Остров Волныч

ОСТРОВ ВОЛНЫЧ. Глава первая

Афар сошел с парома, не добравшись до конечной цели своего путешествия верст тридцать, не больше. Паромная качка и толкотня на продуваемой всеми ветрами палубе настолько его доконали, что пришлось высаживаться на ближайшей же остановке, во избежание перехода конфликтов с попутчиками в горячую, а точнее рукопашную, фазу. В общем, маршрут, оплаченный до одноименной с островом столицы, к самому своему окончанию сделался совершенно невыносим, потому остановка и высадка состоялись в Опальново, крошечном городке, растянувшемся тонкой полоской неопрятной застройки по правому берегу Волны-реки.

На шатком причале Афар задерживаться не стал, только коротко осмотрелся. Речной порт Опальново, как, впрочем, и все, что он успел увидеть на Волныче, ему не понравился.

Небо над городом висело низкое, плотное, серо-сизое. Несмотря на полуденный час, было сумрачно. С Волны непрестанно тянуло промозглой сыростью и ледяными брызгами, с неба сыпалась ледяная крупа, под ногами противно хлюпала жижа из талого снега и песка. Вдалеке маячил серо-туманный силуэт города, похожий на щербатый частокол, местами увенчанный неуместно золочеными куполами. Бесконечная череда повозок и саней тянулась от него к порту и обратно, сопровождаемая криками, спорами и бранью. Чуть в стороне, где, как понял Афар, располагались склады, споро работали грузчики, наполняя раскоряченную поперек русла баржу. За погрузкой наблюдали двое. Оба в серых мундирах с эмблемой Столпа, но без знаков отличия. Стояли, лениво оглядываясь по сторонам и передавая из рук в руки объемистую термическую флягу, явно мерзли.

Поймав на себе пустоватый взгляд одного из чиновников, Афар поднял воротник пальто, натянул на глаза шляпу и направился к зданию пассажирского вокзала, тускло-зеленому, с белыми дверями и наличниками на зарешеченных окнах. По пути махнул первому попавшемуся носильщику и ткнул пальцем за спину, на свой дорожный сундук.

Парнишка, зеленолицый лешак едва ли десяти лет от роду, живо кивнул и бросился к сундуку. Легко поднял его на костлявые плечи и потрусил за Афаром. Догнав, услужливо осведомился:

— Номерок не желаете, ваше высокородие?

— Возможно, — ответил Афар, тайно польщенный «высокородием», — позже. Регистрируют у вас где?

— В вокзале, — озадаченно протянул лешак. — Только это ж для нелюдей, ваше высокородие.

— Кому нелюдь, а кому законопослушный гражданин, — скривившись, осадил его Афар, хотя видеть, как вытягивается удивлением зеленая физиономия, было приятно.

Ехать на Волныч он не хотел вовсе, но, когда поступило прямое распоряжение от Совета Нондана, спорить не решился. Отправлялся впопыхах, без подготовки, едва успев обновить лицензию, до которой раньше все никак не доходили руки, и собрать вещи. Сел в Нондане на теплоход и через восемь дней относительно приятного плаванья оказался на этом грязном, тусклом и — по меркам обновленного мира — безвылазно засевшим в допотопной трясине осколке бывшей когда-то великой империи. И своей бывшей родине к тому же, о чем он предпочитал лишний раз не упоминать. Однако от Совета таких фактов не скроешь. Собственно, потому на Афара и пал выбор: язык, на котором здесь говорили, за пределами острова популярностью не пользовался, считаясь неоправданно сложным. Афару же он, как бы это ни было неприятно признавать, оставался родным, пусть и порядком подзабытым.

Но даже не в его туманном прошлом было дело, а в том, что Волныч до сих пор оставался последним из островов западного полушария, где еще разделяли население на «людей» и «нелюдей» не только на уровне предрассудков, которых, к сожалению, хватало везде, но и в законах. Даже положение Афара — а миссия Совета была хоть и не государственной, по значению вполне могла бы за нее сойти — не позволяло ему игнорировать местные правила.

Именно поэтому, войдя в вокзал, он первым делом поискал взглядом стойку регистрации прибывающих. Нашел ее в самом углу и поморщился: не стойка даже, а криво сбитый дощатый прилавок, за которым дремлет пузатый чиновник в мундире с пустыми погонами.

— Жди здесь, — бросил Афар носильщику и направился к стойке, доставая из внутреннего кармана подорожную и паспорт. Унизительную процедуру стоило пройти как можно скорее, чтобы потом так же быстро о ней забыть.

Подойдя, он положил документы на стойку и кашлянул, чтобы привлечь внимание. Регистратор лениво приоткрыл мутноватый глаз, но, увидев Афара, тут же подобрался:

— Чем могу?

— Регистрация, — не скрывая презрения, ответил Афар, — согласно правилам.

Чиновник удивленно крякнул, но документы взял.

— Прибыли через Западные ворота? — уточнил, просматривая подорожную. — Почему не зарегистрировались сразу?

— Опаздывал на пересадку на паром. Теплоход из Нондана задержался, времени стоять в очереди не оставалось.

Объяснение чиновника устроило.

— Тридцать копеек за бумаги и три рубля штрафа за просрочку, — деловито сказал он, выкладывая на стойку пустой бланк. Посмотрел на карманные часы, сверился с вывешенным на стене расписанием и, скрипя железным пером, принялся заполнять карточку.

Афар, слегка удивленный тем, как просто все прошло, бросил в монетницу, стоящую тут же, три серебряных кругляша и несколько медных.

Спросил, желая избежать недопонимания:

— Есть ли какие-то новые ограничения для представителей… моего вида?

Чиновник глянул на него из-под козырька казенной фуражки:

— Новые?

— Я был на Волныче десять лет назад в последний раз, — нехотя пояснил Афар, — с тех пор что-то могло измениться. Есть ли брошюры или свод правил?

— Вряд ли они вам понадобятся, судя по вашей лицензии, — регистратор протянул ему заполненное каллиграфическим почерком временное удостоверение. — Добро пожаловать, господин Бельгези, чувствуйте себя как дома.

— Еще не хватало, — хмыкнул Афар и, не дожидаясь реакции, отошел.

Пока носильщик искал транспорт, Афар выпил в вокзальном буфете чашку сладкого чая, неожиданно вкусного, и немного оттаял. Даже подмигнул премилой буфетчице, которая тут же залилась свекольным румянцем и сразу растеряла в глазах Афара все свое обаяние. Скромных женщин он не любил, считая, что с ними слишком много возни.

Тут и юный лешак вернулся, сообщил, что нашелся приличный экипаж до «Опальной», лучшей в городе гостиницы, принимающей «нелюдей», и протянул узловатую лапу, ожидая платы за услуги.

— Прокатишься со мной, заплачу вдвое, — предложил Афар.

— Это зачем это? — мальчишка попятился. — Я не из таких, если чего. Это вам на Сучную надо, там такими делами заведуют.

Афар не выдержал, закатил глаза:

— Поручение у меня есть. Не «такое», а самое обычное. Колдуны в городе есть?

— А-а-а… — парнишка приосанился, — этого добра навалом.

— Где живут, знаешь?

— Так это… на Левобережье-ж, как все.

— Нужно точно узнать, — Афар вытащил из кармана еще один серебряный рубль. — Дотащишь сундук до экипажа, проводишь меня до гостиницы, узнаешь адреса, имена и получишь свою плату.

Зеленый почесал в затылке, рассматривая то монету, то Афара, потом кивнул и снова принялся взваливать на себя сундук.

— Тебя как зовут? — спросил Афар, не столько интересуясь, сколько желая наладить с новым помощником контакт.

— Федор, — серьезно ответил тот, — по фамилии — Бодаев.

И, подумав еще немного, прибавил:

— Меня тут все знают, если пропаду — запомнят, что я с вами ушел.

На это Афар отвечать не стал, счел ниже своего достоинства, просто махнул в сторону выхода:

— Двигайся.

Пока ехали на скрипучих санях до Опальной, Афар все сильнее убеждался, что ничего на Волныче за годы его отсутствия не изменилось. Грязь, нищета и полная отсталость бросались в отвыкшие от таких зрелищ глаза.

На Нондане он тоже жил в небольшом городке, в двух шагах от столицы, но тот город с этим не стоило и сравнивать. Не было там ни грязи, ни ору, доносящегося здесь с каждого угла. Люди никуда не спешили, улицы сияли чистотой, а цветущие по сезону сады ублажали обоняние ароматами отнюдь не конского навоза. О климате и говорить было нечего: солнце на его новой родине светило чуть ли не три четверти года, да и в остальное время было тепло, как здесь, наверное, не бывает и в разгар лета.

Доехали, впрочем, быстро, так что расстроиться еще сильнее Афар не успел.

«Номерок» оказался вполне сносным. Три комнаты на втором этаже, окна с видом на главную улицу. Здание новое, кирпичное, оснащенное по последнему слову. Даже, к огромному удивлению Афара, подключенное к трубной канализации и с горячей водой, текущей прямо из душевой лейки. Правда, на печном отоплении и газовом освещении, вместо повсеместно доступного на Нондане электричества, но нельзя же ждать невозможного.

Распорядившись насчет обеда, он сбросил отсыревшую одежду и разулся. Прошелся, разогреваясь, по пушистому ковру, несколько раз присел, сделал взмахи руками, разминая плечи. Покосился на себя в зеркало и удовлетворенно прищелкнул языком.

Был он из той редкой породы людей — а сам себя Афар считал именно человеком, а не «нелюдем» — которым все в себе нравилось, и порой даже слишком. Смуглое стройное тело, невысокое и гибкое; кареглазое подвижное лицо, увенчанное кудрявой шевелюрой, блестящей и черной как смоль. Выглядел он, по самым вольным прикидкам, лет на тридцать, а то и меньше. Получая лицензию, конечно, пришлось «несерьезный» возраст отстаивать, но оно того стоило. На фоне собратьев-колдунов, предпочитающих ранние седины, может, и выглядел Афар легкомысленно, но приятное глазу отражение в зеркале сводило все неудобства на нет. Разве что продвижение по службе запаздывало, но это дело времени. Выполнит миссию и получит повышение, как пить дать.

Вернувшись мыслями к цели своего путешествия, Афар нахмурился. Покосился на небрежно раззявленный сундук, где из-под стопки рубашек — шелк, а не какой-нибудь унылый хлопок — выглядывал строгий черный ларец. Содержимое ларца следовало из рук в руки передать колдуну, которого у Афара язык не поворачивался назвать собратом.

Личность по-своему легендарная, адресат посылки относился к тем, с кем Афар по своей воле не стал бы общаться ни за что. Однако обстоятельства сложились не в его пользу.

Звали колдуна Савин, Савелий Игнатьевич. У Совета он пользовался дурной славой, как особа беспринципная и непонятная в своих устремлениях. Среди чужих, не наделенных даром, и вовсе заслужил говорящее прозвище «Упырь». Впрочем, ничего из этого не мешало местным властям с Савиным сотрудничать, используя его уникальные таланты в низком и грязном сыскном деле.

Афар достал из кармана пальто записную книжку. Несколько адресов, которые стоило проверить в первую очередь, находились в столице, еще два — в окрестностях. Совет позволил подключить и власти, в случае крайней необходимости, но в Столп — структуру, ненавидимую и презираемую — обращаться Афару не хотелось. Искать Савина придется своими силами, а точнее своим путем, первые шаги по которому он планировал сделать уже здесь, в Опальново. А именно обратиться к местным братьям. Они-то должны знать, где искать предателя, продавшего дар за подачки властей. А их самих поможет найти шустрый лешачонок, уже отправленный с поручением.

В дверь негромко постучали. Афар быстро набросил на плечи халат и пригласил.

Вошла горничная, таща за собой тележку на скрипучих колесиках, и прошелестела:

— Прикажете сервировать, ваше высокородие?

Он кивнул и принялся с удовольствием разглядывать девушку. Чудо как хороша оказалась. Тонкая, как тростинка, светловолосая, вздернутый носик усыпан веснушками, а глаза почти черные, в опахалах пушистых ресниц. И, что самое главное, не краснеет, взгляда не прячет и держится даже с каким-то достоинством.

Пока она звенела посудой, накрывая на стол, Афар про нее для себя уже все решил. Небольшое приключение его настроению только на пользу пойдет, да и ей приятно будет, что «высокородие» внимание обратил. Только собрался сделать комплимент, как она вдруг сама подала голос, чистый и звонкий:

— Там вас внизу нелюдь дожидается.

— Зеленый? — Афар сбился с мысли и тут же возмутился: — Почему внизу? Я же сказал идти прямо в номер!

— Не положено, господин, — ответила горничная.

Афар вздохнул. С одной стороны, Федор выполнил поручение куда быстрее, чем он рассчитывал. С другой — придется же снова одеваться и спускаться вниз, и все лишь ради того, чтобы узнать пару адресов.

— Передай, пусть ждет, — сказал он горничной и протянул заранее приготовленный серебристый двугривенный. Монету она не взяла, даже, кажется, обиделась непонятно на что:

— Не положено, господин.

— А что у вас тут «положено»?! — взвился Афар, окончательно выведенный из себя.

— Срам прикрывать, — пожав плечами, ответствовала девица.

Он запоздало запахнул халат, с раздражением ощущая, как лицо заливается краской. Иметь с наглой пигалицей какие-то дела расхотелось.

Когда горничная ушла, Афар без аппетита пообедал: местная кухня оказалась ожидаемо отвратной, потом переоделся в сухое и свежее и спустился в вестибюль, где его ждал зеленый помощник. Расположился под неодобрительным взглядом портье на креслах для посетителей, раскрыл записную книжку.

— Ну, Федор Бодаев, рассказывай, как потратил время?

Лешачонок погладил кожаную обивку кресла, сел ровно, будто отвечая урок:

— Зашел домой, пообедал. Мамка сильно ругалась, что опять на вокзале промышляю. Я ей рассказал, что вы рубль обещали, она вроде ничего, отошла и обратно отпустила. Потом зашел к Соломонову, посмотреть на паровоз в витрине, который с рельсами. Предупредил, чтобы не продавал никому, пока я не вернусь. Потом…

— По делу, что выяснил? — оборвал Афар этот пространный рассказ.

— А чего выяснять, в адресную книгу глянул и все. Еремеев на Пустой живет, дом у него под седьмым номером. Я мимо него каждый день в школу хожу. А Терещенко нету в адресной книге, он на отшибе живет, туда и возчик не каждый заказ возьмет, так что тут уж простите, барин, не осилил задачу.

