ОСТРОВЪ САХАЛИНЪ ​возможные​ мотивы. Часть вторая. Исторія одного города

Часть вторая. История одного города

Увы! Сей день с колен Милу́шка И с трона Людвиг пал. — Смотри, О смертный! Не всё ль судеб игрушка — Собачки и цари?

Г. Р. Державин

Глава первая Путешествие в Пестельбек

____

1. история начинается с конца

— История, сударь мой, материя неуловимая и эфемерная. Знаете, mon chéri, почему все предыдущие попытки создать более или менее внятную историю острова терпели полнейшее фиаско? Мы, отцы-основатели, в неравной борьбе завоевали себе право жить вне истории и получать с этого вполне монетизированные символические дивиденды. История Сахалина живое доказательство того, что бытие тотально доминирует над сознанием.

— Опять вы со своими парадоксами, князь, — отмахнулся Уинстон устало и добродушно. Обычно он старался относиться к старику с подобающим пиететом и никогда не перебивал Глинского, давая тому выговориться. К тому же друг его принадлежал к той распространённой породе людей, переспорить которых решительно невозможно ни при каких обстоятельствах. Но теперь был исключительно неординарный случай. Преодолев все бюрократические препоны, колонист Смит наконец-то получил допуск к работе. Завтра чуть свет он должен был направиться в Пестельбек для сбора материалов по истории города. Этой радостной новостью он и поспешил поделиться со своим другом, забыв учесть некоторые особенности характера бывшего князя. Глинский нравился Уинстону. Может быть старик иногда (почитай всегда) бывал излишне велеречив и многословен, однако рассуждения его имели определённый смысл, в отличие от прочих персон с которыми колониста Смита свела здесь судьба.

— История творится на наших глазах, — имел неосторожность обронить Уинстон. Бывшего князя передёрнуло.

— Это пошлость, mon amie, — отвечал он, — притом избитая пошлость. Один хабаровский профессор, японец по происхождению, мой хороший приятель и большой труженик недавно сморозил следующее: история кончилась. Это, разумеется, также свидетельство mauvais goût, но по крайней мере оригинально… Пошлость обязана быть остроумной, иначе получается просто унылое говно, как это место и все люди его заполняющие. Не нужно мне возражать, прошу вас! Знаю, на подобный случай у вас в запасе есть несколько избитых максим. Что-то вроде: вы слишком строги к ближним, бывший князь, я угадал? Вас, впрочем, извиняет тот незначительный факт, что вы иностранец и плохо разбираетесь в тонкостях курильского диалекта.

— Никогда не слышал о таком, — навострил уши Уинстон.

— Полагаю, вы имеете об этом феномене куда более исчерпывающее представление, чем мы, — мрачно усмехнулся бывший князь. — Здесь ведь исключительно кустари и дилетанты сконцентрировались, на этом проклятом клочке земли. Потому что свободу человека, способного на реальное злодейство вечной ссылкой ограничить невозможно.

— Мне начинают нравиться мои соотечественники, князь…

— Бывший, — поспешил поправить Глинский.

— Ну да, ну да… поначалу, должен признаться в страшной тайне, вы меня немного огорошивали.

— Я!?

— Вы все, местные. Какая-та пугающая безалаберность сквозила во всех ваших действиях, я имею ввиду коллективный стереотип поведения, ничего личного, о-кей?

— Окей, — буркнул Глинский. — Вы совершенно правы, народец у нас инфантильный и безалаберный. К тому же и с гнильцой. На мой взгляд, тут нечему удивляться.

— Вы неправы, князь, да-да, я помню, помню, но так мне проще выговорить, о-кей? Меня долго терзали сомнения, вы знаете, вы были со мною рядом все эти полтора-два года и знаете, с каким трудом я адаптировался к нашим реалиям. Но я много размышлял и взывал к небесам, и в конце концов мои молитвы оказались услышаны.

— Вы, позвольте спросить, что же …Бога нашли?

— Покамест я не готов говорить с вами на эту тему, о-кей? Это слишком болезненный момент.

— Понимаю. Простите, я вас перебил?

— Внезапно, в результате озарения… Пожалуйста, не делайте такое лицо, рlease…

— Сорри. Продолжайте, не обращайте на меня внимания.

— Это не безалаберность, как вы изволили охарактеризовать, и совсем даже не инфантилизм. Это проявление почти безграничной внутренней свободы.

