Константин Ларский

ОСТРОВЪ САХАЛИНЪ возможные мотивы. Часть первая. Сахалинъ почти не виденъ

Часть первая. Сахалинъ почти не виденъ

Сей день иль завтра умереть,

Перфильев! должно нам, конечно, —

Почто ж терзаться и скорбеть,

Что смертный друг твой жил не вечно?

Жизнь есть небес мгновенный дар;

Устрой ее себе к покою

И с чистою твоей душою

Благословляй судеб удар.

Гавриил Романович Державин «На смерть князя Мещерскаго»

Глава первая. Светлейший князь

__________

1. Всеволод Владимирский

День выдался насыщенный. В автомастерских завалили заказами. Самое трудное в работе под прикрытием с бритишами было следовать легенде. У Владимира был пусть и небольшой, но вполне плодотворный опыт с американцами. Там всё значительно проще. Владимир числился сотрудником фотоателье. На работу приезжал к одиннадцати, парковал машину, спускался в цокольный этаж по лестнице, расписывался в журнале. Обслуживал одного–двух посетителей, если посетители были. И шел пить кофе на открытую веранду напротив. Парнишка-навахо тем временем отгонял его подержанный автомобиль к заднему крыльцу. Владимир оставлял на столике положенные пять долларов (включавшие в себя чаевые, спускался по лестнице, проходил через ателье насквозь, во дворе садился в машину и исчезал по своим делам на весь оставшийся день. Дел было много, часто Владимир с утра звонил на свою липовую работу, говорил что задержится или что приболел. Его всегда прикрывали. За три с половиной месяца, что он провёл там, им удалось продвинуться с миссией настолько далеко, как до этого не представлялось возможным еще никому.

— Вы далеко пойдёте, молодой человек, — сказал чиновник в Москве, когда Владимира внезапно отозвали в Центр. — Даю вам месяц на отдых, а потом получите новое задание. Оно будет сложным. Постарайтесь с умом использовать свой отдых, следующий случай побить баклуши может представиться нескоро.

— Мне будет достаточно трёх дней, — самоуверенно ответил Владимир. — Я еще не настолько выдохся, чтобы черпать энергию в безделии.

— Выполняйте приказы, — пустым далёким эхом отозвался московский чиновник. И не считайте, что в управлении сидят одни дуболомы.

— У меня и в мыслях не было, ваше превосх…

— Вот еще что. Никогда ни за что не оправдывайтесь. Признавайте ошибки, но не делайте при этом виноватое лицо. Для чиновника с особыми секретными полномочиями ошибаться это нормально, запомните. И брать ответственность означает исправлять свои косяки, а не посыпать голову пеплом. Не смею вас больше задерживать.

Владимиру пришлось ехать в отцовский дом и проводить каникулы с семьёй. Он любил это место, но порой, когда здесь собиралась родня, становилось невыносимо. Их предок, Михаил Семёнович, человек очевидно обладавший превосходным чувством юмора, полтораста лет назад разбил прекрасный парк на голых скалах в окрестностях дикой татарской деревушки, соорудив из местного темно-серого с зеленоватым отливом камня внушительное строение, обошедшееся ему в несколько миллионов рублей.[1] Когда Владимира впервые привезли в эти пенаты, родовое гнездо оказало на него гнетущее впечатление. До десяти лет младшего отпрыска фамилии Воронцовых воспитывали в благородной бедности чужие люди. Гувернёр и экономка не позволяли ему даже лишней сладости на Рождество, узкая комната куда едва вмещались тумбочка и жесткая солдатская кровать зимой не отапливалась. Детство Владимира протекало неподалёку от Царского дворца, в Массандре. Воронцов был определён мальчиком для игр при одном из младших цесаревичей.

Наверное, он был тогда еще слишком мал, чтобы ощутить всю двусмысленность своего положения. С ним всегда обращались как с равным, иногда даже с избыточной вежливостью и предупредительностью. Много позднее, когда Владимир осознает двусмысленность своего положения, его начнут терзать сомнения: не была ли чрезмерная вежливость окружающих обусловлена налётом лёгкого пренебрежения? Если и так, винить ему было решительно некого. Его отец князь Михаил Сергеевич поступил исключительно благоразумно, удалив его на время из своего дома. Его мачеха, княгиня Елисавета Прокофьевна, относилась к нему так же, как к собственным сыновьям. Родной матери Владимир не знал. Отец позаботился о том, чтобы его сын, если к нему однажды придёт неразумная мысль навести справки относительно собственного происхождения, не добился успехов в этом начинании. Поступив на службу Владимир дважды пытался найти своих родственников по женской линии, и оба раза потерпел полное фиаско.

— Не пытайтесь обмануть судьбу, мой милый, — как-то заметил с легкой укоризненной усмешкой его друг и старший наставник профессор Дроздовский. — Она к вам и так слишком благосклонна.

— Если не считать, что сам я результат ошибки, — горько скривился юноша.

— Иногда ошибки бывают также промыслительны.

Сегодня дом Михаила Семёновича Воронцова уже не казался его потомку апофеозом раздутого самолюбия и безвкусицы, скорее наоборот. Бывший губернатор Тавриды был человеком утончённой иронии. Построенный на его средства дворцово-парковый комплекс олицетворял собой русскую мечту в своей высшей фазе, то есть в несбыточности. Он был всем хорош, кроме одного — жить в нём было решительно невозможно. Проводить экскурсии, народные гуляния, вернисажи и парады — сколько угодно, но только не вести обычную человеческую жизнь, день за днём…

— Изначально это сооружение мыслилось как летняя резиденция, — говорил извиняющимся тоном дворецкий Воронцовых, потомственный хранитель традиций, Его предок был специально выписан когда-то из Эдинбурга.

— Дело не в сквозняках, мой дорогой, — возражал ему князь Михаил, намазывая тост джемом, — и даже не в высоте потолков. В резиденциях других реликтовых особ потолки тоже не всегда оптимальной высоты. Дело даже не в недостатках проекта Эдварда Блора, который никогда (как гласит легенда) не покидал пределов Альбиона. Это место напротив, слишком совершенно, чтобы живые люди могли спокойно чувствовать себя как дома. Величие замысла, ничтожность натуры.

— Мы, дворяне, призваны идти на жертвы, ради сохранения устоев и традиций.

— Весьма странно, my friend, что вы числите себя одним из нас. Обращаю ваше мнение на столь щекотливое обстоятельство не с целью упрекнуть вас, напротив. Эта готовность идти на жертвы весьма трогательна. Однако не будем увлекаться. Возможности человека ограничены и разумно будет принести себя в жертву с большей пользой, не питая химеры…

В общем, проводя время в Алупке, Воронцовы предпочитали жить в городе, а замок использовали исключительно для публичных приёмов.

Отпуск тогда удался на славу, но когда Владимир через тридцать шесть дней вернулся в Москву за новым назначением, на кислом лице чиновника отпечаталось нескрываемое разочарование.

— Надеюсь, вы осознали, что прощаетесь с Россией надолго, быть может даже навсегда…

— Я оптимист. Надеюсь выжить в советах, несмотря на сопутствующие трудности.

— Это вероятно от недостатка опыта, — не сдержавшись буркнул чиновник. Все плохие разведчики отправляясь в регион Океании и Австралии надеялись вернуться назад в ближайшие пять лет. А знаете сколько вернулось? Ни одного, Воронцов, ни одного!

— Я слышал, некоторые до сих пор работают.

— В среднем нашего агента раскрывают через полтора–два года. Несколько человек, которых мы внедрили еще во времена Великой Войны сильно искажают эту статистику. Если исключить начальника резидентуры и Всеволода Владимирского, я бы дал вам не более восьми месяцев. На самом деле, от силы месяца три–четыре. Ни один из внедрённых за последние годы больше не продержался.

— Хотите заключим пари? Через пять лет я буду стоять в этой комнате перед вами, за произведением в следующий чин.

— Если вы не вернётесь, то не сможете вернуть мне долг.

Владимир засмеялся, взял со стола лист, черкнул несколько слов, поставил число и подпись. Протянул чиновнику. Тот пробежал написанное глазами, лицо его перекосилось:

— Вы сумасшедший, молодой человек.

— Отнюдь. При таких высоких ставках у меня появляется лишний стимул выиграть.

— При таком легкомыслии вы не продержитесь и трёх недель.

— Мои предшественники наверняка были вышколены лучше меня и подходили к вопросу с излишним педантизмом. Что если моя лёгкость окажется определённым преимуществом?

— Вы даже не привели свои дела в надлежащий порядок, — укоризненно обронил чиновник.

— Мои дела и так безукоризненны. У меня нет ничего, что можно было бы поберечь или передать по наследству. Кроме имени, которое я ношу по милости, а не по праву.

— Если вас раскроют, ваше имя в лучшем случае будет предано забвению. Не исключено, что его покроют незаслуженным позором.

— Еще один повод не попадаться. Благодарю вас за заботу.

— Ваши покровители рассчитывали, что вы заведёте наследника…

— Мне нечего ему будет оставить.

— Иногда жизнь преподносит сюрпризы.

— Поблагодарите высочайших особ за такое незаслуженное внимание к моей персоне. Постараюсь оправдать их надежды.

Теперь, когда молодой человек вспоминал о том разговоре, лицо его невольно заливалось краской:

— Нужно быть таким высокомерным идиотом… — бормотал он себе под нос.

Прошло два с лишним года. Владимир работал в автомастерских, не вызывая никаких подозрений со стороны органов безопасности. Ему удалось удачно завершить несколько мелких операций, создать шпионскую сеть охватившую почти весь континент и даже добиться доброго слова со стороны самого статского советника Владимирского. Правда при этом Воронцов и Всеволод Владимирский ни разу не встречались. Так вот бывает, такова специфика работы. По правде иногда казалось, что легендарный разведчик не более чем фейк. О нём знали все, включая тех, кто занимался отловом русских шпионов, но в лицо его не видел никто и никогда.

— Вы хотя бы знаете, где скрывается Всеволод Владимирский? — спросил как-то Воронцов у Макса, пожилого задумчивого человека лет тридцати пяти, сорока, своего главного связного и помощника. Макс числился директором тех автомастерских, что служили молодому шпиону прикрытием. Он находился в Австралии уже больше пятнадцати лет.

— Вас до сих пор волнуют пустяковые вопросы, не имеющие отношения к выполнению задания, — отвечал Макс с одухотворённой серьёзностью. Своим педантизмом он чем-то напоминал того самого секретаря из Тайного Департамента, который раздавал назначения.

— Вы случайно не знакомы с господином N? — зачем-то спросил молодой человек. С профессиональной точки зрения подобные вопросы считались неприемлемыми. Отвечать на них ни в коем случае не следовало, но Макс почему-то стрельнул по сторонам глазами и обронил, как будто против воли:

— Это мой брат… Сводный брат. У нас разные отцы, поэтому фамилии тоже разные.

Информация была бесполезной. Фамилии Макса Владимир всё равно не знал, да и не узнал бы никогда. Больше подобных разговоров они не вели, но с того момента между ними как будто пробежала искра. Владимир знал, что подобные ощущения нередко возникают у людей, вырванных из привычного порядка вещей, на расстоянии тысяч километров от дома. Это фантомы на которые ни разу нельзя полагаться. Настоящий разведчик знает, что рассчитывать в лучшем случае приходится только на себя самого, и то в ограниченном диапазоне. Однажды все тебя подведут и за тобой захлопнется западня. Тогда самое лучшее — быстро уйти, иначе тебя сломают, а твой мир превратится в пепел и боль. Но самоубийство грех. Плохая работа, каждый раз приходится совершать немыслимый выбор. А чтобы не рехнуться, нужно стараться не думать и не вспоминать. Сосредоточиться на конкретных целях.

Бедный отец, когда он узнал какое поприще избрал для себя его младший отпрыск, он за минуту постарел на десять лет. Князь Михаил понимал всё без лишних объяснений, никогда не задавал бессмысленных вопросов, но в тот раз не удержался и спросил:

— Скажи, разве я, или твои братья хоть один раз в жизни дали понять, что считаем тебя чужим? Разве ты не один из нас?!

— Не по праву, а по милости, — ответил юноша. — Это необходимо исправить. Я хочу заслужить то, что было мне незаслуженно принесено в дар.

— Это не дар. Это крест.

— Пусть так. Для человека, принявшего такое положение вещей по праву рождения это может быть действительно так. Хотя ты сам знаешь, что множество сиятельнейших негодяев пытаются использовать своё положение не по назначению, как преимущество. Я не хочу оказаться одним из них. Я должен заслужить то, что не причиталось мне по закону. Право быть твоим сыном.

— Крест нельзя заслужить. Он посылается нам свыше.

— Однако ты взял на себя роль Всевышнего, когда решился усыновить меня?

— Я просто исправлял ошибки своей юности.

— Сколько тебе было, когда я родился? Сорок? Сорок пять?

— Пятьдесят четыре года.

— Странный возраст, чтобы совершать юношеские ошибки.

— Ты упрекаешь меня?

— Разве у меня есть на это право? Я — твой сын. Я просто стараюсь не повторять чужих ошибок. Поэтому буду продолжать идти собственным путём.

Вспоминая тот разговор сегодня, Владимир вынужден был признать, что оказался во всём неправ. Но он также понимал, что если бы завтра эта тема была поднята вновь, у него не нашлось бы других аргументов для старика-отца. Это осознание удручало его.

Он второй час лежал под автомобилем пытаясь собрать задний мост. Запчастей катастрофически не хватало, при том что под рукой всегда не оказывалось какой-нибудь необычайно значимой ерунды. Пытаясь мыслить как советский человек, Владимир делал параноидальные выводы. Получалось, что никакого настоящего дефицита, вызванного объективным состоянием всеобщей плановой экономики нет, просто правительство и минилюб намеренно устраивают своим согражданам квест, чтобы те не расслаблялись. Сытый и самодостаточный человек начнёт, чего доброго, думать всякую ретроградную ерунду, а так мозги заняты поисками недостающей фиговины, жизнь волей-неволей превращается в увлекательное, а порой и опасное приключение. «Вот только автомастерские существуют зря, — развивал эту бестолковую, но вполне аутентичную советскому менталитету крамолу молодой человек, — трудности следует побеждать самостоятельно, при молчаливом науськивании коллектива. Никаких наёмных сотрудников, удовлетворяющих чужую нужду. Рабочий цех «Собери сам» под наблюдением специалиста, который может помогать, а может намеренно сбивать тебя с толку, чтобы ты лучше овладел предметом».

Погруженный в эти глупейшие мысли, Владимир не заметил, что начальник его давно уже стоит рядом. Ботинки Макса заслоняли свет идущий со стороны широко открытой двери.

— Какие-то трудности? — спросил начальник, заметив что молодой человек прекратил работу. — Замечаю, что в последнее время ты стал задумчив и удручён. Думаю, самое время взять отгул.

В штатах повсюду были расставлены веб-камеры. Советский человек с рождения привык находиться под непрестанным наблюдением, что касается наших, то они умели при необходимости попадать в слепое пятно, но почти никогда не пользовались этим навыком, чтобы не привлекать подозрений. Жить следовало по законам существования обычного человека, вести себя так, как себя ведёт он (советский человечек), совершая те обычные мелкие мыслепреступления без которых не обходится ни одна ежедневная жизнь. Органы опеки недолюбливали ботаников и перфекционистов, обоснованно, хотя часто несправедливо подозревая их во всех тяжких. Чаще всего необоснованно, но в этом тоже была своя особая циничная логика.

— Пойдём перекурим? — предложил Макс. Все агенты Тайного Департамента дымили как антикварные паровозы. Во-первых для того, чтобы не выглядеть безукоризненно, потому что курение не поощрялось на государственном уровне, хотя курили в Штатах почти все, начиная со школьников младших классов и кончая членами внутренней партии. Другой причиной наживать вредную привычку было то, что по пути к месту перекура можно было всякий раз, не привлекая внимания, покидать поле обзора камер.

— Я бросаю, — ответил Владимир. Это было тонкой иронией. Любой сознательный гражданин, находящийся во власти множества мелких вредных привычек не просто ежесекундно каялся в собственной несознанке. Он обречённо вёл постоянную бесплодную борьбу со страстями.

— Бросишь после обеда, когда отправишься домой. Кстати, заскочишь по пути в одно место, по этому адресу, — Макс протянул выбравшемуся из под автомобиля сотруднику вырванный из тетради в клеточку сложенный вчетверо листок. Там обещали достать недостающие детали.

— Я отлично справляюсь, и потом я освобождаюсь в шесть.

— Мои распоряжения не обсуждаются, — ответил Макс. — Пошли курить.

— Ты что-то натворил? — спросил он по дороге.

— Вроде бы нет, а что?

— Не замечал особой атмосферы любви?

— Недавно вызывали в отдел кадров. Спрашивали, почему не иду учиться дальше. Как положено ответил, что жду призыва.

— А что Патрик?

— Ты знаешь, что он бесценен. В последние двадцать лет никому не удавалось заполучить такого ценного сотрудника в головном офисе противника.

— Это не может быть игрой?

— Не думаю. Он фактически сдал нам всю сеть своих агентов в России и Америке. Это победа. Он готовил и внедрял их на протяжении тридцати лет.

— Что если у него есть вторая альтернативная сеть?

— Тогда нам остаётся признать, что советская разведка была и остаётся на сегодняшний день лучшей в мире. Это не подтверждается нашими данными. Мы ведь хорошо знаем, откуда они берут основную часть инсайдерской информации. Не из собственных источников. Что всё-таки случилось?

— Я не знаю, но у меня дурное предчувствие. Возможно, что нас раскрыли?

— Всегда остаётся такой риск, хотя Патрик нашел бы способ предупредить нас.

— Кубинские, настоящие! — громко ответил Макс, протягивая молодому человеку смятую пачку. — «Портогаз». Чего смотришь, угощайся…

Владимир стоял к основной камере спиной, вполоборота. Он замер, протянув в сторону начальника руку, но не брал папиросу.

— Ты чего?

— Куба ведь находится под аннексией русских, не так ли?

— Вроде бы, и что?

— Удивляюсь тебе. Твоей политической близорукости.

— Ой, вот только не надо.

— Нам нужны подачки от врагов?

— Если ты такой умный, скажи почему гробишь свою жизнь в этой дыре? Почему не идёшь учиться?

— Потому что мы — авангард сознательных трудящихся, а не секта высоколобых выскочек!

— Ты не переигрываешь? — не шевеля губами спросил Макс, наклоняясь в сторону молодого человека, — Возьми папиросу, проявляй уважение к старшему. Разве вас не учили уважать старших, молокосос?!

— Знаю, что делаю… Поверь на слово! — также не открывая рта взял папиросу Владимир. — Ради соблюдения субординации. Но я составлю на тебя рапорт.

— Откуда ты такой только взялся?

— За нами будущее. Вам, родившемся в старом мире никогда этого не понять.

— И не собираюсь. Будь любезен передать работу Шелдону и убираться восвояси.

— Ты меня увольняешь?

— Совсем рехнулся?! У меня каждый механик на счету. Отгул, дружок, отгул. Не забудь заехать за запчастями.

— Что это было? — спросил Макс по дороге назад.

— Решил проверить твою интуицию. Если всё идёт обычным порядком, через пару дней меня опять вызовут в кадры для профилактической беседы. Там будет работник опеки, который спросит не подозреваю ли я тебя в саботаже и предательстве. Скажу, что всех и всегда подозреваю. Буду ломать идиота.

— Когда-нибудь они тебя раскусят.

— Ты и не подозреваешь, с какими идиотами им приходится иметь дело повсеместно. Иногда невольно начинаю испытывать к ним сострадание. Так куда меня вызывают?

— Тот, кого не существует, решил лично с тобой познакомиться. Сегодня вечером, у Дитриха.

— Это Дитрих должен снабдить меня дефицитными запчастями?

— Машина с которой ты сейчас работаешь принадлежит его племяннику. Всё безукоризненно.

— Патрик сильно рисковал, сдавая нам Дитриха. Вся операция была крайне безрассудной авантюрой.

— Папа Карло одобрил и принял полноту ответственности на себя.

— Я уважаю Георгия Александровича, но по-моему ему пора на покой, Макс. Он принимает опрометчивые решения.

— Риск оправдывает себя. Контрразведка противника крайне важна для нас. Даже намного важнее, чем раскрытие их сети, которая всё равно никогда как следует не работала.

— Я могу работать, и по прежнему считаю, что моё отстранение контрпродуктивно! — громко заявил Владимир. Они вернулись в цех.

— Это не отстранение, — возразил Макс усталым голосом. — Идите, и попытайтесь использовать отдых с максимальной пользой!

* * *

Патрика О’Бра́йена Владимир завербовал полгода назад по наводке начальника русской резидентуры Георгия Блэра.

— Ситуация крайне двусмысленная и угрожает полным вашим разоблачением, — предупредил своего сотрудника Блэр, — но ставки высоки. Патрик — опытный разведчик с большим опытом и к тому же играет не по правилам.

— Мой опыт конечно ничтожен, — заметил молодой человек, — но я успел убедиться, что правил в нашей игре не так много.

— Если вы нашли хотя бы два, то забудьте о них, потому что Патрик нарушит оба. Надеюсь, вы понимаете, что настоящая оперативная работа почти на все сто процентов состоит из рутины? Почти тоже самое, что состоять юрконсультантом при торговой кампании.

Молодой человек закусил губу. Блэр либо очень тщательно изучил его досье, либо ткнув наугад пальцем попал в цель. Службу в торговой кампании в качестве альтернативы нынешней подыскал для него один друг семьи, по просьбе князя Михаила. Отец, деликатнейший по природе человек, проявил несвойственную его натуре настойчивость, рекомендуя остановиться именно на этом варианте карьеры.

— Но дворяне не служат по торговой части. Да и вообще, это даже не служба, а какая-то частная лавочка.

— Милое моё дитя, — терпеливо улыбнулся князь Михаил, — ты живёшь не в XIX веке. Мир изменился. И к тому же…

— Я не дворянин, вы это хотите сказать, sire?!

— Ты не можешь меня упрекнуть в том, что я позволял кому-либо на свете обращаться с тобой иначе, чем с другими моими детьми. По воспитанию, образованию, окружению ты один из нас. Тебе нет никакой нужды заботиться о пропитании, если ты вообще решишь выбрать жизнь частного лица, то можешь спокойно существовать на отведённое тебе содержание, не зная нужды. Можешь жениться, воспитывать детей, дать им образование не хуже того, что получил сам.

— Но никогда не смогу тягаться с представителями знатных фамилий.

— Сейчас не XIX век, сын. Чем быстрее ты это уяснишь, тем счастливее сложится у тебя жизнь. Твой однокашник, Темников вообще из мещан. А станет когда-нибудь министром, помяни моё слово.

— Темников идёт по линии Тайного Департамента.

— Он, как юноша благоразумный, выберет работу в контрразведке, помяни моё слово. Останется в России.

— Нас, дворян, не должна заботить карьера или личная безопасность. Я докажу, что ничем не уступаю другим вашим сыновьям.

— My dear, ты превосходишь их по всем пунктам, кроме двух.

— И каков, если не секрет второй пункт?

— А первый, ты полагаешь тебе известен?

— Первый очевиден. Я не их брат.

— Ошибаешься. Первый состоит как раз в том, что они принимают тебя как брата. Без всяких оговорок. А второй — им, как настоящим отпрыскам нашей фамилии чужд соревновательный дух. Абсолютно нет нужды кому-то доказывать своё совершенство.

— Действительно, у них нет в этом нужды.

— Если ты твёрдо и окончательно решил добиться всего сам, иди в армию.

— Разве в обозримом будущем ожидается большая война?

— Нет, но чины дают за выслугу лет.

— К семидесяти годам я точно дослужусь до чиновника восьмого класса, прокалывая дыроколом бумажки где-то в военном ведомстве.

Князь махнул рукой и смирился. У него оказался упрямый сын.

Всего этого Блэр мог не знать, но похоже он знал всё.

— Если вас раскроют, то могут упрятать в какую-то их тайную тюрьму. Держать там до конца жизни. Мы даже не будем знать, живы ли вы.

— Я выбрал эту службу не для того, чтобы избегать опасностей.

Владимир был удачлив. О’Бра́йен предпочёл сотрудничать с русскими, он должно быть понимал, что bleak war безоговорочно проиграна Советами и нужно заранее найти себе подобающее место в новом послевоенном мире. Сведения, добытые через него казались бесценными. Правда каждый раз, читая отчёт Владимира Блэр хмурился и качал головой. Его терзали мрачные предчувствия.

— Пат не такой человек, чтобы не выкинуть с нами какой-нибудь фортель… Будьте начеку, молодой человек.

Когда О’Бра́йен предложил им завербовать Дитриха, Блэр воспринял известие со стоическим спокойствием, но Владимир почувствовал: что-то пошло не так.

— Что-то случилось?

— Нет, ничего. Разумеется это победа. Я доложу в Москву, готовьтесь вернуться на родину с триумфом. Мы добились всего, чего хотели.

— Что вы от меня скрываете?

— Молодой человек, вы показали себя в этой операции с наилучшей стороны. Кроме того, у вас потрясающая интуиция, качество без которого ни одному настоящему шпиону не дано состояться. Я не могу развеять ваших подозрений, потому что они обоснованы. Я не могу ответить на ваши вопросы. Вынужден только предупредить, что вывожу вас из игры, потому что вы оказались на грани провала. Не по своей вине. Патрик всё-таки подложил нам свою свинью.

Воронцов понял, что больше не добьётся от шефа ничего.

— Этот провал может конкурировать с самым головокружительным успехом, молодой человек. Награды и стремительное продвижение по службе вам гарантированы.

Владимир ждал перевода, но дело где-то застопорилось. Нужно было так обставить его уход, чтобы не подставить других агентов с которыми он был связан. А самое главное — О’Бра́йен должен был оставаться на своём месте. Владимир встречался с Уильямом Дитрихом, тот выразил готовность сотрудничать с русскими. Тоже понимал, что Социалистические Штаты накануне краха. Но информацию предоставлял с крайней неохотой и осторожностью, каждый раз оговаривая, что неумелое её использование может привести к катастрофе. Очевидно, он еще надеялся на реванш.

Прошло несколько месяцев. И вот сегодня Макс объявил, что Воронцову назначена встреча с Владимирским. Владимирским, которого не видел никогда и никто. Это скорее всего означало, что теперь его вывезут из Австралии. Либо, что случилось нечто экстраординарное. Машину молодой человек оставил за несколько кварталов до явки. Покрутился по району, заглянул в какой-то местный паб. Заказал пинту тёмного. В последнее время в продаже появилось хорошее пиво по нерегулируемой цене. Кружка обошлась Владимиру примерно столько, сколько он зарабатывал за неделю в автомастерской. Но оно того стоило, особенно если не придётся возвращаться. Князь Михаил был поклонником Старой Англии от которой в мире больше не оставалось ничего. Он привил сыновьям любовь к этой канувшей в небытие цивилизации.

Владимир прошел по нечётной стороне улицы. Никого не было поблизости, сигнала о провале явки нет. Свет в квартире третьего этажа не горел. Владимир быстрым шагом пересёк улицу, нырнул в подъезд, взлетел вверх, прыгая через две ступеньки. Замер, прислушиваясь — ни шороха. Позвонил условным сигналом, ответа не последовало. Открыл дверь своим ключом. Захлопнул изнутри и задвинул засов.

— Не нужно зажигать свет… — по-русски прошептал в ухо знакомый голос. — Если всё пройдёт как по маслу, у нас должно быть крепкое алиби на этот вечер. Я был у своей любовницы. А где были вы?

— Дитрих!? Какого…

— Тише! — человек в глубине квартиры чиркнул спичкой. — Вы еще не догадались? А Георгий заверял, что вы очень сообразительны.

— Владимирский?! Что, коминтерн его за ногу, всё это означает!?

— Означает то, что мы будем действовать как в шпионских триллерах. Мы похитим Патрика и отправим его бандеролью с этого континента.

[1] Когда счет приблизился к полутора миллионам, я просто перестал дальше считать, — говорил князь.

2. тайные покровители

Когда коллежский советник вышел из резиденции Владимирского, зимнее низкое солнце уже твёрдо стояло над горизонтом. Венедикт Фёдорович был дезориентирован и подавлен. Мутная илистая взвесь поднялась с самого дна его незамысловатого существа…

«…ты думал всё давно в прошлом, но нескольких часов, проведённых наедине со страшным человеком оказалось достаточно. Ты думал, ты теперь чистое озеро, горный ручей, а ты по прежнему тихое болото, в топях которого водятся незнамо какие твари. Троцкие и ленины, и армстронги с о’бра́йенами, и всеволодвладимировы, куда ж без них!?! И Она, Она предала меня дважды, первый раз во время пыток на нейролингвистическом полиграфе, и второй когда согласилась сотрудничать с ними. И Он! Я считал его своим благодетелем, а он оказался едва ли не главной причиной всех наших бедствий».

Нужно было возвращаться на аэродром. Самолёт на Владивосток улетал в четыре тридцать дня, но оставалось еще два незавершенных дела. Сходу закрыть гештальт не удавалось, какие-то обрывки пуповины прошлого обернулись вокруг тонкой старческой шеи, завязывались узлом, не давали дышать, тянули назад. Зачем коллежский советник затеял это маленькое путешествие? Чтобы разом покончить со всем. Одним махом разрубить проклятый узел и двигаться дальше.

— С твоём возрасте пора уже и о душе подумать, — пошутил с мрачной миной доктор Парамонов, их с Воронцовым общий закадычный друг.

— Странно слышать проповеди от хирурга.

— Как будто хирурги какие-то особенные люди, должны чем-то отличаться от генералов или коллежских советников. Святитель Лука тоже был, между прочим, замечательным хирургом…

— Извини, я вовсе не хотел тебя обидеть, — замямлил Венедикт Фёдорович, имеющий скверную привычку во всём на свете деликатно оправдываться…

— Вот еще глупости! — фыркнул доктор. — Действительно, не в моём обыкновении давать душеспасительные советы…

— Правда? — переспросил Смит и тотчас же спохватился, — прости, прости, прости… Просто мне показалось, ты ведь только и делаешь, что учишь нас двоих: консула и твоего покорнейшего слугу. Так что ты хотел мне сказать!?

— Разве начав сказку о потерянном времени, можно в какой-то момент из неё выбраться? Тридцать лет назад ты имел твёрдое намерение отработать выданный тебе двором грант, и двигаться дальше. Перебраться на материк, приобрести маленький домик где-то на юге, в европейской части Имперіи и писать книги, глядя вперёд, а не озираясь назад… Прошло тридцать лет, и вот ты в той же исходной точке, только незаметно успел развернуться почти на сто восемьдесят градусов.

— Тридцать лет назад я был нехристью, Женя, а теперь смотрю на мир совершенно другими глазами. Христианство эсхатологично, будущего не бывает без прошлого.

— Вот я и говорю: не пора ли просто подумать о смерти, — Парамонов воспроизвёл свою фирменную мрачную улыбку. — Тебе семьдесят почти, уже поздно гоняться за освежающими воспоминаниями.

Разумеется, он как всегда был прав, мудрый Евгений, выражающий свои глубокие прозрения в такой странной порою форме нигилистического скепсиса… Коллежский советник встал на зыбкую прустовскую тропу, и она потянула его в глубокую трясину, называвшуюся когда-то Уинстоном Смитом. Теперь придётся совершить кругосветную одиссею, чтобы благополучно вернуться в ту точку, с которой всё начиналось. Венедикт Фёдорович включил телефон, намереваясь сделать звонок консулу. Телефон тут же зазвякал в его ладони. Пришло сразу несколько сообщений, по большей части содержавших угрозы физической расправы. Коллежский советник поразмышлял с полминуты и передумал звонить. Он осмотрелся по сторонам, в поисках случайного прохожего, но таких в Новом городе похоже не водилось. Пришлось снова достать телефон, чтобы вызвать такси.

— Есть здесь где-нибудь таксофоны поблизости? — спросил он, устраиваясь на заднем сидении. Водитель обернулся и внимательно с подозрительным любопытством оглядел пассажира, словно увидел попаданца из скверной ненаучно-фантастической прозы.

— В аэропорту точно есть.

— А в Старом Красноярске?

— В здании Главпочтамта кажется осталось парочка. И в Палеонтологическом музее, там точно есть.

— Работающий? — подмигнул Смит.

Водитель улыбнулся в ответ, расслабился. Кажется пассажир не был маньяком.

— Тогда поехали к музею.

В памяти всплывали обрывки недавнего разговора.

— У меня такое чувство, будто я вас где-то видел…

— А ты уверен, что мы не встречались раньше? — прищурился Владимирский.

— Я, конечно видел ваши многочисленные фото, но на них вы не очень похожи на самого себя.

— Один вражеский генерал как-то заметил, что у шпионов специфически незапоминающаяся внешность. Они всегда напоминают кого-то другого.

— У меня очень специфическая память. Въедливая. Я не могу сознательно закрепить или выбросить ни одно из воспоминаний, но если мне случается что-то ухватить… Я никогда не ошибаюсь. Мы точно встречались.

— Может быть в «Вистериаз»? — подсказал старик.

Коллежский советник вздрогнул, будто ужаленный в висок гипоаллергенной пчелой.

— Вы — Дитрих!?!

Владимирский молча улыбался.

— Значит, весь этот спектакль с минилюбом был устроен затем, чтобы вывести меня из себя!? Чтобы, когда я перепугаюсь, Джордж подтолкнул меня к выгодному для вас решению!?

— Уверяю тебя, сынок, Джордж не был в курсе этого маленького приключения. Мне пришлось на ходу импровизировать, как и всегда. Когда Оруэллу позвонили, он был в ярости…

— Тем не менее, он подыграл вам.

— Сестра Гнусен хотела отдать тебя братьям Виктицким. Ты теперь, наверно, представляешьсебе, что это за люди и какие методы воздействия они практикуют?

— Всё что я могу знать, так это что их эксперимент надёжно засекречен, и одобрен сверху.

— Если бы они, а не мы получили разрешение на твою экстрадицию, ты бы сейчас не препирался со мной. Был бы паинькой.

— Вы дали бы им спокойно ковыряться в моей голове, несмотря на то, что я ни в чём не повинен?

— Да нет, конечно. Мы бы за тебя боролись, и будь уверен — мы бы тебя выцарапали из их лап. Только до этого они бы уже успели поковыряться у тебя в башке.

— Почему мир так вопиюще несправедлив?!

— Это вопрос не ко мне, сынок. Я человек действия, а не теоретик.

Такси затормозило на узкой улочке Старого Красноярска.

— Музей, — объявил водитель. — Вас подождать?

— Благодарю вас, у меня потом еще одно небольшое дело поблизости. Я вызову другую машину.

— Позвоните по этому номеру, — таксист протянул Венедикту Фёдоровичу визитку. — Если буду свободен, то подхвачу вас… Сейчас не очень-то густо с заказами, понимаете? Буду также признателен, если вы не станете докладывать в парк о втором рейсе.

— Я не привык нарушать закон, — предупредил коллежский советник сухо.

— Вам и не нужно ничего нарушать. Наш бригадир в курсе, сам консультировал нас, как поступать в подобных случаях. Вы конечно вправе подать на меня жалобу…

Венедикт нашел таксофон и набрал номер. На этот раз консул поднял трубку сразу же, после первого гудка.

— Русское предст…

— Это я, Владимир. Я в Красноярске.

— Какого гегемо… !?

— Послушай, не горячись. Я всё знаю.

— Перестань ходить вокруг да около.

— Согласен. Хватит обиняков. Я видел Дитриха.

— Дитриха?

— Бывшего зама начальника Мельбурнской контрразведки.

— Ты видел …Дитриха!?

— Я знаю кто он такой. Кто он на самом деле. Мне известна и твоя роль…

Воронцов на том конце помолчал немного, обмозговывая.

— Приезжай, — не нашел он лучшего ответа. — Я всё еще остаюсь здесь. Ожидаю твоего возвращения, как и договорились.

— Не помню, чтобы ты обещал мне дождаться меня. Что новый консул? Уже приступил к делам?

— Нового консула нет. У них возникла какая-то неувязка с кандидатурой, Тайный Департамент завернул главного претендента на эту синекуру.

— Для синекуры твоя работа слишком хлопотна.

— Когда ты приедешь? — настойчиво повторил Владимир Михайлович.

— Не думаю, что сейчас это было бы правильным решением.

— Послушай… — голос Воронцова дрогнул, — давай начистоту.

— Я всегда пытался только так, и никак иначе…

— Не думаешь же ты… Не полагаешь, что я буду насильно буду тебя удерживать? После того… Что ты узнал.

— Ты?! — внутренне улыбнулся Венедикт Фёдорович. — Ты нет. Как ты вообще мог подумать, что я способен думать о тебе так низко?

— Кто-то настойчиво пытается вбить между нами клин.

— Совершенно верно. И этот кто-то может быть попытается устранить меня. Чужими руками. Чтобы это выглядело так, как будто это сделал ты.

Консул молчал.

— Ты еще здесь? — спросил коллежский советник.

— Я здесь. Если это так, то я единственный смогу тебя защитить. Оставаясь на материке, ты не перестаёшь быть лёгкой мишенью.

— Я не собираюсь сидеть сложа руки на одном месте. Кое-какие меры для собственной защиты мной уже приняты. И к тому же, я отправляюсь в путешествие.

— Далеко?

— За пределы России. Большего ни тебе, ни тем кто тебя прослушивает знать необязательно. Хотя если это те люди которых я подозреваю, они и так уже знают.

— Будь осторожен, Венедикт.

— Ты тоже, Володя. Знаком ли тебе некий Борис Алексашин?

— А должен быть знаком?

— Рекомендую обратить на него свой светлый взор. Забавный тип. Прости, мне пора.

— Постой! Мне нужно тебя дожидаться!?

Но Смит уже повесил трубку

* * *

Машина Владимира стояла в доке. За рулём был Дитрих, молодой человек сидел рядом на переднем сидении. Патрик О’Бра́йен был тщательно упакован, завернут в несколько слоёв мягкого фланелевого одеяла, зафиксирован ремнём в позе эмбриона и запечатан в багажник.

— Вы можете идти, — любезно предложил Владимирский. Я сам отгоню ваш мустанг на паром, совершенно необязательно, чтобы нас видели вместе.

— Будет лучше, если увидят одного меня. Человек, занимающий ваше положение в системе безопасности.

— Я раскрыт, как и вы. Как и вся агентура, которую Патрик успел нам сдать. Неужели вы до сих пор не поняли?

— То есть, после такого провала об обещанном повышении нечего и думать?

— Кто сказал вам, что это провал? Это рутина.

— Всё, что мы строили на протяжении восьми месяцев, рухнуло в одночасье.

— Сынок, из таких разочарований и состоит наша профессия. После второго или третьего облома перестаёшь огорчаться. После десятого начинаешь понимать свои преимущества. Если же ты склонен реагировать на происходящее излишне эмоционально, значит князь Михаил был прав на твой счёт. Ты нам не годишься.

— Та-ак, — протянул молодой человек. — Какие еще нюансы я упускаю?

— Если ты насчёт протекции своего батюшки, Владимир Михайлович, то это излишняя щепетильность. Его рекомендации не сыграли практически никакой роли.

— И тем не менее, он просил вас приглядеться к моей кандидатуре.

— Сынок, если ты собираешься делать свою ставку в жизни на отсутствие тайных покровителей, ты кончишь быстро и плохо. Как кончил мой единственный родной сын. Тебе известно, что случилось с ним?

Владимир не знал этой истории, хотя какие-то слухи долетали до него.

— Щенок задумался плести интриги около Трона. Он пошел против людей, которым я доверил его опекать. Я разоблачил мелкого шантажиста и позаботился, чтобы он ответил по всей строгости. Его выслали.

— В Пóгиби? — Воронцов не видел лица резидента, но представлял его отстранённым и злым. Владимирский коротко кивнул. — Что происходит, на этом острове? Почему все так боятся там оказаться?

— Там человеку даётся второй шанс, которым редко кто пользуется. Если честно, я не знаю ни одного случая, когда ссыльному удалось реабилитировать себя.

— Вы были там?

— Неоднократно. Любой разведчик, прошедший несколько уровней своего карьерного роста, обязан выполнить задание связанное с Островом. Это проверка на иммунитет.

— Иммунитет к чему?

— Если ты поднимешься до этого уровня, я с удовольствием стану консультировать тебя. А сейчас уходи, мы заболтались. Пора делать свою работу.

— И что делать мне?

— Возвращайся в автомастерские, делай вид что продолжаешь поддерживать легенду. После работы ходи в паб, из паба на боковую… Заведи девчонку, наконец. Все свои дела передай другим, через связного. Если тебя схватят, не отпирайся, но изображай неосведомлённого болвана. О чём бы тебя не спрашивали, вали всё на Патрика. Патрик был единственный с кем ты имел дела, Патрик отдавал все распоряжения, Патрик направил тебя ко мне — то есть к Дитриху. Кто я такой тебе неизвестно. Если станут проводить дознание с пристрастием — не геройствуй. Ори от боли, не пытайся скрывать ужаса перед происходящим, покажи что сломлен. Но тверди одно и то же. Если попытаются завербовать — не торопись принять предложение, сначала убедись, что они думают будто сломали тебя. Потом соглашайся. Сдай им какую-нибудь известную тебе информацию, не связанную с Австралией. Расскажи о том, почему согласился идти в разведку. Не бери на себя инициативу. Никогда. Всегда делай вид, что противник опережает тебя на полшага. Жди. Я свяжусь с тобой.

Владимир приуныл.

— Говорю это на всякий случай. Скорее всего, я свяжусь с тобой раньше, чем они решатся на крайний шаг. Их службы обезглавлены, в один момент они лишились сразу двоих. О’Бра́йена и Дитриха. Я свяжусь с тобой, мы поработаем немного нелегально, в ожидании новой миссии. Удачи.

Владимир покинул кабину. Дитрих завел мотор и не зажигая фар направил машину в грузовой отсек трансокеанского лайнера.

3. выбор

Несколько месяцев на нелегальном положении. Владимир не любил вспоминать об этом времени, слишком не укладывался весь этот экспрессивный опыт в миросознание современного белого человека. Владимир знал на что идёт — еще когда он подписывал документ о неразглашении, перед отправкой на первое серьёзное задание, он основательно изучил документ, чем поверг в немалое смятение всех находившихся тогда в кабинете.

— Вы …позволяете людям подписывать это …не читая? — удивлённо переспросил молодой человек.

— Вы еще предложите приводить на эту ознакомительную встречу своего адвоката, — неуклюже сострил некий надворный советник.

— Не вижу здесь ничего смешного, — по совиному хлопая глазами отозвался Воронцов. — Разумеется, моего юридического образования хватает, чтобы разобраться в нюансах этого протокола. Но если на моём месте окажется по каким-либо причинам менее искушенный человек, ему может потребоваться опытный советчик. Полагаю, наша организация в состоянии выделить для этого несколько профессионалов с достаточным уровнем доступа.

Кто-то в углу нервно хихикнул. Где-то жужжала заблудившаяся муха. В канцелярии было душно.

— Я буду докладывать об этом Государю, — заявил Воронцов, торжественно выпрямив спину. И огляделся вокруг. Было тихо, никто больше не смеялся.

— Если бы тогда на твоём месте оказался кто-то другой, сынок, его не начавшейся карьере был бы положен конец, — припомнил однажды этот случай Владимирский, пока они сидели в засаде. — Это я к тому, что нет никакой возможности выбраться за пределы предложенных обстоятельств. Не трать попусту силы, расшибая лоб о невидимые преграды. Никому ничего не докажешь, потому что нечего доказывать.

Все эти два с половиной месяца они занимались тем же, чем и в первую ночь. Раньше, читая советские романы о бесчинствах русской разведки, сравнивая описываемые там неприглядности с опытом собственной работы, Владимир считал, что всё это гнусная клевета. Когда они вдвоём похищали О’Бра́йена, он списал происшествие на исключительность случая. К тому же, с О’Бра́йеном обошлись тогда с исключительной предупредительностью.

— Тебе удобно, Пат? — заботливо поинтересовался Владимирский, упаковав объект в багажник мустанга. Путешествие будет трудным. Извини, старина, ты не оставил мне другого выбора. Я надел на тебя подгузник, чтобы ты не надорвался в дороге. Если хочешь чего то еще, моргни два раза…

Теперь они выслеживали и похищали по нескольку человек в неделю и об их комфорте больше никто не переживал. Узников удерживали привязанными к стулу, прикованными к батарее или подвешенными на крюк, иногда по нескольку дней. Им часто не давали пить и не отпускали облегчиться. Владимирский никого не бил и никогда не позволял себе повышать голоса, задавая все вопросы с пугающе-рассудительной интонацией. Его молодой помощник часто видел на лице едва проступающие следы нервного перенапряжения. Челюстная мышца подрагивала, или едва дергалось правое веко, вдруг выступала височная вена или капли испарины покрывали лоб. Одновременно голос становился тишайшим и вкрадчивым, напоминая интонации Его Величества Имперской Академіи Изящныхъ Искусствъ почетнаго лауреата Иннокентія Михайловича Смоктуновского. В самообладании резидента было нечто невыразимо жуткое, в эти моменты Владимиру казалось, что он заглянул в глаза первозданному хаосу. Но Всеволод Юрьевич улыбался, и наваждение отступало. После того, как объекты раскалывались, Владимирский обычно отпускал своего помощника. Иногда, если похищенный представлял особую ценность, его отправляли тем же путём, что и О’Бра́йена. Но чаще они просто пропадали бесследно. Воронцов не желал думать, как именно резидент избавляется от свидетелей и почему не поручает эту работу ему. Он был рад не задавать лишних вопросов и благодарен старшему товарищу. Один человек умер во время допроса от разрыва сердца, другого Владимирский застрелил на месте, выстрелом в сердце. От тел избавлялись вдвоём. Но чаще было так, что когда молодой человек уходил, свидетель был еще вполне жизнеспособен, а когда возвращался, его не было и в помине. Почти каждую ночь Воронцов проводил на новом месте, а когда просыпался утром, то покидал квартиру навсегда. Вернее это был вечер, сумерки, потому что рабочая смена заканчивалась на рассвете. Был июнь, месяц самых коротких дней в году. Время растянулось в бесконечность.

Места работы тоже всё время менялись. Обычно, когда Владимир просыпался и шел чистить зубы, к зеркальному стеклу была прикреплена записка с адресом, по которому следовало явиться. Если позволяли условия, он принимал контрастный душ, или просто умывался холодной водой по пояс, завтракал и уходил, оставив ключи на столе. Когда работа заканчивалась, Всеволод Юрьевич давал новые ключи и новый адрес.

— Как много у нас своих мест, — зевнув обмолвился молодой человек однажды.

— Это по большей части квартиры наших клиентов, безразлично отозвался Владимирский. Специальный человек заботится, чтобы мы не оставили там свой цифровой след. За тобою ходит целая бригада и тщательно всё подчищает, сынок.

Воронцову сделалось неуютно от этого знания. Резидент заметил это и понимающе усмехнулся.

В один прекрасный день он сказал:

— Ну вот и всё. Мы прибрались за собой, теперь каждый пойдёт своим собственным путём. Извини, сынок, но возвращение на родину всегда сопряжено с некоторыми неудобствами.

Воронцов успел среагировать и вырваться из захвата кого-то, кто подкрался сзади, но Владимирский уже вколол ему в шею транквилизатор. Очнулся он в багажнике автомобиля, погруженного на очередной уходящий по расписанию корабль. Предусмотрительный резидент упаковал его аккуратно и тщательно, не забыв надеть подгузник. Владимир рассчитывал провести в таком положении несколько дней, но вскоре замок багажника щелкнул и в глаза ударил приглушенный свет грузового отсека.

— Извините, monsieur Воронцов за излишние меры предосторожности, — произнёс чей-то сконфуженный голос, Меня зовут NN, я член экипажа этого корабля и вы — среди своих.

— Часто вам приходится выполнять столь щекотливые поручения? — подмигнул Воронцов, с удовольствием расправляя освобождённые от ремней плечи. — И каков пункт нашего конечного назначения? Санкт-Петербург или же Балаклава?

— Вы едете в Лондон, monsieur. Там вас ожидают небольшой отпуск и следующее задание.

* * *

С наследным принцем Карлом Воронцова связывала многолетняя дружба. Когда они были детьми, не одного Владимира приглашали играть с цесаревичем. Карлу должно было, по идее, переносить это унижение сложнее. Он ведь сам был принцем крови и наследником — совершенно не обязаным терпеть подобную снисходительность. Так во всяком случае казалось мальчику-Володе, который тогда ни бельмеса не мыслил ни в принцах, ни в их психологии. На деле всё выходило ровно наоборот. Это Карл, как будто бы снисходил до наследника, к Владимиру же напротив относился как к абсолютно равному, иногда с прямолинейной совершенно детской грубостью, так что его ни на секунду нельзя было упрекнуть в покровительственном высокомерии. К неудовольствию наставников и гувернёров дети быстро сдружились, заключив между собой негласный альянс, позволяющий им легко главенствовать над своим августейшим товарищем. К чести Карла, который был несомненным заводилой, следует присовокупить, что он никогда не пользовался своим неочевидным, но несомненным преимуществом. Нам неизвестно, понимал ли наследник тогда, и если нет, то понял ли впоследствии в каком двусмысленном положении он оказался. Мы никогда не узнаем об этом, поскольку монаршии особы редко кому поверяют свои личные секреты. Хороший Государь не доверит их никогда и никому, он обречён хранить эту тяжесть в душе, накапливая лишний груз свинцовых воспоминаний в течении всей жизни. Даже дневникам невозможно довериться, потому что любой не уничтоженный дневник когда-то смогут прочесть, а монарх не должен демонстрировать слабость даже после своей кончины. История знает случаи, когда убитый повстанцами король не успевал подчистить свою приватность, такие инциденты привели множество бед миру, несчастий вполне сопоставимых с прочими последствиями смут и бунтов, послуживших их причиной. Власть не имеет прав даже на мимолётные проявления слабости в виде приватного пространства. Карл был рождён, чтобы править, ему не нужно было объяснять столь элементарных вещей, но Воронцов догадался обо всём намного позднее, уже прослужив продолжительное время в должности русского консула на Сахалине, — полномочия его в этой должности мало чем уступали монаршим.

Итак, молодые люди, не видевшиеся до этого около шести лет встретились. Карл сердечно обнял старого товарища, нарушив сразу несколько правил этикета, Владимир с излишней искренностью стал вспоминать былые дни.

— Друг мой, — мягко прервал его принц, — я чрезмерно тронут твоей признательностью, но запомни раз и навсегда: ты не должен чувствовать себя обязанным. Ни перед кем и никогда.

Разговор, как и было положено по протоколу, вёлся на русском языке, который Карл знал едва ли не лучше, чем собственный. Позднее, когда они остались наедине, принц вполголоса пояснил по-немецки:

— Я в совершенно двусмысленном положении, mein Freund. Мне предлагают выбирать между облезлой старой лисой Дроздовским и тобой. Очевидно они возлагают большие надежды на твою персону и ту сентиментальную слабость, которую я могу проявить в отношении тебя. И они правы. Я доверяю тебе, а Дроздовского презираю, но пойми, mein lieber, не могу же я подложить тебе такую свинью. Поэтому не рассчитывай задержаться здесь надолго.

— Сергей Борисович здесь!? — воскликнул Владимир, легкомысленно пропустив мимо ушей половину того, в чём хотел предостеречь его принц. — Как прекрасно будет снова увидеться!

Карл поцокал языком, больше ничем не выдавая своего разочарования, и, снова переходя на русский, добавил с полуулыбкой:

— Это легко устроить. Профессор в это время обычно совершает прогулку по оранжереям.

Реакция юноши на дружеское предупреждение принца может показаться недопустимо легкомысленной въедливому читателю, особенно если сей читатель сложив вместе части головоломки невзначай припомнит, что к тому времени за плечами Воронцова был довольно значительный опыт оперативной работы. Мы, однако, не станем ни в чем разубеждать внимательного читателя, предоставив ему его полное и неотъемлемое право укрепляться в своих опрометчивых выводах самостоятельно.

После встречи с Дроздовским, Владимир припомнил слова принца и задумался. Дроздовский с детства был для него несокрушимым авторитетом, образцом порядочности и воплощенного благородства. Таким он оставался и по сей день, но какая-то неуловимая червоточина проела молью этот светлый образ. Карл назвал профессора облезлым ликом, и хотя дипломатический мундир профессора сиял, было нечто, мучительно неуловимая деталь, которую Воронцов силился для себя определить, и не мог.

Обсуждали предстоящий визит Её Королевского Величества на Сахалин, который королева, выросшая в изгнании, считала по праву своим родным домом и на который не вполне обоснованно предъявляла свои права. Дроздовский, сокрушенно потряхивая бородкой, в которой только проявились первые серебристые нити, весьма прозрачно и неуклюже намекал, что русский МИД ведёт неискреннюю игру.

— Великобритания надёжный друг и союзник нашей Имперіи, Королевский Двор имеет несомненное первенство чести перед Престолом. Опасения советников нашего Государя можно было бы понять, если бы мы были слабы, но на сегодняшний день Имперія сильна и могущественна, как никогда. Коммунистическая чума раз и навсегда преодолена и скоро, как все мы надеемся, Её Величеству будет возвращена законная власть над британской половиной мира…

— Вы считаете, Serge, возрождённой Британии будет не хватать Сахалина, как своего рода вишенки на торте? — лукаво подмигнул Карл, а Воронцов не нашел ничего лучшего, как задать вопрос:

— Каким именно способом, вы считаете, должно произойти воссоединение Британии? Я больше года провёл в Австралии, и не заметил никаких тенденций к намечающемуся сближению. Да, средний советский житель всей душой тихо ненавидит коммунизм, но нас он тоже не жалует.

Лицо профессора омрачилось:

— Мне крайне жаль, молодой человек, что я в своё время не смог избавить вас от некоторых ммм …имперских иллюзий.

— Имперских иллюзий? — вздёрнул правую бровь Воронцов.

— Вы мыслите с позиций колонизатора в пробковом шлеме. Я полагаю, бывшие британские подданные имеют полное право самостоятельно решать свою судьбу.

— Разве я как-то мог повлиять на их выбор?

— Вы нет, но ваша точка зрения на вопрос суверенных субъектов к сожалению является господствующей. Скажите, вы ведь не проводили среди населения Сиднея социологический опрос!?

Владимир насторожился.

— А почему именно Сидней приходит вам на ум, позвольте уточнить, Сергей Борисович?

— Вы упомянули Австралию, — сразу перешел на оправдывающийся тон профессор, у него странно заблестели глазки.

— В Австралии много населенных пунктов.

— Вы меня в чём-то подозреваете?! Говорите прямо!

— В чем мы можем друг друга подозревать? — Воронцов пожал плечами и посмотрел на принца. Карл загадочно улыбался.

— Каждый субъект должен обладать правом выбора, — высокопарно декларировал Дроздовский. — Вы меня слышите — каждый! Этот выбор должен быть единственным решающим фактором.

— Иногда наши интересы вступают в конфликт, Serge, — заметил улыбающийся принц.

— Да, так по недоразумению бывает среди плебса. Но мы, аристократы, не имеем права отдавать предпочтение личным распрям. Только выбор на основе целесообразности. Вам, как будущему королю Карлу III сие должно быть очевидно.

— Теперь ты понимаешь, мой друг, какой непростой выбор лежит передо мной? — шутливым тоном поинтересовался принц, когда они с Воронцовым снова остались наедине. — Я вынужден отдалить тебя, чтобы держать эту коварную гиену на коротком поводке… Что-то мне подсказывает, что твой предстоящий выбор окажется еще более непростым.

* * *

Прошло немногим более двух месяцев. Однажды в Букингемский дворец пожаловал с неофициальным визитом не кто иной, как Всеволод Владимирский.

— Господин Дитрих старинный друг нашей семьи, — в неофициальной обстановке представила его Воронцову Её Величество.

— Ничуть не удивлён этим, — едва усмехнулся молодой человек.

— Как. Вы знакомы? — не слишком удивился принц.

— Шапочно. Корректнее будет сказать, что я хорошо знаю господина Дитриха, а он меня вряд ли помнит. Когда я в последний раз имел честь видеть его, он кажется руководил советской контрразведкой, в Мельбурне.

— Вы были в Мельбурне? — насторожился супруг Её Королевского Величества, герцог Эдинбургский. — Каким мусорным ветром вас, позвольте спросить туда занесло?

— Уверен, что юноша отстаивал интересы Британской Короны, — ехидно спрятал ухмылку в бороде Дроздовский.

— Мы с господином Дитрихом играли в прятки. Он по роду занятий обязан расставлять силки на таких, как я.

Повисла гнетущая пауза. Всем было явно не по себе, на Воронцова косились, как на человека обманувшего надежды, нарушив все гласные и негласные правила приличия. Только королева и Владимирский сумели сохранить в этой ситуации самообладание.

— Должно быть вы очень хороши, если советская контрразведка не сумела взять вас с потрохами, — улыбнулся резидент. — К сожалению, меня уволили с этой работы, потому что в моё время мы отлично справлялись с проблемами вроде вас… Долбанный реструктуринг, говорят теперь в советских кабинетах творится сам энгельс не пойми что!

Герцог Эдинбургский лукаво усмехнулся допущенной Владимирским скабрезности.

— Господин Дитрих выполнял в Мельбурне наше задание, — с терпеливой улыбкой объяснила королева. — Много лет, рискуя своей жизнью он защищает интересы Короны в тылу врага…

— Дитрих ваша настоящая фамилия? — не унимался Владимир. — Вы что же, немец?

— Раньше господин Дитрих по нашему заданию сотрудничал с нацистами, — продолжала Её Величество, не давая Владимирскому открыть рот. Именно благодаря его самоотверженным усилиям реставрация стала возможна после падения гитлеровского режима. Я была еще девочкой, когда господин Дитрих навещал меня в Пестельбеке. Тогда у нашей семьи почти не оставалось друзей. Мы всегда будем благодарны тем, кто не оставил нас в те трудные минуты.

— Князь Михаил тоже был там, — подсказал королеве Владимирский, легко взяв её за локоть. И Борис Андреевич Дроздовский, батюшка всеми нами уважаемого профессора.

— Я должна посетить Пестельбек, — заявила Её Величество спокойно и твёрдо. Вы мне поможете, Владимир Михайлович?

— Боюсь вы принимаете меня за кого-то другого, Ваше Величество, — смущенно опустил глаза молодой человек. — У меня нет никаких рычагов влияния, чтобы уладить этот вопрос. Если вы считаете, что я могу повлиять на мнение князя Михаила, вы заблуждаетесь. Он не прислушивается к мнениям членов семьи.

— Нам докладывали другое, — сухо заметил герцог.

— Вас очевидно ввели в заблуждение, — поднял глаза Воронцов и выдерживал его испытующий взгляд, пока супруг королевы первым не перевёл глаза на другой предмет.

— Очевидно молодой человек ещё не в курсе относительно своего назначения, Филипп, — неожиданно пришел на помощь Воронцову Владимирский. — Поздравляю, юноша, вам удалось сделать совершенно головокружительную карьеру.

— Простите…?

— Только что, перед официальной частью приёма, я рассказывал Её Величеству и герцогу о вашем новом назначении. Должно быть, посолъ Россійской Имперіи при Королевскомъ Дворѣ не успел еще поставить вас в известность. Вам прочат место русского консула в Ленинабаде.

Брови Карла поднялись вверх, благообразное лицо Дроздовского вытянулось. Из всех, кто слышал новость впервые, один лишь Владимир сохранял спокойствие.

— Вы поразительно осведомлены, — заметил он.

— Настоящий шпион должен обладать двумя качествами. Уметь извлекать настоящие новости из шума повседневной суеты и быть незаметным, — церемонно раскланялся Дитрих.

— Со вторым пунктом вам не очень сейчас удаётся справляться.

— Вы заблуждаетесь.

— Уходите в отставку?

— Собираюсь в Американские Согласия и Канадские штаты. Как независимый эксперт по безопасности.

— А меня решили отправить в почётную ссылку?

— Вы можете отказаться от назначения.

— У меня есть выбор?

— У дворянина всегда имеется выбор.

4. дилемма

— Ты растолстел, сынок, — сказал Владимирский, когда они остались наедине, — а ведь прошло совсем немного времени.

— Вы проделали столь долгий путь только ради того, чтобы поздравить меня с назначением?

— Поздравить? — по птичьи наклонил голову будущий независимый эксперт по безопасности, — я не ослышался? Кажется ты не слишком буйно выражал свою радость при посторонних.

— Они мне не посторонние, в отличие от вас, Всеволод Юрьевич. Кстати, я хотел попросить вас об одной небольшой услуге. Раз уж нас больше не связывают взаимоотношения подчинённого и начальника, давайте восстановим ту дистанцию, которая обычно пролегает между людьми нашего круга.

— Как скажете, Ваше превосходительство, — осклабился Владимирский.

— Я не просил вас юродствовать, сударь. Мы можем сохранять остатки взаимного уважения и дружеской симпатии. Я несомненно испытываю к вам благодарность, как к старшему товарищу, у которого многому научился.

— Как это мило с вашей стороны, господин консул, — карикатурно поклонился Всеволод Юрьевич. — Но мы-то с вами понимаем, что вы теперь генерал и простому частному человеку не ровня. Вы, надеюсь осознаёте, что этим неожиданным назначением вас мгновенно произвели в генералы!?

— Что всё это значит?

— Скажите, Воронцов, может быть у вас имеются серьёзные враги при дворе? Я не говорю сейчас о мелких недоброжелателях, вроде какого-нибудь отставного штабс-капитана, которому вы нечаянно разбили сердце, как только что пытались сделать это мне? Совершенно напрасно, сынок, потому что ты должен был заметить: у меня не осталось сердца, — прибавил Владимирский, переходя на свой обычный ироничный и невозмутимый тон.

— Объяснитесь, не напуская тумана, будьте добры, — потребовал молодой человек.

— Охотно. Но сначала постарайся всё же дать ответ на мой вопрос.

— Вам отлично должно быть известно, что у меня нет никаких знакомств при дворе.

— Откуда мне знать!? Разве я похож на царедворца?

— Мне казалось, вы знаете всё.

— Ерунда. Если бы я мог знать всё, наша работа превратилась бы в полную бессмыслицу.

— Ваша работа. Спешу напомнить, что больше не занимаюсь этим.

— В своё время мы проясним и этот вопрос. Скажи, Володя, а у князя Михаила могут быть враги, пытающиеся досадить ему подставив тебя!?

— Отец честный человек и обычно умеет со всеми ладить. Если речь не идёт о каких-то врагах отечества…

— Бла-бла-бла! — перебил Всеволод Юрьевич, затыкая уши пальцами, — запомни, сынок, я никогда не хочу слышать от тебя эту галиматью. Отечество, долг, избранные святыни — всё это банальность и общие места. Если для тебя…

— Вы тоже послушайте! Если вас интересуют только ваши игры, то для меня отечество и прочите перечисленные вами предметы — не пустые места.

— Я не говорил, что это пустые места. Я назвал подобные разговоры пустой болтовнёй, на которую серьёзные люди не должны тратить времени. Итак, у князя Михаила могут быть противники, чьи политические интересы вступают в неразрешимый конфликт с нашими? Говоря о наших, сынок, я пытаюсь подчеркнуть, что вполне разделяю твои и князя Михаила. А многие люди в наши непростые времена, считают что Россия могла бы проявлять большее участие в своих непримиримых противниках. Тема Острова здесь всплывает сама собой. Враги Имперіи, избравшие эту окраину для создания своего государства в государстве вздорны и разобщены. Но появляются в последнее время более организованные силы, стремящиеся сплотить их извне.

— Я почти ничего не знаю о Сахалине. Кроме тех обрывков, которые услышал от вас. Когда мы пытали тех людей.

— Не припоминаю, чтобы я когда-либо прибегал к физическому насилию, — нахмурился резидент.

— Вы прекрасно меня понимаете.

— Не понимаю. Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе всё, что знаю о месте, куда тебя отправляют цепным псом? Изволь. Остров Сахалин — независимая колония в составе империи. Независимость дарована была в 1862 году, Государем Николаем Павловичем, после того как консул Лермонтов подавил Хабаровсий мятеж.

— Сведения изложенные в Императорской Энциклопедии я прекрасно знаю и без вас. Мне интересны факты, которые обычно не попадают в открытые источники.

— Думаю, тебе скоро выдадут на руки всю внутреннюю документацию к которой у меня нет должного уровня допуска. Имперские проекты по Острову обычно строжайше засекречены.

— И тем не менее, задавая вопросы удерживаемым нами людям, вы проявляли достаточную вовлечённость, и осведомлённость.

Владимирский размышлял короткое время.

— Давай сделаем так, — предложил он, — если ты решишься вступить в должность, я отвечу на любой твой вопрос. После того, как ты примешь дела.

— Разве представится в обозримом будущем такой случай?

— Разумеется. Я не бросаю друзей в трудные для них времена. А тебя, сынок, я считаю своим настоящим другом. Говорю это в первый и последний раз, как очередную неуместную банальность. Я буду часто тебя навещать и помогать любыми советами. Разумеется, ты не обязан их слушаться. Русский консул должен сразу же научиться брать ответственность за собственные решения. Но я вовсе не считаю, что ты обязан ввязываться в эту авантюру. Могу определённо заявить: Сахалин — гиблое место. Скорее всего оно опустошит тебя изнутри, высосет без остатка все жизненные соки. Многие из достойных людей ломались, попадая туда. Немногим удавалось сохранить свою душу. Вернее то, что оставалось от неё после выхода в отставку.

— Я не собираюсь проводить там всю жизнь.

— Никто не собирался, мой мальчик. Но эта трясина засасывает.

Владимир несколько раз прошелся взад-вперёд по комнате.

— А если я откажусь?

— Тебя отправят в какую-то забытую людьми латиноамериканскую страну, атташе при посольстве. Там ты проведёшь лет десять. О следующей ступени в табели о рангах можешь на это время забыть, о быстрой карьере забудь навсегда. Тебя приговорили. Не стану скрывать, как твой друг я настойчиво рекомендовал бы этот сценарий. Но как профессионалу мне необходим на Острове человек, которому я могу вполне доверять. Не забывай также, что, находясь в изгнании, ты можешь получить права, которых был незаслуженно лишен при рождении.

— Но принимая синекуру, я обретаю те же права по чину.

— С подобной синекурой они становятся абсолютно бессмысленны. Ты перед трудным выбором, сынок, и я не стану требовать ответа немедленно. У тебя есть время до завтрашнего утра.

— И что потом?

— Завтра я отбываю в Ялту. В Массандровской резиденции у меня приватная встреча с Государем. Если ты решишься, я могу представить тебя.

— Я был товарищем Наследника, по детским играм. Государь знает меня.

— Это не одно и то же. У нас с Короной особые отношения. Вряд ли это сильно поможет тебе, но моя рекомендация даст тебе, как консулу, возможность докладывать о положении дел монарху напрямую.

— Благодарю, вас, — преклонил голову молодой человек.

— Если это положительный ответ на моё предложение, я бы предпочёл повременить до утра. Ночь длинна, есть еще достаточно времени, чтобы передумать.

5. в точности, как пушкинский персонаж…

Прибытие на новое место… Всегда томительный и мучительный момент, никогда не обходится без ряда странностей. Ожидаешь увидеть одно, испытываешь поистине ленинское разочарование. В свои неполные двадцать четыре года Владимир считал себя человеком созревшим, непохожим на малодушных иных, не избавившихся от сокрушительных иллюзий и мелких страстей. Как показало настоящее, он в себе ошибался. И ошибка едва не вывела его из состояния, за пределами которого невозможно бы уже было оперировать ясными и рациональными суждениями.

Путешествие начиналось странно. Мягко сказать, странности сопровождали его на всем пути из Бельбека в Ленинабад. Еще в Севастополе, когда он покидал здание Адмиралтейства, шел по коридору к лестнице на задний двор, из боковой двери вылетела великая княжна Надежда, в тончайшей кружевной шали, делавшей её немало похожей на привидение и залепетала что-то скороговоркой. Владимир успел разобрать только слова:

— …коварство! …поступили низко, …вас погубят, — и, — берегитесь.

Владимир выставил вперёд руки, пытаясь отстраниться от стремительно приближавшегося к нему видения, но, очевидно полагая себя бесплотной, княжна проскользнула через ненадёжную преграду, прильнула к его груди и беззвучно разрыдалась, обильно смочив слезами новый голубой мундир. Воронцов замер, готовый провалиться на месте или взлететь под потолок, совершенно не знающий как прекратить этот припадок трогательной искренности. Распахнулась боковая дверь и какой-то нестарый гвардейский подполковник шаркнув ногой принял Надежду, пытавшуюся слабыми пальцами вцепиться в воронцовские аксельбанты.

— Извините, ваше превосходительство, Надежде Алексеевне нездоровится.

Всю дорогу в Бельбек Владимир рассеянно стряхивал с себя невидимую тончайшую сеть, которую будто успела набросить на него княжна, но так и не смог отделаться от щемящего ощущения. Только когда сверхзвуковой самолёт оторвался от земли и в прыжке над облаками, прозрачный образ оплакивающей чью-то судьбу Надежды растворился в сметанно-густой синеве. Владимир закрыл глаза и провалился в покой. Только когда пилот повёл летательный аппарат на посадку, он открыл глаза.

— Владивосток? — спросил он бортпроводницу.

— Иркутск, — опустила длинные ресницы барышня. — Вынужденная посадка.

Воронцов кивнул и снова закрыл глаза. Когда он открыл их опять, самолёт взлетал.

Они выбились из графика не меньше, чем на полтора часа. Казалось бы приличная фора для местных, чтобы подготовиться к встрече. Но нет. У трапа никто не ждал. Владимир направился к терминалу, предназначенному для высокопоставленных персон. Терминал представлял из себя обычный сруб с высокими потолками. На фоне гигантского аэропорта вдалеке, он казался не больше чем служебной сторожкой.

— Мы приготовили вам ужин, подборку свежих газет и постель, ваше превосходительство, — встретила его очередная девица. — Если вы пожелаете еще что-нибудь, только постучите в стену. Мы постараемся исполнить это незамедлительно.

— Я хотел бы немедленно вылететь в Ленинабад.

— К сожалению, это невозможно. В Приморье введено чрезвычайное положение. Все вертолеты отправлены в рейс, но генерал-губернатор надеется, что к пяти утра сможет найти аппарат, который доставит вас в Пóгиби-Лазоревские. Оттуда вам предстоит шестичасовая переправа на пароме.

— Почему нельзя сразу доставить меня по месту назначения? Зачем, киров меня возьми, вообще понадобилась эта пересадка?

— В Пóгибях нет посадочной полосы для самолётов, а над всем Сахалином установлена беспилотная зона.

— Ну да! — хлопнул себя по лбу Воронцов, — железные твои коммунисты, люди-гвозди, это же зачарованное место! Канцлерский суд из романов позднего Пушкина!

— Вы ругаетесь как настоящий сибиряк, господин консул, — кивнула девушка и по странной улыбке в полумраке Владимир догадался, что в чертах её лица было что-то неуловимо-японское.

— Будут еще какие-то пожелания у молодого генерала? — подняла глаза она.

— Какие еще могут быть здесь пожелания!?

— Консул Румянцев, который часто останавливался у нас, специально прилетал для этого в наш город. Он любил театр…

— Простите?!

— Во Владивостоке самый лучший чайный дом во всей Восточной Сибири, быть может единственный заслуживающий внимания на территории Имперіи. Вы понимаете меня, господин генерал?

— Лучше было бы, если я ошибался, — бледнея от холодного бешенства отступил на полшага Владимир, — я ведь наверняка неправильно вас понял, и вы не склоняете меня к развратным действиям!? Да еще непрозрачно намекая при этом, что мой предшественник увяз с головой в ваших сомнительных услугах!?

Непроницаемое лицо японки потускнело, глаза увяли:

— Прошу меня простить, господин, вы действительно неверно меня поняли. Лунный театр Владивостока пользуется лучшими рекомендациями, он лицензирован имперскими цензорами, которые скрупулёзно проверяли каждую из наших дам. Всё, что происходит в комнате, остаётся в комнате… Я совершила преступление, назвав имя его превосходительства Румянцева и заслуживаю самой суровой кары…

— Сообщите сразу же, как будет вертолёт, — вздохнул Воронцов. — Если усну — будите. Японка церемонно склонила голову, юный генерал ответил на поклон и прошел в свои комнаты.

Вертолет прислали в два часа ночи и на рассвете он был уже в материковых Пóгибях. В путеводителе по Приморью, который Владимир листал вчера перед сном, сообщалось: раньше Пóгибями назывался город Ленинабад, а посёлок расположенный на противоположном ему берегу пролива носил название Лазаревский. С появлением неофициальной столицы Сахалина всё радикальным образом изменилось. Однако ирландские путешественники, промышляющие контрабандой в этих краях, продолжают называть Ленинабад островными Пóгибями.

— Ждать придётся несколько дней, — угрюмо заявил начальник порта. Посёлок напоминал одноэтажный городок Среднего Запада, из Голливудских вестернов, неподалёку от портового здания высилось странное сооружение, похожее на скит-Диснейленд.

— Лука Мамонтов построил, — сообщил портовый начальник, заметивший любопытство в глазах новоиспеченного консула. — Специально на такие случаеи. Вам как раз туда, в порту вам будет тесно.

— Паромы забрали из-за введения чрезвычайного положения? — поинтересовался Воронцов, — можете мне объяснить, что случилось?

— Паромы? — удивился начальник. — Вы верно переоцениваете наш флот. Паром тута теперь один. Раньше было два, но второй списали за ненадобностью. Пассажиров немного. У консула Мещерского был свой личный катер, но его превосходительство Румянцев от катера самолично отказался. Любил путешествовать с народом, душевный был господин. Жаль, что быстро пропал. А паром теперь на другой стороне пришвартовался. У нас тихо, иногда месяцами никаких событий не происходит. Про колонистов всё врут, будто они большие мерзавцы и пакостники, поверьте мне, по большей части они не станут досаждать вам художествами. Всё больше люди трусоватые и тихие.

— Есть возможность дать телеграмму в резиденцию? — спросил Владимир, осматриваясь. — Меня там, поди, заждались.

— Заждались, — покладисто кивнул начальник, — как не заждаться, если второй месяц ждут…

— Второй месяц?! Да что вы, право, говорите!?

— С тех самых пор, как с Порфирием Константиновичем несчастье произошло. Такой приятный тонкий человек был, его превосходительство господин Румянцев, я ведь предупреждал его… Если ваше превосходительство в гостинице останавливаться не желает, я могу пригласить к себе. Но у нас вам будет тесно, мы здесь все люди честные, простые.

— А можно как-нибудь ускорить моё отплытие?

— Это боязно. К ирландским путешественникам надобно обращаться, а они сущие цыгане эти ваши ирландцы, хуже морских разбойников. Я за них перед вашим превосходительством ни разу не поручусь.

— Я как-нибудь сам разберусь, без ваших поручительств, ладно… Кто в Пóгибях комендант?

— Мы и будем, — выгнув вперед грудь вытянулся начальник.

— Разве вы не начальник порта?

— Городок у нас маленький, людей надежных всего пару десятка человек. Из командования только я, казацкий есаул Говоров, да благочинный. Архиерей грозится нашего благочинного здешним викарием назначить, говорит что епархию следует разукрупнять. А у благочинного великая семья. Опасается он по монашескому пути ступать.

— Как вас величать, офицер?

— Мироновы, мы-с! Капитан Миронов, комендант Лазоревских Пóгибей, вашпревосходит-ство! — шаркнул ногой старик. — Ходят слухи, будто мы от тех Мироновых, о которых его высокопревосходительство граф Пушкин писал, только это всё измышления, как мне каж-цца!

— Прошу меня простить, господин комендант, но давайте уже отправляться к ирландцам. Хочу попасть в свою резиденцию до того, как стемнеет.

— Можно попытаться, но лучше бы вам отдохнуть с дороги.

— Я нисколько не устал.

— Силы в наших краях надобно экономно беречь и аккуратно расходовать. Неизвестно, когда понадобятся.

— Простите, капитан. Я должно быть нарушаю приличия, но как вас величают по батюшке?

— Иван Кузьмич, в точности как пушкинского персонажа, — расплылся в довольной улыбке старичок. — Вы, ваше превосходительство, Владимир Михайлович, нисколько не нарушаете здешнего этикета. Тут все люди простые и задушевные. Говоря по правде, общество местное весьма на ваш счёт опасалось, что пришлют нам неотшлифованную льдину. Но вы, сразу видать, человек простой, хороший, совсем как батюшка ваш, Михаил Сергеевич.

— Вы знали князя Михаила? — напрягся Воронцов.

— Не стану привирать — не привелось. Хоть и служил под началом его почти десять лет и являюсь свидетелем его величайшей скромности и благородства. А лично познакомиться не было повода.

В простоте коменданта подкупало видимое отсутствие произвести впечатление.

— Везите меня к ирлашкам, Иван Кузьмич, — сказал Воронцов вкрадчиво, максимально пытаясь воспроизвести задушевно-угрожающую интонацию Всеволода Владимирского. Получилось, очевидно, так себе, потому что комендант ничуть не испугался, а наоборот, разулыбался в ответ, хитро подмигнув новому сахалинскому консулу:

— Хорошая у вас улыбка, господин Воронцов, ямочки на щеках.

Выехали на огромном антикварном демидовском внедорожнике, обогнули Лазоревский справа, долго кружили по промзоне между длинными однотипными бараками.

— Слышал, Восточная Сибирь до сих пор толком не заселена, — возобновил разговор Владимир.

— Ежели вашему превосходительству представляется, что повсюду мерзость запустения, то вы неправы, — отозвался Миронов. Здесь у нас конечно глушь, но и кружевная сеть с превосходным трафиком, и свежие новости со всех концов света. В Пóгибях всего ничего, живём мы со старухой. Дети разлетелись, поскольку нечего им здесь ловить. Дюжина жандармов мается от скуки и безделья, шастают по лесу за грибами-ягодами, в сезон иногда удаётся им какого зверя подстрелить. Много книг читают, от недостатка производительного труда. Когда у меня огородные работы, я их привлекаю разумеется, но они с большой охотой сами вызываются мне в помощь. Один недавно монографию написал: «Материальная культура коренных жителей Сибирского Приморья в условиях ассимиляции». В Санкт-Петербург летал, докторскую степень получать. Интересные у нас жители. Я эту работу читал, главное что… Живым языком изъясняется, каналья, и выводы делает удивительные. Как изменилась жизнь коренных народов с приходом ирландских цыган, какое влияние оказали на ирландцев приморцы. Захватывает.

— Может быть вам следует штат сократить, если вам тут время некуда девать?

— Так ведь мы — ваши внешние ворота. Когда Острову поставляют свежую кровь, работы на всех хватает, не спим сутками… Попадаются подопечные беспокойные и даже чуточку буйные, тут намедни один чуть в тайгу не убёг. Нам бы усиление на время когда здесь жарко становится. О том, чтобы жандармов вообще убрать и речи идти не должно. У меня что ни человек, кремень а не человек, золото и чистый изумруд-люди.

Кажется Миронов впервые по-настоящему взволновался. Вопрос Владимира как-то затронул за живое.

— Мы со старухой практически цельный день в трудах праведных, жалованье то моё на приданое дочерям, на карту поступает. А живы только молитвой и подножным кормом, ваш-превос-хво…!

— А что же благочинный? И есаул …Говоров?

— Есаул человек вольный, хотя и толковый. Люди его больше по лесам разбрелись, иногда они выходят, чтобы порядок поддержать. Благочинный ульчей в нашу веру христианскую обращает, ему мало толку до земных скорбных дел.

Миронов остановил машину. Сутулая фигура в сером ватнике отделилась от стены ближайшего барака и двинулась навстречу прибывшим. Капитан нахмурился.

— Барбидж, — сообщил он. — Лучше бы нам, ваше превосходительство, развернуться и тикать отсюда. Я-то надеялся встретить Родиона, или хотя бы старика Диксона. Ирландцы дурные люди. Им кажется, что они достаточно натерпелись от рода людского, чтобы творить теперь любые гнусности.

— Я знал нескольких ирландцев, — перед Владимиром почему-то всплыло из памяти зловеще лыбящееся лицо Патрика О’Бра́йена в бликующем пенсне. Начальник вражеской разведки будто намекал: эти ребята должны заплатить по моим векселям… — всё это были разные люди, настолько разные что говорить о каких-то типических чертах характера я бы не рискнул.

За спиной Барбиджа наметились две фигуры с автоматами, целящими коменданту в лобовое стекло.

— Вы тоже хороши, — горько добавил консул. — Развели у себя махновщину. Говорите, жандармам в перерывах между рейдами нечем заняться?

— Мы должны сохранять статус-кво с диаспорами. Ирландцы сейчас составляют самую численную группу здесь, в Приморье. Ульчи, орочи, адыгейцы, нанайцы, корейцы это скорее экзотика. Когда Его Императорское Величество подписал декрет о защите истребляемых народов от нацистского геноцида… Они все хлынули сюда, словно плотину прорвало. Облюбовали для себя наш край, хотя им изначально предназначался ваш остров…

— Сахалин не резиновый…

Барбидж поднял вверх руку. Стрелки приготовились. Миронов помигал фарами, очевидно это был какой-то пароль.

— Нужно выйти и объясниться. Мы, ваше превосходительство, упустили момент, чтобы удрать. Благодаря вам.

— Хорошо. Я пойду сам. Если в меня выстрелят, уезжайте, не пытаясь вытащить меня, поднимайте народ по тревоге. Требуйте из центра подкрепления, доложите, что русский консул убит или захвачен в плен. Это приказ.

Комендант осуждающе покачал головой, но не прекословил.

— Ни к чему нам здесь война… — только пробурчал он под нос, сам себе.

Расставив вперед себя руки, так чтобы было видно, что безоружен, Воронцов медленно шагнул вперёд.

6. консул Мещерский

Неудивительно, что в городе его тоже никто не встречал. Владимир уже решил, что так будет теперь всегда. Во всяком случае до тех пор, пока он не разберётся во всём и не наведёт порядка.

Над Ленинабадом сгустились сумерки. Пуста была портовая площадь, только два готический силуэта маячили где-то в переулке, да шелестели старые газеты, гонимые сквозняком. Шорох их напоминал царапающее шевеление конечностей гигантских насекомоподобных тварей из советских ужастиков, которыми, как знал понаслышке консул, пытают наиболее строптивых узников в застенках минилюба. Когда Владимира готовили для сиднейской миссии, ему демонстрировали один такой ролик, где подвергающегося пристрастному допросу узника кусал гигантский слепень, после чего в крови у несчастного начиналась летальная мутация. Он медленно и неуклонно превращался в мушиную личинку.

— Испытуемого прочно фиксируют ремнями на ортопедическом кресле, в ротовую полость ему вводят специальную капу, внутри которой находится зонд. А к глазам прикрепляется голографический перископ, отчего погружение в виртуальную среду достигает эффекта невероятной достоверности. В вену через катетер вводятся специальные вещества…

Воронцов смотрел ролик на большом стереоскопическом экране, движения его были ничем не ограничены и химической атаке организм его не подвергался. Тем не менее увиденного оказалось достаточно, чтобы противный металлический привкус страха появился во рту и не пропадал несколько часов.

— Как можно устоять перед подобным воздействием? — с трудом скрывая панику задал вопрос Воронцов и получил немедленный ответ инструктора.

— Никак. Самое большее что можно в этой ситуации сделать, это понять чего именно от вас хотят добиться и дать им это. Они не звери, то есть наоборот… Зверям, как я слышал не присуща бессмысленная жестокость. Подвергая вас столь чудовищным испытаниям они не ставят цели сломать вас до конца. Поэтому, если вы не станете неразумно геройствовать, эксперимент не должен продолжаться долго. Я слышал, что лучшие люди сходили с ума, именно потому что не были обучены искать компромисс. Наша конечная цель — падение обезличенного мира, помните об этом. Не дайте им превратить себя в их трофей, даже если за это придётся заплатить. Мы не стремимся к победе любыми средствами.

— В наших секретных тюрьмах применяют что-либо подобное? — в лоб спросил молодой человек, и инструктор не ответил.

Страх окутывал плохо освещенный город и этот страх был чем-то сродни прорвавшему защиту воспоминанию. Новый консул расправил плечи, сделал несколько глубоких вздохов, походил взад вперёд, ожидая машину с эскортом. Миронов должен был позвонить в резиденцию, предупредить что новый хозяин прибудет до того, как снимут штормовое предупреждение. Может быть плавсредство господина Бухарина оказалось избыточно скоростным и его ожидают чуть позже? Воронцов вспомнил слова загадочного капитана:

— Не следует считать, что вас примут с распростёртыми объятиями. Между нами не завершена война, ваше появление здесь и сейчас совершенно некстати. Советую переждать и дать колонистам самостоятельно разобраться. И снимите мундир, если не хотите произвести ненужный резонанс.

— Предыдущий консул прислушивался к вашим советам, капитан?

— Зовите меня Борис. Я математик, а не морской волк.

— А по батюшке?

— У вас будет возможность внимательно изучить наши досье. Если только консул Румянцев не продал их кому-то из ваших конкурентов…

— Я не привык обращаться к малознакомым людям по имени. Особенно если человек намного старше меня.

— Тринадцать–четырнадцать лет не такая уж большая разница. Вы ведь пятьдесят девятого года рождения, ваше превосходительство?

— Пятьдесят восьмого.

— Много успели. Нет и двадцати пяти, а уже генерал.

— Мне не нравится ваше навязчивое стремление сократить между нами дистанцию, господин научный сотрудник.

— Ладно, — усмехнулся Борис. — Будь по-вашему. Отца моего звали Авраамий Мокиевич, был он инженер электронщик.

— Вы говорите о нём в прошедшем времени, потому что он приказал долго жить?

Бледный профиль Бориса Аврамьеича, напоминающий всклокоченного городского грача чуть накренился набок.

— Потому что он приказал мне сдохнуть, — еле слышно сказал капитан. — Сразу после того, как узнал что я веду дела с Николаем. Видите ли, господин русский консул, если вы задержитесь у нас, а моё чутьё почему-то мне подсказывает, что вам придётся задержаться, вы много чего любопытного узнаете о превратностях средней русской случайной семьи. Большинство ссыльных оказались здесь по той причине, что были сданы своими родителями или детьми.

— Авраамий Мокиевич тоже сдал вас?

— Нет. Не дождётесь. Я вам не какой-нибудь Пашка Корчагин или Санька Владимирский. Мой предок не стукач. Однако он мог сделать нашу жизнь достаточно невыносимой, чтобы я внутренне возрадовался, когда она пришла к своему логическому финалу.

— Не слишком понимаю вас…

— Снимите мундир, — усмехнулся бывший математик, — и не надейтесь, что за вами пришлют машину. Добираться и дольше придётся своим ходом.

Консул подождал еще немного, а потом двинулся через площадь в проулок, где теплилась какая-то разумная жизнь. Забулдыг в переулке было трое. Один в мушкетерском черном плаще с испанским грязным воротником согнув ноги в коленях держал двумя руками гранёный стакан, второй в форме конфедерата времён гражданской войны в американских согласиях, наливал. Третий с медным тазиком на голове наблюдал за процессом, белки его глаз тревожно сверкали в темноте.

— Где здесь русское консульство? — задал вопрос Воронцов, по непрезентабельному виду оборванцев заключив, что общепринятые приветствия здесь будут неуместны. Принимающий в стакан шевалье покачнулся, рука дрогнула. Третий, оказавшийся Дон Кихотом схватился за бутафорское копьё.

— Тиш-тишь, брат! — жестом остановил рыцаря конфедерат, ему пришлось продемонстрировать чудеса эквилибристики, чтобы удержать сосуд не расплескав содержимого. — Мужик, знать не желаю кто ты такой, но в таком виде тебя запрут обратно, даже пискнуть не успеешь. Придумай себе другую личность, Бенкендорф!

— Это новый консул, шантрапа, — раздался из-за спины Воронцова голос тихий и властный, после чего забулдыги переглянулись и бросились врассыпную, один только Дон Кихот остался торчать на месте, как фонарный столб.

Высокий благообразный старик в пенсне, опирающийся на лёгкую трость, вышел вперёд, без подобострастия поклонился консулу, и обернувшись к странному рыцарю сказал в продолжение к предыдущему:

— Я распорядился, чтобы тебе накрыли ужин на кухне. Остатки можешь забрать с собой, но своих друзей ко мне не води, понял?

Дон Кихот молча поклонился и исчез.

— Прошу вас извинить за беспорядок, ваше превосходительство, — обратился к Воронцову старик. — Здешний негоциант, Вячеслав Михайлович Скрябин. Вольнопоселенец, свободный предприниматель. Держу в этом здании питейное заведение и антикварную лавку. Лицензии в порядке.

— Рад знакомству, господин предприниматель, — любезно поклонился в ответ Воронцов.

— У нас тихий город, как вы внезапно могли убедиться, и здесь совершенно сведена на нет преступность. Однако появляться при полном параде и при этом без надлежащего эскорта всё равно означает преступное легкомыслие. Вас могут попытаться вовлечь в гнусную провокацию, господин консул.

— Я, собственно, надеялся, что меня встретят в порту.

— Ирландцы должны были вас предупредить о необходимости избавиться на время путешествия от мундира, — продолжал старик. — Вас ведь переправили с материка ирландцы, не так ли!? Это непростительное легкомыслие с их стороны.

— Мне намекали на неприятные последствия, — не вдаваясь в подробности сообщил Воронцов.

— Тогда вы зря не прислушались к добрым советам.

— Видите ли, я считаю недопустимым выходить на люди не надев мундира…

— Понимаю, — кивнул Скрябин. — Не желаете ли выпить и закусить под моим кровом? Вряд ли вас ждут в резиденции, тем более маловероятно, что вам приготовили обед…

— Я прекрасно поужинал в дороге. Но благодарю вас, господин предприниматель.

— Называйте меня просто: Вячеслав Михайлович. Я распоряжусь, чтобы вас проводили.

Откуда ни возьмись в переулке появились два молодых человека. Первый был в старого образца военной форме первой половины минувшего века. На голове второго красовалась выразительная феска.

— Султан, — обратился к нему свободный предприниматель. — Господин Воронцов — представитель власти, не забывай об этом. Кроме того, сегодня господин представитель власти — мой гость. Прояви к нему соответствующее уважение.

Молодой человек кивнул нехотя, и как будто через силу.

— Тебе мне нечего добавить, Вячеслав, — обратился старик к первому молодому человеку. — Слушайся Султана и присматривай за ним.

Молодые люди быстро провели Воронцова к зданию консульства, по дороге беспрестанно препираясь друг с дружкой. Детали от Владимира к сожалению ускользали, хотя значение каждого отдельного слова было вполне ясно. Должно быть всё же существовал тот пресловутый сахалинский диалект, или даже сахалинский язык, наличие которого по факту отрицалось высшими чинами Тайного Депарпамента. Возможно также, всё дело было в том, что заговорщики проглатывали большую часть слов, поскольку переговаривались хотя и на повышенных тонах, но неизменно шепотом.

— …единственный шанс! — утверждал тот, что был обряжен в маскарадную военную форму. — Они не поймут сразу!! Когда всё всплывёт, будет уже поздно. …превращаются в соучастников! …ответственность, …в завтрашний день!

— …ответственность, — нахмурив сросшиеся брови вторил человек в феске, — …отрешенность! …шайтан …проел.

— Джигит не думает о последствиях! — произнёс первый вполне связную фразу.

— …шайтан мозг проел! …в руки голову! …ответственность …наследник. Не будь мудаком!!

— Сулик, попрошу! — возмутился человек в маскарадном костюме офицера.

— …наследник! Твой друг… прямо! Они поджарят тебе мóзги, а представят всё так, как будто это лежит на нас! Вот твой дворец, сахиб! — обернулся он к Воронцову, отвешивая по-восточному льстивый поклон. — Иди и не оборачивайся, большой человек, помни великий род Валихановых, которым Белый Ваш Царь отдал сей остров во владение сто сорок лет тому назад. Ступай, ступай, будь справедлив.

К концу своей краткой речи Султан выпрямился и от подобострастия его не осталось и следа. Последние слова он сопроводил энергичным жестом, означавшим недвусмысленное: катись на четыре стороны, да поживее, а после болезненно ткнул Владимира между лопатками, выталкивая его в круг фонарного света перед высокой лестницей ведущей к порогу посольства. Владимир, повинуясь интуиции, которая проявляется у каждого сотрудника достаточно долго просуществовавшего под прикрытием, достаточно резво взбежал вверх ни разу не оглядываясь. Наверное это было не слишком учтиво для главного представителя Имперіи в этом странном захолустье. Правила хорошего тона предписывали сердечно поблагодарить за услугу и попрощаться. На верхней ступени Воронцов обернулся, широко улыбаясь, и приветственно простирая вверх руку, но его провожатых успела поглотить окрестная тьма. Воронцов шагнул в холл, предъявляя на ходу пропуск охране. Постовой вытянулся во весь рост и доложил:

— Квартиру вашему превосходительству не успели приготовить. Вас к утру ждали, а сегодня середа.

— Ничего, я как-нибудь. Кто-нибудь проводит меня до места?

— Автомобиль вашего превосходительства в ремонте. Ничего серьёзного, просто обычная проверка. Середа сегодня, как я вам и докладывал.

— Что это означает? — поинтересовался Воронцов строго.

— Консул Румянцев, до того как изволили исчезнуть, по середам гостили в поместье своих друзей за городом. В это время мы перетряхивали всё основательно, чтобы к их возращению квартира и ставка сияли как новенькие. Его превосходительство чистоту любили весьма.

— Что же это получается? Вас не предупредили о моём прибытии?

— Никак нет, ваше превосходительство. Раньше утра субботы вас никак ждать не могли, а сегодня днём комендант Лазоревского, их высокоблагородие Миронов капитан позвонили, что вы едете, так ведь середа. Раньше ýтра вас всё одно никто не ждал.

— Почему не прислали в порт машину?

— Машина на техпрофилактике, — дрогнувшим голосом повторял жандарм. — Раньше утра вас не ждали.

— Что же мне предлагаете делать? Дожидаться утра сидя на скамеечке в вашей будке?

— Разрешите доложить? — лицо караульного приняло деловое выражение. Во-первых, в кабинете вашего превосходительства есть походная койка и комплект свежего белья. Могу позвонить, найти кореянку, чтобы вам там постелила…

— Благодарю вас, как-нибудь сам справлюсь.

— В кабинете прибрано. Тайный советник Румянцев запрещал, чтобы его личные вещи особо руками трогали, но поскольку ждали нового хозяина, тряпкой пыль смели и полы помыли. Ключи от несгораемых шкапов у дежурного адъютанта. Он на вашу квартиру с ревизией выехал, но если такое дело могу его вызвонить. Рикшу возьмет.

— Полагаю, с ключами до утра можно повременить.

— С вашего дозволения, сооружу вам самовар, и ужин закажу в ванюшечной. Вы какой аперитив кушать изволите?

— Сегодня давайте обойдёмся без аперитивов.

— Как скажете, — хмыкнул жандарм уважительно.

— Скажите вот еще что: вы один на посту? А если нападение на здание случится?

— Кому охота так подставляться, — усмехнулся конвоир. — Разве что ирландцам, они ж совершенно безбашенные. Но ни одного ирландца в городе нет, они не любят.

— Извольте отвечать по уставу, — приказал консул, впрочем достаточно благосклонным тоном.

— Так точно ваш-ство! — вытянулся в струнку жандарм. — По уставу объект должен охраняться командой из четырех человек. Остальных Пётр Ильич забрал, под свою ответственность.

— Каков таков Петр?

— Коллежский секретарь Лесницкий, ваш адъютант.

— Безобразие.

Не прибавив более ни слова, молодой консул поднялся к себе. Ему без труда удалось отыскать путь в кабинет. Включив нижний свет, Воронцов с интересом принялся изучать доставшуюся от предшественника обстановку. Огромный красного дерева стол, разделяющий просторный кабинет пополам. Со стороны входной двери еще один стол, овальный, для посетителей, с удобными принимающими форму тела креслами. Зеркала в бронзовых рамах и портреты каких-то людей голубых генеральских мундирах. Среди этой изящной галереи выделялось наиболее раннее изображение коренастого с бакенбардами мужчины с дерзким живым лицом. Полковник Михаил Лермонтов, всем известный поэт, драматург, раскаявшийся изменник, первый консул Острова, приведший Сахалин к миру и относительному процветанию. Злые языки и сегодня утверждают, что своими успехами консул был обязан мятежному генералу, которому нанес коварный удар в спину… Портрет взирал на очередного своего преемника с нескрываемым вызовом. Позировавший натурщик даже теперь, спустя столько десятилетий держался неподобающе, пор прежнему бросая вызов всем условностям, правилам приличия и просто хорошего тона. На левое плечо консула зачем-то была наброшена совершенно неуместная здесь кавказская бурка, правый эполет вызывающе выпирал вперёд, и полковник ненароком косил на него глазом, как бы вопрошая: «Я спас отчизну от жуткого чудовища, собиравшегося превратить её в бескрайнее снежное поле своих кровавых экспериментов. У вас что же, даже не нашлось для меня подобающего моему посту чина!?» Было при том совершенно очевидно, что полковника не волновали на самом деле ни чины, ни почести, ни даже восстановление некоей первозданной справедливости. Упрямая жилка на его виске непокорно пульсировала и обида носила риторический и неразрешимый характер. Ужасная натура, ужасающая судьба, великолепные стихи и проза. Сегодня за столь ретроспективные провинности должно быть уже не ссылают за край света.

Следующие портреты уже не представляли из себя ничего столь выдающегося. Последняя по счету рама была пуста, а изображение Румянцева предшествовавшее ей по счету носило откровенно незавершённый характер. Лицо пропавшего консула выглядело наброском, а мундир оставался совершенно не выписан.

На противоположной стене, над креслом хозяина кабинета громоздился огромный поясной портрет Патриарха Иова II, Святейшего страстотерпца. Глава Русской Церквви на портрете был еще достаточно молод, должно быть изображение создавалось в те дни, когда Его Святейшество только принял кафедру, а может даже и до того. Портрет явно принадлежал кисти одного из подражателей Серова, писавшего Святителя еще в те дни, когда тот еще оставался Государем. Воронцов рискнул бы даже предположить, что оба портрета делались по одному эскизу. До этого консул видел множество икон Иова, но не мог припомнить ни одного фото, или реалистического портрета.

Рядом с портретом сбоку от стола расположился стеллаж, с расставленными на полочках костяными фигурками-нэцками. Фигурок было немного, и, судя по всему, всё это были произведения одного современного мастера, достаточно фривольно обходившегося с твёрдыми канонами резьбы по кости. Большинство нэцкэ представляли из себя композиции вызывающе-откровенного содержания.

Пространство стола было захламлено какими-то совершенно не имевшими к работе предметами. По царящему здесь беспорядку Воронцову было ясно, что предыдущий хозяин кабинета пребывал в непрекращающемся душевном раздрае, подогревавшимся какими-то непрояснёнными сопутствующими обстоятельствами. Может ли так случиться, что его намеренно сводили с ума? Или всё это от начала и до конца ложь, спектакль предназначенный для одного зрителя, то бишь для самого нового консула. Кто-то сразу же пытается показать, что является полноправным хозяином острова, и ему, Воронцову, рекомендует лучше занять позицию бесстрастного наблюдателя за происходящим? Характерно, что на столе совсем не было бумаг, только одна тонкая папка лежала поверх всякого хлама. Владимир открыл её. В папку был вложен всего один лист, стандартная выдержка из его секретного досье. Никакой информации, связанной с повышенным уровнем доступа, такую справку мог бы запросить всякий работник Тайного Департамента, если бы только…

Если бы только Владимир не работал под прикрытием последние два года. Об этом в бумаге ничего не было и быть не могло, но с момента его отправки в Австралию его досье должно было быть изъято из общего регистра и помещено в специальное хранилище. Значит, либо справка была получена двумя годами ранее, либо человек, затеявший эти конспирологические салочки обладал возможностями куда более впечатляющими…

Под папкой лежали еще две нэцкэ, очевидно вырезанные совсем недавно. Рядом с ними кто-то поставил метроном с раскачивающимся маятником. Воронцов застыл. Фигурку, машинально взятую со стола, он не разглядев опустил в карман, рука медленно потянулась к телефонной трубке аппарата внутренней связи. Мы забыли упомянуть, что в техническом отношении консульский кабинет был оснащен превосходно: слева от стола находилась оснащенная по последнему слову техники панель с разнообразными приспособлениями, повсюду были размещены громадные мониторы. Все они сейчас были выключены или находились в спящем режиме.

— Кроме нас двоих в здании кто-то есть? — тихо спросил Воронцов, дождавшись ответа.

— Никого, ваше превосходительство.

— Вы заходили ко мне?

— Нет.

— У нас гости.

— Следует поднимать гарнизон по тревоге? — спросил жандарм.

Воронцов медленно повесил трубку. «Он может быть заодно с диверсантами, — подумал Воронцов, — зря я дал понять, что догадался… Хотя он не похож на… Кто здесь, зачем ему было выдавать себя, запустив этот чертов метроном…?»

Глаза консула медленно скользили по отражениям предметов в огромном зеркале на стене. Когда взгляд его упал на один из портретов славных предшественников, изображение в темной золотисто-бронзоватой раме дрогнуло и раздвоилось. Воронцову показалось, будто в зеркале он увидел себя, постаревшего, обрюзгшего и обзаведшегося алкоголическими мешками под глазами.

— А ты хорош… — сиплым басом доложило виденье.

— Я держу палец на спусковом крючке.

— Не глупи, — икнув сказал толстяк. — Я здесь затем, чтобы ввести тебя в курс дела, так сказать, за неимением Евгения Казимировича, который безвременно…

Он снова икнул.

— Представляться нужно? Тебя я избавил от бессмысленных формальностей, как видишь. Я читал твою характеристику.

— Как вы сюда проникли?

— Элементарно, через входную дверь. Если тебя интересует физическая сторона дела. Если же…

Толстяк осёкся.

— Будьте любезны, — кивнул Воронцов, — и если это возможно, на настоящий момент я не готов настолько сократить дистанцию между нами. По какому такому праву вы ведёте себя столь фамильярно, сударь?!

— Поставь пистолет на предохранитель, — сказал незваный гость, делая полшага вперёд.

— Назад!! Стойте там где стоите.

— Не глупи, мальчик. Если ты настолько ловок, как тебя представляют, поди должен был уже догадаться, с кем беседуешь.

— Кое-что о вас мне удалось узнать. Не так много. Все связанное с этим проклятым островом почему-то пронизано ложью и фальсификацией.

— Можно я присяду? — попросил посетитель. — И вынь уже, будь так любезен, из кармана руку. Нехорошо целиться в безоружного человека, пришедшего к тебе в гости. Это негалантно.

Воронцов взглядом указал на кресло. Гость покачнулся, грузно шагнул в сторону и обессиленно опустился. Казалось ему приходиться тратить невероятную массу энергии, чтобы просто сохранять равновесие.

— Подите счастьи прочь возможны, вы все пременны здесь и ложны: я в две́рях вечности стою… — продекламировал толстяк без всякого выражения. Толстяк? Внимательнее рассмотрев своего сумеречного визитёра, Воронцов вынужден был признать, что поторопился присвоить ему сию характеристику. Гостя следовало бы скорее определить как человека плотного телосложения, склонного к апоплексии.

— Итак, чем обязан знакомством?

— Сева Владимирский поручил мне натаскать тебя и ввести в курс дела, поскольку Румянцев на сие больше неспособен.

— Что случилось с Румянцевым? И как вы оказались внутри, вы так и не дали вразумительный ответ на этот вопрос…

— Как и любой предусмотрительный человек я своевременно обзавёлся копиями всех ключей от замков в этом здании. Некоторые с того времени поменяли, но в целом господину Румянцеву было совершенно не до того. Лесницкого я попросил забрать лишнюю охрану, чтобы они не путались под ногами, во время нашей встречи.

— Как вы вообще оказались на острове? Вы оставались здесь все время со своего выхода в отставку, господин Мещерский?

— Хороший вопрос, — покровительственно кивнул посетитель. — Чтобы ответить на него обстоятельно, я предложил бы покинуть помещение. Неприятно, знаешь ли беседовать, когда за тобой наблюдает незнамо кто.

Мещерский глазами указал хозяину кабинета на окуляр камеры, притаившийся за икебаной.

— Кто? — спросил консул, но его предшественник только интригующе пожал плечами.

— Я много раз рапортовал наверх, оттуда мне велели на этот счёт особо не беспокоиться. Здесь творится много невообразимого, но ты быстро привыкнешь. Может быть ты даже справишься с эти бременем, хотя я не смог, а несчастный Румянцев и вовсе сломался. При мне такого бардака не творилось, уверяю тебя. Все ходили по струнке, фонари зажигались и гасли в положенное время, шлюхи содержали желтые билеты в образцовом состоянии, за продажу наркотиков без предупреждения можно было загреметь в Старый Дом. Пяти лет не прошло, как этот вечно рефлексирующий нытик свёл на нет все мои тщетные усилия. Послушай, пора тебе позвонить Жакову, дать отбой тревоги.

— Я еще не решил, как с вами поступить. Для начала, будьте добры, отдайте мне свой комплект ключей.

— На, держи! — Мещерский с удивительным для его комплекции проворством сунул руку во внутренний карман и швырнул звенящую связку Воронцову через стол. Консул среагировал мгновенно, правой рукой словив ключи, в то время как в левой оказался направленный в сторону гостя пистолет.

— Тише, тише — зашикал Мещерский, показывая пустые руки. — Аккуратней, парень. Побереги нервы на своих настоящих врагов, их у тебя теперь много. Дело обстоит, как мне кажется, следующим образом. Ты предложишь мне стаканчик, потому что я совсем тут выдохся. У действующего консула под рукой прекрасный бар, ты легко найдешь его, если протянешь эту руку. Я предпочитаю хересный спирт, но поскольку его запасы ограничены, можешь просто плеснуть мне на один палец кедрового. Сам-то ты что будешь пить?

— Я не отказался бы от чашки крепкого чая, но пока Жаков еще не принёс самовар, ограничусь стаканом воды.

— Ваше превосходительство!? — раздался из-за двери голос конвоира Жакова. — Самовар готов. Изволите подать?

— Кто остался на посту? — спросил Воронцов строго.

— Не извольте беспокоиться, я за всем слежу. Можно войти?

— Вы знали о вторжении этого господина? — спросил консул, когда жандарм водрузил пышущий жаром самовар на столик для посетителей.

— Поручик Лесницкий велел мне о любых замеченных аномалиях докладывать лично ему, генерал. Вас без нужды своими подозрениями не тревожить. Я ничего не знал о его превосходительстве тайном советнике Мещерском, но догадывался, о чём-то подобном. Ежели бы возникла угроза вашей безопасности, я бы следовал приказу, будьте уверены.

— Впредь прошу обо всём докладывать мне, Жаков, незамедлительно. Собственные соображения можете при этом оставить при себе.

— Так точно, ваше превосходительство! — вытянулся жандарм.

— Ступайте.

Воронцов налил гостю бурбона и чаю себе.

— Рекомендую выпить, — посоветовал Мещерский, треморными пальцами принимая стакан. Воронцов оставил его совет без ответа.

— Ну-с, теперь когда я снова похож на человека, предлагаю отправиться в ванюшечную, обсудить грехи наши тяжкие…

— Я предпочитаю остаться здесь. Собираюсь встать рано и заняться накопившимися делами. Приступить к расчистке завалов.

— Тогда можно мне еще выпить? — бывший консул настойчиво покосился на икебану.

— Пейте, — брезгливо подёрнул плечами Воронцов. — Я вам не нянька. Если начальство вздумало шпионить за нами, что конечно вопиющее нарушение всех норм…! Я не вижу смысла нечто от них скрывать!!

— Это не начальство, — выдавил Мещерский пропадающим голосом.

— Не понимаю… Они… вы утверждали, что они дали добро на прослушку.

— Они в курсе. И они предпочитают не вмешиваться, хотя и уважают устоявшиеся представления о приватности.

Воронцов был обескуражен.

— Это явно ни в какие… Вы имеете представление, что здесь, каутский его подери, происходит!?

Мещерский кивнул:

— Есть кой-какие соображения на этот счёт… Именно поэтому я настойчиво рекомендую прогуляться до ванюшечной. Без почётного эскорта.

И бывший консул громко икнул.

7. реальное шапито

Худощавый пожилой кореец восседал на высоком табурете у барной стойки и, зажмурив глаза пил чай из пиалы. После каждого маленького глоточка он закидывал назад голову и замирал, прислушиваясь как меняется мир. Жесткие нити посеребренных сединой волос волнами ниспадали на воротник.

— Привет, — сказал он, завершив ритуал очередного глотка. — Ты всё таки не внял моим предостережениям и потянул за эту нить. Осторожно, не запутайся.

— Странно видеть тебя по эту сторону стойки, — ответил коллежский советник. — И вообще, очень необычные начинаешь испытывать ощущения, встречая кого-то знакомого вдали от дома.

— Я космополит, — говорил кореец с неохотой, давая понять, что Венедикт Фёдорович отвлёк его от крайне важных дел, — мне весь мир что родной дом. И только ваш медвежий угол для меня чужбина.

— Сколько лет ты провёл на острове, Виктор? — задал вопрос Смит. Кореец настороженно вытянул шею и приоткрыл один глаз:

— Ты ведь не включил диктофон? Еще раз предупреждаю, я не готов давать интервью.

— Я не включал диктофон, — засмеялся коллежский советник, тыча перстом себе в лоб, над бровью. — Всё здесь. У меня превосходная память. На шестьдесят девятом году жизни, схватив однажды мельчайшую деталь, она держит её вот здесь и никогда больше не выпускает.

— Раньше я тоже полагался на память, — зевнул Виктор, — но однажды, монтируя запись для эфира, понял что она меня подводит. Тогда я стал внимательнее относиться к чужим свидетельствам, и вскоре открыл для себя одну вещь.

Кореец сделал глоток, закинул голову назад и надолго замолчал. Коллежский советник взобрался на соседний табурет и заказал себе какой-то напиток.

— Какую вещь? — оборачиваясь спросил он, убедившись что Виктор не собирается продолжать разговор.

— Прости? — вынырнул из омута воспоминаний собеседник, — ах да, память. Функция памяти вовсе не в том, чтобы удерживать в голове неимоверное множество фактов. В каком-то смысле все воспоминания ложны.

— Это какая-то непостижимая для меня восточная философия.

— Ты нарочно пытаешься вывести меня из себя, чтобы я перестал следить за своей речью? — повернул голову в сторону Смита кореец. — Да, я космополит и никогда не скрывал этого. Но я русский космополит, и христианин. К различным ньюэйджевским культам отношусь вполне индифферентно!

— Зачем тогда вот это? — Венедикт Фёдорович с улыбкой указал на пиалу в тонких пальцах Виктора.

— Всего-навсего упражнение для концентрации внимания. Тебе бы тоже не мешало, а то растекаешься как овсяный кисель. Нейронные сети в нашем возрасте начинают сбоить, нужно тренировать их.

— В нашем возрасте, — шутливо передразнил коллежский советник.

— Да, годы не щадят никого, — кореец кажется тоже улыбнулся, насколько можно было заключить по его непроницаемому лику. Улыбкой живого будды.

— Сколько тебе лет? Сорок? Пятьдесят? Пятьдесят пять?

— Пятьдесят три года.

— Почти мальчик, по сравнению со мной.

— Да-да! Расскажи еще об ужасах минилюба, о том что один год в стране советов следует приравнивать к трём и бла-бла-бла…

— Ты же знаешь, я никогда…

— Ты — никогда. Черный ворон, коллежский советник Венедикт Смит, эталон честной журналистики и живой нравственный авторитет. Nevermore Фёдорович Смит.

Кореец покосился на бокал коллежского советника:

— Не рано ли начал, Веня?

— Я еще не ложился, — отвечал тот. — Отдыхать придется опять в самолёте, по всей видимости.

Виктор тремя пальцами поднял над головой пиалу, как для тоста:

— Я и говорю: давать работу нейронным сетям, больше отдыхать, чаще испытывать приятные эмоции. Достойная старость, друг мой, полноценный способ существования.

— Мне ни к чему больше заботиться о здоровье. Меня скоро убьют.

— Чаще всего такие мысли приходят по причине хронического недосыпания.

— Если бы ты читал все письма с угрозами, которые мне приходят…

Виктор наклонился, достал из под стойки черный портфель на длинном ремне, выложил перед коллежским советником стопку нераспечатанных конвертов.

— Вот. Это всё за последнюю неделю, и уверяю тебя, я на десятую долю не столь популярен, как ты. Моё лицо редко увидишь на экране.

— Твои старые песни до сих пор поют по всей стране.

— Поют. А два раза в год я даю концерты. Но мои поклонники помнят того молодого молчаливого ковбоя, которым я был когда-то, а не мудрую обезьяну в которую я теперь превратился.

— Ты совершенно не изменился.

— Если это так, — заметил Виктор после двухминутного молчания, — то последние тридцать лет я потратил совершенно напрасно.

— Твои стихи стали намного… — Венедикт защелкал пальцами, не находя нужного слова.

— Память это способность плодить и питать фантомы. Никому не интересен реальный Виктор Тсой, всем важна только легенда, под покровом времени. Думаю, эпоха поэтов безвозвратно ушла.

— Если ты не собирался давать мне интервью, зачем нужно было выдёргивать меня сюда? Через всю Восточную Сибирь…?

— Нет ничего плохого в том, чтобы проветриться, не так ли? Я готов стать твоим источником информации, если ты не станешь упоминать моё имя. И даже собираюсь свести тебя со своими кураторами. Они дали понять, что заинтересованы во встрече.

— Как я смогу использовать полученные от тебя данные, если ты не готов подтвердить их?

— Найди другое подтверждение, — пожал плечами Виктор. — Выдай за слухи, в конце концов… У журналистов полно грязных приёмов.

— Моим главным принципом все эти годы являлась абсолютная прозрачность, — зарядил Смит монотонным давно поставленным голосом. — Никаких домыслов и инсинуаций…

— Тогда тебе не удастся сделать передачу о программе «Мой Сахалин». Даже не потому, что я или мои кураторы чего-то боимся…

— Ты только что сказал, что игнорируешь угрозы.

— Есть вещи и пострашнее физической расправы. Понимаешь меня? Что заставляет на пике славы бросать налаженную жизнь и скрываться в медвежьем углу, единственном на всей земле месте, которое не можешь считать своим домом?!

— Думаю, что не вполне понимаю.

— Значит не слишком пытаешься понять, — Виктор сделал глоток и закинул назад голову. — Ты мог бы. Твоя жизнь очень напоминает мою.

— Моя прошлая жизнь была сущим кошмаром, если ты думаешь, что мне пришлось от чего-то отказаться, чтобы стать тем, кто я есть.

— Я не имел ввиду ничего такого. Итак, ты будешь задавать свои вопросы, или найдёшь в себе достаточно благоразумия, чтобы вовремя остановиться?

— Я могу включить диктофон? Для себя? Ты же сам говоришь, что на память нельзя положиться?

Кореец медленно повернул головой.

— Когда ты напишешь историю, я прочту текст и сделаю свои замечания. Ты не обязан к ним прислушиваться. После того, как я замолчу, рассказав всё что помню и знаю, это будет уже не моя — твоя история. Понимаешь?

— Опять какой-то коан…

— Пожалуй, можно считать это коаном. В определённом смысле. Диктофон настолько же ненадёжен насколько и твои собственные воспоминания. Что мы слышим на записи? Голос? Чей голос?

— Виктора Тсоя?

— А кто такой этот Тсой? Идол современной массовой культуры? Скромный бармен из одного бандитского притона? Режиссер реального шапито?

— Ты не слишком ли усложняешь, мой друг?

— Я не пытаюсь дать ответы на неразрешимые вопросы. Я просто делаю свою работу и без страха смотрю в вечер сегодняшнего дня. Потому что завтрашний день может и не наступить здесь. Понимаешь?

— Совсем не понимаю.

— Ладно, — кивнул Виктор, — просто делай свою, и будь что будет. Итак?

8. стеклянные глаза другого

Мещерский вывел Воронцова на пожарную лестницу. Здесь так дуло, что вести непринуждённую беседу оставалось решительно невозможно.

— Миронов предупреждал, братец, чтобы ты одевался по сезону… — пьяный краснорожий генерал одобрительно косился на своего преемника, который мужественно стоял на ветру, не показывая как продрог.

— Почему …камеры повсюду? — торопливо спросил он.

— Слушаться нужно старших товарищей, малыш… — Мещерский погрел ладонями стакан, потом окунул туда свой пунцовый нос и капризно заметил, — ну вот, Яшка Данилов опять закончился… Прогуляюсь-ка я до бывшего своего кабинета, то есть прошу прощения у вашего превосходительства, теперь ведь это твой кабинет. Могу и тебе чего-нибудь плеснуть.

— Ну уж нет! — воспротестовал Воронцов, хватая странного своего гостя за рукав. — Сначала, милостивый государь, вы ответите на накопившиеся вопросы, а потом ступайте на все четыре стороны, а ко мне без предварительного приглашения не извольте носу сувать!! С утра первым делом распоряжусь, чтобы замки в кабинете везде поменяли.

— Убери руку, — приказал бывший консул глухо. Владимир Михайлович невольно повиновался. Мещерский шагнул назад, дыхнул перегаром, тяжело опустился на корточки. Он выглядел настолько пьяным, что казалось в любой момент может рухнуть, как статуя. Обнадёживало только то, что он перестал икать. — Как скажешь, ты теперь здесь внутренний самодержец. Только пойми, чудилка, чтобы остановить таких упёртых доброхотов как мы, нужно весь штат перетряхнуть, а не сердечники в замках менять. Каждый отправленный в досрочную отставку служащий — неустроенная судьба, а часто и не одна судьба, а сýдьбы… судьбы´…судьбе, судьбою… Нужно слушаться старших, ваше превосходительство, Миронов дурного не посоветует, а я тем более…

— Тем не менее, вы свободно разгуливаете по этому городу в мундире, — заметил Воронцов.

— Я… совершенно другая история! Начнём с того, что меня здесь любая собака знает…! Мундир у меня старенький, прошу заметить, позолота на нем поблекла и по швам трещит, поскольку соображался он еще в те годы, когда я подобно тебе был молод, нагл и полон надежд…

Мещерский замолчал, уронив голову носом вниз, наверное задремал. Склонившийся над ним преемник разогнулся осторожно и собрался идти в кабинет, чтобы позвать Жакова и перенести пьяницу в какое-нибудь более подходящее место. Однако старый безобразник упредил его, резко вытянул вперёд руку и вцепился в щиколотку.

— Стоять! — рявкнул он. — Послушай, Воронцов, ты же здравомыслящий человек… Нам надо довести нашу беседу до некоего логического перепутья, откуда возможно было бы продолжить, когда я приду в норму. Допускаю, что ранее ты с алкашами никаких общих дел не вёл. Ну что ж, братец, душа моя, считай это первым настоящим испытанием, выпавшим на твою вице-королевскую голову!

— Почему вице-королевскую?

— У бриташек, до падения их цивилизации была такая должность — вице-король. Так вот, это в точности соответствует твоим полномочиям… Принимай …вице-королевство!! Чтобы передать тебе дела, я должен находиться в твёрдом уме и здравой памяти, а потому путь в ванюшечную неизбежен.

— Что это за ванюшечная такая, что я только о ней здесь и слышу?!

— О! — подкупающе и широко улыбнулся Мещерский, порылся во внутреннем кармане и протянул произведённому в вице-короли молодому человеку черную с серебряным тиснением карточку, на оборотной стороне которой красовался пернатый китайский змей. — удонная «Ванюшка» — самое приличное заведение в этом городе, принадлежит харбинцу Луню. Настоящий дракон, а не человек. Один из тех, кто реально творит на этом острове политику. Место приличное, только для обладающих репутацией персон. Что такое репутация и сколько её у тебя решает некто Генрих.

— Генрих? — переспросил Воронцов.

— Генрих Генрихович, если быть занудой, или Генрих младший. Ему эта привилегия досталась по наследству. Впрочем, как вице-король, можешь совершенно не париться насчет репутации. По шкале от одного до ста у тебя всегда будет больше девяноста, потому что ровно столько весит твоя должность.

— Мудрено, — скептически хмыкнул молодой человек, но Мещерский внезапно сделался раздражителен.

— Довольно бить помелом по нёбу, душа моя… — приказал он, — помоги мне встать и плесни еще бурбону, а после поехали. Прикажи Жакову вызвать рикшу. Часы мои сочтены, после каждой новой дозы спиртного я всё меньше буду похож на мыслящее существо, колеблемое ветром мирового…

Икота вернулась к экс-консулу. Воронцов протянул ему руку. Мещерский дёрнул, едва не повалив молодого человека на себя, но Воронцову удалось сохранить равновесие. Опираясь на плечо преемника, у Мещерскому получилось добраться до кабинета, где он немедленно похмелился, после чего сделался весел, развязен и энергичен…

— Я недолго останусь таким, — напомнил он, — так что поспешай!

И вот, через тять минут двуколка запряжённая человеком стояла у парадного подъезда консульства, а через пятнадцать минут они снова были уже в порту, откуда всего какой-нибудь час назад Воронцов начал свою странную одиссею.

— Могли бы встретить меня здесь, — заметил он. — Сэкономили бы массу времени.

— Во-первых, мне пора подзарядиться, — сообщил Мещерский. — Во вторых ты неправ. Мы не ждали тебя так скоро. Ожидание могло затянуться. Я не настолько расточителен, чтобы коротать в ванюшечной дни и ночи, хотя меня по-прежнему пускают сюда, несмотря на то, что я теперь частное лицо. Я небогат, знаешь ли, свет мой Володенька! И потом… Мне необходим стимул, иначе меня сейчас вытошнит на твои ботфорты.

С большим трудом Воронцову удалось втащить упирающуюся тушу бывшего консула на три пролета лестницы. Вдвоём они оказались на просторной палубе, расположенной прямо над зданием порта, с видом на пролив, который теперь был скрыт ночным туманом. На палубе было пусто, только какие-то старики сидели за одним из столиков посредине и вели неторопливую беседу за чашкой чаю.

— Господин консул! — приветствовал Мещерского благообразный белый как лунь господин с пушистыми усами и в потрясающего размера круглых очках.

— Bonsoir, Павел Николаевич, — помахал старикану Мещерский, сообщив попутно на ухо своему спутнику, — Милюков-третий, важный туз в колоде Генриха-младшего, почетный гражданин Пестельбека, пожизненный гласный Первой теневой Госдумы. Видишь сверкающую лысину, рядом с ним? Это сам Генрих, собственной персоной…

— Что же они, плетут заговор? — шутливо предположил Воронцов, но предшественник его совершенно не оценил иронию.

— Против кого? В отличие от нас они и есть реальная власть на сем месте.

— Значит заговор имел место ранее, и увенчался успехом?!

— Присоединяйтесь к нам, ваше превосходительство, — растекался от учтивости масляный Милюков.

— Благодарю вас, министр. Я болею и нуждаюсь в лечении…

— Берегите себя, мой генерал. Вы представляете неоценимую фигуру для нашего будущего отечества. Когда настанет миг торжества правых идей, мы вспомним о вас. Вы должны быть в строю. Будете?!

— Непременно буду!

— Это бред или измена?! — прошипел молодой человек в ухо Мещерскому. Тот не ответил, повиснув на руке молодого человека потащил его к самому краю палубы.

— Ваш сын? — спросил Павел Николаевич, когда сиятельная компания стариков уже оказалась у них за спиной.

— В некотором роде, — отвечал Мещерский громко, не оборачиваясь. — В определённом смысле, министр, особым образом.

Они расположились лицом к морю. Подскочивший услужливый китаец укутал их ноги пледами, а под стол подставили большую жаровню. Мещерскому тотчас принесли его напиток, а Воронцову полный чайник горьковатого необыкновенного чаю. Наблюдательный молодой человек тут же сделал вывод, что в ванюшечной хорошо знали о недуге, которым страдал прежний консул.

Мещерский смотрел на свой стакан, наверное тем самым взглядом, которым скупой рыцарь пялится на груды золота, а голодный питон на отбившуюся от стаи обезьянку. Он не спешил, пытаясь оттянуть момент наслаждения. Напрасно молодой консул нетерпеливо ёрзал и громко покашливал, пытаясь вывести собеседника из прострации.

— Может пора заняться насущными нашими вопросами!? — не выдержал он наконец.

Мещерский вздрогнул.

— А!? Что!? Да вы правы… Разумеется! С вашего позволения, …консул, я плесну в свой кедровый капельку из вашего чайника? В этих чаях Луня содержится корень, оказывающий волшебное действие. Это отложит новый виток моего похмелья.

9. шапито продолжается

Виктор и Венедикт Фёдорович перебрались в отдельный кабинет, на антресоли над баром. Особой причины для подобной приватности не было, тем более, если за одним из них следили, то в уединённом месте легче установить жучок, снять изображение и звук, пользуясь беспроводной связью. Всё это коллежский советник попытался доходчиво и скрупулёзно изложить, но кореец оборвал его на второй фразе, подняв кверху указательный палец и зажмурив глаза.

— Я не боюсь стеклянных глаз, Веня. Мне просто нужно принять горизонтальное положение.

Оказавшись наверху он тотчас так и поступил, шмякнувшись на кожаный черный диванчик, подложил под длинную шею валик, а ноги вытянул кверху. Усевшийся в кресло Смит стал походить на солидного психоаналитика.

— Итак? — повторил коллежский советник. — Как давно положено начало проекту?

— Когда я приехал на остров, шапито было уже в самом разгаре. Камеры расставлены повсюду. Моя лаборатория оборудована по последнему слову техники. Мне сказали, что это владетели желтого замка постарались, что целью проекта было популяризировать их опыты, в то время считавшиеся антигуманными. Но всё было не так.

— Почему ты пришел к подобному заключению?

— Вскоре я проник в пестелев дом, и понял, что у них нет такого оборудования. Их бюджет в те времена был значительно скромнее. Они, можно сказать, едва сводили концы с концами. Чтобы держаться на плаву, им приходилось идти на сомнительные афёры. Например заключать союз с Николаем Ивановичем Бухариным, который был к тому времени уже обречён. Отдел Расследования Международных Преступлений заинтересовался несостыковками в его декларациях о доходах.

— С Сахалина никого не выдают, ты же знаешь.

— Знаю, — приоткрыл глаза Виктор, — а Бухарину это лучше чем нам с тобой было известно. Но что страшнее, скажи на милость, попасть в американскую международную тюрьму или оказаться подопытной свинкой в желтом замке? Вот люди оттуда и связались с ним, вернее со мной. Намекнули, что если Николай Иванович проявит понимание, это повлияет на его статус. Из пациента он может даже стать партнёром. Велись переговоры об инвестировании значительных средств в исследовательские программы и даже о покупке всего проекта через подставных лиц. К сожалению, этим планам не суждено было реализоваться. Младшие партнёры Бухарина откуда-то пронюхали о переговорах, сорвали сделку и свергли патрона.

— Тебе жаль, что ставящие бесчеловечные опыты негодяи не добились своего?

— Бухарин был обречен, — сказал Виктор, выдержав паузу. — Но с его неизбежным падением начались лихие дни. Ужасное время для Ленинабада и всего вашего Сахалина, к которому я успел привязаться, не смотря ни на что. Так вот. Я был посредником между Николаем Ивановичем и персоналом клиники. Я был внутри. Всё выглядело довольно скромно. Оборудование, списанное в середине шестидесятых годов. Просроченные препараты, купленные на черном рынке. Один из докторов испытывал их на себе, чтобы понять достаточно ли безопасно вводить такое испытуемым. Они не выглядели как звери. Это были просто люди, одержимые своими неординарными идеями. Потом, когда Бухарина отдали им, я снова был там. Пытался договориться, сделать так, чтобы ему удалось избежать общей участи. Ответ их меня поразил. Они сказали: «Человек, много сделавший для того, чтобы проект жил должен находить утешение в любом способе послужить его славе». Они поджарили его мозги, и всё было кончено. Они бессердечны и ответственны. В этом как-то по особому проявляется их человечность.

— Как ты попал на остров? Ты совершил какое-то преступление?

— Нет. То есть да, но мой приезд был полностью доброволен. Меня не высылали с материка с испытательным сроком, на меня не заводили тайного досье в Особом Управлении Тайного Департамента. Я был потерян. Меня не устраивало всё, чего с лёгкостью удалось добиться в этой жизни. Я был тогда в зените славы и понимал, что пик пройден. Дальше угасание. Мой агент намекал, что пора заняться благотворительностью, но мне было всего двадцать семь лет! Я ощущал себя неприлично молодым. Я не пил, не использовал никаких психоделических препаратов. Я даже от общения с женщинами не испытывал больше никакой настоящей радости. Просто шел по этой земле как тень, как пришелец из параллельного мира. Всё утешение я находил только в работе, в которой не было вовсе никакого утешения. Я давал по три–четыре концерта в день, совершал перелёты между континентами и отдалёнными городами и спал урывками только в самолётном кресле. Однажды я заснул за рулём и врезался в столб. На мне не было ни царапины, в то время как мой уссуриецрасплющило в стальную лепёшку. Не знаю, в чем тут дело, в невезении или в уровнях защиты. В автомобиле даже не было подушки безопасности, я вырвал её с мясом. Но меня как будто катапультировало, и вот я сидел на земле, когда подъехал кадиллак из которого вылезли мои кураторы. Я знал их много лет, хотя мы и перестали общаться. Меня вообще стала раздражать тусовка, люди докучали просто своим присутствием. И вот они были здесь. На них черные плащи и солнцезащитные очки. Один наклонился надо мной, протянул руку и помог подняться. «Совсем не обязательно находиться здесь, — сказал он, — у нас есть для тебя замечательная работа». «Если только в параллельной вселенной, — ответил я, — потому что из этой я собираюсь вскоре исчезнуть». Второй, тот что держался в стороне пока первый давал мне руку и ставил меня на ноги, усмехнулся криво и процедил сквозь зубы: «Пожалуй нечто вроде того. Тебе должно понравиться. Остаётся обговорить кое-какие детали». И через неделю я уже был в Ленинабаде.

— Ты сразу отправился устраиваться в бар на работу?

— Не сразу. Мне дали достаточно времени на то, чтобы адаптироваться. Я успел познакомиться с Бухариным и поучаствовать в его делах. Люди из бара как раз подминали под себя сферы его влияния. Они бы не поняли, если бы я пришел к ним с этим тогда.

— Люди из бара знали о шапито?

— Думаю старик Скрябин обо всём догадывался. Это был удивительнейший тип. Трудно даже предположить, сколько чужих секретов унёс он с собою в могилу.

— Вы не беседовали с ним начистоту?

— Трансляция посторонней частной жизни в эфире была запрещена законами Имперіи.

— Она и сейчас запрещена, независимо от того, что юристы нашли тысячу лазеек в законах, чтобы такие представления как ваше заполонили эфир.

— Мы всегда служили одной цели, Веня, — кореец приподнял голову и открыл глаза. — Так мне казалось. Я хотел, чтобы этот ленинский остров стал частью нашей цивилизации, чтобы люди перестали существовать в статусе призраков и снова превратились в полноценных граждан.

— Для этого ты выворачивал наизнанку их грязное бельё. Чтобы какой-то типичный обыватель в Омске или Благовещенске чувствовал себя избранным, особенным. Не таким как эти извращенцы-островитяне.

— Точно таким же. Думаешь, за закрытыми дверями благовещенского мещанина творится что-то отличное от бытовой жизни Ленинабада? Люди похожи до зубной оскомины. Они унылы и предсказуемы.

— Я всегда пытался опровергнуть это расхожее утверждение.

— Пытался. И не особо преуспел в попытках.

— Кем были зрители твоего реального шапито в конце восьмидесятых? Каков охват аудитории?

— Никогда не задавался подобными вопросами. «Мой Сахалин» распространялся по закрытой подписке. Наши дилеры сами выходили на потенциальных заказчиков и предлагали им наш контент.

— Наверняка это было сопряжено с риском. Пока адвокаты не нашли дыры в законодательстве. Пока еще не нашли.

— Возможно. Я ничем не рисковал, кроме как задержаться на острове против собственной воли. Но я и не собирался уезжать, понимаешь?

Коллежский советник промолчал.

— Но как мне кажется, наше предприятие было одобрено в одном из подведомств Тайного Департамента. Один из моих кураторов обладает нужной способностью обрастать связями и находить полезных людей.

— Это не они нашли его?

— Какая теперь разница?

— Большая. Неужели ты не понимаешь, что мы наделали? Общественному договору, необъявленному перемирию приходит конец. Наши противники готовы к тому, чтобы окончательно объявить Сахалин тем, чем он всегда являлся. Политической тюрьмой для психически нестабильных людей.

Коллежский советник зябко поёжился, впервые проговаривая подобное вслух и прямым текстом.

— Тоже мне, изобретение Эдисона, открытие века! — фыркнул кореец и даже приподнялся на локте, демонстрируя несвойственную людям его склада вовлеченность в беседу. — У нас всегда было полицейское государство. Те, кто способен делать выводы это и без подсказок понимал.

— Это не так…! — пролепетал коллежский советник удрученно.

— Ну да конечно, — прищурился Виктор ехидно, — расскажи мне о Конституции, которую Николай Павлович высочайшей своей милостью даровал островитянам, расскажи о политике невмешательства во внутренние дела автономии, и о подвиге первого русского консула, остановившего намечающуюся кровавую бойню. Всё это необычайно красивые и бессмысленные слова. А на деле мы имеем заведение практикующее карательную психиатрию, халатную политику властей в отношении творящихся повсюду мелких беззаконий и тотальную слежку за гражданами.

— Слежку учинили вы, — напомнил Венедикт Фёдорович, — Тайный Департамент и служба русского консула здесь вообще не при делах… Князь Воронцов для получения информации до сих пор пользуется дедовскими методами.

— Уже нет, во многом благодаря твоим усилиям. Пребывающий столько лет в счастливом неведении, консул внезапно прозрел и вознамерился использовать нашу техническую базу в своих целях.

— Это исключено! — горячо возразил коллежский советник. — Владимир — человек исключительного благородства, и законопослушен.

— Законы создаются для человека, а не человек, чтобы быть рабом законов, — пожал плечами кореец. — Тебе не нужно меня в чем-то убеждать, Веня. Я взрослый человек. И я действительно считаю большинство жителей паршивого острова преступниками и дурными людьми.

— Большинство?

— Подавляющее большинство, если быть максимально точным. Ну, чего ты на меня вылупился? Я, конечно, осуждаю методы вашего полицейского государства, но по сути считаю его действия разумными и оправданными. Вряд ли Пестелю или кому-либо еще удалось бы построить на этом материке лучший мир, случись им победить. Впрочем, разумное сомнение у меня конечно остаётся, поскольку я не могу считать царизм божественным установлением и панацеей от всех бед. Однако генерал был тот еще маньяк, а Ленин вообще персонаж за пределами различения добра и зла. Мы видели результат. В ваших Социалистических Штатах победили именно его дружки, не так ли…? Ну да ладно. Полагаешь, у нас впереди тяжелые времена? Не исключено. Только я и моя команда никакой ответственности за это не несём. Мы все эти годы занимались тем же, чем и ты — пытались вернуть гражданам автономии человеческий облик. Мы предотвратили множество преступлений и не давали властям слишком злоупотреблять своим положением. Несколько человек мы в буквальном смысле спасли от психушки и превращения в ничтожных.

Выговорив свой монолог, Виктор снова прилёг и закрыл глаза.

