какая-то взволнованная и даже радостная суета. Солдаты, офицеры, высшее командование – все были как-то непривычно возбуждены; им всем опостылело длительное, безрезультатное сидение в осажденной крепости. Во многих частях преобладало подавленное настроение.
Но теперь их настроение переменилось. Радостная весть пришла с востока: на помощь идут союзники!
Да, некоторым в это до сих пор верилось с трудом, но гонцы не могли обмануть: корпус карифского главнокомандующего Гонсая Ледрагона вот-вот должен был прибыть к стенам блокированной крепости.
Нельзя сказать, что Тиам Дзар был особенно рад прибытию карифян, но все же по нему было видно, что он испытывает облегчение, хоть и старается не подавать виду. Великий правитель Геакрона считал этот союз вынужденным, унизительным, может быть даже опасным – но отказаться от него не мог, так как его небольшому войску противостоял огромный альянс южных держав.
Кира Меласкес, жившая вместе с Дзаром в одних покоях, не могла не ощущать перемену настроения своего возлюбленного. Она и сама понимала, что развязка долгой осады близка – скоро они дадут аклонтистам бой, и, возможно даже будет решен исход всей войны.
— Наши орудия на подходе, — сказал он Кире в этот день за завтраком. — Это будет моим козырем, моим решающим словом. Но карифяне ничего не должны знать, понимаешь? Ничего!
Дзар возлагал очень большие надежды на свои новые орудия, воссозданные по эйраконтийским чертежам, и старался держать этот проект в большой секретности. В этом он доходил до паранойи. Это можно было понять – попытка их кражи генералом Варкассием оставила в душе великого правителя неизгладимый след.
По правде сказать, Кира слабо понимала, каким образом можно утаить от союзников наличие в твоей армии мощнейшего, ни с чем несравнимого вооружения, но от спора со своим любовником воздержалась. За время их отношений она научилась распознавать моменты, когда к Тиаму с советами лучше не лезть.
Итак, все было приготовлено. Казармы для карифских солдат были заранее выделены и подготовлены к заселению. Покои для командиров союзников также были приведены в должное состояние. Геакронские солдаты в вычищенной форме были расставлены по своим постам и заранее проинструктированы о том, как встречать новых «друзей». Дзар хотел, чтобы карифяне видели, что его армия подготовлена наилучшим образом.
И вот, они прибыли. Кира видела, как стройным маршем подходят к крепости полки в бело-красных мундирах, как развевается на знаменах и штандартах карифский бык. Раньше это знамя она видела только на иллюстрациях в исторических книгах.
Сообразив, что сейчас, как адъютантка, она должна находиться при своем командире, Кире побежала в приемный зал в нижнем ярусе крепости. Здесь уже была в сборе вся свита: Зариккен, Кефу, Кьетранн, Ктамо, несколько других генералов и, конечно, великий правитель доко Дзар.
— Где тебя носит? — недовольно шикнул на нее Дзар. — Я же объявил, что все собираемся здесь! Карифское командование прибудет с минуты на минуту!
— Ну, прости… — Кира кокетливо потупила взгляд, убедившись, что в их сторону никто не смотрит. — Я замешкалась… Ты же знаешь, со мной такое бывает.
— Пора бы вам уже научиться держать дисциплину на должном уровне, — с улыбкой ответил Дзар, уже не в силах сердиться. — Уже не первый день служите, полковник Меласкес.
— Обещаю исправиться, мой повелитель, — в тон ему произнесла Кира, приседая в шутливом реверансе. — Больше такого не повторится, не извольте беспокоиться.
— Ну ладно, отставить кривляние, — вдруг посерьезнел Дзар. — Мы все-таки в обществе, держись подобающе. Ах, что это там! Идут?
В этот момент в зал в спешке влетел адъютант в бардовом тулупе и, отвесив великому правителю неловкий поклон, взволнованно произнес:
— Доко Дзар! Позвольте доложить! Карифский главнокомандующий Гонсай Ледрагон уже прибыл, и готов явиться прямо к вам.
— Отлично, мы уже ждем его! — тут же отозвался Дзар.
Раздались гулкие шаги вперемешку с побрякиванием доспехов. Геакронцы замерли; кто-то в нетерпении вытягивал шею. И тут в зал вошла делегация карифян. Блестящие латы, яркие знамена, изящные отороченные золотом плащи – облик вошедших производил сильное впечатление.
Впереди шествовал стройный красивый мужчина лет сорока пяти с золотыми кудрями и гордой осанкой военного. По его властному взгляду, покровительственной улыбке, горделивой манере держаться было понятно, что главный здесь именно он.
Вслед за ним ковылял краснорожий генерал лет шестидесяти, с дерзкой ухмылкой на пухлой физиономии. Кире показалось, что он смотрит на присутствующих с плохо скрываемым презрением, и вместе с тем безгранично горд тем, что ему выпала честь присутствовать в свите главнокомандующего.
Геакронские гвардейцы вытянулись в струнку в нескольких метрах от Дзара, обозначая безопасные границы для приближения.
Делегация карифян вскоре остановилась, и как только это произошло, пухлый генерал прокричал:
— Ну что ж, приветствую, господа!.. К-хм… как теперь вас правильно-то называть, проклятье… В общем, здравия вам желаю, господа союзники! Вот мы и прибыли – извольте принимать как есть… М-да, и поприветствуйте! Наш славный командир, покровитель, честнейший человек из тех, что мне доводилось знать – маршал Гонсай Ледрагон! — тут он широким жестом указал на златокудрого воителя.
— Благодарю вас, генерал Портарис, — с несколько даже смущенной улыбкой отозвался маршал Ледрагон. — Впрочем, я вряд ли достоин столь помпезного представления. Так сильно превозносить мои личные качества едва ли разумно. Добрый день, господа, — сдержанно добавил он, обращаясь к геакронцам.
— Приветствую, приветствую, доко Ледрагон! — во весь рот заулыбался Дзар. Кира уже привыкла, что он одинаково радушен и к друзьям и к врагам. — Мы вас ждали! Наконец-то долгожданная помощь! Как вы добрались? Все ли было благополучно?
— О, мы добрались прекрасно, — с одобрением кивнул карифский командующий. — Отдельно хочу поблагодарить блюстителей вашей границы, которые, будучи заранее предуведомлены, не чинили нам практически никаких препятствий при ее пересечении. Не скрою, многие мои подчиненные были на этот счет настроены не слишком оптимистично.
— В наш век мировых потрясений и буйства безумных фанатиков с юга нам было бы глупо чинить друг другу препоны на пути к объединению наших народов, — дипломатично отозвался великий правитель Геакрона.
— Вы правы – у нас общий враг, — слегка улыбнулся Ледрагон. — Поэтому самое время забыть былые разногласия между нашими государствами и сплотиться. Ибо сейчас речь идет — не побоюсь этого слова — о нашем фактическом выживании.
— Готов подписаться под каждым вашим словом, маршал! — с жаром поддержал Дзар. — Да здравствуют свободные народы! Да здравствуют Северные Союзники!
Если бы Кира не слышала ранее о том, какие козни Дзар намерен строить против карифян из его же собственных уст, то, пожалуй, могла бы подумать, что великий правитель говорит искренне. В актерском таланте наследнику Барутона Дзара было не отказать.
Тем не менее, от сердца у Киры Меласкес несколько отлегло – она опасалась, что встреча с карифянами окажется куда более жесткой и конфликтной.
Вскоре Дзар и Ледрагон даже слегка обняли друг друга, велев стражникам устраниться, и провели более близкую частную беседу.
Приближенные Дзара, военные и прочий люд стал расходиться. Стюарды занялись тем, чтобы указать карифским офицерам, где располагаются их покои, а также началось решение вопроса о размещении вновь прибывших войск.
Кира осталась одна. Присутствовать на военном совете с командирами из Карифа у нее желания не было, и Дзар отпустил ее. После этого молодая женщина решила вернуться в свои покои и немного отдохнуть – теперь, после прибытия карифян, ее жизнь обещала стать еще более насыщенной, и следовало беречь силы перед будущей работой.
«Подумать только… Я ведь могу стать женой первого лица Геакрона! Это так волнительно! Интересно, что будет в том случае, если…»
Ее сладкие размышления были внезапно прерваны, потому что чья-то цепкая рука вдруг впилась ей в запястье, и Киру оттащили в каменный закоулок рядом с крепостной стеной.
— Тихо, — услышала она знакомый хриплый голос у своего уха. — Думаю, ты понимаешь, что шуметь не стоит. Это я…
Конечно, у Киры уже не было сомнений насчет того, кто схватил ее. Первый внезапный испуг прошел, и на его место пришел удушающий липкий ужас вперемешку с горечью сожаления. Только что рухнула ее тайная надежда на то, что ей больше не доведется пересекаться с этим человеком.
Бао Кофаг. И все-таки он вернулся.
— Д-доко Кофаг, — испуганно произнесла Кира, все еще не до конца веря в то, кто к ней явился.
— Хе-хе-хе, — Темный Палач сдавленно рассмеялся. — Вряд ли ты могла бы меня с кем-то спутать, не так ли? Что, не ожидала?
Кира быстро пришла в себя. Она была уже не той зеленой, неопытной девчушкой, которую Кофаг до полусмерти запугал, накинувшись на нее в зале дзаровского дворца. Она ловко выхватила руку и обернулась, с достоинством оглядывая собеседника, лицо которого, как и прежде, скрывал капюшон и серый платок. Только хищные желтые глаза выглядывали из-под нагромождения тряпок.
— Я полагала, что вы останетесь в столице, доко Кофаг, — холодно, но довольно мягко произнесла Кира.
— Вернее, тебе хотелось бы, чтобы я там остался, — ехидно ввернул тайный советник.
Кира ничего не ответила на эту колкость, лишь пренебрежительно кашлянув в кулак.
— Как же я мог бросить Дзара без моего попечения? — насмешливо продолжил Кофаг. — Он ведь мальчишка… того и гляди набедокурит тут – за ним только успевай следить! Да еще и эти карифяне здесь – от них мы бед натерпимся поболее, чем от аклонтистов – помяни мое слово. Нет уж, без меня тут никак! В стороне я не мог остаться.
Кира не знала, что на это отвечать, и лишь испытующе глядела на Темного Палача.
— Ну а ты, а ты что? — продолжил советник. — Смотрю, зазналась тут… позабыла про старину Кофага. Спишь с геакронским правителем – ждешь, небось, что под венец поведет тебя?
И тут Бао резко сделал шаг в сторону Киры, и змеиные глаза его оказались в пугающей близости от лица молодой женщины.
— А не забыла ли ты, на чьей ты стороне на самом деле?
— Я не забыла, — отрапортовала Кира, не поведя и бровью.
— Да ну? — усомнился Кофаг, сощурив один свой жуткий глаз. — Мне, знаешь ли, одних твоих слов недостаточно. Мне нужны будут действия! Надеюсь, ты помнишь наш разговор в Геакроне, когда ты пообещала, что всегда будешь истинно предана одному лишь мне? А Дзару, этому честолюбивому слабаку, будешь сохранять лишь видимую лояльность?
Внутренности Киры болезненно прожгло: конечно, она помнила этот разговор, состоявшийся между ней и Кофагом вскоре после устранения генерала Варкассия. В ходе него Темный Палач раскрыл перед своей агенткой все карты, прямо заявив, что не побоится использовать возможность устранить Дзара, если того потребуют государственные интересы. И Кира молилась тогда, и снова начала молиться сейчас, что такой ситуации никогда не возникнет.
— Конечно, я все помню, доко Кофаг. Вы можете не сомневаться во мне.
Тайный советник вновь пристально взглянул на свою подопечную, с тяжестью в голосе проговорив:
— Грядут непростые времена для всех нас. И может так случиться, девочка, что нам придется открыто выступить против Дзара. Клянусь тебе, я очень, очень не хочу, чтобы до такого дошло. Я употреблю все свое влияние, чтобы скорректировать поведение Дзара. Но мы должны быть готовы ко всему. Прежде всего, ты должна быть готова.
Глава 19. Ниллон
Карагал, остров Караг-Нилкаш, начало зимы 730 года после падения Эйраконтиса
Ниллон продолжал испытывать ощущение пребывания в какой-то потусторонней реальности, в некоем диком измерении, несравнимом ни с чем, что он ранее переживал в своей жизни. Все, что он прежде знал: родной дом, Прант, отец, мать – все это будто осталось где-то даже не в прошлой жизни, а очень глубоко на задворках сознания, или же вовсе померещилось ему как давний, позабытый сон.
И даже те двое людей, что были сейчас рядом с ним – Гелла и профессор – казались ему порой какими-то чужими, будто теперь это были уже не те двое, которые ступили с ним на карагальскую землю всего несколько дней назад.
Это напоминало ему вхождение в астрал, спонтанно примененное им, когда они бежали из башни хирсальского замка. Вроде вокруг обычный мир, но при этом тебя не оставляет чувство внутренней отчужденности, фантасмагоричности и ирреальности.
Единственное, что хоть как-то радовало Ниллона, так это то, что его здоровье помаленьку пошло на поправку в последние дни. Жар прошел, озноб возвращался все реже, теперь ему не приходилось прибегать к чужой помощи, чтобы передвигаться. И сложно было сказать, что именно послужило основанием для таких резких перемен к лучшему. Может, его собственная жажда к жизни, или питательные лепешки из гумпайи, или ощущение чуткого сопереживания Геллы, которая, впервые за долгое время перестала держаться с ним отстраненно, проявляя заметное участие и заботу о здоровье прантского юноши?
Ниллон не мог сказать, что именно подняло его на ноги. Конечно, он до сих пор ощущал слабость в теле, его одолевала одышка и беспричинный зуд в голове стал часто беспокоить его. Но в одно он начинал верить с определенностью – его жизни теперь ничего не угрожало. И Ниллону казалось, будто сам неведомый колдовской климат Карагала заступается за него, не давая плоти погибнуть от смертного недуга. Он даже перестал принимать бирюзовые бобы, небольшая горстка которых все еще хранилась у него в небольшом мешочке. Профессор Хиден поначалу сильно возражал против этого резкого отказа, но Ниллон убедил его в своей правоте, объяснив, что бобов любом случае не хватит на обратный путь.