Афару захотелось отвесить мальчишке затрещину. Окажись они наедине, не удержался бы.

— То есть ты и так знал, где они живут? Почему сразу не сказал?!

— Так вы адреса просили, а я адресов не знал.

Мысленно застонав от этой совершенно невообразимой логики, Афар записал адрес Еремеева в книжечку.

— А возчики, значит, знают, где этот Терещенко живет?

— Ага, — лешак кивнул. — Только говорю, не каждый поедет. Знать надо, кого снаряжать. Терещенко ж дикий, на Правобережье не показывается. Только месяц как из тюрьмы вернулся, отходит, видать.

— Сидел? — заинтересовался Афар. — А за что?

— Больно крутого нрава он, — уклонился Федор. — И шибко не любит, когда им командуют. Потому и со Столпом не ладит, и в город носа не кажет.

Записывая за мальчишкой, Афар самодовольно улыбался. Вот что значит разум, свободный от условностей. Если бы исполнял поручение Совета побуквенно, сейчас толкался бы еще на причале в Волныче, гадая, с какого места начинать поиски. А по собственному разумению выходило, что местные ему вот-вот на Упыря покажут пальчиком. Точнее, один конкретный местный, у которого проблема с властями и, вероятно, с деньгами.

Мальчишка тем временем не унимался.

— Не советую к нему идти, — степенно сообщил он, словно Афар спрашивал. — К Еремееву поближе и дела больше выйдет. Он и гадает, и в зеркале всякое показывает. Может и кровь отворить, если надо, чтобы болезнь выгнать. И зубы заговаривает… А Терещенко только пьет и ругается, какой с него толк?

— Зубы заговаривать и ты, я вижу, мастак, — снова перебил его Афар. — Но поедем мы именно к Терещенко.

ОСТРОВ ВОЛНЫЧ. Глава вторая

Сказать оказалось проще, чем сделать.

Как и весь остров, Опальново делилось на две части. Правый берег — людское царство, левый — гетто нелюдей. Мостов между берегами предполагалось три: два разводных, расположенных на окраинах, и один капитальный, пешеходный.

— Он вот тут, за углом, — махнул Федор в сторону реки. — А возчика можно на левобережье взять, тутошние все равно не поедут.

Афар его послушал, но пожалел об этом тут же, стоило свернуть за провожатым с главной улицы. В переулке ноги по щиколотку утонули в жидкой грязи, о составе которой не хотелось задумываться. В нос ударило сырой гнилью и нечистотами. Лешак на окружающую его неприглядную действительность не обращал внимания, скакал от лужи к луже, каким-то диковинным образом умудряясь сохранять чистоту калош, вертел по сторонам вихрастой башкой. Иногда, тыча пальцем в разные стороны, говорил что-то вроде:

— Там бывшего губернатора дом, только его отсюда не видать. А там дорога на бабскую гимназию. А здесь, говорят, будет железка, из Волныча уже тянут полотно.

К тому времени, как в просвете между домами показался изогнутый высокой дугой каменный мост, Афар растерял все оставшееся терпение. В ботинках хлюпало, на пальто появились рыжие разводы — неудачно прислонился к стене, а кудри повисли сырой паклей. Увидев свое отражение в витрине табачной лавки, он ужаснулся и одновременно обрадовался, что находится не на родине. Встреться ему сейчас кто-то знакомый, он умер бы от стыда.

На другой стороне дела пошли веселее. Возчик нашелся быстро, цену запросил небольшую, и уже через несколько минут Афар удобно устроился на меховом сидении, оставив лешачонку пространство на полу, где ветер гулял не в пример слабее.

Посмотрел на Левобережье и ужаснулся. Домики, что льнули к самой воде, были все как один на сваях. Очевидно, для спасения от весенних разливов. Ни дворов, ни уж тем более садов Афар не увидел. Крошечные террасы, соединенные подвесными мостиками, были в большинстве своем завешаны бельем. Лестницы до земли выглядели шаткими и ненадежными. Там и тут мелькали лица. Дети, свесившись с перил, глазели на раскинувшийся за рекой город. Женщины, замотанные в многослойные обноски, сновали от дома к дому с тазами, мешками, младенцами. Все суетливые, с насупленными бровями.

Когда возчик свернул с прибрежной улицы вглубь Левобережья, ситуация немного выровнялась. Появились более основательные дома, в два, а то и три этажа. Но небольшие дворики без заборов и редкие деревья только усиливали ощущение тесноты.

— Чего к Терещенке-то? — вдруг подал голос возчик. — Ерема ж вот тут прямо живет. Он и берет дешевше, и сам собой душевнее будет.

— Ерема, это Еремеев? — уточнил Афар, припомнив полученные от лешака имена.

— Ён самый, — мужик придержал лошадь у высокого терема с расписными наличниками. — Тут и дом его.

— А что значит… душевнее? — Афару терем понравился, но отказываться от первоначального решения так сразу не хотелось.

— Ну как… человечнее, — замялся возчик. — Терещенко совсем нелюдь, а этот…

Афар скривился. С «человечного» какой спрос? Сидит тихо, с властью, наверняка, боится конфликтовать. Такой информатор Афару нужен не был. Еще раз похвалив себя за правильный выбор, он отвернулся от терема и махнул рукой вперед:

— Поезжай, куда сказано.

Ехали долго, Афара даже немного укачало. Строения по мере отдаления от реки стали попадаться все реже, до самого горизонта растянулся плоский пейзаж неопределенного бурого цвета, с редкими проплешинами серого снега. Вдалеке замаячила тень леса. Если бы не она, Афар увидел бы полоску Большой воды. Левая сторона Волныча была не больше пятнадцати верст в самом широком месте, то есть в районе столицы. Здесь, вероятно, и того меньше.

Наконец показалось жилище Терещенко. Приземистая изба, с одной стороны вроде как траченная огнем. Специализации бывшего заключенного Афар не знал, но, увидев подпаленный дом, сразу предположил, что будущий информатор — стихийник. Даже успел его заранее пожалеть. На Нондане колдуны с оформившимся даром были редкостью. Миражники, как Афар, или стихийники — если Терещенко действительно из них — пользовались уважением по праву рождения и уж точно не ютились по убогим халупам за задворках. Здесь же всех равняли под одно унизительное слово «нелюдь», стирая разницу между благородными, обладающими даром, и выходцами из лесов, вроде того же зеленого мальчишки или какого-нибудь перевертыша.

Возчик остановился, не доехав до избы с полсотни шагов:

— Не поеду дальше, — сказал, — больно дикого нрава хозяин. Тут подождем с мальцом, а вы по тропке ступайте. Авось, дойдете как-нибудь, в ваших-то черевичках.

Лешачонок на «черевички» обидно хихикнул, но Афар сделал вид, что не заметил подначки. Если им в радость ходить в неловких, обутых в калоши валенках, пусть ходят, ему и кожаные ботинки отлично подойдут.

Молча выбрался из повозки, ступил на утоптанную тропку и пошел к дому, раздумывая, с какой стороны удобнее будет завести с Терещенко разговор.

Придумать не успел, потому что дверь избы вдруг распахнулась и оттуда с воем и плачем вывалилась женщина. Упала, зарывшись лицом в грязь, тут же подскочила и, подобрав юбки, бросилась прямиком к Афару. Вслед ей из дома разнеслось по округе громогласное:

— Убью, с-с-сука! — а потом в дверном проеме появился и сам Терещенко.

Точнее, Афар понял, что это именно Терещенко, немного позже. В первое мгновение ему показалось, что из избы вырвался по меньшей мере медведь, косматый и огромный. Афар даже на шаг отступил, прикидывая, успеет ли добежать до повозки, и тут же услышал за спиной предательский скрип колес. Возчик с лешачонком благоразумно — этого Афар отрицать не мог — самоустранились от назревающего побоища. Женщина тем временем добежала до Афара, метнула на него безумный взгляд и припустила по тропинке дальше, оглашая равнину заливистым воем.

Терещенко наступал и был уже шагах в десяти. Афар рассмотрел одутловатое лицо с пышными бакенбардами, мохнатую грудь под косо застегнутым тулупом, босые ноги и, самое главное, зажатый в руке топорик, не предвещавший своим видом ничего хорошего.

— Господин Терещенко? — осведомился Афар, отступив еще на пару шагов.

Хозяин избы его будто бы и не услышал.

— Послушайте, господин Терещенко, меня зовут Афар Бельгези. У меня к вам очень важный разговор, — зачастил Афар и снова попятился. — Я из Нондана. У меня поручение от Совета. Да, послушайте же!

Дав петуха на последней фразе, он не выдержал, развернулся и побежал, оскальзываясь на грязи, каждый миг ожидая, что огромная лапища протянется и схватит за воротник. Шагов через пятьдесят осмелился оглянуться. Терещенко за ним не гнался, а стоял на тропинке, прикуривая папиросу — топорик зажат подмышкой, тулуп расстегнут.

Прикурив и выпустив густой клуб дыма, Терещенко весело крикнул:

— Хорошо бегаешь! Ну, иди, расскажешь, что там в Нондане.

Афар выдохнул.

В избе оказалось куда как худо. И без того крошечные окошки — застекленные, как ни странно — были заляпаны и закопчены, потому внутри стоял сумрак, едва разгоняемый тлеющей лучиной. Афар незаметно осмотрел скудную обстановку единственной комнаты. Один ее угол занимала сложенная из кирпичей плита, в ней вяло потрескивал огонь, а на верхушке примостился эмалированный чайник. На его ручке сушились то ли носки, то ли варежки. В другом углу приткнулась кровать вполне городского вида, аккуратно застеленная вязаным покрывалом. В изножье, взгромоздившись один на другой, пирамидой стояли сундуки, в которых обитатели избы, очевидно, хранили свой скарб. Центр комнаты занимал неряшливо накрытый стол, окруженный несколькими разномастными стульями.

Терещенко уселся на один из стульев, выудил из миски соленый огурец и хрустко от него откусил. Плеснул в стакан мутной жидкости из бутылки, выпил. Плеснул еще и протянул Афару. Тот качнул головой:

— Не пью, простите. Здоровье не позволяет.

Терещенко равнодушно пожал плечами и выпил сам, легко, как воду. Даже не поморщился.

Садиться за стол без приглашения Афар опасался, так и остался стоять у входа, переминаясь с ноги на ногу.

— Я прошу прощения, — пробормотал он, — в первую очередь за вторжение.

— Прощаю, — уже совсем добродушно крякнул Терещенко. — Что за разговор у тебя?

Афар еще немного помялся, но решил, что с таким можно и без особых расшаркиваний. Все равно не оценит.

— Советом мне поручено встретиться с колдуном… Савиным, однако его местонахождение…

— В Волныче он, в столице, — оборвал хозяин. — От меня что нужно?

— Узнать бы точнее, — Афар решил надавить на жалость. — Мне город не знаком, так что…

— На левом берегу он. Ищи самый барский дом, не ошибешься. На широкую ногу Упырь живет, не стесняется. Или сразу иди в Столп, там и укажут и даже проводят, — Терещенко хмыкнул.

— Я, признаться… — Афар совсем смешался, — не думал, что он живет среди своих… хм… и открыто… учитывая его сомнительное положение.

— Сомнительное? — собеседник, кажется, искренне удивился и посмотрел на Афара с особым вниманием. — На кривой козе не подъедешь, вот и все его положение. Зажрался Савка на казенных харчах, от братьев нос воротит, хотя и не от всех.

— А вы…

Терещенко задумчиво схрупал еще один огурец:

— Меня-то он знает, тут нечего скрывать. Уважает, я бы даже сказал.

Афар с облегчением вздохнул:

— Ну, так поедемте в Волныч вместе. Я в долгу не останусь!

Терещенко задумался.

— Я бы и поехал, — сказать чуть погодя, — но тут такое дело… Бабу видел?

Афар острожно кивнул.

— Не баба это, а проклятый Ерема личину нацепил. Да так хорошо справился, что я чуть не… поверил, в общем. Вишь, стол накрыл даже. Чтобы все как положено. Отвернулся на минуту, а он уже по сундукам шарит.

— Еремеев… миражник? — не к месту обрадовался Афар.

— *** он, а не миражник! — выругался Терещенко. — Книжник, причем из самых гадких. Хотел у меня книгу особую выкупить, да я отказал, вот он и решился на воровство. А у своих тащить, это ж хуже нет…

По тому как хозяин избы вдруг сделался многословен, Афар понял, что мутная жидкость начала делать свое темное дело. Колдун пьянел прямо на глазах. Лицо разгладилось, глаза стали влажные, рот перекосился. На последних словах он даже всхлипнул.

Влезать в склоки между братьями, наверное, не стоило, но Афар уже решил, что хотя бы выслушает несчастного. Если еще и удастся склонить его на свою сторону, то будет совсем хорошо.

Осмелев, он присел на стул рядом с Терещенко, тронул его за локоть и спросил:

— Расскажи, что случилось, брат?

Лучше бы не спрашивал.

Через час он узнал о Терещенко больше, чем о ком-либо вообще. Начался рассказ, как положено, с рождения будущего колдуна.

— Батька мой слабенький был совсем. Чирей там заговорить, или карты раскинуть, еще мог, но не более. Не из высокородных мы, а так, шелупонь. Ни покровителей, ни денег. Жили тогда еще в Волныче, на самом краю левого берега. Батька служил в конторе у Прилукова-старшего, писакой, а мамка в горничных горбатилась у них же в доме. А я, — тут колдун снова всхлипнул, и даже пустил слезу, — к учебе способностей не имел, зато дар из меня пер, как на дрожжах.

— Стихийный? — уточнил Афар, желая подтвердить свою догадку.

Терещенко стыдливо отвел глаза, но все же кивнул. В подробности, впрочем, вдаваться не стал, а с истории своей жизни как-то незаметно перешел на общую тягостную несправедливость, творящуюся на Волныче и, найдя в Афаре благодарного слушателя, окончательно разошелся.

— Вот бы уехать мне! Хоть куда бы, из этого проклятого болота!

— Это можно, — кивнул Афар. — Стихийнику на Нондане будут рады.

— Да то ж билет покупать! А где, — Терещенко обвел дрожащей рукой убогую обстановку, — где я те деньги возьму? Тут каждую копейку считаю, и народ ко мне не ходит, всех Ерема переманил. Разве что книгу продать… так и ту поганец увел!

— Не волнуйтесь о деньгах, — ласково сказал Афар, — я почту за честь вас спонсировать.