— Как ты можешь говорить о злоупотреблениях, когда только что упрекал консула Воронцова в бездействии?

— Воронцов не один осуществляет на острове функции власти. Есть много тайных механизмов, дублирующих и сводящих на нет его полномочия. А ты и не догадывался. Говоря по правде, я подозреваю что деятельностью нашей команды тоже управляет некто из Тайного Департамента.

— Тебя это не пугает?

— Пугает? Нет. Никто открыто не посягает на мою независимость и не пытается надавить на меня. Я делаю то, что должен.

— В чем, в двух словах суть твоей работы?

— Собираю материал с наших камер, просматриваю и пишу черновик сценария. В американских реальных шапито ведущие постоянно провоцируют своих актёров. Встревают, пытаются повлиять на поведение участников. У нас ничего подобного нет. Мы добиваемся остроты сюжета отбирая именно те сцены, которые на самом деле несут в себе внутренний драматизм. Мы структурируем истории на основе реальных событий.

Виктор замолчал. Коллежский советник сидел, закрыв лицо руками.

— По прежнему меня осуждаешь?

— Пытаюсь понять. Нет, если бы любой из них сотворил это.

— Напомню, что ты добился пересмотра дела для большинства из этих людей. Их отправили в бессрочное изгнание без следствия и суда, но ты добился для них этой привилегии. Прежде чем судить меня, скажи, ты никогда не жалел о тех оправдательных приговорах, которые были вынесены по твоим ходатайствам.

— Я стремился всего лишь к человечности. И к соблюдению законов.

— Ты знаешь, что из всего этого получилось.

— Большинство оправданных и помилованных предпочли остаться на острове.

— А Димитрий?

— Димитрий за всю свою жизнь не совершил ничего такого, за что по закону следовало бы судить. Он тоже остаётся в Ленинабаде.

— Он колесит по Американским Согласиям, занимаясь растлением малолетних.

— Это клевета.

— Я не говорю о каких-то развратных действиях. Только о том яде, который он каждодневно заливает им в уши.

— Есть цензура, чтобы оценивать такие вещи. Общественное мнение, наконец.

— Ну да. Очень трудно найти в сладкоречивых проповедях Небугая нечто прямо предосудительное. Один ретивый цензор в прошлом году пытался разоблачить твоего приятеля, но поплатился карьерой.

— Ты сейчас говоришь в точности как князь Воронцов! Не узнаю тебя!

— В отличие от Воронцова я беспристрастен. Димитрий Небугай не развращал мою жену.

— Замолчи!!

— Как скажешь, — сказал кореец и застыл на диване, похожий на огромную невозмутимую ящерицу.

— Мне очень жаль, что нам не удалось добиться взаимопонимания, — коллежский советник поднялся.

— Ты ошибаешься. Я прекрасно понимаю и ценю тебя, — отвечал Виктор, оставаясь неподвижен. — Ты всегда можешь рассчитывать на меня. Не опасаясь, что я потребую ответных услуг.

Венедикт Фёдорович помедлил:

— Ты можешь проверить версию о причастности Тайного Департамента к твоей программе?

— Прости, но нет. Пока не собираюсь лишаться этой работы.

10. на палубе

Воронцов никак не мог отделаться от ощущения, будто чьи-то глаза сверлят ему затылок.

— Не оборачивайся, — повторил Мещерский. — Веди себя так, как будто ты заглянул сюда с единственной целью отвлечься от трудов праведных. Ешь, веселись, пей.

Он достал из кармана чёрный эбонитовый портсигар, нажал на потайную пружину. Папирос внутри не было, а было некое устройство с несколькими разноцветными кнопками. Мещерский нажал на желтую.

— Когда сдавал дела, удалось прикарманить эту штуку. Написал в отчёте, что сломалась. Дарю. Чрезвычайно нужное приспособление. Глушит все сети в радиусе тридцати метров.

— Вы же сказали, что ванюшечную не прослушивают!?

— Правда? Я много чего говорил. Я ведь алкоголик, болтаю всякую ерунду.

Мещерский смотрел на нового консула пристально и насмешливо. Совершенно осмысленным трезвым взглядом. Интересно, это чай в алкоголе успел так подействовать, или…

— Никогда не притворяйся, — помахал указательным пальцем перед самым носом новоиспеченного консула Мещерский. — Дай слабину. Позволь им думать, что они превратили тебя в послушную марионетку. Но не притворяйся. Твоё уязвимое место должно быть настоящим. Они должны причинять тебе подлинную боль. Фальшь эти господа чувствуют за версту. Заставь их верить, что ты вот-вот сломаешься. Если не уже…

— О ком сейчас идёт речь?!

— Обо всех! Если ты русский консул, значит весь міръ ополчился против тебя. Кроме Господа Бога и Его Императорскаго Величества. А кто еще нужен воину, чтобы не проиграть!?

Здесь Воронцов решил, что предшественника его поразил приступ белой горячки. Чересчур уж выспренними казались эти речи. Но Мещерский был слишком сосредоточен и чуток. Он прекрасно улавливал перемены в настроении собеседника.

— Извини, сынок, если невольно заставил думать тебя о себе плохо… Ты ведь не считаешь, надеюсь, что сам смысл моих слов предосудителен?!

— Что вам с того?

— Здесь до усрачки одиноко. Больше двух лет не имел возможности пообщаться с живым человеком. Консула Румянцева они сразу же сожрали с потрохами. Он превратился в жалкое подобие человека, хуже любого ничтожного…

— Я бы попросил вас не отзываться о людях в столь уничижительном тоне, кем бы они ни были, — надменно вытянул спину молодой человек. — Понимаю, что на ваши плечи легли тяжкие испытания. Я не имею ни малейшего права ни делать вам замечания, милостивый государь, ни вообще поправлять вас… И тем не менее, со всем почтением, как дворянин дворянину вынужден заметить: вы переступаете некоторую весьма опасную черту, после которой благородный человек не имеет права молчать…

Трудно заключить, ударил ли алкоголь Мещерскому в голову или слова Воронцова произвели на него столь ошеломительное впечатление. Только отставной консул впал в ступор и долго молча пялился на стакан, хлопая глазами.

— Мне говорили о вас, что вы побывали в передрягах… — пробормотал он, когда дар речи вернулся. — Ну да ладно. Прошу и меня простить, но вы действительно не имеете права обращаться ко мне в подобном тоне. Будь вы мне ровней, я непременно вызвал бы вас. Но право-слово, это так нелепо — стреляться со щенком!

Кровь ударила Воронцову в лицо, однако тон его оставался холоден.

— Я не могу с вами драться, сударь, — отвечал он торжественно и печально. — Я на Государевой службе. И вообще, считаю институт дуэлей крайне вредной социальной процедурой.

Мещерский неожиданно прыснул.

— Полагаю вы сумасшедший, — сообщил он, подавляя нервный смешок. — Вам здесь будет самое место, в окружении ничтожных и прочих безумцев… Извините меня, вынужден откланяться.

Он поднялся, неуклюже отодвигая стул и едва сохраняя равновесие.

— Не смею задерживать, — встал и поклонился Воронцов.

— Будете уходить, не забудьте отключить эту штуку, — напомнил Мещерский. — Позвольте мне… Вообще, не следует злоупотреблять, иначе они поймут, что вы догадались, что за вами следят. И станут внедрять новые ухищрения…

— Кто они? — спросил молодой человек, — и почему я должен обращать внимание на каких-то злостных нарушителей общественных норм и законов?

Мещерский подумал и уселся на своё место.

— Эх, была не была!! Пожалуй, рискну и засуну свои благородные обиды куда подальше, иначе ты со своим желторотым гонором влипнешь в какую-то историю, а мне остаток жизни придётся мучиться, что я мог и не захотел это предотвратить. Заруби на своём наглом носу: это дикая территория населенная шаманами и людоедами, и мы с тобой здесь единственные представители человеческой субкультуры. Ничтожными здесь зовут тех, кто побывал в Желтом замке и живым вышел наружу. Они не такие как мы.

— Правда? И чем, позвольте спросить, они отличаются?

— Лунь! — Мещерский вскинул руку над головой и щелкнул пальцами. Появившийся китаец заменил стоящий перед ним стакан. — Благодарю тебя, старый друг. Проверь еще чайник, кажется моему протеже тоже нужно обновить.

— Добавлю кипятка, — поклонился китаец. — Иначе ваш товарищ может не заснуть ни в эту, ни в следующую ночь.

— С его службой вряд ли вообще придётся спать в ближайшие годы, — подмигнул Мещерский.

Лунь поклонился и исчез.

— Хороший знак, — обернулся отставной консул к Воронцову. — Кажется ты ему пришелся по душе. С обычными посетителями Лунь изображает придурка-ходю, коверкает слова и строит ужасные гримасы.

— Почему меня должен волновать какой-то инородец-официант?

— Потому что это один из самых влиятельнейших людей на острове. Здешние кабаки вообще представляют из себя нечто. Вся общественная жизнь происходит здесь, все вопросы решаются между двумя рюмками доброго кедрового, невзначай. Как будто старые друзья болтают о какой-то давно минувшей ерунде.

— Вы обещали ввести меня в курс дел, ваше превосходительство. А сами напускаете всё больше тумана.

— Настанет момент, когда ты отчетливо станешь видеть вещи сквозь этот туман, — пообещал Мещерский. А пока что наслаждайся невинностью, которую скоро у тебя отнимут. Туман здесь ключевое понятие. У всего творящегося вокруг есть своя, особенная логика, но чтобы её понять нужно как следует заблудиться.

— Мне не нравятся ваши попытки философствовать, — заявил Воронцов. — Я вообще не люблю философию, хотя признаю, что её необходимо знать, чтобы не оказаться жертвой таких вот демагогов!

— Сглотну очередную обиду и буду с тобою честен до конца. Ты мне тоже не нравишься, парень… А уж насколько я нынешний опостылел сам себе, ты и представить не можешь…! Я бы с удовольствием наблюдал, как ты медленно, день за днём станешь превращаться в образину, которую сам же будешь презирать… Впрочем, я не садист и не самоуничижительный романтик. Поэтому я сделаю всё, чтобы помочь тебе. Но не испытывай моё терпение бросая свои брезгливые взгляды. Я — это твоё будущее! Наиболее вероятное и не самое худшее, если понимаешь о чём я. Видел бы ты в кого превратился Румянцев… Тот тоже смотрел на меня сперва с немым укором.

— Если я постараюсь …не опускаться, — голос Воронцова дрогнул. — Вы напрасно считаете меня высокомерным снобом, я понимаю, что вам пришлось пройти через что-то невообразимое, ведь когда-то вы были дворянином и офицером.

Тут отставной консул не удержался и плюнул молодому человеку в лицо. Сам он понял что произошло тут же, и глаза его округлились от ужаса. Воронцов среагировал великолепно. Он смог увернуться, так что слюна только слегка попала на мундир. Он вытер плевок салфеткой и посмотрел на старика с какой-то непонятно откуда взявшейся пугливой нежностью.

— Простите меня… — сказал молодой человек, опуская глаза. — Я только хотел выразить опасения насчет окружающих. Они не должны видеть вас, таким, иначе… Как мы можем заставить их уважатьИмперію, если сами превратимся в посмешище?

— Я знал, как заставить уважать себя, пока оставался консулом… — прохрипел Мещерский, — меня боялись, хотя я никогда не проявлял свою подлинную жестокость. Нужно было подать в отставку на десять лет раньше. Не стоило приезжать сюда снова. Я два года не брал в рот спиртного, но когда меня вызвали, сорвался. Я подвёл тебя, мальчик… Тебе придётся разбираться со всем этим. Румянцев тоже тебя подвёл. До него одна тень русского консула приводила туземцев в оцепенение. Они понимают только страх. Грубую силу они презирают, как презирают воинственных дикарей. Здесь приличное общество, но они все боятся… Заставь их бояться себя и у тебя появится шанс уцелеть. Но самая жестокая битва тебе предстоит с самим собой.

Мещерский залпом опустошил стакан. Появившийся Лунь поставил перед ним новый, вернул на столик чайник, поклонился и снова исчез.

— Может быть супчику? — ни с того ни с сего предложил Мещерский, по-отечески снизу вверх уставившись на Воронцова. — Здесь превосходная кухня, я бы не назвал её дальневосточной, нет! Язык не поворачивается. Доминантные супы, как сказано в меню… Нет!? Ну а я с вашего позволения разговеюсь, ваше превосходительство. Внезапно ощутил в себе вкус к жизни. Пока дожидался вас здесь, неделю можно сказать ничего не ел. Спасался грибами. Есть такие потрясающие грибы… Вам, ваше превосходительство, еще придётся столкнуться с их медицинским эффектом… Они вам рóги-то пообломают, ой-ёй как пообломают. Были вы бедный, а станете бледный. Ну что же, не надумали!? Я делаю заказ…

Отставной консул выставил руку в сторону, Появился не Лунь, а другой китаец — в очках, смокинге и молодой.

— Суп? — внимательно вглядываясь в крупные черты лица краснорожего посетителя спросил он.

— Так точно, родной, так точно… — мясистая, покрытая рыжими волосками рука потянулась к официанту и потеребила его пуговицу. Китаец покосился на руку, скорбно помотал головой, но ничего не сказал. Это был очень вежливый китаец.

— Может быть нам лучше пойти в другое место? — спросил Воронцов, силясь изобразить светскую небрежность. — Понимаю, насколько вам теперь плохо, но… Не стоит выносить это напоказ.

— Много ты понимаешь! — рявкнул отставной консул и добавил совершенно трезвым голосом, — именно напоказ, молодой человек. У них и подозрения не должно возникнуть, что я способен донести до тебя нечто ценное. За тридцать пять лет службы здесь, понял одно!! Чтобы преуспеть, нужно слиться с пейзажем, превратиться в одну из местных достопримечательностей. Консул пьяница, консул дебошир… Знаешь, за какие заслуги я загремел сюда!? Устроил в Берлине пьяный дебош. Я был чуть постарше тебя и в распоряжении моём находились все войска на территории Священной Римской Империи!!

— Мне кажется, вы самую малость привираете.

— Самую-самую малость… Империя германской нации тогда еще не была провозглашена. Мы понятия не имели, что делать с европейцами. Война только недавно закончилась.

— В Европе не велись боевые действия…

— Нацисты бомбили Европейские города, довольно часто. И, к тому же, среди тамошней богемы оказалось немало людей, которые втайне сочувствовали им. Нас считали в те времена оккупантами, трудно сейчас в это поверить. Если я заходил в какое-нибудь кафе выпить чашечку кофе, там сразу же внезапно забывали русский язык, хотя передо мной непринуждённо болтали по-русски с какой-то полькой. Я переходил на французский, и тут внезапно оказывалось, что французского кельнер вообще никогда не слышал. Пытался сделать заказ по-немецки, но мой немецкий был настолько плох, что носитель языка не мог разобрать ни слова. Тут на помощь мне всегда приходила какая-нибудь сердобольная женщина, которая брала на себя роль толмача. Дьявол подери этих лицемерных иностранцев!! Я ведь не из-за себя тогда вспылил, и даже не за Россію, что обидно, потому что для меня было бы особой честью несправедливо пострадать на благо отечества…

— Вы намного больше послужили бы отечеству, если бы не велись на подобные провокации, — встрял Воронцов.

— Да я и терпел почти что четыре года. Вначале мне вообще представлялось всё это нелепейшим смешным недоразумением. Я три года и восемь месяцев каждое утро заходил в кафетерий к этому остолопу, был любезен, вежлив и даже немного преуспел в изучении немецкого языка. Перед моим несостоявшимся переводом в Антверпен, я выговаривал слова уже достаточно сносно. Приблизились ли мы к пониманию: я и фриц?! Нисколько. Наконец, накануне моего отъезда я внезапно узнал, что к жителям, которые проявляли радушие и милосердие относятся как к коллаборационистам. С моей женщиной вели себя так, будто она какая-то шлюха… Её едва не довели до самоубийства. Это была славная душа, сделавшая мою тамошнюю жизнь не столь невыносимой, как того хотели бы проклятые берлинцы… Самое смешное, что до происшедшего инцидента я даже не относился к ней серьёзно. Я не собирался жениться, в чем меня обвинили недоброжелатели. И я понятия не имел, что она ждёт ребёнка. Сам факт того, что милое и отзывчивое существо доводят до исступления, когда она запирается в чулане, крепит верёвку к потолочной лампе и суёт шею в петлю… Немцы, знаешь ли, всё делают скрупулёзно. Хорошо, что она была наполовину француженка и не занималась никогда физическим трудом, иначе всё могло сложиться намного хуже. Но мы тратим попусту время, сынок. Моя жизнь давно стала прахом. Попытайся понять, за что упекли на эту каторгу тебя…

— Вообще-то я расценивал своё назначение, как повышение… — ответил Воронцов после продолжительного молчания.

— Всеволод предупреждал меня, что ты оригинал…

— Так… Опять вездесущий старина Дитрих…

— Прости?

— Вы не в курсе? Ну что же… Всеволода Юрьевича стало как-то слишком много в моей жизни.

— Это в прошлом, — усмехнулся Мещерский. — Если хочешь знать, Всеволод сделал тебе прощальный подарок в виде меня, дающего, так сказать, напутствия. Я прекрасно существовал в Хабаровске, даже завёл дружбу с тамошним обществом трезвости. Новое свидание с островом лишило меня возможности получить медальку: два года в завязке.

— Вините во всём других, а не себя? Мне кажется, или настоящие трезвенники никогда так не поступают?

— Я алкоголик. И этому прекрасному месту я многим обязан. Штрихами к портрету. Именно благодаря Сахалину я, кажется, окончательно стал тем, чем являюсь.

Чья-то длинная тень накрыла их сзади и Мещерский резко обернулся:

— Ну вот… Поговорить не дали! Ленин вас подери, граф, какого радека вы здесь забыли?

Седовласый с пышными усами господин в тёмно-синем сюртуке с Георгием на лацкане без приглашения садился за их столик.

— Рад снова видеть вас в наших краях, князь Мещерский. Надеюсь, вы наконец-то решились посвятить остаток дней нашему городу?

— Не дождётесь. Напомните мне, Витте, разве вас сюда пускают?

— Эти негодяи и карбонарии ни во что не ставят нашу с вами честь. Итак, вы поездом. Сколько же воды утекло, князь?!

— Мы с молодым человеком беседовали, граф. При более благоприятном стечении обстоятельств был бы рад возобновить наше знакомство, но теперь…

— Рад буду выпить с вами за встречу, — Витте подозвал к себе китайца, — вы угощаете, князь? Я человек деликатный и не стану докучать вам с вашим юным другом. Молодой человек дворянин?

— Вы, должно быть прекрасно осведомлены относительно положения в обществе молодого человека. Пить будете то же, что и я?

— Если изволите быть столь любезны, предпочту кальвадос и что-нибудь закусить. Несите полную бутылку сразу, и на еде не экономьте! Позвольте представиться, молодой человек. Граф фон Витте, предводитель дворянского собрания. Буду рад видеть вас на следующем заседании. Князь Мещерский на протяжении двадцати с лишним лет манкировал своими общественными обязанностями, ссылаясь на занятость, граф Румянцев вообще оказался человеком легкомысленным и недостойным, но надеюсь, что вы…

Принесли бутылку. Витте налил себе и стал пить маленькими глоточками, вальяжно развалившись в креслах. Мещерский закашлял.

— Не извольте беспокоиться, через пару минут избавлю вас от своего общества. Рад был снова встретиться, князь. Надеюсь видеть вас как можно чаще.

— Я бы не стал на это рассчитывать.

— Милейший, заверните мой ужин с собой… Я ухожу. Молодой человек, рад чести быть представленным вам самим князем Мещерским… Au revoir…!

— Следом за ним повалят другие мои информаторы, — сообщил отставной консул, когда благообразный граф исчез. Так что давай введу тебя в курс дела без обиняков. Раз ты здесь, это означает что ты в опале. И пусть тебя не вводит в заблуждение твой новый мундир. Это навсегда. После оставления должности нового назначения не последует. Клеймо государственно-неблагонадёжного элемента пребудет на тебе пожизненно. Если повезёт, ты не передашь его своим детям.

— У меня нет детей, — сказал Воронцов.

— Когда они появятся, лучше для всех чтобы они росли как можно дальше от этого гиблого места. Как только подыщешь подходящую партию, выходи в отставку и уезжай в своё поместье.

— У меня нет поместья.

— Купишь.

— Простите, ваше превосходительство, но мне кажется вы довольно бесцеремонно лезете в чужие дела.

— Высокопревосходительство, — сообщил Мещерский скучным тоном. — Не хотел афишировать особо, но при выходе в отставку был всё же произведён в чиновники второго класса, с присвоением чина обер-церемониймейстера… Это особо мило, учитывая что при дворе появляться я не имею права… Если нет денег на поместье, можно выиграть их в карты, заработать или даже попросить взаймы у князя Михаила. Частному лицу никак невозможно существовать без хорошо поставленного хозяйства, это еще Шеншин в своё время написал. У тебя могут возникнуть иллюзии, сынок, по поводу того, что даже здесь ты можешь приносить Отечеству пользу. Взгляни на меня. Я тридцать шесть лет убил на это место. Я попортил жизнь не только себе, но и своим сыновьям. Они вынуждены жить в Европе, не надеясь обрести своё место на родине. Уходи в отставку при первой же представившейся возможности. Твоя жизнь кончилась, пусть в твои лета это и невероятно жутко звучит. А пока ты еще здесь, я научу тебя, как управляться с сим жалким людом.

Мещерский вызвал китайца и жестом попросил себе новый напиток.

11. остров Сахалин

Проснувшись на следующее утро, Воронцов первым делом совершил обливание ледяной водой, выполнил пятнадцатиминутный комплекс упражнений, после чего, напевая себе под нос арию из какой-то оперетты, достал из кармана подаренное отставным консулом устройство в виде черного портсигара, активировал его и принялся тщательно перетряхивать помещение. Все нэцкэ уместились в две картонные коробки из под бумаги, которые Владимир Михайлович временно отправил под стол. Икебану с камерой выставил за дверь. Вооружившись тряпкой, веником и совком тщательно прошелся по всем углам. Нашел еще четыре камеры. Три раздавил, четвёртую развернул так, чтобы она смотрела в угол, а микрофон залепил специально для этого прихваченной из ванюшечной жевательной резинкой. Всё должно было выглядеть так, будто некий посетитель, изнывающий на диванчике у консула, раздираемый нехорошими чувствами, пошалил.

Появившегося в девятом часу утра уборщика действия Владимира Михайловича привели в граничащий с оцепенением ужас:

— Ваш, превосход… -во! Да как же это!!?

— Сохраняйте хладнокровие, — подмигнул Воронцов. Будьте так добры, вынесите эти коробки куда-нибудь… Так, чтобы владелец их, если таковой объявится, обрёл свои вещи в целости и не был к нам в претензии. Консул подошел к столу, взял в руки метроном и привёл его в движение. После минутного колебания переставил предмет на полку, освобождённую от нэцкэ. Потом взял трубку внутреннего телефона:

— Поручик Лесницкий здесь? Извольте пригласить его ко мне. А Жаков уже сменился? Еще не ушел? Пусть тоже поднимется.

Лесницкий оказался стареющим подслеповатым человеком с противными миниатюрными усиками.

— У меня для вас хорошие новости, коллежский асессор… Ваше прошение об отставке удовлетворено. Вы можете сегодня же покинуть Ленинабад и воссоединиться с семьёй.

— Здесь какая-то ошибка ваше пре… — осекся Лесницкий. — Причем сразу несколько ошибок, а не одна.

— Никакой ошибки, капитан, уверяю вас. Вот патент, о произведении вас в следующий чин. На нём подпись главы Тайного Департамента и печать. Я лично вписал сюда ваше имя. Вы можете быть свободны.

— У меня остались незавершенные дела.

— Не беспокойтесь по этому поводу. Передайте всё титулярному советнику Жакову, как только он выйдет от меня. Я приму его сразу же за вами.

— …но вы не имеете на то права!

— Когда я давал согласие на эту должность, я оговорил для себя кое-какие привилегии, капитан. В том числе и право самому подбирать свой штат. Улыбнитесь, ваше высокоблагородие. Право-слово, вы выйдете отсюда счастливым и свободным человеком. Будь на моём месте его высокопревосходительство Мещерский, он наверняка постарался бы устроить так, чтобы вас заковали в кандалы.

— Не думаю. Его высокопревосходительство до последнего оставался удивительно практичным человеком.

— Как вам угодно, сударь, — кивнул Воронцов, — можете считать мою доброту прагматизмом. В любом случае, я не рекомендую вам задерживаться на острове. Вы лучше других знаете, что здесь с человеком вроде вас может произойти несчастный случай.

— Откуда мне это знать!?

— И правда, откуда?! Разве что из собственного опыта?!? Не смею более задерживать, капитан.

Вошедший следом за Лесницким Жаков был растерян и бледен.

— Грядут некоторые изменения, — небрежным кивком головы приветствовал его Воронцов. — Пока мой постоянный помощник, Максим Максимович не прибыл из заграничной командировки, я хочу чтобы вы приняли на себя дела. Надеюсь, что не обманулся в вас, титулярный советник.

— Ваше превосходительство! — Жаков дрогнул, дёрнулся вперёд, но Воронцов жестом остановил его от выражения каких-либо эмоций.

— Напоминаю вам, что вы по-прежнему находитесь в том месте, куда честному и хорошему человеку лучше никогда не попадать, Жаков. Я не верю, что все люди одинаково дурны. Но мы с вами здесь и на то существует некая причина. Давайте будем просто выполнять свой долг и не поддаваться торжеству обстоятельств над нами. Примите у Лесницкого дела. Проследите, чтобы он сегодня же покинул город. Найдите человека, который мог бы сидеть в приёмной и вести запись ко мне посетителей. Подготовьте список всех служащих, которые не пользовались у г-на Лесницкого благоволением. Тех, за кого можете поручиться лично…

— Как я могу, ваше превосходительство…

— Так, как я поручился за вас. Если вы меня подведёте, Жаков, у нас обоих будут серьёзные неприятности. Ну да… — грустно улыбнулся молодой человек, — что вообще может быть хуже, чем оказаться здесь! Все личные дела тех, кого вы решитесь оставить, штабс-капитан, к вечеру должны быть на моём столе. На сегодня отмените приём посетителей. Ступайте. Я жду его высокопревосходительство князя Мещерского.

Мещерский появился почти тотчас же. Вид он имел немного помятый и припухший, но вполне трезвый.

— Итак, ваше высокопревосходительство, — приветствовал его поклоном консул, — я готов покончить с этим паучьим гнездом, пользуясь вашим опытом и благорасположением.

— Мой опыт мне подсказывает, что ты лезешь на рожон, мальчик! — рявкнул князь и тотчас вздрогнул от звука собственного голоса. Очевидно за время запоя его реакции и рефлексы сильно расстроились.

— Мы оба рискуем.

— Мертвые ничем не могут рисковать. Но продолжают бояться.

— С чего же нам следует начать?

— С прогулки по городу? Чтобы ты уяснил как всё это устроено. Ну и показал одновременно, кто здесь отныне хозяин. Правда, ты не производишь впечатление матёрого волка, скорей наоборот. Так что твои сигналы могут быть истолкованы превратно.

Зазвонил телефон.

— Ну вот, — усмехнулся Мещерский, покосившись на аппарат. Начинается.

— Господин консул? — в трубке не слышалось ни шума, ни треска, ни малейших помех на линии. Говорят из канцелярии директора Тайного Департамента. С вами желает беседовать сам действительный тайный советник первого класса Новицкий.

— Извольте, я готов.

— Воронцов?

— Да, ваше высокóпревосходительство, чем могу служить?

— Что там у вас с Лесницким?

— Простите, директор, но я очевидно не понимаю сути вашего вопроса.

— До нас дошли слухи, что вы проявляете бонапартистские наклонности.

— Прошу меня простить, ваше высокóпревосходительство. Как в нашем деле возможно полагаться на непроверенные источники?

— Не нужно дерзить мне, молодой человек…!

— Еще раз прошу меня простить, ваше высокóпревосходительство, но у меня и в мыслях не было проявлять неуважение. Я просто пытаюсь уточнить, что инкриминируется мне в вину и кто именно меня в чём-то обвиняет?

— Я искренний друг вашего отца, князя Михаила, и звоню просто для того, чтобы предупредить, что вы должны вести себя осторожнее, консул…

— Мне очень жаль. С вашей стороны крайне неосмотрительно предупреждать меня лично. Вы могли бы поручить это кому-нибудь еще, директор.

— До свидания, молодой человек. Учтите, что если по факту злоупотреблений властью на вас поступит официальная жалоба, я не смогу игнорировать её. Придётся со всем разбираться.

— Ваше высокóпревосходительство… Я, как вы изволили заметить, совершенный новичок в этом деле. На Сахалине я меньше двадцати четырёх часов, но уже вижу, что здесь должно во всём тщательно и скрупулёзно разбираться. Чем я и собираюсь заниматься всё самое наиближайшее время.

— До свидания, господин Воронцов, — Новицкий отключился.

— А ты дерзкий, — одобрительно усмехнулся Мещерский, — если ты всегда так ведёшь себя с начальством, я начинаю понимать, за что тебя отправили сюда…

Чашка в руках у отставного консула тарахтела, ударяясь о блюдце, которое он зачем-то захватил со стола. Сильный тремор в пальцах.

— Хочу прояснить одну вещь… — начал Воронцов. — Вчера вы были сильно пьяны и потому малость не в себе. Поэтому я смолчал. Но сегодня вы, кажется, обрели ясность ума…

— Сынок, если бы я не хранил ясность ума каждую минуту, я бы не продержался на этой работе и года. А тридцать шесть лет службы свидетельствуют сами за себя… Я всегда отдаю себе отчёт.

— Тем хуже. Мне не нравится фамильярный ваш тон. Я не выношу панибратства и хамства. Вы, конечно, намного старше и опытнее меня, что не даёт вам никакого права…

— Всё сказал?! — прервал его Мещерский, при этом так всплеснув руками, что весь остававшийся в чашке чай оказался на ковре, а блюдце выскользнуло и чтобы поймать его налету Мещерскому пришлось проявить удивительную при его тучном телосложении лёгкость. — Вот что, сынок, заруби себе на носу. Я обращаюсь с тобой, как с равным. Иногда следование этикету означает пренебрежение, а подчеркнутая грубость…

— Я чиновник III класса на службе у Его Величества…

— Вы — болван третьего класса…! И откуда только берутся такие на наших просторах. А ведь ты почти начинал мне нравиться, когда огрызался Новицкому. Ладно, не дуйся, — Мещерский хлопнул молодого человека по спине. — На людях буду звать тебя «ваше превосходительство, господин русский консул на Сахалине». И разрешаю мне тыкать…

— Я не могу, ваш возраст и чин…

— Это приказ старшего! Не обсуждать, выполнять!! — рявкнул Мещерский и расхохотался. — Каковы наши дальнейшие действия?

— Собираюсь посетить Желтый замок.

— Плохая идея. Тебя не пустят на порог, а если и впустят, то не выпустят.

— Я же не могу позволить им хозяйничать в моём городе… Если Румянцева действительно удерживают там внутри…

— Только Новицкий может его оттуда вызволить. И наверняка давно так бы и поступил, если бы это входило в его планы.

— Но это неслыханно. Русского дипломата похищают на улице, посреди бела дня, на территории официально считающейся провинцией Имперіи…!

— Мы на передовой. В осажденной врагами крепости. Если ты надеялся на спокойную бумажную работу, должен тебя разочаровать. Здесь намного опаснее, чем в твоём Сиднее, или где ты там крупно отличился?

— Я же не могу оставить всё как есть.

— Не можешь. Но пока тебе не с чем к ним идти. У тебя даже допуска нет на их секретный объект.

— Я могу позвонить Владимирскому, попросить выдать мне пропуск.

— И что дальше? Ты придёшь туда, тебя будут водить по коридорам, показывать оборудование, возможно дадут пообщаться с отобранными пациентами. Не буйными, теми кто готов идти на сотрудничество. Если Румянцев у них, они станут это отрицать. И тебе нечем будет опровергнуть их ложь. Ты вернёшься оттуда ни с чем.

— Что же мне следует сделать?

— Пытаться восстановить статус-кво. Познакомиться с политиканами этого городка, посетить Наполеондорф и Пестельбек. Милые местечки, тишь да гладь, населены на девяносто процентов коренными сахалинцами. Поселенцы во втором поколении перебираются обычно туда, если не удаётся вырваться на материк. А вообще здесь мало кто создаёт семьи. Смертность в несколько раз превышает рождаемость, так что некоторый прирост населения возможен исключительно за счёт новых ссыльных.

— Много людей попадает сюда?

— Во времена моей молодости паром ходил часто и приплывал набитый людьми как рогатым скотом, который отправляют на бойню. Потом число смутьянов и карбонариев вдруг резко упало. В последние года моего консульства присылали по несколько человек в год. Что тут было при Румянцеве понятия не имею. Но нужно было сильно постараться, чтобы разрушить почти всё, что мне удалось создать кропотливым и тяжким трудом.

— И в чем же заключался этот труд? Мы ведь официально не вмешиваемся во внутреннюю политику автономии, пока эта политика не составляет угрозу для чьей-нибудь безопасности?

— Сынок, как думаешь, сколько раз на дню возникает подобная угроза? Эти люди — патологические лжецы, амбициозные манипуляторы и многие из них проявляют почти откровенную агрессию в адрес окружающих. Пенитенциарная система на острове практически отсутствует. Можно по-разному относиться к существованию Желтого замка, но только страх оказаться там, страх неизвестности, опасность превратиться в ничтожного сдерживает многие лихие головы. Потом кланы. В моё время так называемые дворяне представляли реальную силу. Это шайка настоящих аферистов, озабоченных исключительно мелким тщеславием и личной выгодой. Сейчас все они практически вымерли. Вторая группа — бывшие соратники некоего Николая Ленина, по преданию построившие этот город перед второй Великой войной, потому что им не удалось ужиться с тихими обитателями Пестельбека. Эти постоянно воевали между собой, делили сферы влияния и доставили мне немало хлопот. Я сделал свою ставку на молодого и амбициозного Николая Бухарина и не ошибся. Этот тип утихомирил клан воинственного Корчагина и фактически подчинил себе весь город. Есть еще контрабандисты, которые дружат с ирландцами. Контроль над ними Бухарину не удалось заполучить, а многие из его людей за спиной патрона ведут бизнес с вольнопоселенцем Скрябиным, которому удалось объединить вокруг себя большинство контрабандистов. Наконец, совсем недавно на острове появилась русская партия. В основном это люди не нашедшие применения своим сомнительным талантам, но год от года их становится всё больше и больше. Они плохо организованы и поэтому всё еще не представляют из себя реальной опасности, но если тенденция не изменится, скоро число их превысит количество бухаринцев. Есть еще так называемые социал-демократы. Болтуны, умеющие собирать митинги, громко шуметь и ссориться по пустякам. Они начали было вымирать, как и дворяне, потому что умеющие хоть что-то делать личности все перебежали к Бухарину. Тем не менее, недавно у предводителя эсдеков Керенского завелась молодая любовница, которой удалось в корне изменить тенденцию. Сам Александр Керенский паралитик, давно выживший из ума. С утра до ночи он ездит на кресле каталке по бару Скрябина от столика к столику и рассказывает небылицы. За это ему иногда наливают стаканчик. Есть петлюровцы, занимающиеся фальсификацией искусства. Бухарин когда-то пытался поглотить их бизнес, но понял что художники люди настолько долбанутые, что с ними лучше вообще не связываться. Могут втянуть в совершенно безнадёжную историю и подвести под самые ворота пестелева дома. Есть группа торговцев репутацией. Бухарин, Скрябин, Корчагин, Витте и Петлюра обычно не общаются между собой. Занимающиеся продажей репутации люди взяли на себя роль посредников. С ними тебе и следует наладить отношения в первую очередь. Репутация здесь весьма обтекаемое понятие, потому что на самом деле почти что никто и никому не доверяет. Что даёт нам с тобой возможность для манёвра. Понимаешь о чем я?

— Не очень.

— Консул следит за тем, чтобы торговцы репутацией выполняли свои обязательства. Сохраняя равновесие между группировками мы добиваемся мира в городе. Если же кто-то начинает пренебрегать данными ими обязательствами, мы разоблачаем его нечестную игру, предавая его обман гласности через своих информаторов. Выполнять эту работу следует весьма деликатно, иначе это может привести к настоящей войне. В этом случае мы применяем силу и сдаём нарушителей спокойствия в пестелев дом. Если это происходит слишком часто, сидящие там внутри начинают наглеть и требовать у директора Тайного Департамента расширения своего проекта.

— Они подчиняются Новицкому напрямую? Люди из старого дома?

— Они никому не подчиняются, в том-то и загвоздка. По каким-то никому не известным причинам с их мнением приходится считаться. Департамент пытался внедрить к ним своих агентов, но кажется его усилия не увенчались успехом. Перед моей отставкой некто Лёв Николаевич Ахматов, престарелый антрополог и палеонтолог, лауреат менделеевской премии и обладатель множества других престижных наград, академик, всемирно известный общественный деятель, пользующийся влиянием не только в Европе и Согласиях, но даже в Новом Ватикане и Социалистических штатах, приехал на остров разобраться с правами ссыльных. Ахматов посетил пестелев дом, остался на обед приглашенный внучкой самого основателя института Еленой Ивановной Фрёйд, вернулся в Ленинабад под вечер, а утром исчез бесследно. Ценой моей отставки нам едва удалось замять разгорающийся международный скандал.

— Может не следовало тушить это пламя? — высказал давно напрашивающееся предположение Воронцов.

— Ты понимаешь, какова альтернатива существующему положению вещей? Наши противники давно пытаются внушить Государю мысль, что Сахалин опасен и что его следует превратить в настоящую тюрьму. В острог. Напомню, что сюда ссылают не за какие-то совершившиеся уголовные или политические преступления, а на одном лишь подозрении того, что некий ничего не успевший натворить гражданин неспособен к конструктивному сотрудничеству.

— Только если подозрения подтверждаются и только если этот гражданин не соглашается добровольно покинуть страну.

— Мне неизвестны случаи, чтобы кто-то выбрал эмиграцию даже под угрозой ссылки сюда.

— Разумеется, нигде не будут нянчиться с откровенными психопатами так, как это делают в России. В Согласиях, насколько мне известно за тунеядство приговаривают к общественным работам. Учитывая, что приличную работу там найти не всегда просто, это тяжелое испытание. Мы же выделяем из казны деньги на то, чтобы тунеядец никогда не трудился.

— Был произведён ряд исследований, показывающих что недобровольный труд не просто неэффективен, он еще и разрушителен для социума. Количество психопатов увеличивается, если тунеядца заставляют работать.

— То есть, когда Николай Павлович, задолго до этих исследований решил выселять политически опасный элемент на остров, он избрал исключительно мудрое для своего времени решение?

— Исключительно мягкое, я бы сказал. И да, учитывая американский и британский опыт, где с ними обращались изначально куда более жестоко, добавил бы — действительно мудрое.

— Сегодня это тем не менее уже не кажется ни гуманным, ни решающим реальную проблему. Мир изменился.

— Когда я слышу от кого-то как изменился мир… — неторопливо завёл монолог Мещерский, располагаясь в креслах, для этого ему пришлось проделывать трюки эксцентрического жонглёра с чашечкой и блюдцем, я прежде всего пытаюсь спросить, а что именно так бесповоротно изменилось…? Не торопись с ответом, дай угадаю сам! С появлением скоростных кружевных коммуникаций информация стала доступнее. Это полный фейк, поскольку вся основанная на фактах информация засекречена Тайным Департаментом, ЦРУ, Моссадом и минилюбом…

— Откуда вам… откуда тебе известен этот термин?

— Мы же одного цвета форму носим, не так ли? Причем я лет на сорок дольше тебя… Так на Newspeak называется любая информация полученная из открытых источников. Наши аналитики взяли термин на вооружение еще в конце шестидесятых. Да-да, сынок, я изучаю матчасть и интересуюсь теорией, представь себе. В любом случае, это место прекрасно тем, что здесь кажется не меняется никогда и ничто. Ощущение осажденной крепости, собственной избранности… Да маразм крепчает. В Имперскихъ новостяхъ формируется новое, куда менее терпимое отношение к психам, только и всего. Британские нацисты считали, что наш контингент лучше всего сжигать заживо в газовых печах. Когда я только попал на остров, мне в черепную коробку закрадывалась иногда мысль, что Гитлер был в чем-то прав…

— Гитлер был психопатом и палачом. Кровавой бане, устроенной им в Ирландии нет никакого оправдания. Если бы его удалось арестовать, следовало отправить его сюда и запереть в этот самый институт в старом доме! — Воронцов излагал с ледяным спокойствием, но серые его с бирюзой глаза опасно засверкали.

— Браво! — лениво поаплодировал отставной консул, — а ты знаешь, где он теперь, Гитлер?

— Ходят разные фейки… Говорят Тибетский дацан приютил его, по другим же сведениям он нашел прибежище в Новом Ватикане. Мало ли осталось еще на этой земле мест, готовых скрывать от правосудия негодяев…

— Тихо рукоплещу твоему юношескому энтузиазму. А знаешь, меня давно преследует мысль, что он всё это время, со своего исчезновения былздесь. В пестелевом доме. Вопрос только, по какую сторону решетки он оказался, смекаешь?

Глаза Воронцова округлились.

— Это шутка? — спросил он. — Скажите на милость, ваше высоко… Скажи на милость, мне тоже предстоит превратиться здесь в конченого циника?

— Это не самое страшное, малыш… Главное, чтобы ты случайно не стал апологетом евгеники…

Мещерский грустно улыбнулся и с трудом поднялся на ноги. Чашку ему пришлось оставить на полу.

— Тебе пора править своим вице-королевством. А мне опять захотелось выпить. Если не возражаешь, я уеду отсюда. Мочи нет держаться. Отправлюсь на материк прямо с Лесницким. Заодно прослежу, чтобы этот бойкий молодой человек не выкинул какой-нибудь фортель. Напоследок, или по приезде.

— Я думал… Я полагал вы более досконально введёте меня в курс.

— Ты готов приступить к службе. Возникнут недоумения, звони мне по защищенной линии. С радостью помогу. Только ведь, тебе каждый раз принимать невозможные решения. Вмешаться или оставить всё как есть. Я не могу дать тут нужный совет. Правильного ответа здесь не существует. Вот!

Мещерский резко наклонился, поднял чашку, поставил на стол. Тяжело выдохнув, схватился за поясницу.

— Вот! И прекрати выкать. Князь Михаил может по праву гордиться своим сыном. Только тебе пора перестать пытаться ему нравиться. Дворянин не должен стараться понравиться никому. Я пошел. Приятно было свести знакомство. Обычно мне не нравятся молодые люди. Ненавижу молодость, у меня её украли. Хотя и у тебя, пожалуй тоже.

Он развернулся и потащился к выходу, приволакивая на одну ногу. Воронцов ждал, что на пороге старый консул обернётся. Но он не обернулся. Просто вышел вон. Владимир вернулся за стол, и принялся сортировать бумаги, найденные им в одном из нижних ящиков. Бумагами давно никто не занимался. Складывалось впечатление, что консул Румянцев впал в уныние и прострацию почти тотчас же по приезде в Ленинабад, потому что среди документов сваленных в кучу находились и такие, что были составлены еще во времена Мещерского. Многие формуляры не были заполнены до конца, таковые Воронцов откладывал в отдельную стопку. «Нужно будет специально нанять писаря, — подумал он, — интересно, насколько выполнима эта задача? Ссыльных привлекать нельзя, а среди жандармов вряд ли найдется достойный каллиграф… Но не заниматься же мне этим, в конце концов, собственнолично в свободные от службы часы?!»

Еще во времена своей американской миссии, Воронцов отметил одну особенность. При разделении полномочий всегда не хватало людей способных добросовестно и чётко выполнить самую кропотливую рутинную работу. Тех, что были в состоянии решать более сложные задачи всегда находилось с избытком, а вот талантливых исполнителей…

Зазвонил внутренний телефон. Впавший в некий делопроизводительный транс Владимир медленно поднёс трубку к уху.

— Да, — произнёс он машинально, — в чем дело, Жаков?

— Ваше высокопревосходительство, Генрих Генрихович Ягода просит предоставить уму аудиенцию. Утверждает, что дело не терпит отлагательств.

12. наследство с отягощением

Прошло более восьми месяцев. Сказать, что новый русский консул привык к своему статусу или освоился было бы явным преувеличением. Воронцов обладал редким и очень ценным для шпиона качеством. Просыпаясь поутру, он каждый раз смотрел на мир незамыленным взглядом, полным изумления и тревоги. Он давно перестал удивляться тому, что міръ продолжает оставаться местом темным, плохо изученным и полным опасностей, подстерегающих нас на каждом шагу. Нет, более всего удивился бы он, найдя окружающее пространство дружелюбным и уютным. Были конечно островки космической надежности в этом первозданном хаосе, такие как дом и парк предка Михаила Семёновича в Алупке, но исключения скорее подтверждали правило. Одиссей может существовать только в пути, вне дома. Как только он возвращается под родной кров, история заканчивается.

Воронцову удалось привести в некоторый порядок запущенные предшественниками дела. Бумаги были тщательно подшиты нужными скоросшивателями и отправлены на хранение в архив. Копии заверены и высланы на Гороховую улицу в Санкт-Петербурге, откуда должны были по завершении аудита отравиться в вечное хранилище. В работе с кадрами тоже удалось достичь некоторойдисциплины. Помощником консула стал специально выписанный из Австралии Максим Максимович. Адъютантом пока что оставался Жаков, который тяготился этой должностью и просил перевести его обратно в жандармы. Писарем по несчастливой, но крайне удачной для Воронцова случайности стал конопатый курсант, дальний родственник пóгибевского коменданта капитана Миронова. Мальчишка оказался замешан в какую-то невероятно глупую историю. Вместе с другими юношами он был отчислен из военно-инженерной академии, скорее по недоразумению, чем потому что реально в чём-то проштрафился. Он посчитал проявлением отсутствия солидарности любые попытки оправдывать себя. Над курсантами маячила угроза военного трибунала. Сердобольный Миронов поделился своими тревогами с русским консулом Сахалина, два раза в месяц принимавшем приглашение на воскресный семейный обед к коменданту Пóгибей.

— Нужно спрятать его на время, — предложил Воронцов, после недолгих сомнений. — Так, чтобы это не выглядело как бегство, но одновременно чтобы его не могли найти и вызвать повесткой. Я знаю место, где молодого человека никому не придёт в голову искать. Но это представляет некоторый риск для всех нас, сударь. Вы ручаетесь, что ваш родственник не выкинет какую-нибудь дурацкую шалость? Что он на самом деле не связан с политическими отщепенцами?

— Вполне, — кивнул Миронов.

— Я возьму его к себе… Вольнонаёмником. Он будет вынужден находиться взаперти, не покидая здания консульства. Через пару лет можно будет подумать о восстановлении его в числе курсантов. Если он проявит себя как подобает будущему офицеру, разумеется.

Мальчик с конопушками на носу выглядел таким милым нелепым и домашним, что представить его в роли офицера было решительно невозможно. К тому же у него не было здесь никак нельзя было проявить в себе те замечательные качества, которые порою раскрываются в самом негодном на сторонний взгляд человеке в ходе настоящей войны. Но к делопроизводству вьюнош относился серьёзно, без натужного рвения, кропотливо и с умом. За пару недель ему удалось привести канцелярию консула в почти идеальный порядок.

— Вы где-то практиковались по этой части раньше? — спросил Воронцов с уважительным опасением косясь на трудолюбца.

— Граф Д. разрешал пользоваться мне своей фамильной библиотекой. У его предков было собрано больше десяти тысяч томов, за которыми в последние годы никто особенно не следил. Пришлось посещать библиотекарские курсы, чтобы расставить книги Правильно. Теперь легко можно найти нужный том, даже не прибегая к услугам специально обученного лица. Главное всякий раз возвращать взятую книгу на своё место.

— И что же вы специально ездили на эти курсы в вашем городе? У вас ведь небольшой городишка, верно…?

— Я бы не применял столь уничижительное окончание, ваше превосходительство. Городок наш маленький, но славен своими достижениями, а особенно людьми. А курсы я нашел в кружевной вязи, дистанционные. Интерактивное образование доступное на сегодняшний день каждому, даёт колоссальные преимущества.

— Значит книжки любите читать, курсант? — некстати спросил консул почему-то опуская взгляд. — Я слышал, что сегодняшняя молодёжь предпочитает визуальное восприятие …вербальному. — «и что это я, скажите на милость, несу!?! — тут же подумал он. — совершенно недопустимо сокращать дистанцию со служащими… Главное, если бы говорил что-то значимое или важное, а то ведь сегодняшняя молодёжь — тоже ляпнул, старик и наставник нашелся. У нас с ним разница всего-то в пять–шесть лет…»

— Вы совершенно напрасно обобщаете, ваше превосходительство, — с кротким видом срезал его юноша. — Молодёжь это не социальное явление, это временный недостаток и он быстро проходит. А люди они все разные, и как мне кажется, по большей части это интересные и умные люди. Что касается кино, то против него я ничего не имею, но читать действительно больше люблю. И не современный худлит.

— Дайте угадаю, — прицелился перстом в писаря консул, — Пушкина наверно?!

— Не совсем. Исторические сочинения канцлера действительно необычайно интересны, хотя в них немало неточностей. Собственно, именно ошибками своими, ограниченностью суждений и исторической предвзятостью они наиболее и ценны. Как свидетельство ограниченности суждений своей эпохи.

— Не слишком ли вы строги к классику? — улыбнулся Воронцов, на этот раз совершенно непринуждённо.

— Нисколько. Александр Сергеевич был выдающимся человеком своей эпохи, но возможности человеческие всегда весьма ограничены. И мы, нынешние, не оцениваем Пушкина свысока, мы смотрим на него со стороны, с того ракурса с которого современники не имели возможности посмотреть. Наше время ничуть не лучше прошлого века, мы тоже часто не видим дальше собственного носа…

— Вас, надеюсь не Петром зовут?

— Я Николай. А что? Вы же смотрели моё личное дело.

— Как-то не довелось. То есть, я полностью доверился Ивану Кузьмичу, потому что иногда нужно полагаться на ближних. Нельзя пытаться контролировать этот міръ.

— Это довольно странно слышать от такого человека как вы, ваше превосходительство, — отвечал вьюнош, почтительно склонив голову. По необыкновенно радует.

— Давайте оставим этот канцелярит, Николай. Называйте меня Владимир, или Владимир Михайлович, договорились?

— Как вам будет удобно. А почему вы решили, что меня зовут Пётр?

— А из-за Ивана Кузьмича. Он как-то по особому трепетно относится к своему мистическому совпадению с героем «Капитанской дочки»… Мне даже кажется иногда, что эта книга в чем-то его судьбу предопределила. В наше время такой человек как капитан Миронов мог добиться чего-то несравнимо большего. Но не добился же. Ну я и подумал — а не являетесь ли и вы частью этой его ролевой игры?! Ну: капитан Миронов, Пётр Гринёв… Марии Ивановны не хватает для того, чтобы сложился законченный сюжет.

— Вам это пришло в голову, потому что вас взволновал феномен ничтожных, — огорченно мотнул головой писарь. Взволновал и удручил. Меня тоже это огорчает. Как вы думаете, с ними сознательно совершили такое?

— Такое — какое?

— Лишить человека собственной личности это ведь ужасно. Одного человека… А их здесь свыше двух с половиной тысяч, и все они не в один момент появились, а в разное время. Одного–двух можно было бы списать на ошибку. Но две тысячи семьсот восемьдесят шесть человек… Чудовищно.

— Знаете, Николай, нужно уметь на время забывать о том, чего мы не в силах изменить… Но сейчас вы ведь не из-за этих несчастных огорчились, верно…?

— Верно, — кивнул Николай, — меня немного смутило ваше отношение к Ивану Кузьмичу и к маленьким людям… Маленькие люди — это праведники, на которых стоит наш міръ. Ваш міръ, вернее будет сказать, потому что такие как вы, ваш …Владимир …Михайлович, считают, что способны этим міромъ управлять… Простите меня, — осёкся он. — Вы только что дали понять, что вы как раз так и не думаете, но в Академии и раньше я встречал массу людей совершенно утративших Божій страхъ. Считающих человека высшей инстанцией мірозданія…

— А вы, значит, из мистиков? — невольно улыбнулся консул.

— Вы это сейчас в каком смысле? — писарь тут же замкнулся в себе, Воронцов понял, что совершил непростительную ошибку. — Если вы о том, что я по-прежнему въ Бога вѣрую, то разве это не пошлость не веровать в Бога!? Разве может русский человек мыслить себя как-либо иначе!?

— Простите меня, Николай, я не хотел вас обидеть. И я искренне благодарен Ивану Кузьмичу за такого старательного и умного сотрудника. Давайте же забудем этот разговор, как будто его и не было, договорились? Останемся добрыми друзьями. Здесь, за пределами цивилизации, на краю ойкумены очень важно не просто соблюдать субординацию, но и сохранить человеческие отношения. Иначе не заметим, как одичаем всё равно что те аборигены…

Больше они не беседовали по душам, но сотрудником своим Воронцов продолжал оставаться доволен. Просто иногда ему казалось, что Николай ждёт от него какого-то значимого поступка и это немного раздражало. Не настолько раздражало, чтобы придавать этому какое-то значение. Воронцов прекрасно понимал — когда мытарства Николая закончатся, и он сможет вернуться к обычной нормальной жизни второго столь замечательного писаря будет найти непросто, почти невозможно. Поэтому можно закрыть глаза на некоторые возрастные странности молодого человека… Молодым людям свойственно городить воздушные замки.

* * *

Максим Максимович должен был приехать через две недели после Воронцова, но подзадержался. Очевидно с австралийской миссией возникли определённые сложности. Трудно взять да и выдернуть человека, внедрённого в тылы противника так, чтобы после внезапного его отъезда или просто исчезновения, у окружающих не возникли лишние вопросы. Пока его не было, справляться было трудно. Воронцову предлагали временно прислать другого помощника, но он отказался, выдумав какой-то благовидный предлог, а в центре особо не настаивали. Работа, несмотря на дипломатический статус и негласные полномочия вице-короля была на самом деле не сложная, потому что знакомая. По сути консул и его команда делали здесь на Сахалине то же самое, что Владимир делал в любой другой части света в статусе шпиона. Собирались сведения о текущих событиях, тщательно проверялись и анализировались. Все информаторы Воронцова из местных были крайне ненадёжны. Патологические лжецы, аферисты, люди страдающие не выявленными расстройствами психики и просто недобросовестные манипуляторы, они самые простые факты искажали сомнительной оптикой собственного видения, часто даже не нарочно, а просто потому что не умели иначе, но нередко и усматривая в дезинформировании Воронцова неочевидную собственную выгоду. Чаще всего их коварные намерения были шиты белыми нитками. В первые недели Владимир едва не купился пару раз, да интуиция, хвала Всевышнему, не подвела. Разумеется, для мозгового штурма ему не помешала бы собственная аналитическая команда, но на материке, в Департаменте очевидно считали иначе… Сверенное и снабженное собственными соображениями и рекомендациями изложение фактов консул регулярно отправлял в центр, откуда должен был получать директивы относительно возможности ответных действий. На деле же чаще всего получалось так, что принимать решения приходилось быстро, не дожидаясь санкции от руководства. Каждый раз совершая те или иные не вполне правомочные, но необходимые для сохранения установившегося статус кво действия, Воронцов рисковал навлечь на себя гнев вышестоящих. В общем, как и сразу было понятно, служба консула мало чем отличалась от работы под прикрытием. Разве что не нужно было дезавуировать свою деятельность и поддерживать легенду.

Наконец прибыл Макс, и стало намного легче. Воронцову удалось попариться в бане у коменданта Пóгибей Миронова, основательно выспаться и даже провести несколько ночей за пределами кабинета. До этого он ни разу не ночевал в доме, приготовленном для него в качестве постоянной резиденции.

Лишившись привычного облика мастера в автомастерской, сбросив рабочий комбинезон и облачившись в голубой мундир, Максим Максимович сильно изменился. Теперь он казался намного старше своих лет, или напротив — выглядел сообразно своему возрасту, тогда как раньше вынужденно молодился. Бросались в глаза сутулость, ранняя седина и какая-то печально-обреченная неподвижность лицевой мускулатуры, будто бы одно неприятно удивлённое выражение лица навсегда застыло, пропечаталось к его облику. У наперсника консула были добрые, вечно чем-то встревоженные умные глаза, которые немного смягчали эту угрюмую мину.

— Боюсь, что я сильно подвёл вас, Макс… — тихо сказал Воронцов, отведя помощника к окну сразу после того, как состоялся чопорный обмен приветствиями. Максим Максимович сразу повел себя подчеркнуто корректно и сухо, как будто имел дело не с бывшим напарником, а с едва знакомым генералом. Он как будто пытался дать понять, что никакого прошлого не существовало. — Вы вправе таить на меня обиду. Короткая строка в личном деле, где будет изложена информация о вашей службе под моим руководством, навсегда ляжет пятном на вашу репутацию.

— Репутация не имеет никакого значения для человека чести, ваше превосходительство, — склонил голову жандармский полковник.

— Вот и прекрасно. То есть, я заранее хочу исключить какое бы то ни было недопонимание между нами. Мне казалось, мы друзья… Поэтому я и выбрал вас в качестве своего заместителя. На всём белом свете нет больше человека, которому я бы мог столь же доверять, как и вам.

— И я надеюсь оправдать ваше доверие, — ответил Максим Максимович дрогнувшим, со стариковской скрипучей ноткой голосом.

— По крайней мере, здесь вы не будете ежеминутно рисковать жизнью.

* * *

Когда всё как будто стало налаживаться позвонил Мурзин. Они вместе учились, вместе же начинали службу в Тайном Департаменте. Мурзин был старше других. Это был выскочка, человек из самой гущи народа, — Воронцова коробило от подобных определений, но тут иначе не скажешь. Родители у Мурзина были незнамо кто, но самое ужасное, что они вообще были, и это сызмальства мешало такому способному отроку. Будь Мурзин приютским, с его умом и талантами к девятнадцати годам ему наверняка удалось добиться бы многого. Учреждения народного призрения по всей Имперіи специально были нацелены на то, чтобы отлавливать юные дарования и создавать из них новых Михал Васильевичей Ломоносовых. В семье князя Михаила иронически относились к подобным практикам.

— Перед Богом и Государем разумеется все равны, — говорил как-то Владимиру отец, на веранде за утренним кофе. Воронцов приехал тогда к родным на побывку из очередного пансиона, — я также понимаю, что такие как мы часто злоупотребляют своим положением. Но пойми, Владимир, я многое тебе даю, но я и многого от тебя требую. А человеку выросшему без семьи невозможно привить должное чувство ответственности.

— Правда, отец? — повёл бровью младший отпрыск князя Михаила. Воронцов всегда оставался почтительным и благодарным сыном, но в тот самый момент он кажется переживал один из подростковых кризисов и особенно болезненно воспринимал особую двусмысленность собственного статуса. — Вам, разумеется виднее, вы действительно дали мне больше, чем любой на моём месте мог бы рассчитывать. Но не вижу ничего ужасного в том, что наша система образования проявляет излишнее попечение о сиротах. Ответственному сословию необходима свежая кровь…

— Ты совершенно прав, сын. Вернее, изъян твоих рассуждений в том, что говоришь ты абсолютно очевидные вещи. Но почему сироты? Разве въ Россіи мало вполне благополучных семей, дети которых в состоянии составить нам надёжную смену? Обязательно нужно выбирать нечто изначально уязвимое, дабы оздоровить социум?

— О детях имеющих родителей в состоянии позаботиться родители. Но кто защитит бесприютного?

— Речь вовсе не идет о проблеме униженных и оскорблённых, — слегка нахмурился князь Михаил. — Сегодня униженные и оскорблённые остались в прошлом, смею тебя уверить. Я многие годы являюсь членом попечительского совета нескольких таких заведений: здесь в Крыму, в Новороссіи и в Екатеринбурге… Уверяю тебя, что повсюду ребята окружены вниманием и заботой. Однако неправильно, на мой взгляд, искусственно создавать им неравные стартовые условия.

Владимир промолчал. Он был несправедлив и зол тогда, он считал себя куда более обиженным, чем те у кого на самом деле не было отца. Он понимал, что несправедлив. Отец и братья делали для него всё, что только возможно. И от осознания собственной несправедливости Владимир ещё сильнее злился…

Так вот, родители у Мурзина были, вполне заурядные и добронравные мещане. Мурзин являлся типичным представителем так называемой случайной (или типичной) большой русской семьи из провинции, случайной семьи о которой так много рассусоливали отечественные писатели прошлого. Жизнь случайной русской семьи в каком-нибудь типичном провинциальном городке чрезвычайно полна и насыщена, поэтому решительно никому не было дела до Мурзина с его необычайными способностями, и ему приходилось по старинке пробивать себе дорогу самому, локтями, по непроторенным весям.

Самой пожалуй замечательной из выдающихся способностей Мурзина являлось умение легко и непринуждённо сходиться с любыми людьми, умение ставить себя с ними совершенно на равных. Мурзин никогда и никому не дерзил (хотя умел непринужденно говорить в лицо самые неприличные, а иногда даже совершенно недопустимые вещи), не раболепствовал и не опускался до панибратства. Он презирал все установленные формальные нормы, вёл себя непринуждённо, но при этом никого не эпатировал и не занимался бравадой. Мурзина считали искреннейшим человеком и любили все, кажется на всём белом свете. Только один Воронцов да еще другой их товарищ, Темников (тоже из простых, между прочим) понимали насколько их однокашник себе на уме. Впрочем последнее определение также плохо подходило к Мурзину: понимая собственную выгоду он не был ни коварен, ни амбициозен. В общем, как никто другой, приятель Воронцова подходил для блестящей карьеры дипломата. Суховатого и прагматичного князя Михаила Мурзин совершенно покорил с первой же минуты знакомства, когда однажды напросился к Воронцовым провести вместе короткий отпуск.

— Совершенно некуда податься, Володя, выручай… Если отправлюсь к своим, то совершенно сведу их с ума своими слишком прогрессивными взглядами. Или того хуже, выйду из себя и наговорю дерзостей, недостойных благороднейшего человека, которым я всю жизнь притворяюсь.

Владимир не знал, как отец отнесётся к подобному гостю, но согласился. Страшно сейчас вспоминать, — слишком легко заподозрить себя не в самых благовидных мотивах…

Недоверчивому князю Воронцову настолько понравился простой и непринуждённый юноша, что вскоре он предложил Мурзину должность своего референта. И вот, каково же было всеобщее удивление, когда молодой человек, которому прочили стремительный взлёт, без раздумий согласился. Мурзин объяснял это просто. Прежде чем поддаваться искушению высокими идеалами общественного служения, нужно пожить в незнакомой провинции, пообтереться и пообрасти связями.

— Вряд ли можно назвать Крым глухой незнакомой провинцией, — саркастично заметил Владимир. — Императорский двор проводит там большую часть года, Севастополь давно превратился в неофициальную столицу…

— Твой отец, мой друг, бывает повсюду, — с полуулыбкой парировал Мурзин. — И повсюду у него, как у человека энергичного дела. Можешь не беспокоиться, я не злоупотреблю доверием вашей семьи.

Владимир знал, что Мурзин честен и отец в надёжных руках, но почему-то крайне досадовал, что не может найти в своём товарищи никакого существенного изъяна.

И вот, после нескольких лет когда они едва раскланивались при встрече и разлетались, как одинаково заряженные частицы, Мурзин впервые позвонил ему со служебного номера своего патрона. Князь Михаил давно находился в отставке, но личный номер государевой службы за ним оставался. Толи потому, что особо чтили его былые заслуги, толи князь продолжал оказывать Короне неоценимые услуги неофициально.

— Ваше превосходительство, — начал разговор Мурзин, беззвучно откашлявшись, — имею честь официально пригласить вас на летний бал в фамильный замок… Ваш батюшка просил передать, что он лично простит вас не пренебрегать этим приглашением.

— Зачем же понадобилось использовать вас, если можно было прислать открытку?

— Почта теперь ходит небыстро, — отвечал референт князя, и в интонации его чувствовалась какая-то несвойственная ранее его характеру недоговорённость.

— Мы вроде бы не в ссоре, перезваниваемся два раза в неделю…

— Его сиятельству важно, чтобы всё было исполнено как можно более официально, — пояснил Мурзин совершенно мертвенным фасадным тоном, а от себя прибавил, — приезжай обязательно, Володя, действительно всё серьёзно.

Воронцов не отвечал.

— Я забронировал тебе место из Владивостока в Бельбек, — добавил Мурзин и отключился.

* * *

Летний праздник на южных террасах Воронцовского родового замка всегда казался одной из самых неудобных и странных обязанностей представителей княжеского рода. Само словосочетание это (летний праздник на южных террасах…) всегда воспроизводилось сопричастными к мероприятию с заговорщической иронией. В зимних праздниках присутствовала некая камерность, понижающая зашкаливающий уровень неуместного в наши дни помпезного пафоса. Обязанностью присутствия на очередном сезонном мероприятии при желании легко можно было манкировать, и даже если ты соглашался выступить в роли одного из устроителей очередного традиционного бала, ты уже не вполне оставался самим собой. Ты становился символом, безликим представителем рода, витриной за которой плотными рядами стояли незримые тени предков и пренебрегшие под благовидным предлогом своим долгом здравствующие члены династии. Гостей на зимних мероприятиях обычно случалось немного, одновременно с Алупкой давались балы по всему побережью: в Ливадии, Массандре, Дюльбере и Севастопольском здании Сената.

Владимиру всего лишь один раз, во времена его учебы довелось стоять по правую руку от князя Михаила на Сретенском балу, кажется это был февраль 1978 года… Обычно незавидную роль брал на себя один из двух старших братьев. Возможно тогда в единственный раз, корнет Воронцов возблагодарил судьбу за то, что не юридически является полноправным членом семьи, настолько невыносима оказалась для него подобная роль. Воронцов вообще не любил балы и светские рауты, хотя в статусе гостя он держался абсолютно легко, идти на очередное публичное мероприятие всегда являлось для него сущей мукой. Совершенно впустую растраченное время: лучше поработать или уж вздремнуть у камина с книгой Монтеня. Вдобавок ко всему, Владимир ненавидел танцы, хотя и прекрасно владел этим странным искусством. Это было своего рода маленьким проклятием: за всё время учебы не было ни одного мероприятия, где бы юношу не принуждали выступать с подобным номером, в паре с одной из девиц-институток, существ удивительно кружевных и бестолковых, похожих на бабочек, что так любил бывший премьер-министр, один из непременных участников любого праздничного события в резиденции Воронцовых. Скверно было и то, что Владимир считал слабость недопустимой и никому не рассказывал о ней. Он вообще глухо недолюбливал людей готовых делиться собственными мелкими глупостями — печалями тревогами.

На этот раз приглашенных было как будто не очень много. По прошлым годам Владимир помнил, что на площадках ниже альгамбры было не протолкнуться, сегодня между рядами снующих гостей намечался даже некий воздушный просвет. Впрочем значительная толпа особо знатного народу может, как обычно, подкатить ко второму акту. У калитки Воронцова остановил незнакомый очевидно приглашенный на один вечер мажордом и потребовал приглашение.

— Приглашение? — спросил Воронцов сурово и насупясь уставился на шутника, но слуга хоть и покосился на парадные эполеты и даже тень сомнения промелькнула в самоуверенных болотного цвета глазах, не растерялся и бойко оттараторил:

— Прошу извинить, ваше превосходительство, но у нас всё строго. Количество мест в саду строго ограничено. Если вы не приглашены, поднимитесь в верхний парк к прудам. Там играет оркестр и стоят столы с угощением для простого народу-с…

— Где служили? — спросил Владимир машинально, не надеясь повлиять на расположение упрямого лакея, но этот вопрос привёл к неожиданным последствиям.

— Зря вы так, господин генерал, — протянул слуга с плохо прикрытой досадой. — Я здесь не прохлаждаюсь, а своё дело делаю. Если допущу ошибку, меня уволят…

— Всё нормально, Тимофей, — раздался откуда-то сверху размеренный властный голос. Мурзин неторопливо спускался по лестнице. — Пропусти князя Воронцова, наследника имения…

— Ваше превосходительство…! — тут лакей действительно стушевался.

— Все нормально, — дружески похлопал его по плечу Воронцов и тут же одёрнул руку, ссоразив, что жест егоисполнен непростительного высокомерия. — Господин управляющий немного преувеличивает. Никакой я не наследник, а просто один из младших членов семьи. Так вы что же у нас на постоянной основе служите?

— Прошу простить …князь. Господин Мурзин нанял меня через камергерский профсоюз специально для сегодняшнего вечера. Меня не предупредили о возможности… Мне чрезвычайно…

— Вы ведь недавно состоите в этом профсоюзе, не так ли?

— Вы совершенно справедливо заметили, светлейший князь, до недавнего времени состоял в воинской службе… уволен в чине хорунжего.

— Казачьи войска? Разве там дают отставку?

— Не имею понятия, ваше превосходительство …ваша светлость. Мир меняется…

— Идём, — Мурзин положил руку на плечо своего однокашника. — Времени совсем нет, князь ждёт тебя. Ежели желаешь лясы точить с прислугой, можешь заняться этим после бала… Ты в порядке, любезный? — обернулся он к Тиммофею. — Мне прислать кого-нибудь на замену, чтобы ты мог пройтись и перевести дух?

Лакей приосанился, принял обычный высокомерно-снисходительный вид, молча отвесил управляющему глубокий поклон.

— Превосходно. Я отмечу в своей рекомендации, что ты отлично реагируешь в неожиданных ситуациях…

По тайной галерее ведущей во внутренние покои из итальянского дворика, Мурзин провёл Владимира в библиотеку, а оттуда в новый кабинет князя Михаила. Старик сидел в кресле перед зажженным камином, плотно закутавшись в шотландский плед. Кажется ему было зябко. Хотя с моря недавно подул ветер, на улице стояла невообразимая духота. Впрочем здесь, в полуподвале всегда было немного холодновато и сыро, но сейчас Владимир этого не ощущал. Чувствовались только недостаток кислорода и плотный дух камфоры, заставляющий глаза слезиться.

— Сын мой, — произнёс князь Михаил сильно изменившимся вибрирующим голосом, — ты успел… Ты не оставил меня.

Старик сделал попытку подняться Владимиру навстречу, но ему это не удалось. Плед был слишком усердно подогнут. Воронцов-младший отметил восковую желтизну лица, провалившиеся щеки и исступлённо лихорадочный блеск в глазах отца. Очевидно князь был неизлечимо болен и болезнь его приняла последнюю стадию.

— Я ничего не знал… Если бы мне сообщили ранее… пробормотал молодой человек.

— Никому, никогда не желаю быть обузой! — отрубил князь Михаил. — Он вот вполне справляется с моими старческими капризами.

Старый князь кивнул в сторону Мурзина, который сделал несколько шагов назад, собираясь незаметно покинуть их.

— Не уходи, Фёдор… Владимир, держись этого человека когда я умру. Он один доказал свою преданность. Мы разорены, Владимир, неразумные действия твоего брата Сергея поставили нас на грань катастрофы. Был момент, когда казалось, что позор неизбежен. Ты знаешь, я не мог бы закончить историю нашего рода как этого требует закон чести. Я слишком верующий человек для подобного шага…

— У вас чрезмерно архаические представления о чести, отец… Сейчас никто больше не пускает себе в лоб пулю.

— Честь скорбная и безжалостная вещь… Если она не заставляет нас теперь рисковать нашей бессмертной душой, значит с честью всё таки удалось покончить, — лицо старика превратилось в торжественную безжизненную маску.

— Он не нашел ничего лучшего, как уморить себя… — подал голос Мурзин из-за спины Владимира.

— Помолчи! — сверкнул глазами старый князь. — Послушай, сын… Сейчас иди и будь хозяином на этом вечере… Я постараюсь собраться и выйти к гостям в самом конце… Я хочу, что бы ты принял на себя это наследство с отягощением… Хотел уберечь тебя, но всё сложилось против нас. В наши дни тяжело быть представителем древнего славного рода…

— Это никогда не было легко, —пробовал изобразить улыбку младший Воронцов.

— Правда. Никогда. Но сегодня дело обстоит еще хуже. Надеюсь, что на тебе наш род не прервётся. Твои братья испугались ответственности. Один предпочёл спокойную жизнь в Европе, женитьбу на иностранке и статус атташе по культуре в Священной Римской Империи…

— Всё это не мешает ему стать наследником титула.

— Жена его категорически не желает становиться русской княгиней. Вдобавок ко всему, у них не может быть наследника. Сергей, другой твой брат, умудрился окончательно расстроить наши финансовые дела.

— Говоря по правде, дела наши и без него шли не слишком блестяще, — снова без разрешения встрял Мурзин. Старик пытался перебить его, но совершенно выдохся. — Содержание этой махины дорого обходится династии Воронцовых, особенно принимая в расчет тот факт, что в доме никто не хочет жить. Я давно предлагал твоему отцу использовать замок в коммерческих целях. Вениамин Чёрч без ума от этого здания. Он давно мечтает снять его в долгосрочную аренду. На его гонорары он легко может себе такое позволить.

— Никогда! — вскрикнул князь Михаил и в гортани у него засвистело. — Герцог может гостить здесь сколько его душе угодно, но брать с него за это плату немыслимо!!

— Герцог умный человек и прекрасно понимает наши трудности. Он готов даже купить замок, с годами это превратилось для него в навязчивую идею. Не может, видно, смириться с утратой собственных поместий, национализированных бритишами.

— Королева Великобритании могла бы вернуть ему его наследство, — заметил Владимир. — Достаточно только подписать прошение…

— Милорд упёрся и не желает ничего просить, ни у Королевы, ни у кого-нибудь еще. Я думаю, мы можем спасти наши активы если просто попросим у лорда Уинстона бессрочный кредит. Если какая-то современная корпорация приобретёт замок на торгах по банкротству, это означает, что он тоже навсегда утратит право бывать здесь.

— Ступайте! — приказал князь Михаил. — Больше ни минуты нельзя заставлять гостей ждать. Мы договорим после.

* * *

Но разговора не получилось. Князь Михаил так и не вышел к гостям в конце бала, как намеревался, а когда Владимир спустился в кабинет вокруг отца толпились люди в белых халатах.

— Пришлось вызвать карету Скорой, — пояснил немного виноватый Мурзин, — …он начал задыхаться…

— Почему меня не позвали?

— Он не хотел, чтобы среди гостей началась паника. Он никогда и никому не портил праздник, ты знаешь…

— Почему ты о нём в прошедшем времени? — спросил Воронцов, — он умрёт?

Мурзин только беспомощно развёл руками.

— Все мы когда-то умрём, — сказал один из врачей, должно быть старший в бригаде, — но есть все основания надеяться, что это случится не сегодня. Мы забираем вашего отца в больницу, в Ливадию. Я ведь верно понял — вы ведь сын?!

Воронцов кивнул.

— Почему бы нам не оставить его здесь? — предложил Мурзин, к которому быстро возвращалось самообладание. — Мы могли бы организовать уход как нужно…

— В этом нет необходимости, вы всё равно не сможете заботиться о нём также, как квалифицированный персонал в стационаре. У нас первоклассное оборудование и превосходные сотрудники.

— Мы не пожалеем средств, чтобы хозяину было удобно.

— Если вам некуда девать деньги, сделайте пожертвование на земское здравоохранение, — врач задержал на Мурзине тяжелый неприязненный взгляд. — Так вы всё равно сэкономите, а уход в больнице однозначно будет лучше.

— Мне бы не хотелось… — Мурзин замялся, опустив глаза, — …вы понимаете, князь самое знаковое лицо в нашем городе …ммм! Он не должен оказаться в палате с кем попало…!

— Для нас все пациенты равны, — отрезал врач. — И поверьте, к любому из них мы относимся не хуже, чем к потомку княжеского рода. Ему будет там удобно насколько это возможно.

Владимир хотел ехать в Ливадию сразу же следом за Скорой, но доктор сказал, что это невозможно.

— Хорошенько выспитесь и приезжайте к полудню. К этому времени его уже переведут в палату, где рядом с ним можно будет находиться в любое время суток. Никакой особой необходимости в этом вообще-то нет. У нас замечательные сиделки. Просто иногда больной предпочитает видеть знакомые лица.

— Я могу сделать пожертвование сейчас? — спросил Воронцов.

— Больница не принимает пожертвований. Все взносы делаются анонимно, в специальный земский фонд. Но вы можете указать, что переводите средства на наше отделение. И еще. Пока больной находится в стационаре, прошу воздержаться от каких-либо подарков персоналу, или проявления иных форм благорасположения. Мы не против благодарности, но это возможно только после того, как пациент поправится и вернётся домой.

— Вы считаете …выздоровление возможно…?

— Князь страдает тяжким и неисцелимым недугом. Но сегодня с его диагнозом люди живут долго. Некоторые даже слишком долго. Боюсь делать прогнозы, но полагаю что у вас есть еще в запасе несколько лет.

— Он казался … таким обессилевшим …совершенно.

— Так и есть, но мы умеем делать свою работу.

Когда на следующий день Владимир с Мурзиным приехали в больницу, старый князь полулежал в кровати, прикрытый простыней по самое горло и веки его были опущены.

— Он спит? — спросил Воронцов у сиделки.

— Он вас слышит. Но пока не может говорить.

— Он в коме?

— Его погрузили в особое состояние, но это не кома… Все его органы восприятия в полном порядке, за подробностями вам лучше обратиться к докторам.

— Ему не холодно? — Воронцов с опаской покосился на приоткрытую дверь на веранду, оплетённую гроздьями глицинии, откуда открывался вид на горы. — Он всё время ёжился, не мог согреться…

— Мы следим за температурой тела и реакциями. Под больным специальное одеяло, реагирующее.

— Вы можете ненадолго оставить нас наедине с князем? — вмешался в разговор Мурзин. Сиделка кивнула.

— Если понадоблюсь я или дежурный врач, вот кнопки вызова. Через десять минут я вернусь, чтобы всё проверить. Мы не имеем права отходить от больного на более продолжительный срок.

— Благодарим вас, этого будет вполне достаточно. Ну вот, Володя, — начал он с места в карьер, едва за сестричкой закрылась дверь, — как я не пытался избежать участия в этом разговоре, объяснять тебе что к чему видимо придётся всё же мне. Дела наши плохи, светлейший князь.

— Не называй меня так… Доктор говорил…

— Чтобы там ни говорил доктор, тебе придётся взять на себя роль наследника рода, потому что все остальные претенденты отпали. Да ты наверное и сам уже догадался. Пока князь Михаил с нами, я буду помогать тебе как его заместитель. Он этого хотел и подтвердит свои слова, когда сможет говорить. Если мы не заставим его передумать, на что я не имею права надеяться.

— Ты надеешься на отставку?

— Разумеется. Крым прекрасное место, но когда я соглашался на эту должность, я не рассчитывал, что всё может настолько затянуться. Думал, что к концу этого года буду служить уже где-то по дипломатической линии.

— Понимаю…

— Вряд ли ты сумеешь понять. Вы, рождённые аристократами, отличаетесь от нас, простых людей добившихся всего собственными усилиями.

— Я не аристократ по рождению и всего добился сам. Чего сумел добиться.

— Вернее сказать, что ты ничего не добился, а наоборот растратил все свои блестящие возможности впустую. Князь очень горевал, когда тебе дали эту синекуру. Не скажу конечно, что эта новость его подкосила. Другие дети тоже доставили старику немало огорчений, но относительно Сергея, Михаила и Семёна он никогда не питал иллюзий. Ты был его любимцем …Простите меня, ваша светлость, что я теперь говорю о вас в третьем лице, — Мурзин склонился в почтительном поклоне перед ложем больного. Князь оставался безмятежен, аппаратура показывала, что сердце бьётся ровно.

— Ну так вот, — продолжал Мурзин, обращаясь к младшему Воронцову. — На сегодня ты официальный владетель всех наследственных активов принадлежащих вашему столь знатному роду. Хотя наследство твоё, как ты уже догадался, отягчено весьма серьёзными обязательствами. Князь Михаил не хотел, чтобы ты внезапно срывался с места и бросал службу. Я буду по прежнему вести наши дела, постоянно ставить тебя в известность о происходящем. Когда-нибудь, очень на это надеюсь, ты отпустишь меня и сам займешься всей этой рутиной. Или найдёшь другого помощника. Не суть важно. Князь взял с меня слово, что я не покину тебя по собственной воле.

— Я могу освободить тебя от данного слова, если ты…

— Не можешь. Сейчас, пока князь с нами ты не можешь этого сделать. Он всё предусмотрел. Я же говорю: вы, родовая аристократия, обладаете непостижимыми способностями. — Мурзин помолчал, прошелся от кровати к окну, постоял, глядя на корявый ствол глицинии, — в мае, когда это цветёт, здесь должно быть чрезмерно красиво, — продолжил он, — так вот… Мы с тобой оказались, как это ни странно в схожих ситуациях. Оба не принадлежим себе.

— Родовая аристократия, о которой ты без конца грезишь никогда не принадлежит себе.

— Это верно, — засмеялся Мурзин сухо и нервно. — Но в отличие от нас с тобой большинство добивается потрясающих результатов. Мы тоже добьёмся, будь уверен! Я знаю, как полностью поправить наши дела. Это должно произойти не быстро, конечно, потому что я не какой-нибудь авантюрист. Темников авантюрист, и Скворчевский — оба они мошенники и мелкие мерзавцы. Но я не такой! Я докажу, что терпение и трудолюбие способны перевернуть этот мир и поставить его обратно на ноги!! А потом ты уйдёшь в отставку и сможешь заниматься делами князей Воронцовых без моей помощи. Меня должны оторвать с руками, после того, как я сделаю невозможное, и плевать, что я потрачу на вашу семейку лучшие годы своей карьеры.

Словно очнувшись от какого-то наваждения, он повернулся на каблуках и снова склонился перед князем Михаилом в почтительном поклоне:

— Прошу меня простить, ваша светлость, что в вашем присутствии позволил себе разглагольствовать в подобном тоне. Это не от неуважения, а от полноты сердца. Вы же сами цените в людях это качество — полное отсутствие лицемерия. Я оправдаю ваши надежды и выполню взятые на себя обязательства… А теперь, — он опять обернулся к Владимиру, —спокойно можешь возвращаться к своим каторжанам и ссыльным. Я позабочусь обо всём, будь покоен…

Вернулась сестра, она молча и делово принялась проверять показатели больного, не обращая внимания на посетителей.

— Я задержусь, — сказал Воронцов.

— В этом нет никакой необходимости. Просто навещай отца чаще. Помни, он любит тебя. Об остальном я позабочусь. Извини, что лететь тебе опять придётся как простому пассажиру. У нас нет средств на частный рейс.

Три дня спустя князь Воронцов был в Ленинабаде.

Глава вторая. Свежая кровь

_______________________________

1. безрыбное место

Жизнь на острове текла своим чередом. Попадая сюда, ты как будто выпадал из общего течения времени, оказываясь в сказочном зазеркалье пространства, искривлённого по капризу какого-то сумасшедшего учёного. Или напротив, выпрямленного, как утверждали некоторые, поскольку весь внешний мир бесповоротно и давно сбрендил с ума.

В прошлый четверг внук Вячеслава Михайловича Скрябина вихрем ворвался в бар и, не переводя дух, сообщил две потрясающие новости. Во-первых, на следующей неделе должен прибыть паром с новыми колонистами. Во-вторых, в Ленинабаде открылось конкурирующее с баром «Интимные уголки» питейное заведение. Новая ресторация называлась «Безрыбное место».

Как основательный и предприимчивый человек ,Вячеслав Михайлович даже мысли не допускал о возможности открытой конкуренции. Стоило ли тогда тащиться так далеко, на самый край света, фактически за его край, учитывая что Сахалин не был заграницей, но и частью Имперіи никогда не являлся? Вячеслав Михайлович закончил когда-то реальное училище. Он плохо знал философию, но от природы был дипломатом и потому имел превосходный нюх на любую метафизическую двусмысленность. В мутной воде Скрябин чувствовал себя неуловимой и крупной рыбой. По жизни он умел находить слепые пятна и без остатка заполнять их собой. Прозрачность и дневной свет, и даже лунная ночь, бросающая великолепные тени, но раскрывающая множественные лишние детали потенциальному противнику, никогда не были его стихией. Всю свою долгую, очень долгую жизнь Скрябин оставался рыцарем полного мрака, того, что по утверждению легковерных болванов бывает перед самым рассветом. Эти придурки не могли уяснить с совершенной для себя определённостью, что с рассветом никогда не начинается ничего хорошего. Несбыточные надежды, сутолока, паника, толчея в которой бестолково давят самых прекраснодушных и слабых, как раз тех, кто так боится отсутствия движения и света и потому напрасно мечтает о новом дне. Вячеслав Михайлович Скрябин никоим образом не был одним из них. Крупный и неторопливый хищник, больше всего похожий на гигантского крокодила, он не боялся соперничества, но не выносил суеты. Может быть именно по этой причине Вячеслав Михайлович до сих пор терпел Бухарина, казавшегося полной его противоположностью? Бухарин в свои без малого восемьдесят лет[1] выглядел полной противоположностью Скрябина. Это был человек энергичный, женолюбивый, резкий, обожающий эпохальные битвы и открытые противостояния. Может ли гиена противостоять крокодилу? Достаточно долго, если не будет задерживаться у водоёмов, где обитают ящеры. Беда была в том, что слепых пятен и зон теневого влияния клана Скрябиных на острове день ото дня становилось всё больше, а Николай сам рвался в бой, не ожидая пока более сильный противник соизволит поглотить его предприятия. Бухарин бросался в безнадёжную атаку, а Вячеслав Михайлович с невозмутимым видом тупорылой рептилии медленно пятился назад, когда стороннему наблюдателю казалось: достаточно сделать бросок, чтобы навсегда проучить наглеца.

— Люди принимают это за слабость, атá, — неодобрительно качал головой Сулик Велиханов, приёмный сын и потенциальный наследник Скрябина, — позвольте мне разобраться с ними нашими старинными дедовскими методами, тогда ни один макак не подумает, что славный наш род способен на непростительную снисходительность.

— Политика это искусство возможного, Султан, — отвечал старик, неторопливо двигая тяжелой челюстью, похожей на каменный жернов первобытной мельницы. — Ты знаешь что такое возможности? Это сокровища земли, углеводороды, веками созревающие в её недрах… Если повезёт проявить выдержку, получишь алмазы, менее терпеливым достаются уголь и нефть, что само по себе неплохо, остальные вынуждены довольствоваться торфом.

— Вы говорите притчами, мудрый аксакал, совсем не понимаю вас…!

— Наследие Бухарина на самом деле давно наше. Если мы возьмём его сегодня, то получим только спрессованную сырую траву, нам же нужен твёрдый материал для экспансии в Имперію… Пусть Николай продолжает надеяться на реванш, на самом деле он только наше орудие.

— Это орудие должно проявлять больше почтения, — ворчал нетерпеливый горец. Старик неодобрительно качал головой и отмалчивался. Он не был доволен своими наследниками — оба они являлись людьми импульсивными, поверхностными и незрелыми. Некому передать во владение целый міръ, который Скрябин давно уже держал если не за горло, то за куда более болевое и причинное место. Достаточно скупого размеренного движения, чтобы поместить этот целый мир в карман, но тут-то, Скрябин как никто это понимал, начнутся главные неприятности. Мир неизбежно станет кочевряжиться и вырываться, не потому что ему тесно или неуютно в теплом кармане старика, а потому что он такой, не понимающий своей выгоды глупый вечно молодой міръ. Как эти дети, которым не терпится взвалить на себя неподъёмное бремя. Вот если бы молодой консул по каким-то чрезвычайно запутанным и неразрешимым причинам мог встать на его сторону. Ему бы Вячеслав Михайлович передал свой мир не задумываясь, с двусмысленной и одобрительной улыбкой авгура на лице. Этот сумел бы приумножить, а не разбазарить в банальных склоках великое наследие, основание новой цивилизации о которой могли только мечтать Пестель и Буонапарт, и прочие незадачливые, торопящие события диктаторы. Но заполучить Воронцова почти так же сложно, как уничтожить в зародыше соревновательный дух. Даже намного сложнее, потому что остров на самом деле давно уже принадлежит ему, а консулом безраздельно владеет Имперія.

Пока привычные мысли текли своим проложенным руслом, Скрябин вполуха слушал внука. Славик горячился и глотал слова. «Безрыбное место» как будто бы было личным детищем консула.

— Он что же, имеет долю в их негоции? — переспросил старик прикрывая ладонью зевающую ленивую пасть. Круглые очки делали его похожим на сердитого большого кота.

— Нет, но сама идея нового ресторана принадлежит ему. …Ездил в Пестельбек и нашел там каких-то молодых балбесов, желающих отделиться от родителей и начать собственное дело. Помог им оформить бумаги и приобрести лицензию по сниженному тарифу.

Старик Скрябин замер, прищурившись, как всё тот же злосчастный крокодил поджидающий в засаде антилопу. Размышлял он в полной неподвижности, даже желваки прекратили шевелиться на ограниченно-краткий срок.

— Понятно, — объявил он весомо и тихо, открыв глаза. — Господин Воронцов пересёк демаркационную линию за которой начинается война.

— Мы уничтожим его? — с дрогнувшей в голову надеждой спросил внук. Дед медленно, точно преодолевая сопротивление тугой пружины свернул голову влево, а потом, не нарушая немого блюзового ритма, отвёл её вправо.

— Но мы сожжём дотла это безрыбное место? — не сдавался внук. Голова деда повторило движение по отработанной траектории.

— Резиденцию Воронцова? Ванюшечную Луня? — набрасывал варианты внук. Он был азартным игроком и никогда не останавливался, не проигравшись в пух и в прах, или не достигнув заранее намеченного результата.

— Лунь в натуре ни при делах, он честный фраер! — подал свой голос гений данного места, старый вышибала Ежов. Ежову должно было быть лет сто, маленький, горбатый, сморщенный и очень юркий он обосновался в баре еще до того, как Скрябины установили своё влияние над островом. С точки зрения феншуя, Ежов представлял собой абсолютно бесполезный атавизм. За всю свою жизнь внук Скрябина не припомнил бы ни одного случая, когда бы Ежов урезонил разбуянившегося посетителя, укоротил чьи-то необоснованные амбиции или навёл порядок. Напротив, в подобных экзистенциальных спорах Николка сам чаще всего оказывался укороченным, иногда с ущербом не только для собственного бессмысленного здоровья, но и для заведения. Разбушевавшиеся хулиганы использовали его как шар для боулинга или бейсбольную биту. Ежов видел Ленина. Этот крайний аргумент он в большинстве случаев использовал в жизненном споре, когда более рациональные доводы ему не помогали. Как ни странно это работало, и даже производило порой эффект разорвавшейся в вакууме акустической бомбы. Оппоненты забывали свои претензии и изумленно озирались вокруг с видом оглушенной глубоководной рыбы. Славке и Сулику, представителям другого во всём разуверившегося поколения, не дано было понять, в чём заключена магия подобных слов.

— Ну мало ли кого он видел, Султан, — тупо твердил одно и то же скрябинский внук. — Да большинство из этих старпёров видело их Ленина в гробу.

— Ты зациклился, Славка, — отвечал потомок гордого горного рода абреков Велихановых, — если это работает, то какое имеет значение как он это делает? Возможно это просто страшное родовое проклятье, а дядька Колька настоящий потомственный шаман.

— Я проверял твою версию, Сулик…Я пытался произносить заклинание с тою же интонацией, как это делает он. Знаешь каков результат?

— Догадываюсь, — хмурился Султан, так что его сросшиеся густые брови сдвигались, как жирная ползучая гусеница. — Эти шакалы не проявляли должного уважения к твоей персоне? Па-азволь, я прывэду им свой аргумэнт!

Обычно Велиханов говорил по-русски чисто без всякого акцента, но в те часто повторяющиеся минуты, когда абрек пытался сымитировать восторг, гнев или ярость он начинал намеренно коверкать слова. Славик хорошо изучил своего побратима и знал, что человек это очень осторожный, расчётливый, никогда на самом деле не выходящий из себя по пустякам, а поскольку к жизни и безопасности окружающих Велиханов относился абсолютно наплевательски, для него не существовало реального повода расстроиться или рассердиться не понарошку. Отец Велиханова был здесь в баре в тот вечер, в середине апреля 1953 года, когда старик Скрябин впервые переступил порог этого заведения. У него имелись какие-то незавершенные дела с ленинской шайкой-лейкой, облюбившей это место для своих ежевечерних сборищ. Сам Ленин, отец-основатель города, уже неделю как бесследно исчез. Пошел в горы со стариком Сигизмундом Фрёйдом и еще парой товарищей и не вернулся… Верные ученики, обладатели наследия сидели полукругом за общим столом готовые в любой момент броситься друг на друга. Время было как раз подходящее, чтобы безболезненно свести накопившиеся старые претензии и наболевшие счёты. Молодой консул Мещерский еще не настолько вошел в силу, чтобы остановить намечающуюся потасовку, к тому же его уже несколько дней как не было в городе. Он совершал ознакомительную поездку в тихий Наполеондорф, а если всё будет идти чинно, намеревался на обратном пути задержаться в чистом и деловитом Пестельбеке. Исчезновение Ленина должно было нарушить консульские планы, но очевидно ему до сих пор не успели доложить о случившемся.

И вот, закадычные супротивники сидели за столом, бросая короткие косые взгляды друг на дружку и потягивали остывшее саке, а настенные часы методично и нескончаемо тикали. Обсуждению сложившейся ситуации давно уже было пора перейти на качественно-новый уровень, но тому препятствовали две вещи, вернее две человеческие персоны. Первым был вышибала Ежов, который не находился за общим столом, а совершал неторопливый обход по периметру и в любой момент готов был хрястнуть любому из членов саммита в затылок. Не было доподлинной уверенности на чьей именно стороне находится сейчас вышибала, все до одного участники спора пытались заручиться его поддержкой, но так и не добились внятного ответа. К тому же Ежов в любую минуту мог передумать и действовать импульсивно. Другой помехой был как раз Казбек Велиханов, отец Сулика. Этот вообще ни во что не ставил никого из верных ленинцев, включая Корчагина и Бухарина — двух наиболее влиятельных оппонентов, обладающих ресурсом для удержания власти. У Казбека была идея фикс, будто бы Государь Император Николай Павлович некогда передал его предкам остров во владение, в обмен на их собственные земли на юге Россіи, в Прикаспии, и что он таким образом является законным халифом Сахалина. Разумеется, Казбек был не настолько суров, чтобы перестрелять пятнадцать человек, собравшихся в тот вечер за столом, но полностью исключать попытку такого исхода было бы легкомысленно, а ленинцы не любили понапрасну рисковать.

— Никогда не думал что именно я это скажу, — с сухим смешком предложил наконец Бухарин, — но почему бы нам не попробовать, в конце концов, мирно договориться?

Его предложение рассмешило даже самых серьёзных представителей распадающегося альянса, никогда не обладавших зачатками чувства юмора. Бухарин очевидно рассчитывал на подобный эффект. Необходимо было разрядить атмосферу, чтобы выиграть время. Ему это удалось. Большинство участников переговоров откинулись поудобнее на спинки кресел, расстегнули верхние пуговицы своих сюртуков, вытащили из карманов руки и положили на стол, а Лев Борисович Каменев даже предложил заказать горячее. Предложение это вызвало новый гомерический взрыв хохота, и Бухарину на секунду подумалось, может всё обойдётся, но тут он увидел мрачное лицо Казбека и понял, что войне быть. Успела даже промелькнуть молниеносная догадка: Велиханову удалось склонить на свою сторону Ежова. Бухарин готов был рухнуть под стол и понадеяться на удачу, но тут распахнулась входная дверь и на пороге предстали Барбидж Битюг и неизвестное лицо. Оба держали на согнутых плечах тяжелые ящики с контрабандным пойлом. Бухарин быстро смоделировал варианты и подумал: вот он мой единственный шанс! Еще не успев просчитать до конца все свои шансы он машинально опустил руку в жилетный карман, откуда обычно доставал свой внушительный крокодиловой кожи бумажник, но вытащил вместо него пугач, зажмурился, поднял руку вверх и пальнул в люстру. Он правильно рассчитал: никто из присутствующих не мог ждать ничего в этом роде. Давно всем известно в Ленинабаде, что Николай Иванович Бухарин хоть и целеустремлён, но малость трусоват, поэтому, когда дело приобретает запах жареного, скорее других пытается найти все возможные компромиссы. Тончайшие психологи и инженеры человеческих душ не учли одного — после исчезновения Ленина никакой возможности договориться больше не оставалось. Начало неизбежной войны стало вопросом двух–трёх дней, в лучшем случае — недели. С учётом того, что консулу Мещерскому предстояло вернуться в город послезавтра, эти сроки невероятно сжимались. Загнанный зверь либо сдаётся на милость охотников-победителей, либо ведёт себя непредсказуемо. Он Николая Ивановича все ждали первого, он был им нужен и при сговорчивости мог сохранить не только жизнь, но и высокое положение в системе. В конце концов, его прочили на роль нового Ильича — не старого Ленина: буйного, иррационального, непредсказуемого, а улучшенный лайт-вариант, больше похожий на героя детских книжек Нэлли Чудковской и персонажа похабнейших анекдотов про вождя. Имидж Бухарина как нельзя лучше соответствовал подобной трансформации — он слыл любителем женских сердец, не пропускающим ни одной юбки, острословом и трикстером…

Не учли одного — Николай Иванович болезненно честолюбив. Никогда, ни при каких обстоятельствах, в самых страшных кошмарах, представляющих из себя весьма вероятные варианты сценария, Бухарин не согласился бы на роль марионетки. Если бы они хоть сколько-нибудь разбирались в людях, то вообще не пригласили бы его на эту встречу. Или втайне все четырнадцать явившихся надеялись, что он не придёт, как не пришли Зиновьев, Рыков и Шапошников? Живаго прислал вместо себя племянника, который вообще не должен был находиться здесь. Маккиавелистичный Зиновьев как всегда подставил под вероятный удар Каменева. Эта коварная обезьяна постоянно загребала из огня каштаны руками доброго Льва Борисовича. Когда Бухарин распахнул дверь и решительно перешагнул через порог, их лица, кажется внезапно, перекосились…?

Оно всём этом Николай Иванович успел подумать, пока падал под стол. Вокруг гремели выстрелы, раздавались глухие удары падающих на пол тел… Один, два, три… — не открывая глаз вёл счёт Бухарин, — …восемь, девять, десять… Что будет, когда счёт дойдёт до тринадцати, он не думал. С одним легче договориться, чем с четырнадцатью, если только в живых останется человек, способный к конструктивному диалогу. О том, что в баре помимо участников саммита оставались еще бармен, Ежов, Казбек и Барбидж с подельником Бухарин сейчас почему-то начисто забыл. Двенадцать… дальше — тишина. Кто-то медленно прошел мимо их стола, пнул носком ноги горлышко разбитой бутылки, беззвучно выругался. Бухарин лежал не шелохнувшись, но очевидно выдал себя неосторожным дыханием. Шаги удалялись, но вдруг замерли. Победитель прислушался, вернулся. Склонился над Николаем Ивановичем, бережно приподнял, взяв за плечи. Бухарин открыл глаза и увидел оранжевую лампу, отражавшуюся в стёклах круглых очков. Внимательные безразличные глаза по ту сторону изучали его, как рассматривают редкий артефакт…

— Пятнадцать человек на сундук мертвеца …вот и сказочке конец, тихо произнёс незнакомец, медленно шевеля мослом массивной ширококостной челюсти, — вы целы…?

— Ударился копчиком, — бодрым шепотом отвечал Николай Иванович и открыто улыбнулся. — До новой, как говорится свадьбы, заживёт.

— До свадьбы нескоро, — кивнул Скрябин, — в самом обозримом будущем предстоит нам, по-видимому, плясать на чужих похоронах… Кто все эти люди, не скажете?

Немного осмелевший Бухарин приподнялся на локте и оглядел поле битвы. Неприятные люди умирали с ужасными гримасами на лице. Некоторым понадобилось валить в смертном падении стулья. Кто-то, кажется племянник Живаго потянул со стола газету, заменявшую сотрапезникам скатерть. Перевернулись стаканы, часть закуски свалилась на пол. Напротив Николая Ивановича широко расставив ноги неподвижно сидел Корчагин и бесцеремонно пялился своим механическим глазом. Человеческий глаз окаянного киборга был закрыт, правая неживая рукаобвисла, крепко сжимая ствол из которого Павка кажется успел один раз выстрелить. Из-за корчагинского плеча щербато скалилась воодушевлённая физиономия Ежова. У вышибалы в каждой руке было по пистолету, и судя по положению тел именно ему удалось расстрелять всех, прежде чем кто-либо успел прикинуть и сообразить… Лев Борисович Каменев в разбитом пенсне зажимал чистым платком простреленное плечо, очки его покрылись паутинами трещин, лицо выражало брезгливое недоумение и полнейшую апатию. Кажется Каменев не успел осознать случившегося. Битюг и Велиханов шныряли по помещению с видом стервятников, ищущих чем поживиться.

— Мне нужен Николай, — объявил Скрябин поднявшемуся на ноги Бухарину, — и для всех нас будет лучше, чтобы им были вы…

— Я Николай, — кивнул Бухарин, и он между прочим тоже — он указал на Ежова. Жест привлёк внимание Казбека, тот замер, остановился и покачав головой отдал вышибале деловитое распоряжение:

— Мордой не торгуй, áра… Лимон слопай, волыны убери…

— Он дело говорит, — быстро посмотрел на Ежова через плечо Вячеслав Михайлович. — Приберись тут, брат, пока с улицы кто-нибудь посторонний не зашел. Ну так что, Николай? — обернулся он к Бухарину. — У меня в баркасе сто двадцать ящиков превосходного контрафакта. Почти что чистый спирт. Готовы вы выполнить свою часть сделки?

— Почему вы обращаетесь ко мне? — спросил Николай Иванович, пытаясь придать своему голосу обычные спокойно-снисходительные ноты. — Вам, я так понимаю, нужен Николай Ленин. Его здесь нет.

— Да ну? — усомнился Скрябин. — Неужели один из этих?!

Он прошелся взад вперёд, опустив глаза и внимательно изучая трупы погибших.

— Это что, Серёга Костриков? — он пнул носком сапога сжавшуюся в кулак руку одного из трупов. — Не знаете?

— Он самый, — нехотя выдавил из себя Бухарин. — Вы что же, знакомство с умершим водили?

— Знавал, знавал в юности… Толковый парень был, многие прочили ему большую карьеру. Я один предрекал, что путь его пролегает по скользкой дороженьке. Закончит Сахалином, если вовремя не одумается. Так оно, как видно и случилось.

— Для Кострикова на острове всё только началось. Он провёл насыщенную и достаточно долгую жизнь. Если бы не ваше внезапное появление, я бы с охотой поставил на то, что для него и сего дня всё самое главное было впереди. По правде, открыв глаза я больше всего ожидал увидеть его лицо.

— Ан не срослось. Ну так что, будем лясы точить или товар отгружать? Мои люди нервничают.

— Вы об этих злобных ирландцах? Они же утопят вас в Беринговом проливе, если поймут что ваши карманы трещат, плотно набитые новенькими ассигнациями.

— Зря вы продолжаете мне напрасно зубы заговаривать. И на вашем месте я бы проявлял некоторую политкорректность. У Барбиджа превосходно развит слух, как я слышал…

— Мне то что? Я не веду никаких дел ни с ним, ни с вами…

— То есть отказываетесь от своих слов, Николаша?!

— Вам нужен Ленин, его здесь нет.

— Не знаю никакого Ленина, господин Ульянов… Меня предупредили о месте и времени. Сказали, что меня будет ждать человек по имени Николай, описали ваши приметы. Наглый шибздик, вертлявый, за шестьдесят с маленькой бородкой и язык хорошо подвешен. Разве это не вы?

— Я намного моложе. И не картавый.

— Вы могли к логопеду записаться. Что касается биометрических данных, о них только на вскидку судить можно. Так что решим?

— Послушайте, может быть Ульянов это Ежов? Он тоже шибздик, картавый и возраст совпадает… А бородку легче сбрить, чем произношение правильное поставить.

— Исключено. Николая Ежова я знаю с тех самых времён, что и Серёгу Кострикова. Толковый мужик был, кто бы мог подумать что тоже Сахалином кончит… Между прочим, вам следует поблагодарить Ежова за то, что мы вообще разговариваем.

— Разговор этот мне не особенно приятен.

— Правда? Лучше лежали бы сейчас с дыркой в башке? Это ведь легко исправить.

— Не лезьте в бутылку, командор! Что вам от меня нужно, чего вы прицепились?

— Выполнения обязательств, данных Николаем.

— Я другой Николай, сколько можно это повторять!?

— Не кипятитесь. Это, в конце концов, не мои проблемы кто какой Николай. Я привык, что на этом острове все тут же отказываются от своих слов, поэтому заранее принял меры.

— Вы в третий раз, поди, повторяете что не имеете к Сахалину ни малейшего отношения. Между тем органы восприятия показывают мне, что вы один из нас. Так нечестно.

— Ошибаетесь. Моё появление здесь и сейчас — не более чем пустая досадная случайность… Я докажу.

— Все, кто один раз оказывается на острове утверждают, что это случайность. Тем не менее, не помню ни одного случая, когда бы появление здесь не перемололо в фарш всю вашу жизнь.

Скрябин задумался над последним аргументом.

— Как насчет него? — спросил он, указав в сторону Битюга Барбиджа.

— Он ирландец. Что вообще на свете может быть хуже этого? К тому же он здесь, и появится снова, хотя предприятие его незаконно и грозит реальным продолжительным сроком.

— Гегель меня возьми! Фридрих Вильгельм Георг Гегель!! А ведь вы пожалуй и правы!!

— К тому же, если случившееся здесь и сейчас сегодня откроется, вы не просто лишитесь возможности вернуться на материк. Нам, оставшимся в живых, сначала поджарят мозги, а потом устроят лоботомию. Так что, желаете дальше торговаться или уберётесь восвояси со своим товаром, прежде чем кто-нибудь узнает, что вы вообще были здесь?

Вячеслав Михайлович прикидывал варианты.

— У меня на хвосте береговая охрана, — сообщил он. О том, чтобы вернуть товар не может быть и речи.

— Попытайтесь сбыть его китайцу.

— Шутите? Я похож на безумца, который рискнёт связываться с Триадами?

— Говоря начистоту, как у нас сразу повелось, господин… Не имею честь знать вашего имени.

— Скрябин. Вячеслав Михайлович Скрябин, господин Ульянов.

— Господин Ульянов погиб при загадочных обстоятельствах более двадцати лет назад. Моя фамилия Бухарин. Я выполнял обязанности казначея при покойном, а после при его брате-близнеце, Владимире. Думаю, это он попытался отжать у вас ваш замечательный товар.

— Этот бар теперь ведь принадлежит вам? Понадобится много дешевого пойла. Я смогу достать еще.

— Этот бар навевает на меня неприятные ностальгические воспоминания. К тому же, он ходячая катастрофа. Ленин вкладывал средства в массу вещей, которые приносят одни лишь убытки. Я попытаюсь покончить с его разрушительными социальными экспериментами.

— Мне кажется, ваш партнёр был человеком куда более дальновидным. Прежде чем что-то разрушать, я попытался бы это понять…

— У меня нет никакого желания продолжать начатое. Знаете что, Вячеслав Михайлович? Кажется я нашел выход. Попытайтесь сбыть свой товар в розницу. Бар я уступлю в счёт неустойки по соглашению, плюс десять процентов с вашей прибыли в течение года.

— Одна неувязка. Мне нужно поскорей убираться, вы сами сказали. Иначе на меня могут повесить этих жмуров.

— Вы не расслышали моё послание. От мусора нужно избавиться, и тут я также готов взять часть ответственности на себя. Что касается бегства — это место магнит, об который разбиваются любые судьбы. Изучите биографию любого из русских консулов, для примера. Никто из них не был приговорён. Напротив, им было предписано охранять таких как мы от таких, какими мнят себя остальные люди. Всяк пытался не повторить ошибки предыдущего, а кончали почти одинаково.

— Пять процентов… — отвечал Скрябин после некоторого сомнения. — И прибираетесь без моей помощи.

— Вячеслав Михайлович, — пристально посмотрел ему в глаза Бухарин. — Думаю, когда вы собирались сюда, вы подготовились к такому развитию событий заранее. Это не случайное стечение обстоятельств, а продуманный план. Семь с половиной процентов, и я приберусь. Но расходы за уборку — поровну.

— Когда я шел на встречу, я обо всём договорился с Серёгой Костриковым. В том числе и о том, что управлять баром будет он. Вас мы собирались отпустить и заставить прибираться. Поэтому семь процентов — моё последнее слово. Мне жаль, что приходится иметь дело не с Серёжей, а с вами, но таковы издержки.

Бухарин понял, что больше взять тут нечего. И они ударили по рукам.

[1] Хронология данного исторического исследования отличается от альтернативной, которой в своей симуляции пользуемся мы.

Николай Иванович Бухарин (1988–1938) на самом деле родился где-то в районе 1900 года, а умер в начале 1990-х…

2. здесь и сейчас

Консулу Воронцову позвонил по видеосвязи его бывший начальник, руководитель Русской службы Австралии и Океании Георгий Блэр. Обычно разведчики не растекаются вокруг да около, а сразу же переходят к делу. Воронцов чётко усвоил одну вещь: если секретный агент проявляет заинтересованность в твоей частной жизни, значит ему необходимо от тебя нечто сверхординарное. И это не информация, поскольку всё, о чем только можно спросить, шпион способен получить более простым способом, не прибегая к обременительной процедуре общения. Все хорошие агенты, которых консул знал лично, были интровертами с проявлением симптомов лёгкой аутичности. Исключение составлял разве что Всеволод Юрьевич, который обожал красоваться, примеряя на себя самые различные роли или личины, но это пожалуй совершенно нетипичный случай. Воронцов слышал краем уха легенду, согласно которой Владимирский в молодости был буквально одержим карьерой артиста, играл в любительской труппе государственной академии, но, как это часто бывает, уступил давлению родителей и наставников. Консулу было отлично известно, что в академии никогда не было своего любительского театра, поэтому информацию невозможно считать хотя бы отчасти достоверной, но байка о разрушенных юношеских мечтах объяснила бы многие странности г-на резидента.

Когда Блэр позвонил, Воронцов незаметно поставил видеотрансляцию на запись, а также дал сигнал своему советнику, чтобы тот параллельно отслеживал разговор. Воронцов говорил с Георгием Александровичем третий или четвертый раз в жизни. Впервые они встретились, когда Блэр принимал Владимира под своё крыло, проговорили более получаса. Воронцов еще не знал, для чего действительный тайный советник затребовал его к себе. Блэр представился в конце встречи, проходившей в Москве. Владимир только что завершил американскую миссию и надеялся на продолжительный отпуск. Говорили по большей части ни о чем, Георгий Александрович называл себя добрым старым приятелем князя Михаила и близким другом семьи. Расспрашивал о братьях, об Алупке, о видах на жизнь. Владимир быстро догадался, что это очередная проверка, но не знал как себя вести и потому держался достаточно скованно. Перед тем, как отпустить его, Блэр поинтересовался читал ли Воронцов когда-нибудь книги Оруэлла. Более опытный агент тут бы точно догадался кто перед ним и ответил соответствующе. Вообще-то официально считалось, будто Джордж Оруэлл умер от туберкулёза где-то в середине пятидесятых годов, в своём небольшое поместье на острове Джура, которое Королева вернула ему незадолго до этого. Воронцов откуда-то знал, что Георгий Блэр и Оруэлл — одно лицо, что смерть писателя была мистифицирована, и Оруэлл сделал потрясающую карьеру в департаменте. Кажется, распространение подобных слухов было частью прикрытия руководителя русской службы Австралии и Океании. Если бы какой-то прыткий журналист пожелал расследовать обстоятельства скоропостижной смерти русско-британского классика, и нашел новые факты, не согласующиеся с официальной версией, его заткнули бы, обвинив в конспирологии… К истории этой Владимир никогда не относился серьёзно и поэтому ничего не заподозрил тогда, а на вопрос ответил с предельной прямотой:

— Мне неблизок этот жанр, поэтому во время обучения в гимназии я однажды пролистал его книгу по-английски, но совершенно смутно помню в чем там дело… Кажется автор описывает ужасное будущее из довольно сумрачного прошлого. Говорят, русский перевод намного удачнее оригинала, но я понятия не имею…

— Благодарю вас, — сухощавый старик поднялся и протянул руку. — Меня зовут Георгий Александрович Блэр и я отвечаю за британский сегмент нашей внешней разведки. Думаю, нам вскоре предстоит немного поработать вместе.

Тут-то Воронцов и вспомнил о байке:

— Говорят, что Оруэлл и Блэр — одно и то же лицо… Говорят даже, что Блэр — настоящая фамилия писателя Оруэлла…

— В мире много чего болтают, — многозначительно подмигнул Блэр. — Слухами, как говорится, земля русская полнится…

Следующие две–три встречи были мимолётны. Связь с руководством осуществлял Макс, да и он никогда не имел прямых выходов на начальника резидентуры. Тем не менее, некоторые операции, инициатива по проведению которых исходила лично от Воронцова, требовали согласования с руководством, и Григорий Александрович появлялся лично, чтобы задать свои формального характера вопросы. Макс считал это признаком особого благоволения шефа к юному агенту.

— Это может означать что угодно, например мой отец попросил его опекать меня, — хмурился молодой человек.

Потом судьба свела его с Дитрихом и после перехода на нелегальное положение встречи с Блэром стали невозможны. Потом его перебросили в Лондон, а затем сюда. И вот, перед отлётом, в коридоре Адмиралтейства в Севастополе он мимоходом столкнулся с Георгием Александровичем.

— Вы тоже здесь? — удивился Воронцов.

— Странный вопрос? Где ж мне еще быть? У меня такая работа, что я провожу в различных правительственных учреждениях большую часть рабочей недели, а в Австралию вылетаю в основном на уикенд… Кстати, поздравляю с назначением, ваше превосходительство. Всегда знал, что вы быстро и далеко пойдёте.

На Блэре был привычный цвета песчаной бури пиджак. Он не любил форму и надевал её только в самых крайних случаях. Воронцов облачился в новенький небесно-голубого цвета мундир, присланный из ателье только накануне. Он напротив, неуютно чувствовал себя в штатском платье, но сейчас глядя с какой снисходительной миной бывший начальник и старший товарищ пялится на его эполеты, ощутил странную неловкость…

Теперь расположившись в кресле с дымящейся трубкой в руке, руководитель русской резидентуры непринуждённо болтал о какой-то чепухе, слишком явно стараясь изображать свою заинтересованность. На старике был того же песочного цвета домашний халат и, задавая вопросы, Блэр непринужденно болтал ногой, закинутой на ногу. Распрашивал о здоровье князя Михаила, о братьях, о состоянии дел в семейных угодьях, о том какая участь ждёт Алупку, если Воронцовы разорятся. Вскользь упомянул о Мурзине, обозначив его так:

— …этот молодой человечек, что предпочел преданность своим амбициям, он ведь компетентен, не так ли?

— Вам наверно лучше знать, ваш высокопревосходительство, — парировал Воронцов, решив что это лучший повод перейти в наступление.

— Мне? Откуда!? — удивился старик.

— Разве не вы приставили его к князю Михаилу?

Блэр хитро сощурился и погрозил снимающей его камере пальцем:

— Вы всегда мне нравились, молодой человек. В вас виден был потенциал. Увы, ему не суждено теперь реализоваться, ведь для вас избрали совершенно иное поприще. Но, если бы вы продолжали заниматься нашим ремеслом, то со временем поняли бы, что всё работает несколько иначе. Расставляя повсюду сети я никогда не надеюсь поймать какую-то конкретную рыбу, понимаете?

— Допустим, — кивнул Воронцов. — Мне не нравится такой подход, я предпочитаю работать напрямую. Разумеется, если это не грозит провалом.

Блэр задумался.

— Хорошо. Постараюсь быть с вами предельно откровенен. Знаете, почему вы здесь?

— Здесь это где? Мы с вами находимся в разных местах.

— Здесь это сейчас. Время и пространство условные категории, мешающие разведчику трезво оценивать ситуацию.

— Теперь я скорее чиновник, чем разведчик.

— Опять ошибаетесь. В том мире, куда я вас поместил, ваши навыки возможно даже более важны, чем в Австралии. Вы не тот, кем кажетесь окружающим, а возможно пока еще и самому себе.

— Если вы о том, что это место, куда меня втиснули, является кладбищем блестяще начинавшихся карьер, то я уже понял что меня списали. Правда до сих пор теряюсь в догадках почему и за что.

— Я бы порекомендовал вам мыслить как агент на невыполнимом задании. Любой провал можно использовать как возможность. Но, поскольку я дал вам обещание казаться максимально искренним, дам ответ на ваш вопрос. Только не следует воспринимать этот ответ как окончательный, договорились!?

— Как вам будет угодно, — поклонился Воронцов.

— Вы забавный, — хмыкнул Блэр. — Всегда безукоризненны, будто пытаетесь произвести впечатление. Интересно вот, на кого? Я не люблю служак и вам прекрасно это известно.

— Может быть, я пытаюсь впечатлить не вас, а себя самого.

— Фу! Не верю, что у вас настолько отвратительный вкус, что вам может понравиться вся эта помпезная имперская атрибутика.

— Это не имеет значения. Нравится нам это или нет, мы просто выполняем свой долг.

— Интересно, возможно ваша мать была скандинавка? У вас светлые волосы и голубые глаза… И этот нордический темперамент. Князь Михаил в молодости отличался импульсивностью, вы же холодны и сосредоточены, как глубоководный лосось.

— Вы пытаетесь меня рассердить? — поинтересовался Воронцов флегматично.

— Да что вы! Я просто восхищаюсь природой, породившей столь замечательное сочетание свойств. Вы просто созданы для нашей профессии, князь. Именно поэтому я счёл благоразумным задвинуть вас подальше. Таких как вы единицы, разведчиков от Бога, которых абсолютно невозможно контролировать. За недостатком опыта вы конечно же совершаете досадные промашки. Так вашей ошибкой было стремление произвести впечатление на таких людей, как я.

— Никогда не пытался красоваться.

— О нет! Вы настолько умны, что ждали пока вас заметят, но вы ведь знали, что рано или поздно это должно произойти, не так ли…? Друг мой, мы обычно обращаем внимание на посредственностей, поскольку именно они нужны нам для повседневной оперативной рутины… Но вы добились своего, и теперь вы здесь. Здесь и сейчас.

— Без перспектив на будущее.

— Я вынужден просить вас об одолжении. На днях к вам присылают новых поселенцев. На этот раз всего двоих. Вы должны проявить к этому грузу больше внимания, чем обычно.

— Обычно я внимательно слежу за каждым из пациентов, не делая исключения, если только кто-нибудь из подопечных не начинает проявлять избыточную активность.

— На этот раз вам придётся сделать исключение. Я намечаю большую миссию, в которой найдётся место и для вас.

— И кто же из этих ссыльных столь заинтересовал вас?

— Оба. Это весьма различные люди, и по темпераменту, и по моральным качествам. Тем не менее, я хочу использовать обоих. Лучшим решением было бы, если бы вы могли их завербовать, хотя понимаю, что такое задание вызовет определённые затруднения. Вероятней всего, придётся использовать обоих в тёмную.

— Вы понимаете, что Сахалин пусть чисто формально, но всё же является частью Имперіи? Вы не имеете юрисдикции проводить свои операции на нашей территории, я нарушаю закон просто обсуждая подобное с вами. Об этом разговоре я обязан доложить начальству…

— Не надо быть педантом, мой дорогой! Докладывайте непосредственно Новицкому. Он в курсе и дал добро. Но действовать придётся через головы ваших непосредственных руководителей, потому что среди них могут оказаться участники заговора…

— Заговора?

— Больше я ничего не имею права добавить.

— Могу ли я обратиться непосредственно к Наследнику?

— Не могу вам эзапретить, но не рекомендовал бы. Это может поставить нашу операцию под угрозу.

— Откуда я знаю, что Новицкий сам не участвует в заговоре?

— Мой друг, — улыбнулся Блэр. — Вы настоящий разведчик, от природы, и не мне вас учить как использовать профессиональные качества. Я предпочел разговор начистоту, хотя Новицкий предлагал не посвящать вас в подробности. Я поручился за вас перед ним, так что не нужно задавать глупых вопросов. Доверяйте своему природному чутью и присматривайте за нами, как это принято. Делайте выводы самостоятельно. Я рад, что на старости лет мне доведется поработать с представителем нового поколения.

Блэр нажал на кнопку и исчез. Экран погас.

3. накануне

Ежову должно было быть лет за сто. В заведении, где Ежов числился в вышибалах от него казалось не было никакой пользы. Всякий раз, как Николка пытался приструнить распоясавшегося посетителя, это заканчивалось для него плачевно. Его бесцеремонно хватали за шиворот и использовали в качестве метательного снаряда. Но Ежов видел Ленина. Не просто видел, а много раз сидел с ним за столом и пил своё ужасное пойло (Ежов мог выпить любую воспламеняющуюся жидкость и при этом не утратить той доли ясности мышления, которая пребывала с ним всегда). За это его уважали, и, по правде сказать, сильно побаивались. Поэтому его и бросали постоянно через плечо и в окно — ведь каждый справляется со своими страхами, как может…

— В конце концов это смешно! — заявил однажды Николай Иванович Бухарин. — Что с того, что он пил с Лениным? Я тоже с ним пил, и Каменев пил, и Рыков, и Корчагин…

— Я употребляю только машинное масло, — заявил жуткий Корчагин, улыбясь снесённой своей половиной головы. Однажды Корчагину довелось попасть в переделку, после чего уцелевшие части его тела собрали по кускам и отнесли в институт за городом, в тот самый, который старожилы зовут Желтым замком и пестелевым домом. В институте Корчагина малость подлатали и он вышел оттуда на своих двоих, но с тех пор никому не было ясно наверняка, человек это или машина. С технической стороны, лишь наполовину человек, и поведение его соответствовало, как правило, самымнегативным ожиданиям, но злые языки утверждали, что авария мало изменила Павку-киборга, что он всегда был с приветом и беспощадно относился ко всем врагам социальной революции. Во враги попадал весь род людской и кое-кто еще из живых существ. Утверждая, что он не употребляет человеческих напитков, Корчагин намеренно искажал факты, но никто не пожелал с ним связываться, поэтому реплику пропустили мимо ушей.

— Много кто пил с вождём, делил с ним краюху хлеба и разговаривал о диалектической эзотерике, — продолжал Бухарин. — На каком основании Никол присваивает все эти опции исключительно себе любимому?

Бухарину в тот год позарез нужны были «Интимные уголки» для проведения своей избирательной кампании. Он избегал часто появляться здесь, может быть именно потому, что не хотел лишний раз сталкиваться с Ежовым? Бухарин сам был довольно плюгав, и хотя легко победил бы маленького Николку в кулачном бою, но, по причине низкого роста, не мог позволить себе роскошь поднять супостата за шиворот и швырнуть куда подальше.

Вячеслав Михайлович Скрябин по каким-то никому не ведомым причинам ценил Николу Ежова. Может быть потому, что тот всегда давал Николаю Бухарину и другим маститым ленинцам почувствовать себя не в своей тарелке? Но тогда зачем было постоянно приглашать Ежова на семейные советы, интересоваться его точкой зрения и вообще вести себя так, будто это не какой-то приживальщик, а дальний, но весьма почитаемый семейством сродственник? У ближнего круга скрябинских не находилось ответа.

К чести Ежова надобно отметить, что он никогда не злоупотреблял своим особым положением в «Интимных уголках». Сидя на семейных советах, со скучающим видом, он обычно искал у себя вшей, артистично зевая, пока Вячеслав Михайлович не обращал на него внимания и не предлагал налить себе стаканчик огненной воды, за счёт заведения. Проглотив неудобоваримую отраву Ежов делался совсем тихим и начинал клевать носом. Поэтому вчера, когда Николка подал голос, присутствующие отнеслись к сему феномену с особым вниманием.

— Вы перестали видеть за деревьями части леса, — сплюнув на пол продолжал свою речь вышибала. — Зациклились на появлении нежизнеспособных конкурентов и не понимаете, что кто-то просто отводит вам глаза от главного события…

— Это всё конспирология, — фыркнул скрябинский внук, но дед резким жестом остановил его и кивнул Николке:

— Говори…

— Завтра приходит паром. Нам нужен новый арлекин, на следующий сезон. «Уголки» ценят вовсе не за дешевую выпивку, здесь давно уже не дёшево. К нам ходят за зрелищами.

— Екатерина Дмитриевна до сих пор способна завораживать стадионы, — снисходительно прищурился скрябинский внук. — Дуэт трансвеститов тоже хорош. Шансон в исполнении дуэта Задовых хоть и морально устарел, но по прежнему способен разогревать толпы. У нас прекрасная эстрадная труппа, её должно хватить еще на много сезонов.

— Петлюровцы наступают нам на пятки, — возразил Ежов. — Они проводят в своей галерее бесплатные шведские столы и импресарио с континента постоянно устраивает у них гала-концерты, получившие название популярная механика…

— У Петлюры нет лицензии на торговлю алкоголем, — заметил счетовод Скрябина Шипилов.

— Им не нужен алкоголь, они легально используют более интересные вещества. Лазарь Свердлов ведёт с моим племянником Валентином переговоры о проведении очередных избирательных игрищ. Для нас это может стать настоящим провалом.

— Почему твой племянник продался этим гиенам, Колька? — недобро сверкнул левым глазом Султан. Вячеслав Михайлович однако тут же охладил и его пыл:

— Валентин ценный источник информации, перспективный сотрудник, которому действительно тесно в установленных нами рамках. Вообще же, Николай совершенно прав. Пора пересмотреть всю политику нашего заведения. И начнём мы с привлечения новых молодых кадров.

— Наш бюджет не располагает ресурсами для такого шага, — заявил Шипилов.

Счетоводу редко удавалось вставить своё слово в разговор, хотя Вячеслав Михайлович высоко ценил его как узкого специалиста. Умение Скрябина мотивировать и привлекать к работе узких профессионалов характеризовало его как человека предельно широких взглядов, совершенно лишенного каких-либо предубеждений. За бухгалтером с континента тянулась бесконечным шлейфом репутация счастливого неудачника, но, может быть, это была просто сама судьба? Шипилов проходил как свидетель в двадцати шести процессах по финансовым злоупотреблениям, дважды его пытались привлечь в качестве обвиняемого, но следствие трагически не располагало уликами. В конце концов, один из судей принял резолюцию, согласно которой счетовод представлял прямую угрозу экономике Имперіи. Над резолюцией посмеялись, но тишайшего и скромнейшего Шипилова пригласили в кабинет местного отделения Тайного Департамента и предложили подобру-поздорову совершить увлекательную поездку на остров. Возможно это было одним из самых неудачных решений ведомства, занимавшегося крупными экономическими преступлениями. Шипилов не был мошенником. В каждом конкретном случае его нечистоплотных нанимателей привлекали в маленьком бухгалтере именно скрупулёзность и честность. Ни одна в мире афера не может состояться без социального праведника. Любой удачливый и стратегически мыслящий комбинатор понимает это и пытается заполучить в свой штат такового. Весьма вероятно, если бы сотрудники соответствующего ведомства посмотрели на проблему под таким углом, Шипилов сделался бы одним из них и просто помогал бы сейчас ловить плохих парней, которых полно на нашем материке, как и в любой другой части света. Увы, этому не дано было случиться, и поэтому порядочный счетовод продолжал якшаться с мошенниками в городе Ленинабаде. Ощущение, что он участвует в чём-то грязном и постыдном доставляло чистоплотному Шипилову едва ли не физические страдания. Он был близок к тому, чтобы сдаться с потрохами сначала консулу Мещерскому, затем консулу Румянцеву, а теперь и Воронцову, но этому препятствовало положение о неразглашении коммерческих тайн клиентов. К слову заметим, что ни в какие сомнительного свойства махинации Шипилов на самом деле вовлечён не был. Даже если противоречие между порядочностью и законом заставило бы его пойти против совести и сдать подельников, он всё равно не мог бы предоставить представителям власти сколько-нибудь весомых фактов. Мучения праведного счетовода носили чисто мировоззренческий характер. Вячеслав Михайлович прекрасно понимал это, и заботился о Шипилове как мог. Он вообще с чрезвычайной бережностью относился к собственным сотрудникам.

— Наши финансы трещат по швам, — наводящим судорожную зевоту голосом сообщил Шипилов. Ежов прыснул в кулак. Скрябин неодобрительно зыркнул на вышибалу поверх очков.

— Дэньгы не проблема, ата! — отозвался Султан. — Дай только понять, я найду джигитов, которые вытрясут необходимую сумму из ренегатов и предателей.

— Мы не будем никого трясти, — спокойным не допускающим возражений тихим голосом отозвался старик, — каков дефицит нашего бюджета, Митрий Трофимыч?

— По предварительным оценкам, мы выйдем в ноль в следующем квартале, если поступления в кассу останутся на том же уровне. Но дело в том, что жизнь дорожает, а уровень потребления неизменно падает.

— Значительную часть нашего бюджета составляют продуктовые талоны, которые постоянные посетители отоваривают у нас каждый месяц, получая взамен не только трёхразовое питание, но и бесплатное пойло.

— Низкообеспеченные социальные группы отпугивают более успешных клиентов. Они шумные, от них часто дурно пахнет, и кроме того, многие из них имеют скверную привычку сидеть в баре весь день.

— А еще они вымогают у платежеспособных выпивку, — присовокупил к аргументам бухгалтера Ежов, зевая черной пастью. Полагаю, тут крохобор прав. Нужно указать халявщикам на дверь.

— Мы получаем значительную дотацию из городского бюджета за то что кормим безработных, — возразил Скрябин. — И к тому же… Благодаря нашему страннолюбию, мы избавились от такого позорного явления быта, как столовая для голодных. Осталось только поглотить бухаринскую сеть бесплатных отелей и мы станем монополистами в социальной сфере Ленинабада, а дальше как на блюде перед нами лежит весь остров.

— В Пестельбеке очень низкий уровень безработицы, — сообщил общеизвестный факт нудный Шипилов. — Тамошние старожилы одержимы мелким предпринимательством.

— Это полная ерунда, — резонно отозвался хозяин. — Правительство платит им за их убыточную предприимчивость, им видите-ли кажется, что человек занятый собственным совершенно бесполезным делом чем-то лучше обычного бездельника. К тому же, поглотив систему Наполеондорфа мы получим клиентскую базу, состоящую из людей которые получают гарантированную ежемесячную выплату. Наполеондорфцы считают для себя зазорным обязательный труд и выторговали подобную привилегию.

— Интересно, чем мы хуже этого спесивого занюханного муравейника? — фыркнул внук Скрябина. — Любой труд унизителен. Почему я, взрослый индивид со сложившимися убеждениями, должен изображать желание тратить свою жизнь на бессмысленную и непродуктивную деятельность? Почему общество, породившее меня, не желает нести ответственность за мои благоденствие и благополучие?

— Всё дело в том, что отец-основатель нашего города, некто Ленин, ошибочно считал, что именно труд делает человека из обезьяны, — заметил Серджио Сливкин, один из участников дуэта трансвеститов. Ежов, Султан и Славик синхронно повернули в его сторону головы и хором спросили:

— Откуда ты, нафиг, взялся!?!

— Я тоже рад вас видеть, мальчики, — кокетливо сделал им ручкой Серж, — если вас интересует техническая сторона вопроса, то…

— Зачем, скажи на милость, делать из приматов людей? — перебил его Ежов, — как будто мир и так не задыхается от перенаселения? Если мы научимся превращать людей в бессловесных тварей, по собственному усмотрению, мы возможно решим проблему редких видов. Но лишние люди это всегда лишний геморрой!

— Расскажи, как ты сюда входишь…? — вкрадчивым голосом обратился к певцу Султан.

— Если тебя интересует причина, мы с Боренькой поссорились и мне пришлось на время съехать из мотеля. Боренька слишком близко к сердцу принимает свой сценический образ и начинает ревновать меня к каждому килту. А это невозможно!!! Ревность — это смерть.

— То есть, ты хочешь сказать, что ночевал здесь? — уточнил Славик.

— Не могу же я находиться под одной крышей с мужчиной, который видит во мне вечное инь-начало… Это мерзко.

— Вот поэтому нам кровь из носу нужен новый репертуар, — веско заявил вышибала Ежов и поднялся, — если вы все не против, пойду вздремну в кладовке до открытия. Всё равно базар завершен, пошли по третьему кругу.

— Ничего не имею против нового партнёра, — бросил ему в спишу Сливкин, но Ежов даже не обернулся.

— Николка прав в одном, — встал также и Вячеслав Михайлович, — здесь стали много молоть языками без толку. Встретьте завтра паром и устройте кастинг для новых артистов труппы. И набросайте мне предложения по безрыбным местам.

Он ушел. Оставшиеся молодые люди некоторое время пребывали в глубокой задумчивости.

— Я ценю твоего деда, Славка, — заговорил наконец Султан, которому содержательные речи очевидно давались с трудом., — но иногда мне кажется, что лучше было принять предложение Николая Ивановича.

Он ёрзал, экал, мекал и на каждом слове запинался.

— Здесь тебя приняли как родного, Сулик… — отвечал второй молодой человек, тоже явно чувствующий себя не в своей тарелке, — Бухарин никогда не отнёсся бы к тебе как к сыну…

— Я это ценю и сердцем понимаю… Но умом я понимаю также другую банальность… Бухарин-шайтан никогда не был милостив к побеждённым. Доброта признак слабости, Славка, а старик прощает слишком многим и по самым разным поводам…

— Дед умеет быть безжалостным, поверь мне. Лучше бы нам не испытывать его терпение на собственной шкуре, — скрябинский внук замер, обдумывая следует ли ему выдвинуть на рассмотрение следующее предложение, — этот эпизод с безрыбными местами — вот хороший повод проявить себя. Если мы разберёмся с паршивцами до завтра, старик разглядит наш потенциал и предложит нам более ответственную работу.

— Скрябин-ата и так видит людей насквозь, Славка, — печально покачал головой потомок вольнолюбивых горцев, — в том-то и загвоздка. Иногда мне кажется, что я ошибка этого гигантского и бессмысленного хлопка, именуемого печальным мирозданием. И мы не можем спалить все безрыбные места дотла. Тебя упекут обратно в пестелев дом, старик не в силах будет во второй раз вытаскивать тебя оттуда… Да он и не захочет.

— Друзья мои, — неожиданно подал голос транс-шансонье, о присутствии которого занятые своим молодые люди совершенно забили, — не пугайтесь, прошу вас, и не делайте свирепые лица. Кажется мне, что перед вами сейчас находится человек, способный найти ответы на ваши вопросы…

— Такие как вы, совсем не люды!! — рявкнул Султан, но сдержанно и тихо, потому что боялся привлечь постороннее внимание к столь деликатному вопросу, — Так чепуха, какашки горных сусликов, мумиё называецца! Великая ашыпка мыроздания, бессмысленный выплеск слэпой эволюцыы!!!

Весь свой невыражаемый натиск и гнев Султан вложил в сверкание глазами и из глубины рвущийся наружу абрекский акцент.

— Друг мой, — томно закатил глаза Серджио, кладя руку на область сердца, —полностью разделяю твои здоровую реакцию и возмущение. Ненавижу извращенцев. Мне тошно от необходимости принимать на себя этот сценический образ, но у меня семья… Красавица жена и две маленьких дочери в Наполеондорфе. Вот фото…

Сливкин достал из бумажника и протянул молодым людям карточку.

