ОСТРОВЪ САХАЛИНЪ возможные мотивы. прологъ
1. непонятый Оруэлл
Сегодня, после того как Империя Зла вот уже тридцать лет как прекратила своё существование, становится совершенно очевидно, что именно «1984» стал краеугольным камнем в формировании нового человека, не пораженного спорами постимперского синдрома…
Венедикт Фёдорович отложил планшет в сторону и закрыл глаза. Наверное, неверно считать, будто ничего не меняется. Всё очень даже меняется, и тенденция, к прискорбию, очевидна. Нормальной независимой прессы не осталось. Невольно создаётся впечатление, что на материке больше вообще ничего не пишут, кроме репортажей криминальной хроники и освещения событий из жизни Августейшей семьи. Читать отчёты с мест преступлений истинное наслаждение, особенно после таких вот… рецензентов. Обидно то, что и автора, и издание, опубликовавшее статью коллежский советник Смит чрезвычайно уважал, если, конечно, подобная конструкция уместна в русском канцелярите.
За те двадцать девять лет, которые Смит считал себя русским, он на достаточно высоком уровне освоил пользование родным языком, но в такие минуты как эта на него начинало находить некое лингвистическое оцепенение. Навсегда покидая Австралию (в то время еще штат #00∆1 в классификации Независимых Соединённых Штатов), Уинстон Джейкоб Смит (Winston J Smith) определил несколько правил, которых старался скрупулёзно придерживаться.
1) Никогда не жалеть о том, что всё получилось так, как получилось. Стараться вообще никогда не жалеть себя, но даже в минуты непозволительного малодушия не пытаться представить себе, что было бы если:
а) проклятый Мак-Троцки со своим реструктурингом (restructuring) не пришел к власти года на два раньше, когда они с Джулией еще могли быть вместе;
б) если бы Джулия дожила до времени перемен;
в) если бы он не поспешил оборвать все связи и покинуть homeland.
2) Никогда публично не критиковать то, что происходит на poststates пространстве. Ему, Смиту повезло, удалось вырваться из сущего ада. Люди которые остались заслуживают участия и снисхождения, если не безмерного уважения. Ему, Уинстону всего один раз в жизни приходилось совершать немыслимый выбор (терапию в исправительно-лечебных учреждениях министерства любви приравнивать к свободному выбору никак невозможно), а бывшим соотечественникам приходится делать его ежедневно. И дело не в трудных материальных условиях и даже не в условиях, где никому не может быть гарантирована личная безопасность. После крушения советской империи (так теперь почему-то принято называть Socialist States) и образования независимых государств (Canada, Australia, New Zealand, etc.) все стороны по умолчанию пришли к выводу, будто граждане этих территорий более не нуждаются в защите своих прав и интересов, а это не так… Сегодня не найдёшь человека более незащищенного, чем среднестатистический житель Торонто или Окленда. Одна лишь Австралия составляет отрадное исключение, но именно она подвергается наибольшему политическому давлению со стороны держав Стараго Міра. С тех пор как к власти в Мёльбурне пришел опытный политик, Австралию все кому ни лень подозревают в имперских амбициях… На взгляд Венедикта Фёдоровича, подозревают совершенно безосновательно.
Но как бы там ни было, а Венедикт (Winston) приняв однажды сознательное решение эмигрировать, навсегда утратил право иметь собственное мнение по этому вопросу.
3) С момента натурализации считать себя русским. Стараться думать как русский, и желательно мысли свои оформлять при этом на русском языке, а не на диком англоязе. Если приходится критиковать новую отчизну по каким-либо причинам, (Россия далеко не безгрешна и белокрыла, как издавна утверждают это некоторые островитяне-патриоты), никогда ни при каких обстоятельствах не ставить себя в позицию внутреннего эмигранта или парящего над схваткой внешнего наблюдателя. То что извинительно для коренного жителя, родившегося и сформировавшегося в этой культурной среде, совершенно неприемлемо для с горем пополам натурализовавшегося иммигранта. Хочешь быть незапятнанным нравственным авторитетом? Тогда нужно было оставаться в Мельбурне, а не спасаться бегством как крысак с «Титаника».
Определив для себя такую стратегию поведения Уинстон приобрёл общую тетрадку за 32 стейтцента (английскую недесятичную систему фунтов/шиллингов/пенсов отменили после Великой Революции), записал всё сначала на ангсоцовском диалекте инглиша, а потом тщательно сверяясь с несколькими словарями перевёл на русский. Нормальных электронных переводчиков в соцштатах на тот момент не существовало. Легко сказать, трудно исполнить, как гласит русская поговорка. С того самого дня Венедикт Фёдорович вёл нечто вроде дневника, в котором всякий раз фиксировал ситуации, когда он вольно или невольно отступал от своих принципов. Не было ни дня, чтобы тетрадь не пополнялась новыми пометками. Собственно, тетрадей накопилось за это время неимоверное количество. В первые годы уходило по нескольку тетрадей за триместр, начиная с нулевых как-то удавалось ограничиваться двумя–тремя тетрадями в год. За 2008 Венедикт извёл всего одну с половиной тетрадь, в следующую уместились 2009, 2010 и первая половина одиннадцатого. Казалось удалось наконец-то в достаточной мере обрусеть, но тут начались памятные события второй половины 2011 года, и понесла кривая… Венедикт Фёдорович больше не узнавал мир в котором оказался. Хуже чем сейчас было только когда он разочаровался в непоколебимости принципов английского социализма.
Сто десятая годовщина со дня рождения писателя Джорджа Оруэлла стала последней каплей в чаше разочарований. Венедикту Фёдоровичу никогда не нравился Orwell-писатель, но чудовищную ложь, которая внезапно полилась со всех сторон никоим образом невозможно было отнести к роду эстетических разногласий. Люди, клеймившие литературный стиль юбиляра сами едва ли умели связать слова в предложении таким образом, чтобы их донесение до масс не выглядело как выдержка из судебного протокола.
Венедикт Фёдорович заглянул в выжимку из англоязычной прессы и вконец расстроился. Повеяло откуда-то знакомым тюремным душком, будто восемьдесят третий год вернулся. Еще не арестовали, но уже взяли в оборот. В последнее время коллежский советник испытывал часто странные приступы. Похоже на дежавю, но всё же нечто иное. Навязчивые воспоминания, которые всплывали вдруг ниоткуда с такой необычайной четкостью, словно бы далёкое прошлое превращалось в ближайшее будущее. Пугало то, что все воспоминания были подлинные, фантазия не пыталась ничего дорисовать. У коллежского советника была когда-то фотографическая память.
Публицисты не стеснялись крепких выражений. Покойного Оруэлла клеймили позором, называли лжецом, клеветником, гнидой, иудой, обвиняли во всех смертных грехах, начиная от вполне невинного шпионажа в пользу России и заканчивая организацией репрессий на территории USSS. Если первое утверждение с натяжкой можно было считать правдой — разоблачители ничего не знали о второй жизни Джорджа Оруэлла, скончавшегося согласно официальной кружевной хронологии в январе 1953 года от скоротечного туберкулёза, последние обвинения в списке выглядели совершенно абсурдно. Мог ли скрывавшийся от властей изгой, условная символическая жертва той репрессивной машины в создании которой его обвиняют, напрямую влиять на политический климат в Штатах? Даже у реального Оруэлла о существовании которого коллежскому советнику к сожалению было известно много такого, во что с удовольствием вцепились бы ангажированные представители прессы, не было и сотой доли того могущества, ореол которого сиял над мифологизированной фигурой.
Клеветнический памфлет «1984» привёл к скоропостижной гибели popular state и сворачиванию социальных программ во всем мире, включая New World, Старый Міръ и undecided continents… Автору лживого пасквиля было прекрасно известно, что за время своего существования Советских штатов была проделана адова работа государственного социалистического строительства. Да, некоторые пережитки тотального коммунизма еще могли иметь место, но только в виде перегиба на местах. В целом же Система превратилась в новообразование совершенно вегетарианское… Эта гуманность на фоне тотальной войны против всех, безжалостной реваншистской политики Стараго Міра, оплетающего молодые штаты мёртвым кольцом. У прекрасного эксперимента не было шансов выжить в столь агрессивной среде. Вера в неизбежную победу коммунизма остаётся жить в наших сердцах. Созданный Оруэллом и его приспешниками однополярный мир не может долго существовать…
Стоп-стоп-стоп! — сделал закладку коллежский советник. Что это получается? Оруэлл один виноват в том, что Система была обречена?! Как мог он из 1951–1952 годов, когда писался роман предсказать то, что произошло почти сорок лет спустя? И между прочим, «1984» («Nineteen Eighty-Four») так ведь и остался случайным фрагментом несбывшегося замысла («Red Truck History»). Непредвиденные обстоятельства личной биографии автора помешали завершить замысел.
Отношение самого Уинстона Смита к прозе Оруэлла можно определить как крайне противоречивое и путанное. По долгу службы заместитель главы русского отдела Министерства Правды обязан был делать ежедневный мониторинг «Радіо Имперіи» и составлять рапорт с аналитическим обзором. Именно здесь в феврале 1979 года артистъ Его Величества Имперской Академіи Изящныхъ Искусствъ Юрій Яковлевъ читал фрагменты «Nineteen Eighty-Four» в переводе Голышева. Юниор-интендант Смит переключил на «Ковчег Нью-Йорка» не дослушав до конца. В своём рабочем блокноте отчеркнув короткое: another blackening. Юниор-интендант на тот момент еще недостаточно овладел иностранным языком, чтобы оценить нюансы превосходного перевода. А судьба его еще не успела совершила крутой вираж, позволяющий осмотреться вокруг незашоренным взглядом и обнаружить в оруэлловском персонаже своего двойника.
Прошлое не возвращалось, обнаружил коллежский советник. Оно никуда и не уходило, это я проделал долгий и изнурительный путь. Всё могло сложиться иначе, назови Джордж своего персонажа Гарри Джонс или Джон Доу… Но он выбрал имя Уинстон Смит, потому что знал и любил моих родителей. Интересно, кем бы я стал сегодня, останься я по ту сторону двух миров?
Это было вопиющее нарушение раз и навсегда установленных жизненных правил, и Венедикт Фёдорович достал из дорожного несессера свой бумажный дневник, но записи делать не стал, а просто сделал карандашом три жирные черты на полях:
/// !
— и восклицательный знак в конце. Настало время идти на встречу со своим источником, дневник можно заполнить и позднее, вечером.
2. Мельбурн 44
1983 год действительно можно было назвать временем относительно вегетарианским. На первый взгляд куда более гуманным, чем описано в романе Джорджа, но это только на первый взгляд. В воздухе веяли миазмы ожидания перемен. Ничего хорошего никто не ждал, разве что пролы. Обыватель вечно на что-то надеется, но никогда не учится ни на чужих, ни даже на собственных ошибках. Основатели ангсоца заблуждались насчёт обывателя. Именно инертность народных масс, а не вечные происки шестого отдела Его Величества Тайной Канцеляріи, не предательство партийных и сочувствующих интеллектуалов ускорило неизбежный крах режима. Нет никаких сомнений, что режим был обречен, поскольку в основе своей игнорировал человеческую природу, природу априори обывательскую. Левые радикалы называют это мелкобуржуазными пережитками, привычкой. Но это много больше, чем привычка, это основа, foundation stone.
Уинстон не был таким аутсайдером, каким изображен герой Джорджа. У него было всё, о чём может мечтать обычный законопослушный человек: приемлемый паёк, состоящий только из импортных продуктов, дача, квартира, машина и даже отдельный офис. Когда не сложилось с семьёй, партия без промедления дала санкцию на развод, хотя разводы не поощрялись. Уинстон собрал чемоданы и переехал в офис, что было серьёзным нарушением субординации. Он соблюдал конспирацию, делая вид, что остается после смены и приходит раньше других. На самом деле он просто стелил себе на диване в приёмной, но высыпался плохо — у него было развитое чувство опасности. Через неделю в кабинет Уинстона молча вошел начальник, бренча связкой ключей. Ключи оказались от новой квартиры в соседнем здании, где обычно бронировали апартаменты для высокопоставленных сотрудников из других городов. Одним из бонусов являлось то, что по периметру и внутри дома не были расставлены камеры. Предполагалось, что функционеры министерств находятся под круглосуточным контролем сразу нескольких служб спецопеки, но начальство шло навстречу и умело закрывать глаза на многие вещи.
— Приберись тут за собой, — бросил на ходу шеф, покидая офис Уинстона.
— Я где-то наследил? Не был аккуратен?
— Смертному не дано, — подмигнул заведующий русским отделом и покосился на диван в приёмной.
Позднее юниор-интендант догадался, что в диван был встроен особый датчик, фиксирующий давление на поверхность. Все камеры, расставленные на тридцать восьмом этаже министерского здания Уинстон знал и умел перемещаться, не попадая в поле обзора. Это была его фишка, как выражается младший служебный персонал.
— У тебя определённо навыки шпиона, юниор… — шутил шеф. Будь осторожнее, а то проявляющие о нас заботу органы решат однажды, будто ты русский шпион.
В каждой шутке, как известно, таилось предостережение.
— Почему русский? — спросил юниор-интендант. — Что я знаю такого, что способно заинтересовать империю?
— Язык не нужно учить.
— Думаю, моего знания языка недостаточно.
— Не нужно себя недооценивать. Ты дольше всех продержался на своём месте, включая меня. Как думаешь почему? Потому что министерство — ясли для недотеп с высшим гуманитарным образованием?
— Если что, у меня техническое…
— Я наизусть знаю твоё досье. Ты уникум, Смит. Ты один сумел понять, как мыслит наш враг. Удивляюсь, как тебя до сих пор не забрали от нас в соседнее министерство.
Последняя фраза звучала совершенно угрожающе, так что медиум-интендант поспешил успокоить:
— В качестве сотрудника, разумеется. Хотя будь поосторожнее с этими своими фокусами.
Citizen Смит усвоил урок и с этого дня перемещался так, чтобы покидать радиус обзора камер как можно реже. Недели две спустя начальник отдела невзначай буркнул сквозь зубы, что не нужно быть таким перфекционистом, а то опека и вправду начнёт что-то подозревать.
— Я задержал работу? — среагировал заместитель, — впредь буду стараться заполнять все отчёты намного раньше срока.
— У меня нет к вам претензий, — скрипнул зубами шеф. Больно сжал ему запястье и пробурчал в самое ухо: — Вообще-то, твой перевод в разведку вопрос времени, так что если ты хочешь его ускорить, продолжай в том же духе, как теперь!
Озадаченный Уинстон поднял глаза, ожидая разъяснений, но начальник отдела уже рассерженно шаркая, шагал по коридору прочь.
* * *
Он никогда не был инакомыслящим и даже в самом страшном сне не мог причислить себя к таковым. В прошлом обычный советский инженер, беспартийный, трудящийся в одной из закрытых шарашек над каким-то крайне сложным оборонным проектом. Уинстон всегда отличался пунктуальностью и исполнительностью, но если бы его сейчас вызвали на допрос и применили крайнюю степень заботы и убеждения, он даже под пытками не смог бы выдать ничего такого, что навело бы вражескую или свою разведку на след. Работа его заключалась в том, чтобы переводить иностранные научные статьи по интересующему их предмету. Научный городок, в котором они жили тогда, чрезвычайно напоминал собою закрытое лечебное учреждение. Когда несколько лет спустя сitizen Смит окажется в числе пациентов, первое что придёт ему на ум, это совершенная идентичность одного с другим, но тогда у него еще не было в запасе материала, чтобы анализировать и сравнивать. Их с женой подняли посреди ночи, дали на сборы сорок минут, сказали что брать с собой нужно только те предметы, которые дороги как память. Всем остальным партия обеспечит. И действительно, когда их привезли на место, все уже было: гардероб полный одежды, холодильник набитый едой, (в основном отечественной, никаких разносолов или деликатесов), свежее бельё, теплые полотенца в ванной, горячая вода почти круглые сутки. Даже зубные щетки в стаканчике на стеклянной полке были именно той марки, которую педантичный Смит предпочитал использовать. Трехразовое питание в столовой, ненормированный рабочий день, но во второй половине дня разрешается алкоголь. Благодаря особому браслету, прикрепленному к лодыжке в медчасть постоянно поступает отчет о твоём физическом состоянии, так что если у тебя начнутся проблемы с этим делом, могут лишить выпивки. Впрочем, уже здесь на многое (кажется) умели закрывать глаза. Для некоторых людей алкоголизм являлся наилучшим толчком в работе, так что им не препятствовали. Пока человек способен выдавать нужный результат, он сохраняет право на маленькие и большие вредные привычки, а после его спишут в отдел интенсивной терапии. Citizen Смит быстро включился в работу и был на хорошем счету, хотя и не сделал ни одного выдающегося открытия за все шесть лет пребывания в этом образцовом санатории.
Все, конечно же, уже тогда понимали, что это тюрьма. Никто не роптал, большинству даже нравилось. Уинстон помнил нескольких людей на глазах у которых выступали слёзы, когда они узнавали, что почислены за штат. Один бедолага даже решился наложить на себя руки. Его, разумеется, успели откачать и повезли куда-то, даже предположить страшно куда именно. У citizen'а Смита не было досуга, чтобы рассуждать об этом, да и особого желания порассуждать, если честно, тоже не было. Он обладал способностью принимать жизнь такой, какова она есть на данный момент и полагаться на способность каждую секунду самостоятельно делать наилучший возможный выбор, не оглядываясь на окружающих и не пытаясь оправдать или обмануть самого себя. Этому успели научить родители, пока их не полечили.
Однажды, на седьмом году пребывания в научном городке, в середине рабочего дня инженера Смита вызвали в комнату релаксации. Так назывался кабинет политрука. Одно из несомненных преимуществ работы на оборонку заключалось в том, что сотрудников не особо перегружали пропагандой. Были в городке непременные политинформации каждый понедельник и пятиминутные планёрки трижды в течение дня, но если ты занят или просто выходишь на положенный трудовым кодексом перекур, этой обязанность легко можно пренебрегать. Что большинство с нескрываемым удовольствием делало. В этом манкировании своим гражданским долгом не было ничего оппозиционного. Просто пятиминутки любви были бессмысленной тратой времени, это понимали даже сами сотрудники сектора просвещения (политработники).
Когда тебя вызывают наверх в самый разгар работы, это дурной знак, а когда вызывает сектор просвещения, то это скверно вдвойне. Уинстон шел с тяжелым сердцем, ёрзал, пока не мог дождаться лифта, и даже хотел подняться на два этажа по лестнице, но дверь оказалась заблокирована изнутри. Пожарная инспекция тщательно следила за тем, чтобы аварийные выходы находились в безукоризненном состоянии, но внутренняя охрана предпочитала, чтобы в каждое помещение был всего один выход, он же и вход.
В кабинете заместителя коменданта городка в секторе просвещения сидели три незнакомых человека. Гладко выбритые, с хорошим цветом лица, в чесучовых одинаковых костюмах, а не в установленной протоколом для всех государственных служащих униформе. «Определённо это любовь, — подумал про себя сitizen Смит и сердце его неприятно сжалось, — интересно, научились ли уже эмиссары любви читать мысли на расстоянии, по выражению глаз?» От последнего подозрения инженеру сделалось совсем дурно, так что он сделался серым и опустил глаза.
— Помощник Народного Комиссара Разума, Истины и Просвещения майор-интендант Армстронг-Джей-Джонсон, — представился старший чесучовый пиджак и поздоровался за руку. Остальные последовали его примеру, после чего инженеру предложили сесть. Уинстон, как положено по этикету отказался, но высокопоставленный чиновник из отдела пропаганды мягко настоял на своём. Очень скоро Смит уяснил, что это была особая манера государственных пропагандистов — всегда корректно стоять на своём, вежливо улыбаться, никогда не вступая в прямую конфронтацию. Как ни крути, а советские функционеры много чего полезного взяли на вооружение из арсенала Имперіи. Сейчас говорят, будто USSS погубило неумение учиться на собственных ошибках. Так вот прекрасно умели они учиться на ошибках, и не только на своих, но даже и на чужих.
Армстронг-Джей-Джонсон между тем предложил выпить, и инженер отказался, уже не по этикету, а потому что опасался, что у него могут возникнуть осложнения с медчастью. Сегодня он уже сделал дринк фирменного джина «Победа», и вчера тоже, два раза. Майор-интендант настаивал:
— Никакой человек в здравом уме не откажется от восточносибирского кедрового бурбона пятидесятилетней выдержки. Эта бутылка стоит больше, чем весь ваш секретный проект. К тому же вы и понятия не имеете, что значит настоящий алкоголизм. Среди моих подчинённых множество запойных и хронических алкоголиков, иногда это единственное приемлемое состояние для человека еженедельно обязанного выдавать на горá десятки мегабайтов креатива.
Напиток и вправду оказался изумителен, впрочем у инженера не было с чем сравнивать. Смит сделал маленький глоток, поставил бокал на край стола. Помощник комиссара одобрительно качнул головой и переглянулся со своими референтами, после чего откинулся в кресле, закрыл глаза и в дальнейшей беседе не принимал участия. Один из молодых людей поинтересовался, нравится ли Уинстону его сфера деятельности и нет ли у него каких-либо замечаний относительно того, как оптимизировать процесс. Вопрос носил чисто формальный характер, но Уинстон вдруг сосредоточился и начал отвечать подробно и обстоятельно. Молодые люди не перебивали, хотя им с трудом удавалось сдерживать снисходительные улыбки. Когда же Уинстон наконец сделал паузу, чтобы смочить горло прежде чем продолжить свой детальный отчёт, его спросили почему он до сих пор не подал заявление на вступление в партию. Инженер честно ответил, что на то имеются медицинские противопоказания. Оба его родителя имели диагноз клиническая психопатия и до сих пор находятся на учёте в медицинском ведомстве. Тут молодые люди переглянулись и дружно рассмеялись.
— Вы должно быть не в курсе, что сейчас это не является непреодолимым препятствием, — сказал один из них, не тот, что спрашивал о работе. — Если бы мы апеллировали к норме, у нас совсем не осталось бы кадров. Разумеется, вас обяжут проходить ежеквартальную диспансеризацию, но в этом замечательном учреждении вас и так постоянно проверяют.
— Считайте, что вопрос с необходимым кандидатским стажем уже решен, — подхватил первый молодой человек. — Мы со своей стороны предоставили вам самые наилучшие рекомендации, и ваше начальство обязали сделать то же. Подпишите эту бумагу. Это ваше заявление, датированное первой декадой позапрошлого года.
Тут Смит замялся и промямлил нечто вроде того, что это является серьёзным процессуальным нарушением.
— Считайте это приказом, — не двигаясь и не открывая глаз подал голос майор-интендант. — Приказы начальства не обсуждаются.
— Вот и славно, — кивнул второй референт, когда Смит вернул ему подписанное заявление. Теперь вам нужно спустится на один ярус в актовый зал. Там как раз идёт партсобрание научного городка.
Научный городок носил название Мельбурн 44. Это инженер Смит узнал подписывая протокол, после того как его приняли в партию.
Когда все формальности были улажены, Уинстон поднялся наверх. В кабинете заместителя коменданта успели соорудить небольшой сабантуй. Все продукты импортные, успел заметить Смит и затовариваются просветители на другой продуктовой базе, рангом выше, чем у оборонщиков. Эй-Джей-Джонсон поднял между тем тост:
— За нового товарища по борьбе!
В комнате за время, пока инженер отсутствовал успело значительно прибавиться народа. Подтянулось руководство городка, поднялись и те, кто только что принимал инженера в ряды.
Эй-Джей-Джонсон обратился к интенданту по научной работе с вопросом, как справляется гражданин Смит со своими обязанностями. Ответил просветителю не интендант, а неулыбчивый человек в дымчато-зеленоватом пенсне, присутствовавший по обыкновению на всех мероприятиях городка и обыкновенно держащийся в тени. Его считали основным опекуном проекта, но непосредственный начальник Уинстона однажды доверительным шепотом обронил, у них там, у минилюбов, всё мутно и никогда не поймешь наверняка какой статус занимает тот или иной субъект в иерархии, и занимает ли вообще. Возможно фигура в дымчатом пенсне — пугало. Простое огородное пугало, без каких-либо полномочий. И вот теперь фигура давала инженеру сжатую характеристику, причем характеристику довольно лестную, даже по меркам данного сообщества, отличающегося от прочих известным либерализмом и здравым смыслом. Эй-Джей внимательно слушал, приопустив веки, часто кивал, а потом вдруг пристально посмотрел на Смита и задал вопрос в лоб:
— А не желаете ли опробовать свои силы в сфере социальной опеки?!
