Остров Живых

Глава 1 Путешествие

Несколько дней до этого, я просыпался в страшном поту. Мне снилось, что я привязан к огромному дубу. На дубе сидят две птицы. Я не разбирался в видах ворон, но они мне показались слишком огромными для птиц. Мои руки были прикованы цепями, и под дубом валяется молот. Я не вижу молота, ведь моя голова не может повернуться. Ноя знаю, молот там есть. Боль в сухожилиях становится невыносимой. И мое тело болит. Каждая клетка. Каждая косточка посылала мне в мозг сигнал о том, что я могу прекратить эту боль. Но другая часть меня, мой разум говорил, что прекращать эту боль не следует. И стоит отвисеть на древе все девять положенных мне дней.

Я принимал эту мысль. Но боль не отступала. Но вместо боли, вместе с ней, я начинал слышать песенку, которую поют два ворона:

- Ай дуду, дуду, дуду,

Сидит ворон на суку,

Под суком две суки,

Грызут чьи-то руки…

На этих словах я просыпался и отбрасывал одеяло.

Одеяло было легким. В квартире было тепло. Ведь находилась она в центре Москвы, в том жилом комплексе, откуда открывается прекрасный вид на весь город.

Я привык к виду. Но на случайных, или намеренных гостей она производила впечатление. На знающих дам, она производила впечатление еще до того, как я приглашал их внутрь. Достаточно было только назвать адрес. И тогда блондинистые, черные, рыжие головы поворачивались ко мне. Женщины, казалось, приподнимались на каблуках, делая охотничью стойку, как делают собаки на дичь. Только вот дичью был я. И я иногда выбирал охотницу и приглашал ее к себе.

Вот только добычей, впрочем, не интересной была она. С утра я оплачивал выставленный ей счет, дарил дорогие, или очень дорогие подарки, просто открывая свой шкаф, забитый модными сумками модных домов, часами со стразами, или бриллиантами, и отправлял их от себя.

Но это случалось со мной все реже. Непонятный сон беспокоил меня все больше. Мне стали не интересны падения курсов криптовалют, как и их рост.

И уже вчера мой непосредственный начальник и друг, вызвал меня и сказал:

- Сергей, сходил бы ты в отпуск. Съезди в жаркие страны, возьми хоть Леночку. Она давно хочет заполучить тебя.

Эффектная брюнетка модельной внешности – Леночка, работала у нас секретарем. И по слухам, вернее, по словам Ильи, моего друга и начальника, обижалась на то, что я не сплю с ней. Говорила она это ему, правда, во время их любовных игр. И правда ли она этого хотела, или нет, я не знал. Или просто его дразнила.

Я несколько раз отнекивался от предложений отпуска. Но повторяющийся, мертвый сон, вымотал меня, и я решил прислушаться к совету Ильи.

- Отпуск сразу подпишешь?

- Да без проблем, - сказал он, - недели две, чтобы я тебя здесь не видел!

- Спасибо, бро!

Он пожал мне руку, похлопал по плечу, почти не отрываясь от большого экрана. Стрелка очередной раз пошла вниз, но на экране вырисовывалась вполне осязаемаяW, что предвещало скорый рост.

А значит, надо было не упустить момент к покупке.

Я подошел к столу Леночки. Она пронзительно посмотрела на меня снизу вверх. Она действительно была красива той мертвой красотой, которая не требует участия души, а требует внимания к себе, неустанной работы и огромного количества денег.

Я смотрел в ее все видевшие глаза, и мне казалось, что я смотрю в глаза вечности. Я понимал, как она любит, как она кричит когда ей хорошо, как она хмурится и терпит, когда ей плохо. Я знал ее всю, и тем не менее живой мужской интерес загорался во мне, и я хотел быть с ней. Я хотел проверить ее знания, я хотел взять ее и проверить свое знание ее гармонией.

- Леночка, а что ты делаешь в следующие две недели.

Леночка не изменилась в лице, решив поиграть со мной, добавив в голосе томности.

- Сергей, ваш отпуск подписан, отпускные придут…

Сигнал пришедшей СМС прервал ее. Она недоуменно посмотрела, ведь до прихода денег оставалось по ее подсчетам секунд тридцать.

Я сказал:

- Извини.

И достал из кармана пиджака смартфон. СМС была с незнакомого номера. Но код мне показался знакомым, код региона из давно прошедшей, вычеркнутой из сознания жизни.

«Родители умерли. Приезжай. Дядя Леша».

Я не глядя отошел от нее. Потом сделал усилие. Вернулся и сказал:

- Извини, не в этот раз.

Она, понимавшая настроение с полувзгляда, спросила:

- Что-то случилось?

Я ответил: - Забей. И вышел из офиса. Пока я ехал в лифте я заказал такси, и ближайший рейс до аэропорта в Петербурге, откуда до моего родного города было километров семьсот. Но ближайший аэропорт был только там, и я решал, взять ли такси оттуда, или дешевле было бы купить недорогой внедорожник, по цене половины поездки.

Остановился я на втором, но у меня еще было время, примерно три часа, чтобы выбрать и сделать это.

Не глядя, я сел в такси, и назвал адрес аэропорта. Как прошли два часа до посадки я не помнил. Наверное, я поел и выпил кофе, ведь бодрость в теле была, и я не хотел есть.

Не помнил я как проходил регистрацию и поднимался на борт. И лишь когда самолет пошел на взлет очнулся.

- Пристегните ремни, - попросил меня стюард самолета.

Я пристегнулся. И стал смотреть в окно. От обеда я отказался, и мне показалось, что как только мы взлетели, так и сразу же сели в Пулково.

Здесь, в Петербурге шел вечный, никогда не прекращающийся дождь и я смотрелся несколько выделяющимся среди курток, плащей и летних пуховиков.

Я был в офисном костюме и в лакированных ботинках. Среднего роста блондин с модной стрижкой. Хоть сейчас на обложку любого модного журнала.

Я вышел в зал прилета. Меня не кому было встречать, и я никого не замечал. Такси ждало меня и СМС-оповещение сообщало, что бесплатное время стоянки пятнадцать минут. Я планировал успеть раньше. Я шел по залу, обходя целующиеся парочки, озабоченно озирающихся мамаш с детьми, мигрантов, деловито разглядывающих аэропорт.

Я шел к выходу, когда удар в плече развернул меня. Огромного вида человек, с огромной бородой и в охотничьем костюме столкнулся со мной:

- Извини, брат, не хотел, - сказал он.

Я вежливо извинился тоже.

- Не подскажешь, где здесь выход?

Я махнул рукой – туда.

- Спасибо! – крикнул он мне в спину.

Я вышел и такси ждало меня. Я Подтвердил адрес и водитель повез меня туда. Мы выехали из аэропорта. Таксист отметил электронный пропуск. Потом выехал на Кольцевую автодорогу, сверяясь с навигатором. КАД, как московская МКАД, только без стольких развязок, стольких полос и короче.

Я молчал. Молчал и таксист, что меня вполне устраивало.

Он не пропустил мой съезд и через полтора часа я был у салона подержанных автомобилей, приткнувшегося около огромного рыночного развала старых автомобилей.

Пока я ехал и летел, я успел присмотреть себе вполне приличный, по описаниям автомобиль 8 лет с пробегом в сто пятьдесят тысяч километров.

Пробег был более мене реальный. Автомобиль заводился хорошо, и мне обещали полный привод. Я ударил по рукам, пошутив: «Мы русские не обманываем друг друга!».

Шутку то ли не поняли, то ли не захотели понять. А может, здесь так не шутили. Над входом висело деревянное изображение солнца, и салон назывался почему-то «Ра- дуга».

У меня не успели спросить, куда я еду, но ответили на вопросы о том, что автомобиль надежный и выдержит путь, как по асфальту, так и по бездорожью.

- Надежный автомобиль, лично перебирал, - сказал мне огромный, похожий на медведя мужик в байкерской косухе.

- Монеты электронные принимаете? – уточнил я.

Продавцы нахмурились.

- Наличные.

Я не стал спорить. Около входа стояло несколько банкоматов. Я использовал четыре карты, по числу банкоматов четырех банков и насобирал нужную сумму.

С оформлением проблемм не возникло. За доплату мне сразу сделали перерегистрацию, и оставили прежние номера.

- Бак за счет заведения, - пошутил менеджер, - а в бездорожье также поедешь?

Я вдруг увидел себя со стороны прилизанный московский мальчик в обтягивающем костюме и модных, но совершенно не функциональных ботинках.

Я сел в автомобиль и почувствовал себя в нем как дома. Машина заводилась спокойно, без рывков и ожидания. Я выехал в открытые ворота и последовал совету. Я посмотрел в навигаторе и набрал адрес магазина, филиала известной фирмы, которую я знал.

Еще через час, на мне был модный охотничий костюм, а в багажнике лежал набор то ли охотника, то ли рыболова, с несколькими наборами крючков придачу. Не прочти крючков: «А самых лучших в мире крючков от бренда».

Я взял их, а потом уж, в машине понял, что это был мой подарок отцу, который ему никогда не понадобиться.

Я сел в машину. Завел ее. И почувствовал голод. Я подъехал к закусочной. Взял бургеров и поел. Потом подумал еще раз. Вышел из машины. И снял с карты толстую пачку денег. Теперь уже для себя.

Я верил, что цивилизация дошла и туда, но я помнил, как место, где жили родители, иногда оставалось неделями без света.

Машина несла меня ровно. Я выехал на КАД, проехал без пробок несколько съездов. Зажигались огни, и вода на переднем стекле играла цветными бликами. Я ехал и город слева от меня зажигал огни. Я жал на газ. Автоматически обгонял машины, и также тормозил.

Навигатор подсказал мне:

- Через триста метров съезд.

Я послушал его и свернул.

Покрутил радио. Потом нашел волну, музыка на которой радовала меня.

Пробку я отстоял честно, потеряв на этом два часа. Место, которое в прошлый приезд, было пустынным выросло десятками многоэтажек, намертво перекрыв выезд из города.

Но я вырвался. И наматывая километры я видел, как уменьшается количество фонарей, как из двухполосного в каждую сторону шоссе становиться однополосным, как на нем появляются ямы и как уменьшается поток машин. Я решил ехать всю ночь. Не сбавляя ни скорости, и не засыпая.

Ни то, ни другое мне не удалось. Через сто километров я встал в колонну большегрузов, идущих на север. Ни обогнать, ни проскочить мне не удалось. Ия тащился за ними еще километров семьдесят, потратив почти полтора часа.

Асфальт здесь временами сошел еще с прошлогодним снегом, и я объезжал яму за ямой, пока мне это не надоело.

Приветливо с боку загорелись синие огоньки отеля: «При…т». Буква «ю» у него не горела, и сознание услужливо предложило несколько вариантов того, что здесь могут сделать с путником.

Я припарковал машину, никак не выделяющуюся среди полутора десятков других. Вошел в фойе.

За стойкой сидела девица, которой было все равно и на меня, и вообще на многое.

- Привет, красавица.

- Ну, - протянула девушка неопределенного возраста.

- Комнату на ночь. Приличную. И где можно поесть?

- Три тысячи. Белье свежее. Полотенце. За углом кафе, - сказала она.

Я протянул ей карту. Она неохотно вынула терминал и провела ее.

- Не работает, - сказала она с диким ко мне презрением.

Я не стал ни спорить, ни объяснять. Вытащил пятитысячную купюру.

- Мельче нет? – не меняя тона, сказала она, но видя, что я молчу, отсчитала на сдачу две ветхих, бумаги 1998 года издания.

Вместе с деньгами она протянула мне ключ на деревянном бочонке.

Я взял и сдачу и деньги:

- Спасибо!

- Ну, - вновь сказала девица. Я не заинтересовал ее, и я не знал, хорошо это было или не очень.

Я зашел в номер. Осмотрелся. Продавленная двуспальная кровать. Белье, лежавшее стопочкой на ней. Желтое, в пятнах одеяло и подушка. Вошел в смежный душ. Вода потекла оттуда ржавая. Но вскоре стала чистой, и даже теплой. Полотенец висело два. Ручное и для душа. Оба, похоже были чистыми.

Я вымыл руки, умылся и пошел вниз. Девица все также не отрываясь смотрела в экран.

Я вышел. На улице похолодало, и я если бы не знал, что сейчас еще середина лета, подумал бы, что уже осень.

За углом было придорожное кафе. На его фасаде висела также полугорящая вывеска «У Яг..и». У «Ягодки», прочитал я вместе с не горящими буквами. Я вошел внутрь. Семь столиков, пять из которых были заняты дальнобойщиками. Еще за одним сидела семья из мужа и жены и двоих детей.

Я заказал суп, салат из овощей и пюре с котлетой. Терминал не работал, и я расплатился за еду сдачей от комнаты.

Семья быстро доела свою еду и ушла. Дальнобойщики о чем т оспорили:

- … Не, Семеныч, по старой дороге, через Верхолаз не поедем, там худо нынче.

- Да, чего ты ссышься, полтораста километров срежем, да и от кого ты слышал? От Амрама? Да что он понимает в Севере? В ночь и не такие видения будут.

Амрам, черноватый мужик без возраста услышал, как его помянули и встал:

- Э, ты чего сказал? Я не понимать? Да я там свой, видел, отца видел, да? А отца уже как десять лет нет? Да? Мать видел, да? А ее пять лет нет, да? Ты кто такой, да?

Коренастый мужик без возраста подошел к нему сзади, положил руку на плечо и сказал:

- Остынь, горячий, их дело. Нам свой путь, им свой.

- Что свой? Кто свой?

За остальными столиками стали переглядываться.

Встал еще один мужчина в дубленке. Он подошел, и что-то тихо сказал Амраму. Тот не успокоился, видимо был раздражен, но сел к своему столику, на котором дымилась тарелка супа. Судя по меню, листу висящему у кассы с написанными блюдами, это была солянка, излюбленное придорожное блюдо.

Я с интересом прослушал этот разговор, потому, что мне как раз и надо было в Верхолаз – небольшой городок на берегу огромного, синего озера. Такого синего, и такого ледяного, что даже в самый летний зной, когда уже можно снять футболку и позагорать, вода в нем была студеная, не теплее, чем вода в колодце.

Водители доели и готовились ехать, а я планировал завалиться спать часа на два, резонно полагая, что догоню колонну, в обед.

Я убрал за собой посуду, как сделали до меня на столик. Убирая, я сказал: «Спасибо!». Кассирша подняла взгляд на меня и ничего не сказала, хотя мужик в новой охотничьей куртке, новых брюках, да еще и вежливый, должен был расположить ее к себе.

Но этого не случилось. Я забрал купленную мною воду, и поднялся к себе в комнату. Потратил время на то, чтобы застелить постель. Закрыв пятна на матрасе. Открыл, чтобы пропустить воду и почистил зубы одноразовой щеткой, которая лежала на белье.

Вода пробежала и поток был ровный, хороший был напор. Я залез в душ, и растер по себе гель-мыло, смывая усталость как прошедшего дня, так и усталость от известия. Проведя сегодняшний день в гонке, я не мог понять той пустоты, которая возникла у меня внутри, после смерти родителей.

Я давно жил без них, и не считал себя частью их семьи, даже не посылал денег, или поздравительных телеграмм, или писем. Я просто знал, что они где-то там есть, и я знал, что у них все хорошо.

Иногда я созванивался с дядей Лешей, сводным братом отца. Он рассказывал мне невеликие новости, звал приехать на рыбалку, которая удавалась все лучше и лучше, ведь рыбаков в маленьком городе становилось все меньше и меньше. Я обещал приехать, говорил, что уже собрал удочки, но все не приезжал. Дядя Леша опять звонил на Новый год, или на день Победы, рассказывал о своих радостях, и о совах горестях, уже никуда не звал, а я все обещал приехать.

И вот сегодня, я пытался смыть с себя ту пустоту, которая постепенно наполнялась виной.

Я вышел из душа. Накрепко растре себя полотенцем. Посмотрел на свое не старое еще тело, крепкое из-за тренировок и сытой жизни. Надел смену белья и лег под одеяло. Я заснул сразу. И даже не заснул.

Я вновь оказался прикованным цепями к дереву. И дерево это было посредине небольшого, видного с холма, на котором росло дерево. Боль вернулась. И я вновь слышал знакомую, но чуть измененную песню:

- Ай дуду, дуду, дуду,

Сидит ворон на суку,

А под ним висит мертвец.

Кто прослушал молодец,

Под мертвецом две суки,

Ждут его же руки.

Я посмотрел на руки. Они висели на двух тоненьких ниточках, и в любой момент могли оборваться вниз, упав туда, где определенно были псы, которых я не видел.

Глава 2 Дорога

Я висел и усилием воли хотел удержать руки…

В дверь постучали и я вынырнул из сна. В дверь постучали еще раз. Я встал, почувствовав босыми ногами ворс нечищеного ковра. Подошел к двери. Открыл ее. На пороге стояла женщина, вернее девушка лет двадцати. Волосы ее были белы, как мне показалось, лицо я не рассмотрел, из-за света, бьющего из коридора. Она была высокого роста, но не выше меня. На ней была блузка, сквозь которую выступали острые груди, короткая юбка без колготок дополняли образ.

- Отдохнуть не хотите?

Спросила она. У меня не было ни сил, ни желания отдыхать, но я машинально кивнул, завороженный абсурдом обычности этой ситуации. Одинокий мужчина, остановившийся в отеле, который был на огромном пути на Север, из менее Северной Столицы, всегда найдет себе приключений на одно место.

Я отстранился, пуская ее внутрь. Мое тело, вырвавшись из сна ныло и болело во всех своих местах. Мне показалось, что я хромаю, и правый глаз сидит хуже чем остальные.

Девушка ничего не спрашивала, окинула взглядом комнату.

- Душ там, - сказал я ей.

Она кивнула. Скинула блузку, обнажив тонкую спину. Скинула юбку, оставшись в стренгах и вошла в ванную. Она закрыла дверь, и меня поразила не естественная, почти мертвая бледность одной половины ее лица. Может быть, это был белый свет светодиодных ламп, над раковиной. Может быть, мне так показалось.

Я лег на кровать, откинув одеяло. Я слышал, как течет вода в ванной, и задремал.

Я проснулся от того, что девушка была на мне. Она в позе наездницы объезжала меня, и мне было от этого хорошо. Мои руки, которые я хотел поднять, не слушались меня, и в неровном свете ночного фонаря, я, смотря в лицо девушки, видел в одной его половине совсем юною девушку, а в другой, древнюю старуху, почти череп, обтянутой кожей, и обе половины ее лица улыбались.

И один глаз, на живой половине был, тоже живым, зрячим, смеющимся, то глаз на второй половине был мертвый, незрячий, белый, горящий мертвым огнем.

Я начал стонать, пытаясь вырваться, но девушка лишь смеялась, и убыстряла, убыстряла темп.

Темная ночь не кончалась, казалось, небесный свод плывет надо мной. Солнце сменяет ночь, скачет алый всадник, и серый всадник несет зарю вечернюю, а я лежу на белой пустыне и смотрю в небо, и я понимаю, что мертвый глаз девушки, это огромная, безжизненная луна, а здоровый глаз, это солнце, несущее свет и жизнь всем живущим.

Потом я казался себе небом, летящим над зеленой землей. И земля ждала меня, протянув свои объятия.

Скачка убыстрялась, и наконец я отдал все свои жизненные силы, выплеснув буквально фонтан своей влаги.

Небо росило землю дождем. Девушка улыбнулась. Встала. Теперь она казалось старше. Умудренная мать, которая получила своего жениха.

- Сначала накорми, напои, потом в баньку своди, а потом и спать укладывай, - рассмеялась она.

- Что молодец, доволен избушкой, доволен Ягой?

Я молчал.

- Что, воды в рот набрал, - смеялась девушка, - можешь говорить, сказала она и хлопнула в ладоши. Звук получился не звонкий, как будто кода куртки хлопнула на ветру.

Я пошевелил губами:

- Кто ты?

Девушка рассмеялась:

- Так я и назвала свое имя. Хотя, дай подумать, я это уже сделала….

Она не стала закрывать дверь в ванную и в свете, идущем из нее, я видел, как она моет сове тело поворачиваясь ко мне разными его сторонами. Я видел прекрасную, налитую соком жизни половину, и прекраснее ее никогда не видел. И поворачивалась она второй, мертвой половиной, проходя через все стадии распада. Она снимала губкой кожу, потом плоть и белая кость блестела на теле. Но вода не касалась кости, она пружинила и соскальзывала так, как будто там была кожа.

Девушка посмотрела на меня и тихо приказала:

- Не кричать!

Я послушно закрыл рот, не в силах ни открыть его, ни что-либо промычать.

- Что, ушла боль, - спросила она меня.

Ия с удивлением почувствовал, что у меня ничего не болит, и что я чувствую себя отдохнувшим. Мне казалось, что я сбросил лет десять, и все потерянные силы вернулись ко мне, став не заемными от железа, которое я тягал в спортивном зале, а истинно моими, теми, которые бурлят в жилах в двадцать восемь лет.

Она улыбнулась. Вымылась и повернулась ко мне. Теперь я не видел ее мертвой половины, а видел ее всю, такую, какой она могла и хотела показаться немногим.

Все кожа ее светилась внутренним светом, и многие, кого я знал отдали бы за ночь с ней суммы, достаточные для скромной жизни на протяжении двадцати лет.

- Налюбовался? Деньги где?

Я кивнул головой на аккуратно сложенную стопку одежды. Девушка неторопливо надела непонятно откуда взявшееся белое, до пят платье.

Потом подошла к кошельку. Открыла его. Взяла из него купюру.

Потом повернулась ко мне и сказала:

- Отговаривать тебя не буду. Мать и отец, не кот наплакал. Езжай. Но на остров не езди. Похорони спокойно и уезжай. Уезжай, слышишь! Кровь твоя во мне. Проверю. О встрече нашей не говори. Худо не будет. Но не поймут тебя.

Она подошла к двери.

- Да, - сказала она повернувшись, - совсем забыла. Держи!

В этот момент она кинула мне в лицо клубок синей пряжи. Я вытянул руку и поймал его.

Она улыбнулась и приказала:

- Спать!

Я проснулся как и хотел, за час до рассвета. Я не планировал ни завтракать, ни одеваться. Я пошел в ванную. Там лежало мое вчерашнее полотенце, и ничто не напоминало, что ночная гостья у меня была. Как она и сказала, тело мое отдохнуло, и мне было необыкновенно легко. Я знал, что проеду сегодня большой путь. Я умылся, почистил зубы. Вышел, оделся в дорогу.

Посмотрел на то, не забыл ли я что-то. Вышел и закрыл дверь.

Внизу, на вахте, который гордо именовался «Ресепшен», дремала вчерашняя женщина. Я поставил с негромким бумом, ключ. Она проснулась и ни слова не говоря забрала его.

Я пошел к двери. Но не удержался:

- Красивая такая, как ее зовут, была у меня ночью?

Глаза у дежурной округлились. Если бы не утро, она бы точно осенила себя знамением.

- Не было никого! За кого вы нас принимаете! Гостиница приличная, мы тут не промышляем.

Было видно, что она одновременно и испугана, и врет, что прекрасно знает, что ночью у меня кто-то был, но ни говорить об этом, ни рассказывать мне не хочет.

Я пожал плечами и вышел.

Машина стояла на том же месте. Утренний туман чуть клубился вокруг нее. Стоянка была пуста, видимо, и дальнобойщики, и семья уже уехали.

Я потянулся в карман за ключами, вынул их. Вслед за ними, из кармана выпал маленький клубочек синей шерсти.

У меня по спине побежали мурашки, такие, которые бывают тогда, когда в темной, но своей, родной, комнате раздается непонятный звук.

Я поднял клубок двумя пальцами. Посмотрел на него. Потом захотел швырнуть в туман. Но вдруг почувствовал, что за мной наблюдают. Я обернулся, и увидел, как в окно на меня смотрит дежурная. Я улыбнулся ей, положил клубок в карман.

Открыл дверь автомобиля, сел в него. Мне показалось, что салон автомобиля состарился на много лет. На коже сиденья, еще ровного и гладкого образовались трещины, какие бывают от долгого использования.

Руль, гладкий вчера, показался вытертым. Я вставил ключ, и повернул зажигание. Мотор, по крайней мере, оказался таким же как и вчера. Послушным и тихим, я переключил передачу, и не отказал себе в удовольствии поехать чуть быстрее, чем нужно, сделав так, что из под колеса вырвались камешки.

Я вывернул на дорогу, и увидел, что там никого не было. Я похвалил себя. Бывают на дороге моменты, когда ты едешь один. Когда колонна машин, которую ты догонишь едет впереди тебя, километров в пятидесяти, и другая колонна, едет позади. Стоит сбавить скорость, как тебя начнут обгонять, и ты окажешься хвосте. Но я сбавлять не собирался. Дорога, казавшаяся сборищем выбоин еще вчера, сегодня, в неровном утреннем свете, казалась почти ровной.

Я прибавил газ. Покрутил радио:

- пришел добрый молодец к Бабе-яге. А она лежит на печи, одна нога живая, другая костяная и говорит: - Русского духа сто лет не чуяла, а русский молодец сам пришел! Что тебе надо, добрый молодец? – Эх, какая ты скорая, сначала накорми, напои, в баньке попарь, спать уложи, а потом вопросы задавай…

Я нажал на кнопку, в поисках другого радио. Вчера я оказался в той ситуации, на которую намекали сказки, и не скажу, что все мне в этой процедуре понравилось.

Хотя передо мной, вместо дороги представились прекрасные прелести вчерашней гости… Из транса меня вывела яма, в которую я, замечтавшись, со всей дури въехал.

Машину тряхнуло так, как будто я въехал в кратер вулкана. Подвеска жалобно заскрипела, и я повернул к обочине, чтобы посмотреть, все ли в порядке. Я сбавил скорость. Внешне, я не повредил колесо. На нем не было ни вмятин, ни вздутий.

Это было прекрасно. Я стоял на дороге, туман усилился, и в нем мелькнули розовые лучи рассвета. Я смотрел на них, и вдруг мне показалось, что рядом со мной, проехал всадник на белом коне, и что грива у коня светится золотым.

Я махнул головой. Никого на шоссе не было, но и стоять так, во влажном тумане расхотелось. Я сел за руль, включил навигатор. Следующие пятьдесят километров шоссе было прямым, как стрела.

Я вдавил газ в пол, настроил радио на волну каких-то иностранных песен, одна из них звучала как-то знакомо и я автоматически переводил:

- Катится красное колесо-блин,

Катится по дорожке,

Уйдя от старой дамы,

Уйдя от старого деда

Катится красное колесо-блин.

Что на пути он встретит?

Может быть, встретит медведя?

Может быть, волка встретит?

Или лису?

Кто же его не знает,

Светит тот блин в небе,

Катит его судьба, по звездному небу,

Сквозь путь вечных зверей….

Машина ехала, набирала скорость, и я вдруг увидел солнце, катящееся сквозь невидимые днем, но существующие звезды, и вдруг вспомнил, как в детстве, отец возил меня на Остров.

- Сынок, сегодня поедем к бабушке с дедушкой. Маме об этом только не говори.

Я кивнул. Если отец просил не говорить что-то маме, значит у него была определенная цель, и почти всегда хорошая. Это мог быть букет, который он прятал до начала праздника, или подарок, о котором мама догадывалась, но не должна была узнать.

Он снял с антресолей удочки, достал из шкафа сапоги. Старый рыбачий плащ. Меня он нарядил точно также. Резиновые сапоги, плащик, только болоньевый, свитерок и кепка.

- Куда собрались? – ворчливо спросила мама.

- На рыбалку, на рыбалку, конечно, - заискивающе спросил отец.

Мать скептически осмотрела нас. Поправила плащ и кивнула.

- За пацаном смотри внимательно.

- Не надо за мной смотреть, - отвечал я.

Мама вздохнула, поцеловала, меня в нос, и мы отправились на рыбалку. От нашего дома, до озера можно было пройти. Но отец, для экономии времени, заводил старый мотоцикл, и мы, проехав круг по двору и отправив облако синего дыма в предрассветное небо, мчались к озеру. Там, отец переворачивал на воду старую, крашеную в синий цвет лодку. Доставал уключины и весла и мы плыли в озеро.

Если мы действительно хотели рыбы, то плыли мы на рассвет, туда, где туман висит над водой, и где не видно никого. Ни неба. Ни воды. Ничего.

Но когда мы плыли к бабушке и дедушке на остров, только тогда мы плыли прямо. И вот тогда тумана почему-то не было. То есть он был, но плыли мы по ровной поверхности воды, так, как будто это не вода вовсе, а черное, аккуратно положенное на землю стекло. Тогда из под весел не раздавался звук воды, тогда мы скользили, будто неведомая сила тащила нас. И смотрели мы почему-то вперед. Всегда вперед.

- Не смотри назад, - предупреждал тогда меня отец, и я не смотрел, только однажды обернулся, и мне показалось, что толкают лодку две синих, выходящих из под воды руки.

Отец тогда нахмурился. И когда я хотел ему об этом сказать, зло прикрикнул:

- Молчи!

И я молчал до того момента, пока лодка не прибыла на остров. Лодка уткнулась носом в желтый песок, отец вышел в воду и втащил ее на берег.

- Что там было? – спросил я.

- Рыба, просто крупная рыба, сынок, - сказал отец и погладил меня по голове.

Я запомнил это навсегда. Он не называл меня «сынок» больше никогда и почти не гладил по голове.