— Нет! — взревел колдун и стукнул по столу кулаком. — Терещенко подачек не брал, не берет и брать не будет! Вот книженцию бы вернуть, а, брат?

Афар с готовностью кивнул:

— Придумаем, как вернуть вашу книгу.

— Только без Столпа, — вдруг совершенно трезво отметил Терещенко, — местные власти у Еремы все на прикорме. Сами понимаете, глушь и нищета, хотя… и в столице не лучше. Я бы к ним вообще не совался, да и к Упырю бы не ходил.

Афар насчет Столпа согласился, а вот про Упыря посетовал, что человек он подневольный. Поручение надо выполнить, а там, глядишь, и Терещенко за помощь будет какое-то вознаграждение. На том и порешили, книгу вызволить и ехать вместе в Волныч.

Словно угадав — а, скорее всего, подслушав — в двери избы просунул нос зеленый помощничек. Подвигал бровями, спрашивая, долго ли еще ждать. Афар, обрадованный, что не придется ночевать в гостях у нового товарища, тут же принялся прощаться.

В гостиницу вернулся в приподнятом состоянии духа. У входа рассчитался с зеленым, который всю дорогу клянчил свои «рублики», и поднялся в номер, намереваясь провести следующие несколько часов в горячей ванне. Скинул пальто, выставил за дверь ботинки на чистку, потянулся к сундуку и обмер.

Ларца в сундуке не было.

Афар протер глаза и заглянул в недра багажа снова. Рубашки оказались на месте, два атласных жилета — там, где им и полагалось лежать. Белье, аккуратно вложенные друг в друга носки, даже кожаный мешочек с серебром, выданным Советом на расходы и подкупы, лежал на месте, в особом кармашке. Не было только главного.

— Это как же… — пробормотал Афар, сидя на ковре в окружении разбросанных им же вещей. Медленно поднялся, оглядел комнату, надеясь найти потерю. Заглянул в спальню и в ванную комнату. Даже зачем-то проверил карманы пальто.

Все это время перед его внутренним взором разворачивалась пугающая картина, в которой он представлял как сообщает совету о краже посылки. Представился и зал собраний, и надменные лица советников, и даже отражение люстры в глазах выносящего приговор судьи.

— Виновен в преступной халатности, предательстве доверия и провале важнейшей миссии! — прозвучало в его голове, как будто взаправду. — Приговор: отзыв лицензии и изгнание на Волныч!

— А-а-а! — завизжал Афар, и, уже не считаясь ни с каким своим достоинством, выскочил за дверь, как был, босиком.

Он пронесся по коридору, задыхаясь от крика. Едва не скатился по лестнице в вестибюль и бросился к стойке портье:

— Ограбили! Номер ограбили!

Портье приподнял брови:

— Простите?

— У меня! Украли! Важное! Весь персонал! Немедленно! Кто-о-о-о?! — Афара трясло, как в лихорадке. — Да что вы стоите?! Нужно искать! Ловить!

Портье потянулся к телефонной трубке:

— Стоит вызвать…

В одно мгновение перед его глазами встала еще одна картина, в которой какой-нибудь пустоглазый столповец отбивает запрос в Нондан: «А не ваш ли это курьер умудрился потерять на территории нашего острова опасный артефакт?».

— Нет! — Афар вырвал из рук портье трубку.

Тот с сомнением осмотрел заполошного гостя и даже как-то отодвинулся, решив, очевидно, что стойка — это недостаточная между ними преграда:

— Чего же вы хотите?

— Хочу? — удивился Афар. — Хочу вернуть свое имущество! Немедленно!

— Этим занимается пристав, — осторожно сказал портье и снова потянулся к трубке. — У нас приличное место, знаете ли. Так что вы или прекращайте кричать и пугать постояльцев, или позвольте мне…

Афар пошатнулся, перед глазами у него замелькали противные мушки. Он попытался опереться на стойку, но та ускользнула из-под руки, стены и пол поменялись местами и вокруг стало очень и очень темно.

ОСТРОВ ВОЛНЫЧ. Глава третья

Опальновского пристава звали Войко, Павел Алексеевич. Прослужил он на своей должности без малого дюжину лет. То есть сначала, конечно, числился при Следственном в столице, а уже после выхода на пенсию, чтобы не киснуть со скуки, вернулся в родное Опальново, чтобы блюсти в городке порядок и, по возможности, законность. Да и Вере Викторовне, бессменной на протяжении полувека спутнице жизни Павла Алексеевича, здесь нравилось, пока она не покинула мужа, отправившись в последнее свое пристанище на Опальновском кладбище. Детей они не нажили, так уж вышло, поэтому, оставшись один, Войко ударился в работу, переселившись из казенной квартиры в крошечную спаленку прямо в присутствии.

Там его и застал поздний звонок из «Опальной».

Кликнув секретаря, с которым в последнее время не расставался по причине слабеющих ног, а не, как утверждали злые языки, памяти, отправился на происшествие лично. Шутка ли, ограбление иностранного подданного на подотчетной ему территории. Мало того, что иностранцы в Опальново высаживались крайне редко, по причине отсутствия каких-либо достопримечательностей, так теперь еще и такую неприятную историю увезет с собой заграничный гость.

По мнению Павла Алексеевича, это был форменный беспорядок, который стоило немедленно пресечь.

В «Опальной» же творилось самое натуральное безумие. Как на сцене театра, в вестибюле давал сольное представление вышеупомянутый иностранец. То кричал, то заламывал руки, то начинал угрожать неизвестно кому. Требовал привести какую-то горничную. Плакал, когда портье устало объяснял ему, что описываемой горничной в гостинице никогда не работало. Другие постояльцы, позабыв о своих собственных делах, таращились на драму с лестницы и идущей вдоль всего второго этажа галереи. Однако, завидев на сцене столповский мундир, начали расходиться, чем Павлу Алексеевичу изрядно польстили.

Оставшись без лишних свидетелей, он подошел к иностранцу и рявкнул ему в самое ухо:

— Цыц!

Тот и сел, портье едва успел стул подставить.

— Накапай-ка ему, Виталий Иванович, моих капель, — обратился Войко к секретарю. — А то мало ли, припадок или удар. Кто его тут лечить будет?

Ласкин, а такая у секретаря была фамилия, споро раздобыл кофейную чашку, тряхнул над ней пузырек с успокоительным, плеснул воды из графина и протянул иностранцу:

— Пожалуйте.

Тот выпил предложенное, не глядя. Скривился от горького вкуса, но как-то сразу успокоился: на стуле обмяк, из кармана извлек отороченный кружевом платочек и приложил его аккуратно сначала к одному глазу, потом к другому, этим жестом очень сильно напомнив Войко его покойную супружницу.

— Много украли? — осведомился он у портье, рассудив, что с потерпевшим будет лучше поговорить чуть погодя, когда тот окончательно придет в умиротворение.

Портье, Ивашка Мысников с Луговой, которого пристав знал еще с тех пор когда тот на рынке по чужим карманам шарил, пожал плечами:

— Не взяли денег, но их высокородие все про какой-то ларец толкуют, а ларца того никто в глаза не видел.

— Горничная! — вновь возопил иностранец, подскакивая со стула. — Горничная видела!

— И про горничную, — вздохнул Мысников, — только я той горничной не знаю. Да и не бывают горничные такими, как его высокородие описывают.

— Была же! Обед приносила! Чаевых не взяла, нахамила! Я должен был догадаться! Должен!

— Прекратить истерику! — прикрикнул на него Войко, а к Мысникову обратился уже шепотом. — В номер проводи. Да руку подай, совсем что-то колени отказывают.

Пока поднимались по лестнице, Войко думал. По всему выходило, что сработали иностранца чужие. Местные побоялись бы. Нет, иллюзий насчет своего города Войко не питал: население мелкое и тащит, что плохо лежит, но больше все-таки по-старинке, предпочитают монету. Особо жадных пристав быстро к ногтю прижимал, не давал разойтись, а по мелочи, разве же каждого поймаешь за руку.

Зато «мокрых» дел в Опальново не водилось вовсе, разве что по пьянке кто возьмется жену воспитывать, да переусердствует, или не поделят чего старые товарищи, опять же, за рюмочкой. Чай не столица, где что ни день то очередь в покойницкую на опознание.

В номере, еще толком и не обжитом, Павел Алексеевич осмотрелся быстро. Наметанный глаз заметил и разметанный сундук, и подивился отстраненно на диковинную иностранную одежу. Нацепив очки пригляделся он и к замочной скважине. Заметив несвежую царапину, спросил у Мысникова:

— Коридорные пьют у тебя?

— Да вы что? — возмутился тот. — Все пьющих выгнали. Вот Авдеев остался, новенький, работает за двоих. Ни разу от него запаха не слышал. Отслужит смену, и к себе в каморку, книжки читает.

— Книжки, — поморщился Войко. — Те книжки хуже водки в голову бьют. Тащи сюда своего постояльца, буду теперь его спрашивать. Звать то его как?

— Афар Бельгези, по документам. Миражник он, с лицензией на личину. Потому и тихо поселили, без вопросов.

Войко вскинул брови. В колдовских порядках он понимал не так много, но что такое миражник с лицензией знал и про себя хмыкнул. Очень уж забавным ему казалось, что бывают такие нелюди, которые дар свой тратят на одну единственную личину, лишая себя способности колдовать в иных целях.

— Кастрат, значит, — припомнил он слово, которым таких называли в Следственном. — Ну-ну…

— Интересно, как он на самом деле выглядит, — неприятно ухмыльнулся Мысников, но, наткнувшись на суровый взгляд пристава, тут же ретировался из номера.

Войко еще раз обвел взглядом недра сундука, обратив внимание на туго набитый кошель. И верно, не взяли грабители денег.

Ласкин ввел иностранца минутами позже. Усадил его на стул, налил воды из графина и извлек из кармана блокнот — записывать за начальством.

Допрос, прямо сказать, не задался. И ларец и пресловутую горничную потерпевший описывал художественно, до мельчайших подробностей, а как дело доходило до содержания ларца и личности самого господина Бельгези — начинал вздыхать, хлюпать носом и терзать уже порядком истрепавшийся от такого обращения платок.

— Послушайте, — взывал к нему Войко, — мне обязательно нужно это знать. Если там камни или драгоценности, то устроим рейд по ювелирным лавкам и ломбардам. Если документы важные, то тут стоит с других спрашивать. Ясно же, что пришли к вам по наводке, именно за ларцом, иначе бы и деньги взяли, и бельишко ваше без внимания не оставили.

— То что в ларце, не имеет денежной ценности, — вот и все, чего приставу удалось добиться.

— Так какую-то же имеет?!

— Это внутреннее дело колдовского братства.

— Дорогой мой человек, — Войко откинулся на спинку стула, потянул было из кармана портсигар, но под неодобрительным взглядом спрятал его обратно. — Это у вас там, откуда вы там приехали, «братство», а тут колдун колдуну волк. Грызутся между собой, воруют друг у друга. У меня в городе их двое всего, и то многовато. Что ни день, то канитель с ними какая-то.

— Вам не понять, — вздохнул иностранец и замолчал уже окончательно.

Войко позадавал еще вопросов, но, получив в ответ только жалобные всхлипы, отступился. Одно слово, малахольный.

— Дрянь дело, — пожаловался Войко секретарю, когда они вышли из «Опальной». — Как бы ни пришлось в столицу сообщать, коли не найдется по горячим следам.

— Так как же оно найдется? — озадачился Ласкин.

— Ты вот что, по городничим раздай описание и ларца и горничной. Мало ли, где мелькнут. Пусть особенно возчиков поспрошают, да в порту. Скажи, чтобы к торгашам, которые с нелюдями дела имеют, было особое внимание. Что бы там в этом ларце ни было, оно колдунское. Очень мне не хочется, чтобы по правому берегу такое ходило. Да и Левобережье предупредить надобно. Поймай-ка возчика, авось не спит еще Артемий, а сам возвращайся в присутствие и займись.

Как бы ни хмурил Павел Алексеевич кустистые брови, а было ему во всей этой суете куда живее и интереснее, чем в бесконечном кабинетном сидении. Даже как-то разум воспрял, зашевелились в седой голове мысли. Вспомнилась столичная сыскная работа, когда еще начинал на побегушках у незабвенного Алехина, и сразу сам по себе в голове сложился план действий. Раз вещица пропала колдовская, то эту братию и нужно первым делом поднимать на уши. Опять же, ни один из двух Опальновских колдунов у него на подозрении не был, по крайней мере пока, но поговорить с обоими лишним не будет. Пропащую душу Терещенко лучше к себе вызвать, чтобы не слишком много о себе мнил, а вот к Артемию Еремееву можно и своими ножками дойти. Нелюдь он приятный, гостеприимный и с понятием.

Домчался на возчике быстро, с ветерком, хоть и пришлось крюка давать, чтобы через дальний мост проехать. У терема Еремеева высадился, мундир оправил, но постучать не успел. Шустрый Артемия помощник, увидев гостя через окошко, уже выскочил на крыльцо, поклонился в пояс и впустил сразу в освещенную газовыми рожками гостиную, к хозяину, который только собрался вечерний чай пить.

За чаем Войко ему ситуевину и обрисовал.

— Посмотреть бы на тот ларец, — вальяжно протянул Еремеев. — Из интересу, конечно.

— Найдется, вместе посмотрим. Ты только клич по своим кинь, если в городе всплывет, чтобы сразу ко мне шли.

— Это уж как водится, — кивнул колдун.

Был Еремеев весь из себя неспешный, чинный, ни дать не взять — купец, что еще на дедовых деньгах сидит. Росту огромного, телом тучный. Лицо широкое, с явной татаринкой, борода окладистая, огненно-рыжая, заплетенная тонкими косицами.

— Или новый кто если вдруг начнет языком болтать, — подумал Войко вслух. — Хвастать там, или еще чего. Моих-то людей — раз два и обчелся, по всем кабакам да харчевням не рассадишь, а твои везде шныряют.

— Твоя правда, — не стал прибедняться Еремеев, — только ты бы впервой с Терещенки поспрошал, что у него с иностранцем за дела.

— А у них есть дела? — расстроился Войко.

— Был твой ограбленный у Терещенки в берлоге.

— Откуда знаешь?

Еремеев отпил глоток из своей кружки, хрустнул сушкой, и, подумав, сказал:

— Я свое забирать ходил, и увидел.