Катакомбы, по которым они брели, никак не заканчивались, между тем их вид все более видоизменялся с течением времени. Если раньше путников всюду окружали бесформенные осклизлые камни, и многие метры приходилось брести в кромешной тьме, то теперь они шли по стройным, гладко выстроенным коридорам, испещренными мелкими, местами почти полностью стертыми завитушками, а по бокам то и дело встречались световые шахты, блеклый свет которых кое-как освещал тройке странников их нелегкий путь.
Райджес Хиден был молчалив и апатичен. Ниллон давно не видел его таким. Юноша понимал, что сейчас профессор скорее всего переживает примерно то же странное состояние, что и он сам. Карагал меняет его. А какие именно изменения произойдут в нем – можно было только гадать. Ведь эти загадочные, порой пугающие острова, вполне возможно, и являются родиной старого Райджеса.
Хиден заявил, что они будут идти на север по катакомбам до тех пор, пока не выйдут к северной части острова, на руины Карамайниса, или пока не наткнутся на какой-то важный артефакт, достойный их внимания. А между тем запасы гумпайи и других съестных припасов постепенно заканчивались. Путники стали относиться к еде более бережно, а особенно к воде в бурдюках. Вопрос о том, можно ли будет пить найденную на архипелаге воду (если это вообще удастся сделать) пока что по общему молчаливому согласию не поднимался.
Признаки темной, мрачной силы, подкравшейся к путникам у входа в каменную башню, более никак не проявлялись. Но гнетущее ощущение незримого преследования от этого никуда не исчезло. Заявив, что те странные гул и мрак могли являться происками слуг Аклонтов, профессор более никак не прокомментировал свои слова, однако Ниллон уловил мысль о том, что на них могут охотиться древние неведомые сущности. Молодой человек помнил, что согласно теории профессора Аклонты являются порождениями древней магии карагальцев. Таким образом, покинув Роа, странники не удалились от аклонтистской угрозы, а напротив, заявились в самый ее эпицентр. Впрочем, все это было еще не подтверждено, однако наталкивало на недобрые размышления.
Ниллон с трудом различал день и ночь; время слилось для него в единый, ничем не разделенный поток, которому не было видно конца и края. Казалось, он со своими спутниками навсегда застрял в этом безвременье, и выхода из этой коварной колдовской ловушки уже не будет.
Но вот однажды, после очередного дня блуждания в бесконечных узких катакомбах, путешественники вышли в небольшую тускло освещенную залу, похожую по размерам на ту, в которой Ниллон очнулся после того, как он потерял сознание в подземелье. В конце этой залы виднелась крупная, бывшая когда-то белой арка, проход которой закрывала массивная двустворчатая дверь. Свод арки обрамляли круглые, похожие на крошечные цветы завитки, а на самих дверях виднелся едва различимый наполовину истертый узор древнего орнамента.
Профессор Хиден подошел и подергал за толстую, покорёженную временем ручку – никакого эффекта. Похоже, дверь была заперта. Ниллон невольно поморщился от мысли, что Хиден сейчас может снова заставить его использовать свои способности – юноша почему-то не слишком горел желанием демонстрировать их перед Геллой.
Ниллон тоже подошел к дверям, усиленно подергал за ручку, после чего заявил:
— Похоже, двери открываются внутрь, сэр. Давайте-ка попробуем навалиться.
Хиден с некоторой неохотой последовал совету своего молодого товарища, и вскоре старая дверь, подчиняясь напору грубой силы, недовольно заскрипела и постепенно приоткрылась. Оба мужчины удовлетворенно переглянулись, устало улыбнувшись.
— Неплохо, — одобрительно произнесла Гелла.
— Ага, и никакого колдовства, — весело подмигнул ей Ниллон.
Девушка вдруг отвела взгляд в сторону.
Вся компания проследовала внутрь вновь открытого помещения.
Все разом вздохнули, так как увиденное здесь наводило на мысль о том, что бесконечные катакомбы наконец закончились, и вскоре усталые путники достигнут цели своей нелегкой экспедиции.
Перед ними было достаточно просторное помещение с белыми стенами и бесконечными рядами выдолбленных в стенах полок. Несколько световых шахт в стенах создавали необычную перекрестную систему освещения. На покрытом трещинами мраморном полу виднелись неведомые знаки, затянутые плотными слоями пыли.
Профессор Хиден выглядел пораженным; он медленно водил головой из стороны в сторону, не произнося ничего. Ниллон с Геллой молча поглядывали на него, ожидая, когда он будет в состоянии говорить.
— Это… это удивительно… — проронил, наконец, профессор. — Это все так похоже на то, что я видел в своих снах. Подумать только…
Ниллон помнил, что профессор рассказывал ему о своих сновидениях, которые он принимал за карагальские пейзажи. И теперь, похоже, эти необычные образы нашли для старого Райджеса отражение в реальности.
Профессор медленно, почти благоговейно приблизился к полуистертым полкам, неровным движением смахнул пыль с одного из старых фолиантов.
— Книги! Здесь сохранились книги, ну надо же…
Развернув толстенный переплет, Хиден сосредоточенно опустил голову, надолго погрузившись в себя. Похоже, весь прочий мир отошел для него куда-то на второй план в этот момент.
Молодые люди, не говоря ни слова, отошли в сторону, безмолвно согласившись с необходимостью оставить старика наедине со своими воспоминаниями.
— Нил, я запуталась, — полушепотом произнесла вдруг Гелла. — Все это так странно… Какую цель мы преследуем? Чего нам вообще ждать?
Карифянка выглядела напуганной. Девушка с достоинством выдерживала все невзгоды пути – Ниллон ни разу не слышал от нее жалобы или недовольства. Но внутри у нее наверняка царило непонимание или даже смятение. Ведь это не ее путь, не так ли? Профессор ищет ответов о своем прошлом, Ниллон хочет обрести исцеление. А что она? Гелла оказалась здесь случайно, но, тем не менее, с покорностью несет выпавший на ее долю нелегкий жребий.
— Потерпи, — сочувственно произнес Ниллон. — Я думаю, скоро мы начнем приближаться к разгадке. Понимаю, тебе кажется, что мы блуждаем, словно слепцы без поводырей. Но профессору необходимо вспомнить все… узнать, кем он был в своей прошлой жизни. Тогда нам проще будет ориентироваться здесь. Проще будет понять, куда двигаться дальше.
Гелла ничего не ответила; взгляд ее устремился в пустоту: какой-то затуманенный, бесцельный. Ниллон взглянул на нее: сколько же тоски и горя отражалось в нем! Юноша ощутил в тот момент тонкий укол совести: он подумал вдруг, что именно на нем теперь лежит обязанность заботиться об этом хрупком, осиротевшем создании. К своему удивлению (а может, и стыду?) он уже не ощущал той пылкой страсти, что когда-то обожгла его при первой их встрече. Но теперь щемящее чувство сострадания и желания проявить теплую заботу всецело наполняло его. И все-таки ему было как-то неловко.
— Ниллон, ты такой сильный, — произнесла вдруг карифянка надтреснутым голосом. — Ты веришь в себя, ты веришь в свое дело. Я не такая, правда. И не когда не смогу быть такой, как ты. Но, знаешь… Я очень рада, что ты рядом, и мне… легче от этого.
Ниллон только слегка сжал ее руку чуть повыше запястья.
— У нас все наладится, Гелла. Главное, не падай духом!
Карифянка хотела было сделать движение в его сторону, но тут же отдалилась и, опустив глаза, сухо произнесла:
— Я сейчас… Мне надо отойти.
Гелла скрылась за приоткрытыми створками белых дверей, а Ниллон в этот момент вдруг услышал негромкое бормотание:
— Вспоминаю… кажется, вспоминаю!
Юноша подошел к профессору Хидену, все еще не решаясь что-либо спросить вслух.
— Ниллон, это невероятно! — произнес старик, радостно сияя. — Похоже, я начинаю, что-то припоминать. Язык! Я начинаю вспоминать язык! О-о! Знал бы ты, что это за чувство!
— Я… я очень рад за вас, сэр, честное слово! — выдохнул Ниллон. — Надеюсь, в скором времени вам удастся вспомнить все.
— А впрочем, — профессор вдруг метнул беглый взгляд на приоткрытую дверь, — давай, расскажи-ка мне лучше, как там у вас дела!
— В-вы о чем?
— Ну, брось! — озорно подмигнул Райджес. — Будто не понимаешь! Как у вас с Геллой? Она ведь нравилась тебе, разве нет?
— Так… Но, сэр, я н-не думаю, что сейчас можно говорить о чем-то серьезном.
— Нил, дорогой, послушай, — Хиден по-отечески потрепал его за плечо, — я, конечно, всего лишь глупый старик, и лезу не в свое дело. Но скажи мне честно, каковы твои… к-хм, планы на счет нее?
Ниллон с усилием перевел дух; поджав губы, отводя в сторону взгляд.
— Она хорошая, но… я пока не уверен.
Разумеется, проницательного профессора такой ответ не удовлетворил:
— Нил, она страдает. Она столько пережила… Ей нужна защита, ты же видишь. Но если в тебе уже нет чувств, может лучше быть честным? Может, лучше не добавлять ей страданий, подкармливая пустыми иллюзиями?
— Я… думаю, вы правы, — только и смог выдавить Нил.
— Скажи мне, что-то изменилось? Может, произошло что-то, из-за чего ты стал смотреть на Геллу иначе?
Ниллон залился краской, нервно сглотнул, а затем произнес лишь одно слово:
— Нойрос.
— Нойрос? — переспорил профессор.
— Да, Нойрос. Она же была у него в плену. А до него – у разбойников… Они ведь все мужчины – они могли прикасаться к ней. Она не расскажет… Да, я знаю, она не виновата. Но вы понимаете, каково мне? Понимаете, что это может значить?
Кадык профессор шевельнулся, он сосредоточенно взглянул на своего юного подопечного. Но в этот момент раздался шум, и в залу вбежала насмерть перепуганная Гелла.
— Та-а-а-м! Там что-то есть! Опять, опять оно! — глаза ее были широко раскрыты от ужаса, лицо искажено жуткой судорогой.
Профессор резко вскинул палец, и все поняли, что это призыв к тишине.
— А-а-а-а-а-а-э-э-э-э-э-х-х-х-х…. — все снова услышали тот же демонический гул, что и у башни. Свет словно потускнел на глазах.
— Нам надо бежать, — спокойно и сосредоточенно произнес профессор Хиден, все еще сжимая в руке пухлый фолиант.
Глава 20. Шакиф
Кихташ. Начало зимы 730 года после падения Эйраконтиса
Принца Шакифа уже ничего не радовало. Привычные вещи стали для него опостылевшими и серыми. Вот уже несколько дней кряду его разум был занят сумрачной, тяжелой задачей, которая, казалось, ему не под силу: принять тот факт, что сына Ахмаар больше нет в живых.
Голос рассудка говорил: «Это война, здесь может приключиться все. Ты должен был допускать такую возможность, когда отправлялся сюда вместе с ним. У тебя остался Горухан – подумай о нем. Теперь он твой наследник…»
Но раненая, обожженная душа не принимала всех этих строгих доводов. Внутри Шакифа образовалась гложущая пустота. Он продолжал бесконечно обвинять себе, мысленно повторяя, что он мог сделать что-то иначе… Мог уберечь сына. И наследник макхарийского престола знал теперь одно – заполнить эту пустоту можно только кровью. Да, легче не станет. Но, по крайней мере, он выполнит свой долг.
Смехотворные требования Кровавого Мангуста были оставлены без ответа, и пестрая армия макхарийцев продвигалась дальше к Симхарату. Главные военачальники знали о гибели старшего принца, но до солдат эту весть решили пока не доводить. Хотя Гуммхар Баджук намекал, что это может даже раззадорить воинов, зародив в них праведный гнев, но Шакиф с пренебрежением отнесся к его словам.
Шакиф лежал на кровати, свесив руки вниз, бесцельный взгляд его был направлен куда-то в сторону. Иджам делал принцу массаж, умащая его тело благовонными маслами, но недавно ушел, оставив наследника наедине с его тягостными мыслями.
«Как это произошло? — судорожно размышлял Шакиф. — Кто сумел нанести смертельный удар моему первенцу? Был ли это отчаянный бой или подлая западня? Или его просто схватили и замучили где-нибудь в непроглядной темнице Симхарата?»
Всего этого макхарийский наследник, возможно, никогда и не узнает. Но кое-что другое он знал наверняка. Кихташцы жестоко поплатятся за то, что они сделали. Когда Шакиф войдет в крепость, он устроит в ней и в округе лютую резню. Он прольет столько крови, что кихташцы навсегда выкинут из своих голов мысль о восстании. Само звучание фамилии Лэйхэджо станет в этом краю непристойным, а о деяниях Кровавого Мангуста будут вспоминать с горькими слезами позора.
Шакиф решил, что не просто вырежет под корень военную верхушку Кихташа. Он предаст их жуткой, мучительной казни, заставит молить о смерти на глазах у тех, кого они поклялись вести за собой.
Больше не будет никакого Кихташа. Теперь эта земля станет лишь тусклым придатком Большой Макхарии, всякие зачатки самоуправления будут преданы забвению. И пускай он, Шакиф, войдет в историю как безжалостный каратель, но зато его дела станут справедливым воздаянием за убийство сына. Он докажет всем, в том числе королю-отцу, что Ахмар погиб не зря.
Впрочем, у Шакифа были еще дела на сегодня. В скором времени его ожидал совет в узком семейном кругу, где помимо него должен был присутствовать зять, князь Баджук и сын Горухан. Им предстояло обсудить важные вопросы продвижения макхарийской армии, а также будущего их семьи.
Когда принц вошел в шатер, стоявший у стола князь Баджук тут же встретил его тяжелым, каким-то потерянным взглядом. Бледный Горухан сидел рядом с ним на табурете, чуть сгорбившись. Губы членов королевской семьи как и прежде были измазаны черной краской, что делало их облик еще более мрачным.
— Приветствую, мой принц, — как-то хрипло произнес зять Шакифа, и тут же прочистил горло. — Как твое здоровье?
— С телом моим все в порядке, — угрюмо ответил наследник, — чего не скажешь о душе.
— Нам всем сейчас нелегко, повелитель.
— Оставим пустые слова, — прервал Шакиф. — Давай к делу. Каково состояние армии?