Я посмотрел вверх. Солнце стояло на самой высшей, верхней точке, а справа от него была луна. Но и не смотря на солнце, вернее, если посмотреть правее него, или левее, на небе были звезды. Крупные, светящиеся шарики.

- Скорее, нам надо вернуться, пока луна не взошла.

Я недоуменно посмотрел на небо и сказал:

- Какая луна, вот же она?

Отец пояснил, но я ничего не понял:

- Вторая луна, вторая.

Я кивнул, хотя это осталось для меня загадкой, какая может быть вторая луна, если вот, первая, стоит рядом с Солнцем.

Отец уже стоял на тропинке, чтобы взобраться на пригорок и пойти ровным путем до бабушки с дедушкой. Я догнал его и мы пошли. Здесь, на острове, всегда было лето. Я не замечал этого, но помнил, как несколько раз мы ходили сюда через черный лед, и все равно, когда мы ступали на песок, здесь все равно было лето. И солнце все равно также стояло высоко в небе. И рядом с ним была Луна. Вот только сейчас я не был уверен, Луна была с права, или слева от Солнца. Я не мог этого вспомнить сейчас, когда ехал в машине, но думал, что это важно. Почему-то это было важным.

Тропинка вела нас через березовую рощу, потом через соснячок. В роще манили меня ягоды земляники, и показывались головки грибов, но отец брал меня за руки и говорил: «Потом, все потом». Но это «потом» никогда не наступало. Да и когда мы возвращались не было ни ягод, ни грибов. Видимо, пока мы ходили в гости, другие собирали их.

За сосновым лесом было поле, где по середине его стоял огороженный высоким тыном хутор. Хутор был богатый. Там были хозяйственные постройки, где жила скотина. По двору гуляли куры. А еще там стояли большие ульи, где жили пчелы.

Отец входил в открытые ворота. Трогал воротину. Она почти вросла в землю и отец постоянно вздыхал:

- Надо починить ее, обязательно надо.

Но так никогда и не чинил. А потом мы входили в горницу. Там пахло пирогами. А на столе стояла горка напеченных блинов. Стояла миска с медом, и стояла миска с творогом.

Отец накладывал мне на тарелку блины. Наливал немного меда. Сам же он ел творог.

В доме чувствовалась жизнь. Все стояло на своих местах. И все было в таком виде, как будто хозяйка на минутку вышла, чтобы принести яиц. А хозяин спустился в погреб, чтобы принести с холодка молока, или простокваши для сына и внука.

Я ел блины, а отец ел творог. Но пока я ел блины, мне казалось, что отец с кем-то говорит. Но как только я смотрел на него прямо, я видел, что рот его закрыт. И что он молча есть свою пищу.

Когда я съедал блин, отец говорил мне:

- Иди во двор, поиграй. Мне надо поговорить с родителями.

И выходил во двор. Я подходил к конуре. И там, еще минуту назад лежала собака. Заботливо положенное сено еще хранило ее тепло. Но самой собаки не было. Я шел дальше. Во дворе лежали разворошенные курами горы старой соломы. Но не было и самих куриц. Я заходил в стайки, но не было там и свинок, хотя и запах и корм были положены в кормушки совсем недавно.

Так я бродил по пустому двору, который не казался мне пустым, пока не открывалась дверь, и на порог не выходил отец. Он подзывал меня. Кому-то говорил:

- Вот ваш внук.

Потом отвечал на неслышный мне вопрос:

- Да, вырос малец, вырос крепко.

Потом прощался:

- Прощевайте, когда смогу навещу. Не в этот, так в следующий год обязательно.

И мы шли обратно. И мне казалось, то после того, как я уйду со двора, двор оживал, я слышал звуки жизни, и хотел оглянуться, но отец мне говорил:

- Не оглядывайся. Никогда не оглядывайся.

И я шел и не оглядывался.

Глава 3 Авария.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. Потом на спидометр. Я ехал со скоростью 60 километров, замечтавшись. Меня нагнала колонна едущих сзади, и постепенно обгоняла. Не только легковые машины, новые и старые, но и несколько большегрузов побибикали мне. Я решил не включаться в гонку. Воспоминания нахлынули на меня, и я решил пропустить десяток машин, чтобы повспоминать.

Мы проходили лес в обратном порядке. Только теперь мне сосны казались не молодыми, растущими, а застывшими в росте мертвыми растениями. Березы, ставшие толще, сбрасывали свою кожу, покрывшись морозобоинами, ягоды спрятались и грибы чернели на поляне пятнами, в которых копошилась неприятная человеку жизнь. Отец ускорял шаг. И я вспоминал, что там, где есть грибы, должны быть и птицы. А где есть птицы, там есть и звери. Отец, видимо, тоже помнил об этом. Доставал амулет в виде солнца и вешал мне его на шею.

- Подарок от деда, - говорил он мне.

Правда, когда мы подходили к дому он его снимал, для того, чтобы его не увидела мама.

Но амулет мне помогал. В глазах светлело и вновь трава была зеленее, а черные пятна становились просто кучами нарытой кротами земли.

Мы подходили к озеру. Отец сажал меня в лодку. Потом он отталкивал лодку от берега, и тут уже греб сам, что было сил. Пот выступал у него на лбу, но лодка двигалась лишь рывками, на маленькие расстояния. Я знал, что грести он так будет около часа, пока совсем не выбьется из сил. Потом лодку словно кто-то отпускал и мы за секунды оказывались вновь на озере. И оказывались вновь в утреннем, предрассветном часе, когда здесь наступает самый клев.

Если отцу надоедало, либо по здоровью он не мог грести, то тогда он доставал черный, старинный нож с рукоятью в виде головы волка, то он надрезал себе руку, и окунал ее в озеро. Лодка шла быстрее, а когда он вытаскивал руку из воды, не было там крови. Лишь еще один маленький шрам прибавлялся на руке.

А потом мы рыбачили. Рыбачили до того момента, пока тяжелые садки не были набиты плотвой, подлещиками и окуньками.

Отец был хорошим рыбаком и знал, где на озере можно что-либо поймать. Часам к десяти, когда отступал туман окончательно, отец правил лодку к берегу, где оставлял ее среди пяти, или семи других лодок.

Мы приезжали домой. Отец снимал амулет и подмигивал мне. Мы ставили мотоцикл на наше место. Отец вынимал садки с рыбой, накрывал мотоцикл брезентом. Аккуратно закреплял, и мы шли домой.

Где нас радостно встречала мать. Отец с гордостью показывал еще живую рыбу. Мама охала от радости, целовала нас. Но в глазах ее была тревога, и ее нос словно обнюхивал нас. Она брала садки, и невзначай, смотрела на руки отца. Но на его руках мозоли и шрамы переплелись в такой узор, что нельзя было сказать, какие из них старые, а какие появились недавно.

- Кого лечить собрался? – спрашивала мать отчаявшись найти доказательства, пребывания нашего на острове.

Отец отшучивался, и смеясь говорил:

- Тебя, мать, тебя, вот этой рыбой.

Мать не успокоенная отходила. И мы проходили в дом. И тогда отец начинал чистить рыбу. Он чистил ее живой, тем особым способом, которому научил и меня.

Пока я вспоминал, колеса крутили на себя километры, и я незаметно для себя проехал почти их сотню. Музыка давно сменилась. Теперь на волне говорили о погоде. Кому-то звонили и предлагали подарки. Я вполуха слушал, наблюдая за дорогой. Навигатор показывал, что сейчас дорога будет делать плавный, километров на тридцать поворот, и что здесь можно прибавить в скорости, что я и сделал.

Машина легко набирала скорость, мотор ровно работал, и я отвлекся от мыслей. Я смотрел по сторонам, чахлые березки становились все меньше. Заросшие кустами обочины по берегам небольших речушек, не вызывали желания ни остановиться, ни искупаться в них. Над болотцами висели стаи комаров, и я понимал, что любое промедление грозит тем, что они нападут на тебя.

Я начал напевать, песенку, которая опять начала крутиться у меня в голове:

- Ай, люли, люли,

Гроб сосновый постелю я,

Выложу я мягко, Спать Ванюше сладко,

Ай, люли, лили,

Мой сынок любимый,

Будет спать в тепле он, в новенькой домине,

Ай, люли, люли…

В новенькой домине…

Мотив песни протяжный, после пятнадцатого повторения переходил на плясовой. И я не мог вспомнить, откуда я помнил эту песню.

А потом вдруг пришло озарение. Мне семь лет. И я примерный первоклассник. Отглаженная синяя форма, со значком на груди висит в шкафу. Отглаженная белая рубашка тоже. Я сам чищу ботинки. Уроки сделаны. За окном еще светло, и я прошусь выйти погулять.

Мама, ей сегодня идти в ночь, кивает:

- Ужину приди!

- Хорошо, мама.

Я бегу в прихожую, надеваю старенькое, чуть жмущее мне пальто, меховые штаны.

- Шарф и шапку!

Наматываю шарф, и надеваю шапку.

Я забегаю за соседом, но его нет. Он уже на улице, ждет меня.

Мы не созванивались, и не договаривались по времени, но всегда, когда я выходил, он уже ждал меня, там, на улице, рядом с подъездом. Он нетерпеливо смотрит:

- Побежали на горку!

Я киваю, и бегу следом. Успеваю нагнуться, чтобы вытащить из под лавки картонку, которую я спрятал там. Картонку я подобрал у магазина, возвращаясь из школы.

Мы бежим на речку, где вода проложила свой путь среди высоких берегов. Вернее, когда вода пробивала себе путь, берега не были высокими, но за много лет речка вытерла, вынесла на себе легкие породы. Это я узнаю позже. А пока я вижу, что от берега до кромки льда было метров двадцать, двадцать пять.

Но мы не замечаем этого. С берега накатана ледяная дорожка. Она не прямая, с изгибами, и мы кладем картонки и кидаемся с горки головой вперед.

Скорость принимает нас, мелькают повороты и вот мы уже выкатываемся на лед. Забираться на горку тяжелее. В валенки забивается снег. Они проскальзывают, но мы карабкаемся наверх.

Темнеет. И зажигаются дальни фонари. Я говорю:

- Вань, домой пора!

Он не отвечает. Отец у него запил и он говорит хмуро:

- Надо, иди.

Я хлопаю ему по плечу, и говорю:

- До завтра!

Он ничего не отвечает, отталкивается и едет вниз. Я стою, смотрю на его спуск. Желание покататься и страх недовольства отца борются. Но я дал слово и не собираюсь его нарушать. Я иду домой.

Вечером, почти перед сном нас разбудил звонок в дверь.

Взъерошенная, неуверенная в себе женщина стояла на пороге. Я высунул голову.

- Здравствуйте, - говорит она, - Ваня не у вас?

- Нет, - отвечает отец, потом видит, как я убрал голову.

-Иди сюда, зовет он меня.

Я выхожу одетый ко сну. На мне майка и большие, старые отцовские трусы.

- Говори, где были?

Он не спрашивает, были ли мы вместе. Он знает это. Я пришел домой в запорошенном снегом пальто. И снег был вбит, вкатан в него. И отец знает, что я был на горке. Он не ругает меня, потому что знает, что ругать меня за это бесполезно.

Но он и не хвалит. Он просто спрашивает.

- Мы катались на речке, рядом с мостом. Потом я пошел домой, а Ваня остался.

Мать хватается за сердце:

- Задам я ему, ох задам!

А я понимаю, что ничего она ему уже не задаст. Просто некому задавать будет. И я понимаю, что с моим приятелем случилось что-то плохое. И отец, своим невероятным чутьем это понимает.

- Не голоси! – обрезает он стоны соседки.

- Одевайся тоже, покажешь, - командует он мне.

Я послушно одеваю мокрые, не до конца просушенные штаны. Надеваю пальто, чуть мокрое внутри также. А вот обувь успела высохнуть. Отец одевает на меня шапку и заматывает шарф. Сам он надевает огромный, похожий на стог сена тулуп. Поднимает воротник, и сам становится похожим не на человека, а на духа зимы. Его глаза сверкают под бровями, и мне кажется, что он идет не на поиски, а на какую-то битву.

- Посмотрим, посмотрим…. Отец где? – обращается он к соседке.

- А опять набрался, дрыхнет, мироед, - обреченно говорит соседка.

- Чего ко мне не ведешь?

Соседка замолкает, что-то мямлит. Отец не собирается быть добреньким и подытоживает:

- Дождешься…

Потом прерывает обличение, потому что понимает, что соседка уже дождалась.

Мы выходим из подъезда. Тяжелый, грузный воздух, врывается в легкие.

Мороз давит так, что хочется вернуться. Отец смотрит во тьму, поднимает руку и говорит:

- Не балуй!

И мороз, как мне кажется отступает. Соседка хочет вырваться вперед, но не хочет, и идти впереди отца. Мы проходим по темным улицам. Выходим на центральную улицу, ведущую к реке. Там горят фонари. Но фонари поставлены редко, так что они не могут осветить и пятно под собой.

Отец идет уверенно. Он знает место, на котором мы катались. Мы приходим туда. Но там никого нет. Накатанный лед припорошен снегом. Отец говорит соседке:

- Жди сверху.

Она покорно останавливается и ждет. Она обняла себя руками, не от холода, от ожидания. Хотя, глядя на ее одежду, тоненькое, демисезонное пальто, криво повязанный платок, я понимаю, что скоро ей будет холодно. Очень холодно.

Отец спускается аккуратно выбирая дорогу. Он словно оценивает, можно ли поставить ногу, и можно ли спуститься. Я иду за ним. Мне кажется, что камни, которые он только что оставил своей ногой, чуть светятся и я ступаю по ним.

Мы спускаемся на лед. Лед стоит черный. Мертвый. Не для живых. На льду полоска накатанной дорожки. Это там, где мы спускаемся с горы.

Отец оглядывает лед. Оглядывает берег. И говорит мне:

- Зови!

Я не понимаю, кого можно звать, и отец уточняет.

- Друга зови. Ваню.

Я прикладываю руки ко рту и кричу:

- Ваня! Ваня! Ваня!

Мой крик опадает на лед, не разносится далеко. Словно сейчас отменены законы распространения звука. А может быть и не отменены. Просто в такой мороз, как сейчас, не работают эти законы.

Наступает тишина. И мне кажется, что Тьма отвечает:

- Нет тут никакого Вани. Нет и никогда не было.

Но я понимаю, что ошибся, и Тьма не может отвечать. Отвечает то, что всегда жило и живет в ней.

Отец нахмурился. Он тоже слышал ответ. Он шарит по карманам. Вытаскивает пучок трав. Я знаю, что там, он показывал мне их. Там богородичная травка, там травка полынь и там еще что-то. Отец достает спички.

Берет одну. Порыв ветра тушит ее. Берет другую, что-то над ней шепчет. Я разбираю только:

- Светлый Ра, помоги!

Чиркает спичкой о коробок. Спичка почти гаснет, потом разгорается.

Он подносит спичку к пучку трав. Травы загораются ярким светом, от которого больно глазам.

- Зови еще!

Я кричу, срывая голос:

- Ваня!

Мы смотрим на лед, но сзади нас раздается шум. Небольшая горка снега оседает по холму. А под ней я вижу сидящего человека.

- Папа, - я дергаю отца за рукав.

Он смотрит, сначала не видит. Потом я показываю ему, куда смотреть:

- Вон там, смотри!

Но отец не видит. А мне кажется, что человек приподнимается. И машет мне рукой, идем, мол, идем.

Я отпускаю отца и делаю шаг. Потом другой. Отец хватает меня за рукав и прижимает к себе. Через мгновение на то место, куда должен был ступить падает глыба льда. Она разбивается сотнями осколков. Но соколки, острые как шипы, пролетают мимо, не задевая, ни меня, ни отца.

Отец поднимает меня на руки. Подносит к своему лицу и говорит:

- Никогда, слышишь, никогда не иди туда, куда тебя зовут мертвые! Обещай мне.

Я не понимаю, что такое отец говорит, и просто повторяю не думая:

- Я обещаю.

Отец ставит меня на лед. Теперь лед не кажется таким черным. Просто темная вода внизу без света. Отец не стал поднимать травы, которые уронил хватая меня. И я вижу, что там, где лед освещает огонь, он обычны, синий лед с отблесками желтого пламени.

Отец поднимает взгляд и теперь и он видит сидящего ребенка. Сейчас в этом нет ничего страшного. Просто человек присел отдохнуть, примерно на середине подъема.

Отец начинает подъем. Я иду следом. Он выбирает, куда поставить ногу, и я иду за ним. Камни теперь не светятся. Просто тяжело идти вверх. Ноги у меня болят еще со дня, когда я не раз и не два здесь карабкался.

Отец подходит к сидящему ребенку. Тот кажется вполне целым. Отец приближается и рассматривает посиневшее, замороженное лицо. Обращает внимание и на капельку застывшей крови, вытекающую из-под шапки.

Потом хочет поправить шапку. И она падает на землю. А вместе с ней падает и кость черепа, обнажая застывшее, похожее на взбитые сливки желе.

Я вспоминаю, как ел такое же желе давно, сидя в летнем кафе. Тогда было жарко и отец заказал нам всем еще по порции мороженного.

Сейчас было холодно. И я понимал, что в голове у Вани не может быть ничего, даже желе. А вот чего я не понимал, как Ваня мог встать и звать меня к себе. Он же сидел здесь давно. Замерзший. Синий. Не живой.

- Ваня? – спросил я.

- Да, он, - ответил отец.

Я подошел и тронул сидящего за рукав.

- Ваня…

Отец спокойно отнял мою руку. И сказал:

- А вот теперь звать его не надо. Отпусти его, пусть идет. Пошли наверх.

Мы поднялись наверх. Соседка совсем замерзла. Она дрожала мерной дрожью.

- Звони в скорую и милицию, - распорядился отец, - Мы подождем здесь.

Соседка кивнула. И медленно пошла.

- Быстрее, - подстегнул ее отец, - автомат на площади, около дома культуры!

Она услышала его крик и пошла быстрее.

В нашем городе было мало происшествий. Люди не болели долго, и умирали без скорых, и милиции.

Желтый милицейский Уазик прибыл первым. Из него вышел дородный, усатый знакомый отца, дядя Петя.

- Здравствуй, - сказал он, протягивая руку отцу.

Отец снял варежку и пожал ладонь.

- Твой?

Отец покосился на меня, и сказал:

- Мой.

- А там? – милиционер показал вниз.

- Там ее, - отец кивнул на соседку.

- Звал? – спросил дядя Петя мне непонятное.

- Звал. Он звал. – отец указал на меня.

Милиционер с любопытством на меня посмотрел.

- Пришел?

- Пришел. Но бесполезно. Половина головы снесена. Таких чудес не бывает.

Милиционер покачал головой:

- Ты и не таких вытаскивал.

- Не в этот раз. Цена была мена. Да и обманул бы.

Милиционер кивнул.

- Тебе виднее.

Подъехала скорая. Оттуда вышел высокий, одетый в белый халат врач.

- Где?

Отец указал вниз.

- Там.

Доктор был молодой, только приехавший к нам по распределению. Он не знал отца, но знал милиционера.

- Пошли.

Тот плюнул, и они начали аккуратно спускаться вниз.

Через час, в теплом Уазике я повторил то, что рассказал уже отцу.

- Мы гуляли, мы каждый день ходим сюда кататься…

- Родители разрешают? – спросил доктор

- Нет, - замялся я, но сюда все ходят, - а потом я ушел домой, когда стемнело, а Ваня остался.

Доктор кивнул.

- Степень обморожения соответствует трем-четырем часам.

Милиционер закончил составлять протокол. Переда меня отцу:

- Можешь идти.

Отец попрощался. Пожал руку. И мы пошли домой.

Через три дня мы не пошли в школу. Весь класс, мой класс, в котором учился Ваня пошел на прощание. Нас собрали на крыльце школы. Потом мы пошли по той дороге, по которой я утром туда пришел.

У подъезда уже стояли табуретки. Заплаканная соседка стояла в окружении бабулек, одетых в черное. Они давали стакан, наполненный чем-то соседке и говорили:

- Выпей, легче станет.

Немного вдалеке стоял отец. Он втолковывал что-то соседу, Ваниному отцу. Тот не слушал. Отец сердился. Брал его. Поворачивал к себе и втолковывал.

Соседка стояла и смотрела невидящими глазами. Приехала буханка. И два человека в тельняшках вытащили маленький гроб. В гробу лежал Ваня. Было холодно. А он был одет в школьную форму. И на груди его светился значок, такой же как у меня.

Гроб поставили на табуретки. И тут у матери Вани что-то заклинило. Она подошла к сыну. Поправила его прядь. И запела:

- Ай, Ай, люли, лили,

Мой сынок любимый,

Будет спать в тепле он, в новенькой домине,

Ай, люли, люли…

Голос у нее оказался необычно красивый. И даже сосед просветлел лицом. Потом взглядом осмотрел всех стоящих. Потом увидел меня. Зацепился со мной взглядом. Отвел взгляд.

Поднял руку и сказал, глядя отцу в глаза.

- Это твой щенок виноват.

Отец взял соседа за шкирку и отошел. Через пять минут они вернулись. Сосед присмирел и смотрел себе под ноги.

Глава 4 Похороны.

Потом мы все подошли к гробу и попрощались. Когда я смотрел на Ваню, его лицо показалось мне совсем живым, не тронутым ни синим, холодным цветом, ни мертво-серым.

Гроб закрыли. Мать тихо напевала.

Мужики положили гроб в кузов. Бабульки убрали табуретки.

В руках у нас были еловые ветки, которые мы все после занятий наломали вчера.

Бубульки сказали нам:

- Можете веточки кидать, после того, как машина поедет.

Мы послушались. И шли за машиной и кидали еловые ветки. Получалось нарядно. Зеленая дорога, из веток от дома, до кладбища, которое было от нас недалеко. Здесь, в этом городке все было не далеко.

Ворота на кладбище были открыты. В них вели большие ворота.

Ноя знал, что заходить надо в ворота малые. В большие ворота проезжали только машины. Мы прошли внутрь, проталкиваясь через калитку. Могила была вырыта в глубине кладбища, под зелеными, вечными соснами.

Желтый песок слепил на белом снегу. Могильщики подождали, пока мы все подошли. Перекинули под гроб полотенца, заботливо поданные им. Полотенца, вернее, скатерти были белые, с вышитыми по бокам красными узорами. И среди этих узоров я заметил фашистские знаки.

Я показал на них. И сказал:

- Свастика.

Хмурый могильщик, стоявший с лопатой сплюнул и сказал:

- Не свастика, а знак солнца.

Я замолчал, подавив в себе возмущение. Как может быть свастика, проклятых фашистов, знаком такого светлого, такого теплого солнца?

Тем временем гроб был опущен. И какая-то бабулька раздала нам желтую мелочь:

- Посыпьте в могилку, вместе с песочком.

И я послушно так и сделал. Кто-то, не помню уже кто положил мелочь в карман. И купил на нее пирожок.

Я же смешал песок с монетками и кинул в могилу. Монетки ударились о дерево. И глухой звук осыпавшегося печка я запомнил надолго.

Нас отвели от могилы. Выдали по бутерброду. Булка с колбасой. Колбасы дома у Вани, при его жизни никогда не было. Он часто забегал к нам, и мама, или отец подкармливали его.

Странно, но я никогда не думал, чем занимается мой отец. Его все знали. Он уходил на работу, иногда в день, иногда в ночь. Но я никогда не думал, что конкретно он делает. Слесарь ли он, токарь? Водитель?

В сочинениях, на тему, «Кем работают твои родители?» я отвечал, что он работает «рабочим», без уточнения, кто он. Про маму я точно знал, кто она и где трудится.

Пока мы ели могилу засыпали полностью. Сложили ровный песочный холмик. Обстукали лопатами, чтобы песок не осыпался. Поставили не то крест, не то столб с табличкой с годами жизни. Я подошел и посмотрел на фотографию. Ваня на ней не был похож на меня. С жатыми губами, напряженно смотрел в объектив. Он не был похож на себя живого, как не был он похож и на себя мертвого. Чужой человек на школьной фотографии. Я помнил, как делали этот снимок на первое сентября. Я одолжил ему свой портфель, потому что фотограф сказал, что у него портфель старый. Так он и стоял на фотографии на кладбище, с моим портфелем и букетом астр в руке.

Мертвый, другой. Не мой друг, а какой-то чужой. Вдруг он мне привиделся. И я увидел его вдалеке, рядом с заснеженными могилами. Он поманил меня за собой: «Пойдем!». Услышал я голос в голове. И я опять пошел на голос. И опять меня подхватил за руку отец.

- Не ходи за мертвыми. Ты обещал.

И тогда я вернулся в сознание. Я стоял около ямки и ступи я туда, моя нога поскользнулась бы. А поскользнувшись, я бы упал на штырь и наверняка бы умер. Железный прут с заостренным навершием, почти копье, пронзил бы меня. Из таких прутов были сделаны оградки на кладбище.

И должно было пройти еще несколько лет, пока их не срежут на металлолом.

- Занятий сегодня не будет! – громко объявила учительница, - Кого не заберут родители, могут пойти со мной в класс!

Отец сказал ей:

- Я забираю сына.

Она кивнула и мы отошли и от ребят, и от взрослых, о чем то разговаривающих и что-то пьющих, поминающих Ваню.

- Зайдем к бабушке с дедушкой?

Я кивнул. Хотя я не понимал, как мы можем к ним зайти, если они живут на Острове. Но я пошел за отцом. Мы вышли на не расчищенную, широкую дорожку. Узкая тропинка следов вела вглубь, в старую часть кладбища. Здесь шло понижение, и вместо легких, невесомых сосен, стояли матерые, столетние ели. А узкие коммуналки столпившихся могил, занимали добротные, не скупясь огороженные семейные захоронения. Я знал, что у нашей семьи здесь тоже есть участок. И находился этот участок под самой большой, самой красивой елкой, которая доставала своими ветвями до неба.

Отец шел впереди, приминая выпавший на следы снег. Я шел сзади, не чувствуя ни холода, ни усталости.

Отце без труда нашел могилы. Открыл деревянную калитку, и мы вошли внутрь, под сень ели. Нижние ветки были обрезаны, ветки, оставленные на высоте, чуть повыше головы, создавали подобие домика.

Здесь не было снега и здесь было сухо и тепло.

Отец снял шапку и поклонился:

- Здравствуйте, родные.

Я повторил его жест. Также снял шапку и сказал:

- Здравствуйте, родные.

Отец смахнул хвою со скамейки и присел.

Он сел напротив ряда могил. И я знал, что в них спят его мать, его отец, его дядя и жена дяди, а также его дед, бабушка и прадед и прабабушка. Старые могилы почти сравнялись с землей, и не на чудных крестах, похожих на свастики не было фотографий. На древних, но более новых могилах стояли кресты и были старые, почти не различимые фото. А на могиле дяди не было креста. Там был столбик увенчанный пятиконечной звездой. Мне рассказывали, что он погиб в Афганистане, и жена его, не выдержав известия за неделю «сгорев» ушла вслед за ним.

Отец достал пучок трав. И зажег их. Сбил дым. И сидел в этом дыму, о чем то думая.

Я сидел рядом с ним, и видимо, задремал. Мне показалось, что мы сидим в горнице, такой же, как на острове. А перед нами за столом сидят дедушка и бабушка. А еще брат отца в военной форме с медалями и щегольски подстриженными усами.

Отец сидел чуть сгорбившись и рассказывал о сегодняшнем дне, и о ночи, в которую мы нашли Ваню.

Я не слышал, что отвечали ему, но то, что он попросил я услышал:

- Присмотрите за сыном. К нему подбирается. Через него погиб его друг. И он уже звал его за собой.

Сколько прошло времени, я не знал, когда отец легко тронув за плечо разбудил меня:

- Пойдем, пора домой.

И мы пошли назад. Когда мы проходили могилу Вани, там уже никого не было. А могила была обложена зеленым лапником ели.

Перед фотографией стояло блюдце, а на блюдце были положены конфеты. Дешевые, лимонного вкуса тянучки.

Мы прошли мимо, и отец, порывшись в карманах достал такую же конфетку.

- Хочешь?

Я кивнул и взял ее. С тех пор я не любил эти конфеты. Лимонный сладкий вкус навсегда у меня стал ассоциироваться со смертью.

Мы вышли с кладбища. Центральный вороты были открыты. На месте для прощания, огромной, нескладной бетонной конструкции, напоминавшей разбитые ворота стоял красный гроб. Около него толпились люди. Отца заметили, поздоровались и попросили подойти, сказать несколько слов. Он не отнекивался, и подошел. Я подошел тоже. На бетонном основании стоял дорогой гроб. Он был красного дерева и лакированный. Около гроба был почетный караул, и стояло несколько подушечек с орденами. Несколько из них я знал. Такие медали «За победу над Германией», «20 лет Великой Победы», «30 лет Великой Победы», были и у моего деда. Некоторые ордена я видел впервые. Два ордена Великой Отечественной Войны. Орден Красного знамени, другие медали, которые я видел только в школе на стенде с изображением героев нашего городка. Там был и мой дед, веселый молодой парень, с чьей могилы мы только что шли.

В толпе зашептали:

- Кто его пригласил?

- Зачем он здесь.

- Да никто не приглашал, видишь, с сынишкой пришел. У них в классе Ванька помер.

- Какой Ванька, да Витьки-алкаша сын.

- Ох, ты что случилось…

Отец прокашлялся. И сказал:

- Глеб Егорович был нашим, советским человеком. Большой души человек и мужественный ветеран. Я знал его со своих малых лет. Вместе с моим отцом они уходили на фронт и вместе пришли. Спасибо ему за науку, которую он вел в нашем техникуме, будучи примером не только как педагог, но и как Наставник. Спасибо ему, и пусть откроется ему путь на Остров.

