Остров первого вздоха

Глава Ⅰ. Больной

«Ага, значит, собаки разговаривают». Такой вывод Ладус сделал, как только открыл глаза. И почему-то эта мысль удивила его меньше, чем должна была.

Он пробудился от настойчивого, но всё ещё вежливого «Пора просыпаться, хозяин!» — и увидел перед собой лохматого пса чёрно-белого цвета, который смотрел на него умными глазами. В голове мелькнуло определение «терьер», но реальность отказалась его принимать. Поэтому слово в уме перечеркнулось, и тут же всплыло другое: «колли». Это звучало уже лучше. Оно срезонировало с чем-то глубинным и правильным. Как будто на предметы можно навешивать ярлыки из слов, и при совпадении они издают тихий клик: «всё верно». Ладус остался доволен.

Пёс по-прежнему не отводил глаз. От лба к носу у него тянулась белая полоска, а сам он выглядел так, как будто являлся сбывшимся подарком для мальчика, который целый год только и мечтал, что о собаке — и вот, наконец-то её получил.

Ладус зажмурился и постарался вспомнить, мечтал ли он когда-нибудь о собаке. А главное — был ли он мальчиком? Попытки что-то разыскать в памяти уткнулись в стену, но насчёт возраста сомнений не возникло: мальчиком он не был. Он был мужчиной лет тридцати двух — тридцати четырёх. Хотя обычно ему давали меньше.

И он был уверен, что его зовут Ладус.

А вот остальное, что положено знать взрослому человеку, совершенно точно не мальчику, который ещё вдобавок только что слышал, как собаки разговаривают, — всё это клубилось в тумане, терялось в забвении.

«Ладно, наверное, приснилось», — подумал он.

— Готов решительно поспорить с этим утверждением! — вторгся в сознание чуждый и, без сомнения, собачий голос. Ладус вскрикнул и открыл глаза.

Пёс всё так же смотрел на него, высунув язык, при этом не умудряясь выглядеть глупо.

Ладус попытался что-то ответить, но не смог вымолвить ни слова. Говорить с собакой… не получалось.

Они ещё какое-то время пялились друг на друга, а потом человек не выдержал и зажмурился.

— Слишком медленное осознание причинно-следственных связей! Теряешь хватку, хозяин, — сразу же раздался в голове всё тот же собачий голос. От людского его отличала какая-то коричневая, густая протяжность и лающий темп.

— Собаки… Собаки так не разговаривают! — слова вырвались сами собой, хотя Ладус не раскрывал рта, но и не открывал глаз. Стоило лишь направить мыслительный поток на разговор с собаками — и он удался.

— То есть вместо того чтобы проанализировать и осознать сам факт, что животное иного вида способно к осмысленному информационно-вербальному контакту, — в интонацию пса начали просачиваться саркастические нотки, — ты критикуешь стиль, в котором эта коммуникация происходит? И в какой манере, по-твоему, должны говорить собаки?

— Ну, не знаю, — Ладус задумался. — Как-нибудь так: «Хозяин, ну и денёк, солнышко, вот палка, я бегу-бегу-бегу, кидай!..»

— Какое убожество… — пёс разочарованно выдохнул. — Я уже жалею, что судьба выбрала тебя моим хозяином. Хотя, надеюсь, мы оба понимаем, что употреблённый мной термин «судьба» — лишь сокращённое обозначение многомерной каузальной матрицы, задающей рамки нашего пространственно-временного взаимодействия.

— Что?.. — захлопал бы Ладус глазами, если бы мог.

— Ладно, вижу, ты всё ещё плохо соображаешь, — пёс хмыкнул. — Как я там должен выражаться, чтобы соответствовать стереотипным конвенциям? «Вставай, хозяин, солнышко, пойдём погуляем?!»

Ладус распахнул веки. Пёс сидел рядом. Выражение его лица (мордой это назвать уже не получалось) было всё так же преданно и, в отличие от его речей, просто и умиротворённо. Он чуть повёл головой, словно предлагая Ладусу оглядеться. Тот наконец оторвался от пса и принялся осматриваться.

Он находился в тесной и какой-то больничной комнатёнке с очень высокими потолками. Белый свет просачивался сквозь узкие окна на самом верху. Стены, выложенные известняком, были неровными и пустыми. Только в одном углу виднелся барельеф: тонкотелые змеи обвивали посох с круглым набалдашником и крылышками по бокам — знакомый символ, но как-то не вспомнить…

Сам Ладус лежал (или даже возлежал) на высоком ложе, застеленном простынями из тонкого льна. Справа от кровати располагался столик из тёмного дерева, на котором стояла бронзовая чаша. Она была наполнена чем-то похожим на воду, но та как-то странно мерцала.

Воздух в комнате был удивительно свежим и пах травами: чабрецом, шалфеем и ещё чем-то неуловимым, забытым, но очень приятным.

Ладус сел на кровати. Просторная туника из невесомой ткани поползла вниз. Все движения давались с огромным трудом, как будто он не совершал их годами.

Он спустил ноги на пол. Пёс, который всё продолжал за ним наблюдать, тихонько тявкнул.

«Ага, так ты и по-собачьи умеешь», — подумал Ладус. И сразу же осадил себя: кто знает, видит ли четвероногий «друг» все его мысли или только те, что он думает с закрытыми глазами? Это надо проверить экспериментально. Но потом. А сейчас «больной с амнезией» — именно такое определение напрашивалось к наблюдаемой реальности — хотел взглянуть, как он выглядит.

Рядом со входом стоял умывальник: глубокая ваза, уходящая в пол, над ней кран с ручкой. Здесь же висело тусклое овальное зеркало в узорчатой раме.

Ладус аккуратно ступил на одну, потом на другую ногу. Пёс настороженно следил за ним, словно в любую секунду готов был кинуться хозяину на подмогу.

Человек сделал несколько шагов. Ноги дрожали, но слушались. Каменный пол был шершавый и тёплый. Он доковылял до умывальника и опёрся о вазу, пытаясь отдышаться. Пришло время взглянуть на себя в зеркало.

Ладус поднял глаза и застыл. Из тусклого стекла на него смотрел старик с густой седой бородой, увитой кудряшками. Длинный нос, как у хищной птицы, перегораживал лицо на две половины. По обеим сторонам горели яркие факелы: глаза. На вид старику, то есть Ладусу, было лет семьдесят. Нет, нет, это не мог быть он! Ему же обычно давали тридцать, а то и двадцать пять!

Он в отчаянии схватился за голову.

Зеркало не пошевелилось.

А спустя миг кивнуло и чётким голосом произнесло:

— Свершилось. Шлите вестоносцев. Он проснулся.

По тусклой поверхности пошла рябь, фокус размылся, и через секунду Ладус увидел молодого мужчину со слегка осунувшимся лицом и ввалившимися щеками, но вполне себе ещё нестарого. Чтобы убедиться наверняка, он поморгал, затем улыбнулся — сомнений не осталось, он наблюдал себя. Ничего старческого в его внешности, слава богам, не было. Для последней проверки он поднял спутанные каштановые волосы, падающие на лоб, как хворост, и обомлел.

Лоб бороздили продольные глубокие морщины. Он попытался разгладить их, поводил бровями — безрезультатно. Они выглядели чересчур прямо, искусственно, словно их высекали резцом по камню. Это смотрелось страшно из-за контраста, ведь на всём остальном лице не было никаких признаков старости. И только здесь эти отметины времени, семь борозд судьбы.

Ладус поскорее сбил волосы на лоб, затем повернулся и посмотрел на пса со смесью зависти и обиды: у собак-то морщин не бывает! Разве что у бульдогов, да и у тех — брыли.

«Прекрасно!» — вдруг зазвучал в голове неподконтрольный ему внутренний голос. — «Мы не помним ничего про себя, зато отлично разбираемся в породах собак, а ещё зациклены на собственной внешности — то, что надо!»

Но Ладус был слишком расстроен, чтобы этому удивиться: ну, мысль и мысль.

Кое-как доковыляв до своего ложа, молодой старик (или состарившийся ребёнок?!) повалился лицом в подушку и закрыл глаза.

— Ну наконец-то! А то мне надо ещё шепнуть тебе пару ласковых, пока за нами не пришли.