Войко нахмурился. Да, два колдуна на такой маленький город — это, пожалуй, много. Сколько знал их пристав, столько они между собой и враждовали, и к нему чуть что жаловаться бегали. Хорошо, хоть на свет свои дрязги не выносили, решали споры по-тихому, а при помощи пристава даже как-то по-семейному. Только мира обычно не хватало надолго.

— С Терещенко я завтра поговорю, в участок вызову, — пообещал он. — А ты уж уймись пока, Артемий, видишь сам, какие дела творятся. Если придется в столицу сообщать, я ведь все по форме напишу. Ни тебе ни мне не надо, чтобы тут Упырь нарисовался. Без него тошно.

— Не нарисуется, — успокоил его колдун. — Савелий Игнатьевич больше по невинно убиенным специалист, сам знаешь.

Войко знал, даже слишком хорошо. В бытность свою еще столичным околоточным видел, как и главное с кем работает Упырь. До сих пор бывает, если переест тяжелого на ночь, снятся неприятные сны, от которых потом весь день на душе муторно.

— И все равно, Артемий, охолони, — наставительно произнес Войко.

Еремеев пожал плечами и бросил не первый уже взгляд на стенные часы, явно намекая, что пора бы приставу и честь знать. Войко намек понял.

Попрощались скомкано, даже торопливо, Еремеев, очевидно, кого-то ждал. Пристав хотел задержаться снаружи, посмотреть кто к Артемию на прием ходит по ночам, да погода окончательно испортилась. С неба снова зарядила колкая крупа, разыгрался совсем не мартовский мороз, от которого не спасал даже шерстяной мундир. Пришлось возвращаться в присутствие, и снова кружным путем — по пешеходному мосту возчик ехать наотрез отказался, ссылаясь на обледенелый камень, на котором его «ласточка все ноги себе переломает».

Обнаглел народ, думал Войко, трясясь по ухабам. Никакого нет уважения к власти, никакого почета. Столп, о котором еще лет двадцать назад говорили только шепотом и оглядываясь, теперь, по высшему наставлению, развернулся к народу лицом. Сделался в методах мягок, а в устремлениях куда как благороден. В ответ на это благое намеренье, народ, как водится, сел Столпу на шею. Да и не только Столпу, а всему высокородному сословию, к которому пристав не принадлежал, но искренне болел за него душой.

Например, где это видано, чтобы Князь, прислушавшись к людскому недовольству, обещался отречься от престола в пользу наследника, едва тот войдет в возраст. А вот же, две недели назад написали в столичной газете. Как прочли, всем присутствием пили те самые сердечные капли, Ласкин только успевал отсчитывать. Если уж Князь от правления самолично отказывается да на малолетнего внука его перелагает, значит, совсем дела на Волныче плохи. И станут еще хуже, потому что мальчишка едва ли много направит. Разорвут его придворные склочники, запутают и быстро приберут к рукам. Дожить бы, да посмотреть, как оно обернется.

За этими невеселыми мыслями Войко и не заметил, как показалась каменная коробка участка, увенчанная широким куполом. И Ласкин на пороге ждет, переминается с ноги на ногу. Тоже еще, нянька нашлась. Ему бы не в Следственное, а в Скорбное отделение. Там больше бы толку вышло, если бы взялся за сирыми да убогими присматривать.

— Домой уж пора, Виталий Иванович, — по-отечески пробурчал Войко, но на поданную руку все же оперся.

Виталий Иванович отчего-то зарделся, как маков цвет. Пристав понимающе кивнул:

— Опять твоя пигалица тут носом водила, чаи распивала?

— Да, Варвара Николаевна заходила, — негромко признался Ласкин, — но я не поэтому хотел вас дождаться, а потому, что сразу как вы уехали приходил из «Опальной» коридорный Авдеев. Сказал, что господин Бельгези с каким-то зеленым мальчишкой в гостинице долго разговаривал, и при этом что-то записывал.

— С лешим, значит, общался, — повторил Войко взбираясь на крыльцо, — так их в городе с полсотни наберется, и все зеленые, что твоя травка. Еще что сказал?

— Сказал, что ушли они вместе после этого разговора, а, вернувшись, постоялец тут же поднял скандал из-за ограбления. Я все показания записал и у вас на столе оставил.

— И папочку по делу уже, наверное, завел? — съехидничал пристав.

Ласкин опустил глаза и ответил совсем тихо:

— Завел. Порядок должен быть, Павел Алексеевич.

— Не в папках, — Войко совсем уж по-свойски ткнул секретаря пальцем в лоб, — а здесь. И здесь, — новый тычок пришелся в грудь. — Жениться бы тебе, хоть на этой твоей гимназистке, глядишь энергия в другое русло бы и пошла.

Этот разговор уже случался у них, не раз и не два, но проживший жизнь начальник никак не желал признавать, что у молодого парня — а было Ласкину совсем чуть-чуть за двадцать — других занятий в жизни не находится, кроме как снулую здешнюю преступность по папкам раскладывать. Да, была у секретаря зазноба, из Опальновской гимназии, что в пяти верстах от города, да только и у той было на уме совсем уж немыслимое. Как бы в какое дело нос сунуть, да в архиве пошуршать — вот что интересовало упомянутую Варвару Николаевну, а не то, что ей через год-два пора будет уже детей рожать.

Ласкин, впрочем, когда на начальство нападало воспитательное настроение, все больше отмалчивался да глаза прятал. Рыхловат, в очередной раз признал Войко, стержня нету. Махнул рукой:

— Иди уже, а завтра с утра пораньше пошлешь за Терещенко.

— Кого посылать, Павел Алексеевич? Это ж двоих надо, как минимум. А у нас только Ефимыч, который ходить не может. Остальные разнаряжены.

Войко, которому до смерти хотелось поскорее забраться под одеяло, да с грелкой в ногах, только плюнул.

ОСТРОВ ВОЛНЫЧ. Глава четвертая

Но утром Войко стало не до избыточной разнарядки. Едва рассвело, в дверь его спаленки постучал городничий Тимофеев и сообщил, что давешний потерпевший нынче сам оказался замешан в грабеже. А именно, был пойман в доме Еремеева, при попытке украсть какую-то редкую книгу.

Павел Алексеевич от таких перемен в характере малахольного иностранца только крякнул, но с постели сполз тут же и принялся одеваться. По словам Тимофеева выходило так, что Еремеев ночью куда-то отлучался из дома, а вернувшись застал господина Бельгези в собственном кабинете. Оконное стекло было аккуратно вырезано, сейф вскрыт, а книжные шкафы перерыты. Благо, книга хранилась в месте еще более укромном, потому и не досталась грабителю.

— С иностранцем этим совсем плохи дела, — покачал головой городничий. — Его Артемий Кузьмич потрепал маленько, пока задерживал, так он, кажется, разумом повредился. Бормочет какую-то чушь, от вины отпирается, говорит, что подставили его.

— Не Терещенко ли в подставе винит? — осведомился пристав, застегивая последние пуговицы.

— Его, — удивился городничий начальственной проницательности. — А вы как…

Войко от вопроса отмахнулся, кряхтя влез в сапоги и первым вышел в кабинет, где уже поджидал его бледноватый Ласкин.

— Где этот… — рявкнул пристав.

— Так в камере, — Тимофеев вздрогнул. — Артемий Кузьмич и заявление написал, что, мол, прошу пресечь преступные поползновения в сторону моего имущества.

— Заявление, говоришь? А сам, значит, своими ножками дойти не соизволил?

Редко Опальновский пристав выходил из себя, но коли случалось, в гневе был страшен, потому подчиненные, как сговорившись, втянули головы в плечи. Хрипловатый баритон Войко, обычно мягкий и ласковый, явственно звякнул холодным металлом, что ничего хорошего не предвещало.

— Прикажете привести?

— Прикажу! — взревел Павел Алексеевич, растеряв остатки видимого своего благодушия. — Всех троих!

— И Терещенко?

— Особенно Терещенко!

Когда подчиненные скрылись за тяжелой дверью, Павел Алексеевич повел себя куда более спокойно, чем можно было бы предположить. Вместо того, чтобы продолжить яриться, он, как ни в чем не бывало, извлек из шкафа блестящий чайник и газовую горелку, водрузил одно на другое, чиркнул спичкой, подкрутил вентиль. Внимательный наблюдатель на серьезном и сосредоточенном его лице мог бы даже заметить некие морщинки, свидетельствующие скорее о веселом расположении духа, чем о раздражении.

— Боятся охламоны, — пробормотал Войко, заглядывая в жестянку, где обычно хранились чайные листья. — Ничего, не сдулся еще.

Заслышав в коридоре шаги, он сдвинул было брови, чтобы выглядеть посуровее, но оказалось, что кто-то просто прошел мимо, а к тому времени, как в кружке заварился жиденький чаек, от всей его напускной сердитости не осталось и следа. Он придвинул к себе оставленную Ласкиным папку, извлек из ящика стола горсть карамели и углубился в чтение.

Миражник, прибывший — как оказалось — из самого Нондана, пробыл на Волныче чуть больше суток, включая паромное плаванье, а уже дважды успел обратить на себя внимание закона. Сначала как жертва, потом как преступник. В такие метаморфозы Войко верилось слабо, в отличие от бреда, о котором обмолвился городничий. Терещенко мог и подговорить, и подставить, особенно учитывая наивную веру Бельгези в это его «колдовское братство». Ни на Волныче, ни на Нондане, ни на самом далеком Фудзи не мог пристав представить себе колдуна, который не точил бы ножа на соседа. Живут дольше людей, силой наделены некоторые такой, что не верится, а тратятся все одно, на самое разобычное желание нагадить ближнему.

Допив чаек и дочитав папку, Войко, пользуясь отсутствием укоризненного секретаря, с удовольствием раскурил сигару. Хорошо бы, конечно, самому разобраться, чтобы в столицу рапорт подать, а не прошение о помощи, но для этого придется иностранца как следует потрясти. Аккуратно только, чтобы за это обиды от Нонданских верхов не вышло.

В кабинет снова сунулся Тимофеев, румяный, только с холода, и расстроенный:

— Артемий Кузьмич у Алехиных гостит, по приглашению ее сиятельства. Я через помощника передал наставление тотчас по прибытии явиться в участок, но когда оно будет, то прибытие, не ясно.

— Чтоб его, — не удержался Павел Алексеевич.

Графиню Алехину Войко не любил. Знал ее еще со столицы, с тех пор как та, будучи еще кабацкой певичкой выскочила замуж за внука бывшего начальника Войко, едва не доведя того до удара. Певичка — то есть уже графиня — отвечала приставу совершенной взаимностью. Приезжая под Опальново на дачу, держалась холодно, в гости не звала, а когда Войко сам, наступив на горло собственной гордости в пользу добрососедства, отправился к ней с приветственным визитом, даже не вышла поздороваться. С тех пор окончательно установилась между ними тихая вражда, в курсе которой тут же оказался и весь город. Вытащить Еремеева из ее дома, при таком раскладе, возможно было лишь имея в наличии столичной ордер.

— А с Терещенко что? — спросил пристав, решив, что Еремеева можно и подождать, никуда не денется.

Тимофеев еще больше расстроился:

— Двоих отправил, но пока не вернулись, Пал Лексеич.

Войко вдруг стало очень зябко, словно откуда-то сквозняком потянуло. Он постучал пальцами по крышке стола, глядя куда-то Тимофееву за спину, а потом грузно поднялся:

— Револьвер-то справен у тебя?

Побледневший городничий кивнул:

— Справен.

— Пусть тогда Ефимыч запрягает потихоньку. Если не вернутся через полчаса, поедем сами.

Люди не вернулись ни через полчаса, ни через час. Их обоих — тертого калача Лимонова и совсем юного Астахова — пристав знал, как отличных исполнителей, поэтому все отговорки вроде «заехали в кабак» или «чай с Терещенко пьют» отмел сразу.

Пока Ефимыч на своих едва ходящих ногах бродил вокруг казенной кареты, снаряжая выезд, Войко мысленно готовился к худшему. Столько лет на службе даром не проходят. Чутье вырабатывается, хочешь ты того или нет, и учит за каждый угол заглядывать с опаской, иначе в первом же закоулке проломят голову, и дело с концом. Чутье пристава говорило ему, что поездка закончится скверно, и не обмануло.

Первым увидели они Астахова. Парень лежал прямо на тропке, ведущей к избе Терещенко, лицом в луже. Тимофеев его осторожно перевернул и отпрянул: горло оказалось перерезано до самого позвоночника.

— Что же это, Пал Лексеич? — пробормотал он, трясущимися руками таща из кобуры револьвер.

Из кареты в грязь выпрыгнули двое дружинников, которых Войко срочно вызвал с основной работы в порту. Оставлять город совсем голым ему не хотелось, вот и пришлось искать дополнительные силы. Жаль, что вооружить их толком у него полномочий не было. Впрочем, оба дружинника были крепкими мужиками, так что и с дубинками представляли собой вполне внушительную силу. А если же Терещенко совсем озверел, то тут и револьвер не поможет.

— Кровь-то где? — удивился один из мужиков, мельком глянув на тело.

— И то правда, — поддакнул второй.

Войко махнул им, чтобы прекращали болтать. Отсутствие кровавой лужи он и сам, без подсказок, заметил, но думать об этом было не время. Терещенко, очевидно, совсем лишился разума, раз поднял руку на Столповца. Даже еще и таким зверским образом.

— Не послать ли за подкреплением, — словно читая его мысли, прошептал Тимофеев.

— Некогда, — Войко неловкими пальцами откинул барабан револьвера, вытряхнул в карман обычные патроны, и один за другим зарядил из другого кармана особенные, с серебристыми блестящими пулями. Городничий, глядя на начальника, повторил ту же операцию со своим оружием. Только руки у него тряслись гораздо сильнее.

Тишина на пустоши стояла такая, что даже у Войко, старого служаки, шевелились на затылке волосы, чего уж говорить о Тимофееве, который в городничих без году неделя.

К избе пристав пошел первым, оставив Тимофеева подле себя, а дружинников отправив в обход, к окнам. Первый — ловко перемахнул через хлипкую оградку, пригнувшись подобрался к окошку и аккуратно заглянул внутрь, но тут же снова присел и показал знаками: «Ничего не видно».

Войко вздохнул, поднял револьвер и шагнул в сторону приоткрытой двери:

— Михайло! — крикнул во всю мощь легких. — Если дома, то лучше бы тебе выйти.

Темные недра избы ответили ему тишиной, и пристав, надеясь, что изба стоит тихая потому что пустая, ногой подцепил край двери и приоткрыл ее шире.