— Большинство солдат по-прежнему исполнены решимости сражаться во имя короны и уничтожать мятежников, — ответствовал Баджук. — Командиры докладывают, что дисциплина их поддерживается на должном уровне. Но есть, конечно, и неприятные исключения…
— Подробнее.
— Недавно произошла стычка между отрядом табгарийцев и наемниками из Гумлаххара. Похоже, они не могли поделить провизию, награбленную во время рейда на одну из деревень. А еще двое солдат из Джифароха накурились какого-то редкого местного дурмана и устроили резню – четверо их сослуживцев погибло. За свое злодеяние они были тут же казнены.
— Что-то еще? — поинтересовался Шакиф, ничуть не изменившись в лице.
— Нападения партизан Мангуста стали учащаться, — опустив глаза, покачал головой акшас. — Все больше наших воинов гибнет от их стрел и дротиков. Разведчики стараются отлавливать их, но делать это непросто – негодяи бесследно растворяются в джунглях, а потом нападают снова.
«Да… — промелькнуло у Шакифа. — Вот так же они напали и на моего сына – бесшумно и безнаказанно».
— Достаточно ли хорошо армия снабжена продовольствием? — спросил макхарийский наследник.
— В настоящий момент недостатка в пище нет, — заверил Баджук. — Но наша армия поистине огромна, поэтому могут возникнуть серьезные трудности с ее прокормом, если мы задержимся в этой местности надолго. Да и вспышка заболеваний не исключена.
— Нам необходимо завершать кампанию, — заявил Шакиф. — Нужно как можно скорее захватить Симхарат и уничтожить Пандиса Лэйхэджо.
— Симхарат – хорошо защищенная крепость, мой повелитель, — напомнил князь Баджук. — если мы пойдем на ее штурм, могут погибнуть тысячи наших воинов. И нет гарантии, что такой штурм вообще увенчается успехом.
— И что же ты предлагаешь? — стиснул кулаки Шакиф. — Продолжать сидеть в этой дыре, ожидая, пока люди Мангуста истребляют нас день за днем, атакуя из-за деревьев?
— Нет, мой повелитель, — спокойно разъяснил зять принца, — я предлагаю совсем иное. Обратитесь за помощью к сиппурийцам.
Шакиф громко, не стесняясь, фыркнул. Горухан в этот момент встрепенулся, рот его приоткрылся – казалось, молодой принц готов был что-то сказать. Но тут вновь заговорил Шакиф:
— Причем здесь сиппурийцы? Опять ты заводишь эту нудную песню! Мы что, своих собственных мятежников усмирить не можем? Позор! Да и где сейчас сиппурийцы? Им не до нас. У них на севере назревает схватка посерьезнее нашей.
— Не стоит недооценивать кихташцев, мой принц, — спокойно возразил князь Баджук. — Они будут биться отчаянно, ведь терять им нечего. К тому же высока вероятность их союза с мятежным Хирсалом – а если это произойдет, нам будет еще сложнее вынудить крепость сдаться.
Шакиф тяжело выдохнул воздух через ноздри, с недоверием глядя на акшаса.
— Отправь гонца, — все тем же ровным тоном произнес князь Баджук, но теперь уже глядя на тестя пронзительным и как бы просящим взором. — Трифтонис вполне способен выделить корпус нам на подмогу. Это решит вопрос с хирсальцами и поможет сомкнуть Симхарат в клещи и вынудить кихташцев сдаться.
«Баджук… — Шакиф тоже ответил зятю пристальным, изучающим взглядом, мысленно размышляя о том, что может представлять из себя эта личность. — Я доверил ему свою дочь, хоть сердце мое и подсказывало мне этого не делать. Но стоит ли доверять ему решение таких важных вопросов? Да, у него был немалых опыт в междоусобных схватках в Акшасе, да и на Табгарию он ходил вместе с отцом… Но о многом ли это говорит мне? Конечно, мы стали с ним ближе в ходе этой войны – ничто так не сближает, как кровь. Вот только почему-то я до сих пор не могу быть уверен в нем до конца».
— Нет, — покачал головой принц. — Это наша война – и только наша. Эти выродки убили моего сына. И я не хочу, чтобы чужеземцы прикладывали руку к моей мести.
Гуммхар Баджук с грустью опустил голову:
— Я понимаю тебя. Сейчас я слышу слова родителя, пораженного горем. Но все-таки сегодня я надеялся услышать голос полководца.
— Уходи, — глухо, без злобы проронил Шакиф.
Князь Баджук, поклонившись, ушел, оставив отца наедине с сыном.
— Разожми кулак, — приказал макхарийский наследник Горухану, как только они остались вдвоем. Шакиф еще во время разговора с Баджуком заметил, что сын что-то сжимает в руке, при этом нервно поглядывая по сторонам.
Горухан с неохотой повиновался. На стол упал травяной амулет бару-ткан – две гибкие травинки, переплетенные в замысловатый узор. По поверьям их невежественных предков, такая безделица должна была защищать в минуты опасности.
— Что это? — спросил принц Шакиф.
Сын молчал.
Резкая и хлесткая пощечина обрушилась на бледное юное лицо Горухана.
— Это амулет! — с жаром выдохнул юноша. — Духи защищали макх-аджас на протяжении многих тысяч лет, отец! И сейчас помогут!
— Замолчи! — в бешенстве прорычал Шакиф. — Чтобы я этой гадости больше не видел! — Переплетенные травинки полетели на пол. — Великие Аклонты – наши единственные покровители и духовные проводники! Только им мы молимся – только им принадлежат наши сердца. А этот суеверный бред выкинь навсегда из своей головы! Ты меня понял?!
— Ахмар тоже молился этим Аклонтам! — возразил не смутившийся Горухан. — И что же вышло? Разве они помогли ему?
— Довольно нечестивых речей, сын мой! — вскричал уже не на шутку рассерженный Шакиф. — Ты наследник макхарийского престола – так и веди себя подобающе! Почитай Святых Духов, а не проклятых бесов древности. Чтобы впредь я не слышал подобной хулы из твоих уст! Иначе я накажу тебя, Горухан.
— Не гневайся, отец, — покорно склонил голову юноша. — Я всего лишь хочу отомстить за Ахмара. Я хочу, что погибель настигла наших врагов.
— Мы все этого хотим.
— Я готов сам идти в бой и проливать кровь кихташцев! Они должны ответить! Должны узнать, что макх-аджас не прощают убийства своих родичей!
— Потише, мой сын! Тебе не стоит искать опасности. Ты у меня один остался, не забывай.
— Но я хочу мстить, отец! Хочу идти с тобой в битву бок о бок, как равный! Знаю, Ахмар считал меня слабаком и трусом… Но теперь я хочу доказать, что это не так. И тебе я тоже хочу это доказать, отец!
Шакиф был несколько обескуражен. Он не ожидал от покладистого и робкого Горухана таких пламенных речей. Было видно, что и сам юный принц взволнован, и ему непривычно говорить столь резкие и громкие слова.
— Я не повторю своей ошибки второй раз… — тихо проронил Шакиф. — Одного сына я потерял. И теперь…
— Пусти меня в бой, отец, — произнес Горухан еще раз, но в голосе его было уже меньше запала. — Это мой долг…
«В конце концов… Что они все думают обо мне? Кто здесь командир?!»
— А еще твой долг – исполнять волю своего отца и господина, — хладнокровно процедил принц Шакиф. — И если я велю тебе остаться в лагере, ты сделаешь это. Ты сделаешь именно так, как я тебе скажу.
Глава 21. Нойрос
Хирсал. Начало зимы 730 года после падения Эйраконтиса
Праздничный стол в дворце Каллармун был накрыт довольно скромно, а приглашены на свадебный банкет были только самые близкие люди из окружения Нойроса Традонта – юный хирсальский правитель не пожелал устраивать из своей женитьбы слишком громкое событие. Здесь были Хагайло, его брат Тодарк, гвардейцы Гаклин и Мелтас, советник Клемос, а также Виберт Брастолл, чей статус за последнее время успел вырасти с пленника до гостя.
Ремия Севана дала свое согласие на брак сразу после возвращения хирсальской армии из Тешая – как и ожидал Нойрос. Дочь погибшего советника, по-видимому, поняла, что таким серьезным покровительством пренебрегать не стоит. Самому же Нойросу эта девушка пришлась по душе – тихая, гордая, но покорная – она являлась полной противоположностью властной и жестокой Алекто, в которую отпрыск рода Традонт когда-то был безответно влюблен. Объясняя такое спонтанное для его окружения решение, Нойрос говорил, что он уже не мальчик, и самое время подумать о наследнике. Хотя сам себе он признавался, что просто хочет сейчас немного тепла и душевной разрядки после бурных и шокирующих событий, совершившихся недавно в его жизни.
Не таким простым оказался вопрос о проведении брачной церемонии. Храм Аклонтов был разрушен, служители перебиты, а новые правила о заключении браков еще не были приняты хирсальскими мятежниками. Было решено провести церемонию согласно старому обряду Богов Сиппура – для этого был привлечен один уважаемый в народе старец, хранивших тайны о преданной забвению вере предков.
И теперь молодожены вместе с гостями сидели в холле дворца Каллармун, разделяя скромную трапезу и беседуя о делах текущих. Ремия была как всегда грустна и задумчива. Нойрос понимал, что она, вполне возможно, сейчас скорбит об отце, который наверняка мечтал однажды повести ее под венец, но теперь уже не сможет этого сделать. Ему отчасти передавалась эта грусть, но он не чувствовал за собой вины, ведь не он убил родителей Ремии.
Незадолго до свадьбы Клемос тонко намекал Нойросу на то, что с этим браком, быть может, стоит повременить, ведь в преддверии важных переговоров с Кровавым Мангустом правителю Хирсала лучше сохранить статус свободного мужчины – нельзя исключать возможность предложения кихташцами династического брака в целях скрепления союза. Однако Нойрос при всем уважении к преданному советнику счел эту мысль абсурдной.
А вот сама мысль о союзе с Кихташем вопреки сердечным предостережениям Хагайло казалось все более и более заслуживающей внимания. Врагам аклонтистов стоит объединяться в эти непростые времена – в противном случае вопрос о выживании может встать очень остро как для хирсальцев, так и для людей Мангуста. Поэтому Нойрос попросил Клемоса организовать ему переговоры с представителями Кихташа вскоре после празднования свадьбы с Ремией.
Сегодня бывший соратник хирсальского наместника вел себя весьма спокойно и естественно, хотя и не был разговорчив. А вот Ремия, казалось, тяготилась его присутствием и старалась не смотреть сторону Клемоса. Нойрос счел это естественным – ведь этот человек предал ее отца. Что ж, теперь им всем предстоит забыть о былых распрях и вместе трудиться во имя процветания Хирсала.
Крепкий, высоченный, скуластый Тодарк был бодр и весел. Он то и дело что-то громко обсуждал с гвардейцами на другом конце стола. Недавно его тоже приняли в Гвардию Избавителя, чем он, похоже, был безмерно горд.
А вот брат его был снова мрачен и задумчив. Нойрос не сомневался, что Хагайло все еще ревнует к Клемосу, и дуется, что Нойрос приблизил того к себе. Освобождение родного Тешая не принесло бывшему плотнику должной радости, быть может, потому, что у него были сомнения насчет дальнейшей судьбы их нового государства.
А вот о Виберте и вовсе было сложно сказать что-то определенное. Внешне он казался спокойным, но Нойрос замечал ту глубокую грусть, что сквозила в его глазах. За время, прошедшее после захвата Тешая, они успели поговорить несколько раз. Поначалу Виберт только и делал, что расспрашивал о сестре Гелле, заявляя, что не дорожит своей жизнью и готов быть казнен Нойросом, если тот запретит ему продолжать поиски родных.
Однако, выслушав аргументы о том, что у Геллы с братом мало шансов выбраться живыми из лап разбойников, и отсидевшись еще некоторое время взаперти, ротмистр карифской армии сменил тон, признав бесполезность продолжения поисков. Нойрос же уверил его, что как раз планирует начать зачищать Тешайские равнины от шаек всяческого сброда – и, вполне возможно, Гелла с Гуго будут освобождены.
Впрочем, у Нойроса не сложилось впчатления, что Виберт поверил его словам. Карифянин, при всей своей импульсивности, показался ему человеком скрытным и умеющим хорошо притворяться, когда от этого зависит его жизнь. Этот человек мог в будущем оказаться полезным Хирсалу, но нельзя было допустить, чтобы он узнал о том, что Гелла была здесь, и более того, сбежала вопреки воле Нойроса.
Так или иначе, юный правитель Хирсала решил даровать Виберту Брастоллу возможность свободно перемещаться в пределах города, но вместе с тем приказал подопечным хорошенько за ним присматривать.
— Повелитель, дозвольте задать один вопрос! — обратился вдруг к Нойросу его верный стражник Гаклин, доедая сочную телячью ножку.
— Все что угодно, дружище!
— Скажу честно, без лишней лести, народ вас любит! Вы возродили древнее Хирсальское герцогство – а ведь этом совсем недавно тут об этом и мечтать не могли! Люди задаются вопросом: а не стоит ли теперь именовать вас герцогом?
Нойрос не хотел приписывать себе помпезных титулов и регалий, хотя знал, что многие его подданные за глаза называют его Новым Герцогом – в знак почтения к нему как к человеку, возродившему независимый Хирсал. Теперь же народная любовь возросла пуще прежнего: отвоевав у аклонтистов Тешай, Нойрос наконец полностью оправдал свое прозвище Тешайского Избавителя.
Впрочем, молодой хирсальский лидер был достаточно осторожен, чтобы не зазнаваться, и понимал, что враги его по-прежнему сильны и многочисленны, а значит, без союзников ему не выстоять в грядущих схватках.
Однако сегодня он был намерен отдохнуть от забот правления, и отпраздновать начало своей семейной жизни вместе с близкими соратниками.
Виберт выглядел сегодня особенно подозрительно: он мало ел и пил, и был отчего-то бледен. Нойрос наклонился к нему и произнес:
— Что-то беспокоит тебя, дружище?
Карифянин опустил взгляд, напряженной покачав головой.
— Я же вижу, — панибратски подмигнул Нойрос. — Давай выкладывай – лучше уж сразу выговориться.
После минутного колебания Виберт, наконец, вполголоса произнес:
— Мы… мы могли бы отойти?
— Разумеется, — без раздумий ответил Нойрос, тотчас поднимаясь из-за стола.