Глинский прыснул в кулак. Обычно безответный Уинстон неожиданно обиделся.

— Никто не давал вам права смотреть на меня свысока! — воскликнул он.

— Простите, mon chéri, это от нервов …не могу сдержаться …как говорят сегодня эти невежды …вы …сделали мой день.

Бывшего князя прорвало. Он разразился гомерическим хохотом. Отсмеявшись вволю, Глинский промокнул уголком платка глаза, сделался собран и мрачен.

— Еще раз простите, — церемонно поклонился он, — мой старинный приятель, Александр Моисеевич Пятигорский говаривал: не существует никакой внутренней свободы. Это все придумали те, что хотят навязать нам безраздельную покорность. Как думаете, Советские Штаты развалятся в обозримый срок на Австралию, Африку, Океанию и Канаду или протянут еще какое-то время?

— В обозримой перспективе? — подхватил Уинстон. Бывший князь кивнул, довольный тем, что ему удалось отвлечь своего молодого друга и избежать нежелательного конфликта. Англичанин со всеми его головными тараканами нравился Глинскому.

— Счёт идёт на месяцы, а возможно на дни и часы.

— За что вы так ненавидите Советы? — физиономия Уинстона вытянулась.

— Друг мой, мне решительно наплевать на вашу историческую родину, на Россию, Северо-Американские Согласия, равно как на мистическую внутреннюю империю Чёрного Барона и прочие экзотические образования нашей эпохи. Я в том возрасте, когда прошлое волнует человека больше, чем будущее.

— Отсутствие исторического сознания ведёт нас к трагическим последствиям. Молодёжь это, к сожалению, понимает.

— История кончилась, — проронил Глинский тихо, — пусть и не в том смысле, как это понимают футурологи.

— Кто, простите?

— Берите карандаш и записывайте, — Глинский сделал гостеприимный жест, предлагая поудобнее расположиться в кресле, — да г-дди, что же вы всё буквально воспринимаете, как ослик?

— Ослик? — удивился Уинстон.

— Долго объяснять, а я и так разболтался. Видите ли, мы с вами живём в эпоху водораздела… Кажется, я заразился от вас с Фукуямой недугом воспроизводства напыщенных и бессмысленных фраз…

— Позвольте уточнить, кто таков этот ваш Фукуяма…

— Да я же вам говорил, — Глинский защелкал пальцами, пытаясь вспомнить некую ускользающую деталь, — никто, один чудак, профессор социологии из Хабаровска.

— Вы всё время выписываете какие-то невообразимые риторические фигуры. Мне трудно вас понимать.

— Некий господин из Хабаровска, русский футуролог японского происхождения недавно заявил на одной научной конференции, что с гибелью Социалистических Штатов биполярность нашего несовершеннейшего из лучших миров снята, так что мы находимся в самом начале внеисторческого периода. О распаде СССС Фукуяма говорит как об априори очевидном факте, вот мне и интересно было узнать, насколько вы оцениваете такой прогноз с точки зрения прагматики.

— Я не эксперт по истории Штатов.

— Как-никак вы прожили там всю жизнь.

— Это трудно будет назвать жизнью, если под жизнью вы понимаете возможность свободно рассуждать и делать какие-то рассуждения и прогнозы на основании очевидных фактов. История Советов была по большей части фальсифицирована, хотя я должен вам сказать, что все те ужасы, которые распространяют сегодня мои бывшие соотечественники. Не то чтобы они не имели места быть, они предаются огласке под искаженным углом восприятия…

— И тут мы приходим к очень интересному нюансу, — оживился Глинский, — как насчет того, чтобы налить по стаканчику, потому что на трезвую голову здесь сам ворошилов ногу сломит!

— Я не совсем понимаю, кем был этот Ворошилов…

— Забейте, — махнул рукой бывший князь, — сие обстоятельство несущественно. Этот господин не герой нашей истории, он просто где-то и когда-то шашкой махал. Имел счастье оказаться в ненужное время в ненужном месте, за что и поплатился бессмертием. Хотя… Можно ведь и под таким углом посмотреть, что Клим становится очень даже важен. Не как заместитель чёрта, а очень даже сам по себе… Ведь никакого Климента Ефремовича не существовало.

— Стойте, князь! Похоже вы меня окончательно запутали.