Внутри оказалось совсем темно. Окна, чем-то густо замазанные, совсем не пропускали внутрь света. Не тлела лучина, не отбрасывала огненных бликов топка печи.

— Михайло? — уже тише позвал он, и, снова не получив ответа, шепнул Тимофееву: — Огня дай.

Городничий завозился, потом чиркнула о короб толстая каминная спичка. Света хватило ровно на то, чтобы выхватить из темени лицо Терещенко, застывшее безглазой перекошенной маской, все в черных разводах запекшейся крови. Войко непроизвольно отвернулся, и тут же наткнулся взглядом на еще одно тело, сидящее на стуле чуть поодаль.

— Лимонов, — прошептал Тимофеев, узнав сослуживца.

— Бери карету, — сказал ему Войко, — и дуй в участок. Звони в Столп, скажи, что у нас три покойника. Один колдун и двое наших.

Он выхватил из рук городничего коробок, чиркнул еще одной спичкой и поднял ее повыше, освещая противоположную стену. Там, в окружении кровавых разводов, в которых едва можно было угадать колдовские символы, Терещенко вовсе не стоял, как приставу показалось изначально, а висел прибитый к стене.

— А вот и кровь, — пробормотал Войко, когда спичка догорела. — Про это тоже скажи. И возчика пригони сюда, первого, который попадется.

— А с ледника транспорт? Тела-то забрать нужно.

Пристав покачал головой:

— Нет. Будем охранять, пока из столицы следователь не явится. Не до гордости уже. И за этим, иностранцем, оставь кого-то присматривать. Хоть Ефремова, что ли.

Тимофеев кивнул и бросился обратно к карете, а Войко потянул из кармана портсигар.

В избу заходить не хотелось, поэтому он устало опустился на чурбачок у входа. Положим, Астахов умер первым. Ему вскрыли горло и слили кровь в какую-то емкость. Потом, убийца вошел в дом и каким-то образом — это уж покажет вскрытие — умертвил Лимонова и Терещенко, который мало того, что был здоров как бык, так еще колдун. Правда специализация у него была мирная — перемещенец, но и без того он мог кому хочешь дать отпор. Опять же, если перемещенец, то почему не сбежал? Не стоял же он смирно, пока его как жука к стене приколачивали. Лимонов был вооружен, это само собой. Успел он достать револьвер или нет, Войко при свете спички не рассмотрел. А если убийц было несколько?

От последней мысли Войко сделалось совсем тухло.

Дружинники жались друг к другу на перевернутом корыте. Первый, который заметил, что крови Астахова нет там, где ей полагается быть, выудил из-за пазухи плоскую жестяную фляжку, вкусно к ней приложился и протянул второму. Потом оба закурили. Давно таких пантомим в жизни Войко не случалось, но сюжет был знаком. Люди увидели то, что им видеть не полагалось, и теперь пытались с этим справиться. По своему опыту пристав знал, что едва ли получится. Память имеет обыкновение хорошие моменты прятать подальше да поглубже, а вот такое вот держать на поверхности, при каждом удобном случае подсовывая то во сне, то просто так, в любой неудобный момент. У него самого бывало, что ни с того ни с сего встанет перед глазами картина из далекого сыскного прошлого, да так, что никакими усилиями воли не прогнать.

На горизонте показался возчик. Войко встал ему навстречу, махнул рукой, указывая, что ждет. К дружинникам обратился как мог мягко, чтобы лишний раз не трепать людям нервы:

— Вас сменят через часок, вы уж потерпите. Внутрь не заходите только.

— Молодого хоть перенести можно? — жалобно спросил один. Второй, молча вторя ему, вскинул умоляющий взгляд.

— Не желательно трогать, конечно, — пожевал губами пристав, — но если сделаете — я пойму. И вот еще что, — он достал из кобуры револьвер и протянул им. — На крайний случай. Стрелять вряд ли придется, но заряжен серебром.

Дружинники переглянулись, молчаливый протянул руку и взял оружие.

— Как пользоваться знаете? — уточнил Войко, дождался, пока оба кивнули, и полез в экипаж.

Возчик покосился на тело несчастного Лимонова, прикрытое серой простыней — Тимофеев постарался перед отъездом.

— Что ж енто стряслось, батюшка Пал Лексеич?

— Знай правь, — рявкнул Войко досадливо.

— Кудой?

— К Алехиным.

Возчик бросил еще один долгий взгляд, на распахнутую дверь в избу и дружинников, тронул поводья и телега покатилась, разбрызгивая колесами жидкую грязь.

Уже к вечеру весь город будет знать, думал Войко, насупленно глядя возчику в спину. А если пригрозить чем за болтовню, то еще и подробности появятся такие, что проще будет город спалить, чем унять людской страх.

Из тихой речной гавани его город за какие-то два дня превратился в кошмар. Тут уже не до гордости, и не до приятельства с Артемием. Если выяснится, что он своими силами решил вершить правосудие, то надавать ему по рукам следует очень и очень жестко. Понятно, что у пристава нет такой силы, чтобы Еремеева призвать к ответу, но на то есть специальные люди, которые — как Войко надеялся — явятся незамедлительно.

Дача Алехиных находилась по дороге вглубь правого берега. Возчик, погоняя свою чалую, споро проскочил краем города, не задев самых оживленных улиц. Дальше, по обеим сторонам от дороги потянулись яблоневые сады, мелькнуло по правую сторону здание женской гимназии и осталось позади, потом пошли поля и, наконец, дачный поселок, в это время года тихий, полупустой. Дом Алехиных стоял отвернувшись фасадом от соседей, да еще и был окружен глухим кирпичным забором, открывавшим взгляду с улицы только верхушки садовых деревьев да занавешенные окна второго этажа.

Возчик остановил свой экипаж у кованных ворот.

Выходить Войко не торопился, ждал, что кто-нибудь покажется на крыльце. Не дождавшись ни малейшего шевеления, покачал головой и вздохнул. Дурная баба, графиня Алехина, никакого понятия в ней нет, как впрочем и во многих, поднявшихся с низов. Разве не ясно, что после их молчаливой ссоры пристав из чистого любопытства не поедет, а только и исключительно по делу, не терпящему никаких отлагательств.

Он выбрался из экипажа и шагнул к воротам. Подергал тяжелую створку и та неожиданно подалась. Быстрым шагом он прошел по подъезду, поднялся на высокое крыльцо и постучал в дверь, специально подвешенным тут же молоточком. Все внутри него корчилось от осознания, что он, как какой-то попрошайка, ломится в дом, где ему не рады.

Напомнив себе, что пришел по делу, Войко подергал и эту дверь, но та оказалась заперта. Спустился с крыльца и двинулся вокруг, к дверям для дворовой службы. Здесь крыльцо было наоборот, не вверх по ступеням, а вниз. Так делали часто, но только в домах стоящих от реки далеко, чтобы не попасть под разлив. Топили хозяйственных этаж на два-три аршина в землю.

Войко дернул дверь, уже не сдерживаясь, такая в нем поднялась злость, и оказался прямо в кухне. Печь растоплена, на плите булькает модная эмалированная кастрюля. Вот и повариха, дородная баба с изрытым оспинами лицом. Лежит навзничь, раззявив в удивлении рот и пустыми глазами уставясь в потолок. Увидев ее, пристав потянулся к кобуре, но тут же вспомнил, что оставил револьвер дружинникам. Вместо него отлично лег в руку мясницки топорик, снятый с крюка над черновым столом.

Стараясь ступать как можно мягче, Войко двинулся через кухню и узкий коридор, к лесенке, ведущий на хозяйский этаж. Через каждый шаг останавливался, прислушивался, не донесется ли какого лишнего звука, и уже на середине лестницы, наконец, услышал, едва слышное бабское подвывание. Рванулся по ступеням вверх, выскочил в коридор, огляделся прислушался, чувствуя как сердце колотится в горле. Пошел на звук и оказался в гостиной.

Графиня была там, живая, но, кажется, не в себе. Скорчилась в углу, раскачиваясь вперед и назад, и жалобно выла, не отводя совершенно безумного взгляда от прибитого к окровавленной стене безглазого Еремеева.

ОСТРОВ ВОЛНЫЧ. Глава пятая

Серебро было везде. В стенах камеры — скрытое под слоем раствора, под досками пола, даже в потолке, низком настолько, что Афар мог коснуться его рукой, не вставая на цыпочки. Решетка и вовсе серебрилась, совершенно не скрываясь.

Боли такая клетка не причиняла, но вот колдовать в ней было невозможно, даже решись Афар сбросить личину, чего он, естественно, делать никогда бы не стал. Цена, которую он заплатил за свое новое лицо, была слишком высока, чтобы вот так от него отказываться. Тем более что скоро все уже должно было проясниться.

Соглашаясь на сумасшедшую идею Терещенко, он едва ли отдавал себе отчет в своих действиях. Пропажа ларца, провал миссии, бестолковые местные столповцы настолько выбили его из колеи, что, когда от брата-колдуна пришел с запиской Федор, у Афара и мысли не возникло, что можно отказаться от рискованного предприятия. Не скрываясь, он поймал возчика и добрался до дома Еремеева, где уже поджидал Терещенко.

— Артемий укатил куда-то, — сказал подельник, когда Афар поинтересовался, как именно они будут убеждать Еремеева отдать украденное. — Сами возьмем, что нужно, и уйдем. Пусть потом доказывает, что это были мы.

Колдун был на удивление трезв, свеж. Глаза горели азартом, на лице блуждала довольная улыбка. Афар подумал, что раз напарник так уверен в успехе, то почему бы не оказать ему помощь. Потом можно будет и о своих бедах рассказать, и вместе подумать, как решить проблему, раз уж Столп работает из рук вон плохо.

— На стреме стой, — приказал Терещенко, извлекая из-за пазухи странного вида приспособление. На удивленный взгляд Афара пояснил: — Стекло вырежу, и задвижку открою. Сможешь тихо залезть. Ты же, брат, стройный, как тростинка, не то что я.

И это тоже показалось Афару довольно логичным. Тем более что сработал Терещенко действительно тихо и быстро. Даже подсадил на подоконник, подставив свою широкую спину.

В кабинете Еремеева Афар первым делом кинулся к книжному шкафу. Украденная книга была, по описанию Терещенко, черная, с красным корешком. Выудив несколько томов, подходящих по цветовой гамме, он отнес их к подоконнику, показать. Терещенко от добычи отмахнулся:

— Не станет он ее на виду хранить, не дурак. Вон там за картиной — сейф. Вскрывать умеешь?

— Откуда? — изумился Афар.

Терещенко разочарованно вздохнул, пошуршал в карманах и достал крошечный ключик:

— Отмычка.

— Я не могу использовать колдовские предметы, — напомнил ему Афар и развел руками. — У меня лицензия.

— Так сбрось личину! — рассердился напарник. — Делов-то на минуту!

С тем же успехом он мог предложить Афару раздеться донага и пройтись по главной улице во главе парада. Согласиться на такое — немыслимо.

Афар печально качнул головой:

— Вы не понимаете, и не поймете.

Терещенко смачно выругался, уцепился за подоконник и одним сильным движением подтянулся. В кабинете он был не впервые, это сразу бросалось в глаза. Оказавшись внутри, не стал тратить время на то, чтобы оглядеться, а сразу шагнул к сейфу. Повозился с отмычкой, пошептал что-то, активируя ее, и, едва скрипнула дверца, сразу же запустил огромную лапу внутрь.

— Пекло! — воскликнул через мгновение. — Нет ее здесь!

Афар заглянул в сейф и увидел несколько туго набитых кошелей, аккуратные стопки ассигнаций, какие-то нумерованные журналы с картонными истертыми обложками. Книги действительно не было.

Терещенко жадным взглядом окинул кабинет, бросился сначала к письменному столу, принялся рыться в ящиках, а потом к книжному шкафу. Там задержался. Не просто смотрел на переплеты, заглядывал внутрь, шелестел страницами. Удостоверившись, что книга не та, бездумно отбрасывал ее в сторону и брал следующую. Шума этими своими действиями он производил столько, что Афар не раз и не два пытался попросить его быть потише. Мало ли услышат. Терещенко только зыркал искоса и злобно скалился, словно это Афар был виноват в неудаче.

— Может, все же стоило с ним по-хорошему поговорить? — еще раз проявил несвоевременную сознательность Афар, оглядывая разоренный кабинет.

— Поговоришь, — непонятно пообещал Терещенко.

Дальше все произошло так быстро, что Афар не успел понять, откуда пришла беда. Дверь кабинета распахнулась, и волна горячего воздуха будто огромная ладонь подхватила Афара и отбросила его к стене, выбив дыхание. Исполинская фигура в рыжей лисьей шубе шагнула через порог и замерла. Из-за спины ее выглядывал мужичок, мелкий, похожий на мартышку.

— От он, воришка-то, — причитал мужичок, — от вы голова, Артемий Тарасович, что меня дома оставили. Я ж как шум услышал, сразу ж…

— Замолкни, — пробасил гигант. — А ты, иностранец, что в моем доме потерял?

Афар порыскал по кабинету глазами, надеясь, что Терещенко найдет способ отвлечь хозяина, но напарника нигде не было. И спрятаться ему было некуда. Исчез, как провалился сквозь пол.

Так Афар и оказался в камере при участке.

Грубить ему здесь никто не грубил, даже два раза за день покормили, но и особых условий тоже не предоставили. Даже справлять нужду приходилось под взглядом надзирателя, ни на шаг от клетки не отходившего. Точнее, надзирателей, потому что они несколько раз сменялись. Причем каждый следующий оказывался мрачнее предыдущего. Ближе к вечеру, после второй кормежки, их и вовсе стало двое. Молча вошли, уселись на стоящие перед камерой стулья. О крышку стола многозначительно грюкнул револьвер. Тут уж Афар, конечно, испугался.

— Послушайте, — начал он, — вы не тому угрожаете! Я же уже сказал при задержании, что оказался там случайно! Меня обманом заманил Терещенко! Его уже взяли? Скажите же?

Надзиратели — а оба они были отчего-то без мундиров — мрачно переглянулись. Один, который сидел, покачивая в руках увесистую деревянную дубинку, обронил:

— Взяли, еще как.

Второй на него шикнул.

Афар заметался по камере. Даже, впав в чувство, схватился за решетку, но одернул руки, как от горячего. Чистое серебро при прямом контакте обожгло личину огнем, оставив на ладонях полосы вздувшихся волдырей.