Гаклин и Мелтас встрепенулись, сразу повернув головы в сторону своего господина, но Нойрос жестом успокоил своих телохранителей, дав понять, что целиком доверяет карифянину.
— Мы скоро вернемся, — с улыбкой пояснил он гостям и невесте. — Не скучайте.
Нойрос желал продемонстрировать Виберту, что у того нет резона опасаться его, а потом и так показательно пренебрегал безопасностью. Впрочем, хирсальский лидер и в самом деле не верил, что гость из Карифа сейчас может быть склонен к внезапной агрессии.
Отведя ротмистра на несколько метров от двери зала, Нойрос решительно произнес:
— Ну, давай! Выкладывай все как есть.
— Нойрос, я… — Виберт Брастолл в волнении потупил взгляд. — Я хотел бы узнать всю правду. Скажи мне… они была здесь?
— Что? — Нойрос не поверил своим ушам. Внутри у него все перевернулось, однако он не подал и вида.
— Мои брат с сестрой – они были здесь? Скажи, что с ними стало – у меня есть право знать! Клянусь всем, что для меня свято: я не сбегу, я останусь здесь – но только скажи мне правду! Можешь рассказать и тут же казнить меня – мне все равно – но я должен об этом узнать!
«А этот северянин не так прост, как кажется… Как он догадался?»
Теперь Нойрос понял, что ему следует быть откровенным со своим «гостем», потому что иначе его вряд ли удастся превратить в верного соратника в будущем. Однако, проблема была еще и в том, что история поимки и исчезновения Геллы могла прозвучать настолько сказочно, что Виберт мог бы и не поверить ему.
— Хорошо, — произнес он серьезно. — Я расскажу тебе о том, что случилось.
Виберт тотчас изменился в лице, округлив глаза – он явно не ожидал такого легкого согласия в ответ на свою просьбу. Карифянин даже не нашелся, что сказать.
— Гелла действительно была здесь. Я отбил ее у шайки разбойников, шатавшихся по Тешайским равнинам. Но потом, когда я навещал ее в замке Ло-Серпиталь, на меня напали люди Улио Кромсателя. Мне едва удалось спастись, а Гелла бежала.
Виберт стоял как громом пораженный – безумный взгляд его был направлен куда-то сквозь стену, а голова неестественным образом наклонена.
— А… Гуго? — наконец проронил он внезапно севшим голосом. — Брат тоже был с ней?
Нойрос сокрушенно покачал головой.
— Мне очень жаль, Виб… Твой брат стал жертвой разбойников.
— Нет, нет… — карифянин в ужасе схватился за голову. — Этого не может быть!
— Гелла сама сообщила мне об этом, — тихо добавил Нойрос. — Подонки умертвили его прямо у нее глазах. Мне очень жаль, дружище. Крепись… Наверное, я не тот, кто должен сообщать тебе такие вести. Я, правда, очень сожалею.
— И… и где же теперь Гелла? Неужели ты не пытался ее найти?
«Была – ни была! Пусть знает всю правду, чего таить…»
— Вместе с ней бежали еще двое моих пленников, — ответил Нойрос.
— Что? — нахмурился окончательно сбитый с толку карифянин. — Какие еще пленники?
— Старик и юноша. Они представились путешественниками из Союза Побережья. Понимаю, это прозвучит безумно, но… они утверждали, что держат свой путь к руинам Карагала. После побега они сели в свою яхту и уплыли из Хирсала. Так что… если они говорили правду, твоя сестра сейчас где-то далеко, среди морских волн, в руках этих людей.
Лицо Виберта точно озарилось каким-то внезапным осознанием, но он лишь сдавленно произнес:
— О, проклятье! За что же мне это все…
— А тебе что-то известно о тех двоих? — несмело поинтересовался Нойрос.
— Нет, нет, — покачал головой Виберт, все еще глядя куда-то в сторону. — Но, знаешь, после всех этих безумных злоключений я уже ничему не удивляюсь.
Помолчали.
— Если тебе нужно сейчас побыть одному, — сказал Нойрос, — то я пойму. Можешь в этом случае не возвращаться к гостям…
— О, нет, что ты, — заморгал Виберт, все еще бессильно упирая руки в колени, облокотившись на стену. — Все в порядке… По крайней мере, теперь я знаю о том, что случилось.
— Прости, что не рассказал тебе сразу, — повинился Нойрос. — Я боялся, это слишком ранит тебя.
— Ничего, — отмахнулся Виберт. — Я понимаю. И я обещаю тебе: я не сбегу. Я останусь здесь. Я хочу, чтобы ты позволил мне бороться с аклонтистами, оставшись здесь, в Хирсале.
«Хорошо, если ты не лжешь», — с усмешкой подумал про себя Нойрос. Он стал замечать за собой, что становится подозрительным.
Вскоре праздник подошел к концу, а вечером Нойрос и Ремия уединились в покоях замка для первой брачной ночи. Хирсальский правитель остался доволен своей невестой, хотя и отметил про себя, что она ничем не лучше и не хуже тех многочисленных женщин, с коими Нойрос имел дело в Акфотте, во времена своей разгульной юности.
Впрочем, Нойрос уже перестал смотреть на женское тело и на любовное искусство женщин как на особенную ценность. В конце концов, цель всегда одна и та же – насытить свое вожделение, не более. И от отношений с Ремией он тоже не ждал какой-то особенной страсти – скорее, надеялся, что статус супруга поможет ему ощутить новый, приятный груз ответственности.
На следующий же день, не желая откладывать но потом важнейшее из текущих дел, Нойрос вызвал Клемоса в свой кабинет. Советник выглядел собранным, довольным – похоже, ему было чем порадовать своего повелителя.
— Я связался с людьми Кровавого Мангуста, — объявил он с улыбкой на лице. — Завтра на исходе дня мой агент отправится за стены города, чтобы сообщить им твой ответ: готов ли ты к встрече с Пандисом?
— Они готовы к союзу? — поинтересовался Нойрос.
— Думаю, что да, — удовлетворенно кивнул Клемос. — Симхарат сейчас в осаде. Рано или поздно, гарнизон вместе с укрывшимися внутри людьми начнет страдать от голода и жажды. Они нуждаются в нашей помощи.
«Выступить против многотысячной армии макхарийцев? Слишком ли это разумная идея?»
— Насколько крупные силы осаждают крепость? — спросил Нойрос.
— Вся армия макхарийцев, акшасов и прочих наемников, которую Шакиф Монтейрис привел из Кайофи. Впрочем, их ряды уже значительно поуменьшились с начала похода: партизаны Мангуста не дают им покоя, да и болезней в джунглях многие нахватались. Да и осада, собственно говоря, не является такой уж плотной: Шакиф почему-то до сих пор не решается форсировать Заюл. Так что с запада путь свободен.
— Непростая обстановка, — нахмурился Нойрос.
— Я не так хорошо осведомлен о ходе кихташской кампании, — добавил Клемос. — Остальное узнаешь при встрече с самим князем Лэйхэджо… Если пожелаешь, конечно.
«Почему бы и не поговорить? Встреча лишней точно не будет» — рассудил молодой правитель и ответил:
— Я готов.
Агенты Клемоса организовали встречу правителей двух мятежных провинций у подножия небольшого холма, к востоку от Тешая, в нескольких милях к северу от горного хребта Зактул.
Нойрос явился во главе небольшого конного отряда, взяв с собой Хагайло, Тодарка, Гаклина и Мелтоса. Группа кихташских воинов по численности была примерно равна хирсальской.
Кихташцы выглядели угрожающе: шипастые бусы, ирокезы, замысловатые татуировки. На кожаных поясах висели короткие боевые топорики и ятаганы.
— Вон тот, видите? Это он! — Цурпал, человек Клемоса, указал Нойросу на тучного краснорожего всадника с густой копной темных волос, спадавших ему на глаза.
В лице этого человека было что-то по-настоящему уродливое и отталкивающее. Кривой нос, пухлые губы, скривленные в застывшей усмешке, бесноватые косые глаза – все в нем было неправильно, пугающе, неблагородно.
«Так вот ты какой… Кровавый Мангуст».
— А вон впереди видите лысого, с размалеванным черепом? — продолжил Цурпал. — Молудан Бакх, один из его главных военачальников.
Бакх был гол по пояс; на нем висели костяные бусы, а с головы до пояса кожа его была выкрашена в алый цвет.
Отряды поравнялись.
— Перед вами величайший воин и князь! — на ломаном сиппурийском прокричал Молудан Бакх вместо приветствия. — Пандис из рода Лэйхэджо, сын Гуньяра Лэйхэджо, великий и мудрый правитель Кихташа!
И тут вперед выехал сам Мангуст. Прогарцевав на своем породистом вороном скакуне, кихташский князь приблизился к Нойросу. Он оценивающе оглядел юного хирсальского лидера – на уродливом лице его зазмеилась снисходительная усмешка:
— А-а, я ждал этой встречи, Нойрос Безродный! — в отличие от своего подручного Пандис говорил по-сиппурийски чисто, без запинки. — Я не верил, когда мои люди говорили мне, что именно ты теперь в Хирсале заправляешь. Так правда ли это?
— Истинно так, добрейший князь, — учтиво кивнул Нойрос. — Город в моей полной власти. Недавно мои воины отвоевали также и Тешай. Мы намерены и дальше бороться с сиппурийскими поработителями.
Кровавый Мангуст звонко рассмеялся, обнажая сильно прореженные кривые зубы.
— А ты парень серьезный, Нойрос! Вижу, не любишь шутить, да? А-ха-ха-ха-ха! Мы с тобой точно поладим!
— Да, я считаю себя человеком дела, — спокойно ответил Нойрос, не поддаваясь на фамильярный тон собеседника. — А что насчет вас? Как обстоят дела в вашем княжестве?
Лэйхэджо тут же изменился в лице, его нахальную усмешку тотчас как ветром сдуло.
— Проклятые макх-аджас и их подзаборные псы-наемники топчут мою славную землю, намереваясь сжить мой род со свету. Я укакошил одного сынка Шакифа, перебил уже кучу его поганцев-разведчиков, а он все никак не унимается…
— Что? — нахмурился Нойрос. — Вы убили принца Ахмара? Это прискорбно – он мог бы оказаться ценным пленником.
— А то я без тебя этого не понимаю, юнец! — вскинулся Пандис. — Я бы и рад был бы живьем гаденыша захватить, да вот партизаны перестарались… Они, вишь ты, не различают, принц там али король едет!
— Я понял вас. Забудем об этом, — примирительно произнес Нойрос.
— Хотел я Шакифа-то припугнуть, — признался Мангуст, который, видимо, был вспыльчив, но отходчив. — Письмецо ему отправил: Дескать, жив твой сынок, верну тебе его – только уберись из Кихташа подобру-поздорову! Ан нет, плевать ему, барану кайофскому – прет и прет дальше, все нипочем ему.
— И какой же у вас план дальнейших действий?
— Симхарат – твердынька-то моя, все еще не окружена охламонами полностью. Но неровен час – и двинет Шакиф свои полчище через реку. И тогда уже туго придется. Я хочу, чтоб ты словил их на переправе.
— Я? — опешил Нойрос. — Не думаю, что сумею собрать войско, достойное сопротивляться силам макхарийского принца.
— Да ты не трусь, брат, ведь и мы без дела сидеть не будем. Как только часть их переправиться – ты ударишь. А затем и я своих людей их крепости выведу – так в клещи их, окаянных и зажмем. Что скажешь, Безродный?
Нойрос призадумался. Все это выглядело невероятно рискованно, на грани безумия. Но терять единственного потенциального союзника тоже не хотелось.
— Могу ли я в дальнейшем рассчитывать на вашу помощь в борьбе с Сиппуром? — спросил молодой правитель.
— А то, как же! — воскликнул Кровавый Мангуст. — У нас теперь общие враги, дружище. По-другому и быть не может – давить проклятых аклонтистов, и все тут.
— Я подумаю над вашим предложением, — ответил Нойрос. — В любом случае, мне нужно будет отправить своих разведчиков, чтобы прояснить обстановку.
Глава 22. Принцесса
Корхей-Гузум. Середина зимы 730 года после падения Эйраконтиса
Сегодня был важный день для Батейры.
На вечер было назначено заседание Совета Аристократии, где должна была решиться судьба всего их грандиозного предприятия по захвату власти.
Они сидели с Джакрисом на веранде его большого особняка, и пили легкое сладкое вино. Великий визирь тоже был взволнован – это было видно по нему. Неудивительно – ведь им предстояло ни много ни мало оболгать законного корхейского короля, и заявить о том, что новой королевой станет Батейра. Это вызовет всплеск негодования у Абкраманидов и других вельмож, которые не приняли сторону заговорщиков. Селениды и Калханиды должны были выступить на стороне принцессы.
Селениды…
Батейре до сих пор было неловко в присутствии Джакриса, так как она раз за разом возвращалась воспоминаниями к той ночи, когда она отдалась Карузану Селениду ради того, чтобы заручиться поддержкой его могущественной семьи.
Да, это было сделано ради главной, незыблемой цели – ради захвата власти. Да, Джакрис не должен никогда об этом узнать. Но она, Батейра, уже никогда об этом не забудет. Она предала его – предала своего благородного визиря, бывшего для нее неким идолом, которому она поклонялась уже давно. И вот впервые она познала другого мужчину, отдавшись этому порочному ослепляющему безумию.
И к ужасу своему она поняла, что Карузан подарил ей нечто особенное. Что-то, что она уже не сможет вычеркнуть из своей памяти. В постели с ним она получила такие ощущения, которые никогда не смог бы подарить ей Джакрис. Карузан оказался настолько страстен, настолько искренен в своем порыве, настолько груб и в то же время внимателен, что юная принцесса чуть не лишилась чувств. Что уж там говорить! Селенид был молод, темпераментен, дерзок и к тому же, если верить его отцу, давно и без памяти в нее влюблен.
Но Батейра крайне опасалась, что эта дикая, необузданная страсть может в будущем выйти ей боком.
«Джакрис не простит, — думала она про себя, кусая губы. — Он не поймет… он возненавидит меня…»
Так или иначе, поддержка дома Селенид была получена, и теперь оставалось дождаться судьбоносного Совета. Они решили предъявить старшему брату Гаруку заочное обвинение в братоубийстве, потребовав на этом основании лишить его короны. Для этого у Джакриса был подготовлен человек, обработанный особым гипнозом, который должен был подтвердить свою причастность к смерти Бьеджара, а также назвать заказчика – старшего принца.