Предполагалось, что вопрос носит характер чисто формальный. Всё уже было давно решено и ничьего согласия не требовалось, но инженер приосанился и отвечал с уморительной серьёзностью:
— Полагаю, я не тот на ком вам следовало бы остановить свой выбор.
— Это почему же…? — опешил непробиваемо-невозмутимый Эй-Джей. Он тут же сообразил, что вышел из своего образа, нахмурился и добавил: — Кто вообще дал вам право решать, кто нам подходит, а кто нет?
— Просто я люблю задавать неуместные вопросы… — покраснел от смущения Смит. — То есть, я их задаю, язык опережает мысль, а мне это совсем не нравится. Я бы предпочел проявлять к окружающим больше уважения.
Сотрудники министерства правды не могли сдержать улыбок, а Эй-Джей-Джонсон так просто прыснул в кулак. Как бы подтверждая уже сказанное, Уинстон по птичьи прищурился и спросил:
— Sorry, а Армстронг-Джей-Джонсон это имя-второе имя-фамилия, или это просто фамилия?
В Социалистических Штатах действовал негласный запрет на вторые имена, который как и другие запреты умели успешно обходить. Армстронг-Джей-Ди улыбнулся вымученно, и пояснил:
— Это фамилия, которая дана была моему отцу за особые заслуги перед революцией. Его звали Джей Джонсон. Армстронг — фамилия того человека, который впоследствии стал первым Старшим Братом. А меня зовут Фил. Но вы можете называть меня просто майор. В нашем ведомстве ценят краткость и простоту в обращении. Но и о субординации не следует забывать. Полагая тему закрытой, он обратился к фигуре в зеленоватом пенсне, единственному человеку в комнате, чья лицевая мускулатура сохраняла полную неподвижность, словно это была эластичная резиновая маска:
— Справитесь без гражданина Смита? Нам он нужнее.
Фигура открыла было рот, но тут вклинился главный инженер, заговорил сбивчиво и воодушевленно о том, как им будет не хватать инженера Смита. К концу речи он впрочем скис и закруглился банальностью:
— Но Старший Брат предупреждает нас, что незаменимых людей нет. Так что как бы нам ни было трудно, мы должны найти выход!
И тут Уинстон, о котором кажется все успели забыть задал самый невменяемый за этот вечер вопрос:
— Если citizen Армстронг стал первым в истории Старшим Братом, то предполагается, что после него был и второй?!
На долю секунды буквально все в комнате оцепенели от ужаса. Это замешательство грозило превратиться в неконтролируемую панику, но человек в дымчато-зеленоватом пенсне потянул вверх уголки губ и промолвил:
— Хорошо, что сейчас у нас не тридцать шестой год на дворе. Иначе за такие шутки всех нас непременно отдали бы на растерзание парамедикам. Все хором облегченно вздохнули, благодарно засмеялись через силу, только огорченный Уинстон тряхнул головой и виновато пояснил:
— Я же предупреждал, что совершенно не умею говорить неправду… Это болезнь, очевидно передавшаяся мне по наследству.
— Значит в министерстве правды вам будет самое место! — хлопнул его по плечу Армстронг-Джей-Джонс. — Не расстраивайтесь раньше времени, дружище, мы найдём применение вашим талантам. Сколько времени понадобится на сборы? Мы забираем вас отсюда немедленно!
— Если вы готовы взять гражданина Смита прямо сейчас и обеспечить всем необходимым, личные вещи его мы перешлём позднее, — отозвался заместитель коменданта, прежде чем Уинстон успел открыть рот, — после того как служба безопасности проверит их на предмет утечки. Высший уровень секретности, коммуникации с внешним миром должны быть сведены к минимуму, сами понимаете…
— Понимаю, — хмыкнул майор-интендант. — Задолбался выписывать к вам пропуск. Итак, Уинстон, добро пожаловать назад в большой мир.
Да, определённо на дворе был не тридцать шестой год и нравы царили беспримерно более гуманные, чем мог предполагать Оруэлл. Чету Смитов перевезли на новую квартиру, намного более просторную и лучше обставленную. Их личные вещи правда так и не прислали.
* * *
Майора Армстронг-Джей-Джонса привлекли успехи Смита в освоении русского языка. Этот странный, совершенно лишенный интуитивно-понятной внутренней логики язык почему-то трудно давался сотрудникам русского отдела министерства. При переводе им вроде бы удавалось схватить самую общую информацию, но дальше дело не шло. Компьютерные переводчики, иногда справлялись с работой даже лучше, чем самые расквалифицированные спецы, а полагаться в переводе текста на машину это, сами знаете, — последнее дело. В общем, место лингвиста-аналитика русского отдела было самым ненадёжным креслом во всём министерстве, до Смита в его кресле успело перебывать бессчётное множество народу, и после его ухода до за те два года до того, как русский отдел был окончательно упразднён по причине окончания Холодной войны — еще человек двадцать. Уинстон задержался на этом месте почти восемь лет, что достойно было премии Ивана Кулибина, учреждённой в Нижнем Новгороде для людей, однажды побивших самые немыслимые рекорды или совершивших удивительные открытия. Основатель премии по легенде трижды подавал патент на создание перпетуум-мобиле.
Уинстон сам не верил, что подобное возможно. Дивный русский язык пугал его не меньше любого другого сотрудника министерства. Как человек ответственный, он отчаянно сопротивлялся, но начальству было виднее. Его посадили за работу, и дело на удивление пошло. «Тогдашние мои переводы были кошмарны, признавался Венедикт Фёдорович намного позднее. Сейчас невозможно вспомнить о них без внутреннего содрогания и стыда. Но у других получалось ещё хуже, это конечно не оправдание, но всё-таки…»
Во всех Социалистических Штатах на всех континентах, где установилась советская власть не нашлось бы гражданина более лояльного, добросовестного и исполнительного, чем Уинстон Смит. Оруэлл явно покривил душой, определив его в вольнодумцы и диссиденты. Но ведь Оруэлл писал не о конкретном Уинстоне Смите. Но ведь в те далёкие времена, когда Оруэлл писал свой «Nineteen Eighty-Four» пытаясь угадать пугающее его будущее, реальному Уинстону Смиту не исполнилось шести лет, а его родителей только что признали опасными психопатами и назначили им лечение. К слову, в том же 46 году на территории Австралии запретили принудительную лоботомию, призвав врачей ограничиться рекомендациями, если полно исцеление пациента не возможно без хирургического вмешательства. Тогда же был наложен категорический запрет проведения этой операции в профилактических целях, что возможно спасло в конечном итоге мозг нашего героя от лишнего разрушения, хотя и значительно усложнило его дальнейшую жизнь. Нет, далеко не всё было однозначно в советском опыте.
Работа в русском отделе никак не повлияло на успевшую сложиться в голове Уинстона причудливую систему ценностей. Типичный продукт промежуточной эпохи, добродушный педант, ретроград и абсолютный совок, как окрестили этот подвид человека разумного немного позднее. Юниор-интендант не так яростно ненавидел врага, как полагалось подлинному патриоту, но к своим проявлял приемлемую степень понимания и сочувствия. Был достаточно равнодушен к продукции собственного ведомства, но по большей принимал её за чистую монету, хотя часто и задавал некстати обескураживающие вопросы. Сотрудники полюбили чудака за полное отсутствие каких-либо амбиций, жена получив возможность выбора предпочла ему более энергичного коллегу, обскакавшего незадачливого юниора по служебной части. Перед тем, как окончательно разорвать отношения она всё же пробовала пустить в ход средства убеждения:
— Тебя ценят на службе. Одного твоего слова будет достаточно, чтобы получить освободившееся место. Нужно только намекнуть майору, что ты желаешь этого.
— Но я совершенно не желаю ничего подобного, — откровенно признался Смит. — Мне нравится переводить русские книги, и я совершенно не могу врать.
— Для того чтобы чего-то добиться в этой жизни не нужно врать. Достаточно повзрослеть настолько, чтобы понять, что правда бывает разной и у каждого своей.
О, как раз это Уинстон прекрасно понимал. Неожиданно проснувшаяся в нём любовь к литературе противника заставила простака сделать удивительнейшее открытие: помимо пролетарской правды, которую доверила его коллегам формировать партия, существует еще и русская правда, и надо заметить, что порою невозможно сходу понять, чья правда выглядит убедительнее.
Уинстон заблудился в системе своих/чужих ценностей, как это часто бывает с разведчиками, проникающимися логикой врага. Хотя о работе на минилюб речь вроде как пока не шла.
Карьера любого успешного советского функционера складывалась так, что рано или поздно на него обращало внимание важнейшее министерство страны. И на Уинстона тоже обратили внимание и стали присматриваться. Присматривались долго.
3. извращенец
Сначала Джулия положила на него глаз. Служебные романы в системе были категорически запрещены. Это одна из последних дисциплинарных директив, к которой начальствующие продолжали относиться со звериной серьёзностью. Любые виды внеуставных отношений на работе жестко карались. Конечно, в руководстве сидели не звери. Даже в этой области на многое закрывались глаза. Среднестатистический работник министерств правды и просвещения проводит на службе от 112 до 120 часов в неделю. При таком графике у него физиологически не остаётся времени на личную жизнь, и проститутку в офис тоже не пригласишь. Во первых, продажные отношения интимного характера в USSS официально давно искоренены. Пусть на бумаге, пусть на досуг граждан вне пределов рабочего пространства смотрят сквозь пальцы. Если ты встал на скользкую дорожку и нарушаешь закон, всё равно необходимо хранить благопристойность. Даже если тебя не будут за это преследовать, ты же не приведёшь какую-нибудь блядь на семейный праздник к своим детям? Семья — это святое, а работа — больше чем семья, больше чем судьба и жизнь вместе взятые. Работа это всё, что отличает человека от мычащего двуногого. В античном мире, где обустройство жизненного пространства возлагалось на лишенных человеческого звания невольников, работу заменяла причастность к полису. Афинское гражданство делало афинянина человеком, и Сократ предпочел испить яду, даже когда у него был выбор спасти свою жалкую жизнь, подвергнувшись радикальному расчеловечиванию. Сегодня госслужба заменила статус афинского гражданина. Нельзя относиться к работе, как месту, которое просто даёт достойное пропитание и крышу над головой. Была и другая причина, кроме всей этой пафосной пофигени. К нарушению пропускного режима руководство относилось столь же серьёзно, как и у зарождению внеуставных связей внутри системы. Здание министерства оставалось режимным объектом. Каждый этаж, каждый офис являлся режимным объектом с уникальной системой допуска. Если какому-нибудь любознательному сотруднику требовалось попасть в другое крыло здания, приходилось потратить изрядное время на оформление маршрута. Выходя за пределы министерства человек не попадал в безвизовый мир, весь Сити тоже был режимным объектом, сюда невозможно было забрести прогуливаясь, или снять здесь площади для своего бизнеса, не уладив дела с невероятным числом госслужб. Если бы по каким-то немыслимым причинам в пределах делового центра открылся статусный бордель, это означало бы, что заведение находится в сфере министерства любви, служба заботы. Ни один чиновник в здравом уме не переступит порог такого притона, если только чиновник этот не находится непосредственно на задании.
Наверху сидели реалисты, прекрасно знающие о многочисленных человеческих слабостях. В министерстве работают живые нежелезные люди, поэтому если двое из них, обязательно мужчина и женщина, раз или два в неделю ненадолго уединятся в кабинке уборной, камера подсматривающая за ними скорее всего окажется сломанной. Камеры ломались часто и по многу раз, несмотря на образцовую работу службы техподдержки. Иногда, для поддержания боевого духа и дисциплины какая-нибудь пара становилась козлом отпущения. Её выбирали методом случайных чисел. Устраивалась публичная гражданская казнь и публичная порка, произносились филиппики о моральном облике советского человека, но ход делу никогда не давали. Через неделю о провинившихся забывали и на этажах стояла полная единогласная тишина, до следующего инцидента, на который дадут отмашку органы общественной заботы. Грубое дисциплинарное нарушение было нормой, которую вышестоящие сами же и провоцировали, чтобы избежать более серьёзных и уже ненормальных инцидентах. Если сотрудник ни разу не ходил налево, на него начинали смотреть косо, подозревая в противоестественной ориентации, или что еще хуже — в работе на соседний отдел. Именно поэтому в каждом служебном коллективе тщательно следили за равномерным набором мужского и женского персонала. Лица имеющие явные физические недостатки, или же напротив, чрезмерно привлекательные отбраковывались. Никто не должен был чувствовать себя ущемлённым или обиженным, оказание интимной помощи партнеру по работе считалось негласным долгом.
— Мы больше, чем семья, — любил повторять избитую фразу майор-интендант Армстронг-Джей-Джонсон, — мы — единый организм.
Не интим как таковой, как полагал Оруэлл в своём «Nineteen Eighty-Four» был табуирован, жестко табуированными являлись личные отношения. Для оптимизации рабочего процесса руководство вовсе не стремилось сделать всех сотрудников одинаково несчастными. Сотрудников стремились превратить в бездумные механизмы непрерывного счастья, выполняющие свои бесперебойные функции. Госслужащий должен быть здоров, чисто выбрит, вымыт, хорошо одет, сыт и удовлетворён, но не пресыщен. Пресыщение вызывает препятствующую выполнению процесса сонливость.
Отношения неизбежно приводят к неврозу. Отношения спонтанно и непреднамеренно вызывают пересмотр приоритетов, иногда настолько кардинальный, что ценный специалист оказывается надолго дисквалифицирован. На преодоления причиненной отношениями травмы уходят месяцы, а иногда и годы. Производительность трудовой единицы резко падает. В особо тяжелых случаях работник навсегда остаётся нравственным инвалидом. Именно поэтому, любые отношения преступны. Порча общественного имущества — тягчайшее преступление, явный симптом требующей немедленного вмешательства прогрессирующей социопатии. Человеческий организм — самое ценное имущество, которым в праве распоряжаться только два реальных субъекта: партия и государство. Сам индивид субъектом не является, мысль о том что некто может быть полноправным хозяином себе самому, своей психике и своему телу заслуживает сурового наказания. Ради блага самого же пациента.
— Пойми, старина, любовь — это ад, — говорил майор Армстронг-Джей-Джонсон, подливая Уинстону кедровый бурбон в бокал, и вынимая изо рта сигару. Их разговор происходил в маленьком уютном подвальчике в двух кварталах от здания министерства. Сюда допускались только руководители выше среднего звена. То, что Армстронг-Джей-Джонсон взял с собой обычного сотрудника подотдела переводов означало одно. Вышестоящие хотели поощрить своего младшего товарища и брата.
Уинстон Смит был на особом счету, и сегодня даже он осознал это. Вообще-то, только такой простодушный человек, как юниор-интендант мог не догадываться о подобном до настоящего момента. Прошло уже больше двух недель с того момента, когда у них с Джулией всё спонтанно завертелось, и всё это время майор знал о совершавшемся у него под боком преступлении. Здесь, в баре он почти прямым текстом говорил об этом, так что даже недогадливый Уинстон всё сразу понял.
— Есть такие женщины, которым требуется намного больше секса, чем нормальным репродуктивным особям, — говорил майор, выпуская в лицо сотруднику кольцо дыма, — хуже того, они также нуждаются в постоянном внимании. Не мне тебе рассказывать, старина, ты ведь у нас наверное эксперт по этим вопросам…
— Я эксперт!? — от удивления глаза Смита округлились.
— Ты понимаешь в этих русских делах, умеешь донести невербальные нюансы. Скажи, дружище, тебе иногда не кажется это абсурдным — какие-то невербальные нюансы… Слова ведь существуют для того, чтобы передавать смысл, а смысл важен по одной единственной причине. Какой?
— Чтобы понимать другого?
— Чтобы не исказить императив, грамотно составить техзадание. Ради всего остального существуют алкоголь и лечебная марихуана. Но русские, они же такие…
Майор защелкал пальцами перед носом Уинстона, не находя нужного слова.
— Брутальные? — подсказал тот, — brutal?
— Долбанутые! — дыхнул перегаром шеф — fucked!! Но не мне говорить, ты же читал Чёрчилля, этого извращенца.
Тёзка Уинстона, бывший герцог Мальборо, после Великой Революции позорно бежавший в Имперію и прозябавший там между мировыми войнами, в середине двадцатого века неожиданно нашел своё призвание. Он писал интеллектуальные романы откровенно порнографического содержания, сначала по-английски, а потом и на русском языке, который знал сызмальства. Русскоязычные издания он выходили под псевдонимом Вениамин Чёрч и разлетались миллионными тиражами. Уинстон вынужденный вычитывать новые и новые издания билингва-классика испытывал смешанные чувства восхищения и тошнотворной тоски.
— Английская королева назвала сэра Вениамина самым выдающимся англичанином столетия, — пробормотал он, — Если бы предки писателя уже не были герцогами, ему следовало бы дать звание пэра…
— К черту королеву!!! — прорычал майор, — долбанная королева, fucking queen, прóклятая старая-добрая Англия!! Fuck end shit!!
— Что касается, содержания… — пустился занудствовать подчинённый, — то я бы осторожнее использовал выражения. Это никакая не порнография, и извращенцем Чёрчилля я бы поостерёгся называть. Он не Генри Миллер, и не Алексей Толстой какой-то…
— Партия будет решать кто извращенец, а кто нет, — отрубил майор жестко. — А твоё дело не рассуждать, а читать, переводить и делать аналитические обзоры. Аналитика это не рефлексия. Это передача содержания. Ты понял меня, Винс!?
Уинстон кивнул.
— Не мотай головой. Я хочу, чтобы ты ответил мне однозначно и чётко.
— Я понял тебя, Фил.
— И постарайся без фокусов. Любовь она гонорее подобна. Любовь как ВИЧ, как грипп, как чума… Она повсюду распространяет свои разрушительные споры. Мы понимаем, что тебе нужен другой клапан, потому что чтобы читать всю эту bullshit-херню, нужно иметь стальные нервы и железное очко. Ты только не думай, что так будет всегда. За все придётся платить, так что рано или поздно ты попадешь в лапы мозгоправов. Они выпотрошат черепную коробку, будь уверен, до дна выпотррошат. Если только тебя не приберут для своих нужд минилюбцы. Но я не позволю их забрать у меня самого ценного работника, слышишь Винс? Так что настройся на страдания и распад личности. Это не страшно, если правильно всё понимать. Маркс, Фрёйд и Будда разъяснили нам, что никакой индивидуальности не существует. Это изначальная ошибка, error, патология от которой главное вовремя избавиться. Завидую тебе, старина.
Джулия осталась. Смит заслужил право быть тайным извращенцем.
4. избранник
Смит долго задавался вопросом, почему из всех сотрудников на трёх этажах Джулия выбрала именно его. То, что ей понадобился постоянный партнёр неудивительно. Женщина, особенно юная, любит ушами. Такой не нужны торопливые соития непонятно с кем в уборной, а нужен верный воздыхатель, готовый возлюбить её больше света белого, отца с матерью, партии и homeland‘а. Уинстон вспомнил давно забытый черно-белый фильм предвоенных лет, кажется советская адаптация «Властелина колец». Там умирающий на поле сражения с гоблинами герой, произносит фразу: «Скажи девице Арвен, что разгадал я её загадку… Больше отца с матерью, больше света белого должен любить рыцарь Сommunity и Blighty!». И мрачный Арагорн, фигурой и лицом напоминающий изваяние прола работы скульптора Веры Флай, говорил, торжественно предавая его тело земле: «Спи, бывший рыцарь, ныне заслуживший имя сына трудового народа! Скажу боевому товарищу, что разгадал ты её шараду!» Нет, думал Уинстон, глупо улыбаясь, женщина — не боевой товарищ. Она сама стремится занять центральное место в твоей жизни. Но почему именно я? Человек, которого даже при равноправии все всегда не сговариваясь считают заведомым и окончательным неудачником. Даже собственная жена…
Семейные проблемы начались задолго до появления Джулии, сразу же после перевода на новую должность. Скоро выяснилось, что здесь на воле всё не так, как в Мельбурне 44. Там действительно все были равны и никакой, даже формальной конкуренции не наблюдалось. Если на территории научного поселения делалось открытие, оно принадлежало всей команде. Единственное, на что мог надеяться непосредственный изобретатель — благоприятная строка в секретном досье, которую всё равно не увидит никогда и никто, за исключением тех, чьё внимание не следует привлекать. Учёные и инженеры привыкли жить тихо, не высовываясь. В министерстве всё совершенно по другому. Здесь постоянно работали социальные эскалаторы, сотрудники стремительно поднимались наверх, чтобы достигнув своего пика рухнуть в шахту. Делались головокружительные карьеры, создавались сомнительные альянсы, плелись интриги, заканчивающиеся обычно полным провалом. На одном из этажей за сутки однажды поменяли всю команду, оставив на своих местах всего пару человек. Уцелевших ждала странная судьба Уиппля Ван Дер Уинкля. Проснувшись утром после произведенной чистки и привычным путём попав на работу, они внезапно оказались в будущем. Бедняги были совершенно раздавлены и дезориентированы, так что глядя на них юниор-интендант Смит невольно подумал, что вычищенным на самом деле пришлось немного легче. Он тут же жестоко осудил себя за вредную мысль.
На фоне этих непрестанных сквозняков и потоков русский отдел оставался тихим омутом, а бюро переводов и вовсе болотом. Единственное место, где усердный и добронамеренный гражданин может рассчитывать на полную или относительную стабильность. Юниор-интенданту Смиту казалось, что ему опять повезло. Но его супруге так не казалось. Она быстро вошла в клуб министерских жен и прониклась царившим в нём духом честолюбия. Она сумела подружиться с референтом Эй-Джей-Джонсона Адамсом, одним из тех гладких молодых людей, что забирали их из сорок четвёртого Мельбурна. Ей пришлась по вкусу новая жизнь, а муж сделался всё еще симпатичным, но достаточно обременительным багажом. Она продолжала любить его, как любят надоевшего домашнего питомца, но сердце её вспыхивало навстречу всему новому. Адюльтер с Адамсом не был в числе непростительных преступлений, поскольку жена Уинстона не являлась работником просвещения. Препятствием было лишь то, что оба на момент начала были женаты. Социальная политика Социалистических Штатов стояла на страже советской семьи, базового кластера справедливого общества. Семьянин имел право ходить налево только при условии соблюдения строжайшей конспирации, и здесь такая шняга как интим в клозете не проканывала. С товарищем по работе да, с чужим мужем или женой — не приведи основоположники Маркс и Энгельс! Напомним, что само умение скрываться осуждалось, жизнь законопослушного гражданина должна была протекать публично и однообразно. Разводы тоже не поощрялись. В случае, если бы супруга юниор-интенданта подала бумаги, дело затянулось бы на долгие месяцы, а может даже и годы, росток новой любви, зарождавшейся под спудом бюрократического пресса много раз подряд успел бы зачахнуть и умереть. Их роман не имел ни единого шанса на продолжения, но внезапно вмешались стихии и законы диалектического материализма. У Смита появилась Джулия, жену Адамса консилиумом высших экспертов медицинского совета при отделе Опеки признали невменяемой и нуждающейся в принудительном лечении. Адамс собственноручно подписал разрешение на хирургическую коррекцию лобных долей.
— О том, чтобы когда-нибудь развестись, теперь не может идти и речи, — объяснял он своей подруге, — у нас гуманное государство и тридцать шестой год навсегда останется жестоким напоминанием… Каждый должен нести ответственность за собственные ошибки, в полной мере. Нас осудят, если мы бросим заблудших, нуждающихся в нашей каждодневной заботе. Зато теперь мы можем быть вместе, если ты этого хочешь.
Жена поставила мужа в известность. Она собрала его вещи, и он съехал. А ведь по идее, логичнее было бы ей перебраться к Адамсу.
— Не говори глупостей, — сказала жена, — мы не должны афишировать наши отношения. И к тому же, я не хочу терять совместно нажитое за потерянные с тобой годы имущество.
— Будем делить собственность? — усмехнулся Уинстон.
— Ты же знаешь, что это невозможно. У нас нет ничего своего, по закону всё принадлежит партии, вплоть до нижнего белья, которое я ношу.
— Кроме того французского, которое подарил тебе твой новый муж.
— Пошляк!! — рассердилась жена. — Моим мужем был и навсегда остаёшься ты. А не был бы дураком, мы бы не оказались в этой западне. Вот Парсонс — тюфяк тюфяком, а сумел изловчиться и переписать квартиру и служебный автомобиль на себя.
— Азартные игры с государством обычно плохо кончаются, — напомнил ей муж. Жена отпрянула и посмотрела на него с изумлением и гадливостью, как будто только что обнаружила, что кто-то наложил кучу на ковре в гостиной.
