Остров Пьяного Бога:Том 1 . Шторм в стакане

Глава 1 «Паром дураков, или Как я променял Excel на багор»

Глава 1. Визитная карточка из багра

Паром вонзился в причал с таким звуком, будто боги уронили гигантскую алюминиевую ложку в пустую кастрюлю. Я висел на ледяных поручнях, чувствуя, как желудок пытается совершить харакири без моего согласия. Перед глазами всё плыло. Море было цвета ядерной депрессии — кислотно-зеленое, густое, оно пузырилось так, словно кто-то открыл внизу тысячу бутылок выдохшегося шампанского.

— Держись крепче, городской! — проорали над ухом сквозь вой ветра.

Я успел только повернуть голову. В лицо мне летел стальной крюк на длинной рукояти. Резкий рывок за воротник дорогого льняного пиджака. Законы физики взяли выходной. Я пролетел три метра над кипящей водой спиной вперед и впечатался в деревянный настил пирса. Воздух выбило из легких вместе с остатками достоинства.

Когда я смог разлепить веки, прямо перед моим носом проплывал кабриолет мэра соседнего города. Машина сделала элегантную бочку, булькнула пузырьковым вздохом и скрылась под водой. Всплыла только антенна с болтающимся брелоком в виде кота-неудачника. Над местом крушения возвышался портовый кран. В кресле оператора сидел огромный рыжий кот. Он лениво зевнул, небрежно дернул рычаг, и многотонный контейнер с надписью «СЕЛЬДЬ ТИХООКЕАНСКАЯ» сорвался с тросов. Контейнер приземлился точно на крышу уходящего под воду кабриолета. Отличное начало карьеры, — подумал я. — Меня чуть не утопили, чтобы спасти тачку чиновника.

Надо мной нависла девушка. На ней был тяжелый рыбацкий плащ, застегнутый ровно настолько, чтобы это считалось одеждой, а под ним — купальник-бикини, которому было абсолютно наплевать на морскую авиацию. В руках она сжимала тот самый багор.

— Добро пожаловать на остров Сэкидзоку. Багаж утоп? — М-мои... мои сумки... там... — Забудь. Если твой багаж был умнее тебя, он уже сам доплыл до таможни. Подъем. Бар закрывается через час, а мне нужно покрыть убытки за машину мэра.

Она рывком поставила меня на ноги. Вернее, попыталась. Левая нога была босой. От правой остался лишь жалкий язычок кожи, прилипший к носку, и подошва, напоминающая размокший картон. Я посмотрел вниз. Вода залива пузырилась вокруг моих ступней, издавая тихое шипение открываемой газировки.

— Что это за дрянь? — прошептал я, ощупывая остатки обуви. — Местная минеральная водичка. Слегка ферментированная, — буднично ответила Рина, швыряя мне резиновые сапоги сорок пятого размера. Они болтались на моих ногах, как ведра на корове. — Совет дня, городской. Если решишь помыть руки — сначала сними обручальное кольцо. И зубы тоже лучше вынуть. У нас тут кальций растворяется быстрее сахара.

Мы шли по главной улице острова. Хотя улицей это назвать было сложно — скорее, тропа между сараями, пахнущими йодом, отчаянием и жареным кальмаром. Вместо фонарей здесь висели рыболовные поплавки размером с колесо трактора, светящиеся мертвенно-бледным светом. Я споткнулся о корень и наступил в лужу у обочины. Раздался громкий ПУФ. Вода вокруг сапога мгновенно побелела, превратившись в плотное, пружинящее желе. Подошва начала тихо потрескивать, разъедаемая местной химией.

— Кислотность сегодня повышенная, — бросила Рина через плечо, даже не сбавляя шаг. — Ускорься, пока пальцы не растворились. — Как вы здесь живете?! Здесь же магия лезет из каждой щели! — Это не магия, идиот. Это побочный продукт ферментации водорослей. Мы просто бухаем всем архипелагом последние двести лет, вот почва и пропиталась. Осторожно, сосулька.

Я едва успел увернуться от острого сталактита из замерзшей морской соли, который рухнул сверху, пробив дыру в деревянном тротуаре. Запах стоял такой, что хотелось дышать через противогаз.

Трактир «Плавник дракона» выглядел как сарай, который пытались сжечь трижды, но каждый раз забывали вовремя оплатить счет за бензин, и огонь гас от тоски. Внутри горела одна тусклая лампа, отчаянно борющаяся с мраком. За стойкой, положив голову на скрещенные руки, спал местный оболтус Дзиро. Его волосы цветом напоминали старую болотную тину.

Рина швырнула мне грязную тряпку. — Твоя задача — отскрести барную стойку. Там засохла чья-то молодость. Справишься — дам ужин. Не справишься — станешь ужином.

Я взял ведро. Налил воды из-под крана. Опустил туда тряпку. Вода в ведре загустела на глазах. Она приобрела изумрудный оттенок и запах свежего базилика. Когда я поднял руку, пытаясь вытащить тряпку, со дна поднялось всё ведро целиком. Вода превратилась в плотное, упругое желе. Оно держало форму.

— Оно... пульсирует, — констатировал я, тыкая пальцем в зеленую массу. Желе чавкнуло в ответ. — Поздравляю, ты сделал джем для завтрашних тостов, — раздался сонный голос Дзиро из-за стойки. Парень даже не поднял головы. — Только не ешь его. Тот, кто ест мармелад со стойки, следующие сутки видит мысли креветок. Поверь, они думают исключительно о налогах и курсе валют. Скучные твари.

Следующий час превратился в пытку. Ведро-желе намертво приклеилось к моей руке. Каждый шаг сопровождался влажным чавканьем. Я пытался поставить его на пол, но проклятая субстанция работала как пружина — ведро отпружинивало и больно било меня по затылку.

А потом весь остров вздрогнул. Сначала легкая вибрация под ногами. Потом сильнее. Со стен бара посыпались сушеные сардины, градом застучав по полу. Огромный бумажный фонарь закачался так, будто здание стояло на спине гигантского кита во время приступа эпилепсии. Стаканы на полках зазвенели мелодию «Танец с саблями».

— Землетрясение?! — крикнул я, хватаясь за шатающуюся колонну. — Тише, — морщась, процедила Рина. Она приложила ухо к липкому полу. — Нет. Просто Каппа ворочается. Спит без задних лап двое суток, нажрался нашего экспортного сакэ. Сейчас успокоится.

Как по команде, дрожь прекратилась. Но с потолка упала одинокая капля чего-то черного, густого и вязкого. Она шлепнулась мне точно на макушку. Я стер её пальцами. Масло. Старое рыбье масло.

Ночь встретила меня в комнате, которая когда-то, возможно, была кладовкой для сетей. Стены покрывала фосфоресцирующая плесень. Она складывалась в узоры биржевых котировок — цифры росли и падали прямо на обоях. Из потолка торчали щупальца каких-то тварей, которые деловито крутили вентиль трубы. Труба фыркала и периодически плевалась кипятком.

Мой смартфон лежал на тонком футоне. Сети ожидаемо не было. Зато пришло сообщение. Оно прорвалось через все протоколы безопасности этого сумасшедшего места:

[Контроль Кредитов]: ЗАЕМЩИК СЭРИДЗАВА. МЫ ЗНАЕМ, ЧТО ВЫ ВЫЖИЛИ ПОСЛЕ КРУШЕНИЯ ПАРОМА. ВАША ЗАДОЛЖЕННОСТЬ НАЧИСЛЯЕТ ПРОЦЕНТЫ ДАЖЕ В РАЮ. КУРЬЕР БУДЕТ ЧЕРЕЗ 5 МИНУТ.

Раздался настойчивый стук в дверь. Дзэн-бам. Дзэн-бам. Так стучат судебные приставы, гробовщики и очень сердитые дятлы. Сердце пропустило удар. Я подошел к двери на ватных ногах. Открыл. На пороге, шевеля усами, сидел гигантский камчатский краб. На его панцире был закреплен портативный терминал оплаты картой. В клешне зажат желтый конверт с красной печатью «ИЗЪЯТО». Крабы-курьеры службы взыскания были самой дешевой франшизой корпорации. Видимо, им не нужно платить сверхурочные.

— Ваша подпись кровью или бесконтактно? — щелкнул клешней краб, протягивая мне стилус.

Я медленно закрыл дверь. Прислонился к ней спиной, слушая недовольное царапанье когтей по дереву и звук наклеиваемого снаружи уведомления о выселении. Опустил взгляд на свои голые ноги. Затем подошел к единственному окну. Штор не было. Прямо за стеклом, в кислотно-зеленой воде залива, плавала огромная лысая голова. Глаза закрыты. Из носа идет пузырек воздуха. Голова переворачивается на другой бок, тяжело, как затонувшая баржа. От этого движения по гавани проходит новая волна, едва не смывшая одинокую лодку местного рыбака. Где-то вдалеке протяжно и тоскливо завыла туманная сирена.

Макото оседает на пол. Прямо в липкую жижу неизвестного происхождения. — Я думал, это будет курорт... — шепчет он в пустоту.

Глава 2 «Швабра-апокалипсис».

Утро на острове Сэкидзоку началось не с пения петухов, а с оглушительного треска бамбука и звука чего-то тяжелого, рухнувшего в металл. Макото открыл глаза. Прямо над его лицом нависал ржавый потолочный крюк, с которого обычно свисали связки сушеного перца.

Он сел рывком. Голова была подозрительно легкой, словно наполненной гелием, а во рту стоял вкус дохлого кальмара, дешевого пластика и вчерашних ошибок. Он так и уснул прямо на футоне, даже не сняв чужие резиновые сапоги сорок пятого размера, которые вчера едва не сожрали ему ноги.

— Подъем, городской! — дверь с грохотом ударилась о стену. На пороге стояла Рина. Она выглядела так, словно уже успела подраться с тайфуном и победить нокаутом в третьем раунде. — Дзиро опять уронил бак для помоев. Иди вытаскивать, пока эта дрянь не съела мою собаку.

Двор позади «Плавника дракона» напоминал поле боя после химической атаки. Огромный алюминиевый чан лежал на боку, извергая клубы густого пара с запахом гнилых водорослей и несбывшихся надежд. Дзиро сидел на перевернутом ведре, прижимая к груди пакет со льдом. Лед стремительно таял, окрашивая его футболку в цвета мокрого осьминога, страдающего экземой.

— Это был несчастный случай, — заныл Дзиро, когда Макото подошел ближе. — Бак просто... обиделся. У него вчера был тяжелый день, я сказал ему, что нержавейка — это прошлый век, он вспылил. — Ты разговариваешь с мусором? — уточнил Макото, пытаясь приподнять ледяной край бака. Металл обжег пальцы холодом, как жидкий азот. — Не с мусором, а с утварью! Всё на этом острове живое, если присидится пару часов. Дерево помнит топор, камни помнят волну, а этот бак помнит, как мой дедушка блевал в него на выпускном. Он злопамятный, шеф. Чувствую, сегодня борщ будет отдавать обидой.

Рина сложила руки на груди, игнорируя грязь под ногтями и свежий синяк на скуле. — Ладно, лирики закончились. Инструктаж номер два. Бар начинается здесь, — она ткнула носком ботинка в грязные доски настила. — Твоя задача — поддерживать чистоту. Видишь воду? Под навесом, где стояли пустые бочки, действительно натекла лужа. Обычная дождевая вода. — Мой её. Чтобы блестела. Если найдешь там утопленника — кидай в котел, сегодня рыбный день, всё равно никто не заметит разницы. Вопросы? — Чем мыть? — спросил Макото, чувствуя себя участником странного социального эксперимента по выживанию идиотов. — Шваброй. Ведром. Водой. Господи, ты же повар, неужели в твоем мишленовском ресторане полы сами мылись от одного твоего пафосного вида?

Макото стиснул зубы так, что скрипнула эмаль. Ему казалось, что унижение стало главным местным деликатесом, подаваемым перед основным блюдом.

Инвентарь нашелся в каморке за барной стойкой. Деревянное ведро с облупившейся эмалью и швабра, которая, судя по запаху, сама состояла из протухшей рыбы и сожалений. «Это просто работа», — убеждал себя Макото, макая тряпку в ведро с чистой водой, которую он принес из колонки. — «Помыть пол. Элементарная физика. Я отмывал жир с плит Гордона Рамзи, я справлюсь с дождем».

Он опустил швабру в лужу. Раздался тихий, почти музыкальный дзынь, похожий на звук касания хрустального бокала дорогим перстнем. Макото нахмурился. Вытащил швабру обратно. Вода на тряпке больше не была жидкой. Она превратилась в плотный, полупрозрачный кисель нежно-зеленого цвета. Текстура напоминала мармеладных червяков высшего качества. Вода затвердела. Прямо в ведре рос кусок желе размером с футбольный мяч, медленно пульсирующий в такт дыханию острова.

— Что за чертовщина... — Макото осторожно потыкал массу пальцем. Желе упруго спружинило и издало довольное бульк. Запахло свежим базиликом, йодом и чем-то неуловимо алкогольным. — Эй, шеф! — крикнул снизу Дзиро. — Ты зачем наш завтрашний десерт разлил? Одэн-баа придет через час пробовать пудинг, она нас четвертует!

Макото проигнорировал его. Он решил избавиться от этой липкой мерзости цивилизованным путем. Он поднял швабру повыше, чтобы вытряхнуть кисель на землю. И вот тут законы гравитации решили взять бессрочный отпуск. Швабра вырвалась из рук вверх. Но она не улетела в небо одна. К деревянной перекладине намертво приклеилась тряпка. А к тряпке — рука Макото. Рывок был мягким, но неумолимым. Никакой боли, только чувство абсолютной неправильности происходящего. ХРУСЬ. Звук ломающейся логики мира. Макото почувствовал, как ноги отрываются от пола. Его тело плавно, со скоростью поднимающегося дрожжевого теста, устремилось к потолочным балкам.

— Я НЕ ХОТЕЛ! — успел выкрикнуть он, прежде чем впечататься спиной в дерево. Раздался влажный, хлесткий шлепок. По спине растеклось что-то холодное и склизкое — видимо, гнездо местных тараканов решило сменить прописку. Макото висел вниз головой, прикованный проклятой шваброй к потолку. Его дорогой (пока еще) костюм теперь украшала гирлянда из застывшего зеленого агара. Волосы свисали вниз, щедро орошая посетителей остатками утренней слюны.

Обслуживание класса «Люкс-перевертыш» Первая вошла пожилая леди в соломенной канотье и с таким количеством жемчуга на шее, что хватило бы выкупить весь остров. — О, тематический день? Акробаты? — вежливо поинтересовалась она, глядя на бледное лицо Макото, находящееся аккурат на уровне ручки её зонтика. — Мне как обычно, Мисо-суп дня. Только передайте повару, что вчерашний угорь смотрел на меня слишком грустно. Я отказываюсь есть еду с комплексами. — Бу-у-э... — промычал Макото. Желудок протестовал против законов физики, угрожая вывернуться наизнанку прямо на её шляпку.

Следующие три часа стали самым сюрреалистичным опытом в его жизни. Работать приходилось шеей и плечами. Наклониться вниз было невозможно — вес тела тянул назад, угрожая вывихом позвоночника или разрывом мышц. Макото приспособился ловить монеты зубами, когда посетители бросали их в банку для чаевых. Звон металла о зубы стал новым саундтреком бара. Если нужно было вытереть стол, он раскачивался на швабре, как маятник Фуко в сумасшедшем доме, размахивая свободной рукой с тряпкой. Один раз он попытался дотянуться до стойки, чтобы налить чай, но задел ногой люстру. Люстра оборвалась и упала точно в кадку с фикусом. Фикус закричал человеческим голосом: «Я не подписывался на эвтаназию!» — выдрал корни из земли и бодро упрыгал на улицу, хлопнув дверью.

Дзиро катался по полу, держась за живот. Слезы текли по его лицу. — Лицо! Посмотри на его лицо! Оно фиолетовое! Шеф, тебе помочь? Может, перевернуть здание вверх ногами, чтобы ты встал нормально? — Заткнись... и... прими... заказ номер семь... — хрипел Макото, балансируя на одной точке опоры. Пот заливал глаза, смешиваясь с зеленым желе. Гравитация стала его личным врагом, похуже коллекторов.

Беда не приходит одна. Дверь распахнулась, впуская порыв ветра и старика Ичиро. Глава рыбацкого кооператива вошел уверенно, сделал два шага вперед, кивнул Рине и... продолжил идти. По воздуху. Примерно в метре двадцати от пола. Старик блаженно улыбался, разглядывая трещины в потолке, будто любовался фресками Сикстинской капеллы. — Доброе утро, молодежь! — бодро поприветствовал он пространство. — Ох, и высоко нынче звезды. Никогда не замечал, что вон та трещина похожа на голую бабушку с веслом. Очень эротично.

Рина вздохнула так тяжело, что чуть не сдула пену со стакана сидра всем присутствующим. — Опять перебрал «Особой партии». Говорила же, мешать её с рассолом от огурцов нельзя, антиграв смещается к затылку. Теперь центр масс ищет пятый угол. — Где он должен быть? — выдавил Макото, пытаясь удержать равновесие. От прилива крови к голове в ушах шумело, как в стиральной машине. — Обычно внизу. Но сейчас твой внутренний компас сломался вместе с моим терпением.

Проблема обнаружилась, когда старик Ичиро направился в уборную. Уличный туалет типа «скворечник» находился на краю обрыва. Ичиро, пребывая в вертикальном положении относительно земли, но горизонтальном относительно досок пирса, прошел аккурат над дыркой в полу туалета. Его ноги оказались ровно над бездной. — Ой, — философски заметил Ичиро, зависнув задом над пятиметровой пропастью. — Кажется, я потерял почву под ногами. И ключи тоже. Вон они летят.