— Артисту трудно в современном мире найти образ, привлекающий внимание публики. В моём родном городе это совершенно невозможны, там царят здоровые ханжеские устои. Поэтому люди со всего острова и стремятся в Ленинабад, посмотреть наше представление…

Султан держал фотографию женщины и двух девочек двумя пальцами и продолжал по инерции брезгливо морщиться, но лицо Славика прояснилось:

— Говори, — приказал он артисту, — мы слушаем.

Велиханов зарычал, Скрябин-меньший предостерегающе поднял палец вверх:

— Возможно в лице этого прекрасного молодого семьянина, Султан, печальное мироздание посылает нам шанс. Выслушаем его предложение, а завтра отправимся встречать паром. Как знать, может нам удастся проявить себя, низвергнуть Бухарина с его пьедестала и не слишком рассердить дедушку… Я не боюсь дедушку, — молодой человек обернулся к Сливкину и очаровательно улыбнулся, — Старик без ума от меня, потому что я единственная его оставшаяся семья. Странности моего отца он терпел до той поры, пока я не появился на свет. Именно поэтому я не спешу передать по цепи свои изумительные гены и оставить потомство… Ну так что там за вариант?!

4. в противоположном углу

Почти в это же самое время в удонной г-на Луня «Ванюшка» собрались в тесном кругу лица, которых по привычке еще до сих пор называли верными ленинцами и старыми большевиками. Собрание происходило за закрытыми дверьми, на вернем этаже над палубой, в кабинете с видом на пролив, откуда сутки спустя должен был явиться паром. Лидер партии Николай Иванович Бухарин задерживался. На собрании присутствовали:

Генрих Генрихович Ягода, (стороннее лицо, призванное в качестве наблюдателя),

молодой не успевший никак проявить себя младший сын купца второй гильдии Селифанова (попал на остров год назад, просадив до десяти тысяч отцовских денег),

Борис Аврамьевич, секретарь Бухарина и казначей,

Лазарь Свердлов, крупьё избирательной кампании, формально не состоящий в партии большевиков, но оказывающий её членам различные конфиденциальные услуги,

Владимир Александрович, полный солидный человек в пикейном жилете и очках в представительной черепаховой оправе, представляющий интересы впавшего в старческий маразм ископаемого динозавра Каменева,

некто Колокольский — бойкий бородатый юноша, референт последнего,

товарищи Воротничков, Кроликов, Длинных, Лимфых, Серых, Линьков, Кузьма Ловкачёв и его ставленник — бывший ставропольский механизатор Курганов-Могила,

меценат Куприян Алексашин, человек прибывший с тайной миссией с материка,

Таратута-второй,

Таратута-третий, племянник второго, в рядах бывшей партии давно царил непотизм, (сам второй был двоюродным кузеном почившего Таратуты-первого),

Таратута-четвёртый, просто однофамилец,

Таратута-пятый, самозванец,

Племянник Ежова, букмекер, представитель петлюровцев,

сын Рыкова, единственный наследник по прямой,

Татьяна Юрьевна Приблудова, урожденная Живаго, по второму мужу Шарикова,

внебрачный сын Приблудовой и Рыкова, Живаго по паспорту,

отпрыск Шарикова и Приблудовой Евграф, по виду на жительство Живаго-Шариков Евграф Евграфович, паспорт и свидетельство о рождении утрачены…

краснопресненский пролетарий Иван Дедушкин, по паспорту — мещанин Макар Девушкин, 1939 года рождения, выходец из Пестельбека,

…прочие лица, которых секретарь не успел внести в протокол собрания, потому что подали многочисленные штофы охлаждённой дальневосточной водки со змеёй и суп том-ям…

Копию стенограммы заседания русскому консулу принесли в пятом часу утра. На столе тускло мерцала настольная лампа, дверь в заднюю комнату оставалась приоткрыта. Дежуривший в ту ночь Жаков положил бумаги на край стола и на цыпочках попятился к двери, но очевидно скрипнула половица и разбудила начальника. Воронцов бесшумно поднялся и вышел в кабинет. Он был в легком кимоно, заменявшем пижаму. Консул всегда снимал мундир, даже если прилёг всего на пятнадцать минут.

— Что там, смотрели? — спросил он совершенно ровным голосом, кивнув на папку.

— Не обладаю талантом видеть между строк, — вытянулся по струнке жандарм, но по-моему вполне может подождать до утра. Ничего исключительного.

— Вольно, — кивнул консул. — Ступайте. И отдохните. Я послежу за периметром, переключу изображения с вашей будки на свой монитор. Солдат спит, служба идёт.

Раньше Жаков пытался перечить начальнику. Утверждал, что при всем уважении не в компетенции Воронцова менять устав караульной службы, что охрана ни при каких обстоятельствах не имеет права ни на минуту покидать пост. Воронцов хмурился, сердился и настаивал на своём: жандармы обязаны беспрекословно выполнять любой приказ. Упрямый Жаков заявлял, что приказ дескать дело святое, но его высокопревосходительство нарушает собственные полномочия, отдавая такие приказы. Он, Жаков, обязан будет написать рапорт с жалобой, а ему искренне жаль, потому что он уважает господина консула. Кончилось дело тем, что Воронцов издал внутренний циркуляр, разрешающий постовому отдых, если получено распоряжение от самого Воронцова, писаря или Максим Максимыча. Бумагу консул отправил по факсу в Москву, чтобы получить резолюцию из канцелярии Новицкого. Резолюцию выдали сразу, но эксцентрический, по мнению сослуживцев, поступок консула вызвал толки.

— Следует признать, что воздух Сахалина оказывает на окружающих действительно странное воздействие, — публично отреагировало одно весьма высокопоставленное лицо, — многие называют это свободой, но я бы назвал его вернее маниакальным помешательством. Во время очередного рабочего визита консула на материк, находясь в обществе, вне пределов департамента, Новицкий поманил подчинённого в сторонку и в шутливом тоне попросил разъяснений.

— У меня чрезвычайно ограниченный штат, ваше высокóпревосходительство. Я мог бы запросить лишних людей, но знаю, что бюджет Сахалина и так давно вызывает в обществе ненужные толки. В моём распоряжении всего шестнадцать человек жандармов и этого достаточно, чтобы не допустить бунта, идея которого постоянно зреет в головах моих подопечных. Но людям при таком штатном расписании приходится выкладываться не за страх, а за совесть. Иногда им нужно отдыхать…

— Вы могли бы решать такие вопросы, не прибегая к бюрократическим методам.

— Обычно я так и делаю,ваше высокóпревосходительство, уверяю. Иначе я бы с головой завалил вас подобными бумагами.

— Поспите сорок минут и возвращайтесь сюда, — приказал Воронцов, усаживаясь за стол и раскрывая папку, — у меня может быть для вас новое задание.

Жаков козырнул и вышел. Когда в означенный срок он вернулся, молодой человек сидел склонившись над стенограммой в той же позе, но уже в мундире. На переносице у Воронцованаметилась вертикальная складка.

— Кто вас должен сменить? — спросил консул, не подымая на Жакова глаз. Тот назвал имя и звание жандарма.

— Попросите его принести мне кофе в половине восьмого. Хочу также просить вас быть на пристани сегодня в шестом часу вечера. Есть ли у вас штатское платье?

Жаков кивнул.

— Вот и прекрасно. Оденьтесь в него и потолкитесь на площади. Понаблюдайте за нашими подопечными накоротке, потом зайдите в «Интимные уголки» и пропустите пару стопочек. Посмотрите, что творится там. У вас есть мой прямой номер?

Жаков кивнул снова.

— Заметите что-нибудь необычное, тотчас дайте знать. Да, еще вот… — Воронцов оторвался от записей и протянул жандарму деньги, — вот вам на накладные расходы. Когда будете получать жалованье, эту сумму приплюсуют в ведомости, вернёте мне, а покуда возьмите в долг.

— У меня есть деньги, ваше превосходительство.

— Берите, — тихо приказал Воронцов, — не хочу чтобы вы испытывали стеснение. Я и так злоупотребляю вами, заставляя работать внеурочно. Во время следующего дежурства составите отчёт о выполнении задания и подадите лично мне в руки. Идите.

Воронцов снова углубился в путанную расшифровку стенограммы. Он пролистал ближе к концу и начал читать с момента появления в ванюшечной Николая Ивановича Бухарина:

Бухарин явился к самому финалу заседания в сопровождении своей супруги и еще одной молодой особы, которую гладил по коленке и называл своей племянницей. Лазарь Свердлов вскочил из-за стола, чтобы принять у г-жи Бухариной котиковое манто.

— Надеюсь, вы прекрасно провели без меня время, — тихим любезным тоном хмыкнул себе под нос Николай Иванович. — Потому что моё время было потрачено на бесполезные бракоразводные дрязги. Считаю необходимым, чтобы следующее заседание теневого правительства упростило процедуру развода, превратив её в простую ни к чему не обязывающую формальность. Именно этим я намерен заняться после переизбрания.

— Мы давно отстаиваем закон об отмене самого института брака, — подскочил со своего места Таратута-пятый, — этот бессмысленный и бесполезный реликт… ээээ… мммм…

Здесь Таратута замолчал, потому что у него закончилась аргументация.

— Почему здесь этот болван, — еще более понижая голос, обратился Бухарин к Таратуте-второму. — Это ведь ваш родственник? Уймите его, ради всех павших жертвами в роковой борьбе, настоятельно умоляю…

— Я понятия не имею кто этот господин и на каком основании он порочит нашу честную рабочую династию… — промямнил заплетающимся языком второй, и закачался, вставая.

— Сядьте, — приказал Бухарин. — Сядьте. И лишний раз не позорьтесь. Вам что, правда кажется, на вашей фамилии еще осталось свободное место, куда есть поставить еще одно клеймо?! Мне представляется достаточно странным другой вопрос: если этот господин не при делах, почему он выбрал именно ваше имя для своих диверсионных демаршей?!

Воронцов, прикрывая рукой рот зевнул над стенограммой…

— Что у нас со свежей кровью? — обратился Бухарин к торговцу репутациями.

— Мы имеем дело всего с двумя колонистами. Также завтра прибывают студенческий отряд, цыганский табор и известный бард, по специальному приглашению госпожи Бухариной…

— Барда можно отменить…? — спросил Николай Иванович, поморщившись.

— Едва ли… С ним заключен контракт на трехмесячные гастроли.

— Ладно… Давайте решим, какую можно извлечь из этого пользу. И урежьте ему суточные по возможности. Что с молодёжью? Есть идеалисты?

— Трудно понять. В основном это люди, стремящиеся попрактиковаться в выбранных ими профессиях и заработать некоторую сумму, которая должна стать подспорьем в следующий год обучения…

— Нищеброды? — скривился Бухарин.

— Не все без исключения. Сейчас среди молодёжи считается хорошим тоном не пользоваться семейными средствами во время обучения. Кроме того, мы наблюдаем такую странную вещь, как студенческие фонды. Когда заработанные за время практики средства распределяются между членами всего отряда, согласно нуждам…

— Ненавижу благотворительность, — нахмурился Николай Иванович. — Есть какие-либо перспективы заполучить из числа студентов перспективных сотрудников? Тех, что останутся здесь или будут представлять наши интересы на материке?

«Каков мерзавец!» — отметил про себя консул и сделал карандашную пометку на полях стенограммы.

— Мы работаем над этим, — господин Свердлов мягко взял лидера Бухарина за локоть, но лидер поспешно одёрнул руку.

— Плохо работаете. Мне не нужна ваша возня, мне важен лишь результат.

— Юноша, которого выслали сюда на год, сын Оренбургского полицмейстера…

— Что!? О, как же чудны дела твои, Фридрих Вильгельм Георг Гегель!

— Я думаю, нам ни при каких обстоятельствах не следует приближаться к этому субъекту, камрад, — попытался привстать с места Владимир Александрович, но выпуклый животик помешал ему.

— Лев Борисович того же мнения…?

— Простите…?

— Как здоровье г-на Каменева? Вы ведь его друг.

— Каменев давно спятил…! — сложив руки трубочкой замогильным голосом сообщил Владимир Александрович. Свидетельство его вызвало у всех еще достаточно трезвых собравшихся весёлый взрыв смеха. Один Бухарин сохранял звериную серьёзность.

— Простите, Володя, но если это так, вам лучше немедленно уйти.

— Зачем?

— Затем, что вы не член нашей партии. Я чту обязательства, и ясная память светлого некогда ума господина Каменева заставляла меня терпеть такого мерзавца, как вы…

— Большая часть собравшихся ни разу не принадлежит вашей партии. Никакой партии больше нет, остались только экономические интересы.

— Есть или нет партия, позвольте решать людям, имеющим к её созданию непосредственное отношение.

— То есть вам…

Последовала неловкая пауза. Собравшиеся будто разом протрезвели и занимали места в партере, ожидая продолжительного представления. Слышно было, как двигают стулья и еще кого-то громко выворачивало у уборной.

— То есть мне, — уверенно и тихо произнёс Бухарин, когда все шумы стихли. Владимир Александрович одышливо сопя поднялся:

— В таком случае, вынужден представить вам завещание господина Каменева, — он протянул лидеру сборища смятый желтоватый листок и обгрызанными краями. — Разумеется, это копия, почерк Льва Борисовича заверен несколькими очевидцами. Приятно было пообщаться…

Бухарин в ярости смял бумагу, зашвырнул комок в угол.

— Будь проклят Казбек Велиханов с его гуманизмом, и подельник его — Николка Ежов!! Гореть этим двоим в пролетарском аду!!!

Владимир Александрович, уходящий медленно, вразвалочку, тяжело ступая, обернулся в дверях:

— Если бы Скрябин принял в тот день решение оставить в живых одного из вас, не думаю, что его выбор пришелся бы вам по вкусу. Лев Борисович больше соответствовал его ожиданиям…

Внешне Николай Иванович сохранял спокойствие.

— Каменев уже тогда ничего не решал. Он всегда был свадебным генералом, оловянным солдатиком вождя… Подсадным болваном в добром польском преферансе…

— Ильич любил идиотов, — неуклюже пожал плечами толстяк. — Так говорят, во всяком случае, мне невдомёк. Я был ребёнком, когда вся эта трагедия разыгралась…

— Полагаю наше заседание следует считать закрытым, — переводя дух сообщил Бухарин нарочито обыденным тоном. — Евграф, будьте так добры, проследите чтобы никто не ушел отсюда, не оставив подписи под резолюцией. Если вам понадобятся помощники, наделяю вас мандатом привлекать к этому делу любого. Генрих Генрихович, Лазарь Бернгардович — прошу составить мне компанию. Всем остальным желаю удачи. Она вам понадобится.

Воронцов пересмотрел бумаги. Копии резолюции на которую ссылался Бухарин в них не было. Консул запер кабинет на один оборот ключа, спустился по боковой лестнице и заглянул в караулку. Лежа на узком топчане, Жаков дремал, вытянув руки по швам, словно продолжал стоять на посту. Воронцов молча застыл в дверях.

— Готов, ваше превосходительство, — через минуту доложил караульный, открывая глаза.

— Превосходно. Скажите, а кто принёс пакет с документами?

— Вроде посыльный.

— Вроде или посыльный?

— Какой-то малец, он всегда доставляет бумаги от Луня.

— Пакет был запечатан?

— Совершенно точно. Никаких следов вскрытия, я всегда проверяю по инструкции, после того казуса с его превосходительством Румянц…

— Распорядитесь, чтобы мне разыскали этого мальчика. И с Лунем я бы тоже хотел побеседовать…

— Вызвать его к вам повесткой?

— Ни в коем случае. Сегодня вечером у меня назначена деликатная встреча в его заведении, нужно поставить его в известность, чтобы он мог выделить мне минут десять–пятнадцать. И пусть ему дадут понять — в наших общих интересах чтобы больше никто не знал о разговоре.

— Так точно, ваше превосходительство.

Кивнув жандарму, Воронцов вернулся к себе.

* * *

Теперь он стал просматривать начало протокола:

…подали штофы охлаждённой водки со змеёй и суп том ям. Это вызвало оживление среди собравшихся, которые до сей поры скучали.

— Почему он всё время заставляет нас ждать? — спросил Борис Аврамьевич на ухо соседа, но так, чтобы слышали все. — Не кажется ли вам, милейший Рыков, что у нашего вождя происходит приступ открытой мании величия?

— Вы смелый человек, если не боитесь вести такие разговоры… — усмехнулся Владимир Александрович, пытаясь взять палочками креветку с общего блюда… — эти Валтасаровы пиры великолепны. Мечтаю только об одной вещи…

— Занять место отсутствующего лидера?

— Нет, что вы… я даже не состою в вашей, с позволения сказать, организации…

— …открою вам страшный секрет, — зашептал Борис А., склоняясь через стол. — Я в ней тоже не состою. Кажется, в члены не принимали никого, начиная с пятьдесят третьего года…

— Как такое возможно? Ведь старые большевики…

— Говорите, Владимир, что вы всё время запинаетесь. Все ленинцы уничтожены, а новые не народились. На сегодняшний день в СКП(б) состоит семь человек, что позволяет Бухарину держать контрольный пакет акций. Это у нас называется новой экономической политикой.

— Но шесть голосов против одного…

— А вы уверены, что их шесть? Мне кажется, что вы не вполне владеете отданным вам на откуп голосом. Три голоса у меня, один у Рыкова. Итого пять. Потому что я не настолько самоубийственный маньяк, чтобы идти против хозяина.

— Если мы объединим наши голоса, будет четыре против трёх…

— Против двух при одном воздержавшемся, потому что Корчагин хранит вечный нейтралитет. Такова его договорённость со скрябинскими.

— Тем более есть резон рассмотреть этот вариант. Четыре против двух лучше, чем против трёх.

— Вы не улавливаете иронии, Владимир Александрович…

— Простите, а здесь присутствует ирония? У меня плохо развито чувство комического…

— Неумение видеть смешное непростительный порок для негоцианта. Вы, между прочим, в курсе, что всё сказанное в этих стенах записывает специально обученный бухаринский секретарь?

— Нет ничего такого, чего бы я не осмелился повторить господину Бухарину в лицо.

— Превосходно.

— Меня нельзя исключить из вашей партии, поскольку я никогда в ней не состоял и не собираюсь впредь.

— Резонно. Но вы должны понимать, что ваш поручитель не вечен.

— Согласно правильно оформленным документам, смерть Каменева не будет иметь никакого решающего значения. Я сохраню его голос за собой.

— Старик весьма неосмотрителен, настолько вверяя вам свою судьбу.

— Старик ленински осмотрителен. Так он обезопасил себя от посягательств вашего шефа на его голос. А мы в тесном семейном кругу всегда сумеем договориться.

— Вас с Львом Борисовичем связывает родство?

— Я женат на его правнучке, но это дело пятое…

— Так вот, Володя… Вы позволите обращаться к вам по простому, в знак сугубого уважения?

— Ну разумеется, Боря… Мы ведь, я весьма надеюсь, должны стремиться к партнёрству.

— Если бы даже всё было так, как вам рисуется, мне бесполезен ваш голос… Три моих плюс рыковский, против вас и Бухарина, при одном воздержавшемся.

— Рыков может не поддержать вас…

— Рыков всегда поддержит того, кто сделает наиболее элегантное предложение. В любом случае, вы обойдётесь нам дороже. Но дело даже не в этом. Никаким голосованием разрешить наши разногласия невозможно, пока Николаю Ивановичу принадлежит реальная власть. А реальная власть — это кадры и деньги. И то и другое в его руках. Все эти люди, что нажираются сейчас на халяву за его счёт не дадут нам и шага ступить за порог, если один из нас рискнёт поставить вопрос на голосование. И даже если каким-то чудом вам удастся после такого поворота покинуть ванюшечную, придётся срочно собирать манатки и бежать в Наполеондорф, потому что жизнь в этом городе станет решительно невыносима. Я реалист. Я всегда выбираю наиболее реальный из существующих вариантов.

Воронцов оторвал от строк глаза. Холодный свет нового дождливого дня пробивался сквозь приспущенные жалюзи. Посреди кабинета стоял Максим Максимович, вошедший без стука, и молча наблюдая за консулом.

— Сколько времени? — спросил Воронцов. — Уже поздно?

— Половина восьмого. Приготовил вам завтрак — чашка бульона яйцо и тосты. Опять не прилегли за ночь?

— Ошибаетесь, Максим Максимыч. Прекрасно поспал. Почти четыре часа.

— Нормальные люди так не поступают. Чтобы мыслить ясно и здраво, чтобы не замыливался глаз, нужен полноценный отдых.

— О каких нормальных людях может идти речь, если мы с вами находимся в самом буйном отделении бедлама?

— И, тем не менее, мы призваны сюда затем, чтобы нести рассудительность и порядок.

— О чём вы говорите?! Полагаете, что этим людям еще можно чем-то помочь? Это вообще в человеческих силах?!

— Мы не знаем ответ, ни я не вы… Но если полагаете это невозможным, тогда лучше отступиться. Подать в отставку, уступить своё место другому, более достойному кандидату.

— Достойному! — фыркнул вспылив Воронцов, да что мы с вами понимаем в достоинстве, мы всю жизнь занимавшиеся подлогами и провокациями! Что понимал в достоинстве циник Мещерский или этот придурок, который оставил тут на нас массу неразрешимых загадок!? Вероятно я заслужил свою судьбу, да еще вас потянул вослед за собой… Но клянусь, что вы последний, кого я в здравом уме …вовлек. Подохну на этой должности, чтобы никого больше не подвергать.

— Возможно, если вы поспите еще часа три, ваш взгляд на мир станет немного более оптимистичен.

— Друг мой, едва определится что-нибудь с этим заговором я отдохну, даю слово. Разве я похож на этих упрямых ослов, считающих что трудиться нужно по двадцать часов в сутки, семь дней в неделю, двенадцать месяцев в году, без выхода в отставку и перерыва на частную жизнь?! …батеньки мои, честные настоящие коммунисты, я ведь совсем превратился в одного из них! — Воронцов хлопнул себя по лбу и расхохотался. — Знаете что, Макс? Немедленно следую вашему совету. Иду спать, разбудите меня в одиннадцать. Конец стенограммы я успел проглядеть. Они собирались для того, чтобы подписать какую-то там бумагу, её необходимо найти… Я просил Жакова найти также мальчишку-курьера и устроить мне встречу с Лунем… Курьером займитесь вы, а с китайцем должен побеседовать я…

— Он должен понимать, что я ваш советник и в ваше отсутствие обладаю теми же полномочиями. Любой сотрудник консульства должен обладать полномочиями, позволяющими прикрыть вас в чрезвычайных обстоятельствах.

— Дорогой мой Макс, у меня решительно не осталось сил с вами спорить, — зевнул консул. — К тому же Лунь не представляет для нашего отечества никакой угрозы. Что касается этих бесчисленных карбонариев, то да, совершенно согласен, они должны бояться вас или Колю так же сильно, как и меня. В идеале у них должно дух сводить от одного вида голубого мундира, но тогда общение с ними будет совершенно невозможно… Может быть это и к лучшему, потому что я не испытываю никакой нужды…

— Возьмите шофёра, пусть отвезёт вас в резиденцию…

— Нет необходимости, я прекрасно устроюсь и тут… У меня есть всё, о чем может мечтать усталый человек: чистые простыни, удобная пижама, и даже початая бутылка хереса…

Воронцов кивнул и удалился в свои апартаменты, по обыкновению оставив приоткрытой дверь.

5. перед отплытием

Все с кем сталкивался Уинстон со времени прибытия в Восточную Сибирь были немногословны и предупредительны. За полтора месяца бывшему узнику совести так и не удалось как следует попрактиковаться в русском языке. Все как будто куда-то спешили и чего-то смущались.

— Сударь… — говорили они скороговоркой, отводя глаза… — Будут ли у господина колониста какие-то пожелания и вопросы? Довольны ли вы своей комнатой (ужином, обедом, проведенным инструктажем, транспортным средством и пр…)? Не желаете ли получить что-нибудь еще?

— Вы могли бы мне рассказать немного о России, о себе, о месте в которое я еду? — приветливо улыбался Смит.

— Извините нас, сэр, но если у вас нет пожеланий по поводу нашей работы… Посмотрите буклет, посетите бесплатную экскурсию по городу, до отлёта (отхода поезда). Посетите курсы профориентации, там вам расскажут о наличии вакансий на Сахалине, и посоветуют какими дополнительми навыками лучше овладеть, чтобы получить эту работу. Желаем удачи и счастливого пути, сударь!

Сначала Уинстону думалось, что местные жители просто завалены работой, но наблюдая за происходящим вокруг, он быстро обнаружил, что они никуда особо не торопятся, а просто стараются (что называется) поскорее сбыть его на руки с рук… (Интересно, подумал Смит, правильно ли я пользовал эту фразу? Надо бы спросить кого-то компетентного, да в том-то и дело, что спросить на самом деле и некого). Между собой русские были весьма общительны и не столь подозрительно приветливы. Встречаясь друг с другом, они тут же завязывали бесконечный разговор, который всегда начинался с середины и был абсолютно непонятен Уинстону, который не знал начала и не был в курсе относительно бесконечного множества местных реалий. Близкое присутствие чужака их в этих разговорах тоже, видно, совершенно не смущало, словно бы они догадывались, что навязчивому бритишу ни гегеля не понять в их повседневных секретах. Но стоило Уинстону ненароком напомнить о себе, на окружающих его лицах тут же проступала странная улыбка, немного смущенная и даже заискивающая, но при этом исполненная сознания внутреннего своего превосходства.

— Простите, мистер Смит, вы еще чего-то хотели?

Так относятся к безнадёжно больному, с ужасом понял Уинстон на третью неделю своего путешествия. Неужели отныне так будет всегда? Они сторонились его, как будто боялись заразиться неизлечимым недугом, хотя заранее было ясно, что болезнь не передаётся столь простым путём, от человека к человеку. Чтобы заболеть нужно совершить что-то еще, помимо бытового контакта, какое-то невообразимое для нормального человека действие. И в то же время они боялись дать понять ему, что знают о его недуге, его уникальном уродстве, делающим его особенным, не хотели чтобы благодаря им он чувствовал себя изгоем… А еще они старались безукоризненно выполнить свою работу, именно она обязывала их быть доброжелательными. Хотя на самом деле они были просто обыкновенными людьми, со своими странными для чужестранца радостями и горестями…

Перед отправкой на место пребывания, Уинстона возили по всем крупным городам восточнее Енисея. Вряд ли это было сопряжено необходимостью вынужденных остановок на пути из пункта А в пункт Б, где А это Мельбурн, а Б — Ленинабад, потому что в Иркутске Смит оказался на две недели раньше, чем в Красноярске. Возможно, полагал наш странник, меня пытаются таким образом сломить, показывая эти прекрасные города с великолепными магистралями, удивительными парками и разнообразнейшими культурными учреждениями. Смотри, будто говорят они этим мне, чего мы добились, превратив совершенно непригодные для жизни пространства, скалы и болота, и вечную мерзлоту в идеальную для человека среду обитания. В то время как вы, бритиши, занимались оправданием собственного людоедства, да ещё реконструкцией бараков в казармы. — Да, но мы вынуждены были противостоять целому миру, и вам в том числе, потому что с вашей лёгкой руки нас почти что перестали считать людьми вообще. Вы, русские, ненавидите нас, англичан, и нашу добрую старую Англию, — сам собой поднимался откуда-то из нутра, от самой селезёнки, какой-то новый, ранее незнакомый Уинстону Смиту внутренний голос. Раньше, будучи сотрудником миниправды он тайно стыдился бы подобного альтерэго, потому что голос вещал почти дословно то самое, на что била официальная ангсоцовская пропаганда вся лживая насквозь …! Мы сами виноваты в том, что превратили себя в то, что мы есть, потому что русским также пришлось в ХХ веке несладко. Мы были для них той еще занозой в заднице, но даже и без нас у них по уши проблем. И это не помешало им облагородить свой мир, сделать его таким уютным и вполне пригодным для обитания… — Но нет, не сдавался внутренний сотрудник миниправды, если посмотреть на наших врагов не через розовые очки, их мотивы вовсе не будут казаться столь благородны. Они втянули нас в гонку вооружения, внедрили в наши умы семена лжи, породили поколение внутренних врагов… Таких как ты, дружище, который спустя рукава делали свою работу, за которую партия и новобританский народ сделали тебя человеком, наделив статусом сознательного гражданина. Ты был в одном шаге от принятия в члены внутренней партии, но выбрал предательство и саботаж. — Это ложь, холодно возражал прежний Уинстон, или Бог его знает какой по счёту, вы свели меня с ума, расщепили мою личность, заставили ненавидеть себя. Вы убили мою жену. — Послушай себя, ухмылялась искаженная новая совесть. Ты смеялся над нами, над своей страной и своим народом, ты обманывал нас, ты нарушал все нормы, жил исключительно ради себя… Мы терпеливо опекали тебя, ждали когда настанет момент просветления, когда ты осознаешь глубину собственного падения… Мы вели тебя за руку над пропастью, по краю которой ты скользил, подхватывая всякий раз, когда ты оступался… Будут ли русские относиться к тебе и таким как ты с той же заботой и трепетом? Ты умрёшь вдали от всех, кто был тебе дорог, на затерянном в океане глупом острове, ни капли не похожем на все эти, созданные для потрясения воображения города… — Я поймал тебя! Уинстон начинал размахивать руками от возбуждения, отчего посетители в торговом центре на берегу реки, отделяющей Западную Сибирь от восточной, начинали с опаской оглядываться и шарахаться в разные стороны…

— Простите, простите… — начинал запинаясь бормотать Уинстон, — я задумался о чём-то своём… Очевидно у меня культурный шок, так кажется называется состояние, когда человек сталкивается с чем-то совершенно неизведанным доселе!?

— Вам… принести воды из кулера? — спрашивали окружающие.

Да-да, я поймал его, продолжал думать прежний Уинстон Смит, он вовсе не совесть, какой хочет мне казаться, а просто набор устоявшихся предрассудков… Отрыжка госпропаганды. — Ты можешь успокаивать себя сколько угодно, но в глубине души ты знаешь, что никакого различия между нами не существует. То есть, технически не существует ни тебя, ни меня, ни единого субъекта которым мы якобы являемся, а существует биологический организм, именуемый для удобства мистер Смит, со своей социальной историей, в которой полным полно слепых пятен, серых зон и логических противоречий… Твои-мои наши нейронные связи строились на конфликте двух воображаемых миров, двух противостоящих суперцивилизаций. Эти связи формировались в странном, внутренне противоречивом и крайне небезопасном для окружающих мире. И вот теперь, когда мир перестал восприниматься как угроза, оказалось что опасность у тебя внутри. Ты сорок лет боролся с тоталитарным гнётом Социалистических Штатов, но теперь, когда штаты наконец остались в прошлом, и у тебя внутри нет ничего, кроме штатов…

На следующий день Уинстон оказывался в другом городе, встречался с другими людьми и новые впечатления отодвигали на задний план внутренний раздрай, все не имеющие правильного ответа вопросы. Он быстро утомился в самом начале пути, которому не было видно ни конца, ни края и втайне мечтал о конечной остановке. Он знал, что на Сахалине всё будет не так, как на материке, и снова придется привыкать к изменившемся реалиям. Но если бы теперь ему предложили остаться, выбрать любой город из тех, через которые пролегал его путь, скорее всего Уинстон ответил бы отказом, определив, что намерен пройти уготованное до конца. Сахалин, как конечная (или всё же промежуточная) точка превратился в гештальт, который необходимо было в себе закрыть. Они заранее знали это и готовили тебя к конечной точке, безапелляционно заявлял новый внутренний критик. Они заставили тебя смириться с конечной участью. Отныне ты навсегда посажен на свой шесток, сверчок…! — Замолчи, замолчи, замолчи…, шипел на него Уинстон отмахиваясь обеими руками. — Или еще не посадили, заключал цензор, как это глупо вести споры с самим собой, правда ведь? Ты, (то есть я) прекрасно знаешь (знаю) что некому и нечего возразить и некого заткнуть…

В один прекрасный день Уинстона пригласил на аудиенцию какой-то благовещенский чиновник. Это был маленький кругленький человечек, с лицом отличника или хорошо осведомлённого младенца в здоровенных очках.

— Мы рады приветствовать дорогого гостя в нашем замечательном городе! — с подозрительным энтузиазмом приветствовал его хозяин прямо с порога, раскрывая объятия. — Как вам в наших краях?

У чиновника была странная улыбка, одновременно совершенно деревянная и претендующая на безграничную искренность. Всякий раз, когда от открывал рот, очки спадали с носа, и он поправлял их движением необыкновенно ловким, но в то же самое время и угловатым.

— Я… — пробормотал застигнутый врасплох Уинстон Смит, невольно отстраняясь назад от объятий, и тотчас смущенно подаваясь вперёд, слишком очевидно смущаясь странной двусмысленности. Но чиновник в последний момент ловко, как большой мяч для фитнеса отпрыгнул в сторону, уклонился сам, и сунул посетителю мягкую влажную руку, болтающуюся, как шарнир на манекене… Деликатному Уинстону стало не по себе от слишком очевидных гоголевско-щедринских метафор, что так некстати одна за другой всплывали у него в голове, выпрыгивая на поверхность, как поплавки во время клёва, — …вижу, что Россия жива, и за последнюю сотню лет здесь ничего не изменилось…

— Правда?! — настороженно навострил курносый нос чиновник. — Мне казалось, мы достигли фантастического, невероятного прорыва. Все эти прекрасные города, магистрали, предприятия… Вас, кстати, водили на экскурсию на одну из демидовских фабрик? Это просто Вагнер, воплощенный в пространстве, живая песнь пяти стихий…

— Я хотел всего только заметить, что русские люди по-прежнему остаются удивительнейшими представителями человеческого рода, тайна русской души, изображенная в старой традиции романах до сих пор не разгадана, а потому может быть и жива…

— Вы поэт? — чем-то озаботился маленький чиновник, — стихи не пишете?

— Простите меня, ваше…

— Ах да, я забыл представиться! — хлопнул себя по лбу человечек. — Я же забыл представиться… Имя моё, Сергей Влодиленович Глинский, и да, в каком то роде я из великого княжеского рода, можно сказать потомок Рюриковичей, что совершенно несущественно. Мой дед оказался совращенным одним из самых великих авантюристов ХХ века, и даже назвал в его честь своих сыновей — Марлена и Владлена… Второй, как вы догадываетесь, был моим отцом, и остаётся им, несмотря ни на что. Деда лишили всех званий и титулов, но оправдали судом присяжных за отсутствием улик. Ему инкриминировали крупные растраты полковых денег. Он был разжалован в солдаты, попросил об отставке и вскоре добровольно отправился на остров за своим вождём. Бабушке предлагали отречься от него, на что она ответила, что-то в духе: каждый человек должен принимать последствия собственного выбора. Так и не развелась с ним, хотя на Сахалине князь Глинский кажется обзавёлся новой семьёй. Там попустительствуют многим серьёзным правонарушениям, в том числе и в области матримониальных связей. Двоеженство, говорят, считается едва ли не повсеместной нормой, у тамошнего бонзы Николая Бухарина, по слухам целый гарем…

— Вы руководствуетесь слухами…? — вырвалось у Уинстона, он тут же покраснел до кончиков ушей, одёргивая себя, — простите меня, за то что перебиваю.

— Нет-нет, что вы!!! — воскликнул Сергей Влодиленович, ловя падающие очки на лету, — это вы должны извинить меня, за неподобающую велеречивость. Я обязан был скромно представиться, а не расписывать свою наполовину засохшую ветвь генеалогического древа… Глинские, знаете ли вы это их курса истории Соловьёва, или нет, всегда попадали в двусмысленные ситуации и делали непростой выбор на исторических развилках. Так что дед наш, в каком-то смысле продолжил традицию, а бабушка она не совсем как декабристка… У неё, во всяком случае, хватило ума пересидеть здесь в Амурском крае… Отцу и дяде пришлось тяжело, но надо отдать им должное, они с поразительной отрешенностью и терпением несли своё наследие. Единственное, что позволил себе отец, это изменить одну букву в начертании собственного имени, причем так, что на слух и не отличить, но это устанавливает всё же некоторую несомненную дистанцию между нами и тем картавым чудовищем… И вот я, начавший свою карьеру с самых низов, уже пять лет как являюсь временным генерал-губернатором Амурско-Уссурийского края. Обращаться ко мне следует, как к его высокопревосходительству, не смотря ни на что.

— Благодарю ваше высокопревосходительство за столь исчерпывающий и познавательный ответ, — поклонился Уинстон церемонно и неуклюже. Маленький генерал-губернатор прыснул в кулачок:

— О! Вот это только что была неподражаемая английская ирония, правильно я вас понял!?

— Еще раз прошу прощения, ваше высокопревосходительство, но я ничего не смыслю в английских традициях. В силу определённых исторических обстоятельств мы, бритиши, утратили связь с нашим прошлым, вы меня правильно понимаете…?

— Вполне, — кивнул Глинский как-то мгновенно потускнев… — но скажите, — цепляясь за последнюю соломинку спохватился он, — вы ведь следите за тем, что происходит на вашей исторической родине, в старой доброй Англии? Почитаете Её Величество Елизавету и наследного принца Карла, и надеетесь на будущее воссоединение нации?

— Вынужден огорчить вас. Официальная точка зрения министерства правды, в котором я подвизался в качестве сотрудника до того, как меня списали на профнепригодность, состоит в том, что оставить Королевскую семью в живых было непростительной ошибкой, если не преступлением. Даже непререкаемый авторитет великого Армстронга не способен смыть это пятно несмываемого позора… Правда, как я слышал, по последней официальной версии Большой Брат убил настоящего короля Георга и всех его родственников, а их места заняли специально подготовленные двойники.

Временный генерал-губернатор совсем поскучнел.

— Вы спросили меня, не пишу ли я стихов? — пришел ему на помощь гражданин Смит, меняя тему, — что вы имели ввиду?

— Теперь не важно, — скривился словно от оскомины Сергей Влодиленович, — просто мне в какой-то миг показалось, что вы излишне восторженный господин… Не стоит идеализировать русского мужика, мистер Смит, нет в нём совершенно никакой загадки. Русский человек — мечтатель, лодырь, неисправимый мошенник и раздолбай. Вот и вся наша тайна. Эта страна полна людей, которым не мешало бы повзрослеть и стать такими же серьёзными и ответственными как вы, англичане. Впрочем, как вы уже могли убедиться, в материальных делах нам удалось добиться на протяжении ХХ века определённых успехов…

— О да! Это потрясающе!

— Нет здесь ничего потрясающего, уверяю вас. Просто некий загадочный действительный тайный советник, Георгий Александрович Артуров, специально связался со мной и настоятельно меня просил, чтобы я устроил вам этот круиз, перед тем как вас отправят на вечное поселение.

— Джордж говорил, что к этому назначению следует относиться как к временному. Это реабилитация к русским условиям, а не ссылка. На Сахалине нет ничего такого пугающе-страшного, с чем подвизавшийся на госслужбе бритиш не сталкивался бы раньше…

— Кто таков сей Джордж…? — настороженно повёл левым крылом носа временный генерал-губернатор, правой рукой удерживая очки на носу. — Ах да, конечно…! Что же, остаётся надеяться что действительный тайный советник информирован на ваш счёт лучше, чем я… По моим данным, приговор хоть и мягок, но окончателен и пересмотрению не подлежит. Я почти не знаю случая, чтобы кто-то возвращался с Сахалина в нормальную жизнь, если разве что вы не ирландец… Хотя назвать ирландский способ существования нормой у меня язык не повернётся, но да: они, ирландцы, постоянно шныряют сюда-туда, иногда оседая там или здесь на несколько лет. Желаю вам удачи, любезнейший мистер Смит. Завтра утром мой вертолёт доставит вас в Пóгиби-Лазоревские, откуда вы паромом оправитесь в Ленинабад. Если его высокопревосходительство Артуров когда-нибудь спросит о круизе, надеюсь на самые лестные ваши рекомендации.

Временный генерал-губернатор пожал Смиту руку, на этот раз достаточно крепко, и аудиенция завершилась.

6. паром

Всякий раз, проезжая через Лазоревские Пóгиби, коллежский советник вспоминал какое впечатление произвело на него это место впервые и как оно изменилось за последние тридцать лет. Огромный современный город, с рыбообрабатывающим комбинатом, доками, жилыми районами и парками. Рядом со зданием пассажирского порта гигантский реабилитационный центр, предназначенный для возвращающихся к нормальной жизни бывших колонистов, а также для профессиональной ориентации тех, кто впервые отправляется на остров, вынужденных пробыть там какое-то достаточно продолжительное время. Вторых на порядок больше чем первых, несмотря на то, что коллежский советник теперь добился амнистии для всех, кто пробыл на Сахалине свыше двадцати лет и при этом не был замечен ни в каких значительных злоупотреблениях. К созданию самого реабилитационного комплекса Венедикт Фёдорович также приложил немало усилий, и хотя он и считал гордость недопустимым пороком, всякий раз испытывал немалое чувство удовлетворения даже при самом беглом взгляде на собственное детище.

— Это не моё… — смущенно повторял он всякий раз, когда кто-нибудь пытался вспомнить его заслуги. — Здесь кропотливый труд нескольких тысяч наших волонтёров. В плюс себе могу поставить лишь то, что мы не потратили ни копейки из государственной казны, хотя насколько мне известно, члены Императорской Фамиліи делают щедрые анонимные пожертвования…

Комплекс пустовал, сотрудники его месяцами маялись от вынужденного безделья, что немало угнетало Венедикта Фёдоровича. Он продолжал верить, что по прошествии достаточно длительного срока дело начнёт приносить должные плоды, необходимо лишь как-то дотянуть до этих светлых времён и не закрыться. Поэтому коллежский советник пребывал в постоянном поиске временного заработка для сотрудников центра. Так они по самой символической стоимости стали предоставлять услуги всему Приморью. Услуги которые, как можно было догадаться, не покрывала обычная медицинская и социальная страховка. До Венедикта Фёдоровича доходили сведения, что в других губерниях и уездах Россіи стали создаваться такие же центры по образцу его детища.

Как выглядел город тогда, мы с вами уже знаем. Несколько домов да чудной старинный скит-острог в котором размещались ожидающие парома. Ожидающих оказалось на удивление много. Цыганский табор, огромная группа юношей и девушек в одежде отдаленно напоминающей студенческие мундиры, но более приспособленной к полевым условиям. Несколько деловых корейцев в смокингах, два купца державшиеся демонстративно в стороне от прочих, и немолодой человек с гитарой явно из образованных, но почему-то в кирзовых сапогах, телогрейке и заношенном до дыр свитере. Этот тип явно не находил себе места, то пытаясь приткнуться к одной из компаний, то пугливо дистанцируясь.

— Я слышал, что помимо меня на остров отправляют всего одного человека, — обратился Уинстон к охранявшему ворота скита жандарму.

— Так оно и есть, — с неохотой отвечал тот, глядя куда-то за плечо Уинстона вымученно улыбаясь. — Все эти господа приглашены потрудиться во благо отчизны, поскольку на острове, судя по всему, разруха царит.

— Вы сами там были когда-нибудь?

Подавив вздох, жандарм спрятал любезную улыбку и угрюмо сообщил:

— Нам оно ни к чему. Посадим вас на паром, и прощай! Пусть другие с вами там горя мыкают.

— Не кажется ли вам, что здесь не очень-то оборудованное место? — не отставал пытливый англичанин, не желая понимать, что конвойного тяготит продолжение беседы. — Хоть бы скамьи какие-то поставили, уже было бы удобнее.

— Здесь вам острог, а не профилакторий. Покойный господин Мамонтов был, видать, человек со странностями, замысливал подобную блажь, да помер. А до него здесь вообще того-й, один частокол стоял, за ним и ждали у моря погоды. Да вы не пужайтесь, паром скоро прибудет. Ночевать здесь не оставят, капитан комендант Миронов господин человеколюбивый, случись какая оказия он к себе ночевать заберёт…

И конвоир отвернулся, совершенно уже недвусмысленно давая понять, что не заинтересован в продолжении знакомства. Как раз в это самое время ворота распахнулись и какие-то люди внесли грубо полаченные деревянные стол и скамью. Уинстон думал обрадоваться, но оказалось что всё это удобство и благолепие предназначено исключительно для купцов, которые заказали себе штоф и закуску в местном трактире. Пришедшие принялись накрывать на стол, в то время как купцы расселись на скамейке, налили по стаканчику и, чокнувшись, пригубили. Студенты глядя на них тоже решили отобедать и стали доставать из сумок всякую снедь. Корейцы и цыгане чувствовали себя совершенно как рыбы в воде, и только бедный попутчик с гитарой продолжал маяться в одиночестве, неприкаянный. Уинстон решил, что это очевидно и должен быть его товарищ по несчастью и направился прямо к нему.

— Разрешите представиться, — радушно улыбнулся он, — бывший сотрудник госаппарата Социалистических Штатов Уинстон Смит, признан у себя на родине социально опасным, выменян в качестве узника совести государевыми людьми и отправлен вместе с вами на Сахалин.

— Вы наверное думаете, что я из ваших, из каторжных, — ответил человек в телогрейке, брезгливо глядя на протянутую для пожатия руку. — Так вот что, кореш, ты ошибся… Я музыкант и поэт, еду с гастролями, по приглашению. Ничего общего с вашим братом кандальником иметь не желаю.

И отвернулся, поворотив гордый нос прямо на предающихся чревоугодию негоциантов…

— Прошу меня простить, — проявил неуместную и странную настойчивость Уинстон, — но тут явно какое-то недоразумение… Меня полностью реабилитировали в глазах общественности, и называть меня преступником вы не имеете права! Впрочем, — прибавил он, виновато подернув плечами, — не думаю, что вы умышленно пытались меня оскорбить, я вероятно недостаточно ясно определил своё общественное положение, из чего, наверняка, вы и сделали превратные выводы… Поймите, я еще достаточно неуклюже говорю по-русски. У меня был обширный круг чтения, но так чтобы попрактиковаться в живой речи никаких возможностей не было…

— Мужик, без обид, — неприязненно посмотрел на него человек с гитарой, — но пойми, мне нет дела до того, насколько хорош твой английский и откуда ты взялся. Я … — тут он назвал свои имя-фамилию, — не занимаюсь благотворительностью и не ищу знакомств. Просто по жизни теперь тяжелая полоса, иначе ни за что не согласился бы на эту работу…

— О, я прекрасно знаю вас! — воскликнул бритиш. — Мне доставляло большое удовольствие слушать ваши выступления по Радіо Имперіи… Вы замечательный шансонье!

— Я бы скорее сказал бард, — невольно улыбнулся собеседник, — Всё это конечно же полная ерунда, недостойная настоящей поэзии… Вагонные куплеты. Когда я согласился работать на радио, тяжелые времена для словесности уже, видимо, начинались… Мог ли я предположить тогда, что всё зайдёт столь далеко, что через каких-то несколько лет придётся давать концерты по острогам…? Поэтов больше не ценят. А поэзии вообще трындец!

— А как же Бродский? — спросил Уинстон, и всё благодушие тут же исчезло с физиономии барда.

— А что Бродский? — обиженно выпятил нижнюю губу тот. — Бродский, разумеется безусловный гений. Но поэзия делается не так. Нельзя выдать Менделеевскую премию одному и положить хреном на всех прочих. Литература это прежде всего среда. Среду уничтожают, оставляя вместо нас выжженную землю!

Уинстон топтался рядом, желая сказать барду что-нибудь еще, но не располагал, должно быть достаточным для утончённой беседы словарным запасом. Немного помаявшись, он попятился, желая по-английски уйти, но тут бард поднял голосу и впервые посмотрел на него с неподдельным любопытством:

— Сбегаете значит…? — воробьиный голос его звучал чётко и зло…

— Простите… мне показалось… Разве общество моё вам не в тягость?

Бард неопределённо подёрнул плечами, словно тщась сбросить со своей шеи навязчивого наездника.

— Или мне остаться?! — Уинстон сделал полшага вперёд, бард повторил свой жест. — Простите, но я совершенно не понимаю вас. Должно быть у нас, у бритишей иная невербальная лексика.

— Вы никому ничего не обязаны! — с неожиданным исступлением отвечал бард, — никто не нуждается в вашей снисходительности, это унизительно, это выше человеческих сил!!

— Что произошло? — огорчился Уинстон.

— Отвалите! — отмахнулся бард и закрыл лицо руками. При этом было видно, что его покрасневший от нервного возбуждения глаз сквозь пальцы продолжает наблюдать за Смитом, исступленно и пристально. Уинстон испытывал самое искреннее желание провалиться теперь на месте. По счастью, объявили посадку на плавсредство.

Паром «Константинос Кавафис», перевозивший пассажиров и грузы через Татарский пролив, был гигантский, ветхий и неуютный. На сходнях всякий человек чувствовал себя канатоходцем под куполом, хоть по правде говоря, это был весьма основательный трап, по которому при особой нужде возможно было провести даже слона. Слона Уинстон впрочем не заметил, но откуда ни возьмись появились лошади, небольшой табун, который цыгане пытались протащить на палубу. Произошла короткая стычка с помощником капитана, который посчитал табун незадекларированным грузом. Цыгане в ответ галдели, размахивая руками и тыча в нос моряку какой-то древней бумагой, подписанной, если Уинстон не ослышался, еще премьер-министром Столыпиным. Разговор велся на странном диалекте, в который ромалы лихо вставляли никому не понятные идиомы, используя их как юридические термины.

— Как это мило… — хмыкнул бард, восседающий в ожидании посадки на своём сундуке, беспечно болтая ногами. На него вдруг снизошло безразличное благодушие. — Разве въ какихъ столицахъ встрѣтишь в наше время подобную пастораль?!

Помощник капитана исчез и привел боцмана себе в подмогу. Посовещавшись с полминуты они нашли выход из сложившейся ситуации.

— Сначала погрузим людей, а потом, если на палубе останется место, решим что делать со скотом…

Цыгане заголосили все разом, замотали в ответ руками еще яростнее, но вынуждены были отступить. Колонна пассажиров медленно тронулась с места, задвигалась по трапу.

— Откройте саквояж, — приказал Смиту помощник, когда подошла его очередь на посадку. — Где ваш остальной багаж?

— Я путешествую налегке.

Моряк почему-то нахмурился, сделал пометку в своём блокноте.

— Поднимайтесь на верхнюю палубу, занимайте место. Будет прохладно, дует пронизывающий ветер… Советую обратиться к членам команды, вам предоставят экипировку на время переправы… Сундук необходимо сдать в багажный отсек, — обратился он уже к барду. — На палубе поверните налево…

— Я не имею ни малейшего желания сдавать багаж…! — тут же вступил в перепалку бард. — В прошлый раз, когда я законопослушно сдал вещи…

Продолжения Уинстон услышал. Поток пассажиров двигался вперёд. Расположившись на палубе у самых перил, так чтобы можно было любоваться пейзажем, Уинстон ждал, что докучливый попутчик скоро нагонит его. Но тут от группы студентов отделился румяный, похожий на переростка-херувима молодой шатен и вразвалочку приблизился к бритишу.

— Здрасте, — протянул он, — надо полагать это вы Винсент Джонс, известный диссидент и единственный порядочный человек на этом корабле дураков!?

— Простите, — вежливо улыбнулся Уинстон, — но вы верно что-то перепутали.

— Правда?! — почесал макушку пухлый молодой человек, — вот ведь незадача… И кто, скажите на милость, здесь джуниор-интендант Джонс? Кроме вас я не заметил ни одного иностранца…

— Моё имя Уинстон Смит.

— А-а! Вот оно что! — хлопнул себя по лбу юноша. — Ну так это полностью меняет дело! И какого лешего вы морочите мне тут голову!? Я не обязан помнить все ваши имена, когда толком мы даже и не знакомы!

— Позвольте спросить, вам не холодно в шортах? — рассеяно задал вопрос Смит, разглядывая новое лицо.

— Какое ваше дело, Джонс…? То есть Смит, разумеется! Вы обязаны меня простить, у меня идиосинкразия на ваши иностранные имена… Если бы вы были великим писателем, тогда я бы точно ни с кем вас не перепутывал. Но вы ведь просто чиновник, не так ли?

— Наверное вы правы, — Уинстон задумался. — А впрочем, какой я, к ленину чиновник? Третий год уже не при делах.

— О, вы уже изучили местные ругательства, — одобрительно тряхнул головой молодой человек, — с вами не всё так уныло и безнадежно. Должно быть мы подружимся.

— Простите меня, но вы забыли представиться.

— Вы очень наблюдательны, — расплылся в улыбке юноша. — Можете называть меня просто Дима, и давай сразу на ты, я не терплю этих чопорных архаических церемоний.

— Однако… — промычал Уинстон Смит, не будучи готов к столь скорому сокращению социальных дистанций. Юноша схватил его за плечи, посмотрел в глаза, встряхнул и вдруг рассмеялся совершенно подкупающим смехом, искренне-детским. «Человек, который так смеётся не может быть негодяем, — машинально подумал Уинстон. — Что же такого он совершил, что его высылают из России прочь?»

— Дело ведь не во мне, а скорее в отце, — заговорил молодой человек, словно упреждая эти бестактные мысли. — Или даже не столько в оренбургском полицмейстере, как таковом, сколько в его общественном положении… Вот умора, вы же ничего не смыслите в реалиях нашей жизни, не правда ли!? Простите меня, должен всё объяснить по порядку. Мой папенька — Лев Зенонович Небугай на протяжении нескольких десятилетий подвизается в Охранном Отделении Тайного департамента. По молодости Лев Зенонович был исключительно порядочным человеком, разумеется настолько, насколько вообще можно называть человеком фараона… Фараон — по-русски означает держиморда, как в вашей Британии, я без понятия…

Здесь Димитрий Львович во второй раз рассмеялся и на этот раз в спорадическом хохоте его Смит уловил подозрительно-фальшивые нотки. Щепетильный англичанин тут же устыдился чуткости своего слухового аппарата.

— Давайте лучше поговорим про вас, Джонс… — подмигнул юноша. — Слыхал краем уха, что ты знаменитость, якобы какой-то английский писатель написал про вас целую книгу. Кажется это был Грэм Грин и книга называлась как-то странно… The Comedians?! Впрочем пустяки, откуда тебе знать подобную чушь!?

— Генри Грехема Грина никак нельзя считать британцем, — отметил Смит, — он родился в одной из бывших колоний и всю жизнь провёл в странствиях. Только на старости лет ему удалось осесть в швейцарском кантоне Во. Реставрацию Виндзоров он не принял, заявив что Британия возродится только тогда, когда наступит полное воссоединение нации и исчезновение с карты мира Социалистических Штатов, этого уродливого социального эксперимента… Пропаганда USSS объявила Грина одним из главных наших врагов.

Уинстон выговаривал заученные формулировки бесстрастно и четко, словно воспроизводящее устройство в которое вставили нужный цилиндр для патефона. Казалось голос его воспроизводит всё в точности, вплоть до звуковых шумов и помех.

— Да вы ходячая кружевная вязь, приятель! — восхищенно поднял перст юный Небугай и взмахнул им перед носом у опешившего англичанина. — С тобой можно обходиться без компьютера!

— Труднее всего не заучить текст, проблему представляет удалить его из памяти, — пробормотал Уинстон, платком промакивая со лба выступившие капли пота. — А потом, по прошествии неопределённого срока извлечь его обратно, когда мир повернулся на 360°… Управление миниправды не доверяло эту функцию машинам, поэтому были люди, способные заучивать базу данных наизусть. Специальными препаратами преступные отделы их мозга блокировались, отчего многие нейронные связи становились недоступны.

— Вы… этим занимались? Не об этом ли Грин всвоих «Комедиантах» писал…? Комедианты это что ли такой сарказм, да? Что-то мне вдруг стало жутко. Вы — экземпляр.

— Нет, я занимался переводами с русского языка. Ваш язык очень сложен для нас своей эмоциональной насыщенностью и неоднозначностью. Мы конкретные люди у которых слова редко расходятся с делом.

— Вот оно значит как… И что же интересного нашел в вас этот мистер Грин?

— Грин не писал обо мне ни строчки, он вообще не имел ни малейшего представления о том, что происходит в USSS. Его роман, если речь о The Comedians, об одном агенте Штатов в Католическом поясе Америки…

— Вы разве бывали в Америке? Вы католик?

— Нет, никогда. Я вне вероисповедования, хотя мне кажется мои родитель были христианами и принадлежали к Русской Церкви…

— Какая дикость! — фыркнул Димитрий Львович.

— Вы, простите, имеете что-то против христианства…?

— Не говорите ерунды, Браун… Разумеется я добропорядочный прихожанин. Только я живу в России, где мне не нужно рисковать жизнью ради того, чтобы придерживаться своих отсталых взглядов. Совершенно напротив.

— То есть религия воспринимается вами как пережиток прошлого?

— Ничего на свете не имеет ценности большей, чем просто человеческая жизнь. Ни религия, ни государственная или частная идеология, ни матримониальные связи. И ты давай кончай мне выкать, это не по-русски право…

— Насколько мне известно, в России живут очень вежливые люди…

— Вот поэтому родина наша и томится до сих пор в тысячелетнем полуобморочном сне.

— Дима, куда ты исчез!? — помахал рукой кто-то из студентов. — Вернись к нам!

Погрузка завершилась. Почти всех лошадей удалось разместить на палубе, но люди в результате вынуждены были ощутимо потесниться. Глава табора что-то громко доказывал капитану парома на мостике, яростно тыча пальцем в свой кондуит. До Уинстона доносились лишь отдельные вопли, и уверенный неизменный ответ на них капитана:

— …покиньте …только для членов экипажа. Вам …не место.

Между тем паром отчалил от берега и медленно устремился в туманные воды Татарского пролива.

7. неравнодушный гражданин

Писарь Николай доложил по внутренней связи, что на приём к консулу настойчиво стремится небезызвестный посетитель.

— Объясните, что я ухожу через пять минут…

— Он говорит, что хорошо знает с кем и где у вашего превосходительства назначена встреча и имеет сообщить по этому поводу важную информацию…

— Ваше превосходи… не был бы столь навязчив …когда …судьба родины в лихую годину!! — прокричал неуёмный посетитель, одышливо сопя, очевидно пытаясь отпихнуть Николая от микрофона.

— Впустите его, — принял решение Воронцов, — скажите, что у него всего одна минута…

Еще молодой, но как-то совершенно уродливо располневший мужчина с мятым лицом и бритым черепом, напоминающим рыхлый зачерствелый бисквит, возник на пороге. Взгляд Воронцова скользнул по бесформенным парусиновым туфлям, не глаженным брюкам и жеванной несвежей рубашке с расхристанным воротом. На мужчине был также летний дачный пиджак, тоже весь жеванный. Такое ощущение, что незваного гостя запихнули в автоклав общественной прачечной и как следует отжали, а потом забыли пропустить через бельевой каток. Консул не без странного удовольствия отметил, что шея визитёра давно не мыта и на воротничке остался жирный грязный след.

— Ради всего, что еще можно спасти…! Знаю, что поставлено на кон, вы сейчас собираетесь встретиться с моим патроном, но это будет лишь напрасное расходование служебного времени и государственных средств…!

— Если у вас есть что мне сообщить, Арнольд, давайте без прелюдий. Я ухожу.

Посетитель суетливоокинул взглядом кабинет, кивнул на стул:

— Можно я присяду? Пробиться к вам, ваше превосходительство, было сущей мукой… Совершенно выбился из сил.

— Как вам будет угодно. Больше отведённого вы здесь всё равно не задержитесь…

— Говорить кратко и по существу не мой талант, вам это должно быть известно. Дело ведь не в том, как человек говорит, а что он собирается сказать… Постойте!! — вскочил Арнольд и предпринял безуспешную попытку ухватить за рукав консула, устремившегося к выходу. — Не совершайте ошибку, не выходите из комнаты…! Может так оказаться, это приведёт к плачевным последствиям…!! Да стойте же, проявите человечность!! Не хотите же вы, чтобы еще один метроном появился на вашем столе…?!

Воронцов обернулся на пороге.

— Ну говорите уже, — приказал он, неприязненно поглядев Арнольду в глаза. Посетитель ссутулился и лицо его приняло оттенок еще более несвежий, чем одежда. Сухие серо-голубые глаза консула как будто обладали свойствами рентгеновского аппарата.

— Вы видите меня насквозь, князь… — промямлил Арнольд.

— Означает ли это, что вам совершенно нечего мне дать?

— Как дворянин я вынужден свидетельствовать пренеприятнейшую вещь. Граф Витте совершенно не тот человек, за которого себя выдаёт.

— Но вы ведь не дворянин, не так ли? Давайте будем говорить начистоту.

— Вы цепляетесь за устаревшие категории, дражайший князь…!

— Ваше превосходительство.

— Как вам будет угодно. Современные британские учоные со всей убедительностью доказали, что любая вещь является именно тем чем представляется, пока не доказано обратное. Ни у одного из членов нашего дворянского собрания не было причин усомниться в составленной мною собственной генеалогии. Лёнечка Ямпольский и Аркаша Сублимович пытались, и это, как вам должно быть известно, не кончилось ничем путным, то есть именно что кончилось ничем. Лёнечка даже посылал прошение на Августейшее имя Императрицы — тщетные усилия. Меня же приняли без лишних вопросов, по первому прошению. Пока не доказано обратное, я дворянин.

— Не занимайтесь словоблудием. Вы хотели дать информацию на вашего председателя…?

— Пытаетесь подловить меня, ваше превосходительство? Если бы граф оказался мошенником, его рекомендации дворянскому собранию относительно моей личности тоже могли бы оказаться под сомнением… Нет, Витте честный человек, просто он уже не молод и не вполне трезво оценивает ситуацию. Сегодня, к примеру, он потащится на встречу с вами только ради того, чтобы занять выигрышное место в консульской ложе…

— Поясните.

— Охотно. Весь город будет там, каждому интересно посмотреть на наших новых соотечественников. А между тем, у Витте нет совершенно никаких сведений. Он не ведает даже того, что творится под его собственным носом, не говоря уже о кознях за благородной его спиной… Старики недовольны столь неамбициозным руководством.

— У вас, видимо, тоже нет никаких, имеющих ценность, сведений.

— В качестве осведомителя вам лучше всегда иметь под рукой меня. Я наблюдателен и отлично замечаю всё, что вокруг происходит…

— Правда?

— Абсолютно точно. В баре у Скрябиных смятение. Они узнали об открывшемся новом ресторане. Молодой наследник не оправдывает ожиданий своего деда. В позапрошлом году мальчишка вляпался в сомнительную историю с исчезновением Румянцева, кажется всему виной была весьма дурная особа, женщина. Юнца заперли на пестелевой даче, но старик подключил свои связи, и ему удалось добиться невозможного. Мальчишку выпустили, правда теперь он вынужден изображать ничтожного. Ходит в маскарадном костюме молодого Генерала, еще даже не генерала, а полковника, которому удалось поднять кровавый мятеж в Новороссии 1829 года. Мятеж, который едва не увенчался успехом. Все ждали от Государя, что он повесит Пестеля, но вместо того он выслал его сюда. Государь предоставил этому человеку второй шанс, которым Генерал воспользовался столь дерзко, непредсказуемо и коварно. Он создал здесь лучшую версию России без рабов, и пашей, без голубых мундиров…

Водянистые глаза Арнольда цвета разболтанной болотной жижи задержались на мундире консула, а потом сконфуженно скосили куда-то в угол.

— Я неплохо знаком с гимназическим курсом отечественной истории, — кивнул Воронцов, — местные городские легенды мне также прекрасно известны. Ни к чему делать столь изощрённые экскурсы.

— Простите, князь, я вовсе не хотел лишний раз намекнуть на некоторую двусмысленность вашей должности.

— Ваше превосходительство.

— Простите, ваше превосходительство. Никак не могу приучить себя к тому, что отечество истолковало мой патриотизм, как измену.

— Простите, Арнольд, но ваше время давно вышло. Мне пора на встречу.

— Ни к чему быть таким щепетильным, ваше превосходительство. Всё рано граф опоздает. Ведь его повезу в ванюшечную я.

— В таком случае, вам следует поторопиться. Не терплю, когда мои сотрудники проявляют непунктуальность.

— Правильно ли я вас понял? Вы только что назвали меня своим сотрудником?! Я принят в должность?

— Вы превратно меня поняли, Арнольд. Витте мой сотрудник, а вы отвечаете за распорядок дня Витте.

— Витте пора на покой, и как агенту Тайного Департамента, и как предводителю…

— Я не вмешиваюсь в ваши дела, а ничьим агентом Витте не выступает. Он просто сознательный гражданин, исполняющий свой общественный долг.

— Я сознательный гражданин, князь, то есть, прошу меня простить, ваше превосходительство, я снова зарвался… Выберите меня агентом.

— Служба русского консула не вербует себе агентов. Мы просто собираем и обрабатываем информацию. Если у вас имеется информация об угрозах общественному спокойствию, вы обязаны предоставить её мне, не выдвигая никаких условий.

— Понял вас, ваше превосходительство, — сник Арнольд, — очевидно мне не на что надеяться.

— Мне нечего вам дать, — отвечал Воронцов смягчившимся тоном, — но уверяю вас, мы не делаем никаких исключений ни для кого. Если вам кажется, что Витте или кто-то другой на особом счету, вы заблуждаетесь. Нам безразлично, кто числится председателем вашего клуба самозванцев.

— Только не нужно говорить этого старику, он может неправильно вас понять. Я бы не хотел, чтобы по моей вине с ним случился апоплексический припадок.

— Давайте сейчас же договоримся с вами, Арнольд, — обратно посуровел консул, выпроваживая незваного посетителя прочь, — вы никогда не будете комментировать мою работу. Ни на людях, ни с глазу на глаз, ни за глаза…

— Думаете, что вы выше конструктивной критики?

— Полагаю, что если вы не отнесётесь с достаточной серьёзностью к этому условию, лучше нам больше не встречаться. Никогда. Предложенные же вами услуги я охотно приму от кого-то другого. У меня масса добровольцев.

— Принято, — заявил Арнольд и тут же исчез.

8. свежая кровь

Сегодняшнее утро началось для Григория Лексеича бодренько. Он встал по будильнику на полтора часа раньше обычного, полюбовался в зеркало на замечательный рельеф мускулатуры, обнажил перед отражением превосходные белоснежные зубы, запустил пальцы в густую жесткую шевелюру, предпринял попытку причесать волосы пятернёй. Ни одна гребенка не брала густые, вьющиеся, упругие как проволока волосы. Расчески оставляли зубья в чаще волос, которые потом с трудом удавалось оттуда выковырять. Судьба копны на собственной голове казалась Григорию чрезвычайно аллегорической. Более удачной метафоры роскошной, первозданной, стойкой и одновременно совершенно косной перед любыми преобразованиями матушки-России просто выдумать невозможно. Григорий Алексеевич, как мириады других молодых реформаторов, застрял в ней, как гребешок в волосах, отломался и увяз.

Завершив краткую сессию самолюбования одобрительным почмокиванием и синхронным покачиванием головой, Григорий перешел к водным процедурам с элементами физической культуры. Тщательно вычистил зубы, прополоскал рот, принял контрастный душ. Вернулся в спальню, где более пяти минут старательно тягал две полуторапудовые гири. Разделавшись с железом, завязал ноги узлом и ровно полторы минуты медитировал. Через полторы минуты внутреннего спокойствия и безмолвия пришли беспокойные мысли. Полторы минуты были замечательным результатом, когда несколько лет назад Григорий встал на безальтернативный путь самосовершенствования, поток сознания не удавалось укротить даже на десять секунд, спустя годы исступлённых тренировок средний показатель Григория составлял минуту и четыре секунды. Перфекционист по природе, он чрезвычайно досадовал на столкновение со столь осязаемой проблемой, но будучи человеком непреклонным знал — рано или поздно ему придётся растопить этот неподатливый лёд, расколоть скалу. Ракитины никогда не пасуют перед непреодолимыми препятствиями! Закончив с йогой, Григорий Алексеевич три с половиной яростных минуты пинал бойцовский пятидесятикилограммовый мешок, затем вернулся под душ, смыл с себя выделившиеся сквозь поры негативные эмоции, обернулся в теплую с батареи махровую простыню, прошел на кухню, сделал в блендере смузи из двух с половиной груш, одного сморщенного яблока, горсти чернослива, кусочка имбиря и контрабандного фрукта киви. Мимолётная мысль о том, что получая на свой продуктовый паёк санкционные продукты, он тем самым, пусть и в опосредованной форме потакает нарушителям закона, бросила мимолётную тень на честное лицо высокоморального человека, метящего в нравственные авторитеты, но, так или иначе, его отвлекли более великие и насущные мысли. Сегодняшний день должен стать знаменательной вехой. Григорий Алексеевич намеревался обзавестись одним важным, стратегическим союзником, помощником и другом, а возможно, если судьба окажется на этот раз удивительно благосклонной, то сразу двумя. Кроме того, перед тем как приступить к созданию нового альянса, призванного наконец изменить к лучшему этот обветшавший, трещащий по швам, латающий прорехи до безобразия монотонный и слишком русскиймир, придать ему глубину, пестроту, цветовую гамму и разнообразие, короче, перед тем, как совершить маленькое культурное и цивилизаторское чудо, Григорий Алексеевич собирался попросить прощения у всех, кто в силу собственной ограниченности не оценил его замыслов. Для этого предстояло много беготни по городу. Необходимо было разделаться с прошлым до прибытия парома в шестом часу вечера. Парома, везущего этому историческому месту свежую кровь, с которой должно было начаться сегодня будущее.

Заря новой эры истории человечества планировалась пополудни, около начала седьмого. К этому времени политические ссыльные должны пройти таможенный контроль и зону карантина, если только их пути не будут отягощены заранее непредвиденными обстоятельствами. Григорий Алексеевич, как и все Ракитины, был осторожным оптимистом. Он оставался уверен в лучшем, но всегда ожидал каких-либо неприятностей и подвоха. Будущего было не изменить, в том смысле, что грядущие идеалы его всегда оставались за нами — людьми долга и доброй воли, но настоящее испокон принадлежало ретроградам и мракобесам.

Лет десять назад, будучи еще совсем мальчишкой, вундеркиндом, любимцем учителей и ранним светочем фундаментальной экономической науки, Гриша Ракитин подал на имя Первой в Россіи Персоны свой амбициозный, но безальтернативно-верный проект. Преобразования, предусмотренные Григорием, предполагали быстрое и безболезненное превращение отсталой и неповоротливой Имперіи в современное мобильное государство, полную реструктуризацию политической системы, замены устаревшей формы правления на парламентскую республику и увеличение внутреннего валового продукта в двенадцать раз, всё это за полтора года. Дерзкий его план не поняли или не оценили, или и то и другое вместе, в общем, карьера Григория Алексеевича оборвалась на взлёте, а сам он, после долгих скитаний и мытарств, оказался там, где оставался до сего момента, то есть в городе носящем режущее слух варварское имя Ленинабад, отрезанном от цивилизации проливом по которому ходили только суда ирландских контрабандистов и списанные паромы с именами греческих писателей и пиитов… Человек менее волевой и решительный на месте Григория согнулся бы под неподъёмной ношей, но юный реформатор был не из слабаков. Презрительно фыркнув, едва осмотревшись по сторонам Григорий Алексеевич решил что Сахалин — лучшее поле для дерзких и фундаментальных русских экспериментов.

В быту Григорий Алексеевич был немножко ретроградом, насколько подобное вообще могли позволить условия бюджетного сахалинского мотеля, где приходилось жить или скорее выживать, потому что настоящей работы для порядочного человека на целом архипелаге найтись по определению не могло. Анна Андреевна Горенко, путешествуя со своим геройским мужем по различным, часто весьма отдалённым уголкам планеты, где постоянно приходилось сталкиваться с отсутствием элементарных удобств, однажды сформулировала для себя формулу достойного уклада жизни. Сжатая и изящная формулировка эта чрезвычайно импонировала аристократичной и восприимчивой натуре Григория Алексеевича. Отказаться от необходимого легко, но отказаться от роскоши, немыслимо — гласила она, и Григорий Алексеевич следовал ей безукоснительно. Он пил только самый дорогой чай или кофе, иногда оставаясь ради этого без нормального обеда. Алкоголя Григорий Алексеевич почти не употреблял, то есть выпивал только если угощал сотрапезник, но когда подобныйй случай представлялся, неизменно выбирал в винной карте один из самых изысканных, а порой и дорогостоящих напитков. Быть может поэтому, достойные внимания столь притязательного человека люди чаще всего сторонились молодого амбициозного профессора экономических наук? Что ж, если и так, это означает что они не полностью проходили тест на соответствующий ожиданиям Григория уровень общения.

Григорий Алексеевич носил ручные часы, стоимость которых по слухам была баснословна. Продав их, он мог купить себе дом, нанять стоящую содержанку и безбедно жить с нею ни в чем не испытывая нужды в течение десяти с лишним лет. Да и что дом, для современного молодого учёного, привыкшего большую часть жизни проводить в дороге?! Иные, обладающие харизмой убеждения эксперты утверждали, что не на один только дом хватило бы, на такую сумму весь Ленинабад легко можно было заполучить с потрохами и реализовать здесь тот дерзкий экономический эксперимент, о котором профессор столько писал и за презентацию которого поплатился свободой передвижения и карьерой. Никто не посмел бы помешать ему, решись он на подобный шаг. Правда, на воодушевленных харизматиков неизменно находились скептики. — Скажите, а откуда у простого преподавателя экономики вообще могли завестись столь редкостные часы, спрашивали они? — Не стоит заниматься подсчётом посторонних средств, снисходительно возражали харизматики. Григорий Алексеевич вполне мог получить от кологривской тётки огромное наследство, или выиграть в рулетку, или, наконец, это мог быть щедрый дар от одного из преданных последователей. — Пусть так, уступали оппоненты, но если часы действительно оценены столь дорого, тогда кто, скажите на милость, кроме безумца смог бы их приобрести? — Вы намекаете на невменяемость нашего профессора? — Нет-нет, что вы, что вы… Мы просто хотели бы уточнить, кто еще, кроме нашего профессора способен достойно обладать подобной вещью?! — Да мало ли кто!? Возьмём к примеру Бухарина! — Ага, радовались скептики! Теперь вы утверждаете, что никого платёжеспособного кроме ленинского казначея в городе всё-таки не было и нет? — Да откуда вы такие выводы делаете, раздражались пламенные агитаторы? Совершенно не заключали наши слова никаких столь далеко простирающихся выводов… Вот, к примеру, Владимир Александрович наверняка смог бы их купить, для своей супруги… Владимир Александрович — вполне солидный негоциант и примерный семьянин… — и далее обсуждение уходило в дебри всё более далёкие от изначального вопроса. А Григорий Алексеевич продолжал себе носить свои редкие часы на руке, на совершенно обычном ремешке. А может и не были его часы такой уж диковиной, просто в наше время никто кроме оригиналов и толстосумов больше не украшает шуее запястье подобными предметами.

Григорий Алексеевич застегнул на одну пуговицу темно-бордовый сюртук, проверил часы на запястье и отправился в путь. Предстояло обойти много всё еще подающих надежды людей, потенциальных сторонников в неизбежном переустройстве грядущего мира. От каждого из них отставной профессор не ждал ничего ровным счётом, но неписанные законы общественной жизни требовали неукоснительного исполнения данного ритуала. И пусть никто, даже самый ничтожнейший из кандидатов (не путать с ничтожностью, как медицинским диагнозом) не мог заявить после, что его голосом пренебрегли. Обычно эту часть избирательной кампании берут на себя волонтёры. Григорий Алексеевич был сегодня одинок. Одинок и горд честной гордостью человека, пронесшего неисчислимые достоинства через все невзгоды. Завтра всё должно измениться, у него появится соратник, а может даже сразу два.

Дверь в своё жилище Григорий Алексеевич никогда не запирал. Замки по любому существуют исключительно для честных людей, а честных людей на острове Григорий Алексеевич мог перечесть по пальцам. Дело было даже не в способности к доверию, а в том, что все наличествующие ценности экономист всегда носил с собой. Прежде всего это голова на плечах, представляющая из себя неисчерпаемый источник уникальнейших идей. Потом бумажник и блокнот. Однажды, Григория Алексеевича пытались ограбить. Прямо здесь, на одном из этажей мотеля, сообщники дегенерата Пашки Корчагина окружили его, выскочив из засады сзади, приставили между рёбрами колющий острый предмет, и забрали все, что было в карманах, включая и хронометр и самопишущее перо. Григорий горевал не по детски, и вовсе не стоически. Ладно бы потеря средств, никакой продажной ценности его дорогие вещи не представляли, поскольку он вовсе не собирался с ними расставаться. Дело в уникальности. И часы, и авторучка проделали вместе с ним долгий и неповторимый путь, так что если даже попытаться найти им равноценную замену, выйдет будет совсем не то же самое. Вещи вернули на следующий же день, в службе русского консула, посоветовав обзавестись перцовым баллончиком или электрошокером, а также проявлять впредь осмотрительность. Григорий поинтересовался, что станет с преступниками.

— Вы желаете составить жалобу? — поинтересовался советник консула, мужчина с неприятным Григорию Алексеевичу лицом, таких обычно называют честными служаками, но молодой профессор подозревал, что дело не в верности своему долгу, а в косности и тайном раболепии. — Вполне ли вы отдаёте себе отчёт, какие могут быть последствия, если дать делу ход?

— Я прекрасно понимаю всё, ваше высокоблагородие, и со всей ответственностью заявляю, что сентиментальности здесь не может быть места. Законы должны соблюдаться неукоснительно. Если же по-вашему закон чрезмерно суров, (а по-моему именно так и есть, но только не в этом случае!), ну что ж, тогда нужно менять закон, а не смотреть на его исполнение сквозь пальцы. Я неоднократно оставлял вашему ведомству проекты реформ, коими вы успешно манкировали, вплоть до сего момента. Может быть нынешний прецедент послужит тому, что ваше начальство отнесется к вопросу реструктуризации власти серьёзнее.

— Мальчишек могут упечь в пестелев дом, где с ними станут творить неведомо что. Вы знаете, какими выходят наружу те, кого вообще выпускают обратно.

— Ничего плохого во всём этом я не вижу. Наука должна развиваться. Общество следует защищать от опасных психопатов.

— А не пугает перспектива оказаться однажды на их месте, профессор?

— С какой такой стати? Я ведь не нарушаю законов.

— Но ведь и с вами случалось уже нечто подобное. Вы оказались здесь. Возможно в результате канцелярской ошибки, но оказались.

— Вы правы. Система нуждается в полной деконструкции. Но я не жалею о том, что случилось. И потом, какое отношение это имеет к малолетним преступникам, они-то ведь настоящие выродки.

— Пишите прошение, — вздохнув протянул чистый бланк Максим Максимович. — Не забудьте упомянуть, что все ваши предметы возвращены в целости и сохранности.

— У меня пропала из кошелька пятирублёвая ассигнация.

— Укажите это, — советник консула подавил еще более тяжкий вздох. — Засим не смею далее задерживать.

Григорий Алексеевич описал все красочно и в мельчайших деталях, насколько только позволял не сдерживать себя казенный формуляр стандартного прошения. Кажется, его делу так и не дали ход — после он встречал в коридорах мотеля лиц чрезвычайно напоминающих тех грабителей. Они смотрели по-волчьи и быстро отводили глаза. Как бы там ни было, отныне мотель стал местом куда более безопасным, можно было уверенно нести поднятую голову, не опасаясь подвоха. И вообще, криминальная обстановка в городе значительно улучшилась за последний год. Григорий Алексеевич ставил себе это в исключительную заслугу.

Выйдя из квартиры, он повернул влево, прошел три участка коридора между лестничными пролётами, повернул опять налево, продвинулся еще через один коридор, спустился по лестнице на два этажа, вернулся обратно, повернул направо и вызвал кабину лифта. Лифт в мотеле работал чрезвычайно странно, воспользоваться им мог только продвинутый любитель квестов. В кабине Григорий Алексеевич поднялся вверх на пять этажей, после чего спустился на один этаж по лестнице. Дальше, не покидая достигнутого уровня он уверенно пошел по лабиринту коридоров. Описать его траекторию не представляется возможным, не имея под рукой плана пожарной эвакуации здания. Таковым планом мы располагаем, но к сожалению он был составлен в 1968 году, а в период между 74-м и 76-м в мотеле происходила серьёзная реконструкция. К тому же даже и до перестройки здания план был совершенно бесполезен, поскольку никак не учитывал, какие выходы являются действующими, а какие заблокированы.

Григорий торопился. Целью его было достать старика Керенского раньше Викторины Ставрожич — боевой подруги и товарища излишне опекавшей отца нации и почетного руководителя ленинабадских социал-демократоров. Отставной профессор экономики испытывал странную гремучую смесь брезгливости и уважения к сей необыкновеннейшей персоне. Викторина Ильинишна появилась на Сахалине сравнительно недавно, намного позднее самого Григория Алексеевича. Собственное явление было обставлено ею серией скандальных эффектов, каковыми, впрочем, уже нисколько было не удивить искушенную местную публику. Первый демарш Викторины не принёс видимых результатов. Григорий Алексеевич хорошо помнил, как подумал тогда зевая: вот перед нами еще один вполне заурядный случай. Сейчас, вспоминая о собственной беспечности, он готов был бы кусать локти, если бы только не относился к собственному телу с надлежащим почтением и трепетом. Тело — храм великих интеллектуальных прорывов, который нужно беречь в целости и сохранности до той поры, когда доктора экономических наук по достоинству заметят и оценят. Правда, утверждал Григорий Алексеевич, время уже упущено и теперь на реализацию неизбежного должны будут уйти годы, мучительные и позорные. Царское правительство не пожелало проявить осмотрительность и дальновидность, передать державу и скипетр руководителю кунсткамеры, снять с себя корону и мантию и безмолвно, по-английски окончательно и навсегда уйти. Теперь мяч на стороне другой команды игроков. Вероятно, в ближайшем обозримом будущем державные венцы с грохотом обрушатся и страну зальют бурлящие потоки людской крови… Как настоящий джентльмен, Григорий Алексеевич обожал бейсбол и не любил социальных потрясений. Но человек ответственный и мужественный не должен прятаться от неизбежного, он обязан победить в себе подлый страусиный синдром и полными беспрекословной готовности очами взглянуть в лицо неизбежности. Они упустили своевременно предложенный профессором экономики шанс, и вина за неизбежное кровопролитие отныне всецело ложится на их великодержавные плечи. И вот, настанет год, России чёрный год, когда царей корона упадёт… (Если только он уже не настал, потому что отсюда из параллельной реальности, с архипелага странно-пугающей, порою, свободы, свободы под сенью голубого мундира и золотисто-траурных стягов…) Григорий шел, чеканя шаг по коридору и мысли текли в такт ходьбе, как стихи. Так рождается дыханье.

Ставрожич пугала. Она была именно той силой, что предпочитает социальную революцию бейсболу и другим мирным забавам невинного младого аристократа. В ней с юных лет проявлялось нечто заведомо старушачье — надрывное, устрашающее ущербинами и мелкими трещинами, скрипучая истеричная нота в густом доходящем до баритона превосходно-низком голосе. Какая-то маска за которой скрывается древнегреческая хтонь, пугающая сущность — хотя лицо Викторины Ильинишны обладало излишне живой мимикой, и она даже, порой, не напоминала странненького человека, склонного прятать чужие скелеты в сундуках. Все её покойники были при ней, аккуратненько разложенные на подстриженной мокрой лужайке перед домом. Ракитин надеялся обработать Керенского до её прихода, но по пути наткнулся на другого влиятельного старика, Андрея Глинского. В прошлом гвардейский офицер, потом один из ближайших конфидентов самого Ленина, попытавшийся совершить военный мятеж и высланный сюда раньше прочих большевиков. Когда Ленин и С° прибыли на остров и стали возводить Ленинабад, князь Андрей[1] уже успел разочароваться в их методах и идеалах и начал вставлять бывшим единомышленникам палки в колеса. Обладая незаурядным умом, он доставил немало хлопот своим давним товарищам. Однако ранний его отход от ленинцев похоже спас ему жизнь. В апреле 1953 года, после ледяного похода Ильича, произошло нечто ужасное, о чем горожане предпочитали никогда не упоминать. Все соратники замороженного живьём вождя в одночасье исчезли, кроме Льва Каменева, страдавшего ранним тяжелым Альцгеймером, Корчагина о котором трудно было понять, остаётся ли он до сей поры человеком, или уже превратился в разумное существо нового порядка, и Николая Бухарина, казначея, прибравшего счета партии в свои руки и положившего конец сомнительным ленинским экспериментам. Благотворительную столовую прибрал жуткий старик с континента, превративший её в настоящий бандитский притон. Впрочем, семейство Скрябина до сих пор отоваривало у себя в баре талоны на бесплатное питание, правда поставив дело на неприкрыто-коммерческую основу. Желающий стать на довольствие должен был в определённый день месяца сдать все имеющиеся у него в наличестве ресурсы: талоны и бóльшую часть карманных денег в скрябинскую кассу. За это в течении месяца он получал обеды, полдники, ужины, а иногда и весьма ограниченную дозу алкоголя. Собственно, именно ради двух бокалов выпивки за вечер люди изначально и шли на столь невыгодную сделку, но вскоре оказалось, что клан Скрябина разорил все прочие благотворительные учреждения Ленинабада, так что отоваривать талоны стало больше некуда. Таким образом, до недавнего времени в городе оставалось всего лишь два питейных заведения: бюджетное у Скрябина, и элитарное — у Луня. Так как работу на Сахалине достойному человеку найти было сложно, кормиться у Луня было крайне затруднительно. Оставался вариант готовить на дому, но хотя жилищно-коммунальные услуги в мотелях оставались бесплатными, номер не предполагал наличие полноценной кухни. Некоторый промежуток времени Григорий Алексеевич старался быть сыроедом и вегетарианцем, однако он быстро понял, что для организма испытывающего чрезмерные интеллектуальные и физические нагрузки горячая белковая пища жизненно необходима. Кроме того, спиртное невозможно было приобрести в розницу, не вступая в полупротивозаконные отношения с ирландской диаспорой, а это являлось проблематичным для обеих дееспособных сторон. Ирландцы не уважали и не ценили доктора экономики, Григорий Алексеевич желал иметь дело только с прозрачными трансакциями… Пришлось укротить гордость и как все идти на поклон к Скрябину…

— Доброе утро, Гриша, — приветствовал реформатора бывший князь Андрей. — Куда это вы так разогнались?

Глинский был одним из тех немногих людей, мнением о себе которых Григорий Алексеевич по-настоящему дорожил. Поэтому он замедлился, и натянув самую приветливую из возможных личин сообщил:

— Я сейчас совершенно не могу говорить… Обещаю, что в самое ближайшее время нанесу вам визит…

— Как скажете, — пожал плечами Глинский. — Слыхали новости?

— Вы про свежую кровь? — Григорий на секунду остановился.

— Какую такую кровь? Намекаете на то, что вас тоже укусили? Теперь вы в полном праве можете считаться одним из нас? Нет, я про шерпов. Они вернулись на остров.

— Вроде бы паром прибывает сегодня вечером? Вы же не хотите сказать, что расписание в последний момент изменили?!

— Расписание неизменно, пока густая тень консула маячит над нами, как небоскрёб. Успокойтесь, Григорий, что с вами? На вас лица нет…

— Мне померещилось, чтоя опять опоздал.

— Мой дорогой, Григорий… — бывший князь Андрей сделал широкий, пригласительный жест, — вы же не откажетесь уделить мне, старику каких-то пять минут своего драгоценного времени? Прямо сейчас, прошу вас!

— Я же говорил, что времени у меня совершенно не осталось, — сквозь зубы промычал выдающийся экономист. Его разбирала досада на непонятливого старика, но он сдержался и лишь покрепче прицепил к лицу самую приветливую и чуткую из своих улыбок.

— Вы опоздали, мой дорогой, вы опоздали, — засмеялся бывший князь тихим сухим смехом загадочного дальневосточного мудреца. Зайдите же ко мне, присядьте тихонечко, выпейте чашечку кофейку, выкурите сигаретку…

— Некогда! — беспомощно всплеснул руками Григорий, — к тому же курение, говорят, убивает!

— Глупости. Нельзя убить человека дважды, мой милый. Вы уже здесь. Восемь лет назад для вас закончилось всё и навсегда, если конечно мироздание не припасло для нас несколько параллельных миров…

— Не нужно заговаривать мне зубы…!

— Помилуйте, голубчик, и в мыслях не имею. Такого умного молодого человека может сбить с толку только его собственная драгоценная голова…

Обычно бывший князь Глинский был чопорен и сдержан. Если действительно произошло нечто, заставившее его столь резко изменить стиль поведения, это событие и вправду должно было бы оказаться чем-то грандиозным.

— Я …зайду пожалуй попозже, — без всякой уверенности в голосе повторил Григорий Алексеевич свою мантру, понимая, что кураж впустую растрачен.

— Если перспектива ублажить старика вас не привлекает, — разочарованно пожал плечами Глинский, — тогда поступайте как знаете. Между прочим, Викторина Ильинишна прошла по этому коридору прямо перед вами…

— Как!?! Когда!?

— Минут пять назад. И лицо у неё было сосредоточенное, а походка решительная, в точности как у вас… Ба! Да что с вами творится, дружочек? Совершенно вас не узнаю…!

Григорий Алексеевич с гримасой нестерпимой боли на челе согнулся вдвое, словно невидимый соперник нанёс ему подлый запрещенный удар в солнечное сплетение, или просто с ним случился обычный рецидив аппендицита[2]. Старик ловко подхватил светило экономической науки и волоком втащил в свою каморку.

— Сигаретку? — услужливо повторил своё предложение он. — Утренний кофе? Да не убивайтесь так понапрасну, Керенский всё равно тридцать лет как совершенно выжил из ума. Ну хотите, я сбегаю к нему и попытаюсь завербовать в вашу секту? Что вам даст его участие, с тем же успехом вам хватит и меня одного. Придётся ведь не только Викторину тащить на себе, но и Екатерину Дмитриевну прикармливать. Старушка, я вам скажу, еще та! Злогремучая, и переживёт нас всех, будьте покорны… Говоря про всех, имею ввиду конечно же не Керенского и не себя, по нашему праху и так давно тоскуют Тихоокеанские воды. Нет, речь о Викторине Ильинишне и о вас, о младом поколении идеалистов-романтиков…!

Болтая без умолку, он всунул в руки Григорию стакан чистой воды, в котором перед этим растворил какое-то зелье.

— Что это? — спросил Григорий Алексеевич, выпив машинально, — откуда вам известно …про мои планы!?

— Мой друг, — князь изменился в лице, сделавшись привычным Глинским, сухим и надменным, — вы поразительно предсказуемы, я бы сказал до отвращения. Не хочу вас унизить, я и сам был банально прогнозируем в первые годы своей ссылки и совершал те же ошибки. Вы не умеете ладить с людьми. Сегодня прибывает паром, а это означает, что свежая кровь пополнит наши анемичные жилы. Здесь принято говорить друг другу приятную ложь, считается, что общество Ленинабада составляют едва ли не лучшие люди планеты… Мы с вами знаем, что это полная ерунда.

— Позвольте, князь! — дернулся было бывший профессор экономики, но скривился от нового приступа печеночной колики.[3]

— Бывший князь! — отчеканил Глинский властно. — И я вам не позволю. Можете пытаться обдурить сказками о собственной исключительности кого-то еще. Я же прекрасно знаю кто чего стоит, и что по чем. Мы с вами оба здесь потому, что мы совершенно дрянные люди, а остальные людишки ничем не лучше нашего. С малых лет был я скандалист и бретёр, и обожал неуправляемые риски. Именно поэтому и связался с шайкой самых гнусных проходимцев на материке, по той же самой причине наши с ними пути навсегда разошлись, едва только я оказался здесь. Очутившись на острове и едва осмотревшись вокруг, я быстро понял что к чему. Здесь на каждом шагу аферисты, шулера, разного рода мошенники и лица, паразитирующие на чужом доверии. Тягаться с ними в том, в чем они преуспели бесполезно. Единственное, чего нет у них и чем обладаю я, это моё действительно доброе имя.

— Вы рассуждаете парадоксами, бывшая ваша светлость… — заметил Григорий Алексеевич, явно приходя в себя. — Если всё что вы говорите — правда, тогда о каком имени может идти речь?

— Достойное возражение. Разумеется, дело в имени моих предков, которое я на самом деле утратил право носить. Но мне плевать, знаете почему? Потому что я презираю своё нынешнее окружение и собираюсь отныне вести себя так, как вёл бы, по ошибке оказавшись на моём месте, любой из князей Глинских. То есть, как человек чести, коим я на самом деле не являюсь. И пропади оно всё пропадом, сахалинское светское общество и прочий бомонд.

— Сразу должен вам заметить, общественное мнение вряд ли согласится со столь нелицеприятной характеристикой. А я, как это ни странно, на этот раз склонен встать на сторону общества.

— Что же, — усмехнулся Глинский, — в этом, пожалуй, нет ничего удивительного. Я конечно надеялся, что мы сработаемся, но нисколько не питал иллюзий на ваш счёт!

Чуткое лицо отставного профессора оживилось.

— Сработаемся? — переспросил он. — Вы хотите сказать, что предлагаете мне альянс?

— Нечто вроде того, — кивнул бывший князь. — Но вы человек молодой и, как я сегодня понял, не вполне еще расстались с былыми иллюзиями… Вам мой план может показаться недостаточно амбициозным.

Он замолчал, скрестив руки на груди, уставился в окно.

— Продолжайте, — попросил Григорий Алексеевич, — излагайте свой план в подробностях.

— Ни к чему. Умный человек сумеет сделать выводы из уже сказанного.

— То есть, вам нечего добавить?

— Только то, что доброе имя и честь могут приносить неплохие средства, если их не разбазариваться по пустякам. Не нужно пытаться со всеми подружиться, пусть другие начнут искать дружбы с вами. Важно только напоминать о себе постоянно, чтобы люди невзначай не забыли о вашей потрясающей неподкупности. Понимаете?

— Звучит цинично…

Бывший князь неопределённо развёл руками:

— Тот повсюду успевает, кто никуда не спешит. Пусть суетливые людишки вроде Ставрожич, Натугина или Аркашки Сублимовича окотятся на свежую кровь… Мы же займём места в режиссерской ложе и станем наслаждаться происходящим. А когда мутная волна уляжется, новые люди возможно сами поплывут к нам в руки, потому что устанут от навязчивых усилий бездарных конкурентов.

— Но зачем, в этом случае, нам вообще нужна эта свежая кровь?

— Мне — ни зачем, — пожал плечами Глинский, — вам — по вашему усмотрению. Может быть потому, что так очевидно будет ваше несомненное превосходство перед колонистами, а может ради пустого каприза…

— А на кой, позвольте спросить, вам тогда сдался я…?!

— Мне скучно, а вы бываете забавны. К тому же, вы не представляете опасности для такого крупного зверя, как я. С вами можно поговорить, не притворяясь кем-то кем нет никакой нужды притворяться, пропустить стаканчик. Как насчёт того, чтобы вместо вербовки сторонников прямо сейчас отправиться обедать к Луню, а потом выпить у Скрябина. Не стесняйтесь, я угощаю…!

[1] …лишенный всех наград и званий

[2] Мы-то с вами отлично знаем, что подобных рецидивов не бывает, но по знал ли об этом Григорий Алексеевич?

[3] Самолечение никогда не доводит до добра, так что не приведи вас когда-нибудь самостоятельно ставить самому себе диагноз.

9. в ожидании прибытия

Аркадий Сублимович в клетчатой рубашке ковбойке и газетной треуголке на лысой голове носился по историческому центру города, размахивая руками и ведя непрерывный диалог с каким-то невидимым собеседником. Возможно таким способом он пытался привлечь внимание к себе, но окружающее, точнее сказать совершенно посторонние люди давно привыкли к подобным его закидонам, и не обращали на них ни малейшего внимания.

— Пишется? — только и спросил граф фон Витте, который опираясь на тяжелую трость пытался без посторонней помощи выбраться из двухместного автомóбиля-инвалидки. Отзывчивый Сублимович кинулся было подать почтенному старцу руку, но меж ними непоколебимой скалой возник Арнольд, цепной пёс графа и грубо отпихнул Аркадия…

— Его сиятельство желают сами…

— Как же, понимаю, ЗОЖ… — уважительно пискнул Сублимович. — Не пристало бы его сиятельству в этом случае пересесть с транспорта для людей с ограниченными возможностями на веломобиль? Мой добрый и хороший знакомый продаёт замечательные модели: трёх колесные, четырёхколёсные, шести и даже двенадцати… Имеются также инвалидные коляски с полным ручным и автоматическим…

Арнольд не дал Аркадию договорить, спесиво зыркнув сверху вниз, с несомненных высот своего роста и положения на социальной лестнице:

— Их сиятельства предпочитают Ё-мóбили. И хватит заниматься распространением собственных товаров!!

Наперсник графа ловко раскрыл над головой патрона внушительный черный зонт и проводил графа до дверей удонной, сам однако предпочёл остаться снаружи. Сублимович попытался увязаться за Витте, но двухметровый китаец, похожий на средневековую гравюру огненного дракона, преградил дорогу. Аркадий попятился и потрусил в другую сторону. Минут через пять он уже был в «Интимных уголках». Народ здесь, несмотря на мокрую погоду, на удивление отсутствовал.

— Не сезон? — вежливо поинтересовался Аркадий у барменши-кореянки. Та скосила куда-то прочь свои удивительно характерные глаза, и как всегда сделала вид, что не понимает русского языка.

— Брось, Наталья, — решил на этот раз проявить настойчивость Сублимович. — Это же я, в прошлом месяце мы здорово оттянулись…

Глаза кореянки на одну секунду сфокусировались, сквозь плотно стиснутые белые зубы выплюнулось на непонятном языке сочное хлёсткое ругательство.

— Эй, генацвале, отвали от красавицы, — раздался откуда-то из полумрака бархатный баритон Султана. — Она меня любит, правда сладкая? Ты ей больше савсэм не мил…

Велиханов неслышно подкрался к стойке, сделал попытку обнять барменшу за талию и поцеловать в шею, но получил короткий и энергичный удар локтем в печень…

— Вах! — не то простонал, не то оскалился в сладострастной улыбке горец. — Не женщина, жидкий огонь, гремучий яд, в обчэм — хадячая катастрофа! Забырай ыё себе, кунак, только смотри, как бы она после соития голову тебе не аткусыла!

Кореянка злобно оскалилась и огрела Султана кулаком по благородной физиономии. Кокетливо похохатывая тот отступил, пятясь. С другой руки барменши возник из под стойки вышибала Ежов, злобный и заспанный:

— Чё надо, солдат?!

— Мне бы, дружочек, перекинуться парой словечек с руководством…

— В этом месяце в кредит больше не отпускаем, так что вали, болезный, пока все суставы целы…

— Напрасно вы так со мной, — поджал нижнюю губу Сублимович, с обвисших крысячьих кончиков его усов капала на стойку вода, — я ведь не стану бить вам морду, как интеллигентный человек и как гражданин испытывающий уважение к достойнейшей старости…

— Все вы тут, интеллигибельные люди! — разочарованно завывая отметил Ежов. — А были ведь времена, когда богатыри — не вы, нынешнее племя сидели тут на табуретках и ни один вечер не обходился без желанного мордобоя… Меня по десять раз вышвыривали за шиворот. Обычно я везучий, ни одной ссадины, но случались и тучные времена, когда удавалось регулярно снимать побои. Однова три месяца провалялся на койке в хоспитале, с раздробленным коленом. Таперича у меня титановый сплав вместо коленной чашечки, говорят, в аэропортах энта фиговина ревёт, аки сирена…! Надобна слетать к внуку, в Согласия, дабы проверить, да всё никак не соберусь.

— Вы …испытываете наслаждение от физической боли!? — потрясенный необычной догадкой согнулся в коленках Сублимович, — …вы что же, батенька, — извращенец!?

Старик переступая бочком, как краб по песчано-ракушечному побережью, двинулся в сторону оскаленного на публику чучела медведя с балалайкой в лапах. Подняв лиловатое облако пыли, приятельски хлопнул мишку по спине, принял народный инструмент в руки и томительно дернул струну:

— С побоев я живу, милай, никакого кайфа от получения их не испытуя. Жизнь это жестокая штуковина, чего бы там тебе не врали политруки и пропагандисты. Чтобы получить чего-то, нужно невообразимо корячиться и страдать!

Минорные аккорды разливались по бару. На небритой роже Ежова сияло похотливыми радугами вдохновенье.

— Михалыч, закрываемся!? — гаркнул он в проём служебной двери за спиной кореянки. — В такую погоду ни одна живая собака наружу носа не сунет, что без толку балду гонять?!?

— Погода совершенно ни при чем… — раздался откуда-то сверху чистый тембр старика Скрябина. — Сейчас все замерли в ожиданьи, и через полчаса повалят к нам. Сегодня мы сделаем месячную выручку.

Силуэт Вячеслав Михайловича возник в двери, сдержанно кивнул Аркадию. Слегка сутулясь, шаркая комнатными туфлями, едва прихрамывая на одну ногу, старик вышел к стойке.

— Угости гостя за счёт заведения… — обратился хозяин к кореянке. — На два пальца, того палёного… Постой, лучше я сам сделаю. Поди посмотри кто там у нас снаружи…

Кореянка шустро шмыгнула к выходу, глянула наружу, вернулась, понесла кому-то зонт. Скрябин двинул Сублимовичу стакан, через стойку.

— Благодарю вас, — поклонился Аркадий.

— Полагаю, вам нет резона здесь задерживаться.

— Вы меня выпроваживаете?

— Зачем же? Мы рады любому платежеспособному клиенту. Просто сегодня день, когда ваше присутствие намного более уместно во многих других местах.

— Наверное вы правы… И всё же…

— Идите по своим делам, молодой человек. И не мешайте мне делать свои.

Конструктивный подход старшего Скрябина чрезвычайно импонировал Аркадию. Он устал от необязательных и многовелеречивых особ.

На выходе Сублимович столкнулся с Викториной Ставрожич, которая с достойным восторженного восхищения упрямством пыталась втянуть инвалидную коляску с Керенским по ступеням и пропихнуть в узкую дверь. При этом из субтильной гортани барышни лилась столь отборная брань, словно здесь состязалась в красноречии целая гильдия нетрезвых ямщиков. Впавший в сумеречный период Керенский хохотал и пускал слюни.

— Добрый вечер, сударыня! — приветствовал Викторину Ильинишну Сублимович, — зачем же так мучиться?!

Ставрожич грубо обругала Сублимовича, обозвала жалким шовинистом, и тут же попросила помочь спустить коляску вниз по ступеням.

— Боюсь, что Александр Фёдорович перекувыркнётся и вывалится наружу… — почти сконфуженно призналась она. — Поднять его мне всегда как-то удаётся, а вот спустить — никак…!

— Откуда в вас столько неукротимости? — рассеянно поинтересовался Сублимович, — слышали кое-что о новых гостях?!

— Ничего подлинно-нового давно не жду, — привздохнула Викторина. — Мы последний оплот прогрессорства в этом насквозь пронизанном метастазами мракобесия мире.

— Не знаю, не знаю… Говорят, сегодня к нам прибывает многообещающий молодой поэт, наказанный лукавым царизмом за прожигающее насквозь напалмом живое слово!

— После второго коннахта литература мертва, — завывая закатила глаза Ставрожич и едва-тут же-не едва-не врезалась в стену…

— Вы же не любите ирландцев, нет?— едко парировал Сублимович.

— Терпеть не могу. Все они сексисты, продажные ссученые твари, спекулирующие на собственной трагедии. Будь у самодержавия хоть капля-толика здравого смысла, их следовало бы лишить всяческих привилегий и превратить в обычных граждан Ленинабада. Вдобавок, мы бы исправили демографию. Говорят, эти животные плодятся как безумные кролики…

— Вы удивительная женщина, — кокетливо подмигнул Аркадий, — откуда в вас столько всего понамешанно…?

— Не могу ответить вам взаимностью на ваше дискриминирующее высказывание. Ведь вы — совершенно заурядный мелкий представитель ублюдочного патриархата!!

— Напомните, феминизм вы ведь тоже ненавидите всей душой, или я где-то ошибаюсь!?

— Разумеется! Любая доктрина достойна самого жгучего и непримиримого презрения. Однако это нисколько недолжно влиять на отношение к нацистам и самцам, являющимся тупиковой ветвью развития эволюции.

— А эволюция? — оживился Сублимович, даже забыв на минутку, что необычайно торопится по своим делам, — по-вашему наука способна объяснить этот мир?

— Пытаетесь меня подловить, гадкий мелочный провокатор? Нет конечно, даже если бы у науки или у кого-то еще были в распоряжении столь дерзкие возможности, это привело бы к гуманитарному коллапсу и торжеству тоталитаризма. Любое истинное утверждение ущемляет право самоопределения свободной личности, а человек настаивающий на возможности подобного утверждения является патерналистской сволочью…!

— Слава ленину и кпсс! — провёл клетчатым рукавом по лбу Сублимович, — а то мне было уже начало казаться…

— Креститесь, когда кажется. Не благодарю за помощь.

— И вам всего самого славного, Риночка… В следующий раз не нужно ломиться в запертую дверь если рядом имеется вход.

— Только в запертые двери и следует ломиться! Любые преграды следует сметать! Александр Фёдорович — культурное достояние нашей эпохи и я добьюсь, чтобы такие как он входили узкими вратами, ибо широкий путь ведёт незнамо куда…

— Не слишком увлекайтесь Аароном Ехидниным, голубушка… Вам он возможно импонирует как мужчина и проповедник, а на деле это банальный жулик.

— Да как вы смеете!! — побагровела Ставрожич.

— К тому же, христианство привело к инквизиции и крестовым походам, и Аввакума сожгли, равно как и Галилея…!

— Культурный человек никогда не перепутает Галилея с Джордано Бруно!!

— Православие остаётся оплотом ненавидимого вами царизма, Риночка… До свиданьица, мне и правда пора…

— Какой-то вы сегодня невероятно дерзкий, Аркаша… Что у вас на уме, не поделитесь…!?

— Всему своё время, Викторина Ильинишна! Спе-шу!

И не успела Ставрожич захлопнуть рот, чтобы тут же распахнуть его снова, как Сублимович исчез.

Несколько кварталов до следующего места назначения Аркадий преодолел бегом, едва не споткнулся на крутой скользкой лестнице, ведущей в подвал и ворвался туда запыхавшись. Его ожидал сюрприз. Прямо перед ним сдавал в печать какие-то буклеты коренастый бородатый мужчинка лет сорока. Он был в засаленном тельнике, от которого за версту разило крепким духом несвежего пота, огуречной бочки, Шипра, копчености и самого дешевого ирландского пойла. Тем не менее, при появлении Аркадия оба находившиеся в помещении субъекта: клиент и полиграфистка синхронно, не сговариваясь зажали носы, и повернув в направлении выхода головы заголосили в унисон:

— Вы потный, от вас воняет…!

— Это, знаете ли, бестактно… — заливаясь краской пробормотал Сублимович, — ни в какие …понимаете ли? Сами вы…!

— В человеке, Аркадий, всё должно быть прекрасно, — сиплым простуженным голосом замычал бородатый, — в первую очередь лицо, и одежда, потом душа и в конечном итоге мысли. Интеллигент должен быть непререкаемо-нравственным авторитетом, эталоном для подражания. Как посмотрят на вас другие, если вы даже в малом не соответствуете? Немедленно вернитесь домой и смените рубашку!

— Бла-бла-бла-бла! — завопил а ответ Сублимович, синхронно затыкая оба уха. — Откуда вы только берёте все эти пошлые нравоучения, Игорёня?! Наверное много читаете…?

— Я вообще не читаю, — обиженно пробасил охрипший бородач. — У меня тяжелая работа с полной загрузкой. Разве не я даю состояться таким вот, как вы…?

— Пожалуй это первое справедливое замечание, — отметил Сублимович, вынимая персты из ушей. — Чего там с моей книгой?

— Старый тираж по прежнему лежит на мне мёртвым грузом, а меценат на новый едва ли отыщется. На свете становится всё меньше и меньше людей, готовых вкладывать средства в просвещение. По данным независимых соцопросов, из-за таких вот как вы, люди совершенно перестанут скоро читать.

— Ага, значит это я виноват…?

— Ну не вы лично… — смягчился коренастый бородач, — но пишете вы скверно. Иначе бы люди лучше раскупали.

— Может всему виной библиотеки и кружевная вязь?

— Не несите вздор! Местную городскую библиотеку давно пытаются прикрыть за полнейшей ненадобностью. Только у двух человек есть читательские билеты: у Лазаря Свердлова и Григория Алексеевича Ракитина.

— Потому что я выписываю интересующие меня издания с континента. И кружевная вязь тоже является большим подспорьем. Совершенно не всегда возможно найти необходимую книгу на бумаге.

— Вот из-за таких как вы я и прогораю!

— Вы прогораете по той причине, что издаёте всяческую макулатуру. А когда к вам в лапы случайно попадает нормальная книга, не умеете её как следует продвигать.

— Тех, кто нормально пишет нет никакой нужды продвигать. Говорят книги Платонова или Довлатова до сих пор разлетаются милльёнными тиражами. А на ваших я каждый день теряю живые деньги, поскольку приходится платить за аренду складских помещений.

— То есть, я виноват в ваших провалах?

— Разумеется вы. Пишите лучше и мы оба озолотимся.

— Сколько бумажных экземпляров Довлатова находится на острове?

— Какое это имеет отношение к делу?

— Не знаете? А я вам отвечу… Потому что большинство книг, выписанных с материка составляют мою личную библиотеку. Григорий Алексеевич, когда ему не удаётся получить некую книгу в городской, бежит ко мне… Зная его характер, мы оба понимаем чего ему это стоит. Сахалинцы либо не читают воовсе, либо качают контент из всемирной кружевной вязи.

— И сколько раз ваш последний роман был скачан…?

— Это сложный вопрос.

— Ничего сложного. На любом портале имеется собственный счётчик.

— Вы же запретили мне выкладывать мои книги в сеть!

— А вы последовали моим рекомендациям?

— Пытаетесь подловить?

— Нисколько. Я совершенно определённо знаю, сколько раз были скачаны ваши книги.

— Откуда!? Вы же постоянно бравируете неумением пользоваться обучаемыми электронными устройствами, а главное — нежеланием приобретать этот полезный навык.

— Я обратился к специалистам.

— Вот как?

— Племянник маэстро Петлюры занимается вязями…

— Этот коновал!?

— Он показал мне ресурс, на котором вы размещаете мою интеллектуальную собственность.

— Это голословное утверждение. Его невозможно доказать. Кто угодно может вылить книгу в вязь.

— И счета, на которые скачивающие отправляют пожертвования тоже не ваши?!

— Один счёт, Игорёк… И разместить его мог кто угодно, для этого не нужно быть мной.

— Значит, вы признаёте факт хищения моего имущества…? Мы, прошу вспомнить, ударили по рукам, заключили соглашение…

— Если вы хотите пересмотреть условия сотрудничества, я готов.

— Я просто хочу, чтобы эти условия соблюдались.

— Вам же не нравятся мои книги…?

— Я этого не говорил. Сказал, что вам следует писать еще лучше.

— Если петлюрин сродственник ознакомил вас со статистикой, вам должно быть известно, что мои книги скачивают чаще, чем довлатовские?

— Это вряд ли имеет значение. Ведь его тиражи разлетаются, как семечки.

— Это имеет решающее значение, поскольку лишь в сети всё происходит по гамбургскому счёту. Читатель выбирает то, что ему действительно интересно, а не то, что впиндюривают коробейники.

— Вы только что утверждали, будто я плохо продвигаю издания.

— Утверждал и продолжаю утверждать. Продажи зависят от вас одного. Не от меня. Я могу писать только хуже, потому что лучше уже невозможно. А Довлатов, между нами, удивительно слабый автор с многословными, рыхлыми и абсолютно бессмысленными текстами… Мой заказ готов, голубушка? — слащаво улыбнувшись обернулся литератор к полиграфистке.

— Триста пригласительных оттенка сиена, в формате А4, по два билета на лист. Разрежете сами. Три рубля сорок пять копеек к оплате.

— Отлично, запишите в кредит…

— Прошу прощения, но мы работаем исключительно за наличные, — полиграфистка впервые подняла на клиента необыкновенно вежливые раскосые глаза. Как и большинство представителей рабочих профессий, она была азиаткой, по крайней мере отчасти.

— Я ваш постоянный клиент, — улыбнулся Сублимович, наклоняясь к узкому оконцу в разделяющей их стене. — Вот Игорь не даст соврать напрасно, мы же с ним партнёры.

— Нам известно кем вы являетесь, Аркадий Семёнович. Тем не менее, мы не можем делать исключений из наших правил. Ни для кого.

— Хорошо, — кивнул Сублимович отполированной, как бильярдный шар яйцеобразной головой. Шляпу из раскисшей газеты он снял еще при входе. — Тогда возьмите несчастные три рубля вот у него, — и ткнул пальцем в бородатого крепыша, — он мне сумасшедшие деньги должен ведь, неоплаченные гонорары.

— Я готов войти в ваше положение, — неожиданно отозвался издатель. — При условии, что за каждую копейку вы реструктуризируете гривенник из моего, якобы, долга!

— То есть, распечатывание дрянных приглашений на праздник обойдётся мне в тридцать четыре рубля с полтиной? — задымился нешуточным гневом Сублимович, — в то время, как я и так провожу фуршет за счёт личных накоплений? Это неслыханно. Я отзываю у вас права на все свои книги. Вы мироед, Игорёша!!

— Позвольте, у нас договорчик…!

— Договорчик, говорите? Знаете, что с ним сделайте? Засуньте его… — здесь Сублимович произнёс вполне печатное ругательство, с таким сладострастием на которое способен лишь убийственно-невинный субъект. От издателя, который был человеком весьма и весьма наблюдательным не ускользнула столь символичная подробность.

— Простите, — резко сменил тему он. — У вас вообще был опыт с женщинами или вы голословно намекаете…?

Сублимович сжался, как стременной, которого возница бьёт поводьями по лицу. По его пунцовой сконфуженной физиономии бородач понял, что удар достиг цели и злорадно прихохотнул. Но он не на того нарвался. Сублимович стиснул зубы, потёр друг о дружку холёные миниатюрные ручки, провёл ладонью от лба к затылку по сверкающей лысине, и перешел в контрнаступление:

— У вас, надо полагать совершенно иные предпочтения, в этом вопросе?

— Какого…!? — поперхнулся издатель. — Мы сейчас не меня обсуждаем, а чью-то, с позволения сказать кредитоспособность…

— Чья-то, с позволения сказать кредитоспособность имела бы куда более позитивную историю, если бы вы не шарились по непроходимым местам с другими бородатыми и потными мужиками, не пили бы джин у костров, и не занимались, бела кун знает чем, в походных палатках, — парировал злорадный Сублимович, радуясь неожиданно-лёгкому реваншу. — Но в одном вы правы, Игорёк, у меня сейчас совершенно нет времени. Так что предлагаю водяное перемирие и компромисс.

Он порылся в карманах и извлёк на белый свет округлый предмет, похожий на большую бордовую пуговицу.

— Вот, — Сублимович протянул предмет на ладони бородачу, одновременно обернулся к окошечку за которым находилась полиграфистка и улыбнулся ей самой подобострастной из существующих на свете улыбок, — вас это тоже касается, вы можете перебить предложение. Послушайте оба. Эта вещь чрезвычайно дорога мне. Номинальная её стоимость во время торгов составляет сто рублей ассигнациями, один коллекционер предлагал не торгуясь перекупить её у меня за сто двадцать, но я отказал. Оставляю за собой право, выкупить её назад в течении недели, прошу же взаймы всего двадцать рублей плюс три пятьдесят за пригласительные. Итого меньше четверти стоимости.

— Сколько же доложен стоить в таком случае блейзер? — хохотнул издатель. — Вы простите меня, Аркадий, но живёте вы явно не по средствам. У меня весь гардероб стоит меньше, чем один этот гудзик!

Полиграфистка опустив глаза стучала по клавиатуре, утратив абсолютно всякий интерес к беспокойным посетителям.

— Вы не поняли, — обиженно стянул в трубочку губы Сублимович. Это фишка.

— Фишка? — прыснул смешливый бородач.

— Фишка интеллектуального казино, стоимостью в сто целковых. Вы должны знать, как высоки ставки в избирательной кампании и каким способом они делаются. В конце текущего года нам предстоит нелёгкий выбор. Так что цены на ставки непременно подскочат вверх, в два, в три, а может и в двадцать–тридцать раз выше номинала. Триста рублей за фишку ценой в сто — обычная история в финале избирательных игр. Вы можете сказочно, несказанно разбогатеть.

— Извините, Аркаша, но это не моё. Я не играю в азартные игры. Пас.

— А как же социально-политическая сторона дела?

— Полностью к ней равнодушен, — бородач сделал попытку протиснуться между стеной и Сублимовичем к выходу. Сублимович преградил дорогу и по-собачьи преданно уставился в глаза…

— Вы ведь могли бы значительно улучшить наши продажи, если бы проявили большую вовлечённость в политическую ситуацию города…

— Аркаша, благодарю за оказанное вами доверие, но думаю пришло время поговорить начистоту. Бумажная книга мертва, сама практика чтения стремительно сходит на нет. То есть, люди конечно переписываются по кружевам, и эпистолярному жанру не суждено кануть в Лету также быстро, как это предстоит русскому роману. Хотя, с таким стремительным развитием технологий предположу, что уже лет через пять люди будут обмениваться не текстовыми, а исключительно визуально-звуковыми сообщениями. Наш труд бесполезен в своём благородстве, и я не жду от него никаких сюрпризов, разве что только самых мрачных. Зарубите себе это на носу, и постарайтесь обзавестись более применимой к реальной жизни профессией. Научитесь рассказывать истории, в конце концов, хотя если дело будет двигаться в том же направлении, лет тридцать спустя реальных сторителлеров заменят анимированные мульты. Но мы с вами к тому времени благополучно и красиво состаримся, а вот молодёжь действительно жалко. Тотальное нашествие роботов на рынок труда не за горами. …Кстати, читал тут один ваш роман, десятилетней давности. Он не настолько чудовищен, как можно было бы предположить глядя на вас…

— …я конечно мог бы заложить её в ломбарде, — удручённо размышлял между тем Сублимович, — мне легко отвалили бы за неё там пятьдесят рублей. Но …я ничегошеньки не успеваю. Какая-то немыслимая фантастика творится на этом загадочном островке…! Почти двадцать лет назад я, молодой, полный надежд и творческих планов уехал сюда дописать свой роман… Я был уверен (я и теперь в этом уверен), что официальная литература перекуплена бездушными чинушами, бюрократами, монстрами протокола и трёхактного построения пиесы. Всё живое, что было в нынешнем веке, тот же Хлебников, Хармс и Даниил Андреев, тот же Булгаков (в конце концов) выхолащивалось ими, загонялось в бездушный формат мёртвой буквы, всё осмысленное, как Вениамин Чёрч, забалтывалось… Но живое слово прорастает в нас изнутри, вам ли мне это объяснять, дружочек!? Прошло восемнадцать лет, а мои романы по-прежнему не нужны широкой публике, сам же я превратился в жалкого шута на побегушках у забавных людей… Читательская аудитория сжалась буквально до нескольких сотен человек, потому что несколько сотен составляет суммарный проданный тираж моих романов…!

— Шестьдесят три человека, — перебил его въедливый издатель.

— Что, простите…?

— Одну вашу книгу, самую должно быть удачную, скачали шестьдесят три человека. А я, между тем, не продал ни одного экземпляра. В случае других ваших многочисленных опусов история куда более удручающая.

— Но простите, вы сами говорили мне о восемнадцати ушедших экземплярах… Другие люди покупали другие книги, они рассчитаны на совершенно разную целевую аудиторию. Двести восемьдесят семь экземпляров, в сумме.

— Шестьдесят три человека. И все экземпляры изданные мной, я презентовал на благотворительные нужды и меценатам. Когда нужно было подарить дешевую и непретенциозную книжку, я делал выбор в пользу вас. Вы единственный оставшийся герой на этом давно прорванном фронте.

Сублимович схватился руками за голову.

— Как всё кружится, время, инесса арманд его подери!! Время выписывает петли и зигзаги, это диавол играет нами в свои городки…! Картавый диавол!

— Не увлекайтесь конспирологией.

— Будьте человеком, дайте мне эти три с полтиной рубля, я верну… Хотите, возьмите счастливую фишку. Мне нужно раздать приглашения, до того как толпа разойдётся с площади. Мой приём должен изменить наше с вами жалкое и бессмысленное положение!

— Моё положение вовсе не так бессмысленно. Я издаю книги исключительно под заказ, какую-то часть удаётся реализовать. В основном ирландцам, им превосходно удаётся прятать в книгах свою контрабанду…! Правда, за склады приходится платить. Потому что консул Мещерский принял закон, запрещающий частным предпринимателям отправлять тиражи под нож. Если издательское дело умерло, и кто-то и забил в крышку его гроба последний решающий гвоздь, то это был именно князь Мещерский со своими странными законопроектами!

— Что же мне делать, что делать…? — ёрзал на месте отчаявшийся Сублимович.

— Дайте мне дорогу, — устало, во всю пасть зевнул бородач. — И сами отправляйтесь спать, напейтесь в дрова в скрябинском заведении… Найдите старуху, которая будет платить за вашу уникальность… В двух словах: перестаньте морочить себе и людям голову…

— Предложите еще застрелиться…

— Это было бы слишком очевидным выходом. К тому же, с вашими способностями вы вместо собственной головы прострелите кому-нибудь колено, или попадёте в фонарь…

— Что делать, что делать…

— С вашего позволения, — раздался в подвальчике негромкий размеренный голос, — я мог бы одолжить вам пятнадцать рублей денег, в обмен на красную фишку. С одним условием.

Боковая дверь, ведущая в стороннее от типографской конторы помещение бесшумно распахнулась, и седоватый сутулый мужчина в голубом мундире предстал на пороге.

— Вы!?! — в один голос воскликнули издатель и автор. — Советник консула?!

Максим Максимович отвесил неспешный сухой поклон каждому из присутствующих.

— Что, позвольте спросить, вы здесь делаете?

— Выполняю свою работу. Перлюстрирую корреспонденцию и заказы на печать.

— И вы без стеснения нам в этом открыто признаётесь? — ехидно хихикнул Сублимович.

— А в чём, собственно признаваться? Я составляю отчеты и делаю пометки. Жители города находятся под постоянным наблюдением, что ни для кого не секрет.

— Городу даровано самоуправление. Вы вмешиваетесь в наши внутренние дела.

— Неправда. Мы ни во что не вмешивается, хотя пару раз я предлагал его превосходительству консулу наложить запрет на брошюры явно провокационного содержания. Но решения так и не последовало.

— Вы что же, всё это время подслушивали наш разговор, любезный? — вступил в перепалку бородач-издатель.

— Ничего подобного. Я выполнял свою работу, пока вы устроили перепалку под моей дверью. Если же вам кажется, что вы нечаянно сообщили службе консульства что-то новое, это отнюдь не соответствует реалиям.

— Но вы предложили этому господину деньги.

— Совершенно верно. Я не мог заткнуть себе уши, и вынужден был слышать.

— Вы должны были предупредить нас о своём присутствии…!

— Правда? Не считаю последнее соображение справедливым. Если подумать, вы могли предположить, что находитесь в общественном месте, где вас заведомо могут услышать…

— Позвольте, Игорь… — Сублимович отстранил издателя и выдвинулся на передний план… — правильно ли я вас понял, что вы предлагаете мне ссуду?

— Совершенно точно, с одним условием.

— Я весь внимание, дружочек…

— Простите, но меня больше устроит формальное обращение.

— Совершенно справедливо, ваше высокоблагородие. Так что же я должен буду сделать?

— Я верну вам вашу фишку после окончания избирательных игр, не требуя возмещения долга. Конечно, сделка может состояться только в случае, если это подлинная фишка свердловского казино, а не просто красная пуговица.

— Согласен на все ваши условия, — Сублимович протянул предмет советнику. Теперь я могу получить свои пригласительные и деньги…?

У Игоря, невольного свидетеля этого разговора, глаза полезли на лоб:

— Это что же… — вздохнул тот, едва к нему вернулся дар речи, — вы вступаете в сношения с охранкой?

— А Разве вы оставили мне выбор, голубчик? — печально свернул Сублимович мудрые газельи глаза с поволокой, — к тому же, я не совершаю ничего такого, что не послужит к вящей славе отечества!

10. по прибытии

На площадь Сублимович, в результате опоздал. То есть, он собирался явиться туда хозяином предстоящего бала, раньше всех, вести себя легко и непринужденно, встречая собирающихся из чувства общественного долга сограждан, влекомых… Любопытно, какое чувство влечёт их сюда, одних — как пчёл на намазанный вареньем тост, других — скорее как мух на не менее питательную субстанцию, — у Сублимовича побагровели уши в тот момент, когда ему на ум пришло сравнение с этими докучливыми насекомыми и продуктом …жизнедеятельности оных. Он, мы уже наверняка догадались, в свои сорок с небольшим хвостиком лет оставался трогательно-сентиментален, как курсистка. В собственной неискушенности Сублимович находил особую изюминку и поэтому никогда не стремился обзавестись более травматичным, формирующим зрелое самосознание опытом. Он дружил с женщиной из пестелева дома, той самой что два раза в неделю выпивала в «Интимных уголках». Иногда, когда Славика и Султана не было поблизости, Сублимович подсаживался на табурет рядом с нею и заводил светскую беседу, и подруга его улыбалась непроницаемо и вполне благосклонно. Пару раз он даже заказал ей выпивку, и она не отвергла его подношение. Она, в третьем поколении занимающаяся препарированием человеческих душ не способных к обычному самовосстановлению, наверняка имела бы рассказать многое, если бы хотела говорить. Но говорил в основном он, а она доброжелательно улыбалась, слушала и кивала. А начит, ей было с ним интересно. В его бесхитростной невинности был особый секрет и восторг, так во всяком случае полагал сам Аркадий. Сублимович не любил Достоевского за излишний извращенный натурализм, но ему нравились Чехов и Бунин. Его всегда привлекали женщины зрелые, вот только незадача — такие слишком быстро старились, утрачивая при этом всю свою манящую очаровательность. Со старухами же Сублимович отлично ладил, но никакой притягательной прелести в них не находил.

Итак, в его планы, как обычно, вмешались бессмысленные хитросплетения быта и он явился, когда на площади уже яблоку негде было упасть. О том, чтобы раздавать флаеры сейчас не могло идти и речи, нужно было просто протиснуться сквозь толпу на своё место, а потом, когда людской поток хлынет наружу, встать в самом узком проулке и хоть как-то презентовать свою вечеринку. Пробираясь между угрюмыми рядами соотечественников, Сублимович отдавил ногу рослому человеку в костюме неопознанного научно-фантастического монстра: на ничтожном был черный плащ и совершенно скрывающая лицо маска по форме напоминающая рогатый самурайский шлем, но только без рогов. На поясе ничтожного висел здоровенный чёрный меч с эбонитовой рукоядью, не заурядная катана, а фиговина с ухищрениями и наворотами. В ответ на извинительное мычание Сублимовича, человек грозно прорычал и ухватился за рукоять, так что чёрные гусарские крылья за его плечами задрожали. Сублимович ни рыкова не мыслил в вымышленных персонажах, но откуда-то припомнил, что у аутентичного героя крылышки отсутствовали, так что во всей этой двусмысленности наверняка содержался некий фрёйдистский подтекст. Ничтожные чрезвычайно трепетно относились к любой мелочи в своём облике, по невниманию к деталям легко было вычленить и разоблачить симулянта. Изображать ничтожного, находясь при этом в здравом уме считалось серьёзным правонарушением, за такое могли надолго запереть в институт и, что называется, сделать сказку былью. Как и зачем там превращают вполне нормальных с виду людей в персонажей литературных комиксов для социума оставалось загадкой. Подруга из бара заверяла, что ничтожные совершенно безопасны для окружающих, у них полностью купированы зоны мозга, отвечающие за обман и агрессию. (Сублимович часто жаловался, что ему страшно возвращаться вечером в мотель по району, где бродят толпами чудные монстры. Наверное, женщина знала о чём говорит, однако непохоже было, что этот тип остановится в проявлении своей враждебности. Конечно, Аркадий понимал, что меч скорее всего из мягкого пластика, а это значит что ему вряд ли снимут с плеч голову, как какому-то невежливому торговцу маслом. Однако даже резиновой палкой можно причинить лёгкие увечья… Возмутительно, что институт выпускает этих существ в окружающую социальную среду, после того как они перестают представлять интерес, как материал для исследовательских экспериментов. Протиснувшись вперёд Сублимович оказался на своём месте. Здесь было свободно, потому что ни паром, ни выход из таможенного терминала отсюда не видно. Никто и никогда не претендовал на этот участок, кроме Григория Алексеевича, который любил во всём сохранять дистанцию и нимало не беспокоится о результате. А безобидного Сублимовича просто локтями выпихнули на периферию, где ему пришлось столкнуться с презрительным высокомерием соседа. Человек, который на каком-то неподдающемся осмыслению основании возомнил, что на деле является лучшим из всех, как окружающих так и выдуманных беллетристами персон.

Сегодня, впрочем, как это редко случалось, Григория распирало от желания поделиться ему одному ведомыми новостями. Он пританцовывал на месте и делал руками пасы, словно при намыливании перед умывальником. Пару раз он собирался даже сократить раз и навсегда установленное между ними негласно расстояние, но Аркадий надумал отыграться за все накопившиеся на сегодняшний день унижения и делал всё, чтобы показать насколько он забыл о существовании Григория Алексеевича, так что не просто не замечает его присутствия, но будет потрясён, если таковое вдруг нечаянно обнаружится. Григорий Алексеевич покашливал, Сублимович в то же самое время доставал колоссальных размеров платок и звонко, жизнеутверждающе сморкался, Григорий Алексеевич робко протягивал руку, чтобы потрогать Аркадия за плечо, и в этот самый момент платок нечаянно падал, оказываясь под ногами у кого-то в передних рядах, и Сублимович склонялся за ним, Григорий Алексеевич предпринимал манёвр, чтобы обойти своего соседа с фланга, а Сублимович в тот же момент проворачивался, желая проверить, не дышит ли кто ему в затылок. Так не могло тянуться бесконечно, но в самой игре присутствовал недоступный искусно-выдуманным спортивным состязаниям азарт.

— А-а, это вы… — рассеянно протянул Сублимович, когда эти двое наконец-то столкнулись нос к носу… Как поживаете? Говорили, собираетесь принять участие в ноябрьских избирательных играх…?

— Вы слышали о том, что в городе снова появились шерпы? — игнорируя его приветствие спросил профессор экономики загадочным свистящим шепотом.

— Вы про тех узкоглазых обезьян, что бродят по всему свету в поисках своего царевича Иоасафа?

— Вы — жалкий расист…!

— Довольно странно, сегодня Ставрожич упрекнула меня почти в том же самом. А ей, как и Вам, я пытался оказать помощь…

— Мы не станем принимать помощь от охранителя-троглодита.

— Надо же! — умилился Сублимович, — вы кажется мыслите о себе во множественном числе…

— Порой Викторину Ильинишну заносит в сухие степи. Но в целом она всегда озвучивает вполне здравые вещи. Нельзя сотрудничать с эмиссарами зла. Всякая земная власть есть зло.

— То есть, вы готовы идти на поводу у всяких шерпов, цыган и прочего черножопого сброда, лишь бы только не протянуть руку русскому? Потому что по вашей доктрине русский — значит охранитель…?

— А вы, значит, русский? — спросил Григорий Алексеевич, подозрительно присматриваясь к Сублимовичу. По лицу его пробежала нервная судорога.

— Довольно странный вопрос со стороны такого вот как вы, никак уж не ожидал… Демократоров трудно заподозрить в антисемитизме. Да, я русский, потому что я писатель. Я несу по эстафете живой огонь русского слова и горжусь этим!

— Что вы, что вы! — испугался экономист, замахал руками, так что Сублимовичу пришлось уворачиваться, дабы нечаянно не получить по носу. — Вы совершенно превратно истолковали моё любопытство. Я имел ввиду не являетесь ли вы членом кружка ублюдка Натугина, ратующего за чистоту крови. К демократорам, как вам известно, не принадлежу, поскольку не приемлю ни их конечные цели, ни методы борьбы. Но многое нас с демократорами и объединяет, например любовь к свободе и естественным правам. Между прочим, свобода вовсе не предполагает скверного отношения к русской культуре и достижениям в области духа, хотя русский народ, в целом конечно же чрезвычайно косная и патриархальная общность, препятствующая победе света, разума и прогресса. Думаю, даже вы не станете отрицать того, что совершенно очевидно.

— Буду. Можете целоваться с Султашкой Велихановым сколько вашей душеньке угодно, и рвать глотку, доказывая что он такая же значимая часть русской культуры, как и я. Можете ронять слёзы на выступлении цыганских филармоний. Целовать вонючих азиатов и искать вместе с ними их переродившегося непальского царя… По мне всё это выглядит как моветон и отсутствие гигиены.

— Барон Унгерн, — назидательно сообщил лишённый кафедры профессор.

— Чего, простите?

— Во главе Непальской Мистической Империи стоит барон Унгерн, реальное историческое лицо, а не какой-то там мифический царственный проходимец.

— Барон во главе империи!? Честные коммунисты, до чего же у этих косоглазых лягушек всё не как у людей! Решительно невозможно относиться к ним, как к себе подобным.

Как раз в это время цыганский табор повалил гурьбой на улицу, покидая стеклянный аквариум таможенного терминала. Внимание Григория Алексеевича было отвлечено их шумной разношерстной толпой, но разговор по инерции продолжался, хотя и закончился единственным возможным образом, как заканчивается большинство подобных диспутов уважающих себя либералов и пытающихся им понравиться бестолковых патриотов. Григорий Алексеевич обозвал литератора варваром, заткнул уши и отвернулся втянув голову поглубже в плечи. Всем своим видом он пытался показать, как глубоко сожалеет о том, что не удержался и дал втянуть себя в неуместную беседу. Но Сублимовичу было теперь совершенно не до него. Он безуспешно тянул шею и пытался встать на пуанты, чтобы за частоколом голов рассмотреть получше, что происходит на выходе из терминала.

Окруженный толпой студентов Димитрий Небугай покидал таможню триумфатором, размахивая веером из нескольких ассигнаций, выданных миграционной службой на первое время. Он летел навстречу приключениям налегке, поскольку багаж его должны были проверить и отправить прямиком в номер.

— Чую восхитительный запах, —выпятив едва наметившийся второй подбородок говорил он, обнимая за плечи двух девушек из стройотряда. Третья семенила за ними по пятам, безуспешно пытаясь всё время забежать вперед и заглянуть в глаза предмету своего обожания. Очевидно молодой человек производил на противоположный пол некоторое месмерическое воздействие, по виду это были не какие-то потаскухи или просто легкомысленные сознания, а лица того гендерного типа, который щелкопёры наподобие Аркадия еще недавно именовали тургеневским. За девушкой следовал серьёзный юноша в очках, который кажется вознамерился воспрепятствовать её нечаянному растлению… Аркадий достал из нагрудного кармана ковбойки блокнот и сделал несколько описывающих мизансцену заметок расплывающимся от сырости грифелем химического карандаша.

— Так пахнет разврат! — громко комментировал Небугай. — Совершим же своё окончательное падение быстро, весело и безоглядно! Главное — сполна насладиться этой ночью, чтобы потом было что вспомнить, и никогда не жалеть о впустую потерянном времени…!