Чёртова псина, он совсем забыл про её фокусы.

— Эй, я всё слышу! Не мог бы ты научиться обуздывать свои бесконтрольные мыслительные потоки, чтобы они меньше оскорбляли присутствующих?

— Значит так, дорогой… не знаю, как там к тебе обращаться. — Ладусу это начинало надоедать, так что он решил показать, кто здесь хозяин. — Во-первых, тебе никто не давал разрешения на прямой доступ в мою голову, пусть я пока и не разобрался, ограниченный ли он у тебя или абсолютный. Во-вторых, я хотел бы указать тебе на моральную сомнительность этого акта! Особенно если учесть уязвимость моего положения из-за частичной потери памяти, а также эмоциональную нестабильность из-за внешнего вида. — Стиль пса оказался заразителен, и Ладуса понесло. — В-третьих, я настаиваю, что в парадигме отношений «животное-хозяин» именно последний обладает правом решающего голоса, поэтому если ЕГО голос говорит другому голосу заткнуться, этот голос должен…

— Вот теперь узнаю́! С возвращением… хозяин! — последнее слово пёс особо выделил интонацией, так что в его голосе даже послышались нотки искреннего уважения. — Я рад, что ты снова с нами. А теперь выпей то, что на столике.

Ладус открыл глаза и с недоверием уставился на чашу. Пёс нетерпеливо мотнул головой, завозил хвостом по полу. Больной протянул руку и взял бронзовый бокал. Жидкость внутри густо заволновалась, словно потревоженное ветром море. «Ладно, после стариковского лба и телепатического хамства хуже не будет», — подумал Ладус и поднёс чашу к губам.

Вопреки ожиданиям, питьё оказалось приятным, тягучим, с оттенком мёда и мяты, с терпкой гранатовой сладостью: узнавать и называть вкусы было интересно и удивительно! Но вместе с тем было в нём и что-то лунно-серебряное, не из мира вкусов, так что на ум пришло подходящее слово — эликсир, и немедленно «навесилось» на напиток. С каждым глотком тело наполнялось энергией, а разум очищался от тумана. Глаза стали видеть чётче, дрожь в руках унялась, а внутри появился литой стержень, на который можно было насадить слабое тело и забыть о его проблемах.

Ладус с сожалением допил последние капли и поставил бокал на стол. Пёс наблюдал за ним, склонив голову набок. В его янтарных глазах читалось что-то похожее на удовлетворение. Он поднялся, подошёл ближе, положил морду на край кровати и демонстративно прикрыл веки.

— Что ж, если ты пытался этим заслужить моё доверие, — произнёс Ладус, как только зажмурился, — считай, что у тебя получилось.

— Нет времени, слушай: никому об этом не говори, даже намёком. Я — просто обычная собака, твой любимый питомец. Понял?

— Да… — Ладус немного растерялся. Эликсир прояснил разум — но не ситуацию.

— Я не вижу твоих мыслей, но читаю всё, о чём ты думаешь, когда у тебя закрыты глаза и ты не спишь.

— А вот это я бы трактовал как нарушение личного… — снова начал закипать Ладус.

— Потом! Главное — не подавай вида, когда захочешь посоветоваться. Просто приобрети привычку массировать веки пальцами — и тебя никто не заподозрит.

— Ладно…

— А теперь удачи, хозяин. Да хранят тебя боги!

— Постой, а звать-то тебя как?

Пёс запнулся, но почти сразу продолжил, причём в его голосе снова послышались глумливые нотки:

— Как правило, наименование питомца — прерогатива хозяина, но раз уж у нас такой экзотический случай… Зови меня Док!

— Док?!

— ЛАДУС АЛОРИС, ПЕРВЫЙ ИЗ РАВНЫХ!

На пороге стоял высокий человек в длинных тёмно-синих одеждах. От него исходила непознаваемая древняя мощь.

— Встань и иди, жители Атлантиды ждут тебя!

Глава Ⅱ. Хозяин

«Атлантида, Атлантида…» — крутилось в голове у Ладуса, пока он шёл по арочным коридорам вслед за жрецом (никем иным тот быть не мог по определению). С этой Атлантидой было связано что-то нехорошее, какой-то дурной привкус оставался во рту, когда он вертел на языке это слово. Но соотнести это с каким-то конкретным объяснением или хотя бы образом не получалось.

Он попытался было что-то спросить у своего спутника, но тот сурово молчал. Сквозь его сплошную чёрную бороду не просматривалось никаких эмоций.

Мимо мелькали тёмные своды и каменные арки. Пёс-который-назвался-Док (или всё-таки «дог»? или он ослышался? и можно ли ослышаться в мыслях?) семенил рядом. В длинных коридорах без окон на стенах висели факелы, но огонь в них был какой-то слишком ровный, неживой, и они даже не коптили.

После очередного поворота жрец остановился у низкой деревянной двери, толкнул её и жестом пригласил Ладуса войти. За створкой оказалась небольшая тёмная каморка. Жрец щёлкнул пальцами, и наверху вспыхнул факел. По бокам стояло несколько сундуков, на стене напротив висела одежда.

— Облачись, — раздался суровый голос.

Ладус неуверенно подошёл к месту, куда указывал его сопроводитель (он чуть было не ответил ему «Да, хозяин», такая от него исходила сильная аура власти. «Впрочем, — заговорил вдруг внутренний голос, — возможно, в этом мире любые взаимоотношения в конце концов сводятся к хозяйски-питомническим, так что твои инстинкты не врут»). На крючке висел хитон цвета неба из плотного льна. Рядом лежали перевязь и сандалии.

Ладус помедлил, затем стянул тунику через голову. По коже побежали мурашки — то ли от прохлады, то ли от пристальных взглядов хозяев и питомцев, застывших в проёме.

Пёс расположился у двери, наблюдая за процессом облачения с явным интересом. Его физиономия, казалось, выражала смесь насмешки и подбадривания — если такое вообще возможно для собачьего лица. А на жреца Ладус старался не смотреть.

Справиться с хитоном оказалось не так-то просто. Ладус несколько раз путался в складках, пока наконец не уложил их правильно, перехватив талию широким белым поясом. Затем принялся за сандалии, старательно пропуская ремешки через пряжки и обматывая их вокруг ног. Всё это было вызовом почти интеллектуальным, но руки откуда-то помнили, что делать.

Ладус закончил священнодействовать, жрец хлопком погасил факел, и они вышли из комнаты. В коридоре молодой человек немного замешкался и, словно привыкая к яркому свету, начал тереть глаза.

— Раз, раз… приём!

— Док на связи! — немедленно отозвался пёс.

— Как я выгляжу?

— Небесно… Одиссей из морской пены, Нарцисс, утонувший в своём…

Ладус открыл глаза и бодро зашагал за жрецом.

Миновав несколько пролётов, они стали подниматься по лестнице. Ступени были широкие и немного косые, словно предназначались для кого-то с большими ногами и сбитым чувством равновесия. Ладус запыхался, к тому же ещё и пёс всё крутился под ногами, виляя хвостом; рассказать бы всем про его лицемерную сущность: на вид симпатяга, а как откроет рот!.. (думая эти мысли, он очень старался случайно не закрыть глаза).

Наконец подъём завершился, и жрец замер перед огромной дубовой дверью.

— Ладус Алорис, готов ли ты? — спросил он, и его голос можно было бы разносить эхом по сводам, будь тут эхо.

Ладус оправил хитон, сбил волосы на лоб, выдохнул и кивнул, хотя понятия не имел, к чему надо быть готовым.

Дверь медленно раскрылась.

К такому он готов не был.

Впереди, насколько хватало глаз, простирался огромный зал с белыми колоннами, и в нём находились десятки и десятки жрецов в синих одеяниях — таких же, как у его провожатого. Все они воззрились на вошедших.

Внутренне Ладус уже почти смирился, что у него будет властный немногословный «хозяин», но с тем фактом, что таких окажется целый зал, примириться было невозможно. Захотелось в изнеможении закрыть глаза, но Ладус успел одёрнуть себя — только Дока ему сейчас не хватало.

Негнущимися ногами он ступил внутрь.

Все жрецы разом, как по команде, опустились на одно колено и преклонили головы перед ним. Ладус оглянулся: его суровый бородач тоже принял смиренную позу.