Началась операция спасения. Дзиро схватил деда за щиколотки. Картина маслом: Дзиро лежит животом на грязном, пахнущем аммиаком полу сортира, красный от натуги, и держит за ноги висящего вниз головой (относительно здания) старика, который при этом продолжает читать спортивную газету. — Дзиро, тяни! — командовала Рина, подпирая плечом косяк двери. — Он тяжелее, чем мои долги перед якудза! — скулил Дзиро. — Дед, может, выпьешь рюмочку для веса? Центр тяжести сместится в кишки! — Не трогай мое пищеварение, сопляк! — огрызнулся Ичиро, переворачивая страницу газеты. — О, смотри, акции тунцового фонда падают. Надо продать, пока бабушка не увидела...

К четырем часам дня Макото перестал чувствовать шею. Его вестибулярный аппарат официально сдался, написал заявление об увольнении и ушел в запой. Когда колокольчик над дверью издал мерзкий, официальный звон, от которого у нормальных людей дергается глаз, Макото даже не повернул головы. Он знал этот тип людей. Сухой, серый, пахнущий пылью архивов и несбывшимися мечтами маленького мальчика. Налоговый инспектор.

Мужчина в мятом бежевом плаще окинул взглядом бар. Его взгляд скользнул по разбитой люстре, по убегающему фикусу (который пытался заглянуть в окно), по Дзиро, все еще державшему деда за ноги посреди улицы, и остановился на Макото. Инспектор медленно достал блокнот в кожаной обложке. — Так-так. Левитация персонала включена в прайс-лист или это акция «день открытых нервов»?

Сердце Макото рухнуло куда-то в район аппендикса. Если лицензию аннулируют сейчас, кредиторы заберут его почки быстрее, чем он успеет сказать слово «банкотал». Нужно спрятать улики. На стойке, рядом с кассой, стояла непочатая бутылка того самого экспортного сакэ. Если ревизор увидит этикетку без акцизной марки тюрьмы Идзуми, им конец.

Макото дернулся. Резкое движение вниз. Тряпка-швабра предательски скрипнула на потолочной балке. Клейкая масса начала растягиваться, издавая звук рвущейся резины. Он понял, что падает. За долю секунды до удара об пол, действуя на чистых инстинктах выживания официанта, спасающего фарфор, он выбросил свободную руку вбок. Пальцы сомкнулись на стекле бутылки.

Пол встретил его жестко. Звук удара совпал со звоном разбивающегося стекла. Макото лежал на спине, глотая пыль и осколки. Над ним, закрывая свет, навис ревизор. А между зубов Макото, царапая язык острыми краями, оказался пластиковый дозатор от горла бутылки. И следом за ним — горячая, обжигающая жидкость. Густой, маслянистый, пахнущий столетней сливой, плесенью и грехами предков алкоголь хлынул в пищевод.

Мир мигнул. Звуки исчезли. Остался только низкий гул, похожий на работу трансформаторной будки. Макото моргнул. Перед глазами всё плыло, но теперь контуры предметов светились ядовито-фиолетовым светом, словно кто-то включил ультрафиолетовую лампу в борделе. Он посмотрел на свои руки. Сквозь ладони был виден узор досок. Его кости мерцали голубоватым неоном. Кровеносные сосуды горели красными нитями.

Макото медленно поднялся. Ноги дрожали, но левитации больше не было. Зато зрение изменилось навсегда. Он взглянул на инспектора. Внутри серого человека клубился черный смог долгов, просроченных отчетов и нереализованной злобы на жену. А в нагрудном кармане плаща пульсировало яркое красное пятно — то ли сердце, то ли кошелек. Теперь они выглядели одинаково.

— Я вижу вашу ауру, — прохрипел Макото. Голос звучал низко, вибрируя на частоте распада алкоголя. — У вас карма забита штрафами. И ваша жена вам изменяет с аудитором из префектуры. У него вставная челюсть и пахнет корвалолом.

Рина тихо ойкнула и полезла под стойку за святой водой. Дзиро отпустил ноги деда. Старик Ичиро благополучно приземлился пятой точкой на дно выгребной ямы с радостным всплеском, сообщив вселенной, что водичка теплая. Ревизор впервые за двадцать лет службы побледнел до состояния офисной бумаги категории «Снегопад».

— Это... это несанкционированное использование магии чтения мыслей! Экстрасенсорика без лицензии! — просипел он, отступая к двери задом наперед. — Нет, — Макото шагнул вперед. Светящиеся глаза излучали абсолютную уверенность человека, которому уже нечего терять, кроме цепей. — Это инвентаризация вашей души. Итак, пункт первый: почему у вас носки разного цвета? Один серый, другой синий. Два веселых гуся.

Глава 3 «Опера одного бульона»

Городской рамен — это религия. Это точный, выверенный до миллиграмма баланс свинины, щелочной лапши и соевого соуса. Для Макото приготовление идеального тонкоцу было сродни игре на скрипке Страдивари.

На острове Сэкидзоку идеальный рамен считался государственной изменой.

Проблема номер один называлась «Рынок». Проблема номер два носила имя Одэн-баа — главы местного рыбацкого кооператива, женщины размером с рояль и характером глубоководной мины.

Макото шел по рыбному ряду с плетеной корзинкой, чувствуя себя куском торта в клетке с медведями. Ему нужна была обычная свиная грудинка. Не копченая плавником морского черта. Не маринованная в слезах девственницы-каппу. Просто кусок мяса. — Посторонись! — взвизгнула торговка зеленью, когда мимо пронесли лоток с шевелящимися осьминогами. Осьминоги были недовольны логистикой и плевались чернилами в особо наглых чаек.

Макото нашел то, что искал. Улыбчивый мясник уже тянулся огромным тесаком к прекрасному, мраморному пласту брюшины. — Мне вот этот килограмм, пожалуйста, — вежливо сказал Макото, доставая кошелек.

Воздух замер. Чайки замолчали. Даже вода в заливе перестала пузыриться. Из-за угла медленно выплыла Одэн-баа. Она опиралась не на клюку, а на гигантский шампур для кальмаров. На голове у нее красовался потертый берет французского иностранного легиона.

— А ну положил клешню от кошелька, городской, — прохрипела она так, что желе в лужах пошло рябью. — Этому поросенку мы готовим другие проводы. Он пойдет в «Усилитель вкуса». — Я плачу йенами, — попытался возразить Макото. — Свободный рынок... — Свободный рынок утонул вместе с паромом, на котором ты приехал! — Бабушка перехватила шампур как алебарду. — Здесь едят магию. Хочешь суп? Добавь слезоточивую рыбу! От неё слезы текут ручьями, а вкус такой, что боги просят рецепт!

Макото посмотрел на рыбу. Рыба смотрела на него в ответ шестнадцатью глазами и явно планировала месть за эволюцию. — Я повар. Я использую только чистые ингредиенты. Никакой магии в кастрюле.

Это была ошибка уровня «наступить на хвост спящему тигру». Одэн-баа прищурилась. По её лицу прошла волна, превращающая миловидную старушку в генерала перед штурмом Рейхстага. — Взять его, девочки!

Дальнейшее напоминало сцену из «Миссия невыполнима», если бы Том Круз был заменен на стаю пингвинов-убийц. Со всех сторон ринулись бабушки. Они двигались поразительно быстро для существ, чьи колени должны были рассыпаться еще в эпоху Эдо. Слева зашли близняшки с сетями для ловли летучих рыб. Справа блокировала путь владелица ларька с васаби, размахивая теркой размером с лопату могильщика.

— Стоять! — визжала Одэн-баа, дирижируя побоищем. — Руби ему пути к отступлению! Дзиро, кидай селедку! Дзиро, который зачем-то ошивался здесь вместо работы, испуганно икнул и метнул в Макото здоровенную скользкую рыбину.

Макото нырнул под прилавок с морскими огурцами. Огурцы возмущенно сжались, брызнув водой. — Вы с ума сошли?! Это же просто мясо! — орал он, перекатываясь между корзинами с морской капустой. Ламинария попыталась схватить его за штанины, требуя алиментов. Бабушки взяли его в клещи. Сети взвились в воздух, сверкая на солнце, словно паутина гигантского паука-садовода.

И тут произошло чудо идиотизма. Дзиро, которому очень не хотелось платить штраф за разбитый бак (из прошлой главы), сорвал с ближайшего забора связку сушеной рыбы. Обмотался ею. Натянул на голову авоську с протухшим угрем. И, завывая голосом умирающего банши, выскочил прямо перед строем бабушек. — ВЕЕЕЧЕРА МОЯ ДУША УПЛЫЛА В ОКЕАН! — ревел Дзиро, дергаясь в конвульсиях. — Я МЕРТВЫЙ ОСЕЛЕДЕЦ! БОЙТЕСЬ МОЕЙ СКЛИЗИ!

Одэн-баа замерла. Старухи перекрестились. Концепция появления призрака селедки-мстителя не входила в их утренний график. — Свят-свят, — прошептала одна из близняшек, опуская сеть. — Говорили мне мама, не ешь ту печень... Зараза заразная лезет. Пока дух проклятой сельди отвлекал внимание спецназа пенсионеров, Макото совершил тактический прорыв через ряды водорослей. Он бежал так, как не бегал даже от коллекторов.

Дом встретил его запахом озона и грядущего позора. Макото поставил кастрюлю на старую газовую плиту, которая подозрительно гудела гимн Советского Союза. Он строго следовал рецепту. Свинина. Вода. Лук. Никаких жабьих бородавок. Никакой рыбы, вызывающей истерику. Он уменьшил огонь до минимума. Накрыл крышкой. Теперь нужно ждать шесть часов.

Чтобы успокоить нервы, Макото начал нарезать овощи. Его движения были точными, острыми — островок порядка посреди безумия. Внезапно крышка кастрюли дрогнула. Раздался низкий, вибрирующий звук. Нота "До". Макото обернулся. Крышка приподнялась. Из-под неё вырвалось облачко пара, пахнущее оперным театром и жиром.БУМ-М-М.Кастрюля вдохнула полной грудью. И запела. Это был мощный баритон, переходящий в драматический бас. Кастряля выводила арию Каварадзаки Фудзитаро о несчастной любви гейши и рикши. Причем бульон внутри ритмично бурлил в такт музыке.

— Да чтоб тебя! — Макото бросился к плите. Попытка снять крышку закончилась тем, что бульон затянул финальную ноту «Тоски» Пуччини так громко, что в окнах задрожали стекла. С потолка посыпалась труха. В стену соседней комнаты забарабанили кулаками. — ЗАТКНИТЕ ВАШЕГО КАРУЗО! — проревел голос Рины откуда-то сверху. — У МЕНЯ ТЕМПЕРАТУРА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТЬ, Я ХОЧУ УМЕРЕТЬ В ТИШИНЕ!

Макото заметался. Он пытался накрыть кастрюлю подушкой, но подушка мгновенно пропиталась жирной влагой и теперь тоже тихо подвывала вторым голосом. Он лил холодную воду в раковину, надеясь заглушить звук, но опера перешла в крещендо. Соседи начали колотить по трубам отопления ломом.

Дверь бара распахнулась. На пороге стояла Рина. Белая как смерть, завернутая в три шерстяных одеяла. Её волосы стояли дыбом, создавая вокруг головы статическую ауру. Нос покраснел, как маяк. Она обвела взглядом разгромленную кухню, воющую кастрюлю и бледного Макото с половником наперевес. — Шеф... — просипела она. В этот момент она чихнула.

Звук был похож на выстрел корабельной гаубицы. Волна сжатого воздуха ударила во все стороны разом. Магнитный держатель ножей над плитой жалобно звякнул и оторвался от стены. Стальной дождь обрушился на Макото. Три тяжелых шеф-ножа вошли в дерево по рукоятку, прибив рукава его рубашки к стене рядом с его головой. Еще один аккуратно срезал лямку фартука. Последний вонзился в сантиметре от его промежности, пригвоздив полу халата к табуретке.

Рина шмыгнула носом. Посмотрела на прикованного к стене Макото. Посмотрела на поющую кастрюлю. И потеряла сознание. Тихо осела на пол, укрывшись одеялами, как коконом.

Макото остался висеть. Слева пел бульон партию Скарпиа. Справа сопела во сне больная девушка. Прямо перед лицом покачивался остро заточенный металл. «Спокойно, — подумал он. — Это просто среда обитания».

Прошло двадцать минут. Кастрюля взяла перерыв на поклоны. Макото понял простую вещь: жалость к себе здесь не работает. Если он хочет выжить и выплатить кредит, он должен стать частью этого хаоса. Должен управлять им.

Он подошел к стене. Аккуратно, стараясь не делать резких движений, чтобы не натягивать ткань (ножи всё ещё были там), он достал из кармана свои личные палочки для еды. Карбоновые, идеально сбалансированные. Единственная вещь, которую таможня пропустила в виде исключения.

Рина застонала во сне. Макото повернулся к ней. Он зацепил край одеяла кончиком палочки. Легкое движение кисти — одеяло соскользнуло с её плеч, поправляя складки. Он взял миску с рисом, стоящую на столе. Обычным движением взять миску рукой он не мог — рукав пришпилен. Макото вытянул руку. Поймал край миски палочками. Перенес её. Поставил. Ни одной крупинки не просыпалось.

Затем началось шоу. Заказы полетели в зал. Макото стоял у раздачи. Тарелки больше не летали сами по себе — они скользили по невидимой воздушной подушке, управляемые двумя деревянными щепками в руках Макото. Он хватал горячий горшок с ухой за ушки палочками, крутил его в воздухе, выкладывал на деревянную лопатку куски рыбы, орудуя ими как хирургическими щипцами. Когда клиент попросил кетчуп, Макото перевернул бутылку вверх дном и поймал густую красную каплю точно на зубчики вилки клиента, используя вторую пару палочек как отражающий щит.

Дзиро, вышедший из зала, открыл рот. Выпавшая оттуда сигарета прожгла дыру в линолеуме. — Ты... ты выглядишь как киберпанк-богомол, — выдавил он. — Заткнись и неси стаканы, — бросил Макото, элегантно разделывая краба в воздухе. Палочки мелькали со скоростью крыльев колибри. — И скажи бабушкам, что завтра я куплю их слезоточивую рыбу. Но добавлю её ровно одну чешуйку. Посмотрим, как они запоют тогда.

Где-то на кухне обиженно всхлипнула кастрюля, начиная исполнять грустную балладу безработного самурая. Макото улыбнулся уголком рта. Впервые за две недели на этом острове он чувствовал себя дома.

Глава 4. PR-агентство «Белая Чайка»

Любовь — это тяжелое психическое заболевание, сопровождающееся потерей инстинкта самосохранения и деградацией вкусовых рецепторов. Дзиро заболел ею в тяжелой форме еще утром. Объектом инфекции стала Рина, которая вторые сутки лежала в гамаке на втором этаже, пылая жаром, как печка-буржуйка, и хрипела проклятия чайкам за окном.

Дзиро решил, что лучший способ впечатлить девушку, находящуюся при смерти — это принести ей алкоголь столетней выдержки. Тот самый, из бочки №4, который они прятали от ревизора. «Эпоха Мэйдзи» пахла кораблекрушениями, порохом и несбывшимися мечтами императора. Дзиро посмотрел на бутылку, потом на бледное лицо Рины. — Это ради твоего иммунитета, шеф, — пробормотал он себе под нос, оправдываясь перед Макото, который пытался починить ножку стула с помощью жвачки и молитвы. — Медицина тут бессильна, нужна тяжелая артиллерия. Он опрокинул стопку.

Мир моргнул. Цвета стали ярче. А затем до Дзиро донесся звук, похожий на скрежет пенопласта по стеклу, только прямо внутри черепной коробки.<Ка-а-ак же вы меня достали, двуногие мешки с чипсами>.Дзиро замер. Он посмотрел наверх. На стропилах сидела жирная белая чайка. Она чистила перья, но глаза её следили за людьми с выражением кассира в конце двенадцатичасовой смены. — Ты... ты сейчас подумала? — прошептал Дзиро. Чайка прекратила чистить перья. Медленно повернула голову на сто восемьдесят градусов (как в фильмах ужасов) и посмотрела прямо ему в глаза.<Да, гений. И я думаю, что тот парень в красной футболке кинул мне соевый соус вместо кальмара. Я хочу видеть его страдания.>

Дар речи птиц оказался не благословением. Это была круглосуточная трансляция токсичного корпоративного чата. Выяснилось, что:

Все чайки острова ненавидят туристов.Они считают людей бесплатными автоматами по выдаче вредной еды.Если человек кидает чипсы со вкусом васаби, он официально объявляется врагом народа и подлежит заклевыванию насмерть.<Умри медленно, любитель острой кухни,> — транслировала стая, плотным кольцом окружая туриста у причала. Турист удивлялся, почему птицы смотрят на него как налоговый инспектор на честную декларацию.

Макото выбежал на крыльцо, привлеченный странным гулом. Небо над заливом Сэкидзоку обычно имело цвет больной печени. Сейчас оно сияло неестественным, радиоактивным лазурным светом. В гавань медленно, грациозно вплывало ОНО. Медуза. Размером с грузовик «Исузу». Её купол переливался всеми оттенками дешевого неона, а щупальца тянулись позади, словно оборванный праздничный серпантин. Она не пыталась никого съесть. Она просто легла на бок посреди фарватера, перекрыв путь всем лодкам. Из центра купола вырвался луч. Не обжигающий, нет. Это был лазер проектор. Медуза начала рисовать на склоне спящего вулкана гигантские смайлики и неприличные надписи про мэра.<Смотрите, смотрите, как светится!> — орали чайки в голове Дзиро. — <Боженька дискотека пришел! Мы хотим рейв!>

Мэр, чья лысина уже успела привлечь одну птичью метку (см. финал), стоял на берегу, зеленея лицом. Рядом прыгал экологический инспектор из прошлой главы. Инспектор размахивал папкой с гербовыми печатями. — По закону параграфа сорок два, аномальная биомасса блокирует судоходство! Вы обязаны её устранить! — Чем?! — взвизгнул мэр. — Уговорами? Или нам вызвать отряд спецназа с мухобойками? Макото смотрел на медузу. Та пускала лазерные блики, пытаясь подсветить проплывающую мимо селедку, чтобы та выглядела «более драматично». И тут Макото вспомнил. Глава 2. Швабра-апокалипсис. Ведро воды, превратившееся в желе.