— Тихо сиди, — прикрикнул на него второй надзиратель, который с револьвером, — лечить тебя тут некому.

— Да как же, — взмолился Афар, — надо же дать показания! Я буду сотрудничать! Мне положен адвокат, в конце концов!

— Едет уже по твою душу, — буркнул первый и мерзенько ухмыльнулся, — адвокат.

— Нелюдь же, — скривился второй. — Какая у него душа?

— Такая же, как у вас! — возмутился Афар. — А даже еще и лучше! Это вы здесь в своем захолустье колдунов за людей не считаете, а весь цивилизованный мир уже считает, что дар — не помеха душе, а новая ее грань!

— Что ж тебя от освященного серебра так корчит, душевный ты наш? — спокойно осведомился второй.

— Потому что это ритуал, такой же, как любое колдовство, призванный из благородного металла сделать орудие пытки! — завизжал Афар. — И ваши «святоши» — колдуны почище меня, только называются по-другому!

Первый надзиратель снова качнул дубинкой:

— Унять его? — спросил у второго.

— Не велено, — с сожалением протянул тот, касаясь револьвера. — Пусть орет, авось проговорится на нервах.

Обессиленный Афар упал на дощатые нары.

Уснуть бы сейчас, а проснуться дома, в Нондане. Выглянуть из окна и увидеть тихую, мощеную песчаником улочку. Выпить стакан апельсинового сока. Да даже на службу пойти и снова терпеть безалаберность подчиненных ему курьеров — а Афар как раз и был при курьерской службе, пусть малым, но начальником — все было бы лучше, чем сносить издевательства невежд, не способных отличить колдуна от лешего.

Он привалился к стене и закрыл глаза, чтобы не видеть ненавистных физиономий.

Пока ларец не найдется, а его содержимое не попадет к адресату, о возвращении домой нельзя и мечтать. Воля Совета была однозначной, не подлежащей вольной трактовке. Сначала дело, потом награда. В противном же случае отзыва лицензии не избежать. Придется снова жить в собственном, доставшемся от рождения облике, который Афар ненавидел всем сердцем.

Послышались шаги, и Афар вынырнул из своих тяжелых мыслей в еще более нелегкую реальность. В подвал, где находилась камера, спустился пристав, который накануне расспрашивал его про ларец. Неприятный, похожий на моржа старик, с колким пронзительным взглядом.

Войко, кажется, так его звали, остановился перед решеткой и произнес, тяжело роняя слова:

— Ну, господин Бельгези, последний шанс. Расскажете или как, что искали в доме Еремеева?

— Я уже все сказал, — раздраженно ответил Афар. — Искал не я, а Терещенко. Какую-то книгу, которую Еремеев у него украл.

— Что за книга?

— Откуда я знаю?! — Афар снова сорвался на крик. — Черная, с красным корешком!

Войко хмыкнул:

— Вор у вора дубинку украл, — и обернулся к надзирателям. — Этого — ко мне в кабинет. Не хочет по-хорошему, будет как заказывали.

Надзиратель с дубинкой вскинулся:

— Приехал?

Пристав кивнул:

— Да, собственной персоной, чтоб ей пусто было. Так что давайте, ребятки, поторапливаемся. С этого момента мы все здесь люди подневольные.

Надзиратели переглянулись. Второй схватился за револьвер, взвел курок и наставил дуло на Афара. Первый зазвенел ключами, отпирая камеру. Афар, помертвевший от ужаса — не каждый день под прицелом приходится бывать — поднялся с нар. Главное, не провоцировать, не делать резких движений. Если приехал кто-то из столицы, то с ним, может, и получится найти общий и цивилизованный язык.

Его повели вверх по лестнице, через приемную и дальше вверх, грубо подталкивая в нужном направлении. Когда добрались до высокой двойной двери, Войко вышел вперед и постучал. Изнутри донеслось:

— Входите, — и Афара втолкнули в сумрачный кабинет, где за столом расположился приятный на вид господин в черном сюртуке.

— Вот-с, господин следователь, — Войко вошел следом, — подозреваемый Бельгези.

Афар выдохнул. От следователя явно веяло столицей, благоразумием и даже — в какой-то мере — светскостью. Темные волосы были аккуратно расчесаны на пробор, ухоженная бородка придавала слегка бледноватому лицу нотку интеллигентности, а яркие синие глаза смотрели из-под бровей внимательно, но без предубеждения. С таким можно будет не только договориться, но, возможно, и перетянуть его на свою сторону. Разве же не поймет он, в каком положении оказался Афар в этих провинциальных пенатах.

— Бельгес-си, — с легкой шепелявостью протянул господин и кивнул на стул, — присаживайтесь. А вас, — он поднял взгляд на Войко, — ждут дела, как я понимаю, потому — не с-садерживаю.

Стоило приставу и надзирателям выйти, Афар выдохнул:

— Вы не представляете, как я рад вам, господин следователь. Здесь творится совершеннейший бардак. Сотрудники ничего не смыслят в работе, и вместо того, чтобы искать пропажу — вы же знаете, что меня ограбили самым бесцеремонным образом? — вознамерились повесить на меня преступление, которого я не совершал.

— Да что вы говорите? — приятный господин изогнул бровь. — А я слышал, что вас поймали с поличным. Врут, значит, опальновские?

— Это ошибка, страшная и нелепая ошибка! — Афар поудобнее устроился в кресле. — Я оказался там по случайности, и по своей душевной доброте, а никак не по злому умыслу. Я уже говорил, спросите господина Терещенко, он наверняка подтвердит мои слова. Я готов простить ему малодушие, из-за которого он меня оставил, лишь бы вся эта чепуха наконец прояснилась!

— Мы вместе его спросим, — улыбнулся господин, — когда придет время. Меня больше интересует книга, которую вы помогали ему вернуть. Что вам о ней сообщил ваш приятель?

— Ой, какой он мне приятель? Скажете тоже! — отмахнулся Афар. — Посмотрите на меня, и посмотрите на него. Я его пожалел, если вам интересно. К колдунам здесь относятся из рук вон плохо, ему нужна была поддержка. Так грустно смотреть на талантливых людей, которые прозябают в нищете.

— А на Нондане, вероятно, все иначе? — собеседник Афара тоже расслабился. Откинулся на спинку кресла, сцепил на животе бледные пальцы.

— Да, все иначе. Все совсем, совсем не так, как здесь. Вы бы только знали, какое уважение там выказывают одаренным. Взять хотя бы меня…

— Да, господин… — следователь скосил глаза в лежащую перед ним папку, — Клюквин, расскажите о себе. Я с удовольствием послушаю.

Афара словно окатили ледяной водой. Ненавидимая, презираемая фамилия прозвучала так обыденно, словно он никогда от нее не отказывался. Никогда не менял имя, не уезжал на Нондан, не отрекался от прошлого, чтобы начать новую жизнь.

— Вы не имеете права, — едва разжимая губы, прошептал он. — У меня лицензия. Мое имя — Афар Бельгези, я — подданный Нондана. Никакого Клюквина не существует уже десять лет.

— Интересно, — собеседник кивнул, — что-то еще, господин Клюквин? Или лучше обращаться к вам Аркадий Аверьянович?

— Прекратите! — воскликнул Афар. — Я думал, вы — цивилизованный человек!

— Нелюдь, — поправил его следователь. — На Волныче я подпадаю под категорию «лица нечеловеческого происхождения», как, впрочем, и вы. И, кстати, прошу прощения, я не представился. Савин, Савелий Игнатьевич. Следователь по особым делам при Государственном Управлении его Княжеского Величества, также известном как «Столп».

— Упырь, — выдохнул Афар.

Савин снова кивнул:

— Иногда меня с-совут и так, хотя мне, прис-снаюсь, не нравится.

Не таким представлял себе Упыря, совсем не таким. И уж точно не ожидал он, что тот приедет разбираться с его делом официально. Про него говорили, что Савин появляется там, где льется кровь, но никто же не умер.

— Я получил телеграмму от Совета, — продолжал тем временем Упырь. — И был крайне удивлен, учитывая мои отношения с этим бес-с сомнения уважаемым… клубом. Еще сильнее я удивился, когда ваше имя промелькнуло в региональной сводке. И еще сильнее, когда события свернули на какую-то совсем уж мистическую колею. Как же вы умудрились, господин Клюквин, попасть в самое сердце этой истории?

— Я не понимаю, о чем вы, — тихо проговорил Афар. — Я не попадал ни в какую историю. Это ваши местные дрязги, которые не имеют никакого отношения ни ко мне, ни к Совету. Я — жертва ограбления, и в ваших же интересах найти украденное, чем раньше, тем лучше.

— Что было в ларце, господин Клюквин? — вкрадчиво спросил Упырь.

— Череп, — ответил Афар, — найденный под Большой водой. Есть подозрение, что он может принадлежать Горану Иличу.

— Автору «Перечня»?

Афар кивнул.

Упырь простонал:

— Да как такое может быть? Илич жил больше века назад, умер еще до Потопа, и никто не знает ни как он умер, ни где похоронен.

— Череп нашли на территории бывшей Сербии. У него характерные насечки на лобной части, совпадающие с описанием шрамирования Илича. Причиной смерти, возможно, была черепная травма. У черепа проломлен правый висок.

— И Совет хотел, чтобы я подтвердил принадлежность, — не спросил, а как-то обреченно сказал Упырь. — И с чего вдруг Совет решил, что я возьму эту мерзость в руки?

— Награда, которую Совет готов вам предложить… — начал было Афар, но остановился, поймав взгляд Упыря. От недавней доброжелательности в нем не осталось и следа. На Афара смотрели два куска льда, совершенно мертвых и непроницаемых. И как-то сразу стало понятно, откуда у Савина такое прозвище. На человека он едва ли был похож, хотя явно во внешности ничего не изменилось.

— Череп нужно найти, — прошептал Афар, — чтобы собрать «Перечень».

— Спешу вас обрадовать, — ледяным тоном сообщил Савин, — кто-то уже приступил. Книга, которую ваш не-приятель Терещенко пытался украсть у Артемия Еремеева, никогда ему не принадлежала. Еремеев был хранителем седьмого тома «Перечня».

— «Одаренные», — вспомнил Афар название. — В таком случае, хорошо, что Терещенко это не удалось, и книга в целости.

— Если бы, — вздохнул Савин. — Если бы было так.

ОСТРОВ ВОЛНЫЧ. Глава шестая

По первой просьбе Упырь не отпустил в «Опальную», а дальше просить Афар счел за унижение. Удовольствовался тем, что наскоро умылся прямо в участке, под прерывистой струей холодной, пахнущей железом воды из подвесного умывальника. Про здешнюю уборную даже думать не хотелось, но зов природы никто не отменял. В камере, под чужими взглядами, справлять свои нужды было и вовсе неприемлемо, так что дел накопилось порядком.

Явившись под ставшие снова мягкими и внимательными очи Упыря, посвежевший Афар изъявил желание всячески содействовать следствию.

— В конце концов, — нехотя признал он, — в произошедшем есть доля и моей вины.

Признание Упырь проигнорировал и вместо восхищения Афаровой сознательностью спросил непонятно к чему:

— Вы дам успокаивать умеете?

Афар моргнул:

— В каком смысле?

— В самом прямом, — вздохнул следователь, натягивая пальто. — Нам сейчас ехать к графине Алехиной, а она, по словам Павла Алексеевича, находится в самых расстроенных чувствах. Я от подобных материй далек, а вы, видно, обладаете чуткой душевной органис-сацией. Вот и помогли бы следствию по мере способностей.

— Что же расстроило ее светлость? — уточнил Афар, не желая поставить себя в неловкое положение перед титулованной особой.

— На месте разберетесь, я уверен, — пообещал Упырь и — мерзавец такой — не обманул.

Нет, начиналось все вполне прилично. Прокатились с ветерком на карете, запряженной тройкой, пусть и с эмблемой Столпа на дверце, но комфорт — есть комфорт. Покачались на мягких сиденьях, помолчали вполне даже душевно, если не брать в расчет недовольную мину Войко, который всю дорогу не сводил с Афара сердитого взгляда. Говорить в присутствии начальства он не пытался, чем несказанно радовал бывшего подозреваемого, но смотрел выразительнее некуда. Прибыли во вполне милый загородный домик, поднялись на крыльцо и вошли в элегантную прихожую. Тут-то все приличия и закончились.

Едва Упырь переступил порог, как на него налетел вихрь, облаченный в размашистый шелковый халат, расцветки настолько яркой, что у Афара мигом заслезились глаза. При ближайшем рассмотрении вихрь оказался женщиной довольно хрупкой и неестественно, вульгарно рыжеволосой. Лица рассмотреть Афар не успел, потому как женщина сразу же уткнулась им столичному следователю в грудь и зашлась совершенно не приличествующими ее положению рыданиями.

— Наконец-то! — всхлипывала графиня. — Я так тебя ждала, так ждала! Это какой-то кошмар!

Войко негромко кашлянул. Савин на него покосился, почти с благодарностью, и осторожно отодвинул от себя графиню:

— Елис-савета Андреевна, мы с-сдесь, прис-снаться, по делу. В свяс-си с… хм… происшествием.

— С происшествием?! — тут же возопила неуравновешенная дама. — А как же я?! О, конечно! Тебе только и подавай, что какого-нибудь покойника! Где уж живым!

Она оттолкнулась от Упыря, как от стены, и бросилась прочь по коридору, не переставая причитать ни на миг. Даже после того, как, хлопнув какой-то невидимой за поворотом дверью, она окончательно скрылась из виду, ее стенания не стихли, а только отдалились.

Савин неловко повел плечами:

— Прошу, господин Клюквин, ваш фронт работ.

— Но, позвольте, — возмутился Афар, решив для себя, что неправильное имя будет по возможности игнорировать. — Я здесь вижу скорее сердечную драму. Как это связано с…

— Вот как, — оборвал его Войко и распахнул двери, ведущие, как выяснилось, в гостиную.

Какие нелепые обои, подумал Афар первым делом.

Спустя несколько мгновений, когда до разума дошло, что именно увидели глаза, а пол под ногами покачнулся, Упырь схватил его за воротник и встряхнул:

— Еще вас не хватало в чувство приводить, — сказал сердито.

— Кто его так? — Афар отвел взгляд от распятого Еремеева. — Неужели Терещенко?

— Михайло такой же, — ответил за Упыря Войко.

— Михайло?

— Ваш не-приятель, — пояснил Упырь. — Михаил Васильевич Терещенко. Он вам не успел представиться?