— Как говаривал один очень умный человек, кажется, это был один из Чемберленов. Не тот Чемберлен, чучело которого в ваших пенатах принято сжигать на Пасху, а Чемберлен здорового человека: ясность есть окончательная форма тумана. Только не надо возражать мне, дескать англичане никогда не сжигают чучела своих врагов и не практикуют старое-доброе вуду. Рекомендую: отличное средство для детоксикации мозга. Как магия, правда, не работает, но вносит хрустальную ясность и избавляет от желчи.

— Вы потешаетесь надо мной?

— Простите, мой друг, я старик, не избалован обществом и скучаю. Не надо придавать моим закидонам слишком большое значение. У меня нет цели обидеть вас или дезориентировать. Обижать вас, это всё равно что обидеть младенца, а я даже к негодяям начинаю относиться снисходительно. В конце концов, наш паскудный мир держится на мерзавцах вроде вашего Воронцова или Скрябина с Бухариным… Человек чести давно стал совершенно бесполезен.

— Он не мой, — поправил старика Уинстон. — Консул Воронцов. И он как раз порядочный человек.

— Возможно, — не стал спорить бывший князь, — но я должен объяснить вам кое-что об истории, как научной дисциплине, а мы с вами и так засиделись. Вопреки себе постараюсь быть краток. Что по-вашему изучает история?

— Прошлое?

Глинский, неудовлетворённый ответом, поцокал языком.

— Ну, допустим. А что такое прошлое?

— То, что было до нас?

— Вы так думаете, или спрашиваете у меня? Извините, но я не улавливаю разницу интонаций…

— Я предполагаю… Я ошибаюсь?

— Ладно, — кивнул бывший князь, — ладно… Тогда скажите, а то, что было чем оно отличается от того, что не было? Насколько я понимаю, на бывшей своей работе, в прошлой жизни вы занимались как раз тем, что творили историю. То бишь подтасовывали факты таким образом, что всё начинало складываться немного совсем по-другому.

— Я лгал. Все мы лгали…

— Прекрасно, — снова кивнул бывший князь, — просто замечательно. — Верно ли я понимаю, что человек не знакомый с изначальным положением вещей вряд ли отличил бы вашу ложь от более достоверного изложения вещей. А теперь представим, что прошло двести лет. Все очевидцы давно покинули эту юдоль некомпетентности и некий пытливый юноша, назовём его мистер Смит… Чтобы было проще. Он пытается разобраться в нашем времени, понять кем будет его предок, то есть вы…

— У меня нет детей, — оборвал его Уинстон.

— Предположим, что он откуда-то да появился. Человек, как известно предполагает, а Бог всё творит по-своему.

— Разве вы верите в Бога?

— Допустим. Мне нужен персонаж, способный смотреть на происходящее объективно, не историка же мне привлекать. Так же как мне нужен мистер Смит, потому что его желание получше узнать своего праотца вполне понятно и не притянуто за уши. Ну так как, договорились?

Уинстон кивнул.

— Прекрасно. Смотрите что получается. Мой юноша держит в руках две книги. Одну из них написали вы, она состоит из документов филькиной конторы в Сиднее. Другую тоже написали вы, это история острова Сахалина на прекрасном русском языке, с цветными иллюстрациями и представляющая из себя скорее полухудожественное произведение, нежели научный труд. В этих книгах два Уинстона Смита, совершенно разных. Какой урок скорее всего извлечёт из всего этого наш Смит, то есть третий?

— Не улавливаю, в чем заключается ваш вопрос.

— Какое представление о вас должно сложиться у вашего потомка?

— Это зависит от многих обстоятельств, которые мы не можем учесть. Этот …человек, может решить, что материал одной из книг недостоверен… Так, по сути, и есть. Или, что его… что я был лжецом ни одному слову которого не следует верить, или например… например он попытается разобраться и начнёт проявлять более пристальное внимание к деталям… Погодите! Вы утверждаете, что никакой истории нет, потому что…

— Ничего подобного я как раз не утверждаю, потому что это означало бы… Сами знаете, что это могло бы значить. Мир не игра нашего ума. Вернее, даже если мир игра нашего ума до той степени, что он абсолютно нестабилен, как утверждают буддисты, всё равно есть некий алгоритм, сообразно которому эти дхармы вспыхивают. Вы знакомы с учением тхэравады?

— Поверхностно.

— Главное, что вы понимаете мою болтовню… История похожа на мир в представлении буддиста. Она неуловима и эфемерна, а все попытки составить окончательное представление о прошлом оборачивались провалом. Что лишний раз свидетельствует о том, что бытие доминирует над сознанием.