— Я могу предсказать, как кончишь ты. Когда твою социопатию разоблачат, я с радостью дам показания в медицинском совете и подпишу бумаги на проведение лоботомии. Надеюсь, тебе удалят большую часть мозга, всё равно он бесполезен.
— Сейчас не тридцать шестой год, — напомнил ей Уинстон, оставляя на кухонном столе ключи. — Постарайся быть счастлива.
Нет, действительно, что могло привлечь самую молодую сотрудницу соседнего отдела в преждевременно состарившемся олухе? Однажды Уинстон не выдержал и напрямую спросил об этом подругу, чем кажется сделал её день!
— …она его за муки полюбила, а он её за состраданье к ним!
— Что?!
— Ничего. Ты просто лучший во всём этом гадюшнике, — она чмокнула его в шею, за ухом. — Не забывай об этом, когда тебе придётся предать меня. Я знаю, я верю…
Уинстон ответил, что не в его обыкновении предавать ближних.
— Это я тоже знаю, — сказала Джулия. — Но и они не останавливаются ни перед чем, всегда добиваются своего.
— Не нужно меня запугивать. Сейчас не тридцать шестой год.
— Верно, — кивнула она. — Настали времена намного подлее.
* * *
Когда всё закрутилось? Выполняла ли Джулия спецзадание, связываясь с ним, или его подсунули ей более умелые искусные манипуляторы? К сожалению, он не узнает этого никогда. Он любил её. Нет, он продолжает любить её даже теперь, спустя столько лет, когда от того Уинстона Смита который когда-то навсегда покидал страну больше почти ничего не осталось. Опять неверно! Только теперь он начинает её по настоящему любить и больше нет этого гнилостного послевкусия предательства.
5. источник
В уютный подвальчик, который немногочисленные информаторы коллежского советника облюбовали для встреч находился за пределами делового центра Благовещенска. Добираться сюда нужно было на санях. Местные жители были разумно-консервативны и обустраивали пространство вокруг себя с поразительным остроумием. Центр города был отстроен по типу образцовых мировых мегаполисов, но в пригородах и слободах начиналось цветущее многообразие. Вспоминая толпы ничтожных, заполнявших в часы пик проспекты и площади ставшего родным Ленинабада, Венедикт Фёдорович ловил себя на параноидальных мыслях. Реконструкторская чума, думал он, потеря своего «я» в бесчисленных ролевых играх, которые сегодня предлагает нам раздувшаяся в невероятного левиафана нынешняя цивилизация, болезнь безусловно заразная. Мы в самом начале стремительно распространяющейся эпидемии. Пока в достаточном количестве сохранились еще взрослые, способные жить собственной жизнью, принимать самостоятельные решения люди, все эти игры представляются нам не более, чем милым чудачеством. Но похоже, человечество стремительно приближается к точке невозврата, за которой привычная наша культура навсегда исчезнет. Останется только имитация, множество имитаций и несколько сот миллиардов взрослых детей, объединенных исключительно субъективными пристрастиями и увлечениями. Тогда начнется настоящая война миров, детская, но кровавая война. Большая часть ролевых игр будет уничтожена, победит только одна или несколько симуляций, которые будут вечно соревноваться между собой. Вот тогда-то и настанет мир, которые предсказывали нам Бредбери, Хаксли и старина Джордж. Настоящий Nineteen Eighty-Four еще впереди, старина просто перепутал даты, ошибся в сроках. А совпадения… Мистические совпадения — как же без них? Это просто случайность или символическое предупреждение. Напрасно Эрик Блэр, оглядываясь на долгую свою прожитую жизнь, несколько жизней, если быть дотошным, так казнил себя за то, что невольно создал меня. Я совершенно не похож на его Уинстона Смита, хотя и ношу те же имя и фамилию, что неудивительно. Ведь Джордж дружил с моими несчастными родителями и держал меня на коленях, когда я был еще ребёнком.
Такие мысли посещали его по пути в городское предместье, отстроенное по образцу скандинавского города начала девятнадцатого века, где располагался кабачок. Информаторам нравилось здесь, потому что вокруг не было расставленных в центре камер. Местные аборигены долго спорили даже о том, следует ли проводить в дома электричество. Сошлись на разумной золотой середине. Современный человек безнадежно испорчен коммунальными удобствами, отсутствие их может отпугнуть туристов среди которых экстремалы составляют удручающе низкий процент. Коллежский советник слышал, что некоторые дома аборигенов тем не менее оборудованы под старину, были среди них даже такие, в которых отсутствовали дымоходы. Своими глазами Смит тем не менее ничего подобного не видел, так что относил эти пересуды к разряду недостоверных.
Туристов в это время года в предместьях Благовещенска было кот наплакал. Кому придёт в голову ехать в голову в поддельный Копенгаген или Стокгольм неблизкого прошлого и останавливаться в унылой харчевне с её дымящими каминами и сквозняками дующими во все щели, с хозяином, облачающимся после десяти часов вечера в длинную ночную рубашку и смехотворный колпак, приносящий подгоревший ужин в номер со свечой, которую задувает любой порыв ветра в коридорах. Что с того, что в каждой кровати есть электрическая простыня, а номера оборудованы самыми причудливыми разъёмами для электронных устройств. Провести так пару ночей разумеется романтично и мило, но больше будет уже явственный перебор. А стоит ли ради одной или даже двух ночей тащиться на самую окраину мира, через всю Восточную Сибирь? Лучше уж слетать на неделю в Америку, посетить несколько открытых старообрядческих скитов на выбор. Там почти тоже самое, только всё подлинное. Никакого тебе косплея.
На место коллежский советник прибыл как всегда с большим запасом времени. Вооружившись тяжелым фонарём и тростью со свинцовыим набалдашником, — артефакты вручал посетителям на входе специальный привратник в костюме швейцарского гвардейца, — спустился вниз по обледеневшим округлым ступеням. Постоял, моргая на пороге, пока глаза привыкали к полумраку, осмотрелся. Посетителей было трое. Студент в голографических очках с навороченным планшетом сидел на высоком табурете у фальшивого окна, попивал муллёвин, дёргая головой в такт музыке из огромных наушников. У барной стойке немолодой одинокий человек с комканным лицом набирался чем-то основательным, изливая душу хозяину. Видно было, что этого бедолагу загнала в глухомань нешуточная житейская трагедия. Залез в долги, проигрался в пух и прах, влюбился в молодую… Бросил семью, погнавшись за призраком юной свободы, или напротив — не сумел сделать выбор, а может быть получил отворот сразу же от обеих сторон. Коллежский советник больно ущипнул себя за мочку уха. Он обожал исподволь наблюдать за чужими людьми, пытаться угадать или домыслить их судьбы. Эту свою страсть Венедикт Фёдорович считал предосудительной, но за много лет так и не сумел от неё избавиться, напротив, в шестьдесят восемь лет воображение рисовало картины куда более яркие и наполненные мелкими многозначащими деталями, чем в сорок. Человек специально приехал сюда, потому что здесь нет камер наблюдения, рассчитывал на приватность, а нарвался на бесстыжего соглядатая. Ущемленное ухо запылало жаром, было стыдно, захотелось развернуться и бежать прочь. Но долг. Растреклятый нравственный закон, будь он трижды не ладен, непосильная повинность нести ответственность за собственные решения. Слишком многое на кону, чрезмерной важности информацию обещал предоставить источник. И уже предоставлял несколько раз.
Третий посетитель расположился как раз в темной нише, где коллежский советник предпочитал занимать столик. Он сидел спиной ко входу, так что видны были только широкие плечи, бритый затылок и червонного золота козацкая серьга в ухе. На нем был роскошный пиджак, напоминающий изделие одной престижной мануфактуры, но пошитый явно на заказ. Пошитый давно, судя по всему — основательный человек из хорошей фамилии, с репутацией и прошлым, а не один из заполонивших сибирские пространства нуворишей. Значит источник еще не пришел. Венедикт Фёдорович направился в угол к свободному столику. Не столь выгодная позиция как в углублении, но выбирать не приходится, раз излюбленное место занято. Едва коллежский советник опустился на стул, как откуда-то подскочил человек, сменил скатерть, угодливо, ноодновременно с неуловимым достоинством затараторил, предлагая фирменные вкусности. Венедикт Фёдорович вежливо остановил его, попросил порцию грога и свою излюбленную закуску. Человек поклонился, исчез и тотчас вернулся с графинчиком кедрового.
— Я не просил… — начал Смит.
— Тот господин заказал специально для вас, еще до вашего появления. Это особый рецепт, в нём половина крепости, но сохраняется специфическая гамма настоящего выдержанного бурбона, урожай 1985 года… — половой кивнул в сторону ниши. Человек с серьгой неторопливо обернулся, сделал небрежный приветственный жест, оскалившись белоснежными зубами, сверкающими даже в полумраке. Подбородок его зарос ухоженной кустистой бородой, а толстый безымянный палец украшал перстень с гигантской безобразной печаткой. Единственная досадная вещь в безукоризненном облике. На неприкрытой бородой части щеки проглядывал шрам, подчеркивающий пугающую суровость лица. Может быть поэтому незнакомец старался как можно чаще улыбаться? Улыбка его выглядела достаточно искренней, но всё равно самую малость плотоядной. Жестом незнакомец пригласил Венедикта Фёдоровича составить ему компанию. Коллежский советник вежливо дал понять, что рад бы, но занят. Уже нет, ответил глазами бородач, и перевел взгляд на свой столик, где рядом с прибором лежала бумажная книга — еще один атрибут состоятельности незнакомца и пароль позволяющий узнать источника. Венедикт Чёрч, опять Венедикт Чёрч. «Пьеро и Коломбина», последний неотредактированный шедевр великого мастера. Почему-то назначая встречу с незнакомцами, мужчины всегда предпочитали брать с собой прозу Чёрча, может быть боялись что их брутальность воспримут как призыв к содомии? В чём в чём, а в противоестественном влечении к лицам своего же пола поклонников Чёрча никак нельзя было упрекнуть. Покойный герцог Мальборо был ценителем исключительно женской красоты, во всех бесчисленных её прелестях и проявлениях.
Контакт едва заметно поманил коллежского советника снова. Смит поднялся и медленно прошел через залу.
— Удивлены? — спросил бородач, бесцеремонно разглядывая Венедикта Фёдоровича, словно член призывной комиссии, оценивающий свежесть пушечного мяса. Коллежский советник неопределённо пожал плечами.
— Действительный статский советник, чиновник особых поручений при Его Величестве, — представился бородач, протягивая руку. — Алексашин. Борис Куприянович, для вас можно просто Борис. Странным образом сферы наших интересов давно пересекаются, так что будем считать, что мы знакомы уже много лет. Хотя я знаю о вас почти всё, а вы, полагаю, даже имени моего никогда не слышали. Так бывает, поверьте.
— Я знаю кто вы такой, — ответил Смит хмуро.
— Правда? — искренне удивился бородач и в глазах его мимолетно вспыхнул совершенно иной интерес к объекту — подлинный, вполне человечный. — Должно быть вы ошибаетесь.
Он зубасто улыбнулся и крепко пожал коллежскому советнику руку. Рука хрустнула.
— Многие путают меня с моим сводным братом. Он по батюшке тоже Куприянович и тоже действительный статский советник. Только имя-фамилия другие.
— Когда вы впервые предложили мне работать на вас, ваше превосходительство, вы не носили бороду, достигли чина коллежского асессора, а фамилию свою не озвучивали. Зато без обиняков определили департамент, в котором изволите служить.
— Правду про вас говорят, что у вас фотографическая память, — усмехнулся Алексашин. — Признаюсь, вам удалось меня впечатлить, а я человек не особо впечатлительный. Итак, желаете для начала перекусить или сразу перейдём к нашему делу?
— Полагаю, дела наши на этом закончены, — произнёс коллежский советник сухо. — Память у меня уже не та, что когда-то, не нужно мне льстить. Она всё чаще подводит. А вот принципам своим я ни разу не изменял.
— Правда? — переспросил Алексашин тихо, уставившись Смиту прямо в глаза, не моргая.
— Если вы о моей стойкости, то вам возможно быстро удастся меня сломать.
— Быстрее, чем вы думаете. Мгновенно.
— Вы преувеличиваете. В прошлый раз мне удалось продержаться несколько месяцев. Здоровье теперь, конечно уже не то, что прежде, но за прошедшие лет тридцать всё же удалось избавиться кое от каких прекрасных иллюзий. Так что вам придётся долго искать, чем меня зацепить.
— Вы даже не представляете, насколько мы умеем быть убедительны. Наверное вы тешите себя мыслью, что Россійская Имперія — цивилизованное государство, в отличие от вашей отчизны. Это так. У нас не принято оказывать какое-либо пристрастное воздействие на негодяев и политических преступников. Только мои люди не играют по правилам. Мне предоставлены особые полномочия, а на мою деятельность наверху закрывают глаза. Знаете почему? Потому что я необходим этой стране и этому грёбанному миру. Без таких как я человечество давно оказалось бы ввергнутым в хаос непрекращающихся локальных войн. Мы охраняем ваш мир и стабильность, всё чем вы, чистоплюи, так дорожите и чего не желаете защищать!
— И много вас? — спросил Смит, проявляя невольную заинтересованность.
— Я работаю один, — самодовольно оскалился собеседник. — Иногда привлекаю двух–трёх сторонних помощников для самой грязной работы, не люблю пачкать руки. В буквальном смысле, потому что нет — замараться я как раз не боюсь. Просто недолюбливаю кровь, дерьмо, шум и неприятные запахи. Наблюдаю за процессом через звуконепроницаемое стекло, специальные наушники подавляют неприятные для уха частоты.
— Зачем вы мне это рассказываете? Пытаетесь запугать?
— Нет. Вы мне нравитесь, и я не хочу вами манипулировать. Одинаково презираю манипуляторов и простофиль, которыми можно вертеть, как напёрстками. Я не собираюсь ломать вас. Не потому, что боюсь последствий, и даже не затем, что испытываю к вам определённую симпатию. Я из тех, кто ставит работу превыше всех прочих приоритетов. Вы нужны нашей кондовой Россіи и своему обществу таким, какой вы есть. Если я подчиню себе вашу волю, это не принесёт никакой пользы нашему общему делу.
— Вы заблуждаетесь. У нас не было и не будет никаких общих дел, — ответил Смит твёрдо. Алексашин присвистнул.
— Никогда не говори никогда. Мы нужны друг другу, Уинстон.
— Меня зовут Венедикт. Венедикт Фёдорович Смит, коллежский советник, атташе Его Величества по общественным связям.
— Венедикт Смит, Вениамин Чёрч, Родион Стрельников. Вы бритиши правда настолько наивны? Думаете, изменив имя можно повернуть саму судьбу, изменить суть человека?
— У меня нет причин вступать с вами в дискуссию. Прощайте, ваше превосходительство.
— До свиданья. Подозреваю, что до скорого. Мне даны особые полномочия, чтобы исправить катастрофическую ситуацию сложившуюся вокруг острова.
— Никакой катастрофы не предвидится. Мы просто впервые за двести лет сумели приблизиться к ситуации, при которой автономия, провозглашенная Высочайшим декретом Николая Павловича становится реально возможна. Через одно–два поколения Сахалин превратится из резервации в реабилитационный центр, где колонисты путём вовлечения в процесс обустройства окружающей реальности, смогут постепенно адаптироваться к жизни и превращаться в полезных членов социума.
Коллежский советник выговорил всё это на одном выдохе, ни разу не запнувшись.
— Вы и вправду верите во всю эту галиматью? — спросил Алексашин убийственно ровным голосом. — Вы либо абсолютно наивны, либо слепы, либо псих. Но нет, вы не похожи на психа.
— Я не верю, я знаю, — проговорил Смит заученно и монотонно. — Моё знание зиждется на огромном фактическом материале.
— Сделаю вам небольшой подарочек… — чиновник по особым поручениям достал из кармана и протянул Венедикту Фёдоровичу шестидюймовый планшет. — Все файлы защищены от копирования, нет выхода в кружево, нет разъёмов. Устройство активируется отпечатком вашего большого пальца.
— Откуда у вас…
— Бросьте! Достать ваши отпечатки способен любой дилетант, тоже мне проблема. Вы взгляните на содержимое на досуге, трезвым непредвзятым взглядом. Полюбуйтесь, так сказать, на плоды рук своих. Не ужасайтесь. Вы достойны всяческой похвалы и искреннего восхищения. Если после ознакомления измените решение и захотите со мной связаться, я оставил контакты в сием манускрипте. Да, и вот еще, не пытайтесь обнародовать увиденное. Если вы захотите разобрать устройство или обмануть защиту, всё самоликвидируется. Хотя я вовсе не против, если вы предоставите материалы для ознакомления кому-то из вашего круга. Консулу Воронцову, например, или с кем из высокопоставленных лиц вы еще водите дружбу. Им тоже полезно будет взглянуть на вещи трезво. Только из ваших рук, и избегайте попадания чужих отпечатков на панель экрана. Это может быть расценено роботом, как попытка взлома и ой… Всё гаснет!
Алексашин поднял вверх руку, возникший рядом человек протянул ему шубу и шапку.
— Не смею вас дальше мучить своим присутствием, и до встречи. Наслаждайтесь ужином, всё включено. Надеюсь, что не слишком испортил вам аппетит.
Он решительно развернулся и чеканным кавалерийским шагом прошел к выходу. Коллежский советник опустился на стул, повертел в руках подарок и после минутного колебания приложил палец к экрану…
6. кое что о мистических совпадениях
Экран мигнул, после чего на нём высветилась следующая надпись:
1983–1984 переписка Патрика О’Бра́йена, члена Внутренней Партии с 1963 года, штатного опекуна министерства правды, куратора оборонных проектов Океании, руководителя, ответственного за внешнее сопротивление, просвещение и распространение мировой революции с Георгием Блэром
Коллежский советник пролистал файл. Страниц сто, некоторые места выделены курсивом, некоторые подчёркнуты, два–три выделения цветом.
Дорогой Патрик! Вспоминаю тот День Благодарения, когда нам впервые пришла в голову счастливая мысль обратить свой взор на объект нашего маленького исследования. Вернее, говоря без обиняков, копирайт на эту идею принадлежит тебе. Надеюсь, W. Smith целиком оправдает возложенные на него нами ожидания. Я слышал, что Оливия болеет…
Мой дорогой Áртур! Искренне благодарен за беспокойство обо мне и членах моей семьи. … Не следует скромничать, мысль о внедрения русским трояна, агента который не будет подозревать о своей миссии, станет действовать, руководствуясь собственными соображениями о порядочности и допустимости действующих норм никогда не могла прийти мне в голову. Я знаю русских исключительно понаслышке. Разумеется, я был лучшим учеником в классе, и вообще одним из лучших, как видите я не питаю ложной скромности, my dear friend. (Вы ведь позволите мне считать вас своим другом!?) Однако вынужден признать, что теория это одно, а практика — совсем другая история. Впрочем и мы теоретики, сухари, чего-нибудь-да стоим. Хочу напомнить вам о правилах, мой дорогой учитель и наставник. Совершенно недопустимо называть объект его подлинным именем. Оливия выздоравливает…
Дорогой Пат! Рад, что твоя супруга оправилась. …Мне кажется, ты относишься к вещам с излишней серьёзностью. Наша профессия — игра, именно как к игре к ней и следует относиться. Ни одному уважающему себя разведчику, занимающемуся люстрацией нашей переписки (что само по себе уже изрядная шутка юмора, ха-ха-ха) не придёт в голову заподозрить резидента, названного по имени. Разумеется, они станут его проверять, его все станут проверять и твои, и наши, и японцы с американцами. Но проверяй они его хоть тысячу лет, изобрети человечество самый совершенный, не дающий погрешностей полиграф, они ничего не найдут. Потому что вся блестящая идея проекта заключается в том, что сам троян никогда не узнает о возложенной на него миссии. К тому же у тебя заранее приготовлен для них небольшой сюрприз. В министерстве правды для них работает три У. Смита, один в переписке, один переводчик в русском отделе, третий — талантливый колумнист, публикующий яркие англофобские высказывания. На последнего уже обратила внимания одна наша служба, его диссидентство похоже принято за чистую монету. Если я когда-нибудь решу придать нашу с тобой переписку гласности, им придётся проверять сразу троих, чтобы выявить одного. Уверяю, они ничего не найдут. Мы разработали идеальную операцию. Главное сейчас, чтобы задуманный совместно нашими ведомствами реструктуринг не стартовал слишком рано. Я знаю, что среди ваших ребят множество таких, кому не терпится легализовать свой фактический социальный статус… Привет семье.
… Мне лишь остаётся надеяться на ваш великолепный профессионализм, Áртур, потому что безумие раскрывать план троянской операции в частной переписке. Оливия передаёт пламенный привет, надеюсь видеть вас с нами на Рождество.
…Безумно признавать, Патрик, что занимая высокий пост во внутренней партии открыто справляешь Благодарение и Рождество, да еще в обществе самого лютого и непримиримого врага нашей страны. Всё остальное — пустяки. Буду в вашем поместье в Мельбурне на следующей неделе. Как ведёт себя наш питомец?Всегда искренне ваш, George Orwell.
Резвитесь, сэр? Это не насмешка, вам отлично известно какое безмерное уважение испытываю я к вашей персоне. Слышал, королева наша Елисбет наградила вас титулом пэра Англии. Я не первый год в этой профессии, но то что вы творите — просто уму непостижимо. Питомец, кажется, начинает о чем-то смутно догадываться. Он страшный зануда и задаёт множество неудобных вопросов. Но вы, вы,Áртур, превзошли все мои немыслимые ожидания. Если бы я не был стопроцентно уверен в вас, то решил бы, что вы намеренно сливаете информацию противнику, именно поэтому регулярно пишете мне.
Дорогой Патрик, поскольку я по-прежнему считаю вас своим учеником и другом, вынужден напомнить, что в нашей профессии нельзя испытывать абсолютной уверенностью ни в ком и ни в чём. Помимо того, кого вы считаете противником? Времена холодной войны скоро безвозвратно канут в Лету, да и если бы она продолжалась бесконечно, что бы это изменило? Разведчик работает не на одну из противоборствующих сторон, он создаёт идеи. Речь, разумеется, не о рядовых сотрудниках, а о настоящих виртуозах своего дела, таковым являюсь я, к таковым по праву причисляю и тебя. Мы создали нечто невообразимо прекрасное, не вписывающееся в привычную картину geopolitical противостояния двух миров… Наша агентура войдёт в учебники по конспирологии грядущего. Слышал, что питомец попал на карантин в ветклинику. Мой привет Оливии.
Питомец готов к транспортировке. Оливия хандрит, у неё обнаружили раннего Паркинсона. [апрель 1984 года]
Рад, Патрик, что ты успешно уложился в сроки. Русская медицина за последние двадцать лет достигла небывалых успехов. Думаю, тебе будет целесообразно перевести жену в один из центров цивилизованного мира, где за ней будут наблюдать лучшие квалифицированные специалисты. Двадцать пять лет назад у меня начинали проявляться признаки деменции, я прошел курс лечения и до сих пор пребываю в отличной физической и моральной форме. Скажи, Пат, а ты сам не задумывался о том, чтобы бросить всё и эмигрировать в пространство русскаго міра?! Может быть настала пора просто посвятить себя семье? Питомца пора оставить в покое, дадим ему жить собственной жизнью. Міръ, каким мы его знали, изменился. Его больше не существует… Если Оливия еще помнит, мой прощальный поклон.
Меня еще рано списывать со счетов, сэр! Я могу быть полезен, я один знаю всю нашу агентуру!
Мне очень жаль, но ты разочаровываешь меня, Патрик. Для хорошего агента достаточно полуслова, а отличный всё понимает сам. Это последнее моё письмо. Áртур Блэр.
У коллежского советника пылали уши. Трудно определить, был ли он потрясён, удручен и раздавлен, или же для него настал наконец момент истины. Ведь он всегда подозревал, что мистические совпадения с которых начиналась его новая жизнь, жизнь удивительная, насыщенная, такая какую вполне можно было бы назвать счастливой, если бы не те руины прошлого, на которых она выросла. Прошлого, оборвавшегося внезапно, но далеко не случайно. Забегая вперед, когда на перепутье внезапно из ниоткуда возник Джордж, он задал ему простой наивный вопрос:
— Почему я?
На что старый шпион отвечал:
— Из-за совпадения. Потому что вы как две капли воды похожи на персонажа одной старой книги. Странное совпадение.
— Но должны же существовать причины, по которым это совпадение вас заинтересовала.
— Должны. Существуют. Эту книгу написал я. Если выражаться предельно точно, то не я, а совершенно другой человек, которым я был раньше. Того человека звали Эрик Артур Блэр, но вам, Уинстон он должен быть хорошо известен как Джордж Оруэлл.