Конечно, многие малые семейства могут не поверить этой афере, но они побоятся выступить против, так как Селениды и зависимые от них семьи поддержат Батейру. Главной проблемой, как и прежде, остаются Абкарманиды. Джептару подчиняется армия, поэтому будет важно арестовать его сразу после Совета и устранить лояльных ему офицеров. Эту задачу взяли на себя люди Хирама.
— А что если Абкарманиды окажут сопротивление? — поинтересовалась принцесса у своего возлюбленного. — Как мы поступим тогда? Я не верю, что все это время они сидели сложа руки.
— Тогда в дело вступит Яшань Демцуэль, — с блеском в глазах отчеканил Джакрис Спакирис. — Он со своими людьми в обличии простолюдинов будет обретаться неподалеку. Они подстрахуют нас…
Батейра по-прежнему сомневалась, что такой странный персонаж как Демцуэль может существенно помочь в их авантюре. Впрочем, она не решалась высказывать свой скепсис Джакрису.
Хотя по виду великого визиря было заметно, что он обеспокоен. Лоб Спакириса был нахмурен, и он то и дело нервически потирал бороду.
Они с Батейрой ожидали появления одного человека.
И тут в комнату вошел слуга, который сразу же радостно кивнул и с ходу доложил:
— Его высочество прибыл… Ожидает вас внизу.
Батейра с Джакрисом мигом кинулись вниз, на первый этаж.
Принц Хирам стоял посреди холла; выглядел он по обыкновению своему уверенно и спокойно. Это вселяло надежду – если у него все готово, это сильно повышает шансы на успех предприятия.
— Ну как ты, сестра? — спросил он с улыбкой. — Готова к переменам?
— Я волнуюсь, — прошептала Батейра, обнимая брата, как бы не желая, чтобы Джакрис услышал ее слова.
— Не переживай, — подбодрил Хирам. — Мы все сделаем за тебя. Твое дело – лишь сохранять королевское достоинство. Люди захотят увидеть, что ты – именно тот человек, за кем следует идти. Не так ли?
— Мы скоро выдвигаемся? — спросил Джакрис, по-видимому, желая прервать долгие объяснения брата и сестры.
— Да, уже пора! — просто ответил Хирам Икмерсид. — Паланкин ждет нас.
Батейра неловко поежилась, увидев, какое небольшое количество невольников и королевских гвардейцев сопровождает их паланкин, однако вспомнила о той подмоге, которую обещал Джакрис и несколько успокоилась.
Она все-таки доверяла ему. Несмотря ни на что, Джакрис Спакирис ее еще ни разу не подводил – при всей своей горячности это был человек вдумчивый и расчетливый.
И вот они подъехали к залу Малипокку.
Их паланкин прибыл не слишком рано, но они и не опоздали – корхей-гузумская знать как раз рассаживалась по своим местам. Калханиды, Абкарманиды и, конечно, Файтех Селенид со своими сыновьями уже присутствовали здесь.
Батейра старалась не смотреть в сторону Карузана, так как ей было неловко, и она боялась как-нибудь ненароком себя выдать.
— А где наш… к-хм… свидетель? — шепотом спросила принцесса у Спакириса.
— Он в надежном месте, с ним надежные люди, и появится он в надлежащий момент, — ответил за Джакриса Хирам, с загадочной полуулыбкой на лице.
— Итак, прошу всеобщего внимания! — вскинув руку, громогласно произнес Файтех Селенид, обращаясь к Совету. — Объявляю очередное заседание нашего Совета открытым! Давайте приступим к обсуждению наших насущных дел в это нелегкое время. О-о, господин Хирам Икмерсид, вот это честь! Давненько вы не одаривали нас радостью своего присутствия. Смею предположить, вам есть что поведать нам, ваше высочество.
Хирам с достоинством поднялся, и многие изумленные взгляды тут же обратились на него – многие корхейские вельможи так редко видели его, что, наверняка, позабыли, как он выглядит.
— Приветствую, господин Селенид! Приветствую, господа придворные! Вы совершенно правы. Я явился сюда сегодня не праздным слушателем. Мне стали известны подробности убийства моего брата, Бьеджара, и сегодня я считаю своим долгом пролить свет на это дело.
Зал загудел. Многие из присутствующих напряженно зашептались.
— П-простите, выше высочество… я не ослышался? Вы сказали у-убийство? — распорядитель картинно опешил, но Батейра знала, что это игра, и старший Селенид полностью посвящен в эту аферу.
— Именно так, господин распорядитель. И сегодня я предлагаю заслушать показания матроса по имени Дзольо – он был вместе с моим братом в том злополучном плавании. Ему есть, что рассказать нам.
С верхнего яруса спустился худосочный, бледный мужчина с редкими волосами в сопровождении двух стражников. Губы его слегка подрагивали, округленные глаза были точно стеклянные.
«Чем же они накачали его, чтобы довести до такого состояния?» — с невольной жалостью подумала Батейра.
— Представься, несчастный, — сурово обратился к матросу Файтех Селенид. — Кто ты и что тебе известно о судьбе принца Бьеджара Икмерсида?
— Я служил на корабле принца Бьеджара, — голос Дзольо звучал сухо, но уверенно.
Люди вокруг замерли. Теперь все жадно ловили каждое слово допрашиваемого.
— И что же с того? — нахмурился Файтех. — Неужто это все, что ты намерен сообщить Совету?
— Я убил принца Бьеджара, — так же холодно проговорил матрос.
Зал ахнул. Люди загомонили, но распорядитель жестом унял их.
— И зачем же ты это сделал?! — вопросил Файтех, изо всех сил изображая злобу и смятение.
— Мне… мне приказал принц Гарук, — ответил Дзольо. — Он дал мне много золота, чтобы я во время боя незаметно для других прикончил принца Бьеджара. И мне это удалось. Все подумали, что принц Бьеджар пал от макхарийского клинка.
Сдерживать нарастающий шум становилось все труднее.
— А почему же ты решил сознаться в этом только сейчас? — выкрикнула, не выдержав, Фанисса Абкарманид.
— Меня замучила совесть, — ответил «свидетель» все тем же тоном. — Я не смог бы жить, зная, что на руках моих кровь королевской особы.
— Если это правда, Гарук не может быть королем! — вскричал, вскакивая, Сатеп Калханид, дядя Батейры. — Братоубийца не сядет на корхейский трон, мы этого не допустим!
И тут в зале появились солдаты корхейской армии. Все произошло неожиданно. Из-за суматохи, случившейся благодаря неожиданному появлению матроса и его обескураживающим показаниям, Батейра с Джакрисом и Хирамом не успели ничего предпринять. Они даже не услышали, как бились снаружи их гвардейцы, пытавшиеся защитить их несмотря на то, что были в огромном меньшинстве.
И тут поднялся генерал Джептар Абкарманид:
— Довольно, господа Икмерсиды. Нам более не интересно наблюдать за тем цирком, что вы тут устроили. Все это – попытка устроить переворот, одурачить собравшуюся здесь аристократию. Но я узнал обо всем этом наперед.
Несколько солдат приблизилось к принцессе, младшему принцу и великому визирю, хватая их за плечи и угрожая острыми саблями. Джакрис попытался вырваться:
— Вы не имеете права, я государственное лицо!
Но ему тут же скрутили руки за спиной.
У Батейры внутри похолодело. Она вдруг ощутила, что все ее планы рушатся, а люди, на которых она надеялась, теперь не в силах ей помочь.
— Батейра и Хирам Икмерсиды, Джакрис Спакирис, вы обвиняетесь в государственной измене и попытке узурпации власти. Вы попытались обманом лишить власти законного короля, и теперь будете арестованы и преданы суду. Файтех Селенид! Вы обвиняетесь в пособничестве им, и также будете арестованы. Взять его!
Солдаты взяли под руки и Файтеха.
— Вы что, ума лишились, псы!? Вы знаете, кто я? Уберите руки!!! — заверещал, раскрасневшийся распорядитель Совета Аристократии.
— Король Гарук будет судить вас всех по закону, когда вернется с войны, — объявил генерал Абкарманид. — А до тех пор вы будете прибывать в заключении.
— Ну что, стерва, получила свое! — злобно прошипела Фанисса Абкарманид, обращаясь к Батейре. — Теперь-то ты со своим дружком поплатишься за свои делишки!
«Армия подчиняется Джептару, — промелькнуло у Батейры. — Какая же я идиотка…»
И вдруг в воздухе раздался свист.
Засвистело то с одной стороны, то с другой.
Сначала один солдат, державший Файтеха за руки, схватился за горло и обмяк. Затем другой.
Потом еще несколько стражников упали замертво, окровавленные.
А после этого в зале появилось еще несколько человек, закутанных в плащи и вооруженных кто копьями, кто дубинами, кто сетью и длинными кинжалами.
А затем в зале появился… он.
Длинные волосы, высокий лоб, горделивая осанка, царственный облик.
Его не знал никто, но все о нем слышали.
Неуловимый проповедник, Яшань Демцуэль.
— Глупцы встают на пути у истины, — изрек он, сочувственно глядя на одурманенного Дзольо, чей стеклянный взгляд по-прежнему игнорировал все происходящее вокруг. — Но истина может за себя постоять.
Проповедник резко взмахнул руками, и трое из солдат, державших Батейру и ее друзей, свалились на землю и задергались, пуская изо рта пену. На лицах многих вельмож отразился ужас, но никто из них не решился сойти с места.
— Нам всем пора встать на путь прозрения, — продолжил Демцуэль свою проповедь. — И сильным мира сего – в первую очередь. Мы очистим нашу Церковь от лжи и скверны, сделаем ее лучше, сильнее, чем прежде!
— Еретик! Это же еретик! — заверещала Фанисса Абкарманид, теряя контроль. — Джептар, Джептар, вели схватить его! Его нужно казнить.
— Отпустите принцессу и ее родных, — спокойно велел Демцуэль солдатам, хотя те, став свидетелями жуткой участи своих товарищей, не слишком стремились удерживать королевских особ и великого визиря. — Генерал, ваши люди схвачены либо сдались в плен. Сопротивление бесполезно.
— Я приказываю схватить изменников! — прогремел Джептар, багровея и преображаясь в лице. — Солдаты, держитесь до конца! Перебить смутьянов! Во имя Корхеи!
— Да кто ты такой? — вкрадчиво процедил вдруг Яшань Демцуэль, приближаясь к Джептару. — Что ты сделал ради Корхеи? Что ты мнишь о себе? Почему ты считаешь, что без тебя мы не обойдемся? С нами Святые Аклонты! С нами великая силы Незримых Духов! С чего ты взял, ничтожный червяк, что сможешь встать на пути у истории?
— Да ты… да ты… т-ты… — Джептар вдруг весь затрясся, выпучив глаза на своего врага.
И тут генерал вдруг побагровел еще сильнее.
Потом еще сильнее.
В какой-то момент стало заметно, что кожа его приобрела неестественный пурпурный цвет, покрылась волдырями. А затем произошло нечто неописуемо жуткое. Нечто, что ни Батейра, ни кто бы то ни было еще из присутствовавших не забудут потом до конца жизни.
Джептар Абкарманид закипел. Он просто внезапно распался на горячие куски – вся плоть слезла с него, омерзительной трухой оседая на полу. Раздался мерзкий хлюпающий вопль. А потом все увидели, что точно такая же кошмарная метаморфоза произошла с женой и сыном генерала. Фаниса и Зулем за несколько мгновений обратились в жуткие кучи дымящегося мяса посреди тряпья.
Но никто из их солдат более не пострадал – все они побросали оружие; кое-кто в ужасе попадал ниц.
— Не я покарал их! — возвестил Яшань Демцуэль, словно вкладывая в эти слова всю истину своей жизни. — Их покарали Святые Аклонты! Они явили нам свою суровую волю! И кто мы такие, чтобы противиться ей?
Женщины начали причитать и рыдать, мужчины стали закрывать лица руками и молиться. Некоторые упали в обморок.
И только матрос Дзольо все так же, с маской безразличия на лице, стоял посреди окровавленного зала, пронзая пространство остекленевшим взором.
Глава 23. Ниллон
Карагал, остров Караг-Нилкаш. Середина зимы 730 года после падения Эйраконтиса
В какие-то моменты Ниллону казалось, что их скитаниям в полутьме, по мрачным карагальским катакомбам не будет конца.
Некоторые залы были совсем обветшалыми и полуразрушенными. В некоторых не было световых шахт – возможно, они были завалены – и путникам приходилось брести на ощупь. Но одно всегда оставалось неизменным – монотонное повторение бесконечных коридоров и зал, строители которых словно нарочно имели своей целью свети с ума нерадивых исследователей.
— Как думаете, зачем им были нужны такие катакомбы? — спросил Ниллон у профессора в один из дней.
— Думаю, что у некоторых из них были на то причины, — после продолжительной паузы глухо ответил профессор. — Дхем-свамкури… помнишь, я рассказывал тебе о них?
В голове у Ниллона живо всплыли образы карагальских демонопоклонников дхем-свамкури, о которых профессор рассказывал ему во время плавания на яхте, еще до хирсальского плена. Если верить легенде, эти жуткие фанатики продолжали поклоняться своему полубогу-скорпиону Гум-Троньяру даже после того, как тот был убит Улумтахаром, первым императором Карагала. Как раз в катакомбах они и могли укрываться от тех гонений, что обрушились на них после.
И вот, в какой-то момент, распахнув тяжелую растрескавшуюся дверь, путники увидели, что перед ними лестница. И эта лестница вела вверх.
Ниллон и Гелла не смогли сдержать радостного вздоха.
Неужели они стали ближе к цели своей экспедиции?
Они поднялись наверх – там было светлее.
Огромное, обветшалое здание раскинулось перед ними. Здесь были развалины, обломки мебели, кое-где в углах виднелась паутина.
— Вот это да… — шепотом произнесла Гелла. — Что это?
— Мы достигли Карамайниса, — с мрачной торжественностью объявил профессор Хиден. — Что ж… добро пожаловать в карагальскую столицу, друзья!
Осмотревшись немного в незнакомом месте, они вдруг услышали шорох, исходивший откуда-то сверху.