— Вы рассуждаете парадоксами, князь…

— Сознание, вернее память и есть парадокс, — отвечал князь Глинский, на этот раз не поправляя Уинстона… — Дело в том, что некое событие происходит единожды и совершенно определённым образом. Полковника Пестеля приговаривают к повешению, однако в последний момент император Александр заменяет казнь на вечную ссылку на Сахалин, который на тот момент считается необитаемым. Так заканчивается история Черниговского мятежа, а дальше… Дальше начинаются самые невероятные истории.

— Вы забываете, что за десять лет до этого на остров отправили Бонапарта.

—Я, mon chéri, имею отвратительную привычку ничего не забывать. Именно по этой причине у меня столь много недоброжелателей. Видите ли, Уинстон, было время, когда я рисковал повторить вашу судьбу. Я попал сюда молодым неудачником, уверенным в своём предназначении переменить мир. Меня встретили. Поскольку я тогда ещё не отказался от титула, сатрапы правящего режима принимали меня как человека знатного. Я хоть и был той еще занозой в жопе, старался произвести на них подобающее впечатление и особо не фрондировал. Чтобы разрушить систему любые средства хороши, понимаете?

— Мне кажется, вы не даёте прямого ответа на довольно конкретно поставленный вопрос…

— Понимаю. Запасайтесь терпением, господин архивариус, оно вам пригодится. Здесь каждый привык токовать о своём, а хорошего слушателя днём с огнём не найти. Поэтому очередного чудака-историка используют как свободные уши. Когда я, полный молодого энтузиазма ринулся в бой, это был первый урок, который мне пришлось извлечь.

Люди делятся на две категории. Одних надеются здесь перевоспитать, других похоронить поглубже. Как учит нас опыт, который как известно ничему не учит, направить амбициозного человека в конструктивное русло задача доселе не выполнимая. Но наши императоры, начиная с Павла Петровича, при всех своих недостатках обладали изрядным упрямством. Помните про неудавшийся переворот в Гатчине, когда Павла едва не отправили раньше времени на лоно Авраамово? Все придворные потешались над параноидальной подозрительностью Государя, но в итоге она спасла ему жизнь, помогла произвести внутри России последние результативные реформы и даже победить корсиканского деспота, к судьбе которого мы возвращаемся. Вернее, вернёмся, как только я завершу свой констектуальный экскурс…

— Было бы чудесно, если бы вы немного поторопились.

— Никогда не используйте прямое давление, слышите? Это приводит к прямо противоположному результату. Здешние люди не способны к продуктивному сотрудничеству. Император Павел это понимал, но, как я уже заметил, он отличался романтизмом и упрямством. Поэтому, назначив Александра своим соправителем, взял с него слово, что тот всегда будет проявлять предельное милосердие к своим личным врагам. Между прочим, как мне удалось выяснить, те заговорщики что попытались сместить императора в 1801 первыми отправились в это гиблое место, почти за двадцать лет до предполагаемой ссылки пленённого Барклаем под Ватерлоо узурпатора. Далее след их теряется. Что касается Буонапарте, у нас вообще нет никаких достоверных свидетельств о том, что сама ссылка имела место. Вполне вероятно, что его похоронили заживо в казематах Петро-Павловской крепости, или отправили по этапу в совершенно ином направлении, события этой мутной истории нам никогда не удастся восстановить. Не исключён и тот факт, что Наполеон погиб в своём последнем бою, но кончину его предпочли скрыть.

— Не вижу в этом никакого смысла.

— Вы просто не научились мыслить как тиран, мой дорогой друг. Под шумок Российской Короне удалось прибрать под себя бо́льшую часть Европы, только Британия и будущие согласия оказались вне нашей юрисдикции. Бурбоны навсегда сошли с исторической сцены, хотя и получили Париж в качестве утешительного приза. Габсбурги породнились с правящей династией и по сути превратились в марионеток, хотя их владения как будто бы значительно расширились. Племянник Буанапарта Луи получил полуофициальное признание в качестве законного претендента на Польшу и Прибалтику. Как вам известно, его отправили в Петербург где он получил соответствующее воспитание и образование. Великая западная цивилизация оказалась раздавлена ордой полуазиатских варваров. И не могу сказать с полной определённостью кто хуже: корсиканцы или ублюдки московских бояр…

Уинстон украдкой посмотрел на часы. Его жест не ускользнул от наблюдательного Глинского.