Хм, а это всё меняет…

Согласиться с фактом, что хозяин — это ты, оказалось на удивление легко и приятно. «Ну что, господа, — начал внутренний голос, — пришло время показать, кто здесь…»

— Приветствую вас, жители Атлантиды! — возглас слетел с губ сам собой. Ладус даже не успел подумать, насколько уместной будет эта фраза. Стоявшее вокруг благоговейное молчание так и просилось, чтобы его заполнили — и получилось неплохо.

Ладус уже открыл рот, чтобы продолжить — не менее пафосно, но менее шаблонно, — однако в этот момент ему на плечо опустилась рука.

Бородатый жрец слегка мотнул головой и повлёк Ладуса за собой.

Эх, рано мы радовались…

Они не спеша двинулись вперёд, и люди в длиннополых одеждах, не вставая с колен, уступали им путь.

«В конце концов, — продолжали крутиться в голове мысли, — перспектива подчинения лишь одному хозяину, имея под рукой полсотни приспешников плюс собака, не так уж плоха. А если здесь вдобавок действует правило „вассал моего вассала — не мой вассал“ — ещё лучше».

Под ногами был мрамор. Колонны вздымались вверх с энергией выпущенных лучей. Сводчатый потолок был расписан морскими мотивами, которые переплетались с геометрическими узорами, словно гармонию стихии можно было познать математически.

Свет лился откуда-то сверху через искусно спрятанные отверстия в потолке, создавая причудливую игру теней.

Жрец, герой и собака (или хозяин, хозяин/питомец и питомец) приближались к дальнему концу зала.

Ладус как раз был в разгаре внутренней дискуссии о природе власти, когда разглядел то, что издалека казалось просто продолжением причудливых росписей. Огромное лицо Посейдона, высеченное прямо в стене, взирало на происходящее с величественным спокойствием. Статуя была выполнена с потрясающим мастерством — черты морского владыки казались живыми. Длинная борода бога шла волнами, а тёмные, глубокие глаза, казалось, смотрели в самую душу — по крайней мере, у тех, у кого она была.

Перед статуей оставалось свободное пространство, и на полу в этом месте мрамор образовывал причудливые узоры. В самом центре был круг, от которого расходились линии с такой исполненной в камне энергией, словно это была самая настоящая водяная воронка.

Жрец остановился перед невидимой чертой и указал Ладусу, чтобы тот вступил в центр круга.

Весь зал смотрел на него. Никто не издавал ни звука.

Ладус бросил взгляд на пса. Док незаметно кивнул и вытянул лапы на мраморных плитах. А вдруг он тоже хозяин?

Молодой человек повернулся и посмотрел на морского бога. Вблизи тот выглядел особенно внушительным. А в его глазах, казалось, что-то мерцало.

Ладус сделал пару неуверенных шагов, затем решился, прошёл по зигзагообразным линиям и встал в круг, лицом к Посейдону. Несколько секунд он скользил по узорам его бороды, а затем поднял глаза и встретился с ним взглядом.

В тёмных прогалинах статуи заискрило, и спустя миг из очей бога полился густой синий цвет. Он был совсем не похож на свет солнца, даже если пропустить его через синее стекло. Этот цвет словно вытекал наружу и был почти осязаем, но всё ещё существовал в воздухе подобно свету и вёл себя по тем же законам — но не строгим, а интуитивным, словно по божественной прихоти…

Синий цвет окутал Ладуса коконом. Сквозь полупрозрачную дымку реальность стала терять привычные очертания, изображение поплыло.

Круг на полу начал медленно поворачиваться. Ладус разом утратил четыре чувства и мог только видеть, а все сущности внутри него замолчали.

Синий воздух окружал его и становился всё плотнее. Поворачиваясь на круге, Ладус колебал возле себя пространство, как будто мешая воду в стакане, но та была очень густой.

Он вспомнил, что перестал дышать полминуты назад, и судорожно втянул носом воздух. Синий цвет вошёл в него. Наполнил его изнутри, как дыхание музыканта — флейту.

Круг всё раскручивался, и он уже почти ничего не видел, кроме сплошного василькового марева.

И тогда он сделал огромный глоток, набрав в грудь столько синего, сколько мог.

И в этот момент стал цветом сам.

И поплыл.

И сбросил все сдерживающие земные оковы.

И стал ветром, раздувающим парус.

И стал небом, уходящим в самую высь.

И стал хозяином всего бытия, отныне и вовеки.

Стойте-стойте — «хозяин»?..

Где-то он только что слышал это слово…

Что-то завозилось, замешкалось, как будто платье зацепилось за гвоздь, и Ладус начал медленно возвращаться к действительности.

Первым вернулся вкус: во рту ощущалась солоноватая горечь морской пены.

Следом пришёл запах брызг, побережья, далёких островов.

А потом он ощутил, как лёгкий бриз ласкает его лицо, и уловил шум моря, однотонный и гулкий, словно из ракушки.

А затем он открыл глаза и увидел, как чернобородый жрец дует ему в ухо.

Ладус сделал тому знак остановиться и приподнялся с пола.

Впереди, справа и слева стояли жрецы, а позади величественным изваянием из стены глядело лицо Посейдона.

Сбоку подошёл пёс и ткнулся в щёку холодным носом. Ладус прикрыл веки.

— Пожалуйста, не напирай, я тут только что был богом…

— Приятный опыт, не правда ли? — ответил Док своим обычным тоном. — Каждый день испытываю его по утрам.

— А тебе не кажется, что пора бы уже дать какие-нибудь ответы, а не только ставить и ставить вопросы?

— Не в моей власти.

— Ты хотя бы скажи… кто хозяин?

— Ты.

Ладус распахнул глаза настежь.

Удивительно, но тело больше не ощущало никакой слабости. Он чувствовал себя так, как будто выпил ещё пять эликсиров из больничной палаты.

Он опёрся о мраморный пол и аккуратно встал на ноги. В глазах зарябило: перед ним были одни синие тоги, и десятки лиц, смотревших на него безотрывно.

Суровый жрец стал рядом и низким рокочущим голосом возгласил:

— Атлантида принимает тебя, Ладус Алорис! Посейдон устилает и благословляет твой путь. Слава ПЕРВОМУ нашего рода!

— Слава! — пронеслось по залу единым вздохом.

«Отлично!» — отозвался внутренний голос. — «Мы в обществе фанатиков…» «Погоди, — Ладус впервые осмелился ему — то есть себе (глубинной части себя?!) — возразить, — если за предмет почитания выбрали меня, возможно, они не так уж безумны!»

Между тем жрец продолжал:

— Мы ждали его, и он пришёл! Забытая мудрость стихий всё ещё жива, и спасение близко! Возжигайте жаровню лунного камня, мы должны дать атлантийцам надежду!

Стоящие люди склонили головы, а потом стали медленно двигаться в сторону выхода.

Ладус наблюдал за происходящим со странным чувством вовлечённой отстранённости. Всё это было слишком невероятно: его пробуждение, синий божественный цвет, пафосные речи жреца, пудель-педант…

Ему на плечо легла рука. И снова одно и то же, ну сколько можно, почему нельзя объяснить словами?!

— Тебя ждут верховный жрец и первый патриций, — отчеканил чернобородый и указал рукой на лицо Посейдона. Рот статуи начал медленно раскрываться…

Глава Ⅲ. Атлант

— Хорошо, давай разберёмся. Известно ли тебе об этом мире больше, чем мне?

— Не могу ни отрицать, ни подтвердить это предположение.

— Да почему, собачий ты потрох?

— Попрошу без выражений. Можешь считать это разновидностью заводской настройки, хозяин.

— Ты что, не способен обойти её, если я тебе приказываю?

— Я могу обсуждать с тобой лишь то, что тебе уже известно. Для всего остального закрыт доступ.

— Почему я вообще должен тебе верить?

— Потому что я друг.

— Если бы я хотел втереться кому-то в доверие, то сказал бы то же самое.

— Именно поэтому я это и сказал.

— А, чёрт…

Они стояли в тёмном изогнутом коридоре. Ладус — лицом в стену. Пёс у его ног.