О не успел договорить, как моложавый человек в шляпе и плаще, «Горком», зашипели в толпе, протиснулся и взял отца за рукав:

- Что за мракобесие ты разводишь! На какой остров! На пятнадцать суток захотел?

Он принюхивался к отцу, но отец не пил, и горкомовец лишь пригрозил:

- Смотри у меня.

Но народ здесь стоял разный. Были и ветераны, и были вдовы, которые знали отца.

- Угомонись, человек на прощание пришел!

- Нашел мракобесие!

- Остынь.

Видя, что отец не спорит и уходит сам горкомовец приосанился. Взошел на его место:

- Товарищи, ушел член нашей Партии, доблестный рабочий….

Мы отходили от толпы. Отец чуть сгорбился. Я взял его за руку. И спросил:

- Папа, а что за Остров.

Он не ответил мне, и лишь шел вперед. Я вздрогнул, когда отряд, стоявший около гроба отправил в небо выстрелы. Отец увидел, что я обернулся и остановился тоже.

Еще два раза прозвучали выстрелы. Я видел, как четко заряжают оружие воины, как четко выставляют его в небо и как дают залп. От выстрела всполошились вороны на соседних деревьях. Развеялся пороховой дым. Оркестр заиграл и мы вышли из калитки на улицу. Мы спокойно пошли к дому. Отец зашел в булочную, и захотел купил хлеба, после чего он положил бы его в авоську, которую носил всегда в кармане.

Наступила оттепель. Было всего лишь около ноля. Отец подошел к кассе. Выбил чек. Вернулся за хлебом. Продавщица, тетя Груня, дала ему хлеб.

Он подошел к вино-водочному отделу. Постоял. Вздохнул. Я потянул его за рукав:

- Пойдем, не надо.

Отец покорно пошел за мной. Авоська била его по ноге.

Когда мы вернулись на столе нас ждал обед. Я тоже не понимал, как мама всегда знает про то, что мы придем. Но ровно в этот момент она всегда и ждала нас.

- Купи хлеб..- начала она, когда отец протянул ей авоську.

- А мы у бабушки с дедушкой были, - начал я радостно. Лицо у мамы помрачнело. Она повернулась к отцу и бросила зло и резко:

- Опять? Я же говорила….

Отец приблизился на шаг. Взял ее за плечи:

- Нет. На кладбище. Ваню хоронили. Мы к своим зашли.

Мама осознала это. Ее лицо смягчилось, и она сказала не терпящим возражений тоном.

- К столу. Суп стынет.

Когда мы сели за стол, суп все еще дымился. Отец поднял взгляд и попросил:

- Может рюмочку.

- Тебе нельзя. Ты же знаешь, - сказала мать.

И он не спорил он действительно знал, что ему нельзя. Почему это было так, я не понимал ни тогда, ни сейчас.

Я закончил поворот, после которого дорога начинала петлять, делая плавные повороты несколько раз, а затем чуть ли не возвращалась назад. Для чего было так сделано, я не знал. Местность была ровная, но вокруг были болота. Может быть, эта новая дорога повторяла старинный путь. Я чуть снизил скорость, и сделал это вовремя. Маленький, накрапывающий дождь сменился крупными каплями, в которых, как мне показалось был лед. Машину чуть занесло и я выровнял руль, сказав еще раз спасибо тем, кто не обманул меня. Знак солнца на стекле заднего вида качнулся, принимая мою благодарность.

Я вышел из поворота и нажал на тормоза. Едь я чуть быстрее я бы не успел и въехал бы тоже в свалку из двух автомобилей. Легковая машинка, словно игрушечная вошла в бампер огромного грузовика. Кузов машины покорежило. И там лежали несколько тел.

Мне показался знакомым номер легковой машины. И я вспомнил вечер, который был вчера. Семья из четырех человек ест в кафе свой обед. Мужчина средних лет торопит жену. Та что то отвечает. Сонные дети, и появление Амрама, спорящего по какой дороге поехать. Я проехал аварию, посигналил поворотником и съехал на обочину.

Убедившись, что за мной никого нет, я подошел к машинам. Авария произошла недавно. И водитель грузовика, маленький, для такой машины человек, держался руками за голову и стонал. Я подошел к нему. В руках он держал бинт, а из головы у него текла кровь. Я отнял руки. Вытащил антисептик из аптечки и перемотал рану. Он ничего не соображал и говорил:

- Птица, черная птица…. Птица, черная птица…

Я оставил его, посадив опять в его автомобиль. Ключ зажигания был вынут. И я решил, что он никуда не уедет.

Я подошел к куску металла, в который превратился серебристый паркетник. Его передняя часть была размолота. Стойки погнуты. И сквозь разбитое стекло я видел два, скорее всего трупа.

Сзади ко мне подошла молодая женщина и спросила:

- А дети?

Я не стал оглядываться. И ответил:

- Сейчас проверю.

Я обогнул машину и подошел к задним дверям. Через полутонированные стекла я ничего не увидел. Я потянул дверь машины на себя, но ее заклинило. Я хотел отступить, но женщина попросила:

- Пожалуйста!

Я дернул дверь сильнее, и она поддалась. На заднем сиденье лежали дети. Я с первого взгляда понял, что они не жильцы. Шеи у обоих были неестественно свернуты. Детских сидений не было.

Я разогнулся. Достал телефон и набрал 112. Диспетчер откликнулась почти сразу:

- Диспетчер номер 3656. Что у Вас случилось?

- Дорожно транспортное происшествие, есть пострадавшие, вероятно погибшие. 1458 километр автодороги Петербург-Север.

Я назвал свои данные. Потом посмотрел еще раз на машину. Потом меня что-то привлекло в лесочке, через канаву. Там стояла семья. Там была женщина, которая спрашивала, что там с детьми. Мужчина, которого я видел и два ребенка. Девочка и мальчик. Они были в легкой одежде, не по сезону и особенно не по такому сильному дождю, который лил сейчас с неба. Но капли не касались их. И они стояли прямо, не чувствуя ни дождя, ни холода. Женщина помахала мне рукой и предложила:

- Пойдем с нами.

Я помотал головой и сказал:

- Я обещал отцу не ходить туда, куда зовут мертвые.

Женщина услышала мои слова. Сделала на секунду обиженное лицо. Потом снова улыбнулась. Пойди я туда, меня бы сбил грузовик, который не сбавляя скорости и не гладя на аварию, пролетел по трассе.

Я сел в машину и стал ждать.

- Ай, люли, люли,

Ехали в машине люди,

Два взрослых, два дитя,

Домовины готовь дядя,

Ай, люли, люли,

Ехали приехали,

По грибы заехали,

В те болота древние,

Тернии где и звери….

Стишок сам собой сложился у меня в голове и я уснул под него. Щетки мерно стряхивали влагу. Наряд ДПС подъехал быстро, через половину часа. Скорую ждали чуть дольше. Но за это время, меня успели опросить. И составить протокол опроса свидетеля.

Полицейский косился на мой паспорт, с новенькой московской пропиской.

Расспрашивал, то ли завидуя, то ли презрительно, как там Москва, пока мне не надоело и я указал на свое место рождения, город Верхолаз.

- Так ты местный, - удивился он.

- Еду на похороны родителей, - уточнил я.

Он вернул мне паспорт, права, страховку и велел расписаться.

Подъехала скорая. Из нее вышла необъятного вида женщина:

- Кто обнаружил?

Я назвал себя.

- Почему решили, что мертвы?

- Первый мед. Пять лет на скорой.

Она хмыкнула, но проверив все сказала полицейскому:

- Вызывай труповозку. Живых нет.

И занялась раненым водителем.

- Могу я ехать дальше, - спросил я у лейтенанта.

Тот позвонил старшему. И попросил:

- Оставь данные. Телефон, адрес в Верхолазе и Москве.

Я записал данные. Сел в машину и решил было уже ехать. Потом, мне вдруг привиделось, как лейтенанта задевает тросом от сорвавшейся легковой машины, которую грузили на эвакуатор.

Я хотел выйти, но лейтенант махнул мне жезлом, потеряв ко мне интерес, проезжай мол, чего стоишь.

Я послушал его и поехал дальше.

Я посмотрел на навигатор. Я потерял много времени и до поворота на Верхолаз мог не сегодня не успеть. Посмотрел я и на городки, где можно было остановиться. Ближайший из них был в тридцати километрах, и я почти не терял времени, заворачивая в него. Решение было принято. Поисковик указал мне на две гостиницы. Одну государственную, другую частную. У обоих была не самая лучшая репутация, и я решил, что выберу по дороге.

Глава 5 Городок.

Город встретил меня сумерками. Ожидание, протоколы, допрос выпили из меня все силы. Я думал, что в это время буду подъезжать к опустевшему родительскому дому, но судьба занесла меня в маленький город, державшийся за счет леса.

Лесопилки встречали меня на въезде в город. Лесосплавная контора была по середине его. Напротив друг друга были две гостиницы. Одна из них называлась «Советский Лесосплав», вторая «Леспромхоз», переделанная из старого здания треста.

В обоих гостиницах номера были похоже больше на номера для встреч, чем для жизни, но я выбрал гостиницу «Леспромхоз», где был более новый ремонт. Новые светильники и уложенная плитка на полу.

Я заплатил наличными. Уже привычно, зная, что карта здесь работать не будет. Я вошел в номер. Белье было застелено и было приличным. В душе были полотенца и одноразовые шампуни и даже шапочка для душа.

Меня это устроило. Я загнал машину во двор, внутрь двора и освежился в душе и вышел поужинать. Несмотря на будний день, на площади, где стоял памятник Ленину, было много машин. Такси, просто стоящие машины. В одном из двух кафе играла музыка. Там справляли свадьбу. Второе кафе спорило с первым громкой музыкой, в которой преобладали хиты девяностых. Время в городе остановилось. И я впервые почувствовал, как далеко здесь до Москвы. До ее бульваров, украшенных круглогодично гирляндами, до бутиков, и до магазинов правильного питания.

Здесь мой охотничий наряд, который бы вызвал в Москве, как минимум вызов полиции, был здесь уместен, правилен. В городке привыкли, что здесь останавливаются охотники и рыбаки, едущие на севере, за охотой или рыбалкой. Привыкли здесь и к тому, что деньги у таких проезжающих есть.

Я зашел в кафе, заполненное наполовину. Столики здесь были накрыты скатертями, и меню приносила официантка. Я выбрал мясное блюдо дня, свинина с говядиной и овощами, как было там указано. ИЗ напитков купил бутылку колы.

Я сел специально, к включенному телевизору и стал смотреть местные новости.

Там показывали сегодняшнюю аварию, во всех подробностях крупного плана показывая лица мертвецов. Лица детей были замазаны в некоторых кадрах квадратами, но понять, что это дети было можно. Журналистка рассказывала руками о происходящем, и брала у лейтенанта интервью. Он говорил что-то ей. Потом, как мне показалось, поднял глаза и спросил меня, хотя звук был выключен:

- Почему ты мне не помог….

Дальнейшего я не услышал. Сидящий за стойкой человек взял пульт и переключил канал на музыкальное телевидение.

Я принялся есть, свалив видение на усталость.

Через несколько минут в кафе ввалилась компания в форме. Девушка услужливо предложила им столик и четыре мужика расселись за столиком. Они заказали напиток, мясо и принялись бурно обсуждать сегодняшний день:

- Нет, представляешь, трос оборвался. Какой-то тросик и полголовы снес!

- Да зачем он вообще туда поехал? На носу отпуск был, сказался бы больным. Все одно не понятно, какой район должен был отвечать.

- Да теперь уже наш.

- Да теперь уже понятно.

Я присмотрелся к говорившим, и мне показалось, что я узнал одного из них. Сегодня сержант, вместе с лейтенантом, оформлял ДТП. Не приглядываясь особенно, чтобы не обратить на себя внимание, я слушал повторение рассказа, который сделал его звездой вечера.

- Вызвал нас, значит мужик один. На ДТП. Да что там, лобовое. Семья в дребезги. Муж, жена, двое детей. Не. Сам ни при чем. В большегруз. Заснул водитель, три дня в дороге, поворот он на встречку и привет. Но дело вне в этом трупы отправили, а машину на эвакуатор зацепить надо было. И зацепили нормально, но тут как рванет тросик, и лейтенанту по голове. И нет половины головы. Кровь, скорая, пока не уехала. Но все бес толку. Мертвый, мертвее не куда.

Рассказчик прервался. Выпил. Закусил. Доел и я. Я услышал сегодня больше, чем хотел. Я заказал еще чая, и пирожное «По-северному». Меня привлекло не сочетаемое сочетание крема и брусники.

Девушка принесла мне чайник, и я вдруг вспомнил, как я пил чай дома. Сидя за столом на кухне, а родители ругались в большой комнате.

- Ты хочешь ему своей судьбы? – напирала мать, - Скажи, хочешь?

Отец молчал.

- Нет, мы с тобой говорили, и ты кивал, что сына ты в это не потянешь!

Отец молчал.

- Ты чего молчишь? Чего опять увидел?

Отец молчал.

По мере того, как я рос такие ссоры становились все чаще.

Иногда отец огрызался:

- Он сам должен сделать свой выбор!

- Какой выбор? Стать таким же как ты? Нет, только через мой труп.

Отец злился:

- Не гори так, ты знала, за кого выходила!

- Я да, но сын здесь ни при чем!

Отец тогда надевал пальто, вне зависимости от времени суток и уезжал на мотоцикле на сутки-двое. Матери он говорил, что ездил в небольшой домик, оставшийся ему от родителей. Но я почему-то думал, или вернее знал, что он ездит на остров, к бабушке и дедушке.

Я почему-то никогда не состыковывал два факта. Первый, что мы ходим к ним на могилу, и второй, что мы ездим к ним на остров.

Правда, и там и там, я их не видел. Но понимал, что только тоненькая завеса, да сопротивление матери спасает, или не дает мне их увидеть.

Когда мне надоедало, же почти перед приездом я выходил в комнату и кричал:

- Хватит! Что я долен выбрать! Скажите, я выберу! Только прекратите ругаться.

И тогда мать подбегала ко мне, обнимал и говорила:

- Сынок, успокойся, успокойся.

А отец отворачивался и просто уходил к себе комнату.

Я допил чай. Расплатился купюрой. И решил дождаться сдачи. Это было моей ошибкой на сегодня. Сержант, уже достаточно огрузневший от переживаний и напитков, встал, ища глазами того, на кого он мог излить свою скорбь. Он посмотрел зал, наполовину пустой. Никого достойного не обнаружил, и вдруг вылепил взглядом меня. Я не успел перехватить его взгляд, сказав: «Сядь!». Мысленно, конечно, сказать. Обычно, такая команда действовало безотказно, но сегодня, я не смог, не успел этого сделать. Шел интересный момент матча, и я не хотел пропустить его.

Я прервал просмотр только тогда, когда на мое плечо опустилась рука.

- Эй, мужик, это же ты!

- Не понял, сержант, - сказал я, оглянувшись и посмотрев, на схватившего меня.

- То же ты был там днем! Выпьем за упокой души лейтенанта.

- Извини, я не пью!

- Я угощаю!

- Все равно нет.

- Так это ты, - лицо сержанта исказилось в ненависти ко мне, - так это ты его не спас!

Его товарищи осмотрелись. Камеры были в кафе повсюду, и конфликт надо было гасить.

Один из них подошел ко мне и сказал:

- Собирай вещи и вали отсюда.

Я не стал возражать, решив, что сдача не такая уж большая, чтобы из—за нее провести день либо в больнице, либо в «обезьяннике». Старые рефлексы возвращались быстрее, чем я думал. Чем дальше от Москвы, тем больше я становился прежним, жестким и ни в кого не верящим.

Пока двое товарищей отвлекали сержанта, я вышел из кафе. Перешел дорогу и очутился вновь в гостинице.

Я поднялся в номер. Повесил табличку «Не беспокоить» и включил телевизор. Я попал на тот же репортаж, только в конце него была вставка, в которой обсуждалась безвременная кончина молодого лейтенанта, который погиб при исполнении обязанностей. Его обсуждали долго, с перечислением всех его регалий и успехов, начиная со средней школы и упомянули про трудовую династию охранников правопорядка. И опять я не обратил на это внимание, решив переночевать, а потом ехать.

Я не раздеваясь лег в постель. И сразу заснул. Я привык засыпать сразу. Сказывалась привычка работы на скорой. Среди ночи меня разбудил легкий, почти невесомый стук в дверь.

Я встал. Посмотрел на часы. Было не так поздно. Всего лишь пятнадцать минут второго.

Я встал и не спрашивая открыл дверь. На пороге стояла девушка. Она была просто одета, без приличествующей профессии вычурности.

- Я просил не беспокоить.

Она зарделась.

- Вы не поняли, я не поэтому.

Я посмотрел на нее еще раз, и узнал официантку из кафе. Я оглядел пустой коридор и сказал, приглашающе:

- Входи.

Она вошла в номер. Я затворил дверь и включи верхний свет. Теперь я узнал ее. На ней была та же блузка, под накинутой курткой, только бейджика с именем я не видел.

Я вспомнил как ее зовут:

- Мария?

Она снова зарделась:

- Да, - и потом, почти без паузы начала свою скороговорку, - я выдела вашу ссору с полицией, но не думала, что вы так быстро уйдете, я принесла вам сдачу.

Маша неловко полезла в карман, доставая мятые сотни и десятки. Монета, рубль, или два, выпали у нее из кармана. Она протянула деньги мне.

Я мягко зажал их в ее кулачке и сказал:

- Оставь их себе, - а потом, не знаю почему добавил, - ты же не за этим пришла.

Она кивнула. И я пригласил ее сесть.

Она села в кресло, поджав под себя ноги. Босоножки, нелепые в такую погоду лежали около кресла.

- Вы правда были там, тогда, когда погиб Сережа?

Я понял, что речь идет о лейтенанте. Я не стал врать и сказал:

- Нет, к тому времени он снял с меня показания. И я уже уехал.

Она заметно расслабилась.

- Значит, вы не причастны к его смерти?

Я задумался. С одной стороны никто, даже самый пристрастный судья, или отец погибшего лейтенанта не мог сказать, что я виновен в его смерти. Но сейчас, глядя в глаза девушки? Жене? Сестре? Погибшего, я не мог ей соврать. Но она сформулировала вопрос так, что я мог отвить не соврав.

- Да, к его смерти я не причастен.

- И вы не могли ей помешать?

Этот вопрос был с подвохом. И я не знал, мог ли я помешать смерти. Судя по словам лейтенанта, которые мне привиделись, помешать его смерти каким-то образом я мог.

- Я не знаю, - ответил я честно, - думаю, я мог бы помешать его смерти.

Я встал к окну, не зная, что делает девушка. Вернее я слышал, как она расстегнула куртку и вынула что-то из кармана. Потом ее босые ноги встали на ковер и она, как ей казалось, неслышно, подошла ко мне.

Я повернулся. В руках у нее был нож, который она направила, как направляют его в дешевых мелодрамах – сверху вниз.

Я повернулся. Взял ее за руку. И выставил направление удара так, чтобы он миновал ребра и вошел в сердце.

- Ты его девушка? Жена? Тогда бей.

Я видел ее нерешительность. Она еще никогда не видела смерти. И она еще никого никогда не убивала.

В растерянности она держала длинный, острый разделочный нож, не зная как поступить. Я ждал ее решения. Но тут ее губы задрожали, она выронила нож и прошептала:

- Я его сестра.

Я поднял ее лицо и посмотрел ей в глаза, волна нежности захлестнула меня, и я увидел столько чистоты, нетронутости в ее взгляде, что я потянулся к ней губами и поцеловал.

Нож выпал у нее из руки, я перехватил его. Резанные травмы разгаре отношений были мне не нужны. Я положил нож на подоконник.

Она ответила на поцелуй, сначала неумело. Потом все больше распаляясь, пока, наконец, не сжала меня в объятиях резко, как умеют нетронутые души.

Я целовал ее. А потом наша одежда оказалась на полу.

- Я еще девушка, - прошептала она. И я понял, откуда в ней такая стыдливость.

Я вошел в нее нежно, вспоминая после секса, который напоминал тренировки, или спарринг, что значит любить.

Когда все закончилось, я лежал на спине. А она перебирала своими ноготочками у меня по груди.

- Понимаешь, иногда ко мне приходят видения, но я не всегда могу определить, что должно случиться, или, что должно произойти, или уже было. Так и сейчас, я видел твоего брата. Я видел, как отрывается трос. Но я не знал, что я должен делать….

Она не успела ответить. Дверь в номер выбили и в нег вошло четверо людей в черной форме. Надпись, которую я успел рассмотреть была «СОБР».

Вслед за ними вошел их руководитель. Это я понял, когда рядом с берцами, оказались дорогие, примерно как три месячных зарплаты собровца ботинки.

- Этот, - спросил обладатель ботинок.

- Так точно, ответил обладатель берцев.

- Накройся, - кинул слово обладатель ботинок Марии, - простудишься.

Голос обладателя ботинок показался мне знакомым. Я слышал его в детстве, и голос этот также был связан со смертью, с какой-то аварией, только я не мог понять с какой.

Меня рывком подняли и поставил и на ноги. Свет был включен полностью, и я не и видел тех, кто вошел в комнату. Лишь различил, что на кровати, прикрывшись с головой сидит Маша. Гнев закипал во мне, и деньги, которые я заработал, позволяли так говорить:

- Кто вы такие, по какому праву…

Толчок под колени заставил меня упасть на них. Меня поддержали, иначе я бы упал лицом вниз, прямо под ноги стоявшим, на ворс ковра, на котором уже появлялись грязные пятна от воды, стекавшей с обуви вошедших.

- Говорить буду я, - мягко сказал человек в дорогих ботинках. Видимо и его статус, и его деньги давали такое право и ему. Говорить, когда остальные молчали. Ему подали мой паспорт и права, и он медленно их изучал.

- Маасква, - протянул он презрительно. Потом подошел и сказал, глядя мне в глаза:

- Почему ты не спас моего сына?

Я вдруг перенесся в детство, в темную ночь, когда я малец, стоял у милицейского Уазика, а внизу, между небом и землей, между берегом и льдом, лежало тело моего друга. Я узнал этот голос, узнал эти глаза, которые смотрели на меня не как тогда, с жалостью, а с глубокой ненавистью.

- Дядя Петя? – спросил я.

Человек с погонами полковника отшатнулся, словно его ударили:

- Выйти все, - хрипло приказал он.

- Что, - переспросил Собровец.

Дядя Петя взял себя в руки и сказал:

- Майор, выведи людей. Пока вы мне здесь не нужны.

Приказ был однозначный и командир Собра сказал твердо:

- Ребята, выходим.

Дядя Петя оглядел меня. Потом сказал-спросил:

- Можешь подняться. Что ты делаешь в моем городе?

-Я ехал в Верхолаз. Увидел аварию, в которой погибли люди. Затем подъехал ваш сын…

При этих словах полковник дернулся, но взял себя в руки.

- И это задержало меня. Я остался ночевать. Остальное вы видели.

Полковник вновь осмотрел комнату. Наличие дочери было сейчас не главным, что он хотел узнать.

- Почему ты не взял его на Остров? – спросил полковник.

- Я не понимаю вас, - ответил я.

Он посмотрел на меня. И решил уточнить:

- Отец тебе ничего не рассказал… Зачем ты ехал в Верхолаз?

- Позвонил дядя Леша и сказал, что родители умерли. Я ехал к ним на похороны.

Полковник пробормотал:

- Не знал.. Не знал..

Потом взял телефон, бережно снял блок и набрал номер:

- Здравствуй, дорогой, не разбудил? А, отдыхаешь? Как жизнь, как сам? Жив твой кудесник еще… А когда? Дня три назад? А от чего? Понятно, что непонятно. Как я? Сын сегодня погиб? Поэтому звоню? Да, нет. Так поболтать, Спасибо, ничего не надо, о похоронах сообщу. Будешь? Спасибо, дорогой, спасибо, супруге привет, а понятно, когда из сауны приедешь…

Полковник положил трубку. Помолчал и спросил у меня:

- Почему ты никого не спасаешь?

Я ответил словами отца:

- Цену просят великую, не потяну.

Полковник отшатнулся вновь, было видно, что ему стало вдруг очень, очень страшно. И хотя он знал и меня, и знал отца, было видно, что он не знает, что делать с этим знанием.

Потом он нашел формулировку:

- Приходил он к тебе?

Я честно кивнул:

- Да.

Мария подала голос с кровати:

- Папа, кто приходил? К кому приходил?

- Молчи пока, дочка, не надо тебе это знать.

- Как не надо…

- Молчи! – прикрикнул на нее дядя Петя.

Мария обняла колени и замолчала, глядя на нас.

Я ответил, вспомнив молчавший телевизор и претензию, высказанную мертвым.

- Да.

- Чего хотел?

- Спрашивал, как и вы почему я его не спас.

- За собой звал?

- Нет.

- Хорошо.

Полковник о чем то думал. Потом спросил.

- Претензии к нашей семье есть?

Я подумал и ответил:

- Нет. Только с Машей я так не расстанусь…

- НЕ упоминай ее имени, никогда, - сказал полковник, хватая меня за грудки.

Потом отпустил меня и сказал.

- Что было, то было, прошлого не вернешь. У нас нет к тебе претензий, Ведающий путь. Уезжай отсюда. Тебя проводят до границы города. И прошу тебя, не возвращайся сюда, не возвращайся никогда.

Я молчал, потому, что не знал, что отвечать на такое.

- Майор, - крикнул полковник.

В комнату вошел Собровец.

- Проводить до границ города. Проводить с мигалками. И больше не впускать.

Майор кивнул. И головой показал на Марию.

- С ней что?

- С дочерью я разберусь сам.

Пока я надевал куртку и брюки майор стоял надо мной. Полковник и Мария молчали.

После майор еще раз все осмотрел. Выкинул одноразовые щетки в мусорку. Проверил, чтобы я не забыл ничего своего.

Потом проводил меня вниз до машины. Приказ полковника был выполнен четко. Без сирен, но с мигалками мою машину проводили до границы города. Одна машина ехала впереди, другая ехала сзади. Мы сделали круг у памятника Ленину и выехали на трассу. Меня довели да знака, на котором название города было перечеркнуто.

Там, первая машина развернулась. А я поехал дальше. Навигатор показывал, что до Верхолаза мне осталось ровно двести тридцать пять километров.

Глава 6 Поселение.

Дорога вновь повела меня. Я посмотрел на часы, было четыре тридцать утра. То есть я не спал уже практически сутки. Но усталость ушла и дорога захватила меня. Несколько раз я проезжал посты ДПС. И у меня складывалось ощущение, что они отслеживали меня и передавали данные о моем местоположении полковнику, дяде Пете, сделавшем карьеру за эти годы от патрульно-постовой службы до начальника полиции района, размером с небольшую европейскую страну. Может быть, в одной из этих стран и была у него куплена вилла, а может и не одна, для его сына и для его дочери. Я думал, пока небо светлело и я ехал по пустой дороге. Ни встречных машин. Ни попутных.

Дорога начал меняться, асфальт вдруг переходил в бетонку, а бетонка начала превращаться в брусчатку. Я сбавил скорость и посмотрел на навигатор. Он показывал, что я еду по федеральной трассе, и разрешенная скорость здесь девяносто километров.

Но я мог ехать со скоростью двадцать километров, и это была предельная скорость даже для джипа.

Рассвет высветлил небо, но на земле еще царили сумерки. На панели перед лобовым стеклом засветился синим клубочек, который мне дала девушка которая могла быть Ягой.

Он преобразился в стрелку начал показывать мне направление, получалось, что я должен был развернуть машину и поехать назад. Но пока машина ехала только вперед, туда, куда показывал навигатор. Вдруг, что было ожидаемо, навигатор показал, что сеть пропала и он не знает ни моего местоположения, ни моего маршрута. Клубочек начал крутиться все быстрее, словно подталкивая меня повернуть назад. Я искал место, чтобы развернуться, но никак не мог найти его. Если бы канавы не были так близко выкопаны к дороге, или дорога была бы хоть чуть-чуть шире, тогда бы я рискнул, понадеявшись на подвеску и полный привод.

Но сейчас это означало с гарантией вылететь в кювет. И до ближайшего трактора, я мог бы идти неделю.

Машина проехала еще вперед, и я увидел надпись, выполненную в древнерусском стиле, но вполне читаемую: «Эко-поселение Кудыкина гора». Клубок, словно тоже прочел эту надпись и успокоился. Он лег на приборную панель кучкой синей шерсти.

Я не прибавлял скорости, но мне показалось что дорога стала ощутимо лучше. Машину перестало покачивать со стороны в сторону. И я ехал прямо. Дорога чуть расширилась, и я мог бы повернуть назад. Но клубок молчал, а я не хотел вновь трястись по ухабам, понадеявшись, что из поселения, да еще и эко есть другой выход. Наконец, я увидел над дорогой столбы, напоминающие ворота. Там была выведена надпись, смысл которой ускользнул от меня.

Зато рядом со столбом висел план поселения, завернный какой-то печатью. План был прост. Ровный участок земли разделенный на сто участков по гектару. В центре была общественная зона. Дом собраний. Магазин и пруд. Вполне удачная планировка, копирующая сотни небольших поселений и городов древности. Только поселение раньше должен был огораживать большой деревянный тын. Здесь же не было ни тына, ни ворот. Просто балки и надпись на них.