Ниллон встрепенулся; взглянув на Геллу, он увидел, что глаза карифянки широко раскрыты от страха.
— Тихо! — чуть слышно произнес Райджес Хиден. — Старайтесь не шевелиться!
Однако шорох не стихал. Вскоре стало ясно, что это чьи-то шаркающие шаги.
Ниллон попытался одернуть профессора за рукав, однако тот остался непреклонен – похоже, Хиден принял волевое решение встретить опасность лицом к лицу.
А затем в полуразрушенный холл спустился человек, сошедший, видимо, со ступеней одной из башен строения, в котором они сейчас находились.
Это был дряхлый, тощий старик в оборванном сером плаще, опиравшийся на длинный узловатый посох. Голову его венчала седая шевелюра из спутанных волос и длинная седая борода. Взгляд его был блуждающим, туманным; казалось, он плохо понимал, что происходит вокруг него.
Он что-то неразборчиво прошипел на неизвестном Ниллону языке.
Профессор Хиден ответил ему – и то были неведомые слова, прозвучавшие резко, грубо, непривычно для уха жителя Роа – но звучали они уверенно и четко.
«Неужели он… вспомнил этот язык?»
— А-а, этот язык, — протянул незнакомец уже по-эйрийски. — Как же, как же… Изучал я в свое время и эйрийский. Правда, давно мне не доводилось говорить на нем… Ох, давно!
— Мое имя Райджес Хиден, — объявил профессор, по-видимому немало радуясь тому, что туземец знает их язык. — А это мои спутники: Ниллон Сиктис и Гелла Брастолл. Мы явились издалека, и мы явились с миром. Приносим свои извинения, если потревожили ваш покой.
Старец рассеянно переводил взор своих глаз с одного чужака на другого, словно не понимая, что от него хотят и за что извиняются. Наконец, он произнес:
— Я… Хм, мне немного неловко. Я давно не принимал гостей. О, если бы вы только знали, как давно! Карамайнис уже не тот… здесь совсем не так уютно, как когда-то. Но… думаю, и для вас найдется местечко. Что ж, я буду только рад принять вас. Ах, да, мое имя… хм… моя имя Флуцио Компларис… Да, да… старик Флуцио будет рад вам услужить.
— Мы очень рады, что встретили вас, уважаемый Флуцио, — с улыбкой произнес Райджес Хиден. И в этот момент в его глазах Ниллон заметил какой-то странный блеск, появившийся как раз после начала разговора с незнакомцем. Словно незримый, но очень прочный контакт установился теперь между ним и Компларисом.
Глава 24. Кира
Крепость Райек. Середина зимы 730 года после падения Эйраконтиса
Наконец все пришло в движение. Солдаты, офицеры, геакронцы, карифяне – вся эта мощь и сила, заключенная в каменной твердыни Райека, теперь зашевелилась и готовилась к битве.
А теперь Кира также увидела их. Боевые машины. Мощные чугунные стволы, округлые ядры, готовые разрывать плоть и укрепления.
Дзар все-таки воссоздал их. Эйраконтийские чертежы, добытые на севере, не пропали даром. Тиам также утверждал, что смог обучить немалую группу людей, способных их обслуживать.
Появление в Райеке Кофага не обрадовало Киру. Она знала, что Палач на отступит от нее, снова будет пытаться использовать ее в своих играх. Но она не ожидала, что встреча произойдет так скоро и при таких обстоятельствах. Дзар, казалось, не обнаруживал сильного удивления от появления своего главного палача и шпиона, с удовольствием принимая его на своих советах. Однако в личных беседах с Кирой правитель Геакрона признавался, что друг Бао с некоторых пор вызывает у него все больше неприязни. Впрочем, от подробного разъяснения своих ощущений Тиам воздержался.
Итак, союзным командованием Геакорна и Карифа было принято решение перейти в наступление и отбросить осаждающие крепость армии аклонтистов. Некоторые в стане карифян, в частности генерал Портарис, пытались оспорить эту идею, однако Дзар уверил союзников в сокрушительной силе своих новых машин, и в итоге главнокомандующий Гонсай Ледрагон одобрил идею наступления.
По правде говоря, среди карифян порой был слышен ропот о том, что Дзар нарушает Заповедный Пакт и использование такой опасной техники техники не кончится для всех добром. Но всерьез такие разговоры никто не воспринимал – большинство понимало, что Северные Союзники сейчас не в лучшем положение, и для того, чтобы выпутаться их него, все средства хороши. Война есть война.
Все началось ранним туманным зимним утром. Карифские конные лучники покинули крепость и, выдвинувшись вперед, обстреляли крайние позиции аклонтистов, после чего вернулись назад. Меньше чем через час они повторили свой набег.
Тем временем и другие подразделения геакронцев и карифян стали выдвигаться из Райека, осуществляя построение у южных стен древней крепости. Впереди находился корпус маршала Ледрагона. Снег скрипел под копытами, хоолдный воздух прорезало горячее дыхание лошадей и всадников.
Карифяне приняли весь удар аклонтистской военной машины на себя. Именно на это и рассчитывал Дзар – он-то и убедил Ледрагона использовать своих людей в качестве наконечника копья, выманив основные силы южан под удар геакронских пушек и огнеметов.
Конная атака карифян была весьма успешна – южане понесли серьезные потери, однако корпус виккарского генерала Фимбайо в конце концов дал атакующим достойный отпор. Ледрагон был вынужден отступить.
Аклонтисты же, увидев, что северяне покинули крепость и более не находятся под защитой ее стен, начали постепенно мобилизовывать свои многочисленные войска. И тут, не желая упустить момент, когда аклонтисты еще достаточно слабы и дезорганизованы, Ледрагон, соединившись с пехотными частями Видо Портариса, решил нанести контрудар по преследовавшим его виккарцам, руководимым Фимбайо.
Началась страшная бойня. Копья, сабли, люди, лошади – все это схлестнулась в страшном смертоносном месиве, где почти ничего невозможно было разобрать. Впервые за долгие годы эта мирная земля обильно оросилась кровью. Белый снег под ногами коней окрасился в красный цвет.
Ошеломленные виккарцы не ожидали такого разъяренного натиска от противников, которые только что поспешно отступали, и понесли серьезные потери. Генерал Фимбайо пал в бою, насквозь пронзенный одновременно двумя копьями.
Однако корпус самого Арака Трифтониса уже шел на подмогу отчаянным виккарцам. Штандарты с коброй и Чашей Аклонтов уже были видны карифянам издалека.
Гонсай Ледрагон понял, что необходимо отступать, однако пехота Портариса была куда менее мобильной, и бросать их целиком на растерзание врагу карифский командующий не желал. Поэтому он оставил часть конницы для того, чтобы те смогли обеспечить прикрытие своих отступавших товарищей. Почти все эти храбрые воины Карифа пали в тот день.
Портарис со своими людьми кое-как смог добраться до дружественных позиций, но и его части сильно поредели из-за сиппурийских стрел.
Трифтонис же, узнав благодаря донесениям разведки, что почти вся союзная армия Геакрона и Карифа покинула крепость, решил отдать приказ о массированном наступлении, чтобы разом уничтожить своих врагов.
Но тут сиппурийцев ожидал главный и самый страшный сюрприз. Как только основная масса аклонтистских частей оказалась в зоне поражения орудий, артиллеристы открыли огонь, осыпая ядрами незваных гостей с юга.
Аклонтисты, не готовые к неведомому ранее оружию, пришли в ужас – многие из них, будучи суеверны, решили, что северяне применяют какую-то страшную, запретную магию.
Кучки человеческих тел разлетались в разные стороны. Трифтонис настаивал на дальнейшем наступлении, надеясь, что численное превосходство сыграет свою роль и южане дрогнут. Но потери были слишком высоки. А еще опаснее и губительнее был зародившийся в воинах первобытный страх перед неизведанным.
И тут в дело пошли огнеметы, спущенные со стен Райека. Теперь они могли передвигаться и бить врагов даже там, куда не доставали пушки, установленные на крепостных стенах. Жуткие горящие снаряды, начиненные воспламеняющейся смесью, описывали в воздухе гигантские пугающие дуги, при взрыве сжигая все живое на огромном расстоянии. В рядах аклонтистов начался откровенный хаос и даже бегство. Разъяренный, напуганный, маршал Трифтонис был вынужден трубить отступление.
— Победа! Это Победа-а-а-а!!! — кричал доко Дзар своей возлюбленной Кире Меласкес, наблюдая за происходившим разгромом с крепостной стены. Казалось, его невозможно было унять – так он был воодушевлен и взволнован. — Это победа, любимая моя! Ты понимаешь – победа-а-а-а-а!!!
Она никогда еще не видела его таким. Он готов был плакать от счастья и прыгать как ребенок.
Глава 25. Ниллон
Карагал, руины Карамайниса. Середина зимы 730 года после падения Эйраконтиса
Воистину поразительным было исцеление Ниллона от его недуга. Кашель уже давно не беспокоил его, ломота в теле и зуд в голове прошли. Более того, он чувствовал себя теперь невероятно легко и свободно – как никогда раньше. Гелла не меньше его дивилась теперь этой чудесной перемене, и объяснить ее иначе как странным влиянием карагальских островов, было трудно.
Флуцио Компларис выделил им одну из уцелевших башен замка Карамайнис; в одной из комнатушек поселился профессор, в другой – молодые люди. Впрочем, Хиден теперь больше времени проводил с вновь обретенным другом, что не могло не вызывать беспокойство у Ниллона Сиктиса. Конечно, это было естественным, что профессор, обретя свою родину и встретив соотечественника, пытался теперь заполнить пробелы в своем сознании, однако эта деятельность порой обретала не вполне здоровый характер. Например, он часто засиживался в башне Комплариса ночи напролет, а на вопросы Ниллона отвечал уклончиво и скомкано.
Впрочем, общие сведения об этом загадочном жителе Карагала профессор все-таки не мог не дать. Флуцио Компларис представился как бывший придворный, чудом уцелевший при обрушении на остров гигантской волны. Он объявил, что являлся противником Ордена Ментальных Воителей (псиоников), оказавших печальное воздействие на принца Кламильфонта и склонивших его к походу на Синкай, который закончился провалом.
Однако, когда Ниллон спросил профессора Хидена, что Компларис думает насчет дальнейшей судьбы Кламильфонта, тот лишь пожал плечами и сказал, что Флуцио и сам был бы рад разузнать о ней хоть что-нибудь.
О наличии на островах каких-нибудь других выживших карагальцев, седобородый обитатель Карамайниса тоже не смог рассказать ничего внятного.
Все эти недомолвки и увертки не давали Ниллону покоя.
Будучи наедине с Геллой, он сказал следующее:
— Это не может так более продолжаться! Нам следует поговорить с профессором по душам.
— Где он сейчас? — спросила Гелла, доедая свой скудный завтрак из лепешки гумпайя и какой-то местной питательной травы, которую порекомендовал Компларис.
— Не знаю, — недовольно буркнул Ниллон. — Опять, кажется, шатается по окрестностям со своим новым другом. Ты не против прогуляться на верхнем балконе?
— Почему бы и нет, — весело подмигнула карифянка, отправляя в рот последний кусочек лепешки.
Гелла так редко улыбалась в последнее время, что сердце Ниллон невольно возрадовалось. Оставалось только гадать, какой ужас творился в ее израненной душе за все время их нелегкого путешествия.
На вернем балконе их башни было просторно, но вместе с тем довольно пусто. Отсюда открывался живописный вид на густые леса и дикие пустоши, простиравшиеся вокруг. Разрушенный город — некогда столица великой империи — успел уже зарасти кустарником и даже перелесками. Природа не щадит никого – даже самых могущественных.
— Интересно, как здесь было раньше? — с любопытством спросила Гелла, прислоняясь ближе к Ниллону. — Наверное, по улицам сновали торговцы, погонщики мулов, ну… и разный другой люд. Сейчас тяжело это представить, правда?
Ниллон был в недоумении. Он давно не видел Геллу такой – она вдруг напомнила ему саму себе ту самую беззаботную, любопытную авантюристку-карифянку, которую он встретил когда-то на улицах родного Пранта. Он даже позабыл про все свои мрачные подозрения, мучившие его со времен их хирсальской встречи.
— Послушай, ты что… — чуть слышно произнес он, — ты тоже это чувствуешь?
— Что именно?
— Это место… оно меняет нас. Неужели ты не замечаешь? Я вот выздоровел. И ты… Ты стала какой-то другой.
— Другой? — Гелла весело рассмеялась. — Какой же другой?
— Не знаю… Но у меня чувство, будто мы с тобой снова в Пранте. Ну и… гуляем.
Смех карифянки зазвучал еще громче. Нет, она смеялась не над ним; в этом смехе не было ехидства. Просто было видно, что ей хорошо, и она смеялась тем беспричинным жизнерадостным смехом, которым так часто смеются молодые девушки. Взгляд Ниллона вдруг упал на ее шрамы.
— А все-таки ты забавный, Ниллон Сиктис! Знаешь, спасибо тебе за все.
— За что же?
— Не знаю – просто за все. За то, что ты есть. За то, что ты рядом со мной.
Тут их глаза встретились. А потом Ниллон заметил, что обхватил свою спутницу за талию.
— Знаешь, это может прозвучать глупо, но… мне почему-то кажется, что я не отказался бы просто остаться на этом острове до конца дней. Лишь бы ты была рядом.
Гелла на секунду неловко потупила взгляд, но тут Ниллон приблизил ее к себе, и затем их губы соединились. Это был недолгий, но очень чувственный и искренний поцелуй – первый со времени их знакомства. Он был слегка неумелым, слегка робким – но в то же время именно в нем была заключена вся прелесть пылкой юношеской влюбленности, которая, похоже, не угасла в Ниллоне даже после всего, что ему пришлось пережить.
Ну, разве может он оставить эту бедную, заблудшую девчушку? Разве может дать волю своей гордыне и отдалиться от того, кто так нуждается в нем? Нет, Ниллон Сиктис не таков. Он возьмет дело в свои руки. Уж теперь-то они будут вместе. Вместе – и до самого победного конца.
После поцелуя ни один из них не ощутил себя неловко – напротив, молодые люди удовлетворенно улыбнулись и, обнявшись, стали дальше наслаждаться картиной природы, беззастенчиво вторгавшейся в древние городские развалины.