— Хорошо, мой… друг. Тогда будем собирать информацию. В том числе и о тебе. Кстати, ты таки «Док» или «дог»?

— Только последний болван без капли воображения мог бы позволить себе подобную тавтологию.

— Вас понял, Док!

— Принято, человек.

Войдя в рот Посейдона (Ладуса до сих пор внутренне содрогался от святотатства: Посейдон стал для него почти родным человеком — или почти родным богом), они оказались в извилистых закоулках, напоминающих внутренности рыбы. Чернобородый жрец-диктатор остался в зале, так что Ладус выдохнул с облегчением и урвал пару минут, чтобы пересобраться с мыслями и попикироваться с собакой.

Он ещё немного постоял у стены — уже открыв глаза и почти не думая, — а потом оттолкнулся, свистнул псу и отправился дальше по коридору.

Док как-то странно посмотрел на него, затем скептически изогнул рот и, опустив уши, степенно пошёл за ним. Видимо, в его мировосприятии свист был возмутительной фамильярностью.

Они прошли несколько поворотов. Коридор не разветвлялся, но и не готовил к чему-то определённому, что можно было бы ожидать в его конце. На стенах, словно рёбра, выступали кристаллические наросты и слабо флуоресцировали. («флу-о-рес-цировали», — повторил Ладус про себя звучное слово: ему стало приятно, что несмотря на полную амнезию, он способен называть наблюдаемый мир по имени).

Коридор провернул замысловатую петлю, начало светлеть, и Ладус вдруг увидел себя. И сразу же растроился.

Проход перегородило зеркало-триптих. Снизу и сверху оно подсвечивалось ярким зеленоватым огнём. Свет, казалось, выходил из зазеркального пространства.

Ладус поискал ручку, затем попытался сдвинуть стекло руками, но ничего не вышло — зеркало было словно влито в камень. Его ещё можно было разбить, но это выходило как-то совсем… неуважительно.

Он снова вгляделся в своё отражение. Картинка была почти идеальной. Мешки под глазами исчезли, и даже на щеках проступил едва заметный румянец; но, боже мой, этот лоб… За спутанными волосами проглядывали морщины. Старые, как ветошь, как пыль. Лицо — противоречие, контраргумент здравому смыслу.

Ладус кинул взгляд в правую, левую створки — всё то же. Он безнадёжен.

И вдруг по центральному стеклу пошла рябь. Изображение стало размываться, и через секунду молодой человек превратился в семидесятилетнего старца: густая борода, хищный нос, глаза как огни… Старик из больничного зеркала!

Ладус оторопело уставился на него. Тот был на голову выше. Длиннополая тога, как у жрецов, но настолько мрачного оттенка, что синий цвет казался почти чёрным. Швы вышиты серебром. Он не двигался, Ладус тоже.

«Значит так, у меня две гипотезы», — продекламировал внутренний голос. — «Первая: на самом деле — это наше настоящее тело, просто зеркала щадят наши чувства; вторая: у нас есть доппельгангер, которого можно сделать ещё одним приспешником…»

Тут человек в зеркале совершил неуловимое движение, Ладус заглянул ему прямо в пылающие глаза… И прилип.

Зрачки старика были абсолютно чёрные, и в них засасывало, как в бездонные дыры. Из них исходила неимоверная по интенсивности энергия: порыв штормового ветра, хлёст ледяных осколков, потоп.

Ещё секунда, и старик протянул руку — из бытия зеркала в реальность людей и собак, — взял Ладуса за подбородок и слегка приподнял его к себе, словно осматривая. Его пальцы были крепкие, тёплые и сухие.

Всё ещё буравя его насквозь, он наполовину вышел из зеркала, приблизил своё лицо почти вплотную и раскатистым голосом произнёс:

— Ам.

И то было не обычное короткое «ам». А звенящее и сочное «АМ!»: с акцентированным накалыванием «А-а» и длинным послевкусием «м-м-м». Так что иллюзий не оставалось: старик только что съел его душу.

Ладус почувствовал пустоту внутри и слегка отпрянул. Человек из зеркала разжал пальцы, мигнул, а затем развернулся и отправился куда-то в свою зазеркальную реальность. Спустя мгновение зеркало моргнуло — точь-в-точь как старик — и впереди открылся проход: продолжение коридора, который через несколько шагов оканчивался дверью.

Ладус стоял и не двигался: уже было как будто и незачем. Старик настолько доминировал над пространством, что в его энергетическом поле всё казалось бессмысленным: что-то делать, куда-то бежать, о чём-то думать…

— WOOF!

Ладус вздрогнул. Он и забыл про пса! Тем более не предполагал, что тот способен к настолько собачьим звукам. Как будто Док вдруг заговорил на совершенно чужом языке.

Питомец застыл в стойке. Шерсть стояла дыбом: казалось, вот-вот, и он зарычит.

Ладус почувствовал, как пустота внутри потихоньку отступает. Ещё немного, и к нему вернулась его обычная способность мыслить.

— Фуф… Что это было?

— Под воздействием чуждого влияния ты начал терять себя.

— Ага, значит это ты объяснить можешь.

— Потому что ты и так это знаешь, просто боишься себе в этом признаться.

— Если бы я ещё знал, кто я, и что именно теряю.

— Ты это знаешь.

— Да боги, усыпите меня обратно! Когда ты гавкал, и то выходило понятнее!

— А неплохо получилось, м?

— А рычать ты умеешь?

— …

Разговоры с питомцем действовали удивительно бодряще. То ли из-за того, что Док понимал его с полуслова, то ли потому что обладал исключительной способностью бесить его без прямых выпадов.

Ладус ещё раз оглянулся по сторонам. Створки по бокам потемнели. В них отражались лишь бледные тени. Он ещё немного помешкал, а затем ступил в зеркальную раму.

Реальность не изменилась. Пёс тоже вроде бы остался собой: в его походке всё так же читалось, как много он о себе понимает.

Ладус подошёл к двери. Если бы она была такая же большая, как портал зала Посейдона, то он бы, недолго думая, распахнул её. Но эта дверь была много меньше, приватней, и внутренняя деликатность не позволяла вламываться в неё нахрапом.

Ладус помялся несколько секунд, а потом громко, но вежливо постучал.

— Войдите!

Он толкнул створку и замер на пороге.

Контраст не мог быть сильнее!

После всех тёмных коридоров, странных факелов, таинственных залов и неадекватных зеркал, перед ним была круглая светлая комната с огромными окнами. Сквозь невесомые шторы проглядывало чистое синее небо. Тёплое солнце заливало стены с небесной росписью, рядом стояли вазы, скульптуры. А в самом центре расположились три кушетки и столик. И на одной из них очень удобно устроился мужчина в белой тоге. Он с аппетитом грыз птичью ножку, не обращая на вошедшего никакого внимания.

— Добрый день, Ладус. Проходи, не стесняйся, мы тебя как раз ждали, — раздался откуда-то сбоку приятный мелодичный голос.

У самой стены за дверной створкой, так что Ладус его сначала и не заметил, обнаружился ещё один мужчина. Он был в синей жреческой одежде и держал в руках кувшин, собираясь наполнить кубки. Брюнет улыбнулся и указал гостю на одну из кушеток.

После всех событий этого дня всё это выглядело настолько нормальным, что казалось диким.

— Вы… верховный жрец, а вы — первый патриций? — выдавил из себя Ладус, подволочившись к столу.

— Я — да, — жуя, ответил лежащий мужчина в белом. — М-м, какой фазан, рекомендую!

Пёс вошёл вслед за хозяином как к себе домой, повертел головой и свернулся калачиком под статуей дискобола.

— Нет-нет, — донеслось сбоку: жрец разливал напитки. — Я всего лишь помощник верховного, а с ним самим, я полагаю, ты уже успел повидаться.

— Ох… — только и смог произнести Ладус и опустился на край ложа.

— Ну, как тебе у нас, нравится? — спросил первый патриций.

— Да ничего…

Внутри у Ладуса уже вовсю трескалось и кряхтело, но он пока не мог выплеснуть это словами. Он не был даже уверен, что это получится у его внутреннего голоса, хотя тот был явно побойчее его. Когда мир выделывал кренделя и не давал ответов — это ещё было понятно. Но когда в самой обыденной обстановке вопросы продолжали возникать, а ответов всё не было, это уже выходило за рамки, это уже становилось почти издевательством…

— Мясо, закуски, вино, угощайся, — лежащий широким жестом обвёл стол, уставленный яствами. Его лощёная рука блестела от мясного сока.