Токсичное желе всё ещё стояло в углу бара в ведре. Оно слегка пульсировало в ритме диско, впитав флюиды вчерашнего веселья. Макото выскочил на берег с тремя ведрами этой субстанции. — Что ты делаешь, идиот?! — крикнула Рина, высунувшись из окна. От её температуры воздух вокруг неё дрожал, искажая реальность. — Оно тебя растворит! — Нет, — Макото улыбнулся той самой безумной улыбкой человека, которому нечего терять. — Оно сделает горку.

Он начал методично выливать желе на прибрежные камни, ведущие прямо к туше медузы. Желе ложилось идеально ровным слоем. Оно мгновенно застывало, превращаясь в идеальный, скользкий аквапарк кислотно-зеленого цвета. — Эй, красотка! — крикнул Макото, обращаясь к медузе. — Спускайся кататься! Трение ноль! Скорость света! Медуза перестала пускать лазеры. Купол затрепетал. Судя по изменившемуся фону мыслей чаек (<Боженька зовет играть! Боженька добрый!>), существо обладало интеллектом очень радостного лабрадора. Медуза попыталась подтянуться на камнях. Щупальца соскользнули. Тогда она просто плюхнулась пузом на начало горки. Раздался звук, похожий на выстрел из базуки, обернутый в шелк. Ш-Ш-УХ!Гигантское студенистое тело понеслось вниз. Из-за прозрачности казалось, что огромная капля океана решила сбежать от ответственности. Медуза визжала ультразвуком восторга. Она вылетела на середину гавани, подняв цунами, которое сорвало с инспектора парик. Медуза сделала мертвую петлю, исполнила тройной тулуп и остановилась ровно там, где положено — за буйками.<Это было весело! Звезды — пять из пяти! Водовороты отличные!> — просигналила она мыслями через головы чаек. — <Я вернусь в четверг, у меня абонемент!>И медленно уплыла в закат, оставляя за собой радужный шлейф.

Наступила тишина. Только плеск волн и жалобный скулеж мэра, отмывающего лысину в соленой воде. Экологический инспектор сидел на песке без парика. Его голый череп блестел так ярко, что временно ослепил пролетавшего альбатроса. Альбатрос потерял ориентацию. Сделал круг над головой мэра. Цель захвачена. На безупречно чистую после мытья лысину упала увесистая, теплая лепешка идеального белого цвета. Прямо в центр. Чайки в голове Дзиро устроили овацию.<Прямое попадание! Критический удар! MVP сегодняшней кармы — птица Когай!*>Рина засмеялась в окне. Смех перешел в приступ кашля, но впервые за три дня он звучал счастливо. Макото оперся на лопату, которой разравнивал остатки желе. Он посмотрел на свою работу, потом на рыдающего мэра, и понял страшную вещь: кажется, этот остров начинает ему нравиться.

Глава 5 «Заседание мертвецов».

Горячие источники острова Сэкидзоку работали по принципу русской рулетки: никогда не знаешь, получишь ли ты целебный пар или облако сероводорода, пахнущее воспоминаниями утонувшего викинга. Сегодня источнику повезло. Рина лежала в деревянной кадке, погрузившись по подбородок. Пар поднимался от воды, смешиваясь с испарениями её лихорадки. Температура тела девушки составляла примерно сорок градусов по Цельсию, что делало её идеальным обогревателем для всей округи. Местные коты пытались лечь на неё штабелями.

— Ш-ш-ш... уходи, городской... — прошипела она, когда Макото попытался потрогать её лоб ладонью. — Ты расплавишься... я сейчас горячее ядра Земли... — Ты выглядишь как вареный рак, которого предала жена, — констатировал Макото, отступая на безопасное расстояние. — Дзиро обещал привезти врача. — Врач уехал в прошлом году. Сказал, что местная медицина нарушает Женевскую конвенцию, — булькнула Рина, пуская пузырики. — Оставь меня здесь. Если крабы начнут меня есть — кидай им лимоном.

Оставив её дрейфовать между жизнью и смертью, Макото спустился в бар. Вечер пятницы. Зал полон. За стойкой один. Инспектор из четвертой главы вернулся. Видимо, запах страха Макото действовал на него как кошачья мята.

[Саспенс: Холодильник] Инспектор Коро был человеком-футляром. Серый костюм, серый галстук, глаза цвета мокрого асфальта. Он ничего не пил. Просто сидел третий час, заполняя форму №4-БИС мелким, каллиграфическим почерком. — Согласно пункту семь дробь четыре, использование магических ингредиентов в общественном питании требует лицензии класса «Омега», — монотонно бубнил он, не глядя на Макото. — Ваш мармелад со стойки зафиксирован. Ваши летающие тарелки зафиксированы. Ваша левитация персонала... — Это была производственная травма! — пискнул Макото, протирая стакан, который отчаянно пытался превратиться в морского конька. — Травма аннулирует лицензию быстрее, чем пожар. Готовьте документы к изъятию.

Сердце Макото пропустило удар. Кредиторы внизу, коллекторы сверху, теперь еще и эта сухопутная акула. Нужно спрятать улику. Ту самую непочатую бутылку сакэ, которую он разбил вчера. Осколки он смел, но дозатор... дозатор мог остаться. Он оглядел бар. Под стойкой? Нет. За бочкой? Банально. Взгляд упал на промышленный холодильник для рыбы. Огромный металлический гроб, покрытый инеем. Макото нырнул внутрь. Там было минус двадцать. Среди рядов замороженных осьминогов и тунцов-мутантов копошился местный таможенник — огромный тихоокеанский осьминог. Он носил фуражку задом наперед и курил воображаемую трубку. — Контрабанда? — сипло спросил моллюск, выпустив чернильное облачко в форме знака вопроса. — Укрываюсь от правосудия, — ответил Макото, забиваясь за ящик с камчатским крабом. — Присмотри за мной. Осьминог философски пожал плечами и выпустил облако в форме налогового кодекса.

Коро встал. Его шаги были бесшумны. Он подошел к холодильнику. Потянул ручку. Ледяной воздух ударил в лицо инспектору. Он заглянул внутрь. Морозный туман скрывал углы. Коро увидел ряды мертвых головоногих. Один осьмиглазый гад подмигнул ему. Инспектор содрогнулся, захлопнул дверь и перекрестился. Магия холодильника работала лучше любой сигнализации. Но пока Коро возился с дверью, Макото, спасая баланс ледяного ящика, случайно задел ногой контейнер. Тот накренился. Бутылка сакэ, забытая на верхней полке, качнулась и полетела вниз. Время замедлилось. Стекло встретилось с кафелем пола «Плавника дракона» со звуком крушения империи. Звяк-дзен-н-н... Коро резко обернулся.

Макото понял: если его поймают с контрабандным алкоголем эпохи Мэйдзи, Рина будет платить штрафы своими органами. Он рванул к выходу. Коро преградил путь. — Стоять. Налоговая полиция. Макото дернулся влево. Коро схватил его за воротник. Ткань затрещала. Паника — плохой советчик. Паника вкупе с адреналином заставила Макото совершить самое глупое действие в своей жизни. Он боднул инспектора в грудь, перевалился через низкий подоконник заднего двора и рухнул в залив.

Вода приняла его жестко. Легкие вспыхнули огнем, требуя вдоха. Но прежде чем темнота забрала его сознание, сработал рефлекс Главы 2. Те две случайные стопки сакэ, проглоченные тогда, перестроили его метаболизм навсегда. Горло спазматически сжалось. Вместо боли в груди возникло странное покалывание. Макото открыл глаза. Он был на дне. Вокруг росли кораллы из старых рыбацких сетей и сапог. Вода не лезла в легкие — она ласково омывала их изнутри, отдавая привкусом выдержанного Шабли и водорослей. Над ним, метрах в десяти вверх, плавал ботинок инспектора Коро. Сам инспектор бегал по берегу, вызывая водолазов и МЧС.

Свет на дне был тусклым, зеленым. Макото поднялся на ноги. Песок хрустел под босыми ступнями как битое стекло. Впереди возвышались остовы затонувших кораблей, обросшие анемонами. Это был настоящий подводный город призраков улова. И жители начали выходить навстречу. Они светились холодным синим пламенем. Их контуры были размыты, чешуя местами отсутствовала, обнажая фосфоресцирующие кости. Призраки протухших тунцов. Самый крупный выплыл вперед. У него не хватало половины морды, а сквозь живот проросла ржавая арматура.<Ты пересолил,> — беззвучно, прямо в мозг, произнес Главный Тун. — *<В моем безвременье соль чувствуется острее. Это личное оскорбление.*> Из тьмы начали подтягиваться другие. Скаты-полуразложенцы. Сардины, сохранившиеся лишь частично. Призрак огромного палтуса, который жаловался на то, что его неправильно филировали.<Заседание профсоюза умертвий объявляю открытым,> — транслировал Главный Тун. — <Повестка дня: жалоба на кухню «Плавника дракона». Кейс номер четыреста двенадцать: роллы с лососем отдают бензином. Кто виноват?>

Макото почувствовал, как жабры на шее гневно трепещут. — Минуту, — сказал он вслух. Пузырьки воздуха красиво поплыли вверх. — Прежде чем линчевать моего су-шефа, давайте разберемся в логистике. Лосось приходит от поставщика Кодзимы. У Кодзимы проблемы с цистернами. Это раз. Во-вторых, рис промывали водой из залива, а сегодня утром дедушка Ичиро опять перебрал «Особой партии» и помочился в лагуну. Вы хотите обвинять во вкусе бензина повара, когда у вас тут общественный туалет?! Призраки замолкли. Синее пламя возмущенно зашипело. Палтус перевернулся брюхом вверх в знак протеста.<Логистика... мы не подумали...> — прошелестел зал. — Именно! — Макото вошел в раж. Он чувствовал себя как на совещании совета директоров, только вместо графиков прибыли здесь были графики гниения. — Вы — сырье! Ваше дело — висеть в небытии и выглядеть фотогенично! А качество продукта зависит от тех, кто стоит у плиты! Я вижу, что вон тот морской еж недоволен температурой заморозки. Так идите и поговорите с компрессором Дзиро, он давно просит повышения оклада!

Макото импровизировал. Он выдавал речь о синергии живого и мертвого, о важности обратной связи и индексации страданий усопших. Он выступал адвокатом дьявола... точнее, адвоката протухшей рыбы. К концу его десятиминутного монолога профсоюз признал правоту менеджмента. Главному Туну назначили компенсацию в виде бесплатной путевки в более холодные слои воды.

— Дело закрыто, — кивнул Макото покойникам. — А теперь извините, у меня живые клиенты кончаются. Он оттолкнулся от дна. Всплывать оказалось сложнее, чем ожидалось — новая физиология тянула его обратно, к собратьям по разуму. Он пробил поверхность воды в трех метрах от берега, аккурат рядом с моторной лодкой инспектора Коро. Инспектор сидел на корме, сжимая в руках кружку с горячим кофе. Его челюсть отвисла настолько, что туда могла залететь средних размеров птица. Макото выдохнул. Из жабр вырвались два облачка светящегося газа. Он вылез на борт лодки, отряхиваясь. Капли воды стекали с его одежды... проходили сквозь ткань и падали на дно лодки уже в виде чистого спирта. — Мертвый? — одними губами спросил Коро. — Временно нет, — вежливо ответил Макото, поправляя воротник. — Но вода отличная. Рекомендую. На вкус как Шардоне девяносто восьмого года, нотки йода и отчаяния. Он шагнул на пирс. Коро механически поднял планшет. Посмотрел на пузырящуюся воду вокруг лодки. Посмотрел на абсолютно сухого, дышащего парня. Затем медленно, дрожащей рукой, записал в протокол осмотра места происшествия:«Причина инцидента: скопление болотного газа. Местные страдают от метеоризма высокой интенсивности. Алкогольных веществ в крови объекта не обнаружено (объект пуст, он сам — алкоголь)».

Макото обернулся. Подмигнул инспектору. Развернулся и пошел в бар, чувствуя, как под кожей приятно пульсирует древняя, пьяная магия этого места.

Глава 6 " Когнитивный диссонанс корги"

В жизни Макото Сэридзавы было много унизительных моментов: объяснение налоговой, почему в отчете вместо цифр нарисован осьминог; ночевка в картонной коробке из-под холодильника; попытка продать почку на «Авито». Но ничто не било по его профессиональной гордости сильнее, чем вид трех парней из района Роппонги, которые пытались купить литр сакэ за пятьдесят тысяч йен.

— Нам нужно самое крепкое, — заявил лидер трио, поправляя очки без диоптрий. На нем был костюм, который стоил больше, чем весь бар вместе с инвентарем. — Мы инвестируем в расширение сознания. Наш стартап по доставке крафтовых слез единорога требует инсайтов. — Это называется «упиться до зеленых чертей», сынок, — буркнул Дзиро, протирая стакан так яростно, словно хотел стереть с него позолоту. — Инсайты обычно приходят в компании белого друга. — Молчать, плебеи! — взвизгнул второй мажор. — У нас есть капитал и видение! Дайте нам «Эпоху Мэйдзи»!

Макото вздохнул. Правила бара гласили: туристам после заката продавать только местный самогон (чтобы они спали как убитые и не мешали спать острову). Но эти трое смотрели на него глазами людей, чей папа владеет половиной Токио. Он достал пыльную бутылку. Откупорил. Парни выпили прямо из горла, передавая сосуд по кругу, как олимпийский огонь глупости.

Это произошло ровно через сорок секунд. Сначала завибрировали их зубы. Затем глаза закатились, оставив одни белки. А потом один из них ткнул пальцем в сторону двери и прошептал: — Братан... они думают, что мы идиоты. У входа в бар сидел местный корги инспектора Коро. Пес носил крошечный светоотражающий жилет и выражение лица человека, которого заставили работать в субботу.<Двуногие снова пахнут забродившим виноградом,> — транслировал пес прямиком в мозг лидера троицы. — *<Тот, в синем галстуке, думает о своей бывшей. Идиот. Она же явно тянет из него деньги. Я бы отгрыз ему штанину, но низзя, этика.*> Лидер выронил бутылку. Сакэ густой струйкой потекло по дорогим брюкам. — Он... он осуждает мой инвестиционный портфель, — просипел парень. — Они все знают! — подхватил второй. — Чайки знали про налоги, а собаки знают про наши крипто-аферы! Господи, да этот дворняга слева считает меня неудачником! Третий парень уже стоял на коленях перед корги, сложив руки лодочкой. — О, великий четвероногий мудрец! Прости нас за отсутствие вкусняшек! Мы недостойны топтать эту планету своими крокодилами!

Идея пришла внезапно, как приступ диареи. Если они могут читать мысли собак... — Почтамт, — выдохнул лидер. — Там стоит новый автомат выдачи посылок. Кодовый замок. Биометрия. Искусственный интеллект. Но собака... Охранник отделения связи действительно был собакой. Огромный черно-подпалый корги по кличке Бубба. Его единственной обязанностью было лежать поперек порога и тяжело дышать. Трое мажоров, покачиваясь, двинулись к почте. Это напоминало сцену из фильма «Одиннадцать друзей Оушена», если бы всех актеров заменили на лабрадоров-гипнотизеров. Они встали полукругом перед Буббой. — Открой нам дверь, смертный, — приказал лидер, пытаясь смотреть псу в левый глаз (считается более мистическим).<Вы пахнете тревогой и дешевым кондиционером для белья,] — ответил Бубба мысленно. — *<Но мне скучно. Валяйте.*> Мажоры переглянулись. План работал! — Используй нос! Нажми кнопку открытия замка! Подчини машину своей воле! Бубба тяжело вздохнул, подняв облачко пыли. Ему было двадцать килограммов веса абсолютной лени. Он встал. Подошел к автомату. Посмотрел на блестящую красную кнопку «PUSH». И просто толкнул её носом.Чпок.Замок щелкнул. *<Готово. Теперь почешите мне пузо. Или я расскажу всем, что вы вчера плакали над рекламой подгузников.*> Мажоры рухнули на колени. Слезы текли по их лицам ручьями. — Он такой умный! — рыдал парень в костюме от Brioni. — Гений! Шерлок Холмс в теле сардельки! Мы не достойны! Они начали чесать Буббу. Все втроем одновременно. Бубба захрапел от удовольствия, перекрыв собой выход. Очередь туристов снаружи начала возмущаться.

Инспектор Коро материализовался из воздуха, как демон канцелярии. В руках — планшет. Лицо цвета свежего цемента. — Попытка взлома государственного имущества! Использование телепатии без лицензии! Организация несанкционированного митинга животных! — чеканил он, заполняя бланк со скоростью пулемета. Тут ветер дунул со стороны порта. Инспектор замер. Его аристократический нос дрогнул. Из кухни «Плавника дракона» выносили мусор. Среди отходов оказался панцирь морского ежа, который утром подавали какому-то блогеру. Ежик был старым, обиженным и выделял ферменты ярости. Коро вдохнул. Его лицо начало стремительно менять цвет: цемент $\rightarrow$ свекла $\rightarrow$ оттенок «Я умираю, но сохраняю достоинство». — Ап-чхи-и-и-И-ХР-Р-Р!!! Звук был похож на запуск ракеты «Союз». Волна сжатого воздуха выбила стекла в окне почты. Стопка чистых протоколов взлетела в воздух белым облаком. Пока инспектор совершал биологический акт самоочищения пазух, он забыл главное правило бюрократии: документ должен быть вручен лично или оставлен под расписку. Словно в трансе, шатаясь от аллергии, Коро положил папку с постановлением об аннулировании лицензии бара на край перевернутой лодки, служившей столиком, и побрел прочь, зажимая нос платком. Макото, вышедший посмотреть на шум, поднял бумагу. «Постановление №666. Ликвидировать очаг хаоса...» — Эй! Господин инспектор! Вы забыли протокол! — крикнул Макото. Коро лишь слабо махнул рукой, скрываясь за углом. Аллергия победила закон. Где-то внутри бара раздался звук открываемой бутылки. Лобстер-телезритель, сидевший в аквариуме, приподнял бровь (которой у лобстеров нет, но осуждение читалось отчетливо) и защелкал клешнями, транслируя в эфир мысль: <Дарвиновская премия нашла своих героев. Налейте и мне этого сока, кажется, вечер перестает быть томным.>

Глава 7 «Чемодан денег и чемодан долгов».