Левая из девушек ловко вывернулась из под его руки, чмокнула кавалера щеку и увильнула в сторону. Правой пришлось применить некоторое усилие, чтобы высвободиться.

— До завтра, красавчик… — щелкнув Небугая по носу подмигнула она, — сильно не напивайся, береги честь смолоду…

— Вы что же, в последний момент решили меня кинуть? — озадаченно огляделся по сторонам молодой человек. — Разве мы не собираемся разделить этот уникальный опыт в этот уникально-значимый для меня вечер…? Для всех нас, я ведь всегда считал вас неотъемлемой частью себя самого. Вы же не хотите оставить меня один на один с гейшами и лисицами-оборотнями в этом лунном павильоне? — Димитрий решительно шагнул в сторону ванюшечной, привратник преградил ему дорогу:

— Обслуживание только по спецпропускам. На сегодняшний вечер всё забронирована…

— Ты упустил одну существенную деталь, милейший, — интригующе улыбаясь, Небугай двинулся напролом, — видишь эти замечательные бумажки у меня в руках…? Они называются червонцами. Одна красненькая может стать твоею, если проявишь бóльшую сообразительность и разносторонность… Мы можем оказаться чрезвычайно интересными друг для друга…

— Для гайдзинов бухло там… — китаец ткнул пальцем в один из глухих переулков, — Скрябина весь город кормит–поит,проститутки там, амфетамины там, там колёса…

— Ты мне нравишься, дружище, — расплылся Небугай. — Кто сказал, что китайцы лишены души? Хочу здесь.

— Здесь нет, здесь только для господ…

— Открою тебе один страшный секрет, если обещаешь не делиться им с посторонними, — Небугай стал на цыпочки, чтобы дотянуться до его уха, — с сегодняшнего дня я и есть ваш господин. Покупаю этот остров вместе с городом, притонами, девками, жандармами и веществами… Между прочим, на таможне мне втирали за то, что каждый приём психотропных следует декларировать…

— Хозяина декларирует, если клиент брать как услуга во время обеда. Клиент платит за услугу, не за вещество…

— Умора! — хихикнул Небугай. — Ну всё, шутка затянулась, дай пройти …пусти! Я твой господин!

— Ты не господин, ты — сука. Русская свинья!

— Нет, это бесподобно… — захлопал в ладоши Димитрий, — с вами тут не соскучишься! Может вторая красненькая сделает тебя более сговорчивым, друг, как думаешь?!

— У тебя не хватит столько денег, чтобы расплачиваться по счёту. Пособия для нищебродов только на одну рюмку водки со змеёй!

В этот момент таможню покинул последний прибывший на пароме, Уинстон Смит, и Сублимович переключился на него:

— Еще один пьяный ирландец! — фыркнул литератор, — они буквально прут на наш свободный остров, как рыжие тараканы.

Григорий Алексеевич, повёрнутый к нему спиной, не сумел сдержаться и вслух начал объяснять кто такой Уинстон, как ему, и другим таким как он, удалось изменить мир…

— Интересное кино, — также вслух, но скорее сам для себя отметил Сублимович. — Думаю, с ним тоже нужно подружиться. Но мальчик… Потрясающая дерзость, и я тоже был когда-то молод и юн! С ним трудно будет делить читательские симпатии и аудиторию, такие не любят ничем делиться с аутсайдерами…

— Вы открыто признаёте себя неудачником? — оживился бывший профессор.

— Я признаю себя многозадачной личностью, привыкшей строить отношения на взаимовыгодном партнёрстве. А он, по ходу дела из одиночек. Тех, что ошибочно считают, будто в этом мире всего нужно добиваться самостоятельно…

Пора было выбираться с площади, чтобы занять место у прохода и раздавать пригласительные.

11. о человеческом

Не нужно быть ни футурологом, ни выдающимся психологом, или просто пророком, чтобы заранее понять, что затея Сублимовича с треском провалилась. Аркадий, в общем-то, и не рассчитывал на сколь-нибудь значимый успех. Он не первый год жил среди этих людей и прекрасно знал, на что они реально способны и какое ничтожество порою из себя представляют. Кстати, если мы уже заговорили о ничтожествах… Эти несчастные —результаты опытов в институте, называемом в народе Желтой дачей или пестелевым домом, которых Аркадий и за людей-то не считал… Можно ли оставаться человеком, если от тебя остался всего-навсего один жизненно-важный орган? А два органа? Сколько вообще можно удалить, чтобы в тебе сохранилось человеческое? Каков бы ни был ответ на этот биоэтический вопрос, Аркадий его не знал, и не делал вид, что понимает в этом хоть что-нибудь, в отличие от прочих всезнаек, составляющих его окружение. Тем не менее, он был почти уверен, что в ничтожных не осталось того, что когда-то делало их людьми.

— Это вы загнули, батенька… — подтрунил над ним некогда бывший князь Андрей, когда Сублимович поделился с ним собственными размышлениями. — И к тому же, если оставаться честными естествоиспытателями, вы вообще уверены, что им удаляют хоть что-то?

Глинский был злюкой и гадиной, ему очевидно нравилось постоянно унижать и ставить на место любого своего собеседника. При этом, самое обидное обстоятельство заключалось в том, что проделывал он это безразлично и легко, как будто небрежным щелчком стряхивая у себя с плеча мелкого ленинца: вошь, или какую-то иную неэкзотическую тварь. Никто не любил бывшего князя, и каждый по отдельности поскорее желал, чтобы того хватил удар. Кондрашка разбила. Однако Глинский обладал одним бесценным качеством, необходимым для стоящего собеседника. С ним легко было обсуждать табуированные темы. Ни одна живая сволочь на острове не рискнула бы поднимать вопрос о ничтожных. Их все опасались, как в своё время боялись лепры, потом чумы и оспы, унесших большую часть прогрессивного человечества. Для того, чтобы стать ничтожным, нужно было пройти через лаборатории института и вернуться назад, что само по себе можно уже считать удачей, ведь возвращались немногие. Большая часть пациентов навсегда осталась за дверями института, и двери приёмного покоя редко распахивались в обратную сторону.

Нельзя заразиться ничтожностью, штамм этого вируса, — если это был вирус, как полагал бывший князь, не передаётся ни воздушно-капельным, ни бытовым путём через предметы. Однако, и Сублимович знал, что это происходит не только с ним, но и с другими: если ты прикасаешься к несчастному пораженному, у тебя тут же возникает непреодолимое желание вымыть с мылом руки, паническое стремление сбросить с себя одёжу и сжечь, а потом долго и исступлённо скрести себя скребком в бане, чтобы никакая зараза нечаянно не проникла в поры…

— Что насчёт воздуха? — игриво подмигивал бывший князь, угорая от странной весёлости. — Не приходила ещё идея обзавестись респиратором!?

— Зачем вы так говорите, теперь я постоянно буду думать об этом!!

— Знаете что я вам скажу, Аркаша? Когда то давно, когда я был еще сравнительно законопослушным гражданином, был у меня в некотором роде ученик Гриша Померанц, — вспоминая о былом бывший князь всегда злоупотреблял уменьшительными степенями. — Парень толковый, я бы даже назвал его очень способным, но с невышибаемым царём в голове. Если бы не последнее обстоятельство, мне бы тогда удалось превратить его в одного из нас. Не могу сказать, что сожалею о том, что у меня ничего не получилось. Потому что на склоне лет всё чаще задаюсь вопросом: а кому, и, собственно, ради чего всё это было нужно…? Вы понимаете меня?

— Признаться, не совсем…

— Ну, может быть, если бы мне удалось его совратить, из него получилось бы сделать настоящего человека. А может и наоборот… Он стал человеком, потому что имел мужество противостоять мне и моему влиянию. Впрочем, вас ваш царь не спас от здешнего осмысленного гниения, может вовсе и не в царе дело-то… Так вот, однажды у Гриши Померанца возникли настоящие неприятности, из тех, что грозят острогом, а если не повезёт, то высылкой, как в моём случáе… Не помню, в чём там уже заключалось дело, — князь (бывший) небрежно щёлкнул пальцами, стряхивая с плеча какую-то невидимую коммуняку, и Сублимовичу подумалось, что он темнит… — Когда за вами идёт настоящая охота, а голубые мундиры прочно взяли Гришу в оборот, сознание начинает работать совершенно по-другому. Ты как будто стоишь на краю бездны и боишься взглянуть внутрь. Не понаслышке знаю, сам имел подобный опыт и спасовал перед ним. А Григорий-мой не спасовал. Он заглянул в бездну, бездна поглотила его и выплюнула. После этого он не стал оправдываться, а пошел прямиком в Тайный Департамент и рассказал всё, что знал. Прямо заявил, что сочувствует революционерам, хотя и считает их методы злом. Ответил на вопрос следователя, что если бы к нему пришли просить о помощи, он наверное бы не отказал, хотя потом бы, наверное, мучился сделанным выбором. Назвать имена людей, подставивших его, отказался.

— Это ведь были вы, правильно, дружочек? — поделился собственной догадкой Сублимович, но бывший князь Глинский только неопределённо хохотнул в ответ. — И что же, упекли его в острог? Каковы были результаты подобного демарша?

— Да уж, его плотно взяли в оборот. Предложили повышение на Государевой службе. Гриша отказывался, мотивируя своё нежелание сотрудничать тем, что он учёный-антрополог, и к политическим реалиям совершенно безразличен. Ему напомнили о службе под моим начальством, он ответил что на службу пошёл с единственной целью получить второе образование за счёт казны. Ему не хватает знаний… Его еще промурыжили, а потом дали всё, чего он от этой жизни хотел: стипендию, экспедицию …которую впрочем можно считать и за ссылку. В результате они получили всё что хотели, и приятельские отношения с бездной никак здесь не помогли. Мир ловит нас крепко, дорогой Аркаша, но что касается нашего внутреннего бесконечного тупика… Здесь остаётся одно: посмотреть неизбежности в глаза и победить. Нет никакого лекарства против смерти, кроме бесстрашия.

— А почему вы вспомнили всё это святочное повествование теперь?!

— Потому что ничтожные и есть ваш тупик, ваша бездна… Перестаньте морочить мне ими голову!

В другой раз, когда Аркадий выразил свои сомнения в том, являются ли все люди людьми, разговор всплыл из мрака памяти неожиданно… Теперь у самого Сублимовича имелись причины темнить, скрывая истинную природу своего интереса, но необходимо было выведать у бывшего князя Андрея нечто исключительной важности. Возможно, он инстинктивно повернул разговор в это русло, для того чтобы князь не догадался?

— Нацисты совершали с ирландцами бесчеловечные эксперименты, — издалека начал он, — то что творится в пестелевом доме не идёт ни в какие сравнения с ужасным Менгеле. При этом перед ними стояла весьма конкретная задача: доказать что ирландец — не человек. В известном смысле им удалось это.

— Правда? И каким, любопытно узнать, образом?

— Ваш сарказм неуместен, князь…

— Бывший князь…

— Да-да, конечно, сколько уже можно меня одёргивать!? Я никоим образом не оправдываю нацистов, и не разделяю их точки зрения на ирландцев, хотя по собственному опыту могу судить, что хуже ирландцев только ничтожные, а хуже ничтожных… — Сублимович осёкся, понимая что выдал себя. Но князь, настоящий князь, никуда не спрячешь эти царственные ужимки, сделал вид, что не заметил его проговорки.

— Итак, вы опять подсели на своего любимого конька…

— Трудно, как вы выражаетесь, оставаться в стороне.

— Глупости! Я всегда призываю не оставаться в стороне, а кидаться в самое пекло!!

— Сам при этом сохраняя олимпийское безразличие.

— Я стар, и заслужил право на порцию настоящего кефира, сделанного из молока коровы. Неотвратимая встреча с небытием не за горами. Итак, ирландцев вы с натяжкой считаете людьми, а ничтожных не считаете?

«Подсёк, — подумал Аркадий, — хочет чтобы я зацепился пострашнее и не сорвался, а потом начнёт вытягивать из меня жилы…»

Вслух же сказал только:

— Не могу понять, какую деталь нужно вынуть, чтобы человек превратился в нечто иное? Уже нечеловеческое?

— А почему вы думаете, что из них вообще что-нибудь вынимают? Может наоборот, подсаживают?

— Как это?

— Понятия не имею… Мы совершенно не представляем масштабы и цели эксперимента. Может они испытывают на них секретное оружие, а может противовирусную вакцину… Может весь эксперимент вообще заключается в том, что им меняют прошивку…

— Прошивку, простите чего…?

— Ну, используют методы агрессивной мотивации, прививают сверхцель в жизни… Допустим, у Санхо Пансы таковая была, а Аркадий Сублимович её лишен… Не следует ли попытаться сделать из Аркадия Пансу? Что если те, кто не вернулись, они просто оказались более устойчивы к гипнотическому воздействию…?

— Я бы попросил вас, бывший князь Глинский, не использовать моего имени в своих оскорбительных примерах… — перешел в контратаку Сублимович, на самом деле едва не задыхаясь от наступающего ужаса. «Вот тебе, князь, и бездна!» — шкварнуло калёным железом в голове. Однако Глинский на этот раз повёл себя странно. Широко зевнув, потянувшись хрустя суставами, он улыбнулся без обычной своей жёлчи и предложил:

— Знаете, Аркадий… Что-то я в последнее время быстро утомляюсь. Не отложить ли нам этот увлекательный разговор до лучших времён?

Решил не истязать сразу, отложил смертную муку на неопределённый срок! Почему?! В человеческое милосердие Сублимович давно не верил.

12. на пороге

Теперь из головы рвалась наружу, припадочно билась в висках та самая негуманная, неудобная и просто вредная мысль, которую Аркадий побоялся донести тогда до старого Глинского, может быть напрасно?! Его, признаться, и сейчас пару раз бросило в холодный пот, когда он поверхностно, неглубоко начинал задумываться о последствиях… Рядом с непреклонным и дерзким социальным мыслителем, погребённым внутри Сублимовича под могильной плитой духоносныхъ скрѣпъ и нравственных установок, Гитлер с его тотальным истреблением ирландского народа казался легкомысленным и ветреным юнцом, Ницше и Ларошфуко — умеренными гуманистами, и даже сам Николо Макиавелли — довольно посредственным местечковым интриганом. Как и всё гнусное и великое, мысль Сублимовича была на удивление проста. Вне всякого сомнения ничтожные уже не являлись людьми. Человек это существо живое, постоянно стремящееся к развитию, покуда не достигает своего пика, после чего оно либо некоторое время парит над вершиной, либо стремительно начинает утрачивать человеческое. В Пестельбеке была богадельня куда отправляли никому уже ненужных стариков, пару раз Сублимовичу приходилось бывать там, он навещал своего родича, тоже выдающегося писателя, переехавшего на остров сорока годами ранее. Старики были еще хуже ничтожных. Во-первых они источали отвратительный запах. Хотя черные санитары и выполняли свою работу безукоризненно: мгновенно брали в оборот старого пердуна, если он нечаянно уделяется или перевернёт на себя тарелку с супом или прочим безобразием. Нет, всё было вычищено, всё сверкало, но очевидно старость имеет сама по себе гнилостный отвратительный запах. От ничтожных, заметил теперь про себя встревоженный Сублимович, тоже несёт чем-то характерным, нечеловеческим, но этот тон намного тускнее выражен, чем мускусный аромат старости. Да и люди, по-своему, часто воняют…

Второе отличие человека от старика было не столь чётко определимым, но тем не менее сразу же бросалось в глаза. Лучшие из них витали в прошлом, большинство же просто бесцельно блуждали в тумане из которого чья-то твёрдая рука непреклонно выдернула все нормальные задачи и цели, к которым предназначено стремиться смертному, чтобы путь его выглядел как осознанный маршрут, а не как бессмысленное мотание моржа в проруби. Среди обитателей богадельни были когда-то люди разные, некоторые из них, впрочем достаточно редкие, лучились благожелательностью и теплом, другие сохраняли в своих морщинах отпечаток утратившей назначение неукротимой воли. Некуда было стремиться, потому что всё возможное было уже здесь. Сублимович хотел тогда написать об этом большую повесть, но так и не нашел подобающих слов. Много позже, он узнал, что старинный соратник Ленина Плеханов, проведший в Пестельбеке значительный отрезок жизни, переезжая в создаваемым вождём Ленинабад поставил единственное условие перед своим прежним партнёром:

— Никаких богаделен, никакого общественного призрения!

— Батенька, — согласно анекдоту игриво отвечал Ильич, — да что ж мы со старыми пердунами будем делать, когда их срок придёт!? Неужто в Нараяму свозить?

— Лучше уж сразу камень на шею и в омут, чем так маяться, — непоколебимо отвечал Плеханов. После чего, как говорят, жил он безмятежно и долго, и умер во сне, перешагнув столетний рубеж. Только вот всё врут, наверное, Сублимович никогда не встречал никакого Плеханова в «Интимных уголках».

Интересно, что подумал Плеханов, когда впервые увидел ничтожных?

Старики постепенно утрачивают всё человеческое, а ничтожных его лишили единовременно, одним необратимым актом. Колонисты до сих пор остаются людьми. Но если ничтожные намного лучше колонистов, какие ужасные свойства делают человека человеком, и что это за чудище обло — человек?!

Эти и многие другие мысли успели промелькнуть в голове Аркадия Сублимовича за непродолжительное время, покуда он стоя в узком проулке раздавал приглашения на фуршет. Они проходили мимо, бросая на литератора уничижительные или рассеянные взгляды, или не удостаивая взглядом вообще. Они брали желтые, доставшиеся Аркадию ценой стольких унижений листки, иногда зачем-то по нескольку штук, и скомкав бросали на мостовую, или опускали в карманы, набитые подобным же мусором, но ни один из них даже не удосужился взглянуть на свой счастливый билет.

— По одному приглашению в руки…! — несколько раз пытался пикнуть Сублимович, его как помоями окатили мутной волной презрения. Он специально отложил в нагрудный карман два билетика: для дерзкого молодого поэта, и для Уинстона Смита, который от литературной жизни был по-видимому далёк, но которого имело смысл всё же прощупать, потому что город маленький, рождаемость давно перестала состязаться со смертностью, а относительный баланс населения поддерживается исключительно за счёт нежелательных мигрантов. Что там ни говори, всё же бритиш намного лучший вариант, чем китаец, а противный Григорий Алексеевич однозначно намекал, что иностранец — человек с трагической судьбой. Сублимович был позитивным скептиком и никогда не надеялся на чудеса, но мог ли он рассчитывать на столь сокрушительный провал…? В какой-то момент его посетила мысль, что Небугай захочет привести к нему на фуршет своих друзей, а пригласительные кончатся. Надо было указать, что можно привести с собой друга, и не одного, но он боялся не потянуть всю эту большеротую толпу. Количественный круг закусок и напитков был строго регламентирован.

Тут, к досаде своей, Сублимович заметил, что Небугая куда-то увели, а Уинстон Смит исчез. Только вот выходил из терминала, а теперь нет его ни на площади, ни в обозримых окрестностях. Вдобавок, едва людская толпа схлынула, освободившиеся места тут же стали заполнять рикши, предлагая свои бесхитростные услуги. А ведь каждому новоприбывшему выдаётся бесплатный купон на одну поездку до мотеля, чтобы он, блукая по старому городу, часом не заблудился! Вон, Смит как раз о чём-то торгуется с косоглазым возничим, размахивает руками. Должно быть хитрый вьетнамец хочет обмануть простодушного иноземца, пытается выцыганить у него плату за половину проезда. Разноцветные люди еще хуже колонистов!

Сублимович не давал своему мозгу санкцию на крамолу, но какие-то ростки, посеянные рукой опытного огородника явно давали там всходы. «Меня и так все считают охранителем и мракобесом, — с ужасом подумал Сублимович, — что же будет, если все они вдруг разом узнают о чем я думаю на самом деле? Хотя откуда им об этом знать, я ведь надёжно держу рот на замке…? А Глинский? А что Глинский, нужно вообще подальше держаться от всего этого ископаемого народа…»

Задумавшись о своём, он снова потерял Уинстона из поля зрения, отметил про себя, что следует быть внимательнее к вызовам окружающего бедлама и снова утонул в стремительном потоке опытов и созерцаний, ощущая себя новым Монтенем. Неизвестно сколько времени пронеслось, прежде чем чья-то жилистая темная рука не ткнула ему в нос костяшками чёток в виде черепов.

— А-а!!!? Што!? — отшатнулся перепуганный Сублимович и больно ударился теменем о низкий подоконник находящегося за спиной дома. Два круглых шафраново-желтых лица переглянулись между собой в темноте и поплыли прочь. На площади почти не оставалось людей, флаеры у Сублимовича тоже закончились. Понурив голову, беллетрист поплёлся прочь. Легко сказать прочь, когда предстояло предпринять еще массу бесплодных усилий, прежде чем можно будет окончательно насладиться унижением собственного провала. Сублимович остановился у задних дверей «Интимных уголков», немного потоптался на месте прежде чем решительно взбежал на крыльцо и дёрнул дверной молоток.

Дверь распахнулась не сразу, но достаточно быстро, на пороге в белом фартучке поверх короткой юбки стояла батрачка Скрябиных Наташка. Та самая кореянка, что днём так ловко орудовала за стойкой. В счастливые часы отчаяния старик сам занимал место у сьлйки, не передоверяя никому.

— Благотворительный суп еще не готов, — нелестно оглядев Сублимовича сообщила горничная. — Вообще, я не стала бы сегодня ждать, у нас полно народа и непонятно когда разойдутся. Возвращайтесь завтра.

— У меня заказ…

— Заказ Ваш отклонён, поскольку вы должны заведению.

— Вот пятнадцать рублей. Наличными.

— На вас висит тридцать два с полтиной, плюс еще спорные двадцать пять копеек за бурбон.

— Я не заказывал тот бурбон. Платит пусть тот, кто заказывает!

— Мужчина-сладкий. У меня работы полно. Заказывал, не заказывал… Знаешь что…?

— Девочка, миленькая… Доченька! У меня же гости, не могу оставить их без закусок.

— Доченька…? — насупилась кореянка, — а в прошлом месяце с какими фортелями приставал, козлотур старый?! И хватило еще наглости заявляться и напоминать, при посторонних!

Сублимович состроил умильную улыбку:

— Ничего ведь не было, чего ты так яришься. Просто зрелым людям свойственно сбрасывать интимное напряжение.

— Для этой цели у нас в баре имеются профессионалки, правда у мужчины может не найтись на них денег…! Ладно, подожди тут минуточку…

Девица исчезла, а после снова возникла на пороге с какой-то пятилитровой бутылью (на три четверти пустой, хи-хи, — тут же подумал про себя хитрый оптимист Сублимович) и с большим наполненным разнокалиберными контейнерами пакетом.

— Вот… Тут остатки кларета и кой-чё с барского стола. Ступай.

— Объедки? — обидчиво скривился Сублимович, но не раньше, чем пакет и баклага очутились в его цепких руках. «Знаем мы этих психованных, отберет всё обратно, да еще устроит напоследок сцену в духе мелодрам с достоевщинкой…» Кореянка однако нисколько не обиделась, скорее удивилась, покачала головой словно увещевала больное капризное дитя:

— Ступай, хений… Много чести для тебя объедками питаться, ведь это означало бы, что хозяин благоволит…!

— Какая прелестная феодальнейшая дикость! Тёмные века!

— Феодальная не феодальная, а только все об одном мечтают. Оказать услугу русскому консулу или заслужить доверие господина нашего Скрябина. Лучше и то, и это. Хозяин-ведь благоволит людям, умещим улаживатьать дела с государством.

— Что я тебе за всё должен, сладенькая? — здесь Сублимович плотоядно хихикнул и неизящно улыбнулся, будто подразумевая какое-то продолжение или подтекст, коих ситуация не предполагала.

— Вали быстрее, пока меня тут с тобой не засекли, — заговорила кореянка вдруг низким разбойничьим голосом, торопливо оглядываясь на четыре стороны света, — пятнадцать карбованцев твои я спишу со счёта, а на большее впредь не рассчитывай! С глаз долой, плешивый!

Сублимович расплылся в улыбке и допустил совершенно неприличное предположение, по поводу тех переживаний, которые занимающая столь двусмысленное положение девица должна испытывать к такому выгодному кавалеру как он. Как ни крути, он и выдающаяся партия, и блистательный герой-любовник… Продолжить мысль Сублимовичу не удалось, потому что кореянка очевидно прочитала её суть с довольной физиономии и мигом охладила его пыл. Сделано это было с таким решительным напором и грубостью, что наглядно презентовало насколько товар не соответствует ожиданиям купца, выражаясь языком доброго старомосковского быта. Наташка просто огрела свой лучший шанс выбиться в люди по физиономии первым попавшимся под руку предметом, и повторяла насильственное действие вновь и вновь, приговаривая:

— А ну брысь, паскудник, я тебе покажу глазам волю давать!!

Спасшийся стремительным манёвром Аркадий так и не успел понять, какой именно предмет отпечатался на его щеке. Удирая во все лопатки, он однако укрепился в мысли, что эти отношения таят в себе определённую перспективу. Наташка, конечно была дикой ориенталистской кошкой, но приручив её вполне можно было бы извлечь из мезальянса много обоюдной пользы. Сублимович, человек исключительно тактичный и тонкий, не выносил насилия, побоев и грубости, но как ни странно, нешуточный демарш дикарки окончательно прибавил ему настроения. В свете этого маленького приключения, царящая в мире безнадёжность не больше казалась столь окончательной.

Будучи реалистом, Сублимович мало верил в то, что хотя бы кто-то сунет нос на анонсированный фуршет, имея ввиду, что окружающих больше должны интересовать исключительные гости, а не скромная персона хозяина. Ни одного из гвоздей программы заполучить не удалось, а значит не следует рассчитывать и на любопытствующих, которые всегда подтягиваются вослед пассионариям. Оказалось всё же, что он был недостаточным реалистом, поскольку гости всегда составляют подлейшее отребье, интересующееся первую очередь не харизматиками и нравственными авторитетами, а дармовой выпивкой и закуской. Приближаясь по коридору к своему пристанищу, Сублимович повстречал старушку с верхнего этажа, регулярно спускавшуюся сюда выгуливать своего кобеля чихуахуа…

— Добрый вечер, Софья Петровна, — улыбнулся Аркадий из облака своих сладких грёз. Обычно он не желал мириться с причудами карги, но сегодня не хотел вступать в конфронтацию, не желая разрушить образовавшийся вокруг мыльный пузырь радужной ауры. София Петровна, урождённая Желябова, рождённая на Сахалине и переехавшая сюда из Наполеондорфа с первыми переселенцами, не желала признавать существование общественного пространства. Всё, что находилось за порогом её скромных апартаментов, она по умолчанию принимала за дикое поле.

— Почему бы вам тогда не оправлять естественные потребности прямо перед своей дверью? — съехидничал когда-то Сублимович. Старуха обиделась, заявив, что он очевидно принимает её за персону не особо отягощенную смыслом и культурой, в то время как она в своё время покорила Сорбонну и Йельский университет, и была первой женщиной, перед которой приоткрылись двери в лигу плюща. Всё это проговаривалось столь отрешенным тоном, что походило на неприглядную правду.

— К тому же, —присовокупила старуха, она никогда не выгуливает пёсика в одном и том же коридоре два раза подряд, и вообще предпочитает верхние ярусы, потому что оттуда легче спускаться, если вдруг лифт сломается…

— Но вы понимаете, что из-за вас весь дом пропах ссаньём? — применил не самый пристойный аргумент в дискуссии Сублимович. На что Софья Петровна обоснованно возразила, что она такая не одна, канализация в доме давно сгнила, и если кажется, что иногда что-то проходит в трубы, то это чистый аутотренинг. Что, опять таки, было похоже на бесстрастное изложение фактов. В довершении Софья Петровна всегда приводила самый убийственный аргумент, заключавшийся в том, что она не выходила из дома уже почти тридцать лет, и если её когда-нибудь вынесут наружу, то только вперёд ногами…

— Ихний Ленин обещал моему свёкру, Георгию Валентиновичу, что в нашем городе-саду никогда не будет домов престарелых!! — сердилась она, размахивая зонтом, который в ясные дни использовала в качестве трости. — Никогда!!! Я имею право околеть рядом со своими питомцами!

Как мы уже упоминали, Сублимович испытывал сходные чувства в отношении неминуемых дряхлости и маразма и потому пасовал, хотя и понимал, что доводы бывшей невестки Плеханова неубедительны.

Сегодня однако же, благодаря химии связавшей его физиологическую судьбу с молодой белозубой и не утратившей очевидно репродуктивные функции кореянкой, Сублимович был почти слишком счастлив, чтобы обращать внимание на такую ерунду. Он только пробурчал себе под нос что-то ласковое, вроде: «Культура, б-дь!», (по старинной интеллигентской привычке проглотив последнее слово). Ничто не предвещало новой беды в тот момент, когда старуха низким голосом задала вопрос:

— Как долго продлится музыка? Я бы заскочила на пару минут, пропустила рюмочку, но только когда последние дристуны разбегутся. Ненавижу старичьё, они гадкие и несут всякий бред!

Сублимович остановился. Усталое блаженство медленно стекало с его наружности, как стекает метко брошенное яйцо или гнилой помидор. Но оглушительный смысл старухиных слов еще не успел добраться до сияющего безмятежным светом сознания…

— Пардон…!? — недоумённо обернулся он.

— Штопаный гондон! — мгновенно отозвалась Софья Петровна. — Жалко для девушки аперитива, так прямо и скажи, а не строй из себя лендлорда!

— Здесь явно какая-то ошибка, — беспомощно скривился Сублимович, пытаясь оставаться трогательным и милым. — Банкет отменяется.

— Ты это дружкам своим синильным расскажи, расскажи… — хохотнула в ухо огромная старуха. (Мы забыли упомянуть, что была она женщина значительная, и весьма крупная). — Они битый час под дверью толклись, прежде чем один, еще не основательно выживший из ума не догадался протянуть проволочку и подцепить собачку… Не тебя, моё сокровище сладенькое…

София Петровна засюсюкала, подхватила маявшегося от скуки чихуахуа на ручки и потрусила прочь лихой матросской походкой. Уничтоженный Сублимович поплёлся к себе, всё еще надеясь на чудесное избавление от внезапно навалившегося несчастья.

Но чудес, как хорошо известно науке, не бывает, во всяком случае если где-то они происходят, то случаются не с нами, а с людьми которые не рыли сами себе могилу. Наши мечты сбываются, приобретая при этом порою самый зловещий и фантастический размах. Сегодняшний вечер был наглядным тому подтверждением. Как долго готовился Аркадий к своему маленькому триумфу, как с замиранием сердца предвкушал возможное поражения, начиная задыхаться от ужаса, но вовремя успевая взять себя в руки… И вот, самые страшные кошмары воплотились наяву, на его бенефис ворвались гурьбой все те, кого он меньше всего желал бы здесь и сейчас видеть. Сиятельные мумии Милюков-третий и Громеко, ублюдок Гучков, романтический дуэт шансонье Задовых, Екатерина Дмитриевна Кускова, Ежен Петлюра в своём лорнете, отрешенная Викторина Ставрожич, катящая каталку с пускающим слюни почётным министром-председателем:

— И где же ваш туз в рукаве? — не преминула уколоть прямо в глаза эта мегера, намекая на отсутствие почётного гостя.

— Вы же здесь не за этим, не так ли!? — страдальчески улыбнулся в ответ Сублимович. — Угощайтесь, прошу вас, без церемоний. Надеюсь и на вашей улице вскоре наступит праздник!

— Я здесь не за этим, опекаю инвалида, которому не сидится дома… Отправила бы его одного, но здесь ошивается его бывшая, злобная гарпия… Что касается праздника, он наступит тогда, когда наше теневое правительство наконец найдёт в себе мужество признать открыто, что Россия уже сто лет ведёт против нас подлую необъявленную войну…

Аркадий хотел было вспылить, но обнаружил, что совершенно обмяк и скис… Хорошо, что, по-крайней мере, Витте пожаловал, он хоть и мошенник, но неподдельный граф, может теперь у него не хватит наглости открыто и бесцеремонно удалять Аркадия с тайных заседаний дворянского собрания. Плохо было то, что его сиятельство приволок с собой докучливого добродушного Ширина и подозрительного Арнольда. Наперсник дворянского председателя Сублимовичу решительно не нравился. И вовсе не потому, что он отчетливо видел себя в этой роли. Арнольд не обладал даже атавизмами чувства такта и совал нос повсюду, куда можно было вписаться. Сейчас он без всяких церемоний рылся в гардеробе и на кухонных полках, очевидно выискивая заначку.

— Пейте вино, Арнольд… — любезно осадил Сублимович, на что графский прихвостень хмыкнул:

— Это не моё. Поищу что-нибудь покрепче…

— А мне недавно довелось присутствовать на настоящей панковской свадьбы, так там из закусок вообще была только одна порция китайских пельменей на всех! — доверительно сообщил Петлюра. — Зато десять ящиков настоящей химической водки и какие дороги стелили…

Хуже всего было то, что зачем-то явился Глинский, который всю эту шушеру откровенно презирал и никогда ни в каких корпоративах не участвовал. Сейчас он держался в стороне, дегустируя кларнет и смеялся в усы… Аркадий приготовился к худшему. Интересно всё-таки, по какому поводу бывший князь всею душой незалюбил Сублимовича, и какого радека припёрся?

И случилось чудо. То есть ничего страшного не приключилось, потому что незваные (или неграмотно званые) гости быстро смели всё и повалили прочь. Даже не оставив после себя зримых следов разрушения, какие бывают после любой значительной вечеринки. Не прощаясь, только один лишь бывший князь, выходя, вполне дружественно пнул хозяина кулаком в плечо и заговорщически подмигнул:

— До завтра, герой… есть о чём тет-а-тет перетереть…

Неугомонного Арнольда, пришлось выдворять едва ли не пинками, спасибо его сиятельству с его ё-мобилем, которого наглец должен был куда-то везти. Если бы не последнее обстоятельство, Сублимович серьёзно опасался, что навязчивый гость окажет сопротивление.

Смолкла музыка, исчезли в мусорном пакете остатки следов пребывания посторонних. Опустошенный Сублимович в десятом часу вечера сидел у себя в кресле, про жёлтым торшером, прижимая к груди изданную в дешевом переплёте книгу Вениамина Чёрча «Натулечка», выписанную с оказией с материка. Пронёсшийся ураган не оставил ничего ценного в его душе, отныне нечего было больше лелеять и нечем дорожить. Завтра обещал быть новый день, ничем не отличающийся от прежних, полных безвестности и морального уничижения. В начале десятого раздался стук в дверь. Оглушенный Сублимович решил, что кто-то из гостей вернулся, сделал мертвенно усталое лицо, сосчитал до трёх, резко распахнул дверь и обмер от приятной неожиданности, даже забыв сменить маску.

На пороге топтался явно смущенный Уинстон Смит.

Глава третья. Первые шаги

Тот день, когда он впервые ступил на болотистую сахалинскую землю, коллежский советник всегда вспоминал с изумлением и трепетом. Трепет походил на страх, грозящий лавиной неподдающихся классификации эмоций, переходящих в паническую атаку, а Венедикт Фёдорович старался избегать аффектов, которые не умел контролировать. Но бывают и такие моменты, когда необходимо вернуться к началу, чтобы понять, как и когда всё не заладилось, повернуло не туда. Или наоборот, удостовериться, что ты выбрал правильную дорогу, а случившееся потом лишь издержки осознанного выбора, неизбежные последствия более или менее взвешенных поступков.

Что-то сломалось внутри Уинстона в тот день. Что-то важное, стержневое, с чем не могли справиться ни минилюб (хотя Патрик О’Бра́йен и считал, что может препарировать его как паука в своей лаборатории, но Патрик ошибался), ни предательство и смерть жены, ни известие что у русских всегда были на него свои виды. И сами русские во время прекрасного путешествия по Восточной Сибири нисколько не смогли повлиять на это чувство собственной избранности, — смешно но именно так коллежский советник определял тот утраченный навсегда дар после стольких лет, когда кое-как научился полностью обходиться без него.

Каждый индивид мнит себя чем-то уникальным. Разумеется в этой интуиции есть некий смысл, но в целом она ошибочна. В своих дарованиях и собственной бездарности, в злобе и неожиданно прорывающемся сквозь неё великодушии мы как калька копируем эмоции и поступки посторонних людей. Любое наше свойство, как деталь некоего конструктора мы постоянно узнаём в других. Природа или Творец (Венедикт Фёдорович предпочитал Творца, а Уинстон Смит был атеистом) — не создали неповторимых качеств, уникальных деталей. Разумеется, встречаются достаточно редкие сочетания, каждый человек состоит из почти бесконечного множества свойств и нейронных связей. Современные британские ученые (речь о Королевской Академии Её Величества Елизаветы, а не о гибнущей науке обломков Социалистических Штатов) установили, что количество этих связей в мозгу одного случайного индивида якобы превышает число атомов во Вселенной. Если это и так, а коллежский советник не доверял сведениям полученным из научно-популярной литературы, то тогда удивляет скорее обратное — почему все люди настолько схожи в собственной ограниченности и зашоренности.

Но есть, разумеется, нечто коренным образом отличающее одного человека от другого. Это способность ощущать собственный опыт как свой. Опыт у многих приблизительно совпадает, и эта способность есть у всех (хотя часто не осознаётся, как великая драгоценность). Но именно присущая каждому черта и делает человека совершенно уникальным. Если бы физики придумали аппарат, создающий моментальную кальку с любой, помещенной в барокамеру человеческой особи, со всеми мельчайшими воспоминаниями, достижениями, провалами, навыками и прочими превратностями нейронных цепей, то с точки расхождения один из Уинстонов Смитов был бы совершенно другой личностью (интересно который из них). Правда сторонники трансперсональных технологий, инструкторы холотропного дыхания, современные йоги, некоторые изучающие деятельность мозга специалисты, буддисты с европейским воспитанием и многие прочие осознанно или случайно примкнувшие к ним лица утверждают, что наше «я» это всего лишь результат ошибки строения нашего мозга. Прочие высокоорганизованные животные прекрасно решают свои задачи без этого никому не нужного аппендикса, правда из-за отсутствия такового они лишены способности творить культуру, зато это делает их куда более счастливыми.

Вспоминая прибытие на Сахалин и пытаясь справиться с резко учащающимся сердцебиением, прерывистым дыханием и другими признаками волнения, коллежский советник в своих отвлечённых рассуждениях неизменно начинал углубляться в бессмысленные и непроходимые дебри, где до него заблудилось и без вести пропало немало теоретиков… Вот говорят, граф Лев Толстой сошел с ума на фразе из Евангелия: Свет во тьме светит, и тьма его не объяла… Пытался понять что есть свет и в результате придумал целое учение, нисколько природу света не объясняющее. Или философ Кант. Этот вслед за изобретателями трансперсонализма, вернее на пару столетий упреждая их, пытался анатомировать тайну человеческого «я» и казалось бы, пришел к сходным с трансперсоналистами выводам. Вся беда в том, что покойный кёнигсбергский профессор не умел вовремя остановиться и после выдумал еще этическую и эстетическую теории, опровергающие первую, гносеологическую. Уинтон Смит, который окончательно обрусев превратился в коллежского советника Венедикта Фёдоровича Смита, философию недолюбливал и аргументов Канта до конца не понимал, но интуитивно придерживался убеждения, что Канту намного ближе удалось подобраться к сути вопроса, чем всем на свете трансперсоналистам и некоторым из нейробиологов.

То, что делает мой опыт моим, со всеми моими ошибками и провалами, нельзя уничтожить. Можно конечно добиться продолжительного существования организма в режиме, когда связь человека с собственной инаковостью станет совершенно неочевидной. Например, удалив тот самый отдел мозга, который по мнению сторонников противоположной теории эту якобы мнимую уникальность и провоцирует. Или еще более радикальным способом — уничтожив весь мозг. Интересно, что по мнению Канта представляла из себя жизнь после смерти, в которую профессор кажется продолжал верить?!

Но тогда что произошло с Уинстоном в тот день на пароме? Когда он почувствовал, что жизнь промелькнула мимо, как одно мгновение, и земля (точнее сказать палуба) ушла из под ног? Его личный опыт никуда не исчез, и хотя изрядно обесценился, но не мгновенно. Вернее новый прибывающий на Сахалин колонист не сразу осознал полнейшую бесполезность всего предыдущего опыта. А что он осознал?

Больше всего это было похоже на представление о верхних и нижних мирах у некоторых дописьменных народов. Здесь нет чётко прочерченной границы между одним миром и другим. Вернее, в случае Уинстона граница была. Её как раз теперь пересекал паром, и в какой-то момент, колонист Смит ощутил всем своим организмом, что рубеж пройден, причем пройден бесповоротно. Как это произошло? Он стоял и смотрел на смеющееся лицо Небугая, который что-то говорил своим товарищам и попутчикам, и гомерические судороги мешали юноше закончить фразу, но как истинный ритор, он не умолкал. И было видение. Какая-то тень пробежала по лицу Димитрия, возможно всего лишь преломление невидимого солнца в несущемся на огромной скорости облаке. В тот момент Уинстон понял, что рубеж пройден, прочёл это по лицу другого. Что-то неуловимо изменилось в Небугае и в голове у Уинстона раздался тот едва слышный щелчок, тогда как с остальными пассажирами кроме них двоих ничего подобного не происходило. А затем подступило легкое головокружение, сухой металлический привкус во рту и отдалённый колокольный звон в ушах. Совершенно некстати всплыл в сознании эпиграф одного из дурацких романов Хемингуэя, и повис животом вверх, будто бы оглушенная взрывом рыба. Ни один человек не остров. Уинстон подумал, что паром прекрасно может ходить в обе стороны, но даже если он когда-нибудь вернётся, ничто уже не будет прежним…

1. терминал

Сахалинцы четко делились на два типа. Это Смит понял сразу. Первые составляли сравнительно небольшую группу и были вполне обычными, еще не вполне освоившимися с законами новой реальности, или напротив преодолевшие её недружественное сопротивление. Другая группа, составляющая подавляющее большинство больше всего походила на скверных ярмарочных фокусников, привокзальных жуликов или распространителей рекламных образцов. Смит плохо помнил послевоенные времена, когда Социалистические Штаты еще не вполне осознали, что героическими усилиями своего народа победили фашизм. Ценой победы стали многомиллионные жертвы[1] и окончательная потеря Альбиона, острова на котором зарождалось величие ангсоца и который коварный союзник Советов в ужасной войне предпочел удержать себе, установив там марионеточный режим давно отживших срок профпригодности Виндзоров… Смит неосознанно поморщился, вспоминая этот корявый образчик миниправдовской агитации, который возможно сам же и составлял по специальным методичкам. Так вот, после войны, по свидетельству старших поколений Сидней кишел разного рода мошенниками, беспризорниками и прочим отребьем. Особую воровскую касту составляли калеки и инвалиды, выпрашивающие подаяния в местах общественного скопления, в то время как их напарники обчищали карманы сердобольных представителей трудящихся. Казалось этому беспределу не будет конца, никакие репрессивные меры не могут воспрепятствовать творящимся на улицах безобразиям, но в один прекрасный день всё моментально прекратилось. Что именно произошло тогда до сей поры остаётся загадкой, которая возможно никогда не будет разрешена, учитывая что министерство правды имеет обыкновение регулярно зачищать свои архивы и создавать взамен уничтоженных документов новые.[2] Позже нечто подобное Смиту доводилось видеть в пролетарских кварталах, где они встречались с Джулией в бурные времена их романа… Общение с проходимцами всегда оставляло весьма тягостное послевкусие. Нет, ты вовсе не чувствовал с из стороны никакой угрозы, скорее разочарование, потому что подобные люди обычно обладают несомненным обаянием, и тебе досадно что их талант разбазаривается впустую. Да-да, именно так! Теперь, преодолев первый пробный квест по Ленинабаду, Уинстон понял, почему испытывал всегда странное сожаление в моменты, когда его доверием пытались злоупотребить некие лица с альтернативным чувством социальной ответственности. Не было ничего такого, с чем он не готов был бы расстаться по хорошему из того, что его странные визави пытались некрасиво присвоить себе. Разумеется, попроси собеседник вывернуть наизнанку карманы и отдать всё содержимое до последнего алтына, Смит ответил бы отказом. Но ведь мошеннику никогда (или почти никогда) не удаётся сходу добиться столь замечательного результата.

Первым делом Уинстону сообщили, что у него украли багаж. Наш переселенец не погрешил против истины, когда при посадке на паром декларировал, что путешествует налегке. Все его основные вещи еще в Сиднее были помещены в запечатанный контейнер и в таком виде переданы в распоряжение Тайного Департамента. Вещей было не то чтобы много, но их было жаль. Каждый предмет представлял для Уинстона особую память. И вот, после прохождения таможни, когда бравый детина со здоровенными усами хорошо поставленным и абсолютно отстранённым голосом зачитал условия его пребывания на Сахалине, закончив формулировкой:

— Копия подписанного вами протокола будет передана вам вместе с купонами на кров и пищу, а также с установленной суммой выдаваемой ежемесячно на карманные расходы. Электронная копия будет отправлена на ваше индивидуальное электронное устройство.

— Простите, но у меня нет никаких подобных штук…

Таможенник прервался, впервые посмотрел на Смита внимательно, и подавив вздох выдал следующее:

— Ну да, конечно… Имеете ли вы опыт обращения с подобными устройствами, или нуждаетесь в инструктаже?

— Думаю, что разберусь без посторонней помощи. В мои обязанности на последнем месте службы входило занесение данных во внутреннюю базу министерства…

— Заполните этот формуляр, — прервал его усатый детина, протягивая салатового цвета бланк. — Вместе с прочими необходимыми для прожиточного минимума вещами вам выдадут примитивный планшет, аренда его составляет три копейки в месяц. Администрация русского консульства надеется, что эта символическая сумма не доставит вам ощутимых затруднений. Помимо того, если планшет окажется утерян, из ваших суточных будет удержана его полная стоимость, составляющая четыре рубля двадцать четыре копейки. Служба русского консульства уведомляет, что данная модель планшета не является полноценным коммуникатором, большинство всемирных узлов на нём заблокированы. Вы имеете возможность передавать сообщения в городской зоне и пользоваться узлом госуслуг. Засим имею честь откланяться.

— Простите, а когда я смогу получить свои вещи?

Брови усача поползли вверх по невозмутимому высокому лбу, он поискал какую-то информацию у себя в компьютере и, громко засопев, с прискорбием сообщил, что груз к их глубочайшему сожалению утрачен. Русское консульство и таможенная служба приносят свои искренние сожаления. Колонист Смит может написать прошение на имя советника консула, по которому ему будут предоставлены предметы первой необходимости. Новая зубная щетка, чистые полотенца и постельное бельё имеются в номере мотеля.

— Меня больше волнуют фотографии и дневники, — заметил переселенец.

— Было довольно опрометчиво посылать нечто подобным образом, — почесал макушку таможенник.

— Иначе их невозможно было вывести с территории Штатов. Господин Блэр уверял меня, что всё запечатанное в особый контейнер пребудет в целости и сохранности.

— У этих господ из-за границы искаженное восприятие, — вздохнул парень. — Разумеется, по внутренним каналам Тайного Департамента грузы передаются быстро и четко. Но попадая в Пóгиби они оказываются в зоне влияния ирландской диаспоры, а у этих господ чрезвычайно неординарные представления о своей и чужой собственности. Подайте прошение на имя князя Воронцова. В ближайшие сутки вам всё равно предстоит отмечаться в консульстве, так что это не займёт много лишнего времени. Прошу меня простить, но моя служба на сегодня закончена.

Таможенник выдохнул на треугольный штемпель, шлёпнул им по какому-то очередному листку (бумаг было немного, но способ ведения документации настолько отличался от советского, что у нового колониста зарябило в глазах). Отвесив учтивый но не предполагающий продолжения отношений поклон, он поднялся тяжело отодвигая кресло, и проводил Смита к выходу, где еще раз склонил голову, скорее на автомате, уже поглощенный собственной нахлынувшей на него жизнью.

[1]По официальным данным министерства пропаганды, человеческие потери в Последней Отечественной войне исчисляются в 4 млн. 657 тыс. Человек. Относительно количества уничтоженных нацистами ирландцев и ирландских цыган (Lucht siúlta) историками до сих пор ведутся споры. Государственной позицией USSS до самого момента её распада (1994 г.) является мнение, что эти потери можно было бы минимизировать, если бы Россия вступила в войну на полгода раньше, т. е. сразу же после захвата Лондона, Эдинбурга и Ливерпуля сторонниками Гитлера.

[2] Здесь нет никакой загадки, просто citizen Смит не обладал достаточным уровнем доступа. Проблема мелкого криминала в послевоенные годы была решена масштабным расширением фавел и гетто и насильственным перемещением туда всех категорий лиц, не желающих соблюдать установленные регламентом правила. Дальше citizen Смит упоминает о собственном опыте посещения таких районов, так в одном из них он тайно встречался со своей будущей супругой в тот самый период, когда их связь являлась грубейшим нарушением внутрипартийной дисциплины.

Вся уничтоженная внутренним контролем документация перед утилизацией копировалась и отправлялась на вечное хранение в Центральный Архив. После распада страны значительная часть Центрального Архива оказалась утрачена. По нашим сведениям документацией завладели агенты Тайного Департамента, хотя согласно официальной версии Информационного Агентства Австралии это были анонимные частные лица.

2. новые люди, некоторые из которых нам уже вполне известны

Впервые за многие месяцы оказавшись на свободе, то есть совершенно предоставленным самому себе, пусть даже и внутри необычайно просторной тюрьмы, поселенец Смит спустился с крыльца, сделал первые шаги навстречу оранжевым бликам туманного сумеречного будущего[1]. Первые два часа свободной жизни, в которые Уинстону предстояло преодолеть путь от таможенного терминала до порога Аркадия Сублимовича, к которому Смит попал исключительно из-за случившейся с ним неприятности, напоминали видеозапись весьма странного сна. Уинстон, если вы еще не поняли, был неторопливым и вежливым интровертом, весьма дорожившим возможностью уединения, каковым он, как добропорядочный гражданин USSS, был обделён. Предвкушая долгожданное одиночество, он и здесь оказался жестоко обманут в ожиданиях. Его ждали, к общению с ним стремились, к персоне его загодя отнеслись как к переходящему вымпелу, редкому коллекционному артефакту, или же как к мячу для регби, которым во что бы то ни стало следует завладеть и удерживать, прижимая к груди как можно дольше. Сначала его обступили возницы, потом журналисты, должно быть перепутавшие его с какой-то заокеанской достопримечательностью, крупной шишкой из министерства любви, сдавшей своих ради осознанного выбора необезличенного мира. Кудлатый, похожий на беспризорного королевского пуделя молодой человек тут же попытался обратить его в свою веру. Уинстон имел сведения о многообразии религиозных форм, царящем за пределами советской зоны влияния, но не был готов к столь прямолинейной атаке со стороны уличного проповедника. Ему всё еще казалось, что религия — категория достаточно интимная, чтобы брать потенциального прозелита нахрапом. Впрочем, узнав что юноша по совместительству является ведущим альтернативно-православного подкаста на узле «Свобода», Уинстон успокоился, и принялся объяснять, что Аарон очевидно перепутал его с каким-то важным человеком.

— Во всяком случае, — заметил колонист Смит, — я никогда не оказывал услуги министерству любви или внутренней полиции мысли, а должность юниор-интенданта не заслуживает внимания… Так что у вас нет совершенно никакой причины охотиться за мной.

Аарон Ехиднин не внял этому искреннему напутствию и продолжал преследовать Уинстона, а тот, спасаясь бегством, всё более углублялся в лабиринт кривых переулков, утрачивая всякое представление о координатах своей локации. По счастливой ли, или же роковой случайности, но вскоре к ним присоединились и другие представители одной из наидревнейших профессий, возжелавшие перехватить у кудлатого Аарона инициативу. Кто-то из них сумел сопоставить нужные факты и догадался, что новоприбывшему нужно отдохнуть, а для этого необходимо оказаться в мотеле. Энергичный, белозубый, похожий на Штирлица[2] в смокинге[3] настоящий джентльмен, не переставая развлекать нашего колониста светскими разговорами доставил его самым кратчайшим путём к перекрёстку, прямая дорога от которого вела к мотелю и заручился гарантией, что ежели мистер Смит решится нарушить добровольно наложенный на себя обет молчания, права на эксклюзивное интервью принадлежат именно ему.

— Приятно встретить вдали от родины столь же цивилизованного человека, как ты сам, — заговорщически подмигнул джентльмен, сверкнув бесподобно-белоснежной улыбкой. Не пугайтесь, и не отчаивайтесь. Вы быстро привыкнете к жизни среди дикарей.

Казалось бы, на этом месте приключения и неприятности должны были закончиться, да не тут-то было! В мотеле не работал лифт, а попасть на нужный этаж, пользуясь исключительно лестницей представлялось решением очевидным, но неверным. Некоторые из лестничных пролётов от ветхости обвалились, а двери, ведущие с лестницы на этаж кое-где оказались заблокированы. По счастью все коридоры в здании были сквозными, так что по ним чаще всего можно было перейти на лестничную клетку ближайшего подъезда. Подвох состоял в том, что среди долго квартирующих постояльцев были те, кто не дождавшись более цивильного решения квартирного вопроса самозахватом заняли прилегающие к их номерам части коридора, прегородив тем самым дорогу для соседей. Проплутав больше получаса, Уинстон Смит совсем упал духом и едва не отчаялся, но в последний момент додумался воспользоваться наружной пожарной лестницей. Оставалось надеяться, что на верхнем восемнадцатом этаже путь к ячейке девятисотой окажется свободен. Здесь ожидания почти не подвели нашего друга, правда где-то ближе к середине коридора путь преграждала рухнувшая от ветхости балка, но завал успели расчистить. Так что Смит легко перелез через оставшуюся преграду, с облегчением вздохнул, увидев что оставшийся отрезок свободен, расправил спину, сделал несколько шагов и…

…подвергся разбойному нападению. Прежде чем нападавший грубо повернул его лицом к стене, Уинстон заметил, что грабитель страдает не успевшей развиться, но крайне болезненной формой ожирения, очевидно вызванной гормональным расстройством. Рутинную свою работу напавший выполнял запыхавшись, неряшливо и суетливо. Однако Уинстон напрасно понадеялся, что разбойник обязательно допустит какой-нибудь фатальный промах. За двадцать секунд новопоселенец лишился всего, что оставалось у него в кармане и саквояже, за исключением спичечного коробка в котором было всего две с половиной спички, если сохранять точность, то одна целая и две сломанные. Закончив своё нелёгкое дело, грабитель положил Уинстона на пол, ткнув щекой в грязный выщербленный пол и предался бегству, косолапо шлепая прохудившимися кедами. Кеды незадачливый путешественник сумел разглядеть в деталях. Когда хлюпающие шаги стихли, Уинстон поднялся на ноги и пошел вперёд, еще не успев сообразить, что вместе с прочим содержимым карманов разбойник унёс с собой и ключ от нового жилища. Только у самых дверей он понял, что не сможет попасть внутрь. Ничего не оставалось, кроме как попросить помощи у ближних и Уинстон постучал сначала в дверь с номером 899, потом в 801 номер напротив, и только не дождавшись ответа в 898…

При виде его Сублимович лишился дара речи. Временную немоту он попытался компенсировать отчаянной жестикуляцией, отчего нежданный гость непроизвольно начал пятиться назад, разводя беспомощно руками и поводя плечом, словно пытался извиниться за свой визит. Взгляд у Сублимовича был остро намётан на всякие невербальные знаки. Понимая, что щедрая добыча может в любой момент соскочить с крючка и улизнуть, вернее ощущая подобный риск мозжечком или гипоталамусом[4], он инстинктивно ухватил поселенца Смита за грудки, с силой втянул внутрь, захлопнув за собой дверь и опустив собачку замка в положение, при котором невозможно было отпереть снаружи.

— Мне очень жаль… я невольно нарушил покой вашего жилища, поверьте, никогда бы не решился на подобное, — залепетал англичанин какую-то фигню в этом роде, но Аркадий не слушал. Он не мог вместить в себя необъяснимого сказочного факта, заключавшегося как раз в том, что сегодня ему, редкостному неудачнику совершенно волшебным образом крупно подфартило…! Автоматически он отвечал что-то гостю, говорил много, горячо и как всегда несколько путано… Нет! много путанее, нежели всегда, потому что никогда, слышите, господа свободные колонисты царских острогов, никогда ранее не случалось ему, Сублимовичу, срывать банк!! Уинстон Смит между тем продолжал топтаться на пороге, пришибленно озираясь вокруг на убогую обстановку писательской берлоги. Особое внимание англичанина привлёк необычайной мощности самогонный аппарат, сварганенный из двадцатилитрового самовара.

— Моя гордость, — выпятил вперёд старушечью узкую грудь хозяин, поймав заинтересованный взгляд гостя. — Болтают, будто бы у свободного человека руки отрастают из причинного места, но это жестокий поклёп. У нас тут свои левши и Иваны Кулибины, а впрочем вам, не знающему русскую антику человеку, эти старобытные имена вряд ли хоть что-нибудь говорят.

— Я был специалистом именно по сему предмету. В своём аналитическом отделе. Под предметом разумею русскую литературу и русский характер, — смущенно улыбнулся иностранец.

— Вот как!? Тогда понятно, каким образом вы столь здоровски выучили наш язык…

— Тут вероятно какая-то путаница и недоумение. Прошу не вводить меня в заблуждения, знаю что мой русский топорен и мёртв. Прошу делать мне замечания, если я стану допускать ошибки в словоупотреблении… Wath?!?

— Нет, ничего, ничего… вот умора! Прости …те? Ничего, что мы на вы?! Среди островитян бытует превратная, на мой взгляд фамильярность, излишне стремительное сокращение дистанции. Я не одобряю всех современных течений. Как и любой здравомыслящий русский человек, да-да русский, а не вольнопоселенец, я не отрекался от своего отечества никогда! Ленин-свежемороженный, чего же это я вас в дверях держу, голубчик вы мой!? Проходите без церемоний, милости прошу! Как это я вообще дверь решился открыть, я ведь думал это Пашка. Пашка-клон. Его в пробирке вырастили, в институте, используя хромосомный набор и стволовые клетки терминатора. Павка-терминатор — его, так сказать, биологический родитель. Вы ничтожных уже видели? Что думаете по их поводу!?

— Wath?!? — повторил англичанин дезориентировано щурясь. — Простите, не могли бы вы помедленнее, я не успеваю переводить все ваши слова…

Последняя фраза была обращена в пустоту. Гостеприимно махнув рукой в сторону кресла, Сублимович кинулся к телефонному аппарату в углу за ширмой, принялся ожесточенно крутить диск вызванивая соседей, дабы сообщитьсногсшибательную новость:

— …да-да, у меня! …я и сам в шоке …чувствуется порода, нечто монолитное, кельтское …прирождённый джентльмен, наверное настоящий аристократ…

Он тараторил в трубку, непрестанно ускоряясь, так что скоро Уинстон перестал понимать даже отдельные слова. Наслаждаясь предоставленным кратковременным одиночеством, гость принялся разглядывать гравюры и фото на стенах. Большинство носили недвусмысленно похабное содержание, но попадались среди них портреты государственных деятелей безвозвратно ушедшей поры, а также русских писателей. Внимание Уинстона привлекла многократно увеличенная копия цветной открытки времен Первой Всемірной войны, на которой бородатый человек в полковничьей форме дарил крашеное яичко русскому солдату в окопе.

— Превосходный был Государь, не чета нынешним недомеркам, — услышал Уинстон голос подкравшегося хозяина за спиной. — Вы, простите за откровенный вопрос, монархист?

— Я никогда не был подданным английской королевы, если вы об этом… — сконфужено развёл руками гость.

— Ах да, ну что же это я?! Сейчас придут гости, все хотят посмотреть на вас…!

Новый поселенец рискнул заметить, что несколько устал с дороги и попытался изложить причину, приведшую его в столь поздний час в квартиру Сублимовича. Хозяин слушал в пол уха, чему то кивал и ждал обратной реакции явно не от Уинстона, а со стороны входной двери.

— Это ничтожество Арнольд утрётся, едва поймёт как высоки мои стандарты общения… Впрочем, ему едва ли сие дано осмыслить, он ведь фанера, пробковое древо! Баобаб! Князь Глинский сумел бы оценить ситуацию, бывший разумеется князь, хотя по моему скромному мнению из аристократов невозможно уволиться. Простите за вопрос, голубчик, каково ваше социальное происхождение?!

Уинстон открыл рот, но в этот момент в дверь настойчиво позвонили, хозяин убежал открывать. Возникло инвалидное кресло с судорожно трясущим головой лучезарно-улыбчивым дряхлым безумцем. (Одного взгляда на старикашку было достаточно, чтобы заключить, что он выжил из ума бесповоротно и окончательно). Уинстон почтительно поклонился в ответ на приветствие нового гостя, и тут представившийся председателем-министром, свергнутого интригами подлого Свердлова легитимного мимолетного правительства Александр Фёдорович Керенский заговорил на удивление связно, при этом хотя и быстро, но достаточно артикулировано, чтобы не имеющий навыка распознавания русской речи иноземец различал отдельные слова. Старик говорил о прошлом, о безвозвратно утраченных иллюзиях и надеждах, об упущенных возможностях сделать этот мир лучше, чем он есть на самом деле, а по большей части о каком-то своём старинном приятеле Ленине, которого почему-то называл то Владимиром, то Николаем. Не прошло и четверти часа, как наш новопоселенец окончательно запутался в перипетиях стариковских историй. Он широко зевнул и впал в сомнамбулическое состояние. Сопровождавшая паралитика девица временами достаточно грубо одергивала увлекающегося рассказчика, между ними явно пробегала какая-то искра, заставлявшая окружающих невольно трепетать. Радушный хозяин потчевал гостей испитым чаем, странными канопе размером с анчоусовую голову и алкогольным продуктом собственного изготовления. От последнего нутро Уинстона завязалось в морской узел, а кровь ударила в лицо. Реальность перед глазами почётного гостя начала расплываться, а из бурного потока сознания Керенского он перестал отцеживать последние крохи информации. Уинстон беззастенчиво клевал носом, вернее он бы смутился, если бы осознавал происходящее вокруг и хоть что-нибудь мог с этим поделать.

— Может вы утомились, голубчик? — поинтересовался хлебосольный Сублимович, после того, как англичанин едва не свалился со стула. — Здесь душно. Мы не проветриваем, поскольку боимся вирусных угроз и сквозняков. В возрасте Александра Фёдоровича я бы давно затребовал стерилизованную палату, после девяноста иммунитет ослаблен и любой микроб может стать невольной причиной летального исхода. Но вы ведь говорите…

Воспользовавшись случаем, Уинстон Смит предпринял очередную попытку поведать историю ограбления и потери ключа. На этот раз рассказ его был услышан и вызвал у окружающих приступ спорадического веселья. Особенно рассмешило публику упоминание, что грабитель угрожал своей жертве огнестрельным оружием.

— Пистолет…! — многократно повторяли Ставрожич, Керенский и Сублимович на разные голоса. — Ой, не могу! Рассмешил, умора!

Когда все от души отсмеялись, новенькому пояснили, что Пашка-клон (скорее всего это были штуки именно в его стиле), вероятнее всего использовал пугач.

— Если только он не приставил к вашим рёбрам трубку, из которой пуляют бобами, — авторитетно-низким баритоном прокомментировала Викторина Ильинишна. — Вы своими глазами видели, что предмет в его руках напоминал пистолет?

Уинстон ясно видел своими глазами, но сейчас пребывал в том состоянии, когда решительно ни за что невозможно поручиться. И потому сделал неопределённый жест.

Засим Сублимович заручился от новоиспеченного соседа обещанием, что на следующее утро, едва только он проснётся и умоется, Уинстон явится к нему завтракать и распивать утренний кофей.

— Кофея у меня правда в запасах не имеется, — сконфуженно скосил глазами сосед, но я думаю, что найдётся немало желающих, что пожертвуют его нам, желая разделить эту приятную и познавательную трапезу. Отныне мы с вами неразлучны, как Атос и Портос, то есть я желал сказать как Орест и Пилад…

— Опасайтесь этого приживалу, он высосет из вас весь цимес и предаст, еще до того, как вы успеете всем наскучить, — предостерегающе шепнула на ухо Уинстону Ставрожич.

Дверь девятисотого номера была заперта на ржавый висячий замок, прикрепленный к кольцам массивной цепью. Сублимович снял дверь с петель, впустил Уинстона внутрь, после чего водрузил дверь на место.

— Если будет трудно выйти тем же способом изнутри, стучите в стену. В любую минуту дня и ночи готов поспешить вам на помощь. Не чувствуйте себя узником здесь у себя.

Удаляющиеся шаги Сублимовича стихли. Новый поселенец потянулся, мечтая поскорее найти кровать, забраться под одеяло, чтобы проспать часов шестнадцать. Или лучше сначала принять душ. Интересно, всегда ли здесь бывает горячая вода, если конечно же она тут вообще бывает. Бывший аналитик русского отдела министерства правды был человеком пусть где-то и простодушным, но достаточно сообразительным. Он уже успел кое-как на ходу сложить части головоломки и понял, что мотель является чем-то вроде городского гетто. Или нет, весь остров представляет из себя подобное гетто? Не остров, а только город? Смит зевнул, нащупал на стене выключатель и щёлкнул, но свет не зажегся. Должно быть лампочка перегорела, или автомат на щитке опущен в положение off. Интересно, где находится сам щиток: в номере или в коридоре?

— Попробуйте еще раз, — негромко посоветовал чей-то голос. — У меня получилось с пятого раза. Здесь нужно менять всю проводку, если по хорошему.

Уинстон вздрогнул, но не от неожиданности. Неприятная догадка мелькнула в голове, озаряя молниеносным сполохом ясности. Ну да, конечно! Разве возможна на этой земле такая ситуация, когда человека просто оставляют в покое, на несколько часов, не ожидая ответной благодарности. С самого парома его не покидало ощущение будто за ним непрерывно следят, а он наивный человек списывал всё на усталость и паранойю. Когда почти двадцать лет трудишься над засекреченными проектами, паранойя непременно разовьётся, но на интуицию это никак не влияет. Он всегда чувствовал, когда за ним хвост…

— Прошу меня извинить, что вторгся в ваше жилище без предупреждения, — продолжал голос в темноте. — Обычно я так не поступаю. Предпочитаю назначать встречи у себя кабинете, или у Луня, если оно того стоит. Нужно потянуть выключатель вниз и резко нажать, чтобы добиться щелчка. Ну вот, поздравляю.

Вспыхнул свет, на удивление яркий. Уинстон зажмурился, чтобы побыстрее привыкли глаза, огляделся по сторонам. Номер представлял из себя зеркальное отображение апартаменнтов Аркадия, обстановка предельно скромная. Полуторная кровать, шифоньер, прикроватный столик с ночником, из ночника вывернута лампочка. Казённое кресло, обитое искусственной кожей на том месте, где у Аркадия стояло мягкое, в кресле за столом расположился посетитель. Голые стены, никаких изображений, только одна рамочка на стене напротив окна, пустая, и вторая пустая рамка на прикроватном столике. Посетитель молодой блондин, почти мальчик, или выглядит намного моложе своих лет, курносый нос, умные не по юношески осмысленные глаза, насмешливый тонкий рот. Он в мундире голубого оттенка. Уинстон припомнил: кажется такие носят сотрудники Тайного Департамента, или какой-то другой структуры, заменяющей русским полицию мысли и минилюб. Нигде не укрыться от их всевидящего взора. Вступивший во владение Смит продолжил изучатьать своё жилище более внимательно.

— Если вы пытаетесь найти камеры, то я все снял, — улыбнулся блондин, отчего на щеках его наметились едва заметные ямочки. Вопреки предубеждениям и желающему выплеснуться во внешний мир раздражению, молодой человек производил на Уинстона удивительно благоприятное впечатление. Только он и таможенник совершенно не напоминали прочих островитян. Но таможенник был напрочь лишенным фантазии служакой, идеальным механизмом для выполнения приказов, а молодой человек представлял фигуру явно незаурядную, способную на сюрпризы. Здесь Уинстон вспомнил, конечно же, Патрика О’Бра́йена и насторожился. Умеют эти господа представляться не тем, кем являются на деле, а что до жизненного опыта и ума, так его и минилюбовцам не занимать. На тайную службу не берут людей с неразвитым интеллектом и лишенных интуиции.

— Чтобы между нами не было недопонимания, не я устанавливаю слежение за горожанами, — продолжал ночной гость. — И тот кто это делает, не имеет на это никаких прав, так что если вам попадётся объектив с беспроводным выходом в кружевную вязь, можете смело демонтировать его и нести ко мне с жалобой. Посягательство на чужую частную жизнь по русскому законодательству является уголовным преступлением. Спешу однако заметить, что используя все свои возможности я пока так и не сумел найти тех, кто за нами наблюдает. А я здесь уже почти полтора года. Так что, друг мой дорогой, если не хотите тратить понапрасну драгоценное время, можете просто спустить устройство в канализацию. Или оставить на своём месте и понаблюдать что будет, это не опасно если вы не занимаетесь криминалом того рода, что грозит заточением в сумасшедший дом. На острове нет тюрем, а единственным наказанием, которое вправе назначить я, являются общественные работы. Принято считать, что колонисты не могут нести уголовную ответственность за свои деяния, поскольку все они больны какой-то загадочной и заразной хворью. Вас для того и изолируют тут от остальных подданных Его Величества Государя Императора, чтобы вы никого не заразили… Ну да, в вашем случае это скорее карантин, но уверяю, вы подцепите эту странную болячку, если не успеете вовремя убраться, куда глаза глядят.

— Вы же не верите в то, что болезнь действительно существует? — уточнил Уинстон.

— Верю я или не верю не имеет значения, поскольку я на службе и обязан действовать не нарушая установленных инструкций. К тому же, — грустно улыбнулся молодой человек, — в минуты усталости и малодушия мне самому кажется, что я заражен этой выдуманной хворью. Нет, разумеется если болезнь и существует, то носит она безусловно душевный, а не инфекционный характер. Но ведь и психиатры в лечебницах часто заражаются от своих пациентов чем-то эдаким, разве вы не слыхали? Впрочем, я здесь не за этим. Георгий Александрович попросил меня опекать вас лично, он почему-то придаёт особое значение вашей персоне.

Молодой человек поднялся, шагнул навстречу Уинстону, протянул руку и представился русским консулом Воронцовым. Дальше на нового жителя Ленинабада как из рога изобилия посыпались подарки судьбы. Сначала русский консул выложил на стол все отнятые грабителем вещи, спросил не желает ли подданный Смит подать жалобу на обидчика, предупредив, что, если делу дадут ход, обвиняемого ждёт принудительное обследование и последующее лечение в стационаре.

— Хотя в данном случае призвать этого мерзавца к ответу скорее всего не удастся, — заметил Воронцов. — Я давно пытаюсь добыть улики на его биологического родителя, который и толкает своего щенка на все эти мелкие пакости. Безрезультатно. В конце прошлого года он обчистил квартиру одного туриста и был задержан с поличным. Я оформил четыре месяца общественных и домашний арест. А через неделю моё решение аннулировали сверху. Позвонили и потребовали отпустить парня.

— Но ведь он представляет угрозу для окружающих?

— Если бы они кого-то изувечили, или убили тогда дело приняло бы другой оборот. А так, по заверению кураторов, являясь важной частью дорогостоящего эксперимента, оба Корчагина представляют особую ценность, материальную и научно-исследовательскую. К тому же, меня не вдохновляет мысль, что его не просто изолируют, а станут ковыряться в его мозгах. То что творится внутри института находится за пределами человеческой морали.

У Уинстона возникла масса вопросов, но консул заявил что сейчас не готов на более содержательное продолжение беседы. Отворив лежащий на столе черный чемоданчик, оказавшийся многоцелевым устройством, Воронцов запустил коммуникатор, и вызвал на связь Джорджа, после чего напомнил, что завтра в течение дня новому поселенцу необходимо отметиться у него в консульстве и распрощался.

— Как вы находите своё новое место пребывания, Смит? — поинтересовался Оруэлл с экрана компьютера.

— Я нахожу его достаточно своеобычным, — отвечал Уинстон, зевая. Его ответ вызвал одобрительный смешок руководителя резидентуры.

— Князь Воронцов толковый человек, — заметил Джордж. — На него вполне можно положиться, в случае чего. На всякий случай предупреждаю, не для протокола.

«Могу ли я вполне полагаться хотя бы на твои слова?» — в полусне подумал про себя Уинстон, вслух же сдержанно выразил благодарность.

— Это правильно, — одобрил Джордж. — На вашем месте я бы тоже относился к моим словам с недоверием. Но как бы там ни было, Воронцов — надёжный человек. Предлагаю убедиться в этом лично.

Затем, сославшись на неотложные дела начальник резидентуры попросил Уинстона Смита держать связь, попрощался и отключился. Горячая вода в номере была. Уинстон принял душ, почистил зубы, после чего лег в кровать и спал девять часов.

[1] Никаких метафор. Совершенно точное описание того, что увидел будущий коллежский советник: темнота, туман и фонари в переулке. Вообще, надобно признать, Уинстона отличало от прочих колонистов отсутствие развитого образного мышления. Со временем он немного поднатореет в понимании их необычного языка, но говорить на нём так и не научится [прим. первого биографа Венедикта Фёдоровича, Димитрия Лёвовича Небугая].

[2] Штирлиц — герой нескончаемой серии шпионских детективов, снятых по большей части в Согласиях. Прототипом Ш считается наш добрый знакомец Всеволод Владимирский, а сходство белозубого с персонажем объясняется кровным родством последнего с полулегендарным русским разведчиком. Александр Всеволодович — родной сын Владимирского, отправленный на Сахалин своим взыскательным отцом.

[3] Технически фасон платья Александра Всеволодовича всё же не являлся смокингом, заметил про себя дотошный наблюдатель Смит. Это была какая-то пошитая по индивидуальному заказу модель, представляющая из себя выигрышное сочетание вечернего костюма и боевого кимоно.

[4] В это время уже начинали входить в моду научно-популярные издания о необыкновенных функциях головного мозга, но факты в них еще излагались крайне противоречиво. Как яростный поборник прогресса, Аркадий Семенович залпом глотал подобную литературу.

3. другие, еще не настолько знакомые нам новые люди

Едва приоткрыв глаза, Уинстон увидел Сублимовича. Добрый сосед расположился я в том самом казенном кресле за столом, где вчера сидел молодой консул и с непритворным интересом наблюдал за спящим. За окном рассвело, мелкая дождевая взвесь продолжала моросить.

— Какого чёрта?! — непроизвольно поморщился бритиш. — Вы должно быть уже заметили, что колонист Смит являлся очень вежливым, предупредительным и корректным человеком. Даже в недавние времена, когда в застенках политической тюрьмы citizenО’Бра́йен отлаживал своё новейшее оборудование — гордость системы безопасности Социалистических Штатов, новейшую разработку современных британских ученых, даже тогда от Уинстона чаще можно было услышать: sorry, нежели: Dickens fuck!!

«Вы безнадёжный джентльмен, Смит, — криво усмехался на каждое его простите куратор, — и это замечательно. В наши дни такие как вы редкость, ценный строительный материал. И когда мы выбьем из вас всю контрреволюционную аристократическую дурь, вы станете нашим лучшим вложением…». Но у них ничего не вышло, даже когда Смит начал сотрудничать. Бывают явления глубоко запечатанные в подкорке. Однако, если среди ночи без приглашения вторгаются в твою спальню, тут никакая корректность не удержит от резкой реакции.

— Знаете, голубчик, я бы предостерёг вас от чрезмерно экспрессивных выражений, — невольно поморщился Сублимович. — Обычно у нас примято поминать Ленина и его банду в подобных случаях. Вы уже успели понять, кто такой Ленин?!

— Перво-наперво объяснитесь, как вы сюда попали?! — хмуро перебил его Смит, — ах, ну да…! Что я право. Скажите, а у вас действительно принято вламываться к незнакомым людям без приглашения?!

В иные времена Уинстон провалился бы от стыда, если бы ему пришлось продолжать беседу в подобном тоне. Он и теперь слегка порозовел, подумав что высказался слишком прямолинейно, без подобающих обиняков. Сублимовича его реакция впрочем нисколько не смутила.

— Вы, голубчик, вчера должно быть сильно переутомились, так что запамятовали, что у нас всё оговорено. Сами заявили, что я имею полное право обращаться к вам по любому поводу и без такового. И сегодня я, так сказать, должен ввести вас в наш высший свет, поскольку обещал сделать это.

— Думаю, нам придётся это отложить. В два часа пополудни я обязан явиться в резиденцию русского консула, для регистрации. А не могли бы вы стучаться, когда задумаете вторгаться в мои покои в следующий раз… Всё-таки следует уважать чужое private space!

— В мои покои, — мечтательно повторил Сублимович. — Как это патриархально и мило… Видите ли, голубчик, в мотеле нет номеров со спальнями. Князь Андрей Глинский, то есть бывший князь, он не любит когда его титулуют, но как по мне так это кокетство… Так вот, бывший князь соорудил в свей каморке нечто вроде клетушки из фанеры, куда как человек утонченный он каждую ночь лазит спать. При том, что у князя в Пестельбеке есть жена и дети. Этот оригинал нарочно решил жить отдельно, поскольку супруги не могли позволить себе личные апартаменты. А ведь князь — человек обеспеченный, не чета нам с вами. Титул приносит доход, даже когда от него отказываются. Особенно, если отказываешься от него, — подчеркнул беллетрист. Тут он спохватился, принялся шарить по карманам, в руке у него откуда-то появились часы, — русский консул подождёт! — решительно заявил он, стягивая со спинки стула брюки колониста Смита и бросая их в сторону владельца, — одевайтесь, милый дружочек! Есть люди поважнее консулов фальшивого царя! Они ждут нас. Уже начало десятого, а здесь у нас принято вставать рано, хотя ложиться иногда приходится за полночь. Говорят, в Пестельбеке после десяти вечера город вымирает, даже выпить нигде найти невозможно. Какая превосходная патриархальная дикость. Увы, шайка Скрябиных лишила нас времени как приватного пространства. Среди респектабельных людей острова отныне принято клубиться. Вы же светский человек, дружочек? Иначе придётся им стать.

Уинстон пытался объяснить, что отложить визит к Воронцову не представляется возможным, поскольку консул самолично назначил время.

— Самолично назначил? — недоверчиво клонил голую голову набок Сублимович. — Не хотите же вы сказать, что успели встретиться с князем Воронцовым?

Уинстон собирался было рассказать о вчерашнем визите, но вовремя вспомнил, что Джордж предупреждал его этого не делать, и запнулся. Краска залила его лицо, когда он понял, что непременно проболтается, если Аркадий Семёнович что-то заподозрит. Колонист Смит за свою не вполне удавшуюся карьеру так и не выучился врать. Правда раньше он превосходно умел хранить чужие секреты, но видно утратил и этот ценный навык, поэтому едва не проболтался… Если бы Сублимович был хоть чуточку повнимательнее, ему достаточно было вцепиться в новообретённого товарища, чтобы вытянуть из того всю правду до последней нитки. По счастью соседушка зациклился на совершенно других вопросах.

— В без десяти десять у нас назначена встреча с камрадом Ягодой в «Интимных уголках». На неё точно нельзя опаздывать. От произведённого нами впечатления всецело будет зависеть ваше будущее. Наше, если быть откровенным, потому что я поручился за вас.

— Я не давал вам на то оснований, — заметил Уинстон Смит, поспешно одеваясь. Он уже понял, что выскользнуть из заботливых когтей Сублимовича будет сложновато, так что на первых порах разумнее проявить некоторую уступчивость.

— Мы в ответе за тех, кого приручаем, голубчик мой, так кажется заповедал нам Луи-Фердинанд Селин!

Десять минут спустя они поспешным шагом двигались в направлении скрябинского заведения. Уинстон озирался на ходу, пытаясь попутно разглядеть достопримечательности Костриков-тауна. Так называлась часть города, густо застроенная муниципальными мотелями, дешёвые хостелами и полуразрушенными сквотами. Основной достопримечательностью были переполненные мусорные бачки, в которых кропотливо и настойчиво рылись какие-то оборванцы.

— Здесь так много нищих, — сочувственно покачал головой Уинстон, чем тут же привёл своего назойливого товарища в игривое настроение.

— Нищих, голубчик!? Вы серьёзно?! У Российской Империи, разумеется, полно гибельных и трудноразрешимых проблем, но нищета не является одной из них, уверяю вас. Голод и нищету окончательно победили лет уже как пятьдесят, тогда же когда прекратились массовые эпидемии. Правда я слыхал про психическую болезнь, при которой пациент ведёт себя в точности как оборванная побирушка. К прискорбию, власти не признают эту аномалию психическим расстройством, за подобное по закону приговаривают к общественным работам, а в случае рецидива высылают к нам… Но здесь, надо сказать, климат не располагает к попрошайничеству. Люди поправляются на глазах и находят себе более продуктивное применение. К тому же, нас тут неплохо кормят, как вы скоро сможете убедиться. Господин Скрябин в обмен на ваши купоны устраивает благотворительные завтраки-обеды, а ужин дают на вынос… «Интимные уголки» самое герметичное заведение в его демократической сети. Сюда пускают только людей, обладающих репутацией.

— Но чем же тогда заняты все эти несчастные люди, если не поисками пропитания?

— Поисками смысла, — приглушая голос сообщил Сублимович, по особому прикладывая к груди руку. — Это чрезвычайно прибыльное предприятие, уверяю вас. И чрезвычайно конкурентное. Если мы с вами захотим порыться в контейнере, если взбредёт вам на ум вдруг ни с того, ни с сего столь оригинальная фантазия, уверяю, вас затопчут раньше, чем вы успеете вытащить оттуда использованный пакетик от чая…!

— Но эти бедные люди не похожи на конкурентов, — заметил Смит. — Скорее они напоминает несчастных созданий, которых нужда довела до последней ручки. (Правильно ли я выразился, используя не вполне ясную мне идиому!?) И в таком плачевном состоянии живым существам свойственно сотрудничать, чтобы сохранить хотя бы то, что у них еще осталось. Жизнь, возможно отрепья человеческого достоинства.

— Мой просвещенный друг, вас с вашей стране дураков слишком долго пичкали марксизмом-мактроцкизмом, вы больше не в состоянии видеть вещи непредвзято. Поймите, дружочек, что сотрудничество и взаимопомощь это чисто культурный, а не эволюционный феномен. Если бы помогать другим было заложено в наших генах, мы бы… не знаю уж как, но всё было бы намного проще! Человека помещали бы в специальный аппарат, как лайку Павлова и путём закрепления рефлексов воспитывали бы в нём достойного строителя мактроцкизма-коммунизма. Так, кажется, и поступали в вашем учреждении, или я ошибаюсь? О Советах нам известно исключительно из книг Оруэлла и Солженицына, но первый давно умер, а второй тот еще выдумщик. Говорят, Александр Исаевич в молодости баловался политическим терроризмом, состоял даже в партии левых эсэров… Ему светил наш во всех смыслах замечательный остров, но по какой-то причине с ним обошлись слишком жестко. Может быть, это всего лишь милосердие…? Но нет, эти люди, которых вы наблюдаете перед собой, вовсе не склонны к милосердию. Скорее даже напротив.

— Почему же они тогда ведут себя столь бережно в отношении друг друга?!

— Что вы называете бережно, голубчик, давайте определимся с терминами. Впрочем, не будем углубляться, иначе безнадёжно опоздаем, а Генрих Генрихович не станет ждать. Терпение и вежливость — признак осознанной слабости, дружочек, зарубите это на своём шотландском носу[1].

— Вы серьёзно так считаете, Аркаша?!

— Ах, милый моему сердцу друг, моё мнение не играет здесь совершенно никакой роли, — закатил вверх подёрнутые маслянистой плёнкой глазки Сублимович. — Николай Иванович здесь царь, бог и правительство. Он один определяет мейнстрим, тренд и установленные социальные нормы. Он, и еще его хитрожопые миньоны, которые нашёптывают на уши… Я употребляю множественное число, голубчик исключительно исходя из логики повествования, но вопреки устоявшимся нормам. Делаю поправку, учитывая что вы не носитель нашего великого, могучего, многообразного, капризного и коварного языка, самого великого во всём необезличенном мире!

— Благодарю вас за понимание, — благодарно склонил главу англичанин.

— Не за что! — Сублимовича несло на стремнину, — хочу заметить, что необезличенный благодаря усердию его бездарных правителей за последние пятьдесят–сто лет как-то стремительно выцвел, обезличился, превратился в маскультовое убожество. Даже Пестельбек с Наполеондорфом уже не те, только мы в городе, носящем имя безумного тирана-карлика кое-как храним прежние стандарты. Запомните мои слова, голубчик: чтобы преуспеть на этом свете, нужно произвести выгодное впечатление на Николай Иваныча, пройдя незамеченным мимо его жополизов. Если они поймут, что вы имеете все шансы получить доступ к телу, они затопчут вас, сожрут с говном, а меня за компанию, как человека предоставившего вам протекцию…! Держитесь, мы пришли.

— К телу!? — повторил ничего не понимающий англичанин, но Сублимович только зашипел, замахал на него руками:

— Кончилось время объяснять, потом, потом…!! — после чего неожиданно резко втолкнул в образовавшуюся перед ними дверь с низкой притолокой.

К «Интимным уголкам» приятели подходили с заднего хода, какими-то пустырями. Именно этим объяснялось обилие пустырей и помоек на их пути. Преодолев длинный узкий коридор и винтовую лестницу с высокими ступенями, они оказались в помещении расположенном прямо над баром. Старик Скрябин отчего-то недолюбливал дневной свет и старался по возможности обходиться без окон, но в комнате куда попал Уинстон было большое круглое окно в потолке. Само помещение представляло из себя нечто вроде полукруглой мансарды, с большой скамьей идущей по внешней стене и столом изогнутым по форме стены и скамьи. За столом сидели трое: лысый яйцеголовый, по правую руку от него седовласый представительный в квадратных очках с внушительной роговой оправой и брусничном сюртуке, по левую — пегий, тоже представительный и явно не местный, пиджак цвета перец с солью, очки очень дорогие, стёкла-хамелеоны, тонкие подвижные усы, выдающие настроение отсутствующее на непроницаемом челе. Почему Уинстон принял его за приезжего, быть может ошибся? Или человек этот попал на Сахалин сравнительно недавно, с предыдущим паромом? Нет, было в нём нечто трудноуловимо отделявшее его от остальных, вернее какая-то черта, объединяющая сахалинцев и вольнопоселенцев в нём напрочь отсутствовала. Не пытался произвести ни на кого ни малейшего впечатления, что ли? В то время, как остальные, все до единого бóльшую часть времени только этим и занимались, прекрасно понимая что усилия их в общем-то безнадёжны. Просто иначе они не умели. И учиться не хотели. Не хотели, и не могли… Догадка была похожа на правду, но представлялась бывшему юниор-интенданту аналитического отдела слишком очевидной, чтобы не быть ошибочной. И к тому же, консул Воронцов носил на челе явную печать пребывания на острове, однако он точно не пытался кому-либо здесь понравиться. Значит, дело в чем-то другом.

— Вы здесь лишний, — яйцеголовый подняв немного выпученные замутнённые глаза посмотрел сквозь Сублимовича через плечо Уинстона Смита. — Спуститесь в заведение, попросите стаканчик за наш счёт. Мы распорядились… Ну-с, — сфокусировался он на второй от верха пуговице потенциального клиента, — чем думаете нас заинтересовать?!

— Простите? — повёл бровью Уинстон Смит.

— Только не нужно тянуть время и сопли. Вы конкретный человек, насколько мы могли убедиться, прошерстив ваше досье. Мы — гиперконкретные и многозадачные люди. Даю вам на всё, про всё три минуты. Если одному из нас станет скучно, аутодафе может закончиться и раньше. Осознаёте неизбежные последствия такого сценария? Так что потрудитесь быть лаконичным и содержательным.

Правый джентльмен в брусничном сюртуке как-то подозрительно двусмысленно ухмыльнулся. (То что оба ассистента яйцеголового — джентльмены, Смит почему-то определил для себя сразу, тогда как охарактеризовать статус их работодателя он затруднялся).

— Вообще-то меня… не предупредили, — промямлил Уинстон, на лице торговца репутациями отчетливо читалось разочарование. Была еще какая-то помеха справа, что-то, мешающее сосредоточиться на ситуации принимающей явно негативный характер. Смит не понимал, как на самом деле устроена общественная жизнь на острове, и смутно догадывался, что яйцеголовый несколько преувеличивает степень своей значимости, но дело явно складывалось скверно. Слегка скосив взгляд, Уинстон заметил четвёртого члена необычайной комиссии, плотно сбитого, мосластого, пританцовывающего на месте с продолговатым заострённым предметом в руке и кровожадной улыбкой на устах. Уинстон потянул на себя спинку стула. Яйцеголовый шмякнул по столу ребром ладони.

— Стоять, падла!! — рявкнул он. — Присядешь, когда я тебе позволю!!

— Мне уйти? — глядя в мутные глазищи яйцеголового, мягко улыбнулся англичанин. В голове его очевидно что-то перемкнуло. От обычной деликатности, которую окружающие ошибочно принимали за неуверенность в себе не осталось и следа. Вместе с тем, новый колонист внешне оставался покоен, тих и весь лучился непритворной благожелательностью.

— Уйдёшь …когда я опущу…! — голос яйцеголового дрогнул и сломался, его трясло от не находящего выхода гнева, но не выдержав прямого взгляда, он опустил глаза и принялся разглядывать свои руки, сцепленные в замок на столе.

— Что происходит, Анри? — обернулся к яйцеголовому пожилой в брусничном рединготе.

— Жопа, Лясик… Тебе кажется, что мы все тут бьём баклуши и напрасно стрижем свой законный процент с таких как ты… Трудно однако работать, когда доступные методы убеждения устарели, а контингент не ставит тебя ни в грош.

— Если даёшь отмашку, Гарик, я одним изящным движением могу выбить из под клиента эту табуретку вместе с лишней спесью, — полушутливо предложил тот, что гарцевал у Уинстона за спиной. В пучеглазых зеницах яйцеголового промелькнула какая-то аристократическая брезгливость, приподняв подбородок он долго смотрел на своего ассистента, как старый уставший от этой жизни человек на больное легкомысленное дитя, осознав что то никогда уже не повзрослеет, потому что период созревания кончился и наступает неизбежная старость.

— Ремик! — вложив в обращение чувство наконец произнёс он. — Я очень хотел бы посмотреть на твоё лицо, когда до тебя дойдёт, что ничего не вышло… — Стоять!! — дёрнулся вперёд он, поняв что Ремик воспринял его саркастический скептицизм, как призыв к действию. — Замри, умри, воскресни!! Очень, хорошо, а теперь отступи на шаг назад и сделай глубокий вдох. Задержи дыхание. Сконцентрируй свою мысль на чем-нибудь светлом… Нет-нет-нет, Ремик, никакой чернухи и расчленёнки! Были ведь и мы когда-то зайчиками, была у тебя мама, помнишь? Неплохо, неплохо…

— Вам бы инструктором по йоге работать, а не кадрами заведовать, любезнейший Генрих! — улыбнулся пегий. — У вас талантище.

Яйцеголовый крепко, до скрежета сжал губы, но сдержался и выдавил сардоническую гримасу, мало смахивающую на обычную галантность:

— Похоже, мы начали с неверной ноты, — обратился он к Уинстону сдержанным и почти приязненным тоном, — прошу меня простить, нелёгкое утро выдалось. Газета «Русскій курьеръ», с которой мы тесно сотрудничаем вот уже почти двадцать пять лет, прислала ко мне ревизора.

Яйцеголовый мотнул головой в сторону пегого. Тот смущенно потупился и принялся крутить в руке паркер с золотым пером.

— Опять передёргиваете, любезный Генрих Генрихович.

— Правда, Андрей Арсеньевич? Разве «Русскій курьеръ» не пытается воспрепятствовать моей работе, на том основании, что я действую старинными драконовскими методами, опробованными временем и качеством человеческого материала?!

— Ну-с, начнём с того, что моя газета не имеет никакого инструментария, позволяющего прямым или косвенным образом влиять на вашу работу. Результаты нашего сотрудничества нас полностью удовлетворяют, в чем я многократно вас заверял. И снова повторюсь — «Русскій курьеръ» не заинтересован в пересмотре наших договорённостей. Есть, однако же, помимо прочего и этическая составляющая вопроса. Мы не пытаемся нарыть на вас компромат, однако и совершенно игнорировать жалобы, сыплющиеся в редакцию будто из рога изобилия не имеем возможности. Мы должны как-то реагировать, иначе создастся ложное впечатление. Будто бы мы прикрываем вашу задницу.

— Ага! И поэтому вас и прислали совать свой нос в мои дела. Они…

Пегий господин благожелательно перевёл дыхание:

— Я устал повторять, никого никакие они не присылали. Меня нельзя прислать, потому что я не являюсь сотрудником газеты. Я всего-навсего владелец холдинга, в который помимо газеты «Русскій курьеръ» входит еще здоровенный корпус разнообразных информационных ресурсов, в том числе практически всё, что выходит в вашем городе. В Ленинабаде я проездом. Направляюсь в Пестельбек навестить своего старинного приятеля Марлена Кузенкова.

— Вы не тот за кого себя выдаёте, Ручников! Общеизвестно, что все газеты и телеканалы по обе стороны пролива Тимофеева принадлежат Николаю Ивановичу. Через подставных лиц, разумеется. Борис Аврамьевич и Владимир Александрович владеют ими на паях, из-за чего постоянно сорятся, как два бойцовых борова.

— Господин Бухарин действительно скупил некоторую часть акций, — ласково парировал пегий господин, — но, заверяю вас — контрольный пакет по прежнему в моих руках. Мы слишком дорожим собственной репутацией, чтобы в названии предприятия фигурировало имя какого-то психопата. Такого не случится, пока хотя бы один из Лучниковых остаётся в седле, а у меня и моего брата много наследников.

— Никогда не говори никогда, как говаривал Штирлиц, — не сдавался яйцеголовый. — Макс Вебер, сравнивая в своих трудах западноевропейскую и русскую системы наследования, пришел к выводу…

— Я знаком с выводами Макса Вебера, — не дал договорить ему Андрей Арсеньевич, — у меня в резюме высшее экономическое, и дипломная работа как раз по вопросам прав собственности. А вы всё-таки изумительно-невероятный тип, Ягóда. Чем больше на вас смотрю, тем сильнее дивлюсь. Вроде бы всё на месте, но не умеете вовремя уступить. Как доходит дела до необходимости компромисса, ведёте себя будто обычный болван. Прямо как ваш Рем Иванович…

Человек у двери угрожающе зашевелил желваками, что кажется не произвело на владельца «Русскаго курьера» совершенно никакого впечатления.

— Я бы не стал проявлять к Рему столь вопиющую снисходительность, — заметил Ягода. У каждого из нас свои белые киты в океане и висяки в голове. Рем проявил себя ка выдающийся организатор, успешный предприниматель и прекрасный товарищ. Что касается некоторых аспектов переговоров, Ручников, я бы хотел подчеркнуть…

— Может быть для начала вы уладите вопрос, с которым к вам обратился господин Смит, — снова не дал договорить Андрей Арсеньевич.

— Вы, разумеется правы, хотя и снова лезете не в своё дело, — смешался Генрих Генрихович и перевел взгляд на Уинстона, который во время перепалки продолжал сидя напротив, неотрывно глядеть на высокопоставленного грубияна. — Вы по какому вопросу, простите, я запамятовал?!

Уинстон Смит никак не отреагировал на эти слова, так что Ягоде пришлось привстать и пощелкать пальцами перед самым его носом.

— Прошу меня простить, уважаемый, но вынужден возвратить вас с небес на землю, дабы допросить по форме.

— У вас наверняка имеется ордер? — мило улыбнулся Уинстон.

Яйцеголовый торговец репутациями тщетно предпринял попытку впасть во исступление, но играл роль без особого азарта и вдохновения, по инерции.

— Ты меня об этом спрашиваешь, гнида?! Ты вообще понял, о чём ты меня спросил?! Ты хоть догадываешься, кто перед тобой, контра недобитая!? А ну сел!? Встанешь, когда тебе предложат компетентные товарищи!

— Я полагаю, разговор в подобном тоне не уместен, — грустно улыбнулся в ответ Уинстон и двинулся к выходу, но Ремик по знаку ли яйцеголового или же проявляя собственную инициативу преградил путь.

— Будьте так добры, дайте дорогу, — поклонился переселенец. Рем, молча моргая, скалил на него обезьяньи клыки.

— Простите моего друга, — подал тут голос господин в малиновом пиджаке. Уинстон обернулся:

— Вашего друга? — переспросил он. — Прошу меня извинить, но поведению этого гражданина трудно найти разумное объяснение. Единственное объяснение, что приходит в голову слишком оскорбительно.

— Наглядная агитация всегда была слабым местом у Гени, — приветливо улыбнулся брусничный. — Он, знаете ли, по натуре практик и умеет кого-либо убеждать в правоте исключительно теми методами, которые только что продемонстрировал. Гены, знаете ли, my friend, это такая штука, которую просто так большим пальцем не раздавишь. На протяжении нескольких поколений предки Генриха занимались выбиванием признаний из виновных. Весьма достойная профессия, совершенно невостребованная в наши дни. Если вы спуститесь в бар, то можете увидеть характерное тому подтверждение в виде примера, — здесь седой господин быстро стрельнул глазами в сторону Рема, при этом на челе его пулей просвистела гримаса настороженной брезгливости. — Родственник того господина, что сейчас преграждает вам выход. Николай Иванович Ежов, бывший квартирмейстер на фрегате самого Ленина. Светлая голова, при этом совершенно не вписался в современные реалии и вынужден прислуживать совершенно недостойным личностям.

— Мы еще не приняли решения кто достоин а кто нет, Лазарь, — сквозь зубы процедил яйцеголовый Ягода, — поэтому прошу тебя воздержаться от скоропалительных оценок.

Господин в брусничном рединготе реагировал на реплику своего соседа снисходительным смешком, как король на особо удачную остроту любимого шута, при этом заговорщически переглянулся с Уинстоном, как с равным. Переселенец на эту ужимку не среагировал.

— Между прочим, друг мой Геня упустил возможность представиться, — спохватился корректный господин. — Прошу любить и жаловать, звать меня Лазарь Бернгардович Свердлов. Нет, я не родственник того Свердлова, который на самом деле создал наш замечательный город… — на этих словах Лазарь Бернгадович сделал особо выразительную паузу, задержав взгляд сначала на Реме, а после на Генрихе Ягоде. Только убедившись, что с их стороны не воспоследует никакой реакции, он удовлетворённо тряхнул седой гривой, будто поставил галочку в невидимом нам перечне неотложных дел, и продолжал с чувством выпяченного наружу собственного достоинства:

— Мы ведём род от известной фамилии Струве[2] . К сожалению, члены этой фамилии дискредитировали себя тесным сотрудничеством с ныне правящим на материке режимом. Так что мне невольно пришлось искать псевдоним. С Яковом Михайловичем нас всегда связывало нечто большее, чем просто дружба, кровное родство или сотрудничество. Он — мой духовный отец, так что взять его фамилию было самым что ни на есть очевидным решением. Да вы присаживайтесь, дражайший наш господин Смит, присаживайтесь, в ногах, что говорится, правды ни на грош, а у нас с вами мильённый контрактик намечается.

— Я бы попросил не делать ставки за моей спиной, игнорируя полномочия Рема Андриановича, — попытался перехватить инициативу яйцеголовый. Лазазь Свердлов покровительственно улыбнулся, не удостоив его ответом:

— Эта чудилка упёртая — Генрих Генрихович Ягода, наследник великого и ужасного Генриха Григорьевича, тайного экзекутора и секретного сотрудника вашего минилюба. Неопровержимых данных того, что он шпионил на советы у нас нет, к тому же у почтенного семейства имеются тайные недоброжелатели, утверждающие что на самом деле Ягода-старший был сотрудником Центрального Разведывательного Управления Американских Согласий. А самые дерзкие вообще считают, будто они работают на Моссад, но на мой вкус это чистая конспирология и полная ерунда. Двенадцать Израильских Королевств не заинтересованы в экспансии новых зон влияния, во всяком случае не претендуют на территории, находящиеся под протекторатом РИ. Израильтяне умные люди и понимают, что при самом незначительном провале могут лишиться своего единственного и могущественного союзника, как на Ближнем Востоке, так и во всём мире. Нет, мой дорогой, они не станут рисковать ради сомнительной перспективы и будут поддерживать материковый режим до последнего. На месте Ягоды (старого ли, покойного или молодого, сидящего рядом со мной) я бы не пытался установить с ними контакт, это безнадёжная затея. Но что же вы всё стоите, Dear friend? Рядом с Генрихом вы можете иметь удовольствие видеть Андрея Арсеньевича Лучникова, который уже успел кое-что сообщить о себе. Вам на первый неискушенный взгляд может показаться, что реалии острова несколько гипертрофированы, гротескны и замкнуты на себя. Мой друг и партнёр Андрей Арсеньевич, представитель известного континентального дворянского рода — лучшее тому опровержение. Между прочим, находясь здесь, вы встретите немало парламентариев, дворян и соратников вечно живого Владимира Ильича, готовых дадть вам шанс пополнить их поредевшие ряды. Так вот, мой друг, не верьте ни единому их слову, всё это жалкие паразиты и мерзкие проходимцы, единственной целью которых является заполучить ваши уши, завладеть вашим вниманием и опустошить ваши счета.

— Само так, — подтвердил Лучников коротким кивком головы, — особенно опасайтесь козней американского посла. Он единственный, кто обстряпывает свои аферы более-менее на уровне. Как-никак сорокалетний дипломатический опыт в багаже. И дипиммунитет.

— Это значит, — подхватил Лазарь Свердлов, — что его в любом случае не упекут в пестелев дом, просто вышлют за пределы России. Так что действовать пан Толеран может почти безоглядно, не учитывая риски. Словно в запасе у него неразменная фишка избирательного казино. Кстати, господин Смит, вы не задумывались о возможностях политической карьеры? Нам нужны новые лица, чья репутация не успела подвергнуться инфляции.

Генрих Ягода ничего не добавил к сказанному, а только громко, по лошадиному фыркнул.

— Простите, но я по прежнему прошу вас отозвать своего личарду, — мягко, но настойчиво потребовал Смит, едва между речами спикеров образовалась прореха, куда стало возможно вставить фразу.

— Мы вроде бы как принесли вам свои извинения, — сглотнул Свердлов, не проявляя никаких видимых признаков нетерпения или недовольства. — Или вы из тех, кто нуждается в особых реверансах? Если это так, я должно быть ошибся в вас, а я никогда не ошибаюсь в людях. Будьте так любезны уточнить, что именно вас здесь не устраивает? Я поговорю с Геней, и он непременно извинится по всей форме, едва только для подобного аутодафе представится подходящий случай. Мы с вами люди витающие над схваткой, но не каждому дано проявлять смирение, сохраняя при этом лицо. Генрих человек открытый и по-своему честный, но…

— У меня нет никаких претензий к вашему партнёру, — поспешил остановить его англичанин. — Все мои сомнения связаны с вами.

— Вот как? — улыбнулся Свердлов, — выходит я всё-таки недооценил ваш потенциал. Извольте, готов немедленно преклонить главу. Если вы в состоянии сформулировать в чем заключаются ваши претензии, пусть даже они лишь косвенно справедливы.

— Вы задумали провести меня вокруг пальца. Если я правильно улавливаю смысл данного выражения. Так вот, у меня почти не осталось сомнений, что за всем этим спектаклем… (Or, better to say, балаганом!?) стоите именно вы, если конечно кто-то еще не дергает за ниточки.

Сквозь роговые очки было видно, как зрачки Свердлова расширились, нижняя челюсть поползла в сторону галстука-бабочки, он наверняка нашелся бы что сказать, если бы в этот самый момент не распахнулась боковая дверь и на пороге не возникла фигура двухметрового негра, атлетически сложенного, цвета свежего еще не успевшего остыть асфальта. Из одежды на чернокожем были одни лишь стринги, ярко оранжевые:

— Лючыки! — сверкая белоснежными зубами обратился вошедший к владельцу медиа-холдинга «Ракурс», — у профессора очередной припадок! Мандрашка…!

Пегий Андрей Арсеньевич нахмурился, почесал за ухом.

— Что я тебе говорил сегодня утром, обормот?! — спросил он на пониженных нотах, медленно поднимаясь с места и (как показалось Уинстону) испытывая неудобство оттого, что к нему прилипли все взгляды. Лучников прекрасно держался, но несколько раз нервно дёрнул плечом, будто пытаясь стряхнуть случайно прицепившуюся неведомую тварь. И этот спонтанный жест выдавал его волнение. — Что ты должен был обеспечить? Повтори.

— Врем’я уходит, Лючики, а он там один… Савс’ем! — на лице у большого негритоса отпечаталось беспомощное детское выражение. Нет, не ужас, но что-то очень схожее.

— Простите меня, господа, — Лучников обернулся на выходе, отвесив присутствующим поспешный, но безукоризненный при всей своей нарочитой небрежности поклон, — к сожалению неотложные обстоятельства отвлекают от не менее важных дел. Надеюсь, что скоро вернусь. Вы, мистер, — обратился он напрямую к Уинстону, больше не ведите с этими людьми никаких переговоров. Идите за мной. Или нет… Максимка, — обратился он к своему огромному ассистенту. — Даю тебе шанс реабилитироваться. Вот мистер Уинстон Смит, человек на которого я возлагаю огромные ожидания. Проводи его вниз, в бар, закажи ему выпить. И главное — проследи, чтобы никто не докучал ему своим обществом. Ты хорошо меня понял?

— Всё будет так, как ты сказал, Лючики, — пообещал Максимка.

— Вот и здорово. И самое главное — своим присутствием ему тоже не слишком докучай. Где ты должен находиться?

— В двух шагах от него. Чтобы если масса протянет руку, не мог до меня дотянуться. Но ни на дюйм дальше. Приватное жизненное пространство простирается на длину вытянутой руки.

— Как ты будешь его развлекать?

— Я не должен лесть к массе со своими разговорами. Если господин задаст вопрос, отвечать следует коротко и по существу, не делая историко-культурные экскурсы.

Андрей Арсеньевич Лучников невольно усмехнулся в усы:

— Славный мальчик, прекрасно вышколенный. Что ты должен делать, если господин Смит пожелает уйти?

— Я должен удержать его?

— Как?

— Любой ценой, но ни при каких обстоятельствах не прикасаясь к нему и пальцем и не допуская любых других проявлений прямого ли косвенного ли насилия…

— Смотри, Максим, чтобы не вышло всё также, как с профессором Рутманом, — рот Лучникова угрожающе скривился. — А то отдам тебя в рекруты, вот те крест, отдам. Забуду, что ты мой крестник.

— Масса Уинстон кажется человеком вполне вменяемым, не то что профессор, — виновато снизу вверх посмотрел на патрона негр. Для того, чтобы принять положение, позволяющее видеть лицо хозяина в таком ракурсе, ему пришлось сложиться пополам. Лучников остался недоволен таким ответом.

— После поговорим, — буркнул он, исчезая.

Будьте добры, масса Уинстон, следуйте за мной, — обратился к нашему герою Максимка. Посетитель комиссии, оценивавшей его стартовую репутацию задержался на пороге, прислушиваясь к разговору экспертов.

— Профессор похоже всё, — сказал яйцеголовый Ягода.

— Ой. Профессор давно уже того, — поморщился г-н Свердлов, будто услышал от своего партнёра какую-то самоочевидную чушь. — Кого это серьёзно волнует? Пока Рутман может говорить в объектив, он остаётся Рутманом. Даже если для этого его приходится ежедневно накачивать транквилизаторами.

— Говорят, антидепрессантами дело давно не обходится… Ему литий скармливают пачками. И говорит он год от года всё путанее, не говоря уже о поступках, которые не могут скрасить память нашего светлого человека.

— Ты серьёзно считаешь, что это может что-то изменить, Геня? — господин в брусничном сюртуке пристально посмотрел на репутациепродáвца поверх очков. — Профессора Рутмана никто не понимал даже тогда, когда он обладал способностью изъясняться сравнительно ясно.

— Все эти гуманитарии нужны исключительно для того, чтобы пилить под них народный бюджет, — неожиданно подал голос Рем у двери. Продавец репутаций и крупьё избирательного казино синхронно повернули в его сторону головы и в унисон воскликнули:

— Заткнись!

Ежовский родственник обиженно поджал хвост[3] и умолк.

— Мне не нравится, что журналист путается у нас под ногами, — продолжал Ягода. — Он начинает раздражать.

— Путь общей судьбы был нашим проектом, — напомнил Лазарь Бернгардович. — Достаточно амбициозным, чтобы привлечь средства и внимание и достаточно абсурдным, чтобы реалистически оценивающие ситуацию чиновники надумали совать в него свои носы и лапы.

— Почему мы не можем просто отказать ему в участии?

— Потому что он не просто владелец единственной на острове крупной телевышки. У него связи в высшем свете, а с нынешним консулом они игрались в сопливом детстве оловянными солдатиками.

— Консул ведёт себя вполне разумно. Не лезет туда, куда ему встревать не положено, и вообще отличается завидной сообразительностью.

— Геня, — сказал Свердлов, закатывая к потолку глаза и делая продолжительную паузу, — никогда не доверяй людям, на которых у тебя собрано недостаточно компромата. По-моему это азы нашей работы, и я удивляюсь всякий раз, когда вынужден тебе подобное напоминать. Князь Воронцов еще успеет доставить немало хлопот нам с тобою, помяни моё слово. Так хорошо выдрессировать его, как получилось с Мещерским, не получится. Это не человек, а сконструированный конфуцианцами механизм делопроизводства. И мы вынуждены мириться с таким капризом судьбы, Геня, потому что если нынешний консул исчезнет как прежний, у наших покровителей на материке сразу появится немало вопросов.

— Всякий вопрос имеет, в конце концов, собственную цену…

На этот раз пауза затянулась слишком надолго.

— У меня нет слов, Генрих Генрихович, — произнёс наконец Лазарь Свердлов. — Я тихонько освердлеваю, то есть уподобляюсь своему знаменитому однофамильцу. Тебе ведь известен размер нашего годового бюджета?

— Если рисковать, он может на порядок вырасти.

— Мы уже много раз рисковали, Геня, результатом чего ведём теперь эти бесконечные и невразумительные разговоры. Кредит твоего доверия и моей покладистости исчерпан. Нет, действовать следует осмотрительно и наверняка, хватит с нас рисков… Подумай лучше, что мы будем делать, если Лучников отберёт у нас профессора!?

Тут Уинстона, продолжавшего подслушивать с верхней ступени боковой лестницы, кто-то легко тронул за плечо. Обернувшись Смит увидел огромные полные мольбы глаза негра Максимки:

— Масса Уинстон, если с вами у меня также не получится, как и с Рутманом, меня остригут в солдаты. Лючики никогда слов на ветер не бросает.

Беспомощно разведя здоровенными ручищами, он стал спускаться вниз. Уинстону не оставалось ничего, кроме как со вздохом последовать за ним.

[1] Среднестатистический житель Ленинабада имеет весьма смуные представления о том, кто такие шотландцы, ирландцы, уэльсцы и чем они отличаются друг от друга. Как для жителя американского Среднего Запада армяне и азербайджанцы являются русскими, так и для Сублимовича все перечисленные выше идентичности остаются просто бритишами. Тем не менее, он не упускает случай показать свою эрудицию и образованность.

[2] Довольно спорное утверждение. Насколько нам доподлинно известно, никто из семьи Струве на Сахалине никогда не поселялся и даже с кратковременным визитом здесь не бывал. Скорее всего, г-н Свердлов каким-то образом соотносит своё отчество (достаточно нечасто встречающееся) с именем Петра Бернгардовича Струве, выдающегося общественного деятеля, редактора газеты «Русскій курьеръ» ныне принадлежащей семейству Лучниковый и медиахолдингу «Ракурс». О подлинном происхождении Лазаря Бернгардовича у нас не имеется никаких достоверных сведений.

[3] Никакого буквального прочтения каламбура здесь нет, поскольку у реального человека хвоста не бывает. Однако окружающая наших героев атмосфера представляется столь фантасмагорической, что мы сочли необходимым напомнить вам об этом. Бывает, что идиомы это просто идиомы.

4. утренние посетители злачных мест

Входная дверь внизу была заперта изнутри на железную скобу, но кое-какие посетители в баре тем не менее были. Должно быть они просочились сюда тем же путём, что и Уинстон с Сублимовичем, или как-нибудь еще. Каждый занимал установленное ему по статусу место и не пытался в столь ранний для заведения час проявлять навыки коммуникации и социального общения. Возможно виной тому являлась фигура хозяина. Старого Скрябина в зале не было, но его фигура постоянно маячила где-то у тебя за спиной, вызывая по обе стороны позвоночника нехорошие мурашки. Боковым зрением Уинстон уловил блики от очков, отразившиеся в тёмном зеркале. Он повернул голову. Дверной проём за барной стойкой был пуст, но чей-то тёмный силуэт промелькнул плавно, исчезая. Или не было никакого силуэта, просто колонисту начинало мерещиться? В Социалистических Штатах об острове рассказывали много разного, в том числе шептались, что люди там (то есть здесь) часто принимают желаемое за действительное, или скорее наоборот — начинают видеть то, что больше всего презирают, или чего боятся. Скептически настроенный юниор-интендант Смит считал, что подобные пересуды вызваны недостатком информации и обилием скверной научно-фантастической литературы, на которую был особенный спрос в позднем USSS. В любой другой нормальной стране, где не заблокирован доступ к достоверным источникам, подобное едва ли произойдёт… Теперь настало время устыдиться за своё снисходительное отношение к ближним. Хотя никакой вопиющей паранормальщины с Уинстоном вроде бы не происходило, его не отпускало тревожное восторженное чувство, которое возникает у простых неискушенных зрителей при просмотре хоррора. О хоррорах, как о синематографическом жанре Уинстон судил исключительно понаслышке, основываясь на чужих впечатлениях позаимствованных в основном из американских киноведческих журналов. На территории Австралии и Океании фильмы ужасов были запрещены к просмотру, как категорически чуждая ангсоцу, классово-извращенная изобразительная форма[1]. Много чего успевший повидать в жизни Уинстон, почёл за лучшее решение оглядеться по сторонам, не поддаваясь странной панике. За неполные сутки в Ленинабаде, с ним успело случиться столько нового, хоть и вполне поддающегося разумному объяснению, это обилие опыта вполне могло привести к лёгкому нервному расстройству, учитывая историю пребывания в лечебно-исправительных заведениях Сиднея. Встреча с торговцем репутациями оставила после себя неприятный осадок, хотя и прошла (по мнению Уинстона) исключительно гладко. В какой-то книге, прочитанной им на предыдущей службе заключенный рассуждал, может ли лагерный и терапевтический опыт принести зэка (пациенту) какую-либо пользу, помимо травмы и психического ущерба? Вывод автора был однозначен: всё, что не делает нас сильнее, нас медленно и мучительно убивает. Оказавшись в застенках, Смит припомнил эту максиму и мысленно согласился с автором, имя которого по какой-то причине совершенно стёрлось из его феноменальной памяти. Сегодня он вынужден был пересмотреть приоритеты. Приходилось признать, что заключение и терапия в конечном итоге сделали его сильнее, устойчивее к внешним воздействиям, хотя и намного несчастнее. Что было бы с ним, если бы ему удалось проскользнуть сквозь густые сети, расставленные полицией мысли? Теперь бессмысленно строить предположения на сей счёт.

Уинстон огляделся. Первым из бросающихся в глаза предметов была фигура витрувианского человека в полный рост, размещенная на столешнице в центре зала. Внимательно приглядевшись, Смит обнаружен, что для данной инсталляции местные акционисты использовали живого человека, которого накачали какими-то препаратами до полного бесчувствия, загримировали в ужасающего воображение свирепого клоуна, а после зафиксировали на столе мягкими ремнями, чтобы придать изображению нужную форму. Объект представал пред нами абсолютно нагой, на теле его не оставалось ничего, кроме нашейной цепочки с пентаграммой и дурацкого колпака с бубенцами, намертво приклеенного к густой вьющейся шевелюре. На лице несчастного пожелавший сохранить анонимность художник намалевал улыбку до ушей, скалящуюся редкими гнилыми зубами. Собственные зубы молодого человека были при этом в полном порядке, рот его внутри пугающего рисунка оставался образцово ухоженным произведением, каковым мог заслуженно гордиться каждый причастный к сему стоматолог.Уинстон не узнал загримированного молодого человека, но сделал вывод, что они уже встречались недавно.

Фрагменту Инсталляции было дурно. Его мутило, его мучила жажда, а инстинктивные попытки повернуться на бок не приводили к искомому результату. Оставаясь без посторонней помощи он рисковал захлебнуться в блевотине, которая уже подступала к горлу. Уинстон инстинктивно ринулся на помощь страждущему. Чья-то решительная рука тяжело легла на плечо, упредив альтруистический порыв.

— Таперича, дорогой, их трогать никак нельзя, — проскрипел сзади глухой голос, — иначе весь ритуал придётся повторить от начала и до конца. А пассажир проблемный. В нем на вскидку двести фунтов живого весу, его амфетаминами накормить сложнее, чем годовалого слонёнка.

— Он может задохнуться, — Уинстон предпринял безрезультатную попытку стряхнуть руку, — ему попадёт в дыхательное горло…

— Если это произойдет, — резонно тряхнул головой знающий человек, маленький, коренастый с перебинтованной башкой, — здесь имеются квалифицированные специалисты, чтобы оказать первую помощь. Никогда не суйся в чужие дела, вот тебе моё доброе напутствие. Кстати, меня Николай зовут. Никола Ежов. Мне восемьдесят восемь лет, и вчера я дрался. Я в превосходной форме, как и всегда. Здесь, могу сказать, главный. Если нет возможности утрясти вопрос с Вячеслав Михайловичем, утрясать следует со мной. Ни к кому больше не апеллируя. Мы с Вячеслав Михайловичем — крайняя инстанция. Вот так.

— Он гонит, — заметил неизвестно откуда явившийся молодой человек в генеральском мундире середины девятнадцатого века. — Николка, ты гонишь?

Старик надулся, процедил сквозь зубы нечто мало комплементарное.

— Лючики велел поить-кормить дорогого гостя, — обратился к молодому человеку негр Максимка.

— Just a moment, please! — молодой человек в генеральской форме хлопнул себя по ляжке, приложил руку к пустой голове[2]. Он метнулся сполохом неуловимой молнии, погас, и тотчас снова образовался уже за барной стойкой. — Кушать подано, дамы и господа, avec plaisir! Наташка! Сними бронь с шестого столика в третьем ряду, свежую скатерть господину знатному иностранцу. Бутылку лучшего Голицынского игристого в лёд. Имеются в рационе устрицы выловленные сегодня утром. Не желаете дюжину, для разминки?

Сублимович, до этой минуты сидящий сгорбившись за стойкой и понуро разглядывающий свой пустой стакан, воспрял, хлопнул в ладоши и принялся мечтательно потирать ладошки в предвкушении пира.

— Завтрак на одного, я правильно понял пожелание господина Ручникова? — вопросительно уставился на негра Максимку молодой человек из-за стойки.

— Совершенно верно, monsieur Скрябин… С учётом двух небольших поправок. Стандартное меню, обычный Full English breakfast, без каких-либо деликатесов, разносолов или сюрпризов. Стандартный счёт. Аперитив на усмотрение клиента, но бюджетный. Всё остальное…

— Наташка! Уноси шампанское! — не дослушав щелкнул в воздухе пальцами молодой человек.

— Астав шампанскоэ, Наташк! — раздался откуда-то гортанный повелительный голос. — За стщёт завэдения!

— Не много ли на себя берёшь, Сулик? Инициатива наказуема.

— Человэк, проявляющий инициатыву имэет шанс оправдаттца пэрэд сматрашым, глюпец — никогда. Я атвэчаю за свой инициатива, Скрябин…

— Позвольте спросить, — предупредительно улыбаясь вставил свою реплику Уинстон Смит. — Вы, полагаю, и есть тот самый великий и ужасный Вячеслав Скрябин, о котором я успел услышать столько разных историй…?

Пауза была недолгой.

— Великий и ужасный? — без обычного горского акцента повторил Султан. — Довольно странные акциденции для нашего отца, покровителя и наставника, согласись Славка?

— Относись к жизни проще, Сулик… Как по мне, так тебе только вредит магистерская степень и вообще университетское образование. В качестве дикого сына гор ты бываешь куда более убедителен.

— Не думаю, что этой снисходительной ремаркой, ты намеренно пытался оскорбить мою биологическую маму, моего биологического отца и весь наш древний биологический род…

— Просто древний род, Сулик, определение биологический здесь не вполне уместно.

— Ты мне будешь говорить с твоим пажеским корпусом за плечами, из которого тебя, по понятным всем причинам, всё же вышвырнули?! Как щенка за шкирку.

— Преданнейший друг мой! Я мог бы упомянуть обстоятельства, не позволяющие тебе защитить докторскую диссертацию, но к чему теперь этот бессмысленный афронт? Мы же друзья, друзья и союзники. В каком-то смысле я и есть тот самый могущественный и справедливый господин Скрябин, — улыбнулся молодой человек, поворачивая шею в сторону посетителя. — Наташка, гуляй комминтерн, оставь Голицынское бритишу!

— Sorry, — вздохнул Уинстон Смит, похожий в этот момент на выброшенную на берег речную рыбу — леща, пескаря или карася, — но я совершенно ничего не понял в вашей саморекомендации… Вы не совсем тот, кем представляетесь? …пытаетесь представиться.

— Monsieur Скрябин наследник, как впрочем и я… Гоф-курьер Велиханов, потомок князей Велихановых из славного Кизяк-Аула. К вашим услугам. Имею честь сообщить, что по итогам большой Кавказской кампании, Его Императорское Величество Александр Павлович подарил этот дикий остров моему предку, князю Камилю Спаспету[3]. К сожалению, пращур несмотря на свою несомненную доблесть, бесстрашие и прочие боевые заслуги не обладал развитым историческим сознанием. Вместо того, чтобы отправиться обустраивать свои владения, охваченные в тот момент мятежом под предводительством генерала Павла Пестеля, он заключил союз с бунтовщиками по которому генерал взял на себя обязательство платить нашей семье ежегодную ренту, взамен на то, что князь и его родня никогда не появятся на острове. Получив средства, по тем временам выглядевшие как баснословное состояние (хотя коварный интриган Пестель и обманул моего предка, но вся видимость приличий осталась сохранена) Камиль отправился во Францию, где предавался азартным играм, нечестивым возлияниям и плотским утехам. Спустя несколько лет, он скончался в Монте-Карло в объятьях падшей женщины, а его права перешли к старшему сыну. К этому времени Хабаровский мятеж был практически подавлен. Пестеля лишили всех привилегий в вернули назад, в Болотные Пóгиби[4], где он через некоторое время испустил дух.

Содержательный рассказ Султана был прерван появлением Наташки, которая вынесла начищенный мельхиоровый поднос с дымящимся английским завтраком. От аромата снеди у нового колониста обильно выделился желудочный сок.

— Зацени, брат, крэпость традыции… — Султан отодвинул стул с недвусмысленным намерением подсесть к посетителю, но негритос Максимка ловким ударом ноги отфутболил стул и встал горой, между Уинстоном и навязчивым представителем «Интимных уголков».

— Лючики велел клиента однозначно не беспокоить.

— Скажи пожалуйста, — как породистый индюк надулся Султан, — а не кажется ли тебе, черножопый, что твой Ручников ведёт себя здесь как-то слишком по хозяйски?

— Вы, непочтенный, должно быть ожидаете от меня ответной грубости, — с достоинством склонил голову негр. — Но напрасно. Замечу лишь, что совершая мелкое преступление на почве ненависти, вы ставите себя в довольно двусмысленное положение. Используемый вами оскорбительный термин по статистике чаще всего применяется к таким как вы, нежели к таким, как я.

— Хочешь сказать, твоя жопа светлее, чем у меня?! — Султан сделал вперёд резкий выпад, но Максимка продолжал стоять как скала.

— Хочу заметить, что это не имеет никакого значения, если вы не конченый рептилоид. Что касается моего хозяина, в тысячный раз вынужден заметить, что они не Рючики, а Лючики! Улавливаете разницу, или вы здесь безнадёжно поражены дисграфией на слишком плотного почве культурного контакта со страной Восходящего солнца?

— Бла-бла-бла! — цивилизованный потомок свободных детей гор демонстративно заткнул перстами уши и высунул язык, сделавшись похожим на большую антропоморфную обезьяну, — лясим-трясим не колбасим!

Со стороны соседнего столика раздался сдержанный, но отрефлектированный аплодисмент.

— Примите мои поздравления, молодой человек, — обратился к Максимке грузный бородатый господин в добротном пиджаке поверх черной косоворотки. — Впервые на моей памяти кому-то удалось поставить этого шакала на место.

— У твоей памяти, собака шелудивый, должно быть часто случаются провалы, — тут же переключился на него Султан, — иначе ты бы припомнил, как часто невоспитанные люди пытались неправильно себя ставить, и чем всё это кончалось…

— Именно что ничем, — человек за соседним столиком предпочитал обращаться к негру, а Велиханова попросту игнорил. Хотя бы этот несчастный юноша, вчерась… — здесь он тряхнул бородой в сторону витрувианской фигуры посреди залы. — Этот именно что не сумел себя правильно поставить. Переоценил свои силы и надорвался. А ведь был когда-то русский человек. Ну да что теперь печаловаться. Зачморили его сии нелюди и дочморят, если будет дураком и продолжит выкобениваться. Но вы, сударь, совершенно другой случай. Против monsieur Лучникова эта человекообразная гиена не попрёт, у него прекрасные способности различать границы добра и зла и метить исключительно нейтральные территории…

— Ты кого сейчас гиеном назвал, пёс, ты апрэдэлысь с терминологией!! — Султан предпринял попытку ухватить крупного господина за бороду, но тот просто посмотрел ему в глаза, и Велиханов скукожился и отступил. Впрочем, недалеко и ненадолго.

— Зима близко, — угрожающе определил он, — скоро день первратится в плевок, а ночь в доброе время суток. Опасайся выходить затемно. Лихие люди орудуют в городе в интересные времена. Могут оглоушить сзади.

— Очень хорошо, что ты предупредил, — бородатый в косоворотке впервые удостоил Султана вербальным ответом, при этом посмотрел на него еще более пристально. Велиханов отвернулся, избегая зрительного контакта. — Если со мной приключится вдруг какое-то ничтожное недоразумение, буду знать откуда исходили угрозы. А то понимаешь ли, обычная травля моей персоны носит анонимный характер.

— Это не то, как вы интерпретируете, — голос Султана предательски вздрагивал, — обычное дружеское предостережение. Берегите себя, господын Натугин, вы станете нэваспалнымой утратой, если-когда с вами произойдёт несчастье.

— Вот как? Не припоминаю, чтобы мы с вами были друзья.

— Всякий гость, который изволил кушать в моём дому, есть мой кунак. Друг. Таварыстч. Камрад. Брат.

— Извините, что не могу разделить ход вашей мысли. Но не могу. Начнём с того, что дом не ваш. Даже если вычесть из уравнения monsieur Скрябина, да продлятся его дни, у старика есть достойные наследники.

— Пазволю сэбэ задать адын лишь вопрос. Какова твоя точка зрения на прыроду универсалий? Надеюсь ты реалист, нёт? А кто? Номиналист?!!

— Во-первых, мы живём в конце двадцатого века, и все эти средневековые заморочки абсолютно утратили свой изначальный смысл. Традиция — не бездушная схоластика, а живая кровь! Кровь, которая течет в наших жилах… Во-вторых же, ваши жалкие попытки сократить дистанцию для вас же унизительны и безнадёжны. Мы с вами не пили брудершафт, и не выпьем никогда, уверяю…

— Штырлиц гаварыл — не зарекайся…[5] Шютка. Кров — это здорово, кров — это мэтафизический реализм. Реально я — кровь и жизнь этого заведения, а Славка — формальность. Что касается папы Молотова[6], я не посягаю на его авторитет. Да продлит Аллах дни аты!

— Я совершенно перестаю вас понимать, Султан Казбекович, — ответил негр максимально сухо и официально. В сочетании с оголёнными икрами и торсом такой тон создавал характерный комический эффект.

—Вах, джигит! Ну если по простому, так давай на твоём примере всё разложу. У твоего Ручникова родные дети есть, так?

— Лучникова, — в голосе Максимки скрежетнул металл.

— А-а, ну какая разница. Я же объясняю так, чтобы всем присутствующим было понятно, сечёшь?

— Нисколько.

— У папы Славы тоже есть свой внук. Вон он, извольте любоваться. Симулирует ничтожного в ипостаси генерала Пестеля[7]. Между нами, друзья, — Султан наклонился над столиком и снизил тон голоса до доверительного полушепота. Г-н Натугин за соседним столиком навострил уши, — актёр из него совершенно никакой, остаётся позавидоват крэпости его психического здоровья. Нэмногым удавалось выйти из стен старого дома целенькими.

Уинстон Смит с тревогой посмотрел на часы. Короткая стрелка приближалась к часу, длинная перешло девятку. Андрей Арсеньевич Лучников задерживался.

— Если я не могу поделиться своей трапезой с друзьями… Здесь просто слишком много всего, этим набором можно было накормить весь наш аналитический отдел.

— Мы велели сделать всё так, чтобы вы чувствовали себя как дома. Разве не это съедает нормальный средний англичанин каждое утро? Или вы оригинал?[8]

— Боюсь, вас ввели в заблуждение. Нет, я самый что ни на есть обыкновенный человек, с самой заурядной до одного переломного момента судьбой. Нет, на завтрак у нас обычно идёт брикет овсеного киселя или перловки, размоченный в кипятке. Большая кружка растворимого мак-кофе, если повезёт — немного джина «Победа». Это достаточно скверный напиток, но право пить перед работой считается серьёзной привилегией, указывающей на доверие руководства.

Г-н Натугин за соседним столиком оглушительно хмыкнул, выражая то ли недоверие словам Уинстона, то ли возмущение царящими в Социалистических Штатах порядками.

— Здесь нас, конечно, тоже не по первому разряду кормят, но до такого убожества пока не дошло, — заметил он, не обращаясь ни к кому.

— Я наелся, и мог бы поделиться оставшимся со своим другом Аркадием. Не только с ним одним, со всеми, кто желает составить мне компанию. К сожалению, через десять минут я вынужден буду раскланяться, господа… У меня важная встреча… Назначено.

— Нет никого важнее Андрея Арсентьевича, уверяю вас, — задушевным голосом заговорил Максимка, до этого притворявшийся лишенной слуха колодой, — Андрей Арсеньевич просил дождаться его во что бы то ни стало…

Султан громко фыркнул, г-н Натугин ограничился недоверчивым покачиванием головой. У обоих имелись серьёзные возражения относительно выстроенной референтом г-на Лучникова иерархии. Младший Скрябин за барной стойкой сосредоточенно взирал в потолок. Сублимович, вздрогнул будто очнувшись от каталептического обморока и продолжая сверлить стеклянным взглядом свой не наполовину, а совершенно пустой стакан, ни к кому не обращаясь произнёс:

— Было бы ради чего суетиться. У г-на Смита назначена аудиенция с русским консулом.

Чем вверг всех присутствующих в абсолютное недоумение.

— Однако… — поцокав об нёбо языком только и выдавил из себя Натугин.

— Ваабще звездец[9]. Молотом по наковальне, серпом по яйцам, — суммировал сложную гамму чувств вышибала Ежов, о котором, как и положено, все забыли.

— Вах!!! — только и смог выговорить Султан. В дальнем углу захихикали отдыхающие перед трудовой вахтой дамы полусвета. Даже витрувианский человек тревожно задёргался на своей столешнице. Только немногочисленная группка ничтожных не проявила никакого внимания к проблемам самоидентификации социально-обусловленных. Очевидно их ничтожество давало какой-то ответ на невозможность счастливой и добросовестной социализации.

— Я жду одного человека, — вспомнил Натугин, когда ощущение первого шока было смазано. — Не пора ли вам открываться?

— Нет, не пора. — Ежов решительно взмахнул руками подобно разгорячённому дирижеру. — Сегодня мы отрываемся в пять. Обряд инициации нового скомороха должен быть завершен по всем правилам.

— Так вы рискуете растерять последнюю лояльную клиентуру. Все потенциально кредитоспособные и так давно уже в «Безрыбных местах».

— А вот когда потенцию нужно будет претворять в реальные трансакции, мы не станем брать ответственность за безрыбников перед их крэдыторами, — угрожающе пообещал Султан. — Веселись юноша, как завещал Сулейман, но рассчитаться за всё в конце концов придётся. И не надо пытаться свалить свои долги на Бога. Если кто-то думает, что умрёт не расплатившись, мы достанем такого и из могилы.

— Я жду встречи господа, — проявил настойчивость г-н Натугин. Он был из той невозмутимой породы людей, что берут своё не мытьём, так катаньем. — Я постоянный партнёр и клиент с безупречной кредитной историей.

— Надеюсь, встреча назначена не с князем Воронцовым, — подмигнул скрябинский внук из-за стойки, и столы в баре задрожали, попав в резонанс всеобщего хохота. Смеялись все, кроме Уинстона Смита, даже ничтожные, у которых напрочь отсутствовало чувство комического, зато было развито интуитивное восприятие общего эмоционального фона. Часы показывали пятнадцать минут второго. В этот самый момент дверь ведущая в мансарду распахнулась и в баре появились новые лица.

[1] По нашим неподтвержденным источникам, на территории Канады действовали более мягкие правила, чем в прочих штатах USSS. К тому же, в приграничных с Согласиями штатах, жители имели прямую возможность принимать американское теле и радио вещание.

[2] Армейское выражение, не имеющее хождения в Россійской Имперіи, но чрезвычайно распространённое в Социалистических Штатах. Этимология непонятна, учитывая тот факт, что в войсках бритишей вообще не принято отдавать честь.

[3] На настоящий момент исторической науке не удалось установить личность предка господина Велиханова, однако описываемые им события несомненно имели место, хотя Султан и излагает их несколько предвзято. Имеются и другие свидетельства о передаче Сахалина одному из горских национальных вождей. Правда, произошло это скорее всего уже после 1845 года, т. е. по восшествии на Престол императора Николая, и титулование князем Сахалинским было скорее синекурой, чем предоставлением реальной автономии.

[4] Название посёлка, существовавшего в XIX веке на месте нынешнего Ленинабада. Неподалёку от Пóгибей генерал Пестель воздвиг свой замок, где пребывал под домашним арестом после своего последнего поражения. Строительство Желтого дома продолжалось почти восемьдесят лет. Фундамент был заложен в 1827 году, вскоре после водворения генерала на наш остров и завершилось в промежуток между 1899–1906 годами. Время кончины генерала Пестеля историкам доподлинно неизвестно. Существует невероятная легенда, состоящая в том, что он в некоей причудливой форме до сих пор обитает в пестелевом доме.

[5] Ох, не в первый и кажется не в последний раз всплывает здесь этот навязчивый образ массовой культуры. Напомним, что прототипом русского агента Штирлица безосновательно считается Всеволод Владимирский, хотя скорее всего персонаж не имеет ничего общего с реальной работой резидента. Фраза, на которую ссылается султан в оригинале звучит: «Никогда не говори никогда». Она уже произносилась кем-то из героев ранее, и наверняка не в последний раз. Это один из самых расхожих в штирлицеане мемов.