— Что-то я заболтался, — пробормотал тот, сурово дёрнув бровями. — Прошу меня извинить. Старость всегда несносна. Наверное, у вас ко мне было какое-то дело. Надеюсь, мой друг, вы не забыли с чем пришли?

— Прежде всего я бы хотел… Как вы относитесь к перспективе получения должности консультанта в моём предприятии? Владимирский называет это проектом, но мне представляется, что предприятие лучше подходит к данному случаю, вы не находите. Что с вами!? Вам плохо?!

При упоминании Владимирского лицо бывшего князя действительно сделалось серым. Ноги его подкосились и, чтобы удержаться в вертикальном положении, он ухватился за стену.

— Пустяки, призраки прошлого… — пролепетал старик, пытаясь выдавить светскую улыбку, — вы ведь имеете ввиду брехуна Владимирского, а не его батюшку…? Благодарю вас, я так и подумал.

— Я вызову карету Скорой помощи! — решительно заявил гость. — Где у вас телефон?

К Глинскому тут же вернулось его обычное самообладание.

— Покорнейше благодарю, но вот это совершенно ни к чему, — в обычной своей ёрнической манере декларировал он, — приличного коновала всё равно не сыскать. И потом, я не привык принимать подачки от государства. А на частную клинику у меня всё равно нет средств.

— Глупости, — настаивал Уинстон, — шутить шутки со здоровьем скверная идея…

— Помилуйте, — фыркнул князь. — Какое здоровье может быть в моём возрасте? Одна фикция, как кстати и с историей Сахалина!

— Я настаиваю…

— Ну допустим. Вы ведь знакомы с господином Парамоновым, недавним приятелем нашего держиморды? Он производит впечатление дельного человека. С этим я, пожалуй, согласился бы говорить, если бы он согласился принять моё честное слово в качестве гарантии долга… Честное слово без княжеского титула, как понимаете не так много значит…

— Вы резонёр, — покачал головой Уинстон. — Не скажете, как его скорее найти? Не могу оставлять вас без присмотра в таком состоянии, попрошу госпожу Ставрожич, чтобы она за вами приглядела.

— Давайте без этого! — нервно среагировал князь, — если только вы не хотите меня действительно угробить. Тени прошлого вполне себе безобидны, даже если внушают нам необоснованный ужас. Что же касается этой дуры, её неистовство сгубит меня раньше, чем вы сумеете смотаться туда-сюда… Давайте обойдёмся без этого. Я принимаю ваше предложение, что же касается доктора… Думаю, мне полагается контракт медицинского страхования, если вам действительно удастся оформить меня на эту работу. Обещаю пройти обследование, прежде чем приступлю к исполнению своих обязанностей. Договорились.

Уинстон кивнул, поспешно пожал князю руку, поспешно прощаясь. Он опаздывал на очень значимую встречу.

Выскочив из номера Глинского, он столкнулся с Сублимовичем, ошивавшемся в коридоре мотеля.

— Простите, — на ходу бросил Уинстон, надеясь проскочить мимо, однако сосед его не намерен был дать ему такую возможность.

— Вот значит, как…? — обиженно надул губы Сублимович, вцепившись англичанину в рукав, — у вас всё хорошо, значит…?

— Пустите! Я очень спешу.

— Быстро они взяли вас в оборот, — Сублимович извернулся и сделал шаг, преграждая англичанину дорогу. — Старых друзей можно бросить, едва на горизонте замаячит что-либо более заманчивое, чем крепкая бескорыстная мужская дружба. Право же, дружочек, не от вас я ожидал подобного низкопоклонства… От кого другого запросто, но вы… Вы растоптали мою нежную веру в человечество, которая только начинала всходить хрупким подснежником…

— Аркадий, давайте обойдёмся без этих сцен. Я заскочу к вам вечером, а лучше завтра. Сегодня уже поздно, мне рано вставать с утра…

— Не смею задерживать, — ослабил хватку Сублимович, — желаю приятно повеселиться!

Но Уинстона рядом уже не было.

— Вот значит как! — театрально возопил сосед, надеясь привлечь к мизансцене как можно больше обывателей, скрывающихся за своими людьми. — Старого князя он предпочёл мне, молчаливому и преданному слуге. Тут гордость и предубеждение, иначе не скажешь! Посмотрим, мистер Смит! Не пожалеть бы вам о своём опрометчивом выборе в трудную минуту.

Невидимая публика ответила сварливым ропотом.