— С вином я бы пока обождал, а вот медовую поску настоятельно рекомендовал бы отведать, — сказал помощник жреца, приближаясь к столу с двумя бокалами.

Первый патриций взял жирными пальцами кубок и не менее жирным голосом возгласил:

— Ну что, за встречу?

— Так… — Внутри у Ладуса кончило скрестись и начало скрежетать. — Так…

— Что такое? — спросил тот.

— Так, вы! Для начала… Кто вы такие?!

— Я Каллистрат, — спокойно ответил жрец. — А это — Терпандр. — Лежащий наклонил голову. — Прости, с именами что-то затянули.

— Прекрасно, я Ладус, очень приятно! — Плотина прорвалась, и он перестал сдерживаться. — Но я не о том спрашиваю! Мне, понимаете ли, очень хотелось бы узнать, кто я такой, что происходит, какое нынче тысячелетие, и почему, чёрт возьми, у меня весь лоб в морщинах?! Вы — секта, безумные врачи-экспериментаторы, клуб любителей дешёвых розыгрышей, кто вы такие?!..

— Стоп-стоп-стоп, на так быстро! — Аристократ поднял руку. — А то выскажешь слишком много версий, а мы потом так и не поймём, чья ставка сыграла.

— Что?!

— Видишь ли, Ладус, — Каллистрат сел на свободную кушетку и придвинул ему кубок, — твоё замешательство понятно, но позволь подержать тебя в неведении ещё несколько минут. Мы с Терпандром заключили пари, и нам очень не хочется лишать себя этого маленького невинного удовольствия. Поску? — он протянул Ладусу бокал. На его молодом, красивом лице застыла улыбка, а на лбу не было ни морщинки.

Слова внутри Ладуса иссякли, и он, не наблюдая больше альтернатив, взял — практически вырвал — напиток из рук жреца и сделал несколько глотков. Питьё было на удивление вкусное: сладкое, с привкусом трав и специй.

Клокотать внутри перестало, но только потому, что он вдруг разглядел всё великолепие на столе и одновременно осознал, насколько же проголодался.

— Фазанчика? — очень кстати ввернул Терпандр и пододвинул ему блюдо.

— Пожалуй… — сбавил Ладус и взял себе крылышко. — Что за пари?

— Ах, сущая ерунда, можно сказать, глупость, — ответил Каллистрат. — Прежде чем мы наконец объясним, что происходит, мы бы хотели услышать несколько догадок от тебя. Пойми, это не только ради спора. У тебя свежий взгляд. Ты видишь ситуацию со стороны, и, возможно, можешь заметить что-то любопытное. Такой уникальный случай упускать нельзя. Ведь так?

Патриций важно кивнул. А потом добавил:

— Но и триста атлантиков никто не отменял!

Ладус начал есть, и это было так вкусно, что он совсем перестал злиться. Ситуация даже стала его слегка забавлять.

— Ага, то есть вы хотите, чтобы я высказался по поводу всего того дурдома, что я здесь увидел?

— Нет, стоп, ни слова! Неверно! — Терпандр замахал на него ножкой. — Объясняю правила, кх-кхм! Итак: во-первых, у тебя только три попытки.

— А после — проигрыш?

— Нет, играем тут мы, — Терпандр откинул золотую прядь со лба, и та жирно заблестела. — Но если хочешь присоединиться…

— Ради бога, Терпандр, попридержи колесницу, — мягко перехватил Каллистрат. — Всё очень просто: тебе надо попробовать понять текущую ситуацию, её смысл и свою роль в происходящем. Многое ты уже видел. Теперь взвесь всё на весах и…

— Найди очень лёгким, — засмеялся патриций, а затем привстал и бросил обглоданную кость прямо под статую.

«О. Хо. Хо.»

Ладусу захотелось захлопнуть глаза и узнать, какими словами Док прокомментирует подобное обращение. Эту небрежную подачку от иного вида, чей интеллект уступает ему в… двое, четверо, в сотню раз?

Но пёс просто повернул голову, не вставая захватил кость и, полузакрыв глаза, принялся грызть её белыми клыками.

Собака как собака. А разговоров-то было…

— Итак, Ладус, нам не терпится начать.

Каллистрат взял у него пустой кубок и пошёл к винному столику.

— Не томи, родной, — прочавкал Терпандр. — Страсть поиграть охота.

Настроение у Ладуса после поски с «фазанчиком» стало расслабленное, ленное, энное… И мысль не хотела никуда течь. Поэтому он решил вызвать свой внутренний голос для консультации — у того всегда были интересные идеи в запасе. Но мигом возникла проблема: а как?

Он закинул запрос внутрь, покопался в подкорке, покрутил мысль туда-сюда, но голос не откликался. Он попытался вспомнить, когда тот вылезал в прошлые разы: это было всегда либо столкновение с чем-то новым, либо…

— Позвольте только спросить. Вот вы, м-м… Тюльпандр, если не ошибаюсь, — какое место вы занимаете во всей этой иерархии?

— Я — первый патриций, — аристократ важно наклонил голову. — Шляпа политического Олимпа.

«Ну, если такие персоны тут руководят исполнительными — или какими там ещё — органами власти, то единственным, чем это вообще может быть, так только глупым мирком, выдуманным примитивным божком для забавы».

Сработало! Его вызвал сарказм!

— Что ж, моя первая версия, — Ладус наморщил и без того сморщенный лоб, изображая напряжение мысли. — Я думаю, мы в некоем ненастоящем пространстве, которое придумано для развлечения неопытного творца, умеющего создавать… ну, такие штуки, — он повертел рукой вокруг. — А я здесь вроде как в роли подопытного кролика, чтобы продемонстрировать творцу всю абсурдность придуманного.

— Эге ты на выдумки горазд! — Терпандр поднял кубок и чокнул его о чашу Ладуса, которую как раз поднёс Каллистрат. — Я б до такого ни в жизнь не додумался.

«Учитывая, что ты — продукт творчества безголового демиурга, оно и не удивительно…»

Всё, всё, остановись.

— Интересная версия, но увы, она ничего толком не объясняет. — Каллистрат развёл руками. — Если бы мы и жили в некоем фальшивом универсуме, то знание об этом ничем бы не помогло, ведь мы всё равно не можем из него выбраться.

— Так я ж разгадки ищу, а не способы вам придумываю. — Ладус закинул в рот спелую виноградину.

— Да, конечно. Просто попытайся, ну, знаешь… чуточку реалистичней, что ли; поближе к земле, к нам, — Каллистрат показал на себя, на патриция и опустил руку на подлокотник. Его пальцы всё время совершали суетливые движения.

Ладус поискал мысль по закоулкам — ноль.

Пореалистичней, значит. Ну-с, кто у нас тут главный прагматик?

Он опёрся о локоть и, придав позе побольше глубокомысленности, начал массировать веки.

— Всё слышал?

— Куда от вас деться…

— Версию не подкинешь?

— А ещё косточка будет?

— Так вот чем тебя…

— Пра-а-стите, в моём понимании концепция реципрокного обмена — говоря проще: «ты — мне, я — тебе», — должна служить базовым принципом для построения любых отношений, и даже таких авторитарных, как…

— Понял, нет времени!

— Тогда могу предложить одну идею. Впрочем, довольно очевидную, но, видимо, не для всех. Когда элитарная часть социума хочет без проблем контролировать другую, более многочисленную часть социума, то самым результативным инструментом манипуляции массовым сознанием и нейтрализации недовольства является создание внешней угрозы. А кто нужен, чтобы совладать с внешней угрозой?..

— Ага, значит ты всё-таки можешь доносить что-то новое!

— А теперь немножко подумай.

— Чёрт…

Ладус поднял голову и медленно произнёс:

— Думаю, так. Жрецы — это часть религиозно-политической секты, которая узурпировала власть. Без обид, — вспомнил он про Каллистрата. Тот кивнул и улыбнулся. — Чтобы продолжать её удерживать, они вызвали меня. Не знаю уж откуда. И решили назначить героем. Просто так. Потому что кому-то надо было… — его голос сорвался, и он тихо продолжил. — А на самом деле я не герой. Я… самозванец.