— Вы изменили имя, когда мои родители совершили несовместимые с жизнью мыслепреступления?! Я слышал о вас!!
Джордж загадочно покачал головой:
— Ни вы, ни ваши родители не совершали ничего такого, за что следовало бы платить. И да, это были вы. Мой герой. Я дал ему имя сына своих бессмысленно погибших друзей.
— Но они не погибли.
— Да, им оставили физическую форму жизни, но я не гуманнее было бы ограничиться смертельной инъекцией? Вы ведь читали Nineteen Eighty-Four!?
— Я не смог. Тогда мне показалось, что автор чрезмерно нагнетает драматическую атмосферу. Я слушал отрывки по радио, в переводе…
— Голышева. Вам повезло. Виктор Петрович обладает куда более очевидным литературным даром, чем переводимый им автор. Но что вы думаете о неожиданных мистических совпадениях?
— Говоря откровенно, я вам не верю. Поэтому не могу искренне отвечать на ваши вопросы.
— А если мы рассуждаем об отвлечённой ситуации? Совпадения существуют?
— Не уверен, что мою ситуацию можно рассматривать отрешённо. Я тяжело болен, или как вы сейчас говорите, я был абсолютно здоров, просто меня намеренно ввели в заблуждение. Или вы по каким-то причинам пытаетесь обмануть меня сейчас. Либо это часть терапии, либо этот санаторий захватили русские и ведут над пациентами собственные эксперименты. Последнее предположение выглядит совершенно параноидальным, не так ли?
— Напротив. Вы чрезвычайно последовательно набрасываете версии произошедшего. Но как быть с совпадениями?
Уинстон пожал плечами и не удостоил посетителя ответом. Он с трудом верил что совпадение могло иметь место. Это выглядело слишком надуманно. И вот, спустя тридцать лет, сегодня он убедился, что был прав. В мире случается много чего невероятного и необъяснимого, но таких совпадений не бывает. Хотя бы потому, что многие детали в этой истории притягивались, что называется, за уши.
7. кое что о заботе
Всё же, чтобы там ни писали Хаксли, Орвеллы, различные Замятины и Алексы Солжи, а до определённого момента жизнь в совке оставалась достаточно сносной. Социалистические Штаты никогда не были (как декларировалось) государством повальной социальной справедливости. Скорее даже наоборот — здесь, как нигде раньше в истории ущемлялись интересы отдельных групп, в этом вопросе ни Оруэлл, ни Солж нимало не грешили против истины, да и вообще разве повернётся нелживый язык назвать Джорджа клеветником. Соединенные Социалистические Советские Штаты управлялись партийной верхушкой — крошечной группкой людей, имеющей самые извращенные представления об общем благе. Однако неверно утверждать, что ни к какому всеобщему благоденствию эти люди не стремились, а озабочены были исключительно укреплением собственной и так почти безграничной власти.
Начнём с того, что власть партократов была далеко не безраздельна. На всех стадиях существования советского государства[1] власть буквально трещала по швам, выскальзывала из крепких рук старых партийцев, как смазанный рапсовым маслом огромный арбуз, пугала угрозой обрушения при котором все вольно и невольно оказавшиеся рядом были бы погребены под обломками колосса. Когда-то, в 1916-м, на четвёртом году разрушительной войны, лидер необольшевиков совершил госпереворот по курьёзу и недоразумению. Его соратники, люди выдающихся личных свойств, каких больше не делают в нашем мире, где любое производство (в том числе и кадровое) поставлено на конвейер, умели превосходно организовывать акции, эксы и сабы, однако ни черта не смыслили в элементарном управлении. Пока продолжалась гражданская война это давало некоторые преимущества новому правящему слою, но рано или поздно в каждом отдельно взятом штате должен был водвориться мир, а это уже сулило непреодолимые трудности. Джей Армстронг, получивший впоследствии почетное прозвище Big Brother или The first-ever, оказался одним из немногих имеющих опыт управления в довоенные времена. Когда-то он был менеджером среднего звена в корпорации, продающей по всему свету газовые фонари и паяльные лампы, одновременно он являлся помощником пастыря одного из методистских приходов Окленда. Армстронгу удалось построить причудливую систему межведомственного управления, одновременно напоминающую террористическую организацию и злоупотребляющую прозелитизмом миссионерскую секту. Осуществить задуманное удалось не сразу, да и вряд ли какой-либо замысел сложился в голове Первого[2] Старшего Брата, вернее всего он как и прочие блуждал впотьмах, хватаясь за любую представляющуюся возможность и пытаясь реализовать трудноосуществимое. Государство нового типа состоялось и даже сумело без особых территориальных потерь пережить Вторую и Третью Великие войны, хотя счет человеческих жертв шел на десятки и сотни миллионов. На первом этапе Армстронгу пришлось ликвидировать почти всех своих соратников, личные амбиции которых никак не способствовали успеху. ВСЁ, ЧТО НЕ ПОМОГАЕТ НАМ, ЯВЛЯЕТСЯ ПРЕПЯТСТВИЕМ, — объявил великий вождь в новогодней речи тридцатого декабря одна тысяча девятьсот тридцать пятого года. Его слова ознаменовали начало новой эры. Партия помолодела, новый внутренний круг складывался из рожденных после 1916 года юниоров. Суровые меры считались оправданными. И оправданием была не призрачная далёкая цель, а выживание сообщества в самой ближайшей перспективе. Неизбежны были невинные жертвы, об этом сообщалось напрямую, с неприкрытым задушевным цинизмом. Так родители Уинстона стали жертвой недоразумения, ставшего началом его многообещающей карьеры. Армстронг, в отличие от своего окружения не был слепым фанатиком. Сыновья не отвечают за отцов, любил повторять он, но партия отвечает за сыновей. Лидер штатов создал своеобразный социальный эскалатор, целью функционирования которого было смягчить существующее неравенство. Народу, исходя из ограниченных возможностей системы, предоставлялись достаток и развлечение. Единственным поощрением функционеров была мотивация. Партия умела индивиду ощущение причастности к происходящему и собственной пользы. В девяностые годы, когда эксперимент уже закончил своё существование англоязычные аналитики издевались над наивными мечтами героев детских фантастических кинокартин прошлого. Герои мечтали стать астронавтами, нейробиологами, робототехниками и просто учеными. Никому из них не пришла в голову преступная мысль, согласно которой целью отдельного существования является осуществление независимости и самореализации. «Разве у персонажей были хотя бы мизерные шансы реализовать свои мечты? — разводили руками аналитики. Лучшие из них были обречены навсегда оказаться заключенными закрытых тюрем, где им пришлось бы месяцами ломать головы над расшифровкой русских и американских засекреченных проектов. Незавидным уделом остальных была нескончаемая рутина обычной повседневной жизни, без какой-либо надежды вырваться из пространства замкнутого круга». В словах аналитиков сквозила определённая правда. «Да это так, — отвечал им Уинстон, в девяностые годы он иногда опускался до полемики с бывшими соотечественниками и следил за брожением их умов, — но разве крах системы принёс всем этим людям хоть какой-нибудь новый смысл? Существование в системе координат ангсоца было чудовищным, внешними наблюдателями оно не может восприниматься иначе, как торжество абсурда. Но мы-то с вами смотрели на происходившее изнутри и видели определённую, пускай и извращенную логику. Теперь любое осмысление исчезло, а проблемы никуда не ушли». «Нынешнее время полно перспективы и смысла, — сердито огрызались бывшие соотечественники. Просто вам снаружи не понять. И вообще, Австралия теперь независимое государство, ей наплевать на мнение зарубежных экспертов». Одни считали Уинстона реликтом коммунизма, другие агентом опеки, третьи просто зажравшимся эмигрантом, которого испохабила сытая русская жизнь. «Происходящее сейчас на острове многими аспектами напоминает творящееся в постсоветском пространстве» — пытался возражать Смит. «Ты не гражданин Австралии, — отвечали они, — тебя не должны волновать проблемы Австралии». «Но вы постоянно привлекаете иностранных экспертов, для решения своих проблем». «Это наше дело, и мы вольны привлекать кого захотим. А ты нам не нужен, как-нибудь обойдёмся без твоих советов». В конце концов он вынужден был согласиться с ними, потому что не мог продолжать диалог не нарушая правил, положенных себе в начале новой жизни. Пришлось ограничиться собственным островом, где события порой развивались не менее трагично. Всё это всплыло в памяти сейчас, ненамеренно, без всякого усилия воли. О чём он подумал прежде, чем увязнуть в омуте воспоминаний. Ах да, о непрестанной заботе, которой был окружен с самого дня своего рождения и о маленьких радостях, которыми была так богата та прошлая жизнь.
[1] или государств, как настаивал дотошный русско-британский эрудит Анатолий [Анатоль] Нейссер, потому что «штат» переводится как «государство»
[2] мыслепреступная формулировка
8. кое что о любви
Когда смотрящие сверху вниз успели положить на него глаз, приняли решение что пригоден для высших ступеней партийной карьеры. В спецшколе, куда по заведенному Джеем Армстронгом обычаю помещали талантливых детей мыслепреступников? В академии? В шарашке? Или уже на последнем этапе пути, когда сitizen Смит уже стал переводчиком русского отдела!? Была ли Джулия вехой их дьявольского плана? Случайно ли на одной из политинформаций скучающий взгляд Уинстона блуждающий по отрешенным лицам сослуживцев натолкнулся на умные и внимательные глаза О’Бра́йена, и прилип. В отличие от своего орвэлловского прототипа юниор-интендант не питал ведь никаких иллюзий в отношении членов внутренней партии и работников опеки. Он точно не ждал от Патрика О’Бра́йена ничего стоящего, не питал абсурдных надежд обрести когда-либо свободу или возможность вырваться отсюда, пусть даже ценой собственной или чьей-то чужой жизни. Существующий порядок вещей представлялся незыблемым, и всего чего Смит мог желать, это чтобы их с подругой на некоторое время оставили в покое. Могла бы жизнь продолжать течь в заданном направлении, если бы в тот момент он нашел в себе силы отвести взгляд? Или глаза О’Бра́йена возникли на пути именно по причине предопределения, совершившегося задолго до того? Как бы там ни было, спокойная жизнь закончилась в этот момент навсегда. Официально О’Бра́йен занимался внутренним редактированием, к нему на стол ложились все созданные в здании медиаматериалы, прежде чем увидеть свет. На самом деле работу за него выполняли две умные машины и десяток невидимых живых помощников. Контент министерства правды обрабатывался электронными устройствами на предмет содержания тайных экстремистских посланий, а люди перепроверяли комментарии и пометки, оставленные ботами. О’Бра́йена же интересовали исключительно сотрудники доверенного его заботам учреждения, из которых он отбирал наиболее перспективных, чтобы пополнить собственный свой штат. Ведь правильно подобранные кадры, как нам известно из программной речи действующего лидера способны правильно решить любую проблему. Из кого же выбирать наших невидимых охранителей и защитников, как не из людей уже зарекомендовавших себя в любой смежной области?
Да, Уинстон Смит был человеком старомодным и неиспорченным, иначе как, скажите на милость, можно было на достаточно приличном уровне освоить чуждый нам язык? Но он не был наивным дурачком, а только совершенно оторванный от реальности растяпа мог надеяться, будто переглядывающийся с тобой член внутренней партии может быть не вполне благонадёжен. Сейчас эта «искушенность» с которой еще молодой Уинстон угадал свою гибель и судьбу кажется, конечно детским лепетом. Люди занимающиеся анатомированием мыслей и поступков, будь то проводящие антигуманные опыты на людях учёные или сотрудники спецслужб, не мыслят бинарными категориями. Для них нет ни белого, ни черного, ни бунтаря, ни лоялиста, поскольку в их царстве разума царит сплошная целесообразность. При виде толстошеего О’Бра́йена, изящно поправляющего синее пенсне на носу, возникало чувство, что с этим человеком можно поговорить, если обмануть камеры и встретиться в слепой зоне. Должно быть многие бедняги поддались нелепому порыву и попёрлись как мотыльки на огонь, но сitizen Смит хоть и казался экспонатом кунскамеры с бирочкой: типичный чудак английский, экспонат рубежа XIX–XX веков, сразу сумел правильно сообразить что к чему. На всякого интеллектуала довольно задушевности, как гласила одна русская поговорка. Не нужно относиться свысока к тем, кто обманулся простотой О’Бра́йена и погиб. Или не погиб, а вышел на новый уровень. Иногда бывает так, что это оказывается одним и тем же. Вот например Джулия. Она умна, она талантлива и могла добиться многого. И добилась бы, если бы не провалила своё первое задание. Не стоит привязываться ни к кому, если надеешься на успех. Любовь — это обман. Человек органически не способен любить, не вызывая вокруг разрушения. Если же ты пытаешься сохранить объект своей привязанности в целости, ничего не остаётся, кроме как направить губительную силу страсти против самого себя. Любовь двулична. Как часто мы прикрываем стремление к тотальному контролю попечением о всеобщем благе!? Ненависть, сама по себе являющаяся не антитезой, а формой любви, гораздо честнее и откровеннее, если только не прикрывается формами приличия. Когда-то молодого Уинстона коробило, то что деятельность тайной полиции и органов репрессивного подавления именуют любовью. В этом новоязовском эвфемизме усматривалось лицемерие, но никакого двуличия системы не существовало. Только упрощение и циничная способность называть вещи своими именами.
Коллежский советник закрыл лицо ладонями, уронил голову. «Господи, Господи! — подумал он, — в какое же чудовище я превратился за эти годы!?! Я рассуждаю сегодня в точности также, как и они, те кто уничтожил когда-то мою жизнь. И ведь это не их заслуга, им я не поддался, но сам, сам… Или прав Владимир и это остров так действует на человека?! Постепенно перестаёшь воспринимать разницу между добром и злом…». Но времени на малодушное самокопание не оставалось, пора было двигаться дальше. Венедикт Фёдорович вскинул вверх руку и позвал официанта. Человек возник немедленно.
— Можно мне еще одну порцию того, что я пью. И рассчитайте сразу же, голубчик, будьте любезны.
— Всё за счёт заведения, по распоряжению человека, гостем которого вы изволите быть…
— Я не желаю оставаться его гостем.
— Такое у нас часто случается, — понимающе прищурился человек. — Мы-с ожидали, что сегодня именно так и получиться. К прискорбию, ничем не могу помочь. Его милость наш почётный клиент, распоряжения его не обсуждаются.
— Тогда могу я лично вас, за особое отношение наградить той суммой…
— Никак невозможно. Вам велено передать, что щепетильность ваша весьма прекрасна, но они не дети маленькие, так что даже пытаться не нужно взбрыкнуть. Простите, дальше я должен испариться.
И человек исчез, а перед коллежским советником, словно по мановению возникла выпивка.
* * *
Итак, отношения развивались, стремительно приближаясь к трагической развязке. Однажды после политинформации О’Бра́йен подошёл к Уинстону и, протянув руку, пригласил его на уикенд в свой загородный дом.
— Напомните, чем я заслужил подобную привилегию? — спросил юниор-интендант, нервно дёрнув головой. О’Бра́йен мягко улыбнулся в ответ:
— Ничем. Просто так. Загородный дом звучит слишком интригующе, на самом деле это развалюха, которую мне вернули после того, как реабилитировали родителей. Ваши родители ведь тоже в списках реабилитации?
— Вам прекрасно известно, что это не так. Они до сих пор находятся на учёте в диспансере, и дважды в год обязаны проходить освидетельствование. Мы не общаемся. Мой терапевт говорит, что это опасно, подобные патологии могут быть заразны. Мы до сих пор мало что знаем о психовирусах.
— Глупости, — усмехаясь отмахнулся О’Бра́йен. — Старики абсолютно здоровы, я уверен. Тогда время было такое, эпидемия. Боялись заразиться и хватали кого ни попадя. А это не заразно, уверяю вас. То есть, если ты предрасположен к аномалиям, чужая девиация способна спровоцировать обострение, но человеческая психика намного стабильнее, чем может показаться со стороны. Так я пришлю за вами машину.
— Это слишком большая честь для меня. Боюсь не оправдать доверия.
— Вздор! Никакая это не честь, просто очередная проверка. Каждый сотрудник служащий в этом здании хотя бы раз обязан был побывать на моём барбекю. Вы новичок, до вас никак руки не доходили. Да и работа у вас слишком нормальная, почти не связана с профессиональным риском. Единственное, мы не можем устраивать выезд в рабочее время, так что я украду у вас выходной. Это свинство. Каждому человеку нужны выходные, чтобы не наступил нервный срыв. Нужно отдыхать от этих преисполненных многозначительности суконных рож. Давайте договоримся, что, воспользовавшись служебным положением, я же и компенсирую потерю. Устрою вам отгул, быть может даже несколько. Вы могли бы свозить свою подругу к морю, например.
О’Бра́йен хитро посмотрел поверх пенсне, подмигнул и обернувшись на ближайшую камеру продолжил:
— Совсем забыл, у вас же нет подруги… Ну ничего, мы вам подыщем какую-нибудь подходящую пару. Предположим, Мэган из отдела копирования… Или лучше Джулию. Вам нравится Джулия?
Член внутренней партии осведомлённо вперился в аналитика русского отдела.
— Не нужно автомобиля, — сказал Уинстон. — Доберусь на электричке.
— Скромность красит человека, — одобряюще почесал переносицу О’Бра́йен. — Как знаете. Впрочем, я бы воспользовался расположением старшего товарища.
— От недели отпуска на побережье не откажусь.
— Разумеется. Придется записать вас в доноры и народную дружину, чтобы это не выглядело как блат. Мы же не хотим допустить пересудов, не так ли? Джулия, к слову, давно состоит в народной дружине. После дежурств мы обычно собираемся в одном кафе и выпиваем вместе. Корпоративный дух. Итак, до субботы.
Дача О’Бра́йена действительно оказалась похожа на развалюху. Окна первого этажа заколочены, комнаты завалены какой-то старой мебелью. Хозяин, похожий на соломенное пугало из страны Оз, в соломенной шляпе с широкими разорванными полями и прохудившихся резиновых сапогах разместился в крошечной мансарде, распоряжению гостей предоставлен вагончик на заднем дворе, точно такой же в каком ураган унёс Дороти. Электрический кабель переброшен с соседнего участка, лампочки беспрестанно мигают. Зато угощение отменное и гости всегда полны неожиданных талантов. На юниор-интенданта хозяин ни разу не обратил внимания, при первой встрече рассеянно пожал руку, потом каждый раз кивал, отводя глаза. Только прощаясь спросил:
— Может вызвать машину? Электричка тащится долго.
— Благодарю вас, спасибо за приглашение.
— Ловлю на слове и жду у себя в следующие выходные.
— Я что, не прошел формальную проверку первого раза?
О’Бра́йен лукаво прищурился и погрозил пальцем:
— Не нарушайте субординации. Сотрудникам опеки не положено задавать вопросов.
— Вы открыто признаётесь, что работаете на смежное ведомство?
— А как вы считаете? Молчите? Это правильно. Вы прошли проверку, именно поэтому я оставляю вас подле себя. Кстати, почитываете ли вы запрещенную литературу?!
— Боюсь откровенно отвечать на этот вопрос.
— Подождите минутку… — О’Бра́йен двинулся в сторону дома.
— Я на поезд опоздаю, следующего ждать полтора часа.
— Я не задержу. Успеете.
Он исчез, потом вернулся с бледной ксерокопией какой-то книги.
— Вот вам аутентичный Эммануэль Голдстайн. Будьте с ним поаккуратней, за такое можно надолго угодить в психушку, мне не удастся вас быстро отмазать.
— Может не стоит?
— Это задание по работе. Я хочу, чтобы вы поделились впечатлениями в следующую нашу встречу.
В пятницу, на следующей неделе, когда Уинстон покидая рабочее место вышел из служебного хода, его задержали два незнакомых сотрудника. Один ткнул в нос значком сотрудника полиции мысли, после чего юниор-интенданта довольно грубо впихнули на заднее сидение машины с затемненными стёклами и куда-то повезли. Через двадцать минут его выбросили наружу у калитки дачи О’Бра́йена.
— Я боялся, что вы снова начнёте упираться, — виновато сморщил нос хозяин, поправляя пенсне. — Как вам Гольстайн? Прочли?
— Понимаю, почему Мак-Троцки устроил на него охоту. Извините за откровенность, но мне больше нравится та литература, которую я читаю в своём отделе.
— Потому что Гольстайн для вас недостаточно радикален? Согласен, проза Достоевского содержит в себе куда больше антисоветского яда…
— Вы напрасно тратите на меня своё время. Если бы я был врагом советской власти, то не смог бы это скрывать. Я имею скверную способность вслух произносить разные глупости, которые приходят в голову. Вам это должно быть известно.
— Знаю, знаю, — рассмеялся О’Бра́йен. — Поверьте, я отношусь к вам с искренней симпатии, в моём расположении нет никакого подвоха.
— Я не верю вам, — невольно проронил Смит, чем вызвал еще больше непритворного расположения и смеха.
— На большее я и не рассчитывал. Мне придётся долго доказывать свою симпатию поступками, но мы подружимся. Иначе и быть не может. Даже если в какой-то момент я начну казаться вам настоящим воплощением зла.
— Вы уже им кажетесь. Я испытываю страх и невольное отвращение ко всему, что происходит в соседнем здании… — лицо Смита исказилось от испуга, — я не хочу сказать, что это неоправданно… Хотя мне трудно найти вам и вашим коллегам оправдание, просто я боюсь.
О’Бра́йен веселился от души.
— Пух! — сказал от отсмеявшись, направив в переносицу сотрудника русского отдела указательный палец. — Пиф-паф! Вы наговорили на смертный приговор!
— Вы… арестуете меня?
— Помилуйте! Разве мы звери? Разве я похож на человека, наказывающего своих друзей за то, что они искренни?
— Это не убеждения, это всего лишь малодушие и испуг.
— Не нужно оправдываться. Будьте самим собой, и доверьтесь мне. Да у вас нет другого выбора, пусть вы мне и не доверяете. Я не причиню вам зла, будьте уверены. Ступайте к себе, наслаждайтесь жизнью в обществе любимой женщины, пока это возможно. Постарайтесь не думать ни о чем.
Джулия ждала его сидя на кровати в вагончике, укутавшись пледом и обнимая колени:
— Извини, — сказала она, — нужно было сразу предупредить тебя, но я боялась…
— Ничего, — пробормотал он, — я понимаю… всё понимаю!
— Правда!? — посмотрела на него она. — А меня не оставляет чувство, что ты наделаешь непоправимых глупостей, ты нас погубишь. Пойми, в сложившихся обстоятельствах важно просто делать всё, что тебе предложат. И тогда всё будет хорошо.
— Неправда. Ничего хорошего из этого не получится. Нас обратят в оружие друг против друга.
— Сейчас не тридцать шестой год, — сказала она и опустила глаза. — Я знаю, что тебя бесполезно просить соврать, но попытайся, по крайней мере, не говорить лишнего. Хотя бы иногда.
9. еще кое что о любви
— …с товарищами по работе юниор-интендант поддерживает неизменно ровные, приятельские отношения. В исполнении своих обязанностей корректен и исполнителен. Исключительно порядочен. Среди слабых качеств нашего персонажа вынужден отметить недостаточную социальную вовлечённость, чрезмерную мягкотелость и низкий уровень нетерпимости к врагам общества. Полагаю, негатив можно смягчить путём прохождения углублённого курса политориентации и профессиональной коррекции, не прибегая к методам терапии. По результатам прохождения обучения рекомендую рассматривать гражданина Смита, в качестве кандидата в члены внутренней партии, с увольнением его из отдела русского просвещения и переводом в глобальный сектор русской любви. В случае провала персонажем выпускных тестов следует отчисление за штат, изоляция в одном из лечебных центров первой категории с последующей постановкой на учёт и наблюдением группой специалистов. Обычно отбракованным персонажам нашей стратегии начисляется пенсия по инвалидности, но я думаю, что Смит еще достаточно молод, крепок и полон сил, чтобы прокормить себя самостоятельно, делая ту же работу, что и раньше, то есть переводя с мёртвых варварских языков на новояз ангсоца.