Афара затрясло. Картина, которую он успел увидеть, даже теперь стояла перед глазами. На секунду даже показалось, что мертвый Еремеев переместился из гостиной на стену коридора и теперь с нее пялился на Афара черными провалами вырезанных глаз.

— Н-нет, — клацая зубами, выдавил Афар. — А почему он еще здесь?

— Сейчас прибудет карета с ледника, — Войко прошел в гостиную. На кошмарное панно на стене он тоже старался лишний раз не смотреть.

— Вы вис-сантийскую традицию учили? — негромко спросил Упырь.

— А? Что?

Он порылся в кармане сюртука и извлек портсигар. Раскрыл его с тихим щелчком и сунул Афару под нос. Внутри ровным рядом лежали черные угольные брусочки.

— Круг нарисуете, а то неудобно Павла Алексеевича беспокоить.

— Я только теорию знаю, но никогда не практиковал, — отодвинулся Афар. Идея обводить мертвеца мелом, находясь в непосредственной от него близости, ему совсем не понравилась.

— Вот, заодно и попрактикуетесь, — с нажимом возразил Савин, — вы же хотели сотрудничать. Передумали?

Трясущимися пальцами Афар выудил из портсигара уголек.

— Вот и славно, — одобрил бессердечный Упырь, — давайте-ка двойной контур с с-савяс-ской на «алеф», чтобы наверняка. Если ошибетесь, я поправлю.

Следующую половину часа Афар рисовал на стене вокруг тела Терещенко колдовские защитные круги. Работа шла тяжело, причем не только по его, Афара, неопытности, а и из-за того, что Упырь, удобно расположившись в кресле, через каждую минуту говорил что-то похожее на:

— Во втором секторе пограничную линию пожирнее, и «ипсилон» обведите. Да не этот, а тот, что справа. И четвертая «бета» у вас завалилась, надо переписать.

Афар на придирки не реагировал, надеясь, что рано или поздно Савин устанет его поправлять. Рисовал как мог аккуратно, по крупице выуживая из памяти правила построения защиты. Первый контур с расходящимися от него лучами — делением на двенадцать секторов, а за ним второй. В особом порядке расписать по секторам греческие буквы, внутри и снаружи — особые символы, поколениями колдунов напитанные даром. Византийская традиция, которую чтили на Волныче, была в отличие от Римской, принятой в большей части цивилизованного мира, сложной и громоздкой. Хотя и действенной. Даже на Нондане, проводя особенно опасные ритуалы, колдуны бывало зарывались в старые, исписанные непривычными глазу буквами, книги.

Уголек крошился под пальцами, оставляя на подушечках черный налет, и Афар то и дело ловил себя на мысли, что похож, наверное, на школьника, который выводит на доске трудное слово. Только вместо доски была стена с прибитым к ней Еремеевым, на которого Афар старался не смотреть, что, конечно, не слишком хорошо сказывалось на качестве работы.

Войко, стоявший у двери со скрещенными на груди руками, наблюдал за процессом с явным скепсисом, но — спасибо и на том — молчал.

Упырь же, в отличие от него, на замечания не скупился:

— У «мю» хвост в другую сторону.

Войко обидно усмехнулся. Афар обернулся, собираясь огрызнуться, но наткнулся взглядом на удивительно доброжелательную мину критикана и промолчал. Стер неудачную букву рукавом, переписал.

— А с-сачем двойной контур? — не отставал Упырь.

Афар на секунду задумался, вспоминая.

— Внутренний держит того, кто внутри, — сказал он. — А внешний дублирует и проводит через себя силу.

— Гм, — ухмыльнулся Савин. — А если внутренний рас-сорвется?

— Тогда, — Афар сглотнул, — все будет очень плохо.

— Вот именно, — согласился Савин с неожиданным удовольствием. — Так что уделите ему особое внимание, господин Клюквин. «Ипсилон» в третьем секторе у вас вообще без нажима, мигом осыпется.

Афар стиснул зубы и переделал. К тому моменту, когда он полностью исписал уголек, по нескольку раз обводя контуры, стена вокруг Еремеева стала напоминать страницы гримуаров, которыми Афар любовался в библиотеке Совета, позорно сожалея о том, чего лишает его лицензия.

— М-да, — мрачно изрек Упырь, едва Афар закончил свои художества и отошел посмотреть, что получилось. — Артемий, как тебе?

— Погано, — ответил покойник. — Руки из одного места растут, глазомера совсем нет.

Голос у него был придушенный, сдавленный. Безглазая голова качалась на шее, изо рта текло черное.

Афар понять не успел, как оказался в другом конце комнаты. Сердце стучало, кажется, во всем теле, а к горлу подкатил тяжелый комок. И не один он испугался. Старый пристав и вовсе из гостиной выскочил. Из коридора за дверью раздались характерные звуки, к которым Афар с радостью присоединился бы, если бы мог пошевелиться.

Еремеев тем временем ворочал башкой, дергал прибитыми к стене руками и ногами, но вырываться из круга не пытался. Мычал что-то неразборчивое.

— Рас-све погано? — Упырь прикурил сигарку, спичку бросил тут же, на полированный паркет. — Как по мне, отлично сработано. Некас-систо, конечно, но красота ведь — не главное.

— Погань шепелявая, — равнодушно бросил покойник. — Отпусти, пока цел.

— Отпущу, — кивнул Савин, — только ты мне сначала поведай, как на ту сторону угодил.

Афар никогда раньше не видел, как работает еретник. И не мудрено, ведь на всех островах их хорошо если штук пять наберется. Как и многие, он в свое время интересовался темой, но сугубо теоретически. Делились еретники всего на две категории, в отличие от остальных колдунов. Первую наполняли те, кто мог поднять мертвое тело и управлять им наподобие марионетки. Большинство известных Афару специалистов, как описанных в книгах, так и ныне живущих, относились именно к этим.

Во второй, долгое время считавшейся мифической, числился только один колдун, и именно он, потягивая сладкий сигарный дымок и покачивая ногой в начищенном штиблете, сидел сейчас перед Афаром.

Оживить кадавра — наука не сложная, был бы дар, но вот вытащить с той стороны душу покойного — это совершенно другой уровень. То, с какой легкостью сделал это Савин, уму было непостижимо. Словно и не колдовал вовсе.

— Не знаю как попал, — Еремеев особенно сильно дернул рукой, и снял-таки ее с гвоздя. — Отпусти, паскуда. Иди лучше с бабой своей разбирайся, она на тебя приворот заказать хотела.

Упырь поморщился:

— Ты же не согласился, надеюсь, Артемий?

— А кто меня знает, — осклабил покойник черные от крови зубы.

— Ты согласился или нет? — снова спросил колдун, на этот раз вложив в вопрос немалую толику дара. Даже Афара проняло: почувствовал, как на плечи ложится невидимая тяжесть. Еремеев, которому досталось явно больше, завозился на стене, рожа скорчилась.

— Не согласился, — захныкал он, — отпусти, Сава, мочи нет, больно…

— Как тебя убили?

— Не знаю, не видел.

— Как тебя убили? Последний рас-с по-хорошему спрашиваю.

— Не знаю! — покойник завыл и задергался. — Темно стало. Дышать тяжело. Потом баба твоя завыла и все! Отпусти, умоляю!

— Книга при тебе была?

— Да! Да! При мне! — Еремеев засучил свободной рукой, пытаясь нащупать что-то за пазухой, но наткнулся только на головку штыря, пробившего грудную клетку. — Теперь нет ее здесь. Ты забрал? Она у тебя?

— Мне жаль, но нет, — Упырь тяжело откинулся на спинку кресла.

Покойник, почуяв слабину, завыл и забился. Вторую руку сорвал с гвоздя и потянулся обеими к штырю. Захрустели сломанные ребра, из дыры в груди засвистело и штырь со страшным скрежетом поддался. Тело Еремеева начало заваливаться вперед.

Упырь наблюдал за действом спокойно, слегка наклонив голову.

— Отпустите его! — закричал Афар, в голове которого очень некстати всплыла виденная где-то красочная иллюстрация, на которой вырвавшийся из круга покойник выворачивал наизнанку вызвавшего его еретника.

Савин вскинул на него удивленный взгляд:

— Хотел с-сащиту проверить на состоятельность, — объяснил буднично, — но дело, конечно, ваше. Иди, Артемий.

И снова ничего не произошло, как и при вызове, но на пол Еремеев упал уже совершеннейшим трупом.

— Павел Алексеевич!

В гостиную заглянул белый как простыня Войко. Савин кивнул на Еремеева:

— С Артемием все. Похоронить его есть кому?

— Если и нет, похороним, — кивнул пристав. — Там повариха еще, внизу.

— Я займусь… — Упырь слегка неуверенно прочистил горло. — Про приворот вы не слышали. Я с Елис-саветой Андреевной сам поговорю.

— Какой приворот? — очень натурально изобразил удивление Войко.

Из-за его спины в этот момент выглянула испитая физиономия в сером картузе с «адамовой головой»:

— Грузить, что ли?

Тот самый транспорт с ледника, догадался Афар, сползая по стене. Ноги почему-то только сейчас отказались его держать. Савин, впрочем, выглядел не многим лучше Войко, разве что скрывался удачнее. Под глазами как-то резко обозначились тени, острое лицо осунулось. Хотя пальцы, когда он прикуривал новую сигарку, не дрожали. Видно, не так уж и много дара вложил еретник в вызов.

Когда Упырь ушел из гостиной, Афар еще долго сидел, привалившись к стене. Где-то на фоне могильщики тащили и роняли спеленутое уже тело Еремеева, скрипел сапогами и раздавал указания Войко, заходилась уже не в картинных, а самых настоящих рыданиях графиня, которой Упырь, очевидно, предъявлял за попытку приворота. За окном становилось темнее, и комната медленно погружалась в сумрак. Потом кто-то подкрутил газовые рожки, разгоняя темноту неровным желтоватым светом.

Афар то ли задремал, то ли настолько глубоко ушел в свои мысли, что не услышал шагов.

— Что вы услышали, господин Клюквин?

Афар качнул головой.

— Ну же, соберитесь, — Упырь, аккуратно переступая кровавые потеки, прошелся по комнате. — Темно стало, дышать трудно. Ну?

— Колдовство?

— Именно.

— Значит, убийца — колдун?

— Глас-са рас-суйте! — Савин ткнул пальцем в измазанную кровью стену. — Вы вокруг него битый час полс-сали, что увидели?

— Отстаньте от меня, — Афар закрыл лицо руками, чтобы не видеть больше ни человека этого, ни страшной комнаты. — Ничего не видел, ничего не хочу знать!

— Вырес-санные глаза, символы вокруг тела — это не убийство, а ритуал. Кто бы убийца ни был, первый том «Перечня» уже у него.

— Первый том хранится в библиотеке Совета, — выдавил Афар, не желая верить, — выкрасть его невозможно.

Упырь присел перед ним на корточки, отодвинул от лица ладони и заглянул в глаза:

— И вы готовы поставить на эту максиму свою жис-снь, Аркадий Аверьянович?

— Прекратите меня так называть, — процедил сквозь зубы Афар, — меня зовут Афар Бельгези. Я — подданный Нондана!

Упырь молча уставился на него тяжелым взглядом, и Афар добавил:

— Пожалуйста.

— С-снаете ли, — Савин неожиданно смягчился, — очень сложно найти толкового помощника. Колдуны на Волныче все как один индивидуалисты. Под началом работать никто не хочет. А мне, как вы понимаете, помощник нужен. Я же с-сащиту сам чертить не могу, вот и приходится подряжать случайных людей, а это — риск. У вас неплохо получилось, кстати.

— У меня уже есть работа, — отвернулся Афар, сразу же догадавшись, куда он клонит.

— Конечно, но вы ведь пока не можете к ней вернуться. И жить вам где-то нужно, хотя бы пока череп Илича не найдется.

— Думаете, купить меня за комнату и питание? Я вполне обеспечен и без вашего участия, господин Савин. Ваше предложение мне совсем не льстит, что бы вы там себе ни думали.

Савин хмыкнул:

— Или тюрьма, до окончания расследования. Прис-снание лиценс-сии недействительной на территории острова тоже могу устроить.

— Вы не посмеете! — задохнулся от такой наглости Афар.

— А кому вы пожалуетесь, пос-свольте спросить? Совету Нондана, который испольс-совал и подставил вас? Или, может быть, в Столп? В княжеский дворец?

У Афара перехватило горло, а глаза вдруг сделались мокрыми.

— Упырь, как есть — Упырь, — прошептал он.

Савин встал.

— На время нашего сотрудничества — будьте так добры — Савелий Игнатьевич.

ОСТРОВ ВОЛНЫЧ. Глава седьмая

Участок за время их отсутствия превратился в жужжащий улей. Перед входом, перекрыв движение по узкой улочке, притулились два уже распряженных фургона, а на крыльце обнаружился караул. Двое молодцов в сидящих как влитые мундирах вытянулись по обеим сторонам от знакомой двери, через которую то и дело сновали очень деловитые столичные столповцы с зажатыми под мышками папками и натянутыми низко на глаза картузами.

Савин, легко выскочив из кареты, остановил одного из них, пожилого коротышку с нашивками ефрейтора:

— Пяткин? Вы же по обеспечению?

— Так точно-с, господин Савин, — ефрейтор вытянулся — точнее, попытался вытянуться — в струнку.

— Вос-сьмите двоих, нет, троих людей, и местным транспортом отправляйтесь к Алехиным. Нужно прибраться на месте преступления. Если объявится кто-то ис-с сбежавших слуг, с-садержать до моего вос-свращения.

— Возвращения? — озадачился Войко. По его мнению, все, что можно было узнать у Алехиной, они уже узнали. Если только иная причина, с делом не связанная.

— Квартировать буду у ее светлости, — пояснил Савин, подтвердив его подозрения, и снова повернулся к ефрейтору. — Исполняйте.

Войко усмехнулся. Замужняя графиня о приличиях не имела никакого понятия. Когда уезжали, устроила натуральный спектакль прямо при зрителях: вцепилась следователю в рукав и никак не хотела отпускать, угрожая, что пойдет в Опальново за ним, хоть пешком. Зрители краснели — это сам Войко, и воротили носы — это иностранец, который оказался вовсе не иностранцем. Но она баба, чего с нее взять, а Савин-то, поганец такой, о чем думает?

— Вам ничего не угрожает, — в десятый, наверное, раз объяснял он графине, пытаясь вырвать из цепких пальцев рукав. — Если бы преступник имел на вас какие-то виды, он бы исполнил их бес-с колебаний. К тому же с вами останется мой помощник, Аркадий Аверьянович. Ну же, Елис-савета Андреевна, поймите.