В зале повисла тишина.

Он высказал свой главный страх, что загонял подальше внутрь себя, но о котором знал, помнил всё это время.

Цок-цок-цок — раздались коготки по полу. Док подошёл и уселся рядом. Требовательно мотнул головой.

Ладус вздохнул и кинул ему остатки своего крылышка. Пёс аккуратно взял птицу и с достоинством удалился к себе под статую.

— Как драматично, хоть в театре играй, — сказал Терпандр и вздохнул: — И снова мимо. Где мои денежки…

— Хм, какая интересная догадка, спасибо! — Каллистрат зашмыгал пальцами по складкам тоги, словно что-то искал, но сразу одёрнулся. — Жаль, негде записать. А то хотел бы показать верховному. Ну да я так, на словах…

— Что, в точку? — вымолвил Ладус.

— Ты даже не представляешь, в какую, — заговорщицки усмехнулся жрец. — Но к нашей действительности — я надеюсь, ты понимаешь — это не имеет никакого отношения. Почти.

— Что за «почти»? — вскинул бровь первый патриций.

— Кому-то и правда иногда надо побыть героем, — ещё хитрее улыбнулся Каллистрат, но хитрость у него выходила своя, родная, без всамделишной хитрецы, которую хитрецы склонны прятать.

— Ну что, пока ни реальности, ни ваших версий? — спросил Ладус. Третье предположение он, так уж и быть, намеревался сообразить сам.

— А вот и пришло нам время проветриться! — Терпандр хлопнул в ладоши и поднялся с кушетки. Ладус вопросительно посмотрел на сотрапезников.

— Мы договорились, что если первые две догадки будут неверны, то дадим тебе подсказку. — Каллистрат тоже поднялся и теперь суетливо потирал руки.

— Мне идти с вами? Снова? — сказал Ладус приподнимаясь. — И куда?

— Да тут недалеко, — махнул патриций. — Все уже небось собрались. Дым-то идёт.

Каллистрат молча приблизился к одному из окон, откинул невесомую полупрозрачную ткань и потянул за ручку. Окно оказалось дверью. Снаружи стал доноситься какой-то неопределённый шум. Словно там, внизу, носились и гудели сотни потревоженных мух.

Патриций вытер руки о простыню, служившую ему тогой, пригладил волосы и вышел на воздух. Ладус, помедлив, отправился следом.

И сразу ослеп от невозможного яркого солнца. А спустя несколько секунд, научившись видеть, ослеп вторично: разучился думать.

Перед ним лежал огромный белокаменный город, со всех сторон окружённый морем. Башни, купола, арки, колонны — зарябили перед глазами.

Он опёрся на парапет, посмотрел вниз… И увидел площадь, выстланную незабудками. Он вгляделся: всё это были люди в синих и белых одеждах, толпы, тысячи людей…

И все они смотрели вверх. Все они смотрели… на него.

— АТЛАНТИЙЦЫ! — грянул голос откуда-то слева и отовсюду одновременно.

Ладус повернул онемевшую шею. Рядом с ним стоял Терпандр и вещал в какой-то предмет.

— Я — ВАШ ПЕРВЫЙ ПАТРИЦИЙ, ТЕРПАНДРИУС ЧЕТВЁРТЫЙ! — его голос эхом носился над площадью.

— НЕСУ ВАМ ВЕСТЬ, СЛОВНО ГОЛУБКА С НЕБА!

«А вот над стилем надо ещё…» — начал, но не закончил, внутренний го

— ВЫ ВИДИТЕ ЕГО! — он схватил Ладуса за руку и поднял над головой. — СПЯЩИЙ АТЛАНТ ПРОСНУЛСЯ!

…

Кто?

…

Толпа заволновалась, загудела. Или истошно фанатически заорала — сверху было не разобрать.

Терпандр опустил его руку, а потом наклонился и лукаво шепнул:

— Ну что, третья догадка?

Глава Ⅳ. Герой

— Проклятье!

Трое в клетке, не считая собаки, сгрудились в тесном пространстве.

— Боги, лишите меня разума!

Снаружи доносилось гудение приведённых в действие механизмов.

— Как ты умудрился догадаться?!

Круглый счётчик этажей медленно крутился в обратную сторону.

— А ведь моя версия была много лучше!

Ⅳ — Ⅲ — Ⅱ…

— Только послушай! Жрецы — это мелкие полубоги, а я — их бессмертный хозяин, который принял земное обличье. Ты мой бастард, которого погрузили в сон, ибо оракулы предсказали, что ты свергнешь меня своей рукой, а затем…

— Невероятно, кто бы мог просто подумать о такой истории, — мягко прервал патриция Каллистрат. — Приехали.

Ⅰ — __

Входная решётка со скрипом поползла вверх. Ладус задержал взгляд на непонятном символе, но важных вопросов накопилось уже столько, что с этой закорюкой можно было пока подождать. А разгадки обещали прямо сейчас. Впрочем, главную он уже отгадал.

— В следующий раз просто ставь на правду, — подмигнул жрец Терпандру и вышел из кабинки.

Троица вышла на площадку. Привычный свет неживых факелов, каменный дух древности.

Спустившись по лестнице и завернув за угол, они оказались в прохладном и величественном подвале. Из витражей пробивался мягкий свет. Один за другим вдоль стен тянулись стеллажи из потемневшего дерева. В нос ударил глухой запах воска, пергамента и пыли. Это была библиотека.

В Ладусе столкнулись два состояния: волнение, что сейчас всё раскроется, и ощущение глубокого спокойствия, которое исходило от этого места. Впервые за длинный день он почувствовал себя дома.

— Это — храм Посейдона, — возгласил первый патриций, выйдя на середину зала и обводя его рукой. — В смысле, всё это. — Рука показала не только влево-вправо, но и вверх-вниз. — Моя вотчина. Всегда хотел снести этот курятник и построить тут что-нибудь эдакое, с размахом…

— Во-первых, не твоя вотчина, а верховного, — терпеливо перебил его Каллистрат. — Во-вторых, храм Посейдона — древнейшее строение Атлантиды. Возведённое ещё первыми атлантами, то есть… — он сделал многозначительную паузу.

— Мной, — выдохнул Ладус и, забыв вдохнуть, поднял голову. Тёмный потолок искрился маленькими точками — картой звёздного неба. Храм — зеркало мира, модель вселенной.

Док встал рядом, и Ладус чувствовал его тёплое дыхание на своей ладони.

— Здесь началась история, — благоговейно промолвил Терпандр. — И здесь она оканчивается, — он положил руку себе на грудь, не менее благоговейно.

— Пока ещё нет, — сказал Каллистрат и, сделав приглашающий жест, повлёк их куда-то за шкафы.

Между стеллажами обнаружилась ниша. Полукруглое углубление, украшенное фресками; в центре стоял постамент: крошечная колонна высотой с человеческий рост, наверху которой лежал… свиток.

— Это летограмма, — Каллистрат поймал взгляд Ладуса. — Но о ней позже. Позвольте уж, так сказать, ab ovo… — и он показал на самую левую фреску под арочным потолком.

Ладус поднял голову.

На стене был изображён одинокий остров. Сверху над ним что-то клубилось и тучилось, но сама суша была совершенно пустой.

— Это вздох Посейдона, — сказал Каллистрат. — Считается, что именно он создал остров, чтобы отдыхать на нём от штормов и бурь.

— То есть из всего пантеона вы почитаете только его? — спросил Ладус.

— У нас нет пантеона, — ответил жрец. — Бог один. Остальное — выдумки, красивые сказки.

— Фантазии варваров, — добавил Терпандр. — Впрочем, иногда весьма пикантные.

— Все мы вышли из варваров, — Каллистрат указал на следующую фреску. Там остров уже зарос деревьями, а на горизонте виднелась многочисленная флотилия.

— И откуда мы прибыли? — Ладус всматривался в вереницу вёсельных кораблей с белыми парусами.