— Русский язык не принадлежит к разряду мёртвых, — вырвалось у Уинстона. Он стоял посреди поляны на коленях, с мешком на голове. Вокруг столпились какие-то люди в масках Гая Фокса. Смит видел их силуэты сквозь тонкую мешковину. Где-то близко потрескивал костёр, поветрие доносило едва уловимый запах дыма. Были сумерки, или рассвет, скорее сумерки учитывая, что с момента его удержания прошло совсем немного времени. Только что закончилась рабочая неделя, он вышел на крыльцо Миниправа, стоял под козырьком, курил, ожидая втихомолку машину. Курение считалось одним из простительных, но тяжких грехов — вредной привычкой которой следует вовремя обзавестись, чтобы тебя не заклемили чем-нибудь пострашнее, чем пассивно-агрессивное отравление будущих поколений. У нормального человека не было шансов оправдаться, потому что мир населяют одни уродцы. Красивый имеет лишь одно значение — нацистский, — прочёл недавно Уинстон в брошюре внутреннего круга, предоставленной их высокопоставленным товарищем. — Единственное оправдание вашего существования — непреодолимая внутренняя и внешняя ущербность.
— Что вы об этом думаете, дружище? — заговорщически подмигнул О’Бра́йен, когда юниор-интендант возвращал ему методичку.
— Признаться у меня нет никаких мыслей.
— Совершенно никаких? — нахмурился опекун. — Советую не относиться к моим маленьким подаркам с такой потрясающей безалаберностью. Партия выбрала вас, чтобы вы могли существовать, то есть мыслить.
— Партия совершила ошибку, как мне кажется. Я абсолютно непригоден для подобной роли.
— Не нам судить об этом, мой друг, не нам об этом судить. Партия сама решает, кому быть, а кому оставаться в границах слепого пятна.
— У меня кажется… Меня не оставляет одно страшное подозрение.
— Говорите.
— Не потому ли меня выбрали, что мышление моё может оставаться исключительно ущербным?!
— Браво, старина! — О’Бра́йен заклопал в ладоши, — мои искренние аплодисменты. Вы почти угадали, конечно не попали вслепую в десятку, но угодили в мишень, что само по себе впечатляющий результат для блуждающего во мраке неведенья. Слышали вы когда-нибудь о конспирологии? Это великая наука, которая изучает закрытые сообщества. Членом одного из которых вы избраны. Тамплиеры, розенкрейцеры, Великая ложа Востока и братство шотландского устава. Говорят вам хоть что-нибудь эти названия?
— Ничего. Или почти ничего.
— Вот и славно, потому что вы — идеальный сосуд для вливания знания. Всё что человечество себе понапридумывало про своих поводырей — сказки для идиотов. Мы не такие, вы скоро убедитесь в этом на собственном примере. Если конечно пройдёте все испытания.
— Мне кажется, я не справлюсь ни с одним… Я уже рассказывал, я не враг советской власти…
— Вы думаете наша организация занимается борьбой с системой? Мы и есть система.
— Я лоялен, но многого не понимаю.
— Мы вас научим. Только самоуверенные кретины считают, что способны понять хоть что-то. С такими беда. Они совершенно не приспособлены к восприятию чего-то нового. Вы уникум, Винс!
Однажды О’Бра́йен пригласил Уинстона к себе в кабинет в середине недели. Дело было так, юниор-интенданту прислали по внутренней почте огромный объём новой работы. Несколько тысяч страниц с дедлайном в двенадцать календарных дней, что означало отказ от положенных выходных и полноценного сна, для таких форс-мажоров в кабинете была предусмотрена откидная койка на которой можно было забыться на пятнадцать–двадцать минут, когда внутренние силы совсем тебя покидали. Любые связи с внешним миром блокировались, пища подавалась прямо на рабочее место через специальный автомат. Количество употребляемых энергетиков и кофе жестко контролировалось, столь непопулярную меру ввели после того, как один из энтузиастов умер на рабочем месте от инфаркта после семидесяти пяти часов прорыва.
— Старший брат говорит, что незаменимых людей нет, и это живая правда, но таким утратам как сегодняшняя не может быть никаких оправданий, — прокомментировал тогда введение драконовских мер начальства Армстронг-Джей-Джонс.
Смит погрузился в работу, прошло некоторое неопределённое количество времени, потому что в экстренном режиме таймер показывал только крайний срок и минуты вынужденного бездействия. Если работник начинал зависать или прокрастинировать, его просто будили. В подлокотнике офисных кресел были вмонтированы устройства для специальных инъекций неизвестным препаратом, не позволяющим расслабиться, вызывая состояние лёгкого дискомфорта. Считалось, сто в отличие от стимуляторов эффективности средство абсолютно безвредно. Итак, спустя несколько часов, на мессенджер пришло внутреннее сообщение, одновременно с чем разблокировали дверь. Юниор-интенданту предлагалось немедленно проследовать в отдел 32 на сто сорок первый этаж, сектор ∆.
У меня запланированный аврал, — ответил Уинстон в мессенджере. Тотчас пришел ответ: Это связано с планом. Вам будут даны необходимые инструкции, которые невозможно предоставить письменно. Пропуск для попадания в сектор ∆ заберите на рецепшене своего этажа.
Понадобилось немало смекалки, чтобы быстро найти 32 отдел в секторе ∆. Навигация по этажам почему-то отказывалась работать в промежутке между сто тридцать четвёртым и сто пятьдесят вторым этажами. Вернее она отслеживала твой путь и давала знать, если заблудился, но не сразу.
Вы забрали на двенадцать градусов вправо. Вернитесь на предыдущий уровень. Или: Направление выбрано вами совершенно точно, но к сожалению дверь впереди временно заблокирована. Вернитесь к лифту, поднимитесь на два этажа выше, а потом проделайте тот же самый путь еще раз. Спуститесь обратно вниз по лестнице.
Тем не менее, у Уинстона ушло сравнительно немного времени на преодоление маршрута. У входа в кабинет от столкнулся с Джулией. Глаза обоих округлились от удивления:
— Это неожиданный сюрприз, — сказала она, — значит у нас всё получилось!
«Что получилось?» — хотел спросить он, но подруга предостерегающе подняла руку и опустила обратно, будто бы собиралась поднести к губам палец, но передумала в последний момент.
— Будь как никогда внимателен и собран, — прошептала она, входя первой и ощутимо ущипнула его за ляжку. — Помни, дьявол прячется в мелочах. Последнее испытание для многих оказывается самым трудным.
«О чем речь!?» — не успел подумать он. В кабинете О’Бра́йена находились огромный глобус и стеклянный круглый стол с приготовленной бутылкой американского кукурузного бурбона и вазой полной фруктов. Рабочий стол с неизменно нависающим портретом одутловатого усатого мужчины был задвинут в нишу на заднем плане.
Хозяин вышел им навстречу, мягко ступая по ковру, на нем была расшитая турецким орнаментом шапочка, халат и меховые тапки.
— Мы рассмотрели ваше прошение, — вкрадчивым голосом произнёс он, наполняя бокалы. — Думаю, ответ будет благоприятный.
Уинстон опустил от удивления челюсть, но не успел издать ни единого звука, потому что Джулия легко хлопнула его кулаком между лопаток.
— Осталось уладить несколько формальностей, — продолжал О’Бра́йен, протягивая посетителям бокалы. Эта комната оборудована самым совершенным на данный момент образцом нового полиграфа, разрабатываемым в Мельбурне 44. Здесь нет ненужных датчиков, отвлекающих внимание и мешающих беседе течь плавно и непринуждённо. Для прохождения испытания вам необходимо расслабиться и перестать видеть во мне кого-нибудь, кроме друга. Отсчёт будет дан тогда, когда алгоритм поймёт, что беседа наша потекла легко и непринуждённо. Если этого не получится достичь, экзамен завершится не начавшись.
— Мы готовы, — поспешила заявить Джулия.
— Я не могу расслабиться, когда надо мной висит груз невыполненной работы, — экспрессивно возразил Уинстон.
— Это не должно тебя тревожить, таймер обнулён. Если тебе удастся пройти тест, у тебя по-прежнему будут в запасе твои двенадцать дней, или мы передадим этот массив кому-то другому. Сейчас самое важное происходит в этой комнате. На кону твоё будущее, а возможно и не только твоё, если ты сохранил в себе способность к сопереживанию.
— Это хорошо или плохо? — задала вопрос Джулия.
— Что именно? — уточнил хозяин.
— Проявлять небезразличие к другому?
— В данный момент это не имеет определяющего значения. Главное искренность. Не следует стремиться показать себя с лучшей стороны, чем ты есть.
— Мне казалось, стремление к первенству естественно.
— Забудь обо всём, что тебе казалось. Если тебе посчастливится перейти на следующий уровень, всё никогда уже не станет таким, как раньше. Придётся адаптироваться в новых условиях.
— Как мы узнаем, какой вариант ответа правильный? — спросил Уинстон.
— Никак. Правильных ответов не существует, и вторых шансов никто никому не предоставляет. Никогда.
— Значит, если я ошибусь, это будет означать гибель?
— Теперь не тридцать шестой год, — усмехнулся О’Бра́йен, на этот раз одними уголками губ. — От нас не требуют ничего, кроме искренности. А если мы спотыкаемся, нас поддерживают товарищи. Выше голову, пробуждённый, смотрите в будущее с большим оптимизмом. Вторых шансов судьба не даёт, но возможно провал это не провал, а неожиданный поворот к новым возможностям. Итак, начнём. Любите ли вы родину?
— Да! — отвечала женщина не задумываясь.
— Видите ли… — начал мужчина и тут же получил кулаком между лопаток.
— Да! Он говорит да, это у него такая манера облекать простые мысли в самые туманные формы. Он искренен, любой ваш прибор покажет это, если только британские ученые не промывают вам самим мóзги своим полиграфом!
— Вам ни к чему так нервничать, дорогая, — мягко улыбнулся хозяин. Вы всем в этой комнате оказываете дурную службу: мне, себе и ему. Мы все знаем и любим нашего друга с его необычным характером.
— Извините, я сорвалась… — пробормотала она, пнула Уинстона под столом в коленную чашечку и прошипела, — соберись…!
* * *
— Вы готовы пожертвовать жизнью? — задал следующий вопрос О’Бра́йен уютно улыбаясь и подливая Уинстону в бокал. Джулия под столом крепко сжала пальцы своего друга. «Вперёд, я с тобой. Проделаем это вместе. Никаких сомнений, никакого колебания. Они видят всё, они повсюду…!»
— Да! — отчётливо произнесла она. Уинстон молчал.
— Друг мой? — посмотрел на него О’Бра́йен. Он сидел развалившись, подперев лицо рукой, закинув ногу на ногу. В позе его не чувствовалось ни малейшего давления.
— Ну же давай…! — Джулия беззвучно проскрипела зубами. — За что!? Почему ты топишь нас двоих…!!
— Еще немного, и я попрошу вас покинуть нас, — обернулся хозяин в её сторону. — Вы требуете от нашего друга невозможного. Конечно же, он умрёт за вас… Но потом, когда ничего исправить будет уже невозможно. Такова его природа, мы понимаем это и ни в коем случае не будем подвергать вас подобному испытанию. Слышите, старина!? Когда я говорю: вы среди друзей, вы среди друзей. Верьте мне, и не ищите в моих словах некий эзотерический смысл. Тайное стало явным. Больше нет никакой нужды прятаться под маской двоемыслия.
Уинстон пошевелился, давая понять, что слышит.
— Вот и славненько. Так что у нас с жизнью?
— Я… вы …вы сами только что повторили, что сейчас не тридцать шестой.
`— Опасности подстерегают человека повсюду, даже в самое безопасное и безмятежное время. Что хуже всего, иногда, попадая в оборот, мы не делаем никакого выбора. Допустим, вы… Было бы сущим безумием загнать себя в ту ловушку, в которой вы сегодня находитесь. Но вы же не делали этого? Выбор за вас совершили генетика и наш социальный отбор. Не секрет, что самые преданные рыцари любви получаются из детей наших смертельных врагов. Мы наблюдали за вами почти с момента вашего рождения, потому что когда вы родились уже было совершенно понятно на что способны Люси и Эдмунд. Мы продолжаем отслеживать каждый ваш шаг, каждую оговорку. Вероятно вам кажется, что это система работает так, это подавление любого инакомыслия. Это вздор. По разным статистическим данным (филиалы вашего ведомства часто врут) на территории Социалистических штатов проживает на сегодня от одного до полутора миллиардов человек. Думаете возможно отслеживать каждого? Да это и бессмысленное дело. Человек скушен. Нет, вся наша машина создана для единственной цели: опекать, оберегать, и взращивать избранных. Любовь, забота и опека не эвфемизмы, как кажется профанам. Это то, чем мы занимаемся непосредственно. Мы создали вас, дружище… Собственно говоря, все мы в этой комнате обязаны своим существованием минилюбу. Понятно, что каждое наше творение уникально. Вы наш маленький шедевр, как и ваша прекрасная подруга… И я. Разве будем мы уничтожать свой шедевр впустую? Но бывают особые обстоятельства. Вы готовы, если такие суровые времена потребуют суровых мер?
— Я должен понимать что стоит на кону. Я не смогу принимать решения вслепую…
О’Бра́йен вздохнул, поднялся, грузно ступая подошел к своему рабочему столу в нише, вернулся оттуда с песочными часами.
— Вот… — сказал он, ставя часы на середину. — Мы почти исчерпали лимит времени, никуда не продвинувшись. Когда последняя песчинка упадёт, встреча будет закончена. Я никогда не использовал раньше этот приём. Глупо заставить человека расслабиться, когда держишь его на мушке. Но вы, Уинстон Смит, это нечто. Соберитесь. Итак, если понятно будет, что на кону стоят тысячи, десятки тысяч невинных, способны ли вы принимать решения?
— Да! — ответила Джулия, прежде чем О’Бра́йен успел договорить.
— Слишком абстрактный вопрос…
— Это означает нет?
— Это означает: я не знаю. Конкретная ситуация требует конкретного решения. Я бы не хотел попадать в подобную ситуацию, но как я понимаю условия задачи предполагают, что вы не оставили мне выбора… Только вот еще, господин товарищ оперативник. Не надо пытаться проверить это на практике. Уверяю вас, я выдержу любую реальность, но симуляция. Я никогда больше не смогу доверять своим.
— Это кое-что… — поцокал языком О’Бра́йен, освежил содержимое бокалов. — Скажите, насколько вам важно получить эту работу?
— Да! — с неподдельным энтузиазмом воскликнула Джулия.
— Я сделал что угодно, чтобы этого разговора не было никогда. Как я понимаю, выбора у меня нет, так?
Серьёзный О’Бра́йен кратко кивнул:
— Возможно, вам придётся пытать людей.
— Да!
— Я постараюсь избежать этого.
— Среди врагов будут женщины и дети.
— Да!
— Ни при каких обстоятельствах.
— Очень хорошо… Возможно придётся на всю жизнь отказаться от своих маленьких привилегий.
— Да!
— Это легко, по сравнению с обстоятельствами, обрисованными вами ранее.
— Вы понимаете, что значит не быть избранным?
— Да!
— Да. — На этот раз оба ответили почти хором.
— Вы ненавидите русских?
— Да!
— Это невозможно, вы же знаете, что я читаю русские книги. Иногда по двенадцать–шестнадцать часов в сутки.
— Но русские всё равно остаются нашим главным врагом, так ведь? Вы можете не отвечать на этот вопрос, Джулия, вы уже дали исчерпывающий ответ.
— По роковому стечению обстоятельств это так. Я думаю, наши отношения могли бы сложиться иным образом. Нам многому необходимо у них учиться.
— Вы империалист? Джулия, вопрос опять не к вам. Уинстон?
— Не думаю. Я за пёстрый и многообразный мир.
— Может нам вообще выпустить вас из страны, с условием, что вы никогда не станете использовать полученные вами профессиональные навыки против своей страны? А? Что скажете!
— Никогда!! Мы хотим оставаться здесь, слышите!! Пусть все знают!
— Джулия, ваше мнение нас пока что больше не интересует. Уинстон?
— Вы знаете что у меня нет никаких навыков, которые я сумел бы использовать.
— Это не ответ. К тому же, вы даже не отдаёте себе отчёт, сколь многому мы вас здесь научили. Я горжусь своей работой.
— Я никогда не стану использовать свои возможности против собственной страны.
— Что если это будет уже совершенно другая страна?
— Всё равно. Моя страна — это не вы. Это те люди, которых вы держите в заложниках…
— Уинстон!! — взвизгнула Джулия. — Камрад, гражданин супер-интендант, он это несерьёзно. Он подпадает под влияние…
— Всё в порядке, девочка. Он прошел испытание. Почти прошел. Скажите, дружище, может нам просто отпустить вас? Одного или с Джулией? Обменять русским на наших агентов, выдав за вольнодумца? Вы ведь не вольнодумец, не так ли?
— Я много думал о том, что ответить, когда вы сделаете мне это предложение.
— Правда? Вы знали, что будет такой вопрос?
— Я предполагал. От меня ведь требуется предельная искренность? Так вот, я думаю что не должен принимать это решение. Потому что вы всё равно сыграете по-своему.
— Вы просто пугаете меня своей обезоруживающей мудростью. Последний вопрос. Теперь опять к вам двоим. Отказались бы вы, при необходимости, друг от друга!?!
— Нет! — выпалила Джулия. Уинстон молчал, наблюдая как падают последние песчинки.
— Насколько я понимаю, ваша логика работает таким образом, что у человека нужно выбрать самое слабое место и прицельно ударить именно в него. Поэтому ответа не будет.
— Вам не удастся скрыть так от нас свою слабость.
— Я не пытаюсь сделать это, суперинтендант. Я просто не хочу играть по вашим правилам. Мне дадут собрать мои вещи, или обеспечат всем необходимым на новом месте?
— О, этот добрый старый английский humor, — улыбнулся О’Бра́йен. — Некуда спешить, посидите еще немного. Прекрасный бурбон, я могу попросить принести ужин. Друзья мои, вы оба потрясающие, и насколько могу судить справились с заданием. Теперь ваша жизнь наполнится новыми содержанием и смыслами. А работа не волк, дедлайн отложили. Вообще, эта работа была придумана только для того, чтобы ввести вас в состояние потока…
— Можно особо не напрягаться? — лицо Уинстона вздрогнуло от нервного тика.
— Нельзя, — улыбнулся опекун. — Мы настаиваем на скрупулёзном соблюдении правил, в этом наша сила. Однажды отданное распоряжение невозможно отменить.
Разговор плавно перетёк на какую-то ерунду. О’Бра́йен был мастером незаметно менять тему. Потом распрощались. Потом были эти бешено напряженные двенадцать дней. Или двенадцать часов, потому что время обычно тянулось как жвачка, а теперь неслось поразительно быстро. Потом заверещала финишная сирена, работу отобрали и их отпустили домой. Дали несколько дней отгулов, вдвоем они провели их в недорогом отеле на самой окраине пустыни, где всем заправлял гугнивый старик. И время волочилось своим чередом. Была еще одна рабочая декада, и еще одна. И вот сегодня или вчера, короче говоря в последние минуты он стоял на крыльце, ожидая машину и втихомолку курил. Его схватили, ударили в солнечное сплетение, накинули на голову мешок и куда-то повезли. Он не мог утверждать, но кажется это был обычный маршрут. Потом его продержали в узкой каморке без окон некоторое время, кажется недолго. И теперь выволокли сюда, с мешком на голове. Сумерки или рассвет, туман, но дождём уже не пахнет. Кажется, он не терял сознания, не отключался, но о поразительных возможностях опекунов ходили невероятные слухи.
О’Бра́йен один был без маски. Он приблизился у Уинстону, рывком поставил его на ноги и ударил коленом в пах.
— Мне очень жаль, — сказал он, но испытание прошел ты один. — Джулию более не рассматривают, как серьёзного кандидата на нашу освободившуюся миссию. Теперь её судьба целиком в твоих руках. Если ты станешь плохо себя вести, ей сделают больно. Если ты полностью разочаруешь нас, ей будет больно всегда. Ты понял? Не нужно слов, у меня и так звенит в ушах от твоей бесполезной болтовни. Просто кивни, если понял.
Уинстон повиновался.
— Вот и славно, — открыто улыбнулся его мучитель. — И запомни, ничего страшного с тобой не случится. Будут неприятные ощущения, но ты справишься. Скоро всё закончится, если будешь паинькой. Мы не садисты. Мы не делаем ничего просто так, теперь ведь не тридцать шестой год, помнишь? Кивни, если помнишь.
10. как закаляли сталь
Дальше началось то, что вполне отвечало ожиданиям в соответствии с определёнными страницами легендарного романа Джорджа. Возможно автор «Nineteen Eighty-Four», будь у него впоследствии такая возможность что-либо подправил бы в своих чрезмерно подробных описаниях того, как сокровенные опекуны ломают волю человеческую. Наверняка у него появился свежий опыт на этот счёт, учитывая его никому до сего дня не известную вторую жизнь. Один из санитаров в больнице или в секретной тюрьме обронил как-то:
— Мы апробируем только самые гуманные способы пристрастного вмешательства, — дальше следовала уже до тошной оскомины осточертевшее упоминание иных времён, в частности ставшей постыдным мемом уже многократно упомянутой нами конкретной даты, когда пациентам везло с обращением куда меньше.
— Вы помните те времена? — спросил Смит, или подумал, что спрашивает, но санитар угадал или услышал его мысли и охотно ответил:
— Сам я здесь недавно, и не собираюсь задерживаться надолго. Пойду учиться на парамедика или преподавателя. Начальство говорит, скоро поднимется спрос на мирные профессии. Я три года отслужил в составе миротворцев. Два года по призыву, один сверхсрочную. Теперь вот переведён сюда, за отличные рекомендации. Еще несколько месяцев и пойду в Вуз вне конкурса.
— Если повезёт, попадёшь в Мельбурн 44, а оттуда на моё место. Через какой-нибудь из отделов госдепа.
— Что такое Мельбурн 44?! — насторожился парень, но Уинстон не отвечал. Он и так уже наговорил слишком много для человека многократно дающего подписку о неразглашении. Не хватало еще, в довершение к букету, чтобы список анамнеза (или обвинений) пополнился пунктом о преднамеренном обнародовании госсекретов, пускай на самом деле всё получалось непреднамеренно. Его лишали сна, светя лампой в глаза, потом запирали надолго в одиночку, накачивая препаратами непонятного спектра действия. Он пытался отследить время, отмеряя уровень жидкости в ведре под койкой, но они доливали туда или выносили парашу, пока он спал. Ему давали уснуть, а потом будили через пятнадцать минут или оставляли в покое на сорок восемь часов. Его запирали в комнате с качающимся потолком, в комнате покрашенной отвратного цвета краской, вызывающей галлюцинации, в нише, куда можно было втиснуться только приняв позу эмбриона. Однажды его запихнули в барокамеру и забыли там на неделю. Они говорили, что прошла неделя, но на самом деле его могли просто намеренно вводить в заблуждение. Самое страшное он никогда не вспоминал. Как писал один беллетрист, не Джордж, человек будущего поколения: происходящее в бойцовском клубе должно происходить в стенах бойцовского клуба. Слоган этот висел в кабинете терапевта, куда Уинстона привели однажды утром, после того как агрессивные процедуры закончились. Пожилая гарпия в накрахмаленном до хруста обтягивающем её климактические формы халате скрипела пером, сквозь оконное стекло в глаза выздоравливающему болезненно било настоящее солнце. Где-то в саду клекотала пичуга.
«Какая роскошь, — мысль текла спокойно, обезличено и безнадёжно, — настоящая окно, настоящее солнце… интересно, птица тоже настоящая, или используют симулятор? Уже весна, судя по всему октябрь перевалил за середину…»
— Жалобы на обращение есть?! — в третий раз повторила сестра, хмурясь на рефлекторную улыбку пациента.
— Все происходящее во время терапии остаётся в этих стенах.
— Терапия не закончена, — напомнила гарпия угрожающе, — вас просто перевели в щадящий режим, потому что на исходе силы. Жестокость со стороны персонала серьёзное дисциплинарное нарушение, вы обязаны сообщить, если что-то подобное имело место.
— У меня нет жалоб на уход, — через силу выдохнул он и закрыл глаза.
— Если это отговорка, вы становитесь соучастником их преступлений. Подумайте еще и еще раз.
— У меня было время тщательно обдумать каждую мелочь. Хочу написать благодарность опекавшей меня всё это время группе за высочайший профессионализм. А сейчас извините, я хочу спать…
Голова выздоравливавшего безвольно повисла, он провалился в забытье. Но и посреди сна, в самой глубине созданного им самим из обломков реальности мира страшные призраки грядущего не оставляли его в одиночестве…
Что было хуже всего? Хуже всего было то, что данная персоналу лестная рекомендация являлась чистой воды правдой. Все, кто участвовал в проводимых над его телом экспериментами, относились к пациентам с потрясающей предупредительностью. Ни разу их нельзя было упрекнуть ни в безразличии, ни в чудовищной жестокости. Да, сама суть опытов была ужасна, но присутствовавшие при этом люди относились к творящемуся с брезгливой отрешенностью. Они как будто даже проявляли неявную эмпатию, которой не всегда можно дождаться от настоящих медиков в настоящей медицинской клинике.