Они тихо радовались, и в этот момент им не хотелось даже говорить – достаточно было просто ощущать друг друга рядом и смотреть куда-то вдаль. В таком милом, задумчивом молчании было, пожалуй, даже больше благодати, чем в самом задушевном и теплом разговоре.
Но вдруг откуда-то снизу раздался гул. Ниллон с Геллой были так увлечены обществом друг друга, что даже не сразу поняли что это. Прислушавшись, Ниллон все-таки догадался, что это профессор зовет их из башни. Раздосадованные молодые люди поспешили спуститься вниз.
Райджес Хиден встретил их в своей комнате – лицо его было мрачнее тучи. Испугавшись, Ниллон решил, что что-то случилось.
— Я думаю, что нам с вами пора откровенно поговорить, — объявил профессор, когда его юные спутники уселись перед ним на кушетку.
— Да, я тоже считаю, что нам давно пора, — решительно поддержал Ниллон.
— Я много говорил с Флуцио, — напряженно начал профессор. — Я окольными разговорами пытался выведать у него, может ли быть ему что-либо известно об Аклонтах. Увы! Все безрезультатно. Либо он правда несведущ в этом вопросе, либо хорошо притворяется. Одно можно сказать с уверенностью – он нам не враг, иначе вряд ли он предоставил бы нам здесь безопасный кров.
— А вы рассказали ему о том? — с трепетом произнесла вдруг Гелла. — О том, что преследовало нас у башни, а потом в катакомбах?..
Вспомнив о нечеловеческом мраке и гуле, Ниллон невольно поежился.
— Да, рассказал, — спокойно ответил Хиден. — Он говорит, на руинах Карагала все еще обитает огромное число неведомых магических сущностей. Это безликие и безымянные порождения, больше века назад потерявшие свои хозяев и теперь неприкаянно скитающиеся по архипелагу. Один из таких демонов вполне мог увязаться и за нами. Но, конечно, это всего лишь предположение.
— А что вы думаете о самом этом Компларисе? — напрямик спросил Ниллон. — Что этот субъект из себя представляет?
— Мне не так просто судить об этом, дружище. Да, мы неплохо с ним разговорились – может быть, даже сдружились. Но сказать с полной уверенностью, союзник ли он нам – я не могу. По общим впечатлениям он безопасен. Утверждает, что был обычным придворным. На императора Лакхазеро никакого влияния не имел. К истории с Кламильфонтом никак не причастен.
— Так все-таки, сэр, что насчет Кламильфонта? — испытующе произнес Нил. — Насколько это важная фигура во всей нашей истории?
— По всей вероятности, важность его велика. По крайней мере, именно этот человек имел непосредственное отношение к псионной мощи карагальцев. Мог ли он уцелеть? О да, безусловно. Есть немало свидетельств тому, что не все карагальцы погибли в битве на Крофамгирских полях. А значит, среди них мог быть и принц.
— Ну а что насчет вас, профессор? О своем прошлом вы что-нибудь узнали?
— О да. Похоже… я был псиоником. — тут Ниллон с Геллой изумленно переглянулись. — Да, теперь у меня почти нет в этом сомнений. Компларис утверждает, что не помнит меня (он вообще жалуется на слабую память). Но в ходе тех ментальных контактов, которые мы с ним устанавливали, выяснилось, что я обладаю немалым пси-потенциалом, и даже обучен некоторым практикам.
— Постойте, постойте, сэр, — замотал головой Ниллон, — кажется, я перестаю понимать что бы то ни было! Вы только что сказали, что Компларис не имеет отношения к псионикам. Так о каких ментальных контактах речь?
— Большинство карагальцев имеют способности к таким несложным практикам, как контакт или кратковременное предвидение. Флуцио не исключение. Хотя, бесспорно, я вполне допускаю, что он может многое утаивать от меня. Но он рассказал мне нечто важное. Твоя болезнь, Ниллон… я опасаюсь, что она может вернуться.
Нил сокрушено опустил голову. Глаза Геллы наполнились ужасом и разочарованием.
— Она может вернуться, когда ты покинешь острова Карагала. Сейчас местная псионная энергетика удерживает твое телесное состояние в равновесии. Но стоит тебе уйти – и старые симптомы могут вернуться… Мы не можем этого допустить.
— Что же вы предлагаете?
— Кволидий, — коротко ответил профессор.
— Поясните, — тут же потребовала Гелла.
— Флуцио также рассказал, что он был в числе тех немногих, кто имел доступ к резервуарам кволидия – особого вещества, бывшего катализатором способностей Ментальных Воителей. Я предлагаю тебе приобщиться к этой редкой эссенции…
«Скорпионова кровь… Подумать только!»
— Я знаю, что предлагаю тебе тяжелую ношу. Согласившись, ты до конца дней будешь нести тяжелое бремя псионика. Но это будет стоить того! У тебя редкий дар, Нил! Ты рожден в Роа, но у тебя при этом весьма завидные способности. Если ты обучишься как следует – то, вернувшись, сможешь бросить вызов темной мощи Аклонтов. И вместе мы победим! Да, это тяжелая жертва – но я убежден, это именно то, зачем мы приплыли сюда. Решайся!
— Нет, вы не смеете! — с жаром вмешалась Гелла. — Вы не смеете предлагать ему эту дрянь! Люди ведь сходили с ума от нее! А ему сейчас нужен покой…
— Я согласен, — с неколебимым спокойствием вдруг объявил Ниллон. — Я приму кволидий.
— Ниллон, что ты, что ты!! — умоляюще запричитала Гелла, хватая его за руки. — Они ведь погубят тебя! Откажись от этой мерзости! Я не хочу потерять тебя!
— Гелла, милая, — спокойно ответил он, — поверь, так надо. Не переживай, все будет хорошо. Я должен принять этот жребий.
Карифянка лишь закрыла лицо руками.
Внизу, в разрушенном холле, вооружившись факелами, их ждал Флуцио Компларис. Старик повел их в темное подземелье, чередой винтовых лестниц и узких пролетов.
Ниллон не колебался. Он знал, что жизнь его безвозвратно изменится. И тот путь, что ему предложили – не самый ужасающий. В конце концов, еще несколько недель назад он почти не сомневался, что скоро умрет от водяной чахотки. Теперь же все переменилось, но у избавления есть своя цена.
Гелла безропотно следовала за ним. Увидев решимость своего друга, она оставила попытки повлиять на него, и вместе с тем предпочла увидеть своими глазами то, что должно было свершиться.
«И все-таки странный человек этот Компларис, — подумал Ниллон, пока они спускались по темной узкой лестнице вниз. — Говорит, что не имеет отношения к псионикам, однако теперь выясняется, что он был стражем хранилища кволидия».
Итак, они пришли. Огромная зала, а точнее пещера раскинулась перед ними, а посреди этой пещеры зияла гигантская пропасть, со дна которой исходило желтоватое свечение. К центру пропасти вел узкий каменный мостик, а на конце его возвышался небольшой постамент с древней каменной чашей. Повсюду были каменные завалы, приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы не оступиться. С потолка угрожающе свисали длинные сталактиты.
Когда все четверо приблизились к краю хранилища, Ниллон с Геллой так и ахнули. Внизу, метрах в десяти светилось и переливалось море бледно-желтой жидкости.
Вот она: скорпионова кровь. Проклятие Карагала, и источник его невероятного величия.
— Император Лакхазеро предал бы меня страшной казни, если бы узнал, что я привел в эту святыню чужаков, — хрипло рассмеялся Компларис. — Но его уже давно нет… Как нет и многих моих собратьев. И теперь священная эссенция стоит здесь без дела. Райджес поведал мне, что в ваши края пришла беда, и темные силы пытаются поработить ваши народы. Что ж! Совесть подсказала мне, что я должен поделиться этой благостью. Иди же, Ниллон Сиктис! Наполни чашу и испей!
Взглянув на чашу в отдалении, Нил перевел вопросительный взор на профессора. Тот лишь одобрительно моргнул и тихо промолвил:
— Ты можешь.
Не оборачиваясь, Ниллон медленно прошагал по узкому мостику к глиняной чаше. Тут он концентрировался – теперь он уже понял, что профессор с Компларисом ждут от него именно этого – после чего чаша, повинуясь силе его мысли, медленно поплыла вниз, затем наполнившись заветной эссенцией.
После этого, в полном молчании, последовал такой же медленный, даже торжественный подъем наверх. С трепетом, а возможно и страхом, взглянул Ниллон на переливающийся в свете факелов желтоватый кволидий. Поднеся чашу к губам, он ощутил вдруг, что какая-то могучая, чужая воля присутствует сейчас рядом с ним. Ему показалось, что жидкость эта словно наделена собственным злым разумом – и снова в памяти всплыл ужасающий Гум-Троньяр со своей тысячью лап и оглушающим демоническим смехом.
И тут Ниллон резко выдохнул, как бы одним махом отбрасывая все сомнения и страхи, вновь вспомнил о своем долге перед людьми Роа и приготовился пить.
И вдруг, отчаянно крича и размахивая руками, к нему кинулась Гелла.
— Нет, Ниллон, не-е-е-ет! Не делай этого, Нил! Я умоляю тебя, не надо!!!
— Гелла!!!
Она не успела ступить на мостик. Подбежав совсем близко к краю пропасти, девушка вдруг споткнулась о камень и вниз головой полетела прямо в кволидиевый резервуар…
— Гелла-а-а-а-а-а-а-а!!! — крик Ниллон застыл у него в ушах, гулким эхом отражаясь от сводчатых стен пещеры.
Глава 26. Нойрос
Хирсальские владения, западный берег реки Фаюл, несколько миль от крепости Симхарат. Середина зимы 730 года после падения Эйраконтиса.
Они выдвинулись на рассвете.
Ни Нойрос, ни Хагайло не спали в эту ночь. Разведка доложила, что завтра армия Шакифа Монтейриса начнет форсировать Фаюл, и это будет являться самым лучшим моментом для атаки.
Нойрос вспоминал всю свою жизнь. Погруженный в мрачное молчание, раз за разом прокручивал он в голове образы недавнего прошлого. Кем у него была возможность стать? И кем он стал теперь? Предводитель мятежного воинства, сидящий в ожидании своей первой серьезной битвы.
И, возможно, последней.
Согласно плану Кровавого Мангуста, армия Хирсала должна была напасть на макхарийцев в тот момент, когда те будут наиболее уязвимы – на переправе. Сами же люди Лэйхэджо выступят в этот момент из Симхарата и атакуют войска Шакифа с другого фланга. Преимущество Нойроса в том, что никто не ожидает его с этой стороны (макхарийцы вообще навряд ли осведомлены о том, что Хирсал вступил в союз с Кихташем).
Но силы были все же не равны. Многочисленные макхаийские полчища, включающие в себя наемников из Гумлаххара, Айемрота и даже Табгарии, хоть и были потрепаны партизанами Мангуста в кихташских лесах, но все еще представляли из себя грозную силу. Уязвимость их была в том, что армии Шакифа Монтейриса были сильно растянуты.
В Хирсале Нойрос оставил Клемоса в качестве наместника. Ремия же, как добропорядочная жена, провожала своего супруга на войну со слезами на глазах. Впрочем, нельзя было сказать, что Нойрос сильно поверил в ее искренность – возможно, она все еще пыталась вжиться в свою новую непривычную роль. Тем не менее, было бы приятно вернуться к ней победителем… и живым.
Хагайло, кажется, стал меньше ревновать к Клемосу, но все равно был мрачен в последние дни – все-таки выпавшее на его долю бремя давалось нелегко бывшему тешайскому плотнику. С братом Тодарком, также выступившим в поход, он общался мало.
Наконец, Виберт Брастолл, таинственный гость из Карифа, присягнувший Нойросу и Хирсалу, тоже находился в ближайшей свите Тешайского Избавителя, поклявшись насмерть биться с макхарийцами. Похоже, обезумев от потери брата и сестры, тот искал смерти, не видя смысла в дальнейшем существовании. Хотя эмоции карифянин мог скрывать умело – следовало ему отдать должное.
Итак, поутру первые разведчики прибыли с донесениями о том, что вражеские армии на противоположном берегу пришли в движение и, по-видимому, готовятся к переправке. Эти бойкие всадники из числа Гвардии Избавителя потом еще много раз возвращались в стан Нойроса и докладывали обстановку.
Еще спустя час они донесли, что первые плоты макх-аджас приступили к перевозке войск через реку. Теперь было важно выгадать нужный момент – напасть тогда, когда на этот берег будет переправлено не слишком мало, но и не слишком много войск. Нойрос нервничал, донесения о все новых и новых прибывающий отрядах врага вводили его в замешательство. Но медлить было нельзя – иначе очень скоро разведчики макх-аджас обнаружили бы их разбитый в лесу лагерь, и напасть неожиданно уже бы не получилось.
Наконец, командующий армией Хирсала отдал приказ наступать. Командиры Гвардии и ополчения повели свои отряды в бой.
Они вклинились в первые ряды макхарийцев без лишних сложностей. Враги не ожидали, что на них здесь нападут, и сразу понесли большие потери. Отряды Хирсала же прибывали и прибывали. А войско Шакифа, разрозненное и отягощенное речной переправой находилось теперь в незавидном положении.
На том берегу же кихташцы тоже не сидели без дела. Партизаны нанесли удар по нескольким частям, дислоцировавшимся на тот момент в джунглях, а свирепая элита Кровавого Мангуста, одурманенная грибами, принялась крошить фланг макхарийского войска, который прикрывали наемники из Гумлаххара и Аймерота.
Нойрос сам кинулся в бой, поддерживаемый своими ближайшими сподвижниками. С лютым упоением придавались рубке Хагайло, Тодарк и Виберт. Враги же отступали, прибывающие отряды кое-как старались поспеть им на выручку.
И вдруг совсем недалеко от Нойроса мелькнул оранжево-зеленый штандарт макхарийского командующего.
«Шакиф!»
С группой верных гвардейцев хирсальский лидер кинулся напролом и вдруг он увидел… мускулистое тело, татуированные руки, черные напомаженные губы, виднеющиеся из-под шлема. Это он! Сомнений быть не может!
Охваченный диким куражом, Нойрос выхватил короткое копье, прицелился и… метнул. Оно летело точно в цель и в последний момент какой-то парнишка с такими же черными губами заслонил своим телом своего командующего – и копье пронзило его. А Шакиф Монтейрис остался цел.