— Никто не помнит, — ответил Каллистрат. — Это знание они решили забыть. В отличие от всего остального, — он показал на фреску правее. Остров на ней был изображён в каком-то причудливом разрезе, так что напоминал сразу и чертёж, и карту. — Это были лучшие и умнейшие люди своего народа, которые бежали от диктатуры. Они претворили накопленную мудрость в жизнь. Они создали Атлантиду.

«Ну понятно, — раздался внутренний голос. — Горстка отщепенцев-нонконформистов сбежала от империи куда подальше, чтобы учредить свою, правильную».

— Ты был одним из них.

«Неважно. Забудь».

— Первым среди равных.

— Секунду, я уже слышал это выражение. — Ладус вспомнил чернобородого тирана и поморщился: ничего себе сбежали от диктатуры! — Что именно оно означает? И почему «спящий атлант»?

— Вот они, атланты, — Терпандр ткнул пальцем на предпоследнюю фреску. — Первые мужи. Прямо как я.

Ладус вгляделся в изображение. У подножия белой башни, вершина которой лучилась светом, стояли шесть фигур в синих одеждах. Почти все они были бородаты, но, как он ни всматривался, ни у кого из них не было лба с семью морщинами.

— Ты наверху, — сказал Каллистрат и указал на главу башни. — Ты — свет.

Повисло многозначительное молчание.

Для присутствующих прозвучавшее, видимо, не было нонсенсом и в объяснении не нуждалось. Ну-ка, а что скажет оппозиция?

Ладус прикрыл пальцами веки.

— Хороша у меня легенда?

— Категорически поддерживаю, — мгновенно отозвался Док. — Каково быть частицей!

— Я думал, это надо понимать метафорически.

— Ты свою собаку тоже метафорически понимаешь, хозяин?

— Каждый из атлантов, — вторгся в метафорическое пространство Каллистрат, и Ладус разжал пальцы, — пожертвовал собой, чтобы ты жил. Они ушли уже три эона назад, а ты остался спать. Их эйдосы и свет Посейдона…

— Кхм, не многовато ли нагромождений зараз? — перебил его патриций. — Человек только спросонья.

Это он ещё с Доком не разговаривал.

— Простите, увлёкся, — жрец развёл руками и обезоруживающе улыбнулся. — Всё время забываю, что не на философских прениях. Не продолжишь ли за меня, Терпандр?

— Да что там, всё просто, — рубанул патриций. — Ты спал в башне, вчера тебя перенесли сюда, верховный чего-то поколдовал, и ты проснулся. Делов…

— Нет, тут важно объяснить, зачем.

— А это он уже догадался. И стоило это мне, попрошу, триста атлантиков, три-ста, Т-Р-И…

— Хорошо-хорошо, это я понял. — Ладус уже начал уставать от комедийного дуэта, который разыгрывали между собой два знатных атлантийца. — Так что, меня разбудил этот, чернобородый?

Патриций и жрец в недоумении переглянулись.

— Вообще-то, — осторожно начал Каллистрат, — твоё пробуждение — это чудесное совпадение…

— Для толпы, ха-ха, — усмехнулся Терпандр. — Но мы-то понимаем…

— Так что, это всё проделки чернобородого? — Ладус хлопнул по колену. — Я так и знал!

— Нет, послушай, Ладус, пожалуйста, — мягко застелил Каллистрат. — Харуций просто был твоим сопровождающим, он у нас главный оракул и немного…

— Того! — расхохотался патриций.

— А вот разбудили тебя, если это, конечно, может остаться между нами, действительно не без помощи…

— Да бог ты мой! Чуть где какая заварушка — знай, без верховного не обошлось, в каждой бочке… — и патриций сделал такой жест, что Ладус засомневался, подходит ли тому определение аристократа, которым он про себя его окрестил.

— Ты уже видел верховного, он любит появляться… в зеркалах.

— Ах, вот оно что! А я-то думал, это неуловимая полубожественная сущность.

— Поверь, ты не так далёк, — усмехнулся недоаристократ.

— И как же зовут этого вашего верховного полубожественного?

Каллистрат сделал торжественное лицо, а патриций скривился.

— Гай Плиний Ша, — раздельно произнёс жрец.

Ладус немного подумал, пробуя имя на вкус.

— Что-то как-то выбивается из стиля, — сказал он.

— А он вообще… не от мира, — ответил Терпандр. — Ну, ты видел.

— Кстати, насчёт имён, это что у меня такая за фамилия?

— А что, звучит блах-хородно!

— Алорис — древнее имя, доставшееся тебе от предков, — пояснил жрец.

— Ничего не объясняет.

— А оно и не должно. Со временем, возможно, ты сам всё узнаешь.

Ладус пожал плечами. С фамилией он по-прежнему не ощущал какого-то внутреннего сродства.

— Так вот, возвращаясь к делу, — продолжил Каллистрат, — вот ради чего это всё.

И он показал на последнюю фреску. На ней было одно лишь небо и солнце. Ничего больше.

— Видимо, ради хорошей погоды…

— Ха-ха! Ты даже не представляешь, как сейчас прав, — хлопнул его по плечу Терпандр. — Но что-то мы заболтались. С вами, конечно, хорошо, но… не пора ли потихоньку закругляться?

Ладус вскинул брови. По его ощущениям он не узнал и половины. Да что там, и четверти.

— И как же я осуществлю всё то… что вы мне предначертали?

— А вот об этом как раз в летограмме. — Жрец осторожно взял свиток с колонны; он был зачехлён в какой-то тубус. — Но тут, видишь ли, есть маленькая проблемка…

А где их у вас нет.

— Это письмо — инструкция, которую можно прочитать только один раз. При контакте с воздухом чернила почти сразу исчезнут. Потому и называется лета-грамма — в честь реки забвения. Но мало того: она ещё и зашифрована. Вот здесь, — он показал на верхний край запломбированной трубки, — надо нанести код из четырёх символов. Если они не совпадут с паролем, то кислота разъест пергамент.

— Я совсем не понял, как это работает. Нельзя было как-то полегче?

— А это у них всегда так, — сказал патриций. — Не могут по-простому.

— В общем, тебе, как атланту, надо вспомнить — или найти, уж не знаю как, этот код. Со своей стороны мы готовы оказать тебя всяческую поддержку. Думаю, в одиночку тебе будет сложно. Несмотря на то что ты и создал этот артефакт.

— Какое место я вообще занимал среди атлантов?

— Ты был первым из равных.

— То есть главным?

— Нет, главный — это как я, — весомо произнёс первый патриций. — А у вас был «дем-ос кра-тос», э-хе-хе.

— Получается, я знал все секреты, которыми владели атланты?

— Не сомневаюсь, — ответил Каллистрат. — Тебя усыпили как гаранта мира, хранителя безопасности. И в этом свитке должна быть вся информация на непредвиденный случай. Например, такой, как сейчас…

Атлант взял древнюю летограмму в легендарные руки. По ним пошли мурашки. Чувствовать себя частью истории было… потрясающе.

«Впечатляет», — сказал внутренний голос, и впервые за всё время в его тоне не было слышно иронии. Но ненадолго: — «Берём свиток, уплываем на остров, основываем там государство и властвуем всласть». Сначала пароль только разузнай, гений!

Ладус решил, что больше никому не отдаст тубус с-самой-важной-информацией-на-земле, и попытался аккуратно сменить тему:

— Хорошо, а вот это чудо тогда отк­уда?

Все повернулись и уставились на чёрно-белого колли, который послушно сидел около колонны и благоразумно молчал.

— Твой пёс, — пожал плечами жрец.

— Его что, усыпили вместе со мной?

— Нет, но для животных есть… другие способы.

— Да как, чёрт возьми, вы всё это делаете? — Ладус весьма искусно придал голосу негодование, а сам незаметно сунул летограмму за пояс.

Каллистрат захлопал глазами.

— Что именно?

— Ну, всё это: заморозка жизни, говорящие зеркала, факелы без дыма, ездящие вверх-вниз кабинки.

— Это ты ещё вечное солнце не видел, — усмехнулся Терпандр.

— А вот на это, Ладус, — Каллистрат внезапно посерьёзнел и придвинулся к нему почти вплотную, — я отвечу тебе пока только одно: воля Посейдона.

— Воля Посейдона, — эхом повторил Ладус и вспомнил синий цвет, выливающийся из глаз бога и окутывающий его тело и разум. Да, в это вполне можно поверить.