— Когда это закончится, мы соберём вас по шурупчикам, как новенького. Боль уйдёт, останется только свербящая память, но и она со временем утихнет. Главное не забывать вовремя принимать лекарства.
— Сейчас пациенты в девяноста пяти процентов случаев выздоравливают. В прежние времена всё происходило иначе. Многие не в силах были пережить нанесённое им унижение, некоторые даже накладывали на себя руки. Но теперь фармакология творит настоящие чудеса. Современные препараты совершенно купируют побочные последствия терапии, вызванные травмой.
— Подумываю о том, чтобы идти учиться на медицинский. Тогда я смогу реально помогать таким как вы, а не следить, чтобы вы не откусили себе язык, дёргаясь под веществами.
Чья-то крепкая рука мягко похлопывала его по щекам. Уинстон разомкнул веки. Солнечный луч ушёл из оконного прямоугольника, над ним склонился О’Бра́йен в свежем халате, Зайчики бликовали в блюдечках его пенсне.
— Ты задал нам хлопот, дружище, — улыбнулся начальник. — Очень тяжелый случай, почти безнадёжный. По счастью все недоумения разрешились, осталось уладить формальности.
— Провались к своему Энгельсу! — улыбнулся Уинстон и плюнул ему в лицо. О’Бра́йен одобрительно рассмеялся. Во рту у больного было совершенно сухо и потому плевок получился исключительно символический.
— Ты продолжаешь радовать меня, дружище. И совсем немного удивляешь. Сегодня сеанса не будет. Попытайся отдохнуть, справиться с возникшим между нами непониманием. Пойми одно, чем быстрее мы найдём в себе силы двигаться дальше, тем скорее вся эта неприятная специфика закончится. Твоя новая работа не так плоха, как может показаться на первый взгляд. Тебе не придётся больше иметь дело с темной стороной нашей деятельности, обещаю. Обычно после реабилитации ординаторов минилюба заставляют проходить практику в этой же клинике, испытать каково это — оказаться по другую сторону решетки. Я избавил тебя от этой унизительной процедуры. Пойми, я не враг. Я испытываю к тебе даже бóльшую симпатию, чем может на первый взгляд показаться.
— Засунь её в свою Клару! — процедил сквозь зубы пациент. Фиксирующие ремни впились в его руки.
— Что это, пассивная агрессия или продолжающаяся фаза отрицания? — раздался из глубины кабинета немолодой голос с сильно выраженным русским акцентом. Они были не одни. Приподняв сколько позволяли ремни голову, Уинстон разглядел низкорослую крабоподобную фигуру второго парамедика.
— Ни то ни другое, мой друг. Это воля.
— Воля? — удивлённо крякнул коллега О’Бра́йена.
— В отличие от ваших приверженцев мы не пытаемся сломить агента до конца, иначе результат был бы удручающим. Мы только создаём условия необходимые для формирования новой гармонически развитой личности. Выздоровление находится в руках самого больного, мы можем подтолкнуть его к сотрудничеству, но не имеем никакой силы принудить.
— Это, ленин вас подери, как сложно! — выругался коротышка, — а если он пошлет вас в Горки, как вы заставите его приносить пользу?
— Нам придётся оставить его в покое, Натаниель Борисович, нам придётся оставить его в покое.
— Но тогда он будет болен и несчастен. Разве не счастье каждого конкретного испытуемого оправдывает наш эксперимент?
— Ничего не может оправдать наш эксперимент, дружище. Вам в вашей пестелевой богадельне нет никакого оправдания, слышите? Перестаньте отрицать очевидное, примите наконец ответственность за дела рук своих.
— Это глупо.
— Жизнь к сожалению по большей части безжалостна и глупа, — зевнул О’Бра́йен, которого кажется начинал утомлять разговор. Далее последовала череда неприглядных пререканий, среди которых в дремлющее полусознание больного впервые врезалось незнакомое ранее слово реструктуринг. Уинстон не был до конца уверен, что воспоминания не являются позднейшей проекцией. Отныне ни в чём нельзя было быть уверенным до конца. Коллеги успели поссориться, помириться, а их объект интереса — поспать. Коротышка фыркнул, попрощался с О’Бра́йеном за руку и хлопнул дверью, О’Бра́йен сделал запись в медкарте, улыбнулся и обещал продолжить эксперимент завтра.
— Постарайся не думать о плохом, надеюсь у нас получится начать все с чистого листа.
Пациент не имел намерения следовать рекомендациям, но ему вкололи седативное и в следующие часы он видел исключительно приятные сны.
* * *
Больше коллежскому советнику не удалось припомнить ничего интересного. Память чуть приоткрылась, интригующе поманила и тут же схлопнулась, щелкнув как несгораемый шкап с кодовым замком в который ввели неправильный номер. Без помощи медвежатника не было никакой возможности заглянуть внутрь. Наверное так вытесняются из сознания особенно болезненные воспоминания, во всяком случае специалисты из учреждения где Уинстон и Джулия проходили терапию объяснили возникший феномен именно таким образом. Несколько месяцев (или дней) оказались вычеркнуты из общего хронометража жизни но На месте стертых реальных людей и событий возникла лакуна, которую надо было чем-то заполнить и тут подвернулся Оруэлл. Интересно вот, а как из подобной ситуации выкручиваются люди, которые не стали прототипами персонажей фантастического произведения?
Венедикт Фёдорович подозревал, что всё было не совсем так, или совсем не так. Фантомная память изворачивалась и хитрила и кое-где внесла незначительные поправки в текст романа. В переводе, поскольку теперь он был русским и так и не удосужился ознакомиться с оригинальным текстом произведения. Но там где память и роман не совпадали, неизменно возникала та самая неповторимая голышевская интонация, коей напрочь были лишены более ранние или напротив свежие воспоминания. Это подталкивало к догадке, что разночтения тоже ненастоящие. Кусок жизни пропал. Небольшой кусок, если судить по календарю. Если они время не научились сдвигать.
— То что делается с нами сейчас, делается навечно, — сказал О’Бра́йен. Книжный О’Бра́йен, не настоящий. А она сказала:
— Я предала тебя.
Она тоже была ненастоящая, из чужих слов. Оруэлл писал, что её тело походило на труп. Или это переводчик так исхитрился, ленин его знает. Нужно всё же свериться с английским текстом, хотя ради каких старых большевиков это делать? Тридцать лет назад коллежский советник решил начать всё с чистого листа, и у него получилось… Получалось до сегодняшнего вечера, и даже прочитанный несколько лет назад роман в переводе не разбередил старые раны. А сегодня будто прорвало плотину.
Неровными шагами коллежский советник приблизился к барной стойке:
— Мне нужно сделать звонок. Вернее два звонка.
— Валяйте, — сказал барный человек.
— Один в Ленинабад, другой в Красноярск.
— Не вопрос. Ваши персональные данные введены в систему? Мы пришлём вам счёт.
Номер русского консула долго молчал, наконец гудки затухли, а на обратном конце послышались длинные сопящие звуки.
— Консул слушает, — голос был как будто со сна.
— Владимир Михайлович? Это Венедикт. У меня возникли к вам кое-какие вопросы, относительно того дела в котором мы никак не могли прийти к согласию.
— Я у себя. Жду.
— Меня теперь нет в городе. Мне придётся вылететь сегодня в Красноярск, а оттуда возможно еще в одно–два места.
— В таком случае вы… ты можешь меня не застать. Собираюсь в отставку.
Вы уже лет пятнадцать грозите нам отставкой, подумал Смит, хотел сказать, но фраза не успела сорваться с языка.
— Собственно, я уже подал в отставку, так что осталось дождаться подходящего преемника. Благодаря твоей прыти, молодёжь знает какими последствиями чревато подобное назначение и не особо рвётся на амбразуру. Но меня заверили, что у них нашелся подходящий кандидат, обещали прислать его в начале следующей недели. Думаю дня два уйдёт на то, чтобы передать дела. Уже собираю чемоданы.
— Дождись меня, — сказал Смит и повесил трубку. Тут же набрал красноярский номер. Телефон не отвечал.
— Ладно, — церемонно поклонился коллежский советник, возвращая аппарат человеку. Аппарат был допотопный, антикварный, еще с диском-вертушкой. — Можете забронировать мне билет на ближайший самолёт?
— Буд-сдел-но, — возвратил поклон человек. Венедикт Фёдорович расплатился и вышел.
— Я предала, — сказала она без обиняков.
— Я предал тебя, — сказал он. — Бывают такие вещи, которые не можешь преодолеть.
Она встала, собираясь уходить.
— Самое обидное, что всё вышло как будто и не по-настоящему, — скороговоркой заговорил он, пытаясь досказать мысль пока она еще оставалась здесь. — Мне никто не угрожал, меня не пытали… Просто поднесли к лицу такой аппарат, похожий на перископ и показывали картинки. У них и правда превосходный полиграф, они умеют по лицу проследить чего именно ты больше всего боишься.
— И когда это произошло, ты у них на крючке, — подхватила она. Они у тебя внутри, забрались туда, заперлись на замок, а ключ выкинули прочь, так что ты больше никак не можешь их оттуда достать. Они управляют твоей жизнью за тебя.
— Это неправда, — вяло возразил он.
— Ты можешь притворяться, что это не так, что ты по-прежнему хозяин сам себе. Но в глубине души ты знаешь правду.
— Это пропаганда, а не правда. Скажи пожалуйста, а они говорили тебе, что я не прошел стартовое испытание?
— Они сказали, что я не прошла, что меня признали опасной социопаткой и всё что я сейчас могу сделать, это отпустить тебя. Без меня жизнь твоя станет намного осмысленнее и проще. Я ответила, пусть он сам выбирает, а этот плешивый гном, русский, усмехнулся и сказал, что недостаточно одного моего согласия.
— Откуда взялся этот русский?
— Приехал с Сахалина. Это такая большая политическая тюрьма на маленьком острове, посреди Тихого океана.
— Сахалин — он огромный. Ты видела карту?
— На глобусе в кабинете О’Бра́йена Сахалин почти не видел. Похоже, они задружились с русскими, или перевербовали ужасного коротышку с его дьявольскими технологиями. Теперь им удастся проникать к нам в мозги намного быстрее.
Она очевидно увлеклась и ненадолго стала похожа на прежнюю Джулию.
— Я ничего не слышал про секретную тюрьму, но читал, что на Сахалине открыли аномальную зону. Когда человек попадает в неё, с его сознанием начинают происходить странные вещи. Это намного хуже по результатам, чем тяжелые наркотики. Раньше там был каторжный острог, но впоследствии тюрьма захирела. Простых людей пугают готические ужасы, никто не желал наниматься охранником и однажды последний оставшийся на острове страж умер, а заключенные разбежались. С тех пор они промышляли охотой и грабежом рыбачьих лодок, там отличный улов промысловой рыбы. Особо проштрафившихся преступников стали просто привозить к западному побережью острова и оставлять из на берегу с месячным запасом еды. Немногие выживают в суровых условиях, цивилизации там нет, и повсюду бродят другие убийцы и воры, готовые отнять у тебя всё. Слышал я впрочем, что в последние времена остров облюбовали зелёные и дети цветов, которые едут селиться туда коммунами и при этом без всякого внешнего понуждения, добровольно. Первых привлекает дикость территории, вторых сама аномалия. Повсюду дикие утёсы и болота.
— Коротышка твердит про Запретный город, в котором проводятся эксперименты над местными жителями. Их просто отлавливают и садят в вольеры, как каких-то обезьян. В тридцатые годы, когда по всей Европе было неспокойно, ходили слухи что мы вот-вот устроим мировую революцию, один поляк приехал туда вместе со своими последователями. Он был великий ученый или шарлатан, сумевший заморочить головы многим влиятельным людям. Они выделили ему средства на осуществление его амбициозных замыслов. Их вложениям не суждено было окупиться, но после Второй Великой войны опытами заинтересовались люди из Тайного Департамента. Не столько исследованиями самого Сигизмунда, но к тому времени на острове удалось сколотить большую команду, туда стекались прочие недооценённые умы…
— Я думаю, русские службы никогда не пошли бы на такое, — перебил её Смит.
— Ты просто ужасно идеализируешь этих русских! — рассердилась она. — Если бы ты не упирался рогом, нам бы удалось сохранить нашу жизнь.
— Не думаю. Им не нужна была наша жизнь; Только голые мы, без всяких связей.
— Наверно ты прав, — деревянным голосом ответила она и пошла прочь. Уинстон не нашел ничего лучшего, как увязаться за ней.
Пройдя несколько кварталов, постоянно ускоряя шаг, Джулия резко притормозила и развернулась.
— Прекрати преследовать меня! Всё кончено.
— Я так не думаю. Они отстали от нас, мы дали им всё чего от нас требовалось.
— Они могут повторить это еще и еще раз. Я больше не желаю проходить через всё по новой.
— Им нечего нам больше предъявить. Мы пусты. Разве что мне придётся изменить своё решение. Ради того, чтобы попытаться я готов пойти на эту жертву.
— Я не нуждаюсь в твоей жертвенности.
— Это не для тебя. То есть, для тебя тоже, но мне совершенно нечем заполнять пустоту.
— Я не желаю заполнять её тобой.
— Не мной. У нас появятся дети, домашние питомцы.
— Ты говорил об уступке на которую готов пойти? Что это?
— Я?! Ах да! Я ведь не принял их предложение.
— Почему? Разве это не самый лучший способ заполнить пустоту. Я приняла.
— Правда? Тебя ведь забраковали?
— Потом они передумали. Наверно потому, что ты разочаровал их. Что тебя сподвигло на столь бессмысленное решение?
— Это единственное чем я мог отплатить за то что они сделали с нами. Ведь я даже не был долбанным психопатом.
— Желаю утешаться этим остаток жизни. Не иди за мной дальше.
— Нужно встретиться еще раз.
— Один единственный раз ничего не решит. Но если ты настаиваешь, я готова.
* * *
И они встречались один раз, а потом еще один, и еще один. Он был настойчив, а она всякий раз уступала. Потом она переехала к нему и они оформили свои отношения. Казалось всё налаживается, она посвежела. Он работал почтовым курьером, но ему сохранили продовольственный паёк со старого места, кто-то из коллег подсуетился. Она ходила гулять, потому что ей не торопились давать новое задание. Она посвежела и в уголках глаз стали появляться знакомые искры. Казалось всё налаживается.
В один прекрасный день он проснулся и обнаружил что её нет. Она исчезла, забрав все вещи, любую мелочь которая могла бы напомнить ему о ней. Он ждал неделю, пил беспробудно, пренебрегая обязанностями в почтовой службе. В один из дней зазвонил телефон, он бросился к аппарату роняя стулья, пошатнулся и упал на бок, больно ударил копчик. Он лежал, а телефон трещал, трещал и не унимался. Он протянул руку и услышал ненавистный знакомый голос. Не её голос.
— Мы ждём.
В ту же ночь он тоже собрал вещи и рано утром постучался в ворота санатория, где лечили психопатов.
— Я пришёл сюда добровольно.
11. старый оперативник
В Красноярске коллежский советник позвонил своему контакту прямо из аэропорта. Личный номер он нарочно не использовал. Абонент не отвечал. Венедикт Фёдорович взял такси, и на свой страх и риск отправился в гости без предупреждения. Мимо двенадцатиметровой статуи генерал-губернатора Восточной Сибири, построившего Новый Город на холме с видом через Енисей на бескрайние доверенные когда-то его заботам дали. Именно в Новом Красноярске предпочитали селиться отставные чины тайной полиции. Без преувеличения нынешний адресат коллежского советника был среди них легендой имперского масштаба.
Мобильный зазвонил едва такси приблизилось к Старому Красноярску, славному городу решавшему когда-то важнейшие стратегические задачи, но совершенно не пригодному для мирной и спокойной жизни. По официальной статистике, даже теперь, когда медицинская наука получила действенные средства борьбы с раком, каждый шестой житель старого Красноярска страдал одной из разновидностей этого тяжкого заболевания, каждый двенадцатый из этой группы умирал от своего недуга. Население Старого Красноярска составляло где-то сто пятьдесят тысяч человек. В основном это были врачи и металлурги. Здесь же в 1992 году на средства известного писателя Алекса Солжа был построен крупнейший в мире Раковый Корпус. В молодости, когда онкологические заболевания еще считались неизлечимыми, Александр Исаевич переболел тяжелой формой рака, победил и теперь тратил на борьбу с этим заболеванием каждый десятый рубль из своих астрономических гонораров. Свою благотворительность писатель тщательно старался скрыть, так что разрозненные упоминания о ней просочились в прессу не то чтобы по чистой случайности, но по забавному стечению обстоятельств. Многочисленные сотрудники Ракового Корпуса разумеется были в курсе о главном источнике своего финансирования. В полузакрытом сообществе царила дружественная атмосфера полного доверия, различные секреты и методы утаивания информации были здесь не в чести. Руководство, скрывающее такие важные сведения, как источник бюджета от своих младших партнёров не могло бы существовать здесь, выполняя свои обязанности. На общем собрании акционеров, а акционером по уставу автоматически становился любой сотрудник и волонтёр Корпуса, прослуживший здесь более трёх лет и имеющий перспективу продолжать работу, главный врач клиники поведал своим сотрудникам о щедром подарке Солжа. Общим голосованием было решено дать проекту имя мецената. До всего остального ушлые журналисты додумались сами, сдобрив свои догадки изрядной долей предположений совершенно голословной. Медиа-сообщество почему-то питало некоторую неприязнь к Солженицыну, используя в своих репортажах пренебрежительно-благожелательный тон с густым налётом незаслуженного презрения. «Люди совершенно не умеют ценить того, что даётся им даром, — думал об этом коллежский советник, — почему нужно пройти воду, огонь и застенки минилюба, чтобы научиться радоваться таким простым вещам как утро, вечер, сумерки, рассвет, зима, лето, осень, сухие носки, чистые простыни, стакан сухого хереса, чужое плечо, чувство локтя…? Почему мы подозреваем во всех тяжких извращениях самых лучших из нас? Только благодаря скелетам, накопленным за время практики в собственном шкафу?» «Алекс Солж, он же Александр Солженицын, это никакой вам не кедровый, не херес, это сосуд отвратной духоподъёмной сивухи, — прояснял как-то сопредседатель общественного телевидения Сахалина Владимирский. — Он тёмная лошадка, этот с позволения сказать, писатель в творениях которого нет ничего литературного. Вы скажете, что мы, колонисты мыслим предвзято, потому что Солженицын сам всегда относился к нашему Сахалину с твёрдым предубеждением. Во многом, Венедикт, вы будете правы. Учтите, однако, вынося свой вердикт, что я — совершенно необычный колонист. Я не какой-нибудь начётчик, утверждающий что здесь живут сплошь одни избранные. Сахалин это не новая Россия, а политическая тюрьма. А в тюрьму попадают люди совершенно различных нравов. Да, попадаются среди них и субъекты, одержавшие над миром нравственную победу. Но в основном это убийцы, мошенники, моральные проститутки и опущенные. Сам я тоже, увы, не без греха. Урод в собственной семье, призванный выполнять самую грязную и подлую социальную работу. Я не говорю, при этом, заметьте, что я совершенно бесполезен. Однако проведённые в этом лепрозории годы дают о себе знать. Вы будете потрясены, но я не только прощаю своему родителю то, что он упрятал меня сюда. Я восхищаюсь его нравственным выбором. Нет, дело не в отношении Солженицына к острову, здесь я совершенно солидарен с его мнением. Дело в том, что самому писателю Солжу по роду его деятельности самое место среди нас. Лучшие люди материка это прекрасно понимали, когда…»
Тут коллежский советник на заднем сиденью машины вздрогнул, стряхнув с себя нахлынувшие воспоминания и ответил на звонок. Старый Город оставался позади.
— Едете ко мне, Венедикт? — прозвучал в трубке незнакомый бодрый голос.
— Вы… Откуда вы узнали мой… Хотя, с вашим опытом было бы нетрудно догадаться…
— Чтобы определить кто дышит тебе в затылок в наше время не требуется оперативный опыт. Мир стал до омерзения прозрачен. Скоро нас во всём заменят киборги.
— Вам не грозит остаться не у дел.
— Я отошел от дел уже почти сорок лет назад. Вы знаете, что я не такой упертый служака, как ваш приятель Воронцов, ставящий службу превыше всего в этом прекрасном міре.
— Вы предвзяты к Владимиру. Вы всегда были несправедливы к нему.
— Не собираюсь обсуждать с вами это, — сухо и предупредительно отозвался голос в телефоне. Если вы приехали взять у меня интервью по этому или схожему поводу, советую сразу же повернуть назад.
— Иначе что? Вы не откроете дверь? Или пошлёте мне на упреждение группу захвата.
— Тупая шутка. Совершенно недостойная вас шутка.
— Я имею право не спрашивать вас как именно мне шутить, ваше высокопревосходительство.
— Бросьте, — буркнул голос.
— Я знаю, что соответствую сейчас распространенному клише о профессиональной деформации представителя свободной прессы. Но, верите ли, сейчас мне плевать, похож я на вашего отпрыска и ему подобных, или нет… Кстати, Александр просил при случае передать, что больше не держит на вас зла, генерал Владимирский.
— Я не про то, зря вы полезли в бутылку. Чины и титулования кончились за давностью лет. Я простой старик, наслаждающийся видом на Восточную Сибирь, открывающимся с моего балкона. Когда вы вскоре переступите через мой порог, я надеюсь вы сумеете оставить генерала в прошлом. Зовите меня просто Сева.
Абонент отключился. Город на холме возник впереди из морозной дымки.
* * *
Всеволод Владимирский, или Владимиров (как его именовали в шпионской нон-фикшн литературе) занимал один студию с четырьмя спальнями и огромным балконом сидя на котором можно было наблюдать за рекой. Здесь, снаружи старик обычно принимал гостей, а чтобы они не мёрзли над круглым столом висел инфракрасный экран. Стол с прозрачной столешницей в точности напоминал тот, что когда-то стоял в кабинете О’Бра́йена. Коллежский советник вспомнил и невольно поёжился. Движение его не укрылось от глаз старика, который уже вторую минуту придирчиво рассматривал гостя, как энтомолог редкое насекомое.
— Профессиональная привычка, — скривив скулу пояснил он. — На такой труднее прицепить какую-то шпионскую хрень. Хотя не нужно обольщаться: за нами наблюдают…
— Всегда? — машинально переспросил Венедикт Фёдорович. Внешний вид бывшего русского резидента и его жилища в точности соответствовал его ожиданиям. Именно так и должен жить главный герой штирлицианы, именно так он и должен выглядеть. Это совершенное соответствие почему-то удручало коллежского советника, он чувствовал, что упускает из виду какую-то важную деталь, пустяшную мелочь, за которой кроется развязка. Старик между тем закончил свой дотошный осмотр гостя, поцокал языком, изогнул шею, жестом пригласил в кресла:
— У меня есть медвежья шкура, я накрою тебя. Здесь пробирает.
— Я вас разочаровал? — спросил Смит.
— Не особенно. Я угадал тебя до абсолютной мелочи, хотя мы не виделись больше двадцати лет. Ты стал похож на настоящего хиппи, не умеющий видеть не отличит подделку.
— Может быть я и есть настоящий хиппи?
— Ну уж нет! Во первых, настоящий не приперся бы ко мне. Во вторых, дети цветов редко доживают до семидесяти лет. А если доживают, то избавляются от всех этих атрибутов, становятся такими как я.
Хозяин сделал характерный жест, представляющий его внешний облик. На нем был затрапезный домашний сюртук, наброшенный поверх каких-то удобных лохмотьев, вся одежда несмотря на поношенный вид оставалась идеально вычищена и выглажена, там где требовался утюг. На ногах бежевые мокасины, подбитые оленьим мехом. Голова коротко острижена, а лицо скрывала аккуратно расчесанная гладкая небольшая борода. Владимиров-Владимирский напоминал состарившегося эльфа, или диктора Его Императорскаго Величества радіостудіи. В точности как и положено шпиону.
— Ты совершенно другой тип, сынок, для тебя эти патлы борода и хайратник — не субкультура. Ты вылупился.
Коллежский советник вежливо покашлял:
— Вы сказали: не видел тебя двадцать лет. Как-то не припоминаю, чтобы мы раньше встречались.
— За нами следят, ежедневно, ежечасно… — старик улыбнулся, поднося ладони к глазам, помнишь что я тебе говорил?