[6] Нам совершенно непонятно, на каком основании Султан называет Вячеслав Михайловича Скрябина этим неизвестным нам именем. Возможно дело в напитке, который владелец «Интимных уголков» умел готовить как никто другой, обладавшем удивительной способностью взрывать ваше сознание изнутри. То, что предлагают сегодня профессиональные бармены под названием «коктейль Молотова» не имеет ничего общего с исходным рецептом. Как говорится, опасаемся дешевых подделок, но и на дорогие подделки тоже не следует возлагать необоснованные надежды. Также имя «коктейль Молотова» несёт самодельная взрывчатая смесь, вообще не имеющая к роду Скрябиных никакого отношения. Здесь налицо отменный чёрный юмор неизвестного изобретателя.

[7] Приносим читателю свои искренние извинения за вопиющее невежество г-на Велиханова, крайне безграмотно использующего христианскую богословскую терминологию. Нас в свою очередь удручают современники, с завидной регулярностью употребляющие понятие ипостась не по назначению. Но, как говорится, Султан имеет право выражать себя так, как он себя выражает. И нам пришлось бы погрешить против истины, если бы мы пытались его поправлять или редактировать.

О правильном употреблении термина см. Лосский В. Н. «Догматическое богословие» или любую другую литературу по христианской догматике.

[8] Как и любой иностранец, негр Максимка плохо разбирается в отличиях бритишей друг от друга. Для него все они: граждане Штатов, подданные Её Величества Королевы, шотланцы, уэльсцы, британцы, канадцы и австралийцы и проч. представляют некое аморфное целое. Референт г-на Лучникова выделяет из общей массы разве что ирландцев и маори. Первых по той причине, что после Второй Великой Войны ирландцы массово мигрировали в Восточную Россию, вторых просто трудно перепутать с белыми англосаксами.

В защиту Максимилиана Андреевича мы можем привести лишь то, что подавляющее большинство колонистов поражены антиваллийскими настроениями, а все перечисленные выше нации по умолчанию считают «паршивыми ирлашками».

[9] Не эвфемизм. Вообще. На острове является средством наиболее сильного выражения смешанных и противоречивых чувств, по интенсивности не идущим ни в какое сравнение с известным нам абстинентным п-цом.

5. полоумный профессор, маленькая балерина, особы приближенные к Императору и рыцарь Печального Образа

На середину комнаты вертясь волчком выпорхнуло весьма изощрённой формы человеческое существо. С большими усилиями его можно было бы идентифицировать как совершенно голого пожилого мужчину с шикарными седыми усами и макушкой подстриженной игривым бобриком. Завершению идентификации препятствовали на первый взгляд незначительные, но между тем сильно смазывающие общую благообразную картину детали. Вокруг талии предмета вращалась некая призрачная туманность, напоминающая кольца Сатурна или какую-то заблудившуюся в бесконечных небесных просторах галактику, в общем нечто астрономическое и явно имеющее к одежде самое что ни на есть ассиметричное отношение. Когда человеческое существо замедлилось, всё еще продолжая выделывать свои фуэте, стало ясно, что это пачка (особой формы юбка, которую носят исключительно одни балерины). Интрига от этого однако никуда не девалась, поскольку оставалось абсолютно непонятно с какой целью было прикручивать этот предмет на чресла немолодого, пускай и спортивно сложенного человека, и на чём эфемерная конструкция вообще держится. Юбка ни насколько не скрывала наготу новоиспечённого персонажа странной истории Уинстона Смита и одного острова, на который (как нам известно из одного романа самой середины текущего ХХ века)[1] не может походить ни один человек, постольку поскольку человек — существо социальное. Нагота стареющего господина вопияла к чувствам общественной нормы и морального приличия в той форме, в какой атавизмы этой добродетели присутствуют порою даже у самых извращенных и порочных натур. Первичное мужское, нисколько не скрываемое прозрачной пачкой маячило на уровне носа сидящих посетителей бара и болталось жизнерадостно, как пустая консервная банка, привязанная сзади к свадебному экипажу.

— А то?! — игриво подмигнул профессор, заметив стыдливо расфокусированный взгляд нашего героя. — Если кто-то сомневается в наших чувствах, мы можем и повторить!

То, что перед ним живой профессор русской филологии, колонист Смит понял каким-то даже не шестым, а неизвестным по счёту палеолитическим чувством. Профессор, впрочем решил отрекомендоваться совершенно иначе:

— Я маленькая балерина — всегда нема, всегда нема…! — немыслимо высоко пропел он вибрирующим фальцетом, — ну так что, будут ли еще желающие попробовать генеральского тела!?

Он описал полукруг худосочными весьма еще спортивными бедрами, отчего болтающееся ниже пояса участило амплитуду колебания. Откуда-то раздались в ответ возмущенные женские отклики, причем обслуживающая смежный сектор услуг публика сохраняла самообладание. Оскорблённые дамы присутствовали среди посетителей, несмотря на то что бар до сих пор оставался закрыт.

— Андрю-ша! — безумец сделал ручкой в которой вдруг, откуда не возьмись материализовался надушенный кружевной платочек. — Я — тута! Никогда не говори так, Андрей, это дурной тон. Слышишь меня? Куда ты спрятался?!

— Я здесь, Юлиан Менандрович, — Лучников спустился в бар, медленно подошел к безумцу, бережно взял его за локоть. — Идёмте со мной, всё будет в порядке.

В том, что голый профессор окончательно слетел с катушек и бесповоротно сошел с ума не оставалось никаких сомнений при первом поверхностном взгляде на объект в состоянии относительного покоя. Дело было вовсе не в спутанности речей, (какой, скажите на милость, словесник не позволяет себе порой выражаться излишне туманно) и даже не в экстравагантности поведения. С технической точки зрения в поведении профессора не было ничего столь необычайного, что как-то выделяло бы его среди прочих посетителей «Интимных уголков». Но остальные оставались вполне себе вменяемы, на данный момент во всяком случае. В глазах же несчастного отражалась столь безразмерная и чёрная мировая дыра, какую психически здоровый индивид вместить в себя категорически не мог. Уинстону сделалось дурно лишь оттого, что он случайно пересёкся с умалишенным взглядом.

— Ссышь, фраер! — криво усмехнулся седоусый, уловив произведённое на англичанина впечатление. — А ты не ссы, очень скоро мы все там будем, на миру (как говорит плебс) и смерть красна… А где Лёва!? — обернулся он к Лучникову, припадшему на колено и бережно сжимающему его руку, — не лапай меня, халдей, я не твоя! Где, в последний раз спрашиваю мой Лёва Ахматов, доцент палеонтологии?!! Он только что был здесь! Ле-ёв Ни-ко-ла-е-вич!!

Печальное эхо отозвалось всводах залы.

— Я говорил, что у него галлюцинации, — обращаясь к Лучникову приблизился Максимка. — Всё утро бредит. И тревожность. Седативные больше не действуют.

— Или он вспоминает что-то…

— Что именно? Они с Ахматовым всегда были на ножах, с молодых лет. С чего бы ему было нежданно проникнуться эмпатией к этому фрику?!

— Возможно, имело место общение здесь, на острове? Когда Ахматов исчез…

— Они не могли встретиться, Лючики, я проверял. Когда старый клоун нагрянул со своей несанкционированной инспекторской проверкой, Рутман был на конференции в Согласиях. Вернувшись обратно, на свою территорию он рвал и метал на то, что доцент нарушил неустановленный этикет и воспользовался его отсутствием.

— Знаешь что, Максимилиан Андрианович? — Лучников приобнял профессора за талию. — Для начала давай успокоим его, уведём, попытаемся расспросить. А после ты уже будешь излагать мне свои бредовые гипотезы.

— Вы должно быть путаете меня с доцентом Ахматовым, — огрызнулся чернокожий, — вся его околонаучная деятельность была одной нескончаемой теорией всемирного заговора с концентрическими кругами и диалектическими спиралями. Сгинувший доцент слишком уж обожал Гегеля.

— Максимилиан! — предостерегающе осадил патрон.

Ворчливо качая головой, Максимка подошел к профессору с другого бока и обхватил того за плечи крепкой чёрной рукой.

— Не хочу… — захныкал тот, — не отдавайте меня назад, Сигизмунд зверь. Настоящий исступлённый, для него одни показатели имеют значение… Лёва говорил мне, что они постоянно ковыряются в наших мозгах. Я спросил у ясного: «Удалось ли тебе хоть что-то нарыть, Сима?» Ответ был знаешь какой: «Если бы ты знал, из какого дерьма состоят ваши мысли, ваши ценности и всё самое дорогое, тебе просто расхотелось бы…» Но я хочу!!! — встрепенулся вдруг он. — Я по-настоящему хочу, а не на разговорах, как было в прошлый и позапрошлый раз. Пустите меня, сволочи, когда я подписал согласие на эксперимент, Сима обещал внести туда пункт, удовлетворяющий все мои капризы и внезапные хочки!! Дайте две!!

— Девочки, — устало обернулся Андрей Арсеньевич в сторону сотрудниц древнейшего профсоюза. — Кто-нибудь решится подняться к профессору Рутману? За двойную плату.

— Две!! — безуспешно вырываясь из рук негра выкрикнул безумец. — Дайте две! В прошлый раз физического контакта не было, они уболтали меня своей слащавой патокой! Ненавижу ваниль! Народ, не сумевший отстоять у тирана свои бороды не достоин называться народом!

— Максимка, — вздохнул Лучников, — проследи, чтобы технически ни к чему нельзя было придраться. Дамы, вы готовы…?

— Только если вы как-нибудь обуздаете своего подопечного. Или наденете на него намордник. Он кусается, как игривый муфлон.

— Максимка, в номере должен быть набор для доминирования. Постарайся пристегнуть Рутмана к кровати и вставить ему в зубы кляп. В общем, придумай уловку, чтобы персонал не подвергать риску. Когда он заснёт, потрудись одеться и возвращайся сюда. Я жду.

— Не хочу узду! Хочу жертву!! — продолжал капризничать неугомонный профессор. — Я твой господин, ты моя ветошь!! Вы все — туалетные принадлежности, тараканы. Один Лёва был молодец, но теперь должно быть ему уже выпотрошили его драгоценные мóзги!

— Извините за этот неприглядный инцидент, — Лучников подсел к Уинстону. — Вы не должны были стать свидетелем столь безобразной сцены, а я… я Извиняюсь за своего учителя. Когда-то профессор Рутман был светочем не только лингвистики, но всей гуманитарной науки в целом. Кажется, будто это было вчера.

— Рутман?! — подхватил Уинстон. — Профессор Рутман из Кёнисберга?! Основоположник кёнигсбергской семиотики?!

— Вам известно это имя? — опешил Андрей Арсеньевич. — Просто невероятно!

— Позвольте, ничего невероятного здесь нет. Во всяком случае не должно быть ничего невероятного. Имя Юлиана Менандровича должно быть хорошо известно каждому образованному человеку.

— Но не в Йоханнесбурге, не так ли? — Лучников смотрел в глаза Уинстону серьёзно, как будто ожидая непременной реакции, но тот только вежливо промычал нечто невразумительное в ответ. — Меня вы, к примеру не опознали в своей культурно-топонимической системе, не так ли?

— А разве вы автор «Семиосферы» и «Бесед по истории русской культуры»? Если вы назовёте свой вклад, равнозначный просветительским или научным трудам Рутмана, я… Прошу меня простить, господин Лучников, я вас совсем не знаю. Вероятно это пробел в моей профессиональной подготовке.

— Нет-нет, вы не должны ни в чём извиняться! Должен вам признаться, отправляясь на нашу встречу я не ждал ничего подобного, я и мечтать не мог, что встречусь с человеком столь просвещённым и как будто предназначенным для нашего дела. Хотя вы меня удивили еще там, наверху. С каким невероятным чувством собственного достоинства вы взяли себе стул. Дроздовский мне говорил, что среди англичан сохранились еще цивилизованные люди, но я не вполне доверяю умозаключениям Дроздовского. Он бывает слишком увлечен своими теориями, и его где-то можно понять. В сфере научных интересов уважаемого коллеги никогда не попадались вещи, сохранившиеся в реальной действительности. Вы ведь знакомы с профессором Дроздовским?

— Это тот Дроздовский, который написал монографию «Письменные источники в литературном наследии маори»?!

— Верно, — протянул Андрей Арсеньевич, и даже невольно присвистнул от изумления, — скажите, а вы не сон?! Я сейчас не проснусь и не пойму, что должен идти на встечу с совершенно другим W Smith’ом, совершенно заурядным!?

— Сергей Борисович Дроздовский? — Уинстон дождался от собеседника удовлетворительного кивка, — к сожалению вынужден сообщить, что это очень слабая работа, автор которой делает совершенно несостоятельные выводы. Будь это беллетристикой или хотя бы популяризаторской литературой, большинство вопросов было бы снято. Однако автор претендует на положение в научном сообществе, не так ли…?

— Однако… — озадаченно крякнул Лучников. — Вы и в культуре аборигенов, стало быть, разбираетесь?

— Я совершенно не разбираюсь в культуре аборигенов и основные сведения о них почерпнул как раз из книги Дроздовского, которую мне рекомендовали для обязательного прочтения. Вам ведь прекрасно известно чем я занимался до того, как пришлось иммигрировать сюда?

Андрей Арсеньевич некоторое время медлил с ответом.

— Знаете что, — предложил он наконец, подсаживаясь поближе. — Мы с вами совершенно неправильно начали. Предлагаю отмотать назад и продолжить знакомство с чистого листа… Человек! Что у нас есть по части крепких напитков? Белую прошу не предлагать.

— Простите, многоуважаемый господин Лучников… Или всё таки Ручников…? Здесь всё происходит столь странно, что я право же запутался.

— Вы единственный, кто не исказил мою фамилию. Лучниковы мы, не очень знатный, но вполне уважаемый дворянский род. Мой отец начинал карьеру флигель-адъютантом, а в отставку вышел тайным советником…

— Прошу простить меня, ваше превосходительство, но мне некогда… Теперь без пятнадцати два, а ровно в четырнадцать часов я должен явиться в резиденцию русского консула.

— Глупости, здесь вам не столица и время течёт по своим законам, неведомым никому из нас. Юлиан Менандрович имел бы шанс с этим разобраться, но вы видели, насколько он теперь плох…

— Что с ним? — спросил иммигрант, на что г-н Лучников беспомощно выпучил глаза и развёл руками.

— Говорят, это болотная лихорадка, — подал голос г-н Натугин из-за соседнего столика.

— Я бы попросил вас, милейший, не говорить глупости, — огрызнулся Лучников. — Вы позорите нас перед нашим гостем.

— Нас — это простите кого? — сосед развернул в сторону наших героев своё сиденье, расположился поосновательнее.

— Нас — это русских людей, — отмахнулся владелец «Русскаго курьера» и прочих средств массовой информации, — шли бы вы своей дорогой.

— Я здесь у себя дома, это вы — гость, — нагло заявил бородач, закидывая ногу на ногу.

— Попрошу вас не устраивать сцен!

— Ничего никто не устраивает, кроме вас. Мы в публичном пространстве пребываем, где каждый волен выражать свою точку зрения или помалкивать. А впрочем, вы правы. Не буду вам перечить. Позвольте только угостить моего друга, сидящего нынче с вами отменным арманьяком. Честь имею.

И г-н Натугин отвернулся.

— Откуда вы взяли, что г-н Смит является вашим другом? — бросил Лучников ему в спину, — вы ведь даже не знакомы.

— Я дружу со всеми, кто не подличает и не переходит мне дорогу. А с мистером Смитом мы успели познакомиться, пока вы были заняты своими секретными делами. — Натугин не обернулся.

— Право, мне неловко, — поднялся с места Уинстон, — но вынужден идти.

— Сядьте, — приказал Лучников, явно не привыкший к тому чтобы ему возражали, и тут же присовокупил более мягким тоном, — я разумеется попрошу у князя Воронцова извинение, за то что задержал вас, а его заставляю ждать. Только дело моё не терпит отлагательств. Едва вы переступите порог этого заведения, на вас тучей накинутся стервятники, начнут предлагать свои услуги, прикидывать каким оригинальным способом можно вас попользовать… Отсылайте их всех ко мне, скажите, что работаете на «Фонд Общей судьбы».

— Простите, но…

— Никаких но… — Лучников поднялся, взял из люда бутылку шампанского, умелым движением откупорил. — Разумеется, на князя Воронцова и его ведомство это ограничение не должно распространяться. Я имею ввиду лишь местных активистов с их бесконечными афёрами. Здесь одни жулики, сударь, и чем раньше вы сумеете принять неприглядную реальность, тем легче вам будет освоиться. К глубокому прискорбию, сам я слишком долго отрицал очевидное.

— Прошу простить, но я хотел сказать… Это белое игристое вино принёс мне в подарок господин Велиханов, и я хотел бы, чтобы мы… Чтобы все мои друзья, которых я встретил здесь в свой первый день присоединились к нам и выпили за моё новое начало. Мне было не по себе, об этом месте ходят самые неприятные слухи… Но по счастью я убедился: всё не столь скверно. Неизвестность пугает, господа русские, а о Сахалине в Советских Штатах неизвестно ничего. Совсем! Говорят, что это такая психиатрическая тюрьма…

— Если бы он только знал, насколько слухи иногда недалеки от истины, — буркнул сам себе скрябинский внук за стойкой. До Уинстона и Лучникова его слова не долетели, но сидящий поблизости Сублимович, который казалось задремал, встрепенулся, будто рискуя низвергнуться с высокого табурета, посмотрел на молодого человека и спросил:

— Вы действительно так считаете?

— Нет конечно, — вовремя спохватился молодой Скрябин, — скажите на милость, какой идиот станет излагать вслух свои мысли!?!

Между тем Наташка поставила перед ними по бокалу пенящегося напитка.

— Друзья! — провозгласил тост колонист Смит. — Я благодарен вам за столь замечательную встречу. А сейчас простите, тороплюсь.

— Пару слов, чтобы подвести черту под нашим предварительным соглашением, — Лучников усадив его обратно на место заговорил быстро и вполголоса. — Как особа, приближенная к Государю Императору…

Было в последних словах нечто, отчего у Уинстона нехорошо зачесалось между лопатками… Не подозрение даже возникло, а какое-то неотчетливое воспоминание.

— Вы в каком, позвольте, полку служили?! — машинально спросил он, сам удивляясь нелепости и неуместности заданного вопроса. Но Лучников отчего-то смутился…

— Позвольте, к чему это… Я и не служил вовсе. Нынче совершенно необязательно состоять на службе, вы это зря… — тут лицо его вдруг просветлело, осенённое внезапной догадкой, — ну право что же я! — хлопнул себя по лбу он. — Подловили, что сказать! И на чём? На материале подготовительного класса гимназии. Но право же, вы — моя редкостная удача. Даже если предложение наше о возглавлении фонда будет вами отклонено,надеюсь продолжить знакомство. Вот и всё, сударь, не смею и далее удерживать, пойду распоряжусь, чтобы нам подали машину. Придется идти чёрным ходом, потому что автомобиль не пролезает в проулок где расположен бар. Ждите!

Лучников убежал, оставив Уинстона в полной прострации. Сублимович спрыгнул со своего табурета и подскочил к освободившемуся стулу.

— Это триумф! — птицей заклекотал он, — постарайтесь сохранить здравый смысл и логику…!

Со стороны соседнего столика раздались сухие аплодисменты.

— Признаться и я впечатлён, — заявил г-н Натугин, не оборачиваясь. — Поначалу я ведь принял вас за обычного английского идиота. Эдакого Пиквика или в лучшем случае майора Доббина. Но вы оказались хватки.

— Если вы со своей стороны желаете заключить с господином Смитом некое соглашение, господин Натугин, прошу не действовать через мою голову, — нахохлился Аркадий Семёнович, почему-то рассерженно. — Я первый открыл для общества потенциал нашего друга и надеюсь, что со своим чутьём и тактом он сумеет оценить сие обстоятельство. Полагаю, сударь, вам следует назначить меня своим референтом, будьте покойны, этим вы тотчас же избавите себя от самых различных двусмысленных посягательств. Конечно, вам решать, дружочек, но я бы не стал разбрасываться настоящими друзьями! Хочу также напомнить, что сегодня в пять открытие выставки современного искусства, на котором мероприятии нам с вами кровь из носу надлежит присутствовать. Ну что тебе, рыцарь печального образа!? Пшел прочь, о нищих и калеках обязано заботиться наше социальное государство!!

Сублимович резко свернул голову куда-то в сторону. Уинстон проследил за его взглядом и наткнулся глазами на долговязого молодого человека в странном наряде, с картонным щитом и кривым пластмассовым копьём. На голове у незнакомца был настоящий медный таз, в каких домохозяйки до сих пор еще обычно варят варенья. Впрочем об этой мещанской черте русской жизни наш иностранец тогда не знал ничего.

[1] Речь идет очевидно о белоэмигранте Эрнесте Хемингуэе, но какое именно произведение пытался процитировать Уинстон для нас остаётся загадкой.

6. коллежский советник

Теперь, тридцать лет спустя, всякий раз когда этот день невольно всплывал в памяти, коллежский советник задавал себе вопрос: как всё могло сложиться тогда, если бы г-н Лучников, отлучившийся на минутку не задержался чуть дольше и тот несчастный субъект не подошел к их столику. Принял бы он предложение фонда «Общей судьбы» или возможно воспользовался добрым советом князя Воронцова и эмигрировал в Америку? Кем стал бы он там, среди людей более социально адаптированных, но не менее чужих и непохожих на англичан?

Эх, если бы да кабы, искренне серчал на себя Венедикт Фёдорович. Так ли ты на самом деле отличаешься от всех этих людей, как пытаешься сам себе доказать? К чему строить все эти предположения, если всё произошло так, а не иначе? Да и не мог он уехать, не дожидаясь амнистии, потому что у Джорджа наличествовали на него свои виды, а он считал себя обязанным этому замечательному человеку. Понимал ли он тогда, что начальник резидентуры, который на протяжении сорока лет работал против его отчизны, был опытным игроком, тщательно рассчитывающим каждое звено своих многоходовых операций и не позволявший тех невинных сантиментов, которые могли порушить всю его игру? Да, Джордж Оруэлл хотел, чтобы Уинстон чувствовал себя обязанным за какое-то эфемерное одолжение, суть которого коллежский советник не мог теперь даже ясно и недвусмысленно для себя сформулировать. Да, Джордж сделал так, что его первого освободили из пансионата «Вистериаз». Но, Венедикт Фёдорович несколько лет назад специально наводил справки, санаторий расформировали еще в 1989 году, всем находившимся там на принудительном дали статус политзаключённых, сопроводив этот акт выдачей соответствующего документа. А что получил он? Его просто перевели в другую тюрьму с более щадящим режимом, где находились люди далеко не невинные… Коллежский советник, немало сделавший, чтобы реабилитировать и вернуть к полноправной жизни как можно больше сахалинцев, прекрасно отдавал себе отчёт в том, что большинство из них оказалось в столь скверном положении в результате собственного выбора, а не в силу чьей-то бюрократической или судебной ошибки. О том, чтобы без оснований упечь кого-то на остров сознательно, и речи идти не могло. Нет, сопредседатель «Союза Общей судьбы» (в конце девяностых фонд перестал быть исключительно благотворительной организацией и обрёл политико-общественный правовой статус) ясно понимал, что даже высокопоставленные чиновники часто руководствуются неблаговидными и даже преступными мотивами. Но отправить своего недруга на Сахалин, равнозначно тому чтобы голыми руками сгребать пылающие угли под костёр, на котором тебя самого стремятся поджарить. Намного надёжнее и легче, как чудовищно это не звучит, нанять наёмных убийц, ведь проследить связь между заказчиком и исполнителем ликвидации неугодных не представляется технически осуществимым. На Сахалине же твоя несчастная жертва не только останется живой уликой, эта улика будет постоянно свидетельствовать против тебя. И никакими наёмниками уже не удастся замять или уладить дело, потому что ни один в здравом уме человек не отправится сюда, имея преступные цели.

— У нас здесь нет внутренней судебно-правовой системы, — сообщил Уинстону Воронцов во время одного из первых их разговоров. — Все дела регулируются в административном порядке. Я произвожу арест смутьяна, если его действия потенциально могут угрожать жизни или здоровью кого-либо. Подаю рапорт о случившемся на материк. Ко мне возвращается предписание, определяющее его дальнейшую судьбу. Как правило, это предписание вполне предсказуемо. Если же я не успел предотвратить злодеяние, в результате чего кто-то реально пострадал, тогда в мои обязанности входит передать задержанного преступника из рук в руки сотрудникам института. Как ни странно, но это работает. У нас один из самых низких показателей по криминальным сводкам на территории Имперіи.

— А как же с теми, кто не является ссыльным? — поинтересовался Уинстон. — Их что же, переправляют на континент и там производят следствие, дознание и суд по закону.

— Ничего подобного, — мрачно усмехнулся консул, — ведь с юридической точки зрения высылка на остров не рассматривается как мера уголовного преследования. Ссыльный просто временно ограничивается в правах на некоторый оговорённый судебным постановлением срок, а далее ему уже предоставляется на выбор — либо переехать с сохранением того образа жизни к которому он привык, либо остаться на месте, испытывая от своего решения некоторые временные неудобства. Я слышал о людях, которые мужественно выбирали второй вариант, но ни разу не имел удовольствия от общения с одним из них. Чтобы не быть голословным, вам должно быть известно имя поэта Евгения Боратынского жившего в первой половине прошлого века? Говорят, он совершил некое деяние отвратительное не столько по существу своему, сколько по несовместимости с представлениями о дворянской чести. Пойманный с поличным, был несоизмеримо сурово наказан ущемлением в правах. Надеялся на монаршую милость, но видимо тщетно. Государь Павел Петрович назначил наказание не имеющее срока давности. А потом возьми да умри в возрасте семидесяти одного года, 19 ноября 1825 года. Согласитесь, не самый юный возраст, но достаточно молодой для того, чтобы породить массу невероятных толков. В общем, наследник, сорокасемилетний Александр Павлович не проявил в судьбе молодого человека чрезвычайно сурово наказанного и не вполне справедливо страдающего должного участия. Брат Государя, к которому Евгений Абрамович обратился за покровительством, предложил несчастному отправиться на Сахалин с партией мятежников возглавляемых полковником Пестелем. Неизвестно, что больше перепугало Боратынского: перспектива оказаться в числе бунтовщиков,которых по хорошему счёту следовало бы вздёрнуть на виселицу, а не отпускать пастись на вольных хлебах, или сама безвестность впереди. Сахалин тогда ведь был не благоустроенной окраиной Россіи, а буквально краем света, понимаете о чём я? У нас и достаточных прав претендовать на эти территории в то время не было. Раньше нас тут побывали японцы и вывесили, кажется где-то свой флаг. Однако они не стремились в то время к расширению территорий, что касается нас, для нас это был весьма рискованный выбор. Следует снять шляпу перед невероятно дерзким решением проблемы Павлом Петровичем, хотя впоследствии это едва не стоило головы его младшему сыну и внуку…

— Вы увлеклись совершенно другой темой, — вернул Воронцова к действительности Уинстон.

— Ах да, простите… Ну так вот, Евгений Абрамович Боратынский оставался в опале до середины тридцатых годов, и возможно успел не раз пожалеть о своём решении. Но Николай ничего не забыл и после того, как августейший брат его пожелал отойти от дел, приняв монашеский постриг, он приблизил Боратынского к себе. Были, говорят, и другие подобные случаи, только мне о них ничего доподлинно не известно.

— То что вы рассказываете, совершенно немыслимо …и недопустимо!!

— Отчего же, — с кривой усмешкой парировал Воронцов, — не хотите ли вы сказать, что в мире, где провозгласили свободу труда дела обстоят существенно наилучшим образом?

— В каком смысле?

— В смысле торжества права над самочинием. И торжества человека над правом, поскольку если дотошное и кропотливое соблюдение формальностей не идёт на пользу человеку, тщетны все наши потуги, не так ли?

— Вы нарочно изъясняетесь столь туманно, ваше превосходительство?

— Позвольте, что из сказанного мной, как вы выражаетесь, овеяно туманом?

— Не передёргиваете, прошу вас. У меня нет полноценного юридического образования, да и законы у англосаксов, как вам известно, существенно отличаются от европейских.

— Очень мило, сударь, что вы возводите свою юридическую некомпетентность к правовым нормам англосаксонскаго міра…

— Вот! Вы снова пытаетесь меня сбить.

— Простите, простите меня великодушно, — Воронцов почти открыто забавлялся волнением забавного иммигранта. — Просто это довольно странно звучит. Вы совершенно правы, меня испортило юридическое образование.

— Вот вы опять передёргиваете!!

— Отнеситесь к моей иронии снисходительно. Видите ли, сударь, я в чем-то чрезвычайно похож на вас. Повсюду где не нахожусь, чувствую себя совершенно не в своей тарелке.

— Прекратите потешаться надо мной!!

— И не думал, — улыбка сошла с молодого лица консула, уголки губ поползли вниз. — Хотите выпить?

— Я уже несколько раз повторял, и еще повторю: не желаю сотрудничать, или как там это у вас называется?! Здесь я как законопослушный гражданин, по вашему зову, но наши отношения должны этим исчерпываться.

— Значит вы считаете, я не могу угостить вас просто так, не требуя никаких услуг с вашей стороны? Как друга?

— Пока вы занимаете этот пост никакие неформальные отношения между нами не возможны. Ваше превосходительство прекрасно всё понимает. Вы же получили юридическое образование, в отличие от меня.

— А я выпью, с вашего позволения, — Воронцов достал из винного шкафа бутылку, поставил перед собой два фужера, плеснул в каждый. — Право же, мне импонирует ваша щепетильность. Только не слишком ли вы перегибаете палку? Ну так что там у нас с англосаксонским правом?

— У нас, британцев, всегда господствовала прецедентная модель, не так ли? Прошу поправлять меня, если я где-нибудь допущу досадную некомпетентность.

Воронцов кивнул, согревая бокал в ладонях.

— Ну так вот, прецеденты, рассматриваемые министерством любви на протяжении последних семидесяти лет сильно изменились. Никто не станет с этим спорить. Ангсоц, в отличие от общеевропейской нормы, никогда не утверждал, что в основе права лежат интересы конкретного человека…

— Там, где они не противоречат установленным общественным нормам и Божественной воле, — внёс уточнение консул. — Человек является несомненной ценностью, но не краеугольной. Если вам кажется, что права собранных в этом месте людей в чём-то ущемлены, то наверное вы, ленин вас подери, где-то правы!!

— О, эти жуткие здешние ругательства, представляющие память реального человека, как некую инфернальную сущность, — грустно улыбнулся Уинстон.

— Если вы считаете развитие туземного городского фольклора каверзным делом охранки, вы заблуждаетесь и на сей счёт. Соратники Ильича сами изобрели этот адский жаргон.

— По всей Сибири принято заменять его именем обозначение чёрта. При этом, никто на континенте не знает кто такой Ленин и чем он знаменит.

— Долгая память, хуже чем сифилис, как поётся в одной местной балладе.[1] Итак, правильно ли я вас понял? Попытаюсь суммировать услышанное, а вы поправьте меня, договорились?

— Разумеется, — кивнул Уинстон.

— Английский научно-технический социализм, или сокращенно ангсоц, полагает основой права защиту социума, как некоего неделимого целого. Интересы отдельной личности здесь в расчёт не берутся и вообще не рассматриваются. Общеевропейский законодательный кодекс на основе христианских норм и культурного наследия, напротив, полагает именно личность основной ценностью, которую призвана защищать наша правовая система в целом. Достаточно ли корректно я резюмировал сказанное вами?

— Вы намного более лаконичны и точны.

— Именно поэтому, вам представляется недопустимым отношение властей к местным жителям, чьи права, как самодостаточных личностей ущемляются без всякого на то судебного решения? И если бы подобную инициативу предприняли органы Соцштатов, это не вызвало у вас никакого когнитивного диссонанса, потому что таковы писаные правила игры? Правильно ли я вас понял?

— Мне кажется неподобающим определение игра, применительно к установленным правовым нормам. В целом же да, я совершенно согласен с изложенным вами. Хотел бы только, для ясности, внести одно небольшое уточнение.

— Я весь внимание.

— Лично я считаю правовые нормы Россійской Имперіи намного более гуманными и справедливыми. Именно поэтому, а не из крючкотворства, попрание их воспринимается мною столь болезненно. Я человек иной культуры, ваше превосходительство, и могу чего-то недопонимать. Развейте мои опасения, если можете.

Воронцов глазами показал на бокал:

— Возьмите, он не кусается. Сделайте глоток. Вы действительно новичок в наших делах, иначе понимали бы, что подобные разговоры не ведутся на сухую. Да не собираюсь я вас вербовать столь кондовым методом, это только в романах прошлого века жандармы так делали. Ваше здоровье, господин Смит!

* * *

Сейчас, когда подобные воспоминания непроизвольно всплывали из каких-то хитросплетённых закоулков памяти, коллежский советник испытывал неловкость, весьма похожую на притуплённое чувство стыда. «Почему мне не по себе, я ведь не совершил никакой подлости тогда, не было лицемерия… Да, я вёл себя крайне наивно и не взвешенно, любой менее щепетильный человек, нежели князь, не преминул бы этим воспользоваться. И это не было бы проявлением беспринципности или бесстыдства в отношении меня. Они все так поступают, и в запасе у них найдется не одна тысяча оправданий, если бы только кому-нибудь из них хотя бы один раз понадобилось оправдываться. Не перед общественностью, нет, перед самим собой. Но такая элементарная вещь, как христианская совесть им неведома. Потому что они действуют не от собственного имени, ими движут не мелочные амбиции и не личные шкурнические интересы. Нет-нет, их цели высоки: отчизна, общее благо, необезличенный міръ… И ведь невозможно уличить их в том, что прикрываясь величайшими идеалами они безжалостно губят ростки всего живого вокруг. Нет, они вполне честны, и так называемое златое правило этики нисколько не применимо к ним. С другими они поступают совершенно сообразно тому, как отнеслись бы к себе самим, окажись они на том месте где не посчастливилось быть подвергнутому жесточайшему нравственному испытанию. Мой благодетель и друг, человек при одном воспоминании о котором я трепетал, сыгравший определяющую роль в моей судьбе, рассматривал меня всего лишь как пешку в большой игре, фигуру которой можно пожертвовать при необходимости без особого сожаления. Потому что идёт невидимая и нескончаемая война, люди гибнут каждый день совершенно бессмысленно. Мирные люди, для которых всё творящееся вокруг — чужая игра. А мы не такие. Мы — солдаты, для нас происходящее — вполне осмысленное и единственное дело всей нашей жизни. Джорджа никак нельзя винить, потому что себя он также рассматривал как легко разменную фигуру, пусть даже не пешку. Но он сам сделал свой выбор, добровольцем пошел на эту войну, а я? Кто выбирал вместо меня? Действительный статский советник 7-го особого ведомства тайной канцелярии Джордж Оруэлл? Обстоятельства рождения и формирования во взрослую ответственную личность?»

Или кто-то просто подтолкнул его в сторону правильного выбора, с тем чтобы Уинстон Смит инстинктивно сделал решающий единственно правильный шаг? Венедикт Фёдорович с позиции нынешнего жизненного опыта возразил бы, что любой выбор в подобной ситуации влечёт за собой вопросы, на которые невозможен однозначный и окончательный ответ. Означает ли это, что он жалеет о том, как сложилась его судьба? Ни в коем случае. Он давно привык рассматривать факты без сожаления. Но к чему тогда раз за разом прокручивать сцены прошлого на которых, как кажется теперь из настоявшего, судьба в качестве выбора предлагала жизненную развилку? Да для того, чтобы свести счёты с альтернативными версиями себя самого, обрести окончательную целостность, научиться без оглядки играть в опасную и увлекательную игру, в которую втянул его Джордж. Нет, он ни разу не смалодушничал по крупному, пускай результат его деятельности и не выглядит со стороны таким уж впечатляющим… Разумеется, постоянно случаются какие-то досадные промахи и огрехи, которых вполне можно было бы избежать, если бы им не пытались пользоваться вслепую, а сразу объяснили бы что к чему. Но тогда он точно отказался бы во всём этом участвовать. Так что у Джорджа были все основания поступить именно так, как он и поступил. Но если нельзя сказать всё прямо, то можно было бы хотя бы намекнуть… А это бы что-нибудь изменило бы? Вот Воронцов, единственный из всех, кому пожалуй не нравилось играть в игры, он не раз намекал и даже говорил почти прямым текстом. Уинстон Смит, ставший Венедиктом Смитом хотя бы прислушивался к его предостережениям? Ни разу.

Сначала ему казалось, что тайный советник Воронцов попросту провоцирует его, не желая смириться с отказом в сотрудничестве. Много позже, когда лёд взаимного недоверия наконец-то дал трещину, когда Венедикт понял, что консул просто хороший и добросовестный человек, проникся уважением и даже готов был, движимый чувством вины пойти на сделку с совестью и предложить всё таки Воронцову свои услуги… Владимир оказался столь благороден, что обратил всё в шутку. Но даже тогда намёки Воронцова на свою угрожающе-щекотливую роль Венедикт Фёдорович списывал исключительно на паранойю и профессиональную деформацию консула…

И почему он до последнего избегал неминуемого разговора о ничтожных, о Людвике, о характере экспериментов, производящихся в пестелевом доме? Опытов, которым невозможно найти оправдания. Боялся ли он, что это усилит наметившееся с первой встречи недоверие между ними? Нет. Воронцов, как и Лучников ему с самого начала решительно не понравился, так что предположить, что их отношения будут иметь какое-то развитие Уинстон не мог. Тогда может быть он опасался, что консул станет препятствовать ему в проведении независимого расследования? Но ни о каком выяснении обстоятельств деятельности обитателей Желтого замка речи тогда, в конце восьмидесятых, не шло. Первый конфликт Венедикта Фёдоровича с Виктицкими и Еленой Фрёйд случился лет восемь спустя, уже в середине девяностых, когда они с Владимиром успели почти подружиться. Конфликт этот не связан был напрямую с деятельностью института, Смит никогда бы не предположил что Натаниэль и Аркадий Борисовичи могут иметь хоть какое отношение к тому давнему делу, а тем более, что внучка самого Сигизмунда Фрёйда столь активно примет участие в защите их интересов…

Почему же тогда он так упорно скрывал от консула свой интерес к любому предмету, который хотя бы косвенно мог быть связан с исследованиями производящимися в институте? Ведь сам Воронцов неоднократно пытался подвести разговор к этой теме. Очевидно здесь срабатывала интуиция, или же коллежский советник чувствовал собственную уязвимость и не желал, чтобы Воронцов также почувствовал её?

…На табло вспыхнуло объявление о начале посадки. Венедикт Фёдорович закинул на плечо ремень дорожной сумки и стал в хвост очереди.

[1] Здесь Воронцов ошибается. Автор песни жил на континенте, и никогда не бывал на Сахалине, даже с гастролями, хотя его неоднократно сюда заманивали довольно щедрыми гонорарами.

7. нить повествования сбивается, путается, истончается и кажется вот-вот лопнет…

— Вот оно значит как выходит… — пробасил г-н Натугин, оборачиваясь через плечо и одновременно двигая свой стул подальше от Уинстона Смита. — Скверная примета, однако!

— Вы меня поражаете, — огрызнулся Сублимович, стараясь спрятаться от подошедшего за своим приятелем, пугливо озираясь в поисках поддержки и втягивая в плечи голову, — не пристало столпу веры столь откровенно проявлять столь дремучие предрассудки.

— Это вы меня характеризуете столпом? — г-н Натугин самодовольно усмехнулся в бороду, — весьма признателен за столь лестное определение, но прошу заметить…

— При чём здесь я? — пальцы Аркадий Семёновича дрожали, в голосе дребезжала струна плохо скрываемого раздражения, — что за привычка, взваливать всю ответственность на других, едва знакомых и совершенно посторонних. Я, сударь мой, вам не брат, не сват и вообще в дела ваши никогда не совался, и впредь не желаю! Однако дела эти свидетельствуют сами за себя. Вы в России претендуете на непререкаемый нравственный авторитет, не так ли? Столп несокрушимой народности, единоверия и… Кого вы там метите на место Самодержца всероссийского?! Надеюсь не себя…?

— …не могу отвечать за ваши экзотические фобии и фантазмы! — г-н Натугин достал из жилетного кармана брегет и откинув крышку вперился в циферблат одним глазом. В глазу неведомо откуда возник монокль, (Уинстон готов был поклясться что только что его у бородача не было), — что же, вынужден откланяться, дела знаете ли не ждут…! Счастлив был иметь честь.

— Никакие дела вас нигде не ждут, — побелев от возмущения выдавил из себя Сублимович, — вы здесь сами в ожидании дел, вернее говоря приключений на свою задницу. Запустили Селифанова подобраться к телу мильонщика и таперича ждёте с докладом. Зря ждёте-с, голубчик… Ваш протеже давно уже другую руку лижет…

— Помолчите! — рыкнул на него Натугин, но дав телу задний ход, присел на самый краешек стула. Стул от столь неравномерного распределения веса заскрипел, казалось вот-вот подломится ножка.

— В сущности ведь ничего из ряда вон выходящего не произошло, — заговорил Сублимович другим, как будто виноватым тоном. — Он постоянно к кому-нибудь лезет, его ведь нельзя считать ничтожным совершенно определённо, в прямом значении этого термина…

— Каково, простите за любопытство, прямое значение этого термина в вашем понимании? — холодно осведомился г-н Натугин. — Только отвечайте без промедления. Не можете? То-то и оно! Если человек выглядит как ёжик, пыхтит, как ёжик, колется, как ёжик то по мне это скорее всего ёжик и есть!

— Человек!? — хмыкнул Аркадий Семёнович.

— Что, простите?

— Кто как ёжик? Человек?

— Не цепляйтесь к словам, я бы попросил…

— Как я, так отвечай не задумываетесь, как для вас, значится, закон что для дурака…

— Следите за языком…

— Я-то как раз слежу. Русский язык это я и есть.

— Правда…?

— Ну конечно. Я же писатель, творец художественного слова. Какими словами мир определю, тем ему и быть…!

— Щелкопёр!!

— Геополитик!

— Господа-господа, к чему затевать ссору на пустом месте? — попытался встать между ними Уинстон, поднимаясь, — похоже, я опоздал на приём к консулу…

— Консул принимает до половины пятого, других посетителей у него сегодня нет! — отмахнулся Сублимович, маневрируя. Используя Смита в качестве живого щита он искал случая нанести упреждающий удар. Г-н Натугин зевнул широко, не утруждая себя приличиями и не прикрывая пасть, передвинул стул на безопасное расстояние, уселся поудобнее.

— Пожалуй я побуду еще немного. Исключительно ради того, чтобы убедиться чем именно закончится эта забавная интермедия…

— Не хочу препятствовать вашему самоудовлетворению, но… — Сублимович порылся в карманах, извлекая оттуда бессчётное множество невообразимо просроченных квитанций и оторванную пуговицу от сюртука, — дружочек мой! Не найдётся ли у вас монетки любого достоинства, хотя бы и копеешной. Хочу откупиться от судьбы…

— Вот оно значит как… — с нескрываемым удовольствием оскалился Натугин, — попрекаете меня в суеверии, а сам первым пытаетесь приобрести магический оберег…

— Никого я ни в чём не могу упрекнуть, — с достоинством вытянул шею Аркадий Семёнович, принимая у Уинстона двухкопеечный медяк и протягивая её неподвижной долговязой фигуре, замершей в ожидании в шаге от их столика, — бери любезный, да проваливай ко всем коммунякам!

Рука потянулась за денежкой, но Сублимович в последний момент выпустил монету из рук, опасаясь что нескладный худой человек нечаянно может коснуться его ладони. Глухо звякнув, медяк закатился под барную стойку.

— Опаньки! — суммировал Натугин. — Дар ваш богами не принят.

— Я подниму, — дёрнулся было вперёд Уинстон Смит, но Аркадий Семёнович удержал его.

— Ни к чему, голубчик, так будет только хуже. Очевидно Гелий Аристархович всё же прав, и ваше появление случилось под несчастливой звездой… Видимо, мне придётся идти, у меня дела…

— Мы можем договориться, — предложил вдруг Натугин. — Если конечно вы не считаете, что ничтожные на самом деле заразны…

— Я!? — Сублимович несколько импульсивно рассмеялся со слезами на глазах. — Да к феликсу ироническому всё! Я писатель.

— И…? Что-то следует из этого?

— Следует из этого, что писатели это такие необыкновенные люди, которые не верят ни во что кроме собственных слов! Ни в богов, ни в демонов, ни в звёзды, ни в предзнаменования!!

— На всякий случай, я бы поосторожнее был со словами. На вашем месте.

— Вы правы, разумеется. И какова будет ваша цена?

— Простите? Не могли бы вы изъясняться точнее.

— Мы сделаем вид, что никакой Дон Кихот не перебежал нам сегодня дорогу. Вы не станете никому рассказывать о тягостном стремлении этого типа испортить мой маленький праздник. Правильно ли вас понял?

— В общих чертах.

— И какой ответной услуги вы ожидаете от меня взамен?

— Вы перестанете путаться у меня под ногами.

— Простите, но англичанин — моя добыча.

На этих словах Уинстон, который оказавшись предоставленным самому себе всё же полез под прилавок за монеткой, замер и стал настороженно прислушиваться.

— Следите за языком, — напомнил г-н Натугин, цедя сквозь зубы. — У меня и в мыслях нет посягать на ваши права. Нам нечего делить, если глубоко задуматься.

— О, вы изволили заметить факт моего существования?!

— Слишком вы суетитесь, много болтаете, и всё не по делу. Совершенно не понимаете своё место. Если с этим разобраться, и от вас могла бы быть маленькая польза.

— Ваши слова довольно лестны, но…

— Никаких но. Подумайте о моём предложении, срок его действия не безграничен. Это лучшее, что вам светит. С мошенником Витте у вас не остаётся решительно никаких шансов. К тому же, он кажется антисемит.

— А вы разве нет?!

— Внешняя политика Имперіи представляется мне вполне разумной. Двенадцать Ближневосточных Королевств — наш основной геополитический союзник.

— Почему вы адресуете эти слова именно мне? Я русский писатель и всегда был абсолютно равнодушен к терпкому мускусу иудейства…

— Вы единственный еврей в этом странном городе. Чужак.

— Я единственный русский в своём роде, не только здесь, но и на всей земле. Глобализация уничтожила Россию, превратив её в унифицируемую территорию с типовыми обычаями.

— Это русофобский бред, господин литератор. Простительный лишь по причине, что по природе своей вы большой выдумщик.

— Давайте начистоту, дорогуша… Лично против вас у меня никаких возражений нет. Вы достаточно приличный вариант, учитывая надвигающуюся на нас кали-югу…

— Кто или что на вас, простите за каламбур, надвигается? — г-н Натугин театрально прокашлялся и прополоскал горло тем, что оставалось на дне стакана.

— Не на нас, на всех нас… Довольно странно ваше вопрошание. Вы ведь человек духовный, если я не ошибся? Входите в ближний круг покойного г-на Маразминá?[1]

— Я давно распростился с заблуждениями юности. Еще до того, как упомянутый вами господин отдал концы.

— Тем не менее, базовые понятия должны были осесть где-то в подкорке, дружочек… Ладно, сие не суть важно. Важно то, что вашу ауру многообещающего политика безбожно портит ваше же окружение. Нужно бережнее подбирать тех, кого даёшь приблизить к себе.

— То есть, вас?

—…это довольно грубо сформулировано.

— Но по существу верно, не так ли? А не думаете ли вы, что ваша персона может распугать остальных?

— Только не людей с хорошим вкусом и здоровой самооценкой.

— Допустим, хотя у меня имеются на этот счёт серьёзные опасения. Так ведь политика — искусство возможного, а не взыскание затонувшего града. Мы можем рассчитывать только на тот электорат, который у нас уже есть.

— Разумно. Я никогда не сомневался, голубчик, в том что вы способны широко мыслить. Пускай вы и не давали мне ничего, кроме поводов для подобных опасений…

— Не нужно заговаривать мне зубы!

— Что вы, что вы…! Я распространяюсь предельно по делу. Да, вы правы, я слишком хорош, чтобы соответствовать низменным вкусам публики. Великий писатель, и к тому же человек с чистым паспортом…

— Говорите только по делу.

— Лады. Пускай не я, пускай он, — Аркадий Семёнович довольно грубо ткнул пальцем в сторону Уинстона Смита. Г-н Натугин с сомнением потряс бородой:

— Не вызывает доверия. Какой-то излишне импульсивный, а ведь англичанин должен быть вдвойне выдержан.

— Сдержан, вы хотели сказать…?

— Обычно я говорю то, что хочу и не нуждаюсь в особах, которые меня постоянно поправляют.

— Не ломайте тут целку!

— Что!?

— Мы не на людях, хочу сказать, вам совершенно не обязательно царственно смотреть на равного сверху вниз. Поберегите этот взгляд для своих последователей … и, — Сублимович сделал упреждающий жест, заметив что г-н Натугин опять собирается ему возражать, — этого лопуха я беру на себя. Он у меня быстро станет шелковым и не доставит вам дальнейших неприятностей!

— Ну если вы ручаетесь… — г-н Натугин всё еще пребывая в некотором продуктивном сомнении протянул Сублимовичу руку. Аркадий Семёнович медленно вытянул в ответ свою. Сделка неминуемо должна была состояться, если бы в самый последний момент Уинстон не выкинул нечто невероятное. Вскочив из-за стола, и прошмыгнув как раз между достигших соглашения сторон, бывший юниор-интендант русского отдела миниправда, сократил до минимума пространство, отделяющее его от не понимающего своей общественной роли ничтожного и совершил непоправимое. Он прикоснулся к фигуре неприкасаемого, более того, обнял долговязого парня за плечи и крепко прижал к себе.

— Военный коммунизм! — простонал г-н Натугин, — гребанные идеалы социализма, мама твоего ильича с человеческим, сука, лицом!

— Честные либералы, справедливый суд, прозрачная политика, регулярная сменяемость властей, керéнского твоего за ногу, — безнадёжно выдохнул Сублимович, — свободный, мать его, выбор, с человеческим лицом!!

У обоих опустились руки.

— Можно сделать вид, что всего этого не было, — предложил Аркадий Семёнович, выдержав минимально отведенную правилами приличия паузу для выражения скорби.

— Можно. Но это было.

— Нам ведь по-любому нужно новое лицо?

— Нам? — подозрительно уставился на него г-н Натугин.

— Не цепляйтесь к словам. В конце концов, даже если первый блин оказался комом, важным результатом является уже то, что мы поняли…

— И что же вы поняли?

— Что мы в принципе способны к сотрудничеству.

— Я на ваш счёт столь далеко идущих выводов не делал.

— Ладно, забейте!

— Что, простите?

— Так, молодёжный сленг.

— Извольте выражаться по-русски.

— Как вам будет угодно. И на что же вы рассчитываете? Перехватить у Скрябина этого джокера? — Аркадий мотнул головой в сторону витрувианского человека. Тот по прежнему находился в отрубе и кажется, пока освобождённый дух его блуждал по лабиринтам сознания, телу приходилось не слишком-то хорошо. Хотя в баре было не холодно, обнаженный Небугай сильно закоченел и вдобавок его опустошенный желудок продолжал интенсивные попытки вывернуть наружу фиктивное внутреннее содержание. Тело содрогалось в робких конвульсиях.

— Не думаю, что старик уступит кому-то свою законную добычу, — не моргнув продолжал Сублимович.

— У меня есть Селифанов. И Тютчев.

— Селифанов окучивает Бухарина, преследуя исключительно собственные интересы. А Анатолий еще слишком молод, но уже слишком самостоятелен.

— Как никудышный писатель вы нравились мне намного больше, — заметил г-н Натугин немного поразмыслив, — странно это говорить, но есть люди которых интеллект бесповоротно портит. Им к лицу оставаться олухами.

В этот момент отсутствовавший г-н Лучников наконец-то снова появился в баре.

— Прошу меня простить, возникли неотложные вопросы, требующие решения, всё одно к одному. Я отдал распоряжение Максимке, чтобы он дозвонился до консула и принёс от моего имени извинения. У вас не должно возникнуть проблем, так что едем немедленно! О, что это!? Вы уже успели подружиться с нашим Людвиком!?

— Мы выпили по бокалу этого замечательного напитка… — смущенно опустил глаза Уинстон, но толком не успели познакомиться с этим замечательным господином… Он очевидно играет роль Дон Кихота и не желает выходить из образа, во всяком случае представлялся мне исключительно как Алонсо Кихано. Его настоящее имя я впервые слышу от вас…

— Ладно, поговорим по дороге, — заявил Андрей Арсеньевич, беря Уинстона за локоть и выводя из бара. — Или вечером, на открытии выставки современного актуального искусства. Удивительно, что Людвик так быстро пошел на контакт, обычно больные так называемой болотной лихорадкой крайне аутичны и недоверчивы к здоровым людям… Мне до сих пор не удалось…

Удаляющийся голос его становился всё тише, так что последующих слов нельзя было уже разобрать. Остающиеся на своих местах г-н Натугин и Аркадий Сублимович переглянулись, после чего не сговариваясь синхронно свернули шеи в сторону странной фигуры в костюме Дон Кихота. Долговязый человек шарахнулся назад, спотыкаясь и едва сохраняя равновесия, развернулся и пустился наутёк. Несостоявшиеся партнёры снова посмотрели друг на друга.

— Однако, — сглотнув выговорил г-н Натугин с трудом, будто преодолевая словами какие-то немыслимые препятствия на пути, — …а не поторопились ли мы с выводами?! Пожалуй у этой истории есть свой вполне осваиваемый потенциал.

[1] Сублимович очевидно путает фамилию основателя школы реалистической метафизики. Кого он имел ввиду на самом деле установить, к сожалению, не удалось.

8. планы относительно будущего

— В обществе как грипп распространяются упорные слухи, что вы скоро оставите нас, ваша милость? — старик Скрябин похожий на бывалого большого кота сидел напротив консула в кресле пристально глядя ему в переносицу. Воронцов чувствовал на себе его взгляд, но видел только слепящие солнечные зайчики в бликующих стёклах очков. Чтобы играть со старым контрабандистом в гляделки нужны были проворство и изобретательность. Воронцов пытался передвинуть свой стул, что не дало ожидаемого результата. Усаживаясь, старик хорошо продумал диспозицию.

— Кто же распространяет по-вашему подобную нелепицу? — зевнув поинтересовался молодой человек, пытаясь придать голосу как можно более красноречивое безразличие. Это был не слишком оправданный приём. Дело в том, что Воронцова действительно нисколько не волновали слухи, но отчего-то очень хотелось показать собеседнику, насколько ему безразлично. Не вышло. Слепящие круглые стёклышки скрябинских очков мигнули, голос предательски дрогнул, выдав едва уловимую фальшивую ноту. Губы старика на мгновение презрительно изогнулись, или консулу примерещилось? В следующий момент лицо контрабандиста напоминало своей отрешенностью восковую посмертную маску. Воронцова внезапно осознал, что мнение этого мерзавца ему небезразлично. Это понимание раздосадовало и испугало его.

— Слухи знаете ли на то и слухи, что невозможно достоверно определить откуда ветер дует… Это довольно логичное предположение, учитывая что вы унаследовали почти миллиардное состояние. Вы ведь теперь князь Воронцов, ваша милость, наследник всего что удалось приумножить покойному Михаилу Сергеевичу, я правильно понимаю?

Стараясь быть максимально сдержанным и предупредительным, консул заметил, что его положение никак не касается посетителя. На сей раз удалось выдержать правильный тон.

— Пусть так, — покладисто кивнул Скрябин, словно кот решил поиграть со своей законной добычей и слегка придушив её отступил, давая иллюзию свободы. — Полагаю вам не следует приходить на сегодняшнее мероприятие.

— Искренне благодарю вас, Вячеслав Михайлович за вашу предусмотрительность и дальновидность. Эти качества всегда восхищали меня в вас.

Старик, повернув голову в полупрофиль, витиевато и непрозрачно намекнул на то, что более тесное сотрудничество между властью Государевой и властью реальной несёт в себе неисчерпаемый потенциал и особые перспективы. Воронцов не менее витиевато ответил, что польщен столь щедрым предложением, и на досуге рассмотрит все плюсы и минусы подобного партнёрства. По форме звучало многообещающе, но по сути содержало в себе прямой и недвусмысленный отказ. Скрябин даже не пытался спрятать под привычной маской видимую досаду:

— Вы упрямец, ваша милость, и ваше упрямство принесёт вам немало никому не нужных неприятностей. Дружба со мной избавила бы вас от других соискателей вашего доверия, которые вовсе не столь корректны и рациональны, как мы.

— Надеюсь, что моя верность своему долгу никак не отразится на взаимности наших симпатий, — сухо кивнул консул.

— Мне бы тоже хотелось на это надеяться. В любом случае, для меня не будет ни малейшей выгоды в том, если кому-то удастся вас сломать раньше, нежели вы войдёте в ум.

— Не желаете сделать ставку на то, что я выстою? — шутливо прищурился консул.

— Все мы люди, ваша милость, — с сомнением покачал головой старик. — к тому же на моём веку проблемы только накапливались, но не разрешались никоим образом. Искренне надеюсь не дожить до того дня, когда на нас обрушится лавина.

Воронцов поднялся, давая понять, что визит окончен:

— Всегда рад принять вашу помощь, если вы приходите ко мне не как политик, а как неравнодушный гражданин. И всегда рад оказать вам ответное содействие, как добронамеренному члену общества…

— …а не интригану, — подхватил Вячеслав Михайлович. — Вы же понимаете, что в силу исторически оформившихся культурных особенностей подобный подход невозможен? Меня сочтут ссучившимся и пересмотрят все достигнутые годами упорного труда договорённости. Кстати, как вы собираетесь поступить с этой девочкой?

— По закону, сударь. По закону, и с отеческой заботой.

Скрябин нахмурился.

— Вы же понимаете, что по закону вы не можете удерживать её более нескольких часов? Если вы её отпустите, она опять окажется у меня. Передавая её в ваши руки, я и так сильно рисковал. Мои партнёры скорее всего воспримут подобный акт доброй воли за проявление стариковского малодушия.

— В этот раз вам не о чем беспокоиться, уверяю вас. Хотя вы не можете рассчитывать, что я впредь буду входить в тонкости ваших понятий.

Вопреки установленной процедуре Воронцов протянул старику руку и изобразил на лице непритворную сердечность.

— Если вам не свернут шею, вы возможно станете таким же хорошим дипломатом, как и я, — душевно улыбнулся Скрябин на прощание.

— Что там у нас далее по плану? — спросил консул минуту спустя, по селектору.

— Пришел на приём англичанин. Ждёт уже более получаса, — прозвучал бодрый голос писаря Николая.

— Ему ведь на два было назначено, не так ли? — Воронцов взглянул на часы и нахмурился.

— Верно. Сказал, что его задержали, рассыпался в извинениях, краснел как мальчишка. Теперь вроде успокоился, сидит себе на краешке софы и виноватым не выглядит. Прикажете отправить восвояси…?

— Зови, — приказал Воронцов, направляясь к дверям, — как говорится, с глаз долой — из сердца вон.

Фигура нового посетителя действительно не выражала никакого видимого раскаяния. Это невольно вызвало у консула уважение. Обычно визитёры маскировали свой страх перед его властью подобострастием или же неуёмной наглостью. Редко кому удавалось вести себя на самом деле столь же естественно, как Скрябин, но старик источал плохо прикрытую безукоризненной маской угрозу. В Смите ничего подобного не было. Или по недомыслию полагал, что после минилюбовских застенков ему теперь море по колено, или в мозгу его просто перегорела та системная плата, которая отвечала за страх. Третью возможную причину, состоявшую в том, что у посетителя могла быть чистая незапятнанная преступными намерениями совесть, Воронцов решительно отверг. Пути, ведущие на Сахалин могли быть кружны и разнообразны, но невиновные сюда никогда не попадали. Это была аксиома, проверенная на многих и перепроверенная на себе. Самым невинным можно было условно считать писаря Николая, совершившего сущую глупость…

Вошедший самым спокойным тоном выразил свои извинения.

— Не кажется ли вам… — начал Воронцов, не в силах совладать с поднимающимся из груди к горлу раздражением, и осёкся. — Впрочем, я вам не нянька, чтобы читать нотации. Прошу садиться.

Довольно удобно расположившись в кресле еще хранившем тепло и форму владетеля «Интимных уголков», Уинстон поблагодарил консула за вчерашнее.

— Пустое, — ответил Воронцов не поднимая глаз от бумаг нового жителя Ленинабада. Убедившись, что всё заполнено правильно, он протянул кипу формуляров визитёру, велел всё внимательно изучить и подкрепить где положено подписью. Смиту следовало расписаться в пяти местах. Рассчитывая, что на добросовестное совершение этой процедуры уйдет от десяти до двадцати пяти минут времени, консул разложил перед собой другие дела и углубился в них.

— К сожалению, я оставил регистратор в номере, — отвлёк его через несколько минут благожелательный баритон Уинстона.

— Что, простите…?

— Черный чемоданчик, по которому вы столь любезно мне одолжили… Видеосеанс с Джорджем…

— А-а… Не извольте беспокоиться, пусть он остаётся у вас. Считайте это подарком г-на Блэра, я лишь приобрёл коммуникатор для вас, по его просьбе.

— Благодарю вас за участие, это очень мило. Но мне всё же кажется, что подобные дары неуместны, учитывая…

— Настоятельно прошу вас обращаться непосредственно к Блэру со всеми подобными вопросами, я здесь исключительно передаточное звено, — прервал его Воронцов, не исключив из голоса легкие следы раздражения. — Поверьте, мне неприятно оказывать ему подобные одолжения.

— О, я понимаю вас. Вы вероятно подумали, что я могу истолковать ваши намерения превратно и решить, будто вы пытаетесь меня завербовать.

— А вы так поняли мои намерения? — Воронцову пришло на ум, что если Блэру удалось вынудить Уинстона к сотрудничеству, он, вероятно, весьма искушенный агент, научившийся почти полностью скрывать свои сильные качества под маской недотёпы. Интуиция между тем говорила ему, что это не так. Англичанин тот, кем представляется на самом деле. Воронцов не поверил собственному чутью.

Уинстон беспомощно улыбнулся:

— Понимаю, что в такой стране как Россия, такую работу как у вас не выбирают добровольно. Я здесь всего лишь второй день, но уже успел услышать краем уха, что вы — человек достаточно знатный и богатый. Значит желание поправить собственное положение никак не могло повлиять на ваш выбор.

— Вы на лету, как говорится, схватываете дух времени… — недобро усмехнулся князь.

— Простите, но ведь вы сами вынуждаете меня к откровенному разговору, — потупил глаза иммигрант. — Лично я ни при каких обстоятельствах не согласился бы на работу в тайной службе, разве что если бы речь шла об угрозе жизни моих близких. Никакими перспективного роста невозможно оправдать то отношение к простым людям, которое формируется в результате так называемой оперативной работы…

Смит особо выделил предпоследнее слово.

— Может быть вам кажется, что мы вообще зря едим свой хлеб? — следующий вопрос Воронцов задал убедившись, что у его посетителя нет намерения чем-то дополнить сказанное. — Чем по-вашему мы здесь занимаемся? Пытаемся подавить свободную волю этих честных и добропорядочных?

— В моей среде бытовало мнение, что работать в органы идут исключительно люди с изувеченной психикой. Патологические садисты, испытывающие неутолимое желание постоянно кого-нибудь унижать и ломать. Разумеется, я могу ошибаться, — тут же одёрнул себя Смит. — В условиях неблагоприятных для выживания и постоянной полулжи никто не высказывал подобных суждений вслух, никто не давал даже повода или намёка. Тем не менее, отношение к представителям вашей профессии витало, что называется в атмосфере. Мне оно всегда представлялось несколько неоправданным.

— Вы числитесь гуманистом, как я слышал. Верите в изначально добрую природу человека, не изуродованного социальным давлением? Возможно считаете государство бессмысленным и жестоким приспособлением?

— Никогда так не думал, — снова помедлив, точно желая перепроверить самого себя отвечал Смит. — И вашу деятельность я вовсе не склонен считать совершенно бесполезной, ваша светлость. Напротив, вы худо-бедно но как-то всё же защищаете нас от нас же самих.

— Тогда откуда у вас такое предубеждение к сексотам?

— Это совершенно другое. Окончательно прогнивший человек не сможет руководить тайной службой, но на то чтобы оговаривать других у него вполне хватит душевных сил.

— Должны ведь существовать и честные граждане, одержимые желанием сознательно сотрудничать с нами?

— В теории возможно. Но не понаслышке зная самого себя, должен заметить что риск превращения в мстительное и злобное существо слишком велик.

Воронцов не моргая смотрел на англичанина. В фигуре расположившейся в кресле по противоположную сторону стола невозможно было заподозрить человека испытывающего серьёзные затруднения от озвученных только что страстей и недугов.

— Когда меня арестовали, меня вёл один джентльмен, по происхождению ирландец, член внутренней партии и крупный, как мне кажется чиновник министерства. Совершенное чудовище, холодное и не знающее жалости. Но одновременно исключительно собранный, абсолютно владеющий собственными проявлениями человек. Мне представляется, именно такие качества должны быть востребованы в вашей профессии. Я же всего лишь маленький человечек, которого слишком легко сломать. Собственно, я давно уже сломан. Пользы от меня вам будет ни на грош, а моя непременная скорая гибель не послужит удержанию того душевного равновесия, которое вам столь необходимо.

Слушая его, Воронцов всё больше хмурился. Посетитель говорил слишком складно, как будто легенда его была безукоризненно выстроена заранее. Консул пытался уловить признак хотя бы малейшей неискренности, но Уинстон Смит не уличил себя ничем. Либо перед Владимиром находился патологический психопат, способный выдавать любую ложь за полную откровенность, либо… Но тогда какие виды может иметь на политиммигранта Блэр? Как он надеется его использовать, и главное — где? Здесь, на подотчетной Воронцову территории, или позже, в Согласиях, куда Джордж возможно собирается переправить своего протеже в самое ближайшее время? Пока он выстраивал и отвергал одну за другой замечательные, но неприменимые к текущей ситуации версии, Уинстон Смит смущенно улыбаясь сидел в кресле для посетителей и часто моргал. Князь пытался настроить на свои интуитивные радары, чтобы уловить хотя бы ничтожнейший намёк на подвох, но профессиональный инстинкт по прежнему буксовал, утверждая что сидящий напротив человек пребывает в абсолютном неведении относительно чьих-то грандиозных планов на собственный счёт. На конченного психа Уинстон тоже нисколько не походил.

— Чем же вы собираетесь промышлять в самое ближайшее время? — спросил Воронцов, скорее для того, чтобы закруглить бесперспективный разговор, нежели ради крупицы новой информации. — Вы же понимаете, что Сахалин не то место, где законопослушному человеку возможно реализовать свои способности, преуспев при этом?

— Полагаю, законопослушному человеку в наше время одинаково трудно повсюду, — с готовностью отвечал Уинстон, будто бы легкомысленно решил, что консул оставил намерения взять его в разработку. — Признаться, я питал самые скверные предубеждения относительно этого места. Не могу сказать, что реальность полностью опровергла мои страхи, но на первый взгляд всё кажется намного лучше, чем представлялось.

— А что вы надеялись увидеть? — заинтересовался Воронцов.

— У меня не было внятной картины, это беспокоило больше всего. В пансионате «Вистериаз», где я находился почти непрерывно в последние два года, были люди, бежавшие из России, потому что им грозила ссылка сюда. Они упрямо твердили, что остров — сущий ад… И мой куратор из министерства несколько раз обмолвился о чём-то вроде «…а вот русские умеют убеждать намного лучше нас». При этом он не пытался запугать меня, или оказать давление. У него в арсенале и без детских страшилок было достаточно средств, чтобы за минуту совершенно вывести любого подопечного из себя… У меня достаточно невысокий эмоциональный порог, как оказалось, со мной можно не напрягаясь творить самые мерзопакостные вещи. То есть, заставить меня делать подлости, после которых я весь остаток жизни буду себя ненавидеть…

Лоб Уинстона покрылся испариной, дыхание стало прерывистым. Если это был заранее подготовленный с помощью Блэра спектакль, Воронцову еще не приходилось сталкиваться с игрой такой степени убедительности. Разумеется, психопаты способны скрывать отсутствие всяких чувств, но имитировать их столь ярко… И всё же именно в этот момент в груди у консула что-то защекотало. Чутьё подыграло рассудку, подтвердив, что в жизни всё не бывает так гладко. Это просто невообразимо.

— Тем не менее, обязан вас предупредить, что здесь и правда небезопасно, — услышал князь собственный немного отрешенный усталый голос, — окружающие могут казаться милыми и беспомощными проходимцам, но их полная бытовая неприспособленность не мешает им оставаться невероятными мерзавцами. Та степень презрения к людям, которой заражаешься буквально после нескольких месяцев пребывания здесь. Они, почти до единого, нисколько не лучше тех мысленных филёров психологический тип которых вы столь лаконично и красочно описали. Да они, все до одного, и есть предатели и филёры. Если бы я располагал средствами, достаточными чтобы мотивировать их энтузиазм, здесь буквально каждый доносил бы на всех. Впрочем, они и так это делают, абсолютно бескорыстно, надеюсь что рано или поздно их таланты оценят по достоинству. Если бы для моей работы необходимы были именно такие качества, большинство ссыльных работало бы сейчас в Тайном департаменте, а возможно кто-то уже изыскал бы возможность подсидеть меня на нынешнем посту. Только рутина, составляющая значительнейшую часть моей деятельности стремительно свела бы его непомерные амбиции на нет. Знаете чем я и мои помощники занимаемся обычно по шестнадцать часов в сутки, день за днём, почти без выходных? Разбираемся с бытовыми неурядицами горожан, сотня тысяч случаев, девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять из которых обычные люди смогли бы разрешить, не прибегая ни к чьему посредничеству. Здесь же каждая рутинная свара рискует стать фитилём в бочке с порохом. Потому что эти люди не видят различия между оправданными и неоправданными средствами. Если завтра у них появится шанс затопить весь архипелаг ради удовлетворения какой-то мелочной обиды, они не преминут им воспользоваться!

— Мне кажется, вы преувеличиваете… — пробормотал Уинстон.

— Я предупреждаю вас, и предлагаю единственное разумное решение. При первой же представившейся возможности бегите прочь, не оглядываясь, и никогда не жалейте о той участи, которой вы пока еще можете избежать.

— Но мне дали ясно понять, что проживание, а главное получение места на материке в ближайшие полтора–два гола совершенно невозможно. Полтора по закону, два — исходя исключительно из реального положения дел. Бюрократические жернова мелют медленно.

— Вам известен хотя бы один случай возвращения ссыльных на материк? Речь даже не о сегодняшнем дне, а о всей ста шестидесятилетней истории колонии?

— Вы хотите сказать, что таких случаев не бывало?

— Не стану утверждать наверняка, но подобный сценарий явно нетипичен.

— И что же вы предлагаете в качестве альтернативы?

— Через полгода, может быть и раньше поскольку это не требует бюрократического утверждения в высоких инстанциях, вы можете получить заграничный паспорт. И по собственному выбору отправиться в любую страну мира, с которой наша Империя имеет договор о дружбе. Там вам будут гарантированы все права полноценного подданного Государя. Вплоть до устройства на службу в одно из государственных представительств. Что касается Американских Древлеправославных Согласий, то это страна исключительных личных возможностей.

— У меня складывается впечатление, что вы любыми способами пытаетесь меня выпроводить из своей вотчины.

— Что вы. Я просто не вижу способа реализовать себя внутри колонии. Разумеется, для нечистоплотного человека есть невероятное число занятий…

— В реабилитационном центре мне сказали, что я должен подать прошение на грант, позволяющий заняться изучением истории острова.

— Вам не дадут осуществить эту работу. Я знаю несколько попыток относительно честных людей, обернувшихся крахом. Если вы попытаетесь сказать правду, то подвергнетесь остракизму и травле со стороны местной публики. Если же решитесь соблюсти политес, не погрешив при этом против фактов, завязнете в мелких интригах. Хитросплетение альянсов здешних анклавов настолько трудное для беспристрастного анализа явление, что я порой сам путаюсь, учитывая что отсутствие реальной политики компенсируется стремительной динамикой её имитации. По счастью это почти не влияет нареальное положение вещей. На самом деле в жизни островитян ровно ничего не происходит, только пузыри громко лопаются, поднимаясь на поверхность из глубины трясины.

— Некий господин Лучников, как я понял приезжий с материка, сделал мне предложение работать на него в какой-то благотворительной организации, кажется имеющей название «Союз общей судьбы»…

— Антон? — Воронцов не стал скрывать напряженного интереса, который очевидно был вызван последней новостью. — Антон Андреевич Лучников?

— Андрей Арсеньевич, если мне не изменяет память… И почему-то местные жители упорно называют его Ручниковым…

— Когда вы виделись с господином Лучниковым?

— Только что, буквально. Он подвозил меня сюда из какого-то бара, куда сосед по добросердечности повёл меня на поиски работы. Велел кланяться вам, передавал поклон от своего сына, …кажется Антона… О да! — Уинстон хлопнул себя по лбу, очевидно ему удалось сложить воедино немногочисленные факты. Воронцов отметил про себя, что для полного недотёпы подопечный Блэра иногда бывает слишком сообразителен.

— Извините, но вынужден с вами попрощаться, — шагнул консул на встречу визитёру. — Дел невпроворот, а вечером мне необходимо присутствовать на открытии выставки. Вас ведь успели пригласить и туда?

— Да, но я вряд ли пойду. Мне говорили, что это авангард, я же ничего не понимаю в современном…

— Позвольте дать вам добрый совет напоследок. Никогда не манкируйте так называемыми общественными повинностями здесь, сколь бы бессмысленными они вам не казались. У местных жителей есть правильное ощущение на собственный счёт, они подозревают, что все вокруг желают изобличить их во лжи. Это самое трезвое из их обычно совершенно вздорных предположений. Так вот, если не желаете обзавестись на голом месте смертельными врагами, никогда ни с кем не делитесь своими сомнениями на чужой счёт. Скорее всего вы окажетесь правы, именно этого вам и не простят. Ни тот кого вы уличили, ни те, кому доверились. Потому что ваши конфиденты тут же предположат, что вы не питаете бесплодных иллюзий и на их счёт. Здесь все мошенники, а большинство вдобавок и клинические неудачники. Опасное сочетание.

— Теперь мне совершенно расхотелось идти на предстоящий вернисаж.

— Я бы назвал предстоящее представление иначе, если бы хотел… Но вы заблуждаетесь, ваше отсутствие будет истолковано как сомнения в художественном вкусе и организаторских способностях устроителей.

— Так что же мне делать?!

— Ходите на любые мероприятия и старайтесь воздерживаться от оценочных суждений. Если припрут к стенке, сошлитесь на некомпетентность, но лучше избегайте ситуаций когда ваше мнение может, как вам покажется, на что-то повлиять. Никого не интересует ничья точка зрения, главное чтобы приличия оставались соблюдены. Что касается предложения г-на Лучникова, думаю нам лучше обсудить его в последующую нашу встречу.

— Он будет торопить меня с решением.

— Постарайтесь не поддаваться. Впрочем, здесь я вам не советчик. Лучников не абориген и не мошенник, но вокруг него таковых вертится предостаточно. До свиданья.

Буквально вытолкнув неторопливо пятящегося Уинстона за дверь, Воронцов двумя прыжками вернулся к столу и нажал кнопку селектора:

— Где сейчас Максимыч? Вызвоните его немедленно, велите всё бросать и направляться прямиком ко мне. Отмените все встречи до вечера. Удалите с этажа всех сотрудников, проследите чтобы никто не засиделся на месте случайно. Отправьте их в Центр Искусств наблюдать за подготовкой предстоящей акции. Кто неспособен ни на что кроме кабинетной работы, пусть возьмёт отгул безвозмездно. Заприте все двери в здании, и приходите ко мне вместе с Максом. Теперь всякий надёжный человек на счету.

Глава четвёртая. Союз общей судьбы

_________________________________________

1. история и будни некоего проповедника

Разложив на скамейке миссионерскую литературу, Аарон Ехиднин похожий на огромного близорукого пуделя, описал вокруг выбранной точки дислокации яйцеобразный солипсический эллипс и лишний разубедился, что лучшего места для проведения миссии найти было невозможно. Собственно, выводы не просто напрашивались сами собой, но являлись настолько самоочевидными, что для в подобной проверке не было никакой нужды. Просто перед началом Аарон лишний раз пытался напомнить себе, насколько он хорош собой. К сегодняшней мистерии Ехиднин начал готовиться задолго до того, как определились времена и сроки. Известно было лишь, что открытый показ арт-объектов состоится до начала следующего семестра, следовательно до конца этого года. (Отсчётный период времени у галерейщиков начинался не с сентября, как того требовал Типикон, а с января, сообразно варварским Петровским реформам).[1] Паром с новыми поселенцами также должен был прийти в этот срок. Хотя в последнее время люди с материка всё реже делали для себя выбор, предполагающий свободу, тридцатипятилетний Аарон помнил, что всего лишь десять лет назад, когда он сам решился на столь пугающий выбор, «Константинос Кавафис» буквально был набит многодетными переселенцами, отправляющимися с безусловно лучшую запредельную жизнь.

— Любая эмиграция подобна смерти, — напутствовал Аарона его почтенный духовник, человек которому молодой миссионер был обязан не только рождением свыше, но и определённым обретением себя, — не надейся, что бегством тебе удастся развязать все узлы собственной судьбы, в которой ты, я вижу, окончательно запутался…

— Понятно, что моё решение со стороны может выглядеть как бегство, но поверьте это не так, padre, — молодой человек, смиренно склоняющий главу, гневно тряхнул смолянистыми кудрями, — се оставляю вам дом ваш пуст,! Я ухожу, гашу за собой свет и отрясаю прах с подошв своих. Этот ковчег вскоре затонет, как Летучий голландец. Своим исходом я указую светлый путь тем немногим верным, которых еще можно спасти!!

— Подожди-подожди… Не желаешь ли ты сказать, что и я пребываю в числе тех, кто подлежит гибели и осуждению?

— Вы, отец, совершенно уникальный случай, — карие глаза духовного чадца одухотворённо блеснули. — На протяжении почти целого тысячелетия условно святая Русь была крещена, но не просвещена. Вы первый, кто дерзнул нарушить бесстыдный общественный договор, руководствуясь не буквой, но духом привести немногих верных в осознание своего беззакония…!

— Постой-постой! — замахав руками выпрямился священник. — Можешь не частить? Делай между словами вдохи-выдохи. И постарайся избавиться в речи от мнимых аллюзий на Святое Писание. Повтори то же, но нормальным гражданским языком. Канцеляритом, которым выражаются чиновники из нашего Духовного ведомства.

— Но вы в пламенных своих проповедях не раз обличали канцелярит.

— Верно, — кивнул духовник. — Все из-за гордыни. И еще потому, что в жизни не сталкивался с тем отвратительным жаргоном, который пытаешься освоить ты.

Будь на месте отца Александра любой другой человек из живущих на земле, Аарон конечно же тут же развернулся бы и пошел прочь, не оборачиваясь и не жалея о былом. Человек, столь бесцеремонно посягающий на выбор другого разумного существа не вправе считаться ни существом, ни разумным. Однако их отношения с духовником всегда строились по совершенно уникальным, не имеющим никаких аналогов высшим законам.[2]

Отец Александр считал, что никаких реальных оснований для панического бегства не существует. Следовало просто отреагировать на первую повестку, явиться в Духовный департамент и ответить на вопросы, которые накопились у власть предержащих к Аарону. Ехиднин не внял его доводам и пустился в бега, петляя по бескрайним пространствам Имперіи и пытаясь запутать следы. Увы, казённый сыск с некоторых пор работал исправно. Его быстро находили и пытались взять в оборот. Каким-то чудом странствующему проповеднику удавалось ускользнуть в самый последний момент, когда начинало казаться, что мышеловка захлопнулась и зверушка попалась, а все силы на новом месте пребывания были брошены на его поимку. Всегда оставалась какая-то лазейка, неожиданная щель через которую солидная фигура преследователя не имела шансов проскочить, а Аарон проскальзывал легко, прыгая на одной ножке как не унывающий воробушек, пташка Божия. Оставив гонителей с носом он бесстрашно пускался в новое приключение.

— Господь безмерно терпелив и уважает твою волю, — говорил седеющий священник в их последующую встречу. — Он желает, чтобы ты смирился по доброй воле, а не подвергал себя унизительному аресту.

— Едва я явлюсь к ним с повинной, — возражал неутомимый миссионер, — как они не преминут применить к моей личности все те унижения, о которых вы говорите.

— Пусть так, — отвечал отец Александр, — но это будет не кара, а добровольно взятый на себя Крест. Свой Крест, — специально выделил для чего-то он.

— Во-первых, мне совершенно не в чем каяться перед этими приспешниками фараоновыми. Не то чтобы я был безгрешен, но ведь преследуют меня за правду, а не за грехи. Я изгнанник и потому несомненно блаженен.

— Я бы не дерзал обыгрывать эти темы, — заявил священник неожиданно строго. Лицо его, сильно постаревшее за несколько месяцев часто омрачалось и делалось гневным, но всякий раз, как набегала темная тень, ему удавалось сохранить самообладание. Из-за Аарона у самого отца Александра возникли трудности. Сперва к нему явились некие люди в штатском и довольно убедительно настаивали выдать местоположение беглеца. Отец Александр отвечал, что это невозможно, хотя он ни в коей мере не одобряет решения Ехиднина, однако не может обмануть чужого доверия, если под угрозой не находится ничья жизнь и безопасность.

— Откуда вам знать, что таковой угрозы не существует? — спросили его, на что священник с усталой улыбкой ответил, что Аарон может быть кем угодно, только не террористом.

— Давайте мы сами будем делать свою работу и решать кто представляет, а кто не представляет угрозы, — сказали ему и добавили, что он очень разочаровал людей Государевых. Вскоре после того кафедрального протоиерея перевели из Москвы в далёкую епархию, в полузаброшенную крепость на бывшей китайской границе. Нынче рубеж отодвинулся вёрст на девяносто южнее, а казаки, ранее составлявшие здесь основное население, покинули крепость.

— Нет худа без добра, — заявил Ехиднин, нагрянув к своему духовному отцу недели через две после прибытия на новое место. — По крайней мере, так мы сможем чаще видеться. Бывать в европейской части российских территорий для меня теперь дело рискованное, да и в больших городах филёры свирепствуют. Обращенные мною братья предупреждали, что на меня повсюду разосланы ориентировки. Этот репрессивный аппарат устрашает своими масштабами, padre, говорят мы превзошли Колониальную Англию с её лагерями.

— Не следует преувеличивать, дорогой Арик… Человеческая натура имеет свойство гиперболизировать и увлекаться…

— Когда-нибудь Господь откроет вам глаза на преступную природу наших властей. Пока вы еще нужны своим прихожанам, поэтому Он до времени щадит ваши чувства.

— Все мои прихожане остались на прежнем месте. Здесь я вынужден проповедовать голым стенам в срубе из почерневших брёвен.

— Успех евангелизации полуязычников в простоте, уверяю вас! Не следует раньше времени отчаиваться. Как Иову вам будут посланы новые чада взамен утраченных, и новые тучные стада. Впрочем, для осуществления этого высшего замысла необходимо, чтобы обе головы мерзейшей птицы были отсечены и корона её низринулась в грязь!!

Священник хмурился и долго не отвечал на последний выпад.

— Мне кажется, нам лучше не видеться какое-то время, — через силу выговорил он наконец. — пока вы всё-таки не разберётесь со своими демонами.

— Как скажете, — разочарованно протянул Аарон, — я предполагал, что на каком-то этапе вы смалодушничаете. Поймите, я не осуждаю вас. У вас семья, обязательства, приход…

— По вашей милости у меня больше не осталось прихода, — напомнил отец Александр.

— Это не важно. Вы связаны обязательствами, которые не может брать на себя настоящий христианин. По сути дела, вы отдали на откуп свою свободу за одну миску чечевичной баланды. Я стану молиться о вас. Так вот! Я нашел выход из наших общих затруднений. Благословите на миссионерский подвиг.

— Вы больше не нуждаетесь в моём одобрении. Зачем вам благословение человека, который по уши погряз в заботах о других?

— Не надо дуться, я же говорил что простил вам ваше предательство. Чего не сделаешь ради благой цели… Итак, хотите знать мой план?

— Если ко мне снова явятся с допросом, я больше не смогу покрывать вас. После того, как убедился, что в ваших высказываниях действительно присутствует некий политический подтекст.

— Единожды отрекшись от меня, вы вольны совершать это и далее, я не в обиде. К тому времени, когда лягавые возьмут мой след, я буду уже вне досягаемости.

— Вы что же, не в Китай ли случайно собрались? — спросил отец Александр и тут же себя одёрнул. — Это не моё дело, забудьте. Не хочу знать!

— Но почему же в Китай? — опешил Ехиднин. — С какой такой радости сдался вам этот Китай!? Там же одни узкоглазые чурки…

— Мне казалось, для Христа не существует ни эллина ни…

— А-а, бросьте мне это ханжество, — отмахнулся Аарон. — Мы то с вами понимаем, что будущее существует только для двух народов. Один это ирландцы, а другой к несчастью наш. Говорю к несчастью, потому что медведь с двуглавой птицей подмяли под себя почти весь мир…!

— Итак, не смею больше задерживать вас! — решительно двинулся к выходу отец Александр, стремясь как можно скорее избавиться от навязчивого гостя и утратив свою обычную деликатность. Другой на месте Аарона Ехиднина непременно спасовал бы в подобной ситуации, но наш докучливый друг был тот еще тёртый калач. И прежде чем выставить его вон, священнику пришлось еще раз присесть и выслушать длинную историю.

Мы не будем утомлять вас подробностями, скажем только что план Аарона Ехиднина был не столь катастрофически плох, как могло на первый взгляд показаться. Заключался он в том, что если властям удастся задержать докучливого миссионера, его либо закроют на непродолжительный срок, либо отправят на Сахалин, откуда уже не будет возврата. Если же ему удастся самостоятельно проделать путь до острова, о его существовании возможно через какое-то время забудут, потому что дело его, говоря по правде, выеденного яйца не стоит. Единственное, что ему могут поставить на вид, так это то, что он решился проповедовать, не заручившись на то одобрением вышестоящих и не уплатив копеешную пошлину за лицензию миссионера.

— Подобное правонарушение карается штрафом от рубля до трёх, — завершил свою пламенную речь Аарон. — Вы понимаете, что дело не в соблюдении приличий, а в принципе. Я не могу заручаться поддержкой тех инстанций и лиц, чьё мнение не признаю. К тому же, на острове, насколько мне известно можно беспрепятственно и без всяких лицензий нести не только подлинное слово, но также и любую ересь и даже всяческую ахинею.

— Уверен, вы немало преуспеете в этом, — кисло улыбнулся священник и пожал Ехиднину на прощанье запястье. Тот пытался встать под благословение, но отец Александр проигнорировал сей примирительный жест.

— Я буду писать! — пообещал проповедник уже из-за закрывающейся двери.

— Не стоит, — отрезал отец Александр. — Думаю, обосновавшись на месте, вам следует подыскать себе нового духовника.

Лишившийся окормления Аарон не внял однако последнему призыву и первое время буквально бомбардировал опального протоиерея корреспонденцией. В письмах он взахлеб излагал непритязательную историю свободолюбивого но жестоковыйного русского народа, изгнанного коварными завоевателями с многообразных просторов родной земли в суровый климат Тихоокеанского архипелага, но не утратившего веры и бодрости духа.

«С верой впрочем всё обстоит очень сложно, — сообщал Аарон. — Русские помнят о своей мессианской миссии, но совершенно выхолостили из памяти в чём именно она заключается. Христа они не знают, по той причине, что все клирики на острове этнические японцы, а русский человек с подозрением относится ко всякому ориентализму и прочей азиатчине. В девятнадцатом веке, когда русских еще не совершенно вытеснили с материка, бытовало заблуждение относительно того, будто христианство это иудейская ересь, созданная в секретных дирректориях Двенадцати Ближневосточных Королевств с целью порабощения свободной арийской расы. Несмотря на всю смехотворность подобных идей я вынужден констатировать, что в аутентичной русской среде они дожили до наших дней. Правда, вместо евреев теперь во всём винят узкоглазых. Не обошлось дело без совершеннейших курьёзов. Здесь мне приходилось слышать, что Иисус был тайцем и жил в Тибете, где стал одним из основателей вечного царства так называемого Черного Барона. Вы, батюшка, наверняка слышали об этом чудовище весьма отличившемся в Первую Великую Войну. Успехи его были столь невероятны, что даже царское правительство не могло бесконечно закрывать глаза на подобные художества и отдало душегуба под трибунал. Однако Унгерна вовремя предупредили (полагаю, те же люди, которые должны были его судить). Ему удалось бежать в Монголию с небольшим отрядом верных ему одному казаков, захватить в плен тамошнего императора, заключить брак с его несколькими дочерьми и тем самым стать единственным наследником вымирающей династии. Дальше следы его теряются. Когда около года спустя Монголия вернулась под протекторат Имперіи, барона уже не было и в помине. Говорят, что собрав стотысячную армию он двинул её в направлении Непала и буквально растворился в клубах дорожной пыли, пронизанной лучами утреннего солнца. Никакого следа не осталось, ни один из призванных в чёрное воинство не вернулся назад. Здесь в городе ранее именовавшемся Болотными Пóгибями, а ныне носящем имя существа не менее жуткого, чем барон, многие до сих пор верят, что Унгерн был мессией и отправился на юг собирать воедино своё тысячелетнее царство. С Евангелием знаком едва ли один из пяти высококультурных людей, а понятия об уникальности христианства не имеет никто. Всё это могло бы рассматриваться как редчайшая возможность, если бы не зашоренность и высокомерие этих в остальном прекраснейших людей, упорное их убеждение относительно того, что они давно постигли окончательную истину…»

Далее Аарон писал о немногочисленных всходах своей проповеди. Доброе семя неожиданно упало в сердце юной девицы Викторины Ставрожич, особы, которая открыто осмелилась плюнуть в лицо уссурийского генерал-губернатора. Кому-то подобный поступок может показаться грубым нарушением приличий, а не героизмом, но учитывая что генерал-губернатор был аутентичным японцем, воспитывался в традициях своей культуры, а в руках у него во время совершения Викториной Ильинишной гражданского акта была остро отточенная сабля… Только чудо удержало недостаточно обрусевшего даймё…

С Викториной пришлось очень сложно, она постоянно подначивала Аарона к переходу от слов к прямым действиям. «Её пример позволил мне понять, насколько трудно могло быть вам со мной, отче», — сообщал в письме Аарон. По счастью неукротимый пыл прозелитки сильно остужало её теплохладное окружение, принявшее благую весть об обращении закоренелой язычницы с пассивно-агрессивной настороженностью.

— Христианство слишком долго служило властям этого мира, голубушка, — смеясь говорил старик Керенский, — я конечно же ношу нательный крестик, но попов и кликуш предпочитаю обходить десятой дорогой. Если я когда-нибудь умру, то предпочту чтобы мой прах развеяли по ветру, иначе он может случайно достаться монахам и превратиться в очередной артефакт по оболваниванию народных масс. Вот Ленину повезло, он был настолько некомплементарной фигурой, что после замораживания превратился в самостоятельное божество с собственным пантеоном, нам же с вами бессмысленно надеяться на подобную конкурентоспособность…

«Хуже всего, — продолжал свою эпистолию Аарон, — что этот ханжа и лицемер тайком ездит к японцам на своём катафалке, а Викторина сопровождает его в этих прогулках к вечности и мотает на ус… Старик такая продувная бестия, что легко может сторговаться с любым богом и чёртом, а девушка перед лицом столь привлекательных возможностей может ненароком соблазниться».

Впрочем, наибольшие неприятности доставил Аарону Григорий Алексеевич, неистовый агностик, весьма сдержанный во всех остальных вопросах не касающихся напрямую мировоззрения. Этот объявил Ехиднину нескончаемый крестовый поход.

— Не понимаю подлинной причины вашего исступления, Гриша, — говорил миссионер, встретив однажды на улице искреннего своего супостата и преследуя его по пятам, как беспризорный щен, пытающийся обрести хозяина.

— Начнём с того, что никакой я вам не Гриша, не Гришенька, не Гришук и не Григорий. Я — Григорий Алексеевич. Это хотя бы понятно?

— Ваше самоуважение похвально. Крайне похвально, я бы сказал, учитывая что никто из числа наших общих знакомых…

— Не говорите мне о том, что мы являемся людьми одного круга, — гордо вытягивая шею ускорил шаг Ракитин. — У нас нет общих друзей, чьё мнение могло бы смягчить мою позицию относительно вас, бессовестный мошенник и продажник духовной сивухи!

— Все люди равны, перед Богом, прошу заметить…

— Это так, — замотал головой оппонент, слегка притормаживая, — хотя нет. Если понимать под последним объект ваших ментальных уловок и спекуляций, то меня совершенно не прельщает подобная идея. Следовательно я не равен остальным, населяющее сие гиблое место чурбанам и заслужил право взирать на всех вас сверху вниз.

— Выдающиеся умы человечества, такие как Декарт и Уильям Оккам не пренебрегали подобной идеей. А Викторина Ставрожич, чью светлую память мы безмерно уважаем…

— Это вы очень тонко подметили, — с горькой усмешкой перебил его Григорий Алексеевич и даже внезапно остановился, отчего Ехиднин, не сумевший синхронно притормозить убежал далеко вперёд. — Я безмерно уважаю Викторину Ильиничну, но с тех пор, как вы охмурили её, от былого бескомпромиссного борца с режимом осталась только тень. И память. Надеюсь, она пребудет светлой. Покамест вы еще не науськали её ни на какие подлости.

— Христианство — религия свободы, —Аарону наконец удалось развернуться и теперь он шел напролом, — я понимаю ваше недоверие вызванное клерикализмом и папоцезаризмом, но поймите же наконец, церковь как прислужницу репрессирующего аппарата государственности я и сам не признаю!! Мы должны обрести независимую от Патриархии юрисдикцию, и начинать строительство Града Божия с нуля!!

— Что начинать, простите? Всё это красивые слова для дурачков, а я человек с двумя дипломами — техническим и гуманитарным. Пустая болтовня в пользу бедных меня мало прельщает.

— Вы, значит, из этих, из социалистов? Очень хорошо.

— Молодой человек, — Григорий брезгливо потер друг о дружку ладони, отодвинул Ехиднина в сторону и двинулся дальше, — я деловой человек и знаю подлинную цену собственному времени. Может показаться…

— …теперь вы вроде бы ничем особо не заняты.

— Да, именно это я хотел сказать, благодарю за подсказку. Так вот, независимо от того насколько велика вероятность реализации моих проектов, я не настроен вести пустопорожние кухонные разговоры. У меня нет на это ни времени, ни желания.

— Может тогда расскажете над чем работаете?

— К чему это вам? А впрочем, почему бы и нет, возможно вы оставите тогда вредительскую деятельность и обернёте свою невероятную энергию в сторону чего-то общественно полезного. Я занимаюсь моделированием идеального саморегулирующегося рынка. По третьему образованию я, видите ли, экономист. Мне не дали защитить диплома, поскольку управляющие миром структуры не нуждаются в собственном самоупразднении. Апологеты рыночной экономики, начиная с печально известного Маркса…

Аарон с ловкостью бродячего эквилибриста извлёк откуда-то карандаш и блокнот с отрывными листами и принялся строчить, прямо на ходу, не снижая темпа. Смягченный таким усердием Григорий Алексеевич поискал глазами ближайшую лавочку, направился к ней и удобно расположился, забыв о своих не терпящих отлагательств обязательствах.

— Рынок это весьма перспективный механизм саморегуляции, — диктовал он, эффектно понижая и повышая голос в нужных местах. Ехиднину даже пригрезилось ненадолго, будто они оказались оба в какой-то пропитанной историей университетской аудитории, а Григорий превратился в респектабельного профессора, читающего доклад, заложив руки за спину и неспешно прохаживаясь взад-вперёд перед кафедрой. — …однако они при этом упускают из виду один весьма существенный момент. Когда вы имеете дело с техникой, очень важно, чтобы вся материальная база была тщательно откалибрована и подогнана, не так ли…?

— Ну разумеется! — пот лил ручьями с багровеющего от усилий лба Аарона, кудлатые кудри слиплись.

— Весьма вероятно, что с развитием языков программирования мы создадим алгоритм, который сможет без посторонней помощи стабилизировать работу системы, ликвидируя мелкие огрехи и последствия мировой энтропии. Однако подобное решение требует колоссальных ресурсов и усилий. Почему же мы тогда думаем, что свободный и саморегулирующийся рынок должен самообразовываться спонтанно?

Когда Григорий Алексеевич закончил свой краткий экскурс в проект неизбежных социально-экономических реформ, над Ленинабадом плотно сгустились сумерки. Аарон, отвыкший за время проведённое на нелегальном положении от получения результатов созидательного труда, поставил в своём конспекте жирную точку и удовлетворённо крякнул.

— Всё это очень любопытно, я бы даже сказал увлекательно, — заговорил он. — Но к чему здесь неприятие моего служения и вообще идея Бога?

— Религия это опиум, как говорили все выдающиеся экономисты. Она отвлекает человечество от единственно достойного занятия — создания справедливого и осмысленного мира. Основатель вашего движения когда-то справедливо заметил, что человек не в состоянии служить двум господам.

— Насколько я вас понял, вы как раз собираетесь увести свою паству от служения мамоне…

— Верно. Но только не для того, чтобы служить вместо него кому-то еще.

— Вы всё-таки мало чем отличаетесь от обычных социалистов, — вздохнул Аарон, поднимаясь со скамейки. — Надеюсь Господь как-нибудь основательно встряхнёт вас, чтобы вернуть такие замечательные и выдающиеся мозги на место!

Казалось, после этой беседы примирение могло быть достигнуто. Однако Ехиднин, не желая ограничиваться неустойчивым компромиссом пошел ва-банк. Накатав за выходные большую статью под заголовком «Не надейтесь на князей, сыны человеческие», он в понедельник понёс её в редакцию местной газеты. Аарон стремился убить сразу же двух зайцев: нелицеприятно обличить несостоятельность своего антагониста и заработать немного деньжат. Воспитанный в востребованной и успешной среде Ехиднин хотя и был известным аскетом, привык тем не менее жить на достаточно широкую ногу и не стремился избавиться от множества простительных человеческих радостей. Здесь же, лишившись содержания которое выплачивала ему семья, он не получал даже унизительно-нищенского пособия, на которое вынуждено было перебиваться оскорбительно-покорное большинство. Миссия не приносила доходов. Викторина Ставрожич была беднее церковной крысы, этого воплощения несостоятельной, но не сдающейся буржуазности, остальные обращенные тоже остро нуждались в средствах и не пытались добровольно подтянув пояса распроститься со своими грошами.

Григорий был в холодном бешенстве, развернув однажды утром простыню утренней газеты и найдя на третьей полосе гнусный пасквиль. Ответные его действия, не слишком благовидные для столь щепетильного и утончённого человека, вполне извинительны с поправкой на состояние аффекта, вызванного статьёй разнузданного миссионера.

[1] Читатель может сделать заведомо ошибочный вывод, решив что Аарон сочувствовует старообрядцам или лудитам. Это не так, просто как и любой порядочный человек Ехиднин не допускает и мысли, что какая-либо власть может принимать заведомо не ошибочные решения.

[2] Аарон часто выражается неточно. Аналоги разумеется есть, поскольку ни один человек не может считаться единственным христианином на земле, иначе реализация миссии была бы невозможна. Для обретения свободы и благодати необходимы трое, или хотя бы двое… У каждого из этих троих есть (или был человек, пробудивший его к миссии).

2. консул Румянцев

Почти год жил Аарон Ехиднин в Ленинабаде, никак не легализируя своё положение и вот неожиданно на его временный адрес пришла бумага с предписанием явиться к русскому консулу. Сперва Ехиднин задумал спасаться бегством, но пораскинув немного мозгами понял, что на сей раз особо бежать некуда. Единственный путь на материк лежал через Лазоревские Пóгиби, где наверняка уже поджидали в засаде царские агенты. Можно было бы воспользоваться услугами ирландских путешественников, но Ехинин испытывал закономерное недоверие к этой публике, и к тому же иудушка Григорий Алексеевич полушутя упоминал в разговоре, что все ирландцы его закадычные корефаны… Не исключено, что донос на Аарона писался именно с целью заманить его в лапы цыганской мафии ради быстрой и жестокой расправы. Ведь если получится так, что Ехиднина всё-таки арестуют, на репутацию заносчивого экономиста ляжет несмываемое пятно подозрений… Никто не любит доносчиков, даже в самóй Тайной Канцелярии эту публику почти откровенно презирают, хотя и скрывают истинное своё отношение под маской безукоризненной вежливости. Беда в том, что ни на кого в этом грёбанном необезличенном мире невозможно положиться, ни на кого ровным счётом. Аарон считал отца Александра чистым ангелом, и в определённом смысле священник оказался чище и мужественнее других. Он не сдал непримиримого изгнанника за правду, а только указал ему полунамёком, что больше не намерен покрывать его праведную актиность. Здесь лицо проповедника омрачилось. От внезапно возникшего подозрения кусок сыровяленого мяса встал в горле комом. Пораженный скверной догадкой, Аарон не донёс до уст стакан наполовину наполненный красным сухим неизвестного происхождения. Аарон, как вы уже наверное успели заметить, был оптимистом и всегда рассматривал неприглядные вещи в их наиболее привлекательном значении. Но действительность порой являла столь ужасное содержание, что повергала даже самого жизнелюбивого бодряка в ступор. Что если цепные псы государевы напали на его след не по наводке Григория Алексеевича, а перлюстрируя корреспонденцию отца Александра? Ехиднин был достаточно благоразумен, чтобы не писать на конверте обратный адрес, но любая почта хранит свою историю, которую не составляет труда проследить, даже не прибегая для этого к охранительной мощи государственного аппарата. Хуже всего было то, что священник мог сам передать его письма в руки властей. Он ведь в последнюю встречу в достаточно непрозрачной форме давал понять, что больше не желает являться даже косвенным соучастником… Аарон яростно тряхнул вороными кудрями, дабы вывести себя из ступора. Теперь не время копить обиды, нужно сначала сбить их со следу, а после уже можно заняться поиском и неотвратимой карой предателей. Но куда податься? В Пестельбек? Там совершенно нечего ловить, за последние сто лет этот город омертвел до окончательной торжествующей буржуазности. Наполеондорф напротив, слишком живенек, так должно быть выглядел Содом во времена своего краткого гибельного расцвета, завершившегося извержением вулкана и образованием Мёртвого моря. Если тряхёт здесь, может и весь остров уйти под воду, успеет ли тогда Господь вывести парочку праведников, и в каком направлении он их поведёт? А может это знак, что настала пора проповедовать Новому Содому, дабы облегчить излияние чаши Божьего гнева?! Однако весьма вероятен риск, что там Аарона вообще не примут всерьёз, и возможно превратят в жертву и даже объект гаденьких мерзких поползновений… И ведь самое неприятное заключается в том, что сбить власти со следу подобным манёвром не удастся.

Служба русского консула узнавала обо всём происходящем в Ленинабаде с подозрительной поворотливостью. Пускай предыдущий консул был непробудным пьяницей, а нынешний наверняка принимал участие в каких-то тайных массовых извращениях. Подобный вывод Аарон сделал пару раз мельком взглянув на его превосходительство тайного советника Румянцева. У консула был на редкость помятый вид и вечно виноватые с поволокой глаза, которые косили куда-то ввысь и влево. Типичное лицо еще не до конца опустившегося завсегдатая борделя, страдающего неизлечимой формой сифилиса. Будучи доверенным лицом множества закоренелых грешников, Аарон неплохо ориентировался в многообразии людских пороков и сходу составлял маниакально-психологический портрет любого собеседника, после первого же беглого взгляда. Иногда он допускал неточности, но никогда еще не ошибался по-крупному. Рельеф морщин свидетельствовал против каждого лица неумолимо. Весьма вероятно, что Румянцев на самом деле оставался мечтательным девственником-эротоманом, что нисколько не меняло характера изъедавшей его изнутри пагубы. Такой человек ни на чем не в состоянии сосредоточиться кроме своих липких сладковатых видений. И тем не менее, служебные обязанности консул исполнял на удивление четко, во всяком случае до последнего времени.

— Не иначе как сам диавол помогает им постоянно держать нас в поле зрения, — поделился Аарон своими подозрениями со Ставрожич, — враг рода человеческого и камеры наблюдения.

Викторина с жаром заявила, что камеры здесь ни при чём. Рассуждая чисто теоретически, камеры конечно же можно было взломать и направить с них видео в консульскую службу, однако установлены они исключительно ради благих целей, разглашать которые она не вольна, поскольку это не её тайна, а она дала клятву. Ехиднин надулся и пробурчал, что Викторина Ильинична могла хотя бы намекнуть в каком направлении следует вести расследование. Стена абсолютно прозрачного, но непробиваемого недоверия уже не в первый раз вырастала между ними. Аарон в состоянии был выстроить причинно-следственные связи и понять, что обращенная им особа владеет внушительным массивом весьма ценной инсайдерской информации, которой совершенно не спешит с ним делиться.

— Если вы сомневаетесь в моей верности тайне исповеди…

— Если у меня оставалось хотя бы сомнение в греховности собственных побуждений, а также намерений иных лиц, которых я не вправе называть. Но нет. Дело наше свято и безгрешно.

— Если вы настолько в этом уверены, остаётся привести ваших союзников к Богу.

— Мои союзники, как вы их называете, и без меня христиане. Если же вы намекаете, что привести к Богу означает направить прямиком в ваши сети… Это низкое подозрение и я непременно буду каяться в нём, едва у меня появится такая возможность.

— Эта возможность стоит прямо перед вами.

— Брат Аарон, вы не обладаете правом вязать или решить…

— Формально подходя к вопросу да, но разве в христианстве возможен формальный подход? И к кому же вы направитесь за отпущением? К синодалам или же к согласникам?

— Очевидно мне придётся долго носить это бремя в своём сердце. Я бы легко доверилась одному только вам, если бы вы изловчились заполучить благодать!

— А разве духи дышат не там, где им вздумается?

— Этот разговор бессмысленен, — твёрдо поставила точку Викторина. — Я ясно обозначила свои условия, и попытки обойти их не служат к укреплению доверия между нами.

Если бы она не была такой упрямой дурой, можно было бы обратиться за покровительством к её тайным друзьям, а теперь очевидно придётся бежать в Маньчжурию или даже искать Горную империю Черного Барона… Хотя разумеется всё это глупости, и только скользя по грани совершенного отчаяния, извинительно всерьёз надеяться на Беловодье. Его возьмут под стражу и депортируют на материк с ближайшим конвоем.

— Не следует никуда бежать, — прозвучал над самым ухом тихий уравновешенный голос, — следовало записаться на приём к консулу сразу же, как только ты решил задержаться в этом городе. Нужно было также обратиться к уважаемым людям за поддержкой, а не заниматься самодеятельностью. Мы сочувствуем твоим начинаниям, но требуем к себе определённого уважения.

— Чего вы конкретно от меня хотите!? — спросил Аарон не оборачиваясь. Он и так знал, что за его спиной стоит немногословный хозяин «Интимных уголков».

— Мы никогда и ни у кого ничего не просим. Оказываем одолжения, под небольшой кредит доверия. И рассчитываем на ответную преданность.

— Если в качестве ответной услуги вы потребуете от меня пойти и убить человека…

— Убить? — Ехинднину показалось, что Скрябин едва заметно улыбнулся, — это слишком просто, и неоправданно рискованно. У нас никто никого не убивает, а если некоему лицу понадобится вдруг исчезнуть, он сделает это своими руками, без посторонней помощи, дабы не скомпрометировать кого-то еще. К тому же, будучи мёртвым он уже не в состоянии отплатить за оказанные ему услуги. И мы никогда не обращаемся с просьбой об оплате. Всякий сам должен найти, чем он может быть полезен, чтобы не лишиться в один прекрасный момент нашей дружбы.

— Если вы о конфиденциальной информации, то я обязан хранить тайну исповеди…

— Викторина справедливо заметила, что ты не священник. Хотя это дело и поправимое.

— Вряд ли я смогу вступить в общение с синодалами, что же касается древлеправославных, я не считаю их канонически состоятельными…

— Это не твоя забота. Тебе следует находить нам друзей и рассматривать в качестве объекта своих трудов тех, на кого мы обратим твоё внимание сами.

— Я не смогу обращать их в истину и одновременно приводить к вам.

— Этого и не требуется. Достаточно просто не оставлять их без пастырского слова. А теперь иди к Румянцеву и выполняй безукоснительно всё, что от тебя потребуется. Ко мне обращаться не стоит, я не люблю попрошаек. Если согласен на наше покровительство, просто кивни. Я лучше и быстрее тебя буду знать обо всех твоих нуждах.

Аарон помедлил несколько секунд прежде чем выразить согласие, а когда поднял голову за левым плечом уже никого не было. Стакан с темно-рубинового цвета вином был полон, а на тарелке дымилась свежая порция королевских креветок на миниатюрном шампуре. Ехиднин понял, что всё время их разговора старик криво отражался в его стакане, а теперь его место было пусто.

Жизнь сразу как-то необъяснимо заладилась.

Ехиднин, конечно же, посетил консула. Визит этот сулил серьёзным осложнением положения и общественного статуса, но Аарон всегда считался парнем сообразительным и уловил смысл послания, умело спрятанный где-то между слов старого владетеля «Интимных уголков». Хозяин имел репутацию человека дальновидного и законопослушного, никогда не связывающего свои довольно сомнительные дела ни с явной уголовщиной, ни с неоправданными рисками. Если скрябинские и ставили иногда на некую тёмную лошадку, означать это могло лишь то, что их лидер многократно взвесил и проверил неизвестного фаворита и даже препарировал его пресловутой бритвой Оккама. Каждый имеющий хотя бы призрачные шансы на успех житель Ленинабада наверняка знал, что Вячеславу Михайловичу известно о нём абсолютно всё, во всяком случае в разы больше, чем любой взятый наобум субъект может знать о себе самом. Ослушаться Скрябина было не просто дерзостью. Сие значило вступить в прения с полубожеством. Да, были на острове и другие альянсы и кланы, дружба с которыми сулила однозначные перспективы и реальные сиюминутные выгоды, но ни у Николая Бухарина, ни у Эжена Петлюры, ни даже у песбельбекского болярина Козодавлева не было репутации небожителя, не говоря уже о властях земных, таких как консул или никому не известный начальник мигрантской службы. С аурой и славой Скрябина могли соперничать только реальный Пестель, мифический Наполеон, ненавистный старожилам первый консул Сахалина Лермонтов или легендарный основатель пестелева дома, о котором доподлинно было известно всего-ничего. Все они на данный момент времени были либо мертвы, либо по крайней мере числились в мёртвых.[1] Скрябин жил на этом свете здесь и сейчас и главное, что называется, умел жить со вкусом. Он не был ни мистификацией, ни медийным идолом. Он чурался земной славы, но не пытался любыми средствами спрятаться от публичности в приватной тени. Он был нормальным живым человеком, сохранившим в старости своей обычные физиологические потребности и запросы. Это подкупало в нём больше всего. Спустя много лет, когда Вячеслав Михайлович уже давно отошел к предкам, слух Аарона часто ловил толки о том, что хозяин дескать водил дружбу с чертями, чем и объясняется его удивительная эффективность. Как человек лишенный каких-либо распространённых предрассудков, проповедник мог только презрительно улыбаться и недоумённо пожимать плечами на подобную ахинею. Если черти способны наделить человека интеллектом, тогда пожалуй что так, но вряд ли злые силы стали бы делиться с бренным существом такой ценной способностью. А умный человек сам по себе часто напоминает лукавого.

Итак, следуя воле хозяина, Аарон на следующее же утро направил свои стопы в резиденцию Румянцева. Консул в мундире с расстегнутым воротом и всклокоченной жидкой шевелюрой выглядел чем-то встревоженным. Он постоянно озирался по сторонам, шарахаясь от большого настенного зеркала и нервно отмахиваясь от каких-то полупризрачных теней. Посетитель, тоже чувствовавший себя неуютно, отметил подтверждение своей недавней догадки и злорадно ухмыльнулся. Румянцев заметил эту усмешку и неприветливо поинтересовался в чём дело.

— Простите, но с моей стороны было бы неделикатно посвящать вас в столь интимные нюансы… — смутился Аарон. — Мы намедни поспорили в трактире относительно одной окололитературной детали… В общем, неожиданно мне явилось некое подтверждение собственной правоты.

Упомянутый миссионером спор действительно имел место, но касался он вовсе не метафизических или литературных подробностей, а осязаемого бытия вполне эмпирической плеши на голове консула. Румянцев, едва ли достигший тридцатилетнего возраста, относился к той конституции людей, которым присуще стремительно и не совсем красиво стареть. Аарон уже упоминал развратные морщины на болезненно-белом рыхлом лице, похожем на непропеченный пирог. Нездоровый пятнистый румянец и наметившаяся сверкающая плешь как нельзя лучше дополняли портрет эпизодического героя, очевидно страдающего фамильным недугом. Ставрожич, Колокольский и Селифанов с которымиАарон невзначай поделился своими наблюдениями в один голос утверждали, что никакой лысины на голове у консула нет. Просто тот редко моет голову. Жирные редкие и истонченные светлые волосы создают эффект отсутствия растительности посредине, но… Аарон же был убежден, что Румянцев специально зачесывает дурацкий пробор, чтобы скрыть зеркальную розовую проплешину, бликующую в косых лучах неестественного освещения. Теперь он удостоверился, что прав, но счёл неделикатным пенять ближнему на его недостаток.

— Что же вы, сударь, столь грубо и в вызывающей форме нарушаете установленные предписания? — Румянцев вертел паспорт посетителя, касаясь его одними лишь подушечками пальцев. Нацепив на самый кончик носа пенсне без оправы, отчего нос моментально порозовел, он торопливо пролистал документ, кажется ни разу не заглянув внутрь, после чего отправил паспорт в копировальный аппарат и нажал кнопку селектора. — Вам должно быть известно, что остров — режимный объект, каждый въезжающий должен, так сказать, отметиться и пройти необходимую регистрацию.

— Откуда я должен был получить подобные сведения? — Аарон склонил кудлатую голову, стараясь держаться максимально сдержанно и уважительно для человека независимого и ни в чём не признающего своей вины. — Меня двадцать минут шмонали на таможне, что само по себе уже кажется совершенно социально-неприемлемой практикой. Или мы на территории сопредельного государства? Право же, даже выезд в Европу, с точки зрения соблюдения процедуры предписанной протоколом, происходит значительно проще.

— Давно были в Европе? — поинтересовался Румянцев с внезапно проснувшемся любопытством.

— Случалось, — ответил визитёр сдержанно.

— Вы, сударь наш, должны понимать разницу. Там, за проливом — свободный мир, населённый законопослушными созданиями. Здесь — почти тюрьма.

— В нашем законодательстве нигде не сказано, что высылка на Сахалин рассматривается как уголовная процедура.

— Верно, — зевнул чиновник, — не сказано нигде. — Это административная процедура и скорее даже не предписание, а некое благопожелание. И тем не менее, ради покоя и порядка на улицах мы были вынуждены …ужесточить некоторые меры контроля. Надеюсь, вы отнесётесь к сей вынужденной мере с пониманием.

— Я должен буду заплатить штраф?

— Штраф? — как будто удивился его словам консул, впрочем явственно продолжая витать в своих грёзах, — за что же? Вас никто ни к чему не понуждает. Мы просто надеемся на понимание и дальнейшее сотрудничество. Вот, возьмите назад, будьте любезны.

Он вернул странствующему проповеднику его документ. Жандармский офицер заглянул в кабинет в этот момент:

— Вызывали, Евгений Алексеевич?

— Возьмите эти бумаги и проследите, чтобы господину Ехиднину было выписано свидетельство о регистрации. Вас же, сударь, я попрошу продиктовать секретарю все необходимые сведения о себе: когда прибыли, где расположились, насколько намерены задержаться и на какие средства к существованию рассчитываете. Никакой приватной информации, как видите, мы о вас не выпытываем.

— Вы что же, не собираетесь делать в моих документах особой пометки? Я слышал, вы ставите особый штамп такого ядовитого оттенка чернилами…

— Только лишь в том случае, сударь мой, если поселенцу не рекомендовано возращение на материк. Если ему придёт на ум пойти вопреки наших рекомендаций, я обязан доложить об его самоуправстве, только лишь и всего. Мы ничем не стремимся ограничить вашу свободу, но создаем благоприятные условия, позволяющие её в чистом виде реализовать. Так-то.

Похоже Румянцев окончательно вернулся с эфемерных небес на землю, и находил определённое удовольствие в беседе.

— Но… вы…! — Аарон осёкся.

— Я наводил о вас справки, разумеется, — кивнул консул, у которого почему-то покраснели вдруг кончики ушей. — У нашего ведомства имелись к вам кое-какие вопросы, но мера пресечения, избранная вами несколько обескуражила чиновников, занимающихся непосредственно вашим делом. Они, естественно, рассматривают ваше бегство как косвенное подтверждение вины в чём-то большем, чем те мелкие правонарушения в которых вы были замечены. Однако у вас остаётся возможность вернуться на материк и ответить на все интересующие их вопросы. Самое большее, чем вам это грозит это вернуться сюда в несколько изменившемся статусе. Тогда вам, во всяком случае, начнут выплачивать пособие, которое теперь вам не полагается. Потому как вы остаётесь совершенно свободным и не уличённым ни в чем по закону подданным Его Величества.

Результат беседы навзничь опрокинул все имеющиеся доселе у Аарона представления о самодержавном беспределе и наличествующих недостатках юридической базы Имперіи. Нет, Аарон не дрогнул под напором бесстыжей вавилонской пропаганды, не убоялся и не усомнился в своём призвании или пути. Но впервые за всю историю своих бедствий и скитаний он по-настоящему задумался об истинных размерах того левиафана в противоборство с которым вступало искреннее сердце всякого верующего человека. Чудище было не просто страшно огромным, зубастым и безразмерным (ха-ха, нашли чем изумить это даже любому непутёвому гимназисту понятно), не просто ядовитым или токсичным, свирепым или беспощадным — здесь можно бесконечно множить эти библейские аллюзии. Но оно было неописуемым. Впервые Ехиднин столкнулся с явлением вызывавшим у него подлинно арзамасский ужас. Впрочем, он был также признанным среди своих знатоком святоотеческих творений и знал как вести себя в подобных случаях. Отправившись одним субботним утром в лавку старьевщика, дабы не связывать себя никакими случайными контактами с господствующей синагогой клятвопреступников, он приобрёл там за четверть копейки древлеправославную лестовку, по-видимому принадлежавшую когда-то контрабандисту-согласнику или ирландскому экуменисту, тоже бандиту. Окропив обновку несколькими каплями святой воды, которую хранил в пузырьке со времён общения с отцом Александром, проповедник принялся усиленно теребить этот суррогат чёток, отгоняя от себя тоскливые наваждения. Упражнение принесло некий ощутимый, хотя и не приводящий к окончательному истреблению пагубы результат.

[1] Нигилизм рассказчика плохо согласуется с такими известными изрчениями его современников как:

ЛЕНИН ЖИВ!

ВЕЧНАЯ СЛАВА ГЕРОЯМ!

или:

НЕ ЗАБУДЕМ НЕ ПРОСТИМ и пр…

3. молодые люди, твёрдо знающие что к чему

Значительную часть времени он проводил теперь в «Интимных уголках». Продрав глаза утром в своём напоминающем складское помещение убежище, — по правде это и было ничто иное как контейнер в портовом складе с изъятой несанкционкой, на другую квартиру у миссионера просто не хватало денег, а в мотели заселяли исключительно по предписанию миграционной службы, — Аарон кратчайшим путём отправлялся на задний двор скрябинского заведения, где прислуга жестом приглашала его внутрь и, проведя по узким коридорчикам, усаживала за свободный столик. Здесь его уже поджидал горячий завтрак с аперитивом, каждый раз разный. Персонал «…уголков» обладал какой-то поистине феноменальной способностью предугадывать капризы и желания постоянных клиентов. Причём способность сия применялась с поистине творческой изощрённостью. Всякий раз тебе давали понять рады ли тебе сегодня, или же напротив ты лишний, либо окружающей среде совершенно безразлично твоё присутствие. Судя по предлагаемому ассортименту, миссией Аарона были вполне удовлетворены, хотя ждали от него чего-то несоизмеримо большего. Иногда, когда приватных посетителей за завтраком собиралось не слишком много, к проповеднику подсаживался кто-то из приближенных хозяина: вышибала Ежов, скучный счетовод, непутёвый внук или дикий горец. Сам Скрябин никогда не появлялся рядом. Изредка Аарон замечал бликующие стёклышки круглых очков в двери подсобки или за одним из соседних столиков. Всякий раз охватываемый какой-то внезапной юношеской робостью, Аарон избегал прямо смотреть в ту точку, где в настоящий момент взгляд его мог бы наткнуться на хозяина. Разбирая вечером на досуге свои дневные фобии, он неизменно корил себя за трусость и малодушие, и давал зарок не поддаваться сиим постыднейшим страстям вновь и вновь. Но при следующей нечаянной встрече с господином Скрябиным всё повторялось неизменно, если конечно встречи эти вообще имели место, а не являлись проекцией клекотавшего внутри Ехиднина смятения.

Если же посетителей было достаточно много, так что все приближенные хозяина развлекали кого-то другого, Аарон пытался завести беседу с кем-нибудь из них. Здесь не бывало решительно никого, на чьё скорое обращение к силам света следовало надеяться. Все завсегдатаи «Интимных уголков» твёрдо стояли на фундаменте обеими ногами и были достаточно укоренены в почве своих мировозренческих заблуждений. Аарон не ставил себе задачу даже посеять в них мимолётные сомнения. Он просто стремился понять их аргументацию, чтобы использовать её против тех, кого конкурентам довольно быстро и успешно удавалось обращать в свои омерзительные ереси. Аарон почти подружился с несколькими молодыми людьми, наперсниками г-на Натугина, солидного бородатого субъекта, который никогда не снисходил до общения с лицами не входящими в его круг. Толя Тютчев был одержим проектом создания высокоресурсной группы, метастазами распространяющейся по всему телу государственного левиафана и постепенно меняющего его природу. Аарону импонировали многие взгляды Толика, но к сожалению тот видел основной порок системы в христианстве и его носителях.

— Если вы о клерикализме, — примирительно замечал проповедник, — я как и мы считаю его постыднейшим явлением.

Тютчев надувал щеки и уничижительно смотрел на кудлатого миссионера поверх золотой оправы очков:

— Я о более системном недостатке, ставящем под сомнение само понятие права. С клириками легче, они по сути дела связаны определёнными канонами, которые суть законы. А вот к таким как вы общество обязано относиться нетерпимо. Потому что вы разрушаете все веками устанавливавшиеся нормы.

— Знаете, — бледнея и покрываясь от возмущения багряными леопардовыми пятнами негодовал Аарон, — здесь вы вовсе не оригинальны и пребываете в полной симфонии с тем организованным беззаконием, которое мы называем государственным аппаратом.

— Поймите, — добродушно и сыто усмехался собеседник, играя цепочкой свисающей из жилетного кармана, — не закон сам по себе плох. Плохи те варварские руки, в которых он по трагическому недоразумению оказывается. Вы ведь не принадлежите к марксистам, утверждающим что всякая власть является инструментом подавления справедливейших требований толпы?! Нет на земле ничего отвратительнее плебса, разве что плебей облечённый властью.

— Потому-то Христос и призвал уничтожить бедность путём служения первых последним.

— Зловредная утопия, — лениво зевал молодой протеже г-на Натугина, посверкивая златыми коронками на коренных зубах. — Бедность уничтожат антропоподобные роботы и развитие технологий. Но кому под силу истребить убожество внутреннего содержания? Ваш лидер, которого лично я считаю опасным леваком, однажды всё же высказал весьма интересную и справедливую мысль. Человек гниёт изнутри, и остановить гангрену можно только путём отсечения пораженных членов.

— Что собственно и пытается делать охранка, создавая здесь на Сахалине свой лепрозорий.

— У нас победило зазеркалье. Гниющее тело Империи принимает за сепсис здоровую плоть и отторгает её с завидным упрямством.

— Вашему оптимизму остаётся лишь позавидовать. Если всё обстоит так, как вы описываете, царское правительство выполняет за вас львиную долю вашей работы.

— Всё намного хуже, чем может показаться, — хмуро улыбался на это Анатолий. — Потому что Россия одновременно отторгает не только самые здоровые, но и отмирающие элементы. И неясно, что в итоге победит: правильная структура или гниение. Исходя из полного отсутствия иммунитета, я бы поставил скорее на то, что историческая Россия агонизирует. Остаётся понять, возможно ли как-то вывести из неё остаток нормальных людей и не заразит ли этот заживо разлагающийся труп весь остающийся за его пределами мир!!

— И кому вы симпатизируете согласникам или англосоциалистам?

— Ни тем, не другим. Я русский и надеюсь создать новый русский мир, избавившийся наконец от феодальных и религиозных предрассудков. Согласия не намного лучше Престола, они тянут нас в темное прошлое, хотя конечно кое-что позитивное из их опыта можно смело позаимствовать. Например, отношение к пространству. Будущая Россия должна представлять из себя вольную конфедерацию, состоящую из десятков и даже сотен тысяч свободных кантонов…

— Но такое устройство будет беззащитно перед внешней угрозой…

— От вас ли я слышу подобное, непримиримый противник всякой власти, не заручившейся санкцией вашего двуличного божества?

— Не богохульствуйте, сударь!

— Позвольте. Как можно оскорбить то, в онтологическую наполненность чего совершенно не веришь?!

— Вы атеист?

— Скорее я благоверный. Дуалист, гностик и солнцепоклонник. С изрядной иронией относящийся к любой средневековой идентичности.

Под добродушным и ироничным взглядом натугинского сподвижника Аарон таял, превращаясь в бесформенный густой кисель.

Впрочем тютчевские взгляды даже в узком натугинском кружке воспринимались как некая юридическая экзотика. Сам Гелий Аристархович относился к христианству с подозрительной предупредительностью и числил себя единовером.

— Русскую историю невозможно рассматривать в секулярном редукционистском аспекте, — прихлёбывая из блюдечка разбавленный чаем кальвадос чмокал толстыми губами он. — Поклонение Перуну на берегу Днепра, хождение Христородицы по мукам и петровские государственные реформы — суть сцепленные незримыми скрепами вехи единого целого, настолько огромного, органичного и прекрасного…

Здесь он обычно сильно закатывал глаза и обильно начинал пускать слюни.

Аарон не стал бы рассматривать подобный экземпляр всерьёз, если бы только в «Интимных уголках» Натугина не привечали, причём с особой почтительностью. От цепких глаз странствующего проповедника не ускользнула, что собственные последователи не проявляют к своему лидеру должного пиетета, зато их пренебрежение с лихвой окупается вниманием скрябинского персонала. Пораскинув как следует содержимым черепной коробки (Ехижнин по праву имел основания гордиться размером головы, с извилинами судя по всему также всё было в порядке), миссионер пришел к выводу что старик-хозяин наверняка располагает информацией ускользающей от других, и г-на Натугина рано списывать со счетов. К сожалению, Гелий Аристархович редко снисходил до утренних разговоров со скучающим без дела проповедником, делегируя для этой малофунуциональной задачи кого-нибудь из своих.

Микаэль Селифанов, или просто Миха, как он настойчиво требовал себя величать, также как и Анатолий Тютчев не жаловал христиан и регулярно ходил от г-на Натугина налево, стремясь заручиться поддержкой и одобрением г-на Бухарина или киборга Корчагина на худой конец.

— Что определяет этот мир, божественный человек? — пьяно улыбаясь спрашивал он у Ехиднина, — что придаёт обтекаемую форму бытию и сознанию?

Аарон знал риторический ответ на этот и подобные ему вопросы и был с ними категорически несогласен ни по форме, ни содержательно. Поэтому предпочитал пожимать плечами и помалкивать. Миха пытался выглядеть опасным. Вернее, он показался бы типом с которым лучше не связываться ни при каких обстоятельствах любому, кто провёл в его обществе меньше, чем двадцать четыре часа. После непродолжительного знакомства Миху Селифанова переставали воспринимать сколько-нибудь всерьёз. Аарон был недоверчив и проницателен. Он через десять минут распознал, что Михина брутальность является плохо натянутой на простоватую физиономию неподатливой маской и не купился на плохо скрываемую внутри простоту. Весь фокус был рассчитан на то, что после нескольких дней совместного пути Селифанова вообще переставали замечать и как-то реагировать на его присутствие. У собеседников, обсуждающих между собой приватные вопросы постепенно развязывались языки, пока вечно нетрезвый Миха дремал рядом на диванчике, искусно изображая довольно скотскую степень естественного отупения. Таким образом молодому человеку в самые кратчайшие сроки удалось обзавестись достаточно впечатляющей базой компромата и инсайдерской информации. Кроме Аарона один лишь г-н Натугин не попался, да старик Скрябин вероятно умел как-то пользовать Миху в собственных интересах

. Селифанов успел приобрести тайную репутацию многообещающего специалиста по вопросам информационной безопасности.

— Ответ прост, небесная душа. Образ и содержание вещей формирует экономика. Сечёшь? Не разводи руками, не надо!! — Селифанов наклонялся к Аарону через стол, демонстративно выдыхая на него густым перегаром. — Деньги значат всё. Любая философская проблема имеет математическое выражение, с учётом текущего курса рубля и привязанных к нему конвертируемых валют. Ваша божественная манка — позапрошлый век! Сегодня в ход идёт высшая математика. Отцы-пустынники не любили оперировать дробями и с трудом представляли себе проценты! Ты знаешь, что такое хотя бы один процент, божья овца?! Всё, что в настоящий момент на тебе обуто-одето, включая сюда и завтрак, который ты хаваешь, и номер в нанюханном мотеле. Думаешь материальные и духовные блага падают на тебя с неба? Или являются результатом совокупных усилий производителей? А-а?

Ехиднин закрывал глаза и думал, с каким удовольствием поменял бы место своего нынешнего обитания на номер в мотеле, где по крайней мере есть туалет и душ, куда хотя бы изредка подают горячую воду. Он справедливо опасался, что при нынешнем образе жизни от его жилистого тела вскоре начнёт исходить неподобающий запах…

— В номере отеля есть свет, газ, телефон, горячая вода, радиоточка… — вторил его мыслям пьяненький Селифанов, сверяясь в уме с каким-то бесконечным невидимым списком и впадая в подобие транса, — пол, паркет это вряд ли… скорее линолеум или ковролиновое покрытие, которое так любят блохи и клопы с прочими паразитами… паразиты никогда! Санузел раздельный, а чаще смежный, дом блочный, Бухарин проводит по смете как кирпич. Один блок, два блока, три блока… Семья — ячейка общества. Нет семьи, нет и других связей. Только налоговая декларация.

— Что всё это значит? — теряя терпение интересовался Аарон.

— А то и значит, бордовая коровка ты в крапинку, что религия — такой же товар, как и всё остальное. И распространять его у тебя нет никаких прав!!

— Я кажется, сударь мой, ни с какими проповедями к вам не лезу!

— Ошибаешься, если конечно нарочно не ломаешь из себя дурачка. До твоего появления этот рынок балансировал в довольно таки устойчивом равновесии. Ты явился и попутал все карты!! Теперь акции скачут, как неподкованные блохи. А ты сидишь здесь и в стакане у тебя кедровый. Жрёшь свой английский завтрак и не ведаешь забот. Цивилизованный рынок требует уважения к инструментам, а ты зажал мой процент!!!

В первый раз услыхав подобную наглость Аарон всерьёз подумывал возмутиться. Его спасли общая заторможенность нервных реакций и природная осмотрительность. Пока он пытался осмыслить свой ход, Миха переключился на что-то другое и необходимость жесткого ответа как будто сама собой отпала. Хотя внутри у Ехиднина еще долго бурлил, не находя сдерживающего клапана праведный гнев. Психика иного миссионера удивительно напоминает в подобный момент старый котёл паровой машины.

Немного изучив селифановские стратегии, Аарон понял, что Миха крутит свою слепую шарманку наудачу, в ожидании когда незадачливый клиент сам выдаст своё слабое место. В этот самый момент в него должно вцепиться мертвой хваткой, дабы с потом и кровью до капли высосать честно заработанный гонорар. Некоторые ловились на эту удочку и становились по жизни должниками натугинского наперсника. Но основная фишка Михи состояла не в том. Он легко проникал в закрытые сообщества и быстро становился там почти своим. Ехиднин объяснял это тем, что умные люди недооценивали въедливой и неотвязной способности Селифанова. Такой ежели один раз пристанет уже не в жисть не отцепится, разве что насосётся всласть, но учитывая аппетиты реципиента, подобный сценарий вероятнее всего убьёт донора. Поэтому, не приведи подцепить подобного паразита, иначе придётся резать по-живому, не жалея собственной плоти. Однако влиятельные люди сами старались держать повсюду глаза и уши и понимали, что если прогнать от себя Миху, г-н Натугин вряд ли успокоится покуда не подошлёт к ним кого-то еще. Лучше уж иметь дело с незадачливым упырём на которого всегда можно найти управу и с которым достаточно соблюдать элементарные правила техники безопасности. Большие люди фатально заблуждались насчёт Селифанова. Во-первых он никогда не занимался шантажом тех, кто сильнее его, а только напускал на себя отвязный и хищнический вид, предпочитая довольствоваться мелкой, но верной добычей, которая не убежит и не оставит в твоих зубах нервно извивающийся хвост. Во вторых… Миха легко дезориентировал своих потенциальных партнёров, постоянно ожидающих от него какой-нибудь мелкой каверзы, а сам как моллюск прочной раковиной постепенно обрастал информацией. Мы невольно ослабляем защиту с той стороны, откуда меньше всего ожидаем удара. За полтора года практики Селифанов прознал все слабые места в броне своих влиятельных друзей. А подобная информация, с умом инвестируемая в удачный проект, сулила в будущем завидную капитализацию. Лет через двадцать Миха видел себя влиятельным политиком, консультирующим весь крупный бизнес на острове, а возможно и во всей Восточной Азии. К тому времени в нашем мире должна будет возродиться такая интересная вещь, как политика.[1]

Такая достойная и вполне сытая жизнь, если не считать временных неудобств связанных с отсутствием нормального жилья, продолжалась много месяцев, может быть даже более года. Аарон неприлично расслабился и перестал вести счёт дням. Ощущение безопасности и комфорта играет с нами порой злую шутку. Фигура старика в круглых очках вновь возникла однажды внезапно, когда в баре не оказалось кроме проповедника ни одного посетителя и ехидно усмехнувшись задала ненавязчивый вопрос: всем ли Аарон доволен в своей жизни? Беспечно переваривающий плотный завтрак Ехиднин счастливо улыбнулся и ответил, что подумывает об аренде квартиры-студиив приличном районе. Хорошо бы подыскать приличного компаньона для оплаты основной части расходов, потому что сам Аарон может позволить себе самые скромные траты.

— Потрясите своих овец, — невзначай предложил Скрябин. — Они наверняка успели обрасти мясом и шерстью.

Заподозрив неладное, помрачневший Аарон обмолвился что жатва совсем не даёт всходов. Очевидно все семена упали на совершенно бесплодную и неблагую почву.