Не веря своей жуткой неудаче, Нойрос хотел было вновь броситься на врага, но тут уже множество воинов макх-аджас поспели на помощь своему повелителю. С большими усилиями хирсальцы были отброшены.
— Надо отойти! — прокричал Виберт Брастолл почти в ухо Нойросу.
А макхарийцы между тем успели отойти от первого шока от столкновения с нежданным врагом и стали перегруппировываться. Голоса командиров раздавались четче, развевающийся над войском штандарт наследника придавал бойцам боевого духу.
«Если б я убил его сейчас… битва была бы уже почти окончена!»
Но макх-аджас было не так просто застать в расплох. Дети джунглей Большой Макхарии бились неистово, самозабвенно жертвуя жизнями ради своего принца. А воины Хирсала теперь все чаще стали задумываться, правильно ли они сделали, решив проливать свою кровь на этой чужой для них войне.
Но Нойрос вел своих людей вперед. Он решил, что это будет конец- либо для Шакифа Монтейриса, либо для него самого. Люди Мангуста на другом берегу успели за это время нанести врагам серьезный урон, однако ввиду своей немногочисленности также были остановлены и теперь увязли в боях с пестрой армией макхарийцев.
И тут, собираясь кинуть своих людей в очередную отчаянную атаку, Нойрос вдруг был ухвачен за плечо Хагайло. Тот указал ему на северо-запад.
Там шло еще одно войско.
Сиппурийцы.
Хитрый князь Гумхар Баджук все-таки отправил весточку на север, и сиппурийцы откликнулись. Корпус генерала Коммсьера Лахтойи поспел как раз к разгару сражения.
Длинные копья, круглые щиты, хищные птичьи маски – в распоряжении этого виккарца по происхождению находились воины легендарной акмадунской фаланги. Теперь стало очевидно, что если не отступить, армия Хирсала рискует в скором времени попасть в окружение.
— Нойрос, это еще не конец! — прокричал с ног до голову забрызганный кровью Виберт. — Отдай приказ отступать! Иначе мы все погибнем здесь…
Страшная гримаса злобы и отчаяния исказило лицо Нойроса Традонта, чей лоб был залит кровью с рассеченного лба. Он не мог поверить, что победы уже не будет. Но отправить людей на смерть он тоже не мог. Кихташцы теперь обречены… но у Хирсала еще будет свой шанс. Если спасти армию.
— Не-е-е-е-ет! — с болью прорычал Нойрос сквозь шум битвы.
Но все-таки велел трубить отступление.
Армия Хирсала будет спасена.
Но битва проиграна, а Симхарат – обречен.
Глава 27. Королева
Корхей-Гузум. Середина зимы 730 года после падения Эйраконтиса
Это был очень важный день – по крайней мере, с официальной точки зрения.
Возможно, даже самый важный день в ее жизни.
Но все-таки Батейра Икмерсид понимала, что самые главные и судьбоносные события уже произошли. Они совершились в Зале Малипокку, в тот жуткий день, когда кровь и вопли царили в Совете Аристократии. Тяжело забыть то, как семья Абкарманидов на твоих собственных глазах обратилась в гору бурлящего мяса, а взрослые, убеленные сединами мужи, сходили с ума от ужаса вокруг.
Батейра невольно содрогалась, вспоминая все это, впервые по-настоящему задумавшись о том, с какими пугающими силами (в лице Демцуэля) она теперь заключила союз.
Кто он: демон? Полубог? Истинный посланник самих Аклонтов? Наверное, она и сама не хотела знать ответ на этот вопрос. Ей достаточно было понимать, что Демцуэль теперь – серьезная сила в государстве, с ним будут считаться, и очень хорошо, если ты на его стороне. А буквально на днях он был назначен главой обновленной корхейской Церкви Аклонтов, и тем самым было официально совершено отмежевание от Сиппура и Бракмоса.
Так недавний гонимый проповедник стал одним из первых лиц корхейского королевства.
Конечно, после той бойни в Малипокку было еще немало работы. Нужно было устранить многих верных Абкарманидам офицеров, оформить Карузана Селенида в качестве главнокомандующего, совершить большие выплаты в пользу поддержавших заговор вельмож, и, конечно, устроить пышные театрализованные представления, дабы задобрить народ и сгладить возмущения по поводу низложения Гарука.
Но теперь это все было улажено, и Батейра, в пышном бело-синем платье и со сверкающей диадемой на голове, готовилась к торжественной церемонии, в которой было решено соединить сразу две процедуры: коронацию и свадьбу с Джакрисом.
Великий визирь (а теперь уже принц-консорт) был не слишком улыбчив в последние дни: события на Совете произвели на него сильное впечатление. Однако сегодня Джакрис Спакирис весь сиял – рядом с ним была его любимая, и отныне, с этого дня, никто не посмеет презрительно называть их любовниками. Они станут официальной парой – мужем и женой. И вместе будут править Корхеей.
Батейра поймала взгляд Карузана Селенида, стоявшего среди приглашенных вельмож. Золотая цепь главнокомандующего корхейскими сухопутными силами украшала теперь его шею. Он глядел на свою королеву безо всякой насмешки или похотливой улыбки. Во взгляде его читалась грусть, и вместе с тем затаенная надежда, что когда-нибудь она еще окажется в его объятиях.
И вот, посреди церемониального зала королевского дворцового комплекса Юрхинтау Яшань Демцуэль возложил корону Корхеи на ее голову, объявив Батейрой Второй, королевой Корхейской, покорительницей морей и защитницей острова.
А еще чуть погодя, после соблюдения всех необходимых церемоний, их с Джакрисом объявили именем Святых Аклонтов законными супругами – руки их переплелись, и губы соединились в жарком поцелуе.
Вокруг все улыбались и радовались: дядя Сатеп Калханид, его сын Самар, Файтех Селенид, брат Хирам и верная служанка Сельмия. Казалось, момент счастья наступил, и теперь он будет длиться вечно.
Но, конечно, главные события были еще только впереди.
Глава 28. Псионик
Карагал, руины Карамайниса. Середина зимы 730 года после падения Эйраконтиса
Когда Ниллон очнулся, он ощутил сковывающую слабость. Его подташнивало.
Первое, что он вспомнил, это то, что профессор своей силой достал бездыханную Геллу со дна кволидиевого резервуара, после чего все же заставил Ниллона выпить злосчастную чашу эссенции.
«Профессор все-таки показал, что он тоже владеет ментальными практиками… Как ни пытался он изображать из себя тщедушного старичка, теперь это все в прошлом. Он, конечно, псионик, также как и Ниллон. И теперь древняя субстанция, проклятая кровь полубога Гум-Троньяра наполнила вены прантского юноши – и жизнь его уже не будет прежней.
Ниллон увидел перед собой расплывающееся лицо профессора, затем попытался приподняться. В груди сдавило. Нил был слаб. Ему пришлось лечь обратно.
«Спи, спи… Лежи, дружок, тебе нужно набираться сил» — голос старого профессора донесся до него словно из потустороннего мира.
— Гелла… — только и смог выдавить Ниллон, уже подчиняясь тяжести своих век. — Гелла…
Он снова провалился в забытье. Перед ним мелькали образы его старых прантских друзей, матери, отца, даже угрюмый Гэнли Смуссфилд с лейкой в руках вдруг пригрезился ему. А потом вдруг все закрутилось под ногами, он перенесся куда-то ввысь. А потом он вдруг увидел крепость где-то в горах – огромную и страшную, усеянную какими-то жуткими гигантскими шипами. Он понял, что это великая цитадель зла, источник всякого несчастья и людского порабощения. И там обитает… нечто. То, чего боятся все. И то, что незримой властью простирается на многие мили вокруг – возможно, по всему миру.
Потом разум его еще долго блуждал по миру – от гигантских морских гадов, рыщущих в южных водах, до заснеженной и безлюдной вершины миры. Полет его духа был подобен вечному поиску – поиску предназначения и великой миссии, что, возможно, уготована ему теперь. Или все – обман и ему суждено всего лишь бесславно погибнуть? Темные духи шептали ему именно об этом. Они хотели посеять в душе его сомнения, предательскую мысль о том, что он где-то сделал ошибку, пошел не тем путем, и теперь уже обречен на неудачу и горе. Но даже в призрачных снах Ниллон был уже достаточно тверд в своем убеждении. Он не свернет с намеченного пути, и пойдет до конца – какие бы преграды перед ним не стояли.
И вот он снова очнулся.
Теперь Ниллону было легче, дышалось спокойно, но в голове по прежнему немного гудело. Он негромко вскрикнул, и вскоре на его зов явился обеспокоенный профессор Хиден. В руках у него было несколько лепешек гумпайи и небольшой кувшинчик с водой. Старик с радушной улыбкой протянул пищу Ниллону.
— Профессор… скажите мне, где Гелла! Что с ней, она жива?
— Тише, тише, — умиротворяющее отозвался Хиден, — все хорошо, мой мальчик, у тебя нет повода для беспокойства. Присядь и поешь – тебе сейчас нужны силы.
— Что с Геллой, ответьте! — настойчиво потребовал Ниллон, тем не менее, откусывая добрую половину лепешки – голод давал о себе знать.
— С ней все хорошо, дружище, она жива. Старик Флуцио позаботится о ней.
— Компларис?.. — как-то отупело произнес Ниллон. Он уже и забыл о той роли, что сыграл карагалец в этой истории – ведь именно он отвел их в хранилище с кволидием. Почему профессор так доверяет ему?
— Я хочу видеть Геллу, — заявил Нил тоном, не терпящим возражений.
— Как тебе будет угодно, — улыбнулся профессор. — Но прежде обещай мне съесть все, что я принес тебе, до конца.
Поспешно завершив свою трапезу, Ниллон, размяв мышцы, затекшие от долгого сна, отправился вслед за Райджесом Хиденом. Оказалось, что Гелла сейчас находится в башне Комплариса, а сам карагалец в этот момент где-то за пределами замка. Это очень не понравилось Ниллону, но он сейчас думал только о том, как бы поскорее увидеть пострадавшую карифянку.
Перейдя через порог комнаты, Ниллон так и ахнул: его подруга лежала на кровати, закрыв глаза, и тело ее было по шею накрыто покрывалом.
— Гелла! — позвал он. — Гелла, это я!
— Можешь не стараться, — мягко остановил его профессор. — Она сейчас без сознания, и все равно не услышит тебя.
— Что же с ней стало?! — в ужасе воскликнул Ниллон.
— Мы точно не знаем, — виновато пожал плечами Хиден. — Она упала в кволидий – эссенция попала ей в глаза, рот, впиталась в ее кожу… и так далее. Флуцио уверяет, что на его веку не было подобных прецедентов. Можно только гадать, какой эффект произведет на ее организм такое соприкосновение. В Карагале человек, никак не связанный с псионикой, мог погибнуть от одной капли кволидия. Но Гелла выжила – и это уже вселяет в нас надежду. Флуцио теперь заботится о ней…
— Заботится? — саркастически протянул Ниллон. — Ну и где же его носит сейчас? Она лежит тут одна, всеми брошена…
— Ты несправедлив, Нил, — нахмурил брови профессор. — Флуцио сейчас в поисках лекарства для нее. Подумай, он так много делает для нас – при том, что едва нас знает! Следует быть благодарными.
Ниллон склонился над лицом Геллы.
— Гелла, милая Гелла, я же не смогу без тебя… Пожалуйста, очнись! Поговори со мной снова… как тогда.
Но ему никто не ответил.
Веки карифянки были плотно сжаты, замедленное дыхание почти не ощущалось.
— Выйдем на балкон, Нил, — предложил профессор. — нам надо серьезно поговорить.
Старик и юноша вышли.
— Я вас внимательно слушаю, сэр.
— Я долго думал над тем, как нам поступить дальше. Куда направиться? Что предпринять? И я понял, что нашей настоящей целью является Синкай – в Карагале уже нет следов аклонтистской угрозы.
— Синкай?!
— Именно. Мне было видение. Я увидел огромную шипастую крепость в горах – темное пристанище зла и порока.
— Крепость? С шипами?! — опешил Ниллон. — Я тоже видел ее…
— Мы теперь связаны с тобой, Ниллон Сиктис. Мы оба псионики, и похожим образом чувствуем с тобой этот мир. Я убежден, что именно в Синкае укрылся Кламильфонт ди Вайо. Я также почти не сомневаюсь, что он, либо его приспешники являются создателями Аклонтов, или же напрямую с ними связаны. Я хочу отправиться в эту южную жаркую страну на материке Таамун, и уничтожить то зло, что угрожает нашей родине.
«Нашей родине… как же двусмысленно это теперь звучит из его уст!»
— И когда же вы намерены выступить?
— Как можно скорее.
— Сэр, но вы же видите, что Гелла…
— Нет, — отрезал Хиден. — Даже не думай. У нас нет времени. Гелла останется здесь.
— Вот уж нет. Я однажды позволил вам разлучить нас – и больше я не повторю этой ошибки! Оставить ее этому Компларису? Да ни за какие богатства!
— Перестань предаваться эмоциям, Ниллон. Ты теперь больше, чем человек – ты ментальный рыцарь. Гелле ни что не будет угрожать здесь. А вот времени мы терять не можем. Пока мы сидим тут и бездействуем – аклонтисты развязывают в Роа войну! Убивают детей, жгут города, опустошают наши земли. Мы и так слишком замешкались, Нил. Пора действовать, причем решительно. Ты ведь не хочешь вернуться на руины? Не хочешь вернуться на материк, целиком захваченный Бракмосом? Если нет – тогда ступай за мной и выполни свой долг, псионик! Гелла Брастолл – всего лишь один человек, а сколько таких людей могут пострадать в Роа, если мы будем бездействовать? Нужно отправляться в Синкай, а благодаря моей ментальной связи с Флуцио у нас будет возможность узнавать о состоянии Геллы.
Слезы чуть было не навернулись на глаза Ниллона, но он вдруг ощутил, что профессор прав. Он уже не тот беспечный, праздный Ниллон Сиктис, который жил только своими чаяниями и эмоциями. Теперь он взял на себя роль героя – того, кто может бросить вызов мировому злу. Это значит, что у него есть долг перед теми, кто слабее его.
Да, они отправятся в Синкай.
Они с профессором будут сражаться до конца. И они обязательно победят.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