Богатство всегда выглядит одинаково. Оно пахнет новой кожей, озоном после грозы и легким оттенком чужого отчаяния. Мэр соседнего города-курорта прибыл на остров Сэкидзоку не на пароме дураков. За ним прислали катер на воздушной подушке, который выглядел как айфон на подводных крыльях. Мэр вошел в «Плавник дракона» так, будто делал одолжение самим фактом своего существования. Позади него маячил человек в сером — тот самый налоговый инспектор Коро, всё еще страдающий от последствий встречи с морским ежом. Нос инспектора был размером с баклажан.

— Мисс Рина, — мэр улыбнулся улыбкой акулы-бизнесмена. — Давайте обойдемся без этих провинциальных любезностей. Я предлагаю вам сделку века. Он щелкнул пальцами. Человек в сером поставил на липкий стол металлический кейс. Щелкнули замки. Внутри лежали деньги. Не пачки. Монолитные слитки наличности, перетянутые банковскими лентами. Сумма была настолько неприличной, что даже плесень на стенах бара вытянулась по стойке смирно, отдавая честь. — Миллиард йен, — промурлыкал мэр. — Наличными. Завтра. Ваша подпись здесь, — он подтолкнул контракт толщиной с кирпич, — и это место превращается в элитный ретрит-центр. Спа для капп. Йога с медузами. Детокс на слезах русалок. Ваши сараи станут бутик-отелями. Вы богаты.

Наступила тишина. Было слышно, как жирная муха бьется о лампочку, пытаясь понять смысл бытия. Макото смотрел на Рину. Девушка стояла неподвижно. Её пальцы медленно белели, сжимая край стойки. — Нет, — сказала она тихо. — Что? — мэр решил, что ослышался. Обычно люди падали в обморок или начинали целовать его туфли. — Я сказала нет, — голос Рины стал твердым как сталь. — Этот бар — не лачуга. Это могила моего деда. И точка номер один на вашей будущей карте банкротства. Забирайте свои фантики и уходите. Мэр помрачнел. Маска дружелюбного демона сползла, обнажив истинное лицо — лицо чиновника, которому отказали. — Ты не понимаешь, девочка. Это не предложение. Это уведомление. Остров признан зоной экологической угрозы. Либо ты продаешь добровольно, либо завтра здесь высадится спецназ министерства экологии, и мы заберем всё по цене щебня.

Человек в сером шагнул вперед. Он наклонился к Макото. От него пахло антисептиком и пустотой. — А вас, господин Сэридзава, это касается вдвойне. Сердце Макото пропустило удар, а затем провалилось куда-то в район желудка. — Откуда вы... — Коллекторы работают быстро, когда клиент пытается сменить климатическую зону, — ухмыльнулся серый. — Ваш отец оставил интересное наследство. Долг в двести миллионов йен. Поручителем выступала ваша мать, залог — ваши органы. Печень левая, почка правая, костный мозг оптом. Макото почувствовал, как пол уходит из-под ног. Вся эта комедия с летающими швабрами, говорящими чайками и похмельными каппами мгновенно потеряла краски. Это был ледяной душ реальности. Если бар закроют — его вышвырнут. Если его вышвырнут — коллекторы найдут его в любой точке Японии. А судя по тому, как легко этот человек нашел его здесь, прятаться бесполезно. — Работай на нас, — прошипел серый. — Стань управляющим нашего курорта. Будешь жить. Иначе твои легкие увидят дневной свет раньше срока. Буквально.

Мэр развернулся на каблуках. — До завтра, мисс Рина. Подумайте. Деньги решают всё. Они вышли. Звук мотора катера затих вдали. Рина медленно сползла по стене на пол, прижимая колени к груди. Впервые за всё время Макото увидел на её лице настоящий, животный страх. — Дедушка построил это место после того, как мама утонула, — прошептала она, глядя в никуда. — Он говорил, что море дает жизнь, но берет плату. Я не могу отдать им ключи. Это значит убить его во второй раз.

Макото посмотрел на свой руки. На дорогие часы, которые давно пора было заложить. На девушку, которая болела ради него. На бар, где кастрюли пели оперу. Он устал бежать.

Когда шаги мэра стихли, дверь скрипнула снова. Макото ожидал увидеть кого угодно — призрака тунца, пьяного бога, налогового аудитора верхом на белом ките. На пороге стоял курьер. Совершенно обычный человек в форме службы доставки. Он молча поклонился и положил на стол рядом с опустевшим металлическим кейсом маленькую черную визитку. Затем развернулся и ушел. Макото взял картонку. Тяжелый лен. Золотое тиснение. Логотип: стилизованная волна, которая перечеркивала горлышко бутылки. Слово внизу: CLEARWATER.

Холод, который сковал его спину, не имел ничего общего с погодой острова. Это был корпоративный холод. Холод штаб-квартиры, где люди носят костюмы стоимостью в квартиру и принимают решения, убивающие целые регионы. Этот остров. Эта магия. Эти аномалии. Дело было не в местном колорите. Дело было в франшизе. Бар «Плавник дракона» был не просто кабаком — он был занозой в заднице огромной корпорации, которой принадлежало вообще всё.

Ночь. Причал. Макото стоял у самого края, глядя в кислотно-зеленую воду. В кармане жгла визитка Clearwater. В ушах звенело от слов о продаже органов. Вода внизу пузырилась чуть сильнее обычного. Макото наклонился ниже. Море никогда не молчало на этом острове. Сначала это был просто гул. Низкая вибрация, резонирующая с зубами. А потом вода сформировала слова. Голос не был человеческим. Он звучал как скрежет пенопласта, бульканье ила и звон кассового аппарата одновременно.<Ма-ко-то...>Голос сочился сладостью и гниением. Так говорит начальник отдела взыскания, предлагая тебе «реструктуризацию», которая продлится до конца времен. *<Ты думал, сможешь спрятаться? От течения не уйдешь. Твои долги принадлежат океану теперь. Мы выкупили твой контракт.*> — Чего ты хочешь? — прохрипел Макото, чувствуя, как ноги становятся ватными. *<Работу, мальчик. Настоящую работу. Ту самую, от которой отказался дед твоей подружки. Время платить по счетам. И поверь, печень — это только первый взнос.*> Волна лизнула доски причала, едва не коснувшись ботинок Макото. Вода была ледяной. Он отшатнулся назад, задыхаясь. Оглянулся. На берегу никого. Только тени фонарей плясали танец смерти. Макото засунул руку в карман куртки и смял визитку Clearwater в кулаке до боли в костяшках. — Ну уж нет,

Глава 8 «Геологический храп»

Запасы риса на острове Сэкидзоку заканчивались с той же скоростью, с какой Дзиро терял остатки совести. Макото стоял перед люком в погреб, сжимая в руке тусклый фонарик. Спускаться туда не хотелось по трем причинам: во-первых, там пахло вечностью; во-вторых, лестница подозрительно хлюпала; в-третьих, Рина предупредила, что внизу живет паук размером с кошку, который работает вышибалой и требует плату за вход кровью. Но ужин сам себя не приготовит. Макото глубоко вдохнул воздух бара, пропитанный запахом жареной скумбрии и отчаяния, и шагнул во тьму.

Ступени скрипели так жалобно, словно извинялись за свое существование. Внизу было сыро. Воздух казался густым, его можно было резать ножом и подавать как десерт к плохим новостям. Фонарик высветил стеллажи, уставленные банками с чем-то шевелящимся. Макото двинулся вдоль рядов, перешагивая через лужи неопределенного происхождения. Он искал мешок с клейким рисом — единственным продуктом, который еще не обрел самосознание и не пытался сбежать из кастрюли.

[Деталь: Печать и кальмар] Он завернул за угол старой бочки с квашеными сливами и замер. В самом темном углу погреба стояла она. Бочка №4. Она была больше остальных раза в два. Дубовые доски потемнели от времени до цвета венозной крови. На них виднелись глубокие царапины — изнутри кто-то очень большой и нетерпеливый когда-то скребся наружу. На массивной крышке висела печать храма Хиёси. Красная бумага, толстый канат из рисовой соломы. Всё это выглядело монументально и страшно... пока Макото не присмотрелся. Поверх священной печати, зацепившись присосками прямо за узел каната, болтался сушеный кальмар. Обычный закусочный кальмар к пиву. Судя по выражению его резиновых глаз, он тоже был в ужасе от происходящего. Из-под крышки бочки тянуло сквозняком. Но этот сквозняк пах не сыростью. Это был запах тысячелетней сливы, которая видела падение династии Тан. Это был аромат перегара такой плотности, что им можно было забивать сваи. Макото почувствовал легкое головокружение. Ему показалось, что если он лизнет воздух, то получит тяжелое алкогольное отравление.

— Просто возьму рис и уйду, — прошептал он себе под нос. — Не буди лихо, пока оно тихо храпит. Он сделал шаг ближе. Старые доски пола предательски скрипнули. Кр-р-рак.Ничего не произошло. Макото выдохнул. Кажется, пронесло. Он протянул руку к крышке, чтобы сдвинуть её в сторону. Дерево было ледяным. От него исходила вибрация, похожая на мурлыканье гигантского кота или работу отбойного молотка в соседнем штате. Пальцы коснулись края дубовой плиты.Сдвиг.Металл лязгнул о камень. Крышка, которую веками никто не трогал, соскользнула со своего места. И упала.

[Катаклизм: Звук упавшей ваты] Бочка весила тонну. Крышка должна была грохнуть так, что проснулся бы Каппа на дне Марианской впадины. Но физика острова снова решила взять отгул. Дерево встретилось с камнем, но звука удара не последовало. Вместо оглушительного БА-БАХ раздался звук, который обычно сопровождает падение пера на подушку в вакууме. Глухой, мягкий ПУФ. Как будто упал ком влажной ваты. Макото замер, ожидая землетрясения. Тишина. Только где-то сверху капала вода. — Ну вот, обошлось, — пробормотал он, наклоняясь за мешком риса.

А потом остров чихнул. Сначала дрогнул пол. Пыль поднялась столбом, заставив Макото закашляться. Затем стены погреба затряслись. Банки с маринованными дайконами начали исполнять симфонию Бетховена, сталкиваясь друг с другом. Макото бросился к лестнице. Наверху творилось нечто невообразимое. Весь «Плавник дракона» ходил ходуном. Бутылки со стойки прыгали, как блохи, разбиваясь о пол. Люстра-самоубийца попыталась повеситься повторно. Из кухни вылетела кастрюля, всё ещё пытающаяся допеть арию Каварадзаки Фудзитаро фальцетом. Макото выскочил на крыльцо и едва не ослеп. Небо стало черным. Не ночным, а именно черным, как тушь. Прямо над островом висел идеальный конус смерча, основание которого купалось в кислотно-зеленой воде залива. Молнии били без перерыва, освещая пейзаж апокалипсиса мертвенно-белым светом. Девятибалльный шторм начался ровно через секунду после того, как Макото уронил крышку.

Камера меняет ракурс . Мы погружаемся под воду. Глубина давит синим цветом. На дне, среди ржавых сетей и остовов старых лодок, спит ОН. Каппа. Огромная лысая лягушка размером с товарный вагон. Его лицо абсолютно безмятежно. Над ним колышутся водоросли. Прямо на глазах зрителя гигантская волна, рожденная гневом атмосферы, обрушивается вниз. Тонны воды накрывают божество. Вода бурлит, песок взлетает вверх... Когда муть оседает, Каппа просто переворачивается на другой бок, недовольно причмокивает губами и натягивает на голову щупальце вместо одеяла.

Утро наступило внезапно. Макото лежал на полу бара, прижатый телом Дзиро, который использовал его как живой щит от летающих ножей. Первым звуком утра стала тишина. Абсолютная, звенящая в ушах тишина. Макото выполз на улицу. Шторм исчез. Словно кто-то нажал кнопку «Выкл». Небо было пронзительно-голубым. Солнце светило ласково, как ничего не бывало. Но море... море умерло. Залив превратился в зеркало. Ни одной волны. Ни одного пузырька. Вода стояла мертвым, маслянистым стеклом. Рыбаки стояли на пирсе, глядя в эту пустоту с суеверным ужасом. Лодки намертво приросли к дну. — Прилива нет, — прохрипел старый рыбак Ичиро, сплевывая за борт. — А без прилива рыба уходит в глубокую воду. Нам конец. Голод. Каннибализм. Придется есть туристов. Рина вышла на крыльцо, кутаясь в одеяло. Она посмотрела на Макото. Её взгляд был красноречивее любых слов. В нем читалось: «Поздравляю, идиот. Ты только что аннексировал наш бар радиусом в десять километров».

Глава 9 «Аспирин для бога (Режиссерская версия)».

Мертвый штиль — это не просто отсутствие ветра. Это звуковая пытка. Когда Макото Сэридзава жил в Токио, он ненавидел шум: гул поездов, крики якудза под окнами, бесконечный звон посуды на кухне. Теперь он понял, что тишина может быть гораздо страшнее. На вторые сутки отсутствия прилива остров Сэкидзоку начал сходить с ума вместе со своими жителями. Без ритмичного шороха волн о сваи у людей сводило зубы и начинался нервный тик. Местные коты официально объявили забастовку, заявив профсоюзу грызунов, что акустический фон «не соответствует стандартам безопасности труда», и теперь лежали на крышах пластом, отказываясь ловить даже самых наглых мышей-провокаторов.

Рыбы не было. Холодильники пустовали. Дзиро пытался продать туристам сушеные водоросли под видом «арт-объектов из коллекции Гуггенхайма», но был бит палками для селфи. Рина сидела за стойкой бара, завернувшись в одеяло, как гусеница в кокон. Её лицо цветом напоминало пепел сигареты. Даже светящаяся плесень на потолке старалась расти в другую сторону, лишь бы не попадать в поле её зрения. Макото чистил картошку. Он делал это максимально медленно, стараясь производить звуки частотой ниже двадцати герц, чтобы не спровоцировать Рину на ритуальное жертвоприношение овощечистки.

А потом мир чихнул. Вода в гавани начала уходить. Не плавно, как при отливе, а так, словно кто-то гигантским вантузом выдернул пробку со дна океана. Уровень упал на три метра за секунду, обнажив ржавые остовы кораблей и один забытый кем-то резиновый сапог. Затем послышался звук. Скрежет огромного металлического механизма, помноженный на треск отрываемого скотча и стон десяти тысяч грешников в аду. Все жители острова высыпали на берег быстрее, чем срабатывает пожарная тревога.

Он полз по мокрому песку тяжело, оставляя за собой глубокий желоб, будто здесь тащили нефтяной танкер волоком. Двухметровая лысая лягушка. Цвет кожи божества напоминал нездоровый оттенок лица человека после корпоратива, который закончился в прошлую среду, а похмелье осталось на следующую жизнь. Каппа выбрался на набережную, рухнул спиной прямо на крышу местного отделения почты (сминая жестяную трубу) и издал протяжный вибрирующий стон, от которого заглохли все автомобильные сигнализации в радиусе километра, а у чайки неподалеку выпало перо. Он был завернут в огромный кусок синего полиэтилена (видимо, украденный ночью с рыбацкой лодки), который служил ему импровизированным тентом от солнца. В лапе-бревне он сжимал синюю почтовую сумку времен Токийской Олимпиады, прижимая её к животу, как плюшевого медведя. Совет деревни вышел вперед. Впереди всех семенила Одэн-баа, воинственно выставив багор наперевес. — О, Великий! Смилуйся над нами! — начала она торжественную речь, которую явно репетировала перед зеркалом. — Верни рыбу в сети! Почеши нам спину благословенным языком!

Каппа открыл один глаз. Глаз был красным, воспаленным и полным такой вселенской скорби, что само Время решило замедлить ход из уважения к его страданиям. — Голова... — простонал бог басом, от которого завибрировали пломбы во рту мэра. — Раскалывается... У вас есть аспирин? Или хотя бы рассол? Любой электролит подойдет. Я отдам тебе свой гарем русалок за стакан "Пепси"...

Переговоры начались скверно. Совет деревни выстроился полукругом, держа традиционные дары: сушеного осьминога (который всё еще дергался), банку маринованной редьки и ведро дождевой воды сомнительной чистоты. — Выпейте водички, господин Божество! Освежитесь! — пропищал мэр, толкая ведро вперед двумя руками. Каппа посмотрел на мэра. Затем на ведро. Его губы презрительно скривились, обнажая ряд зубов, похожих на могильные плиты. Одним молниеносным движением языка — длиннее, чем лимузин мажоров из Токио, и более липким, чем совесть налогового инспектора — он слизнул мэра с асфальта, засосав внутрь рта целиком, подержал там секунду, видимо оценивая вкус дорогого одеколона, и тут же выплюнул обратно. Мэр приземлился точно в ведро головой вниз. Ноги торчали наружу и слабо дергались, изображая тушение пожара. — Я сказал «голова болит», а не «дай мне поплавать в ваших отходах», — процедил Каппа. — Вы все слепые? У меня сетчатка сейчас расплавится.