Даром что с покойниками столичный следователь обращался как с давними приятелями, с графиней он выглядел совершенно жалким. Войко задумался, как так вышло, что жена уважаемого человека связалась с нелюдем, но быстро отбросил эти мысли. Не его ума дело. Обязательств перед молодым Алехиным он не имел, даже скорее наоборот. Граф с самой своей женитьбы сделался ему неприятен — одним только тем, что причинил обиду своему деду, которого пристав очень уважал. Выбрал в супруги не пойми кого, пусть теперь и расхлебывает.

Иностранец, которого Савин почему-то называл Клюквиным, имел вид бледный, что немудрено, учитывая, чему был свидетелем, и надутый. Даже, можно сказать, обиженный. С Савиным держался уже не в пример прохладнее, чем раньше, видно, чем-то его следователь зацепил. Уж не тем ли, что подрядил в помощники?

Про еретников Войко знал мало, не той специализации была служба, но еще с прошлых совместных дел помнил, что защиту при работе Савин никогда не рисовал сам. Обычно подряжал на эту задачу кого-то из грамотных, в том числе и самого Войко, знавшего греческий еще с гимназии. Общее это правило или личная причуда самого Савина — узнать не довелось. Про него ходило много слухов, как обычно и бывает с темами непонятными с первого взгляда, но Войко верил только тем, подтверждения которым видел собственными глазами. Например, слух про бессмертие был на правду очень похож.

Колдуны вообще стареют медленно и как-то рывками, не как люди. Тот же Еремеев по меркам своего вида был еще относительно молод — лет семьдесят — а выглядел и вовсе на тридцать с хвостиком в те времена, когда Войко только вернулся в Опальново. И выглядел так очень долго, не старея ни на день, пока однажды за ночь не накинуло ему время лет двадцать сверху. Пристав, встретив его на рынке, даже не узнал.

С Савиным было немного иначе. За без малого тридцать лет, которые Войко был с ним знаком, он ни на йоту не изменился. Ни седого волоска не появилось, ни новой морщины. Некоторые, придавая слишком много значения прозвищу «Упырь», которое Савин получил исключительно за поганый характер, поговаривали, будто он пьет человеческую кровь, чтобы оставаться молодым. В эти слухи Войко не верил: довелось однажды встретиться с настоящим упырем, еще в батюшкином имении. Тот больше походил на зверя, чем на человека, чего о Савине сказать было нельзя.

Надо же, с графиней крутит шашни, снова удивился Войко уже на обратном пути в участок. Неужто теперь в столичном свете нелюдей принимают. Видно, многое изменилось, пока Павел Алексеевич пенсионерствовал в тихом Опальнове.

Хоть и время было уже заполночь, когда вернулись, Савин устроил планерку. Собрались и местные, и столичные. Расселись полукругом на принесенных со всего участка стульях, которых все равно не хватило.

— Я уже отдал точечные распоряжения, — проговорил следователь, расхаживая по приемной — единственной комнате, способной вместить три десятка человек, — все пути из города находятся под наблюдением. Подробный словесный портрет имеется один, и тот получен от не слишком надежного источника. Лишним, однако, не будет. Особое внимание уделите барышням, невысоким, хрупкого телосложения. Два аршина четыре вершка примерно. Волосы очень светлые. Кожа светлая. Глаза темно-серые. Нос курносый, с веснушками. Свидетель утверждает, что держалась барышня не по-простому, хотя и играла горничную. Осанка, повадки. Смотрите внимательно. Второй портрет скорее мужской. Рост два аршина и восемь вершков, телосложение худощавое. При ходьбе припадает на правую ногу, что, впрочем, может быть последствиями недавней травмы, а не постоянной отличительной чертой. Лицо было скрыто, так что в этой области у нас провал. Может быть как местным, так и нет. Важно: мужчина — несомненно, человек, а вот насчет женщины — пока не ясно, потому при малейшем подо… в общем, если покажется, что видите кого-то подходящего под описание барышни, на рожон не лезьте. Проводите аккуратно, понаблюдайте, подайте сигнал кристаллом. У всех есть?

Савин обвел взглядом зал, как учитель — класс. Столичные потянулись в карманы, повытаскивали на свет камушки — у кого на брелоке от часов, у кого оправленные как подвески, опальновские смущенно переглянулись.

— Нам кристаллы не положены, Савелий Игнатьевич, — вступился за своих Войко. — Да и работать с ними мы не обучены.

Савин досадливо поморщился:

— Будете в таком случае оставаться при штабе. Без свяс-си в городе от вас толку не будет.

Вроде бы ничего особенного не сказал, а стало Войко обидно. Столько лет он держал город в кулаке безо всяких новомодных введений, а теперь, оказывается, «толку не будет».

— Как же работали десять лет назад, когда про кристаллы эти никто и не слышал? — спросил он. Нехорошо, конечно, спорить с начальником при подчиненных, но и пристав — не мальчик на побегушках, чтобы молча слушать, как оскорбляют его людей.

— Плохо, — бросил Савин, уставив на Войко тяжелый взгляд. — Еще есть вопросы?

— А Федьку вы допросили? — раздался от дверей знакомый приставу голос.

Савин нахмурился, и для Войко не было секретом почему. Зазноба Виталия Ивановича подходила под словесный портрет, выданный иностранцем-Клюквиным, почти идеально. Не было бы в нем сказанного с придыханием «очень красивая, явно из высокородных», Войко первым бы делом побежал в гимназию, чтобы докучливую девчонку арестовать. Были у Варвары Николаевны в наличии и тощая фигурка, и белесые волосы, и вздернутый острый носик. В цвет глаз он, правда, не вглядывался, но вот сейчас заметил, что да, действительно, серые. Только не темные, а наоборот, отдающие в цвет начищенной ложки. Красивой, однако, ее назвать было сложно. Походила она большую часть времени на ощипанного воробья, умудряясь даже строгие форменные платья носить неряшливо и с каким-нибудь вечным перекосом.

— Вы, прошу прощения, кто будете? — осведомился Савин, жестом успокаивая начавшую уже шевелиться аудиторию.

— Гимназистка это, — ответил вместо нее Войко, буравя взглядом ссутулившегося у противоположной стены Ласкина. — Никольская, Варвара Николаевна. Сыскным делом интересуется вместо того, чтобы крестиком вышивать.

— И вы привечаете? — непонятно было, злится Савин или просто удивлен, но отвечать честно Войко не решился. Сказать, что все его попытки закрыть для гимназистки участок уже который год заканчиваются полным провалом, было стыдно.

— Не запрещаю, — уклонился он, осознав вдруг, что Савин смотрит на выскочку с интересом. Этого еще не хватало.

— Не из брестских ли Никольских будете? — тем временем спросил следователь.

Девица пожала плечами:

— Сирота под опекой Столпа, сколько себя помню.

— Позвольте, — не утерпел кто-то с задних рядов, — не один же я вижу, что она подходит под описание?

— Сядьте, Круглов, все тут с глас-сами, — оборвал его Савин. — Вы, сударыня, про лешего спрашивали, я правильно понимаю? Откуда вам про него известно?

У Никольской хватило совести опустить глаза, перед этим, правда, бросив вороватый взгляд на Ласкина. Савин подсказку считал мгновенно:

— Бардак у вас тут, Павел Алексеевич, — сказал недовольно и махнул рукой, распуская планерку.

Задвигались стулья, застучали по полу подошвы. Столповцы, получившие уже нарядку от своих десятников, потянулись кто к выходу, кто к оборудованной под казарму галерее второго этажа. Остались лишь подчиненные Войко, которым распоряжений отдано не было.

— Нам-то куда, Пал Лексеич? — бочком придвинулся к начальнику Тимофеев.

— Отдыхайте пока, — сказал ему Войко, а сам шагнул на лестницу за Савиным. — Про лешака-то и правда забыли, Савелий Игнатьевич.

— Завтра с утра доставят вашего лешака, пусть спит пока, растущий органис-см же, — вздохнул тот, — вы мне лучше скажите, что у вас тут? Проходной двор? Почему секретарь в курсе подробностей дела? Почему посторонние вваливаются как к себе домой?

— Невеста она, — вступился за Ласкина пристав, — учится в гимназии на полном пансионе. Ему туда ходу нет, вот она в город и приходит повидаться.

— Плохо их там воспитывают, в этой гимнас-сии, рас-с девица с-са женихом по ночам бегает.

— Кому и такого воспитания не дадено, — вконец осерчал Войко, намекая на давешние графинины выкрутасы, имеющие к Савину самое прямое отношение. — А то бывают, знаете, такие, что личную жизнь и худшими способами устраивают.

— Осуждаете?

— Да.

— Осуждайте молча, — Савин потянул на себя дверь его, Войко, кабинета, как свою собственную. На самом пороге, не оборачиваясь, обронил: — Черес-с час мне нужен будет транспорт до Алехиных, а пока пригласите этих ваших влюбленных, рас-с сами не в состоянии справиться.

И захлопнул эту самую дверь у Войко прямо перед носом.

Совсем не нравилось Павлу Алексеевичу, как поворачивается история. По всему выходило, что последствием этого громкого дела будет как минимум его отставка, а то и чего похуже. Нагонят, поди, в Опальново столичных — молодых да ранних, обученных по всей современной науке, — и превратится городок из тихой речной гавани в очередной придаток прожорливой столицы, растущей не по дням, а по часам. Тридцать верст по суше — путь, конечно, не близкий, но не для того ли тащат в Опальново рельсы, чтобы сделать его короче?

Тянется, тянется загребущая княжеская лапа, подбирая всё не так и не эдак лежащее. Глотает столица такие вот городки и не давится, пережевывает, высасывает все соки и выплевывает одни ошмётки. Решил ли старый князь напоследок собрать Волнычу приданое, чтобы внук в правление вошёл не при пустой казне, или, живя в столице, Войко раньше не замечал, что за её пределами делается, — вопрос интересный. И ответы на него Павлу Алексеевичу все как один не нравились.

На разговор с Ласкиным и Никольской его не пригласили, оставили под дверью, как кутенка бездомного. Казалось, поставил себе Савин целью — отношения с местными испортить и до старого как мир конфликта довести. Причем, заметил это не только сам Войко, но и верный Тимофеев. Пристроился рядом, пока пристав гулял по галерее, наблюдая как столичные устраиваются на ночлег, и прошептал:

— Вот бы самим бы как-нибудь изловить злодея того, а? Сказали же, человек это, а разве мы с таким не справимся?

— Искать его где будешь? — сдвинул брови Войко.

— Так зачем искать? — еще глуше проговорил городничий. — Пустим слух, будто знает Упырь способ, каким можно на убийцу выйти. Колдовство какое-нибудь или ритуал, чтобы тот сам пришел и покаялся. Выезды из города все перекрыты, деваться тому будет некуда. А сам видел, Пал Лексеич, как он с колдунами ловко обращается. Пойдет Упыря убивать, как миленький. Тут-то мы его и схватим.

— Ты в себе ли?! — воскликнул Войко, заметив, что к разговору уже начали прислушиваться. Схватил Тимофеева за локоть и потащил подальше от чужих ушей. — Чтобы я таких речей не слышал больше! Под трибунал у меня пойдешь!

Он втолкнул побелевшего городничего в кладовку, звавшуюся нынче громким словом «архив». Здесь Ласкин хранил свои папки и сидела при каждой возможности надоедливая Никольская.

— Какой еще ритуал? — прошипел уже тихо, когда за ними захлопнулась дверь.

Тимофеев выдохнул, разгадав эскападу, приосанился:

— Мало ли, волосок он обронил, когда убивал Еремеева. Колдуны ж они так работают?

— Так-то так, — пожевал губами Войко, — а ну как Упырь прознает?

— Так не я ж и не вы пойдем слухи распускать. Пусть себе думает что хочет, будет знать, как народ в неведении держать. Он же запретил газетам печатать про убийства, а поди утаи такое от людей. Им правду не скажешь, так они свою придумают, — городничий многозначительно повел бровями. Видно было, что идея ему нравилась куда больше, чем сидение в штабе, которым пригрозило новое начальство.

— Инициативность ценю, — кивнул пристав, — но затею не одобряю. Считай, что и не слышал я про нее, понял меня?

— Как не понять, Пал Лексеич? Понял, конечно, — закивал Тимофеев. — Как вы могли услышать, если я вам и не говорил ничего?

Очень напомнило это приставу недавний разговор с Савиным про приворот. Только тем себя и успокаивал, попивая чаек в приемной, где вызвался подежурить, пока Ласкин на серьезном разговоре. Успокаивал себя единственно тем, что Савин, замалчивая художества Алехиной, прикрывал свою репутацию, а он, Войко, радеет за целый город, спасая его от столичных набегов. За жизнь следователя он не опасался, очень уж тот ему казался изворотливым, а если и случится что… Жил как-то Волныч без него, проживет и дальше. Не бывает такого, чтобы на одном нелюде все держалось. Чай не князь, не престолонаследник, а обычный — пусть и не совсем — колдун, которых на острове хоть ложкой ешь.

— Не поставить ли еще самовар, Павел Алексеевич? — подкрался по своей дурацкой манере Ласкин. Вид у него был пристыженный и какой-то обеспокоенный.

— Что там барышня твоя? — спросил Войко, заметив, что секретарь вернулся один.

— Беседуют, — ответил тот, бросив на лестницу тоскливый взгляд. — Варвара Николаевна, оказывается, прошение на службу в Сыскное подавала еще по осени, да ей еще не ответили.

— И тебе не сказала?

Ласкин вздохнул:

— Мне — нет, а вот Савелию Игнатьевичу прямо с порога выложила.

По тону, каким это было сказано, понял Войко, что обрел только что еще одного союзника в противостоянии со столицей. Где это видано, чтобы девица такие решения сама принимала? Да еще и в известность никого не поставив.

— Говорил тебе, делай предложение, пока не поздно, — напомнил он Ласкину давешнюю беседу. — А ну как приглянется она Упырю?

Ласкин отчаянно взъерошил медные кудри:

— А ну как откажет?

— Не откажет, — успокоил его Войко. — Я в Столпе похлопочу, чтобы ее к Опальново приписали. Она же под опекой, пока в возраст не войдет, никуда не денется. А ты уж смотри, чтобы до того времени женился и дурь эту всю из нее вытряхнул.

Секретарь благодарно кивнул.