— Это не мои трудности, — сухо отрезал хозяин, сделавшись в один миг удивительно неприятным, напоминающим варана или крохотного динозавра существом. — Если вы не справились со своей частью нашего договора, то должны в полной мере понести за это ответственность…

— Какого договора, — пролепетал Аарон, чувствуя как земля уходит из под ног, а точнее как он вязнет в топкой трясине рухнувших надежд и неосуществимых ожиданий вместе со стулом, — я не помню, чтобы давал вам какие-то обещания.

— Вам и не нужно было. Достаточно понять: мы не из тех людей которые занимаются благотворительностью. И если я вкладываюсь в вас, то надеюсь получить верную отдачу.

— Как некрасиво вышло, — миссионер глуповато улыбнулся, всё еще надеясь сойти за дурачка, но Вячеслав Михайлович пресёк его нетерпеливым и скупым жестом.

— Мне надоели артисты. Каждый по пустяковому поводу устраивает четырёхчасовую пятиактную драму. И не вздумайте накладывать на себя руки, иначе будете должны мне еще и за лечение.

— Думаю, я не смогу расплатиться… У других для этого есть хотя бы состоятельные отцы, или безумные дядюшки или…

— Хватит!

— Мне же ни с какой стороны, совершенно неоткуда ждать наследства…!

— Я понял.

Ехиднин вжал голову в плечи.

— Придётся отрабатывать.

— Совершенно не представляю, в каком статусе я мог бы вас заинтересовать с этой стороны. Я плохо владею руками…

— Это с самого начала было понятно. Начнём с того, что вы можете продолжить литературно-публицистскую карьеру. За небольшой процент предложу вам приличного агента и познакомлю с товарищами по цеху.

— Я тискал очерки всё это время, мне едва хватало на то чтобы свести концы с концами…

— Учитывая ваш долг не хватало. Однако по причудливой случайности ваша писанина была кое-кем прочитана и оценена. У вас появился шанс получить заказы.

— Я не могу. Не умею писать под заказ.

— Придётся себя пересиливать. А впрочем не беспокойтесь, никто не требует от вас защищать точку зрения отличную от вашей собственной. Самое большее на что возможно придется себя вынудить, это иногда заставлять держать собственное мнение за зубами. Непродолжительное время.

— Бывают случаи, когда невозможно молчать.

— Остаётся надеяться, что их удастся избежать. Далее, я предлагаю вам перебраться сюда на верхний этаж. Совершенно недопустимо, чтобы один из наших нравственных авторитетов продолжал вести образ жизни Диогена…

— Я бесконечно благодарен.

— Ни к чему. Иногда вам придётся приглядывать за профессором. Он окружен неусыпным вниманием, но лишняя пара заботливых глаз никогда не повредит. В качестве обоюдного бонуса в беседах с ним вы легко можете сойти за умного…

— Что значит легко могу сойти!? — попробовал возмутиться Аарон.

— Вы не умны, иначе никогда не оказались бы в подобных обстоятельствах.

— А вам не приходило в голову, что при несколько другом ходе событий мы могли бы поменяться ролями?

— Не люблю эти игры, — едва поморщился старик, — но чтобы с вашей стороны не возникало недопонимания такой сценарий невозможен никогда. Мы это наши поступки, и если бы я поступал столь же опрометчиво как и вы я просто не был бы самим собой. Могло случиться так, что вы бы одержали надо мной верх. Но никогда такие как вы не будут руководить такими как я. Это понятно?

Аарон подавлено кивнул. У него было что возразить, но благоразумие взяло верх над честностью и он решился лишний раз не раздражать старика.

— Вот и прекрасно. В качестве поощрения рад сообщить, что я и мои близкие готовы креститься в вашу веру. Разумеется это никак не повлияет на удачно складывающуюся иерархию. Я буду решать, вы меня слушаться…

— Господу… — решился всё же возразить Аарон. Вячеслав Михайолович угрожающе поднял вверх палец

— О Господе будете говорить с другими уловляемыми в пастырские силки, которых я надеюсь вы во множестве ко мне приведёте в самое ближайшее время…

— Здешние люди зачерствели в…

— Вот и отлично! Больше тратьте на них попусту время, а направьте все свои усилия на приезжих. Местные подтянутся, когда увидят впечатляющие результаты. А если и продолжат костенеть в собственных грехах, мне до них нет никакого дела. Остаётся решить организационные вопросы. При каких обстоятельствах и когда желаете вы быть облечены в священнический сан?

…

[1] Очевидно г-н Селифанов не рассматривает игровую модель внедрённую на острове г-ном Свердловым, как политическую. По его мнению соперники должны противостоять друг другу в реальном мире, а не за игровым столом.

4. нужные люди

По рекомендации Скрябина, проповедь Аарона отныне была ориентирована исключительно на прибывающих на пароме людей. Раньше паром приходил почти каждую неделю, но в последние времена обозначилась тенденция на разрыв культурных и исторических связей с материком. Молодёжь, по видимому больше не пыталась исправить и изменить этот мир, или же её попытки перестали носить пугающий для господствующего повсеместно официоза характер.

— Может Господь просто отвернулся от нас в отчаянии и перестал посылать своих пророков? — спросил у хозяина Аарон. Тот скептически с головы до пят прошелся придирчивым взглядом по фигуре новоприобретённого вассала.

— Вы думаете? — хмыкнул он. — Разумеется тут вам виднее, я не лезу в чужую профессиональную сферу.

— Если вы намекаете на то, что мне из каких-то закрытых источников должна быть ведома Божья воля…

— А что, вам она не ведома…? — впился в него глазами Скрябин. Аарон помедлил и пролепетал уничиженно:

— …нинасколечко!

— Это хорошо, — смягчился хозяин, — иначе мы бы вряд ли сработались. Я пророков и эпилептиков не терплю, посланников же Божиих в особенности. Вам это должно быть прекрасно известно.

Ехиднин попытался изобразить рабочий энтузиазм забормотав, что при таком ненапряженном графике ему придется целые дни проводить в баре, ожидая следующего транспорта, на что Вячеслав Михайлович в довольно грубой форме подчеркнул, что отныне путь в бар для Аарона закрыт, если конечно он не приводит туда новых клиентов или не пользуется щедротами старых, завтрак обед и ужин ему будут подавать прямо в квартиру, наверх, а если он намеревается продолжить бездельничать, то ему придётся проводить больше времени в обществе профессора. Так, по крайней мере, на приглашенных сиделках сэкономим.

— Откуда у вас этот артефакт? — спросил Аарон, имея ввиду полоумного верхнего жильца. — Вы его как трофей захватили, когда на море пиратствовали?

О загадочном прошлом Вячеслав Михайловича ходили самые порой невероятные слухи. Один из них заключался в том, что в юности Скрябин был квартирмейстером на флибустьерском фрегате «Искра». Хотя Аарон и был трезвым здравомыслящим человеком и знал, что последние пираты исчезли с лица земли в первой половине прошлого века, в душе он продолжал оставаться романтиком.

— Систематическое образование нынче обесценилось, — подавляя выстраданный вздох говорил Скрябин, — тебе должно быть ничего не говорит название кёнинсбергско-полтавская лингвистическая школа…?

— Прорыв в семиотике? — подхватил Аарон. — Юлиан Менандрович Рутман, основатель теории вечно плавающих значений со смещающимся смысловым центром?! Это был величайший интеллектуальный взрыв и полный вынос мозга за последнее столетие.

— Пожалуй тут ты прав. Доктора весьма сдержаны и крайне осторожны в своих прогнозах, но похоже на то, что мозг Рутмана серьёзно пострадал от всех этих экспериментов…

— Какое невероятное несчастье, для всей гуманитарной сферы! Впрочем, буду с вами откровенен, если хотя бы одну из долей мозга великого человека удалось сохранить в целости, это великое приобретение. В Му-мудропедии написано, что Рутман считается погибшим в авиакатострофе. Ссылка на заслуживающий доверия источник правда не указана, и по-видимому этот эпизод будет удалён по истечение установленного срока в четыреста дней. Но, Боже мой, это же сенсация! Пообщавшись с профессором я смогу исправить и дополнить Му-мудропедию и даже написать эссе о новых открытиях Юлиана Менендровича.

— Значит так! — пресёк неиссякаемый поток восторгов хозяин. — Во-первых забудь про мудропедию. Я за жесткое разделение ответственности и труда, и пока ты работаешь на меня, ты должен помнить, что за мудропедию у нас отвечает Султан. Им и написано большинство статей, иногда неровных, но в целом не вызывающих серьёзных нареканий у самых признанных членов мирового научного сообщества. Му-мудропедия это, в конце концов, просветительский популярный проект, а не компиляция последних достижений науки за которыми следует лезть туда, как за последним словом истины.

— Но я мог бы… — дергаясь как перевёрнутый на спину жук жалобно засучил трескучими ножками Аарон.

— Вот именно поэтому тебе до времени и заказан в те края путь. Просвещение должно быть забавным и формировать полезную нам точку зрения. Султан идеален для этой роли. Кстати, информация к размышлению: статью о Рутмане писал он, от начала и до конца, без всякой посторонней помощи. На мой взгляд человек блестяще справился с поставленой задачей, подобных результатов мы ожидаем и от тебя. На своём участке нашего невидимого фронта.

— То есть, развлекая профессора Рутмана?

— То есть будучи для меня ловцом ценного человеческого материала, — всем видом давая понять, что не желает растерять последние крохи терпения отчеканил Скрябин. — Мне нужно много новых контактов по всему миру. Если человек случайно попадает в это забытое судьбой место, от тебя зависит, захочет ли он вернуться сюда снова. И Рутмана в качестве приманки не использовать. Пока ещё не настала пора повторно предъявлять его миру.

На удивление всех посвященных в проект, работа закипела. Ехиднин не успевал ворочать языком. Слух о харизматичном проповеднике сквозняком пронёсся не только по всей Восточной Сибири, переправился через Енисей, достиг Уральского хребта и перевалив через него буквально прошел по всей Руси: Великой, Малой и Белой.

Буквально через месяц после судьбоносного второго разговора с хозяином заведения, Аарону нанёс знаменательный визит сам Лазарь Свердлов, человек отвечающий за зрелищные мероприятия не только в Ленинабаде, но по всему Западному побережью, а по факту и на остальной территории острова. Деловой Свердлов без обиняков предложил молодому человеку деловое партнёрство.

— Сам я уже немолод, а пасынок мой еще мальчик. В вас виден потенциал. Находясь в здравом уме, я конечно же потребую от вас вложиться в наше предприятие и не могу обещать более тридцати процентов от общей доли…

— Я привык разговаривать как равный. И с равными.

— Слава еще не успела обрушиться лавиной, а уже лишила вас ясности рассудка, — покачал головой г-н Свердлов. — Поверьте мне как лучшему другу, это лучшее предложение за всю вашу бестолковую жизнь. Не стану кривить душой — сегодня я дал бы и больше, если бы не опасался что моя благоверная супруга отравит меня ромашковым чаем, который я привык употреблять на ночь, или апельсиновым соком, который обычно я пью натощак. Завтра, конечно же, ваша слава еще будет идти в гору, но через месяц она безусловно достигнет зенита, и тогда вы сдуетесь как накачанный гелием воздушный пузырь на гуманитарном празднике для убогих и нищих. Через две недели в Североамериканских Древлеправославных Согласиях впервые за последние тридцать лет собирается Великий Ковчег. Собирается, между прочим, по вашу душу. Когда последнее заседание закроется, моё предложение перестаёт действовать. У вас в запасе несоразмерно большой срок, чтобы определить собственную судьбу.

— У меня нет накоплений, чтобы вложить их в ваше дело… Если, конечно же, вы не поверите моему благородному слову порядочного человека.

— Не сомневаюсь в благородстве вашего слова, молодой человек, только я принципиально не занимаюсь благотворительностью. Я конечно даю просящим у меня милостыню шанс, но всегда заставляю их отрабатывать. Причем отработать придётся не просто по полной, но вдвойне. Едва ли у вас возникнет возможность когда-нибудь со мной расплатиться, а детей, насколько я понимаю, у вас пока нет.

— Я не собираюсь коротать свой век целибатом и обязательно обзаведусь семьёй.

— Желаю вам счастья на этом поприще. Но на исход дела это никак не повлияет. Слишком велик риск. Обратитесь за кредитом к кому-нибудь другому.

— Даже не знаю, что на это ответить. Нет ли у вас подходящего толстосума на примете?

— Ваш покровитель лучший вариант из возможных. Разве не так?

— Не хочу показаться неблагодарным, навязываясь ему с ещё одной просьбой… И потом, — спохватился молодой человек, — нас с господином Скрябиным связывают исключительно дружеские отношения на взаимовыгодной основе… Я бы не хотел оказаться в числе его должников. Это подорвало бы возникшее между нами доверие.

— Вот как? — усмехнулся престарелый импресарио, — тогда обратитесь с просьбой к тем, кто бомбардирует вас нынче корреспонденцией. Вы ведь знать не знаете, куда деваться от этих писем и подумываете, должно быть, нанять секретаря, но не представляете из каких средств станете платить ему жалованье? Ответьте на пять тысяч писем и попросите смешную символическую сумму в долг, допустим по пятьдесят копеек с адресата. Я не стану торопить вас с выплатой всей суммы. Разумеется, если поступления прекратятся весь внесённый задаток остаётся мне, а наше соглашение аннулируется.

— Да, вы умеете мотивировать, — горько усмехнулся Аарон, — и почему интересно, при таком уме и талантах, все финансовые нити до сих пор находятся в руках господина Бухарина, а не в ваших?

— А кто вам говорил, что я беднее господина Бухарина, или что именно он полностью контролирует собственные дела?! — многозначительно подмигнул Лазарь Бернгардович. На том их беседа и завершилась. Ехиднин написал несколько писем по рекомендации антрепренёра, но потом нехорошие предчувствия охватили его и он решил обратиться за советом к двум наперсникам г-жи Ставрожич: г-ну Керенскому и бывшему князю Глинскому.

Не известно ли вам, Александр Фёдорович к кому и на каких условиях мог бы я обратиться за достаточно серьёзной суммой?

Обычно г-н Керенский извивался речным угрём, пускал слюни и смеялся как субъект совершенно ненормальный, пытаясь одновременно укусить молодого миссионера за ляжку, но тут вдруг повёл себя на удивление адекватно.

— Хотите сделать пластическую операцию и сбежать в Америку? Возьмёте меня с собой? Могу порекомендовать вам потрясающего хирурга. Он практикуется как раз в мотеле напротив, его окна выходят на ту же сторону, что и мой номер. К сожалению, этого выдающегося китайца когда-то лишили медицинской лицензии за то, что он оказывал помощь независимым и амбициозным молодым женщинам. На родине и в Согласиях по его делу даже вынесен заочно судебный приговор. Причём, если в Америке ограничились справедливым тридцатилетним сроком заключения в каторжной тюрьме, в Китае за такую малость приговаривают к смерти. Этот мир до сих пор существует по варварским обычаям и несправедливым законам. Выправку новых документов я также могу взять на себя. Говорят, что в согласии Юта каждому престарелому человеку полагается место в пансионе, напоминающем Эдемский сад, и весь персонал там состоит исключительно из райских гурий, призванных исполнять самые сокровенные и влажные наши мечты!

Здесь г-н Керенский похотливо хихикнул и пустил слюну. Ехиднин, опасаясь, что собеседник впадёт в обычное состояние, довольно болезненно ущипнул его.

— Ой! — вздрогнул Александр Фёдорович. — Только не нужно давать воли рукам, ладно!? А то вы совсем становитесь как моя Риночка. Черствая и холодная особа. Раньше за мной наблюдала другая строгая госпожа… К сожалению та состарилась и абсолютно утратила презентабельность… Так на чём мы остановились?

— Необходимо где-то достать деньги. Притом немалые.

— Приятно всё-таки, что вы вовремя взялись за ум, милый юноша. Все эти разговоры о Боге и о русской судьбе прекрасны, без них наш мир напоминал бы палату дома скорби. Но они совершенно невыносимы на пустой желудок. Уверяю вас, будь в моих руках сегодня законодательная власть, я бы запретил вести дискуссии лицам не обладающим годовым доходом в пять тысяч. Именно с этой суммы начинается жизнь достойного именоваться собственным именем человека. К сожалению я всегда оставался идеалистом и поэтому не могу похвастаться сегодня столь замечательным статусом. Рина Ильинична считает, что для мужчины в моём возрасте излишество иметь любовницу. Подозреваю, что у неё самой серьёзные осложнения на этом фронте… Во всяком случае, я не знаю достаточно трезвого молодого человека, который поимел бы её, не имея при этом своих крайне несовместимых с искусством любви планов…

Старик закатил глаза и снова хихикнул. Аарон, скрежетнув зубами против воли потянул к нему руку, но Керенский ловко извернулся и даже до крови прихватил молодому человеку палец зубами.

— Оставьте свои репрессивные импульсы, мы с вами не в пестелевом доме, и вы не санитар. Мне вообще нравятся женщины.

— Мы говорили об одном важном деле…!

— Ну да, конечно. Есть три человека у которых можно разжиться наличными. Один Скрябин, но он скряга. Другой Свердлов, но он проныра. Или дама из пестелева дома. Шикарная натура, я бы так и взял её сзади… — В уголке стариковского рта скопилась вязкая жижа. Аарон обернул палец платком, пытаясь остановить кровь.

— Хуже всего, что денег они нам не дадут. А если мы попытаемся уйти с деньгами, отследят и жестоко проучат. Поимеют со всех сторон. Вы же и окажетесь им кругом должны. Так что приятно было предаваться мечтам вдвоём, но мне пора на массаж. Позовите Викторину, пусть она откатит меня в районную поликлинику.

Бывший князь оказался куда более внятен и лаконичен.

— Все, кто пытался обмануть систему либо получили по полной, либо бесследно исчезли. Дураки напрасно надеются на то, что кому-то из пропавших удалось сорвать джек-пот. Оставьте мирские дела умным людям, а сами продолжайте окормлять лишние души.

— Простите, но это дурной тон давать советы там, где вас не просят, чтобы уйти от ответа на основной вопрос. У кого можно одолжить недостающую мне сумму?!

— Вы нарочно производите впечатление идиота, или вы на самом деле настолько глупее, чем кажетесь? — спросил Глинский, прищурив один глаз. Второй глаз производил впечатление вставленного, стеклянного.

— Знаете, если вы решили продолжать в подобном тоне…

— Вот что, милый юноша. Я уже слишком стар, чтобы изменять своим привычкам. Здесь я нахожусь по собственному выбору. Другие, более сговорчивые господа, на моём месте предпочли иную судьбу, им даже не пришлось слишком извиваться и подлаживаться под чужое дурновкусие. Жалел ли я когда-нибудь о сделанном мною выборе? Нисколько. Возможно, оказавшись сегодня в столь же щекотливом положении, я повёл бы себя более сдержанно. Но сослагательное наклонение, как говорил Ленин, мой старинный закадычный приятель, неведомо истории. Поэтому, с вами и любым другим я могу позволить себе ту же прямоту и откровенность, которую допустил себе когда-то с Императором, развеяв таким образом любые надежды на помилование. И, даже рискуя лишиться вашей ко мне привязанности, — здесь бывший князь недобро усмехнулся, — скажу прямо, называя вещи своими именами. Оставьте эту художественную самодеятельность, подожмите хвост и с провинившимся видом спешите к своему хозяину.

— Я свободный человек, не имеющий иных хозяев кроме нашего Небесного…

— К Скрябину на подогнутых лапках семени, святой ты Франциск! — перебил старик Глинский грубо. — И молись всем, кому продал душу, чтобы тебя не опередили те, к кому ты полез за советом раньше меня. Тебе ведь не нужен был совет, правда? Просто пытался найти осла, на которого можно свалить своё предательство.

Аарон обиженно закусил губу и решил, что продолжать торг не имеет смысла, но доброму совету внял и был вознаграждён за то сторицей. Предложение Свердлова оказалось нехитрой проверкой лояльности.

— Я уж было забеспокоился, что он не пройдёт столь элементарный тест, — усмехнулся Скрябин, обращаясь к внуку, когда Аарон попросил у старика внести за него залог.

— Ты настолько не любишь обижать людей, дед?

— Мне наплевать на чужое счастье и чужую боль, — хмыкнул хозяин, — каждый из нас заслуживает всего, что огребает, хотя и не каждый получает сполна по заслугам. Судьба бывает капризна. Одному она авансом раздаёт награды, а другому одно наказание. Мелкое двурушничество моих людей не заслуживает иной реакции с нашей стороны, кроме остракизма. Усваивай этот урок, ведь когда-нибудь тебе придется принять на себя построенную мной империю.

— Ты не свернул бы ему шею, если бы он тебя кинул?

— Чтобы угодить из-за столь мелкого дрища в пестелев дом?

— Думаю, тебе удалось бы договориться с их начальством.

— Наверно ты прав. Но ни одна ничтожная жизнь на этом паршивом архипелаге не стоит таких усилий. К тому же он избавил нас от необходимости воздаяния.

— Если люди поймут, что ты способен прощать, они могут счесть это за слабость.

— Разве я дал понять, что настроен прощать? Кто знает, может лишиться нашего покровительства намного страшнее, чем банально свернуть себе шею?

Здесь интуиция подсказала Аарону насколько важно быть честным до конца, когда имеешь дело со столь опытным человеком. Он поведал о своих сомнениях, и о разговорах с Керенским и бывшим князем.

— Видишь, внук, — сказал Вячеслав Михайлович всё с той же странной улыбкой, — если человек безнадёжен, то в этом не всегда бывает только его вина. Веди я другую кадровую политику, у меня не совсем не осталось бы людей на которых я могу положиться, совсем как у бедного Николая. Но этот человек небезнадёжен, и в этом не его заслуга, а наша…

— Ты даёшь им слишком много свободы, дед.

— И это окупается, если они отрабатывают вложенные в них усилия. Он отработает. Отработает всё до последнего алтына. Отработает за других.

— С какой стати мне нужна такая благотворительность? — попробовал взбрыкнуть объезженный Аарон, но понимал, что его протест похож на трепыхание выловленного пескаря, которого вот-вот бросят в закипающую уху.

— Это всё вложено в бюджет, в том числе и наши риски и убытки. Между прочим, профессор Рутман отзывается о тебе на удивление одобрительно, сынок… Продолжай трудиться и возможно твои усилия приведут нас к успеху…

— А что мне ответить Лазарю Бернгардовичу?

— Мы с Лазарем потолкуем и решим, разумно ли использовать тебя как еще одну говорящую голову.

Аарон понуро отправился отвечать на письма и развлекать полоумного Рутмана. Несколько дней спустя Свердлов, зайдя в «Интимные уголки» пропустить стаканчик перед обедом, подозвал проповедника к себе и сообщил, что они с партнёрами поразмыслили и решили, покамест проповеди миссионера в эфир не пускать.

— Как-никак Сахалин это светское секулярное государство, в отличие от Империи, где попы и их бестолковые работники лезут повсюду. Не надо огорчаться и принимать это на собственный счёт. Говоря начистоту, всё было решено заранее.

Прошло около полугода и ажиотаж вокруг проповеди Ехиднина стал как-то сам по себе спадать. Однажды Вячеслав Михайлович вызвал его к себе в утренние часы и сообщил, что нашел для профессора Рутмана другую няньку.

— Мне что же, перебираться обратно в пустой контейнер?

— Зачем же. В мотеле на тринадцатом этаже освободился номер. Один очень многообещающий, но не оправдавший надежд художник, впав в белую горячку, допустил несколько опрометчивых поступков и его закрыли. Чтобы ему было куда возвращаться, я выступил гарантом, и теперь вы можете спокойно вселиться в его жильё.

— А что будет, когда он вернётся?

— Во-первых, — усмехнулся хозяин своей странной улыбкой, — не припоминаю, чтобы на нашем веку кто-нибудь возвращался. А во-вторых, вы должны больше доверять мне.

— Вы знаете, что я полагаюсь на вас всецело, — заметил Аарон, — но даже вы не вечны. Мне следует озаботиться, на случай если ваши наследники сочтут, что они не нуждаются в моих услугах.

— Я упомянул о вас в своём завещании, — ответил старик сухо, но не прекращая улыбаться. — Уверяю вас, что наша основная партия еще не сыграна. Пока вы нужны нам, можете быть покойны за будущее. И оказанных нам услуг мы никогда не забываем.

Вечером, перебравшись на новое место, Ехиднин на правах соседа зашел к бывшему князю и пересказал случившееся.

— Это он так даёт мне понять, что мы в расчёте или у него и правда есть для меня новая миссия?

— Зачем вы явились с этим ко мне?

— Когда-то вы оказали мне услугу…

— И теперь вы просите меня о новой? Я не приятельствую ни со Свердловыми, ни со Скрябиными.

— Но вы лучше других понимаете чужие мотивы…

— Допустим. И какой мне смысл вам помогать?

— Тот же, что и в прошлый раз.

— Тогда это была прихоть. К тому же, если бы я не прочистил вам мозги, вы могли бы навредить и себе, и окружающим.

— Что для вас окружающие, князь?

— И то верно. Ну хорошо. Напрягите мозги и скажите, почему Скрябин вообще удостоил вас своим вниманием?

— Очевидно он надеялся на мой успех. Не так?

— Вы понимаете, что в случае успеха вы неизбежно превратились бы в проблемного подчинённого? Почти наверняка вас обуяла бы звёздная болезнь.

— Христианская аскетика защищает нас от подобных пороков…

— Ну допустим. Не хочу вступать в ненужный никому спор. Что делал бы Скрябин с вашим успехом?

— Понятия не имею. Возможно пытался бы извлечь из него какую-то прибыль… Так?

— Как вы это себе представляете? Вы готовы собирать с людей дань в пользу своего партнёра? Или убеждать их вкладываться в его предприятия, которые могут оказаться не вполне законны…

— Скрябина интересовали связи с материком. И в определённом смысле мне удалось их наладить.

— В каком именно смысле?

— Раньше я получал море писем из самых отдалённых точек земли, отовсюду где сохранились русские диаспоры.

— Вы понимаете, что это всё были письма счастья?

— В каком таком смысле?

— В прямом. Знаете, что такое письмо счастья?

— В общих чертах. Это когда ты получаешь письмо, которое должен скопировать в нескольких экземплярах и разослать своим знакомым.

— Помимо прочего, каждого получившего такое письмо просят совершить еще какую-то маленькую услугу. Которая должна вскоре принести большие дивиденды. В нашем случае: написать своими словами одному сахалинскому миссионеру.

— Зачем Скрябину было использовать такой ценный ресурс?

— Может быть для того, чтобы привлечь к вам внимание неких нужных ему людей? Конкретных людей с весьма определёнными возможностями, дружба с которыми сулит господину Скрябину немалые преимущества.

— Вы знаете о ком именно идёт речь?

— Всего лишь догадываюсь. Но не стану делиться своими предположениями с вами, дабы не лишать вас удовольствия самому сделать это открытие.

— И мне не удалость заинтересовать этих загадочных людей?

— Думаю, что хотя бы отчасти план господина Скрябина реализовался. Если вы проявите вдумчивость и наблюдательность, то получите шанс самостоятельно убедиться в этом.

— Если не в обратном. В любом случае, я сыграл свою роль и больше никому не интересен. Благодарю вас, князь, за разъяснения.

— Думаю, у вас есть основания надеяться на лучшее. Господин Скрябин не привык разбрасываться лояльными людьми. А вы, благодаря мне, однажды уже засвидетельствовали свою лояльность. В любом случае, будьте начеку. Вероятнее всего, скоро вам предстоит куда более скрупулёзная проверка.

…

5. звон в темноте

В последнее время дела шли из рук вон скверно. Приходилось мириться, что тебя принимают за городского сумасшедшего. То есть никогда и ни при каких обстоятельствах Аарон принимать подобную перспективу не желал и мириться с нею не собирался. Вслед за своим любимым поэтом Бродским он старался всячески избегать статуса жертвы, но обстоятельства неизменно складывались таким образом, что из него пытались сделать козла отпущения или просто бездумного жертвенного барана.

Вчера Ехиднин бесповоротно решился предпринять достаточно дерзкую инициативу, дабы окончательно вернуть в свои руки постоянно выскальзывающую судьбу. Ничего столь амбициозного он не пытался провернуть с тех времён, когда собирался заделаться деловым партнёром г-на Свердлова, совладельцем его сети интеллектуальных казино. За те несколько лет, что прошли с того поворотного момента, игровая сеть к неудовольствию бухаринских успела основательно расшириться и обогатиться собственной историей. Аарону казалось, или на его глазах действительно тектонически менялся мир. Идея общей судьбы, придуманная когда-то в конце пятидесятых палеонтологом Ахматовым, лауреатом менделеевской премии, умницей и чудаком, несколько десятилетий казалась неосуществимой блажью гения. Потом на неё стали смотреть сквозь пальцы, но уже удерживая подолгу взгляд, наконец нашлись безумцы подобные Аарону… Тут надо ясно определиться, дорогие братья и сёстры, никакой общей судьбы в том понимании, какое вкладывали в эту концепцию Ахматов, Дроздовский, Рутман или семейство Лучниковых, Ехиднин в упор не видел и само сближение между материковой цивилизацией и дальневосточными маргиналами считал если не вредным, то во всяком случае крайне опасным для обеих версий современных русских культур. Не ходите дети в Африку гулять, пелось в чрезвычайно популярной во времена его детства песенке. А ведь Африка это всего-навсего другой климат и другая раса. Аарон питал устойчивое убеждение, что негры это те же люди, что и белые или монголоиды, а вот местные жители пожалуй не совсем. Когда он только оказался здесь по воле опрометчивого случая, принявшего облик случайного и не совсем разумного выбора, он долго не мог отделаться от странного ощущения, а потом когда осознал его причину, то не готов был примириться с вытекающими из неё выводами. Здесь как будто начиналась совершенно другая планета и не люди населяли её, точнее всё еще люди, но уже предвестники какого-то совершенно нового биологического вида, пока неокончательно сформированного в тайных лабораториях эволюции. Скорее всего это был тупиковый вариант развития. В массе своей колонисты либо гибли, либо опускались до незавидного состояния, которое свободный и состоявшийся человек вряд ли предпочёл бы физической смерти. Сторонники доктрины общей судьбы объясняли это падение совершенно обыденными обстоятельствами, такими как влияние среды, проявление дурной наследственности или огрехи в воспитании. Раньше Аарон может и согласился бы с подобной концепцией, но теперь едва сдерживал снисходительную улыбку, едва собеседник начинал распространяться о чём-либо подобном. Наверно именно эта гримаса на обычно непроницаемом лице хозяина еще недавно приводила его в смятение, так что временами даже пугала. Так улыбается тот, кто понял неприглядную и неизменную истину. Времена господства человека на земле подошли к концу, на смену ему идёт нечто настолько непривычное, что по сравнению с этим новым величайшие злодеи двадцатого века кажутся безобидными и по-своему обаятельными персонажами детских литературных комиксов. Профессор Рутман познал истину, и это свело его с ума, Ахматов растворился словно его и не существовало раньше. И только такие тираннозавры, как Свердлов и Скрябин сумели выжить и извлечь за счёт будущего свою выгоду. Ехиднин не питал иллюзий на их счёт. Он понимал, что дело его покровителей скорее всего отнимает у человечества последние шансы на будущее. Вместо того, чтобы попытаться установить с эволюцией контакт и постараться заключить сделку, они нещадно эксплуатировализавтрашний день в пользу сегодняшнего, тем самым отнимая его у собственных детей. Или у тех, с кем их детям через каких-нибудь пятнадцать–двадцать лет придётся иметь дело.

Подобная перспектива пугала Аарона до последнего дня, но внутри у него всё это время зрело ассиметричное решение. Глупо погибать вместе с остальными ради красивого жеста, и если не удаётся спасти многих, следует спасать избранных. А начинать придётся с самого себя. Если, допустим, людены будущего примут решение сделать экологические условия существования на планете невозможными для дальнейшего продолжения вида homo sapiens, следует заранее обеспокоиться для себя местом в бункере, который наверняка уже где-то строят для избранных представителей исчезающего вида, а уже потом думать о тех остальных, которых ты, как древний Моисей в силах вывести из постапокалиптической пустыни грядущего.[1]

План Аарона был прост, как яйцо. Свердлову нужен Скрябин, Скрябину нужен Лучников с его фондом, а Лучникову необходим свой сотрудник, которого он надеется завербовать из новоприбывших колонистов, потому что не доверяет первым двум, хотя и вынужден с ними сотрудничать. Если бы Аарон находился на его месте, то действовал бы совершенно так же. Аарону нужны Скрябин и Свердлов. У хозяина начались какие-то неполадки со здоровьем, как-никак почти столетний возраст начинает давать о себе знать. Если бы не последнее обстоятельство, Свердлова можно было бы спокойно сбросить со счетов. Аарон сам нашел бы ему замену. Сделал бы крупьё Гришу Ракитина, вот была бы забава, учитывая что Григорий Алексеевич по-прежнему не переваривает Аарона, но вынужден будет его слушаться, ради места в иерархии. Но Скрябина скоро не станет, его пора сбрасывать со счетов, а значит Лазарь Бернгардович единственный, кто без ущерба может занять свободное место. Всё на себе Аарон не потянет. Он был разумным человеком и прекрасно понимал пределы собственных возможностей, в отличие от представителей зарождающейся новой формы. Для этих любые табу лишены проблесков смысла, они умеют либо побеждать, либо гибнуть бесповоротно. То что в настоящем они чаще гибнут, проигрывая таким как старший Скрябин не должно вводить нас в оптимистическое заблуждение. Рано или поздно мир перевернётся и всё станет на свои места, человечество отправится в архив, а пришедшие ему на смену выстроят новые иерархические связи. Умные люди называют этот сценарий свободой.

План был прост. Любой человек завтрашнего, или вернее уже не вполне человек, справился бы с ним играючи, как с приготовлением лёгкого утреннего завтрака, состоявшего из кофе с тостами. Всё однако пошло не так. Один из прибывших почти сразу же оказался в лапах людей хозяина, второй собрался ехать в мотель. Аарону как будто повезло, потому что сорокалетний недотёпа по непонятной причине не сумел договориться с рикшей и решил идти пешком. Тут-то его и удалось подловить, но миссионер нервничал, готовясь к неприятному моменту. Он понимал, что следует действовать нахрапом, потому что второго шанса вернее всего не будет и с самого начала использовал неверную ноту, оказавшуюся роковой:

— Вы верите в Бога!? — в лоб задал вопрос он, выскакивая наперерез Уинстону Смиту из подворотни.

— Sorry… — в ужасе отпрянул тот, едва не свалившись в свежевырытую канаву. Канализация в старом городе окончательно прогнила и её приходилось постоянно латать, потому что Владимир Александрович, протеже г-на Бухарина, выиграл конкурс на строительство новых коммуникаций и куда-то слил финансирование. По бумагам реконструкция всех коммуникаций была уже трижды произведена[2].

— Простите! — попытался исправить нелепость ситуации Аарон, — я обычно не рву с места в карьер, но сегодня ситуация совершенно исключительная. — Вы не могли бы завернуть со мной ненадолго в одно место, мне совершенно необходимо взять у вас интервью. Осторожнее!

Здесь он схватил пятившегося, как рак, бритиша за запястье, чем окончательно перепугал его.

— Вы журналист? — спросил Уинстон, зажмурясь от ужаса и очевидно решив, что всякое сопротивление маньяку бесполезно.

— Я?! Да… Можно сказать, что в каком-то смысле я именно журналист… — проблеял кудлатый Аарон, которого простой вопрос со стороны добычи почему-то сбил с толку. — Я хроникёр, — тут жедобавил он, приходя в себя.

— Я бы не хотел как-то комментировать обстоятельства моего прибытия сюда… Я не готов.

— Вообще-то я не пытался заполучить с вас материал, а напротив стремился предложить вам помощь… — Аарон воодушевлённо входил в нужную колею, но тут произошло то, что неминуемо должно было случиться и что всякий имеющий представление о средствах массовой коммуникации человек обязан был учесть и предвидеть. Ватагой налетели другие щелкопёры, оттеснили Ехиднина в сторону, а когда он попытался противостоять их напору, столкнули его в лужу. Мокрый и побитый он понуро брёл к себе домой, мечтая о подогретой постели и горячей ванной… Увы, за неуплату несколько недель назад в номере отключили горячую воду, так что он совершенно не мог позволить себе подобных невинных излишеств, и к тому же в его жилище с самого начала был только душ. Низко склонив голову, он шел, чмокая полными грязной жижи башмаками, которые тоже не было никакой возможности просушить, не говоря уже о давно назревшей необходимости приобрести новую пару. Аарон чувствовал себя совершенно опустошенным, когда на углу Буташевича и Сынов Анархии внезапно задребезжал таксофон.

— Слушаю, — Ехиднин сомнамбулически протянул руку и приложил трубку к уху.

— Попытка засчитана. Больно смотреть, как вы совершаете одну и ту же ошибку.

— Кто вы?!

— Я по поручению тех, кто не одобряет подобную самодеятельность. Но сочувственно относится к инициативе. В следующий раз, прежде чем пытаться завязать свою игру, согласовывайте действия. Слава партии родной, что вы не успели ничего испортить. Владимирский и Петерс вовремя подоспели.

— Я никогда не разговариваю с неизвестными, — декларировал Аарон и с нажимом опустил трубку на рычаг. Аппарат тотчас задребезжал снова. Миссионер вспомнил, что таксофон на этом углу обычно никогда не работал, если приспичило позвонить приходилось идти три квартала до Пестеля. Там напротив отделение бухаринской кассы взаимовыгодной помощи, и телефонная будка попадала в поле наблюдения аж двух камер. «Какой вообще смысл пользоваться городским аппаратом, если тебя всё равно снимают?» — подумал Ехиднин отрешенно. Каждому поселенцу в реабилитационной службе выдавался личный коммуникатор, но островитяне старались не использовать его без особой нужды, оставляли в номере отеля и звонили только на работу, у кого таковая была. Бытовало заблуждение, будто именно через дешевые личные телефоны материковое правительство собирает данные на граждан. Некоторые параноики доходили до того, что опускали свой коммуникатор в кастрюлю с кипятком. Как будто Тайный департамент не одна из самых могущественных организаций на этой планете, и ресурсы их ограничены настолько, что они не могут отследить того, кто не носит их маркированный светящийся ошейник. (Про ошейник Аарон когда-то смотрел снятый русскими эмигрантами в Голливуде триллер). Телефон продолжал звонить бесперебойно и настойчиво. Он вздохнул и поднял трубку снова.

— Не нужно взбрыкивать и демонстрировать характер.

— Передайте Вячеслав Михайловичу…

— Вы ошибаетесь, — где-то на линии щелкнуло и шумовой фон в трубке прекратился. — Я звоню по поручению того, кого мы все представляем, а ваш начальник только исполнитель.

— Если это так, — сказал Аарон, — то вряд ли я смогу быть вам чем-то полезен. С господином Скря…

— Не нужно называть имён.

— С …тем, кого вы не представляете, меня связывают личные обстоятельства и конкретные обязательства. Вам же я не обязан ничем.

— Мы знаем, что переговорить сахалинца совершенно не представляется реальным. Если бы двое из ваших начали важный для обоих спор, он наверное продолжался бы, пока один из вас не умер, после чего другой продолжал бы ему оппонировать пока смерть не приберёт и его. Послушайте, что я скажу вам, Аарон Яковлевич. Если вы еще раз бросите трубку, или каким-либо альтернативным образом выразите свой протест, пеняйте на себя! Договорились?

— Что вам нужно?

— То же, что и вашим непосредственным работодателям. Будьте завтра в сквере, на дороге в центр толерантности. Разверните свою наглядную агитацию, сделайте всё чтобы добыча опять не ушла от вас. Непосредственно англичанина не трогайте. Если он будет не один, а он будет не один, направьте все усилия на того, кто придёт туда с ним.

— А если…

— Если он будет один, найдите того кто нас интересует и займитесь им. Желаю успехов, они вам понадобятся чтобы вполне оправдать своё жалкое существование.

В трубке снова щелкнуло и абонент отключился. Двигаясь как в замедленном кинокадре, Аарон нажал на рычаг, а после набрал номер «Интимных уголков». Ответили сразу, после первого гудка. На линии был сам хозяин.

— Чего тебе еще надо, Аарон?

— Откуда вам…

— Ты весьма характерно сопишь и потом, этот таксофон на углу…

— Я только что имел весьма странный разговор…

— Не будем об этом, по телефону. Если хочешь что-то обсудить, приходи завтра, сразу же после открытия биеннале. Здесь тебя будет ждать маленькое поощрение. Возможно я задержусь. Навалилось сразу столько дел.

— Но меня… я…

— Действуй по велению сердца, оно не подскажет тебе дурного.

Хозяин замолчал. Тишина на линии была звенящей, Ехиднин решил уже что старик отключился, когда послышалось:

— Аарон…?

— Да-а!?

— Я ценю то, что ты пытался сразу же меня предупредить.

[1] В наши задачи изначально не входило как-то комментировать причудливые фантазии г-на Ехиднина, но либо он чем-то серьёзно досадил нашему беспристрастному рассказчику, так что тот решился оговорить его в ответ, либо слишком увлёкся чтением фантастической литературы, посвященной футурологической тематике.

[2] Подробнее см. об этом «История одного острова» в девяти томах, В. Ф. Смит, Севастополь, 1998 г., или одноимённый документальный сериал того же автора, вып. 126.

6. ненужные люди

Дорога через сквер была самым прямым путём к центру толерантности. Если же по каким-то своим причинам никуда не спешащий прохожий пытался обойти это место, он неизбежно натыкался на здоровенную котловину, называемую в просторечии просто Ямой, либо попадал в интернациональный район, считавшийся небезопасным. Интерпационал замышлялся когда-то проектировщиками Ленинабада, как промзона. Тогда еще, когда председатель Ленин был амбициозный и молодой, хотя уже плешивый, люди не знающие основ экономики верили в абсолютную пургу о том, что стоит только острову обрести подлинный суверенитет, как он сделается самым богатым и счастливым местом на земле. Относительно счастья Аарон Ехиднин здесь впрочем готов был согласиться с простыми сахалинскими обывателями, а вот с богатством всё обстояло куда неоднозначней. Аарон считал, что подлинная свобода (возможная только в избавленном от гнусных клерикалов Боге) не может обходиться без постоянных жертв. Как говорил один из прогрессивных светочей человечества, только тот кто каждодневно идёт на смертный бой, достоин победы… Миссионер энергично тряхнул кудлатой черной гривой, сгоняя с себя философическую оторопь. Сейчас ловцу следовало обострить свои охотничьи инстинкты и сосредоточиться на основноых инстинктах.

Итак, на месте промзоны председатель Ленин собирался строить конкурентоспособные заводы и фабрики, чтобы подобно индийцам закидать необезличенный мир свободной и конкурентоспособной продукцией, но видимо что-то не срослось, и вместо действующих предприятий остались склады.

— Мы не должны зацикливаться на материальном, — как говорил учитель Рутмана и сподвижник Ильича академик Лупанарский, — единственный товар, который Сахалин должен предъявлять остальному миру — это высокий интеллект.

— Интеллект, Василий Анатольевич, нуждается в архиисключительной мотивации, — ехидно щурясь подковыривал его председатель, — правильно я понимаю, товарищ Бухарин?

Как бы там ни получилось, но дело г-д Ленина и Бухарина прогорело, а заброшенную территорию захватили под свои нужды ирландские путешественники и китайские ремесленники. Белые избегали появляться в этом квадрате и требовали, чтобы зона была отгорожена от города настоящими кордонами. Поэтому к центру толерантности оставались лишь два пути: напрямик, или огибая Яму.

У Ямы имелась своя долгая история. На этом месте консул Лермонтов возвёл некогда монумент жертвам Хабаровского похода на кургане. Напоминание о царском деспотизме простояло почти сто лет, пока однажды молодой тогда еще председатель Керенский не поднял вопрос: олицетворением чьих раболепных традиций является курган и какие героические страницы прошлого должны воодушевлять подлинных патриотов острова свободы? Состоявшиеся дебаты, как обычно ни к какому очевидному решению не привели, ссоры между нравственными авторитетами и прочими интеллектуалами города продолжались не один день, а затянулись на бесконечные недели и месяцы. Памятник, между тем, неоднократно подвергался люстрациям со стороны культурных и сознательных вандалов. Несколько раз его обливали разноцветной краской, цвет акцентировал проблему, которую желал поставить перед согражданами очередной акционист, а Евгений Семёнович (Eugene Petlura) Петлюра, взобравшись на голову военного коменданта Лунина совершил акт сознательной дефекации, что было воспринято обществом буквально в штыки. Михаил Сергеевич Лунин оставался, пожалуй единственным участником тех далёких и трагических событий, пользовавшийся одинаковым уважением горожан с самыми контрпротивоположными фундаментальными принципами. Во избежание дальнейших недоразумений монумент демонтировали, а курган срыли, Петлюре же удалось отделаться непродолжительным гражданским порицанием.

Пару лет спустя в Болотных Пóгибях появился странствующий проповедник Еврибинда Дхож, предложивший построить на освободившемся месте храм красоты и вселенской любви. Учение Еврибинды долгое время пользовалось спросом, ему удалось получить подряд на произведение строительных работ, разбить сквер в котором сидел теперь Аарон, обнести пустырь на месте кургана забором и даже выстроить себе скромный особняк, в котором ныне и располагался центр толерантности. У создателя экзотического культа были весьма амбициозные виды на дальнейшую эксплуатацию всего острова, но тут подвернулся Ленин и разрушил все его замечательные планы.

Сперва Ленин обещал каждому жителю местечка Пóгиби по дворцу, потом подсчитал площади и решил строить город будущего. Как грибы начали расти новые здания, нынешние мотели, которые новый председатель поначалу считал временными бараками для армии рабочих. Но оказалось, что белый человек по самой природе своей неприспособлен к свободному физическому труду, так что пришлось воспользоваться хлынувшей с материковой части ордой азиатских гастарбайтеров и ирландских подрядчиков, которые принципиально не желали селиться в спроектированные командой Ленина комфортабельные, но экономичные помещения. На благо всё это столпотворение вавилонское самостоятельно решало свои жилищные и прочие проблемы, так что немного поодаль от возводимого Ленинабада вырос сам собой чайна-таун. Город получился не таким современным и эффектным, каким выглядел в проекте. В конце концов, председатель был вынужден отложить реализацию окончательного проекта до лучших времён. Между тем забор вокруг пустыря на месте бывшего кургана с монументом примирения постепенно ветшал и во многих местах прохудился. Тут-то и подвернулся кстати бухаринский проект жилищно-делового комплекса «Город счастья».

— Мы не смогли сделать образцово-показательным мировым центром весь Ленинабад, — объяснял потенциальным инвесторам Николай Иванович, — но что нам мешает построить идеальный город будущего в отдельно взятом квартале?

Председатель выразил разумное сомнение по поводу того, не приведет ли это к имущественным и культурным расслоениям в монолите ленинабадского общества, по базовому замыслу свободного и равноправного.

— Увидев наглядную возможность, люди несомненно захотят жить лучше. И попытаются реализовать это стремление.

— Но насколько может оказаться удачной эта попытка? — не сдавался председатель. — Не приведёт ли она к обострению классовых противоречий?

— Я полагаю, что наша разумная социальная политика поможет минимизировать подобные риски, избежав острых углов. К тому же, мы рассчитываем на помощь штатовских товарищей, которые пожелают вложиться в наш дерзкий эксперимент.

Бухарин выиграл дебаты. Вскоре на место пустыря нагнали экскаваторов и вырыли самый рекордный в истории по диаметру и глубине котлован.[1] Забор, ранее отделявший пустырь от остального мира, а теперь окружающий зияющую яму, местами подправили, но на отдельных участках, например в том месте, где пролегала дорога на Пестельбек[2], ограждение попросту отсутствовало. Кружной путь был задымлен выхлопами грузового транспорта и опасен. Между Ленинабадом и Пестельбеком почти непрерывно неслись на большой скорости грузовые фуры, а на трассе не предназначенной для пешеходов не было даже тротуара.

Ни один в здравом уме господин, не говоря уже о представительницах куда более разумного и приятного пола, не решился бы огибать Яму просто для того чтобы обойти сквер. К сожалению, люди в массе своей существа преимущественно иррациональные и склонные к ипохондрии. Эти люди всегда пугаются необъяснимого и порой готовы неосознанно рисковать жизнью ради того, чтобы описать мир как можно проще.

Сквер облюбовали для своих радений ничтожные. Нельзя сказать, что это было единственное место их сборищ, поскольку отдельные завихрения и мелкие стайки этих до странности человекоподобных существ сбивались повсюду. В последние времена люди жаловались: невозможно буквально выйти на лестничную клетку, не наткнувшись на пару–тройку жалких двуногих тварей, шушукающихся о чём-то своём. Профессор Рутман, еще в ту недалёкую эпоху, когда он являлся бесспорным светочем ума, в одной научной статье, опубликованной в альманахе, выходящем в согласиях, предположил, что вторая сигнальная система ничтожных принципиально отличается от языка сапиенсов. Две особи, вступившие между собой в коммуникацию со стороны больше напоминают глухонемых, нежели людей с неповреждённым голосовым и слуховым аппаратом, между тем вербальная часть речи имела место. Хотя последние люди (die letzten Menschen) и говорили очень тихо, речь их была мелодичной и, как казалось, лишена любых шипящих согласных. Отдельные лексические единицы напоминали людские и фразы как будто были составлены грамматически правильно, но при этом общий смысл (если он вообще имел место) от человека разумного ускользал. С другой стороны, Рутман высказывал обоснованное подозрение, что полевые исследователи лецменшей могли недобросовестно выполнять свою работу, подверженные всеобщему суеверному ужасу, вызванному простым предубеждением. Невозможно также сбрасывать со счетов версию, что ничтожные используют в языке некий код, делающий смысл их речей смутным для непосвященных. Оппонировавший профессору академик Смирнов из Йельского университета, справедливо отмечал, что для введения подобной гипотезы необходимо сначала установить, являются ли ничтожные разумными существами, в том смысле в котором мы применяем понятие разум к человеку. Пока не доказано обратное, сердито отвечал Рутман, человек должен считаться разумным существом, иначе мы встанем на скользкую дорожку, неизбежно приводящую нас к обыденному нацизму. В отношении человека высказывание моего уважаемого коллеги совершенно справедливо, подхватывал академик, вот только беда в том, что возможно ничтожные не являются людьми. Упреждая праведное негодование многоуважаемого коллеги, следует заметить, что аргумент: всякий является человеком пока не доказано обратное никуда не годится, потому что с таким подходом мы скоро начнём считать людьми высших приматов, на благо уже доказано что им присущи некоторые признаки разума.

— Гитлер отказывался видеть людей в ирландцах, цыганах, цветных и умалишенных, — напоминал профессор, на что академик с неповторимым сухим смешком ссылался на закон какого-то Волкова[3].

— Всё дело в том, что ничтожные — существа возникшие в лабораторных условиях, они созданы на основе человеческих генов, что само по себе не может гарантировать их разумности.

— Не могли бы вы уточнить суть эксперимента, интересовался Рутман, — а также прояснить, где, когда и кем он производился?

— Вопрос, надо полагать риторический?

— Нет, уважаемый академик Смирнов, самый что ни на есть прямой.

— Тогда вы должно быть понимаете, что задавать вопросы на которые заранее известен ответ является дурным тоном?

— Дурным тоном, как мне кажется, является выдавать гипотетический эксперимент за реальный.

— То что исследования человеческого материала ведутся во многих лабораториях Восточной Азии ни для кого не секрет, как и то что мы, руководствуясь нравственными принципами безнадёжно отстали от китайцев и японцев на этом пути…

— Значит, вы считаете ничтожных китайской разработкой?

— Друг мой, — устало улыбался Смирнов. — Вы напрасно пытаетесь меня подловить. Я не знаю, кто ведёт данное исследование. Если давать волю фантазии, то я не стал бы сбрасывать со счетов ни Внутреннюю империю Унгерна, ни Японию, ни даже Советы. В конце концов, Канада тоже имеет выход к Тихому океану и могла бы позволить себе оккупировать для этой цели несколько малозначительных островков…

— Почему тогда не рассматривать Согласия в качестве подозреваемых?

— Потому, что это был бы слишком оптимистический вариант. Русские давно и безнадёжно отстают во всех прогрессивных разработках и весьма скоро утратят своё первенство.

— Тем не менее, ваша гипотеза о происхождении нашего предмета никак не влияет на вопрос моего исследования. Пока не доказано обратное к ничтожным следует относиться как к существам разумным.

Здесь академик, разводя руками, давал понять, что аргументация Рутмана настолько безосновательна, что вести дальнейшую полемику с ним бесполезно. Профессор увлеченный собственными доводами продолжал, упуская из виду последствия этого уничижительный жеста. Вполне вероятно, говорил он, мы являемся свидетелями нового скачка эволюции. Человечество находится в плену у созданных им языковых систем, изменить которые мы не в силах ввиду ограничений, которые накладывает на нас объективная реальность, принимающая форму нейробиологии. Человеческий мозг — уникальное явление, но возможности его отнюдь не безграничны… Мы не способны создать метаязык, хотя попытки такого воистину эйштейнианского и даже курчатовского прорыва в гуманитарных технологиях ведутся на протяжении всего ХХ столетья, результаты к сожалению удручающие.

Но похоже, мы вслед за Аароном слишком увлеклись давней теорией профессора Рутмана, которая, исходя из более современных исследований, не получила никакого подтверждения. Правда приходиться сомневаться: а также ли хороши эти молодые ученые, как и слетевший с катушек профессор? Не придётся ли нам усомниться в их компетентности?!

Есть вещи, наблюдать за которыми можно бесконечно. К числу прочих относится и ученая беседа двух научных мужей, оставим же их наедине с неисчерпаемой их аргументацией и не будем впадать в состояние подобное сомнамбулическому.

В дни, когда в центре толерантности затевались особые торжества, устроители обычно организовывал для ничтожных праздник в парке на другом конце города. Делалось это, разумеется, не из человеколюбия — ни одному здравомыслящему островитянину или гостю Сахалина никогда еще не приходило в голову считать несчастных обделённых судьбой людьми, подобными нам по своей природе, о чем бы там ни дискутировали Рутман со Смирновым, ничтожные воспринимались успешными людьми и простыми обывателями как нечто среднее между земным тараканом и пугающим представителем иной фантастической цивилизации в форме гигантского, наделённого непонятными когнитивными свойствами осьминога. Сущий Лавкрафт, как метко выразился некогда по этому поводу академик Лупанарский, еще до того как успел самолично угодить в пестелев дом. Нет, кураторы современного искусства отнюдь не спешили сделать для калик убогих нечто содержательно приятное. Они просто понимали, что их акционизм сам по себе является тяжким испытанием для просвещённой публики и никогда не соберёт достаточно соучастников и ротозеев, если по пути публику будет поджидать еще одно суровое испытание. Увести ничтожных на другой конец города было занятием кропотливым, но не сложным. Их как детей не достигших подросткового переходного возраста привлекали весёлый шум, яркие ярмарочные краски, фейерверки, карлики, великаны, бородатые женщины. Особым успехом у лецменшей пользовались разнообразные карусели, но монтировка их требовала затрат, а наличные средства всегда были в дефиците и предполагались для разворачивания основного действа. На сегодня однако нашелся анонимный филантроп, пожелавший установить для внутренних ролевиков эти занятные снаряды, и намекнувший даже о функционировании луна-парка на постоянной основе, если обычные граждане поддержат данную инициативу, удостоив её своим вниманием. Обычные граждане обожали бородатых женщин, аттракционы и дрессированных слонов не меньше, чем впавшие в вечное детство ничтожные, но стеснялись в этом открыто признаваться, так что пожелавший остаться неизвестным благотворитель сильно рисковал, вкладывая кровные свои денежки, если конечно сумма не поступила из городского бюджета.[4]

Итак, Аарон, придя в сквер за полтора часа до официального начала петлюровского биеннале, мог спокойно и без опаски разложить на ближайшей к центральной аллее скамейке свою наглядную агитацию и смело надеяться на крупную рыбу, которая не могла обойти расставленные им шелковые сети. Не обошлось, правда без мелких неожиданностей. Едва миссионер удобно разложился, как над ним тучной и источающей стойкий аромат несвежего пота навис небезызвестный издатель, успевший где-то изрядно поддать. Он заявил свои претензии на скамейку и предложил Ехиднину быстро собирать свой скарб и проваливать подобру-поздорову, покуда не подоспела подмога.

— Валили бы вы лучше сами, Игорёня, — миролюбиво заметил Аарон, прибавив что не видит наглядного подтверждения издательских прав на скамейку, подкреплённых помимо слов лицензией от городских властей. Слово за слово, их беседа стала перетекать в горячий спор, грозящий в любой момент перейти в прямую конфронтацию с привлечением весомых аргументов чисто физического свойства. Не станем приводить здесь доказательную базу сторон, дабы не подвергать ненужному испытанию читательское терпение, которым мы по правде и так уже беспрецедентно злоупотребили. Как бы там ни было, в какой-то момент Аарон Ехиднин небезосновательно обеспокоился собственной безопасностью, поскольку противник был крепко сложен и весил должно быть вдвое больше миссионера. Прикинув все возможные шансы на выход сухим из воды, Аарон решил что победить в рукопашной возможно единственным способом. Следовало немедленно напасть на тугодумного интеллектуала первым, причём использовав самый верный, но подлый приём. Если удар окажется достаточно метким, издателя можно будет оглушить и воспользовавшись личным коммуникатором сдать жандармам. Камер наблюдения в сквере похоже что не было, да если они и прятались где-то в ветвях деревьев, служба русского консула всё равно не могла бы использовать съёмку, как доказательную базу. Ехиднин сконцентрировал в нужной точке внутреннюю энергию ци,[5] изогнулся для милосердного удара, резко развернулся на пятках, сделал выпад и …Обнаружилось вдруг, что невостребованного издателя как будто кипятком в раковину смыло. На его месте, уставясь в переносицу Ехиднина круглыми глазами-пуговицами, стоял Незнайка — персонаж беллетриста Носова, недооцененного косной материковой культурой, как впрочем недооценены в наш век все подлинные гении. Внутренние ролевики столпились вокруг скамейки полукругом, словно ожидая от Аарона чего-то…

— Сегодня в парке музыка играет… — ни к селу, ни к городу процитировал миссионер достояние городского фольклора. Ничтожные как будто среагировали на его реплику, сочувственный вздох пробежал по их рядам, Аарону почудилось будто таким образом они выражают коллективную скорбь о своей загубленной, навсегда утраченной нормальной жизни. Это был вихрь, получивший среди сознательных сограждан пугающее название Весёлые Человечки или Компрачи́кос… тела всех до единого были изуродованы варварскими хирургическими операциями, дабы придать им анатомическое сходство с изображаемыми персонажами из детских альманахов «Мурзилка» и «Весёлые картинки». Бытовало суеверное поверье, будто Компрачи́косы бродят ночами по острову и выбирают из числа живых новых членов собственной стаи. Обычные лецменши избегали покидать пределы Ленинабада. Иногда предлагаемые обстоятельства вынуждали их сесть на скоростной экспресс и добраться до Пестельбека. Такое вынужденное путешествие всегда являлось для несчастных сильнейшим стрессом, покидая пределы родного города они вжимались в удобные сидения самолётных кресел, а многие находили какой-нибудь узкий закуток и забивались в него, так что при высадке в пункте назначения, порой представлялось затруднением выковырять их оттуда. Не то чтобы ничтожные страшились перемен или слишком привыкли именно к Ленинабаду, просто они изначально были созданы как городские жители, неприспособленные для существования с сельской местности. Переместившись в Пестельбек они сразу же начинали снова вести себя так, как будто всё вполне комфортно, и вернуть их назад было столь же сложно, как и импортировать.

Компрачи́косы однако были совершенно лишены этого страха, свободно перемещались по пригородам, совершали многодневные походы с туристическим снаряжением, а однажды даже просочились каким-то образом на отбывающий паром, так что едва не попали на материк. Единственный смертный страх, который испытывал каждый весёлый человечек заключался в извлечении из своей социальной среды. Компрачи́косы всегда пребывали вместе. Когда консулу Мещерскому пришлось снять их с судна и арестовать, поскольку в сложившейся ситуации иначе никак нельзя было среагировать, у жандармов начались серьёзные неприятности. Пока группу весёлых человечков ссаживали на берег, они выражали кротость и готовность сотрудничать с властью, но едва их попытались рассадить по автозакам, как начались паника и мятеж. Один горбун в костюме Арлекина укусил хорунжего за запястье, рана оказалось необыкновенно глубока и долго саднила.[6] Пришлось вести арестованных пешим конвоем, через весь город, как в былые чеховские времена, говорят, вели через Болотные Пóгиби по этапу каторжан[7]. В участке история повторилась при попытке рассадить Компрачи́косов в разные камеры. В результате пришлось нарушить условия содержания и упаковать всех, как сельди в бочку. Мещерский проявил тогда чудеса изобретательности, умудрившись выполнить все формальности в немыслимо краткий срок. Аарон плохо был знаком с нюансами дела, его тогда еще не было на острове. Ничтожные никогда не интересовали его, как аудитория к которой в принципе могла бы адресоваться проповедь. Сейчас он корил себя за отсутствие любопытства и пытался извлечь из памяти любую информацию, которая могла бы помочь в столь безвыходной ситуации.

— Нам нужен ты! — проговорил Незнайка, хлопая пустыми глазами и без всякого стеснения тыкнул в миссионера пальцем. По рядам Компрачи́кос пробежал одобрительный гул, или же это было просто выражение звериной солидарности. — Мы избрали тебя с твоей миссией.

От ужаса душа Аарона скукожилась, сдулась словно наполненный гелием из просроченного баллона шарик в форме нелепого сердечка, ушла в пятки, а потом и вовсе выпрыгнула куда-то вон, стараясь избавиться от временных и пространственных связей. Аарон тупо смотрел на неподвижное лицо весёлого человечка, мимика ничтожных была на редкость скупой и оттого казалась неоправданно выразительной. Но одновременно Ехиднин словно бы наблюдал сцену со стороны, как беспристрастный зритель.

— Здесь какая-то ошибка… — слышал он свой голос, такой же деревянный и лишенный обычной интонации, как и слова Компрачи́коса. — Мне нечего дать вам, а вы ничего не можете предложить мне… Я не желаю оказаться одним из ваших.

В этом месте ему удалось вполне овладеть собой, справиться с приступом малодушия и зыркнуть на Незнайку и Буратино вполне грозно. Хотя душа похоже не впечатлилась его мужеством, как и Компрачи́косы и не торопилась возвращать контроль над телом.

— Здесь нет никакой ошибки. Ты проповедник, и мы желаем креститься в твою веру. Но есть одна трудность. Возможно, до того как мы стали другими, кто-то из нас уже подвергался процедуре водного крещения. Мы не собираемся делать из тебя одного из нас.

— Говоря по правде, никто из нас не собирался возлагать на себя этот крест, — подхватил слова Незнайки Чиполино, существо с изуродованным черепом, которому насильственно была придана форма луковицы. Лицо весёлого человечка как будто утратило свои изначальные черты и было повторно вырезано скальпелем хирурга, глаза имели треугольный разрез, рот кривился в противоестественной улыбке, а место носа занимала сферическая выпуклость с двумя отверстиями. Впрочем голос у Чиполино был совершенно нормальный, живой, как будто его анонимные создатели ограничились приданием своей модели внешнего уродства. — Мы не знаем, что происходит с человеком, когда он попадает в белоснежную комнату и какие качества он утрачивает взамен того, что даётся ему там. Нам нужно попасть в Непал. Мы надеемся, что крещение в твою веру поможет нам в этом.

— Для принятия Таинства необходима сознательная вера, — отвечал Аарон уклончиво, боясь категорическим отказом спровоцировать рой на ответную агрессию.

— У нас больше нет с этим затруднений, — пробарабанил Незнайка. — Для принятия решений нам необходимо единодушие, поскольку мы не можем существовать по отдельности друг от друга. Такова цель нашего существования, которой мы должны следовать беспрепятственно.

— Человек призван к свободе, состоящей в самостоянии. В этом залог величия и богоподобия его, — возразил Ехиднин.

— Нет большего величия, чем любовь и кто положит душу за ближняя своя достиг его, — затараторил Буратино неприятно высоким голосом, похожим на скрежетание иглы по ускоренно вращающейся граммофонной пластинке. Голос его был при этом столь же невыразителен и мёртв, как и у Незнайки.

— Только свободный способен любить! — настаивал Аарон.

— Мы делаем это ради твоей свободы, — кивнул Чиполино. — Не то, чтобы мы стремились к ней, однако где-то в вихре возникло замыкание. Мы больше не всецело единодушны. Нужно разомкнуть цепь, чтобы найти слабое звено и исключить его.

— Мы никогда не будем прежними, — подхватил Незнайка. — Один из нас, оставшись вне вихря праведности скорее всего погибнет.

— Это похоже на инсульт, — пояснил доктор Айболит, седой лилипут с характерными морщинами карлика. — Когда одна часть мозга отмирает, остальные берут на себя её функции. Но восстановление происходит болезненно, иногда болезнь приводит организм к утрате важных функций и даже к параличу…

— Вдобавок человеческий социум отличается от клеток мозга тем, что хранит память о своих утраченных товарищах, — заявил художник Карандаш, Компрачи́кос которому вывали нос, а взамен вставили металлическую трубку со сменяющимся грифелем. — Ни один из нас не остров, и если где-то звонит колокол, он звонит по тебе.

— По тебе!! — хором откликнулся весь весёлый человейник и две–три дюжины пальцев нацелились в голову Аарона.

— По тебе! — гулко откликнулось многократное эхо и Компрачи́кос принялись тыкать пальцами друг в друга, всякий раз с поразительной синхронностью выбирая следующую цель, — и по тебе, и по тебе, и по тебе, и по тебе…! По тебе, и по тебе, и по тебе…

Когда гул смолк, душа Аарона решительно рухнула вниз, снова завладев телом, как коршун, пикирующий на добычу. В ушах непривычно гремела тишина.

— Я не могу крестить вас вашими именами… Это больше напоминает не именование, а раздачу кличек.

— Мы — новое человечество, в муках рождающееся, — хором ответили Компрачи́кос. — Мы потеряли себя, заради соединения всех. Ведаем, что в будущем единство перестанет означать потерю лиц!

— Всё это прекрасно, но причём здесь моя вера?! — к Ехиднину понемногу возвращалось самообладание. Он смекнул, что ничтожные не представляют опасности, во всяком случае, сегодня ему не угрожало превратиться в лёгкую их добычу. — Человеческие дела мне чужды, я несу людям свет и слово истины…

— Было дано знамение, — голосом пономаря возвестил Мурзилка, плюгавенький человечек с лимонным лицом, обросшим кошачьей шерстью. — Как говорил доктор Лагин будет день, когда прибудет на остров Сахалин человек с желтой бородой. Он прилетит с Луны, дабы дать права маленькому народцу, в тот день всем вам необходимо креститься в купели.

— Чтобы креститься, должно совершить осознанный выбор… — назидательно отметил Аарон, тыча в небо указующим перстом, но Компрачи́кос загалдели на своей волне и слова его потонули в гаме. Друг друга они очевидно понимали и так, невербально и слова были нужны скорее ради интонации, чем ради смысла. Ухо Ехиднина сумело разобрать лишь отдельные обрывки фраз: Man on the Moon, Лучников, Mondscheinsonate, лунная дорожка и Хоттаб’ч…

— …книга не резиновая, — прошептал кто-то Аарону в самое ухо, — в неё нельзя запихнуть целый мир, как бы нам этого не хотелось!!

— Вы могли бы пойти к японцам, — попытался найти компромисс Аарон. — Церковь, чтобы вы знали одна, и если митрополит сочтёт вас готовыми к принятию таинства, вы можете потом вернуться ко мне за Божьим словом…

— Нам не нужен митрополит и луковичные здания!! — заголосили Компрачи́косы снова все разом. —Лунный луч указал на тебя. Хоттаб’ч называл тебя! Не в пряничных домиках будет обитать дух, но в нас. Мы — новое человечество, в муках рождающееся. Те, что потеряли себя заради соединения всех. Ведаем, в будущем единение перестанет означать потерю лиц. Никто не будет островом, потому что колокол уже звонит. Он звонит по тебе…!

— По тебе!

— …по тебе!!

— По тебе!

— По тебе!! — по новому кругу понеслись звенящие голоса.

— А ну хватит! — рявкнул Аарон. Весёлые человечки послушно смолкли и подались назад. — Значит так. Кто произнёс фамилию Лучников?!

Все молчали, потупив головы.

— Кто-нибудь из вас может ответить мне не заставляя разгадывать дурацкие загадки?! Я ясно слышал: Лучников! Кто-то знаком с Андреем Арсеньевичем?!

Из толпы Компрачи́косов выделился среднего роста (выше большинства других на полголовы) губастенький плотно сложенный человечек, не изуродованный в отличие от прочих:

— Меня зовут хоббит Сэм. Я могу ответить на ваши вопросы.

— Прекрасно, хоббит Сэм, — Ехиднину едва удалось сдержать саркастическую гримасу, — любопытно узнать, откуда вы обладаете столь редким для вашего окружения даром?

— Очевидно в ваших словах содержится насмешка, — заметил хоббит Сэм серьёзно. — Ирония это такая риторическая фигура, создающая ощущение, будто предмет не такой каким кажется. Иногда ирония может выражаться письменно, в этом случае слова берутся в кавычки…

— Очень ценное наблюдение, хоббит Сэм.

— Сарказм — высшая концентрация иронии. Основано не только на усиленном контрасте выражаемого и подразумеваемого, но и на немедленном обнажении подразумеваемого. Думаю, это должно быть смехно. Ха-ха-ха.

— Это не похоже на смех, Сэм-хоббит.

— Я знаю. У весёлых человечков нет чувства юмора. Во всяком случае, если оно и есть, то сильно отличается от вашего. Ты спросил, кто может объяснить что мы имеем ввиду. Я могу.

— Правда?

— Такова моя миссия. Когда Хоттаб’ч пропускал меня через конвейер, он предупредил, что в отличие от остальных я буду наделён собственной волей. Это суровое испытание. Мы единодушны, поэтому счастливы. Я — часть целого, но я наделён зачатками самосознания, чтобы иметь опыт общения с такими как ты. От этого роятся сомнения в моей голове.

— Что они сделали со всеми вами?

— Нас сделали лучшими. Я не настолько безукоризнен, в отличие от других, потому что иначе между нами и такими как ты пролегла бы звуконепроницаемая стена. Хоттаб’ч говорил, что я должен буду найти Лучникова и передать ему послание желтого дома. Это — крик отчаяния и боли, потому что вы, одиночки погрязли в своих умах. Мир перестал быть целым, он превратился в зеркало, расколотое на множество осколков.

— Кто такой этот Хоттабыч? Он там, внутри?

— Он внутри и снаружи. Первый, кому удалось удачно пройти полную трансформацию. Профессор Лагин. Он — человек будущего.

— Что они делают с вами?

— Нам даётся новый шанс.

— Они называют эту лоботомию вторым шансом? Ковыряются у вас в мозгах и называют это благом?

— Я сделал не так много зла, как хотел. Одиночки наделены иллюзией свободы воли, которую для них столь важно сохранить. Но чтобы получить свободу, необходимо умереть вначале. Хоттаб’ч говорил, что тебе это должно быть понятно.

— Он упоминал меня? — во рту у Аарона появился скверный металлический привкус.

— Хоттаб’ч много чего говорил. Мне важно в точности донести его слова, без искажений. Это сигнал SOS.

Если бы только Аарон Ехиднин был человеком пытливым и любознательным, он разглядел бы в хоббите Сэме бесценный источник уникальной информации, а вслед за ним и мы бы немало бы узнали о легендарном Хоттабыче[8] — руководителе одной из самых засекреченных и перспективных разработок, производящихся в пестелевом доме. Но к сожалению, наш приятель и друг принадлежал к часто встречающейся породе людей, чьи усилия бывают направлены исключительно на одно дело, как будто сами органы чувств их поражены тоннельным синдромом.

— Я готов крестить тебя, хоббит Сэм, — сказал он, игнорируя как не заслуживающий доверия возможный источник сигнала бедствия, — если только японский митрополит со своими иереями любезно предоставят нам свой баптистерий. Что касается остальных, — здесь голос его дал трещину и запнулся, — на тех же условиях на которых я готов принять тебя ты сам можешь принять этих …несчастных, оскорблённых и униженных. Известно, что Господь наш не чурался всякого бессмысленного отребья. К сожалению я не Он, и не могу проявлять ту же широту и радушие.

— Ты должен крестить нас троекратным погружением, — настойчиво возразил Хоббит, — без посредничества какой-то третьей стороны.

— Я не могу считать твоё волеизъявление сознательным принятием всего вашего стада, — тряхнул кудрями Аарон, — я совершенно не уверен в их доброй и неподневольной воле. Я также не имею прав посягать на каноническую территорию местной епархии. У меня и так достаточно напряженные отношения с начальством. Консул Воронцов намедни собирался отправить восвояси, а на материке по мою душу охотятся фараоны. Конфликт с митрополией был бы совершенно излишен.

— Нам нет дела до митрополии. Нам нужен ты.

— У меня даже купели нет, хоббит Сэм… — Аарон, которому по-видимому пришла в голову неординарная идея, начал воровато вертеть шеей.

— После сезона дождей внизу Ямы скопилось достаточно воды. В некоторых местах образовались целые озёра.

— Ты же не предлагаешь мне спуститься в Яму, хоббит Сэм?

Весёлые человечки разом загалдели, заулыбились, закивали и Аарон понял — хочешь не хочешь, а придётся сползти вниз, потому что они не оставят его в покое, пока не добьются своего. Разве что попытаться перехитрить их, выгадав для манёвра немного времени. Если бы только переговорить с Вячеслав Михайловичем, он даст нужный совет.

— Завтра в это же время, — соврал Ехиднин не моргая.

— Нет смысла откладывать. Так говорит Хоттаб’ч. Он предупреждал меня, что ты захочешь улизнуть, брат Харон!

— Меня зовут Аарон…

— Да, но он сказал что отныне и до завершения миссии будет звать тебя так.

— Мне нужны сапоги. Мы увязнем в грязи.

— Железный дровосек даст тебе свои сапоги, — кивнул Хоббит, указуя на весёлого человечка, закованного в латы из металлической бочки. Дровосек молча согнулся, насколько позволяли это сделать его доспехи, медленно снял с себя сапоги и протянул их миссионеру, с достоинством выгнув вперёд шею.

— Вам всем тоже нужны… — Ехиднин не договорил, скользнув взглядом по ногам Компрачи́кос, и сообразив что они хорошо подготовились к своему авантюрному предприятию.

— Он останется здесь, — хоббит Сэм махнул головой в сторону разутого Дровосека. — Мы потом решим, как быть с ним, ведь от воды его опорно-двигательная конструкция может прийти в негодность.

— Еще мне нужен требник. Это такая книга…

— Требник есть. Его мне дал Хоттаб’ч. И вот еще что. Я тщательно изучил чин службы. Если ты по каким-то своим причинам постараешься обмануть нас, сделать так, чтобы Крещение нельзя было считать действительным…

— У меня и в мыслях не было.

— Не нужно играть со мной, — голос Хоббита звучал странно, как будто через него с Ехидниным говорил теперь кто-то другой, присутствующий на расстоянии. — Я вижу тебя насквозь, Харон, твои прыгающие беспорядочно мысли. Я не виню тебя. Человек, сталкивающийся с явлениями, которые он не в состоянии осмыслить всегда ведёт себя необдуманно и противоречиво. Иногда он ставит тем самым под угрозу безопасность других, но чаще вредит самому себе. Так вот, мы понимаем твоё смятение, но предупреждаю тебя, если ты попробуешь выкинуть подобную штуку, я самолично придушу тебя и утоплю в той же луже, которая должна дать рождение нашему рою.

— Своими руками?

— Практически. Ручищами хоббита Сэма, — говорящий протянул вперёд обе руки, здоровенные и мозолистые. Как ни был Аарон зациклен на собственном предназначении, здесь он полностью осознал всю необычайность ситуации.

— Ты, Хоттабыч?!

— Ну наконец-то, — кукловод управляющий телом Хоббита заставил того усмехнуться. — Я уже думал, мне самому придётся называть вещи своими именами. И нет, я не он, я его сотрудник, наблюдающий за чистотой эксперимента. Чтобы ты знал, для проведения сеанса телепатической связи цепь должны образовывать двое.

— Значит, ты… вы?

— Давай-ка без церемоний, брат Харон. Как-никак, скоро все мы окажемся связаны клятвами одной веры.

— Ты просто используешь Хоттабыча в качестве телефонной трубки.

— Я лишь исполняю его волю. Это его проект, моё участие здесь определённо символическое и мало значащее.

— Ты говоришь от его лица, потому что сам не можешь выполнять роль медиума, так?

— Я очень раз, что ты перестал тупить и включился в наше совместное действие. Выполняй что должен, и если дело обойдётся без сюрпризов, получишь от вселенной щедрый подарок. Уже сегодня.

— Я хотел бы подождать начала мероприятия в центре толерантности.

— Нет нужды, — тряхнул головой хоббит Сэм. Лучников туда не попадает. Англичанина же увёл с собой наш друг Борис, даже не подозревая от какой неприятности его избавляет…

— Но…

— Я вынужден прекратить наш разговор, поскольку оба медиума устали. Нужно поберечь их психику, она и так подвергается в последнее время космическим перегрузкам. Совершайте чин и можете отправляться восвояси.

— Скажите, я могу посоветоваться со Скрябиным…? — но вопрос Аарона утонул в пустоте. Хоббит Сэм захлопал глазами, словно очнувшись от нахлынувшего наваждения и не понимая на каком теперь свете находится…

— Телепа́тия (от др.-греч. τῆλε — «далеко, вдали» и πάθος — «чувство») — не имеющая надёжных экспериментальных доказательств гипотетическая способность мозга передавать мысли, образы, чувства и неосознаваемое состояние другому мозгу или организму на расстоянии, либо принимать их от него, без использования каких бы то ни было известных средств коммуникации или манипуляции, — без всякого выражения процитировал Му-мудропедию он. — Давайте что ли не будем тянуть резину?

Тяжело вздохнув, Аарон собрал свои пожитки в миссионерский саквояж и начал боком спускаться в котловину.

[1] Так во всяком случае утверждает книга рекордов Елисея Троцкого, двоюродного племянника Лео Мак-Троцки и прадеда организатора реструктуринга, проживавшего в Североамериканских Древлеправославных Согласиях.

[2] История создания скоростной трассы и иных путей сообщения между столицей Сахалина и Пестельбеком см. «История одного острова» В. Ф. Смит, Севастополь, 1998 г. Т 1 с. 158–189, или одноимённый документальный сериал того же автора, вып. 2.

[3] Александр Мелентьевич Волков (1891–1977) североамериканский писатель, автор сказочного цикла о волшебнике Гудвине. Вероятно, что здесь речь идёт о так называемом законе или правиле Гудвина, накладывающем ограничение на упоминание в аргументации имён общепризнанных злодеев. Волшебник Гудвин назван литературными критиками Империи и Согласий живым воплощением либерализма и логики.

[4] Обычная практика для г-на Бухарина и его сподвижников состояла в том, чтобы перекладывать свои риски на государство, которое они считали всем кругом обязанным.

[5] Разумеется, как сознательный христианин, Ехиднин был далёк от того, чтобы верить во всякую языческую бредятину, однако почему бы не использовать позитивный опыт человечества, в особенности если относишься к таковому с должным скептицизмом?

[6] Утверждают, будто укушенный жандарм через некоторое время исчез и объявился через полтора года среди Весёлых человечков, но мы не располагаем никакими фактами, способными подтвердить или опровергнуть данное свидетельство. Вероятнее всего у офицера просто истёк положенный срок службы и его перевели на материк.

[7] См. одноимённое нашей хронике сочинение указанного автора.

[8] То, что весёлые человечки упорно произносят его имя как Хоттаб’ч, не должно вводить нас в заблуждение. Скорее всего, дело здесь в особенностях строения речевого аппарата большинства Компрачи́кос, не позволяющих подавляющему большинству их выговаривать некоторые дифтонги, в том числе — [ы] после звонкой губной согласной.

7. фонд «Союз Общей Судьбы»

У профессора Рутмана бывали и минуты просветления. Перед этим он обычно замирал, как будто впадая в глубокий ступор, а потом поводил шеей и с изумлением смотрел на свои ладони. Цвета мореного ореха, испещрённые множеством линий очевидно выдающих многолетнее умственное напряжение своего субъекта, они больше всего напоминали своим видом пиратскую карту. Начертания очевидно таили для профессора какой-то особый, сокрытый от окружающих профанов смысл. Дотошно разглядывая эту тайнопись, Рутман всё больше сутулился и хмурился, пока взгляд его не натыкался на венерин бугорок. Тут лицо его ненадолго прояснялось, он отводил голову влево, потом медленно поворачивал вправо и озабоченно, словно в первый раз начинал изучать окружающую обстановку.

— Где я? Кто я?! — в неизменной последовательности начинал вопрошать он.

— Вы — профессор Рутман, мировая величина, — бодро рапортовал негр Максимка в тот же четверг, после обеда, когда наступил очередной момент истины, — вы среди друзей.

— Допустим, я Рутман, что само по себе уже странно… — тряхнув головой нахмурился профессор, — а ты, чёрт возьми, кто такой…?!?

— Здесь не принято поминать чёрта напрямую, профессор. Обычно его имя заменяют фамилией вашего самого непримиримого оппонента…

— Если ты о Брониславе Смирнове, то мне видится в таком повороте дел неуважение…

— Упаси меня этика научного сообщества, уважаемый наставник. Я о другом большом спорщике…

— Как же, кремлёвский мечтатель[1], — печальный взгляд Рутмана на мгновение потеплел. — Как идут его дела? Надеюсь, он не поставил еще этот мир на дыбы…?

— Ему это почти удалось, — усмехнулся Максимка, — но на наше счастье жандармерия оказалась немного расторопней.

Лицо профессора тут же заслонила непроницаемая маска ледяного недоверия.

— Так где я, и кто я? — повторил он, — а главное — кто вы!? И в каком вы чине, ваше -ство, я не хочу показаться невежливым, обращаясь к вашей милости неподобающим образом.

— Повторяю, вы среди друзей, наставник, — отвечал негр заученным тоном. — Я не состою на службе у Его Величества, хотя и являюсь выпускником Самарского Университета с дипломом магистра социологии. Сын Вашего друга, Андрей Арсеньевич Лучников нанял меня частным образом. Я надеялся, что нам предстоит увлекательная полевая работа, но в последние месяцы я практически прикован к вам…

— Твоё лицо кажется мне знакомым… — пробормотал Рутман, энергично шевеля губами. — Ты был в том подвале…?! Светил мне в лицо лампой!? Где Лев, что вы с ним сделали!? Я не буду отвечать на ваши вопросы, покуда вы не предъявите мне его живого, или не представите неоспоримые доказательства его гибели…!

— Лев Николаевич Ахматов пропал без вести шесть лет назад, после того как в рамках деятельности фонда «Общая судьба» посетил это место, — Максимка подавил тяжелый вздох, очевидно ему приходилось рассказывать всё с начала далеко не впервые. — В причастности к его исчезновению первоначально подозревались Елена Фрёйд и Аркадий Виктицкий, но к сожалению у нас нет против них никаких улик. Ахматова видели садящимся на паром до материковых Пóгибей, а высаживающимся на берег его никто не видел. Весьма вероятно, что его просто сбросили за борт, потому что здесь на острове он узнал нечто такое, чего ради собственной безопасности ему не следовало бы знать. Или это просто совпадение. История не получила бы столь двусмысленной огласки, если бы спустя шесть недель кто-то не позвонил вам с неизвестного номера и не попросил голосом Лёва Николаевича о помощи… Голос записался на голосовую почту, потому что вас в тот момент не было в стране. Вы путешествовали по университетам Американских Согласий с курсом лекций об оптимальном для культурного субъекта общественном и государственном устройстве. Вы были большим поклонником их государственной системы, профессор, и противником монархического строя…

— Ну да, конечно, разумеется. Как еще может позиционировать себя образованный человек? Хотя и в Американской системе отнюдь не всё безупречно, на сегодняшний день она является наилучшим образчиком…

— Напоминаю вам о ваших взглядах только потому, что в недавнем своём состоянии вы проявили склонность к деспотизму.

Зловещая гримаса исказила лицо профессора:

— Откуда я могу знать, что вы говорите мне правду?!

— Вам совершенно не обязательно верить мне на слово, — терпеливо говорил негр, прикрыв глаза — отнеситесь к моему свидетельству как учёный. Рассмотрите его беспристрастно, сверяя со своими воспоминаниями.

Профессор застыл на месте, очевидно производя в уме какие-то сложные вычисления.

— В последнее время у меня случаются довольно частые провалы в памяти, не так ли? — спросил он голосом, подразумевающим куда большую степень доверия и готовность к сотрудничеству.

— Пожалуй, это очень мягко сказано…

— Вы обращались за консультацией к специалистам? Что медики говорят о моём состоянии?

— У вас достаточно редкое расстройство. Высказывались подозрения, что оно вызвано отравлением каким-то до сих пор неизвестным нам веществом, но и версию генетического заболевания они также не исключают. Возможно также, что отравление просто запустило механизм…

— Как давно это происходит? Куда меня поместили? Вообще, насколько возможен вариант, что я не Рутман, а кто-то еще?!

— Вы точно Рутман. Первый приступ произошел более пяти лет назад, когда вы отправились на поиски Ахматова. Он случился еще на материке, в Иркутске и у всех подозреваемых в отравлении на тот момент имеет место железное алиби. Приступ был коротким, он продолжался меньше двух часов, хотя за это время вы успели навести шороху.

— Следующий, надо полагать, имел куда более значительную продолжительность?

— Теперь гораздо корректнее говорить о кратковременных просветлениях. Первое произошло больше чем через полгода после начала болезни и продолжалось с неделю. В дальнейшем вы приходили в сознание намного чаще, но к сожалению на куда менее долгий срок. В любую минуту вас может накрыть снова.

— Тогда не будем терять время зря. Ты кажется говорил об Андрюше Лучникове, сынок!? Я могу его видеть?

— Думаю что да… Если он ещё не ушел.

— Тогда приведи его ко мне немедленно. Сию минуту!

— Я уже позвонил. Сейчас кто-нибудь войдёт, и мы сможем передать Лючики добрую новость…

— Я хочу, чтобы ты сам отправился за ним. Я настаиваю.

— Видите ли, наставник, нам даны чёткие указания не оставлять вас одного ни на минуту.

— Глупости! Если я снова лишусь рассудка ничего непоправимого за несколько минут не произойдёт.

— Дело не в том, что может произойти в состоянии помрачения. Дело в том, что находясь в здравом уме…

— …я несколько раз пытался лишить себя жизни. Что же, это так похоже на Рутмана, что я начинаю принимать, что он это действительно я. Видите ли, молодой человек, мои воспоминания устроены весьма странным образом. В них я вижу себя, как какое-то третье лицо.

— Я знаю, — кивнул негр. — Мы не в первый раз с этим сталкиваемся.

— Вас ведь Максимом звать, я правильно понимаю?

— Точно. Что-то вспомнили?

— Нет, просто откуда-то знаю это. Как известно мне и то, что в прошлые разы увидеться с Андрюшей не получилось.

— Андрей Арсеньевич ответственный секретарь нашего фонда. Он редко бывает на острове. Это большая удача, что нам удалось застать момент, когда он здесь.

— И кто теперь председатель? Сергей?

— Долгое время мы надеялись на ваше выздоровление и берегли этот пост для вас. Профессор Дроздовский самолично выразил инициативу…

— Как же, весьма инициативный господин… И кто же…?

— Дроздовский в настоящее время является исполняющим обязанности… На место же постоянного главы союза Андрей Арсеньевич прочит господина Кузенкова.

— Не слыхал о таком.

— Он из местных, почётный гражданин города Пестельбека, известного прежде как Южно-Сахалинск[2].

* * *

Лучников уже завязывал галстук, готовясь к выходу, когда дверь его комнаты приоткрылась и в образовавшуюся щель просунулась стариковская голова в круглых очёчках.

— Он ждёт вас.

Лучников едва заметно поморщился:

— Как некстати. Если бы я верил в тайные совпадения, я бы заподозрил, что профессор каким-то образом контролирует своё безумие.

— Тайные совпадения подтверждаются неоспоримыми фактами, — заявил Скрябин, без приглашения просачиваясь в комнату и пробираясь к креслам, — иное дело, что пытаясь осмыслить их мы порою выбираем самые неразумные объяснения.

— А как разумно объяснить довольно странные стечения обстоятельств?

— А никак. Нужно принять за данность, что в большинстве случаев мы испытываем недостаток в информации.

— Но этого явно недостаточно, чтобы изменять мир. Разумеется к лучшему.

— Для умного человека мир и так достаточно хорош, — сказал Скрябин, уютно располагаясь, — впрочем, если вам неймётся, в вашем запасе достаточно сведений, чтобы менять мир посредством точечных ударов в нужные точки. Вспомните однако, тех кому удалось добиться искомого. Для начала хотя бы британских социалистов. Или французских романтиков[3]. Последних извиняет то, что за их плечами не было чужого негативного опыта.

— У меня нет желания соревноваться с вами в софистике, — заметил Лучников, снимая галстук и вешая его на спинку стула. Вы не могли бы оставить меня, потому что я тороплюсь!

— Это разумно, — кивнул старик, устраиваясь поудобней, — неизвестно сколько продлится осознанное состояние, так что лучше поспешить.

— Вы, должно быть, не поняли меня…

— Нет, это вы не осознаёте что происходит. Я останусь здесь. После вашей беседы с Рутманом нам будет что обсудить.

— Мне необходимо уйти, и дверь я собираюсь запереть.

— Если у вас имеются от меня какие-то секреты, их право лучше не хранить здесь. У меня есть дубликаты всех ключей.

— Вы…!

— Я, разумеется, ценю приватность и никогда не позволю себе рыться в чужих вещах. Если же кто-то из моих людей спросит на то моего благословения, то я отвечу жестким отказом, а возможно и вздрючу негодника, в назидание иным. Однако, я не могу абсолютно ручаться даже за свой ближний круг. Им, как и всем балбесам, присуща инициатива. Вы, например, умеете контролировать контингент?

— …знаете что…!!

— Ну, если вам кажется, что умеете, это означает что вы совершенно не представляете, что на самом деле творится в вашем фонде. Вам должно быть кажется, что удалось привести в порядок рассыпающуюся в прах империю, собрать её с нуля… А это она вас выстроила. Извините, что не вовремя делюсь с вами опытом. Но давайте продолжим, после беседы с профессором. Торопиться нам обоим некуда, потому что я уже успел поручиться за вас. Наше присутствие на открытии злополучной выставки может быть воспринято Воронцовым как нежелательная фронда… А мы ведь хотим сохранить добрые отношения с властями, не правда ли?! Ну что вы уставились на меня, идите! Я подожду, а профессор с его расстройством ждать не будет. Поговорим после.

* * *

— А, Андрюша! — бросился ему на шею Рутман, едва Лучников появился на пороге. — А ты постарел… Сколько же мы не виделись, скажи на милость!?

— Я был у вас около сорока минут назад, хотя вы должно быть не помните этого.

Глаза Рутмана испугано забегали по углам.

— Ну да, конечно… До сих пор в сознании не укладывается. Главное, что пока я …отсутствовал, всё переменилось до неузнаваемости. Многие умерли, других поглотило забвение… Скажи пожалуйста, этот черножопый действительно твой референт?!

— Профессор, даже странно слышать от вас столь откровенно расистские высказывания…

— Мне можно, я всегда боролся за равные права для представителей меньшинств. Если кому-то придёт в голову упрекать Юлиана Рутмана в шовинизме, ему вряд ли кто-нибудь поверит. К тому же, твой фаворит показался мне весьма смышлёным молодым человеком… Это так?! У него хорошо варит …котелок?! — Рутман энергично взмахнул рукой, хватая пальцами воздух, словно пытался выцепить из небытия нужное понятие, — язык мой не поспевает за разумом, Андрюша, мысли несутся с такой скоростью, что я наверное уже никогда не смогу их догнать. Ты можешь отослать негра подальше? Я не доверяю малознакомым типам.

—Он мой крестник. Я знаю его с пятилетнего возраста.

— Как же, как же… Ну конечно! — лицо профессора просияло, он хлопнул себя по лбу, потом обернулся к своей сиделке, — я помню тебя, ты тот самый Максимка, которого Андрюшка подобрал где-то в Венесуэле во время первой кругосветной этнографической экспедиции. Мы все принимали участие в твоей судьбе, а ты был такой малюсенький… Но…

Профессор снова сник.

— Восемь лет назад, когда вы в последний раз видели моего крестника он был почти еще ребёнком, — подсказал Лучников, кладя руку профессору на плечо.

— Как мимолетны наши дни, — Рутман пустил обильную слезу. — Годы летят, как мгновенья, а последние — как пули у виска…

— Следует однако обсудить сложившуюся ситуацию, — осторожно заметил Лучников. — Вы можете описать свои последние воспоминания, и ввести меня (хотя бы бегло) в ситуацию с «Союзом Общей Судьбы»?

— Слышал, ты занял моё место… Вернее, ты поступил куда осмотрительнее и решил посадить на него своего друга, какого-то южно-сахалинского номенклатурщика…

— Марлен Кузенков весьма достойный и надёжный товарищ. Вы ведь собирались вовлекать колонистов в дела Союза, не так ли?

— Никому нельзя доверять…! — сообщил Рутман, маниакально косясь на дверь, глаза безумно сверкнули, — …нет-нет, если тебе кажется, что я снова сошел с ума, я всё еще здесь, меня зовут Юлиан Рутман и сегодня четырнадцатое октября одна тысяча девятьсот восемьдесят пятого года… Твой Максимка говорит, что за железным занавесом началась перестройка… Мне чудится в этом реализация некоего дьявольского плана, свидетелем которого я стал, отчего меня и убрали… Должно быть они посчитали, что поступать со мной, как с Лёвой будет опрометчиво. Могло возникнуть слишком много лишних вопросов, невовлечённые в этот бедлам лица могли заинтересоваться. Меня просто тихо упекли в умалишенные, на благо моя наследственность давала им такую возможность… Ты знаешь, что Менандр Ардалионович страдал неизлечимой формой сифилиса, передающейся по наследству? Мой старший брат сделался жертвой этого чрезвычайно тяжкого недуга… И хотя я тщательно следил за состоянием собственного здоровья, а диагноз ни разу не подтвердился, в моём случае… Они вполне могли обстряпать это так, будто я пал жертвой родового проклятия. Наш Союз с самого начала был фальшифкой! Им нужен был контакт с Фрёйдами, чтобы получить доступ к их разработкам…!! Впрочем, с этой стороны ожидать проблем не приходится. Фрёйды маниакально подозрительные люди, их недоверчивость превосходит все известные пределы. Они одержимы идеей чистой науки и не станут делиться результатами ни с кем. Сигизмунд Яковлевич — идеальный алхимик. Одно только знание имеет для него ценность. Но продолжение исследований требует ресурсов, так что наследникам доктора волей-неволей приходится иметь иногда дела с внешним миром…

Речь профессора прервалась, дыхание его было неровным, из груди вырывалось свистящее сипение…

— Выпейте воды, — предложил Лучников. — Постарайтесь подумать о чём-то нейтральном. Мне очень важно понять вас, вряд ли мне удастся это, если вы не возьмёте себя в руки, Юлиан Менандрович…

— Да-да, конечно, я понимаю! — высоко закатывая глаза замахал руками и головой Рутман. — Такое обилие инфы буквально взрывает мозг, неудивительно если у меня просто произошел инсульт в той области, которая отвечает за пространственно-временные связи. Сегодня удивительно тихий день, кажется какой-то церковный праздник, не так ли?

— Покрова, — подал голос негр Максимка, Лучников бросил на него выразительный взгляд и он опять стушевался.

— Да-да, Покров — забавное византийское суеверие получившее необычайное распространение у нас, на Руси… Никогда не любил восточного обряда, а Серёжа Дроздовский наоборот… Дроздовский, — повторил Рутман, словно споткнувшись о случайно всплывшую фамилию. И нахмурился, замолчал.

— Что Дроздовский, — заботливо склонился над ним Лучников, — вы что-то вспомнили?

— Нет у меня никаких оснований… Я не хочу просто так бросать на человека тень, но… На твоём месте я бы не доверял Сергею. Он…!

И профессор, состроив необычайно уморительную физиономию вдруг хохотнул, выпрямился и выпрыгнув на середину комнаты принялся разыгрывать весьма красноречивую репризу, в процессе которой много двигался, а дважды даже встал на голову… Смысл происходящего действа было затруднительно передать словами.

Лучников с его референтом переглянулись, после чего Андрей Арсеньевич молча поднялся и покинул комнату.

[1] Почему Рутман неизменно зовёт Владимира Ильича именно так остаётся для нас загадкой. Ленинабадские краеведы выдвинули даже однажды весьма оригинальную гипотезу, согласно которой в Болотных Погибях раньше был свой кремль…

[2] Так обстоит дело по мнению местных краеведов, континентальные же историки считают, что Южно-Сахалинск точнее соотносится с Наполеондорфом.

[3] Вячеслав Михайлович судя по всему имеет ввиду якобинцев. Почему он при этом неоднократно именует их романтиками остаётся для нас совершенно не ясно. Возможно всё дело в отсутствии у г-на Скрябина систематического образования.

8. еще одна версия общей судьбы

— Я уже устал вам повторять…! — от притворного отчаяния у Бориса опустились руки, — …здесь на острове мир больше похож на кривое зеркало. Люди, которые произвели на вас приятное впечатление, вовсе не такие привлекательные, какими на самом деле кажутся. А мерзавцы вроде меня… Кстати, а почему вы решили, что именно я мерзавец?!

— Вы сами характеризовали себя подобным образом.

— Неправда. Я просто назвал вещи своими именами. Представился вам, как человек, который делает для господина Бухарина всю грязную работу. А вы уже, исходя из предоставленных вам неполных данных, всё истолковали превратно.

— Для начала, вы обманом заманили меня сюда…

— Вы снова искажаете факты, Смит. Я сказал, что господину Бухарину необходимо срочно переговорить с вами о деле. Что это не отнимет у вас много времени. И где я погрешил против истины? В какой момент?

— Вы не упомянули о том, что будете насильно удерживать меня на этой яхте. Кстати, куда мы движемся?

— Это зависит от многих вещей. И прежде всего, от результатов вашего разговора с господином Бухариным.

— Но господина Бухарина здесь нет…

— Зато здесь есть в наличии защищенный от прослушивания канал связи. Та-дам! — Борис поклонился, в смокинге с бабочкой он почему-то напоминал стюарта, и указал Уинстону на черный чемоданчик-коммуникатор. — Еще немного и мы установим контакт. С тех пор как в открытую продажу поступили все эти новые умные вещи, раньше предназначавшиеся исключительно для шпионажа, нет спасения от дилетантов, которые пытаются что-то вынюхать с целью шантажа. На благо мы с вами не дилетанты…

— Не понимаю что вы пытаетесь сказать… Простите, я не запомнил вашу фамилию.

— Борис. Просто Борис. Фамилию свою я вам не называл, поэтому вы её и не можете вспомнить. Она вам не нужна, ведь мы друзья…

— Вы правда считаете, что можно обманом увести человека на какую-то яхту, а потом глядя в глаза называть его другом?!

— Приплыли. Может быть вам кажется, что вы успели обзавестись другими друзьями за то короткое время, что находитесь здесь? И кого вы можете, положа руку на сердце назвать своим другом? Мистера Оруэлла, этого старинного хамелеона?! Или может быть молодого князя Воронцова?!

Уинстон молчал.

— Что вы побледнели? Вас удивляет, что я знаю настоящее имя вашего куратора? Тоже мне секрет Полишинеля. Любой любознательный человек, интересующийся реальной деятельностью спецслужб в ХХ веке знает, кто на самом деле больше сорока лет работает на русских в Австралии и Океании. И, между прочим, я не верю, что этот иуда мог очаровать вас, хотя он и умеет производить неизгладимое впечатление на незамужних дам. Казаться джентльменом, которым на самом деле не является.

— Хотите сказать, что вы с господином Бухариным настоящие джентльмены?

— Даже не пытаюсь. У вас у бритишей какое-то искаженное представление о человеческой порядочности. К примеру я не горжусь своей работой, но и не пытаюсь скрыть того, что мне приходится творить. Есть немало того, что ставит таких как я в один ряд с этим лицемером мистером Оруэллом. Но, благодаря тому, что он умеет произвести выгодное впечатление, меня считают мерзавцем. Или вы, Смит, к примеру. На кого вы работаете на самом деле? В какие игры играете? Не лучше ли нам говорить начистоту?

— Прошу меня простить, но я совсем утратил нить, так кажется звучит русская идиома!?

— Не надо притворяться, вы превосходно знаете русский язык. Вас должно быть готовили к работе под прикрытием на материке, но этот троцкистский долбанный реструктуринг спутал русским все карты и они решили разыграть вас в качестве липового диссидента. Я правильно понимаю? Или вы крот и на самом деле работаете против русских, на стороне Штатов?

— Отдельные ваши слова кажутся вполне разумными, но провалиться мне на этом месте, я не знаю о чём вы говорите.

— Хочу дать только один совет. Не разыгрывайте наивного дурачка перед Бухариным, он этих дел ой как не любит. Вы хотели знать секрет моего успеха?

— Я хотел вернуться на выставку, где меня ждут…

— Чего же вы запнулись на полуслове? Ждут друзья, вы хотели сказать!?

— Вы правы, неосмотрительно называть друзьями тех, кого так недолго знаешь. Это слишком большая ответственность. Ведь мы в ответе за тех, кого…

— Ерунда! — взорвался Борис. — Полнейшая дичь, сказанная одним сентиментальным болваном и на протяжении почти полувека повторяемая другими. Мне не надо впаривать, за кого я в ответе, а за кого нет, харэ!? Человек может быть в ответе лишь за самого себя, и то не всегда, — он поправил бабочку и посмотрел на Уинстона сверху вниз улыбаясь, — простите что вспылил, но честное пионерское, я так устал на этом идиотском острове от спесивых дураков! В настоящее время вы, например, за себя полной ответственности нести не можете, поскольку являетесь унылым заложником сопутствующих обстоятельств. Однако и я за вас никакой ответственности не могу нести. Просто выполняю свою работу, и могу отвечать лишь за её результат. Итак, ваши друзья, которые на самом деле никакие не друзья а просто пытаются использовать вас почти тем же самым способом что и мы с Бухариным, ждут вас там, появляться где сегодня ни в коем случае не следует. Возможно завтра вы поблагодарите меня хотя бы за то, что я избавил вас от участия в этом постыдном непотребстве. Хотите выпить?

— Для начала, я хотел бы ясности.

— Ну и напрасно. Опыт, как говорится приходит с годами, а осознание с опытом. Между тем как у господина Бухарина превосходная коллекция уникальных напитков. Я бы попробовал что-нибудь, хотя бы ради любопытства…

— Вы слишком настойчиво пытаетесь выглядеть дружелюбным.

— А вы начинаете понемногу приобретать сходство с нормальным человеком, не испорченным светским этикетом. Вы забавный, мистер Смит. Мне будет искренне жаль, если господину Бухарину не удастся вас уболтать.

— Если вы предложите мне сделать нечто постыдное…

Бориса перекосило:

— Ну вот, опять вы заводите свою пластинку…! А я только было порадовался, как быстро с вас слезает вся эта шелуха. Самым гнусным вашим деянием на настоящий момент является согласие на приезд в это место!

— Вы сказали, что это вопрос жизни и смерти.

— Да нет же, маркс с энгельсом вас надвое раздери!! Не на яхту к Бухарину, а на Сахалин вообще!!

— А разве у меня был выбор?

— Всё это глупости, — почему-то вдруг погрустнел Борис, — знаете за что я так презираю местных людишек…?

Уинстон пожал плечами и по возможности ненавязчиво посмотрел на часы.

— Слишком уж много они уделяют своему… Как бы это сказать поаккуратнее…

— Мы с вами не на телевидении, где важна точность в выражениях. И я не принимаю у вас экзамен.

— И то верно. Это, то чем они постоянно удручены нельзя назвать прошлым, или чувством собственной значимости, или гордыней… Все перечисленные мною части целого вполне имеют право на место и время существования. Вот только соединяются они в рыхлых умах граждан свободного архипелага как-то криво. История имеет сослагательное наклонение. В сущности, именно сослагательным наклонением история и является, об этом много писали и Карл Маркс и Лёв Ахматов, и даже Хайдеггер…

— Вы хотели сказать что-то важное о сахалинцах, — напомнил Уинстон Смит.

— Ах да… Чёр…(т), то есть я хотел сказать: лысый ленин! Невольно заражаешься от этих последних людишек[1] словоблудием… Дело именно в нём!! Никакой истории, никакого достоинства, одно нескончаемое словоблудие и бесконечный тупик. Ризома, как любили выражаться профессор Рутман и Умберто Экó!

— Почему вы говорите о них в прошедшем времени? Они что, оба умерли!!

— Да прекратите вы хотя бы на несколько минут свою болтовню!!! — взорвался Борис, вскочил, сжал кулаки, навис над Уинстоном… Потом как будто передумал, отпрыгнул назад, стремительно осмотрелся схватил первую попавшуюся под руку увесистую вещь — пресс-папье в виде огромной бородатой головы Карла Маркса.

— Дышите глубже, —участливо посоветовал мистер Смит. — Мне уже случалось доводить своих тюремщиков до подобного исступления. Наверное они рассчитывали, что я поведусь на их эмоциональный шантаж и жестоко просчитывались всякий раз, потому что у меня в истории болезни было написано, что я не ведусь… Вы можете себе предположить, куда девались моя история? Она осталась в Штатах или её передали в ваш Тайный Департамент…?

— Если вам удастся убедить в своей пользе Бухарина, — сказал Борис, возвращая пресс-папье на место, — вас ждёт здесь блестящее будущее. Возможно вы именно та уникальная форма безумия, которой так не хватало этому острову!

— Но открытие выставки, должно быть, уже началось…

— Хозяин должен связаться с нами за несколько минут до открытия. По каким-то причинам всё откладывается…

Он не успел договорить, как на чемоданчике- коммуникаторе замигала зелёная лампочка.

— Оставлю вас наедине, — встрепенулся Борис. — Только как друг предупреждаю: помните, что это ваш единственный шанс. Наша с вами судьба зависит от этого разговора всецело, отыграть назад будет невозможно. Жизнь не даёт вторых шансов.

Он резко поднял крышку ноутбука, поклонился прыгающему на экране изображению и покинул кают-компанию. Когда кадр перестал мелькать, с монитора на Уинстона карими глазами хорька смотрело сосредоточенное лицо немолодого человека с аккуратной седой бородкой. Г-н Бухарин был в смокинге и неизменной кепке.

— Вы знаете кто я такой? — тихо задал свой вопрос он.

— Должно быть да… Нет!

— Определитесь.

— Ваш слуга сказал мне кто вы такой… Но я плохо знаком со здешними обычаями, и наверное…

— Хватит болтать. Кто такой Ленин вам должно быть известно?

— Друг Советских Штатов в России… Международный авантюрист. Верно?

— Масштаб личности сильно недооценен, но в целом да. Итак, я — это Ленин сегодня. Не желаете присоединиться ко мне и захватить мир?

Уинстон молча покачал головой.

— Нет?! Подумайте хорошенечко, такое заманчивое предложение я делаю не всем. В техническом смысле, я делаю его в первый раз…

— За сегодняшний день вы уже третий, кто предлагает мне нечто подобное… И, простите, всё это совершенно не укладывается в моей голове… А главное: мне не нужно захватывать мир… Я хочу спокойно провести остаток жизни в России, занимаясь исследовательской работой.

Бухарин молча исподволь смотрел на него с той стороны экрана. Кто-то наклонился к его уху и что-то прошептал.

— Что ж, вынужден огорчить вас. На сегодня у нас совершенно другие планы относительно вашего будущего.

Резким движением он захлопнул свой коммуникатор. Экран в кают-компании погас.

* * *

День странно не задался. С утра была эта странная встреча с Лучниковым, Свердловым и Ягодой, на которой Уинстона до конца не покидало чувство, что над кем-то из ближних нависла огромная беда. Уинстон понимал, что это фантомная тревога. Во всём мире у него больше не осталось близких, кроме разве что Джорджа Оруэлла, проявляющего столь странное участие в его судьбе после того, как его жизнь уже на полном ходу слетела с обрыва, достигла дна и разлетелась на мелкие детали. Тем не менее тяжелое чувство не отпускало. По дороге обратно в мотель Уинстон остановился, чтобы набрать в лёгкие побольше воздуха и замер, осенённый внезапной идеей. Идея была проста, как выеденное яйцо, и заключалась она лишь в том, что не следует рвать с места в карьер. Как бы ни сложилась его дальнейшая (уже третья, наверное, по счёту) жизнь, он уже немолод и не может рассчитывать на какой-то там фантастический успех. Социалистические Штаты создали, помимо прочих тектонических сдвигов психики, создали на уровне условного рефлекса устойчивую привычку во всём преодолевать себя, стремиться мобилизуя всё силы к фантомной цели. С этим нужно серьёзно разобраться и впредь вести себя намного осмотрительнее. Например, сегодняшний вечер лучше провести у себя в номере, имея в запасе какую-нибудь увлекательную книгу, а не плестись, собрав в кулак остатки воли на сомнительное мероприятие в их местный дом культуры со столь непонятно-пугающим названием. С такими мыслями он, улыбаясь тронулся в путь и вскоре оказался на своём этаже перед собственной дверью. Тревога куда-то отступила.

Если вам когда-нибудь приходило в голову нечто ценное, в виде осознания тщетности ваших усилий и понимания, что откладывать простое счастье на завтра ради каких-то прекрасных химер лишено смысла, если вы как наш приятель хоть раз внезапно ощущали себя несказанно свободным/ной[2] …вы знаете, насколько эфемерно бывает это щемящее чувство, и как оно испаряется при встрече с первым подвернувшимся на твоём пути человеком, возвращающим нас с призрачных переменчивых небес на незыблемую почву.

По несчастью или просто по неизбежному стечению обстоятельств, в номере Смита уже обосновался его деятельный сосед, готовый с головой окунуться в намечающееся мероприятие, для чего он успел взять напрокат два подержанных смокинга.

— Мне пришлось воспользоваться вашей кредитной историей, голубчик, поскольку сам я кое-кому успел задолжать и моя репутация нуждается в серьёзном апгрейде… Хе-хе, дружочек.

Уинстон, досадуя на то, что не привесил к входной двери дополнительный замок, оградивший бы его если не от воров, то от назойливых посетителей выразил твёрдое намерение на вечер остаться дома. Сублимович недвусмысленно заявил на него свои неоспоримые права. Тут между ними произошло нечто, напоминающее разыгранную по ролям супружескую ссору. Сосед вёл себя в точности как немолодая, сварливая, но всё еще жена, разорвать многолетние узы с которой представляется делом столь же бесполезным сколько и хлопотным, поскольку заранее ясно, что развод не принесёт вам ничего кроме затрат и не даст желанной свободы. Уинстон уступил очень быстро, смекнув что легче во всём соглашаться с Аркадием, чем вступать в утомительную и бессмысленную полемику. В будущем просто нужно постараться свести добрососедские контакты к минимуму и всё будет в порядке.

Не успели они однако спуститься вниз, как спор разгорелся с начала, теперь уже по совершенно другому поводу. У Смита, не желающего ездить верхом на людях, остался неиспользованный купон, дающий право на одну поездку любым видом транспорта. Единственным средством передвижения в Ленинабаде были рикши. Сублимович предлагал использовать купон, подкатив к центральному входу дома толерантности с ветерком.

— Помимо того, что мы успеем к самому началу, мой дружок, это беспрецедентно повысит ваш общественный статус. Еще ни одному новопоселенцу не удавалось использовать право на бесплатный проезд с таким блеском и умом, обычно все эти суетные создания предпочитают безгеморрно добраться до мотеля и кинуть свои бесполезные шмотки, как будто они могут прихватить с континента бесцельно потраченную на борьбу с системой жизнь, хи-хи…

В этом вопросе Смит проявил достаточную твёрдость. Совсем немного попрекословив с Сублимовичем, он вручил ему ставший притчей во языцех купон, упомянув, что ранее пытался вернуть эту бумажку консулу, но безуспешно.

— Этот человек либо святой, либо идиот, что в данном случае одно и то же!! — простонал Аркадий Семёнович патетически. — Нам всем благоразумнее было бы держаться от вас подальше, голубчик, но это означает отдать вас на растерзание скрябинским и бухаринским волкам… Нет, мы русские с близкими по духу людьми так не поступаем, слышите!? Ни-ког-да…! Мы не бросим вас, можете не беспокоиться…

После чего Аркадий Сублимович поймал свободного возницу и с видом белого человека расселся в его коляске. Для полноты картины не хватало только пробкового шлема на полированной как бильярдный шар бликующей в заходящих солнечных лучах голове. Разместившись, Сублимович предпринял очередной натиск, пытаясь затащить Уинстона в свой экипаж. Пришли к вынужденному компромиссу, заключавшемуся в том, что Уинстон всю дорогу был вынужден бежать трусцой бок о бок с проворным рикшей и изрядно вспотел в конце пути. На входе в сад, окружающий центр толерантности им преградил дорогу Борис, предложивший г-ну Смиту отойти на пару слов. Уинстон предпочитал уклониться, но Сублимович отнёсся к предложению с неожиданным энтузиазмом.

— Только не давайте им заранее никаких обещаний, дружочек, — прошептал он в самое ухо англичанину, неловко сжимая его ладонь мягкой вспотевшей рукой, — не забудьте также упомянуть, что непременным условием любого сотрудничества является моё участие в проекте. Я — ваш человек, и без меня вы не должны делать ни шагу!

Уинстон уклончиво промычал что-то в ответ, про себя окончательно определив держать с докучливым соседом как можно более широкую дистанцию.

— И не задерживайтесь, помните, что официальная часть должна начаться не позже, чем через пятнадцать минут. Они думают, что их никчемное искусство станет событием текущей осени, но настоящим событием сегодняшнего вечера и всего года должны случиться вы, милый дружок!! Это ваш бенефис, а не глупого племянника Жени Петлюры…!

Борис провёл Уинстона через парк по дорожке наискосок к небольшому экскурсионному автобусу.

— На минуту зайдем внутрь, чтобы не торчать у всех на виду, — предложил он. Смит проследовал в салон и автобус тут же тронулся. Скоро они были уже в бухте, где стояла яхта. Проводник новопоселенца брутально улыбнулся и предложил подняться на палубу.

— Мне кажется, мы уже достаточно отдалились от нашей первоначальной цели, — заметил Уинстон.

— А какова ваша цель? — заговорщически подмигнул Борис. — Мне кажется, я оказал вам услугу, избавив от навязчивого одного знакомца. Обещаю не навязываться и доставить вас домой в самое ближайшее время. Есть ли с вашей стороны какие-либо еще пожелания?

— Скажите, нет ли где-то поблизости доступной библиотеки, или книжной лавки, где можно было бы запастись приятным чтением на вечер?

* * *

— Мне очень жаль, что вам с господином Бухариным не удалось прийти к взаимопониманию, Смит, — сказал Борис, когда Уинстон покинул кают-компанию. — Я вынужден пойти на крайние меры вразумления. Только поймите меня правильно. Это всего-навсего работа. Я не испытываю к вам личной неприязни. Скорее даже наоборот. Впервые в жизни, вы мне вполне симпатичны.

— Вы хотите сказать, что никогда и ни к кому ранее не испытывали тёплого чувства?

— Да, вы забавный. Нет, у меня конечно же есть многочисленные жены, дети и другие домашние питомцы. Дело не в этом. Просто я стараюсь не привязываться к тем, с кем предстоит работать. С вами ничего не кончено, как бы вы там не трепыхались. Сейчас судно войдёт в материковые воды и нас возьмёт береговая охрана. Вас оформят, как лицо, пытавшееся покинуть Сахалин без санкции консула и запрут надолго. То есть, о въезде в Россию на ПМЖ в ближайшие пятнадцать лет можете забыть. Остаётся правда Америка, но с этим намного легче. Там у нас с господином Бухариным повсюду свои люди.

— Зачем вам это нужно?

— Господин Бухарин ценит дисциплину. Что же касается меня, я бы предпочёл не открывать заранее свои карты. Добро пожаловать в русский мир, мистер Смит, и будьте покойны — всё еще только начинается.

Вокруг быстро смеркалось. На яхте Бухарина автоматически зажглись опознавательные огни, других судов поблизости не наблюдалось. Уинстон Смит метался по палубе в поисках выхода. Неожиданно в поле зрения появился одинокий скоростной катер.

— А вот и они, — оскалил белоснежные зубы Борис Аврамьевич, — что-то они сегодня быстро и в малом числе. Я бы не рискнул на из месте помереть против такой прекрасно оснащенной посудины, как наша. Но ведь мы не собираемся оказывать сопротивление, не так ли?

— Вас тоже должны арестовать.

— Мои документы в порядке, я имею право высаживаться на материк. К тому же я могу вернуться в Ленинабад на шлюпке. И даже захватить с собой вас, под честное слово… Бухарин будет недоволен, но говоря по правде, он давно уже задолбал меня со своем манией тотального контроля… Таким превосходным агентам как я следует давать больше инициативы… Ну так что, станете сотрудничать с нами?

В этот момент скоростной катер пришвартовался к борту яхты. Рыжий человек за штурвалом не заглушая мотора повернул голову в сторону англичанина, взмахнул рукой пригласительно и крикнул:

— Ну что стоишь? Прыгай!

Самоуверенная улыбка сползла с лица Бориса.

— Нет времени на базар, братишка. Давай!

Уинстон не заставил себя упрашивать. Он был уже на катере. Рыжий штурман переключил скорость, его лёгкое судёнышко описало полукруг и скрылось, двигаясь в сторону Сахалина.

[1] Данный термин вероятнее всего объясняется тем, что Борис Аврамьевич — ницшеанец, что не является секретом, поскольку он никогда и ни от кого не пытался скрывать свои убеждения.

[2] Весьма вероятно, что наш анонимный рассказчик/ца просто сексист/ска. Или же просто он (или она) очень любит феминитивы.

9. у пэйви

— Зовут меня, братишка, Родерик Шуххард. Папашка мой был ирландец, мама немка, а сам я русский. Вот такие дела.

— Мне кажется, что Борис, называл другое имя, пока не прекращал выкрикивать угрозы нам вслед.

— Ну конечно!! Что ему еще остаётся теперь, кроме как обзываться…!? Но ты тоже, между прочим, без обиняков скажу тебе лох! Просто невероятно, как нормальный ирландский парень может быть таким фраером?

— Вероятно произошла ошибка, — церемонно выправил осанку Уинстон. — Среди моих предков не было ирландцев…

— Правда? А Вождь намекал, что у тебя может быть особый дар… Правда я не верю ни насколько во всю эту шаманскую херню, я, можно сказать, православный… Кстати, он велел тебе кланяться.

— Кто, простите?

— Вождь. Товарищ Бромден. Такой здоровенный маори, вы с ним вместе в психушке сидели. Но по-гэлльски ты, по крайней мере ботаешь?

Изумлённый Уинстон покрутил головой.

— Если вам угодно, то мы можем перейти на новоанглийский. Или на старый английский, я читал Стерна и Диккенса и примерно представляю каким был наш язык до введения норм Newspeak…

— Блин! Бромден опять меня кинул! Выходит, я спас какого-то грёбанного бриташку, ленин-лысая-твоя-голова! — рыжий нахмурился, а брови Уинстона настороженно поползли вверх.

— Да не парься ты, братец! — в следующую минуту расхохотался ирландец, хлопая своего пассажира по плечу. — Полагаю, что мой партнёр, Слава Скрябин будет доволен этим рейдом. И сделать услугу Вождю мне завсегда приятно…

— Откуда вы знаете мистера Бромдена?

Шуххард согнул указательный палец и постучал костяшкою по лбу.

— Вот здесь он у меня сидит, понятно? Сам я, как уже говорил во всю эту херь нисколечки не верю, и папаша мой был убеждённый атеист и материалист. Но факт остаётся фактом. Вождь спас папашу в той психушке, вывел его наружу и помог добраться до Индии. Оттуда Патрик Макмёрфи уже своим ходом тащился во Владивосток. Мамашка уже обосновалась там к этому времени. Они еще во время войны познакомились, Россия и Советы были, если тебе известно союзниками по ту пору. Вместе побеждали фашизм. Маманька моя вроде как была криптографом, а папашка соблюдал нейтралитет. Ну то есть, оказывал союзникам определённые услуги, связанные с нашей профессией. Понимаешь о чём я?

— Вы занимаетесь контрабандой?

— Мы помогаем людям, желающим найти то, что собственными усилиями найти невозможно. Предпочитая при этом не вступать в противоречие с законом. Сечёшь, братишка?

— Вы — посредник?!

— Пожалуй что так. Я именно что посредник, жаль что эта работа вызывает подозрение и у вас в Советах, и здесь, на родине. С американцами как-то проще иметь дело, у них всё так или иначе завязано на посредничестве. Долбанный Макс Вебер с его книгой про ирландскую и старообрядческую этики… Приходилось читать?

Уинстон кивнул.

— Однако при чем здесь товарищ Бромден? — тут же напомнил он.

— Лорд Бромден, если выражаться предельно точно. Все эти маори произошли едва ли не от самого Адама, и каждый из них обязательно царских кровей… Особенно если обладает такими замечательными способностями. Известно ли тебе, братишка, что пока Вождь скрывается от мира в вашей больничке, все известные парапсихологи мира охотятся за содержимым его черепушки!? Так что настоятельно прошу тебя не говорить никому, что между нами наблюдается некая связь. Не хочу быть упечённым в пестелев дом и стать там подопытной морской свинкой…!

Ирландец расхохотался.

— Я ничего не понимаю, — откровенно признался Уинстон.

— Дело в том, что между моим папашей и Вождём существовала эта самая хрень. Бромден провёл батю по тропе песен, перед тем как отправить на наш континент. Батя видел то, что до него наблюдали разве что друиды. Иной мир, и всякая мистическая чепуха. Я уже говорил, что не верю во всё это. Я материалист. Но как бы там ни было, перед своим уходом батяня передал свой дар мне. Так что теперь Вождь Бромден здесь, у меня в башке.

Ирландец еще раз постучал костяшкой согнутого пальца по лбу.

— И как это укладывается…

— В моё мировозрение? — рыжий расхохотался. — Да никак, бро! Я просто не мучаю себя и других подобными вопросами, чтобы с ума не сойти. Одно время меня конкретно глючило, но мир не без добрых людей. Посоветовали обратиться в церковь, мать нас в детстве крестила, хотела чтобы дети её имели возможность вырасти русскими. Так и произошло. Так вот, батюшка отслужил какую-то особенную службу и видения мои поутихли. Один только Вождь остался на своём месте. Он мне не мешает, славный парень, хотя и хотел сделать меня своим учеником. Но когда я отказался, с пониманием отнёсся к сделанному мною выбору, не стал педалировать эту тему…

— А в каких именно выражениях он предлагал вам ученичество? — вопрос Уинстона вызвал со стороны ирландца новый взрыв хохота.

— Ну ты сказанёшь, братишка! Послал официальный запрос на бланке с гербовой бумагой: господин Рэндл Патрик Макмёрфи приглашается в академию путешествий для получения лицензии на звание шамана… Нет, конечно! Не было ничего такого, он просто стал дёргать за какие-то ниточки у меня в башке, теребить нейроны, отчего и возникли эти видения. Это мне батюшка в храме так разъяснил, он по первому образованию оказывается был нейропсихолог. Вообще эти места так и кишат разной околонаучной паранормальщиной, так что исследователи тянутся за нами, как грибники. Ты будь поаккуратней, Вождь намекнул, что у тебя тоже есть некий дар, следовательно ты можешь представляться им легчайшей добычей. Не хочу тебя пугать, но жить с такой фиговиной в мозгу, всё равно что носить в кармане бомбу с заведённым часовым механизмом. Легче всего церковники спасают от этих дел, от их ритуальных строений такая Ѱ-волна катит, что забивает все остальные частоты… Впрочем, те учёные, что считают христианство вредной сказкой придуманной жрецами для вящего одурманивания ширнармасс, такие вещи категорически отрицают. Некоторые даже вообще утверждают, что Ѱ-фактор — выдумка шарлатанов. Хотелось бы, разумеется, понять как они тогда объяснят Вождя у меня в голове, но открыть этот факт значит спалиться. Так что молчу, как тот лосось на отлов которого у моей команды имеется лицензия. Спросят тебя, между прочим, чем ты занимался в море, смело отвечай: ловил рыбу. Любишь рыбалку?

— Когда я был ребёнком, отец один раз брал меня на озеро, вспомнил Уинстон. — С тех пор я ни разу…

— Вот и зашибись! Вот и здорово! Станут допытываться, так им и скажи: нахлынуло внезапно детское воспоминание и потянуло на промысл. А мы подтвердим.

— Разве здесь есть кто-то еще? — англичанин оглянулся по сторонам, чем вызвал очередной одобрительный смешок рыжего.

— Уж больно ты дотошен, брателло! Я вот думаю, а не завербовал ли тебя часом консул Воронцов? Он давно подбирается к нашему маленькому предприятию, еще с той поры, как Барбидж нелегально переправил его на остров… Мне нравится консул, но если ему была однажды оказана услуга реагировать на неё подобным образом неучтиво. Ты, если что, передай ему при встрече.

Видя, как у Уинстона от удивления расширяются зрачки Шуххард еще раз раскатисто рассмеялся и хлопнул бритиша по плечу.

— Нет, с такой рожей работать на Воронцова решительно невозможно, как впрочем и на меня. Мне жаль, парень, из нас могла бы получиться отличная команда! Из всех троих! Да сделай уже лицо попроще, я же просто фантазирую. При попустительстве консула мы могли бы развернуть сеть наших предприятий по всему миру. В каждом порту свой филиал! Я бы тогда нарочно занялся благотворительностью.

— Я подумаю над вашим предложением, мистер Шуххард… Или всё таки господин Арагорн? А может быть Макмёрфи? Что-то я запутался в ваших именах, сэр…

— Просил же по-человечески, никогда мне не выкать. Сразу же ощущаю себя, как тот старый бульдог с эмфиземой лёгких.

— Кто, sorry!?!

— Уинстон Чёрчилль, или как его там теперь окрестили наши русские? Вениамин Чёрч? Омерзительная морда, даром что он тоже ирландец.

— Вы уверены в этом?

— Ты уверен в этом! — повторил рыжий, делая ударение на местоимении. Я только консулу вынужден выкать и то, язык каждый раз завязывается узлом… В чём, прости я не могу быть уверен?

— Вениамин Чёрч не ирландец.

— Оставь свой британский снобизм, братишка… Человек с умом и талантом всегда оказывается в нашем мире ирландцем, хотя бы на капельку.

— Чёрчилль — внук 7-го герцога Мальборо…

— Тоже мне, проблемка. Наши они ведь куда хошь пролезут. Лет эдак еще через сто мы заполоним и русский мир, так что всяким там Рюриковичам мало не покажется. Мы — будущее цивилизации, потому что мы — лучшие… Шучу, братишка, — весело рассмеялся он, — не нужно делать такое испуганное лицо. Готов промочить ноги? Через пять минут я тебя высажу, нужно будет немного пройтись по воде… Шузы у тебя как, крепкие? Могу одолжить специальные лоцманские сапоги, но с тем чтобы ты вернул их мне при первом представившимся случае. Скажем в следующую пятницу… Подойдёт? Заодно побываешь дома, посмотришь как уютно устроились ирландцы в этой далёкой северной и варварской стране… Следи за лицом, а то глаза сейчас сорвутся с орбит и устремятся ad astra per aspera…

— А разве вы… разве ты не собираешься высадиться на острове?

— Нам с ребятами предстоит еще немножечко попетлять, иначе фараоны могут нас засечь. Ничего противозаконного, уверяю, просто соблюдение формальностей занимает подчас слишком много времени. К тому же, я отстаиваю право всякого человека на приватность. Ты ведь не хотел бы, чтобы правительство отслеживало все твои перемещения, не так ли?

— На моей памяти так всегда и было…

— Ах да! — хлопнул себя по лбу ирландец. Я ведь всё время забываю, что ты только что из-за железного занавеса. Но сапоги не забудь вернуть. Они тебе как, впору?

— Вполне. Как будто немного великоваты.

— Вот и прекрасно. Здесь не должно быть глубоко. Постарайся, чтобы вода не затекла за голенища, иначе вычерпать будет сложновато. Найдёшь наш посёлок без посторонней помощи? Следует повернуть не доходя до Пестелевой дачи в сторону моря, и двигаться всё время вдоль забора. Дальше ты должен сам разглядеть тайные знаки. Это что-то вроде экзамена, но особо не заморачивайся. Если ничего не увидишь, кто-нибудь из моих корифанов обязательно выпрыгнет тебе на встречу и проведёт по тайным путям с закрытыми глазами. Профанам кажется, что наш заветный мир устроен необыкновенно сложно, а он прост как казённый коммуникатор в твоём заднем кармане. Я на всякий случай стянул его, пока ты был в апофигее, и выключил, чтобы господин Воронцов не смог отследить наш маршрут. Передавай ему привет, он клёвый чувак, хоть и напрасно связался с системой. Всё, прыгай… Осторожнее. До следующей пятницы!

Катер, не зажигающий огней растворился в непроницаемой тесноте. Уинстон стоял лицом к берегу почти по пояс в воде. Немного приведя в порядок мысли, которые кружились по какой-то замысловатой траектории, он определил направление и начал осторожно двигаться к берегу, каждый раз подолгу ощупывая носком сапога дно. Рыжий предупредил, что в бухте могут попадаться подводные камни и ямы. Уинстону повезло. В эту ночь был полный штиль. Ему удалось добраться до берега без приключений.

* * *

Неделю спустя, прихватив с собою бутылку среднеазиатского вина, Уинстон отправился на поиски своего нового знакомца.

— Он что, Артист? — спросил бывший князь Глинский, когда наш иммигрант попытался уточнить у него дорогу.

— Почему артист? — не понял Уинстон.

— Да потому, что маршрут указанный вами ведёт прямиком в табор Артистов. И ваш Дон Кихот тоже получается как будто из них, Компрачи́косы его походу не жалуют. Есть еще правда Реконструкторы, эти пожалуй будут злее всех… По типу он вроде бы как должен относиться к Реканам, но он точно не Рекан…

— Прошу меня простить, Андрей Михайлович, но вы изъясняетесь шарадами…

— Ах да, Веверлей… Я всё забываю, что вы у нас понаехавший и совершенно незнакомы с местными …кхе-кхе — реалиями. И в Му-мудропедию заглянуть невдомёк.

— Я пытался читать статьи по истории Ленинабада, но честно говоря они произвели на меня …гнетущее впечатление. Возможно, я еще недостаточно изучил ваш язык? Говорят, чтобы читать Розанова недостаточно отлично знать грамматику…

— Третий интернационал меня подери!! — выругался старик, несколько раз остервенело сплёвывая через левое плечо. — Как по мне, так вы слишком хорошо знаете русский язык, чтобы понять то, что кропает Гришка…!

— Гришка…?

— Гришка и Аркашка. Эти два прохиндея всю Мудропедию изгадили своими высерами. Редакция этого портала похоже сделала ручкой на их элегантные художества. Раньше эту бредятину регулярно вычищали за недостоверность, так они изловчились и к моменту удаления старой статьи выливали полное ведро новых помоев. Аркашка даже пытался протолкнуть свою версию истории отечественной литературы, по которой он выходил чуть ли не новым Гоголем. Одна из его статей так и начиналась: Когда С. Был еще юношей, он написал письмо самому Александру Твардовскому и скоро дождался от него ответа… В скором времени послал сборник своих рассказов, мучился, переживал и вот однажды влетают к нему в кабинет Бунин и Твардовский со слезами на глазах, и Твардовский говорит: «Смотри, Иван, новый Гоголь теперь родился!»…

Бывший князь опять зычно сплюнул.

— Но русская литература это вам не история какого-нибудь Ленинабада, расположенного в самой жопе мира, — продолжил он. — Очень скоро Аркашкины статьи перестали рассматриваться в качестве сколько-нибудь достоверных источников по этой теме, а двухстраничный перечень его псевдонимов пополнил черный список лиц, ссылки на которых в Му-мудропедии исключены. На сегодняшний день не существует такой статьи «Сублимович» и это явная победа здравого смысла над абсурдом реальности, хотя бы и ничтожная. Иное дело Сахалин, здесь настолько катастрофически не хватает достоверных свидетелей, что любая вязкая бредятина того же Гришки или одиозного Аркашки заполняет собою зияющие пустоты. Но мы, кажется, отвлеклись от темы. Артисты — одна из наиболее крупных группировок ничтожных, принимают участие во всех связанных с городом мероприятиях, получают даже какие-то выплаты из городского бюджета. Ездят с гастролями в Пестельбек, Наполеондорф и на север острова. Несколько раз получали приглашения в Японию, ездили туда в круиз с составе труппы числом в девятнадцать с половиной человек.

— Что значит девятнадцать с половиной?

— Руководитель труппы, мистер Квилп — карлик. У каждой крупной группы ничтожных есть свой собственный лидер и свой представитель по связям с общественностью. Квартирмейстером артистов выступает мистер Квилп, а лидером их кажется является Дарт. У Компрачи́кос за связи с общественностью отвечает некто по имени Хоббит, что же касается их внутреннего устройства, то тут я без понятия. Лидером Реканов является Буонапарт, а их представитель среди людей — Бенджамен Франклин. Есть еще Джедаи и Флибустьеры, хотя по некоторым данным последних выдумал Ленин, когда решил грабить иностранные торговые суда. Считается, что ничтожные неагрессивны, именно поэтому их выписали из стационара, но горожане в своём большинстве не согласны с этим. Тем не менее, случаи, когда вихрь ничтожных нападал на человека сводятся к единичным. Говорят, что Ленин воспользовался этим для создания псевдороя Флибустьеров, в который на самом деле входили его соратники. Чтобы окончательно запутать общественность, он взял к себе рекана по кличке Флинт и еще несколько пиратов, которые потянулись за своим капитаном. Вместе они выходили в море, чтобы имитировать события одного из исторических сражений. Пока Флинт и его товарищи были заняты ролевыми играми, соратники Ильича грабили торговые флотилии.

— Вы прекрасно владеете материалом. Не приходило вам в голову самому опубликовать серию статей обо всём этом?

— Видите ли, мой дорогой Веверлей… Как я уже упоминал, мои отношения с этим безумным миром нельзя охарактеризовать как простые. Я несу расплату за собственную былую категоричность, повлекшую за собой множество деяний о которых мене скорее всего хотелось бы забыть. Но я помню всё. Феноменальная память очевидно является наказанием за мои грехи. Однако, — продолжал бывший князь и в глазах его вспыхнул какой-то неукротимый всё прожигающий огонь, — нельзя сказать, что я сильно сожалею о чём-то. Я принимаю ответственность за содеянное и считаю многие свои былые поступки злом. Я не вижу для таких как мы с вами другого выхода… Мы обречены на вечные скитания, потому что не можем быть довольны собой, как большинство здешних, и не можем принять этот мир в его безумии. Я не вижу, как можно изменить хоть что-нибудь. Но вы ведь просто хотели узнать у меня дорогу, не так ли? Мы старики бываем излишне болтливы. Если конечная цель вашего путешествия не табор Артистов, значит вы собираетесь в гости к пэйви.

— Кто такие пэйви?