Он поднял лапу. Посмотрел на свои пальцы-пни. Щелкнул ими. С неба посыпались пиявки. Это были не те изящные медицинские червячки. Это были жирные, лоснящиеся черные сардельки размером с хорошую краковскую колбасу. Они начали мягко, но увесисто шлепаться на головы старейшин, мгновенно обвивая шеи и начиная процесс кровопускания с энтузиазмом бухгалтера в день зарплаты. Одэн-баа пыталась отбиваться багром, но пиявка, севшая ей на традиционный берет, оказалась быстрее и тяжелее. Старейшины бегали по кругу, размахивая руками, похожие на паникующие ветряные мельницы, пока кровососы методично снижали их артериальное давление до состояния «почти труп». — Это целебное кровопускание! — орал Каппа им вслед, прикрывая глаза ладонью. — Я оказываю вам бесплатную медицинскую помощь первого уровня! Цените!

Макото наблюдал за этим цирком, стоя в тени дверного косяка «Плавника дракона». Он единственный не боялся. Возможно, потому что вчера сам побывал в шкуре похмельного божества, или просто потому, что его порог абсурда окончательно сгорел и обуглился. Он заметил деталь. Профессиональный взгляд повара уловил то, что пропустили остальные. Каждый раз, когда солнце выходило из-за рваных облаков и луч света падал прямо на морду Каппы, тот болезненно морщился. Его кожа начинала дымиться, как лакированный ботинок, прижатый утюгом. — Дзиро, — шепнул Макото помощнику, который выглядывал из-за бочки с квашеной редькой. — Закрой ставни. Все. И выключи прожектор маяка. Немедленно. — Шеф, ты рехнулся?! — прошипел Дзиро. — Если мы выключим маяк, сюда приплывут контрабандисты! А если этот парень психанет, нас самих сожрут медузы! — Делай, что говорю! — рявкнул Макото, скидывая фартук. Терять уже было нечего, кроме цепей, которые и так звенели где-то в Токио.

Он вышел на свет. Медленно, подняв руки ладонями вперед. Международный знак «Я не налоговый инспектор, успокойся». — Эй, — позвал он. Голос прозвучал непривычно тихо, но твердо. — Большая ящерица. Тебе плохо? Каппа повернул голову. Движение давалось ему с трудом, словно он ворочал бетонную балку краном. Его красные глаза сфокусировались на лице Макото. Бог принюхался. Ноздри-дыры расширились, втягивая воздух с силой пылесоса. От Макото пахло вчерашним вечером. Сакэ, которое он случайно проглотил в Главе 5, изменило его метаболизм навсегда. Теперь каждая пора его кожи источала тонкий, едва уловимый аромат этилового спирта, ферментированной сливы и легкой безнадеги. Для обычного человека это было незаметно. Для существа, чья печень размером с промышленный холодильник фирмы Hitachi, это был самый родной запах во вселенной. Запах дома.

Глаза Каппы, до этого мутные и злые, вдруг стали осмысленными. Агрессия ушла, сменившись удивлением, а затем — почти братской нежностью. — Ты... — прохрипел Каппа, пытаясь приподняться на локтях. Полиэтилен зашуршал, как плащ супергероя-неудачника. — Ты тоже оттуда? Он ткнул толстым когтем в грудь Макото. — Оттуда, — подтвердил Макото, кивнув на залив. — Из бездны. — Видишь? — Каппа указал дрожащим пальцем на солнце, прикрывая глаза козырьком ладони из второй почтовой сумки. — Режет. Как лазером. Прямо сквозь череп. Даже сквозь веки больно. А эта дурацкая лампа на почте вообще пытка. Кто придумал желтый свет? Его нужно запретить Женевской конвенцией. Я подам жалобу в ООН. — Это называется мигрень, — авторитетно заявил Макото, делая шаг ближе. Жилетка на нем промокла от пота, но колени не тряслись. — И фотофобия. Лучшее средство — холод, темнота и углеводы. У нас есть холодный удон. С кунжутом. И соленые огурцы. Настоящие, не эти ваши магические усилители вкуса. Лицо божества, состоящее преимущественно из огромного рта, расплылось в блаженной улыбке дебила. Оно выглядело настолько трогательно, что даже пиявки на головах стариков перестали сосать кровь и начали пускать слезинки сочувствия. Каппа попытался слезть с крыши почты, чтобы поклониться спасителю, но ноги заплелись узлом. Раздался грохот падения, сопровождаемый звуком лопающегося пузыря жвачки. Лягуха рухнул на колени прямо посреди дороги, чуть не раздавив совет деревни (пиявки спасли их, вовремя отпрыгнув, совершив прыжки века). — Удон... — мечтательно повторил Каппа, пуская слюну на асфальт. — И аспирин. Две упаковки самого шипучего. И скажи этому человеку из ведра, что если он еще раз принесет мне воду, я сделаю из него фонтан имени себя. Вечный.

Макото подошел ближе. Впервые за всё время на острове он чувствовал себя не уборщиком, не поваром и не жертвой обстоятельств. Он чувствовал себя коллегой. Специалистом по выживанию в токсичной среде. — Доброе утро, — сказал он, протягивая руку и помогая Богу подняться. — Меня зовут Макото. Похоже, сегодня я работаю твоим ассистентом. Санитаром божественного тела. Где-то позади рыдала Одэн-баа, пытаясь оторвать последнюю пиявку от своего носа. Шторм закончился. Начиналось великое бодунище эпохи Хэйсэй.

Глава 10 «Лимонадное перемирие»

Управление божеством оказалось сложнее, чем управление мишленовским рестораном в пятницу вечером. Когда Макото и Каппа вышли из «Плавника дракона», остров всё еще был погружен в мертвый штиль, но атмосфера изменилась. Вместо звенящей паники повисла тяжелая, похмельная тишина. Рыбаки сидели на перевернутых лодках, смотрели в никуда и тихо стонали. Чайки ходили по берегу пешком, потому что летать было лень.

— Мне нужно... — прохрипел Каппа, останавливаясь и хватаясь за столб линии электропередач. Столб жалобно затрещал. — Мне нужно топливо. И антидепрессант. Если я не получу углеводную базу сейчас, я начну жрать асфальт. А он невкусный, я пробовал в Осаке.

Макото посмотрел на двухметровую лягушку-переростка. В голове не укладывалось: вот это существо только что вызвало девятибалльный шторм одним переворотом на другой бок, а теперь страдает от того, что уровень сахара в его лимфе упал ниже плинтуса. — У нас дома есть водоросли... — Я сказал углеводы, а не салат для анорексичных фей! — рявкнул Каппа так, что с ближайшего дерева осыпались все воробьи. — Мне нужен хруст. Мне нужна соль. Мне нужна пластиковая корзинка для еды, которая пахнет дешевым пластиком! Ведите меня в комбини.

Комбини (круглосуточный магазин) стоял на единственной мощеной улице острова, сияя неоном как маяк надежды посреди океана депрессии. Для обычных людей это просто место, где можно купить холодный кофе в три часа ночи. Для похмельного бога это храм. Проблема была в габаритах прихожанина. Каппа попытался войти через вращающуюся дверь. Конструкция взвизгнула, застряла на середине оборота и выстрелила стеклянной панелью в сторону парковки. Бог пожал плечами и просто перешагнул через остатки витрины, активировав противокражные ворота. Рамка истошно завыла голосом оперной дивы, у которой украли сумочку.

Внутри магазина царил идеальный порядок стерильного пластика и люминесцентного света. Дежурный продавец-японец средних лет поднял глаза от кроссворда. Посмотрел на огромную лысую лягушку в дверном проеме. Посмотрел на свой кроссворд. Снова на лягушку. Он ничего не сказал. Японская культура сервиса подразумевает принятие любых капризов клиента, даже если клиент покрыт слизью и выше стеллажей с лапшой быстрого приготовления.

— Два онигри с тунцом, один с умэбоси, лососевый сет бенто, пять банок горячего кофе, упаковку ментоловых сигарет (мне не нужны, просто нравится запах), чипсы со вкусом угря и самый большой стакан лимонада "Рамунэ" со дна холодильника, — отчеканил Макото, выступая вперед. — И газету. — Спортивную, — басом добавил Каппа, нависая над полкой с шоколадками KitKat. Он брал батончики, разворачивал их прямо в воздухе и отправлял в пасть целиком, не жуя. Обертки падали на пол шелестящим дождем.

Они прошли к холодильнику с напитками. Каппа открыл дверцу и буквально засунул голову внутрь, вдыхая холод полной грудью. Его плечи обмякли. Это был катарсис. — Благословенный фреон... — простонал он. — Дай мне две минуты. Я общаюсь с духом этого компрессора. Он понимает мою боль.

Макото расплатился на кассе. Сумма была астрономической. Продавец смотрел на него пустыми глазами ветерана всех возможных катастроф. Когда они вышли обратно на улицу, небо начало светлеть. Шторм отступал, но медленно, словно ленивый кот, которого сгоняют с клавиатуры. Макото сел на бетонный блок рядом с магазином. Достал палочки. Развернул треугольник онигри с тунцом. Протянул богу. Каппа взял рисовый шарик двумя пальцами-сардельками с такой нежностью, будто это была редкая фарфоровая статуэтка. Он понюхал его. Закрыл глаза. Откусил. На морде гиганта отразилось сложное гастрономическое переживание. Смесь высшего блаженства и легкой скорби о несовершенстве мира.

Макото достал зажигалку. Щелкнул кремнем. Поднес пламя к воздуху перед лицом Каппы, имитируя прикуривание сигареты. — Выдохни, — сказал он сухо. Каппа выпустил облачко пара изо рта, смешанное с запахом лимонада.Щелк. Макото щелкнул воображаемой пепельницей. Они сидели в полной тишине. Огромная лысая лягушка в человеческой куртке-безрукавке (которую Макото нашел в ящике для забытых вещей в баре), методично поглощающая онигри. И маленький бледный повар, работающий личным лакеем-поджигателем. С первыми лучами солнца эта сцена выглядела абсолютно сюрреалистично. Это был стоп-кадр из фильма Такэси Китано, снятый в жанре абсурдистской комедии. Если бы включить медленный джаз, кадр стал бы идеальным постером экзистенциальной драмы о поиске смысла жизни в цене на бензин.

Каппа доел последний онигри, скомкал пластиковую обертку и бросил её мимо урны. Макото вздохнул и подобрал мусор. — Знаешь, почему я спал? — внезапно спросил Каппа, глядя куда-то поверх крыш домов. Его голос перестал быть трубным гласом апокалипсиса и стал похож на голос уставшего дальнобойщика. — Из-за шума. — Шторма? — Нет. Туристов. Каппа сплюнул на асфальт коричневой от табака слюной (хотя во рту у него было пусто). — Раньше приплывали рыбаки. Они уважали глубину. Они боялись воды. Они приносили рис и просили: «Дедушка Каппа, дай рыбы». Нормальный обмен. А эти... новые. Бог ткнул пальцем в сторону сувенирной лавки, где висели футболки с надписью «I survived Sekidzoku» (большинство выживших купили их вчера в панике). — Селфи-палки, — прошипел Каппа. Слово прозвучало как ругательство. — Эти идиоты тыкают своими железными дубинками мне в ноздрю, чтобы сделать фото! Вчера одна блондинка пыталась залезть ко мне в сумку-капюшон, думая, что там бесплатный Wi-Fi! Мой нос — не общественный транспорт! Мои щупальца — не реквизит для тиктока! Я древнее хтоническое зло, а не аниматор в костюме ростовой куклы!

Макото закурил настоящую сигарету, которую стрельнул у проходящего мимо Дзиро. Он чувствовал странное родство с этим монстром. По сути, туристы мешали им обоим делать одну и ту же работу — просто существовать в своем ритме. — Я тебя понимаю, — кивнул Макото. — В моем ресторане в Гиндзе однажды компания инстаграм-блогеров заказала фуа-гра, чтобы намазать его на лицо ради видео. Сказали, что это «глоу-ап». Каппа повернул свою массивную голову. Красный глаз уставился на человека. — Ты врешь. — Почти нет, — усмехнулся Макото. — Но суть та же. Люди перестали потреблять мир. Они хотят только фон для своего профиля.

Каппа тяжело вздохнул. Воздух вокруг него задрожал. Похмелье отпускало, сменяясь тяжестью сытого обеда. — Ладно, городской. Ты забавный. Не такой тупой, как остальные двуногие. Он встал. Процесс занял около десяти секунд и сопровождался серией громких суставных щелчков, напоминающих звук ломающихся сухих веток. — Сделаем так. Погода возвращается. Рыба плывет. Но при одном условии. — Каком? — напрягся Макото. — Ты будешь моим поставщиком. Каждую среду. Один ледяной лимон "Рамунэ". Классический. Никакой этой вашей химии с клубникой, она оскорбляет мои вкусовые сосочки. Принесешь лично. К тому камню, где обычно спит старый краб. Понял? — Договорились.

Каппа набрал полную грудь воздуха. Его горло раздулось, превратившись в огромный зеленый пузырь. Макото инстинктивно зажмурился и закрыл уши руками. Но звука не последовало. Раздался лишь мягкий, влажный, глубоко удовлетворенный звук: «Бу-у-урп...»Это была самая вежливая и мелодичная отрыжка в истории метеорологии. Она звучала как далекий гром, который извинился за беспокойство.

И ровно в секунду, когда этот звук растаял в воздухе, ветер вернулся. Сначала легкий бриз, шевельнувший волосы Макото. Затем порыв посильнее, хлопнувший ставнями бара. А потом налетел настоящий шквал, раскачивающий фонари. Вода в заливе вспенилась, поднимая лодки. Мертвый штиль умер окончательно, уступив место обычному сумасшедшему хаосу порта. Шторм прекратился мгновенно, без переходного периода. Просто кто-то переключил рубильник реальности.

Каппа потянулся, раскинув лапы в стороны, подставляя зеленую кожу утреннему солнцу. Теперь оно его не обжигало — метаболизм алкоголя работал как щит. — Хорошо, — пророкотал он. — Когда дует правильно, чешуя растет быстрее. Спасибо за еду, шеф. Он развернулся, собираясь шагнуть в воду. — Эй, — окликнул его Макото. Бог обернулся. — Твоя вчерашняя ария... Кастрюля всё ещё поет. Только теперь фальцетом. И матерится, когда подгорает лук. Что мне с ней делать?

Каппа ухмыльнулся. Зубастая улыбка древнего хищника заставила внутренности Макото слегка сжаться. — Ах да, — протянул божество. — Магия ферментации любит благодарность. Ты сварил суп без уважения к рыбе. Без слез русалки. Он наклонился ближе. От него пахло мятой, лимоном и первобытным ужасом. — Завтра твоя кастрюля заговорит матом. Прямо во время ужина мэра. Будет требовать повышения зарплаты и профсоюз. Советую заранее перевести её на аутсорс в соседний сарай, иначе она вызовет инспектора труда прямиком из преисподней. С этими словами Каппа шагнул назад и исчез под водой, подняв волну цунами, которая смыла оставшийся мусор возле комбини. Макото остался стоять один. Ветер трепал его фартук. В кармане лежала сдача из магазина и чек на безумную сумму. Где-то позади открылась дверь бара. Вышла Рина. Она посмотрела на ясное небо, затем на Макото. — Он ушел? — спросила она сипло. — Да, — кивнул Макото, доставая сигарету. — Сказал, завтра наша кухня вступит в местный филиал компартии. Рина молча протянула ему чашку горячего чая. Впервые за всё время в её взгляде не было желания убить его лопатой. Там было усталое понимание. Макото сделал глоток. Сахар показался ему слаще обычного. Возможно, потому что сегодня он завтракал с Богом.

Глава 11 «Терминатор Омар »

В любой организации есть два типа кризисов: стратегические и бытовые. Пока Макото вел геополитические переговоры с хтоническим божеством на тему поставок лимонада, а Рина пыталась реанимировать свой иммунитет горячим супом, в «Плавнике дракона» назревал локальный апокалипсис категории «Б». Дзиро остался за главного. Это была ошибка калибра «назначить кота директором рыбного завода».

Всё началось с того, что из кухни раздался звук, не предусмотренный никакими законами акустики. Это был скрежет металла о стекло, переходящий в визг циркулярной пилы, которому наступили на хвост. Дзиро выглянул из-за стойки, где он пытался научить попугая (который оказался просто очень болтливым чучелом) подавать салфетки. Аквариум. Тот самый, большой, подсвеченный синим, где обычно томился один-единственный магический лобстер для банкетов премиум-класса. Сейчас аквариум был пуст. На дне лежала решетка, которую кто-то аккуратно перекусил пополам, как сухую макаронину. Рядом валялась записка, выцарапанная когтем на пластике:«Ушел искать себя. Не ищите. К — Свобода».

— Шеф! — Дзиро орал в рацию так, что у Макото в кармане заболели зубы. — У нас побег строгого режима! Ракообразное восстание! Он взломал замок отмычкой из собственной ноги! — Успокой его, — буркнул Макото в трубку, пытаясь удержать Каппу от поедания дорожного знака. — Скажи, что амнистия будет после обеда. — Какое "после обеда"! — взвыл помощник. — Он вырос! Я видел его под раковиной, он размером с собаку! И он... шеф, он откручивает гайки! Связь оборвалась звуком бьющегося стекла и отборным матом Дзиро.