— Я сумел избавиться от паранойи, и не желаю обзаводиться ею опять, на старости лет. Мне понадобилось много сил, чтобы достигнуть душевного равновесия.
— Это правильно. Надо жить, не давая всем этим подглядывающим сволочам верховодить над тобой. Но знаешь ли? — старик разлил по бокалам янтарного оттенка вязкую жидкость, — мания преследования и реальные преследователи — вот две вещи, которые никак не коррелируются между собой. Это хересный спирт, очень грамотная вещь. Один мой ученик привозит мне небольшой бочонок, раз в три года. Быстро кончается, поэтому берегу исключительно для дорогих гостей. Ты был самым любимым из моих немногочисленных питомцев, я возлагал на тебя великие надежды. Считал, что однажды ты прославишь моё имя.
— Мне жаль, что я не оправдал ваших честолюбивых планов. Однако не могу припомнить обстоятельств наших прошлых встреч.
— Брось! Ты лучший из лучших, сынок. В одиночку ты добился того, о чем ни один из нас не мог даже мечтать. Ты остался человеком, пройдя через все круги и мытарства минилюба, и потом, на этом омерзительном острове ты не только сохранял человеческое подобие. Ты не был еще человеком во времена нашего заочного знакомства, ты стал им позднее, в обстоятельствах в которых другие обычно превращаются в настоящих скотов.
— Вы…?
— Я вёл тебя от Мельбурна 44, через все житейские напасти и невзгоды. Идея перевербовать тебя принадлежала изначально Джорджу, но решения принимал я. У меня было нечто вроде право вето, хотя формально Георгий Александрович Блэр считался моим начальником. Я просто напрямую контактировал с Двором. Мне не нравилась твоя кандидатура. Я полагал, что ты совершенно непригоден для нашей работы, и время показало, что я был прав. Но и Джордж не ошибался. У него просто были на твой счёт собственные виды, которыми он не имел намерения делиться с нами. Он готовил тебя не для Штатов, а для России. Бритиши преодолели коммунистическую заразу, говорил он, они будут медленно, но неуклонно выползать из цивилизационного тупика. На это уйдут годы, десятилетия, а возможно и века. Велика вероятность, что их культура безвозвратно погибнет, советское государство распадётся на отдельные территории, где станут царить самолюбивые и недалёкие набобы из бывших партийных функционеров среднего звена… Они могут не пережить этот кризис, но уже никогда не вернутся обратно. Но мы… Вирус утопической справедливости проник в Америку и Европу, штаммы его гуляют по необъятным российским территориям. Нам необходима прививка, которая защитит нас от этой чумной заразы. Напомню, что всё это он проговаривал в конце семидесятых–начале восьмидесятых, а сегодня, когда слова его уже не кажутся таким экстравагантным футурологическим бредом. Мы не были готовы даже к реструктурингу. Когда появился младший Мак-Троцки, мы сочли его провокатором бритишей, пытающихся навязать нам какую-то опереточно-неуклюжую партию. Мы проспали крах советов, если бы не проницательность Джорджа, мы бы вообще погибли под обломками New World. Твой крёстный был великим человеком, сынок…
— Я как раз хотел спросить… Патрик О’Бра́йен…?
— Да-а, — лицо старика едва заметно вытянулось.
— …он …работал на вас!?
— Откуда ты это взял, сынок?
Вместо ответа коллежский советник достал из кармана подаренный Алексашиным планшет, активировал его отпечатком большого пальца, протянул Владимирскому. — Вот, посмотрите… Как вы прокомментируете это, если конечно это не подделка.
Хмурое и собранное лицо старого оперативника подтвердило подлинность переписки.
— Откуда это у тебя? — поднял глаза Владимирский, — хотя и так понятно, из того же источника, что и моя геолокация. Этот Куприян доставляет немало хлопот…
— Куприян? — переспросил Венедикт Фёдорович.
— Вот кто действительно не оправдал моих надежд. Это последний мой воспитанник, я уже давно отошел от дел, и тут меня уговорили, сказали что появился вундеркинд, которому суждено заменить меня когда-нибудь, в обозримом будущем. Я не люблю вундеркиндов. Мне вообще не по душе люди амбициозные, как ты сам можешь догадаться. Свою родную кровь пришлось во время оно укоротить, тот тоже метил в мои преемники.
— Вы поступили с ним чрезмерно жестоко, как мне кажется.
— Я рад, если за эти годы Александр Всеволодович набрался мудрости и сумел понять мои мотивы. Но я ни о чём не жалею. Мы создавали нашу разведку с нуля, потому что до того мы проигрывали на несколько ходов старообрядцам, бритишам и даже Двенадцати королевствам. Даже после того, как Социалистические Штаты уничтожили Соединённое Королевство Великобритании, их разведка опережала нашу на полтора шага. Подданные Королевы в изгнании дышали нам в затылок. Только благодаря таким перевербованным агентам, как Джордж нам удалось полностью переломить ситуацию.
— Джордж работал на минилюб?!!
— Джордж служил Королеве. Нам удалось убедить его, что лучший способ защитить Её Величество — перейти к нам. Елизавета лично благословила его и других на этот шаг. Она разумная женщина, настоящий прагматик, как и твой покойный крёстный…
— А Патрик О’Бра́йен? Он тоже был двойным агентом?
— Мой дорогой, Венедикт, как ты представляешь себе рутинную работу шпиона? Это совсем не то, что показывают вам в фильмах. Это больше похоже на то, чем занимался ты все эти годы. Нет, у тебя сложилось совершенно превратное впечатление об этой переписке. Все было совсем не так. Патрик и Джордж воевали на разных сторонах. Они встречались, вели переговоры, обменивались услугами. Всё это напоминало партию в покер. Одной из ставок в их игре был ты. Джордж хотел забрать тебя с семьёй в Россию, при этом не исключал варианта, что ты можешь работать на О’Бра́йена. Главное для него было, чтобы вы с женой попали сюда.
— Какого ленина нас тогда подвергали пыткам?
— Тебя не пытали, и ты это прекрасно знаешь. На твоём теле нет ни малейшего следа физического насилия.
— Вы прекрасно понимаете о чём я… Моя жена так и не смогла оправиться от их обработки.
— Твоя подруга, сынок, справилась с этой досадной неприятностью намного быстрее, чем ты. Ты долго зализывал раны. Если бы Джордж мог вас защитить, он бы это сделал. Но что он мог сделать, скажи на милость!? Сказать представителю конкурирующей организации, чтобы он бережнее относился к вашему внутреннему миру и спокойствию?!
— Моя жена покончила с собой из-за того, что всё вышло именно так, как вышло.
Глаза старика загадочно сверкнули.
— Ты до сих пор ничего о ней не знаешь? — спросил он.
* * *
Сухощавый старик с желтом цвета песчаной бури макинтоше появился в пансионате «Вистериаз», когда Уинстону третий раз выделили бюджетную путёвку.
— Профсоюз инженеров оплачивает полную стоимость лечения, старина, — заверил Армстронг-Джей-Джонсон, встречавшийся в бывшим коллегой в кафетерии для посетителей.
Недоговорив он нервно задёргался и слишком очевидно скосил в дальний угол глаза. Уинстон знал, что на нерегулярных посетителей это место обычно действует угнетающе. Человек — странное существо. Постоянно невольно ставит себя на место другого, даже когда у него нет ни малейших шансов оказаться на чужом месте. Такая возможность означала бы едва ли не всемогущество, но на нет, как говорят эти русские, нет и суда. Взять бы и успокоиться, перестать гнаться за иллюзией, и будет счастье. Скупое счастье челочечка, достигшего предела за которым не не бывает больше ни взлётов ни падений. Но самое неудобное, что в этих салочках ты редко водишь. Чаще иллюзия начинает гнаться за тобой, с воображаемой окровавленной бритвой в руке. Одни зовут эту химеру роком, другие судьбой. Редко кому она представляется под видом счастья — Уинстон перестал понимать как относиться к подобным избранным. Как к поймавшим удачу, или как к обречённым…
— А!!? — вздрогнул начальник русского отдела просвещения (Эй-Джей-Джонсона недавно повысили). — Вы что-то говорили…?
— Извините, наверное это побочное действие медикаментов. Они купируют вредные мысли, но иногда вместо того чтобы их думать, начинаешь проговаривать. Доктор Мюррей считает, что это прогресс, но соседи по комнате жалуются. Им приходится справляться с действием вышедших из меня потенциальных мыслепреступлений, на свой страх и риск. Есть правда другой препарат, он заслоняет уши. Но как услышать прекрасную передачу из нашего здания, когда перестаёшь воспринимать человеческую речь? Как отличить правильную советскую пропаганду от всякого вздора и белого шума!?
— Поправляйтесь. Я привёз вам гостинцев, от наших бывших коллег. Когда вас подлатают, мы будем рады снова видеть вас на вашем месте. Новый переводчик никуда не годится.
Эй-Джей-Джонсон кажется собрался уходить.
— Посидите ещё, некуда так торопиться. Вы на машине?
— Нет, приехал на автобусе.
— Так я и думал. Следующий рейс будет только через полтора часа. Пейте чай, у него удивительный вкус. Достигается тем, что использованную заварку томят в автоклаве несколько часов. Знатоки уверяли меня, что если бы не избыточное количество сахара, вкус в точности напоминал бы китайский пуэр. Правда я подвергаю сомнению точку зрения этих экспертов. Мне кажется, именно избыток сладости придаёт напитку тот оттенок, который они угадывают.
— Всё будет хорошо, Смит, всё снова будет хорошо. Вы вольётесь обратно и эта страница биографии начнёт казаться недоразумением…
— Вы так думаете? Тогда почему мою путёвку оплачивает Мельбурн 44?
— Мы все скидывались на вас, дорогой вы наш, все мы скидывались… Остались лишние деньги… Когда всё закончится, если быть оптимистами, а оптимизм нам так необходим… Вас ждёт значительная денежная премия. Мы поможем начать вам новую жизнь, с чистого листа… Мы создадим вам все условия для неизбежного счастья.
— Вы найдёте мою жену? Вернёте её?
— Мы найдём вам новую, или уговорим старую… Самую первую, говоря о старой, я разумею то… Вам ведь было хорошо в Мельбурне 44? Всё будет опять, как тогда… Если найти в себе силы.
— Мою молодость вы тоже вернёте?
— Не надо иронизировать. Раньше вы были не таким. Вам не идет эта злая усмешка. Мне жаль, что вас взяли в оборот, поверьте, коллега… Но… Всё делается к лучшему. Будет новый день.
— Вы не ответили на мой вопрос.
— Ммм… Официально вы никогда не работали у нас, вы продолжаетесь числиться переводчиком технического отдела научного городка. Если, не допусти партия и народ, с вами случится непоправимое, мы всё быстренько исправим… Вас будут хоронить с почестями, обещаю, нас всех будут хоронить с почестями. Но пока остаётся надежда… Люди имеют дурное свойство совершать множество ошибок, а правда должна оставаться чиста и безгрешна. Поэтому у нас двойная отчётность. Для внешних в министерстве трудятся только умершие. Хуже с минилюбами. При зачислении в штат их исключают с прошлой работы и объявляют мёртвыми уже при жизни. Этому нет оправдания, но это жизнь. Это реальность. Перестанем же тешить себя иллюзиями…!
На последней фразе Армстронг-Джей-Ди снова скосил глаза. Уинстон понял, что он сверяется с настенным циферблатом, каждый раз с ужасом обнаруживая, что длинная стрелка едва сдвинулась. Это открытие значительно повысило ему настроение.
Вообще, отбыв в «Вистериаз» два полных курса, он начинал находить преимущества своего нового положения. Санаторий, или щадящего режима добровольная тюрьма находился в самом центре пустыни. Никаких оранжерей или садов здесь не было, о них напоминало одно название, да чахлые полумёртвые фикусы в кадках. Здание было низким, растянувшимся на несколько километров, отдельные корпуса связывались друг с другом тоннелями и висячими галереями. Старожилы утверждали, что когда-то здесь располагался техноцентр Мельбурн 43, но потом когда для учёных создали более благоприятные условия, а социопатов расплодилось слишком много, центр передали системе социального программирования и здравоохранения, а учёные переехали в новые благоустроенные квартиры. Злые языки с особо удручающим анамнезом и сомнительным прогрессом, шептали за спиной персонала, что на самом деле психов просто заставили работать на оборонку. Уинстон склонен был этому верить. Трудотерапия была основным методом лечения в «Вистериаз», а производили они здесь именно те детали, которые потом поступали в Мельбурн 44. Инженер Смит еще помнил многие простые образцы. Всё технически сложное выполнялось на заказ где-то заграницей, во всяком случае за пределами Австралийского континента.
В один из следующих дней, кажется это был четверг — предвкушение приближающегося уикенда уже возникало на психосоматическом уровне, разливаясь приятной негой в членах, где-то за сорок минут до обеденного перерыва Уинстона по селектору пригласили в кабинет к доктору Мюррею. Доктор почему-то обожал своего пациента и изыскивал всевозможные предлоги, чтобы провести в его обществе некоторое количество времени, а Уинстон напротив, тяготился таким вниманием, хотя неплановый визит к врачу был прекрасным поводом увильнуть от скучной, не дающей никаких перспектив работы.
— Я такая же жертва обстоятельств, как и вы… — говорил доктор, оправдываясь в чём-то, зарываясь носом в груды своих бумаг. — Вы видите во мне представителя пенитенциарной системы, тогда как я всего лишь отчаявшийся усталый беглец.
— Я читал Чехова, доктор, — разглядывая носки своих кроссовок уныло отвечал Уинстон, — в одном его рассказе моделировалась в точности схожая ситуация. Уверяю вас, добром для вас это не кончится. Придумайте способ, как изменить сюжет, иначе он приведёт вас к неутешительному финалу.
Доктор вздыхал и рассказывал какой-то несвежий анекдот с сомнительным политико-социальным подтекстом.
Сегодня в кабинете Мюррея оказался сухой стриженный ёжиком старик в песочном плаще, а доктор неуклюже пожав пациенту руку и пробормотав какую-то совершенно невероятную отговорку выскользнул наружу, забыв представить посетителей друг другу. Старик, опустив голову сидел за докторским столом, наблюдая за продолжающим топтаться в дверях Уинстоном и даже не пытаясь делать вид, что изучает брошюру, которую держал в руках. Время едва ползло. Тишина удручала.
— Есть какие-либо жалобы? — спросил незнакомый господин, спустя минут двадцать. — Почему же вы не садитесь?
Уинстон криво подёрнул плечами, старик усмехнулся и знаком снова предложил садиться. Пациент боком, прижимаясь спиной к стене приблизился к стулу и опустился на самый краешек.
— Поудобнее располагайтесь. Наше знакомство угрожает быть долгим.
Кивком головы Уинстон поблагодарил за такое проявление заботы, но остался сидеть как прежде. Человек в песочном макинтоше понимающе усмехнулся и больше не настаивал на собственных рекомендациях. Улыбка у незнакомца была подкупающе деликатной. Так мог вести себя только член верхушки внутренней партии, высокий чин минилюба. Возможно высочайший.
Игра в гляделки продолжалась около часа, потом старец едва уловимо дернул бровью, и предложил с той же деликатной улыбкой:
— Хотите небольшой фокус? Угадываю ваши мысли, без каких-либо дополнительных ухищрений или усилий?
Уинстон молча скосил голову на бок.
— Сейчас вы подумали: разве у меня есть выбор? Точнее, вы не посмели так подумать.
Уинстон оставался неподвижен.
— Сейчас вы подумали: тоже мне фокус. На такое любой хроник в этом отделении способен. Хорошо, повысим ставки. Всё это время вы пытались отвязаться от мыслей следующего порядка: единственное, чем это место выгодно отличается от всех остальных известных мне до этого мест, это то, что здесь не шныряют бесцеремонные оперативники. Сеансы групповой терапии конечно что-то с чем-то, но их проводят всё-таки медсёстры, а не опекуны с опытом ведения допросов. Так было до настоящего дня, но похоже меня не собираются оставлять в покое. До встречи, желаю вам приятно провести остаток дня. Наслаждайтесь дополнительным выходным, сегодня вас не поведут больше на работу, завтра тоже. Надеюсь, этим я немного компенсирую те неудобства, которые вызвало моё появление.
Старик стремительно поднялся из-за стола, подошел к заключенному, пожал ему руку и покинул кабинет.
12. кое что еще
С тех пор Джордж появлялся в «Вистериаз» едва ли не каждую неделю. Если ему не удалось завоевать доверия пациента — пациенты хорошо усвоили прошлые уроки и больше никогда и никому не доверяют, он всё же сумел добиться со стороны Уинстона некоторой взаимной симпатии. Наш друг вообще был человеком отзывчивым и чутким, несмотря на все свои природные и приобретенные маленькие и большие странности. Он испытывал нечто вроде сострадания даже к таким чудовищам, как старшая сестра «Вистериаз» Рэйчел или Патрик О’Бра́йен, а Джордж обладал несомненным обаянием, в отличие от тех двоих.
Первые встречи протекали в кабинете доктора Мюррея, но потом как-то сами собой переместились в ремонтные мастерские. Сам Мюррей к тому времени куда-то исчез. О его увольнении не ходило никаких слухов, что наводило пациента Смита на самые неутешительные выводы. Обычно сарафанное радио разносило любую новость со скоростью распространения холерного вибриона. Доверять таким инфоповодам нельзя было совершенно, у Уинстона имелось даже вполне обоснованное подозрение, что подобный бред спускают на них сверху, с целью как можно оглушительнее дезориентировать в бурном как половодная река непрерывном новостном потоке. Но чтобы остановить лавину измышлений требовалось обладать поистине инфернальным влиянием. И вот. Доктор Мюррей не выходит на работу. Сначала день, потом два, затем идёт уже вторая неделя. По идее, когда подобное происходит, больным назначают временного лечащего врача, если конечно доктор жив и собирается возвращаться к своим обязанностям. На этот раз ничего подобного не происходит. Всё и вся как будто сговорились делать вид, что не происходит ничего.
— Послушайте, старина, вы не знаете куда подевался Мюррей? — спрашивает Смит за завтраком у другого пациента, Хардинга. Хардинг — молодой мужчина, как будто только что сошедший с обложки мужской версии журнала «Worker and Kolkhoz Woman». Правда, если долго и пристально вглядываться в его, Хардинга, силуэт, то замечаешь, что грудь у него впалая, плечи сутулые, а глаза предательски бегают по сторонам. И вообще, он больше походит не на брутального пролетария, а на усталого счетовода, персонажа романа старика Хэма «Прощай, оружие», совершившего анабазис заставивший его принять социальную революцию, но не вписавшегося в последствия, вытекающие из этого выбора.
— Какой такой Мюррей!? — глаза Хардинга виляют как совершающий стремительный побег заяц, он говорит громко, пытаясь перекричать постоянно орущий радиопрёмник.
— Тише, тише, — гладит его по плечу Смит. — Я просто задал вопрос.
— Какие-то проблемы, мистер Смит? — склоняется над пытливым пациентом старшая сестра в своём ослепительном халате. Это так мило, что в санатории разрешается употреблять полузабытые старорежимные обращения.
— Никаких, мисс Рейчел. Я просто пытался задать comrade Хардингу простой вопрос. Я не предполагал, что comrade это может настолько встревожить.
— Провокатор… — сквозь зубы плюётся Хардинг.
— Мистер Сидней, будьте так любезны проводите мистера Хардинга в процедурную, — обращается к санитару сестра.
— Не нужно в процедурную, мисс Гнусен… Я в порядке, I'm fine! Это всё он, Смит…
Два амбала уволакивают упирающегося Хардинга с обвисшими нижними конечностями.
— Мистер Смит, я не виню вас в случившемся, но прошу впредь ограничить общение с пациентами сеансами групповой терапии. Ваше бунтарство оказывает на них деструктивное воздействие.
— Моё бунтарство? — ошеломлённо хлопает глазами пациент Смит.
— Давайте не будем играть в ваши игры. Всем нам прекрасно известно кто вы такой и какие обстоятельства привели вас сюда. На вашей истории болезни содержится пометки: особо опасен и излечению не подлежит. Обычно мы запираем таких как вы в изоляторе с обитым войлоком стенами.
— Особо опасные социопаты находятся на принудительном лечении. Я же пришел к вам добровольно, я вообще мог вернуться в клинику внутреннего управления минилюба, где состою на учете. От меня ушла жена, исчез смысл жизни, депрессия, суицидные мысли…! Что здесь указывает на подстрекательство к бунту?
— Сотрудники министерства любви отличаются непростительным либерализмом. Они сами психопаты и бунтари, которых следовало бы навсегда запереть в изолятор.
— Простите, но это абсурд.
— Вот! — торжествует она. — Социопатов отличает маниакальное стремление искать в происходящем железобетонную логику, хотя единственный навык, требующийся пациентам для полноценной реабилитации — умение не задавать вопросы и просто верить.
— Но если я прекращу общение с окружающими, как же я смогу обратно социализироваться? Доктор Мюррей призывал меня к открытости.
— Доктор Мюррей слишком проникся буржуазными радикальными увлечениями вашего любвеобильного министерства. Нет прощения без наказания. Подлинная любовь возможна только в ежовых рукавицах.
— Что же мне делать?
— На этот вопрос может дать ответ только ваш лечащий врач.
— Вот я и хочу получить консультацию у своего терапевта. Куда, марксон & энгельсен вас подери, подевался доктор Мюррей!?
— Мюррей? — недоуменно поводит ресницами сестра, — какой еще Мюррей!?
После завтрака получасовой перерыв перед работой, пациенты гурьбой отправляются в игровую. Рядом с Уинстоном оказывается бородач Сканлон, тот что вечно вертит в руках какие-то мелкие детальки, пытается собрать из них настоящую бомбу.
— Однажды этот амбар с четырьмя сотнями кретинов взлетит на воздух, оставляя после себя столп огня и черного дыма, — привычно бормочет он. — Вы все смеётесь над беднягой Сканлоном, а вот он вам задаст. Скоро, скоро… Смит, не оборачивайтесь. Возьмите какую-нибудь фигню в руки, слушайте что я вам скажу. Вы новичок, и не понимаете здешних порядков. Профану действия Рейчел Гнусен кажутся безумием, но поверьте, в них сквозит своя собственная извращенная логика. Мы все — под колпаком у русских. Слышали вы что-то про доктора Виктицкого? Не оборачивайтесь, гракх бабёф вам в задницу. Вам кажется, что Сканлон сошел с ума, а Сканлон один из немногих кто продолжает всё слышать и видеть. В этом здании всего несколько человек, которые не успели свихнуться окончательно. Вы, я, сестра Гнусен, доктор Мюррей, санитар Сидней и вождь Бромден.
— Бромден? — вздрагивает Смит. — Глухой маори?
— Да что ж вы дёргаетесь, — неодобрительно встряхивает головой Сканлон.
— Я думал, он хроник на препаратах.
— Он просто нашел в этой жизни свою нишу. Известно ли вам, что наш вождь Бромден единственный кто может покидать эти стены надолго, существовать во внешней среде без посторонней помощи, оставаясь при этом незамеченным?
— Тогда почему он до сих пор здесь?
— Именно поэтому. Чтобы не быть обнаруженным, и идти по пути песен. Тропами предков.
— Каких песен.
— Спросите у Чатвина. Брюса Чатвина. Того что в углу.
— Хроник прикованный к стене, постоянно писающий под себя?
— Каждый из нас выбирает для себя, как поётся в песне Френка и Таньи Синатра. Выбирает как умеет, ни к кому не следует предъявлять превышающих наши ожидания счёты. Брюс Чатвин нашел именно такой способ сохранить ясность ума. До приезда Виктицкого здесь всё было совсем по другому. Десять лет назад санаторий был тихим оазисом в пустыне всеобщего коммунистического помешательства. Но явился один проходимец, похожий на вас, и начал настоящую войну. В итоге сад вокруг корпусов оказался заброшен, один пациент перерезал себе горло, другой утопился в бассейне. Многих поджарили электрошоком, самым непреклонным купировали лобные доли. Двое зачинщиков бежали вождь Бромден, и еще один тип. Про того второго ходят самые разные слухи. Некоторые утверждают, что он добрался до России, другие, что его превратили в овоща и прячут где-то в закрытом отделении. Но понадобились новые методы, и тут возник Виктицккий. Ученик самого Фрёйда, если верить его рекомендациям. Но эти русские всегда отличались потрясающей способностью подделывать любые истории и документы.
— Его зовут Натаниэль?
— Кого…?
— Русского врача. Натаниэль Борисович!?
— Кажется нет. Определённо Borisovich, а вот первое имя как-то совершенно вылетело у меня из головы. Да и какое это имеет значение?