— Цыгане или ирландцы, а если быть предельно точным — ирландские цыгане. Общество не слишком приятное для такого благовоспитанного джентльмена. То, что они разбили свой лагерь в непосредственной близости от табора Артистов уже само говорит за себя…

— Вы неисчерпаемый кладезь знаний, Андрей Михайлович, — невольно восхитился Уинстон.

— Это вы предлагаете мне вместе писать статьи в Му-мудропедию, — скривился бывший князь.

— Мне кажется, у вас всё могло бы получиться и без моей помощи. Только удивляюсь, почему вы до сих пор этого не сделали… Возможно сама идея просвещения вам чужда, или же вы, понимая как немного времени осталось у вас на этом свете, не желаете тратить его попусту.

— Всё это совершенно бесполезно. Когда я был молод, достаточно молод чтобы не опускались руки после очередного поражения, мы с моим приятелем Бончем организовали нечто вроде постоянно действующей этнографической экспедиции. Я не имел права покидать Сахалин, но Бонч ссыльным не был. Ему удалось проскользнуть сквозь сети правосудия. Он мог свободно перемещаться по всей Восточной Сибири, бывал и в Европейской России, когда позволяли средства. С деньгами дело обстояло не наилучшим образом. Когда меня арестовали, мои многочисленные родственнички подсуетились, чтобы лишить меня состояния. Правда, я оказался немного дальновиднее, чем большинство людей попадающих в схожую ситуацию. Предвидя действия охотников за наследством князей Глинских, я подложил им небольшую свинью. Во-первых, я создал фонд, куда ежегодно поступают средства на нужды Уссурийско-Амурского географического общества, а во-вторых сделал так, что большинство активов оказались заморожены до моей кончины. О мой несчастный брат, он наверное локти кусал, когда понял, что деньги не достанутся ему! Некоторое время я ожидал, что племянники подошлют ко мне наёмных убийц. Но то ли профессионалы этого дела боятся угодить в пестелев дом, то ли не у всех в роду князей Глинских крепкие яйца. Кстати, братишка решил сменить фамилию, но при этом не побрезговал оставить себе княжеский титул. Полагаю моих собственных отпрысков ничего бы не останавливало, если бы их судьба как-то зависела от моей кончины. Но по счастью, они также ущемлены в правах за мои преступления.

— Вы пытаетесь меня эпатировать?

— Мне давно безразлично, что думают на мой счёт окружающие. С вами интересно говорить, в отличие от большинства здешних недоумков вы производите впечатление человека, которого хотя бы немного волнует реальное положение вещей. Когда вы вернётесь из своей загородной поездки, я расскажу вам как и почему наша с Бончем затея потерпела сокрушительное фиаско. Возьмите у Свердлова велосипед, путь предстоит неблизкий. И запаситесь самогоном, ирландцы любят залить бельма.

— Мне кажется, нам с господином Шуххардом предстоит серьёзный разговор, так что лучше сохранять трезвую голову.

— Вам следует запомнить одну вещь, мальчик мой. Никакие дела на Сахалине на трезвую голову не ведутся, а особенно если речь идёт об ирландцах.

— Мне кажется, или вы презираете некоторых людей больше чем других? — улыбнулся чему-то Уинстон, — в первую нашу встречу вы, помнится, заявили что ровно относитесь ко всем без исключений.

— Совершенно ровно. Но это не значит, что я одинаково терпим к различным формам человеческих заблуждений. Национальный вопрос является дерьмом, избавившись от которого наши головы станут намного чище. А ирландцы проявляют свою идентичность с особым, я бы сказал, размахом.

— Господин Шуххард вообще представился мне русским…

— Русским! — фыркнул бывший князь, — ну вы скажете тоже. Если хотите знать моё мнение, представляющийся таким образом особо что-то мутит. Из всех неприятных людей на острове, самым гнусным типом является Гелька Натугин. На самом же деле никаких русских не существует и в помине, это такая же нелепица, как и британцы. Шотландцы, ирландцы или австралийцы вполне себе реальны, но если человек называет себя британцем, это лишний повод заподозрить что он задумал какую-то невероятную пакость.

— Я, позвольте напомнить, являюсь британцем…

— Правда?! — присвистнул Глинский, — а третьего дня вы, если я не запамятовал, рекомендовались мне русским.

— Вы прекрасно знаете, что передёргиваете. Я говорил о том, что…

— Простите, Веверлей, мне действительно ужасно нравится дразнить людей. Обычно они заслуживают столь мерзкого к себе отношения, вы же пока не успели дать мне повода. Убирайтесь с глаз долой, пока я не наговорил вам еще гадостей, придёте завтра и расскажете о своём ирландском приятеле. А еще лучше, прихватите его с собой. И запаситесь бочонком самогона, даже если не собираетесь пьянствовать. У вашего друга наверняка есть родственники, которые будут скучать, пока вы ведёте переговоры…

Уинстон вскоре пожалел, что не внял совету Глинского. Бывший князь, как это не пренеприятно было сознавать, почему-то всегда оказывался прав. Уинстон страшился, что в скором времени может превратиться в такого же последовательного мизантропа.

Особняк генерала Пестеля располагался на возвышенности, чтобы подняться вверх пришлось усиленно крутить педали и вилять по серпантину, но дальше дорога шла ровно. Что удивительно, тропа выглядела ухоженной и как будто специально подготовленной для езды на велосипеде, хотя внешне и не напоминала велодорожку. Ограда бывшей усадьбы диктатора заросла дикой ежевикой, и желтое здание снаружи выглядело совершенно заброшенным. Хотя Смит пробыл на острове совсем недолго, он уже понимал, что создаваемое обитателями поместья впечатление совершенно превратно и обманчиво. Внутри шла насыщенная и энергичная жизнь, должно быть до предела накалялись страсти, персонал института решал какие-то недоступные рассудку простого обывателя головоломки, ломались человеческие судьбы, а быть может решалось в этот самый момент по какому пути пойдёт история всего человечества. Ленивая мошкара порхала над неподстриженной травой, а откуда-то из зарослей крыжовника выглядывала настороженная полудикая кошка. Стояла последняя неделя октября, повсюду лили дожди и скорое наступление зимы напоминало о себе продувными ветрами, но здесь вблизи пестелевой усадьбы время как будто споткнулось о самую середину лета и за оградой всё еще продолжался сонный и безмятежный июль. Велосипед Уинстона вырулил к западному склону холма, в лицо наезднику дунул холодный пахнущий океаном порыв, возвращая на землю. Съезжая вниз Смит увидел табор Артистов раскинувшийся в ложбине. Ирландское поселение было по-прежнему скрыто от любопытных досужих глаз.

Артисты, как ранее объяснил Уинстону бывший князь, обладали способностью к постоянному перевоплощению. У каждого из них был когда-то свой театральный или синематографический кумир, которого Артист избрал в качестве основного персонажа, но этот главный герой сам был актёром и постоянно примерял на себя новые и новые образы.

«Способность постоянно меняться делает Артиста более податливым для социального воздействия, — так объяснил Глинский, — иногда создаётся даже видимость полноценного общения. Однако я не стал бы поддаваться иллюзии. Для того чтобы говорить лицом к лицу, нужно иметь собственное лицо, а ничтожного оно отсутствует. Образ это всего лишь оболочка».

Проезжая по табору, Уинстон наткнулся на Уильяма Шекспира, Сару Бернар в образе Гамлета, кого-то изображающего Шекспира, играющего Призрака, Василия Качалова в Гриме Станиславского и Мамонта Дальского… Такое скопление выдающихся персоналий означало, что у Артистов отмечается сегодня какой-то большой праздник, возможно день осеннего равноденствия по ошибке отодвинули на месяц позже. Ничтожные являлись натурами чрезвычайно чувствительными к природным явлениям о которых они обычно справлялись по календарю…

Определив наплавление в котором следовало двигаться, новопоселенец поднажал на педали и направил велосипед к узкому ущельицу, за которым располагалась еще одна ложбина, не видимая с холма.

Если табор Артистов напоминал собою ярмарку, поселение ирландских цыган[1] было похоже на средневековый лагерь крестоносцев, в который проникли редкие попаданцы из современности. Артисты селились в палатках и просторных шатрах, пэйви создавали свои жилища из любого сподручного материала. Здесь были строения из картонных коробок, землянки с крышами и окнами из отправленных в утиль пластиковых бутылок, несколько вагончиков и деревянных срубов и даже выброшенный на побережье корабль с каютой из красного берега. Судно, на одну треть утопленное в песок лежало на боку, напоминая остов палеонтологического левиафана, на верхнем борту виднелись следы сбитых букв …СТР … Сопоставив увиденное с рассказами Глинского, Уинстон решил, что перед ним «Искра», фрегат на котором команда Ленина когда-то совершала набеги на торговые транспорты. Правда размеры разбитой лодки были куда более скромными, но Смит уже понял, что местным жителям присуща склонность раздувать любое событие до колоссальных масштабов. Вполне возможно, что никаких морских грабежей вообще не было, и Ленин пользовался обычным баркасом для своих рейсов, и занимался он не пиратством а обычной контрабандой, пока вездесущие ирландцы не вытеснили его с этого рынка, а легенда о грозе местных вод сложилась из простого желания оправдать собственное поражение. А может статься и так, что никакого Ильича и в помине не было, а жила одна только легенда…

— Это шлюп, — вывел Уинстона из задумчивости голос рыжего откуда-то из-за уха. Новопоселенец обернулся и увидел своего приятеля занимающегося приготовлением барбекю в маленьком палисадничке, разбитом со стороны палубы накренённого судна. — Рядом с тобой в бочонке бренди, братишка… Моё братство с недоверием относится к прогрессу и предпочитает вещи, проверенные поколениями. Но на кухне, я думаю можно найти пару стеклянных стаканов, если ты плеснёшь этого пойла себе и мне на донышко, буду чрезвычайно признателен. Сам я не то чтобы обожаю перемены, просто не испытываю перед их неизбежностью такой непреодолимой фобии.

— Здесь довольно людно, — заметил Смит, озираясь по сторонам.

— Ожидается туман, прекрасное время для наших дел. Видишь ли, господин Воронцов смотрит на нас сквозь пальцы, чего нельзя сказать о таможенниках или береговой охране. Да чего ты встал как вкопанный, дурилка?! Говорю тебе, отправляйся на кухню, неси стаканы, наливай нам… Скоро готова будет первая порция сосисок. Уверяю, в своей совдепии ты ни разу не пробовал ничего подобного, даже если получал пайки по самому высшему разряду. В еде и питье консервативные предпочтения бывают вполне оправданы…

Большая женщина сидела на ящике посреди двора и кормила грудью странное существо с невероятно раздувшейся головой, больше напоминающее пожилого карлика-переростка, чем ребёнка с аномалией в развитии. Уинстону пришлось оставить велосипед у миниатюрного вишнёвого деревца, и обогнуть их, чтобы войти внутрь шлюпа. Вскармливаемый уродец ловко вывернул кривую ножку, так что новопоселенец споткнулся и едва-едва устоял на ногах.

— Барбиджевская сука, — хохотнул рыжий, — этот стервятник покуда ходил на своих двоих не мог пропустить ни одной приветливо подмахивающей жопы…

— Настоящий мужчина никогда не позволит такого афронта в отношении женщины, — пробасила кормящая мать, тряхнув длинными, почти достигающими земли тёмными волосами.

— Если бы среди нас были женщины, Фреда, я был бы погалантнее, — подмигнул ей Шуххард.

— Прости, но кто такой Барбидж? — задал вопрос Уинстон, возвращаясь со стаканами.

— Здешний аналог вашего господина Скрябина, реальный хозяин всего этого бедлама, который ты сейчас имеешь удовольствие лицезреть, братишка. Отпетый негодяй, что кстати замечательно устраивает все заинтересованные стороны, включая сюда русского консула…

— Ты намекаешь на то, что князь Воронцов имеет что-то с ваших дел?

— Воронцов, дружище, абсолютно чист, в отличие от таможенников, среди которых попадаются по счастью редкостные сволочи. Однако консулу покуда хватает благоразумия не соваться в наши дела. Возможно мы кажемся слишком мелкой занозой в сраке для человека такого высокого полёта, как твой князь. Но, надеюсь, он прекрасно понимает что мы единственная организация, которая кормит весь его распроклятый остров. Иначе здесь давно начались бы голодомор и перебои со спичками. Мы — свободная экономика этого маленького полоумного мира!

Рыжий принял у Уинстона стакан и, чокнувшись, вылил содержимое в свою глотку.

— Мне все эти дела, как ты понимаешь, в определённой степени до фонаря, — продолжал он, переворачивая подрумянившееся мясо, — будь добр, передай мне тарелки. Если ты скажешь, что пробовал когда-то столь замечательные сосиски, я тебя возненавижу. Шучу, дружище, не делай такое сложное лицо. Я русский, как ты уже успел наверное понять, и я потому предпочитаю иметь дела с живыми людьми, а не с товаром. Правда мои родичи по отцовской линии наседают. Считают, безумные, что я являюсь лучшей заменой безногому стервятнику, который по их мнению не справляется… Будь уверен, братишка, что Барбидж еще переживёт их всех, а возможно, что и нас с тобой.

Когда с приготовлением мяса было покончено, рыжий мотнул головой Фреде с её отпрыском, и провёл гостя через нутро шлюпа на задний двор. Уинстон как будто попал в другой,оставленный в далёком детстве и полузабытый но всё еще до боли свой мир. Они оказались перед фасадом маленького английского коттеджа, наполовину вросшего в холм и потому напоминающего еще и просторную кроличью нору из цветных книжек мисс Поттер. За накрытым столом их дожидалось многочисленное семейство. Миловидную женщину Шуххад представил как свою сводную сестру, благообразного седого старца — в качестве отца. Помимо шурина и племянников рыжего здесь также присутствовал и обезноженный Барбидж — мрачный, по жизни чем-то недовольный с мутным неприятно залипающим на лицах ближних взглядом. Очевидно семейство Барбиджей и Шуххардов связывали не выявленные матримониальные связи. Фреда усадила своего отпрыска рядом с отцом, поставила перед ним тарелку, швырнула на неё здоровенный кусок антрекота с кровью. Большеголовый по кошачьи заурчал, впился в мясо зубами.

— Над всей жизнью Битюга тяготел суровый и загадочный рок, — негромким речитативом, будто цитируя какого-то малоизвестного автора заговорил рыжий, указывая гостю глазами на прожорливого идиота. — Точно проклятый неведомым проклятьем, с юности нес он тягостное бремя, печать болезни и горя. Был у него сын, который погиб по вине одного из компаньонов, загубленный точно также, как как сам Битюг погубил множество других молодых людей. Была дочь, златокудрая Джудит, которая обещала родить Томасу Барбиджу внуков, но не сдержала слова потому что спуталась с французским матросом. Был и другой сын, но его мать оказалась индианкой и старине Тому пришлось оставить их на произвол судьбы. Под конец жизни он остался ни с чем, приживальщиком в чужом доме, где ему не особо рады. Как причудливо порой, сплетаются пути и судьбы людей, братишка.

Несчастный калека закусил губу и крепко сжал в руке столовый прибор, не отрывая от рыжего полного ненависти взгляда.

— Иногда мы пытаемся обмануть судьбу, — продолжал рыжий, игнорируя реакцию Барбиджа. — Томас спутался с Фредой, понурой вдовой Грегора Макмёрфи, моего старшего братца. Он без обиняков заявил, что женится на ней лишь в том случае, если она понесёт и родит ему мальчика. По понятным всем причинам, я был тем, кто должен был консумировать их греховный союз. Томас стар, а молодому наследнику необходим надёжный опекун, чтобы как-то управляться с империей, созданной его беспутным родителем. После гибели Грега, я являюсь единственным дееспособным представителем нашего маленького клана. С наследником вышла между тем одна досадная неувязочка. В безумии зачатый, безумным он явился на свет.

Пот ручьями катился по проплешинам с черепа старого Томаса. Казалось, ему стоило немалых усилий сдерживать себя, чтобы не броситься на Родерика.

— Конечно, обращаясь ко мне со столь необычным предложением, старый стервятник немало рисковал, — продолжал рыжий безмятежно улыбаясь, — старый Уош Джонс, внучку которого он оприходовал до того, как переключиться на мою золовку, пырнул его ножом, после того как девочка родила дочку… «Лучше бы ты была кобылой, Молли», — так сказал ей отец ребёнка после того, как их отношения неизбежно зашли в тупик. Видишь, братишка, в какой нездоровой среде варится народ моего почтенного предка. Именно поэтому я не стремлюсь сохранить лидерство в их среде и сознательно выбираю для себя русскую идентичность.

Здесь Барбидж не выдержал и бросился на Родерика с вилкой, которую сжимал в кулаке на манер опасной бритвы. Силы быстро покинули его, и он рухнул на руки сестры рыжего и его шурина.

— Выпьем, между тем, за кровные узы и родство по духу, — поднял наполненный до краёв стакан Шуххард, — невозможно откровенно пренебрегать первым, даже если на самом деле только второе имеет значение. За моего новообретённого братца, Венедикта!

— Кто такой этот Венедикт? — поинтересовался Уинстон Смит, после того, как все выпили.

— Ты, братишка. У нас принято брать созвучные русские имена после перехода в иную юрисдикцию. Я взял на себя смелость выбрать для тебя это, поскольку имя Вениамин связано для меня с некоторыми травматичными воспоминаниями. Взрослому человеку конечно не нужен восприемник, однако я заявляю желание стать твоим крёстным, когда ты созреешь до подобного шага.

— Боюсь, что это невозможно.

— С какой такой стати? Не станешь же ты утверждать, что являешься правоверным католиком, скрывавшим свои убеждения все годы пока работал на правительство Социалистических Штатов?

— Я вообще не верю в Бога…

— Ну, это не может быть серьёзным препятствием на пути обретения новой отчизны. Я тоже не верил в Него поначалу, да и сейчас меня часто одолевают серьёзные сомнения. Однако я понял для себя одну простую но очень конкретную вещь.

— Какую же, позволю спросить?

— С удовольствием расскажу, но не теперь. Ты закончил есть? Тогда давай уединимся где-нибудь неподалёку и обсудим текущие наши дела. К разговору же о неизбежном будущем вернёмся позднее, когда это будущее наступит…

[1] или не цыган, а просто ирландцев, а может быть преступников деятельность которых на самом деле никак не была связана с их национальной идентичностью.

10. команда мечты

Сквозь прозрачную незаметную дверь Макмёрфи провёл Уинстона в зазеркалье своих апартаментов. Некоторое время они двигались гуськом по узкому коридору, напоминающему барсучью нору. Почему именно барсучью? Уинстон не знал, просто это первое что пришло на ум. Идти приходилось низко наклонив голову, потолки здесь явно рассчитывались на рост чуть ниже среднего. Ирландец, похожий на ускользающую от гончих лису двигался уверенно, плавно и быстро, англичанин постоянно спотыкался, бился головой об своды, не успевал притормозить на поворотах, в общем — отставал. Казалось бы, расстояние между ними должно неуклонно увеличиваться, и тем не менее спина рыжего плавно маячила впереди, сохраняя дистанцию неизменной. Оставалось непонятным, как ему это удавалось. За всё время пути Макмёрфи ни разу не остановился и как будто не снижал скорость. Сколько продолжалась эта гонка Уинстон с точностью сказать не мог, поскольку быстро впал в смутное состояние подобное сомнамбулическому. Если бы он легко относился к собственным оценкам, то завил бы что шли они и шли куда-то больше получаса, но очевидно блуждали по кругу, потому что никуда особенно не продвинулись. Однако часы говорили о другом. Когда они покинули дом сестры Макмёрфи, стрелки показывали где-то без пятнадцати семь, выйдя наружу из лабиринта Смит сверил время по своим часам и убедился, что теперь без одной минуты семь, следовательно весь путь занял не более пятнадцати минут. Впрочем, настенные часы могли ведь и сильно спешить.

Кончилось же дорога мгновенно, так выныривает из леденящей голубой бездны утопленник, которого внезапно выбросит на поверхность прежде чем он окончательно задохнётся. Свод коридора вдруг ни с того ни с сего начал подниматься, потом Уинстон едва не ударился о дверной косяк, возникший на уровне переносицы, и оказался на просторной лоджии с видом на бухту. Если точнее, то разглядеть нечто дальше собственного носа не представлялось возможным. Плотный сумрак успел сгуститься в непроглядную тьму, а над проливом стоял сплошной туман. Но ноздри улавливали едкий запах моря и где-то совсем рядом слышался едва уловимый плеск. Посреди лоджии на круглом столике с прозрачной поверхностью и плетёными ножками стояла огромная ваза с фруктами, бутылка крепкого напитка янтарного тягучего оттенка и два бокала. Ирландец жестом пригласил садиться в плетёное кресло, откупорил бутылку и плеснул на два пальца себе и гостю. Мягкий, напоминающий лунный свет падал откуда-то сверху.

— Ну, вот мы и избавились от нежеланных свидетелей, — сказал ирландец, изображая кривым ртом задиристую ухмылку. Можешь рассказывать всё, как есть?

— Почему ты думаешь, что мне действительно есть что рассказать, — приподняв левую бровь спросил Уинстон, пригубив напиток.

— Мне не нравится такое начало. Ты начинаешь увиливать, а я по опыту убедился: когда между партнёрами исчезает доверие, ни к чему хорошему это привести не может.

— В какой момент нашего знакомства мы успели сделаться партнёрами? — уточнил новопоселенец, — и если зашла речь об уловках, хочу напомнить, что я даже имени твоего до сих пор так и не знаю.

Ирландец нахмурился.

— Разговор явно принимает недружелюбный оттенок, не так ли, братишка?

— Если говорить начистоту, — немного смягчил тон Уинстон, — я тебе несказанно благодарен за то, что ты недавно спас мою задницу.

— И даже не один раз, дружище, даже не один раз… Все мы, как говорится, ходим под Богом, а небо над головами слишком обманчиво кажется далёким и тихим… Знаешь, мне кажется оно становится с каждым днём ближе и если мы не прекратим наши непотребства, однажды может свалиться на голову, как тот потолок в старой шахте.

Он залпом выпил и налил себе еще.

— Дай освежу тебе, браток…

— Если рассчитываешь на серьёзный разговор, не лучше ли немного притормозить?

— Ерунда. Я могу выпить и сожрать любой объём. В наших ирландских многострадальных генах заложено нажираться и напиваться впрок. Эта сверхспособность не раз сослужила мне добрую службу, когда за столом мне удавалось споить дуга или противника и выведать его тайные секреты. Я полюбил тебя, братишка, потому что ты не похож на всю эту местную ораву, такой прямодушный и открытый… Но по-моему, говоря начистоту, ты уже начинаешь скурвливаться.

— Просто Андрей Арсеньевич предупредил меня. С такими как ты нужно всегда держать ухо востро, не подставлять спину.

— Твой Арсеньевич — сам он лукавый павиан.

— Знаешь, я не так доверчив, как это выглядит со стороны.

— Знаю.

— Просто, когда замечаешь в людях их маленькие недостатки, невежливо давать понять, что ты что-то заметил…

— Маленькие недостатки, это пожалуй слишком деликатно даже для такого хорошо воспитанного парня, как ты. Одни уроды повсюду!

— Слишком тонко подмечено, — страдальчески скривился Уинстон.

— Однако прошу заметить, братец, тут есть один нюанс. Если они слишком глупы для того, чтобы понять что ты их раскусил, они тут же начинают наглеть. Потому что принимают тебя за тюфяка.

— Главное, чтобы умные люди не обманывались. Я надеюсь, мы с тобой поняли друг друга, и мне можно не бояться сюрпризов. Ты не похож на того ушлого простака, каким хочешь казаться…

— Предельно точно сказано, дружище, — Макмёрфи подмигнул, —есть правда еще и другая тонкость, которая тебя походу подводит…

— Какая же?

— Нет в тебе одной важной характеристики, необходимой для выживания в этих сучьих условиях. Без неё, чес-слово, для тебя же лучше, чтобы тебя принимали за болвана, а не за человека проницательного и умного. Ты неспособен на настоящую человеческую подлость. Не то, чтобы не мог совершить какой-нибудь зверский жестокий поступок, или нечто требующее безумной отваги. А вот в спину ты никогда не ударишь. Это они понимают и поэтому будут пытаться совершить с тобой нечто подобное первыми, даже если ты не дашь никакого повода… Именно потому что не дашь и попытаются. Порядочный человек подобен неразрешимому геморрою в заднице. А теперь давай вернёмся на землю, делай мне то предложение ради которого сюда припёрся.

— Почему ты решил, что у меня что-то есть для тебя?

— Да потому, дурилка, что я твой единственный настоящий друг здесь, за исключением князя Воронцова, который никому на самом деле не друг, просто у него работа такая. Я приглядывал за тобой все эти восемь дней, с того момента, когда мы успели познакомиться. Боялся что ты вляпаешься еще в какую-либо запутанную историю со сложно предсказуемыми последствиями.

— И как я, на твой беспристрастный взгляд?

— На удивление ты как поводе прошел мимо всех расставленных хитромудрых ловушек, несколько раз у меня сердце выпрыгивало, когда я понимал что сейчас ты вляпаешься, а я не в силах помочь. Мои возможности, братишка, до обидного ограничены.

— Зачем, скажи на милость, такому как ты переживать обо мне?

— Да затем, что я нуждаюсь в тебе много больше, чем ты во мне, недоумок. Не стану скрывать или понапрасну набивать себе цену: тебе необходим такой парень как я. Ушлый, безжалостный, циничный, способный выполнять обещания. Найти подобное сочетание столь замечательных свойств нелегко, но возможно. Но найти такого как ты — невероятная удача. Мир полон добрых и привлекательных людей, но как правило все они слабоумные придурки. Вдвоём мы непобедимы, мы команда мечты, как выражается моя глупая ирландская родня.

— Кстати о команде. С нами будут взаимодействовать еще несколько человек.

Уголки рта Макмёрфи капризно поползли вниз.

— Я, конечно же, занятой человек и у меня множество собственных предприятий… Однако, если дело потребует моей полной занятости, я найду кому делегировать полномочия в большинстве своих коммерческих проектов.

— Руководство союза заинтересованно в том, чтобы ты продолжал деятельность на своём месте. Во всяком случае, именно об этом господа Лучников и Свердлов поставили меня в известность.

Рыжие брови Макмёрфи поползли вверх.

— Ловко, братишка… Ты меня уделал, можно сказать. Ведёшь переговоры от их имени. И в каком же, извини за назойливость, качестве они желают меня видеть?! Может быть решили, что могут спокойно войти в мой бизнес[1] долевыми партнёрами!?

— Они несколько раз подчеркнули, что не готовы нести ответственность за твои дела и категорически против, чтобы ты создавал себе репутацию за счёт участия в фонде. Если тебя по какой-либо причине схватят, самое большее что правление фонда может для тебя сделать, это нанять самых лучших адвокатов.

— Не впечатляющая выгода, — поцокал языком об нёбо рыжий. — Я сам, наверно, могу о себе позаботиться в этом случае.

— Не всякий юрист пожелает иметь дело с таким, как ты.

— И то верно. Но скажи на милость, братишка, чем я хуже того же Свердлова или Скрябина? Они такие же преступники, как и я.

— Кое что произошло… — Уинстон запнулся, видимо пытаясь понять, имеет ли полномочия продолжать, но быстро решился, — Скрябина не будет в «Союзе общей судьбы».

Всегда невозмутимый ирландец поперхнулся и едва не пролил на свой смокинг[2] содержимое бокала.

— Более того, тебя прочат именно на то место, которое изначально предлагалось ему.

— Вот как!? — нахмурился Макмёрфи. — Вероятно, его огорчит такая подмена. Мне бы не хотелось накалять атмосферу между мной и моим главным деловым партнёром на этих территориях.

— Господин Скрябин сам предложил тебя на это место, едва возникли сомнения в целесообразности его кандидатуры.

— Однако… Господин Скрябин производит впечатление очень проницательного человека. Всегда знал, сто он коварен и осторожен, но до сего дня не подозревал, насколько это бесподобный стратег.

— Если твои слова предназначены для ушей господина Скрябина, боюсь что я не смогу их передать. У нас как-то не заладились отношения.

— И то неудивительно. Ты должен испытывать брезгливое отвращение к циникам, ты ведь у нас благородный в яблоках конь в белом пальто.

— Я отношусь к тебе с глубокой симпатией, Родион, — произнес англичанин с преувеличенной серьёзностью.

— Вот как? — усмехнулся сухим смешком Макмёрфи. — А ко мне-то каким боком вообще относится всё сказанное между мной и тобой?

— Я стараюсь не судить о людях по первому впечатлению и никогда не забывать сделанное мне добро.

— Друг мой, — произнёс ирландец холодно и сурово, — мне наплевать на тебя и на твои чувства, как и на чувства всех остальных. Я неплохой человек потому что стараюсь никому не причинять намеренного зла, но если этот кто-то по самым благородным мотивам встанет у меня на пути, я не только не задумываясь сверну наглецу шею, но никогда не буду жалеть или даже просто вспоминать о случившемся инциденте. Запомни это. Дело прежде всего, а что касается всяких человеческих странностей… Люди созданы для того, чтобы смирять гордыню у нас, у предпринимателей, путаться под ногами и мешать своими чувствами и идиотскими советами. Я нормально отношусь к людям. Я не люблю их.

— Достаточно исчерпывающее объяснение.

Уинстон попробовал улыбнуться, чтобы сгладить неловкость. Его попытка не возымела решительно никакого успеха.

— Ну ладно, — смягчился Мак, выдержав паузу, — я рад что у нас больше не возникнет недопонимания в этом вопросе. Ну так что там у нас получается с фондом!?

[1] После Великой революции в Великобритании и торжества реакции в необезличенном мире, слово это получило резко негативный оттенок звучания в обоих полушариях. То что Шуххард/Стрельников/Макмёрфи употребляет именно его, очевидно указывает на криминальный характер большинства его предприяятий.

[2] Смокинг указывает на то, что неформал-ирландец принимает гостя в подчеркнуто домашней обстановке, бросая тем самым еще один бессмысленный вызов условностям. На редких официальных приёмах, куда Шуххард/Стрельников /Макмёрфи получал приглашения, он неизменно появлялся в своём рабочем морском костюме, не отягощенном лишним экипировочным снаряжением.

11. и еще пару слов об общей судьбе

Уинстон рассказал ирландцу обо всём, произошедшим за эти восемь дней. Только об одном разговоре он умолчал.

— Да ты проныра, братишка, — хитро подмигнул рыжий, когда гость замолчал. — Я на протяжении нескольких лет выстраивал мосты, подбирался к этим сытным кускам, но меня неизбежно сносило вниз по течению, далеко от обетованного острова. Когда я совсем почти выбился из сил и готов опустить руки, тут как тролль из заводной табакерки выскакиваешь ты и за несколько дней добиваешься всего, чего мне не удалось за эти годы. Голова у меня всегда на плечах, и руки, если честно-честно, растут не совсем уж из задницы. Если бы не ты, я бы считал это дело безнадёжным. В чём твой секрет, англичанин? Ты работаешь на минилюб? Или на МИ-6?

Уинстон неопределённо пожал плечами.

— Ладно-ладно! Не хочешь, не говори!!

— Возможно, всё сделал ты, а отчаялся в последнюю минуту, когда дело вот-вот должно было принести плоды? Такое часто бывает в нашей работе…

— О какой это работе ты говоришь…? — насторожился Макмёрфи, — на какую разведку!?

— Тебе лучше знать, потому что я ни на какую разведку не работаю. Я имел ввиду общественную деятельность вообще.

Здесь ирландец схватился за живот и расхохотался от души.

— Прости, братишка, — успел вставить он между двумя приступами гомерического веселья. — Ты доставил мне…! Надо же ляпнуть… не могу, …умора…!

Отсмеявшись он сделался мрачен.

— Деньги и власть, вот о чем идёт речь. Невероятные суммы, которые кто-то будет вливать в это безнадёжное дело, и которые будут вмиг разворовываться. Необходимо сохранять предельную осторожность, иначе опомниться не успеешь, как все их грязные делишки повесят на тебя.

— Но мы не несём ни за что ответственности.

— Будет надо — подставят. Концов в воде не сыскать.

— Андрей Арсеньевич Лучников производит впечатление порядочного человека, — неуверенно произнёс Уинстон, сомневаясь не то чтобы в причастности Андрея Арсеньевича к мошенничеству, сколько в необходимости озвучивать отсутствие у него сомнений.

— Тем хуже для него, дружище. Порядочные люди только за тем и нужны, чтобы другим не быть козлами отпущения. А чтобы выжить, приходится совершать поступки за которые потом бывает стыдно.

— Ты еще можешь отказаться.

— Ну уж нет! — воскликнул ирландец. — Меня не пугают перспективы. Я преступник, братишка, и в отличие от твоих прочих приятелей не корчу из себя мать Терезу! К тому же, я сделаю всё, чтобы обезопасить себя и тебя, можешь во мне не сомневаться… Шучу конечно, разумный человек всегда должен подозревать ближнего, иначе как распознать лицемера? Ты, например, дружочек, слишком уж хорош, чтобы не оказаться настоящей сволочью… Но, я говорю серьёзно, пока ты мне нравишься, я сделаю всё возможное, чтобы подставить кого-то еще, но не тебя…

Откуда-то со стороны моря послышался крик какой-то птицы. Макмёрфи прислушался.

— Это знак. Нам пора прощаться. Мой человечек доставит тебя в город, иначе по такой темноте ты сломаешь себе шею… Встретимся завтра в «безрыбном месте».

— «Безрыбное место» закрылось.

— Эпическая лениниана!! — выругался ирландец. — Я вложился в это место, причём вложился знатно. Не то чтобы я был настолько наивен, чтобы предположить, что господин Скрябин позволит процветать конкурентам перед своим носом… Просто я не предполагал, что он будет настроен столь радикально. Все подобные начинания обычно умирают медленно и безобразно.

— Свердлов говорит, что Скрябин возместит издержки всех своих партнёров и приносит искренние извинения за это маленькое недоразумение.

— Мне насрать на издержки, друг!! Так можешь и передать господину Скрябину!! Нет, я шучу, а то с тебя станется пересказать ему наш разговор в красках… Разумеется, он возместит издержки, а как еще может быть, ясен пень!! Иначе я введу его в более обременительные расходы!!

— Между прочим, я всю жизнь проработал в закрытых учреждениях со специальным допуском. Если дело не в деньгах, тогда в чём вообще, прости за вопрос!?!

Крик птицы повторился.

— Мне не нравятся «Интимные уголки», как место проведения переговоров, — быстро отвечал рыжий, всматриваясь и вслушиваясь в темноту. — Встретимся на Трубе, оденься по этому случаю попроще. За час до рандеву со Свердловым и Лучниковым. Прости, братишка, но мои дела больше не могут ждать ни минуты. Тебя проводят.

Рыжий исчез. Через несколько минут на веранде появился верзила в мотоциклетном шлеме. Дорога домой заняла намного меньше времени, чем можно было предположить. Через час Уинстон уже лежал в постели, лицом к стене накрывшись с головой. Он думал о том, чего не рассказал ирландцу.

* * *

Уинстону Смиту не нравилось сознательно вводить кого-то в заблуждение, даже если для этой цели предполагалось просто честно удерживать свой язык за зубами.

Неделю назад, вернувшись из того благополучно разрешившегося маленького приключения, что едва снова не превратило его в заключенного, Уинстон прокрался тенью по общему коридору, проскользнул неслышной мышкой в свою камеру и тут же запер дверь на засов, чтобы ни одна живая душа не могла потревожить его в эту вторую ночь. В мотеле было сегодня подозрительно тихо, отчего отчётливо слышались все пугающие шорохи. Где-то далеко отслаивались от неровной стены обои с уродливыми цветочками, где-то курлыкал нудный сверчок, а совсем далеко играли в догонялки две крысы, совершая свой марафон в лабиринтах канализационных коммуникаций. Огромная убывающая луна пробилась сквозь облака и залила дрожащим светом щербатый незациклёванный паркет. Неприкаянная фигура иммигранта прислонилась спиной к двери и сползла вниз. Уже сидя на корточках, долговязый нескладный Уинстон сложился пополам и закрыл лицо руками.

Одиночество — невероятная роскошь, которую не далеко не каждый человек на земле может изредка себе позволить. Впервые за много лет Уинстон Смит пребывал в уединении, к которому столько стремился, о котором мечтал, которого не мог добиться даже в продолжительных ночных кошмарах, снившиеся время от времени. Определённо, он уже не помнил времени в которое был бы предоставлен самому себе в отдельном, изолированном от посторонних глаз помещении. Он не испытал никакой радости от получения желаемого. Немного мешали усталость, тяжелый день позади и сапоги на ногах. Уинстон попытался сбросить их, как делал это когда-то в молодости, еще до того как его посадили на переводы. Он уже работал в шарашке, и по долгу службы часто приходилось лазить в канализационные люки, стоять едва ли не по пояс в зловонной густой жиже. В экипировку сотрудника входили прорезиненные сапоги, точно такие же, как одолжил ему болтливый ирландец, только более кондовые. Там, в клоаке на них налипало много всякого дерьма, простого дерьма и того что люди называют дерьмом метафорически… Ко всему этому не возникало желания прикасаться руками, даже если на руках перчатки, а в перчатках разуваться было намного неудобнее. Молодой инженер быстро изощрился, открыл такое движение при котором ноги сами как будто выскальзывают из обуви почти без помощи рук. Но за годы, посвященные внутренним ли скитаниям, интеллектуальной деятельности или побегу, этот навык был утрачен. Либо сапоги Мака просто имели немного другой покров… Они как будто приросли к лодыжкам, не желая сдвинуться. А еще его не отпускала тревожная уверенность, что внутри номера кто-то есть. Уинстон понимал, что это паранойя. Он был один, злоумышленнику совершенно негде было спрятаться среди голых стен. Даже шторка в душе была сорвана беспокойными предыдущими жильцами. Интересно, кто мог быть здесь до него, может это следы чужой ауры остались на немногочисленных предметах обстановки: кресле, прикроватной тумбочке, столе, стуле и кровати? Он поморщился, потому что испытывал естественное отвращение к паранормальщине. Как и любой другой нормальный человек в совершенно ошизевшем мире. Он надеялся, что хотя бы в России еще остались нормальные люди, такие какими они запомнились из детства. Но детство у многих не кончалось, именно это и создавало налёт безумия, проявляющийся, как металлический привкус во рту. Вздохнув, пытаясь стряхнуть с плеч липкую неуловимую паутину чужого присутствия, Уинстон медленно поднялся, сделал несколько шагов к окну, поправил полупрозрачные шторки, преградив путь лунному свету, проникающему в комнату. Он опустился в кресло, положил ногу на ногу и попытался еще раз стянуть с себя сапог. Попытка не удалась, но когда Уинстон совсем уже отказался от своего намерения, сапог вдруг соскользнул с ноги сам собой, без всяких усилий со стороны выдохшегося новопоселенца и бесшумно шмякнулся на пол. Раздались сухие отмеренные аплодисменты. Уинстон встрепенулся, озираясь, но в номере по прежнему никого не было. Только черный прорезиненный чемоданчик-коммуникатор стоял на столе с откинутой крышкой, и камера над темным экраном мигала зеленоватым озорным огоньком.

— Здесь есть кто-то? — спросил Уинстон негромко, едва двигая губами. — Не нужно играть со мной.

Экран тут же вспыхнул, и напротив иммигранта развалившись в кресле предстал Джордж, он вальяжно закинул ногу на ногу, упёрся руками в подлокотники и смотрел с ласковым, но вызывающим прищуром.

— Честно говоря, у меня нет слов… Я должен, вероятно что-то сказать, что ты молодец и так далее, и так далее, но это было бы не вполне адекватным отражением действительности.

— Как вы сюда попали? — спросил Уинстон по-прежнему спокойно, но с неприязнью. Он твёрдо помнил, что уходя оставлял ноутбук выключенным и схлопнутым, в щели между тумбочкой и подушкой.

— Строго говоря, никак… Я по-прежнему нахожусь в предместье Сиднея, а то что ты видишь на экране, это даже не изображение с камеры. Это цифровая анимация представляющая тебе мой идеальный образ. Не люблю реализм, все эти прямые эфиры… На съемке неожиданно бросаются в глаза складки на шее и пигментационные пятна на щеках. Голова становится похожа на обтянутый сморщенной кожей голый череп с пустыми глазницами… Нет, я вовсе не одобряю тех, кто пытается сбросить лишний десяток лет оцифровывая себя до неузнаваемости. Я за умеренное правдоподобие.

— Не пытайтесь уйти от ответа. Вы ведь прекрасно меня видите, не так ли?

— Почти насквозь, мой мальчик, хотя если бы ты зажег свет картинка была бы более четкой. Я вижу что у тебя под одеждой, вижу как срослись твои кости, там где их недавно ломали…

— Как вам удалось попасть ко мне в номер?

— О, это не представляет никакого труда. По кружевной вязи я взломал твой коммуникатор и позвонил на него уборщикам, распорядился чтобы вычистили номер. Это мой скромный подарок на новоселье, не стоит благодарности. Когда кореяночка уходила, попросил её поставить чемоданчик на стол и открыть крышку. Ничего сверхъестественного, как видишь.

— Это недопустимо.

— Я не мог рисковать, зная тебя. Сегодня вечером необходимо было выйти на связь. Во избежание дальнейшего нарушения установленных тобою границ, прими это как урок и оставляй компьютер всегда включенным.

— Чтобы вы могли следить за мной?

— Чтобы я мог связаться.

— А почему нельзя было позвонить на выданный мне телефон?

— Чтобы стать видимым для местных систем слежения? Уволь, это не в моём стиле. Даже если бы у нас не было от них секретов.

— А у вас есть что скрывать?

— Должен ли ты что-то скрывать? Тебе видней, если речь идёт не о нашем общении. Обо мне не должен знать никто.

— А консул Воронцов?

— Владимир Михайлович не болтлив. Он ничего не рассказал бы даже своим сотрудникам, не в его характере подобная беспечность.

— То есть, с ним я могу обсуждать вас и ваше возмутительное поведение?

— Думаю не стоит. Кто-то нечаянно может услышать, а повлиять на меня он все равно не сможет. У него нет на то в распоряжении нужных рычагов.

Уинстон не ответил.

— Однако я грубо нарушил твоё уединение вовсе не затем, чтобы просто обменяться впечатлениями. Должен снабдить тебя кое-какими инструкциями.

— Я не помню, чтобы вы просили меня работать на вас… Господин консул сегодня утром непрозрачно намекнул на это и получил прямой отпор.

— Браво, — человек на экране несколько раз экранно хлопнул в ладоши. — Я уже выразил своё первое впечатление всем, чего тебе удалось добиться за этот первый здесь день.

— Послушайте, Джордж… — Уинстону приходилось постоянно делать по несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы сохранять видимость спокойствия. — Конечно же я благодарен вам за…

— Не стоит, — оборвал Оруэлл.

— …за всё и не хочу показаться неучтивым…

— Никогда не оправдывайтесь, молодой человек. Особенно если чувствуете себя неправым.

— Я неправ?! — опешил новопоселенец?

— Не собираюсь обсуждать это, ни сейчас, никогда! Запомни, что ты должен говорить завтра Свердлову, Скрябину, Лучникову и всем остальным. Воронцову можешь сказать что пожелаешь. На твоём месте я бы, конечно, не упоминал в разговоре с ним меня, но это твоё дело. У меня нет секретов от коллег по работе. Приготовился запоминать? Очень хорошо. Послание для господина крупьё…

Оруэлл произнёс несколько фраз и потребовал, чтобы Уинстон повторил их. Новопоселенец кое-как пытался воспроизвести сказанное своими словами, но Джордж остановил его и настоял, чтобы он выучил всё дословно. У бывшего юниор-интенданта всё еще была замечательная память, так что с заданием он справился быстро.

— На сегодня всё, — довольно кивнул Джордж, когда новопоселенец в пятнадцатый раз повторил последнюю заученную фразу.

— Но это же полная бессмыслица…!

— Можешь добавлять это от себя, только не Свердлову, не Скрябину и не Лучникову, — усмехнулся старый джентльмен. — Ну бывай. Держи ноутбук всё время наготове для следующего сеанса связи, и я в свою очередь обещаю не донимать тебя без особой надобности и не входить без стука.

— Джордж, — сказал Уинстон, пытаясь вложить в интонацию как можно больше решимости, — Я уже говорил князю Воронцову, и вам еще раз повторяю. Я не собираюсь работать ни на Тайный Департамент, ни на любую другую структуру, занимающуюся слежением за людьми.

Но экран черного чемоданчика уже погас. Устройство выглядело так, словно пребывало в глубоком спящем режиме. Смит подавил на половине тяжкий вздох и шаркая домашними туфлями[1] отправился принимать душ и чистить зубы. Когда он вернулся, Джордж Оруэлл пристально и задумчиво наблюдал за ним с экрана.

— Извини, обещал не сваливаться тебе на голову вот так, без стука. Но ты не отвечал на вызовы, а я не хотел чтобы между нами оставалась недоговорённость. Я слишком хорошо знаю тебя, так что можешь не беспокоиться, я не пытаюсь заставить тебя работать на нас…

— Должно быть это какой-то изощрённый способ вербовки. Из своего общения с Патриком я вынес очень важный урок. Вы никогда не отступаетесь.

— Патрик О’Бра́йен не владеет и десятой долей тех методов воздействия, которыми свободно оперирую я. И которые использую на всех без исключения людях, включая и тебя. Но вербовать тебя, или же использовать в тёмную, я не собираюсь. Потому что доверяю твоей интуиции и твоему правильному выбору. Сегодняшний день доказал, что я не ошибся в тебе. Думаю, мои кураторы тоже будут потрясены, когда поймут насколько многого нам удалось добиться в столь короткий срок.

— Нам!? — подозрительно подчеркнул Уинстон.

— Не придирайся к словам, друг мой. Можешь продолжать отрицать, но это я создал тебя. Именно таким как ты есть, так что я отдаю себе отчёт, что не могу посягать на твою свободную волю. Ну-с, желаю удачи с самыми опасными людьми этого острова. Постараюсь быть поделикатнее, присматривая за тобой.

Экран снова померк, на этот раз совершенно. Лампочки на панели и возле окуляра камеры также погасли. Ноутбук отключился.

* * *

На следующий день, еще не успев продрать глаза, Уинстон обнаружил, что кто-то настойчиво ломится к нему в дверь. Находившийся по ту сторону субъект проявлял все признаки нетерпения, звуковая волна не прекращалась и повсеместно усиливалась, так что вскоре затрепетали стены, спросонок даже показалось что на острове случилось небольшое землетрясение.

— Господи, Аркадий… — простонал англичанин наощупь пытаясь отыскать туфли и заворачиваясь в банный халат, — от вас я никак не ожидал такого натиска…

Проследовав в предбанник он отодвинул засов и тут же был сметён куда-то в сторону целенаправленным и корректным вихрем. Тесное пространство прихожей заполнили собой два немыслимых размера амбала, похожие на несгораемые шкапы эпохи сухого закона в Американских Согласиях[2]. Не обращая внимания на хозяина помещения чьи-то телохранители двинулись дальше, планомерно ощупывая каждый участок пола и стены. Один из них попытался протиснуться в совмещенный санузел, но не уместился там целиком. Быстро завершив разведку громилы сгруппировались на середине комнаты, оставив таким образом совсем немного свободного пространства у стены.

— Всё чисто, шеф. Можно входить, — кивнул в сторону двери тот, который очевидно был главнее. На пороге сначала появился восьмилетний мальчик в больших очках, придававших немного удивлённое выражение его выпученным глазкам, следом за ним, слегка придерживая своего воспитанника за плечи, следовал господин Свердлов в бутылочного цвета сюртуке. Человеку крайне испорченному, умеющему видеть в людях только дурное могло показаться будто этот господин использует ребёнка в качестве живого щита.

— Принесите нам какой-нибудь завтрак, — небрежно отмахнул рукой в сторону своих цепных псов господин Свердлов, — кофе, тосты, быть может свежие фрукты. Придумайте сами, вы знаете наши предпочтения. И освободите немедленно воздух! Картавый ленин, это настоящая дискриминация больших людей лепить такие узкие клетушки…!

Не дожидаясь приглашения, он протиснулся к креслу и тут же уселся в него, как садятся на престол сказочные короли в отечественных мультфильмах.

Повисла пауза.

— Ну-с? — поправляя очки в роговой оправе на птичьей переносице задал вопрос г-н Свердлов, глядя на Уинстона будто бы сверху вниз, хотя на самом деле конечно же смотрел снизу вверх.

— Простите? — новопоселенец вежливо улыбнулся. Сейчас ему было совершенно не до вежливости и прочих политесов. Он испытывал острый приступ тупого бессильного страха, сильно напоминающего собой ощущение déjà vu.

— Вы имеете мне сообщить нечто важное? — г-н Свердлов дёрнул клювом, сопроводив это суетливое движение поистине царственным жестом.

— С чего вы взяли?

— Люди в соседних комнатах отдали бы невероятно многое, чтобы оказаться сейчас на вашем месте.

— Возможно, — отвечал Уинстон уклончиво. — Только я совсем не мечтаю оказаться на месте этих людей, ваше сиятельство…

— Почему вы называете меня их сиятельством? — насторожился крупьё, наклонив голову чуть вперёд и вбок, как это делают огромные разноцветные попугаи.

— Простите, если я невольно принизил ваш статус… Как к вам следует обращаться на самом деле? Ваше высочество? Или, быть может, Ваше преосвященство!?!

— Вы забавный, — улыбнулся снисходительный г-н Свердлов. — Неужели так сложно просто о чем-нибудь попросить?

— Я не знаю о чем можно просить столь высокопоставленную персону, как вы… Я даже не понимаю, насколько далеко простирается ваше могущество.

— Это правильно, — кивнул Свердлов. — Вы мне импонируете, господин англичанин. Простите, не запамятовал ваши контактные данные…

— Правда? — усомнился хозяин номера, — очень трудно поверить, что принимая решение нанести визит в столь неподобающее для такого человека как вы место, вы что-то упустили.

— Я никогда ничего не упускаю. Решение принималось спонтанно.

— Вы даже предусмотрительно привели с собою свою швейцарскую гвардию, наверное для того чтобы впечатлить меня.

— Это не швейцарцы.

— Простите, я знаю. Это просто была шутка.

— У меня плохо с чувством юмора, предупреждаю вас. То есть, сам я очень люблю пошутить, но редко ценю чужое остроумие.

— Вчера, как я заметил, вы появились без охраны и вели себя значительно скромнее.

— Не борзейте, господин Смит… Вы можете испортить сложившееся у нас благоприятное впечатление.

— О, вы вспомнили моё имя!

— Мне подсказали, вот тут, — крупьё провел пальцем снизу вверх от тяжелой челюсти к малоподвижной скуле, указывая на устройство, напоминающее крохотного черного паучка, забравшегося в ухо. — Уверен, у вас в хоумленде еще не научились делать таких. — Итак, вы имеете что-то сказать мне?

— Зависит от того кто вы такой, — ответил Уинстон, следуя инструкции Джорджа. — У меня есть для вас послание от людей, которые не желают покамест раскрывать своё инкогнито. Но вы должны представиться по форме.

— Так я и думал… Вы работаете на Тайный Депертамент, вас подослали с целью внедриться к нам.

— Если бы это было так… Это имело бы для вас значение?

— Возможно. Я еще не решил для себя.

— Вы были готовы к такому положению вещей, и тем не менее не приготовились?

— Это трудное решение. И откуда я могу быть уверен в тех, кого вы представляете?

— Я никого не представляю. Я оказываю кому-то небольшую услугу, — здесь Уинстон набрал побольше воздуха и наизусть протарабанил первую часть заученного послания. Лицо господина Свердлова застыло.

— Это резонно, — кивнул он. — Итак, позвольте представиться. Меня зовут Лазарь Свердлов, я пасынок того самого Свердлова, что нагонял когда-то ужас на местных фермеров. Я частное лицо, не вхожу ни в какие существующие в Ленинабаде и вообще на острове коалиции и меня устраивает такое положение. Я небогат, но ни в чем не нуждаюсь. Хотя понятие материальной состоятельности весьма расплывчато. Можно сказать, что по сравнению с подавляющим большинством местных нищебродов, я являюсь сказочным Монте-Кристой. Время от времени я оказываю серьёзным людям незначительные услуги, выступая в качестве посредника.

— Мне говорили, что вы держите весь игорный бизнес, как по эту сторону пролива, так и в континентальном Приморье. И это предприятие вы отобрали у некоего гофмейстера Херманна…

— Это не совсем так. Я действительно обобрал старину Германна, но ничего не получил от него кроме долгов. Во всём мире азартные игры являются наиболее лёгким источником обогащения, но не здесь. У нас, благодаря стараниям ваших покровителей и других псов Государевых повсюду царит одна благородная нищета. Та нищета, в которой нищий в состоянии поддерживать приличия, но не может вырваться из порочного круга. Говорят, в Сибири или в Согласиях можно сколотить миллионное состояние в один день, просто правильно распределив усилия. Наша же казна пуста, её едва хватает на сведение концов с концами. В таких условиях клиенты мои вынуждены вести себя осмотрительно, итак что никто на моей памяти крупно не проигрывался. Вот в доленинский времена всё происходило значительно веселей…

— Мне кажется, ни к чему углубляться в экономические дебри.

— Да-да, вы правы. Однако, хочу сделать одно важное замечание. Я ничего не заработал на казино, но мне удалось сделать важное открытие, позволяющее регулировать все общественные разногласия на острове.

— На кого вы сделали ставку в декабрьских играх? — задал следующий вопрос Уинстон, не понимая до конца о чём именно спрашивает.

— Что простите?

На этот счёт у иммигранта не было заготовлено никакой реплики, поэтому ему пришлось просто развести руками.

— Да-да, конечно. Ни для кого не секрет, что казино ставит на победу команды господина Скрябина.

— Господин Скрябин не должен принимать участие в «Союза общего дела».

— Простите? Скрябин не должен победить!?

— Ваши игры не интересуют людей, связавшихся со мною. Важно, чтобы «Союз общего дела» оставался социально-культурной, а не политической организацией.

— Прекрасно понимаю ваши опасения…

— Я только посредник, — здесь Уинстон собрался, опустил глаза и скороговоркой произнёс вторую часть послания. Он боялся что собьётся, если г-н крупьё попытается его перебить, однако когда он закончил, ответом послужила гробовая тишина. Казалось, г-н Свердлов удивлён и даже потрясён, хотя ему прекрасно удаётся скрывать свои чувства под привычной маской. Наконец, Лазарь Бернгарднович поманил к себе своего мальчика, погладил его по голове, развернул лицом к Уинстону и сказал:

— Видишь этого человека, Карлуша? Запомни хорошенечко его лицо. Если тебе понадобится кто-то, на кого нужно положиться, когда ты вырастешь и станешь решать вопросы за меня, выбирай его. Таких людей больше не делают нигде по всему миру, этот последний.

— Ни к чему рассыпаться в льстивых комплиментах, — смущенно молвил новопоселенец.

— Вам придётся иметь дело с господином Скрябиным, — сказал крупьё. — Его трудно будет переубедить.

— Знаю. Для него и для господина Лучникова у меня тоже имеются послания.

[1] Остаётся удивляться, откуда у нашего героя появились домашние туфли, если его скудный багаж затерялся в пути? Должно быть, они как предмет первой необходимости находились в номере мотеля.

[2] Речь очевидно о так называемых фильмах нуар, жанре изобретённом в сороковые годы ХХ века синематографистом Ханжонковым. В них описывались разного рода бессмысленные ограничения, приводящие к криминализации общества. Древлеправославные Американские Согласия никакого ограничения на производство/распространение алкоголя никогда не вводили и всегда гордились тем, что являются крупнейшим поставщиком спиртных напитков по всему миру, при сравнительно низком потреблении этанола на душу населения.

12. крот

В свои семьдесят шесть лет Андрей Арсеньевич Лучников по-прежнему выглядел молодцом. Каждое утро, ровно в четыре сорок пять звонил будильник. Андрей Арсеньевич протягивал руку к изголовью своей постели, находил оставленный прислугой с вечера стакан солоноватой минеральной воды из космодамиановского источника[1], приподнимался и медленно, маленькими глотками выпивал. Затем, стряхнув с себя остатки сна, он одевал свой любимый спортивный костюм, заношенный до дыр и отчасти напоминающий строительную робу или снаряжение упрямого странника, эдакого Фёдора Конюхова на своём бесконечном пути, выходил из дома через заднюю дверь, которую всегда оставлял незапертой и начинал свой излюбленный терренкур. Близкие питали серьёзные опасения, что лишившись любимого детища и главного жизненного дела, Андрей Арсеньевич быстро сдаст и превратится в беспомощную развалину, как это некогда случилось с его отцом, Арсением Николаевичем. Их страхи однако же ни в коей мере не оправдались. Вот уже почти четыре года прошло с тех пор, как Лучников оставил пост сопредседателя «Союза Общей судьбы». Хуже всего то, что отставка не была простой формальностью. Андрея Арсеньевича долго подсиживали разные скользкие личности, наподобие той, что протолкнула в конце концов на его место своего маленького невзрачненького человечка, время от времени генеральному сопредседателю делались даже довольно прямолинейные и заманчивые предложения. Что-то вроде: вы уходите в тень, мы сохраняем за вами пожизненно пост почётного сопредседателя и право голоса. Вы сохраняете за собой определённые полномочия, например право вето на исключение из «Общего дела» одного из его членов. Мы выводим организацию на новый уровень.

— С чего вы взяли, что вам это под силу? — холодно интересовался в подобных случаях Лучников, — мы, члены правления, вполне довольны результатами совместной нашей работы. За последние двадцать лет молодёжь, рождённая на Сахалине стала покидать остров. Более шестидесяти процентов поселенцев получили амнистию и могут спокойно переселиться в любую точку России.

— В наши намерения вовсе не входит обсуждать или оспаривать ваши достижения. Но мир меняется, вы уже не молоды и скоро станете неспособны держать руку на пульсе.

— если я почувствую что не справляюсь, то сам найду для себя подобающую замену. Я уже сейчас рассматриваю кандидатов, будьте покойны, — парировал Лучников с ледяной учтивостью.

— Ваши кандидаты никуда не годятся. Они также увязли в прошедшем времени, как и вы сам, если не больше. Не станете же вы утверждать, что коллежский советник Смит в состоянии заменить вас на этом посту, ваше высокопревосходительство?

Когда кто-то из посторонних намекал при Лучникове на его чин, тот начинал сердиться. Лучников официально подал в отставку еще в 1982 году, и получил неопределённый ответ на своё прошение. Дескать, для выхода на покой сейчас не самое благоприятное время, но… Но Корона, прекрасно понимая умонастроение г-на Лучникова готова предоставить ему бессрочный отпуск, с тем чтобы г-н Лучников мог добровольно прервать его в любой момент, когда сочтёт себя обновлённым и готовым продолжить службу. С тех самых пор в точно отведённый специальным регламентом срок Лучникову приходила бумага, извещавшая его, что он возведён в следующий чин. В ответ Андрей Арсеньевич писал письмо, что должно быть произошла какая-то роковая ошибка, он не у дел уже столько-то лет и совершенно недостоин Государевой милости. Вместе с письмом в конверт неизменно вкладывалось повторное прошение об отставке. Ответ ни разу не заставил себя ждать. Лучникову в самых обтекаемых и учтивых формах сообщалось одно и то же: отставка не принята, а Корона сама вправе решать кто достоин, а кто не достоин Государевых милостей. Ошибка здесь исключена. Незадолго до случившейся три с половиной года назад личной катастрофы, Андрей Арсеньевич обнаружил, что каким-то образом дослужился до чиновника II класса. Необходимо было принять некое кардинальное решение. Если бы проблемы с «Общей судьбой» не требовали его каждодневного участия, он готов был немедленно вернуться на службу и просить о своём переводе в любую на выбор начальства горячую точку, чтобы подвигом компенсировать своё бездействие. Дела, тем не менее, постоянно заставляли откладывать этот шаг на ближайшее будущее. И тут грянуло.

Что произошло тогда он до сих пор не понимал. В один прекрасный день их восточносибирское представительство заполонили люди в полном боевом снаряжении с балаклавами на головах. Всех, пребывавших на тот момент в здании уложили на пол лицом вниз, приставив к затылкам дула автоматов.

— Вы не понимаете с кем имеете дело!! — кипятился один из постоянных партнёров фонда, проводивший в тот самый момент переговоры с генеральным сопредседателем. — Я боевой генерал, вы все через сорок часов у меня на плацу шагать. Руководитель спецоперации, маленький блондин в голубом без знаков отличия мундире скучным голосом принёс дежурные извинения и заверил, что сам считает случившееся недоразумением. Затем Лучникова более шести недель держали под домашним арестом, после чего вызвали в Тайный Департамент и предложили немедленно отправиться в Коктебель, до выяснения обстоятельств.

— Какие обвинения конкретно мне могут предъявить? — задал вопрос теперь уже отставной, надо полагать, генеральный сопредседатель.

Ему еще раз повторили, что подозрения на его счёт абсурдны, что предложение немедленно отправляться домой — не более чем рекомендация, но о возращении к работе в фонде не может быть отныне и речи. Фонд будет либо расформирован, либо подвергнется реорганизации. Лучников напомнил, что фонд — частное некоммерческое предприятие и государство не имеет никаких прав на вмешательство в его внутренние дела. Ему ответили, что и тут он ошибается. Вот уже девять лет, как Корона является держателем пятидесяти пяти процентов голосов фонда. Почётным председателем, согласно поправкам в уставе является всё это время сам Государь Император.

— Но я не подавал прошение никаким госчиновникам, — опешил Андрей Арсеньевич. — Я бы никогда…

— Сопредседатели коллежский советник Смит и гофмейстер Дроздовский составили совместное постановление на сей счёт, вы же подписали его в качестве государственного чиновника, — с казённой улыбкой разъяснили ему. Лучников похолодел. Внезапно к нему пришло воспоминание о произошедшем, предательство ближайших сподвижников стало очевидным. От Сержа Дроздовского Лучников еще мог ожидать чего-то подобного. Гофмейстер дипломат, прошедшим эту школу свойственно иезуитское двуличие. Но Венедикт…! Невозможно себе представить, чтобы… Он спросил, как отнесутся к тому, что он останется и продолжит борьбу за будущее фонда, пусть даже являясь отныне сторонним общественным наблюдателем. Ему ответили, что несоблюдение рекомендаций будет однозначно воспринято, как отказ от сотрудничества. И он сдался.

Жить под одной крышей с родными, в Коктебеле Андрей Арсеньевич отказался наотрез. Это было немыслимо. В Алупке у него оставался маленький домик, купленный когда-то для Кристины. Тогда отношения их еще не предполагали принять долгосрочный характер. Любовница, а после жена Андрея Арсеньевича никогда там не жила. Лучникову оставалось сделать ремонт, устроив всё под себя.

Близких Лучникова встревожила странная отрешённость с которой Андрей Арсеньевич принял своё поражение. Такое поведение, спокойное и мудрое совершенно не сообразно было его вспыльчивому характеру. Лучникова как будто подменили. Некоторое время родные и знакомые втайне были уверены, что старик просто затаился, перегруппировывает свои ресурсы для тайного реванша, но прошла неделя, потом месяц, год, еще год. Лучников прочно обосновался в Алупке, он вставал рано утром совершал моцион с морским купанием, завтракал, просматривая бумажные газеты, присылаемые специально для него из типографии в Екатеринославе. Такова была блажь старого джентльмена, не признававшего кружевную вязь и прочие средства современной коммуникации. Даже телефоном Лучников пользовался весьма неохотно. После завтрака, запершись в библиотеке один или с секретарём, секретарей у Лучникова было трое и каждый из них выполнял собственную работу, не совпадающую с деятельностью другого, работал над мемуарами примерно до двенадцати дня, по настроению он иногда заканчивал в одиннадцать тридцать, а иногда продолжал писанину до полвторого. Избегая компьютеров, Лучников делал заметки в разноцветных блокнотах и перепечатывал на машинке, которая досталась ему как память от деда. В задачи помощников входило проверять и дополнять события, которых касались воспоминания Андрея Арсеньевича, ставить корректорские вопросы, но писанину он не доверял никому. Закончив с мемуарами, Лучников переодевался в более приличествующий дневным планам костюм и отправлялся куда-нибудь: в гости к Вере Воронцовой, на рыбную ловлю, в лес по грибы или на бал хризантем в Ботанический сад. (Каждому времени года соответствовали свои развлечения). Возвращаясь под вечер он отпускал прислугу и, выпив чашку травяного теплого чая ложился в постель. Перед сном он долго читал, иногда по нескольку часов, пока не начинал клевать носом.

Многие из нас наверно мечтали бы именно о такой жизни, но люди хорошо знавшие Лучникова поражались, насколько это непохоже именно на него. Поэтому они и подозревали нечто скверное, скрывающееся под видом всей этой привлекательнейшей благообразности. На третий год стало ясно, что Лучников не готовит ответный удар, не собирается сокрушать своих непримиримых противников. Наказывать предателей тоже, по-видимому не входило в его планы. За это время Венедикт Смит несколько раз пытался связаться с Андреем Арсеньевичем, и старик оставил все его попытки без ответа. Сергей Дроздовский однажды набрался решимости и приехал к Лучникову домой. Визит его пришелся как раз на половину двенадцатого, когда пожилой джентльмен работал у себя в библиотеке. Узнав о посетителе, Лучников накинул сюртук, взял шляпу и трость и без лишнего шума покинул дом, воспользовавшись задним ходом. Поздно вечером, где-то после девяти (по меркам Лучникова и его компаньонки это была уже глубокая ночь) в доме раздался звонок.

— Он ушел? — коротко спросил хозяин дома.

— Почти сразу же.

— Что-нибудь говорил?

— Так, в общих словах сетовал на людскую неблагодарность.

— Позаботьтесь, чтобы для меня всегда был забронирован номер в одном из пансионов, если однажды он, или кто-то еще вздумают вернуться.

Иногда к Лучникову приезжала его молодая жена и они гуляли вдвоём, взявшись за руки. Они не разговаривали, все слова были давно уже произнесены.

— Ладно фонд, — рассуждали дальние приятели Лучникова, — но скажи, Кристина, как он мог без боя отдать «Русскій курьеръ», своё кровное любимое детище? Чем можно так запугать этого большого и благородного человека!? До каких пор мы согласны будем терпеть эту господствующую низость?

Молодая женщина презрительно поводила ресницами и указывала на то, что сочувствующие пали жертвой какого-то досадного недоразумения. Андрея Арсеньевича невозможно запугать или заставить делать что-то против его воли. Она, Кристина Лучникова, по первому мужу Парслей не раз пробовала сделать это, и жестоко поплатилась. Теперь они вынуждены жить раздельно.

— Ты же не собираешься подавать на развод, — сокрушались приятельствующие и прочие случайные знакомые, — нет, это было бы ужасно, он бедняга, может не вынести еще одного жестокого удара.

Желание остаться одному исходило от её супруга, напоминала Кристина, нет, она готова идти за ним куда бы ни пришлось, по первому зову. Это не развод, их брак жив, Андрей Арсеньевич не раз давал понять что не хочет разрыва.

Телефон Лучников обычно носил во внутреннем кармане, никогда не отвечая на звонки, но проверяя входящие по нескольку раз на день. Иногда он давал одному из своих референтов поручение связаться с кем-либо из звонивших, но чаще игнорировал стремление установить контакт. Он не стремился быть анахоретом, в многочисленными крымскими соседями общался лично, а сыну, невестке и Кристине часто звонил сам.

В то утро, 25 января всё шло своим чередом. С вечера селение слегка припорошил мягкий снег. Пока Лучников совершал установленный терренкур он лежал на поверхности широких тропических листьев, но когда в начале девятого Андрей Арсеньевич спустился на пляж Лягушка, снег уже почти сошел и следы его оставались только на самой макушке скалы, давшей местности своё название. Лучников разделся и с головой нырнул в свинцового отсвета воду. Когда он вынырнул, его уже поджидал с халатом бородатый Александр Филимоныч, распорядитель здешних купален. Лучников завернулся в халат, принял у Филимоныча стопку горькой настойки, изготовленной держателем купален самолично, подхватил свои пожитки и направился в сторону приготовленной для постоянных клиентов бани. Телефон завибрировал в кармане, кто-то уже не в первый раз за это утро настойчиво пытался напомнить о себе. Лучников оставил вещи в предбаннике, а сам зашел в парилку, прогрелся до приятной кондиции, но так чтобы не разомлеть, прикинул не стоит ли окунуться в море во второй раз и решил, что на сегодня будет достаточно. Омывшись под прохладным душем, он оделся, раскланялся с Филимонычем, поинтересовавшись не собирается ли тот на рыбалку. Телефон звонил за это время еще несколько раз, и пока Лучников шел домой кто-то не оставлял навязчивых попыток соединиться с ним. За завтраком Андрей Арсеньевич решил проверить кто проявляет столь досадную навязчивость, узнал номер, нахмурился и хотел было заблокировать абонента, но в последний момент взгляд его привлекло «экстренное» сообщение в виде бегущей по дисплею строки:

АНДРЕЙ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ИСКЛЮЧИТЬ МЕНЯ ИЗ СПИСКА КОНТАКТОВ, ПРОВЕРЬ ГОЛОСОВУЮ ПОЧТУ. ВОЗМОЖНО, ТУТ ВОПРОС ЖИЗНИ И СМЕРТИ. ВЕНЯ

К сообщению был прикреплён видеофайл. Лучников поразмышлял немного и запустил его. На дисплее возникла добродушная патлатая физиономия коллежского советника:

— Здравствуй, Андрей… Надеюсь, ты найдёшь в себе силы превозмогая обиду проявить своё обычное великодушие. Пытался связаться с тобой великое множество раз. Если ты смотришь меня в записи, это значит, что я улетел и самолёт где-то на пути в Австралию. Вернусь через неделю, самое большее через две и сразу направлюсь к тебе, если ты не вылетишь мне навстречу. Я встречался с Владимирским, он всё еще цел и неплохо выглядит, представляешь…? А мы еще тогда считали его выдуманным персонажем… Он раскрыл мне глаза на те ужасные вещи, которые происходили у нас перед носом… В которые я упорно не желал верить, а ты обо всём догадывался. Но и ты ошибался. Исходя из рассказанного Всеволодом Юрьевичем, угроза исходила от совершенно иной инстанции. Я записал наш с ним разговор и надёжно спрятал улику. Если меня не станет, вы с князем Владимиром Михайловичем сумеете её найти. Вдвоём. Большего не говорю. Потому что, это может дать подсказку нашим противникам. До встречи… Ты был прав, в фонде сидит соглядатай, или крот, как Владимирский его называет. Но это не Сергей… Дроздовский такая же послушная пешка, марионетка в их руках какою всё это время был и я… О Боже, Андрей, что мы наделали…!? Надеюсь, еще не поздно всё исправить. Пока, мне пора на посадку…

Не допив кофе, Андрей Арсеньевич поднялся и прошел в библиотеку.

— Вызовите мне машину, я направляюсь в Бельбек, — приказал он дежурному секретарю. Соберите мне вещи в дорогу и отправьте их в багаж, забронируйте место на ближайший рейс до Хабаровска. Свяжитесь с княгиней Воронцовой, попросите её передать мужу, что я собираюсь к нему. И еще… Позвоните в Коктебель Антону Андреевичу, скажите, что если он по-прежнему ищет приключений, я могу ему их организовать. В таком случае бронируйте два билета до Хабаровска. Действуйте незамедлительно. Отвечайте на мои звонки немедленно. И остальных членов команды предупредите, чтобы они тоже оставили все свои личные дела. Отсчёт пошел, поехали!!

[1] Знатоки и краеведы утверждают, что вода эта имеет сладковатый вкус и нам решительно нечего им возразить. Разве что возможно, знатоки пребывают в несколько ином мире, где вещи приобретают отличные от нашего свойства.

Глава пятая. Между чувством и долгом

____________________________________________________________________________

1. дела семейные

Первый раз Воронцов твёрдо решил выйти в отставку в конце зимы 1990 года. Вера была на четвёртом месяце, ожидалось рождение наследника. К тому же семейные дела оказались чрезвычайно запутаны и требовали участия главы дома. Хотя Мурзин и заверял, что княгиня прекрасно справляется со всем сама и даже его, своего управляющего оставила без работы, так что он невольно начинает подумывать о том, чтобы оставить должность управляющего и вернуться в государственные структуры. Владимир понимал, что всё это неправда, кроме разве что того, что Мурзину давно должны были опостылеть Воронцовы с их огромными угодьями и полным коробом неразрешимых проблем. В середине ХХ века возникла своеобразная мода, представители наиболее уважаемых фамилий стремились избавиться от отягощающих их активов, оставив себе лишь ренту достаточную для поддержания видимости подобающего придворным образа жизни. Князь Михаил, тогда еще молодой по нынешним прогрессивным представлениям человек, но упрямый консерватор был категорически против такого веяния. Государственный служащий должен иметь надёжные тылы, чтобы быть полностью защищен от превратностей судьбы и капризов августейших особ, считал он. Только так мы сможем защитить своё право на честное и беспристрастное суждение. Как может перечит царям человек у которого долги, и детей нужно пристраивать?

Прав был в тот момент князь или ошибался, судить не нам. Вот только жизнь всегда устроена немного сложнее, чем самые безукоризненные суждения. Сегодня содержание одной Алупкинской резиденции обходилась князьям в нешуточную сумму. Можно было взвалить эту ношу на плечи государства, получить субсидию и превосходный пансион и сохранив право на дом, но Владимир дал отцу обещание не делать этого, и собирался выполнить свое обещание.

— Если кому-то придёт в голову аудировать наши счета, — говорил Мурзин, — может показаться что мы миллионеры, но на самом деле мы едва сводим концы с концами… Княгиня невероятно изворачивается, чтобы закрыть отчётный период не выходя в минус и не наделав новых долгов. Старые кредиторы проявляют благоразумие и осмотрительность, но дело в том, что всё это люди уходящего поколения. Весьма вероятно, их дети окажутся не настолько сговорчивы. Если хотя бы один из них потребует оплаты по векселям, мы банкроты, и все прекрасно это понимают. Если же банкротство станет очевидным, получить субсидию на сохранение своего культурного достояния будет уже невозможно. Мы навсегда лишимся наших угодий, не получив совершенно никакой компенсации.

— Ты говорил, что поместья в Тавриде и Малороссии приносят небольшой, но стабильный доход. Моего жалования должно как-то хватать на жизнь, тем более что на себя и свои нужды я могу не тратить почти ничего.

— Это верно. Но Алупка забирает слишком много средств, кроме того есть еще дворец в Екатеринославе и Одесская резиденция… Мне удавалось сдавать в аренду Екатеринославскую резиденцию тамошней общине хасидов, но недавно они известили, что больше не в состоянии компенсировать наши издержки. В общем, если оставить только Алупкинский комплекс с парком…

— Я придумаю кое-что. В конце концов, обращусь к нашим обнокашникам.

— Я не могу этого допустить, Володя. Ты понимаешь, что каждая услуга с их стороны дорого нам обойдётся…

— Разве у меня есть другой выход?

— Ради какого-то до нелепости красивого жеста, ты готов поставить крест на своей блестящей карьере…?

— Хочу напомнить тебе, что на моей карьере давно и бесповоротно поставлен крест. Я не должен был соглашаться на эту должность. И принимать наследство мне тоже не следовало. Остаётся один выход — оставить службу и посвятить себя хозяйственной деятельности. Это будет выглядеть крайне оригинально, возможно мне даже удастся стать звездой телепредставлений. Молодой князь избравший стезю вольного помещика.

В первых числах января девяностого Мурзин позвонил консулу и сказал, что приехал в Пóгиби.

— Могу я посетить твою резиденцию, или ты снизойдешь до меня и переправишься на материк?

— Почему ты не предупредил о своём приезде?

— Не хотел, чтобы ты рыпался… У тебя, очевидно, по горло дел.

— Что-то столь неотложное?

— Я надеялся, ты будешь дома на Рождество и нам удастся всё обсудить без суеты. Но княгиня упомянула про завал с работой, спрашивала могу ли я найти кем подменить её, если она отправится к тебе. Потом врачи ей запретили.

— Какие-то непорядки со малышом? — встревожился Воронцов.

— Уверяет, что беременность протекает гладко, просто эскулапы перестраховываются. Просила меня в тайне от тебя вызвать Олега Парамонова, чтобы он сопровождал её в Ленинабад. Я сказал, что это невозможно, находясь у тебя на службе я не могу хранить от своего патрона подобных секретов. Обещал обо всём переговорить с тобой при встрече. Ну так как?

— Я пришлю за тобой катер. Прогулка может показаться немного экстравагантной и рискованной, но ничего лучшего предоставить не могу. Паром загнали в верфь для профилактического осмотра и разобрали на детали. В ближайшие две недели он вряд ли окажется на плаву.

Говорливый Макмёрфи доставилМурзина в бухту, где обычно высаживались контрабандисты, когда на руках у них не было запретного груза. Воронцов уже ждал его там.

— Ну так что? Настал наконец тот день, когда пути наши должны разойтись?

— Мне поступило предложение принять участие в собеседовании на место советника посла в Вене. Это было довольно неожиданно.

— Ну так и за чем же стоит тогда дело!? Надеюсь, ты уже принял правильное решение?!

— Видишь ли, друг мой… Очень не хотелось бы мне, чтобы мой уход рассматривался тобой или Верой как дезертирство…

— Помилуй, Алексей, — засмеялся Воронцов, — что за вздор ты городишь! Я не твой сеньор, а ты не мой вассал. Все эти средневековые глупости… Признаться, mon cher, от тебя меньше всего ожидал услышать нечто подобное. Ты всегда казался мне оплотом крестьянского здравомыслия и здорового практицизма. Или это моя романтичная жена так на тебя влияет, что даже ты…

Здесь Воронцов осёкся, заметив по лицу Мурзина, что с тем явно происходит что-то недоброе.

— Да что с тобой такое, друг мой!? — воскликнул он, хватая Мурзина за локоть. Тот вывернулся. — Ты нездоров!?

— Благодарю вас… ваше превосходительство, что вы в столь любезной форме напомнили мне о моём происхождении!! Будьте покойны, я и так никогда не забуду…! Никоим образом! А княгиняВоронцова — умнейшая и замечательнейшая женщина, то что вам выпало невероятное счастье быть рядом с ней… Не даёт вам права отзываться о ней, как о какой-то пустой дуре…!

— Анамнез понятен, как говорит мой друг Олег Парамонов, наш с княгиней общий и преданнейший друг. Ты втрескался по уши… В мою жену.

— Не смейте, сударь, разговаривать со мной в подобном тоне!

— Прости, Алёша, но это ты изъясняешься в высшей степени странно. Для меня ты товарищ и проверенный друг, а не какой-то там обслуживающий персонал. Поэтому я от всей души радуюсь, что тебе подвернулся замечательный шанс проявить себя. Нет никакой нужды тратить жизнь на никому не интересный пережиток феодальной старины в виде поместий графов и князей Воронцовых.

— Если для тебя это пережиток…

— Знаю, что к этому наследию ты относишься трепетно, как к своему собственному. И ценю. Именно поэтому, тебе пора подумать о самом себе и собственной карьере.

— Она делает всё что может, но в одиночку ей не справиться. Говорю это не для того, чтобы превознести свои заслуги. Наше положение очень серьёзно, в грядущем 1991 году мы рискуем окончательно разориться, потерять всё, что имели. На моё место нужно искать выдающегося человека, с талантами намного превышающими мои. Потому что я тоже не справляюсь, Володя. Это какая-то непроходимейшая задница!

— Поживёшь в Европе среди людей, вспомнишь хотя бы как они разговаривают, —дружески обняв Мурзина за плечи Воронцов повёл его за собой, — а то, брат, ты ведь стал совсем таким же как я… Помнишь, как надо мной все смеялись за мой высокопарный слог!? Надеялся, с годами это проходит, да видно нет… Я ведь не высокомерный человек, Алексей, как это другим наверняка может показаться. Я — бастард, и все мои так называемые манеры — пыль в глаза. Тебе кажется, я на тебя свысока, а на самом деле это означает сверху вниз. Потому что никакой я не князь! Какой из меня князь, сам посуди?! Так, выскочка…

— Куда ты меня ведёшь? — спросил Мурзин.

— Ясное дело куда, обедать. А какие серьёзные разговоры могут быть с дороги и на пустой желудок? Поешь, отдохни, попарься в баньке, а завтра обсудим наши дела и найдём правильное решение.

И они направились в ванюшечную. Обычно Воронцов предпочитал заказывать еду к себе в кабинет, а на людях появлялся исключительно для того, чтобы побеседовать с кем-то из осведомителей. Добровольным помощникам консула очень не нравилась атмосфера казённого дома, им всё время казалось что там кто-то следит за ними, а не они следят за окружающими, а может быть им просто импонировала удонная Луня, посещение которой, как правило, бывало им не пор карману. Сегодня консул решил совместить приятное с полезным. Помимо Мурзина и доктора Парамонова он пригласил отобедать с ними Витте, старика Бухарина, Глинского, инвалида Ежова — лиц бурная деятельность которых кажется дано осталась в прошлом. Правда липовый граф Витте изо всех сил пыжился, пытаясь казаться значительной фигурой и произвести хоть толику впечатления на бывшего князя. Потуги его были жалки и вызывали невольную улыбку.

— Господин Кузенков пригласил меня в свою загородную усадьбу, — говорил Витте, проделывая невероятные акробатические трюки с ножом и вилкой. — Я бы рад бросить всё и поехать, тем более что боли в ноге усилились. Но как оставить общество без попечения?

— Ах, сударь, не вольно ли вам валять дурака… — подмигнул бывший князь. — Никто, конечно же, не может вам запретить оставаться в образе, но хочу напомнить… — здесь Глинский настороженно огляделся, словно желая убедиться, что за ними никто не следит и не подслушивает. Потом остановил взгляд на восковом лице г-на Бухарина, укутанного в зеленоватый плед наподобие мумии, придирчиво уставился на сиделку, кормящую бывшего непмена из серебряной ложечки. — Здесь вы среди своих. По крайней мере, вы один можете оказаться чужим среди нас. Бросьте, вы теперь не на службе и не окучиваете своих прохиндеев…!

— Настоящий дворянин на службе двадцать четыре часа в сутки, триста шестьдесят пять дней в году, не считая годов високосных…

— Раз в четыре года может позволить себе выходной, не так ли…

— Оставьте этот тон, Глинский, а то…

— Что вы сделаете!? Может быть вызовете меня на дуэль!? При свидетелях заявляю, что с радостью пристрелю вас, и отправлюсь на пестелеву дачу, — бывший князь зевнул, — мне надоело общаться с дураками, может быть среди персонала института найдётся парочка подходящих собеседников…

— Вы провоцируете меня?! Так знайте, что я не стану вас вызывать.

— Потому что вы трус.

— Я не могу драться с человеком без чести. Вы публично опозорили себя и свой род и отреклись от дворянских привилегий.

— Должен напомнить вам одну неприятную вещь. На острове не действуют все сословные и прочие различия. Они упразднены, в том числе и с согласия вашего предшественника в том балагане, который вы называете клубом знатных людей…

— Дворянское собрание не клуб и не балаган!! Следите за языком, а то…

— Вы же не станете со мной драться.

— Я найму достойных людей, они подкараулят вас в кривом переулке по пути в ваш клоповник, и изобьют до полусмерти.

— Простите за любопытство, сударь, не напомните ли вы мне из каких именно Витте вы происходите? Из Дерптских или из Туркестантских?! А может быть Крымских? Скажите, князь, наш друг никогда не был соседом вашего батюшки!?

— На что вы намекаете!? — у графа сильно задёргалась левая половина лица, он стал искать глазами поддержки у собравшихся, но все хранили заинтересованное молчание и нейтралитет. Князь, господин консул, на ваших глазах происходит шельмование благородного человека!? Может вы вмешаетесь и данной вам властью положите этому конец!?

Воронцов не отвечал. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Подали супы.

— Давайте же насладимся трапезой, господа, — с чарующей улыбкой предложил Глинский. — Кларет был превосходен, хотя я предпочел бы нечто покрепче.

— Это был не кларет, — подал голос консул. — Это вино местного разлива, которое производят где-то севернее Монголии, по технологии когда-то предложенной вами, бывший князь.

— Должно быть вы меня разыгрываете? Да, признаю, в молодости меня кидало из стороны в сторону, я интересовался то виноделием, то культурой кочевых народов. Хорошо, что с годами удалось остепениться.

— Что это было? — спросил Мурзин после обеда, по пути в резиденцию консула.

— Часть моей работы, которую я решил тебе показать. Чтобы ты понимал, чем мне приходится заниматься и не считал мою деятельность более осмысленной. Это люди, не заслуживающие ни малейшей толики уважения, кроме того смутьяна который постоянно всех задирал. Все они теперь уже не у дел, но поверь мне на слово: теперешние гражданские активисты ничуть не лучше. И я должен каждый день притворяться, скрывая своё подлинное отношение к этому отребью.

— Тебе не слишком удавалось прятать своё презрение.

— Поверь мне, иногда меня просто распирает от бессильного бешенства. Я мог бы принести хоть какую-нибудь пользу!! За последние два года я семь раз подавал прошение о переводе. Жизнь готов положить, лишь бы сбросить со своих плеч всё это.

— Тебе нельзя. Для начала нужно привести в порядок дела, чтобы твоё наследие не раздавило княгиню своим грузом. Она куда более хрупкая, чем может показаться.

— Вот именно! И поэтому я решился. Подаю в отставку. Можешь спокойно принимать назначение в Вену, я же сам займусь нашими делами.

— Если ты твёрдо решил, нужно поторопиться. У меня будет несколько месяцев, чтобы ввести тебя в курс, но работать придётся помногу.

— Последние одиннадцать лет я сплю по нескольку часов в сутки, выходные брал раз в квартал для свидания с семьёй и то нерегулярно. Вот на Рождество так и не удалось дома побывать, и на Светлую тоже вряд ли удастся…

— Желательно, чтобы тебя уже освободили к этому времени.

— Очень на это надеюсь. Но похоже, отыскать преемника будет весьма непросто.

2. открывающиеся обстоятельства

На следующий же день, проводив Мурзина, консул начал приводить дела в порядок, оптимальный для быстрой передачи преемнику. Прошение об отставке было подано им еще с вечера, он специально написал его гусиным пером на гербовом бланке в присутствии управляющего, и тут же отослал по факсу в Севастополь и в Санкт-Петербург. По электронной почте направил сопроводительное письмо, где лаконично излагал личные обстоятельства, не позволяющие продолжить службу и просил вышестоящих отреагировать как можно скорее.

— Такое впечатление, что ты нарочно привлекаешь меня в качестве свидетеля, — шутливо обронил Мурзин.

— Свидетеля чего!?

— Того, как будут сожжены все мосты.

— И по какой такой причине мне нужен свидетель?

— Даже не знаю… Чтобы не возникло соблазна соорудить их вновь, когда я пересеку пролив и сяду на самолёт? Кстати, давно хотел спросить, из чистого любопытства… Почему над Сахалином беспилотная зона?

— Давай как-нибудь в следующий раз, ладно? Слишком длинным получится рассказ.

— Понимаю. Надеюсь это хотя бы не секретно?

— Секретно. Но есть официальная версия, в целом она подлинная. Просто смещен акцент с некоторых подробностей. А сейчас извини, ты должно быть устал. Я бы тоже поспал несколько часов.

Утром, сразу же после неплотного завтрака, Мурзин выразил твёрдое намерение тотчас же отправиться в обратную дорогу. Воронцов хотел, чтобы его управляющий задержался на несколько дней, но тот остался непреклонен.

— У тебя свои мосты, Володя, у меня свои. К тому же княгиня не должна оставаться без присмотра в её положении.

— У неё там лучшие доктора и няньки.

— Она просила не рассказывать тебе, я не в праве нарушить слово… В общем, если желаешь справиться о подлинном её состоянии, порасспроси Парамонова. Думаю он расколется.

— Полагаю, Олег умеет держать язык за зубами не хуже твоего.

— Вот именно. Даже больше, намного лучше, когда надо. А еще ему удаётся не давать лишних обязательств, так что в отличие от меня он вряд ли обязался хранить этот секрет.

— Парамонов прибудет на остров недели через две. И что же ты мне предлагаешь, мучиться всё это время и строить домыслы один невероятней другого?

— За две недели ничего плохого не произойдёт. Да и вообще, не должно что-то произойти. Если бы Вере требовалась твоя помощь, она не стала бы темнить и сама обратилась. Просто мне будет спокойней, если ты поймёшь насколько всё хрупко…

— Ты там совсем, гляжу, обабился, — едва заметно скривился Воронцов. — Речь уже начинает идти не о конкретных фактах, а о каких-то интуициях и тревогах. Ладно, разузнаю всё у Олега. Постараюсь разыскать его раньше, чем пройдут эти две недели.

— Да, время летит стремительно… Оглянуться не успеешь, как уже подошел срок. Вере пора рожать, мне в Вену, а тебе — спасать имения.

На прощание они обнялись. Мог ли Воронцов когда-то подумать, что судьба так тесно сведёт его с этим непонятным человеком?

Вечером третьего дня в кабинете консула раздался звонок. Некое исполнительное лицо доводило до сведения г-на русского консула информацию, что Государь лично прочел его прошение и принял к сведению…

— Когда последует ответ? — поинтересовался князь.

— Ответа не последует. К вам уже направляется специальный советник, которому поручено вникнуть в суть дела и послать на имя Государя подробный отчёт с рекомендациями. Этому лицу также поручено позаботиться о подборе кандидатов на замену господина консула.

— Значит, принято решение удовлетворить мою просьбу?

— Государь дал чёткие директивы, согласно которым советник должен принять решение на месте.

На следующий день с материка пришла бандероль. Воронцов бережно распечатал её. Внутри упаковки из древесных опилок находилось сразу три метронома в футлярах. Консул выставил их на полке у себя над головой и запустил каждый щелчком указательного пальца…

Неделю спустя на пороге его кабинета возник смущенно улыбающийся Сергей Борисович Дроздовский, в дорожном костюме, с саквояжем.

— Вы!? — воскликнул консул.

— А ты кажется не рад, mon ami Владимир…? Признаться, мне понятны твои опасения на мой счёт.

— Я мог бы ожидать увидеть в этом качестве кого угодно. Но вы всегда относились с некоторым пренебрежением к разведке, не так ли? И к тому же вы занимаете пост сопредседателя в «Союзе общей судьбы», что делает вас лицом в некотором смысле заинтересованным…

— Ты говоришь ужасные вещи, мой друг, тебе не кажется? О какой разведке идёт речь, если остров по праву является нашей исторической территорией? Ты же не станешь подозревать Её Величество Елизавету в маниакальном стремлении присоединить Сахалин к владениям Британской Короны? Или тебе кажется, что на этот кусок суши может позариться кто-то еще? Кто именно? Япония? Американские Древлеправославные Согласия!? Или, может быть, Советы!? Mon ami, как же всё это нелепо. Спрашиваешь меня, отношусь ли я с предубеждением к вам, разведчикам?! Отвечаю как есть: я совершенно беспристрастен в неприятии методов твоего руководства. И сделаю всё возможное, чтобы система управления островом была реорганизована, должность консула упразднена или во всяком случае передана гражданскому лицу!

«Кажется, с досрочным уходом на покой могут возникнуть проблемы» — рассеянно подумал Воронцов, промакивая платком капли со лба, вслух же спросил:

— Государь, полагаю, в курсе относительно масштабности ваших планов?

— В твоём вопросе ощущается некий скепсис. Поверь, Владимир, Государь всецело доверяет моему профессионализму, так что у меня нет необходимости озадачивать его деталями. Мы работаем в команде: я, принц Уэльский Карл и заместитель начальника Тайного Департамента…

— Вы должно быть устали с дороги? Хотите поедем ужинать, или я отвезу вас на приготовленную квартиру?

— Благодарю, мой друг, если только ты не побрезгуешь отправиться со мною в «Сокровенные ленинские места». Я люблю демократические заведения и терпеть не могу китайскую кухню!

Воронцов хотел пригласить стариков, но Сергей Борисович словно упреждая его намерение театрально скривился и замотал перед собой руками:

— Только, друг мой, умоляю, — Дроздовский забавно грассировал, должно быть сказывалось то, что родился он в Арле, в семье русского дипломата и провёл во Франции все детские и отроческие годы. Когда Сергею Борисовичу требовалось показать эмоцию, эта характерная особенность многократно усиливалась, становясь заметной даже для лиц непосвященных… — умоляю, друг мой, не нужно никакого общества. Все эти бывшие князи, фальшивые графы и отцы русской демократии… Лысый их подери!!

И Сергей Борисович сконфужено покраснел, застенчиво скосив глаза на один из воронцовских метрономов.

— Прелестная игрушка… Ты, mon ami, увлёкся коллекционированием?

— В некотором роде. А скажите, профессор, откуда вам столь подробно известно о здешнем светском обществе…?

— Твоя замечательная супруга, кажется что-то говорила… Я навестил её перед тем, как отправиться к тебе, и имел несказанное удовольствие ночевать в господской спальне, один во всём доме!! Скажи, Володя, почему княгиня Воронцова предпочитает жить в селе? Замечательный патриархальный уклад, на второй этаж кажется даже электричества не провели, не так ли…? Я с первого взгляда влюбился в этот дом!! В третий, если не ошибаюсь раз, ведь я уже бывал там однажды в детстве и потом еще в юности… С годами, правда, начинаешь ценить вещи которые поначалу кажутся пустяками. Например, ваш прекрасный парк, форели и осетры в прудах, белые и чёрные лебеди… Скажи, разве вы не страдаете от браконьеров!?

— Вряд ли. Наверное, если бы имели место подобные случаи, наш управляющий мне бы сообщил. А почему вдруг вам закралось подобное подозрение?

— Все эти люди, их слишком много… Такое впечатление, что весь посёлок только и делает, что снуёт взад вперёд по вашему достопримечательному парку!

— Думаю вы преувеличиваете. В посёлке мало праздных людей. Но в общем вы правы, парк нравится людям и они любят проводить там время досуга…

— Такое прекрасное место должно быть более уединённым, — кисло прогундосил Дроздовский, — ну что же, совершим наше паломничество в обитель вечно живого Ленина? У меня проснулся аппетит.

Они спустились в холл по парадной лестнице.

— Думаю, правильнее будет пройтись пешком, — заметил профессор, — хотя воздух здесь вовсе и не так хорош, как в Воронцовском парке.

— Вы не ответили на мой вопрос… Откуда вам известно об обществе которое я хотел представить вам сегодня? От Алексея?

— Твой управляющий нем как скала. Из него вообще слова не вытянешь. Друг мой, я отвечаю на письма, тоннами поступающие в Союз Общей судьбы. Львиную долю так называемой корреспонденции составляют разнообразные жалобы на тебя и твой аппарат. Но попадаются и занимательные отправители. К сожалению нам не довелось познакомиться с господином Глинским в те времена, когда он был еще князем и приличным человеком…

— Вряд ли когда-нибудь такие времена наступали…

— Хочу напомнить тебе, mon ami, о такой поруганной правящим режимом вещи, как презумпция невиновности. Здесь находятся в основном люди, сосланные без суда и следствия и похороненные заживо.

— То-то вы так решительно отказались от общества бывшего князя.

— Господин Глинский, если хочешь знать, мне глубоко симпатичен. Он конечно же мерзавец, но прости меня за откровенность, это мы сделали его таким!!

Профессор на ходу извлёк откуда-то монокль и вставил его в глаз.

— Мы с вами…?

— Не притворяйтесь дурачком, ваше превосходительство. Общество и власть ответственны за появление маргиналов с низкой социальной ответственностью!

— Вряд ли подобное определение подходит к бывшему князю, хотя в целом оно достаточно точно характеризует среднего местного горожанина. Но мы, кажется пришли.

Едва они ступили за порог бара, как навстречу им кинулся Небугай, изрядно раздобревший за последние пару лет на скрябинских харчах.

— Сергей Борисович, дорогой! — завопил он, обволакивая профессора рыхлыми объятиями и лобызая в обе щеки.

— Дима, mon cher ange, дорогой мальчик… Не ожидал встретить тебя в этот час.

— Как так!? Лев Зенонович разве не говорил вам, о постигшем нашу фамилию несчастье?

— Мы с твоим отцом отдалились в последнее время. Разумеется, я знал что ты здесь, что произошло жестокое недоразумение, но ты не смирился с судьбой и не опустил руки…

— За прошедшие два года недоразумение повторилось несколько раз, — обронил Воронцов сквозь зубы. — На поведение господина Небугая мне постоянно поступают жалобы.

— Ах, и вы здесь, ваше превосходительство! — хлопнул себя по ляжке упитанный молодой человек, — как же вы снизошли до нашего ничтожества? Или у Луня вам закрыли кредит?

— Господа брэк! — Сергей Борисович властно развёл в стороны руки, — уважайте мои ранние седины, оба. Вам следует сделать шаг к примирению.

— Как вам будет угодно, — церемонно кивнул Воронцов, Небугай же скорчил какую-то гримасу и нехотя протянул консулу руку.

— Господин Воронцов считает, что я сделал его рогоносцем… Или едва не сделал, что еще оскорбительней. Посему он болезненно реагирует на мой успех у других женщин…

— Дмитрий!! — грозно рявкнул на него Дроздовский и монокль угрожающе сверкнул в глазу.

— Затыкаюсь. Прошу проследовать к столу, секретарь господина русского консула уже позвонил и забронировал для вас столик. Вот этот, в углу, раньше за ним как раз любили встречаться господа Керенский и Ленин. Как странны капризы судьбы, Сергей Борисович — Ленин и вы! Кто бы мог предположить…?

— Лысый его подери! — повторно выругался Дроздовский тем же ругательством, которое должно быть застряло у него в глотке, как осетровый хрящ. — Но ты не ответил, Дима, почему ты здесь в столь раннее время?

— В некотором роде я, видите ли, на работе… — сконфуженно нахохлился молодой человек, отчего еще необхватнее раздался вширь. С тех пор, как наш охранник, господин Ежов споткнулся на ровном месте и сломал шейку бедра, мне пришлось взять на себя часть его обязанностей…

— Ты …разнимаешь повздоривших посетителей? — бросил профессор с нескрываемым отвращением и ужасом.

— Дражайший Сергей Борисович! При всём желании, разве я смог бы!? У меня слишком рабочие музыкальные руки, их нужно беречь…

— Ой…! — Дроздовский согнулся в пояснице и тут же схватился рукой за сердце. Какой-то услужливый молодой человек из числа завсегдатаев «Ленинских мест» ловко выдвинулся на передний план и подставил профессору стул.

— Благодарю вас, неведомый друг мой, — кивнул профессор, кропотливо размещая свои чресла на седалище. — Как ваше имя, благородный незнакомец?

— Не стоит благодарности, Сергей Борисович. Любой воспитанный человек сделает на моём месте то же самое, если я не ошибаюсь…

— Ни слова больше. Представьтесь.

— Зовут меня Анатолий, а фамилия у меня самая простая. Тютчев.

По лицу профессора пробежала короткая нервная тень, словно полузатёршееся воспоминание отравило ему жизнь.

— Вы из тех самых Тютчевых? Родственник Фёдора Ивановича, нашего прекрасного поэта…

— И да, и нет… Я бастард, причём в третьем поколении. Мой отец, дед и дядя также были бастардами. Всем нам высочайшим повелением было дозволено носить фамилию предков. Дед мой, Константин Фёдорович дослужился до статского советника, а отцу не так повезло. Он застрелился, когда замечательно предприимчивым людям удалось повесить на него полковой долг… Поскольку его отношения с моей матерью не могли быть должным образом задокументированы, всё началось по новой… Проклятье, я бы сказал, висит над древним родом вашего бесподобного поэта…

— Зачем вы здесь? — перебил Дроздовский сухо. — Кажется я вспомнил, при каких обстоятельствах слышал вашу фамилию.

— Спросите у консула Воронцова, его светлость не даст мне соврать. Я совершенно невинен.

— Это так, Владимир? — профессор сурово уставился на своего бывшего ученика. Воронцов едва пожал плечами. — Почему вы молчите, сударь!? Вам нечего ответить на обвинение этого юноши!?

— Вряд ли моё положение позволяет мне защищаться. Именно это указывало бы на правоту Анатолия Константиновича. Но я с удовольствием послушал бы его версию собственной судьбы.

— Анатолий Константинович… — задумчиво повторил Дроздовский, — Анатолий… Студенческие волнения в Екатеринбурге, в 1984 году… Вы ведь не из выпестовышей этого мерзавца, Натугина, Анатолий…?! Скажите мне, что я ошибаюсь.

— Отношения, связывающие меня с господином Натугиным носят исключительно деловой характер. И, по правде сказать, они с самого начала тяготили меня. Я был мальчиком, когда бунт в Екатеринбурге случился, я ничего не понимал тогда. Совершенно не представлял себе, как устроен этот мир. То есть, не этот, а тот в котором живёте вы и который такие как господин Натугин пытаются разрушить. За эти долгие шесть лет много чего произошло. Сейчас я бы совершенно иначе вёл себя с самого начала. Однако в одном я не сомневаюсь — всё случившееся со мной не было нелепой случайностью или прихотью злого рока. В самом основании нашего общества лежит изъян, из-за чего такие как я вынуждены гнить здесь, а не заседать в Сенате.

— Однако у вас и аппетиты, Анатолий Константинович… — благодушно захлопал глазами профессор. — Надеюсь, князь не будет против, если вы присоединитесь к нашей скромной трапезе и поведаете за стаканом доброго вина свою подробную историю…

— Я думал, советник, нам предстоит обсудить наши дела… — мягко возразил Воронцов.

— Всему своё время, mon ami, всему своё время… И к тому же, мне кажется наши дела имеют непосредственное отношение как к Анатолию Константиновичу, так и к Димитрию Львовичу.

— Как, и этого! …его вы тоже собираетесь пригласить со мной за один стол!? — побагровел князь.

— Ну разумеется… Дима, голубчик, тебя не затруднит составить компанию старику? Я скучаю по тем дням, когда мы со Львом Зеноновичем могли посидеть в вашем замечательном садике, выкурить по сигаре…

— Батюшка предпочитает трубки…

— Да-да, конечно… Помню: Пасхальный звон ко Всенощной, косые лучи ласкового весеннего солнышка, мотылёчки-однодневочки порхают, празднуя прекрасный закат короткой своей жизни… И вы с братишкой резвитесь невдалеке.

— Прошлого не воротишь. Я дал себе слово жить сегодняшним днём, крёстный.

— Да-да, мой милый, ты совершенно прав. Нет однако ничего дурного в том, чтобы изредка остановиться, посмотреть насколько далеко мы зашли с тех пор, пустить стариковскую скупую слезу. Поплачь о нём, пока он живой, не так ли!?

— Если регламент нашей встречи не предполагает обсуждения текущих дел, я пожалуй оставлю вас, — сказал Воронцов, — пойду займусь бумагами. У барной стойки есть телефон, когда закончите свой вечер воспоминаний можете набрать консульство. За вами вышлют автомобиль.

— Ваше превосходительство, настоятельно прошу вас не отстраняться. Как-никак, здесь и сейчас рассматриваются кандидатуры на пост вашего преемника!

— Мне …я …должно быть я ослышался!?

— С вашим слухом всё в порядке, князь Воронцов.

— Но они …оба… оба причём…!

— Вам что, дурно? Язык проглатываете!?

— Оба ссыльные!

Дроздовский заткнул нос платком, капризно поморщился:

— Считайте, что я этого не слышал, договорились!? Такая формулировка предельно оскорбительна и совершенно не соотносится с буквой закона!

— Мне наплевать на букву. По сути я прав.

— Для дипломата формулировка порою является Святым Граалем. Вас испортила ваша жандармерия, mon ami!

— Но они же развалят здесь всё к чортовой… к ленина, инесса твоя арманд матери!!

— Я ни в коем случае не пытаюсь делать за вас ваш выбор. Я только предлагаю кандидатуры, вы же вольны принимать их или отвергать.

— То есть я еще должен дать им своё благословение на это бесчинство…!

— Именно, бесценный мой друг, именно, — подмигнул профессор, вспомнив кстати про свой монокль и вставляя его в глаз. — Я лишь об одном прошу вас … тщательнее выбирайте выражения.

— Значит так, — решительно взмахнул рукою консул. — Этих двоих сразу гоните в шею, выдвигайте следующую свою пару.

— Так не пойдёт.

— Почему?!

— Да потому, что вы предвзяты.

— Я просто отлично знаю кто есть кто в нашем городе. И кто на что способен. Избавьте меня от напрасной траты времени!!

— Говорю же русским языком: предвзяты!! И вас, с вашей должностью можно понять. Трудно разглядеть за колонистами нормальных людей.

— Вы говорите вздор!! Они не…

— Пока не произнесены страшные и оскорбительные слова, тороплюсь вас прервать. Работа наша будет проистекать так. Вы рассмотрите без исключения все кандидатуры, которые предложу я. С каждым будет проведено неформальное собеседование, возможно даже, что не одно… Потом настанет решающий этап отбора. Из пяти наиболее компромиссных кандидатур необходимо будет выбрать одного. Думаю, на этом этапе беседа с каждым должна принять наиболее формальную форму.

— Но вы же прекрасно должны отдавать отчёт, профессор, — произнёс Воронцов непривычно покладистым голосом, что с моей стороны непременно воспоследует реакция на подобные действия?

Он странно улыбался. В улыбке этой совершенно не ощущалось угрозы, а только нежная грусть и ранняя усталость. Лицо Дроздовского напротив, помрачнело:

— Если вы намекаете на донос, милостивый государь, то это ваше право. Можете жаловаться сколько угодно, кому угодно и когда угодно.

Консул церемонно поклонился.

— Я только хочу предостеречь вас, мой друг. Моя позиция известна Государю и получила его августейшее снисхождение.

— Его Императорское Величество беседовал с вами лично?

Щечки и кончики ушей Дроздовского побагровели:

— Простите, молодой человек, но вы забываетесь!! Какое это может иметь значение!?!

— Прямое, — с лица Воронцова не сходила всё та же странная улыбка. — При наличии посредников смыслы имеют неприятную особенность искажаться.

— Вы не доверяете мне, или нашей системе управления!?

— Я не доверяю царедворцам, и только им.

Сергей Борисович с глубоким облегчением вздохнул.

— Прости меня, Володя. Мне на какое-то мгновение показалось, что ты изменился. Со старостью приходит сварливость и маниакальнейшая подозрительность.

— Разве вы такой уж немолодой человек? Сколько вам лет? Сорок пять, сорок семь?

— Mon ami, это довольно бестактно спрашивать своего наставника о возрасте…

— Но вы же не дама! И к тому же, не вижу никакой добродетели в женском кокетстве.

— Давайте, друзья мои, будем обедать. Я взял на себя смелость заранее попросить приготовить несколько блюд, о которых прочёл в вашей книге, Анатолий… — профессор обернулся ко всем.

— Вы читали мои эссе по диетологии!? — опешил Тютчев.

— Разумеется. Я к вам давно присматривался, как присматриваюсь к любому кто теоретически мог бы стать во главе демократического обновлённого Сахалина.

— Но когда вы только вошли… Мне показалось, что вы испытываете ко мне некое предубеждение… Это неудивительно, я известен взглядами весьма отличными от ваших.

— Да, я не доверяю никому, даже Володе, как вы только что имели случай убедиться. Я испытывал вас, и если вы полагаете, что испытания на этом закончатся, то не годитесь на эту роль. Однако давайте же есть, прошу вас, друзья. Серьёзные дела не решаются на пустой желудок и в лоб.

Они прошли к накрытому столу. Профессор поднял тост:

— Хочу чтобы отныне все ваши мелкие разногласия остались в прошлом. Вам представляется уникальная возможность начать судьбу с чистого листа. Не только собственную судьбу, но и судьбу этого места, а может быть и Россіи!

— Почему уж сразу не говорить о мировых судьбах? — пробормотал Воронцов себе под нос.

— Я ценю ваше остроумие, господин консул, но в данном случае оно не уместно. Мы действительно оказались в переломной исторической точке. Здесь решается вопрос, какой будет наша отчизна двадцать, тридцать, сто лет спустя. И какой бы выбор не был в итоге совершен, от него и правда изменится весь міръ, — Дроздовский уже в третий или четвёртый раз исподволь посмотрел на часы.

— Вы кого-то еще ждете, Сергей Борисович? — поинтересовался Воронцов.

— Жду!? С чего бы это?! Разумеется нет… да… нет, это неправильная постановка вопроса.

— А что, Венедикт тоже рассматривается вами, как мой возможный преемник?

— Венедикт?! — профессор рассеянно вертел шеей, какой-такой… Ах, господин Смит, коллежский асессор…! Ну что вы, это же смешно! Какой из него дипломат, скажите на милость!? К тому же он родился и вырос в стране-агрессоре с которой у нас до сих пор не самые радужные отношения. Разве такому человеку можно доверять управление стратегической административной единицей…?

— Как по мне, то если и принимать ваш план, который от начала до конца никуда не годится, то приходится признать что Венедикт Фёдорович единственный кого можно представить в подобной странной роли.

— Как хорошо, что вы всё-таки надсмотрщик, а не политик. Было бы катастрофой, если бы в подобных вопросах вам было предоставлено право голоса…

В этот момент дверь распахнулась и на пороге предстал еще один посетитель.

3. ящик Пандоры

Русский консул встречал Лучникова у трапа самолёта. Поверх мундира на Воронцове было какое-то бесформенное пальто и каракулевая чёрная шапка на голове. Весь этот камуфляж придавал стареющему чиновнику немного инфернальный шарм. Он напоминал сейчас не русского офицера, а одного из боссов американской мафии на ежегодном съезде преступных группировок в Ванкувере.

— Всё настолько плохо? — поинтересовался наблюдательный Андрей Арсеньевич.

— Хуже, чем вы можете себе предположить.

— Извини, конечно, Володенька, но я никак не могу разделить твоего оптимизма. Этот, грёбанного ленина-на-него-не-сыскать, Венедикт открыл всё-таки шкатулку Пандоры. Или, во всяком случае, подобрал к ней нужный ключ. Невероятные бедствия скоро обрушатся на нашу голову…

— Что ж, будем надеяться, нам удастся хотя бы отчасти смягчить последствия его опрометчивых действий.

— Это вряд ли… — прежний генеральный председатель Союза Общей судьбы наклонив голову прилип глазами к обуви Воронцова.

— Почему?

— У нас людей нет.

— На нескольких своих я могу положиться с полной определённостью.

— А на себя?

— Простите…?!

— Растерял ты навыки оперативной работы, Владимир… Ладно мундир из под ворота дохи выглядывает. Я понимаю, ты с ним сросся за это время настолько, что не в состоянии сбросить быстро и бесповоротно, как змеиную кожу. Но хотя бы сапоги мог сменить на что-нибудь менее разоблачительное.

— Андрей Арсеньевич, — высокопарно парировал консул. — Я ценю ваши дилетантские советы конспиратора, но впредь прошу воздержаться от подобных эскапад. Встреча же наша носит хотя и неофициальный, но вполне связанный с моей службой характер, так что прошу оставить этот фамильярный тон.

— Не глупи, Володя. Сейчас не время демонстрировать резонёрство, — беззлобно подмигнул Лучников. — Ты же когда-то проявлял недюжинные способности к оперативной работе. Включи мозг, сопоставь факты.

Мозг Воронцова работал в оперативном режиме секунд десять.

— Вы…!!?

Лучников кивнул.

— И обращайся ко мне как к одному из наших, без церемоний.

— Но вы… ты…! Это просто невероятно.

— Я вступил в Союз по собственной инициативе. К тому времени когда всё завертелось, я был уже фрилансером.

— Мне всегда казалось, что фрилансеры это миф.

— О нет! Господин действительный статский советник Путилин, тот что натаскивал Всеволода Владимирского, тщательно подготавливал его к миссии, был большой оригинал. Он первый понял, что разведывательная структура в наше время должна быть устроена по совершенно иному принципу. У шпионов нет времени согласовывать свои действия с центром, они должны всецело полагаться на собственное чутьё и инициативу. Владимирский не был уникален. Более того. Его уникальность могла бы восприниматься следствием его провала, если бы…

Лучников прервался.

— Продолжай, — потребовал Воронцов.

— У тебя в машине могут быть жучки.

— У меня нет жучков, автомобиль проверяется буквально каждые два–три дня.

— У тебя утечка из консульства.

— Мне это известно, я работаю над устранением проблемы.

— Слышал от княгини, что ты собрался поселиться там, рядом с нами. Это часть твоей работы по раскрытию внедрённых агентов? Собираешься разоблачить их до выхода на пенсию, или после?

— Я на пенсии вот уже как два года. Это позволило моей семье перевести дыхание и даже разделаться с частью долгов. Если мне посчастливится дожить до шестидесяти, нам возможно удастся снять отягощение с большей части имущества.

— Слышал от княгини Воронцовой, что ей удалось найти лазейку в законе, позволяющую получать субсидии, не передавая усадьбу в общественное владение.

— По счастью это так. Прискорбно, но попадая в общественное владение дворцы и парки еще быстрее приходят в запустение. Огромные средства, выделяемые на их поддержание тратятся совершенно неразумно. Красочное подтверждение тому Дюльбер, или дворец князей Юсуповых.

— Говорят, премьер-министр Набоков отписал на поддержание Алупкинского парка баснословную сумму в своём завещании.

— Да это так. Но тут же нашлись наследники, пожелавшие оспаривать его волю, так что на сегодняшний день это приобретение приносит больше хлопот, чем пользы. Послушайте, Андрей Арсеньевич… Вы же не моё финансовое положение приехали сюда обсуждать?!

— Нам еще далеко ехать? Сегодня отправимся в Ленинабад, или переждём?

Воронцов молчал, разглядывая что-то в зеркале заднего вида.

— Ответь, консул?

— За тобой не было хвоста до Бельбека?

— Уверен что нет. Чистая трасса, почти безлюдная. Разве что они подключились к моему видеорегистратору.

Лучников задумался.

— Но я говорил только с тобой.

—Ты не говорил со мной, а велел передать Вере, через своего человека.

— Да, мне показалось, что так надёжнее. Меньше вероятность, что наш разговор засекут. Вокруг меня только проверенные люди.

— Правда? И больше никому не сообщал о своих намерениях?

— Предложил Антону составить мне компанию в одном небольшом путешествии. Но не уточнял место назначения.

— Что ответил твой сын?

— Его не оказалось на месте. Мой человек спросил у Памелы, когда он собирается возвращаться, Памела ответила, что его не будет до конца недели. А ты?

— Невестка может быть причастна к их операции?

— Я профессионал. Никто до сегодняшнего дня не догадывался о моей второй работе. Выходит, утечка произошла из консульства.

— Это невозможно. Два человека знали о том, что меня нет в моём кабинете — Леонид Турбин и мой заместитель. За обоих я ручаюсь.

— Обоих следует допросить, едва мы окажемся на месте. Я владею навыками, позволяющими проникать людям в мозги и высасывать оттуда самую сокровенную информацию.

В зеркале Воронцов увидел, как Андрей Арсеньевич недобро усмехнулся.

— Мы не поедем на Сахалин. Это было бы равнозначно провалу. Я могу легко исчезнуть, но появиться незамеченным, проскочив через наблюдение береговой охраны и своих людей — это просто невозможно.

— А контрабандисты? Наш старинный приятель, Родион Стрельников? Больше не доверяешь ему?

— У господина Макмёрфи свои интересы, но он человек чести. Уверен, что не он меня слил, если ты об этом. Но все его предприятия на острове находятся под нашим полным контролем. Мы не трогаем его, потому, что у него сделка с Тайным Департаментом.

— Проклятый лицемер! Клялся мне, что ни за что не станет работать на госструктуры, ни под каким давлением. Скорее даст вышибить себе мозги!

— Ты что, пытался сделать его фрилансером?

— Не раз. Он просто создан для подобной работы.

— Могу тебя утешить, он даже не подозревает насколько блестяще выполняет наши задания. Мы не во все подробности его посвящаем.

— А я ошибся, Володя… Похоже ты в форме. Зачем тогда мундир надел? И сапоги? Еще бы шпоры прицепил.

— Затем, чтобы не пришлось быстро переодеваться, если понадобится. Понимаешь меня?

Лучников покрутил головой.

— Ничего, Андрей Арсеньевич, скоро поймёшь.

Воронцов резко крутанул руль, машину занесло на вираже, но консул сумел справиться с управлением. Они понеслись по встречной. Густой липкий снег бил теперь прямо в лобовое стекло. Дороги стало почти не видно, только чьи-то лобовые фары слепили в глаза. Воронцов шел на таран. В последнюю секунду он успел повернуть и их вышвырнуло на обочину. Машина несколько раз подпрыгнула, но каким-то чудом не перевернулась. Преследователей, если это были они, унесло в кювет. Воронцов дал задний ход, вернулся на дорогу, затем понёсся назад в направлении аэродрома.

— Идиот! — сквозь зубы процедил Лучников едва обретя дар речи.

— Не в службу, а в дружбу. Там рядом с тобой на заднем сидении портативный кейс. Открой его и опусти вниз все три рычага на пульте. Быстро, потому что через двадцать секунд будет поздно.

Лучников проделал всё с замечательной выверенностью движений. В следующую секунду дорога погрузилась в непроглядную тьму.

— Теперь главное, чтобы мотор не заглох ближайшие десять километров. Потому что аккумулятор на нуле.

— Обязательно было прибегать к подобным фокусам? Мы могли спокойно оторваться.

— Я не люблю рисковать, — Воронцов не сбавляя скорости свернул на просёлок, автомобиль подпрыгнул. — Если тебя укачивает, в кармашке кресла за моей спиной есть блевотный мешок. Если всё так плохо, как ты описываешь, на них теперь работает вся техническая мощь нашего ведомства, а может и другие департаменты подключены.

— Уверен, что ты преувеличиваешь. Несколько фрилансеров, таких как я. Пару высокопоставленных чиновников, таких как ты. Силы приблизительно равны.

— Силы никогда не были равны, а теперь и подавно. Им удавалось поддерживать деятельность целого института, существование которого подрывает все правовые принципы, на которых четыреста лет зиждется наша Имперія.

— Это слова идеалиста, а не оперативного работника. Закон это всего лишь закон. Инструмент в руках у людей, который может работать, а может оказаться совершенно бесполезен.

— У нас нет времени на историософские диспуты. Воронцов заглушил двигатель. Автомобиль скатился в овраг и остановился. Сорвав с себя уродливые пальто и шапку, Воронцов выдернул из под кресла форменную шинель, небрежным, но доведённым до минималистического совершенства жестом накинул её на плечи и кивком предложив Лучникову идти следом быстро зашагал в темноту. Через минуту Андрей Арсеньевич разглядел впереди контуры внедорожника и человека в форме, ожидающего рядом. Человек встал навытяжку, завидев Воронцова и отдал ему честь.

— Всё готово, ваше превосходительство.

— Превосходно. За руль сяду я. Вы рядом со мной, нам придётся выпрыгивать на ходу и вы должны будете занять моё место. Едем!

Внедорожник оказался джипом военной полиции. Воронцов включил мигалку, запустил мотор и поехал в обратном направлении. Минут через пятнадцать они пронеслись мимо того места, где недавно произошла авария. Электричество еще не восстановили, но дорожная служба и карета скорой помощи уже прибыли на место, часть трассы была оцеплена люминесцентными лентами. Воронцов обогнул место происшествия и понёсся вперёд, кометой рассекая заснеженную мглу.

4. поиски консенсуса

— Потрудитесь объяснить, советник, как всё это должно понимать?! — едва скрывая бешенство поинтересовался Воронцов, когда они с Дроздовским покинули «Сокровенные ленинские места». Время приближалось к двум часам пополудни.

— Прости, mon ami, но я не улавливаю сути твоего вопроса. Очевидно она есть, не может же человек на протяжении почти семи лет исполняющий обязанности консула городить околесицу…

— Зачем вам понадобилось устраивать весь этот спектакль, Сергей Борисович!? Наверняка Вы преследовали какие-то тайные цели, ведь иначе это выглядит как прямая госизмена!

— Спектакль? — обезоруживающе улыбнулся профессор. Пойми, мой друг, мы дипломаты, в отличие от вас, шпионов — люди чести. Наше слово никогда не должно расходиться с делом, иначе любое достижение договорённости было бы невозможно.

— Феликс железный вас подери! — выругался консул. — Не хотите же вы сказать, что собираетесь поставить на моё место политического ссыльного, без пяти минут террориста?!

— Вы мыслите категориями прошлого, сударь. В Россіи уже более семидесяти лет нет политических, а терроризм полностью изжит, как практика совершенно бессмысленная в современном міре. Мы вступили в новую эру взаимопонимания и сотрудничества. Последняя твердыня обструкции и мракобесия, Советские Социалистические Штаты Двух Полушарий пали.

— По моим сведениям, в Сиднее зреет заговор с целью отстранить от дел Мак-Троцки. Он будет арестован и препровожден на один из островков в Полинезии. Целью путчистов является восстановление статус-кво.

— Вот как, — повёл бровью Дроздовский. — Вы прекрасно осведомлены, господин консул, о делах происходящих на другом краю земли.

— О том, что пытаются проворачивать у меня под носом я также в курсе. Эти люди опасны.

— Заговор не пройдёт. Мы предупредили Мак-Троцки о готовящейся для него западне.

— По моим сведениям он и без вас был в курсе. Он один из инициаторов заговора, поскольку встревожен нашими успехами в его вотчине. Они готовы потерять Канаду, но твёрдо намерены сохранить Австралию, Океанию и свои Африканские колонии. Более того, в Северной Африке они готовы перейти в наступление.

— Это довольно смелое обвинение. Но если даже и так, у нас есть кем заменить Мак-Троцки. Мы подготовили своих людей в Мельбурне, Окленде, Кейптауне. При необходимости они возглавят сопротивление путчистам в своих регионах, объявив независимость от Штатов. Мы на пороге новой христианской эры, Владимир, эры справедливости, мира и порядка.

— Ибо, когда будут говорить: «мир и безопасность», тогда внезапно постигнет их пагуба, подобно как мука родами имеющую во чреве, и не избегнут.

… — процитировал Воронцов почти беззвучно шевеля губами.

— Что, прости…?

— Нет, это я так, сам с собою. Мы, кажется, отклонились от темы. Вы правы, меня мало беспокоят события в Южном полушарии. Когда я сказал, что эти люди опасны, то имел ввиду вовсе не английских путчистов, а наших политссыльных.

— Ты напрасно нагнетаешь, мой дорогой. Во-первых, забудь это ужасное выражение — политический ссыльный. От него веет арестантской робой и махровой совдепией. Тебе же довелось бывать в Австралии и ты должен представлять на что гипотетически способны те люди. Наши же не такие. Они милые и домашние.

— Вы правы, мои не такие. Они больше похоже на мародёров в разбомблённом городе или привокзальных карманников.

— Тебе нет еще и тридцати, друг мой, а твоя работа уже сделала тебя безнадёжным мизантропом.

— Вы не правы. Я ценю любое проявление человеческого. Даже в этих уродливых существах, в которых его практически почти совсем не осталось.

— Ты понапрасну идеализируешь человечность. Человечек вообще дрянь, а русский в особенности. Разумеется, если русский человек со Христом, то это совершенно иное дело. Вот и попытаемся придумать способ, как прицепить к этим заблудшим овцам Сына Божия.

— Когда вы начинаете рассуждать о вере, Сергей Борисович, я не могу взять в толк богохульствуете вы или юродствуете…

— Вот уж извини, друг мой Володенька, — криво усмехнулся Дроздовский, — не считаешь же ты, что одному тебе можно цитировать Слово Божье? У меня, если ты не забыл, диссертация по сравнительной теологии.

— Не имею ни малейшего понятия о сравнительной теологии… Слышал краем уха, что работу вашу критикуют, говорят, она скорее представляет ценность для политиков, нежели для учёных богословов.

— Учёность и богословие без политики мертвы, друг мой, также как политика без прививки христианством — человечна.

— Бесчеловечна, вы хотели сказать.

— Называй как тебе уютней, смысл от этого нисколько не меняется. В общем, если ты желаешь чтобы наши опасения не подкрепились фактами…

— Наши, опасения?!!!!

— Опять же, называй это своими опасениями, если тебе так удобней. Но я не слепец, mon ami, я не считаю твои страхи беспочвенными. Они вполне оправданы. При неправильном подходе наши подопечные будут представлять угрозу. Так давай совершим совместный мозговой штурм и подумаем, как её обойти.

— Наиболее простой способ — оставить всё как есть.

— Всё не может оставаться как есть. Слишком долго на этом острове ничего не менялось. В течение ближайших десятилетий Сахалин должен быть полностью интегрирован в общероссийские структуры, а практика политической ссылки будет ликвидирована. В конце концов, если человек действительно представляет угрозу для правопорядка, его нужно лишать Российского подданства, или сажать в настоящую тюрьму, а не устраивать ему пожизненный санаторий на полном обеспечении.

— Про настоящую тюрьму здорово сказано. Так вы договоритесь до того, что следует возродить практику терроризма, чтобы исключать из общества всех, представляющих реальную угрозу.

— Я сполна оценил твою иронию, — кисло улыбнулся профессор, — надеюсь скоро тебе представится случай блистать ею на земских съездах. А сейчас будь добр, соберись. Нам предстоит немало поработать.

— Разве вы не желаете отдохнуть с дороги?

— Распорядись, чтобы твой секретарь сварил мне огромную кружку крепчайшего кофе. Растолкуй ему какой именно я люблю. А отдохнём мы, когда увидим небо в алмазах. Но ненадолго. Потом вострубит труба.

5. поиски консенсуса (продолжение)

В кабинете консула Сергей Борисович Дроздовский первым делом отстегнул от сюртука бесполезную заколку для галстука и протянул её Воронцову. Галстуков, крепящихся подобным образом профессор отродясь не носил, отдавая предпочтение разнообразным бабочкам и неформальным шейным платкам.

Тонкие пальцы Воронцова нащупали на заколке невидимую кнопку, раскрыли заколку и извлекли на свет микроскопический чип.

— Так-так-так, — усмехнулся молодой человек. — Дипломатам оказывается позволительно прибегать к средствам недопустимым для нас, охранителей.

— Я предупреждал этих молодых людей, что ведётся видеозапись нашей встречи. Право, mon ami, мне неприятны твои намёки…!

— Прошу меня извинить, советник. Вы и вправду настолько не понимаете психологию этих людей?

— С какой радости или печали я обязан вникать в чужую психологию? Я обязан был предупредить их о возможных последствиях. Мои уста не произнесли лжи. Остальное — сущие пустяки и детский лепет!

— Вы не заметили одной странной особенности? Здесь повсюду камеры, скрытые и наприкрытые. Знаете, куда идёт изображение?

— Вероятно, сюда. В твой кабинет. Или на сервер в подвале?

Воронцов отрицательно повёл головой.

— Друг мой, это не викторина. Я не люблю загадки.

— Я их тоже терпеть не могу. Но согласно прямому распоряжению одного из почивших монархов, мы, служба консула и жандармерия, не имеем права вести слежку за гражданами политическими ссыльными с применением технических средств. Теперь понимаете?

— Ты абсолютно меня запутал.

— Видеонаблюдение ведётся в «Сокровенных ленинских местах» постоянно. Куда уходят отснятые материалы мне выяснить не удалось. На их основе, говорят, выходит в эфир весьма популярная на континенте и даже в Согласиях программа, под названием «Мой Сахалин…» На острове она запрещена к показу. Я смотрел несколько выпусков, через силу признаться… Вы что-нибудь слышали об этом?

— Ты же знаешь, что смотреть подобные программы считается неприличным для людей нашего круга…

— Мне понятен и близок ваш пафос, Сергей Борисович, но потрудитесь ответить на вопрос без обиняков. Всё дело в том, что я долгое время считал, что к выходу этого представления причастен кто-то из Союза Общей судьбы.

— Это исключено, уверяю тебя. Мы исповедуем порядочность и неприкосновенность частной жизни.

— Повторяю, местные обитатели вовсе не против того, что их частная жизнь выставляется напоказ. Они испытывают страх и отвращение только к одной структуре, которая обязана приглядывать за ними. К нашей.

— Это неудивительно, mon ami, учитывая то обстоятельство, что мы живём в конце ХХ столетия и тайная полиция давно считается пережитком самого мрачного прошлого.

— Правда? В каком, позвольте спросить, государстве тайная полиция проявляет такую же щепетильность, наблюдая за собственными гражданами? Особенно, если это политические преступники-рецидивисты.

— Ни одному из них не было представлено обвинение. Они не преступники, пока не доказано обратное.

— Каждому из них был предложен выбор — судебное разбирательство или бессрочная высылка. Они выбрали последнее.

— Само по себе это не означает безоговорочного признания их вины.

— А вы предложите им сегодня то же самое, прежде чем рассматривать их в качестве кандидатов на Государеву службу.

— Друг мой, мы ходим по кругу. Я ценю твои аргументы, но не изменю своего решения. Давай лучше займёмся настоящей работой. Просмотрим видеоматериал, проанализируем высказывания участников встречи и выберем из них двух наиболее достойных. Один из них станет первым премьер-министром республики Сахалин, после жеребьёвки.

— Вы шутите?

— Не вижу здесь ровно никакого повода для веселья.

— Если на то требуется моё согласие, я не подпишу никаких документов.

— Твоё заявление демонстрирует предвзятость, о чём я не премину упомянуть в своём отчёте.

— Ваше слово против моего, советник. Здесь нет скрытых камер, я их все удалил еще в восемьдесят третьем, когда принял должность…

— Твой предшественник, как я слышал плохо кончил. Не припомню, что с ним случилось…?

— Он исчез. Бесследно. Говорят, что связался со скверной женщиной. Я не повторю его ошибок, будьте покойны. Я очень осторожен.

— Ах, mon ami, — печально улыбнулся Дроздовский, — ты же не подумал, хотя бы на секунду, будто в моих словах присутствует тайная угроза?

— Я не думаю, что вы лично станете мне угрожать, советник. Но тот, кто стоит за вами, он вполне способен угрожать мне неприкрыто, вашими устами. Иначе зачем вообще было вспоминать несчастного Румянцева? Вы же дипломат, и не допускаете непреднамеренных двусмысленностей.

— Давай работать, мой друг, — зевнул Дроздовский. — Завтра я должен отправляться назад, чтобы предоставить отчёт о своей ревизии. У меня слипаются глаза. Ты можешь противиться исторической неизбежности, но это вряд ли что-то изменит. Единственный способ которым ты способен приостановить перемены очевиден. Отзови прошение об отставке.

— Всего-то-на всего? Мне казалось, процесс уже не имеет обратного хода.

— Если ты это сделаешь, люди, которые гипотетически могли бы стоять за моей спиной, никогда тебе этого не забудут и не простят. Но повлиять на твоё решение они будут не в силах. А теперь давай, мой дорогой, вставляй этот растреклятый чип в свой коммуникатор и будем анализировать наших претендентов. Я не могу вернуться с пустыми руками.

6. клубок разматывается

Воронцов привёз Лучникова в какую-то автомастерскую на окраине города. Полицейскую машину люди Воронцова тут же отогнали прочь, едва прибывшие успели высадиться. Людей было немного, действовали они быстро и не задавая вопросов. Внизу Андрей Арсеньевич успел насчитать троих. Времени пялиться по сторонам у него не было, сделав пригласительный жест консул уверенно зашагал куда-то прочь из гаража. По железной лестнице, сваренной из кусков металлического профиля и ржавой арматуры, они поднялись наверх и оказались в тесной конторе, заваленной полураспотрошенными ящиками от картотеки. Извлечённые карточки грудами валялись на нескольких просторных столах. В комнате орудовали двое. Бородатый пожилой мужчина в огромных овальных очках с сильными диоптриями и в жилете с бесчисленными карманами вводил данные в компьютер. Компьютер был старенький, очевидно собранных еще в конце шестидесятых. Большим и указательным пальцем правой руки бородатый выхватывал с самого низа пирамиды очередную карточку, в то время как пальцы левой непрерывно отбивали ритм по клавиатуре. Обработка одной карточки занимала где-то от десяти до пятнадцати секунд, после чего ловким движением бородатый рвал карточку пополам и забрасывал её в корзину, расположенную в дальнем углу комнаты, через голову второго сотрудника. Иногда тому приходилось уворачиваться. Некоторые карточки бородатый не рвал, а рассовывал по карманам своей необычной жилетке по форме напоминающей альтернативную картотеку.

Второй сотрудник, очень молодой человек, почти мальчик, нескладный, с длинной шеей, впалой грудью, лицом почти совершенно скрытым прямоугольными очками в широкой оправе, не прерываясь писал какой-то чрезвычайно замысловатый код. Очень поверхностно знакомый с программированием Лучников понял только, что никогда не встречался с чем-либо подобным.

— Моя новая команда, — представил присутствующих Воронцов. — Анатолий Александрович, прошу любить и жаловать. Человек с фотографической памятью, живая база данных.

— Я слышал о вас, — сказал Лучников, протягивая бородачу руку, — вы один из тех немногих, что отказались от высылки на Сахалин, предпочтя предстать перед судом и отсидеть реальный срок.

Одутловатое часть лица Анатолия Александровича над бородой приняла приветливое выражение, но работы человек с фотографической памятью не прервал.

— Как и ожидалось, я принял тогда единственно правильное решение, — ответила живая база данных высоким, чрезвычайно ехидным провоцирующим голосом. — Я совершил те маленькие демонстрации собственного величия не заради карьеры преступника, а чтобы привлечь к себе внимание кого следует. Своего я добился, теперь у меня работа мечты.

— Если я правильно понимаю, ваша нынешняя деятельность намного криминальнее и опаснее, чем прежняя.

— Вы не совсем правильно понимаете, сударь. Я — чиновник Тайного Департамента шестого класса, выполняю работу под прикрытием. Ваша правда, если наша деятельность раскроется, моё положение мне не поможет, скорее усугубит ситуацию. Но я не преступник и это главное. Греет душу, когда ты служишь отечеству.

— И вы не боитесь говорить столь откровенно с первым встречным?

Огромный глаз Анатолия Васильевича сузился в лукавую щель целящую в Лучникова сквозь овальную линзу:

— Андрей Арсеньевич, я знаю о любом кто может войти в эту дверь едва ли не больше, чем он сам в состоянии вспомнить о себе. Хотите, чтобы я рассказал вам вашу биографию? Или остановиться на одних только неоднозначных её фактах? По моим данным вы шпион, работающий предположительно на наше ведомство, но на условиях особого контракта. Таких агентов как вы называют фрилансерами. Их существование ставится под сомнение, поскольку подтвердить или опровергнуть этот проект могут только те, кто непосредственно над ним работает. За всю историю произошла только одна утечка, агент назвавшийся Всеволодом Владимирским дал серию интервью, в которых поведал миру о фрилансерском проекте. Правда он ни словом не обмолвился о других фрилансерах кроме себя самого, но опытные аналитики вроде меня…

— Анатолий очень говорлив, — вмешался в разговор консул. — Если его не остановить, он может часами не прерываясь рассказывать истории одна поучительнее другой. Как я понимаю, у нас с тобой нет на это времени, Андрей Арсеньевич.

— Думаю, у нас будет другой случай познакомиться, — кивнул Анатолий. За все время разговора он не совершил ни одного короткого перерыва в работе.

— Это Миша, мой племянник… — представил Воронцов другого сотрудника. — Миша здесь временно, я пригласил его для решения нескольких проблем напрямую не связанных с нашим делом. Господин Лопухин своего рода гений цифровой лингвистики.