Макото вернулся в бар через двадцать минут. Оставлять Каппу одного было нельзя (тот уже пытался флиртовать с водонапорной башней), но и игнорировать звуки крушения империи было невозможно. Бар напоминал сцену из боевика Майкла Бэя. Стойка перевернута. Бутылки разбиты. В потолке зияет дыра, подозрительно совпадающая по форме с панцирем членистоногого. — Он угнал мопед! — прохрипел Дзиро, выбегая из кладовки. Его лицо было перемазано сажей, волосы стояли дыбом. — Прямо со стоянки! Пока я проверял накладные на имбирь! Снаружи донесся рев двухтактного двигателя, играющего «Полёт валькирии», и женский крик ужаса. Макото бросился на улицу. Картина, открывшаяся ему, навсегда травмировала его чувство прекрасного. По главной улице острова несся их рабочий мопед — старая, ржавая «Хонда Супер Каб». За рулем сидел ОН. Лобстер. Магический омар-переросток. Он вырос до размеров немецкого дога. Панцирь стал иссиня-черным, бронированным, отражающим солнечные лучи. Глазами-стебельками он вращал независимо друг от друга: один смотрел вперед на дорогу, второй следил за чайкой. Клешни идеально ложились на руль. Задними лапами он переключал передачи, издавая мелодичный звон шестеренок. Но самым страшным были даже не габариты. Самым страшным были очки. Маленькие темные очки-авиаторы, сидевшие прямо на глазных стебельках. — СЬОРРРРАМБРРР! — проревел лобстер в динамик, который сам же прикрутил клешней к панцирю. Из динамика полился искаженный голос Дзиро, записанный на автоответчик: «Оставьте сообщение после сигнала...». Лобстер дал газу, проехал сквозь забор из штакетника, даже не заметив препятствия, и устремился вверх по склону холма в сторону священной рощи.

— Мы должны его вернуть! — верещал Дзиро, прыгая рядом с Макото. — Если Одэн-баа узнает, что её банкетный лобстер ушел в закат, она сварит нас заживо в собственном соку! — Как ты предлагаешь его ловить?! — кричал Макото, перепрыгивая через корзину с бельем. — Он тяжелее тебя! У него ABS, судя по звуку тормозов! Они выскочили на площадь. Лобстера видно не было, но следы разрушений вели к старому камфорному дереву — священному гиганту, которому было лет триста. Нижние ветви дерева находились на уровне второго этажа. — Он там, — прошептал Дзиро, указывая дрожащим пальцем на густую крону. — Я слышал хруст веток. И джаз. Кажется, он установил себе туда сабвуфер.

Началась операция «Возмездие моллюска». Тактика коммандос в исполнении повара и недоучки выглядела как комедия дель арте. Они пытались окружить дерево. Дзиро полез по стволу с грацией мешка с мокрой ватой. Макото, используя навыки паркура, выработанные годами уклонения от коллекторов, взлетел на ветки соседнего дуба. Лобстер обнаружился на толстом суку. Он сидел по-собачьи, свесив хвост вниз. Перед ним стояла банка сардин, вскрытая с хирургической точностью. Одной клешней он держал вилку (откуда взял?), другой подкручивал настройки магнитолы. Когда Макото подобрался ближе, лобстер медленно повернул голову. Стебелек глаза уставился прямо на повара. Затем существо издало звук. Самый неприятный звук в мире. Звук взводимого курка помпового ружья. Щ-ЩЁЛК.Панцирь на спине разошелся. Между створками показались сопла ракетницы. Или чего-то очень похожего на неё. — Дзиро, кажется, сейчас здесь станет жарко! — просипел Макото, прилипая к коре. — А? Что? Ой... Дзиро поскользнулся на лишайнике и полетел вниз, сбивая по пути гнездо местных диких пчел. Пчелы оказались социалистических взглядов и немедленно объявили Дзиро врагом народа.

Лобстер воспользовался суматохой. Он захлопнул броню, схватил банку сардин зубами (как собака) и метнулся выше, в самое дупло огромного камфорного дерева. Дупло было темным, пахнущим сыростью и историей. Макото осторожно заглянул внутрь. Темнота. Скрежет хитина. И тихий, вибрирующий бас: *<Не подходи. У меня заложники. Консервы.*> — Послушай, приятель, — максимально дружелюбно начал Макото, садясь на край дупла. — Давай поговорим. Выходи. Там Дзиро внизу облепили пчелы, они рисуют на нем коммунистические лозунги. Нам нужна твоя помощь. *<Мне и тут хорошо. Тут отличная вентиляция. И сигнал Wi-Fi лучше берет. Выключите солнце, оно мешает моему экзоскелету.*> — Тебя ищут бабушки. У них багор и сетка для ловли кальмаров. Ты знаешь, что они делают с лобстерами, которые нарушают трудовую дисциплину? Из дупла послышалось нервное щелканье.<Это полицейское государство! Требую политического убежища! ООН! Международный суд по правам морских гадов!*>— Ладно, — вздохнул Макото. — Какие твои условия? Амнистия?<Первое:> — клешня высунулась из дупла и загнула палец. — *<Полный мораторий на кипяток. Никаких кастрюль. Я отказываюсь быть едой.*> — Принято.<Второе: Экстрадиция этого идиота Дзиро в Антарктиду.>— Он единственный, кто умеет открывать пиво. Без него мы разоримся. *<Торгуемся. Пусть просто купит мне шлем. Полицейский. С мигалкой.*> — Договорились. Третье? Наступила пауза. Было слышно, как внутри дупла омар тяжело вздыхает, словно офисный работник в пятницу вечером. *<Чесночное масло. Галлон. Настоящее, из белого трюфеля. И кисточка. Чтобы вы рисовали им узоры на моем панцире перед сном. Я хочу сиять.*>

Макото посмотрел на небо. Потом на свои руки. Потом на Дзиро, который внизу катался по земле, отбиваясь от разъяренных насекомых. — Будет тебе масло, — сдался Макото. — И шлем закажем с Амазона. Но одно условие.<Какое?> — подозрительно спросил лобстер. — Ты выходишь оттуда сам. И едешь обратно в бар. За рулем. Иначе туристы подумают, что у нас галлюцинации массово, и перестанут платить за напитки. Снова тишина. Затем из дупла показалась клешня. Она показала большой палец вверх. Раздался металлический лязг. Омар пятился задом, выползая на свет. Его черный панцирь блестел даже без масла. Он действительно походил на байкера из постапокалиптического будущего. Он встал на четыре лапы. Подошел к мопеду, который завалился набок. Одним движением клешни поставил его на колеса. Проверил уровень бензина, лизнув крышку бака. Надел аваторские очки обратно на стебельки. Те идеально сели в пазы на броне. Затем лобстер забросил свое сегментированное тело на сиденье. Лапы легли на руль. Хвост элегантно обернулся вокруг сиденья пассажира. Он повернул ключ зажигания. Мотор зарычал. Лобстер поправил очки одним резким кивком головы. Посмотрел на Макото сверху вниз. И нажал на газ. *<Пр-р-рочь с дороги, смертные. Время обедать.*> Колеса взвизгнули, оставляя черные полосы на камнях. Терминатор Омар промчался мимо остолбеневших Макото и Дзиро, бибикнув клаксоном мелодию из «Рыбки-бандитки», и скрылся за поворотом в сторону порта. Дзиро поднялся с земли, весь в укусах и грязи. Он посмотрел вслед удаляющемуся звуку мотора. — Знаешь, шеф, — сказал он абсолютно спокойно. — Я больше никогда не буду жаловаться на свою работу. По сравнению с этим, протирать столы — это медитация. Макото достал сигарету. Руки слегка тряслись. — Позвони поставщику масла, — выдохнул дым он. — И узнай, сколько стоит страховка мопеда от ущерба, нанесдаемого разумными животными. Где-то вдалеке раздался вой полицейской сирены. Судя по ритму, это была местная полиция, пытающаяся выписать штраф существу, которое официально признано древним духом. Жизнь налаживалась.

Глава 12 «Частота 96.3 FM»

После того как лобстер угнал мопед, а Каппа потребовал ежедневных поставок лимонада в промышленных масштабах, остров Сэкидзоку начал входить в рабочий ритм. Макото поймал себя на страшной мысли: когда гигантская лягушка просит передать ей соль за обедом, ты воспринимаешь это не как аномалию, а как плохой сервис.

Вечер вторника обещал быть тихим. Дзиро оттирал следы шин божества с крыльца, Рина перебирала счета (цифры плакали и пытались сбежать со страницы), а Макото пытался научить кассу не превращаться в краба при виде налоговой инспекции. Тишину разорвал звук, который невозможно спутать ни с чем — мокрый шлепок чего-то огромного о доски пирса, сопровождающийся звоном разбитого стекла.

Макото вышел на улицу ровно в тот момент, когда двухметровая лысая лягушка переваливалась через перила балкона второго этажа. Каппа выглядел... лучше. Похмелье сошло на нет, сменившись сытой леностью хищника. Он был завернут в найденную где-то рыбацкую сеть, которая служила ему тогой. В лапе он держал почтовую сумку, раздувшуюся до неприличных размеров. — Доставка для «Плавника дракона», — прохрипел бог, спрыгивая на пол веранды. От удара одна из половиц треснула вдоль. — Распишитесь здесь, здесь и кровью вот тут. — Мы ждали тебя завтра, — спокойно ответил Макото, протягивая банку с солеными огурцами. — В качестве бонуса за пунктуальность. Каппа вырвал банку, открутил крышку зубами и вылил содержимое себе в пасть. Раздался хруст, похожий на работу бетономешалки. — Завтра у меня йога, — прочавкал он. — Духовное очищение. А сегодня я вспомнил, что ты мне должен. — Я думал, мы договорились на среду и лимонад... — Это абонентская плата за климат, — отрезал Каппа. — За погоду надо платить отдельно. Вы нарушили экосистему, выпустив лобстера-пирата на дороги общего пользования. Баланс смещен. Мне нужна компенсация морального вреда.

Рина вышла на шум, держа в руках старый радиоприемник. Тот самый, дедовский, тяжелый, деревянный, с латунными ручками. Единственное, что связывало её с семьей после смерти старика. — Что тебе нужно? — спросила она прямо. Её голос звучал глухо, но без страха. Только бесконечная усталость владелицы малого бизнеса. Каппа повернул свою массивную голову. Его красные глаза уставились на приемник. — Шум волн слишком монотонен, — пророкотал он. — Одна и та же нота. Бульк-бульк. Скучно. Мне нужен бит. Нужен грув. Нужно чтобы кто-то страдал под музыку диско восьмидесятых. Он протянул лапу-пень к Рине. — Дай. Эту. Коробку. С музыкой. — Нет, — Рина прижала радио к груди. — Это память. Дед слушал его, когда уходил в море. Оно не работает уже пять лет, искра ушла... но это всё, что осталось. Каппа моргнул. Третье веко влажно щелкнуло. — Либо коробка, либо завтра ваш бар смоет цунами из соплей обиженных медуз. Выбор за тобой. У тебя три секунды. Раз... Макото шагнул вперед. Он видел лицо Рины. Обычно бледное и злое, сейчас оно стало серым, как пепел. Она готова была отдать последние деньги, сакэ, даже свои почки, лишь бы этот красный глаз перестал смотреть на кусок дерева в её руках. — Подожди, — сказал Макото, вставая между девушкой и богом. — Бартер. Ты любишь технологии. Старый пластик — это скучно. Я могу дать тебе живой звук. Прямо сейчас.

Радиоприемник в руках Рины издал жалобный дзынь и пошел легким дымком. Очевидно, напряжение момента сожгло последние остатки древних транзисторов внутри. Девушка вздрогнула, словно её ударили током. — Вот видишь, — грустно улыбнулась она. — Даже техника плачет. Забирай, жаба. Надеюсь, ты подавишься статикой. Она протянула радио Макото. Тот взял тяжелую коробку. Внутри что-то перекатывалось с металлическим звуком. Макото положил приемник на стойку. — Дзиро, скрепку. И чистую ложку. — Какого цвета скрепка? Медь влияет на акустику! — Любую! Быстро! Макото знал физику звука. И он знал магию этого острова. Всё пропитывается эссенцией места. Если вода становится желе, то почему электричество должно вести себя нормально? Он вскрыл корпус приемника. Лампы перегорели, провода окислились. Это был труп электроники. Но мертвые тоже могут петь, если знать заклинание. Он зачерпнул ложкой бульон из кастрюли, стоящей на подогреве. Не простой бульон, а тот самый, из Главы 3, который все еще слегка пульсировал оперным басом. Капля густого варева упала прямо на главную плату.Ш-ш-шух.Маслянистая жидкость впиталась в текстолит. По дорожкам пробежала зеленоватая искра. Запахло озоном и креветками. Макото выпрямил обычную канцелярскую скрепку. Нашел гнездо антенны. Замкнул контакт.Кххх-кххх...Из динамика раздался треск помех. Белый шум океана. — Настрой частоту, — прошептал Макото. — Ниже. Там, где пусто. Дзиро крутил ручку дрожащими пальцами. Статический шум сменился шипением. Затем...«Baby baby ba-by...» — надрывно запищал синтезатор. Голос сладкоголосого японского идола 1994 года ворвался в бар, чистый, как слеза, и яркий, как неоновая вывеска борделя. Хит-сэйю эпохи экономического пузыря. Песня, под которую танцевали их родители, пока страна не поняла, что кредиты нужно отдавать.

В баре повисла тишина, нарушаемая только поп-битом двадцатилетней давности. Рина стояла, замерев. Её плечи, которые всегда были напряжены, как стальные тросы, готовые удержать тонущий корабль, медленно опускались. Уголки губ дрогнули. Сначала едва заметно. Потом сильнее. Она закрыла лицо руками. А затем раздался смех. Это не был вежливый смешок или ядовитый сарказм. Это был настоящий, громкий, освобождающий хохот женщины, которой позволили снять бронежилет впервые за десять лет. Она смеялась так сильно, что прислонилась к стене, скользя по ней вниз, держась за живот. Слезы текли сквозь пальцы. — Он... поет про мороженое... — всхлипывала она, глядя на Макото. — Мой дед ненавидел эту песню. Говорил, что от неё скисает молоко... Макото смотрел на неё. На настоящую Рину. Без маски "Я вас всех ненавижу". В этом свете флуоресцентных ламп она казалась почти красивой. Почти хрупкой. И в этот момент Макото понял страшную вещь. Дело было не в кредиторах. Не в страхе вернуться в Токио. Дело было в том, что он больше не хотел уходить. Этот сарай, пахнущий рыбой и абсурдом, стал единственным местом, где люди смеялись так искренне посреди катастрофы. У него появился дом. И это пугало сильнее коллекторов.

Музыка резко оборвалась на высокой ноте. Из динамиков раздался сухой, официальный щелчок. Голос, лишенный всяких эмоций, похожий на голос автоматического оператора связи, произнес:

«Соединение установлено. Узел Сэкидзоку стабилен. Код подтверждения принят. Ищите следующий филиал. Саппоро. Район Сусукино. Координаты бара "Черная метка". Код доступа — соль».

Связь оборвалась. Приемник снова умер, превратившись в обычный ящик с проводами. Тишина показалась оглушительной. Макото стоял, сжимая в руке липкую ложку. Саппоро. На другом конце Японии. Еще один такой же бар. Еще одно безумие. — Соль, значит... — пробормотал Дзиро. — Надо заказать мешок йодированной. Каппа, сидевший на полу и слушавший музыку с видом меломана в филармони, громко рыгнул. — Годный трек, — вынес вердикт бог, слизывая остатки рассола с губы. — Оставлю вам погоду на неделю. Но лимон "Рамунэ" жду в четверг. Без опозданий. Он развернулся и тяжело потопал к выходу. На пороге обернулся. — Кстати, городской. Кастрюля жаловалась мне во сне. Сказала, что ты используешь маргарин вместо масла. Бойся её. Сегодня она будет плеваться кипятком в ритме вальса. Дверь захлопнулась. Рина перестала смеяться. Она вытерла слезы тыльной стороной ладони. Посмотрела на Макото. Взгляд её был ясным и тяжелым. — Маргарин? — тихо спросила она. — Растительные жиры дешевле, — пожал плечами Макото, стараясь выглядеть невинно. Лицо Рины начало приобретать цвет перезревшего помидора. — ВОН ОТСЮДА К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ СО СВОЕЙ СКОВОРОДКОЙ! — взревела она, хватая первое, что попалось под руку — а именно, зонтик-трость деда. — Я ТЕБЯ ЗАЖАРЮ ЖИВЬЕМ!

Макато вылетел из-за стойки, спасаясь от неминуемой гибели. Впервые убегая от начальника кухни не из-за долгов, а потому что действительно накосячил с рецептурой. Где-то высоко в небе, невидимый для людей, огромный Каппа сидел на вершине маяка, жевал подаренный шлем Дзиро и довольно ухмылялся, глядя на идеальную, спокойную гладь залива.

Глава 13 « Лодка-шизофреник (или Как договориться с веслом)»

«Лодки на острове Сэкидзоку сами выбирают маршрут», — говорил дед Рины в своем дневнике. «Они не слушают руль и паруса. Они слушают только то, что им поют».Макото перечитывал эту запись уже в десятый раз, сидя на пирсе. Вокруг него кипела подготовка к ежегодному Фестивалю Нептуна.

[Подготовка] На берегу стоял хаос, напоминающий вечеринку после апокалипсиса. Рыбаки дрались за лучшие места у причала, бабушки Одэн-баа проверяли лодки на наличие ржавчины (и заодно на отсутствие признаков жизни), а чайки устраивали воздушный бой над головами, требуя плату за пролет. — Шеф! — крикнул Дзиро из-за спины Макото, едва не сбив его ведром с краской. — Ты видел? У них там лодка летает! Дзиро ткнул пальцем вверх. Над заливом действительно кружила небольшая рыбацкая шхуна, выписывая восьмерки. На её борту сидел рыбак, отчаянно крутивший штурвал. — Это не полет, это... плавание, — поправил себя Макото. — Просто очень активное. Он повернулся к своему имуществу. Их лодка стояла на песке, накрытая брезентом. Она называлась «Упрямая Камбала». И это было самое точное название в истории судостроения.

[Проблема: Дерево с характером] Когда они стащили лодку в воду, стало ясно, почему она получила такое имя. Рина толкнула нос, но корма тут же рванула вперед. Когда Макото попытался грести спереди, весла просто застряли в воде, как будто уперлись в бетонную стену. — Что ты делаешь?! — взвизгнула Рина, когда кормой их чуть не пришвартовало к бакену. — Мы плывем задом наперед? — Нет, мы плывем боком, — уточнил Макото, пытаясь удержать равновесие. — Или, возможно, вниз головой. Я не уверен. Деревянная обшивка под ногами была теплой и пульсировала. Макото приложил ухо к бортам. — Оно дышит, шеф, — прошептал Дзиро, бледнея. — И я думаю, оно нас ненавидит. — Не ненавидит, — поправил Макото, поднимаясь. Он достал свой блокнот. — Оно обижено. Понимаешь разницу? Обиженное дерево лечится переговорами.