— Когда я проходил терапию в другом месте, там был консультант, доктор которого Патрик О’Бра́йен называл Натаниэлем. Русский доктор. Маленький, похожий на шарик, в больших очках и с квадратными ушами.
Сканлон зажался.
— Я никогда не видел доктора Виктицккого, — пробормотал он, — возможно его не существует на самом деле. Наверное я только что выдумал всю эту историю, потому что мой двоюродный дед был русский, а русские как вы знаете умеют сочинять… Мне жаль, что я ввёл вас в заблуждение…
Больше из него нельзя было вытянуть ни слова.
— Слышал, недавно вы произвели фурор во время завтрака, — невзначай обмолвился Джордж во время их следующей встречи.
— Вы поразительно информированы.
— У меня есть внутри свой источник, который я назову, если вы обещаете хранить всё в секрете, — загадочно улыбнулся посетитель.
— Дайте угадаю. Вождь Бромден.
— Откуда вам известно? — на лице Джорджа не отразилось никаких эмоций.
— Я всё-таки некоторое время работал аналитиком.
— Анализировать тексты совсем не то же самое, что работать с живыми людьми. Люди часто ошибаются.
— Вы упускаете из виду тот факт, что русские тексты во многом также сложны и труднопредсказуемы, как люди.
— Это верно, — уголками губ улыбнулся Джордж. — Но мне кажется, что непреодолимое отличие всё же остаётся. В отличие от людей тексты с годами не меняются. Они остаются прежними.
— Меня давно преследует наваждение, будто я живу внутри какой-то книги, описывающей нарочитый абсурд. Все мои усилия вырваться из порочного круга заканчиваются ничем именно по причине того, что…
Уинстон недоговорил. Он вдруг вспомнил, что перед ним никто иной, как анонимный оперативник.
— Если вас интересует судьба доктора Мюррея, с ним всё будет хорошо, — пообещал Джордж.
— Откуда вы знаете?
— Он под надёжной защитой.
— Интересно чьей же? Вашей.
— Его Императорского Величества русскаго Государя. Он попросил у нас политического убежища.
— Вы — русский? — переспросил Уинстон, надеясь что ослышался.
— В некотором роде, — кивнул Джордж. — Меня, как и вас, создала Англия, я родился вырос и прожил первую свою жизнь в Великобритании. Я был одним из первых членов компартии, первым понял и раскаялся в содеянном, потом пытался всё исправить, но было поздно. Я сотрудничал с Гитлером. Именно мне принадлежала изначальная идея, приведшая его к стремительному восхождению. Мы целились в коммунизм, а породили еще одно чудовище. Второй коннахт был несмываемым позором, меня до сих пор преследуют ночные кошмары. Изуродованные трупы ирландцев и ирландских путешественников, сваленные грудами, среди них малолетние и беременные женщины. Я был среди членов Сопротивления, на протяжении более чем одиннадцати лет, почти весь срок покуда эта мразь оставалась у власти, я ежедневно рисковал жизнью, но разве это оправдывает мои прошлые преступления? Потом я участвовал в Реставрации, меня объявили ренегатом и последователем Эммануэля Голдстайна. Но поверьте мне, Уинстон, Голдтайн и Мак-Троцки мало чем отличаются от Армстронга и последующих Старших Братьев. Всё это одна и та же свора безумных фанатиков, просто у Армстронга больше прагматики. Министерство любви и Интернационал назначили за мою голову сумасшедшее вознаграждение. С моей популярностью я был обречён, долго скрываться было невозможно. И тогда я пошел на отчаянные меры. Я заключил сделку со стратегическим противником USSS, я сдал все свои контакты и имитировал собственную смерть от скоротечного туберкулёза. Опасаюсь, что именно я стал косвенной причиной катастрофы обрушившейся на ваших родителей, мой дорогой. Я не предавал их, я нежно их любил, обоих… Но сама тень моя, брошенная на них подвергала их смертельной опасности. Слава Богу они выжили… Они сохранили друг друга, хотя и лишились вас.
— Вы и понятия не имеете, что значит жизнь и смерть в подобных условиях, Джордж Оруэлл! — перебил его Уинстон.
— Вы очень умны, мой дорогой и избавили меня от необходимости представляться. Подозреваю, что источником многих ваших несчастий также послужил я. Мне искренне жаль.
— Я не нуждаюсь в ваших сожалениях.
— Это правильно. Ничего уже не исправить, но я могу помочь вам сохранить то, что у вас еще осталось.
— У меня больше нет ничего.
— Это не так. У вас есть многое, и если начать новую жизнь на новом месте, вы можете принести много добра другим.
— Почему вы думаете, что я призван приносить кому-то добро?
— Я просто знаю это. Я храню память о вашем отце и вашей матери.
— Мне нужно поразмышлять, вы выбили последнюю опору у меня из под ног. Не приходите некоторое время.
— Не затягивайте с решением. Реструктуринг — жестокое и коварное время, в любой момент может оказаться слишком поздно.
— Я не буду шпионить в пользу русских.
— Я не сумасшедший. Ничего подобного я не предлагаю.
— Разве нормальный человек осмелился бы после всего явиться в моей жизни?
— Я не самое ужасное, что произошло с вами. Я просто редкий шанс выбраться из этого дерьма.
— Уходите.
* * *
Уинстон был зол. Джордж прекрасно понимал это и не спешил докучать ему. Необходимо время, чтобы чаинки гибельных страстей улеглись на дно стакана, откуда подняла их буря. Но времени не было. На третий день после ухода Джорджа, Смита вызвали в кабинет доктора Мюррея. В кабинете было полно народу, но Уинстон знал в лицо только Армстронга-Джей-Ди и еще одного типа из минилюба, когда его водили на сеансы к О’Бра́йену. Это был не круглый коротышка Виктицкий, того Виктицкого в комнате не было, но присутствовал новый персонаж: в белом халате, с усами менее карикатурный. При всех различиях явное сходство этого типа с Виктицким резало глаза. Уинстон решил бы, что это один и тот же человек, которому зачем-то понадобилось менять внешность. Но это, совершенно определённо, были разные люди. Главврач «Вистериаз», доктор Спайви отчетливо называл двойника коротышки доктор Виктицкий и Аркадий Borisovich.
«Родственники, — подумал пристрастно допрашиваемый, — вполне возможно, что кровные братья…»
— У нас гуманное учреждение, мистер Смит, — начала свой спич сестра Гнусен, после того как главврач совершенно расплавленный её призывным взглядом превратился в вязкую лужу на ковре и отступил на задний план. Он явно не желал брать на себя возможный удар. — Даже по законам сурового полувоенного времени, когда нашей стране приходится выживать в плотном кольце вннешних врагов, ослабляемой угрозой внутренней. Мы явили собой невиданный в истории пример классовой толерантности и человеколюбия. Старший Брат давно отменил смертную казнь. Принудительная лоботомия проводится только в весьма исключительных случаях.
— Напомню вам, сестра, что я явился сюда добровольно. Доктор Мюррей рекомендует мне воздерживаться от любых стрессов, которые могут спровоцировать рецидив.
— Вы пришли сюда по своему выбору, мистер Смит, но не по своей воле. Одной из ваших явных целей было избежать скорбной участи в подвалах социальной реабилитации и опеки, где не все отнюдь настолько еще гуманны и толерантны, как мы.
— У меня была возможность ощутить разницу, — усмехнулся больной, — и, по правде говоря, она в действительности не в вашу пользу. Могу ли я сейчас же выписаться, чтобы вернуться в клинику минилюба, если только меня водворят туда насильственно?
— Вы не наш пациент, comrade, — заверил тот тип, которого Уинстон раньше видел у О’Бра́йена. Мы не занимаемся разбитыми семьями и личностными кризисами. Это не наш уровень.
— Но личностный кризис легко может довести гражданина до мыслепреступления, — неуклюже сострил Смит.
— Легко может, — согласился оперативник. — Но это уже рассматривается как акт политическо-уголовный. Мы не караем виновных, а лечим заблудших и нуждающихся в нашей поддержке. Мы — гуманная, высоко духовная система. Счастье для всех, и пусть никто и никогда не уйдёт обиженным — вот наш девиз. Так, Аркадий Borisovich?
Человек в белом халате у окна недовольно пожал плечами.
— Мы теряем время, — вернула себе инициативу сестра Гнусен. — Спрошу без обиняков, мистер Смит. Где доктор Мюррей?
— Странный вопрос. Откуда мне может быть известно это? Я как и другие был обеспокоен тем, что мой лечащий врач пренебрегает своими служебными обязанностями. Мне необходим профессиональный уход…
— Хватит ломать комедию, мистер Смит! Нам прекрасно известно, по какой причине вы находитесь в «Вистериаз»!
— Сестра… — укоризненно простонал сотрудник минилюба.
— Разве я виновата, что в этой комнате присутствуют всего два мужика с яйцами!? Я и этот отпетый негодяй. Ваши методы ничтожны, Дитрих. Не с такими как он. Мы знаем друг друга много лет, так скажите, разве я когда-нибудь ошибалась на их счёт!?
— Никто не оспаривает ваши заслуги, сестра…
— Мне не нужны синекура и фимиам. У меня нюх на настоящих бунтарей. Этот господин один из них. Он пришел сюда, чтобы развязать мятеж.
— Зачем ему это?
— Затем, что наши враги с нетерпением ждут нашей капитуляции.
— У нас не осталось никаких врагов, сестра. Холодная война в прошлом. Аркадий Borisovich специально консультирует нас в вопросе создания новой более совершенной формы жизни.
— Империя подослала вам ничего не смыслящего шпиона и шарлатана…!
— Доктор Виктицкий не работает на Империю. Его исследования до сего дня велись на собственный страх и риск…
— Хуже всего то, Дитрих, что вы без особой рефлексии проглотили всю эту ложь. Море лжи. Во время последнего мятежа вы также пытались отрицать очевидное.
— Моя дорогая Рэйчел… Не было никакого последнего мятежа. Был неординарный пациент от которого нам по счастью удалось благополучно избавиться.
— Вы называете смерть благоприятным исходом!? Напомню, что этот отъявленный подонок потянул за собой двух невинных. Мистера Бибита я вам никогда не прощу, Дитрих! Слышите!?
— Невинных не бывает. Человек всегда платит за свои грехи. Иногда сполна, иногда с процентами, если повезёт — по бонусной карте. Этим двоим сильно не повезло, только и всего.
— Когда настанет ваш черёд платить по счетам, Дитрих, я прослежу, чтобы у вас на балансе не оставалось никаких бонусов!
— Хватит!! — собрав воедино всю оставшуюся волю прервал их перепалку главврач Спайви. — Сестра, будьте благоразумны. Если всё настолько серьёзно, как вы считаете, не время сводить личные счёты.
— Вы правы, доктор, — обернулась к нему мисс Рёйчел, отчего Спайви снова размяк, как комок пластилина. — Уничтожить вас я успею, сейчас необходимо подавить восстание. Где Мюррей, мистер Смит? Кого еще вы успели перевербовать? Какую роль в вашей операции выполняет русский резидент? Он просто связной, или руководитель?
— Вы бредите, мисс Гнусен, — покачал головой Дитрих. — Георгий Блэр — наш проверенный партнёр. Я лично оформлял ему допуск в «Вистериаз», по запросу сверху. Publicity, restructuring, open thinking!
— Ни для кого не секрет, что власть в партии и государстве захватили предатели и подонки, — торжественно заявила сестра. — Я также знаю, что в этой комнате предателей нет, кроме мистера Смита, разумеется. Вы приспособленец, Дитрих, как и другие, но вы не мразь. Я призываю вас взять ответственность в свои руки и побыстрее покончить с этим, пока не поздно.
Аркадий Borisovich у окна присвистнул.
— Приехали, — произнёс он по-русски, но Уинстон его прекрасно понял, хотя никогда не имел дела с живыми носителями языка. Виктицкий заметил, что его понимают и это привело его в замешательство…
— Мне очень жаль, мистер Смит, но в силу открывшихся обстоятельств нашу дружескую беседу придётся отложить. На всякий случай соберите свои манатки. Есть предположение, что вам небезопасно находиться здесь далее, возможно вам придётся поехать со мной в другую клинику.
— Прошу меня извинить, comrade Дитрих, но я совершенно не понимаю кого мне следует бояться больше — вас или медсестры.
Человек из минилюба широко улыбнулся.
— Вы мне нравитесь, Уинстон. Жаль, что вы попали не ко мне, а к этому нелепому костолому Патрику. Всё могло бы сложиться иначе. В другой жизни мы стали бы друзьями. Идите, и постарайтесь довериться собственным инстинктам. Они вас не подведут.
В игровой Смит столкнулся со Сканлоном.
— Я знаю всё, — прошептал бородач. — Теперь тебе остаётся только бежать. Найди вождя, он сумеет вывести тебя за ограду.
— Что потом?
— Придётся скрываться, покуда хватит сил. Рано или поздно они найдут и поджарят в своей адской машинке.
— Я не хочу вечно быть зайцем на хвосте у которого свора гончих.
— Вечно не получится. Если ты не аутентичный маори, тебя быстро ловят. Найди вождя.
Смуглый мистер Бромден, с лицом напоминающим палеолитический слепок, выслушал Уинстона молча и сказал, не разнимая губ и не шевеля глазами:
— Найди русского. Я ничем не могу тебе помочь.
— Я не знаю никакого русского. Я не просил о помощи, Сканлон…
— Сканлон переоценивает меня. Мы до сих пор живы только потому, что я никогда не беру на себя лишние риски.
— Объясни вообще, что здесь происходит? Можешь объяснить?
— Спроси у своего русского друга. Я сильно рискую вообще отвечая тебе.
— Я не знаю никакого русского.
— Человек цвета пустыни. Он поможет тебе, если ты отбросишь ложную гордыню. Прощай.
Глаза маори заволокла сизая поволока. Уинстона кто-то тронул за плечо. Это был санитар Сидней:
— Смит, тебя ждут.
Два человека подхватили его под руки и поволокли по коридору. Мимо кабинета Мюррея, вниз по лестнице, к ремонтным мастерским.
— Какого сен-симона, Джордж! Я же просил, чтобы вы оставили меня в покое!!
— Я собирался дать тебе время на осмысление, но у нас его нет. Я могу вывести тебя из Австралии в двадцать четыре часа. Промедление ставит под удар многих людей, которые честно исполняли свой долг, на протяжении многих лет. Ты не стоишь таких жертв.
* * *
Уинстон колебался. Джордж сцепив пальцы в замок молча ожидал, когда он примет решение.
— Откуда вы узнали, что в «Вистериаз» начались беспорядки? — спросил Уинстон.
— А здесь что, начались беспорядки?
— Мне трудно вам доверять, после всего случившегося.
— После чего именно…? Я не играю вами. Но если хотите получить ответы на свои вопросы, формулируйте их более четко. Всегда пытайтесь разбить проблему на составляющие, если хотите с ней разобраться.
— Я не нуждаюсь в ваших нравоучениях! Простите, — голос Уинстона дрогнул, — возможно я несправедлив к вам, возможно вы пытаетесь мне помочь… Я не вижу общей картины, но никто не пытается мне её показать. Все просто играют на моей неосведомлённости.
— Разве мистер Сканлон не ввёл вас в курс дел?
— Сканлон больше похож на настоящего психа, чем на осведомлённого человека. Вполуха послушав его, я начинаю чувствовать, что тоже схожу с ума. Это он ваш информатор внутри санатория?
— Определённо нет. У меня нет информаторов внутри, но есть силы с которыми нам пришлось заключить временный альянс.
— Нам это кому?
— Вы знаете моё имя и подозреваете чем я на самом деле занимаюсь.
— Вы сами намекнули мне недвусмысленно, что шпионите в пользу русских.
— Что же, настало время представиться официально, — Джордж встал в полный рост, расправил плечи, приосанился. — Действительный статский советник 7-го особого ведомства Его Императорского Величества Тайной Канцелярии, руководитель подразделения Австралии и Океании, Георгий Александрович Оруэлл. Согласно верительным грамотам — Георгий Блэр.
У Уинстона отвисла челюсть. Оруэлл посмеивался, наслаждаясь произведённым эффектом.
— Я не шпионю в пользу русских. Русские агенты работают на меня. Я десятилетиями создавал разведывательную сеть на вашей территории.
— Откуда мне знать… — попытался задать вопрос Уинстон, едва к нему начал возвращаться дар речи, откуда мне знать, что это не очередная изощрённая уловка О’Бра́йена?
— На каком языке мы с вами в основном говорим в последние наши встречи? После исчезновения Мюррея?
— Что за вопрос!? — Уинстон покрылся потом, он вдруг осознал, что Джордж уже давно незаметно перешел на русский, и он машинально отвечал ему на том же языке, хотя никогда ранее не имел подобного опыта общения. Наверняка у него должны были возникнуть определённые трудности. Трудности были, потому что ему каждый раз приходилось тщательно подбирать слова, но Уинстон думал, что это оттого, что он не доверяет своему визави.
— Ни один работник социальной опеки в этом здании не понимает о чём мы с вами болтаем.
— Они могли найти переводчика.
— У них есть проблемы посерьёзнее вас, уверяю. Это не значит, что вам безопасно оставаться здесь дальше. Если вы уйдёте со мной, я смогу вас защитить, если останетесь — всё будет кончено.
— Как вы вообще попали сюда? По идее, подобные объекты должны охраняться от таких как вы.
— Должны. Но ваши сейчас суетливо пытаются наладить с нашими отношения. Запустили даже Виктицких в свою святая святых. Наивные идиоты. Имперія в моём лице считает угрозу со стороны Виктицких куда более первостепенной, чем всю советскую милитаристскую мощь.
— Вы опять изъясняетесь загадками.
— Прошу прощения. Если коротко, я подписал месяц назад соглашение об обмене узников совести на советских шпионов. Ваше имя стояло одним из первых в списке людей, которых мы надеемся освободить.
— Но я никогда не подвергался политическим репрессиям. Говорю это совершенно откровенно, не потому что боюсь, что за нами следят.
Уинстон инстинктивно завертел головой, пытаясь определить, где объектив камеры.
— Все камеры я сломал еще до того, как выбрал это место для наших дальнейших встреч. После выхода Мюррея из игры.
— Кстати, куда исчез доктор Мюррей?
— У вас больше нет причины беспокоиться о нем.
— И всё таки?
— Вчера я вывез его с континента. Самолёт уже приземлился в Приморье. Это российское побережье Тихого океана.
— Зачем вы его похитили?
— Люди Дитриха слишком на него надавили. Он испугался и побежал ко мне. Не слишком разумное решение в сложившихся обстоятельствах. Так он полностью себя скомпрометировал, хотя и был абсолютно чист.
— Он не работал на вас?
— Я впервые увидел его в тот день, когда вас вызвали к нему в кабинет. Незадолго до вашей встречи.
— Но вы говорили об альянсе…
— Мистер Бромден, — произнёс Оруэлл, обращаясь не к Уинстону, очень тихо. — Вы могли бы продемонстрировать, каким образом вы держите со мной связь?
Зазвонил телефон. Древний, полуразбитый эбонитовый аппарат на соседнем верстаке. Покрытый густой толщей пыли, он был похож не на работающую модель, а на бесполезный хлам, который оставили здесь вместо того, чтобы выбросить на свалку.
— Возьмите трубку, — сказал Джордж. Это сообщение для вас.
Уинстон нашел тряпку, протер аппарат, поднял трубку на уровень лица, не прикладывая к уху. Внутри щелкнуло и автоматический женский голос заговорил:
— Телефонная компания Сиднея извещает абонента о непогашенной задолженности…
— Достаточно? — поинтересовался Оруэлл. — Когда у маори есть то, что может меня заинтересовать, он проделывает этот фокус. Это какая-то их древняя магия, не хочу забивать себе голову этими фокусами. Вождь Бромден работает на своё племя. Они пережили колониальные времена, теперь воюют с советами. Он сам связался со мной несколько лет назад, предложил сотрудничать.
— Сканлон говорил, что он имеет возможность в любой момент покинуть «Вистериаз».
— Он покидает санаторий достаточно часто. Направляется по так называемому пути песен. Вы не имели удовольствия пообщаться на этот счёт с мистером Чатвиным?
— Сканлон говорил о нём, но я посчитал сказанное параноидальным бредом.
— Есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам. Впрочем, — Джордж сделался серьёзным, — мне пора уходить. Вы со мной?
Уинстон колебался.
— На все ваши вопросы я обещаю дать честный ответ, когда мы будем в безопасности. Дитрих намного страшнее бедняги Патрика.
— Почему вы назвали О’Бра́йена беднягой?
— А-а, вы же не в курсе. Ему снесли голову, по приказу Мак-Троцки.
— Мак-Троцки это главный приспешник Гольдстайна? Я слышал, его давно вылечили.
— И тут у вас неполные сведения. Мак-Троцки был соратником некоего Ленина, в двадцатых годах они вдвоём пытались уничтожить Имперію. Когда Ленина арестовали, Мак-Троцки бежал в Канаду, где стал правой рукой Армстронга. Это был омерзительный фанатик, представляющий угрозу для всего живого. Готовил мировую революцию. От него избавились свои же, когда понадобилось заключить союз с Россией ради победы над нацизмом. По некоторым сведениям, Мак-Троцки вложился в гитлеровский режим, с целью расшатать наметившееся устойчивое равновесие, но не учёл такого развития событий. Он полагал, что Россия и Орден Круглого Стола (Гитлер считал себя инкарнацией Артура) будут воевать против Советских Штатов на одной стороне, а Американские Согласия поддержат USSS. Как бы там ни было, его ликвидировали, но он успел заложить под вашу систему замедленную бомбу, в виде Братства Гольдстайна. Я не знаю, существовал ли Гольдстайн на самом деле, да это и не важно. Важно, что братство существовало и дважды взяло реванш. Первый раз в шестидесятые годы, когда едва не начало ядерную войну. Второй раз сегодня. Впрочем, они сделали выводы из своих предыдущих поражений и теперь, ради окончательной победы готовы сдать нам вашу страну. Их цель — дестабилизировать міръ и учинить революцию вселенских масштабов.
У Уинстона Смита кружилась голова.
— Слишком много информации за один раз, — весело подмигнул Оруэлл. — Не падайте духом, всё не так страшно, как звучит. Полагаю, за грандиозными планами младшего Мак-Троцки кроется обычное шкурное стремление ухватить свой куш и натурализоваться в необезличенном міре. В виде мультимиллиардера. Но бедняге Патрику от этого не легче. Ему проломили череп. После того, как какой-то доброхот разрядил в него еще живого целую обойму. Тело едва удалось опознать.
— Я не стану оплакивать его.
— Это ваше право, но О’Бра́йен не был плохим человеком. Ему просто не повезло. Дитрих — совсем другое дело.
— Моя жена…
— Кажется, она не хотела больше вас видеть, Уинстон. Никогда.
— Сейчас не это меня беспокоит, а другое. Если ваш Дитрих так ужасен, он способен причинить ей вред, чтобы достать меня. Если я действительно их зачем-то интересую…
Джордж странно улыбался.
— Что такое?
— Не хотел вам говорить, но она также мертва.
— Они добрались до неё раньше!?
— Она покончила с собой, в заведении похожем на это. Выпрыгнула с балкона. Там действительно росли глицинии. Вообще женская психиатрическая тюрьма намного уютнее. У неё нашли вашу фотографию, Винс. Она не бросала вас, это они заставили её сделать выбор. Она сделала всё, чтобы дать вам шанс. Кроме главного. Работать на минилюб она не смогла.
— Я должен остаться. Её смерть не может оставаться безнаказанной.
— Если вы не покинете это здание немедленно, вас превратят в овоща. И все наши усилия утратят всякий смысл. Её, мои, и Патрика О’Бра́йена, который несмотря ни на что был вашим другом. Он не давал остальным вас уничтожить.
— А если я пойду с вами?
— Вас ожидает увлекательное, полное приключений путешествие на Сахалин!
— Сахалин?! — глаза Уинстона округлились от ужаса.
— А чего вы так испугались? Если вы выжили здесь, там точно хорошо устроитесь. Живут ведь люди везде. Но через пару лет можно будет обосноваться и на материке. Просто остров первый этап реабилитации в необезличенной жизни. Итак, ваше решение?
Оруэлл поднялся, протягивая заключенному руку. Уинстон сидел неподвижно.
— Понятно. Прошу не поминать лихом.
Оруэлл двинулся к выходу.
— Стойте! — Смит вскочил, бросился вдогонку. Оруэлл медленно остановился, обернулся. Предложил руку снова. Уинстон ответил на рукопожатие.
24.12.2018–13.01.2019
Спасибо за чтение
Вернуться к книге