Судя по плану, сразу за воротами должны были начинаться дома и возделанные участки. Я же и справа и слева видел только разровненные трактором площадки, с зарастающей кустарником и молодыми деревцами землей. Но дорога была, и судя по всему подсыпалась.

Я прибавил скорость и через десять минут был в центре поселения. Я вышел из машины и подошел к дому собраний. Надпись на нем гласила, что сегодня, состоится праздник и будет разожжен костер, и будут танцы. Когда было это «сегодня» не сообщалось, но с первого взгляда мне показалось, что листок висит здесь не один месяц.

Я подошел к Дому собраний. На двери дома висел амбарный замок, с заржавленными цепями. Я огляделся. Пока я не видел ни домов, ни живых людей. Мертвых людей, впрочем, я не видел тоже.

Напротив был амфитеатр, с небольшой беседкой над сценой, а посередине стоял столб, украшенный майскими ленточками.

Я представил, как крутится колесо, вокруг крутятся дети на веревках, раздается женский и детский смех.

- Какой хорошенький, - раздались позади меня голоса.

Я оглянулся. Две девушки в белых сарафанах до пят стояли позади и хихикали. Я улыбнулся. Сделал шаг им навстречу:

- Здравствуйте!

Они поклонились и также ответили:

- Здрав будешь, путник!

Выглянуло солнце и мне показалось, что оно смыло ту серость, в которой я находился. Оно смыло серость с Дома собраний, и серая, выгоревшая древесина оказалась просто покрашенной серой краской.

Цепи просто были в каплях воды. Но замок, лишь замок оказался, таким же ржавым.

- А у нас сегодня праздник! – сказали девушки, - будешь нашим гостем?

Я подумал, и решил, что день только начинался и я могу потратить его часть на то, чтобы посмотреть, как здесь празднуют Праздник. Я не задумывался, что за праздник здесь может быть, и как он привязан к солнечному, или иному календарю, но мне захотелось остаться. Тем более, девушки были красивы, с длинными, распущенными волосами, и почему то мне казалось, что под сарафанами у них нет белья. И это тоже мне показалось важным. Хотя я видел, что девушки были чисты, но внутри их была заложена какая-то червоточина. И что-то откликалось на нее во мне.

Мне захотелось, после выпитой чистоты Марии, с которой я был совсем недавно, окунуться в подобие московской жизни, где любую красоту можно купить, за сравнительно небольшие для меня деньги.

- Пойдемте, красавицы,- сказал я.

И они зарделись, но немного не так, как зарделась Мария. Если румянец был у нее невинный, то у них предвкушающий.

Они поманили меня вновь, и я пошел за ними.

За Домом Собраний была улица, на которой вдалеке от дороги стояло десять, или пятнадцать срубов. Улица шла к большому пруду, на берегу которого росл огромный, почти касающийся низкого неба дуб.

Впереди, там, где стояли дома, было все серо, но как только я проходил, солнце, идущее за мной раскрашивало красками и дома, как оказалось покрашенные в разные веселые, синие, желтее, зеленые, красные цвета, так и полянки перед ними, с посаженными клумбами анютиных глазок, календулы, пионов, шиповника.

Девушки шли, хихикали и периодически оглядывались на меня. Я давно утратил способность краснеть при девичьих взглядах. Кожа, которая наросла на меня стала броней. Я вспомнил, что видел за свою практику на скорой, не только голых девиц, но и девиц со снятым скальпом, и практически без кожи.

Я отогнал от себя мысль о том, как смотрелись бы девушки, идущие впереди без части кожи. Это не являлось частью моих желаний.

Постепенно начали появляться люди. Они выходили из нарядных домов, и подходили к границе своих участков. Участки не были огорожены, и лишь на некоторых была живая изгородь.

Дома были разные, с резными украшениями в виде солнца, сделанного из дерева, резных петухов и коловратов. Стояли на крышах и солнечные панели, и у некоторых во дворах стояли не новые, но вполне приличные машины.

Правда, я смотрел на коловраты, и не мог понять, что в них не так. Солнечный, светлый знак вызывал во мне отторжение.

Дома были чуть разными, а вот люди были одинаковыми. Дело было не в их одинаковых, льняных сарафанах у женщин и детей обеих полов, и в длинных рубахах у мужчин, хотя и в них тоже, а дело было в одинаковом, умильном выражении их лиц.

Они смотрели на меня, как будто встретили дорогого госты, который должен был обязательно приехать. А еще за их радостью была какая-то непонятная мне, но неутолимая печаль.

Меня подвели к пруду и за мной туда пришло человек сорок, все жители этого небольшого поселения. Перед дубом был сложен большой костер из красивых, белых поленьев, и стоял высокий, молодой мужчина с белой бородой. Я бы сказал, что он не старше лет тридцати-тридцати пяти, но морщины седая борода, если он не красил ее, говорили о том, что ему под пятьдесят.

По левую и правую руку от него стояли две молодые женщины. Каждая из них держала за руки по два ребенка. У одной были две девочки, у другой девочка и мальчик. Женщины были прекрасны, как бывают, прекрасны матери, материнство которых счастливо. Я заметил, что обе они беременны.

Спадающие свободные одежды скрывали их положение, но не закрывали его от опытного взгляда.

- Здравствуй, путник, я глава этого поселения, Анастасий.

Он чуть склонил голову, я наклонил ее тоже.

- А это жены мои, и дети, - представил он мне женщин. Женщины поклонились чуть ниже.

- Мне сказали, что ты останешься на праздник?

Кто ему об этом сказал, ч не знал, но, быть может, пока я шел за девицами по дороге, ему о моем прибытии сообщили. Или здесь были камеры, которые охраняли периметр, и по крайней мере, центральную площадь.

Я вторично поклонился, и поздоровался:

- Здравствуй, Анастасий, здравствуйте и вы. Я действительно ехал мимо вас, и заглянул случайно, но принимаю ваше предложение быт у вам гостем, - я подумал, и потом кто-то мне подсказал, - быть гостем до конца этого дня. Потом я поеду, не останавливаясь у вас на ночь и дольше.

По лицу Анастасия при словах об ограничении срока моего пребывания у них, проскользнула тень, но потом он улыбнулся еще шире, и произнес:

- Будь у нас гостем!

Люди вокруг радостно захлопали, раздался смех.

- Ходи здесь невозбранно! А к трем часам приходи, здесь будет готовиться праздничный обед, и будет праздничный костер!

Я посмотрел на часы. Часы показывали только девять утра, хотя солнце стояло уже высоко, и по моим подсчетам сейчас было никак не меньше двенадцати.

Люди начали расходится по своим делам, я видел, как идет в кузницу кузнец, как идет в мастерскую девушки.

Я поискал глазами своих провожатых. Сначала я не мог их найти, а потом увидел, как одна из них заходит за угол. Я пошел следом за ними.

И вдруг столкнулся с мальчиком, который стоял на дороге.

- Дяденька, а где моя мама?

Я оглянулся. Люди как-то быстро разошлись, не было ни Анастасия, ни его жен.

- А где вы живете?

Мальчик оглянулся, и показал в сторону домов.

- Там.

Он что-то перебирал в ручках, и я не мог понять, что он перебирает. Я присел на корточки.

-Покажи, что там у тебя?

Он спрятал ручки за спину, и не хотел показывать.

- Не бойся. Не отберу.

И тогда он вытянул ладошку. Раскрыл ее. И я увидел, что на руке у него уголек. Странным было то, что уголь не пачкал его руку, и она оставалась чистой. Что это значило, я не успел понять.

К мальчику подбежала высокая, черноволосая женщина. Она обняла его, и сказала:

- Чего же ты потерялся, маленький?

Мальчик прильнул к матери, и она сжала руки, крепко, крепко.

- Спасибо, - сказала она мне.

Я встал и повернулся, чтобы идти дальше. Но боковым зрением, я увидел, мне показалось, что у мальчика на затылке сгорели волосы.

Я обернулся. Нет, все было в порядке. Темно-русые, нормальные, вихрастые волосы.

Теперь я пошел спокойно. Я завернул за угол. И увидел, что мои провожатые стоят у большого сарая, где хранилось сено.

«Зачем им столько сена, если у них нет коров, - подумал я».

И как только я подумал об этом, вдалеке, за сараем раздался дружное «Му».

Я про себя усмехнулся. «Не надо быть таким подозрительным».

Одна из девушек поманила меня. Она подняла подол вышитого сарафана, и я понял, что белья у них действительно не носили.

Я вошел в сарай. Солнце пробивалось сквозь боковую стенку. И пыль в сарае плыла в золотом свете лучей солнца.

Здесь было красиво, как должно быть красиво во сне, или в представлениях о деревне. Романтические тюки свежего сена. Солнечный свет, красивые девушки. Но все же что-то здесь было не так. В сарае носился чуть слышный запах разложения, перепрелого прошлогоднего сена и почему-то запах гари, которая мешала мне.

Я никак не мог понять, откуда этот застарелый запах пожарища. Это был не запах свежего дыма от веселого костра, это не был запах угля от кузни, где что-то сосредоточенно ковали.

Это был именно запах старого кострища, давно залитого дождем и поросшего веселой травой.

Девушки скинули сарафаны и занялись друг другом, призывно на меня смотря.

Я не слышал голоса, но в голове у меня звучал их голос:

- Милый, иди к нам…

- Скорее, мы все горим, иди, к нам….

Я смотрел на девушек и вдруг их движения потеряли всякий эротизм. Их ласки стали напоминать танец, сгорающих, умирающих в огне листьев. Они скручивались, разворачивались и вспыхивали вместе с пламенем, несущим не тепло, но смерть.

Холодный пот выступил у меня на лбу. Я полез в карман за платком и вдруг в кармане меня что-то ужалило. Я вытащил пуку. В руке горел синим светом клубок, который мне подарили. На ладони расплывалось красное пятно, как от ожога растения, или от ожога медузы.

Я поднял руку с клубком, и посмотрел через синее пламя. Я стоял посередине старого пожарища. Стены сарая обгорели. Стропила и крыша рухнула внутрь. Чудом сохранившиеся, залитые тюки сена были старыми, и свалявшимися. Там, где перед моими глазами плясали живые девушки ничего не было, кроме двух пятен, напоминающих тела.

Я повернулся. Двери сарая лежали на земле, и сквозь них же прорастала старая, зеленая трава.

Я отодвинул ладонь. Девушки встали и сделали шаг ко мне:

- Ты обещал быть нашим гостем!

Я вновь посмотрел на них через синее пламя. Я увидел, как сгорает и опадает их плоть, как распадаются их кости, как догорают, падая волосы.

В моих ушах раздался безмолвный, но все поглощающий крик. Я устоял на ногах, и не упал, даже не опустил синий огонь, но носом у меня пошла кровь, как будто, я пропустил сильный удар.

Я сделал шаг назад, потом еще. Я повернулся, стараясь смотреть через пламя. Краем глаза, видел, что в проходе толпится много людей, но когда смотрел через синий огонь, я видел только высокую траву, и тропинку с примятой травой, по которой я пришел сюда. Дуб тоже стоял там. Мертвый, с поникшими ветвями.

Я пошел по доскам ворот, и глянул вниз. На них был вырезан коловрат. Я понял, что с ним было не так. Вместо направления лучей, обозначающих жизнь, там были лучи, обозначающие поворот в царство мертвых и смерть.

Я на минутку отвлекся. Сбавил темп. И не заметил, как передо мной оказался Анастасий.

Он не казался мне молодым. Это был старый, костлявый старик в серой хламиде, на которой были вышиты богопротивные черный солнца, солнца мертвых. Я смотрел через синее пламя, но он не исчезал.

Я видел его, то призрачного, то горящего огнем, который не согревал, то идущего ко мне во плоти, в том виде, в котором он предстал передо мной в первый раз.

Он шел на меня, и я отступил с изображения, но это уже ничего не могло изменить.

Он улыбался и улыбка его мне не нравилась.

- Путник, ты согласился быть нашим гостем, - ласково, но с издевкой сказал он, - и ты обозначил срок, когда ты можешь нам покинуть. Это было мудро. Только ведь, знаешь, у нас здесь нет времени, и вечер никогда не наступит. И значит и не будет ночи, и ты сдержишь слово, и будешь нашим гостем. И мя сдержим слово свое. Я отходил назад, но и он, словно летел.

Он подошел ко мне, и коснулся моей груди, протолкнув руку сквозь огонь.

Очнулся я обнимая двух моих провожатых. Они чуть привстали, и одна из них щекотала мне травинкой в носу:

- Просыпайся, соня, просыпайся, скоро будут зажигать костер.

Они переглянулись и хихикнули. Встали, повернулись ко мне спинами. Они были прекрасны и я воспылал к ним. Они надели сарафаны и оглянулись:

- Ого, ты все еще думаешь об этом?

Они переглянулись. Облизали губы, и наклонились надо мной. Я чувствовал такое желание, что казалось, не удовлетвори они его сейчас, я взорвусь изнутри.

И они не подвели меня. Потом окончательно встали, и кивнули на порты и рубаху.

- Оденешься, выходи, там ждут только нас.

Я осмотрелся. Ни мой одежды, ни сапог, ни часов, ничего не было.

Была только рубаха. Штаны без исподнего и кушак, которым я должен был перевязать пояс.

Со стороны пруда играла веселая музыка, и я понял, что должен я одеться и быть там.

Глава 7 Праздник.

Я вышел из сарая. Я был опустошен, и тревога, если и была, ушла глубоко внутрь, туда, где таятся самые страшные мысли. Я не задумывался, где моя одежда, где мои часы, и я почти не думал кто я и куда еду. Сейчас я стал одним из этих людей, которые собрались, чтобы отпраздновать Праздник.

Мне было дозволено побродить, и я решил посмотреть на то, как здесь живут те, кто примкнул к Анастасию. От дуба, я вернулся на дорогу, где стояли дома. От засыпанной гравием дороги к домам были сделаны накатанные съезды, ни заборов, ни ворот внутри поселения не было. Дорожка, ведущая к дому, была обсажена по обеим сторонам молодыми сосенками. Я пригляделся. Это были не совсем сосны, а сибирские кедры. Пошел я к первому дому. Там, на террасе сидела молодая мать и кормила младенца. Она прикрылась, увидев меня.

Поздоровалась и окликнула мужа. На крыльцо вышел красивый, с окладистой бородой, приятными чертами лица и длинными волосами, забранными на лбу тесемкой, мужчина. Он был моложе меня и приветливо улыбнулся:

- Здрав будь, брат!

- Здравствуйте, чем вы занимаетесь?

Лицо у мужчины засияло еще больше:

- Я гончар, сам делаю тарелки, сосуды, сам их обжигаю и расписываю. Пойдем, покажу.

Мужчина спустился с крыльца, и я пошел вслед за ним. Позади дома была организована светлая мастерская. Там стояло несколько гончарных кругов. Было и несколько печей для обжига готовых изделий. На полках сохли расписанные красным, золотым, и зеленым цветами тарелки.

Мне показалось, что в каких-то магазинах Москвы я видел такие же тарелки, или нет, на какой-то выставке, куда меня затащила студентка четвертого курса института культуры. Я познакомился с ней в клубе, и даже куда-то возил, на Красное море, кажется. Она рассказывала, что стиль и исполнение рисунка повторяют древние узоры русских рубах, найденных недалеко от Архангельска.

- Можно взять?

- Конечно.

Я поднес тарелку поближе, рассматривая узор. Узор был действительно красив и там переплетались знаки солнца. И шли они, что грело меня в правильном порядке, посолонь, а не против него.

- Красиво, узор повторяет вышивки старинных рубах.

- Да, совершенно верно, я сам научный сотрудник музея, и мы ездили в экспедиции, чтобы достать именно аутентичные северные рубахи. А вы интересуетесь?

- Да, был на выставке в Москве.

- Совершенно точно, этой зимой, мы перед Масленицей делали стенд и в Пушкинском музее, и на ярмарке.

У меня по спине опять пошел холод. Я был на этой выставке лет пять, или шесть назад, и прекрасно помнил, что перед расставанием девушка говорила мне, что таких тарелок больше нет. Что-то там с мастером случилось. Мне было не интересно, и я не стал вникать в дальнейшие подробности. Тем более, что меня тогда интересовали ее губы, а ее мои деньги. Я поставил тарелку на место. А мастер брал свои работы и рассказывал о красках, которые они с женой добывают в карьерах, то есть камни для красок они добывали там, сами смешивали, экспериментируя с маслом, которое добавляют в краски.

Он любил свою работу, и искренне делился радостью мастера и творца, нашедшего благодарного слушателя.

Он выбрал вещь, и протянул ее мне:

- Держи подарок!

На блюде было изображено солнце, посылающее лучи. Но солнце было благодатное и глаза его и улыбка говорили об этом. По боку вязью было написано пожелание добра и счастья.

Я потянулся за кошельком, хотя у меня его с собой не было. Мастер прочитал жест и сказал:

- Что ты, это подарок. Прими на добрую память.

Я поблагодарил его, и взял блюдо.

- После праздника заберу, хорошо?

Он снял со стены сумку, вышитую также солнечными символами.

Положил в нее тарелку и протянул мне. Я принял этот дар.

Он улыбнулся и протянул мне кружки с водой. Я отказался. Не потому, что не хотел пить, но во мне сидело такое чувство, что если я что-то выпью, или съем, то я не вернусь отсюда никогда. Не то чтобы мне здесь не нравилось, но я понимал, что это не моя судьба, которую я, или за меня выбрали.

Мы поговорили еще немного. Я узнал, что у многих здесь оборудована и скважина, и свет они добывают с помощью солнечных панелей. И что со своего труда, и огорода, конечно, можно жить. Но я понял также, что основной доход, на который можно много чего покупать, поступает от аренды их двух московских квартир.

Я поблагодарил хозяина.

- Встретимся на празднике! – весло сообщил он. Я кивнул.

Я вышел из красивого дома, с открытыми панорамным окнами, с умело сделанными ступенями и крыльцом, с поленницей красиво сложенных дров и подумал, что заставило этого умного человека оставить свою жизнь и оказаться здесь, в дне, когда все для него закончится.

Рядом с домом гончара, не так у ж и рядом, правда, участки у них были большие, чуть ли не в десять гектаров, располагался дом кузнеца. У этого дома тоже не было ни забора, ни ворот. Вместо кедров дорога к дому была обсажена кустами орешника.

Я подходил к его дому, и ветер донес до меня ни с чем не сравнимый, вкусных запах раскаленного угля. Раздавались мерные удары молота.

Я обошел дом, сложенный из огромных, столетних сосен. Щели были законопачены мхом. И сверху закрыты планочками, от вытаскивания мха птицами.

Кузнец, огромный человек с аккуратно заплетенной бородой и почти такой же, только более молодой человек ковали цепь. Они приостановились, увидев меня, но работу не бросили. И некоторое время я наблюдал, как они сгибают раскаленные пруты, соединяют их в кольца и связывают разогретый металл друг с другом.

Они окунули готовое изделие в воду. Раздалось шипение металла, остужающегося в воде.

Я спросил старшего:

- Для чего вас цепь.

- Для праздника, позже узнаешь.

Кузнецы не были в настроении разговаривать, и я вышел из кузни. На заднем дворе кузнеца была организована детская площадка, на которой в песочнице играло пять, или шесть детей. Несколько детей постарше перебрасывали мяч. Кто-то катался на качелях, соединенных с перекладиной цепями.

Я узнал одного из играющих. Мальчик с угольком.

- Нашел маму?

Он подошел ко мне и улыбнулся детской, наивной улыбкой:

- Да.

Я потрепал его по голове, и присел на скамейку, любуясь нехитрыми десткими играми.

И постепенно я вспомнил, как сам выходил во двор своего дома, и встречался во дворе со своими друзьями. Как мы играли с ними в прятки, и ходили в походы и на рыбалку. А зимой, отцы заливали каток и мы на коньках катались по самодельному, но ровному льду.

Сколько я так просидел, не знал, но время здесь, действительно или не было, или оно текло по другому, как течет время в солнечной стране детства. Только что-то подсказывало мне, что здесь не та солнечная страна. А совершенно другая. И в этой стране хоть и не чувствовалось времени, но идет оно не туда.

Я встал, отряхнул с колен невесть как попавшую на них пыль. Хорошо было у кузнеца. Ладное хозяйство. Двери сараев на вычурных петлях, с затворами, каждый из которых был произведением искусства. Скорее от детей, чем от воров, был заперт и погреб на причудливый, большой замок, который я уже сегодня видел.

На закрытой двери облезшего Дома Собраний. Я встал, силясь разбить, разрушить морок, но у меня ничего не получалось. Я находился словно в прозрачном, но не протыкающемся пузыре. Там, за его стенками шел дождь и мочил пустую, поросшую травой песочницу. Там, стучала неприкрытая дверь дома, оставшегося без хозяев. Но здесь, внутри пузыря было лето. И дети играли в свои немудренее игры.

Я посмотрел на небо. Солнце стояло на одной точке, роняя лучи на землю так, чтобы все казалось освещенным. Любое дерево. Куст. Травинка. Все они казались нарисованными на холсте жизни яркими красками. Сколь бы не хотел я побыть тут, среди детей, что-то мне подсказывало, что надо идти.

Пошел я к следующему дому. Дорожка к нему была подсыпана мелким гравием. В открытом гараже стояла новенькая иномарка. Номера на ней были московские.

Я постучал, в дверь, поскольку она была хоть и открыта, но ни на крыльце, ни перед ним никого не было.

Мне откликнулись сзади двора, оттуда, где стояла вполне современная теплица. На теплице были установлены солнечные панели, и окошки для проветривания открывались автоматически. Из дверей ее вышла женщина во вполне обычной, простой одежде, какая могла быть у женщин, увлекающихся садоводством, повсюду – от Камчатки до Калининграда. Спортивные штаны, майка, блуза накинутая поверх. Широкая шляпа. На руках перчатки и грабли.

- Здравствуйте, - поздоровался я.

- Не ожидали увидеть меня в такой одежде, - спросила женщина.

- Да, никак не ожидал.

Она рассмеялась.

- Я переоденусь к Празднику, а сейчас я просто отдыхаю, работая в своем саду.

- Вы из Москвы?

- Да, а что тут удивительного. Я работаю там, преподаю в Университете теорию машин и механизмов, а сюда приезжаю, чтобы побыть с природой, насладится единением с духом земли и спокойно поработать. Старшие дети предпочитают заграницы. А муж у меня уже умер. Вы любопытствующий, или хотите купить участок? У меня по соседству есть такой. Там уже начали копать пруд, но хозяин заболел, а хозяйка никак не может его продать.

- Нет, сказал я, здесь я скорее случайный гость.

Женщина посмотрела на меня. Сняла перчатки. Отложила грабли.

- Пойдемте в дом, я немного отдохну.

Я послушно кивнул. Она сняла волне современную обувь, переодев ноги на крыльце в лапти. Такие же она предложила мне, глядя на голые ступни.

- Плетет сосед, через три дома. Там у него и туески. Там него и посуда для выпечки и хлебницы. Большой мастер, бывший полковник.

Она достала лимонад, налила в прозрачный стакан половину его. Добавила льда. Она посмотрела на меня. Мне показалось, что она сканирует меня. В ее глазах появилась грусть и она сказала мне:

- Вам я напиток не предлагаю. Он для таких же мертвых, как и я.

Я переспросил отшатываясь:

- Что?

- Да, мы все здесь умерли. Я помню, как мы умирали, это было пять, или шесть лет назад, а может быть сто. Время здесь не течет, и мы оживаем только раз в год, когда именно в день Праздника появляется на пороге чужак. Он приносит в наш мир подобие жизни и мы раз за разом проживаем свой последний день.

- Как это можно изменить?

- Для меня, никак. А вот для вас… Что вы пообещали, когда приняли приглашение.

- Я пообещал быть здесь до вечера и не ночевать.

- Анастасий согласился?

- Да.

- Хитрая сволочь. Он знает, что ни вечер, ни ночь здесь не наступят и вы будете с нами вечно. Хотя… Может быть, как сосед найдете себе пару… Взять хотя бы одну из двух сестер…

Я покраснел против воли.

- А, вы уже с ними знакомы… Ну, тогда одну из них, или сразу двух…

- Как так получилось, что вы помните, а остальные нет?

- Остальные помнят. Только не хотят вспоминать. Да и что это изменит. Впрочем, попробуйте запустить время. Ну, или не умереть до вечера. Вы ведь не побежите?

Я кивнул.

- Правильно. Здесь некуда бежать. Да и не отчего. Но у вас есть шанс. Вы же не ели еду мертвых и не пили ее.

Женщина отставила стакан. Потом крепко выругалась:

- Больной человек! Как я сразу не поняла, что здесь творится странь! Высшее образование, докторская… Приближение к земле, говорил он нам. Муж будет ждать вас там, на Острове, где нет ни живых, ни мертвых, и все живут в гармонии со светом и тьмой. Я была растеряна. Я была раздавлена потерей мужа. Но нельзя же было так поверить, вложить деньги от продажи дома под Москвой, вот сюда, ну и в обустройства всего этого места. Экопосление «Кудыкина гора». Звенящие кедры Сибири…

Звон прервал ее монолог. Она с тоской посмотрела на дверь. Было видно, что она любила свой дом и в целом, такое посмертие ее устраивало.

-Пойдемте, - сказала она мне, - пора и вам выпить свою чашу. Ничему не удивляйтесь, здесь многое может показаться вам странным. И ничего не бойтесь. Ведь вы знаете, что смерти нет.

- Хотели бы вы, чтобы все закончилось? – спросил я ее.

Она преобразилась. На ней, как и на всех ранее виденных был сарафан с неправильными, Черными солнцами. Женщина не ответила мне. Поправила резное солнце на груди и вышла из дома.

Мы вышли из дома, и пошли рядом. Я шел по тому же пути, что и шел днем. К нам присоединялись люди. Гончар кивнул мне. Рядом с ним шла его жена. Она несла на руках младенца. Рядом, держась за подол матери шло еще двое детей.

Кузнец шел один, он нес цепи. Мальчика, Который искал маму не было. Зато было много других людей. Шел там и высокий, еще не старый человек. Полковник, почему-то сразу решил я.

Мы подходили к поляне и к пруду.

Там, на поляне, перед дубом вокруг пока не разожженного костра отплясывали в хороводе и мужчины и женщины. Босые ноги касались утрамбованной земли, и все они кружились в едином ритме, что-то не правильное было в нем. А потом я понял, хоровод двигался против солнца. Но веселье, веселье которое царило в нем, было искренним.

Мои две провожатые кружились в хороводе, заметили меня, и затащили в круг. Я попал в бешено кружащийся, несущийся вокруг будущего костра круг. Сердце стучало все чаще и чаще, бухая в виски ударами крови.

Вышел мужчина с гитарой и запел:

- Солнце кружит по небу!

Не заходит никогда!

Хей!

-Хей, - подхватил хоровод.

- Ведь ночное Солнышко,

Это ведь Луна!

Хей!

Хей, - подхватил хоровод, и все подпрыгнули.

Я старался не сбивать темп, успокаивая дыхание, но мне это не удавалось, я попытался вырваться, но руки девушек оказались неожиданно крепкими.

Слова песни убыстрялись, еще быстрее ударял гитарист по струнам, и наконец, когда уже бежать стало совсем невозможно, хоровод распался, люди останавливались, и тяжело дышали, успокаивая кровь.

Кто-то, как и я даже сели на траву.

В этот момент появился Анастасий. Вместо белой до пят рубахи, он облачился в хламиду багряного цвета. На плечи был накинут зеленого цвета плащ, а на голове была одета корона из веток, покрашенных в золотой цвет.

Он выждал, пока все станут. И провозгласил:

- Праздник Летнего солнцестояния начался!

Его жены, одетые также, в красное и зеленое, подали ему зажженный факел, который он поднес к костру. Весело вспыхнули дрова, высушенные и красивые. Огонь подошел к ним, и слился с плотью дерева, и дерево стало огнем, и огонь стал деревом.

Все молчали, глядя как в ветвях зеленого дуба отражается и солнечное пламя, и пламя костра.

Люди чего-то ждали. Наконец вышли два мужчины, которые вели за руки двух детей. Мальчонку узнал. Это был мальчик, который держал в руках уголек. Он был одет в зеленую рубашку с красными рукавами. Девочка была одета в зеленое платьице, на котором были вышиты знаки Черного Солнца.

Анастасий ждал. У меня сжались кулаки. Но я понял, что меня тоже держат. Ребята подошли к Анастасию, он наклонился перед ними. Он дал левой рукой детям по конфете. В правой руке сверкнул нож, и его серебряное лезвие разрезало шеи детей.

Видимо, он дела это не первый раз, если одним движением получилось сделать так, чтобы два маленьких человека были принесены в жертву одновременно.

Я закричал, но на мой крик никто не обращал внимания. Железные руки придавили меня к земле, и когда я встал, на моих руках были цепи.

Издалека послышалась песня:

Ай дуду, дуду, дуду,

Сидит ворон на суку,

Под суком две суки,

Лижут твои руки…

Я не понял, кто пел эту песню, но автоматически фиксировал происходящие события. Тела детей кинули в костер. И огнь, облизывающий дрова, также ласково принял плоть человека. Ветер шел в другую сторону, относя дым, но мне казалось, что я чувствую запах горящей одежды, горящих волос и горящей плоти детей. Это был противный, тошнотворный, но удивительно живой запах. Запах, который чуть не заставил меня потерять сознание, но и в таком состоянии я не мог, не имел сил прорвать пузырь и выйти в свое время.

Глава 8 Дуб.