— Ты преувеличиваешь, светлейший, — буркнул молодой человек. В отличие от аналитика этот явно не страдал от дефицита общения.

— Пройдем ко мне, — консул указал на приоткрытую дверь в глубине конторы. Внутри находились диван и журнальный столик в форме вогнутого полукруга. Воронцов запер дверь изнутри и опустил жалюзи.

— Итак, начнём, — предложил он. — Выпить хочешь?

Андрей Арсеньевич кивнул.

— Какими угрозами чреваты новые разоблачения, сделанные Веней?

— Прежде всего, — ответил Лучников, принимая от консула стакан с бурбоном плещущимся на дне, — мы вряд ли сумеем его защитить. Так что решение покинуть пределы России было самым разумным из принятых им за последние несколько лет. Если только их щупальца не успели распространиться и на бывшие Социалистические Штаты.

— Кого ты конкретно имеешь ввиду?

— Прости?

— Мы всё время говорим: они. Ты лично понимаешь о ком конкретно идёт речь?

— За почти сорок лет моей работе с Союзом Общей судьбы, мне ни разу не удавалось сблизиться с ними вплотную, войти, что говорится в реальный спаринг. Ты спрашиваешь, не стал ли я жертвой конспирологической паранойи? Вполне возможно. Владимирский, когда натаскивал меня, предупреждал, что фрилансеры особо подвержены этой болезни. А иногда она убивает их. Заставляя совершать фатальные промахи. В реальности это, к сожалению, происходит слишком часто.

— Допустим, ты не стал жертвой конспирологической паранойи, Андрей Арсеньевич. Потому что я тоже считаю, что заговор существует. Кто им руководит и какие они преследуют цели?

— Руководят им те же люди, которые инициировали и прикрывали всё это время деятельность Института. Цель их тоже более или менее ясна. Превратить весь остров в свою лабораторию. Или хотя бы весь Ленинабад с портом и прибывающими с материка новыми подопытными материалами. Более конкретных ответов на твои вопросы у меня нет.

— Очень хорошо, — кивнул консул. — А как насчёт версий и собственных соображений.

— Полагаю, что среди ближайшего окружения Сигизмунда Яковлевича Фрёйда находился один из лучших агентов сыщика Путилина. Не исключено и то, что сам Фрёйд мог оказаться лучшим фрилансером первого выпуска.

— Профессор медицины?

— С ним отнюдь не всё так просто. Легенду о гениальном психофизиологе, ученике самого Ивана Петровича Павлова очевидно создавали в недрах неизвестного разведуправления. Слишком многое не сходится. Начиная с небольшой разницы в возрасте между Павловым и Сигизмундом.

— Говорят, что профессор Фрёйд слишком долго искал своё научное направление, в то время как Павлов очень быстро сформировался в качестве учёного. Когда их пути наконец пересеклись, Фрёйду было уже почти сорок лет, Павлов разменял шестой десяток.

— Для человека своей профессии ты поразительно подкован, Владимир, — подмигнул Лучников. — Признайся, нейролингвистическая психофизиология[1] является твоим тайным увлечением?

— Ты напрасно иронизируешь. Я подбирался к институту Фрёйда с первых дней своего пребывания на острове.

— Пробивался, да никуда не продвинулся. За тридцать два года своего консульства можно было хоть чего-то добиться в этом направлении… Ладно, ладно не заводись. Понимаю, что тебя связывали по рукам и ногам глупые правила и неверные понятия о чести и долге. А такая задача, как разоблачение создателей Института, осуществима только при помощи фрилансеров. Похоже, что ты это понял, хотя и с большим опозданием.

Лучников кивнул головой на закрытую дверь.

— Они не фрилансеры, — сказал Воронцов.

— Правда? — безразлично подёрнул плечами Лучников, — объясни, кто же они тогда?

— Миша вообще не в деле. Я подрядил его почистить нашу защиту, потому что меня не оставляло ощущение, что её взломали.

— Допустим. А этот колоритный господин? У него борода почище, чем у нашего Венедикта.

— Я окончательно разочаровался в работе с осведомителями. На неё уходят колоссальные средства и немеряно времени, результат же плачевный. Мои поднадзорные занимаются дезинформацией и оговором друг друга. У них искаженное восприятие действительности, так что даже если кто-то искренне готов сотрудничать, от него всё равно нет никакого толку. Анатолий один заменяет собой пять дюжин филёров, при этом его данные не нужно даже перепроверять…

— Я бы не доверял никому, особенно толковому профессионалу.

— Не нужно объяснять мне азы моей работы. Тем не менее, он здесь уже больше трёх лет и ни разу за это время меня не подвёл. Но фрилансером, насколько мне известно о вашей работе, назвать его никак нельзя.

— О нашей работе болтают много ерунды. Что тебе доподлинно известно?

— Немногое. В основном то, что удалось прочесть между строк в мемуарах Владимирского. Еще кое что из личных разговоров с ним, сказанное невзначай…

— Ты работал с Владимирским?

— Именно на таких оговорках я составил представление о вашем направлении, — улыбнулся Воронцов. — Так что если у тебя есть полномочия пролить свет на эту программу, я выслушаю тебя с искренним интересом.

— Путилин начинал готовить своих агентов накануне предстоящего передела міра, когда стало ясно, что все прежние методы активного шпионажа перестали работать. В те времена лихорадило, казалось что цивилизація сошла с ума и скоро превратится в один беспросветный Сахалин.

— Сейчас, столетие спустя всё, как мне кажется, повторяется.

— Первым учеником Путилина стал Юрий Владимирский, отец нашего знаменитого резидента. Миссия его была неплодотворной и недолгой. Владимирского, пытавшегося внедриться в окружение короля Георга Пятого, этого невольного мученика убитого в результате совместного теракта группировки под названием ИРА и внутренней партии патриотов ангсоца. Гибель короля привела к перевороту 1916 года, гражданской войне и исчезновению Соединённого Королевства. Владимирского задержали по подозрению в содействии заговорщикам, потом отпустили по указанию свыше. Через несколько дней его отделённую от туловища голову нашли на ступенях Букингемского дворца. Революционеры взяли на себя ответственность за расправу, выдвинув при этом обвинение против Британской Короны. Они инкриминировали убитому королю сознательное содействие русскому шпиону и государственную измену. Дело рассматривалось в Высоком суде Лондона и развалилось, поскольку не удалось проследить связь между Юрием Владимирским и Россией. Путилин выступал на этом процессе в качестве свидетеля. С его стороны это был отчаянный и отважный шаг, поскольку никто не мог не только гарантировать его неприкосновенности, но даже просто уберечь от физической расправы случайных лиц. Тем не менее, Иван Ивановичу удалось не только вернуться в Россію целым и невредимым, но фактически произвести поистине невозможный поворот в ходе того самого дела. Именно триумф и провал Юрия Владимирского определили будущее нашего дела.

— Страшно даже подумать, сколько лет теперь его отпрыску, — заметил Воронцов. — Ведь если отец погиб девяносто девять лет назад, это значит…

— В Институте Фрёйда существует программа, посвященная искусственному омолаживанию и замедлению старения. По ходу её реализации они могли предложить свои услуги многим известным людям. Есть, к примеру,сведения, что Ленин принимал пилюли, изготовленные в недрах фармакологической лаборатории Института…

— Можно понять зачем им был нужен аферист Ленин, но Владимирский, насколько я могу судить, значительную часть жизни посвятил тому, чтобы раскрыть анонимность сил, стоящих за опытами в Институте. Или они переманили его на свою сторону?

— Деятельность настоящего оперативника невозможно рассматривать исключительно в рамках бинарной оппозиции свои/чужие.

— Для меня никогда не будет так.

— Поэтому ты не разведчик и не жандарм. А нечто среднее и не более понятное. Охранитель, саботажник и диверсант.

— Я служу Престолу.

— А как быть, если Престол занимает предатель? Как относиться ко всем этим императорам и королям, которые как грибы расплодились после завершения эпохи мировых войн? По факту ими управляем мы… Россійская Имперія оформилась наконец в ту силу с которой её всегда несправедливо отождествляли. Она стала жандармом міровой цивилизаціи!

— Тебе всегда импонировал образ карбонария, Андрей Арсеньевич…

— Нет, я не пытаюсь переманить тебя на свою сторону, Владимир. Тем боле, что у нас одна сторона.

— Неужели?

— Чистая правда.

— Чего же ты тогда хочешь добиться подобными речами?

— Пытаюсь найти ответ на вопросы. У меня его нет.

— Мне кажется, что ты подпал под дурное влияние нашего друга Венедикта Фёдоровича? Или это он все эти годы пребывал под твоим влиянием?

— Все эти годы я выполнял свой долг, что часто шло вразрез с моим пониманием ситуации. Я сомневаюсь, в то время как для Венедикта всё всегда выглядело предельно ясно. Если бы я не сдерживал его, возможно положение обострилось бы намного раньше. И нам было бы в некоторой степени проще, потому что стало бы понятнее кто друг, кто враг и за что именно мы боремся. Но мы с тобой оба мешали ему, потому что боялись перейти Рубикон.

— Тогда в чём трудности? Пусть с Института снимут защиту и его деятельность предстанет перед судом широкой общественности.

Лучников промолчал.

— Вот так всегда. Если слепого ведёт слепец, оба падают в бездну. А ваши глаза застилает глаукома.

— Мы долго балансировали на краю.

— Слишком долго.

— Ты же понимаешь, Владимир, что сейчас самое неподходящее время для сенсационных разоблачений.

— Прекрасно понимаю. А когда, скажи, за последние тридцать два года оно было подходящим?

— К чему тогда мелочиться? Почему не взять срок в сто лет, в сто пятьдесят?

— Я не пытаюсь заглянуть дальше, за пределы своего консульства. Пока твой друг Венедикт раскачивал нашу общую лодку, пока ты пребывал в сомнениях, пока Дроздовский тихо предавал, я защищал этот рубеж как мог. Я пять раз подавал в отставку и теперь больше не могу ждать. Венедикт Фёдорович заверил меня, что вернётся на остров не познее, чем через месяц. Когда это произойдёт, я выслушаю его, включу его отчёт в рапорт и на следующий же день отбуду из Ленинабада. На Светлое Воскресенье рассчитываю быть уже дома.

— Дроздовский никого не предавал…

— Что, прости?! Ты защищаешь этого иуду?!

— Прекрасно понимаю твои эмоции. Но мы ошибались. Оба. Крот не Сергей Борисович.

— Я слишком уважаю твою профессию, Андрей Арсеньевич, чтобы считать профессора глубоко внедрённым агентом. Вряд ли Союз Общего дела располагает какими-то ужасными секретами не ведомыми нашим врагам. Но Дроздовский тот, кто он есть. Мелкий пакостник, кляузник и вредитель.

— Тебя удалось здорово настроить против него. Так что личные обиды начинают застилать глаза. Дроздовский — искренний человек и удивительно самовлюблённый болван. Все его многочисленные инициативы и оплошности совершались с благими намерениями.

— Не пойму, почему ты защищаешь его. Он написал тот донос. Он выступил против тебя на общем собрании фонда и стал причиной твоего удаления из числа соучредителей…

— Его накрутили против меня. Ты же знаешь, насколько легко такие люди поддаются влиянию. Он тщеславен, ревнив и доверчив.

— Он упрям, как тысяча ослов. На него невозможно повлиять.

— Ты когда-нибудь пытался?

— Постоянно.

— Давил ли ты при этом на его болевые точки? Играл на его тщеславии или ревности?

— Ты же не считаешь меня подлецом?!!

— Не лезь в бутылку, Владимир! Те, кто дёргают за ниточки знают, как это делается. Твоё благородство бессильно против них.

— Пусть так.

— В общем, я проанализировал информацию. Дроздовский куда менее осведомлён в наших делах, чем крот. Человеку, который меня предал я доверял. Потому он был в курсе не только тёмных дел фонда, творившихся за спиной Сергея Борисовича, но даже в курсе твоих дел.

— Ты же не хочешь сказать…? — Воронцов замолчал, глядя на Андрея Арсеньевича в упор.

— Да, мы следили за тобой, используя при этом любые сподручные шпионские средства. И предатель был одним из тех, кому было всё известно о слежке.

— Это было необходимо? Скажи, ради какой цели?! Давал ли я хоть один раз повод сомневаться в своей преданности?

— Если тебе будет легче, то я был против. Я даже отказывался действовать без прямого письменного приказа. Что, вообще-то не в моих правилах. Фрилансеры не любят документацию. Бумага или даже самый зашифрованный файл — всегда прямая улика. Когда я просил подтверждения, то надеялся что они пойдут на попятный. Но приказ, подписанный самим Темниковым, на тот момент директором Тайного Департамента, не замедлил прибыть.

Лучников полез в свой портфель, достал папку с документами и протянул Воронцову лист на котором даже с расстояния были видны четкий оттиск Императорской печати и чья-то короткая роспись.

— Какой повод я дал, чтобы… — консул взял приказ кончиками подрагивающих пальцев, — или это плановая проверка…?! Или они…? Ты же не хочешь сказать, что Темников тоже один из них?!

— Не думаю. Единственное на что он способен, это играть за обе стороны, не отдавая предпочтения ни нашим, ни вашим. Очень способный молодой человек… То есть, давно уже не молодой, как я понимаю… Вы ведь были друзьями?

— Мы никогда не были друзьями. Мы были выскочками: я, он, Мурзин и еще пара ребят. Казалось тогда, все нас считают изгоями. Но теперь понимаю, насколько я ошибался. К нам относились ровно, мы же принимали это великодушие товарищей за снисходительность и высокомерие.

— Не думаю, что он подписал этот документ потому что имеет что-то против тебя лично.

— Темников никогда и ни с кем не ссорится. Он всегда бездушен и корректен. Идеальная машина для отправления государственных нужд. Почти что робот.

В этот момент раздался негромкий стук и в дверь просунулась немного взъерошенная Мишина голова.

— Я дико извиняюсь, господа, но к вам посетитель. Явился без стука, старичок-боровичок, на голове панамка, на ногах калоши, в руке — ключ-карта. Я лично перекодировал все пропуска и с полной ответственностью заявляю…

— У твоих людей как всегда словесное недержание, — раздался тихий насмешливый голос откуда-то из-за Мишиного плеча. — Здравствуй, Володенька, здравствуй родимый. Не чаял когда-нибудь снова свидеться.

Лучников уронил на пол портфель. Пальцы Воронцова задрожали намного явственней. Невысокий благообразный старик с белой, как лунь патриархальной бородкой протиснулся в дверь, сорвал с головы панаму с широкими отвислыми полями и звонко вдохновляюще рассмеялся:

— Так и знал, что вы обрадуетесь.

Посреди конспиративной конторы перед ними предстал Всеволод Владимирский, бодрый и свежий, словно старик-младенец Лао-Цзы…

[1] О данном научном направлении доподлинно ничего не известно. Вполне возможно, это название не что иное, как продукт профессиональной деформации лиц, занимающихся сбором не доступных для общего пользования данных…

7. поиски консенсуса (окончание)

Профессор в третий раз перематывал запись обеда к началу.

— Хочу, чтобы вы обратили внимание на одну важную деталь, мой друг…

— Это невозможно! У меня полно дел, а мы сидим здесь уже четвёртый час! Я наизусть изучил все реплики этих комедиантов. Да этого и не нужно. У меня на каждого заведено дело, толщиной… Если положить передо мной любую наугад папку, то сидя в кресле я могу за ней спрятаться.

— Мой дорогой друг, ты судишь предвзято… Микаэль Селифанов — весьма многообещающий молодой политик, погляди на него непредвзято…

— Даже его собственные товарищи смотрят крайне предвзято. У меня дела, поймите вы наконец…!! — Воронцов промокнул пот со лба.

— Нет у тебя дела более важного, чем поиски преемника, если ты твёрдо решил оставить службу и предаться частной жизни, расслабленной и приятной.

— Сергей Борисович! Мы знакомы с вами достаточно давно и я любому готов отрекомендовать вас как человека крайне деликатного. Именно поэтому я исключаю, что в ваших словах содержится скрытая издёвка.

— Помилуй, милый друг, — профессор беспомощно развёл руками, — что плохого в том, что я, как настоящий дипломат, пытаюсь обозначать вещи своими именами? Где здесь издёвка? Да, у нас совершенно не совпадают мнения относительно счастливого варианта будущего Россіи. Но пойми, наконец, между близкими людьми случаются и более фатальные разногласия. Знаю, что ты устал и наверное хочешь прилечь. В этом кабинете, к слову сказать, удивительно спёртый воздух. Обещаю, mon ami, что не задержу тебя долго. Только посмотрим еще один раз этот фрагмент, а потом ступай… Я сам разберусь в твоих бумагах.

— Ни при каких обстоятельствах не могу позволить вам или кому-то еще оставаться здесь одному. У вас нет на то необходимого уровня допуска.

— Bel ami, что за неуместная щепетильность? Мы все здесь слуги Государевы и братья друг для друга.

— Ладно. Сделаем так. Мы пересмотрим запись. Не более пятнадцати минут. Потом вы уйдёте, а я останусь здесь. У меня походная кровать вон за той дверью. Обычно я отдыхаю на месте. Если вы захотите взять с собой какие-то документы, обращайтесь ко мне. Пока я еще консул, я решаю что можно выносить, а что не должно покидать этих стен.

— Это многое объясняет, прекрасный мой ученик. Ты переутомился, оттого позволяешь себе дерзости, несовместимые с твоим безукоризненным воспитанием. Нужно чаще бывать на свежем воздухе.

— Давайте уже займёмся вашим Селифановым!

— Твоим Селифановым, друг мой. Я пока не ищу себе преемника. И при всех несомненных достоинствах этого замечательного молодого человека, мне бы хотелось передать своё дело тебе, а не ему. У него не тот масштаб личности, но для затерянного на рубежах Имперіи островка вполне себе сойдёт…

— Давайте уже смотреть запись, а то мне кажется вы способны говорить бесконечно…

— Ты прав, мой друг. С годами я становлюсь невозможен.

…

* * *

Объектив выхватил подбородок и с перламутровыми пуговицами жилет Михи Селифанова. В пальцах у Михи бокал красного вина. Голос звучит из невообразимой глубины, заглушаемый многочисленными шорохами и звуковыми помехами. Миха очевидно сидит прямо напротив Дроздовского и смотрит ему в глаза. (Профессор пытался изогнуться так, чтобы камера выхватила лицо, но для этого ему требовалось сидеть неподвижно в совершенно немыслимой позе. И камера скачет: земля–небо, небо–земля лишь изредка выхватывая надбровные дуги и переносицу Селифанова, чаще ноздри и налившиеся стыдливым румянцем щеки.

— …не отпре-тся! Партия …свободная партия. Рабочее название ПЕГАС!

Откуда-то из-за правого уха профессора слышится презрительное фыркание Григория Алексеевича.

— Кроме того, гражданам давно пора вернуть свободные выборы, — Михин голос становится более внятным, объектив уставился в его тарелку…

////

— Может нам лучше убрать изображение и сосредоточиться на звуке? — предложил Воронцов. Сергей Борисович порывисто отмахнулся:

— Нет-нет, очень важно понимать, кто говорит. Сейчас… вот!

////

— Представительская демократия давно исчерпала свои возможности, как метод, — поправляет молодой человек со свирепым лицом, почему-то в лисьей папахе. Он сидит по левую руку Селифанова, Дроздовскому не составляет особых усилий взять его в кадр целиком.

— Странно слышать это от человека, прожившего всю жизнь на территории державы, системой правления которой остаётся самодержавие, совершенно отсталое, свирепое и дикое, — раздаётся насмешливый голос г-на Тютчева, сидящего еще левее.

— Вы же знаете, Anatole, что я скорее симпатизирую американской версии русской нации. Именно по этой причине мне позволительно выражать некоторый скепсис относительно их избирательной системы. Да, легитимность необходима. Но перед нами стоит творческая задача обретения легитимности совершенно новым, неожиданным, я бы сказал, путём.

— Вы рассуждаете, как настоящий экстремист… — круглое смеющееся лицо Тютчева не умещается в кадр, — скажите, господин Селифанов, обращается он к Микаэлю, — а что означает аббревиатура ПЕГАС и как можно записаться в вашу замечательную партию уже сегодня? Потому что меня не оставляют опасения, что завтра будет поздно.

— Мы — партия легальности и свободы. Попасть к нам может каждый, сделавший достаточно внушительное пожертвование.

— Насколько внушительное, позвольте уточнить?

— Это зависит от многих факторов, в том числе от репутации и капиталов жертвователя. Могу только заметить: у вас, насколько мне известно, в достаточном количестве не наличествует ни того, ни другого…

— То есть, мне вряд ли удастся хоть чем-то вас заинтриговать?

— Рискните. Мы всегда открыты для диалога. Скажите, а что у господина Натугина дела столь плохи, что вы принимаете отчаянные попытки поменять коней на переправе?

— Насколько мне известно, господин Натугин переживёт нас всех. Вы можете подойти к его столику и справиться о здоровье лично. Я сижу здесь с вами открыто, можно сказать в его непосредственном присутствии, что само по себе уже свидетельствует то, что сплетни о нашем альянсе не более чем миф.

Шумы заглушают начало реплики Михи:

— …дин На…гин настольк… что… …ассалы, а не партнёры! Не партнёры, а тем более не друзья. Может быть вы здесь потому, что вас с Косогоровым не устраивают те условия, которые он может вам предложить?!

— Уверяю вас, у нас с господином Натугиным сохраняются как раз дружеские, тесные отношения. Мы не соперники, у нас единое понимание общей судьбы, — господин Тютчев высоко поднимает бокал с янтарной жидкостью и смотрит на кого-то (или что-то) находящегося (находящееся) прямо за спиной профессора Дроздовского.

— Отвечая на следующий ваш вопрос… — Селифанов наклоняется к тарелке, пряча руки где-то под столом и говорит прямо в объектив:

— ПЕГАС — партия будущих людей, объединённых стремлением к настоящей минимально ограничиваемой свободе. Первоначально я предлагал именно такое более краткое название: Партия Максимальной Свободы, или ПМС… Мне намекнули на какое-то неблагозвучие. После прений мы остановились на ПЕГАСе. Партия Единого Государства Автономный Сахалин.

— …пээмэс! — фыркает Григорий Алексеевич где-то над ухом Дроздовского.

— Вы хотели что-то сказать, Гриша? — раскатистый голос Небугая откуда-то справа от Михи.

— Про-остите?

////

— Он заикается… — пробормотал Воронцов, глядя куда-то не на дисплей, а скорее в окно.

— Что!?! Прости, Владимир, я не понимаю.

— Григорий заикается. Никогда не замечал за ним этого раньше.

— Скажи, как часто ты вообще обращаешь времена на характеры и личные черты своих поднадзорных? Полагаю, что правильный ответ будет никогда.

— Вы ошибаетесь… Хотя давайте отложим выяснение на будущее, мне бы не хотелось прокручивать эту ахинею еще раз…

— Не ахинею, а ценный рабочий материал. Проявляй уважение хотя бы к моей миссии, mon ami…

Воронцов не ответил.

////

— …что вас никто не спрашивал, — громко и обиженно говорит Григорий прямо в микрофон, виден Небугай. Тот сидит от профессора достаточно далеко и объектив захватывает его целиком. Небугай умудряется жевать и говорить одновременно, при этом не кажется будто у него набит рот:

— Ваша партия кажется называется ПЕЛИКАН, Гриня? Сколько в ней состоит человек?

— Я н-не с-собираюсь реагировать на ваши п-провокативные трюки!

— Помилуйте, Гриня… Разве в моих словах содержится хоть какой-то подвох? Почему просто не ответить прямой на вопрос?

— М-мы н-не на допросе! И вы — не жандарм!

— Понятно кто я и без ваших разъяснений. А господин жандарм находится слева от вас, он сидит как генерал на свадьбе. Хотя, как я понимаю, это и есть самые настоящие смотрины, а князь Воронцов, господин русский консул самый что ни на есть взаправдашний генерал. Господа, меня назначат консулом, мне тоже придется носить голубой мундир!? Ну что вы уставились на меня, ваше превосходительство, как король на придворную блоху!? Я не печатный пряник.

— Господа, господа…!— Дроздовский стучит вилкой по бокалу. — Соблюдайте приличия, господа!! Дима, от вас я не ожидал подобного афронта…

— Полагаю, моя маленькая самоаттестация завершена, — с нескрываемым разочарованием вторит профессору Селифанов. — Я ровным счётом ничего дурного не имею против неудачников, собравшихся сегодня за этим столом. В конце концов, они наглядно представляют то, во что сегодня превратилась маленькая наша несчастная родина… Нам нужны новые люди и новые денежные средства, чтобы привести эту страну к процветанию. Говорят, что Борис Аврамьевич ворочает бухаринскими мильонами, но кто-нибудь из вас видел хотя бы краем глаза эти мильёны, господа?!

— Деньги — понятие символическое, Микаэль, — перебивает его Небугай.

////

— Вот оно! — вскричал профессор, хлопая себя по лбу. — Ты слышал!?

— Quoi, désolé?

— Перемотай чуть назад. Мне представляется, это ключевой момент.

— Нет нужды. Я всё хорошо услышал еще с первого раза. Для меня не прозвучало ничего нового.

— То есть, ты понимаешь, что это идеальный преемник на посту русского консула? Большее на что мы оба можем рассчитывать. Консенсус, так сказать.

— Этот фармазонщик?!

— Мой прекрасный друг, почему вы всё время пытаетесь здесь поддеть и уязвить друг друга? Я понимаю Димитрия, он зол на весь свет, и у него есть все поводы злиться…

— Правда…?

— Разумеется. За невинную мальчишескую шалость от него отвернулся весь свет. Даже родной отец отрёкся от мальчика, побоявшись вызова общества.

— Вы называете невинной шалостью растление малолетних?

— Это пошло, мой друг. Пошло и низко повторять за другими грязные толки. Тем более, что одна из пассий Димитрия нынче твоя законная супруга.

— Моя супруга не была его любовницей. Он продал её в местный бордель, продал за бесценок. Поставил на кон. Мне едва посчастливилось вызволить несчастную дурёху, польстившуюся на блеск и мишуру наглого, бесцеремонного похабного стихоплёта!!

— Какая мерзость, ma belle amie!! Как у тебя хватает бесстыдства рассказывать всё это мне?

— Вы меня упрекаете в бесстыдстве, Сергей Борисович!?

— Ну, разумеется, не несчастного Диму!! Он не виноват в том, что про него за его спиной рассказывают гадости. И кто говорит? Человек, поставленный на защиту справедливости.

— Вы обвиняете меня в клевете?

— Ни в коем случае мой друг… Нисколько не сомневаюсь в твоей честности, но пойми… Частная жизнь каждого человека священна. Будь каждое твоё слово правдой, а я убеждён, что ты судить хотя и искренне, но совершенно предвзято, ты и тогда не должен был бы разглашать тайные пороки этого прекрасного юноши. Вы оба были моими главными любимцами когда-то… И оба, увы, оказались разочарованием.

Профессор вздохнул, вынул из глаза монокль, протер платком и вставил в нагрудный карман.

— Ну-с!! — широко зевнул он, прикрывая рот. — Мне действительно пора отдохнуть. Думается, мы славно потрудились сегодня и нашли тебе превосходного преемника. Я полагаю, Микаэль Селифанов кандидатура лучше которой не найти.

— Но я не согласен.

— Значит мне придётся долго тебя убеждать. Но не сегодня. Теперь мне пора, извини… Ты проводишь меня до моих покоев?

— Распоряжусь, чтобы вас отвезли. Весь дом в вашем распоряжении, потому что мне, по всей видимости придётся остаться здесь на ночь.

— Тебе виднее, прекрасный дружок… Я, конечно, рассчитывал, что мы проведём пару часов у камина, в дружеской беседе, потягивая херес… Но сегодня может быть не тот день. Однако не рассчитывай и впредь манкировать моим обществом.

Дроздовский поклонился и исчез. Воронцов достал из сейфа какие-то бумаги и разложил на столе.

8. коллекция метрономов

Поработать консулу не дали. Не успел неуловимый дух Дроздовского, странный шлейф запахов и не прояснённых умонастроений, который этот замечательный субъект всегда волочил за собой, не успел этот флёр испариться, как на пороге появился писарь Николай и замер в ожидании. В последнее время деликатный Николка постоянно преследовал Воронцова этим ненавязчивым полным терпения взглядом, в котором не было и тени укора. Но консулу чудился укор. Он понимал, что в данный момент решается судьба юноши, нет не юноши уже, а молодого человека. Срок давности по делу из-за которого мальчика когда-то отчислили из военно-инженерной академии истёк, остальных участников той скандальной истории уже восстановили. Николка тоже подавал документы и получил отказ. Воронцов лично выдал парню самые благоприятствующие рекомендации, но и это не помогло. Консул подозревал, что желая помочь родственнику пóгибевского коменданта Ивана Кузьмича, он на самом деле оказал хлопцу медвежью услугу. Всякий служивый человек, вольно или невольно связанный с островом, автоматически получал волчий билет. Никакие работающие в любой другой ситуации рычаги не работали. Забыв былые разногласия, Воронцов намеревался даже обратиться к своему однокашнику Темникову, сделавшему стремительную карьеру и служившему заместителем руководителя Тайного Департамента. Хорошо, что вовремя принял решение посоветоваться на этот счёт с Мурзиным и с Максом.

— Темников, конечно, будет рад любой возможности оказать тебе услугу, — сказал Мурзин, — Вот только реально помочь в этом деле он ничем не сможет. Мы окажемся ему обязаны совершенно напрасно. Думаю, лучше подождать пока не наступят действительно мрачные времена. Влияние Алексашки нам еще понадобится.

Угрюмый же Максим Максимович высказался еще яснее:

— Парню придётся оставить службу и подвизаться на приватном поприще. Ты мог бы посодействовать, чтобы его приняли в какую-то организацию наподобие Союза Общей судьбы.

Воронцов оскалился криво, словно человек страдающий флюсом, но совет своего заместителя принял, как единственно возможное решение на данный момент. «Если всё пойдёт не слишком плохо, мне понадобится года три, от силы пять, чтобы уладить все свои дела, — думал он, — тогда можно будет восстановиться по службе и Николку опять пристроить при себе. Обидно будет, если человеку с душой и талантом всю жизнь придётся прозябать в частном секторе».

Но эти мысли консул держал при себе, а при появлении писаря его теперь одолевало смутное беспокойство, отдалённо похожее на муки совести. Воронцов даже собирался заказать еще один маленький метроном, с выгравированным именем Николая на подставке. Но отказался, решил что это может выглядеть как обесценивание всей идеи с коллекцией метрономов…

— Что у нас? — спросил через какое-то время консул, не поднимая на писаря глаз.

— Пришел мистер Смит, англичанин.

— Напомни ему, когда у нас приёмные часы.

— Он был здесь сегодня в приёмное время, вы обедали с советником в « ленинских местах».

— Следовало меня дождаться.

— Он прождал больше двух часов.

— Такое иногда случается. Скажи, что у меня слишком много дел. Пусть приходит завтра, я внесу его имя в ежедневник… Вообще-то лучше, чтобы он явился на следующей неделе. Если дело может подождать. …Ну, почему ты всё еще тут стоишь. Ступай!

— Я еще днём высказал ему все ваши нынешние пожелания, ваше превосходительство. Присовокупил кое-что от себя. Но он упёрся. Вы же его знаете. Обычно он человек мягкий, иногда даже кажется что робкий. Но если он станет на своём — ничем не переубедить. Будет идти напролом, покуда не получит своё…

— Вот что, Николай, — внутри у Воронцова взбурлило вдруг всё накопившееся за день. — Скажи, чтобы убирался. Пускай катится ко всем дохлым коммунистам!! Я выхожу в отставку, и скорее всего ему придётся иметь дело уже не со мной, а с консулом Селифановым. Посмотрим как он тогда запоёт. Ну!?! Пшел прочь, с глаз моих!! Не вздумай возвращаться, иначе разжалую в рядовые!!!

Дверь закрылась. Глаза Воронцова бегали в поисках предмета, который можно было запустить писарю вслед, но натыкались только на метрономы под стеклянными колпаками. Прóклятая должность!! Немного поостыв, консул медленно опустился в кресло, но тут дверь снова отворилась.

— Я неясно дал понять, что не желаю…!!!

— Он просит вам передать, чтобы вы обождали паковать вещи. Заказали большую партию новых метрономов и гравировщика. Скоро придётся давать им всем имена.

— Чорти что!!! Скажи, что у него есть пять минут, дюринг его сожри. Проси сюда.

Писарь поклонился и исчез в черноте дверного проёма.

9. Венедикт Смит

— Ну заходи уж, твоё высокоблагородие, чего встал!? — Владимир Михайлович напустил на себя максимально пренебрежительный вид. За эти пять лет знакомства у них с коллежским асессором Смитом сложились весьма странные отношения. Неискушенный читатель за всю свою ничтожную жизнь не осиливший ни одного романа г-на Достоевского пожалуй назвал бы это симпатией, проявляющейся через откровенно демонстрируемую неприязнь. Удивительно, но эти неудовлетворённые читатели ужасно любят одновременно всё усложнять неоправданно и в то же время упрощать до неприличия. Русский консул категорически не согласен был с подобной формулировкой, что же касается коллежского асессора, то его и спрашивать должно быть не имело смысла. Чужая душа потёмки, особенно если это душа англичанина у которого когда-то здорово покопались в черепушке свои же.

… — …только я вот — русский, — возразил бы на это Венедикт Фёдорович. «Ну да: конечно! Разумеется. Как только я мог упустить это из виду?!» — иронично отметил бы про себя Воронцов, который мало верил в возможности подобного перерождения, но вслух разумеется ничего бы не сказал: а только вежливо улыбнулся.

С самого первого дня Уинстон Смит был его бревном в глазу, его свербящей ссадиной, живым свидетельством невозможного. Воронцов никогда не верил особо в гражданские инициативы и общественные движения. Есть люди чести и есть долг, а есть люди бесчестные, пытающиеся исполнения этого долга избежать, прикрываясь при этом различными цветастыми фразами об общем благе и общечеловеческой ценности. Именно потому, что человек представляет из себя какую-то ценность, он и обязан служить,

— Ты просто солдафон, приятель, — подтрунивал над другом доктор Парамонов, безусловно самый благороднейший из всех людей с коими Воронцов когда-либо имел дело. — Нельзя никого насильно заставить быть аристократом. Тем более, невозможно заставить великодушных людей не заниматься всяким вздором, вроде того что стоит у тебя поперёк горла. И дело не в том, что мошенники любят прикрываться благотворительностью и местным самоуправлением. Просто ты слишком долго прожил в окружении прохиндеев и забыл: мало чем отличаются они от приличных людей. Приличные люди стремятся организовывать самостоятельно свою жизнь и помогают друг другу, а негодяи просто используют это в собственных целях…

— Не я очерствел, Олег… Это ты существуешь в уютном коконе из которого предпочитаешь судить о других по себе.

— Вообще-то я побывал в самых различных уголках света, и человеческого горя увидел немало. Скверных людей повсюду хватает, но не они определяют наше настоящее и будущее. Ты удивился бы: узнав сколько еще осталось в нашем мире искреннего самопожертвования, честности и открытости… И наш друг Венедикт не какая-то аномалия, он просто обычный отзывчивый и честный человек.

— У него совершенно не было причин оставаться таким. Он работал на одну из самых бесчеловечных и циничных организаций в мире. Он очень быстро вписался в местное общество, состоящее исключительно из негодяев и сволочей.

— Ну почему ты всё время пытаешься изображать из себя эдакого inspecteur Javert, старина? Доверься своей интуиции, ты же знаешь: что Смит — замечательный парень. Уже одно то: что он не согласился быть твоим информатором свидетельствует о многом…

— Возможно дело в том, что я не могу заинтересовать его как профессионального лазутчика. Мои информаторы в подавляющем большинстве своём люди мелочные и бестолковы…

— Вдобавок совершенно бесполезные…

— Очень тонко подмечено: хотя и не совсем верно. Они бессмысленны в качестве информаторов, однако сам тот факт, что они работают на меня…

— Заставляет их испытывать нечто сходное с угрызениями совести…?

— Не совсем так, Олег. Сахалинцы — люди абсолютно бессовестные, но так они чувствуют себя скомпрометированными и виноватыми.

— Ты превратился в циника, князь.

— Я всегда был циником. Только так в наше время можно защищать то, что тебе дорого.

— Только если служишь в Тайном Департаменте. Кажется я понял, что тебя больше всего настораживает в нашем друге…

— Он не мой друг, а только твой!

— Оставим прояснение этого вопроса. Сейчас главное другое: оба мы с тобой циники, а Венедикт нет. Именно это и не даёт покоя тебе покоя, потому что совершенно не укладывается в твоей голове.

— В таком случае, тебя я также не могу причислить к циникам. Скорее ты романтик.

— То есть — сатанист?

— С какой такой стати?!

— С той, что романтизм есть самое что ни на есть недвусмысленное поклонение врагу рода человеческого, а романтический герой создаётся по образу падшего ангела!

— Вот только не нужно умничать…! Все мы в юношеские годы зачитывались Рутманом и слушали курс профессора Дроздовского. К сожалению их теории невероятно далеко отстоят от настоящей жизни.

— Не имел возможности приложиться к наследию сих почтенных мужей. Для меня образцом научной частности и принципиальности навсегда остаётся Лев Николаевич Ахматов. Я имел счастье встречаться с ним до его трагической кончины, еще будучи гимназистом.

— Это гиблое место делает с людьми нечто невообразимое. Даже тебя оно сумело превратить в досужего болтуна, Олег!

— Прости, но по-моему я просто зануда. Ты назвал меня романтиком, я не смог с этим согласиться.

— Скажи еще: не мог с этим жить…

— Большинство недоразумений и здесь и на континенте происходит из-за того, что люди не уделяют достаточно внимания проговариваемому…

— Нарвался на лекцию по семиотике… Давай лучше вернёмся к распитию кедрового…

Олег был единственным человеком, с которым Воронцов позволял себе общаться на равных. Воронцов не был снобом. Своё незаметно возрастающее презрение к окружающим он отлично скрывал под маской безукоризненной вежливости. К тому же рядом всегда быломножество людей к которым Воронцов питал неподдельное уважение. Беда в том, что все они каким-либо образом находились в подчинении у консула или пребывали в конфронтации с ним, как тот же Венедикт.

Парамонов другое дело. Он совершенно независим от консульской службы. У него зелёная виза — отметка в паспорте, позволяющая пребывать на остров и покидать его пределы никого не ставя в известность. Только у нескольких работников Института была такая, да еще у Макмёрфи, который умел получать всё, что ему нравится. Воронцов подозревал, что Родион подделал зелёную путёвку, но не стал перепроверять. Пока ирландец не доставлял ему видимых хлопот.

Особняком стоял Венедикт. Если Воронцов сомневался в собственных отношениях к кому-либо, то именно Смит был тем непонятным парнем. Если бы он не защищал с таким невообразимым упорством всё то, что консул считал вредительством, Воронцов скоро стал бы воспринимать его также: как и Парамонова. В конце то концов, в большинстве случаев когда между англичанином и консулом возникали противоречия, Олег становился на сторону Смита. Олег был бесповоротно испорчен гражданским воспитанием и образом мысли, хотя и носил мундир военного медика. Вернее не носил. Мундир тщательно вычищенный и выглаженный лежал сложенный в маленьком лёгком чемоданчике, а Олег предпочитал всем видам экипировки полевую форму без знаков различия.

— Приходится много ходить пешком, — говорил он, — за пределами Россіи пока не везде проложены нормальные дороги. А до некоторых мест даже вертолёт не может долететь…

Олег выбирал для работы самые горячие точки планеты, где наша держава так или иначе присутствовала. Американцев Олег считал такими же русскими, как и жителей Имперіи. Он не желал признавать, что у Американскихъ Согласій могут наличествовать интересы не совпадающие с интересами Россійскаго Престола. Тем не менее, Воронцов был уверен, если дело дойдёт до конкретных действий, то совесть никогда не позволит Олегу пойти против собственного государства, а вот Смит оставался до конца тёмной лошадкой с непостижимыми представлениями о норме и порядочности. В том, что англичанин никогда не совершит поступок, который считает неправильным Воронцов не сомневался. Вот только предсказывать точку зрения Уинстона/Венедикта по тому или иному вопросу он так и не научился.

В прошлом году, когда Уинстон решился наконец принять Святое Крещеніе, он немало изумил Воронцова, предложив тому стать восприемником. Более того, Смит настаивал на своём выборе.

— Я могу ошибаться, но мне кажется, взрослому человеку вовсе не обязательно приводить крёстного отца..

— Да, ты совершенно прав. Это излишне и я бы даже сказал избыточно, ведь так можно сказать, правда?

— Обычно так не говорят, это устаревшая или академическая форма, но да, ты прав. Это выражение здесь вполне к месту.

Когда англичанин испытывал неловкость, он обычно начинал сомневаться в собственных языковых навыках, хотя никто из контактов ближайшего круга Воронцова не говорил столь вызывающе грамотно… Они уже довольно долгое время были на ты, когда оставались в обществе Парамонова или один на один. Как возникло такое странное сокращение дистанции, Воронцов припомнить не мог. Это было неправильно, недопустимо и вместе с тем органично.

— Это будет непростительным нарушением субординации, — ответил нехотя Воронцов.

— Глупости. Я больше не подотчётен тебе, ваше превосходительство. Отныне я принят на Государеву службу в качестве чиновника VIII класса по особым поручениям…

— Поздравляю с должностью. Полагаю, однако, никто не наделял тебя зелёной путёвкой? Если ты по-прежнему собираешься жить и вести деятельность на вверенной мне территории, то должен регистрировать своё местопребывание в службе консула.

— Это формальность. Я больше не состою у тебя под наблюдением, князь Влади-мир. Значит ты с чистой совестью можешь стать моим крёстным.

— Прости, но нет. Не могу.

Они достаточно долго пререкались на этот счёт, потому что Уинстон решил про-явить присущую ему настырность, но и Воронцов оставался непреклонен. Не хватало еще вступить в считай что родственные связи с человеком, который на протяжении двадцати лет работал на пропаганду внешнего противника, а здесь на острове заварил кашу с защитой гражданских прав политических ссыльных.

Сошлись на том, что крёстным новопросвещаемого Венедикта станет Парамонов, а Воронцов будет присутствовать на церемонии в качестве гостя. Таинство совершалось ранним утром. Помимо консула и восприемника в крипте присутствовали Макмёрфи, Небугай, Сублимович и Людвик. Последнего окрестили вслед за Венедиктом Фёдоровичем под именем Леонид. В качестве крёстного выступил сам новокрещённый рабъ Божій Венедикт. После литургии по приглашению консула все отправились завтракать в ванюшечную. Венедикт хотел уклониться от совместной трапезы, но Воронцов настоял.

— Должен же я сделать со своей стороны хоть какой-нибудь жест, дабы поощрить ваше решение, — они были не одни и потому снова перешли на «вы».

— В этом нет никакой нужды. Я принимаю свои решения взвешенно и от чистого сердца, ваше превосходительство.

— Вы не поняли меня, ваше высокоблагородие. Этот подарок не для вас, а для ваших товарищей, которые поддержали ваш шаг, столь неприятный для некоторых из них. Они не отвернулись от вас теперь, надеюсь будут сохранять лояльность и впредь.

— Что вы такое говорите!? Как можно отрекаться от человека за то, что он выбрал Жизнь и Истину!?

— Прежде всего, вы выбрали господствующую в государстве религию. И не обратились к так называемому отцу Аарону, а пошли к обычному священнослужителю Японской митрополии.

— Вы преувеличиваете влияние государства на религию. И наоборот.

— Да-с!! — вставил Аркадий Сублимович с набитым ртом.— Ваше превосходительство преувеличивает…-те!!!

— Никогда не думал, что могу в чём-то соглашаться с князем Воронцовым, господа, но здесь он, что говорится, прав как ослица Валаамова… — Димитрий Небугай вскинул вверх руку с до краёв наполненным бокалом: и показал консулу язык, заговорщически подмигивая. Воронцова передёрнуло. — Русское православие всегда было порабощено короной. После того, как Пётр упразднил патриаршество положение сделалось почти неприличным. Таковым оно пребывает и поныне. Подвижники вроде несчастного отца Аарона, к прискорбию лишь усугубляют сложившуюся ситуацию. Нам ведь не нужна обновлённая или альтернативная экклесия, нам нужна церковь, захлебнувшаяся в крови невинных и мучеников. Лишь после того, как кишкой последнего попа будет удавлен последний русский царь, у России появится шанс на духовное возрождение.

— А ты не боишься произносить такие речи при действующем консуле? — подковырнул нечаянного оратора доктор Парамонов.

— Да-с, — покивал, энергически работая челюстями Сублимович. — По мне дак это слишком… Вы простите, какой веры будете, господин пиит?

— Вера наша самая что ни на есть обыденная, глубинная, господин прозаик. Не следует забывать, что я как-никак сын потомственного оренбургского полицмейстера. Крещен в Господствующей Церкви в несознательном возрасте, воспитан бабкой, носительницей народной мудрости…

— Мать оренбургского полицмейстера происходит из глубинного народа? — уточнил Сублимович с нескрываемым любопытством.

— Бабка она по своему социальному происхождению, господин литератор Сублимович и к ma grand-mère никакого кровного отношения не имеет!! Моя няня, как принято выражаться среди вас, мещан…

— И в каком, позвольте спросить, возрасте вы предали свою народную веру!?

— А с какой стати вы решили, что я её предавал? Стихи, которые я изволил здесь процитировать, написал обер-гофмейстер Пушкин. Или его вы также числите в вероотступниках?

— Александр Сергеевич стихов этих не писал, — произнес Воронцов тихо и убеждённо, ни к кому не обращаясь.

— Да что вы там себе лопочите под нос: князь! — ядовито парировал Небугай. — что за скверная привычка пренебрегать приличным обществом!! Разумеется, Пушкин эти стихи написал, и это довольно сдержанная и миролюбивая реакция на всё то насилие и непотребство, что творилось с тех пор, когда основатель империи растоптал исконную церковь и упразднил патриаршество!!!

— Патриархов на Руси не ставили всего каких-то сто десять лет.. — вступил было в дискуссию Воронцов, да опомнился и отмахнулся от навязчивого спорщика, как от назойливого слепня.

— Прекрасный аргумент! — осклабился Небугай. — В этом желании отмахнуться, пренебрежении к собеседнику всё убожество и великолепие правящего режима и господствующей церковной структуры. Нас не существует, чего там до нас снисходить…

— Князь ответил на твой вопрос, Dimitri, — вступил виновник торжества, — и право же ты выбрал совсем не лучшее время и не лучший аргумент для этого спора…

— Прости, душа моя Венедикт, я вовсе не собирался портить тебе праздник… Но посуди, что они творят с нами!? Твой конфидент, господин Сублимович, давеча намекнул, что я могу опасаться каких-то там последствий. Но какие к ленину лысому les conséquences, когда меня упразднили и погребли здесь заживо?!? Разве могут мертвецы нести ответственность за происходящее в мире живых?! Разве могут они, чорт тех живых подери!?!

— Ты нагнетаешь, — спокойно ответил Парамонов.

— Тебе-то легко рассуждать с дипломатическим паспортом в кармане, да!

— Да, у меня есть паспорт. У Венедикта он, между прочим, тоже недавно появился? Вот у князя Владимира его, похоже что, нет.

— Это бессмыслица! — упрямо поджал губу Небугай. — ты пытаешься убедить меня в том, что наш тюремщик такой же узник в этом склепе, как и все мы. Мне нет до этого дела, как и до реальной причины гнусного катехона. Неважно, кто и когда восстанавливал патриаршество, важно что когда его отменяли церковь не подняла узурпатора-самодержца на вилы, а утёрлась и подчинилась!! Виновна в вероотступничестве, иудином грехе и подлежит кровавому искуплению…!

— Позвольте спросить, — проблеял Субливович пьяненьким тенорком, — когда начнут пускать кишки и узлы вязать, вы, гражданин поэт, надеетесь поучаствовать в представлении? Или как верное чадо своей гулящей матери собираетесь разделить сполна её горькую судьбу-с!!

— Я, как и вы и любой другой здесь присутствующий надеюсь оставаться в стороне. Не секрет, что Японская епархия менее других повинна в сервилизме и цезарепапизме!

— То есть: пытаешься заранее переложить на других ответственность, буревестник, — подчеркнул Парамонов.

— Когда церковь очистится, а оковы тяжкие падут, потребуются люди которые смогут заняться восстановлением смыслов. Тогда лучшие из нас смогут покинуть эту гробницу и выполнить своё предназначение.

— Невозможно никуда пойти, чтобы по дороге не споткнуться о предназначение господина Небугая, — молвил консул подымаясь. — Извините господа, но этот праздник вам придётся продолжать без меня. Я и так задержался.

Когда неделю спустя они столкнулись с Венедиктом, тот извинялся за скандал, как будто имел к нему непосредственное отношение:

— Говоря по правде, я всё ещё надеюсь на ваше с Димой примирение, хотя и понимаю, что его незаслуженные обиды не дают ему отпустить прошлое…

— Если ты полагаешь, что Небугая когда-либо незаслуженно обижали, полагаю нам ни к чему продолжать разговор, — пожал плечами Воронцов. — Вообще-то я сам виноват. Не нужно было звать вас всех к Луню. Мы с тобой и с Парамоновым могли отметить это знаменательное событие позднее.

— Нет, князь, я очень признателен тебе. Благодаря твоему великодушному жесту, нам удалось ввести в общество Людвика, а ты же понимаешь, как важна для этих людей социальная адаптация. За последние несколько лет нам удалось повлиять на общественное мнение. Отец Аарон стал крестить несчастных в год моего прибытия в город, но, говоря по правде, мало кто принимает отца Аарона всерьёз… Андрей Лучников в своём «Русском курьере» написал замечательную серию очерков о людях с альтернативными возможностями социализации. Это помогло увеличить интерес к проблеме на континенте, но не здесь… Мы до сих пор не можем преодолеть заблуждение, согласно которому иных считают разносчиками опасного инфекционного заболевания, своего рода нейролептической чумы… Горожане боятся, что от одного контакта с не такими, как они можно повредиться рассудком…

— Постой, — прервал коллежского асессора Воронцов, — хочешь сказать, что заставил меня принять участие в спектакле, целью которого являлась скрытая социальная реклама ничтожных?!!! Ленин тебя подери, Венедикт, вот уж от кого-кого никогда не ожидал подобной низости!!

— Я бы попросил тебя, князь, никогда не называть этих людей ничтожными. Они — люди, творения Божии, свободные и ответственные личности, как и мы с тобой!!

— Я не желаю продолжать эту беседу, Венедикт Фёдорович. Думаю, будет правильно, если отныне мы вообще прекратим общение. Теперь, когда у вас есть место и жалованье, вы больше не нуждаетесь в моём покровительстве или присмотре. Если же у вас будут какие-то вопросы к службе русского консула на Сахалине, можете прибегнуть к посредничеству доктора Парамонова. Или обращаться напрямую к моему помощнику, подполковнику Синицыну…

— Я всё объясню, князь, ты неправильно понял…

— Извольте обращаться ко мне по форме. Для вас я не князь, отныне, а ваше превосходительство. Впрочем, искренне надеюсь, что этот наш разговор станет последним, у меня ведь совершенно нет времени на то, чтобы общаться с бесполезными мелкими лгунишками. Нет, господин коллежский асессор, я не виню вас ни в чём. Очевидно, что вас до автоматизма натаскали на прежней работе, так что вы теперь совершенно не в состоянии отличать правду от лжи! Ступайте же, и постарайтесь не попадаться у меня на пути!

Насупившись, Венедикт поплёлся прочь, как побитый бездомный пёс.

— Смит! — окликнул его консул, когда он был уже в конце переулка. Коллежский асессор замедлил ход, но не обернулся. Воронцов нагнал его и преградил дорогу.

— Скажи мне только одну вещь. Парамонов знал о твоих интригах?!

— Всё не так, как вам представляется, ваше превосходительство, — сказал Венедикт гордо поднимая голову.

* * *

— Всё не так, как тебе представляется, — с порога заявил доктор Парамонов, без предупреждения заявившись в тот же вечер к Воронцову с авоськой, в которой гремели две шестипинтовых бутыли пива.

— Извини, Олег, но мне нужно работать. На выяснение отношений ещё будет время. Кроме того, полагаю что яскоро остыну.

Его превосходительство предпринял неудачную попытку буквально выпихнуть своего друга из кабинета, но Парамонов стоял горой.

— У тебя не выйдет этот фокус. Коммуниздиться можешь сколько пожелаешь, но я хирург, а не деликатный человек. Поэтому я не стану мямлить, как мой восприемник, а изложу свою версию событий без прикрас. Потом ты можешь меня прогнать, но покуда между нами остаются неясности, я не уйду.

Парамонов шагнул к барной стойке в углу, достал два размером с пинту бокала, налил себе до краёв пенящегося напитка, кивнул Воронцову в сторону откупоренной бутыли.

— Буду неторопливо пить пиво и рассказывать историю. Ты тоже можешь пить и слушать. А можешь просто стоять как столб. Никто не неволит.

— Могу вызвать людей, чтобы тебя вышвырнули отсюда.

— Можешь, — кивнул Олег, прикрывая глаза и делая глоток, — но насколько я тебя знаю, ты пока недостаточно рехнулся, чтобы так поступить.

Они проговорили почти до рассвета. История доктора заняла не больше получаса, а дальше пошли обычные их разговоры, с бесчисленными паузами, курсивами, многоточиями и фразами, которые один подхватывает на половине и заканчивает за другого.

— Перед Венедиктом мне, очевидно? придётся извиниться, — произнёс Воронцов, когда доктор наконец поднялся, чтобы уходить.

— Дай ему остыть. Он человек конечно чрезвычайно отходчивый, но гордый. Ты унизил его вчера…

— Передай мои сожаления. Он может и впредь рассчитывать на мою ..на моё покровительство.

— Меньше всего он нуждается в покровителях. Но ему нужна твоя дружба.

— Ты же понимаешь, что пока я занимаю этот пост отношения между нами …мной и моими подопечными …подчинёнными …поднадзорными. Наши контакты могут носить исключительно официальный характер.

— Когда ты пригласил нас на обед к Луню…

— Это был официальный приём. Думаю, коллежский асессор Смит и ты …вы оба прекрасно это понимали. Иначе присутствие там ничтожного не имело бы никакого символического значения.

— Не называй, будь добр, при мне Людвика ничтожным. И вообще постарайся не произносить это слово.

— Мы оба знаем, что это общепринятый термин, который употребляется даже в полицейских отчётах.

— Это не делает его менее унизительным.

— Странно, Олег, но похоже что Венедикт, коллежский асессор Смит, оказал неизгладимое влияние даже на тебя. Ты сильно изменился.

— Это не так. Я передам коллежскому асессору Смиту твои извинения.

С тех пор Воронцов и Венедикт Фёдорович встречались лишь мельком, перекидывались парой фраз сердечно и просто и расходились, не предпринимая попыток возобновить общение. Пару раз у коллежского асессора возникали вопросы, требовавшие согласования со службой русского консула и Воронцов всегда узнавал об этом от Максима Максимыча.

— Он так и не забыл тот случай, — спросил однажды князь у своего помощника.

— Он просто принял твои слова всерьёз. Если возникнет вопрос, который я решить не смогу, он обратится к тебе, будь покоен.

И вот сегодня коллежский советник Смит появился в приёмной в неурочный час.

10. секреты пестелева дома

Он топтался в дверях, как будто не решаясь переступить незримую черту, за которой отступление станет невозможно. Взгляд отсутствующий, устремлён куда-то во тьму внешнюю, или во глубину внутреннюю. Зависит от того, какой мерою мерить и каким судом судить. Еще недавно Воронцов покупался на эту неприкаянность и внешнюю беззащитность. Уинстон казался в такие минуты человеком совершенно беззубым и не приспособленным к полной натиска и сопротивления жизни. Абсолютно беспомощным, если одним словом. Но Воронцов основательно изучил мимику своего визитёра и мог определённо сказать, что именно под видом смятения коллежский асессор обычно скрывает яростную непреклонность.

— Думаю, следует обойтись без предисловий, Венедикт. Ты знаешь, что мне осталось несколько недель. В любой момент сюда могут прислать человека мне на замену. Вернее, сбудется твоя мечта и последним консулом Сахалина станет гражданский. И местный при этом. Воплотятся самые бредовые ваши фантазии. Так что если дело может подождать, лучше оставь меня. Я пытаюсь сделать всё от меня зависящее, чтобы после не упрекать себя, что оставил эту должность в трудный момент.

— Это невозможно, князь! Ты должен отозвать прошение о выходе в отставку! — глаза коллежского асессора на миг вынырнули на поверхность метафизического омута, безумно блеснули вперившись в консула и тут же погасли. Воронцов отметил, что пальцы Венедикта Фёдоровича теребят пустоту, точно перебирают невидимые чётки. Пару лет назад, когда Аркадий Семёнович невзначай подсунул Уинстону книжку «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу» и у английского иммигранта начались обычно ни к чему не ведущие изнурительные поиски русского бога, Смит стал отращивать окладистую бороду и обзавёлся чёрными чётками наподобие старообрядческой лестовки. Щеки его впали, скулы выступили в глазах появился лихорадочный блеск, а лоб стал часто покрываться каплями испарины. Богоискательская болезнь протекала остро, хотя в отличие от других известных Воронцову зараженных этой гибельной хворью, Уинстон продолжал вести себя сдержанно и корректно, никого не донимая бессмысленными рассуждениями о народе-богоносце, утонувшем ковчеге-граде и спасительной миссии России. «Если нам всем повезёт, то скоро соберёт свой скарб и уберётся ко всем большевикам в Америку, — решил тогда про себя князь, — примет ли постриг в Джорданвилле, или возведёт еще один скит — не суть важно. Главное, избавит нас от себя, а себя от нас…!»

Ничего подобного не произошло. Спустя несколько месяцев после начала богоискательской лихорадки Уинстон уехал на материк, откуда вернулся через три недели, неожиданно повеселевший, пополневший и с превосходным аппетитом. Чётки исчезли, и как напоминание о скоротечной болезни осталась только борода, которую колонист Смит немного подстриг, придав обрусевшему своему лицу более ухоженный вид. Воронцов подумал, что с религиозностью иммигранта покончено раз и навсегда, но англичанин удивил его снова. Он близко сошелся с Аароном Ехидниным, проводил с ним почти все вечера, вызывая нескрываемую ревность со стороны Людвика и Сублимовича. Людвик, ленинабадский Дон Кихот был существом безропотным и безобидным. Он только хмурился при появлении самопровозглашенного миссионера, Аркадий же Семёнович устраивал сцены, часто заканчивающиеся бурными скандалами с вовлечением третьих лиц и эффектом снежного кома. Город лихорадило на протяжении еще пяти месяцев. Потом пути Аарона и Уинстона внезапно разошлись. Их разрыв не обернулся очередным скандалом. Просто в один прекрасный момент они утратили всякий интерес друг к дружке, перестали разговаривать и проводить вместе время, хотя при частых встречах долго и взаимопредупредительно раскланивались. В городе сделалось непривычно тихо. А через несколько дней Уинстон заглянул к Воронцову и попросил его стать своим крестным отцом. Консул, как нам уже известно, ответил отказом.

Вся эта история быстро стала прошлым, о котором напоминали только именно такие минуты как эта, когда Венедикт, очевидно пытаясь изобразить горячую внутреннюю молитву, начинал не замечая того теребить канувшие в минувшее чётки-лестовку…

— Ты должен отозвать своё прошение, потому что теперь ты действительно нужен этой стране[1], как никогда…

— Думаю, это не тебе решать, Венедикт. Если же дело твоё не терпит отлагательства, я безусловно выслушаю…

— Ты помнишь доктора Светлякова?

— Светлякова? Юношу, который исчез три года назад, прибыв на пароме и, пройдя через таможенный терминал, испарился?

— У этого молодого человека свыше тридцати научных публикаций и предзащищенная докторская диссертация в области генетики. И да, речь идёт именно о нём. Я нашел свидетелей.

— Мы с господином Синицыным искали его пять месяцев и не нашли ни одной улики. Дело пришлось отправить в долгий ящик.

— А теперь пришло наконец время извлечь его на белый свет!! — Венедикт Фёдорович развернулся, вышел в приёмную, принёс оттуда свой портфель [2], достал толстую папку подписанную лиловым фломастером «дело об исчезновении доктора Светлякова», расшнуровал тесёмки выложил перед консулом на столе несколько фотографий с размытыми изображениями.

— Что это? В день прибытия парома, на котором был Светляков, камеры таможенного терминала не работали. За час до того с результате сильного скачка напряжения включился генератор, который как оказалось был неисправен. Все системы наблюдения вылетели.

— Насчёт преднамеренного колебания напряжения в сети у нас тоже имеется своя версия. Эти снимки сделаны с крыши пагоды Луня, изображение сильно увеличено. Вторая камера, которую мы использовали расположена по улице Блюхера, которая параллельна набережной. Камеру установили скрябинские, потому что Убогий переулок ведёт на задворки их притона. Там стоит знак предписывающий одностороннее движение, но Велиханов решил перестраховаться. Если кому-то вдруг придёт в голову совершить вооруженный налёт на«Сокровенные ленинские места»…

— Это будет означать, что этот кто-то серьёзно слетел с катушек. В здравом уме и твёрдой памяти никто не будет нападать на штаб человека, в руках которого сосредоточена практически безраздельная власть над городом.

— Я не ослышался, господин консул?! Эти слова слышу я от тебя!?

— Ты же не принимаешь меня за человека, наивно не подозревающего о том, что творится у него под носом…? Да, я отдаю себе отчёт насколько далеко распустил свои щупальца этот спрут. Проклятая политика невмешательства в самоуправление островом связывает мне руки…

— Это не оправдание для попустительства бандитам!

— Венедикт Фёдорович, — осадил правдолюбца консул величественным усталым жестом. — Кажется ты явился по делу, а не вести бессмысленные кухонные дискуссии про добро и зло. Очевидно камера поставленная Велихановым засняла нашего без вести пропавшего?

Точно так. Более того, на выезде из Убогого переулка стоит светофор. Когда машина с контрабандным грузом выезжает из гаража, зажигается красный и движение по Блюхера стопорится. В остальное же время светофор не горит. Скрябин очень скупой человек и хотя его люди не платят за электроэнергию…

— Без ненужных деталей, прошу тебя.

— …зелёная и желтая лампочка на светофоре отсутствуют. Вот фургон модели «Горностай» заснятый на светофоре. Разрешение высокое. Видны номера и лица людей находящихся в кабине. Я пробил по базе, фургон был приписан к Институту, номера материковые. За два дня до происшествия администрация института заявила об угоне…

— Из этого нельзя сделать вывод, что они планировали похищение.

— Вот еще один снимок, сделанный с камеры на воротах пестелева дома. Спустя сорок минут фургон въезжает внутрь. Видны те же номера и две темные фигуры внутри. Видна борода водителя.

— Судя по всему, борода накладная.

— Да, но нам удалось сделать фоторобот водителя. У «Русского курьера» есть база распознавания лиц. Вот так, примерно, должен выглядеть этот человек без бороды и защитных очков.

Воронцов взял карточку за угол большим и указательным пальцем, поднёс к свету.

— Как возможно, что эти данные всплыли именно теперь, спустя два с половиной года? Сколько дней хранятся на дисках изображения с камер?

— Кто-то из людей Скрябина очевидно сразу обнаружил необычную информацию. И доложил хозяину.

— А теперь, по какой-то причине они пытаются всё слить. Я вижу здесь только одно объяснение. Скрябин не хочет, чтобы я покидал Ленинабад.

— Вероятно ты прав, князь. Так и есть.

— И тебя ничего не смущает в этой ситуации?

— Если ты намекаешь, не являюсь ли я соучастником преступников…

— Я ни на что не намекаю, в отличие от тебя и вашего союза. Я оперирую исключительно фактами. Скрябин вполне мог сфальсифицировать эти данные и подкинуть тебе.

— Зачем ему это нужно?

— Скрябин никогда не пойдёт на прямой конфликт с людьми из пестелева дома… У него с ними партнёрское соглашение. И вторая камера, как удалось получить изображение с неё?

— Вторую камеру поставила сторонняя организация, а не охрана жёлтого дома.

— То есть, говоря языком юриспруденции у нас нет улик, которые можно было бы использовать в суде?!

— Если ты покажешь эти снимки своему руководству, у тебя будет повод просить о получении доступа к секретам пестелева дома.

— Я не стану этого делать, Венедикт…!

— Но почему?!!

— Да потому что именно этого они и добиваются. Им нужен скандал, из которого они могут выйти победителями. Ты думаешь, что загнал их в угол своими разоблачительными репортажами, что они будут обороняться и оправдываться пока кто-то из нас не нанесёт сокрушительный удар. Но всё обстоит ровным счётом наоборот. Они готовы перейти в наступление при первой нашей осечке. И когда они победят, весь остров превратится в лабораторию Института. Эксперименты будут ставить не только над самыми отъявленными психопатами, но и над нами.

— Ты боишься, что у тебя начнут ковыряться в голове!? Это же страусиная позиция, прятать голову в песок…

— Даже не стану спорить. Кому как не австралийцу знать о страусах?

— Мне казалось, ты ничего не боишься.

— Я опасаюсь совершить ошибку. И хочу наконец-то оказаться рядом со своей семьёй.

— Селифанов даст им всё, о чём его только не попросят. В обмен на гарантии личной безопасности и процент с разработок представляющих коммерческую ценность.

— Никто не даст Селифанову четыре с половиной процента. Ему и двух-то процентов никто не положит. Да и найдутся ли в недрах пестелева дома исследования, которые окупят себя?

— Ты говоришь так только потому, князь, что собираешься дезертировать с поля битвы!! Перед самым её началом, когда каждый союзник бесценен. Потому что нас ничтожно мало.

— Венедикт Фёдорович, — синие глаза Воронцова лучились космическим холодом, — вы снова забываетесь. Никаким единомышленником вашим или ваших сомнительных друзей я никогда не был и сейчас примыкать к вам тем более не собираюсь. На вашу вредную организацию я до недавних пор смотрел сквозь пальцы. Её дестабилизирующее влияние казалось мне ничтожным и только поэтому нее заслуживающим пристального внимания. Вы знаете, что я сторонник полной и окончательной изоляции всех, кто по тем или иным причинам остался на этом острове. То, чего добивается ваша контора могло бы в самые кратчайшие сроки погубить Россию. Во всяком случае, если бы труждающиеся в Тайном Департаменте вовремя опомнились и отыграли назад, население Сахалина в результате такой гуманитарной программы увеличилось бы на порядки, а нам на протяжении нескольких десятилетий пришлось бы отлавливать добровольных саботажников и диверсантов на необъятных просторах отечества. Я заблуждался, считая Союз Общей судьбы очередным мыльным пузырём, которые раздуваются и лопаются без моей помощи. Очевидно где-то на материке орудует группировка умных и безжалостных врагов. Так что если не остановить вовремя вашу самодеятельность, они пожалуй могут добиться своего.

— Ты-то сам себя слышишь, князь…? У тебя кажется развилась мания преследования. Кто, по твоему, руководит этим заговором? Дроздовский?! Андрей Арсеньевич?!! Твой покорный слуга!? Или может быть Свердлов со Скрябиным, которым стал тесен их мир и поэтому они решились на безумный план — захватить континент?!

— Когда мне предложили выбрать преемника из местных, я не задумываясь назвал твоё имя. Дроздовский поначалу растерялся, но был непреклонен. Тебя не рассматривают в качестве следующего консула. Завтра я буду предлагать Лучникова. Полагаю, ответ советника будет аналогичным. Вы двое — не предатели и не подрывники. Вы просто несчастные игрушки в руках злых и инфантильных людей. В любом случае, после сегодняшнего дня я считаю, что фонд должен быть ликвидирован, все результаты его деятельности — аннулированы.

— Прекрасно понимаю твои опасения, князь, но тут, как мне представляется, ты фатально заблуждаешься.

— Кажется я не спрашивал твоего одобрения, Венедикт. Как действующий консул, я в состоянии самостоятельно отвечать за принятые мною решения. Пока еще.

— Тебе не кажется, князь, что они подталкивают тебя к подобному шагу?! Если ты прав, а я, прошу заметить, не утверждаю что ты прав, то все эти люди состоящие в заговоре хотят убить через тебя сразу двух зайцев. Закрыть Союз твоими руками. Он уже им не нужен, потому что сыграл свою роль. Через Союз они проникли на остров и распространили своё влияние, свои связи… Если мы с Андреем станем продолжать наш проект, то с высокой долей вероятности можем выйти на них, разоблачить их преступления.

— Вы никогда не выйдете на них, потому что вы дилетанты. Работает группа опытных профи.

— Только если твои подозрения оправданы.

— Мои подозрения оправданы, поверь моему слову.

— Прости меня, князь, но я не могу. Но главное даже не в этом. Целых пять лет мы работали дни и ночи, не покладая рук. Всё хорошее, чего мы добились может быть похоронено одним росчерком твоего пера.

— Вы не добились ровным счётом ничего хорошего. Повторяю: сама идея ослабления изоляции ссыльных была вредной. Связи между островом и континентом следует не развивать, их следует свести до возможного минимума. К сожалению, мы нуждаемся во врачах, учителях и рабочей силе. Здешние граждане бесполезные паразиты сидящие на шее у Престола. Императорская семья из личных средств выделяет каждый год баснословную сумму на поддержание местной инфраструктуры. Рабочих приходится нанимать на стороне, потому что местные неприспособленны что-то создавать собственными руками. Девяносто девять процентов жителей Ленинабада сидит на пособии. А чем, скажи, занимается оставшийся процент?! Помогает разворовывать бюджетные деньги, даже не получая от своих преступлений материальной выгоды. Просто служат кучке мерзавцев, вроде дряхлого Скрябина или молодого Колокольского.

— Временам Скрябиных приходит конец. Новое поколение смотрит на Запад с мольбой и надеждой. Пестельбек в своё время также был проблемным городом, но посмотри как там всё наладилось за последние пятьдесят лет.

— Я читал твои исследования по Пестельбеку и смотрел видеоотчёты. Это большая и достойно проделанная работа. Думаю, что в качестве автора травелогов ты будешь востребован после того, как я уничтожу Союз. Ты можешь путешествовать по всей Империи, по всему необезличенному миру. Если тебе придёт когда-нибудь в голову странная фантазия вернуться в Австралию, думаю ты теперь и там можешь чувствовать себя в безопасности.

— Пока существуют похожие на пестелев дом учреждения, никто не может чувствовать себя в безопасности.

— Это демагогия, Венедикт. Пока смерть является неизбежным финалом, никто не может чувствовать себя в безопасности. Пока продолжаются локальные войны, никто не может спать спокойно. Пока не уничтожено всё оружие массового поражения, мир может погибнуть каждую минуту. После того, как афиняне заставили Сократа выпить цикуту, ни один мыслящий индивидуум не застрахован от подобного.

— Можешь иронизировать сколько угодно, князь, только если бы человечество смирилось со всем этим, мы давно бы жили в аду.

— Тем не менее, современный мир достаточно безопасное место, где законопослушные мирные граждане, как правило, доживают до глубокой старости и уходят в небытиё, окруженные любовью членов многочисленной семьи. Мы победили большинство зловещих вызовов последних столетий. Надеюсь, что психическая война также останется всего лишь пугающей перспективой.

— Нам не посчастливилось, князь. Мы стоим на рубеже этого хрупкого будущего мира, который легко разрушить одним неуклюжим движением. И психическая война началась, пусть и не развернулась пока до пугающих масштабов. Она идёт. Здесь и сейчас.

— Хорошо, допустим ты прав. Каких действий ты ждёшь от меня?

— Отложи свою отставку на несколько месяцев. До лета. Возобнови расследование по факту исчезновения Светлякова. Добейся доступа в недра пестелева дома. Дай мне сделать о них материал.

— Повторяю, если ты не услышал. Они решительны, готовы дать отпор и перейти в наступление. Мы не знаем какие действия они способны принять в ответ на наше наступление. Знаю одно, они хотят выбирать людей для своих исследований из более обширной выборки.

— Если сидеть и ничего не делать, завтра они придут за мной.

— Самое ужасное, что у меня нет решительно никаких соображений чем можно их заменить. Ссыльные боятся попасть к ним в лапы. И только страх делает их осмотрительными. Если построить острог, куда бросать всех преступников…

— Если деятельность Института сделать прозрачной, можно отправлять туда правонарушителей не опасаясь, что тем самым жизнь их окажется подвергнута риску.

— Ты хоть сам-то в это веришь, Венедикт? Хотя бы каплю?

— Я не знаю во что верить, князь. Но считаю, что людей из пестелева дома необходимо остановить. Нужно прекратить производство ничтожных.

— Если страх перед неизбежным исчезнет, преступники смогут сполна реализовывать свои наклонности.

— Ты говоришь чудовищные вещи, князь. Современные исследования в области психологии утверждают обратное. Страх увеличивает, а не уменьшает возможность совершения преступлений.

На коммуникаторе у Воронцова замигала желтая лампочка. Кто-то стремился выйти на экстренную связь.

— Ладно, Венедикт, — консул проводил посетителя до дверей приёмной. — Будем считать, что мы друг друга услышали. В скором времени всё решится. Наберись терпения.

— Надеюсь, что ты посоветуешься с Лучниковым, прежде чем…

— До свиданья, Венедикт, — Воронцов сжал коллежскому советнику руку и выпихнул его из приёмной. Затем обернулся к писарю:

— Иди домой, Николай. Оставь всё как есть, просто поднимайся, бери свою шинель и уходи.

— …в прошлый раз, когда ваше превосходительство…

— Иди, Николай, иди, — Воронцов распахнул дверки встроенного шкапа, снял шинель с крючка и перекинул её через левую руку молодого сотрудника. Затем выпроводил писаря тем же манером, что и Венедикта. Запер дверь приёмной на задвижку, вернулся к себе, дверь кабинета тоже запер. Опустил жалюзи и задёрнул шторы. После подошел к столу и откинул крышку коммуникатора. Экран мигнул, но остался тёмен.

— Какого …ленина?! Слышите меня!?

— Превосходно тебя слышу. Лучше, чем ты сам, судя по тем многочисленным мелким промахам, которые ты наделал за сегодняшний день…

— Вы что же, установили у меня аппаратуру!?

С той стороны раздался шорох и интригующий смех.

— Как вам это… Вы вообще где?!

— Я рад, что ты сохранил остатки оптимизма. Давай обсудим сложившуюся ситуацию.

[1] Странная форма, очевидно калька с английского в котором несёт совершенно нейтральную коннотацию. На русском употребляется обычно яростными ненавистниками отечества, отчего вызывает стойкое неприятие у большинства активных патриотов. Важно помнить, что Венедикт Фёдорович, как непосредственный носитель английского языка не различает подобных тонкостей.

[2] Писарь Николай обычно настаивал, чтобы принесённые посетителями предметы оставались в приёмной. На этот вынужденный шаг пришлось пойти после того, как племянник Эжена Петлюры однажды пронёс собранную неким местным Кулибиным бомбу-вонючку. Взрывное устройство не сработало, потому что изобретатель неправильно подсоединил провод, но соответствующие выводы были сделаны. Окружение консула Воронцова постоянно пеняло своему патрону на то, что он пренебрегает разумными мерами личной безопасности и ходит по городу практически без охраны. Подполковник Синицын часто припоминал бесследно исчезнувшего консула Румянцева, а писарь Николай просто посылал охрану по следу своего начальника, однако наблюдательный Воронцов как правило обнаруживал за собой хвост и избавлялся от него. Прецедент с бомбой дал подчинённым Воронцова повод усилить свои позиции в вопросе о безопасности.

Свободолюбивые граждане вольного города Ленинабада отнеслись к мерам администрации консула без должного понимания. Они не оставили попыток игнорировать установленные предписания.

11. власть и общество

— Так и знал, что вы обрадуетесь, — Владимирский расхохотался. — После того, как твой, Андрей Арсеньевич бывший сотрудник навёл доброго мистера Смита на мой след, я понял, что окончательное разоблачение всего лишь вопрос времени. И хотя я уже сменил квартиру, легенду и личность, по здравому размышлению мне пришло в голову, что благоразумнее сосредоточить ваши совместные усилия на конструктивных задачах. Иначе вы можете погнаться за мной, увлечься и совершенно провалить миссию. Мистера Смита я ненадолго спровадил куда подальше, пустил гоняться за химерами. Когда он поймёт, что распрощался с собственным прошлым безвозвратно и вернётся к нам, надеюсь, вы сможете обеспечить ему должную защиту. Мистер Смит — незаменимая фигура в моей большой игре. Его простодушие и неумение видеть людей насквозь, как будто просвечиваешь их рентгеном, делает его роль уникальной. Вдобавок ко всему, этот миляга умеет разглядеть в вас нечто действительно заслуживающее уважение, словно бы смотрел под микроскопом, упуская при этом общую картину…

— Ленин меня подери!! — воскликнул Воронцов к котором вернулся наконец дар речи. Что всё это вообще значит!!?

— Если ты не видишь целого, Владимир, разложи информацию на отдельные действия и проанализируй. Я учил тебя этому еще в академии Тайного Департамента. Вернее, тебе читали курсы мои лучшие ученики, которых я никогда не упускал из виду. Знаете ли вы, господа, что имеет самую наибольшую цену в сегодняшнем міре? Не с иерархической точки зрения, а пользуясь исключительно экономическими инструментами оценки? Вы, должно быть скажете, что это какое-то сверхсекретное оружие или технологии позволяющие не отнимать, а дарить людям жизни… По-своему вы будете правы, и в то же время фатально ошибётесь. Самое ценное в этом пораженном старческой немочью мірозданіи — хорошо подготовленный агент. На создание уникальной единицы уходят годы, а дни человеческие яко трава… И многие из них есть труд и болезнь.

— Откуда вы взялись, советник, позвольте спросить? — подал свой голос Лучников. — Я был на ваших похоронах, и хоронили вас не в закрытом гробу. Сколько вам лет, позвольте спросить? Если срок службы произвольно взятого агента невелик, то вы должно быть вдвое превысили нормы эксплуатации.

— Почти втрое, — игриво подмигнул Владимирский. — В Институте, который мы с вами столь безуспешно пытаемся разоблачить, как антигосударственническую организацию вовлечённую в мировой заговор, у меня есть свой человечек. Он, как и большинство завербованных мною, не вполне догадывается об отведенной ему роли. Зато я могу пользоваться самыми прорывными научными разработками в мировой практике. Совершенно безопасными, потому что они уже опробованы на живых людях. Не всё что даёт нам Институт можно считать однозначным злом. Бедный Джордж Оруэлл не доверял препаратам, именно поэтому он и дал себя убить!! Он мой ровесник[1]. В свои сто с лишним лет я выгляжу хрустящим огурцом, не правда ли?! И, для справки, не собираюсь сдаваться…

— Вы намекнули на то, что у нас мало времени, — сказал Воронцов.

— И это был довольно толстый намёк, если не считать его простой констатацией очевидных фактов, — улыбнулся Владимирский. — Честно признаюсь, друзья, вы оба — самое большое разочарование в моей жизни. Вы провалили свои миссии, причём проваливали их целенаправленно и планомерно на протяжении всей своей деятельности вокруг Института и Сахалина в целом. В какой-то момент у меня не могло не возникнуть закономерное подозрение — а не перевербовали ли вас, каждого по отдельности наши противники? Не могло ли получиться так, что в какой-то момент вы оба, по отдельности оказались вовлечёнными в заговор? Имея полную возможность удалённо наблюдать за вами, паря как белокрылый орёл над схваткой, я пришел к выводу, что для сотрудников пестелева дома вы представляете ту же угрозу, что и для меня. Вы просто созданы для того, чтобы путаться у всех под ногами, образуя хаос… Не такими видел я своих учеников, господа! Особенно обидно, что на ранних этапах своего становления в качестве фрилансеров вы подавали недюжинные надежды…!

— Прошу заметить, что я никогда не был фрилансером, не одобряю саму идею и до сего дня не был абсолютно уверен в существовании самого проекта, — внёс уточнение Воронцов.

— Ни к чему так откровенно расписываться в собственной некомпетентности, — хмыкнул старик. — Я дал тебе достаточно пищи для размышлений, что касается вербовки… Думаешь, ко мне однажды явился на квартиру действительный статский советник Путилин и так вот прямо предложил: «Сева, я проанализировал твой потенциал и решил, что ты как никто другой подходишь для работы под прикрытием на необыкновенно благоприятных условиях. Тебе никто не будет давать никаких заданий, ты сам волен находить для себя работу, привлекать людей, осваивать огромные средства и отчитываться обо всём по факту реализации» …? Бред!! Ничего подобного никогда не происходило и произойти не могло. Потому что о существовании фрилансеров агент может узнать только после того, как сам стал фрилансером!! Путилин дал мне чрезвычайно опасное и практически невыполнимое задание. Для того, чтобы выжить нужно было заставить мозг работать и нарушать правила, для того чтобы добиться результатов, следовало забыть о правилах и стать фактически настоящим преступником. Я справился, вы оба — облажались.

— Если бы меня поставили перед подобным выбором, я бы лучше погиб, чем решился на подлость, — сказал Воронцов.

— Почему тогда мне объяснили, что я фрилансер? — спросил Лучников.

— Прекрасный вопрос. Потому что ты, Андрюша, никогда не был настоящим фрилансером. Ты склонен к перестраховке и принятию наиболее оптимального решения, для работы на передовой тебе не хватает ни дерзости, ни отваги… Осторожность и взвешенность, впрочем, замечательные качества. Хотя и не позволяют достичь совершенства в нашем деле. Когда я говорил, что вы оба одинаково разочаровали меня, я не был вполне откровенен. Ты вполне оправдывал мои надежды, во всяком случае после того, как тебя дезинформировали насчёт характера твоей миссии. Но Володя… У него есть все данные, чтобы стать неподражаемым двойным агентом, тройным агентом, трояном в стане врагов, сокрушителем любых степеней защиты. Однако он положил жизнь на совершенно бесперспективную деятельность начальника самой большой в мире тюрьмы самого облегчённого из всех тюрем режима. Иногда в нём просыпался азарт перед лицом надвигающейся опасности, он как будто вспоминал, что на самом деле он разведчик, а не охранник. Но потом, когда оказывалось, что кризис миновал, он опять превращался в унылого чиновника III класса…

— Душераздирающая история, — съязвил Воронцов.

— Есть, однако, и смягчающие обстоятельства на этом завершившимся блестящем карьерным крахом пути. Когда мой протеже выбирал профессию, он не предполагал, что станет наследником многомиллионного состояния, княжеского титула и одним из самых выгодных женихов в этой стране. Настоящий шпион не должен обременять себя привязанностями. Обязательствами и прочими семейными узами. К сожалению, каждый должен понять для себя это сам. Я, к примеру, всё понял слишком поздно, и мой сын является горьким тому подтверждением. Его мать не вынесла испытаний и несколько повредилась рассудком… Но мне удалось как-то перевернуть страницу. Хоть я не князь, не наследник и совершенно не светский человек по складу ума. Мне не интересны эти материи. Если бы меня заставили находиться при дворе, я бы через пару месяцев околел со скуки. Или устроил бы собственный заговор.

— Когда я выбирал профессию, но не испытывал непреодолимого желания выслужиться, — сказал Воронцов. Глаза Владимирского превратились в щёлочки:

— Правда? — спросил он, выдержав небольшую паузу. В тоне не чувствовалось никакого вызова. Именно это Воронцова почему-то сильно разозлило. Совершенно неестественной мышиной вознёй вдруг показалась консулу вся эта история с заговорами, двойными агентами и неучтёнными Тайным Департаментом сотрудниками, наделёнными невиданными полномочиями и невероятной свободой действия.

— Если вам кажется, что я амбициозен… — начал свою речь Воронцов, но Владимирский оборвал его на первых же словах.

— Ты был амбициозен, пока не стал заурядным жандармом. У тебя было всё. Для того чтобы стать лучшим агентом в истории отечества.

— Вы ошибаетесь. Мне всегда претили ваши методы, Всеволод Юрьевич.

— Мои методы?

— Ничего личного, о вас я до сего дня хранил самые теплые воспоминания. Княгиня Воронцова вносила ваше имя во все синодики обителей, которые ей удалось посетить. Горькая ирония заключается в том, что ни она, ни я возможно не знаем не только вашего настоящего имени, никто на белом свете вообще понятия не имеет кем вы являетесь на самом деле.

— Ты же понимаешь, Woldemar, что…

— Вам должно быть всё равно!? О да, прекрасно понимаю… Большую часть жизни я стоял здесь на пути таких вот мутных типов, как вы. Я прекрасно изучил психологию психопатов. Жалею ли я, после всего, что не стал одним из вас!? Да ни секунды!!

— Пока у человека нет под ногами твёрдой почвы, а над головой бесконечно далёкое звёздное небо, он свободен. Потому что отважен. А отважен оттого, что не боится что-то потерять.

— У меня было намного больше, чем вам кажется, сударь. Моё честное имя.

Всеволод Юрьевич присвистнул и едва удержался, чтобы не покрутить пальцем у виска.

— Я никогда не хотел быть шпионом. Я только стремился доказать, что по праву человека чести могу носить фамилию Воронцов.

— Мне жаль тебя огорчать, испанский ты наш идальго, но может так сложиться, что ты войдёшь в историю Россіи, как человек под носом которого орудовал заговор, погубивший эту страну. Если, конечно, будет куда и кому войти. Когда победители забирают всё, имена побеждённых быстро стираются из памяти.

— Чего вы пытаетесь добиться своей демагогией?

— Пытаюсь понять, осталось ли в стареющем сервильном генерале от того юноши, которого я знал когда-то. Который пытался завербовать самого мистера Дитриха… Отважный и осмотрительный, презирающий опасность, легко преступающий закон…

— Вы предлагаете мне нарушить закон? Для этого понадобился весь этот моноспектакль!?

— Я предлагаю тебе брать ответственность на себя. Помнишь наш последний разговор по телефону, двадцать пять лет назад…

— Сожалею, что послушался вас тогда и согласился задержаться на этой должности ещё год. Всего один год. Вы заверяли меня, что за это время заговор будет раскрыт и я смогу с чистой совестью заняться своим имением.

— Нашим мечтам не суждено было сбыться, хотя благодаря тебе людям стоящим за созданием Института Психического Здоровья пришлось надолго затаиться. Только тогда, как и сейчас я говорил тебе прямым текстом: чтобы победить их, необходимо действовать на опережение. Закон не даёт нам тех возможностей, которые сполна используют наши противники. Он подобен камню, привязанному к ноге и тянущему ко дну. Ты, должно быть, спросишь меня: а чем мы тогда в сущности отличаемся от них? Такие же преступники, душегубцы и психопаты…?

Владимирский взял паузу. Воронцов молчал.

— Да ничем мы от них не отличаемся, — подал голос Андрей Арсеньевич, до сей поры не принимавший участия в беседе. — Закон и общественное мнение прекрасно это иллюстрируют.

— Во второй части своего заключения ты допустил ошибку, Андрюша, — весело подхватил Владимирский. — Закон на нашей стороне, а общество нас ненавидит. И не потому, что боится. Просто они втайне мечтают быть такими же, как и мы. И понимают, что у них никогда не получится. Кишка тонка. Впрочем, мы жертвуем собой ради того, чтобы общество могло реализовать своё порицание. Наша служба еще и неблагодарна, ко всем прочим её прелестям. И нужно быть совершенно не от мира сего, чтобы надеяться заработать на столь уклончивом поприще превосходную репутацию.

— Вам это удалось. Вы настоящий народный герой, не только у себя на родине, но и в Американских Согласиях, — невесело ухмыльнулся Воронцов.

— Тот образ, который создала массовая культура не имеет ничего общего с реальным Всеволодом Владимирским. Я презираю этого персонажа по той же причине, по которой буду презирать тебя, если после устроенной мною головомойки ты наконец-то не решишься взяться за ум. Извини, мой друг за прямоту и честность. Если ты дашь им победить, то можешь с чистой совестью считать настоящим Штирлицем себя, а не меня. Потому что ты очевидно с маниакальной педантичностью брал этого кретина себе в пример. Старался подражать ему и не только провалил миссию, но и разрушил всё к чему прикасался.

— За время моего консульства Ленинабад стал похож на обустроенный современный город. Средний по России или Америке.

— Скоро любой среднеевропейский город будет похож на Ленинабад. Не тот, каким он стал благодаря тебе, а каким был раньше. Если вообще сохраняться города, потому что обычному человеку придётся жить ближе к земле, чтобы прокормиться, а интеллектуалам придётся заниматься мародёрством…

Договорить Владимирский не успел. В кармане русского консула затрещал телефон. Воронцов ответил на звонок:

— Что такое, Лёня, я же говорил, что только по не терпящим отлагательства вопросам… Когда!? — он изменился в лице. Хорошо, выезжаю.

Он обернулся к своим гостям:

— Простите, господа, но я вынужден немедленно вернуться на остров. Если вы пожелаете присоединиться…

— Я пас, — сказал Владимирский, поднимая со стула свою панамку. — Рад был увидеться. Славно побеседовали. Надеюсь, когда ты остынешь, Володя, и взвесишь все факты, то поймёшь, что старик всегда желал тебе добра и …был прав. Надеюсь, княгиня будет и дальше молиться о моём здравии, как раньше поминала меня за упокой. Прощай мой друг…

— Вы …опять исчезнете …на …неопределённый срок?!

— Увы, дни наши мимолетны и сочтены и никакие процедуры по противоестественному омоложению этого изменить не могут. Мы с Андреем поболтаем тут в твоё отсутствие, я объясню ему, как меня можно найти, если серьёзно припечёт. Но постарайтесь не беспокоить старика по пустякам. Только в действительно экстренных случаях.

— Но …в этот раз. Какая-то причина вашего появления должна была быть?

— Я обо всём проинструктирую Андрея. И скажи своим замечательным ребятам, чтобы приготовили для нас ночлег. Разговор получится длинным.

— До свиданья, господа.

Воронцов попрощался с обоими за руку и ушел. Лучников смотрел на Владимирского.

— Что всё это значит?

— Первая ласточка. Начало большого веселья. Не надеялся, что доживу и смогу поучаствовать непосредственно.

— Вы знаете зачем его вызвали?

Всеволод Юрьевич кивнул, выглянул наружу:

— Милый юноша, вас кажется Михаилом зовут? Не могли бы вы организовать нам небольшое чаепитие? Только умоляю, все продукты должны в точности соответствовать списку, который у меня в кармане, я вам сейчас дам. Это несложно. В двух кварталах от вас находится замечательная лавочка… Нужно уметь доставлять себе и окружающим маленькие ничего не стоящие радости, я научу вас. Ту бурду, что в вашей кружке нормальный человек пить просто не в состоянии.

Вместо Миши откликнулся Анатолий Александрович.

— Я прекрасно разбираюсь в чае, давайте-ка свой список… Так-так, замечательно. У меня здесь есть почти всё, ходить никуда не надо.

— Прекрасно, — покровительственно улыбнулся старик. — Тогда спешите присоединиться. И вот еще что, мы хотели бы отдохнуть после чаепития. Владимир Михайлович заверил, что для нас будет квартира. Надеюсь, там есть два запасных выхода. Я предпочитаю спальню, что находится ближе всего к чёрной лестнице…

Он отвесил учтивый поклон и захлопнул перед носом бородача дверь.

— Так вот, — обернулся он к Лучникову, — Напомни, на каком моменте мы остановились? Я уже говорил, что кто-то решил устранить Венедикта? После того, как он отыграет свою маленькую роль!

[1] Нам доподлинно неизвестен год рождения Всеволода Владимирского, однако по некоторым косвенным данным можно догадываться, что он намеренно завышает свой возраст. Для чего столь солидному человеку понадобилась подобная мистификация остаётся лишь гадать.

12. общество и власть

— Господа, — начал свою речь Димитрий Небугай, — мне понадобилось собрать всех вас здесь для того, чтобы сообщить крайне досадную новость. Одного из нас понадобится остановить, причём сделать это придётся любой ценой.

— Прежде чем мы продолжим, господа, — сказал Султан Казбекович, стоя спиной к собравшимся у окна и глядя вниз на владения, которые ещё намедни он считал своими и которые теперь ускользали из рук, как мокрый облылок в бане, — Я должен сказать эти несколько слов благодарности в адрес нашего всеми любимого Димитрия Львовича.

Где-то в глубине конференц-зала кто-то презрительно фыркнул. Господин Велиханов медленно развернулся и волчьим, мерцающим голодным огнём взглядом окинул присутствующих.

— До сегодняшнего дня нас с Димитрием Львовичем связывали десятилетия плодотворных и порой непростых отношений, которые я не рискнул бы назвать дружбой, взаимоуважением или партнёрством. Там, откуда я родом, большое значение придают словам, господа. Прошу вас, не смейтесь над этим.

Султан Казбекович оскалил левую половину пасти, потом правую, отчего его тонкие, похожие на нарисованные черной тушью усы изогнулись змейкой, собирающейся заглотить кролика.

— Не нужно смеяться, — повторил он, утробно урча и снова окинул членов небольшой ассамблеи плотоядным взглядом. В зале стояла тишина. Никто и не думал смеяться.

— Брат это человек, господа, по жилам которого течёт твоя кров. Она пульсирует в вас двоих как в сообщающихся сосудах, питая твой и мой мозк[1]. Мозк — это та среда в котором жив ум. Каждый человек, господа, жив своим умом и в этом нам видится главная ключевая проблема. Ум лезет во всё, иногда создавая действительно новый вещ, но чаще порождая сумятицу и неоднозначность контекста. Любой человек есть то, что он жрёт. Братья, какими бы вкусовыми предпочтениями они не страдали, жрут одну и ту же бурду. Потому что у брата и брата — один кров. Кров пульсирует в венах, попадает в лёгкие, где обогащается кислородом, попадает в артерии и течёт в мозк. Как говорила великая женщина, Татьяна Черниговская, которой я лично бы поставил памятник на мосту соединяющем Сахалин с материком — мозк всему голова. Так говорила госпожа Черниговская, которую я искренне и преданно уважал до сегодняшнего дня. На свете есть всего две женщины, достойные признательности главы древнейшей династии Велихановых. Это Викторина Ставрожич и Татьяна Черниговская.

— Я бы добавил сюда госпожу Лиговскую, Татьяну Юрьевну, — раздался откуда-то с середины стола маслянистый насмешливый голосок. Султан Казбекович нахмурился, отыскал глазами смутьяна — кругленького бородатого человечка в греческой скуфье, скрывающей большую плешь. Взор его смягчился.

— Никому не собираюсь навязывать свой взгляд на вещи, Бенедикт… — Если тебе нравятся властные вещи, мне по душе умные. Любая женщина — глюпый вещ, исключая названных мне двоих.

— Вы называете женщин вещами!? — ужаснулся кто-то совсем рядом, кажется Алексей Бездонный.

— Разумеется. Всякий предмет, одушевлённый или неодушевлённый есть вещ. Вещи, словесные и бессловесные, окружают нас, терзают глаз и тревожат воображение впечатлительных натур. Настоящий джигит не боится света, люди же слабые, как старый ишак не умеют противостоять мрачному обаянию вещей. На самом деле, если понять сут времени, вещ не несёт в себе ни зла, ни добра. Всё зло от воображения и пылкости натуры. Человек есть тот, кто находит и определяет вещ. Вещ можно бросить, грохнуть, сжечь, распотрошить, сломать. При этом вещ бюдет отвечать тебе твоим же собственным голосом. Вещ — это пространство эксплуатации, вне которого вещи нет. Женщин здесь не имеет отличия скажем от кухонного комбайна.

— Это омерзительный мужской шовинизм! — воскликнул откуда-то Григорий Алексеевич. Г-н Велиханов отыскал его глазами, прищурился лукаво:

— Эй, глюпый вещ, а ты вообще как здесь!? — Обернулся к Небугаю во главе стола, — Скажи, дорогой, ты его позвал?! Зачем?!

Небугай предпринял беспомощную попытку втянуть голову в плечи, совершенно неосуществимую, учитывая отсутствие какой-либо отдельной части тела на месте шеи.

— Список лиц, призванных на Большой Совет составлялся коллегиально. Каждый из присутствующих обладал правом кого-то внести и кого-то вычеркнуть. Чтобы попасть на заседание нужно иметь три голоса за. Любое вычёркивание аннулирует один голос…

— Хочешь сказать, эту чебурашку кто-то три целых раза внёс и ни одного разу не вычеркнул!? Грозный взгляд Султана бегал по всем собравшимся. Интересно в очи взглянуть тому шайтану, который так грязно пошутил с нами!!

— С технической точки зрения, — раздался откуда-то из под стола голос Аркадия Семёновича Сублимовича, — один раз его кандидатуру предложил я. Причём делал я это трижды.

— Час от часу не легче, — сокрушенно затряс головой Султан Казбекович. — Ышо адын глюпый вещ в ассамблее? Тебя-то самого, сизокрылый, кто вписал!?

— У нас изначально возникли проблемы с явкой, — откинув назад голову, Небугай стремился заглянуть хозяину помещения в глаза, не меняя при этом положения тела. Такая изворотливость стоила невероятных усилий. — Дело в том, что для открытия Большого Совета необходимо определённое количество голосов. На протяжении пятидесяти девяти последних лет нам именно поэтому не удавалось достичь кворума. Каждый из кандидатов в участники Большого совета имеет право внести до пяти кандидатур и вычеркнуть из лонг-листа не более пяти имён. Кандидат остаётся в шорт-листе до тех пор, пока количество вписываний на три голоса превышает количество вычёркиваний его имени.

— Ты можешь по-русски говорить, дорогой? — нетерпеливо вздрогнул хозяин помещения. — Мы — человек русской культур, твоих галлицизмов мы не понимаем.

— Культура есть явление межрасовое и межнациональное. Иностранные заимствования необходимы, потому что ни один язык не несёт в себе столько смыслов…

— Ерунда, — отрубил г-н Велиханов. — Нам дан во владение самый великий, самый богатый, меткий и могучий, поистине волшебный язык. Во дни сомнений и тягостных раздумий о судьбах нашей родины, он один оставался для нас поддержкой и опорой — правдивый и свободный. Нельзя допустить, что такой язык мог быть дан паршивому народу, не умеющему мысленно отличать кошер от трефа! Мы учимся и должны учиться ему непрерывно до последних дней своей жизни!

— Если я решусь вступить с вами в дискуссию о языковых особенностях и различиях, — скромно преклонил голову Небугай, боюсь мы потратим много времени и ни на йоту не приблизимся к тому, ради чего мы вообще здесь, с таким невероятным скрипом собрались!

— Ты прав, Димка, и я еще раз хочу склонить перед тобой свою седеющую голову, — отвесил ответный поклон Султан, хотя выглядело это так, как будто оба они кланяются членам ассамблеи. Султан сейчас находился как раз за спиной кресла в котором развалился председательствующий. Г-на Небугая очевидно терзали метеоризмы и кишечные колики. Подобный вывод можно было сделать мельком взглянув на его выпяченные глаза и вываливающийся изо рта неповоротливый огромный язык. Тем не менее, говорил Димитрий Львович как всегда уверенно, не страдая даже самыми неочевидными симптомами косноязычия:

— Нам пришлось пойти на ухищрения. Мы сократили число возможных вычёркиваний для каждого кандидата до трёх имён, а пять имён вписываемых каждым в бюллетень сделали не рекомендуемым, а необходимым условием. Таким образом получился естественный прирост в два имени, понимаешь меня, Султан!?

— Уважай собрание, дорогой, не называй меня по имени…

— Согласно духу и букве созыва Большого Совета все его участники равны по чести и достоинству. Это равенство сохраняется до роспуска Совета большинством голосов, на последнем заседании. В перерывах между сессиями и ассамблеями статус делегатов сохраняется. Нарушение статуса приравнивается к преступлению против человечности и карается полным остракизмом. Всякий, проявляющий после этого какое-либо сочувствие к неприкасаемому приравнивается к соучастнику и сам становится неприкасаемым, — Димитрий Львович выплёвывал заученные формулировки так? Будто строчил по цепям вероятного противника из старинного пулемёта, — Большой Совет созывается в критических ситуациях и призван подчеркнуть полное превалирование над государством гражданского общества, а общественных норм — над законами. Выше решений Большого Совета только превалирование тёмной материи!

Султан несколько раз демонстративно хлопнул в ладоши, одновременно демонстрируя нордическую сдержанность, хорошие манеры и бурные аплодисменты. Члены ассамблеи, уставившиеся на него с недоумённой настороженностью быстро сообразили что от них требуется и подхватили овацию. Г-на Велиханова давно уже не воспринимали всерьёз, но и связываться с горцем никому не хотелось. Поэтому рукоплескания вышли скорее вежливые, чем убедительные и быстро затихли.

— Всё это прекрасно, — повторил г-н Велиханов, когда последние хлопки стихли. Взгляд его гулял по отдалённым стульям в противоположной стороне зала, где поместили, видимо, совсем презренную публику. Султан и Небугай лично не занимались рассаживанием членов большого совета по местам, делегировав это право велихановскому референту. — Но я не виду здесь Славки… Скажи мне, Димитрий, он специально манкирует нашим обществом или тут кроется обычная ошибка?! Возможно его слишком много раз вычёркивали из списков!?

— Я бы попросил вас следовать протоколу, Султан Казбекович, — томно вздохнув отвечал Небугай. К членам ассамблеи во всё время проведения Большого Совета полагается обращаться по имени отчеству, либо «сударь», к фамилии же делегата следует присовокуплять «господин» или «monsieur».

— Почему-то я вижу здесь слишком мало господ, — проговорил Султан в задумчивости, продолжая разглядывать противоположную часть залы. — Вот например ты… — он ткнул пальцем куда-то, — нет не ты, он! Да ты! Чего сидишь, когда я стоя к тебе обращаюсь. Быстро встал!!

С грохотом отодвигая кресло со своего места поднялся уже известный нам независимый издатель в тельняшке.

— Ну что ты встал как самовар!? Перед тобой потомок знатного рода князей Велихановых. Ты должен приветствовать меня поклоном.

Находись издатель поближе к хозяину офиса, он возможно вёл бы себя осмотрительнее, памятуя о том, что когда-то у абрека был несдержанный и горячий нрав. Однако значительное расстояние между ними давало призрачное ощущение безопасности и даже иллюзию некоторой полной свободы. Скромный издатель повёл себя немного развязно.

— Начнём с того, — нагло вылупился он на Султана, — что никаких князей Велихановых сроду не существовало, и никакой царь пращуру вашему никаких островов не дарил. Если у кого-то остаются вопросы по этому поводу, рекомендую приобрести наш сборник статей «Русская война на Кавказе 1817–1832 годы» «Смирись Кавказ, идёт Ермолов…» как писал его высокопревосходительство, наш досточтимый классик. Сборник можно приобрести прямо здесь, на выходе у девочки. Есть подружки… В качестве бонуса даёт свой телефончик. Для участников ассамблеи действует корпоративная скидка. В книжной лавке «У весёлого Тука» сборник стоит восемьдесят семь копеек, тогда как здесь и сейчас он обойдётся вам всего шестьдесят три копейки. Сущие гроши, учитывая прекрасную полиграфию. Специально под заказ тираж печатался в Китае. Издание второе, дополненное… Так вот, там вообще нет даже упоминания о каких-нибудь Велихановых. Родословная Шамиля прослежена до настоящих времён. Получается, вы с ним даже не родственники. И, судя по этимологии твоего родового прозвища, скорее всего ты какой-нибудь уйгур или калмык.

— Бурят, — предположил сидящий рядом с издателем человек в коростах и нищенском рубище.

— Ах мы собака! — Султан заметался как зверь в клетке, взад вперёд у изголовья стола, за спиной председателя. — Я тебе покажу калмык!! Думаешь ты такой дерзкий, потому что я тебя не достану!? Я тебя достану, будь спокоен!! Перерыв начнётся, ты писать пойдёшь, я тебя схвачу и живым освежевать стану!!! Вспомнишь всё про князей Велихановых, гордых моих предков!

— На этот случай я подгузник на себя надел, — флегматично заметил человек в рубище.

— Ты вообще молчи, артист вонючий, вы — лицедеи, не люди. Вам дозволено дерзить, потому что ни один джигит не примет в расчет ваши слова. Не тебя, его резать буду!

Г-н Велиханов ткнул пальцем в независимого издателя, но промазал и попал в какого-то старичка через два кресла. У старичка с перепугу обильно отошли воды.

— Всё, допрыгался! — гаркнул Султан. — Перерыв!! Кто-нибудь позовите уборщиков. И наберите мне номер Парамонова, пусть приедет и заберёт это обделавшееся ничтожество!! Может удастся его еще откачать…! Выходи трус, что же ты сидишь!?

Димитрий Небугай с грохотом поднялся, сделал два шага, приобнял Султана за плечи.

— Прошу тебя успокоиться, иначе продолжение Большого Совета будет поставлено под угрозу… Если ты еще кого-нибудь выведешь отсюда, мы лишимся кворума.

— Некоторым кажется, что достаточно ликвидировать царя и жандармов, — проворчал Султан, как по всей России сами собой установятся гражданское общество и свободный рынок. Но всё не так! На пути становления современного правового государства нам предстоит еще преодолеть немало позорных вех!

— Григорий Алексеевич!! — не выпуская разъярённого абрека из объятий позвал Небугай. — Вы не могли бы оказать нам небольшую услугу?

— Всегда рад услужить, сударь. Если только вы не желаете предложить мне нечто неприемлемое для чистоты совести…

— С вами ведь всегда ошивается несколько русских мальчиков, таких вот эфемерных существ с воспалёнными ангельским блеском глазами, еще не успевших разочароваться в достоинствах этого мира?!

— Не понимаю, господин Небугай, куда это вы клоните…

— Никуда я не клоню, сейчас поймёте, — Димитрий Львович вытащил пухлый бумажник и положил на край стола. — Если вы будете так добры и отсчитаете рубль тридцать копеек… Потом пошлёте одного из своих поклонников приобрести нам с Султаном Казбековичем две книжки про Кавказскую войну… Вы ведь сами туда статью писали, я не ошибаюсь…?

— Моя статья была немного о другом. Мне было бы спокойнее, если бы вы собственноручно распоряжались своими финансами.

— Если я его сейчас выпущу, и прольётся кровь, это будет и на вашей совести, Григорий Алексеевич. Скажите мальчишке, что сдачу семь копеек он может оставить себе…

— Мои люди не продаются за семь копеек! — гордо вскинул голову Григорий.

Через пятнадцать минут все остыли и расселись обратно по своим местам, кроме впечатлительнейшего старичка, которого уложили на диване в приёмной и оставили дожидаться бригады врачей в обществе секретарши г-на Велиханова и помощницы независимого издателя. Человек в рубище не спрашивая ни у кого разрешения перебрался на место выбывшего. Димитрий Львович глянул на него искоса, но промолчал.

— Нам необходимо вернуться к решению насущных вопросов, — сказал он, возобновляя заседание ассамблеи. — Итак, мне больно это говорить, но среди нас нашелся человек из самых лучших побуждений попирающий все мыслимые и немыслимые нормы сообщества. Нужно решить, как нам с этим жить и что мы будем делать…

— Прежде чем ты начтёшь, Димка, я хочу начать с того места, на котором перебили меня эти шайтаны.

— Мы должны соблюдать регламент, Сулик, — простонал Димитрий Львович в председательском кресле и закатил глаза. — И пожалуйста, постарайся не повредить больше никого из участников Большого Совета.

— Акмаль икрамов и исак зеленский[2]!!! — грозно прорычал в ответ абрек.

— Только держи себя в руках, Султан…!

— Я — Озимандия, великий царь царей!! Взгляните на мои деянья и дрожите, владыки всех морей!!

— Этот дикарь знает наизусть Бальмонта, — прошептал Григорий Алексеевич на ухо соседу, Анатолию Тютчеву. — А вы говорите, что никто кроме русских…

— Он не знает ни кто такой Шелли, ни Бальмонта. Просто режется в компьютерную игрушку, — ответил сидящий с другой стороны от Григория Карл Тухачевский. — Вам тоже рекомендую в неё сыграть, чтобы немного расширить кругозор… Вы самозамкнулись, Ракитин, а этого реальный политик позволить себе никак не может.

— Странно слышать такие речи от крота, никогда не поднимающегося на поверхность из недр собственного казино.

— Мы находимся сейчас, если я не ошибаюсь, на шестьдесят восьмом этаже, 217,6 метра над уровнем моря.[3] Что касается моего казино на колёсах… Здесь важно помнить, что во-первых оно на колёсах, во-вторых…

— Па-апрашу зам-аалчат!! — рявкнул Султан Казбекович, треснув ребром ладони по спинке председательского кресла Небугая. — Мы не на базаре в Самарканде. Здесь вам наиболее уважаемый государственный орган обновлённой России.

— Общественный орган, Султан… — подсказал из подмышки Велиханова председатель, а в полный голос добавил:

— В обновлённой России, господа, общество должно полностью поглотить государственные институции, а его репрессивные функции подчинить своему круглосуточному контролю. Государство — это инструмент, который мы, честные налогоплательщики…

Григорий Алексеевич громко хмыкнул.

— Вы чего-то хотели, господин Ракитин!? — с нажимом обратился к нему председательствующий.

— Нет, так… Извините меня, Димитрий… Это я о своём, о девичьем.

— Подумываете о смене пола!?

— Я давно для себя решил, что являюсь существом многополярным и мультигендерным. Я не-… Не мужчина, не женщина, не человек, не недочеловек, не сверхчеловек, не ангел, не дивный зверь, не демиург…

— Простите, но нам обязательно знать весь список сущностей, которыми вы по собственному свидетельству не являетесь?! Мы ждали этого дня на протяжении почти шестидесяти лет, и похоже настаёт момент в который нам угрожает разойтись ни с чем.

— …не существо облечённое плотью, не херувим и не бесплотный дух… Не одень, не трепетная лань, не волк по крови своей и не век-волкодав. Не человек без свойств, не обладающий свойствами субъект, не католик, не гугенот и не член ни одной из экзотических сект. Не верующий, не атеист, а скорей агностик…

— Кажется, мы теряем еще одного, — обеспокоенный Небугай обернулся к Султану. Я начинаю подозревать, что это какие-то происки, вот только хотелось бы понять чьи.

— Не Джон Донн, не Локк, не Юм и уж конечно не Эрнест Хемингуэй… Не неопознанный солдат, не меткой пули недолёт, не рядовой, не имярек… Не хриплый окрик на бегу, не миг непрожитого дня, не пламя вечного огня, не гильза в старом блиндаже…

— Огромная удача, что он проскочил над большой элегией к Джону Донну… А если честно — впервые за эти годы он вызывает во мне подобие симпатии. Будем опять звонить Парамонову!?

— Что если Парамонов и есть тот неизвестный благожелатель, который любыми способами пытается помешать нам сегодня?! — поделился своими подозрениями Велиханов. Небугай задумался, прикидывая доводы за и против этой версии. Думал он долго. Секунд двадцать. За это время Григорий Алексеевич успел сообщить участникам ассамблеи, что он — не Ковчег Завета, не скиния и ни одна из её частей…

— Это надолго, — вздохнул Димитрий Львович. — Мы можем вывести его в прилегающее помещение и оставить на попечение твоей секретарши. Но кворума не будет, и голосование не может иметь решающей силы. Кстати, я не думаю, что Парамонов как-то к этому причастен. Он недооценивает нас.

— Если принятое решение будет единогласным, нам не нужен кворум, — сказал Велиханов.

— Это нечто из области фантастики. Когда ты видел, чтобы все эти люди пришли к единодушию хотя бы в малом…? Вопрос же, ради которого мы собрались требует собранности и мужества. Нам предстоит здесь во второй раз за историю человечества совершить суд над Сократом. И подтвердить приговор.

— История повторялась не один раз. Пророка Ису судили и приговорили к позорной смерти, и множество других пророков также осудили и побили камнями.

— Мой друг, никогда не пытайся объяснить мне хитросплетения и парадоксы моей веры. Осуждение Христа было беззаконием, тогда как убийство афинского мудреца было единственным разумным выходом из сложившейся ситуации. Оно требовало немалого гражданского мужества. В конце концов, сторонники философа взяли верх, и Эллада была обречена. Римляне — вот кто понял, что смерть Сократа положила начало гражданского права и правового государства. Мы, подлинные русские — настоящие наследники ромеев, а не эллинов, тогда как дряхлая и выживающая на наших глазах Империя взяла на себя смелость заботиться об отщепенцах и аутсайдеров. Уинстон-Венедикт Смит, возможно лучший из людей, живущих сегодня на земле. Именно по этой причине ущерб, причинённый им гражданскому обществу не имеет оправдания. Его следует остановить, как Сократа, а после именно тем же способом возвеличить. Когда мы покончим с последним представителем романовской династии, когда будут втоптаны в грязь орлы, скипетры, державы и короны, тогда мы объявим Венедикта Смита жертвой и мучеником. Зеркалом русского мира и русского самоосознания назовём мы его… Надеюсь, ему посчастливится дожить до той поры.

— Я могу сделать так, что он исчезнет навсегда. В любой точке планеты есть люди, готовые оказать мне эту услугу… Не нужно никакого решения агрессивно-покорного большинства.

— Это будет самой чудовищной ошибкой, которая может стоить нам победы. Пойми, мы ни в коем случае не должны приводить смертный приговор в исполнение. Уинстон Смит должен быть осуждён, но не истреблён. Ореол мученика, которого мой замечательный друг несомненно заслуживает, может сыграть с нами дурную шутку. Как только смертный приговор будет утверждён, в твою задачу входит не истребление мистера Смита, а его защита. В роли врага общества №1 Венедикт будет полезен только до тех пор, пока он жив. Мы можем разыграть его несомненную виновность, пустив в ход любой из множества сценариев. Можно сделать его узником, десятилетиями ожидающего апелляции. Можно беглецом, ускользающим от наказания. Можно изгоем, пустившимся во все тяжкие и из настоящего гуманиста превращающегося понемногу в сущего злыдня. Нельзя допустить одного — чтобы он умер. Он должен стать живым напоминанием того, что преступление против общества, против творческой интеллигенции никогда не оправдает себя. И это будет работать только до той поры, пока он жив. Убереги нас удача от несчастного случая, роковой случайности, гибельного поветрия или внезапной скоротечной болезни. Мёртвый враг вызывает неизбежное сострадание. Он нужен нам живым и только живым. Эдакий антиленин — воплощение всего того человечного, что нам ненавистно.

— …не Енос, не Каинан и не Малелеил, — твердил между тем впавший в транс Григорий Алексеевич… — …не Енох, не Мафусаил и не Ламех!

В этот момент резко распахнулась дверь, как будто под воздействием удара ноги извне. Участники ассамблеи обернули лица ко входу.

О человеке вломившемся на заседание ассамблеи никто толком ничего не знал, хотя физиономия его в последнее время мелькала то тут, то там, исчезала, появившись в совершенно приватных местах и почти тут же, игнорируя пространственно-временные ограничения заявляла о себе совершенно на другом мероприятии, проходящем на противоположном конце города или даже в совершенно другой части острова. Никто не знал, откуда появился этот тип и что ему нужно от честных поселенцев, а в том, что у таких людей всегда бывает какая-то своя корысть никто ни на минуту не сомневался. Доподлинно известно было лишь то, что Борис Алексашин появлялся всегда эффектно или внезапно, играл свою роль и исчезал не прощаясь. Ни один из членов Большого Совета не рискнул бы засвидетельствовать, когда этот непонятный человек возник на горизонте в первый раз, но каждый буквально знал, что произошло это не позже июля 2013 года, когда Борис Куприянович впервые выступил с публичной речью, породившей в продуваемых умах горожан затхлый сквозняк и воспоминание о каких-то смутных и затаённыхъ страхахъ. В тот момент Алексашин воспринимался как нечто безусловно новое, свидетельствующее о конце большой и прекрасной эпохи, которая до этого вовсе не казалась прекрасной. Удивительно устроен человек, начинающий испытывать ностальгию даже по таким ужасным событиям и вещам, как война, нищета и голод… Мы не будем останавливаться на этом свойстве природы, но только потому, что и так уже достаточно подзадержались в пути…

Итак, в июле прошлого года Борис Алексашин, коммивояжер с материка впервые заявил о себе и своих намерениях. Из сказанного горожане не поняли ровным счётом ничего, кроме того что их, простите за угловатый каламбур, поимели тут же на месте, причем сделано всё было с таким замечательным напоров, как будто то что происходило, случилось по взаимному согласию. Возможно этот первый публичный выход Бориса Куприяновича совпадал с датой его прибытия в наш маленький мир. Многие однако задним числом вспоминали, что лицо оратора было им прекрасно знакомо и они сталкивались с ним много раз до того.

Алексашин всегда появлялся стремительно, делал своё дело, говорил запоминающуюся фразу и уходил. В ухе у него блистала козацкая золотая серьга, весившая должно быть несколько унций, голова была аккуратно выбрита, а борода, напротив кустилась, всегда тщательно причёсанная и уложенная. Он носил великолепные сюртуки, пошитые на заказ, явно отдавая предпочтение моделям с закрытым воротом и темным цветам спекра. Обувь любил спортивную и лёгкую, но на заседание Большого совета явился в сапогах и галифе. Он никогда не приходил один. Как правило, его сопровождали женщины удивительной свежести и красоты, всегда разные, иногда по две за один визит. Сегодня Борис Куприянович привёл целую свиту из журналистов, трусивших за ним следом на почтительном расстоянии, как ощипанный хвост отчаянной кометы. Здесь были: Селифанова и Лиговская, прото-протопресвитер Аарон Ехиднин, Александр Владимирский, Спориныш Петерс и какой-то неведомый блогеръ съ материка. Помимо прессы Алексашин привёл обоих Корчагиных — кибрида и клона, купца первой гильдии Алексеева, известного нам ранее, как Вячеслав Алексеевич Скрябин, тёзка своего знаменитого деда, один из совладельцев популярной сети баров и ночных клубов. В свите незваного, но авторитетного гостя присутствовали также Ирина Карафуто и Виктория Ставрожич.

— Добрый вечер, господа, прошу меня простить что задержался, — кивнул участникам Алексашин строевым шагом огибая стол и приближаясь к креслу председателя. Остальные новоприбывшие рассредоточились в пространстве между дверью и столом.

— Вечер никак нельзя назвать добрым, Борис, — закатив глаза Небугай смотрел на незваного гостя с вызовом. — Придя сюда, вы сразу поставили дальнейшее продолжение Большого Совета под удар, нарушив несколько непререкаемых правил. Начнём с того, что лично вас никто не звал.

— Это поправимо, — нагло осклабился Алексашин. — Пригласите сейчас. Я-то полагал, мне просто забыли прислать конверт с бейджиком…

— Представители СМИ не имеют права состоять в Большом Совете или как-то освещать ход заседаний…

— Вы же являетесь ведущим подкаста, Дима? Разве вам это помешало?

— С правовой точки зрения я не аккредитован, как журналист и моё телешапито ничто иное, как своего рода хобби.

— Давайте сделаем так, что все присутствующие здесь будут уволены задним числом и восстановлены постфактум, когда Большой Совет выполнит свои задачи и будет распущен.

— Это бессмысленно. Данные правила создавались именно ради того, чтобы предотвратить утечку информации. Большинство решений принимается ассамблеей непросто. Люди, принимающие трудные решения в праве рассчитывать на анонимность.

— Мир меняется на глазах, старина, — заговорщически подмигнул Алексашин. — Шестьдесят лет назад мы жили как будто на другой планете.

— Русское государство сделало всё, чтобы превратить планету в курсирующую по орбите тюрьму. По счастью, мы живём в обществе выработавшем негативный иммунитет к переменам.

— Скажите, что все правила Большого Совета актуальны и разумны, и я тут же уйду, оставив вас без кворума.

Небугай колебался.

— Ладно, я помогу сделать правильный выбор. — Алексашин прошелся вдоль стола, остановившись прямо за спиной Григория Алексеевича. Тот продолжал токовать:

— не Исаия, не Иеремия, и не Даниил…

Прицелившись, как перед ударом в гольфе, Борис Куприянович влепил доктору экономических наук звучный подзатыльник. Несчастный Григорий завис, ошарашенно тряхнул головой, произнёс запинаясь:

— …б-благодарь вас, друг мой. Кажется я пережил незабываемый перинатальный опыт…!

— Кворум восстановлен, — улыбнулся Алексашин председателю, возвращаясь к торцу стола. — Итак, без всякого давления с моей стороны, прошу заявить, действительно ли все правила относительно Большого Совета не устарели. Например то, что запрещает принимать в члены ассамблеи женщин и ирландцев?

— Очень мудрое решение, братишка! — раздался откуда-то со стороны дверей смешок Макмёрфи. Тот очевидно пришел вместе с Алексашиным, но до поры предпочёл оставаться невидимым.

— Думаю, это следует обсудить в кулуарах, — выдавил Димитрий Львович, окинув беглым взглядом присутствующих.

— Давай обсудим, — еще шире улыбнулся Алексашин, указывая глазами на дверь.

Небугай вымученно вздохнул и стал медленно выбираться из кресла. Едва это ему удалось, как Борис Куприянович, предприняв великолепный манёвр занял председательское место.

— Все вопросы утрясли, — не допускающим возражений тоном объявил членам ассамблеи он, затем покровительственно обернулся к Султану:

— Проследи, чтобы всех обеспечили посадочными местами, голубчик. В первую очередь — моего помощника, — и взял Небугая за локоть.

— Стул для Димитрия Небугая! — крикнул Султан в приёмную. Приказание его тут же было исполнено.

— Сам тоже садись, мил человек, не мельтеши, — покровительственным тоном предложил хозяину помещения Алексашин. — Вот еще что? Есть в вашем зиккурате нормальная кофемашина? Снаряди бригаду, пусть доставят всем кофе в оперативном порядке. Народ устал ждать.

— Кто ты такой? — недружелюбно прищурился Султан, до которого кажется начало доходить, что наступает эпоха перемен.

— Я тот, кто привёл тебе твоего врага с которым тебе необходимо было договориться. Кончилось новое средневековье, Калиф, настало время нового мышления[4], консолидации и сотрудничества.

— Кто таков?

— Я генеральный сопредседатель Союза Общей судьбы, Борис Куприянович Алексашин.

— Тебя я знаю. Калив — он кто такой.

— Калиф? Разве это не твоё имя?

— Мы — Султан.

— Извини, абрек. Значит я ошибся, — примирительно улыбнулся Алексашин. — Пошли своих людей за кофе для делегатов.

— Ты никогда не ошибаешься. Это какой-то вызов.

— Послушай, джигит… Я пытаюсь завоевать твою дружбу, потому что это лучшее решение наших проблем. Вся беда в том, что я нетерпелив. Если ты будешь слишком долго меня испытывать, я могу решить, что на пути к всеобщему сотрудничеству ты бесполезный балласт.

— Мы пошлём людей за кофе, это ослабит наши позиции. Ты решишь взять нашу твердыню штурмом.

— Твоя твердыня пала, джигит. Мои люди на всех этажах этого небоскрёба, а в соседнем сидит снайпер-самоубийца. Ты у него не прицеле. Мне достаточно сделать знак рукой и тебя снимут. Я пришел с миром, Султан, — тут Алексашин снова улыбнулся. — Предлагаю дружбу. Будь паинькой, пошли людей за напитками.

Султан повиновался.

— Господа, — обратился затем г-н Алексашин к членам ассамблеи, — я здесь потому, что ценю своё и чужое время. Это один из наиболее драгоценных наших ресурсов, поскольку дни человеческие сочтены. Не дадим растрачивать его никому…

— Хочется только спросить, — подняв вверх перст, подал голос Григорий Алексеевич, на каком таком основании вы узурпировали место председателя!?

— О, я рад что вы быстро оклемались, — всё более чарующе улыбался г-н Алексашин, — тут дело в изнуряющих океанических ветрах, если я не ошибаюсь. Они подтачивают психику, как термиты деревянные опоры… Долгое отсутствие женских ласок тоже играет свою изматывающую роль. С вашего позволения, Гриша, порекомендую вам одну замечательную массажистку. Пришлю её сегодня же ночью к вам в отель. Творит невероятные вещи, снова вспомните, как были молодым. Ну и конечно же, когда под рукой не будет симпатяшки, мастурбация тоже помогает…

— Я …весьма благодарен за оказанную мне первую помощь, …но…

— Не благодарите, Григорий. Доброе дело само по себе является достаточным вознаграждением для благородного мужа!

— Но, может быть, …вы …перестанете меня перебивать!?! Мне кажется, или я задал совсем другой вопрос?!?

— Вы задали правильный вопрос, Григорий …Алексеевич? Правильно я запомнил ваше отчество?

Профессор экономических наук кивнул.

— Так вот, я уже дал на него исчерпывающий ответ. Как председатель Союза Общей судьбы…

— Как сопредседатель…

— Благодарю за поправку. Фактически на настоящий момент я являюсь единственным сопредседателем. Гофмейстер Дроздовский временно отошел от дел, поскольку занят выполнением чрезвычайно важной миссии в Старой Великобритании… Колежский советник Смит отстранён мной, в связи с подозрением в госизмене.

— Вы не властны принимать такие решения единолично, — сказал Арнольд. — Как член Союза с двадцативосьмилетним стажем говорю… И Карл подтвердит. Кто и когда вообще принимал вас в нашу организацию?

— Простите, сударь, но это государственная тайна, — улыбнулся г-н Алексашин, на этот раз загадочно. — Могу лишь уверить вас, что все эти годы я стоял у истоков, хотя и предпочитал держаться в тени.

— Вы — сексот Тайного Департамента-а!? — задал вопрос Ракитин, взвизгивая. — Отвечайте прямо и без промедления.

— Вы ошибаетесь, — посмотрел ему в глаза Борис Куприянович. — Если бы вы только знали, насколько вы ошибаетесь. Еще есть ко мне вопросы?

Все молчали.

— Тогда я хочу разрубить всё одним ударом. За десять минут мы должны решить все вопросы, ради которых с таким трудом собирался Большой Совет. Пока мы выясняли qui est qui, мой помощник разложил перед вами файлы с доказательствами. Сейчас первое изображение будет выведено на монитор. Видите это лицо? Обратите внимание на дату, встреча произошла позавчера.

— Никто из нас не знает этого человека, — заметил участник ассамблеи одетый в рубище.

— Верно, господин бард… То есть, вы-то должны были его знать. Этот человек когда-то вербовал вас, не так ли, Александр Аркадьевич!?

— Не понимаю ваших намёков!

— Бросьте, все здесь прекрасно всё понимают. Я не пытаюсь вас тем самым скомпрометировать. Судя по вашему удручающему внешнему виду, вы показали себя тогда порядочным человеком. И тем не менее, запираться не имеет смысла. Многие из вас, господа, имели несчастье общаться с этим человеком. Он давал рекомендации по большинству ссыльных. Но один из нас знаком с ним слишком близко. Не так ли, Александр Всеволодович?

— Я изменил отчество, — хмуро буркнул всем известный директор сахалинской телерадиокомпании. Теперь я Александр Галактионович…

— Вы можете опознать человека с фото?

— Определённо. Хотя мы и считали его давно умершим. Это мой отец. Вернее, когда-то этот человек был моим отцом. До той минуты, когда я понял, что он — свирепое чудовище, безжалостное и ненасытное.

— Благодарим вас за подробности. Итак, господа, кто второй человек на фото!?

— Это коллежский советник Смит, — сказал независимый издатель.

— Лица не видно, господа, — возразил Арнольд. — Даже если…

— Никаких даже! — заявила Викторина Ильинишна. — Он, иуда, я по фигуре вижу!! Этот дегенеративный поворот головы…

— Риночка… — укоризненно проскулил Григорий Алексеевич, — не забывайте о презумпции невиновности.

Г-жа Ставрожич обдала своего давнего оппонента коктейлем ледяной ярости, гордости и предубежденья…

— Если бы нашлись доказательства вашего стукачества, Григорий, я бы тоже не удивилась.

— На следующих снимках лицо второго объекта отлично видно, — деловым тоном сообщил новый председатель, продолжая презентацию. — Итак, нам совершенно очевидно, что коллежский советник Смит встречался с провокатором Владимирским. Представляю вам доказательство номер два.

Вниманию участников ассамблеи были предложены выдержки из переписки Оруэлла и О’Бра́йена, которые двумя днями ранее г-н Алексашин демонстрировал Венедикту Фёдоровичу.

— Желаю заострить внимание Большого Совета на том, что Георгий Блэр, более известный как Джордж Оруэлл, известный шпион, двойной или даже тройной агент, работавший по нашим сведениям на сцецслужбы Старой Великобритании.

— Мы все любим Королеву! — громогласно заявил седовласый крупный мужчина величавой наружности.

— Мы не сомневаемся в вашей преданности Британской Короне, господин Ромодановский. Должен однако напомнить, что остров Сахалин — суверенное государство под протекторатом Русскаго Престола. Королева Елизавета — не наш лидер.

— Лучше бы Елизавета, чем эта жалкая пародия на русского царя! — выкрикнул Сублимович, — простите, господа, мою несдержанность…

— Предлагаю предать коллежского советника Смита остракизму, — не реагируя на реакцию собравшихся негромко проговорил Алексашин. Ставлю вопрос на голосование.

— Голосование должно быть тайным, — напомнил прежний председатель.

— О, разумеется. У вас в файлах господа, есть лист поделённый на две половинки. На одной — фотография коллежского советника Смита. Вторая пустая. Предлагаю вам перечеркнуть одну из половинок андреевским крестом. Крест на лице мистера Смита означает его низложение. Крест на пустой половинке — помилованием. Чистые листы считаются испорченными бюллетенями, перечёркнутые дважды — осуждением виновного. У Вас найдётся большая ваза, куда мы будем опускать бюллетени, Султан? Как только произведём подсчёт голосов, переходим ко второму вопросу.

Через полчаса дело было сделано. Свёрнутые в трубочку листы высыпали из большого кувшина на стол. Из сорока восьми присутствующих сорок четыре голосовали против коллежского советника, двое воздержались, один пошел против большинства. Всего один бюллетень остался чист.

Какой-то темпераментный мужчина (точно не г-жа Ставрожич и не Ирина Карафуто) пририсовал на чистой половине листа череп со скрашенными костьми и виселицу с обвисшим на ней мешком телом. Этот бюллетень председательствующий оставил себе, остальные отправил в шрёдер.

— Всё кончено господа. Осталось уладить формальности. В ваших файлах еще одна бумага. Это свидетельство о неразглашении. Того, что произошло здесь и сейчас никогда не было.

— Но мы-то знаем, что это было… — заметил г-н Алексеев, более известный как внук г-на Скрябина.

— Разумеется. И ваше решение будет иметь последствия. Просто мы не должны больше этого обсуждать. Ни сейчас, никогда, ни при каких обстоятельствах. Если вас поместят в пестелев дом или в застенки Тайного Департамента, вы должны наглухо всё отрицать. И последнее…

Алексашин поднял лист с нарисованной виселицей.

— Ценю гражданский порыв, но подобное неприемлемо. Жизнь коллежского советника остаётся неприкосновенной.

— Разве смысл не в том, что виновный должен ответить? — спросил г-н Косогоров.

— Он ответит, будьте покойны. Он изгой отныне и во веки веком. Но ни один волос не должен упасть с его головы. Кто нарушит это предписание, тому придётся отвечать передо мной лично. А я не склонен никому прощать, господа!

Последовавшее молчание показалось присутствующим гнетущим.

— Чтобы закончить сегодняшнюю сессию на оптимистической ноте, хочу сделать вам небольшой сюрприз, — предложил председатель. — Единственный прямой эфир. Прошу любить и жаловать, господа…

На большом мониторе появилась плюгавая фигура человечка в кепке. Человечек щурился на бьющее ему в лицо солнце и как будто не замечал, что его снимают. По конференц-залу понеслись удивлённые возгласы:

— Оцифрован по последнему слову техники…

— Этого не может быть!!

и:

— Прям как живой…!

Человечек на экране, будто услыхав эти вопли, обернулся и сделал на камеру ручкой:

— Приветики-приветики! Чмоки всех! Я и есть живее всех живых, во всяком случае всех тех, кто пялится на меня в мониторе…

— Двойник!? — предположил кто-то…

— Сходство потрясающее…!

— Сам ты двойник, Толя Тютчев! — беззлобно передразнил человечек, — ускользающий клон собственного печального образа…

А я — Ленин!

конец первой части

14.01.2019–20.06.2019

[1] С годами некогда характерный акцент г-на Велиханова изменился, придав звучанию узнаваемый и уникальный характер.

[2] Имена двух членов ленинской гвардии из Туркестана, что возможно проливает свет на тайну происхождения г-на Велиханова. Впрочем, мы склонны более доверять той версии, которую считает подлинной сам Султан, а обвинения г-на независимого издателя рассматривать как грязные и неплодотворные происки, с целью подорвать доверие к одному из наиболее влиятельных людей на острове.

[3] Карл Карлович ошибается. Возможно причина в том, что он неправильно учел расстояния между этажами…

[4] Удивительно, но действительный статский советник Алексашин произносит это слово в точности, как мифологический герой сахалинских страшилок и хорроров — генеральный секретарь Михаил Сергеевич Горбачёв. Но мы-то с вами доподлинно знаем, что никакого Горбачёва в реальности и в помине не было.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге

ОСТРОВЪ САХАЛИНЪ ​возможные​ мотивы. Часть первая. Сахалинъ почти не виденъ

ОСТРОВЪ САХАЛИНЪ ​возможные​ мотивы. Часть первая. Сахалинъ почти не виденъ

Часть первая. Сахалинъ почти не виденъ

Глава первая. Светлейший князь

1. Всеволод Владимирский

2. тайные покровители

3. выбор

4. дилемма

5. в точности, как пушкинский персонаж…

6. консул Мещерский

7. реальное шапито

8. стеклянные глаза другого

9. шапито продолжается

10. на палубе

11. остров Сахалин

12. наследство с отягощением

Глава вторая. Свежая кровь

1. безрыбное место

2. здесь и сейчас

3. накануне

4. в противоположном углу

5. перед отплытием

6. паром

7. неравнодушный гражданин

8. свежая кровь

9. в ожидании прибытия

10. по прибытии

11. о человеческом

12. на пороге

Глава третья. Первые шаги

1. терминал

2. новые люди, некоторые из которых нам уже вполне известны

3. другие, еще не настолько знакомые нам новые люди

4. утренние посетители злачных мест

5. полоумный профессор, маленькая балерина, особы приближенные к Императору и рыцарь Печального Образа

6. коллежский советник

7. нить повествования сбивается, путается, истончается и кажется вот-вот лопнет…

8. планы относительно будущего

Глава четвёртая. Союз общей судьбы

1. история и будни некоего проповедника

2. консул Румянцев

3. молодые люди, твёрдо знающие что к чему

4. нужные люди

5. звон в темноте

6. ненужные люди

7. фонд «Союз Общей Судьбы»

8. еще одна версия общей судьбы

9. у пэйви

10. команда мечты

11. и еще пару слов об общей судьбе

12. крот

Глава пятая. Между чувством и долгом

1. дела семейные

2. открывающиеся обстоятельства

3. ящик Пандоры

4. поиски консенсуса

5. поиски консенсуса (продолжение)

6. клубок разматывается

7. поиски консенсуса (окончание)

8. коллекция метрономов

9. Венедикт Смит

10. секреты пестелева дома

11. власть и общество

12. общество и власть

ОСТРОВЪ САХАЛИНЪ возможные мотивы. Часть первая. Сахалинъ почти не виденъ

ОСТРОВЪ САХАЛИНЪ возможные мотивы. Часть первая. Сахалинъ почти не виденъ