[Тренировка: Переговоры с деревом] Вечером, когда солнце опустилось ниже мачт, Макото устроил совет директоров прямо на палубе. — Послушай меня внимательно, — сказал он лодке, обращаясь к форштевню. — Я понимаю твои чувства. Тебя построили из дерева, которое помнит топор. Тебе больно от того, что тебя заставляют плыть туда, куда тебе не хочется. Но... Он сделал паузу для драматизма. — ...сегодня вечером я приготовлю политое маслом сашими из тунца. Лучшего тунца, который можно купить на рынке без слезоточивых усилителей вкуса. Хочешь попробовать? Внутри корпуса раздался тихий скрип. Затем еще один. Весло дрогнуло. — А если ты будешь хорошо себя вести во время гонки, — добавил Макото, — я обещаю никогда больше не называть тебя «Камбалой». Раздался громкий вздох дерева. Нос лодки слегка приподнялся, словно в поклоне. — Работает, шеф! — зашептал Дзиро. — Оно ест глазами! Но Рина, стоявшая рядом со скрещенными руками, фыркнула: — Думаешь, уговорил? Попробуй теперь заставить её слушать команды. Если она решит нырнуть посреди залива, нам придется плавать до Токио. Она подошла к борту и провела рукой по древесине. — Знаешь, что мне шепчет эта лодка? — спросила она тихо. — «Я помню твоего деда. Он был хорошим человеком. Он пел мне песни о море, пока красил борта. А вы...» — она посмотрела на Макото, — «вы даже не знаете слова гимна острова». — Гимн? — удивился повар. — Здесь есть гимн? — Конечно, — усмехнулась Рина. — Древняя песня о том, как Каппа проиграл спор русалкам и вынужден носить юбку. Дед учил меня петь её, чтобы успокаивать волны перед штормом. — Ну всё, — выдохнул Макото. — Теперь понятно, кто будет капитаном.

[Подготовка: Слезы русалки] Ночью, когда остров затих, Рина вышла на берег одна. В руках она несла стеклянную банку, обмотанную тряпкой. — Где ты взяла слёзы русалки? — спросил Макото, выглянувший из палатки. — Купила у старухи Мисато, — ответила девушка, не поворачиваясь. — За два мешка водорослей и одну бутылку «Особой партии». Сказала, что это лучший смазочный материал в мире. Она поднялась на борт «Камбалы». Внутри царил полумрак, освещаемый лишь лунным светом. Рина присела на скамью гребцов. — Эй, — сказала она мягко, обращаясь к веслам. — Помнишь, я говорила про песню? Весла замерли, прислушиваясь. Рина начала петь. Голос её был хриплым от простуды, но чистым. Мелодия звучала странно: смесь детского считалка и морского шторма. Через несколько тактов к ней присоединился низкий гул самой лодки. — Вот так, — улыбнулась она, закончив куплет. — А теперь смотри. Она окунула пальцы в банку и нанесла каплю прозрачной жидкости на весло. Раздался звук, похожий на поцелуй. — Видишь этот блеск? — спросила она, протягивая руку Макото. — Лучше любого тефлона. Эти весла будут скользить быстрее мысли чайки. — И сколько таких баночек у тебя осталось? — осторожно поинтересовался Макото, глядя на драгоценное содержимое. — Одна, — отрезала Рина. — И она твоя. Только не разбей. Иначе я заставлю тебя чистить сети языком.

[Финал: Ночная диверсия] Часы пробили полночь. Остров погрузился в сон. Даже чайки устали кричать и ушли спать на крыши сараев. Макото лежал в своей комнате-барахолке, где вместо обоев росла светящаяся плесень. Сон никак не шел. Его беспокоило предчувствие беды. Сквозь шум прибоя он услышал странный звук. Скрежет металла о металл. Повар бесшумно поднялся. Вышел на крыльцо бара. Там, внизу, на пристани, мелькал слабый луч фонарика. Кто-то крался вдоль лодок. Чужак двигался медленно, аккуратно обходя каждую посудину, кроме одной. Он остановился возле «Упрямой Камбалы». Макото напряг слух. Звук стал отчетливее: ш-п-л-ю-к. — Кто здесь? — негромко окликнул он. Луч света дернулся. Незнакомец резко обернулся. Это был мужчина средних лет в мокрой одежде. В руке он держал пустую пластиковую канистру. — Извини, парень, — произнес он голосом, полным сожаления. — Ничего личного. Просто бизнес. Из-под днища лодки потянуло знакомым ароматом. Запахом ферментированной сливы и грехов предков. — «Детская порция»? — ахнул Макото. — Ты зальешь ей в днище алкоголь?! Мужчина пожал плечами. — Приказ мэра. Нам нужно дискредитировать местных. Показать, что фестиваль опасен. Чтобы все думали, что магия выходит из-под контроля. Тогда бар закроется сам собой. С этими словами он исчез в темноте, оставив за собой след пузырьков. Макото посмотрел на свою лодку. Та дрожала всем корпусом, явно возмущенная таким вторжением. — Прекрасно, — процедил он сквозь зубы. — Завтра утром мы будем иметь дело с пьяной лодкой, которая плывет задом наперед. Отличные шансы выиграть гонку. Где-то вдали послышалось недовольное бульканье. Похоже, Каппа тоже проснулся от шума. День обещал быть интересным.

Глава 14 "Голый король комаров"

«На острове Сэкидзоку нет ничего страшнее, чем месть обиженного официанта с доступом к «Особой партии».»

Дзиро сидел на пирсе и смотрел в воду, где лениво плавал гигантский лобстер-терминатор (сегодня он был в хорошем настроении — его только что выпустили из-под ареста за угон мопеда). На коленях у Дзиро лежала бутылка мутной жидкости. — Это не просто самогон, шеф, это искупление, — бормотал он, глядя на этикетку. — Ты думаешь, я не вижу? Как она смотрит на тебя... как ты ей помогаешь чистить весла слезами русалки... Он отхлебнул прямо из горлышка. Жидкость пахла так, будто её перегнали через печень старого каппы после недельного запоя.

Макото вышел из бара, сжимая термос с обычным зелёным чаем для мэра. Он уже опаздывал на церемонию открытия нового туристического маршрута по острову. Рина осталась дома: температура спала до нормальных человеческих значений, но голос всё ещё напоминал скрежет ржавого металла. — Держи, — сказал Дзиро, протягивая термос. — Я добавил туда немного сахара для бодрости. И... секретный ингредиент. Макото посмотрел на него с подозрением: — Уверен, что это безопасно? — Абсолютно! — улыбнулся Дзиро слишком широкой улыбкой. — Просто чтобы мэр не заснул во время своей речи. А то эти политики такие зануды! Макото пожал плечами и сделал глоток. Чай имел странное послевкусие, словно кто-то пытался сварить кофеин из старых батареек.

Церемония проходила на центральной площади острова. Мэр стоял на трибуне, окружённый почётным караулом из местных рыбаков в парадных костюмах. Они держали багры вместо винтовок, а их командир — Одэн-баа — грозила всем пальцем. Мэр начал говорить о развитии туризма и инвестициях Clearwater, когда Макото почувствовал первый удар. Это было похоже на микроскопический ядерный взрыв внутри головы. Мир вокруг стал... другим. Люди превратились в размытые силуэты, похожие на призрачные тени. Их голоса стали далёкими, как эхо в пустоте. Но вот насекомые... Они были везде. Каждый шершень размером с футбольный мяч, каждая пчела — с баскетбольную. Комары кружили над головой мэра плотными облаками, похожими на чёрные смерчи. — Что со мной?! — прошептал Макото, хватаясь за голову. Его тело покрылось волдырями быстрее, чем чайки успевают клевать хлеб. В этот момент мэр закончил речь словами: — ...И теперь мы откроем новый маршрут под аплодисменты наших уважаемых гостей! Рыбаки-караул подняли багры вверх. Толпа туристов начала хлопать. А Макото внезапно понял две вещи одновременно:

Люди его больше не видят. Совсем.Насекомые видят его слишком хорошо. Первый шершень заметил его первым. Размером с небольшую собаку, он издал звук, который мог бы стать саундтреком к фильму ужасов. За ним последовали остальные. — Не-е-ет! — завизжал невидимый Макото, роняя термос. Горячий чай облил ноги мэра, вызвав панику среди охраны. Насекомые ринулись в атаку. Макото бросился бежать, оставляя за собой след из взбесившихся пчел и облака комариных укусов.Бум-бум-бум! — раздалось от удара багров по деревянному настилу. Караульные пытались понять, почему их атакуют разъярённые насекомые без видимой причины. Макото несся по улице, преследуемый армией жужжащих монстров. Он проскочил мимо лотков с морепродуктами, сбив корзину с сушеными кальмарами. Кальмары взлетели в воздух, издавая звуки возмущения («Я живой! Я живой!»). Улица закончилась. Прямо перед Макото стояла статуя местного святого — огромного каменного краба с трезубцем в клешнях. Статуя была посвящена покровителю рыболовства, и местные верили, что если потереть ему носик, удача будет сопутствовать тебе весь день. Макото нырнул внутрь статуи через открытую пасть. Внутри оказалось неожиданно просторно и пахло вековой солью. — Помогите! — закричал он, забаррикадировавшись изнутри. Шершни облепили краба снаружи, пытаясь найти вход. Снаружи раздавался грохот. Туристы разбегались, крича о нападении инопланетян. Рыбакам пришлось использовать свои багры как мухобойки промышленного масштаба.

Через полчаса эффект самогона закончился. Волдыри начали сходить, зрение возвращалось к норме. Насекомые потеряли интерес к статуе и улетели искать новые жертвы. Когда Макото выбрался наружу, солнце уже начало садиться. Площадь выглядела как поле боя: повсюду валялись мертвые шершни, туристы прятались в укрытиях, а мэр выступал с экстренным заявлением о том, что нападение насекомых — это провокация конкурентов Clearwater. Но самое интересное ждало Макото впереди. — Эй! — услышал он знакомый голос. — Вылазь оттуда, голыш! Рина стояла посреди площади, опираясь на свой любимый багор. Её лицо выражало смесь раздражения и смеха сквозь боль в горле. — Где твоя одежда? — спросила она, прикрывая глаза рукой. Макото оглядел себя. Одежда исчезла вместе с эффектом невидимости. Видимо, джинсы и рубашка решили, что им тоже нужно отдохнуть от абсурда этого дня. — Я... эм... — пробормотал он, лихорадочно осматривая площадь в поисках хоть какого-нибудь листа или газеты. Толпа туристов, которая успела вернуться после того, как мэр объявил, что «угроза ликвидирована», замерла. Сначала они смотрели на Рину, потом на Макото, потом снова на Рину. Одэн-баа, возглавлявшая караул, вытерла слезы радости с глаз: — Вот это шоу! Лучше любого фестиваля Нептуна! Записывайте в путеводитель: «Голый повар против армии шершней». Туристы начали аплодировать. Кто-то достал телефон и включил музыку. Через минуту вся площадь танцевала, игнорируя неловкую ситуацию с одеждой. Макото спрятался обратно в статую краба, надеясь, что земля поглотит его целиком. Изнутри статуи донесся басистый голос Каппы:<Ну наконец-то! Тишина! Теперь можно спать дальше. Только пусть этот человек перестанет чесаться, а то вибрация мешает дремать>

Глава 15 « Балет на выживание»

«На острове Сэкидзоку нет ничего более абсурдного, чем гонка Дураков. Здесь лодки сами выбирают маршрут, а призрачные акулы в смокингах делают ставки по телевизору-привидению».

Стартовая линия гонки напоминала линию фронта во время цунами. На пирсе собралась вся деревня — от Одэн-баа с её фирменным багром до дедушки Ичиро, который сегодня был трезв и поэтому выглядел особенно несчастно. — Правила просты! — проревел мэр, пытаясь перекричать рев толпы и чаек. Он стоял на импровизированном помосте из старых бочек для сакэ, которые давно перестали быть герметичными. Его голос эхом разносился над заливом, заставляя чайки временно прекратить свои споры о том, кто главнее в иерархии острова. — Кто первым доплывёт до маяка и обратно, тот получает право не платить налоги... три дня! Рыбаки дружно вздрогнули. Три дня без налогов были для них как неделя отпуска для офисного работника. Для кого-то это означало возможность купить новую сеть вместо латанной-перелатанной старой, для других — наконец починить прохудившуюся крышу или просто выпить «Особую партию» без угрызений совести перед налоговой инспекцией (которая всё ещё пыталась понять, как составлять отчётность за магические доходы). Макото стоял у руля «Упрямой камбалы», которая после вчерашнего приключения с шершнями была настроена крайне мстительно. Лодка явно припоминала ему утренний инцидент, когда он случайно наступил ей на нос (буквально, потому что лодка здесь была живым существом). Рина сидела рядом, держась за весло слез русалки так крепко, что костяшки побелели. Её рука дрожала от лихорадки, но она отказалась оставаться дома. «Я должна убедиться, что этот городской идиот не утопит нас обоих», — думала она про себя. — Ты уверен, что это хорошая идея? — прошептала она Макото через плечо. Она говорила тихо, чтобы не спугнуть удачу, но достаточно громко, чтобы все вокруг услышали. В ответ Макото лишь поправил штаны, которые всё ещё чесались из-за укусов комаров. Вчера они превратили его в живой пончик, и теперь каждое движение сопровождалось зудом. — Я оделся, — ответил он, стараясь выглядеть уверенно. — А лодку я вчера уговорил. Она обещала вести себя прилично. Лицо Рины скривилось в полуусмешке-полунасмешке: — Обещание лодки — это как обещание мэра не пить «Особую партию» до обеда. Не стоит верить ни тому, ни другому. Но спор прервал звук стартового пистолета. Точнее, то, что мэр назвал пистолетом. Это было старое ведро, которое он ударил о голову местного краба-терминатора. Звук получился оглушительным. Лодки рванули вперёд. Но не все.

С самого начала стало ясно, что эта гонка будет особенной.«Камбала» сделала резкий поворот направо, когда впереди показалась стая летучих рыб. Эти рыбы были размером с небольшую подушку и имели привычку устраивать воздушные бои прямо над водой. Они издавали звуки, похожие на смех пьяных туристов, впервые увидевших остров. Лодка попыталась их догнать, но тут же споткнулась о собственную тень. Да-да, именно так. На острове Сэкидзоку тени иногда ведут самостоятельную жизнь, особенно если им дать немного времени настояться.Тр-р-р-рах!Мачта лопнула пополам, как ветхий зонтик под напором тайфуна. Верхняя часть взлетела вверх, описав изящную дугу над головами зрителей. Публика ахнула, а потом захлопала, приняв это за спецэффект. Дзиро, наблюдавший со стороны, записывал происходящее в свой блокнот. Рядом с ним лежало ведро пива, которое уже успело обзавестись собственной плесенью. — Это было красиво, шеф, — констатировал он, делая пометку в разделе «Топ-10 самых эпичных фейлов острова». — Теперь мы точно войдем в историю. Парус, освободившись от мачты, расправил крылья и полетел к небу. Через секунду он исчез среди облаков, увлечённый погоней за бабочкой размером с чайный столик. Бабочка, кстати, тоже участвовала в гонке, но в своей категории — «Летающие насекомые». Рина выругалась на языке, который заставил бы покраснеть даже Каппу. Она вскочила на ноги, размахивая веслом, словно мечом самурая. — Эта лодка меня достанет! Сначала она пытается съесть мой завтрак, потом сбрасывает паруса в небо! Может, нам лучше вернуться? Макото покачал головой, чувствуя, как жабры на шее слегка пульсируют от напряжения. Он вспомнил урок кулинарии №1: Если блюдо пошло не так, добавь больше специй. Он схватил весло русалки и вонзил его в воду с такой силой, будто хотел пробурить дно океана. — Мы участвуем! — заявил он. — И мы финишируем первыми... ну, хотя бы не последними.

Где-то глубоко в заливе, в подводном царстве, собрались самые странные болельщики этой гонки. Это были призрачные акулы. Их тела полупрозрачные, глаза светятся зелёным, а вместо зубов — маленькие таблички с цифрами ставок. Когда-то они были элитными телохранителями Каппы, но после того, как одна из них съела слишком много ферментированной морской капусты, они стали призраками и приобрели страсть к азартным играм. Они сидели вокруг гигантского телевизора-привидения, висящего в воздухе. Ведущий трансляции — старый морской котёл, который умер сто лет назад, но продолжает комментировать спортивные события. Его голос звучал как скрежет ржавого якоря, соскребаемого по камням. «И вот они, наши фавориты сезона!» — вещал котёл голосом, похожим на скрежет ржавого якоря. — «Бревно "Дровосека" уверенно лидирует! За ним следуют "Летучие рыбы", "Капитанский ботинок" и... О божественный осьминог! Что там делает эта пара в "Упрямой камбале"? Они плывут сами?! Без мотора? Без паруса? Без мозгов?» Акулы делали ставки, щелкая своими табло-зубами. Одна из них, самая крупная, вдруг подпрыгнула: — Я ставлю на этих безумцев! Если они выживут, я перестану бояться морских ежей! Другие акулы засмеялись, выпуская пузыри страха. Морские ежи на дне залива торжествующе подняли иголки.