Я шел по лесной тропинке. В руках у меня были удочки, сумка с коробкой червей и двойной бутерброд – два куска булки, смазанные маслом и кусочек сыра посередине. И небольшой синий термос со сладким чаем. Мать была на смене. Отец куда-то уехал, а у меня были каникулы. Я помнил, что к тому времени Вани уже не было, а никого другого для того, чтобы составить мне компанию не нашлось.

В полях еще стоял туман, но здесь, в лесу были сумерки, которые разбивали первые лучи солнца.

Я шел по тропинке, зная, что сейчас на моем месте лучший клен. Я проходил знакомые попороты, привычно отмечая знакомые деревья. Вот береза с содранной корой. Вот ель, тянущая лапы ко мне. А вот поляна. Я остановился. Сегодня на поляне рос огромный, старый дуб. Я осмотрелся. Все правильно. Вот камень, вросший в землю. Вот куст орешника, еще не спелого. Вот поляна. А дуба здесь не должно было быть. И вырасти он не мог, и пересадить его сюда было некому. Я сошел с тропы и начал подходить к дубу. Его огромные корни уходили вниз, и я вдруг увидел, как прорастая сквозь землю, они прорастают в другом мире, другим таким же дубом. То был мир темный, без света солнца. Там всегда были сумерки и мне там не понравилось.

Я посмотрел вверх, и увидел, что ветви дуба растут высоко в небо, и там, становятся ветвями иного, более красивого, светящегося золотом дуба.

Я присмотрелся. По дубу, по его ветвям скакал небольшой бельчонок, который ловко перебирал лапками. Его шерсть была то золото-рыжей, то серебристо-черной. И мне показалось, что бельчонок скачет по всем ветвям, всех трех дубов одновременно.

Бельчонок спрыгивает на землю, подбегает ко мне. И я залезаю в сумку, чтобы угостить его бутербродом. Но там нет, ни свертка с бутербродами, ни термоса.

Там лежит раскрашенная красным, зеленым, синим тарелка. И цвета эти складываются в Солнце.

Я очнулся на дубе. Мои руки были прикручены к нему цепями. Я почему-то сразу понял, что это те самые цепи, которые ковал кузнец. Я был прикручен плотно. Цепи врезались в мое тело. В мои руки и ноги.

Ветер переменился. И на меня то и дело шел дым жертвенного костра.

На поляне, перед ним Анастасий проповедовал:

- И принесем мы жертву, и откроем мы путь себе на тот Остров, где не будет ни живых, ни мертвых. А будет лишь жизнь вечная! Как открыл я путь этим детям, тела которых сгорели в огне, так открою я путь и всем нам.

Люди стояли и слушали его, не отрывая взглядов. Матери и отцы кивали, держа за руку своих детей. Кивал и гончар. Кивала и женщина, профессор университета, с хорошим домом и цветами около него. Кивали и жены Анастасия.

- Открой нам путь! – воскликнули они.

- Открой путь! – повторили люди.

Мне казалось, что они не совсем понимают, что происходит, и находятся в неком трансе. Они начали раскачиваться, кто-то начал ударять себя по плечам. И вновь они закружили хоровод. Шаг вперед, потом они топали ногой. Два шага, еще раз топнули. Еще шаг и еще раз удар босыми ступнями о землю.

Я набрал в рот воздуха и крикнул:

- Нет, остановитесь! Не надо!

Мой крик утонул в омуте воздуха. Он был легким, ничего не значащим колебанием для них. Анастасий поднял глаза и улыбнулся. Он сказал, обращаясь ко мне:

- Ай, дуду, дуду,

Висит жертва на дубу,

Ай, дуду, ай дуду,

Путь откроет нам в судьбу!

Тебя нет здесь! Ты в своем времени, а мы в своем. Ты не можешь изменить ничего.

Он оторвал взгляд от меня. Одна из жен, почти девушка, с тонкими чертами лица и красивыми волнистыми белыми волосами, подала ему бубен.

Анастасий взял его в руки и начал отстукивать ритм, которому все подчинялись, все больше впадая в транс. К танцу присоединились и его жены.

Ритм убыстрялся. И женщины начали воздевать младенцев на руках, опасно поднося их к костру.

- Откроем путь! – крикнул Анастасий т кинул в костер бубен.

Повинуясь его движению женщин кинули детей в пламя. Крик и стоны горящих детей заставили меня рвануться вперед, не смотря на цепи. Цепи выдержали, оставив на моем теле полоски.

Анастасий развернулся, и начал выбивать ритм ладонями. Он повернулся в сторону своего дома и сеновала, доверху набитого тюками сухим сеном. Я выходя из него обратил внимание, что там стоят канистры. И тогда я подумал зачем они, и не нашел ответа. Но сейчас понял, для чего он их приготовил.

Люди шли за ним. И я смотрел, как они заходят в сарай. Как закрывают двери. Как раздается стук молотков. Это заколачивали двери.

Как раздается пение, и как нечестивая песня несется в небо. И я видел, как в небе облака складываются в знак, и как солнце темнеет и становится Черным.

Я смотрел до конца. Как загорается у сарая крыша. Как она обгорает и падает внутрь. Как затихают последние крики. Как прогорают угли. Я висел на дубе и видел, как затухает и костер и сарай.

И как восходят звезды, и становится тихо. Анастасий не соврал. Наступил вечер, и я не остался у них ночевать, потому, что никого из них не осталось. Но я не ушел в свой мир, не вернулся в него. Я висел подвешенный между двух миров. Мира живых – яви, и мира тусклого, мира не праведных мертвых – нави. И я не знал, кто, или что может мне помочь, ведь я нарушил правило и пошел туда, куда завали меня мертвые.

Хотелось пить. Очень хотелось пить. Мне повезло. Налетел дождь и я глотал льющуюся с неба влагу. Но после этого наступил холод. Ладе летом у нас могут быть заморозки, и я об этом забыл, живя в теплой Москве.

Я редко говорил женщинам, откуда родом. Кому-то было просто неинтересно. Кто-то прости кивал, и им тоже не было интересно.

Но предпоследняя женщина, прекрасной души и тела человек, рассуждая об отдыхе на средиземноморском курорте, глядя на прозрачную воду Адриатического моря, вывела меня на разговор:

- О, а ты с Севера? Поедем в следующий раз туда. Сейчас июль, и там наверняка в августе будет тепло. Я сто лет не была ни на речке, ни в лесу, возьмем отель, и на половину дня сходим с палаткой в лес. Ты научишь меня рыбачить.

Сказала она таким тоном, как будто не знала, ни о комарах, ни о плохой погоде.

Женщина, сделавшая из себя картинку, из модного журнала хотела на Север.

Я смотрел на нее, слушал, о чем она говорит. И представлял, как она идет в дождевике и сапогах, по колено в грязи. Как первый августовский снег падает ей на лицо, размывая тушь, и рассмеялся.

- Чего ты хохочешь, - сказала она и привстала, повернувшись так, чтобы я видел ее прелести. Ракурс был действительно хорошим. Было на что у нее посмотреть. Тонкая талия, черные волосы, чуть закрывающие ключицы.

- Ничего, как скажешь, - сказал я, прильнул к ее губам.

Она ответила на поцелуй, потом ответила больше. Я почувствовал желание и в этот момент она укусила меня. Я отстранился от нее, ее лицо расплывалось, и вновь я оказался висящем на дубе.

Ни яхты, ни моря, ни тепла не было. Не было ни холодного лимонада и не было ее. Я не помнил, как мы расстались. Наверное, как обычно. Она хотела замуж и детей. Я не хотел ни ее в виде матери своих детей, ни жениться. Не было той жизни, она ушла.

Было темное небо, и был пар, выходящий изо рта. А еще была капелька крови, стекающая по подбородку. Я прокусил губу до крови, от желания пить.

Мне захотелось умереть, но я вспоминал песенку, про висящего на дубу. И понимал, что я должен дождаться рассвета. И я его дождался. А потом, я смотрел на солнце, потом на тень дуба и ждал вечера…

Сколько дней я провисел, я не знал. Мне казалось, что под дуб прибегают две волчицы, смотрят на меня. Признают безопасным для них, и недоступным для них, как для еда. Они разгребают угли и находят останки детей. Я понимаю, о каких руках пелось в песне. Вот об этих. Детских ручках, которые грызут два волчицы.

Я отвожу взгляд и смотрю в крону, на большую луну.

Луна – это тоже солнце. Волчье. Волчицы уходят. И за ними прилетают два ворона.

Они начинают говорить между собой:

- Он умрет.

- Нет, он будет жить.

- Посмотрим.

- Полетим к источнику и посмотрим….

Они взмахивали крылами и улетали.

А я продолжал висеть. Каким-то вечером мне показалось, что я слышу шум моторов. На развалинах отражался свет желтых фар. Я подумал, что у меня начались галлюцинации, или я опять оказался в прошлом. И я уже на знал, что лучше, а что хуже.

Но в этот раз все было по другому.

Подъехало несколько машин. Полуджип и несколько девяток. Раздолбанные, старые машины и почти новый серый внедорожник. Из внедорожника вышел Старик.

Из машин вышли люди помоложе.

Всего их было четверо. Это были темные, не северные люди. Они тихо переговаривались между собой, что-то обсуждая. Языка я не понимал, но по жестам догадался.

Один из них сказал:

- Эй, Старший, там человек висит.

Старший из прибывших, седой, в цветной рубахе и щегольской шляпе, посмотрел на меня и ответил:

- Не трогай его. Это жертва мертвых.

- О тут его машина и одежда! – не унимался молодой

- Не трогай тоже. Это мертвых.

Старший отвернулся, отошел к машинам. Я же, впечатленный тем, что меня видят, сказал молодому:

- У меня есть деньги, возьми их.

Сказал я это тихо, но тот услышал.

У молодого загорелись глаза. Он не знал еще, что такое «мертвые» и посему он должен их бояться. Нет, он был на похоронах и видел, как обряжают покойных, как закрывают их, и как строят над могилами шатры.

Но ему всегда было жаль, когда желтый металл уходит вместе с мертвецом в землю. Как огромное, непредставимое богатство просто так лежит в земле. Не принося ни удовольствия, ни радости.

Он любил деньги и был готов рискнуть. По крайне мере сейчас. У него внутри жила и разгоралась пагубная страсть, которую он не в силах был побороть. Он продавал пакетики другим, жившим здесь издревле людям, но и сам пристрастился к этой дряни, не смотря на предупреждения старших. И ему были нужны деньги, пусть даже полученные и от мертвеца, которым я выглядел.

Его старший, и два других человека отошли к машинам. Молодые открыли двери машин и вытащили наружу несколько человек.

Эти люди напоминали больше манекены, плохо выглядящие, растерянные и невменяемых людей. ИХ движения были замедленными и напоминали движения роботов.

Люди под тычками сбились в кучу, ожидая своей участи.

Приехавшие о чем-то поговорили и рассмеялись каркающим, противным смехом.

Я понял, что они чего-то ждут.

Молодой посмотрел, что о нем забыли. Подпрыгнул и ухватился за нижнюю ветку дуба. Он ловко начал карабкаться вверх. Лицо его, с соединенными бровями, кривым носом и ухмылкой не было симпатичным, но я был рад и такому человеку. Я надеялся, что о сможет меня спасти.

Раздался сиплый, громкий рев мотора и на дороге показался микроавтобус. Он ехал медленно, ныряя в колдобины, и наконец подъехал к поляне.

Из него вышел человек в камуфляжной форме. Он подошел к ранее приехавшей группе.

- Здорово, привезли товар?

- Как заказывал, дорогой, - ответил ему старший.

Приехавший в камуфляже критически осмотрел людей. Побрезговал до них дотрагиваться и спросил: - Месяц протянут?

- А зачем тебе месяц? С неделю проживут. Этого хватит?

Человек в камуфляже поморщился. Посчитал людей. Вынул пачку денег, вынул из нее несколько бумажек и протянул старшему.

Пока тот пересчитывал деньги он осмотрелся. Я понял, что мою машину он видят, видит, и молодого, карабкающегося зачем-то на обгорелое дерево, но не видит меня. Моя машина вполне вписывалась ряд автомобилей, на которых приехали люди, привезшие живой товар.

Старший пересчитывал деньги. Пересчитывал их сунул их в карман.

- Э, набавил бы за срочность, - сказал старший.

Человек в камуфляже опять поморщился:

- Да товар стоящий, мне еще на комиссии давать, чтобы пристроили.

Старший хотел было что-то сказать, но передумал. Просто выругался про себя.

Человек в камуфляже заглянул внутрь, что-то крикнул.

Потом высунулся из окна и крикнул:

- Созвонимся.

Микроавтобус развернулся на площадке перед дубом, просигналил и поехал вноь по дороге, назад из поселка.

Молодой, тем временем, долез до меня. Он почему-то решил, что деньги, о которых идет речь у меня в сумке, висящей на боку. Я не стал ему говорить о его не правоте, надеясь убедить снять, а потом отдать те деньги, которые лежали у меня в машине, как плату за спасение.

Самое главное было убедить его снять с меня цепи.

- Сними цепи, денег дам, много дам, сколько хочешь, получишь…

Я убеждал молодого распустить цепи, но он лез в сумку, не слушая меня. Наконец он смог повернуть ее так, что она соскочила. Он оперся на ветки, освободив две руки, и достал из сумки, расшитой красными узорами тарелку.

Он посмотрел на нее, повертел и кинул на землю.

Время замедлило свой бег. Как будто пузырь, в котором я был начал сужаться, под напором иной реальности, которая была вокруг. Пока тарелка летела, мне показалось, что промелькнуло несколько лун. И в момент, когда тарелка упала на утрамбованную землю, из в которую был втоптан плоский камень, она покрылась трещинами и разбилась. Пузырь лопнул и я вдохнул нового, свежего воздуха.

Лицо молодого приблизилось ко мне:

- Эй, что за шутка!? Деньги давай!

Я отстранился и хотел объяснить, что деньги у меня в машине, но ответить мне не дали. Яркий свет осветил поляну и низ дуба.

Голос в мегафоне прокричал:

- Всем на землю ФСБ.

Подельники молодого схватились за оружие. Но их остудил выстрел, данный у них над головами.

Тогда старший отдал короткий приказ. Подтянул штаны и послушно лег. Двое других отбросили пистолеты и также легли на землю.

Молодой прижался к стволу дерева и почти не дышал. У него бешено вращались глаза, и его дыхание было частым и прерывистым. Он что-то бормотал про себя, на время забыв обо мне.

Из леса вышел молодой, но уже седой человек. Он был в камуфляжной форме и на погонах защитного цвета у него было две больших звезды. Лейтенантом он быть не мог по возрасту, и я решил, что это командир группы подполковник.

За ним шло еще четверо бойцов. Их лица были спрятаны под масками, в руках они держали короткоствольные автоматы спецназа.

Командир подошел к лежащим. Ногой выбил телефон, по которому говорил старший.

- ФСБ, - представился он, - вы задержаны по подозрению в совершении преступления, а именно похищение людей, торговля людьми, взятка должностному лицу, мошенничество, спонсирование терроризма.

Старший хмыкнул и сказал:

- Мы на этой земле с кем надо порешали. Если хочешь, возьми деньги, они тут в кармане, их много.

Подполковник с оттягом, не зло, ткнул лежавшего под ребра:

- Дорешался.

Кивнул своим.

- Возьмите их аккуратно.

Потом пересчитал лежавших и сказал:

- Одного не хватает!

Стоявший рядом помрачнел, включил фонарик и обвел вокруг. Молодой, услышав, что говорят про него, напрягся. И вытащил нож.

Фонарик скользнул по развалинам, скользнул по кроне деревьев и, наконец, по моей, висящей на цепях фигуре.

- Командир, сверху, - крикнул человек с фонариком.

Командир посмотрел на верх и озверел. Даже для него, видавшего виды, это было не таким частым явлением. Привязанный к дубу человек, изможденный, одетый в мешковину, и другой, в кожаной куртке, держащий у его шеи нож.

- Я зарежу его, мам клянусь, зарежу насовсем, - прокричал молодой и его нож был сосем рядом от моей шеи.

Командир просчитал ситуацию и рывком поставил старшего на ноги:

- Скажи своему, пусть отпустит человека, а потом разберемся, кто он и откуда, - с плохо скрытой яростью сообщил подполковник.

Старший оценил обстановку и начал, что-то говорить на своем языке.

Подполковник ткнул его в бок:

- По-русски, мразь, по-русски!

Тот перешел на русский язык.

Мне не было страшно, мне было легко, что сейчас я нахожусь в своем мире. Человек разбил вещь из мира мертвых. Открыв мне дорогу назад. А нож, это было просто железо. И я чувствовал, что если я вернулся оттуда, то мой путь еще не закончен.

Глава 9 Официальные органы.

- Молодой, отпусти нож, - говорил спокойно старый.

И может быть, тот бы там и сделал, и может быть те, под чьим началом был старый, и «порешали». Но тут в дело вмешались подручные старого, лежащие на земле. Они увидели, что полковник отвлекся на сидящего на дереве подручного и потянулись за пистолетами, которые отбросили не так далеко.

Эти движения заметили двое других сотрудников отряда.

- Лежать, - закричали они. Подручные не послушались и две короткие очереди прервали их земной путь. Молодой чуть отставил нож и решил провести им по моей шее. Подполковник это оценил, достал пистолет, и виртуозно всадил пулю между глаз молодого. Тот не менее виртуозно закрутился и рухнул на землю с дуба.

Старый в свою очередь крикнул:

- Сын!

И потянулся за ножом. Две пули выбили из его головы, и мозги, и неправильные мысли.

Подполковник выругался.

- Да что же такое, хотя бы одну операцию без стрельбы! Проверь, - кивнул он на лежавших, - может быть, кто есть живой.

Капитан приложил руку в перчатке, в которой были открыты пальцы к шее каждого.

Покачал головой.

- Готовы.

Подполковник с интересом рассматривал меня, и я про себя думал, что он решает, быть мне найденным живым, или мертвым.

Я читал его мысли по лицу, и сказал:

- Подполковник, не бери грех на душу.

Может быть, мои слова остановили его, а может быть мигалки. Его ребята не пустили приехавших на поляну. Но из машины вышел майор в парадной, не по погоде и не по времени суток форме.

- Что здесь происходит? – почти с наездом, не рассмотрев надпись «ФСБ» на жилетах начал с наездом он.

Подполковник почти с какой-то радостью посмотрел на него.

- Представьтесь, - попросил он вежливым голосом.

- Да, я, да я тебя, - начал майор, потом попривык к свету и осекся.

К его чести, или смекалке, он сразу оценил ситуацию:

- Дежурный майор МВД по району, -представился он, - поступил вызов о том, что на пустыре слышны выстрелы.

Подполковник прикинул и решил, что выстрелы, даже если и были бы слышны, то майор никак бы не смог доехать их близлежайшего городка за эти минуты. И скорее всего старый звонил именно этому майору, который и должен был «все порешать».

Но пока ему было не до этого. Проверять биллинг звонков будут другие.

- Майор, работает спецгруппа ФСБ. Ваше руководство поставлено в известность. Ваша помощь не требуется.

Майор пытался рассмотреть место происшествия и понять, есть ли оставшиеся живые.

- Скорую вызвать, - спросил он.

Подполковник оценил ситуацию и не стал того томить:

- Выживших нет.

Майор заметно расслабился. Даже ослабил галстук. Потом кивнул и пошел к машине. Капитан посмотрел на подполковника.

- Даже если у него с собой телефон, по которому звонил старый, то доказательств вес равно нет. Трупы ничего не скажут. Показания капитана, который забирал людей, о майоре ничего не говорят. Пока ему предъявить нечего. И стрельба случилась им на руку. Концы мы обрубили сами.

Капитан кивнул.

-Что с этим?

- Снимай.

Капитан отдал короткий приказ и два бойца поднялись, ослабили цепи и сняли меня.

Как ни странно, в этом мире мое тело не было ни ослабленным, ни покалеченным. Было такое впечатление, что я провисел лишь несколько часов, а не дни, как мне казалось.

Из фляги мне дали воды, и напившись, я спросил:

- Какой сегодня день?

Мне назвали число, в которое я и приехал на поляну. Я уточнил время. По нему получалось, что я провисел на дереве меньше трех часов.

Руки, конечно болели, но кровь быстро восстанавливала движение в жилах. Пошла небольшая колика, но это было хорошо. Подполковник кивнул и меня проводили в машину, где ехали сотрудники спецотряда.

Через минуту туда заглянул подполковник. В его руках была моя одежда и паспорт.

- Ваши вещи? – спросил он.

Я кивнул:

- Мои.

Он посмотрел паспорт и протянул:

- Маасква? Что делаете у нас?

Я решил выдать ту версию, которую уже обдумал за эти минуты. Ни о мертвецах, ни о жертве я рассказывать не хотел. Это было сказочно и неправдоподобно.

- Я еду в Верхолаз на похороны родителей. Утром я выехал из соседнего города. Видимо, сбился с пути и заехал сюда. Когда я доехал до сюда. Я вышел посмотреть на развалины поселения. После возвращения к машине, меня заметили те, кого вы задержали, - я смягчил выражение «ликвидировали», - после чего они приковали меня к дубу, как случайного свидетеля. После чего появились вы и спасли меня. В общем все.

Подполковник не перебивал меня. Он слушал внимательно, перебирая мои вещи.

Он достал мой телефон и сказал:

- Разблокируйте?

Я набрал пароль. Он проверил последние звонки, навигатор. Проверил маршрут. Проверил список покупок. Проверил поиск и запросы.

- Последняя отметка была в восемь часов утра. С этого времени, - он что-то посчитал в уме, - вы ехали пятьдесят километров?

- Как я уже сказал, я заплутал, несколько раз останавливался, может быть даже задремал, и проспал несколько часов.

Подполковник кивнул.

- Хорошо. У нас есть два пути. Первый. Вы поедете с нами, мы составим протокол, где укажем вас как свидетеля, с обязанностью являться на судебные заседания, которые могут тянуться годами. Или второй вариант. Вас здесь не было. Вы провели день, скажем в лесу за сбором ягод и грибов. Например, земляники, которую съели. А грибы в это время не водятся. Тем более ваша одежда, - он кивнул на камуфляж, - вполне добротна для прогулок по лесу.

-Надеюсь, я все-таки уеду. И да, меня здесь никогда не было.

Подполковник кивнул. Ему явно не хотелось придумывать. Откуда появился человек, висящий на цепях, и как те, за кем он следил за двадцать минут своего присутствия здесь, успели привязать человека к дубу, да еще сделать так, чтобы он казался провисевшим несколько часов.

Но даже не это было главное. Тогда бы пришлось задавать вопросы подчиненным, как они проморгали человека, гражданского человека, в зоне проведения операции. Версию моей связи с преступниками подполковник отбросил сразу. Не сходились и московские номера, и моя машина, не проходившая ни по каким сводкам, ни я сам, не привлекавшийся, не задерживаемый, и не замеченный ни в каких противозаконных деяниях и пристрастиях.

- Переодевайтесь, - сказал подполковник. Отдал мне мои документы и вышел.

Я снял рубаху, аккуратно свернул ее. И вновь надел свою одежду, от которой успел отвыкнуть.

Когда я надел куртку, я сунул пуку в карман. Клубок, словно живое существо радостно откликнулся. Я вытащил его из кармана, и он радостно несколько раз перевернулся в воздухе:

- Скучал по мне, я по тебе тоже, - сказал я, - я уберу тебя опять в карман. Здесь много чужих. Клубок несколько раз опустился и поднялся, словно соглашаясь со мной.

- Вот и хорошо.

Я вышел из кузова. Подполковник стоял и смотрел, как его подчиненные приводят картину места происшествия, в соответствии с первоначальным замыслом. Моей машины у дуба уже не было.

Подполковник протянул мне ключи и спросил:

- У Анастасия были?

Я не стал делать удивленный вид и отнекиваться.

- Да. Этот день, - я замялся, - череду дней я был там.

- В том дне, когда они все погибли?

- Да.

- Было страшно?

- Нет, я верил, что я не погибну там.

Подполковник посмотрел на меня.

- Как удалось остаться в живых?

- Случайность. Гончар подарил мне сумку с тарелкой, - я показал на вышитую сумку, куда положил рубаху, - а молодой разбил ее. Предмет из мира мертвых уничтоженный в нашем мире, открыл мне ход оттуда.

- Что хотел Анастасий?

Я подумал и ответил честно, как понял его:

- Он хотел быть вечно живым.

Подполковник кивнул:

- Я тогда, пять лет назад, наблюдал за ними. Приезжал и как турист, и как куратор. Жалоб на них не поступало. Образовательный уровень участников поселения был выше среднего по стране. Отставные офицеры, профессора, люди с учеными степенями. Анастасий, до этого преподаватель математики в приличной школе, до создания поселения не проходил у нас ни по каким базам. Да и сектой это было сложно назвать. Так, любители природы с уклоном в веганство и солнечный культ….

А вот тогда, нам позвонили сразу. Пожар был заметен с трассы. И расчет прибыл сюда тогда, когда сеновал еще дымился. Пожарные размотали шланги, и благо пруд был рядом, ездить никуда не пришлось.

Они до утра проливали сгоревшие доски, и тогда, обнаружив людей вызвали меня. И самое страшное началось, когда начали выносить трупы. Много трупов. Мужчины, женщины дети. И потом выяснилось, что два тела были найдены в кострище. Что там случилось?

- Их принесли в жертву. Анастасий перерезал им горло, спустил кровь, и их тела были кинуты в огонь.

- Так я примерно и предполагал. Я увидел затоптанную кровь, и дал версию начальству.

Я провел то лето в Испании, и это было легко проверить, даже если подполковник проверял меня на причастность к секте, и я спросил:

- Меня не было в России тогда, но обычно такие новости попадают в сеть сразу и долго гремят над страной.

- У Анастасия был высокий покровитель, сейчас он уехал из страны, и об этом можно сказать. Но тогда, пять лет назад, мне звонил лично генерал и дал приказ списать все на случайность, растянутую во времени. Все эти люди умерли, по документам, в течение лета. Кто отравился грибами, угостив семью соседей. Кто угорел в бане. Кто-то погиб в аварии на дороге. Сам Анастасий, кстати, до сих пор числится в розыске…

- Как и его две жены и дети?

- Они были совершеннолетними, и я ничего не мог с этим поделать. Но и без покровителя я не мог никак их закрыть. Земля была выкуплена. Дома и участки оформлены. Свет проведен, и даже были собраны документы на газ, что редко для нашего района. Но, что уж прошлое ворошить, они все умерли.

Я посмотрел на подполковника и сказал.

- Не совсем так. Они не умерли. Они остались в том дне, когда все погибли. Были у вас случаи пропаж людей за последние годы?

Подполковник профессионально посмотрел на меня. Если какие-то сведения о секте я мог почерпнуть из открытых источников, намеренно поехав сюда, то сведения о пропавших людях были для меня недоступны.

- Вижу, что пропадали, - сказал я, так вот они все там. Все, пляшут у костра, а потом покорно идут за Анастасием в сарай, где он закрывает дверь и их поджигает.

Подполковник открыл телефон. Выбрал фотографии и показал мне их. Я пролистал ориентировки на пропавших людей. И вдруг увидел семью гончара. «Туристы, семейная пара с детьми пропала…». Я листал дальше и указывал. Этот. Местный житель, охотник, пропал тогда-то. Не найден. Этот. Дальнобойщик, выехавши в рейс. Машина найдена в трех километрах от поворота на трассу. Я смутно узнавал девушку, но точно не мог сказать, что видел ее.

- Возможно, еще вот эта.

Подполковник кивнул.

- Спасибо. Вы знаете, как можно исправить это?

Я честно сказал:

- Я не имею понятия, почему и что здесь твориться. Но, думаю, это может быть связано с этим, - я достал блокнот и нарисовал знак черного солнца. Вырвал листок и подал его подполковнику.

- Вы много знаете.

- Я родился недалеко, где о таких знаках не знает только приезжий.

Подполковник повертел лист. Я понимал, что возможно он уже пожалел о своем решении отпустить меня. С другой стороны он понимал, что пойди он с этим делом к руководству, ничего путного не выйдет. Его просто засмеют, или, чего хуже пометят дело меткой «мистика», или «сектанта».

Полковник потянулся в карман. Дал мне свою визитку и сказал:

- Не задерживаю.

- До свидания, - попрощался я.

Он ничего не ответил. Отдал приказ, чтобы меня пропустили, и я выехал в ночь, по дороге, по которой приехал сюда.

После выезда их поселения, дорога оказалась асфальтовой. Ни брущатки, ни бетона, ни ям так не было. Да и до съезда с трассы там было не больше трех километров.

Знак, указывающий на поселение был потерт непогодой, но краска с него еще не до конца слезла. Я прибавил скорость. Включился навигатор, указывая на ближайший поворот и развязку.

Меня начало трясти, и я спросил у навигатора, где здесь ближайший ночлег.

«Кафе «У дороги» через десять километров, первый съезд направо, держитесь левой полосы – выдал мне навигатор всю информацию, видимо заскучав, от долгого молчания».

- Три, так три километра, - сказал я. Я не стал прибавлять газ, дав обогнать себя нескольким машинам. Озноб усилился. Я открыл бардачок, и достал таблетку. Выпил ее, запив водой из бутылки, стоявшей в специальном отсеке.

Вновь появился клубок, незаметно для меня выбравшийся из кармана.

- Одобряешь? – спросил я его.

Он опять поднялся вверх, и опустился вниз. Я уже начал привыкать к нему, и стал относиться как к живому существу. Было странно, что мертвецы не заметили его. Может быть он мог становиться невидимым для них?

- Хорошо, тогда поехали.

Ночная дорога манила меня вперед. И потеряв день, я был опять на трассе и эти километры промелькнули у меня перед глазами красными огоньками промелькнувших впереди меня машин. Я не гнал, и не отставал, стараясь не пропустить съезд с дороги.

Но волновался я зря. Приличного вида двухэтажный отель стоял с правой стороны дороги, и мне не пришлось перестраиваться и пересекать дорогу. Подъезд к отелю был хорошо освещен, и я не свернул на асфальтовую стоянку.

Парковка была почти пустая, за исключением двух фур, показавшимся мне знакомыми.

Я припарковал машину на свободное место, почти напротив дверей отеля. Зашел внутрь. Приветливая женщина-администратор поселила меня в улучшенном номере, по цене обычного. Я не заходя туда, взял ключи, расплатился, и пошел покушать. Здесь принимали карточки, и впервые за несколько дней я ей расплатился.

Я не удивился, встретив знакомого мне Амрама и еще трех водителей. Они не узнали меня, и я не возражал.

- Вот ты говоришь, да, что Верхолазовская дорога быстрее? – горячился Амрам, - так почему мы третье колесо за день меняем, да? Стоит только о ней подумать, да? Сколько лет ездим по тарссе, да? Ни одного колеса не проткнул, да? А тут третье колесо меняем, да? Говорю я тебе, поехали в объезд, ведь там сейчас не хорошо, да? Нет? Не хорошо.

Сидящие напротив него меланхоличные мужики ели свою солянку, и не обращали внимание на то, как их напарник и товарищ горячится. Они спокойно доели первое, и приступили к второму, пока Амрам что-то доказывал им, распинаясь о том, как хорошо ехать хорошо, и плохо ехать через Верхолаз.

Я заказал тоже солянку, неизменную спутницу всех дорожных кафе, сел напротив телевизора и принялся ждать. К солянке я заказал сок, который мне выдали сразу.

Здесь, в отличие от прошлого дорожного кафе, были любезны, и принесли мне еду почти сразу. Солянка была навариста. Амрам все горячился, пока старший из колонны не сказал:

- Поехали, Амрам, поехали.

Тот доел две ложки, улыбнулся беззубой улыбкой администраторше и выскочил вслед за товарищами. По телевизору показывали какой-то фильм, и пока я ел, он уже закончился.

Начались местные новости. Звука не было, но титры сообщали то, что я не мог слышать. Молодая ведущая стояла немного левее того места, откуда я только что уехал. Микрофон в ее руке чуть дергался, а бегущая строка под изображением рассказывала за нее, что:

- Сегодня была проведена специальная операция Военной прокуратуры и Федеральной службы безопасности, по выявлению этнической преступной группы, торгующей людьми. Вот на этом само месте было проведено задержание, в результате которого террористы оказали сопротивление и были уничтожены ответным огнем. Показали лицо старшего, потом молодого, застывшего под дубом в нелепой позе.

Комментарий давал капитан, чье лицо было закрыто маской, а глаза размыты и скрыты квадратами.

- В результате успешных действий по нейтрализации преступной группы, все задачи выполнены. Канал похищения людей перекрыт. Картинка показала общий план старого, сгоревшего дуба. И тема сменилась. Я посмотрел на часы. Время уже было позднее и надо было идти спать. Я поблагодарил женщину, и вышел на улицу.

На стоянке была только одна моя машина, и я понял, почему мне предложили улучшенную комнату. Чтобы получить хоть одного постояльца на ночь. Я поднялся на этаж. Там был небольшой коридор в обе стороны. И всего комнат было восемь. Мне досталась комната под номером семь. Дверь украшало резное солнце, с правильными лучами. Я прикоснулся к нему, приветствуя. Открыл замок и вошел.

Сначала я не понял, что в комнате кто-то есть. Но потом я осознал, что я не один. Тонкий аромат сирени разливался по комнате. Гадать, кто пришел ко мне в гости, я не стал. Просто включил свет.

Вечер повторялся. На кровати, в рубашке на голое тело сидела Маша.

Глава 10 Любимая

Когда я проснулся, обнимая девушку, было еще темно. Даже короткие ночи еще не кончились. Я обнимал Машу, приехавшую ко мне тогда, когда я не ожидал.

- Маша, - спросил- сказал я, расплываясь в улыбке.

Она встала в рубашке, которая открывала ее ноги, и ее маленькие, но остренькие прелести выпирали из под ткани.

- Милый, я нашла тебя, - сказала Маша и приблизилась ко мне.

А потом мы целовались. И не только. Мое тело, истерзанное страданиями хотело тепла, и она дала его мне, как и я отдавал ей все свое тепло и нежность, которая накопилась.

А потом мы продолжили в душе, хотя я знал, что это очень неудобно.

Но романтические представления взяли свое. Так было показано в фильмах, и так надо было сделать и сейчас.

А потом мы заснули. И вот теперь я проснулся, вспоминая то, что было почти десять лет назад. Я также просыпался, на более узкой кровати, в старой однушке, почти за МКАДом, но у меня всегда на груди, почти всегда лежала и спала девушка. И вот тогда, как ее звали, Нина, или Катя, совсем утомилась и заснула, я размышлял о том, как жить дальше.

Доктор на сокрой, без перспективы получить и собственное жилье, и даже собственную, не кредитную машину. Я встал, стараясь не разбудить, все же звали ее Катя, Катю.

Оделся. И вышел в темную ночь. Я опаздывал на смену. И если сейчас прошелся быстрым шагом, то мог прийти вовремя, в пределах тридцати секунд. Но я почему-то замедлил шаг, и как многое, из того, что я делаю в жизни, это решило мою дальнейшую судьбу, и решило ее к лучшему.

Я медленно шел, когда из-за поворота вдруг повернула машина. Ее неоновые фары на миг ослепили меня, потом водитель не справился с управлением, попытался затормозить, сделав еще хуже.

Машину повело, и она на полной скорости врезалась в столб. Врезалась она стороной пассажира, вернее, пассажирки.

Я подбежал к машине. Не смотря на сработавшие подушки я понял, что пассажирка, молодая, красивая девушка с необычными бело-розовыми волосами мертва. Ее шея была согнута так, как не может быть согнута шея живого человека.

По ее лбу, к мертвым открытым глазам стекала кровь. Я увидел ее, стоящую рядом. Вокруг нее были золотые лучи, такие, какие бывают, если смотришь на солнце через предмет.

Она повернулась ко мне, оглаживая короткую юбку и почти прозрачную блузку.

- Что со мной? – спросила она неожиданно мягким, неожиданно прекрасным голосом.

Я, наверное, влюбился бы в нее сразу, и навсегда, если бы услышал ее, когда она была жива. Но я обмануться не мог. Она была мертва. Ия знал ,что иногда вижу мертвых, и могу с ними разговаривать. Я не придавал этому значения, поскольку мне не было ни страшно, ни радостно от этого. Да и практического применения своему дару, или проклятью я не мог найти. Мертвые являлись спонтанно, на краткий промежуток, и я не умел их вызывать.

– Ты умерла. Здесь, в машине лежит твое тело.

Она сразу поверила мне. Подошла и заглянула ко мне в глаза.

- Открой мне путь на Остров, ты знаешь, как это сделать.

Я не знал, как открыть путь, и я не знал, что это за остров. Но я просто сказал:

- Иди.

Она ощутила это слово своим новым существом. Посмотрела на меня и сказала:

- Спасибо!

Она ушла в золотое сияние, и я мог заняться водителем.

На водительском сиденье сидел мой ровесник, но у него была модная стрижка, модные черные очки, не смотря на ночь, и подобие бородки, подстриженной, как я узнал потом в барбершопе. Из носа стекали две струйки крови, что могло быть просто ударом, а могло быть серьезным сотрясением мозга. Я открыл дверь, приложил руку к шее. Пульс прощупывался, но был рванным, то ускоряющимся, то замедляющимся.

Я вызвал телефон. Набрал скорую:

- Автомобильная авария ну углу улицы. Один тяжелый, один, возможно летальный.

Я назвал свое имя и рабочую должность. Все равно, вызов должен был поступить на мою подстанцию.

Я посмотрел на водителя. Тело его не было заблокировано. Он был даже не пристегнут. Я откинул кресло назад, в его дорогим, двухместном спортивном автомобиле желтого цвета и приступил реанимационным действиям. Вынул из ротовой полости остатки зубов. Очистил рот, и нос, чтобы пациент, как его воспринимал, мог дышать.

Через три минуты приехала скорая. Оттуда вышла мой фельдшер, и набросилась на меня:

- Дойти отметиться не мог! Что с ним?

Я показал, и рассказал, что делать. Я отошел, чтобы встретить наряд ДПС.

М вдруг рядом со мной появился пострадавший. Он ровно не стоял на ногах.

- Доктор, что со мной?

- Ты, друг мой, в коме. Вот там, - я указал назад, тебе сейчас проводят реанимационные действия.

- А Оксана?

- Она умерла.

Он схватился за свою призрачную голову.

- Остановка! – крикнула фельдшер.

Я посмотрел на пострадавшего.

- Как тебя зовут?

- Илья.

- Илья, дуй в тело, и чтобы не смел умирать.

- А ты?

- Я буду рядом.

Илья посмотрел на меня. Что-то для себя решил и исчез.

Я подошел к телу, по которому уже пустили разряд. Через несколько минут, сообщив ДПС о госпитализации мы везли Илью в реанимацию. Я держал его за руку, и о чем-то говорил с ним. Я просил его не умирать.

Фельдшер посмотрела на меня:

- Знакомый?

Я решил не рассказывать, что первый раз вижу его.

- Друг.

Назвав Илью другом, я не ошибся. Он поступил в реанимацию в тяжелом состоянии и я приходил навещать его. Я говорил с ним, и с ним, вышедшим из тела. И он опять возвращался в него.

Я навещал его один. При всей востребованости и популярности, о которой я позже узнал у него не было ни жены, ни других родственников. Он был сиротой, рано потерявшим родителей, и воспитывали его бабушка и дедушка, которые уже умерли тоже.

Через три остановки сердца он окончательно пришел в себя. Когда он проснулся, я был рядом.

- Друг, спасибо, - сказал он.

Потом он выписался из больницы. А потом я ушел в работу, не вылезая со смен. Мои посещения сбили мой график, и чтобы заработать деньги на аренду квартиры я должен был работать, почти не отдыхая. Он звонил несколько раз, я отвечал, что работаю.

Он звонил настойчиво, но я опять был на смене.

И тогда, когда я возвращался домой, он приехал на новом автомобиле. И Илья сделал мне предложение, от которого я не смог отказаться. Я стал его личным врачом и компаньоном.

Я ничего не соображал в криптовалюте. Илья ничего не соображал в медицине, и поэтому, он не лез в мои дела, а я не лез в его. Но стабильный доход в шестизначных суммах регулярно переводился мне на карточку.

За эти десять прошедших лет я перестал считать и деньги, и женщин, но все же был расстроен, немного, что Катя ушла от меня, узнав о многочисленных связях, которые я не считал изменами, а она посчитала.

И вот теперь, когда Мария обнимала меня, я думал, надолго ли это. Смогу ли я остепениться, и даже если я заберу ее с собой, изменит ли Москва ее, или я смогу измениться сам.

За окном начало светать. Мария проснулась. Я обнял и поцеловал ее. И не только поцеловал. Утренняя любовь бывает более утонченной и сладкой, как чай, или сладкий кофе, который не надо заглатывать а надо смаковать и пить, наслаждаясь утренним светом и радостью наступающего дня. Я не предохранялся. И Маша приняла меня так, как принимает нектар пчела, упиваясь его вкусом.

Мы лежали, и я обнимал ее.

- Маша, как ты меня нашла?

- Я попросила папиного подчиненного, дежурного майора отследить твой телефон. И он сказал мне, что твой телефон пропал из видимости в восемь утра, и до десяти вечера не появлялся. Я начала волноваться. А потом, мне позвонили из этого мотеля. Ты, наверное, не знал, что эта сеть принадлежит мне. Вернее, моему отцу, но записано все на меня. И все здесь меня знают. И пока ты ужинал, я приехала к тебе.

Одной загадкой стало меньше. Значит майор все—таки не причем к истории работорговцев. Значит, он приехал посмотреть, что случилось со мной. Но все же мне повезло.

Если бы не молодой работорговец и его жадность, даже если бы мой телефон подал сигнал, то, скорее всего, приехав, майор увидел бы только мою машину. Аккуратно сложенные на капоте вещи. И с огромной долей вероятности, пополнил бы список подполковника.

Я поцеловал ее и сказал слова, которые никому никогда не говорил:

- Я тебя люблю.

Она зарделась, прижалась ко мне, и я захотел ее всю, взять прямо сейчас.

Но раздался звонок телефона. Маши отстранилась:

- Это отец.

Она взяла трубку:

- Здравствуй, папа, да у подруги. Да. Помню, что сегодня в десять. Да, папа, я буду обязательно.

Она положила трубку и посуровела.

- Сегодня хоронят брата. И мне надо быть там.

Я посчитал время.

- Прошли только сутки?

- Отец не стал тянуть. Там была простая авария, несчастный случай. Все виновные назначены. Это были те, кто не закрепил трос. Мне надо ехать. Мне надо ехать, - повторила она с тоской.

- Мне поехать с тобой?

Она посмотрела на меня и сказала:

- Нет, тебя могут заметить. Я не хочу рисковать тобой. Дождись меня здесь.

Я в тот момент забыл, что я должен ехать в другое место. Забыл, что меня там ждут мертвые и живые. Новое, никогда неизведанное с такой силой чувство росло во мне. Я хотел быть с этой женщиной, и хотел быть только с ней. Ни одна красивая, ледяная, но тающая от денег женщина не могла мне заменить Машу.

Я обнял ее и поцеловал. Крепко-крепко. Она ответила мне на поцелуй. Потом отстранилась.

- Милый, мне пора ехать. Пора.

Это слово прозвучало как звучит колокол в тишине осеннего неба. Как звучит приговор, который не подлежит обжалованию.

Она надела джинсы, подчеркивающие ее ноги и попку. Потом повернулась ко мне. И я любовался ею.

- Красиво, - спросила она робко.

- Ты прекрасна, - ничуть не лукавил я.

Потом она одела блузку и накинула куртку. Волосы она успела завязать в тугой хвост. Я поцеловал ее и она вышла.

Я слышал, как уехала из-за гостиницы машина, и понял, что Маша уехала со служебной стоянки.

Других Машин я не слышал, и решил, что ошибся, и Маша что-то забыла, и решила вернуться. Я открыл дверь на стук.

Администраторша сказала одними губами:

- Извини.

И отошла в сторону.

Последнее, что я увидел, это был кулак, летящий мне в лицо.

Второе, что было перед моими глазами были знакомы, дорогие ботинки. Даже я посмотрел бы на цену, прежде чем решил бы их взять. А с учетом моего состояния, я мог их себе позволить. Но у полковника, дяди Пети, капитал был не меньше, если не больше моего.

Он заметил, почувствовал нутром опытного полицейского, что я очнулся:

- Дружище, - сказал он с юмором, - по-моему мы обо всем договорились. Или я не прав?

Он поднял мою голову, и я почувствовал, что мои руки сзади держат.

Полковник резко опустил мое лицо. Не смотря на мягкий ворс ковра удар получился сильным. И кровь запачкала ковер. Придется отдавать в химчистку, подумал я машинально. С другой стороны, этот ковер мог видеть и рвоту, и вино и кровь.

- Зачем ты дуришь девочке голову? Он опять поднял мою голову за волосы и опят опустил.

- Ты, сволота, пользуешься тем, что у нее нет брата. Ты пользуешься, что она растеряна.

Снова лицо поднято и снова удар об пол.

Голос спецназовца произнес:

- Товарищ полковник, если вы хотите, мы ликвидируем его позже. И тише.

Полковник задумался.

- Пусть ответит, - решил он.

Голова чуть кружилась, и в горле был противный вкус крови из носа.

- Задохнусь, - прохрипел я.

Невидимые руки подняли меня, и рывком кинули на кресло. Полковник поморщился и кинул мне сухие салфетки.

- Дядя Петя, - начал я, но осекся.

- Для тебя, товарищ полковник!

- Товарищ полковник, не иди против судьбы. Я не знаю, почему она пришла ко мне. Я не знаю, почему я не отказал ей. Она была девушкой, и женщиной сделал ее я.

Полковник подошел ко мне и влепил оплеуху.

Но я продолжил:

- Я не знаю, о каком острове все толкуют. Я не знаю, что я могу, или нет спасать людей, хотя мне довелось их вводить обратно в жизнь. Но я знаю, что я не чудотворец. И еще я знаю, что ваша дочь предназначена мне.

А еще я знаю, что она связан со мной. К худу ли, или к добру, мы связаны с ней.

Я видел, как мать всю жизнь борется за меня, говорила, чтобы я не лез в дело своих дедов и отца, но я не знаю, как так получилось, что я еду на похороны к ним и вижу по дороге мертвых людей и говорю с ними. Не мешай мне. Не мешай своей дочери. Позволь ей быть со мной, пока мы не похороним, каждый из нас, своих мертвых.

Я не знаю, слушал ли меня полковник, и слышал ли. Одержимый горем за сына, одержимый страхом за дочь, которая связалась с опасным человеком в два раза старше ее, он посмотрел на меня. Его лицо напоминало лицо римской статуи. Некогда волевой, но расплывшийся подбородок, переломанный нос, сжатые скул и глубоко посаженные глаза. Он отдал приказ.

- Посадите его в машину. Довезите до края области. Пусть катится, куда хочет. Но еще раз увидите здесь, пристрелите, как собаку.

Он развернулся и пошел, окунув ботинок в мою кровь. Потом увидел кровавый след. Остановился. Вытер ногу о чистый ковер.

- Игорь, - обратился он спецназовцу, - в двенадцать отпевание. Не опаздывай.

Меня рывком подняли с кресла. Довели до ванной и умыли лицо. Нос распух, но, похоже, не был сломан, и это радовало. Потом вытерли голову полотенцем. Кинули его на пол.

Я чувствовал какую-то личную неприязнь исходящую от спецназовца.

- Девушку увел?

Он от души приложился сзади, и я охнул.

- Не по тому бьешь, - съязвил я.

- Командир, может, грохнем его? – подал голос один из его подчиненных.

- Обязательно грохнем, - ответил Игорь, - но позже.

Я усмехнулся шутке, которую понял, похоже я один. Молодые переглянулись и Игорь сказал мне:

- Не борзей.

Меня впихнули в мою же машину. За руль сел Игорь. Его провожатые на его черном джипе поехали следом. До границы района мы домчались за полчаса.

Игорь профессионально вел и профессионально припарковал машину на обочине.

- Вылезай, - сказал он мне. Я подчинился. Я не прикидывал шансы на победу в драке, поскольку у меня их не было. Игорь был на полголовы выше, на тридцать лет тренированнее, и он имел опыт и убийства и драки.

Я же если и имел опыт драк, то скорее бытовых, а не смертельных. И мои занятия по борьбе с инструктором в фитнес-клубе, никак бы здесь не помогли.

- Иди в лес, - Игорь указал на тропинку.

Подручные его остановили машину и вышли тоже. Они жаждали зрелища. Мы отошли недалеко, шагов на двадцать. Игорь достал пистолет, передернул заторную раму.

- На колени, - сказал он.

Я не подчинился, тогда ловкой подсечкой он отправил меня вниз. Я упал на мягкую хвою и траву, и коленям не было больно. Не было даже обидно. Я перебирал свою жизнь, и не думал, что так просто умру, закончу ее здесь, в лесу, о котором не знал и не слышал, и не хотел слышать из Москвы.

«Ах дядя Леша. Дядя Леша, - думал я, набери ты меня на полчаса позже, когда бизнес-джет нес бы меня на Мальдивы, а я ласкал губ Леночки…».

Я остановил себя. Я не любил ее. А вот Машу я уже успел полюбить. Да и не хватило бы мне половины часа. Надо было бы хотя бы полтора, чтобы добраться до аэропорта. Там, куда стоял самолет нашей компании.

Игорь выжидал.

- Молись, если ты веришь в кого-то, - сказал он.

Я поискал в голове, кому я могу молиться. Выбрал в небе точку – солнечный диск, теряющийся листве.

- Единый Ра, дающий жизнь и одаряющий смертью, прими меня во Царствии твоем, на светлом Острове. Острове живых.

- Я готов, сказал я спокойно.

Холодная сталь пистолета коснулась моего затылка.

- Сдохни, паскуда, - раздался голос Игоря. В этом голосе я прочел торжество и предвкушение победы. Время замедлилось, слух обострился донельзя. Мне казалось, что я слышу дыхание Игоря, и дыхание его подручных. Дыхание подручных было учащенным. Они тоже хотели насладиться редким для них, но уже понравившимся видом смерти. Я буквально слышал, как скрипнул сустав, когда Игорь нажал на курок.

Глава 11. Чудесное спасение.

Я очнулся в горнице, в которой никогда раньше не был. Не, ошибаюсь, я был в подобной комнате, когда мы с отцом ездили на остров, в гости к бабушке с дедушкой.

Высокие деревянные потолки. Стены, сложенные из столетних деревьев. Пол, выстеленный деревом. Стол из дерева и скамья, на которой можно было и сидеть и спать, подложив под голову подушку, набитую ароматным сеном. В божнице стояло вырезанное солнце, и мне показалось, что от него идет свет. Я присмотрелся, это был свет не от солнца, а от небольшой лампадки с разноцветными стеклами. Я лежал и не понимал, живой я или нет.

В горницу вошла девушка и лицо ее показалось мне знакомым. Она была одета в белый сарафан, и по рукам его шла вышивка. Правильная, живая была она. Но я похолодел. По второму рукаву шла вышивка обратная. Длинная русая коса была заплетена и в ней была красная лента. В руках она баюкала малыша и проговаривала:

- Спи богатырь, спи, притомился наш папка. Все по лесам бегает со злыми людьми. А ты спи, сил набирайся. Не дадим папку мы в обиду.

Женщина подняла голову, и я увидел ее мертвый глаз. Я тут же вспомнил ее и непроизвольно сказал, громче чем хотел:

- Яга!

- Не шуми, сына разбудишь, - сказала она мне.

- Где я?

- Где? Где? В … - в рифму пошутила она, - у меня дома, - не бойся, пока ты здесь, пуля все еще летит и ты все еще жив.

- А потом?

- Потом ты будешь мертв, но все еще жив, здесь, у меня. Хочешь так?

- Зачем я тебе? – ответил я вопросом на вопрос.

Яга посуровела.

- А затем. Ты последний в роду. С твоими предками я заключила договор. Они отводят мертвых на Остров. В правь, по вашему, где … - Яга замолчала, - что они там делают, тебе знать не положено.

Видя как огорчился, добавила:

- Пока не положено. Рассказать и показать тебе все должен был твой отец. Сейчас он мертв, но пока еще в силах провести обряд инициации своего сына, передать ему, то есть тебе, все накопленные знания и опыт. Проще говоря, он еще может ввести тебя в курс дела, и ты можешь заменить его. Но, - тут Яга усмехнулась, - судя по твоему везению, и по тому, как ты торопишься, не доедешь ты до похорон до морковкиного заговенья, проще говоря, никогда. Смотрю, ходок ты знатный, то мертвых девок ублажаешь, то живых…

- То полумертвых, - добавил я и пожалел.

Яга подняла руки и меня опять придавило к лавке. Яга повела пальцами и из неживого дерева полезли живые ростки, которые приковали меня к лавке.

- Молод шутить со мной.

Я понял, что с ней лучше не пререкаться.

- А сын тебе зачем?

Она внимательно посмотрела на меня.

- Затем, болезный, что если не дотащишь хворь свою до родительских домовин, то заключу я договор с потомком твоим.

- Так я же из избранного рода.

- Ну, во первых, мною избранного. Но так и он тоже. Твой сын все-таки. Рожу, в печку поставлю…

- И съешь?

- Зачем? – без злобы удивилась она, - перепеку. Родиться ведь он мертвым, ведь и я наполовину мертвая. А печь ему сил придаст, живым сделает.

- А я?

- А ты, скажем здесь умрешь, - вот сейчас, когда пуля к твоим волосам прикоснулась.

- А если справлюсь?

- Тогда твоя Марья-царевна и ты, первенца вырастите, а второй и дальше, ваши, человеческие будут. Думай, думай, вот уже к коже подходит.

Умереть, оставив все на сына было идеей соблазнительной. Мол, не справился дед, не справился отец, вот тебе внучек, сынок, дар волшебный, иди валандайся с мертвецами до конца жизни.

Но я вспомнил Машеньку. Вспомнил, что недолюбил ее. Недослушал. Недосмотрел в глаза ее, кстати. Я понял, что совершенно не мог вспомнить, какого цвета у нее глаза.

- Синие, - словно читая мои мысли сказала Яга, - у них всегда синие глаза, как вода в озере, где посередине находится Остров.

Я посмотрел на сына, на Ягу, и спросил:

- А вот какого цвета у него глаза?

Она хитро прищурилась:

- Тоже синие, у младенцев, они всегда такие. А потом не знаю, хочешь посмотреть?

- Да, - ответил я, - хочу.

Вот и славно, сказала она и хлопнула в ладоши. Эй, видимо, хватило и косвенного «да». Она приняла это слово за ответ на все ранее поставленные вопросы.

В горницу влетели два ворона, как две капли похожие на тех, что сидели на дубе и во сне , и в реальности нави.

Вороны поздоровались со мной:

- Здравствуй. Добрый молодец.

Я не мог ни встать, ни поклониться как подобает, но, надеялся, что вороны оценят мои старания. Я выгнул голову в полупоклоне и сказал им:

- Здравствуй первый ворон, здравствуй второй ворон.

Они ухмыльнулись:

- Ты еще коня поприветствуй.

Я вспомнил байку и улыбнулся тоже. Яга с удовлетворением смотрела на наш диалог, но все же прервала его.

- Солнце, Луна, - сказала она воронам, - хватит лясы точить, пора службу править.

Вороны поклонились:

- Слушаемся, пресветлая.

Яга продолжила:

- Ты, Луна, лети за водой мертвой, в царство Кощеево.

Ворон, которого я назвал вторым, поклонился.

- Исполню.

- А ты, Солнце, лети за водой живой, туда, куда сам знаешь. Потом лети на поляну, путь я тебе укажу, и сделайте все, что должно.

- Ну а ты, что лежишь? Пора возвращаться.

Хотя возвращаться я не хотел, но все же пришлось. Я услышал выстрел, и почувствовал, как пуля по отработанной стрелком траектории входит в мозг. Разрушает мозжечок, проходит через полушарии мозга, безвозвратно разрушая нейронные связи. Я понимал, что с такими ранениями не живут. Но Игорь не остановился. Он еще дважды выстрелил мне в голову. Потом перевернул тело и сказал:

- Она моя, понял.

Потом ударил носком ботинка под печень. Тело содрогнулось, переняв импульс. Я ничего не чувствовал, просто законы физики. Так мог бы дернуться мешок картошки, или свеклы.

Игорь плюнул. И отошел. Его подручные обсуждали, куда деть машину. Потом пошли к ней. Раздались возгласы радости. В машине оказалась сумма, равная официальному суммарному окладу их троих. Что же машины я лишился, но я все еще думал, и значит был живым.

Однако мир вокруг померк, и я видел все в сером цвете, впрочем, пули могли задеть зрительные нервы, и было хорошо, если я вообще что-то видел.

Мне показалось, что открывается какая-то черная тропа, а там, в конце ее стоит избушка, и ножки у нее почему-то куриные. Я засмеялся. Мне стало радостно, как в детстве, когда бежишь на горку, и ты хочешь скатиться с нее.

Но тут из кармана вынырнул клубочек. Он был странного, синего цвета. Хотя все остальное было серым. Я забыл, что в мире есть цвета.

Клубочек качался передо мной. Я пытался его ловить, а он не давался. Я нашел себе занятие, и бегал за клубком. Однажды, я посмотрел себе под ноги, там лежало тело.

Мне стало смешно. Тело было лицом похоже на меня! Но я же был живой, двигался, говорил, играл с клубком! Я не мог лежать там, как забытая тряпка, как гора мусора. Нет, определенно, это был не я.

Около машины, моей машины суетились какие-то люди. Они тоже не были серыми, вернее, вокруг каждого из них плыла красная аура. Я подбежал к ним, хотел коснуться плеча каждого из них, чтобы пригласить играть с собой, ведь это весело, так весело играть здесь, в сером лесу. Но моя рука прошла сквозь плечо каждого из них.

Ну и ладно, решил я. Если они не хотят играть с клубком, то это их дело. Да и клубок вернулся назад, где лежал смешной человек с моим лицом.

Я испытывал непреодолимое веселье, граничащее с безумием, и рванул бы бегом, по черной тропе, туда, где в конце меня бы ждал мертвый, сгоревший дуб, а также мертвые девушки, с которыми я уже был.

Я уже отодвинул клубок с дороги, но тут захлопали черные крылья.

Прилетел первый ворон, неся в клюве пузырек из хрусталя с прозрачной водой. Он подлетел к телу.

Я заинтересовался его действиями и подошел тоже. Ворон выпустил пузырек из клюва. Оторвал от камуфляжа тряпицу.

Каркнул на меня:

- Помогай!

Я недопонял и переспросил:

- Что делать?

- Бери свои руки. Бери тряпицу. Открой воду мертвую. Намочи тряпицу и проводи по ранам, и лицу, и телу.