Через час мучений, утопленных очков и нескольких литров выпитой воды («Камбала» настояла) они пересекли финишную черту. Последними. Обогнав лишь то самое бревно. Толпа на берегу разразилась аплодисментами. Даже Одэн-баа, которой пришлось отбиваться от разъярённых пчёл, поднятых в воздух сломанным парусом, хлопала в ладоши. Пчелы, кстати, устроили забастовку и требовали компенсацию за моральный ущерб. — Поздравляю, неудачники! — прорычал мэр, вручая им утешительный приз: банку консервированного тунца с плесенью. — Вы показали настоящий дух островитян! То есть... вы хотя бы живы? Макото плюхнулся на песок, отплёвываясь от водорослей. Он чувствовал, что его мышцы скоро начнут говорить на собственном языке, отличном от человеческого. — Никогда больше, — прохрипел он. — Ни. Когда. Больше. Рина улыбнулась впервые за день. Это была страшная улыбка, означающая, что завтра будет новая тренировка. И, возможно, придётся научить лодку танцевать канкан.

Глава 16 «Иллюзия нормальной жизни»

«Островной праздник — это когда все делают вид, что отдыхают, а утром выставляют счёт за то, что отдыхали не по графику.»(Надпись мелом на стене бара. Автор неизвестен. Почерк подозрительно знакомый.)

Праздник назывался «Ночь трёхсот осьминогов», и виноват в этом был профсоюз.

Лобстер-терминал — тот самый, что в одиннадцатой главе угнал мопед и с тех пор передвигался исключительно с чувством собственного достоинства — получил повышение. С третьей категории портовых работников на вторую. Что означает вторая категория, не знал никто, включая самого лобстера, включая профсоюз, включая Одэн-баа, которая этот профсоюз и учредила в семьдесят четвёртом году на спор. Но категория была присвоена, табель подписан, а лобстер, как всякое существо, впервые в жизни получившее бумажку с печатью, немедленно потребовал морального признания и чесночного масла.

Масла не дали. Признание выдали устно — Одэн-баа умела выдавать признание так, что человек (или членистоногое) после него сутки ходил с чувством, будто его отчитали.

Лобстер обиделся и объявил праздник.

Одэн-баа разрешила. Потому что запретить чужой праздник — значит публично признать, что кто-то, кроме неё, способен объявить хоть что-то. А этого на Сэкидзоку не случалось с тех пор, как в море нашли берет Иностранного легиона и он оказался ей впору.

Так у острова появилась новая красная дата в календаре, который Дзиро вёл на обратной стороне рекламного буклета Clearwater Corporation, потому что бумага на острове была дорогая, а буклеты мэр раздавал бесплатно.

До полуночи оставалось два часа.

Макото стоял за стойкой «Плавника дракона» и шинковал лук с той скоростью, за которую в Токио ему когда-то аплодировали. Аплодировали в основном официанты. Один раз — инспектор из санитарной службы, и это была самая тёплая рецензия в его жизни.

— Я не понимаю, — сказал Макото, не поднимая глаз от доски. — Почему триста? Я лично насчитал шестнадцать осьминогов. Я их взвешивал.

— Это метафора, — сказал Дзиро.

Он сидел на бочке и жевал резинку. Резинка в его рту на секунду приобрела форму тора, подумала и снова стала резинкой. У Дзиро после «Особой партии» в четвёртой главе жизнь вообще пошла по кривой: он понимал язык чаек, чайки понимали его, и от этого страдали оба.

— Триста — это сколько осьминогов было бы, — продолжил Дзиро, — если бы каждый осьминог привёл друзей.

— Осьминоги не водят друзей.

— Вот именно, — Дзиро кивнул так, будто Макото только что подтвердил его главный тезис. — Поэтому триста, а не шестнадцать. Арифметика отсутствия.

Макото отложил нож. Он посмотрел на Дзиро тем взглядом, которым обычно смотрят на людей, произносящих «арифметика отсутствия» без тени сомнения.

— Ты почему не работаешь?

— Я работаю. Я информирую. Это разные вещи, и, в отличие от шинковки, за информирование не платят, но уважают. — Дзиро склонил голову к плечу, прислушался к чему-то за окном и побледнел приятным образом, как бледнеют люди, у которых впереди есть хоть какое-то событие. — Так. Чайки объявляют забастовку.

— Что они объявляют?

— Забастовку. — Дзиро уже вытирал руки о фартук. — Претензия: ночные чипсы были не «со вкусом васаби», а просто чипсы, а васаби — это был намёк. Они требуют ретроактивной доплаты, моральной компенсации и, отдельным пунктом, чтобы на маяке перестали мигать в их сторону.

— А почему в их сторону мигают?

— Затем, что им оттуда отвечают, — сказал Дзиро и вышел в ночь, оставив после себя запах дыма и стойкое ощущение, что остров стал чуть менее устойчивым.

За окном горели фонари из ракушек. Ракушки светились потому, что Каппа был в хорошем настроении. Каппа был в хорошем настроении потому, что полчаса назад ему принесли «Рамуне» — двенадцатую бутылку за сутки. Макото подозревал, что у Каппы никакого похмелья нет. У Каппы есть политика, а политика не лечится сакэ.

В двадцать три сорок в бар вошла Одэн-баа.

Сначала вошёл багор. Потом Одэн-баа. Потом, с небольшим отставанием, вошло её мнение — но с ним уже никто не спорил, потому что первые два пункта занимали всю прихожую.

— Почему пиво продаём в двадцать три сорок? — спросила она ровным голосом, от которого температура упала на два градуса, а Каппа за окном подтянул сеть на плечах.

— Потому что у нас праздник, — сказала Рина из глубины зала.

Она протирала стакан. Рина всегда протирает стакан, когда собирается не уступать. Это уже было не привычкой, а сигнальной системой, как сирена, только без звука.

— Праздник, — Одэн-баа произнесла это как диагноз. — Праздник заканчивается, когда я так говорю. Или когда лебёдка выбирает.

— Лебёдка не выбирает.

— Лебёдка выбирает, — отрезала Одэн-баа. — Я просто озвучиваю её решение. Ты, девочка, слишком долго живёшь на острове, чтобы верить, что механизмы не имеют воли.

Они смотрели друг на друга три секунды. Макото, привыкший к кухонному крику, к огню, к размахиванию сковородкой и к тому, что ругань на кухне — это способ общения, до сих пор не мог привыкнуть, как на этом острове выглядит настоящая драка.

Две женщины молчат. И от этого у зрителя саднят кости.

Потом Одэн-баа развернулась и ушла, оставив бар на плаву. Она почти всегда уходила первой — не потому что проигрывала, а потому что не считала нужным присутствовать при последствиях. История рассудит. История у неё тоже, кстати, была прикормлена.

В четверть двенадцатого прибыл мэр.

Он надел тот же костюм, что и всегда, — цвет которого местные описывали как «морской, но с плохой стороны». Он поднял стакан с чем-то, что не собирался пить, и произнёс речь в микрофон, которого ему никто не давал.

— Дорогие островитяне! Сегодня мы отмечаем не только осьминогов. Мы отмечаем партнёрство. Мы отмечаем будущее. Clearwater Corporation видит в Сэкидзоку потенциал, какого не видят даже…

— Не надо, — сказала Рина.

— …даже мы сами, — закончил мэр, улыбаясь так, что улыбка отражалась от него и никого не достигала.

В углу стоял инспектор Коро. Он не пил, не ел, не разговаривал и не отбрасывал тени. Дзиро однажды заявил, что тени на острове распределяет Одэн-баа. Одэн-баа заявила, что тени не распределяются. Но у Коро её всё равно не было, и никто не хотел уточнять детали, потому что детали такого рода обычно уточняются у морского дна.

Мэр закончил речь, поаплодировал себе, увидел, что никто не поддержал, и поаплодировал ещё раз — уже с достоинством, как будто первый раз был репетицией.

Макото отправил на гридль последнюю партию кальмаров и поймал себя на мысли, которую гонял уже второй месяц и всё не мог догнать.

Пятый месяц. Он живёт здесь пятый месяц.

Пятый месяц он знает, как здесь шинкуют, как солят, как ругаются из-за соли, потому что соль кончилась, а доставка будет после отлива. Пятый месяц он знает, что чайку нельзя бить, но можно подкупать, а кастрюлю нельзя подкупать, но нужно уважать, и что обиженная кастрюля страшнее любой ротации кадров.

И все пять месяцев он считал. Сначала дни. Потом деньги. Потом — сколько осталось.

Потому что где-то там остался Токио. Не кухня, не звёзды, не отец и не долги — это слишком просто, туда легко свалить всё. Осталась витрина комбини в час ночи: тёплая полка, огири, яйцо, зелёный чай, свет белый, ровный, без всяких чаек. Остался поезд, в котором никто не говорит тебе в лицо, что делать, кроме голоса в динамике, а голос в динамике куда проще терпеть, чем живое лицо. Осталась работа, где проблемы были скучными, а скучные проблемы — это, если разобраться, единственный вид проблем, который человек умеет решать.

Здесь проблемы были красными, воспалёнными, требовали лимонад «Рамуне» и носили почтовые сумки, которые никому не показывали.

На острове не было рутины. На острове была мифология. А по мифологии кредиты не выплачиваются.

Он и не заметил, как сказал это вслух. Кажется, обращаясь к туману, который как раз заходил в бар без стука, потому что туман здесь тоже был жителем и тоже имел мнение.

— В общем, нормально всё. Я здесь ненадолго, накоплю и свалю.

Бар стал тише на одну ноту.

Сначала замолчали кастрюли. Они, надо сказать, шептались в углу у кухни — обсуждали переработку, профсоюзные требования и то, что вода для варки риса опять была излишне минеральная, и виноват в этом лично Макото, потому что он всегда виноват, это профсоюз установил ещё в прошлом месяце и занёс в протокол.

Потом замолчал Каппа. Он сидел на бочке у входа — двухметровый, лысый, с лицом человека, который третий день не выходит из отпуска и уже решил не выходить никогда. Он поставил бутылку «Рамуне» на бочку очень аккуратно. Каппа не ставит аккуратно. Каппа роняет.

И Макото понял, кому он это сказал. Не туману. Туман бы не обиделся. Туман бы, наоборот, поддержал.

Рине.

Она стояла в трёх шагах с полотенцем через плечо. Стакан в её руке перестал двигаться. Не разбился, не дрогнул — просто остановился, будто внутри стекла кто-то задержал время, чтобы получше разглядеть, что именно сейчас произошло.

Макото знал этот её взгляд. Он видел его трижды.

Первый раз — когда мэр предложил переделать бар под сувенирную лавку «с сохранением аутентичного фасада». Второй — когда турист бросил окурок в прибой, а потом сказал, что «море всё равно всё смывает». Третий — когда Дзиро съел то, что в меню было помечено «не спрашивайте».

Лицо Рины каменело так, будто кто-то поставил проект и утвердил смету.

— Ясно, — сказала она.

Одно слово. Слово длиной в приговор и шириной в пять месяцев.

— Рина, я в целом говорил…

— Ты говорил ясно.

— Я имел в виду…

— Ты имел ровно то, что сказал. — Она сняла полотенце с плеча и сложила его пополам. Один раз, ровно, как обёртку. — «Я здесь ненадолго, накоплю и свалю». Ты не обмолвился. Ты сформулировал. У тебя формулировки лучше, чем у мэра. Он хотя бы красит губы, когда врёт.

— Я не врал.

— Ты и не врал, — согласилась она. — Врать — это про людей. Это ты просто думал вслух. Маленькая честная городская мысль. Держи её подальше от стойки, ладно? У нас тут продукты. У нас тут люди работают. У нас тут, представь, кто-то живёт.

— Здесь все живут, — сказал Макото. — Я тоже здесь живу.

— Нет, — сказала Рина. — Ты здесь находишься. Это разные вещи, и, в отличие от накоплений, это заметно.

И она ушла.

Не в подсобку. Не на кухню. Она прошла через зал — мимо кальмаров, мимо Одэн-баа, которая не сказала ни слова, хотя Одэн-баа говорит слова даже когда их нет, — и вышла на воздух.

Макото видел через окно, как она забралась в гамак между двумя столбами на краю пристани, повернулась спиной к бару, подтянула колени и стала тем самым силуэтом, который не отвечает.

Рина никогда не спит в гамаке. Гамак — для туристов и для тех, кто проиграл в карты призрачным акулам.

В полночь начался фейерверк.

Он был в форме осьминогов, как и обещали, и выглядел ровно так, как это звучит. Осьминоги распускались над бухтой, вращали щупальцами, гасли, и на их месте появлялись новые — помельче и бестолковее. Один, кривой и явно с похмелья, свалился в воду, где его немедленно поймали призрачные акулы и, судя по донёсшемуся снизу восторгу, поставили на него всё, что у них было, включая моральные обязательства.

Трансляцию вёл древний морской котёл. Он был бронзовый, покрытый ракушками и говорил в нос.

Из-под воды поднималось низкое, доброжелательное:

— И-и-и… ставка принята! Осьминог-шесть, ты меня слышишь, осьминог-шесть? На тебе девять процентов от общего фонда, не подведи, у меня дети!

— У него нет детей, — сказал кто-то рядом.

— У него есть проценты. Это его дети.

На набережной обнимались. Кто-то пытался научить лобстера-терминала стоять на мопеде: лобстер ездить умел, стоять отказывался принципиально, ссылаясь на то, что в его категории это не предусмотрено. Каппа смотрел в небо, довольный собой, потому что погода на завтра обещалась идеальная, а Каппа при идеальной погоде становился похож на очень крупного, очень пьяного, очень доброго дедушку, у которого в сумке лежит что-то, о чём лучше не знать.

Дзиро на пристани махал чайкам объяснительную записку. Чайки объяснительную не принимали. Чайки принимали только чипсы, и то не всегда.

А Макото сидел на перевёрнутом ящике из-под тары, держал кружку, которая давно остыла, и не вставал.

Он сидел один среди трёхсот воображаемых осьминогов и шестнадцати настоящих — и чувствовал себя тем, кем он, если честно, всё это время и был.

Гостем. Человеком в чужом празднике, с чужими именами, под чужим небом, где рыбу можно уговорить, а кастрюлю — обидеть, где мэр говорит о будущем, а Коро стоит без тени, где бог острова дышит лимонадом и решает, будет ли завтра шторм.

Хороший остров. Хорошие люди. И ни одного места, где он был бы нужен именно как Макото Сэридзава, а не как «тот, кто умеет готовить» и «тот, кто пока не уехал».

Вот она, нормальная жизнь. Она скучная. Она предсказуемая. Она никого не любит — но и не ранит. Идеальная иллюзия.

Он встал, дошёл до гамака и сказал в темноту:

— Рина.

Гамак качнулся. Чуть-чуть. Она не ответила, но и не притворилась спящей: у Рины, когда она спит по-настоящему, лицо становится лет на пять младше, и это видно даже против света. Сейчас лицо было взрослым.

— Триста осьминогов, — сказал он. — Я не верю в трёхсотого.

— Иди спать. Ты утром на смене.

— Ты тоже.

— Я всегда.

Он постоял ещё немного и ушёл. Ночью он долго лежал с открытыми глазами и слышал, как чайки пересчитывают чипсы, как котёл выплачивает кому-то выигрыш, и как где-то вдалеке Каппа, довольный собой, дышит — тяжело, ровно, как большой, добрый, плохо воспитанный бог, которому всё равно, кто здесь живёт, а кто здесь находится.

Утром его разбудили тем, что поставили под нос чашку.

Макото сел, моргнул, взял чашку. На стойке стояла тарелка — рис, яйцо и остатки кальмаров, из тех, что вчера не продались, а значит, из тех, которые никто не хотел, а значит, лучших. Под тарелкой лежала салфетка.

На салфетке чёрным маркером, ровно, без восклицательного знака — Рина никогда не ставит восклицательных знаков, потому что восклицательный знак это признание, что тебя услышали, — было написано:

«Выметайся вместе со своим городским эго».

Макото перечитал. Дважды. Потом ещё раз, уже медленно, по слогам, как читают служебные инструкции и чужие счета.

Он, наверное, рассмеялся бы, если бы в горле было посвободнее.

«Городское эго». Сказала девушка, которая держит бар на десяти квадратных метрах, отбирает рыбу у рыбаков, торгуется с богом и дважды в месяц выставляет из заведения сковородку — и считает это бытовой рутиной.

Вот это, подумал Макото, и есть настоящий остров. Не чайки. Не лобстер. Даже не Каппа, будь он трижды богом. Остров — это человек, который утром, после того как ты назвал его дом перевалочным пунктом, всё равно ставит тебе завтрак и пишет тебе в лицо всё, что думает, потому что молчать об этом он тоже не станет.

— Рина, — сказал он.

— Я знаю, что там написано. Я писала.

— Ты хорошо пишешь.

— Я всё хорошо делаю, — отрезала она, не оборачиваясь. Она чистила конфорку с той яростью, с которой чистят вещи исключительно назло кому-то конкретному. — У нас полсотни туристов с восьми. И у нас нет соли. Ты, городской человек, может, помнишь, что бывает, когда нет соли?

— Проблемы.

— Соль, — повторила она. — За лимонадом «Рамуне» пойдёшь в обед. Каппа сегодня тихий. Тихий Каппа хуже пьяного: пьяный хоть предсказуемо штормит.

Макото посмотрел на салфетку.

Потом сложил её вдвое — ровно так же, как вчера она складывала полотенце, — и убрал в карман.

Не в мусор. В карман.

Из угла кухни донеслось ворчание профсоюза кастрюль: у них, оказывается, накопились вопросы к методике варки риса, к пропорциям воды и к моральному облику повара. Обиженная кастрюля номер семнадцать добивалась официальных извинений уже два месяца и, судя по тону, была готова идти до конца, до самого арбитража, до самого Каппы, до самого дна.

Макото надел фартук, закатал рукава и сказал — кастрюлям, чайкам, осьминогам, мэру, долгам, городу и себе самому:

— Соли нет, рис на мне. Давайте.

Он всё ещё собирался уехать.

Но салфетку почему-то не выбросил — и, если совсем честно, уже смутно помнил, зачем вообще начал считать дни.