Это было хорошо, что ворон дал подробную инструкцию, иначе я бы напутал. В голове начали кружиться мысли, устраивая хоровод. Я цеплялся то за одну, то за другую мысль, и не мог ни на чем сосредоточиться.

Я взял тряпицу, открыл пузырек и налил на нее мертвой воды. Даже ее капли хватило, чтобы она пропитала всю ткань. Я поднес ее к лицу и аккуратно провел по лбу, по щекам, по мертвым глазам. И там, где я проводил кожа начала светится не живым, но упругим, чувствующимся как сила синим свечением.

Ворон перевернул тело на бок, потом на спину. И я провел тряпицей по затылку, где зияла раздробленная кость, и уже начинала спекаться, становиться мертвой кровь.

Я проводил и кости зарастали, сращивалась кожа, и вновь появлялись быстро растущие волосы.

Чуда здесь не было, я знал, что волосы и ногти растут у мертвых, выпивая соки из уже покойного тела. Но чудо было в том, что восстанавливались ткани, кости, и луковицы волос, поврежденные при проходе пули.

Я оглаживал, и ворон помогал мне советом:

- Три тщательнее! Ничего не пропуская.

Я так и делал. И перед тем, как совсем закрыться, мозг отдал мне все три пули, попавшие в него. Небольшие, почти неповрежденные цилиндрики, несущие смерть.

Я пытался взять их, но не удержал. Ворон с интересом смотрел на меня, и на мои попытки поднять пули, потом рассмеялся.

- Не получится! Ты в царстве Нави, царстве мертвых и можешь брать только то, что принадлежит миру мертвых, или то, что не принадлежит никакому из миров.

- А тряпка?

- Так это я ее схватил, не ты.

Я кивнул. Это бы справедливо, и поэтому, мертвая вода не действовала на меня. Я был мертв, а на мертвое она действует только как лекарство.

Когда я закончил тело лежало нетронутое. Умытое, красивое, краше только в гроб кладут. Луна заметил, как я начинаю от безделья опять тревожиться и сказал:

- Повторяй цифры от тысячи, через три в сторону уменьшения.

Я молчал.

- Повторяй!!!

- Тысяча, девятьсот девяносто семь, девятьсот девяносто четыре, девятьсот девяносто один, девятьсот восемьдесят…

Я сбился и начал сначала.

Ворон поощрительно кивнул. И помогал мне. Я видел, как он начал заглядываться на мертвые глаза, пробегая все ближе к телу.

Теперь окликнул его:

- Считай!

И он начал считать, преодолевая вложенное в него страстное желание всех воронов выклевать мертвые, такие манящие глаза.

И мы считали вместе, пока не прошли тысячу до конца, а потом не начали снова. В этом безумном счете, соединились ворон и человек, и даже можно сказать подружились.

Наконец, захлопали крылья и прилетел ворон, которого звали Солнце. Он нес в клюве светящуюся, золотым светом небольшую баночку, похожую на флакон от духов.

Он принес ее и положил рядом с телом. Я попытался схватить ее, но у меня ничего не получилось.

Теперь и Солнце рассмеялся:

- Это из мира Прави, мира богов и праведных людей. А ты мертв. И ты в Нави. Не трогай, я сделаю все сам.

Ворон приноровился. Ловко поставил баночку, сковырнул крышку клювом, кивнул собрату, мол помогай, и тот аккуратно разжал зубы клювом.

Солнце наклонил флакон над телом и янтарная жидкость потекла в рот.

Сначала я ничего не почувствовал. Потом меня затрясло, мелкой дрожью, как после сильного озноба. Я видел, как тело тоже начало изгибаться. Руки и ноги начали отбрасываться в стороны, как при ударе током.

А потом вернулся цвет, и я очутился в себе. Я смотрел на новый, дивный мир, и все здесь было чудесно. Две больших птицы сидели неподалеку и смотрели на меня.

- Совсем головкой поехал, - сказала одна из них.

- Нет, не должен, - возразил другой, - нейронные связи восстановлены, и повреждения мозга залечены.

- Был бы мозг, были бы повреждения….

Они еще что-то прокаркали. И улетели. Первое впечатление начало проходить. Я огляделся. Одежда, пусть и забрызганная сзади была на мне. Руки и ноги двигались, вернувшись в состояние расцвета здоровья и жизни. Даже спина, долго пролежавшая на земле, не ныла и не просилась в тепло.

Я охлопал себя. Клубочек радостно просигналил:

- Привет друг, рад что ты вернулся.

- А уж я то как рад, - отвечал я . Я проверил карманы, но чудес не произошло. Не было ни документов, ни денег.

Впрочем, с этим оставался один шанс, я отвернул подкладку, и нашел там три свернутые купюры, и карточку, которые предусмотрительно, именно на такой, ну не совсем на такой, но на подобный случай сложил.

Это были неплохие деньги, и я решил, что для начала нужно определиться, как действовать дальше. Для себя я видел два пути. Попробовать вернуться и разыскать Марию, а затем ехать с ней дальше. Или был второй путь, доехать наконец до родителей и спокойно их похоронить.

Я был для преследователей мертв. Мой телефон они не взломают, а паролей к картам они не знают тоже. Да и денег на тех картах было по мелочи. Основная карта была у меня здесь и она была спрятана.

Была еще визитка подполковника, но даже если бы я ему позвонил, то не знал, какой помощи просить. Я был жив, и версия с тем, что меня убили, не подкреплялась бы фактами. Живой человек может, конечно, заявить о совеем убийстве, но для этого нужны хотя бы побои.

Но и их не было. Тело восстановилась полностью. Я посмотрел вокруг, в поисках флаконов. Но предусмотрительные вороны забрали их, зная, что я поддамся искушению их взять с собой.

Ну, что же, вне зависимости от того, куда бы я пошел, мне надо было выбираться на трассу, и там на попутках ехать до ближайшего города, или деревни. Тем более, что из района дядя Пети – полковника, оборотня в погонах я уже выбрался. Вернее меня выбросили.

Я просчитал ситуацию и решил, что даже если Игорь объявит о моей смерти Марии, то ни о какой быстрой свадьбе речи идти не может. Во первых, был пока траур по брату, а во вторых, отец ее, как я понял, не спешил выдавать ее за Игоря, хотя, во многом ему доверял самые деликатные дела.

На меня навалились заботы живых. Комары, почувствовав жизнь начали стайками пролетать около меня, стремясь найти живую кровь.

Я поднял капюшон куртки и застегнул противокомариную защиту на лицо. Я забыл о прелестях лесов севера. Здесь была и мошка, и комары, и даже временами змеи.

Я огляделся. Место, куда меня привезли было благодатным. Белый, плотный мох, сосны, растущие в небо. И были даже семейства грибов, которые я не трогал. Некуда мне было их собирать.

Но было в этом месте еще что-то такое, чего я прежний никогда бы не почувствовал. Я присмотрелся. Да. Действительно, здесь, в этом месте, четко выстраивалась линия обороны. Вот здесь был опорный пункт с пулеметом, здесь была землянка. А вот здесь, и я почувствовал в земле скопление мертвой силы, склад оружия, засыпанный взрывом.

За годы земля осела, закрыла свежим мхом склад, но я чувствовал, что оружие было там, и было вполне годным. Я не думал, что если я поеду на похороны, то брать оружие хорошая идея. Любой случайный патруль мог проверить у меня документы и найти трофейное оружие. И тогда мне грозил бы вполне реальный срок, а может быть и статьи за терроризм. Н ос другой стороны, я дожжен был разведать тайник, чтобы потом его использовать для того, чтобы прийти к Машеньке.

Я не сомневался, что Игорь повторно убьет меня, даже не сомневаясь. Ведь его так учили. Сначала убей, потом разбирайся.

Я медленно подошел к схрону и начал снимать мох с того места, где была дверь. Я аккуратно расчистил ее. Дверь была небольшая, метра полтора на шестьдесят сантиметров. Вполне достаточно, чтобы зайти и выйти не привлекая внимания. Я дернул за нее, и она легко открылась. На замок, она закрыта не была, а деревянные косяки превратились в сухую труху. Я поставил ее аккуратно и вошел внутрь, небольшой предбанник, а дальше приоткрытая бронированная дверь, за которой располагалась оружейная комната. По стенам стояли ящики с автоматическими винтовкам, пистолетами и гранатами. По другую сторону стены стояли новенькие, в масле банки с тушенкой. А вот кипа бумажных денег, лежавшая на столе истлела, как и бумажные документы и карты. Я огляделся. Ни запаха мышей, ни запаха тлена не было.

Я открыл один из ящиков, и жажда убийства охватила меня. Я взял новенький пистолет, и почувствовал, как он хочет крови. Он хочет посылать смерть, посылая смертоносных огненных пчел в живую плоть.

Усилием воли я положил его на место. Вышел и притворил бронированную дверь.

Потом прислонил на место и старую, деревянную. Закрыл мхом. Я отошел на несколько шагов. И не заметил никаких следов.

Я вдруг заметил, что карман потяжелел.

Глава 12 Поездка ради мести.

Я потянулся рукой в карман. И там был пистолет. Новенький, блестящий. В масле, каким он и должен был быть.

Я открыл и посмотрел на патроны. Обойма была заряжена полностью. Я не помнил, как клала его в карман, но судьба решала все за меня. Взяв оружие, я не мог остановиться на половине пути.

Я выбежал на дорогу. Выбрал направление движения, назад, в маленький городок, откуда меня вывезли. У меня было только одно желание – мстить.

Мне повезло. А вот едущим в машине нет. Семейная пара, муж лет шестидесяти и жена на строй девятке подобрали случайного путника. Я сел назад и слушал их беседу:

- А картошку как, сынок, нынче сажал?

- Да, посадил.

- А у нас этот год заморозок вернулся, вот и пришлось пересаживать в середине июня. Не знаем, успеет ли вызреть. А ты за грибами ходил? Без корзины чего-то.

- Да я на разведку, вернусь, всей семьей поедем.

- А так ты на сто пятом здесь вышел?

- Да, именно на нем, а до следующего еще два часа.

Он и покивали:

- Да, маршрутки все дорожают и дорожают. А и перепоенные ходят, вот пришлось починить старую.

Старик ласково погладил руль машины, словно кожаный руль был его собакой, или кошкой.

-Отец, притормози чуток, ягод поел, не рассчитал.

Дед прыснул, переглянулся с женой:

- Вот и у молодых простата, а ты меня ругаешь.

Жена его демонстративно отвернулась, хотя такой аргумент ей понравился.

Сначала я удил его. Выстрел прозвучал громко в закрытой машине. Он умер легко. Пуля прошла через затылок в мозг. Женщина повернулась ко мне, и пуля залила ее лицо кровью.

Я не отдавал себе отчета в том, что я делаю, но пистолет радовался первой крови, пролитой из него.

Я оттащил трупы в лесок. Надел дедовскую кепку. Выдавил из его очков линзы, чтобы совсем походить на него. Смахнул тряпкой кровь со стекла. Немного почистил его.

Решил, что этого достаточно. Посмотрел на запас бензина, и решил, что этого хватит. Потом переложил из багажника ящик помидор на переднее сиденье.

Первый пост ДПС я проехал спокойно. Дед на раздолбанной девятке, что с него взять то? Я сверился с картой, лежавшей в бардачке. В этом городе кладбище было на отшибе, почти рядом с объездной дорогой. Я сверился с указателями и повернул на Керамзитный завод, который был по пути на кладбище.

Дорога стала похуже, и я объезжал каждую ямку. Мне не понравилось то, что несколько раз я видел машины, и сидящих в них людей. Молодые, здоровые парни просто сидели. Они не слушали громко музыку. Не пили на капотах. Да и лица у них были сосредоточенные. Один из них, после того, как я проехал достал телефон и сверился с чем то на экране. Я понял, что это те, кто следят за тем, чтобы я не появился на похоронах.

Дядя Коля, полковник, подстраховался. Он не думал, что я вернусь, но все же не стал рисковать скандалом на похоронах сына.

Я отъехал за поворот. Открыл багажник и надел плащ старика. Потом посмотрел на заднее сиденье, убрал ящик помидор и положил на него букет цветов, который старики нарвали и заботливо положили в пластиковую бутылку с отрезанным горлышком.

Забавно, если они тоже собирались на кладбище, навестить родных.

Я посмотрел, и решил, что это может быть вполне так. Ряжом с букетом лежала небольшая лопата, и коробка со мхом, который растет как в саду, так и на могилах, создавая красивый, почти вечнозеленый ковер.

И все же я на плане увидел, что к кладбищу ведут две дороги. Одна асфальтовая, ведет поворотом от центральной дороги, другая, по которой я ехал ведет через завод к полуофициальному входу, туда, где располагались мусорники и хозяйственные блоки сотрудников кладбища. Но, тем не менее и там были соглядатаи. Так что же было на центральной дороге. Выяснять это я не стал. Я веще сбавил скорость, и бултыхался на колдобинах. Наконец, я подъехал ко второму входу – закрытым сетчатым воротам и отогнутой сетке -рабице сбоку.

Я вышел. Как ни странно, здесь никого из охраны не было. Не было и работников кладбища. Но как только я вышел, взял лопату, коробку со мхом и цветы, нарисовался один небольшого роста мужичек в спецовке.

- Эй, старик, - обратился он ко мне, - езжай отсюда! Кладбище сегодня закрыто.

- Сынок, да ты что, я же с дачи мох везу, цветы, мне бы на могилку…, - принимая игру, ответил я.

- Езжай, езжай, главный полицейский сегодня сына хоронит.

- Да ты что, сынок, - чуть возмутился я, - где он хоронит? На новой части, где мрамор и дорожки чистят. А у меня родителя в части старой, там, где никто не ходит и никогда не зайдет.

Я никогда не был на этом кладбище, но говорил беспроигрышно. Дядя Коля не был сам из этих мест, и родители его лежали на кладбище в Верхолазе. Так, что в старой части он хоронить сына не мог. Даже если он перевез родителей сюда, к себе поближе, т овсе равно они бы лежали в новой, лучшей части кладбища, которая была везде.

Тем более, сын дяди Коли был офицером полиции, и мог быть похоронен на специальном участке кладбища, где хоронили ветеранов и сотрудников органов. И в любом случае эта часть была не старой, а новой, центральной. Где, наверняка, стоял памятник, и где можно было разместить почетный караул.

Мужичек почесал в голове, как бы намекая на что-то. Я достал старый потрепанный бумажник деда, покопался в нем и достал купюру в двести рублей. Это была примерная цена транспорта от города до кладбища в оба конца на маршрутке.

Мужичек оценил приношение как приемлемое. Если бы я дал больше, то н бы мог заподозрить неладное, но и меньше бы он не взял.

Он взял купюру, суну ее в карман:

- На новой части не показываться!

- Хорошо, спасибо, сынок, спасибо, - унижаясь, сказал я.

Он победно улыбнулся. Его ждало сегодня двойное удовольствие. После похорон такой важной персоны, должна была остаться поминальная закуска, спиртное, да и те, кто непосредственно обслуживали похороны, должны были прийти довольными, и несколько дней подряд проявлять доброту. Сам он, естественно, по причине своей зачуханности не попал в избранный отряд.

Но зато заработал только его двести честных рублей. Я медленно, подражая походке стариков подошел к лазу. Отогнул проволоку.

Мужчинка не думал мне даже помогать. Он занялся своим любимым ничегонеделанием. Потом встал, сорвался до ближайшего поселка. Ему не терпелось заполучить сразу то, что он мог, получить позже. С другой стороны, он привык, что такие поминки могут проходить более чопорно.

Специально обученные люди привозили готовые бутерброды. Расставляли столики с закусками и напитками. А после все также аккуратно убирали, не оставляя ничего, кроме ритуальной стопки на могиле. Конечно, бригадир получал свою долю и делился с бригадой деньгами, но ему в любом случае, ничего не светило.

Мне это было на руку. Я мог спокойно заниматься своими делами. Я положил лопату, букет и ящик по ту сторону забора. Спокойно развернул машину так, чтобы можно было уехать без задержек. Да и мотор я глушить не стал. Мало ли, кто приехал, посмотрел, что заперто и сейчас подойдет, чтобы уехать.

Угона я не боялся. Сейчас все было перекрыто и лишних людей не было.

Я вновь вернулся на кладбище. Прошел внутрь под лиственными деревьями. Нашел первую попавшуюся могилу. С фотографии на кресте на меня смотрело еще не старое лицо. Женщине было всего сорок четыре. Могила была заброшенная, поросшая свежей травой. Я снял дерн и посадил на ней мох. Потом отер крест и фотографию тряпицей. Поставил импровизированную вазу с цветами.

Постоял. Любой сторонний наблюдатель сказал бы, что муж приехал на могилу жены. Потом сделал свои дела и решил пройтись посмотреть на чужие.

Обихаживая могилу я огляделся. Никто не следил за мной, никому не было дела до меня. Я спокойно отошел от могилы. И пошел туда, откуда раздавалась скорбная музыка и слышались голоса.

Постепенно кладбище стало улучшаться. Исчез мусор и прошлогодняя листва с дорожек. Разбитые лужами воды, они становились выше и подсыпанными. Среди простых крестов начали появляться гранитные памятники.

И сам того не замечая я вышел на аллею, которую назвал про себя памятником девяностых. Там в полный рост стояли скульптуры молодых людей, на фоне каменных машин.

Мне показалось, что одобрительно смотрят на меня:

- Иди, браток, не дрейфь. Первых ты уже убил, дальше будет легче.

Я смотрел на надписи. Двадцать три года, двадцать пять, тридцать, но никого старше сорока лет здесь не лежало. «Война, молодое дело, - всплыла строчка из песни тех лет».

Вот чего-чего на памятниках не было морщин. Но кое-где сквозь плотно пригнанные мраморные плиты пробивалась трава. Время брало свое. И кто знает, были ли у них жены и дети? И кто знает в каких странах они теперь живут? А может и не живут? Может быть похоронены в скромных могилах, или вовсе без них по округам этого города.

Музыка стала громче, и я решил осмотреться. Пользуясь памятниками, как прикрытием, я увидел, что рядов через двадцать выставлено первое оцепление.

Там стояли серьезные ребята в боевой форме, и лицами, закрытыми масками. Дальше, около открытой могилы стоял гроб и какой-то человек в погонах говорил речь. Там же я заметил дядю Колю. Рядом с ним стояла Машенька. Ее под руку поддерживал, или держал, отсюда это было не понятно Игорь.

Он надел форму с погонами, ряд медалей его сверкал золотыми искрами. И он был даже красив.

Не скажу, что это был тупик, но и прорваться туда под своим прикрытием «просто шел», «зашел на огонек» не получилось бы. Меня там знали и, наверняка, ориентировка была у каждого.

Вряд ли в своем городе полковник мог опасаться кого-то так, чтобы выставить охрану и оцепление на похоронах своего сына, учитывая, что семьдесят процентов присутствующих либо носят погоны, либо их носили.

Я аккуратно пошел назад. Взял у могилы лопату, оставив ящик. И вышел к сетке- рабице и лазу. Давешний мужичек уже сидел и грелся на солнце. Когда он успел вернуться и выпить добычу, я не знал. Но я оценил его комплекцию, рост, размер одежды и решил для себя одну задачу.

- Что отец, навестил своих?

- Да, спасибо.

- А машину че не заглушил?

- Здесь место спокойное, но ротозеев не любят.

Мужичек засмеялся над своей шуткой. Я сделал вид, что не понял, что он смеется надо мной.

Я пошарил в багажнике и нашел, что искал, початую бутылку:

- Эй, помянешь со мной?

Мужичок резко посерьезнел, встал и шатающейся походкой подошел ко мне.

Я посильнее стиснул лопату. Мужичек подошел ко мне еще ближе, и я ударил его. Лопатка была острая, и лицо мужичка было раскроено на двое. Он не почувствовал боли и лишь спросил, падая лицом вперед:

- За что, мужик?

Я безошибочно определил, что он мертв. Немного времени у меня ушло, чтобы забрать его спецовку и брюки. Размер мне вполне подошел.

Я вновь зашел внутрь и осмотрелся. На площадке стояли выставочные образцы памятников, венков и иной необходимой для работы могильщика продукции.

Я обратил внимание на венки. Здесь были как и новые экземпляры, так и старые, с ленточками разной степени выцветания.

Я выбрал наиболее подходящую.

«От сокурсников».

Это было не так заметно, да и то, что венок несет рабочий, было тоже понятно. Богатый сокурсник нанял рабочего нести венок, пока сам будет здороваться, и общаться с родственниками и своими и покойного друзьями.

Я надвинул кепку. Теперь мне таиться было нечего. Теперь меня должны были охранники заметить и опознать не как своего, но как допущенного до мероприятия.

В тот момент у меня не промелькнуло мысли, кого я должен убить и зачем я это делаю. Кровь вела меня вперед. Кровь на моих руках. Кровь во мне. И будущая пролитая кровь. Я мог прикрываться мыслями о Маше, но уже понимал, что дело не в этом, а в том, что я хочу убивать.

Я шел прямо. Меня заметили как только я появился на центральной аллее. Кто-то задал вопрос:

- Первый, здесь рабочий несет венок.

- На венке «От сокурсников».

- Есть пропустить.

Первый пост я прошел, и меня никто не остановил, никто не спросил кто меня послал, и почему я иду без провожатого. Мне повезло, что спецовка была на мужичке чистая. Иначе, думаю, меня бы никто не пропустил. Не нанял бы успешный сокурсник для несения грязного человека. Я подошел ближе. В задних рядах негромко переговаривались:

- Да, мажором он точно не был…

- Честный был парень, мог бы стать хорошим руководителем…

- Нелепая смерть, смерть от чужого автомобиля…

- Да, а на сестру то посмотри… Лица нет.

- Ну, Игорь парень надежный, говорят главный ему дела в городе потихоньку передает…

- Да с чего бы, еще сам десять лет править будет. Слышали? Ему на пять лет продлили контракт….

Я протискивался ближе, и на меня никто не обращал внимания. Скользили официанты, держа подносы с закусками и напитками. Я не выделялся и был среди них тоже незаметным.

- А Артем будет?

- Обещал, да, вот и венок «От однокурсников», позже наверное подойдет.

- Помнишь, как дружили они?

- А Оксана?

- Нет, ее не будет, муж не отпустил, они тогда с Серегой закусились крепко…

- Так теперь все едино….

… и сегодня мы прощаемся с достойным товарищем, продолжателем достойной династии….

- Да, земля пухом, ей, иди сюда…

Стоящие поодаль несколько человек подозвали официанта, взяли рюмки и закусили.

Я продвинулся еще вперед и оказался почти позади Маши. Человек в кителе генерала продолжал речь. Его слова были бодрыми, словно на коллегии министерства. Он говорил правильные и ободряющие вещи, пока я думал, как выманить Машу.

Мне помог случай. К Игорю подошел и наклонился человек в форме и прошептал:

- Там приехали кладбище посетить, с нами скандалят.

- Типа крутые?

- Типа того.

Игорь кивнул. И отошел, не посмотрев на меня.

Я встал сзади, почти рядом с Машей, и коснулся ее руки.

- Ничего не говори. Прошептал я. Со стороны казалось, что я наклонился к венку и поправляю ленточку. Иди в сторону от главного входа. Я там тебя буду ждать.

Она кивнула.

Я поставил венок в ряд другими. И начал постепенно выбираться.

- О, Артем, приветствовала компания подошедшего человека в форме майора. На груди у Артема было несколько медалей и даже серебром поблескивали два Ордена Мужества. Я надвинул кепку на лицо еще больше. Артем скользнул по мне, хотел было зацепиться за что-то, но его отвлекли и он потерял интерес ко мне.

Я отошел назад, идя спокойно, не ускоряя и не замедляя шаг. Со стороны казалось, что именно я сделал свое дело. Донес венок от Артема и ушел, выполнив свою работу.

Пока все зависело от Маши. Насколько быстро она сможет прийти, и как быстро ее отсутствие будет замечено. Я понимал, что если меня раскроют, то численное преимущество и опыт будет на стороне тех, кто попробует меня схватить.

Я не знаю, как она это сделала, но через пять минут ожидания Мария появилась. Она тоже шла медленно, опустив голову.

Охрана не обратила на нее внимание. Она ускорилась. Мы обнялись, и она поцеловала меня, когда мы стояли за памятником человеку с автоматом.

- Я люблю тебя, - вновь произнес я, приникая к ее губам. Я целовал ее лицо, и она отвечала. Но какая-то кровавя пелена плыла у меня перед глазами. И я словно услышал, как каменный памятник мне сказал:

- Беги.

Его лицо снова застыло в вечной улыбке. И я воспринял этот совет всерьез:

- Пойдем, нам надо спешить, пока тебя не хватились.

Она кивнула. И я увидел, что она была не в туфлях, а в удобных спортивных ботинках.

- Я готовилась, и думала, что ты придешь.

Мы ускорили шаг, почти побежали. И когда мы дошли до второго выхода, Маша увидела лежащего мужичка.

- Что с ним?

- Не хотел делиться одеждой.

- Он жив?

- Да, - соврал я.

Я не хотел говорить, что сейчас на мне много трупов, и я уже начал меняться. И что я тоже был уже мертв. И что убил меня тот, с кем рядом она стояла. Я не хотел портить наше чувство друг к другу кровью. Она кивнула, поверив мне. В этот раз я не стал переодеваться и надевать плащ.

Мы перелезли через дыру в заборе из кладбища, попав на стоянку, где заведенная машина ждала нас.

Глава 13. Ах, если б снова все начать…

Я открыл переднюю дверцу. Маша посмотрела назад, на ящики с помидорами, корзинку с огурцами и явно вещами людей, едущих с дачи. Там лежали даже очки для чтения и газета.

- Ты что, украл машину?

- Купил, - отвечал я таким тоном, что спрашивать об этом она больше не захотела. Я не стал уточнять, что я заплатил их же кровью за эту покупку. Я аккуратно поехал, стараясь не растрясти Машу на ухабах дороги.

- Мне был сон, - сказала она, - мне снилось, что тебя убили. И мне снилось, что тебя убил Игорь. Ты лежал во мху, белом, красивом, а над тобой склонились две черные птицы.

- Что ты, милая, это всего лишь сон, - у меня по коже пошли мурашки. Как она могла так явственно представлять то, что со мной случилось?

- Правда?

- Правда! – успокоил я ее.

- Но сон был таким реальным…

Я протянул ей руку и она взяла ее. Вскоре, для переключения передачи я руку убрал с ее руки и переключил передачу.

Я прибавил скорость. По моим расчетам у нас, было минут двадцать, до того, чтобы ее отсутствие было бы замечено.

Я старался выжать все из дороги. И я надеялся, что мне удастся проскочить через заставы, до того, как я окажусь на трассе, и тогда постараюсь уехать из района до того, как нас начнут преследовать.

Я проехал первую машину, и там не обратили внимания на то, что полчаса назад за рулем был пенсионер, теперь рабочий, который везет девушку, одетую в черное. Видимо, приказа проверять выезжающие машины не было.

Я хотел доехать хотя бы до схрона, там взять оружие и уйти лесами в другую область, откуда уже двигаться к дому.

Но я не учел того, что опытные наблюдатели были проинструктированы и ждали именно такого, пусть не точно, но похожего развития событий.

Я прибавил газ, и выехал на трассу. Я проскочил пост ДПС, но в зеркала заднего вида увидел, что за нами пристроилась машина ДПС. Пока она ехала без включенных мигалок и сирен, но я понимал, что так долго продолжаться не может.

- Нам сели на хвост, - сказал я спокойно.

Маша сосредоточено смотрела на дорогу.

- Через сто метров резко поворачивай на проселочную дорогу, - сказала она, - дорога ведет к озеру, и там мы оторвемся.

Я не сбавлял скорости, и не повышал ее, но через сто метров, почти под носом у преследователей, я повернул руль вправо, выскочив на проселочную дорогу. Машина жалобно скрипнула, и я сказал:

- Потерпи, машинка, скоро будет легче!

Машину, и нас вместе с ней затрясло. Помидоры и огурцы вываливались из корзин, и из одной из них выпрыгнула трехцветная кошка.

Она жалобно мяукала, совершенно не понимая, почему тут нет ее хозяев, и почему они еще не дома.

- Тебе продали машину с кошкой? – крикнула Маша.

Я ничего не стал отвечать, выворачивая руль, по приличной, но все же незнакомой и грунтовой дороге.

- Через два поворота съезд налево.

Сзади слышались мигалки. И громкоговоритель кричал:

- Водитель девятки! Прижаться к обочине! Водитель девятки! Ах. Какая плохая дорога!

Я выполнил приказ, и повернул, правда не так, выполнил, как хотелось преследователям. После поворота оказалась необычно хорошая, прикатанная дорога.

- Гони, - приказала Маша.

Я увеличил скорость. Преследователи проскочили поворот, и теперь, они должны были искать место для разворота.

- Через пять минут будет пляж. На пляже лодочный причал. Подъезжай к нему.

Я так и сделал, и когда я остановил машину, сирена выла еще очень далеко.

Маша вышла и спросила:

- У тебя есть план? Если нет, если ты сделал что-то плохое, то папа поднимет всю область и найдет нас. Генерал, который говорил речь, это начальник все полиции области.

Я не знал, что ответить. На моих руках была кровь. И кровь эту было не смыть ничем.

- Маша, я убил трех людей, чтобы добраться до тебя. Это были ни в чем не повинные люди.

Она посмотрела на меня. Выругалась забористо.

Потом сказала:

- Весла и мотор в домике. Ключи от домика под ковриком на крыльце. Беги.

- А ты?

- Я не разделю с тобой кровь.

Она отвернулась и смотрела на озеро. Сирены приближались. Я подбежал к домику. Было так, как она сказала. Я взял мотор и установил его на лодку, которая была прикреплена к причалу. Я вернулся еще раз, и взял весла.

Я оглянулся, и позвал Машу. На пляже было пусто. Машина показалась из-за поворота, и я понял, что сейчас, если я не уеду, меня нагонят.

Я пробежал по причалу, и прыгнул в лодку.

- Ты долго, - сказала Маша. Она уже сидела там. Мотор она завела с первой попытки, и лодка начала движение от причала вглубь небольшого по ширине, но вытянутого по длине озера.

На причале показался сотрудник ДПС в форме. Он потянулся за пистолетом. Выстрелил в воздух:

- Глупец, - сказал я, - сюда не реально попасть.

Однако, он сделал еще несколько выстрелов. Теперь уже целясь в нашем направлении. Вдруг стало тихо. Только мерно гудел мотор и плескалась вода.

Я оглянулся. Маша уже не сидела, а сползала по сиденью. В уголках ее рта показалась кровь, и на груди расплывалось красное пятно. Его почти не было заметно на черной ткани, но все же оно было.

Я повернул лодку к берегу. На причале их стояло уже двое. И они открыли огонь. Но ни одна пуля, которая летела мимо, не коснулась меня и меня не тронула.

Я вытащил пистолет, встал на лодке и выстрелил. Мне хватило всего двух выстрелов, чтобы убить тех, кто стоял на причале.

В этот момент появилась Маша. Она стояла, и у нее было золотое свечение.

- Прощай, сказала она. Я ухожу на Остров.

- Нет, нет, ты не уйдешь, - кричал я.

Но было поздно. Когда лодка въехала в песок, у меня осталось только ее тело.

Я сел в лодке, прижал голову маши к себе и укачивал ее, баюкая.

- Ай люли, люли,

Убили тебя злые люди,

Лежать тебе в домовине,

Ай люли люли,

На погосте возле ивы…

На том кладбище, где я только что был не было ив. Там были только другие деревья. Но песня не выбирала слова. Она лилась из сердца, как и мой стон. Я сидел. Баюкал и сила ушла из меня. Но страх смерти и наказания победил.

Я встал. Я не смотрел на лежащих людей. Я знал, что они мертвы. Я сел в их машину. Рация вызывала их, испрашивала, где они. Я взял рацию и ответил:

- Они мертвы. И Маша мертва. Заберите, они на озере, где причал.

Я не стал отключать рацию, но и больше ничего не отвечал. Я выскочил на трассу, и увеличил скорость почти до максимума. Я хотел проехать как можно скорее проклятый путь. Я не остановился у схрона, я поехал дальше. Мне не было нужды в оружии, и пистолет я выкинул тоже. Скорость, только скорость поглотила меня. Я вспоминал все мгновения, проведенные с Машей вдвоем, и их было мало. Всего в жизни было мало.

Но я недооценил дорогу, и на одном из поворотов, машина цепанула гравий. Колеса не вынесли сами, а я не рассчитал движения, и вылетел в кювет.

Все заняло секунды. Машина несколько раз перевернулась. Потом еще раз и встала на крышу.

Через несколько минут я пришел в себя. Отстегнулся. Открыл дверь и вышел. Я побрел по следу от машины к трассе, туда, где я мог поймать попутку и ехать дальше, дальше, к родителям, к Острову, к себе. Я не оглядывал себя, но понимал, что мой вид должен быть страшен. Я не гадал, кто подберет меня, просто шел.

И мне опять повезло. Я вышел на дорогу, и почти сразу появилась фура. Я узнал ее. Я проголосовал и она остановилась.

- Залезай, дорогой, - сказал, улыбнувшись мне Амрам.

Напарник его не сидел рядом с ним, и тот пояснил:

- Спит Виктор, да, спит, да. Садись.

Я залез и захотел по московской привычке, вбитой в рефлекс пристегнуться. Но в замок была вставлена пластиковая заглушка.

- Эй, дорогой, я хорошо вожу!

И я смирился. Амрам прибавлял скорость, и без умолку говорил, какой ценный груз он везет, и как, продав этот груз он купит себе домик, где будет персиковый сад.

- Обязательно персиковый, да. И по весне он расцветет, да. Ты видел, как цветет персик?

Я не отвечал, просто кивнул. Он опять продолжил в подробностях, путая русские и чужие слова рассказывать как красиво цветет весной сад, которого нет здесь, на севере.

- Здесь холодно, да? Здесь мороз убьет цветы, да?

Он еще что-то говорил, пока я не спросил его:

- Куда ты едешь?

- В Верхолаз, да.

У меня не сходился пункт назначения, с тем, что он до этого говорил. Я посмотрел на Амрама еще раз. Его кожа показалась мне серой. Да и деревья, зеленые после дождя, за окном автомобиля показались мне припорошенными снегом. Далеко не по летнему выглядели деревья.

- Вот съезжу в Верхолаз, поеду к родителям, и там, рядом с ними куплю домик, заживем, да, купив домик, да?

Я спросил напрямик:

- Ты говорил, что родители у тебя умерли.

Он обозлено взглянул на меня. Через его кожу просвечивал череп, и глазницы были пусты:

- Не говори так больше, зачем ты так сказал, они живы, живы. Они всегда живы, да?

Он потянулся к бардачку, достав пачку полароидных фотографий, которых я не видел уже лет пятнадцать. Он сунул их мне.

- Смотри, да.

Я оказался почти прав. Фотографии, которые он мне дал были двадцатилетней давности. Но сам их владелец ничуть не изменился. Не изменились ни его черты лица, не изменилась ни его черная, густая шевелюра, на ней не прибавилось ни одного седого волоска.

Мне не было страшно, когда я понял, что передо мною мертвец. Я ожидал чего-то подобного. После того, как на моих руках была кровь стольких человек, я был достоин прокатиться на мертвеце.

Амрам прибавлял и прибавлял скорость, машина ходила ходуном, и встречные водители ему что-то кричали, а он не слушал, и все жал на газ.

- Когда ты умер? – спросил я его.

- Кто умер, да? Ты умер, да? Я умер, да? – кричал он в ответ, заливаясь безумным смехом.

И тут я увидел, как это случилось. И где это случилось. Через километр был поворот. Была зима. И снег в тот год не выпал. А выпал дождь, покрыв трассу тонким ледком. И на этом ледке машина Амрама и его напарника вылетала с дороги. Он умер не сразу. Его придавило и защемило машиной. И он часам мучался, и кричал, зовя на помощь. Кричал он напрасно. Тогда перекрыли дорогу и его нашли только на третий день. Напарник умер сразу. Переломав шею. И эта смерть была милосердной.

Я понял это все сразу, принял как картинку. И понял, что ждет меня. Амрам прибавил еще газу. И машина тряслась уже, переходя на свою предельную скорость.

Приближались метры рокового поворота. Вот я уже увидел каменную стелу с фотографией Амрама и его напарника Виктора. У стелы сухие цветы. Кто был там? Дети Виктора? Его жена? Друзья дальнобойщики?

Еще сто метров проехала машина, еще десять, еще метр.

И вот я оказываюсь в воздухе. Сила инерции бросает меня вперед, и кажется, что я лечу по воздуху. Мое тело врезается в землю, расплющивается, сминается и умирает.

Я очнулся у схрона. У меня в руке был вальтер, и надо мной кружился клубочек.

- Книги писать не пробовал? – язвительно в голове раздался голос Яги, - а то фантазия у тебя слишком богатая. Привыкай. Так по первости будет. Побочка от мертвой и живой воды. Но показало тебе будущее себя, примерно верно. Так что верни игрушку. И вставай на свой путь. Клубочек, словно слышал, что сказала хозяйка и помигал.

- Пойдем, - мол, - хватит валяться, день не вечен, а до ночи надо быть под крышей.

Я через силу встал. Сунул вальтер в карман. Огонек ничуть не смущаясь соседства спрятался в тот же карман.

Я оправил себя. Помотал головой, поразмахивал руками и вышел на дорогу. Я встал на полосу, ведущую от городка, где скоро должны были начаться похороны.

По встречной полосе тащилась приметная девятка. Дед за рулем что-то обсуждали с бабкой. Он развел руками, увидев меня, мол, еду в другую сторону, извини.

Я кивнул и сказал:

- Бывает.

Я смотрел им в след, пока машина не скрылась за поворотом. Показалась фура, почти новая иномарка, которую я еще не встречал.

Молодой, сильный парень остановился. Я подбежал к двери.

- Куда? – спросил он.

- В Верхолаз.

Он просто ответил:

- В Верхолаз не еду, могу до перекрестка подбросить.

Я залез в машину. Водитель убавил громкость, показал явно, что хочет поговорить. Он устал ехать в одиночестве через все эти бесконечные области, края, республики. Он вез фрукты с самого южного порта, и удивленно говорил:

- Смотри, я выехал когда там было плюс тридцать пять градусов. Я был в сланцах, майке и шортах. К Воронежу я надел штаны. К Москве я надел рубашку. А здесь я надел не только рубашку, но и куртку, и сменил сланцы на ботинки. Смотрю, ты привычный к этой местности? За грибами ездил?

Он не требовал ответа, а просто рассуждал про себя, пользуясь наличием собеседника.

- А за утро меня три раза тормозили. Полная проверка, смотри, сказали, что преступник беглый сбежал. Как в район въехал, тормозили трижды. А здесь, ничего, ни постов, ни усилений, смотри, значит там сбежал, а не здесь, так надо понимать?

А теперь без напарников ездим. Везде навигаторы. Гостиницы опять же, а раньше, только караваном. Собьется пяток машин, батя рассказывал, и едут себе спокойно, от площадки к площадке. А сейчас там тебе и кафе, и душ, и поспать, ну и прочие удовольствия, если денег не жалко. А если экономишь, так помойся, поешь, и в машине спи, безопасно.

Я слушал и считал повороты, где-то здесь должен был быть памятный столбик, на котором были фотографии.

Парень заметил их и указал:

- Вот, кстати, и памятка, что лучше выспаться и отдохнуть. Давно было, но рассказывают, что видение, этому, черненькому было, что не надо в, - парень хохотнул, - в Верхолаз ехать. А напарник уперся. Давай поедем, давай поедем. И что ты думаешь? Поехали. Деньги уж очень большие были, таких сейчас не платят. И выпал тогда снег, не снег, дождь ледяной. Перекрыли дорогу тогда, и неделю, или две провалялись они на этом повороте. Говорят, иногда можно видеть их ночью в кафе. Сидят, пьют, ругаются. Один говорит ехать на верхолаз. Другой говорит не ехать. Но примета эта никакая. Не надо бояться, главное машину в порядке держать и руль крепче. Тогда ничего не страшно. Я вот как думаю…

И он опять начал разговор о том, что лучше ехать хорошо, а плохо ехать не надо. Я слушал его в пол уха, принимая его разговор, как отдых. Можно было не думать, просто смотреть на дорогу. Не считать повороты, и не гадать, пущен по твоему следу охотник, или нет.

Для Игоря и его людей я был мертв. Как они думали, мой труп лежал на чужой земле. И это было большим плюсом. Парень говорил о своем доме, о собаке, живущей во дворе. О том, что в этом году хорошо цвели персики.

- Тот тоже, - я показал назад, в направлении того столбика, который мы проехали, - любил персики.

Парень не принял это на себя и продолжил:

- ДА кто же не любит персик, когда он течет красивым, вкусным нектаром. А в этом году заморозков не было, а вот в том году были и они побили все цветы. А в этом не так, но будем ждать, не налетит ли американка. Это бабочка такая, какая откладывает гусеницы. И гусеницы эти страшны, они сжирают все, и спасения от них нет, только брызгать, или собирать. Но я то брызгаю, а соседи и не собирают и не брызгают. И ругаться ними бесполезно. Смотри, а если бы все брызгали? Какие бы урожаи были…

Я смотрел на дорогу, кивал и соглашался, задремывал и вновь просыпался. Парень не гнал, но все равно к концу дня я проехал больше, чем сам проехал ха два предыдущих дня. И все же мне оставалось долго до того, как я должен был приехать домой. И еще я захотел купить телефон и восстановить сим карту. Паспорта у меня не было, но деньги были и я понимал, что с этим проблем не будет. Фары высветили небольшой городок. Я поблагодарил водителя.

- Что то должен?

Он улыбнулся:

- На бензин.

Я сунул ему купюру.

- Много, - сказал он, и отсчитал сдачу.

- Точно до поворота не поедешь?

- Нет, благодарствую, но переночую здесь.

- Бывай, как знаешь.

Он закрыл дверь, посигналил поворотником и поехал дальше. Я же огляделся и пошел к маленькому рынку, который был центром этого небольшого мирка. Здесь же была чебуречная, салон связи, без обозначения операторов, и пара банкоматов в сетевом магазине. А еще дальше была надпись «Мотель», и несколько магазинов одежды.

Глава 14 Опять в городе.

Я решил начать с рынка и переодеться. Здесь моя помятая, чуть грязная одежда могла вызвать больше вопросов, чем принести пользы. Одно дело, когда я ехал на машине, другое, когда шел по городку.

Я зашел в магазин. Подобрал себе спортивный костюм. В таких костюмах видел здешних молодых и не очень людей. Футболка, кроссовки и кепка дополнили мой образ. Если по началу продавщицы неохотно приняли меня, даже переглядывались и фыркали, то после смены образа даже немного пококетничали:

- А мы до семи работаем.

Я докупил простые часы и глянул на время. Было еще половина шестого.

Сложив в объемную сумку мои вещи, с которыми я все же не хотел расставаться я вышел и подошел к отелю.

- Почасово не работаем!

Сказала мне на ресепшене мощная тетка неопределенного возраста.

- На сутки, - парировал я.

Она взяла деньги. Дважды просветила купюру. Видимо она ее устроила. И она с видом высшей милости протянула мне ключ от номера на первом этаже.

Там была двуспальная кровать с промятым матрасом и зеркальный потолок, глядя на который я подумал о продавщицах. Было бы неплохо, наверное, развлечь и их и себя таким зрелищем….

Прервав мысли, слишком живые для того, кто еще днем лежал с пробитой пулями головой, я вышел из номера. Затворил дверь. Теперь предстояло решить вопрос с телефоном, и автомобилем.

Ехать на маршрутках я не хотел.

Оставался вопрос, по возобновлению прав и паспорта, но его хотел «порешать» после получения сим карты.

Вариант обращаться в местные органы правопорядка я не хотел. Я не сделал ничего плохого, но тогда надо было сообщать об угоне. И информация моментально бы прошла по сводкам и в соседний район. А лишний раз сообщать Игорю и «дядя Коле», о том, что я жив и заявил в розыск мне не хотелось. Вполне было возможным, что вместе с автомобилем было бы прислано пару ребят, которые увезли бы меня с собой. И вполне возможно, что они бы не ограничились просто пулями. А я не знал, подрядятся ли вороны на собирание меня из остатков, и есть ли еще запасы мертвой и живой воды, или ее запас ограничен.

Я пошел в салон связи, там сидел неопрятного вида парень. Он залипал в телефоне, и когда я выбрал самый простой смартфон, не обратил на мня внимания.

Табличка на стойке гласила, что есть номера трех известных брендов и одного, не известного, местного оператора. Я выбрал симку. Парень ткнул на указание, что нужен паспорт. Я спросил:

- Есть варианты?

- За углом, - видя мое неудовольствие он добавил, - за углом у Самвела.

Я поблагодарил, взял сдачу и пошел за угол. Там, в ларьке, оставшемся из девяностых сидел парень, который без труда выдал мне симку.

- Тариф оплачен на месяц. Дальше платишь сам.

Цена была нормальная и я вставил симку в телефон.

Я вышел, отошел за угол набрал номер. Этот номер знали всего двое, не считая владельца.

- Да, Сергей, - откликнулся голос Михаила. Это был наш ангел хранитель. Наш начальник службы безопасности, и возможно, куратор из специальных служб. Я не удивился, что он назвал меня по имени. Местонахождение Ильи он, очевидно, знал.

- Здравствуй. У меня проблемы. – сказал я, - у меня украли паспорт и права.

- Криминал?

- Нет, сейчас твое вмешательство не требуется. Скажем так, недопонимание с отцом девушки.

Михаил ни звуком не показал эмоций.

- Где ты?

Я назвал городок и улицу в нем.

- Через час зайдешь в МВД, по адресу, - он продиктовал адрес, - там будет лежать твой паспорт, и новое водительское удостоверение.

«Оперативная работа, - подумал я, - видимо, есть смысл входить в список миллионеров по России».

- Точно мое присутствие не требуется? - спросил он.

Я подумал, и решил, что пока я не вижу причин привлекать его. Слишком пограничные вопросы я сейчас решал. А привлекать к себе внимание конторы я не хотел. И я не хотел, чтобы исчезнув, я объявился в каком-нибудь институте мозга, или изучения сверхспособностей.

Я не умел ни бросать предметы, ни читать мысли. А мое умение разговаривать с мертвыми было слишком неустойчивым.

Михаил отключился. У меня был целый час для того, чтобы пойти и, наконец, пообедать.

Солянка в кафе была. Но я предпочел взять борщ с мягкими булочками, салом и чесноком.

Я ел, рассматривал посетителей. Там были и офисные работники, пришедшие отдохнуть после работы, и совершенно бандитского вида люди, которые громко смеялись и трясли ненатуральными цепями из дешевого сплава.

Я не выделялся, и мог сойти из своего и там, и там. Я заказал плов, и плов с бараниной мне тоже принесли. Я поел, и заплатил по счету, который был раз в десять ниже, чем за такой же ужин в Москве. Это приятно радовало.

Я встал, не благодаря. Поскольку так здесь было заведено вышел. Отделение полиции располагалось через квартал, на небольшой площади, но не вокзальной, а административной.

Дежурный лейтенант пригласил меня пройти в кабинет номер три. Я так и сделал. Там милая женщина в погонах майора, дала мне на подпись бланк. Я распирался за получение паспорта, прав.

- Я вам что-то должен? – спросил я.

- Не теряйте, - сказала она и я вышел новым паспортом и правами.

Тут же раздался звонок. Звонил Михаил:

- Все в порядке? – утвердительно спросил он, и не дожидаясь очевидного подтверждения продолжил, - рекомендую продолжить путешествие в Верхолаз, немедленно. Этот район тоже под частичным контролем отца твоей… девушки, как и гостиница в которой ты остановился. За углом есть салон авто, под полицейской крышей. За качество не отвечаю, но угнанное «палево» тебе не продадут. Если нет там ничего ценного, то рекомендую в гостиницу не возвращаться, а продавщицы могут работать на полковника.

«Откуда он узнал про продавщиц-то? – подумал я».

- Это моя работа, Сергей. И постарайся доехать до Верхолаза.

Я поблагодарил его. Клубок был у меня в кармане, как и карта и деньги. Пистолет же был в сумочке, которую я нес через плечо. В сумке в гостинице не было ничего, что я бы не купил.

Последовав совету, я прошел по улице. В стык здания полиции, располагался рынок подержанных автомобилей. Выбор там был не велик, но зато принимали карточки.

Я опять выбрал полуджип, который не мог проехать по болоту, но смог бы преодолеть ухабы и бездорожье, по крайней мере я бы там точно не застрял.

Мне даже сделали небольшую скидку на коврики и стеклоочиститель.

- Бензоколонка на выезде из города, - сказал мне продавец, отдавая техпаспорт на машину.

Я поблагодарил и очередной раз выехал из города. На бензоколонке я заправился дизелем, залив полный бак. Цены на бензин и дизель подорожали за эти три дня, и это было уже приметой времени.

Я выехал с заправки. И поехал по прямой, как стрела дороге. Сейчас основная задача была не уснуть. Ведь скорость и однообразный пейзаж примелькался и оставалось либо следить за огнями машины, которая идет впереди, или слушать музыку. Ну, или вспоминать.

Я не помнил, чтобы в детстве мы жило богато. Нет, рыба, мясо, и овощи всегда были на столе, но не было никаких излишеств. Да родители и не гнались за ними. Накрывали стол на Девятое мая, когда ушли старшие. Делали праздник на дни Рождения, но вот пожалуй и все. Запомнилось мне, как однажды в вечер дверь позвонили, потом забарабанили.

Я выглянул из своей комнаты. Отец проверил ружье в шкафу и пошел открывать. На пороге стояло два огромных лба в кожаных куртках. Они поддерживали третьего. Тот висел на руках, и не держался за разворочены живот.

- Проводник, нам надо поговорит с ним, - начал стоявший слева.

Отец взглянул на их товарища и сказал:

- В больничку ему надо.

Правый почти вытащил ствол. Но левый кивнул вглубь квартиры, на меня:

- Пацан. В школу ходит?

Отец услышал в голосе плохо скрытую угрозы и вытащил ружье.

- Ну, напугал, - насмешливо сказал левый, - у твоего тоже ружье есть?

- Что ты хочешь?

- Я уже сказал, поговорить.

- Что надо узнать?

- Кто его и за что.

Отец кивнул на коридор.

- Проносите в кухню. После за собой уберите.

Левый кивнул и они затащили товарища, положив на чистый, кухонный стол. Ноги его свисали, касаясь пола.

И тут я увидел, что появился еще один человек, похожий на лежавшего на столе. Он с удивлением и каким-то любопытством смотрел на отца.

- Я умер?

- Да, - ответил отец.

Левый и правый присмирели, с почтением глядя на отца, разговаривающего с пустотой.

- Хм, я не думал, что Хмурый пойдет на мое убийство.

- Так это сделал Хмурый? – спросил отец.

Левый слушал внимательно, стараясь не упустить никакое слово от отца.

- Да, из-за паршивой столовки на около завода.

- Из-за паршивой столовки на краю завода.

Стоявший вдруг почувствовал мой взгляд. Подмигнул мне:

- Что, пацан, не вдел мертвых еще.

Отец обернулся. Увидел меня и нахмурился, но не строго, а так больше оберегая.

Я кивнул.

- Помощник растет, он сильнее тебя, колдун, - сказал стоящий рядом с телом, - Как умирать страшно.

Он сказал последние слова с такой тоской, с таким невыразимым горем. Потом посмотрел на этих.

- Скажи, что они хотят, а еще скажи, пусть не начинают войну с Хмурым. Пусть возьмут деньгами. И тогда Лысый проживет еще пять лет. А Боевик умрет не скоро, лет через двадцать.

- Что-то еще?

- Нет, вроде все. Да, ты сможешь провести меня на Остров?

Отец посмотрел на него и сказал:

- Нет, извини, на тебе есть кровь, которая может быть смыта. Но есть и то, что не пропустит. Тебя утащат. Лучше уйди сейчас. Там, на тропе ты сможешь исправить то, что натворил. Или нет. Но этот путь лучше.

Мертвый вздохнул. Потом спросил:

- Я пойду?

- Иди, - сказал отец.

Я мигнул и тень растворилась.

Отец вдруг стал выше, распрямился.

- Я узнал, что ты хотел. Но вот еще что, не начинайте войну с Хмурым, так предал он, - отец кивнул на тело, - возьмите деньгами. Тогда Лысый и Боевик еще поживут.

Лысый кинул. Вытащил пачку денег из кармана. И положил на полку к раковине.

Потом подумал и стянул с себя золотой перстень с зеленым камнем.

- Возьми проводник, за хлопоты.

Отец кивнул и сказал:

- Принимаю твой дар. Но и дорогу тебе сюда закрываю. Претензий не имею.

Левый вздрогнул.

- Спасибо, проводник, не имею претензий и я. Дорогу сюда считаю закрытой.

Он кивнул Боевику и они подхватили тело, вынеся его из квартиры.

Мать, придя в себя накинулась на отца:

- Зачем? Зачем ты им позволил? Я говорила, бросай это дело! И нас сюда втянул.

Отец сказал ей спокойно:

- Это моя жизнь. Деньги на кухне. Ты знала, за кого шла замуж.

После этого он взял ведро и сам замы кровь. Мать ушла в комнату, хлопнув дверью.

Наутро, когда мать ушла на работу, отец надел свой лучший костюм.

Он оправил прическу. Взял кольцо, к которому мать не притронулась.

Он взял меня за руку. И мы спустились вниз. Не смотря на грязь отец завел мотоцикл. Он посадил меня в люльку и мы поехали. Ехали мы не далеко. К бывшему кинотеатру, где теперь был игровой дом и ресторан.

Отец остановил мотоцикл у крыльца, рядом с дорогими блестящими машинами. Охранник пытался что-то сказать, но второй, более опытный, сказал что-то в рацию. Когда отец поднялся по ступенькам его уже встретили. Вежливый человек в костюме проводил отца к столику, за которым сидел не старый еще человек с колючим взглядом.

Отец положил перстень на стол. И молча сел. Меня посадил рядом на свободный стул.

Сидевший за столом взял перстень. Я посмотрел как он рассматривает камень, как смотрит на свет. И мне показалось, что от человека отходит темная тень. Я посмотрел на отца. И тот взглядом приказал мне молчать.

Человек отложил перстень и сказал:

- Прости проводник, я должен был узнать. Я не хотел тревожить ни тебя, ни твоего сына, ни твою семью.

Отец встал. Поднял меня.

- Перстень? – спросил сидящий за столом.

- Верни хозяину, - сказал отец и вышел.

А вечером нам прислали корзину. В ней были фрукты, колбасы, сыр и вино.

Вино отец поставил в бар. И так оно стояло еще лет пять, пока кто-то из гостей его не выпил. А еду мы ели еще неделю. А потом город долго обсуждал то, что главного вора взорвали. И та блестящая машина превратилась в хлам. Я видел снимки в газете. Там был и Лысый и Боевик. Они лежали раскинув руки и смотрели в небо.

Сидевший тогда в ресторане человек лежал мертвым, и лежал он лицом вниз.

- Отец, - подошел я к нему.

Он спокойно читал книгу.

- Я тогда видел, как от человека отходит тень.

Отец отложил том и сказал:

- Когда от человека отходит тень, то уже ничего нельзя сделать.

- А почему тогда другой предупреждал этих? – я указал на снимок в газете.

- Понимаешь, это выбор каждого, и каждую минуту совершаем его. Может быть, вечером того дня еще можно было бы все изменить, а может быть, он предупреждал своих друзей, и судьба того человека в ресторане была решена. Но помни, мертвые могут врать, мертвые могут не врать, но никогда не ходи туда, куда они тебя зовут.

Я кивнул. Но отец не поверил. Он смотрел на меня, и знал, что пока я не пойму все на своей шкуре, я буду идти на зов мертвых.

Отец вздохнул. Взял у меня газету. Переключил пультом канал и нашел на кабельном телевидении мультфильмы:

- Посмотрим их вместе?

И мы смотрели их, и смеялись, пока мама не позвала нам ужинать. И мы ели, сидя за толом, ан котором еще недавно лежал мертвый человек. Но мы были живыми, и стол был помыт.

Я не знаю, почему в дороге мне на ум пришла такая история, но когда я проехал еще два километра, мне пришлось остановиться. На обочине стоял тот парень, который подвозил меня. Рядом с ним стояло несколько человек, и я видел, как его фура была заблокирована несколькими машинами. Четыре человека напротив него резко махали руками и что-то ему говорили.

Я вспомнил, как он говорил, что эта дорога спокойна и выругался про себя. То ли я приманивал приключения, то ли спокойствие было преувеличенным.

Выбор был небольшой. Я проехал, снизив скорость. Я запомнил номера машин и позвонил Михаилу:

- Привет еще раз. Можешь пробить номера?

Я продиктовал их ему. Он попросил не отключаться, и я свернул на обочину, встав примерно в километре от фуры.

- Машины автоподставщиков. Есть крыша средней руки. Есть вариант не вмешиваться?

- Понимаешь, человек больно хороший. Мне помог. Подвез. Денег почти не взял. Щемят его.

Михаил задумался.

- Сам не лезь только.

Но не лезть самому не получилось.

Видимо, кто-то заметил, что я остановился и ко мне подлетела черная, тонированная машинка. Из нее высунулся тип и начал орать:

- Эй, едь отсюда, да? Дога платный. Стоянка платный. Да?

Я прикинул сколько денег у меня на счету. Прикинул вес Михаила и решил рискнуть. Я достал «Вальтер», и несколько раз выстрелил по колесам машины. Из нее выскочила два человека в кожаных куртках и они бросились в кювет, не разбирая ни глубины канавы, ни грязи.

Я опять набрал Михаила:

- Да, и еще разрешение на оружие. «Вальтер» 1943 года.

Я продиктовал номер.

Михаил сосредоточено молчал. Потом сказал.

- Сейчас туда подъедут нормальные ребята. Ты им все спокойно объяснишь. Покажешь скан разрешения но оружие. Спокойно поедешь дальше. Заселишься в отель, и будешь ждать меня. Ближайший самолет через два часа. Еще часов семь мне надо будет, чтобы до тебя добраться. Постарайся просто сидеть в номере. Смотреть фильмы. Можешь даже снять девочку. Но я прошу, не косяч больше. Пожалуйста.

Я умилился его отцовским тоном. Но все же спросил:

- А с фурой что?

- С твоим приятелем все будет в порядке. Ребята приедут правильные.

Я приготовился ждать, и наблюдал, как убежавшие в канаву, выглядывают из-за кустов. Что-то говорят в телефон. И когда я услышал сирены и увидел мигалки, я успокоился и поверил, что все будет в порядке.

Машины приближались на хорошей скорости. Я открыл окно и приготовился следовать инструкциям.