«Если тебе лет десять».

— Предлагаю сделать ставку, как быстро он во всём разберётся! — выдал Терпандр и разразился довольным хохотом. Его белые зубы были такого же оттенка, как и волосы. И зубные врачи у них есть что ли? Тоже волей Посейдона лечат?

— Принимаю! Моя ставка: и эона не хватит, — Каллистрат улыбался и суетливо потирал руки.

— Нет, ставлю триста атлантиков, что меньше недели…

Ладус перестал слушать досужую болтовню и закрыл глаза.

— Поверить не могу: «волей Посейдона!» Нет, ты слышал?

— Что делать, хозяин! Возможно, надо просто смириться с тем, что уровень доступа тоже нужно заслужить.

— Но за кого они меня принимают! За мальчика?! Я всё-таки первый атлант!

— А теперь подумай, от кого и ради каких целей ты получил эту информацию.

— О, да пропади ты в самую бездну! Только паранойи мне ещё не хватало.

— Лучшая стратегия, если тобой кто-то манипулирует: сделать вид, что ничего не заметил, и начать манипулировать самому.

— Я смотрю, ты овладел ею в совершенстве.

— В контексте отсутствия достаточной эмпирической базы и статистически значимой выборки наблюдений, считаю необоснованным подобное…

— …вот тогда и посмотрим! — патриций тряс Каллистрата за руку. Его глаза блестели азартом.

Видимо, наметилось очередное пари. Ладус не стал выспрашивать, что он пропустил, пока общался с Доком. Как ни крути, а его подозрительность вмиг взлетела на «дофазанчиковый» уровень.

— Итак, господа, — официальным тоном начал он, — я благодарен вам за предоставленные разъяснения. Пусть мне их и недостаточно. И вообще, я не вполне понимаю, кто здесь кем является, — чуть сбился он, но тут же оправился. — Разъясните мне мой статус. Какое положение я занимаю в иерархии? Как устроено ваше общество? Форма правления? Ветви власти? И… где женщины, в конце концов? — он только сейчас понял, что видел одних мужчин. Хотя, может быть, женщины присутствовали на площади, он их просто не разглядел.

По лицу Терпандра, до того слушавшим со скучающим выражением, прозмеилась улыбка:

— А вот это — да, это по нашей части! Всегда бы так! Только проснулся — а уже бабу!

Каллистрат выразительно заглянул Ладусу в глаза, как бы говоря: «И вот с какими приходится работать», а затем дипломатично продолжил:

— Все эти вопросы, безусловно, очень важны, и ответ ты получишь в самое ближайшее время. Но позволь мы сперва покинем это помещение. Свою роль оно уже отыграло. А теперь пришёл час показать тебе, где ты будешь жить.

— И мне тоже пора: бумаги, заседания, правительственная суета, сами понимаете! — первый патриций подмигнул пухлым глазком, и не осталось сомнений, что впереди сегодня того ждёт много разнообразных и весьма далёких от его прямых обязанностей удовольствий.

— Прошу! — Каллистрат махнул рукой, повернулся и бодро зашагал к выходу.

Ладус пропустил спутников вперёд, чтобы они не увидели тубус за поясом. Хотя непонятно, зачем вообще его прятать, ведь артефакт ему прямо-таки целенаправленно вручили. Но так казалось правильнее. И глубинная паранойя это исключительно одобряла (Ладус уже начал бояться, чтобы она не приобрела собственный внутренний голос, как Внутренний Голос).

Почти уже выйдя из библиотеки, он вдруг разглядел над дверью ещё одну фреску. Идущие впереди о чём-то громко говорили и не заметили, как он застыл, поражённый увиденным.

То была грандиозная картина всеразрушительного потопа. Вода захлёстывала остров целиком. Огромные волны вздымались, как горы. Это был воплощённый конец времён. Апокалипсис.

И Ладус понял, как дошёл до верной догадки, там, наверху. Он ощущал, как от толпы у подножья храма исходят два очень сильных чувства: страх и надежда. Надежда была направлена на него, а страх… Он не понимал. Не мог его объяснить. Но вдруг вспомнил. Сложил несколько кусочков мозаики. И всё понял.

И то дурное предчувствие, которое охватывало его каждый раз, когда он слышал название острова. И то, что ощущал в свете глаз Посейдона. И тот страх, которым дышала толпа.

И теперь знал, что он герой, который призван спасти Атлантиду от потопа.

Глава Ⅴ. Чёрный-белый

Крытый двухместный паланкин плавно взмывал вниз-вверх, вверх-вниз и плыл по дороге. Лохматый пёс бежал рядом по булыжнику. Его развесистые уши болтались. Весь его вид демонстрировал оскорблённое достоинство.

Снаружи доносился гул множества голосов и непрекращающийся шум улицы.

Каллистрат строго-настрого наказал не открывать занавески, но Ладус то и дело поглядывал в щёлку. Правда, обычно он успевал увидеть только дорогу, да обиженно изогнутую собачью спину.

Несколько раз он вызывал Дока просто ради забавы, но либо их телепатия не действовала через занавеску, либо пёс демонстративно его игнорировал.

Каллистрат сидел напротив и бегал пальцами по подлокотнику. Рядом стояли виноград и пара наполненных кубков. Паланкин шёл так ровно, что вода в них едва подрагивала.

Жрец объяснил, что лучше всего будет нанять самый обычный экипаж и на нём незаметно добраться до виллы Терпандра, где Ладусу обещали выделить отдельный госпиций. Преступности в Атлантиде, по его словам, решительно не было, но перевозбуждённые толпы могли осложнить перемещение атланта, будь он узнан. А впечатлений, да и перемещений, на сегодня и так хватало.

Так что первый среди равных вместе с помощником верховного жреца зашмыгнули в паланкин с чёрного хода, и у Ладуса не было и секунды, чтобы оглянуться по сторонам или рассмотреть транспорт. Внутри, в любом случае, было комфортно. Засунутая за пояс летограмма не позволяла удобно опереться на спинку, но зато согревала морально.

— Ты спрашивал про женщин, — начал Каллистрат после непродолжительного молчания. — Вполне понимаю твой интерес…

— Нет, я совсем не в том смысле, — запротестовал Ладус. — В смысле, и в этом тоже, но для него у меня пока не было времени, но это не значит, что… — совсем сбился он.

— Понимаю, — тот смотрел на него с лукавой усмешкой. — Атлантида — государство без предрассудков, и оба пола наделены у нас равными правами.

— Слава богу, — выдохнул Ладус, который уже начал подозревать, что попал в диктатуру бородатого патриархата.

— Правда, им запрещено становиться жрицами и участвовать в политической жизни, — добавил Каллистрат.

…

— А разве… — Ладус с трудом подбирал слова, — это не считается некоторым… предрассудком?

— Ты не подумай, им можно свободно ходить по улице, и даже одним, с непокрытой головой. А ещё сенат близок к тому, чтобы дать им право голоса, но это пока только проект. — Каллистрат поднял палец. — Ни одна цивилизация ещё не была так толерантна к женскому полу.

Внутри Ладуса росло возмущение, но ему не хватало кормовой базы, чтобы аргументированно его выплеснуть.

— Постой. Ты хочешь сказать, что добрая половина людей на вашем острове не может заниматься чем пожелает только по праву рождения — и это ты называешь прогрессом? Ты думаешь, что все эти женщины… счастливы?

Если эта Атлантида и правда так работает, то план по основанию собственной цивилизации, предложенный внутренним голосом, не так уж и плох.

Услышав последнее слово, Каллистрат улыбнулся и взял в руки бокал.

— Ах, счастье-счастье… Вечно мерцающий огонёк, на который люди летят и летят, не боясь опалить крылышки. — Он отпил из чаши, его взгляд затуманился. — Я провёл немало часов в философских дискуссиях на эту тему. И вот к чему я пришёл: счастье необходимо, но не универсально. Говоря проще, для одних оно состоит в том, чтобы тщеславиться высоким статусом — не будем приводить наглядные примеры; для других — иметь семью и радовать близких. И отсечение одного пути только упрощает дорогу к цели.

— Это звучит… чудовищно. Нельзя влезать в чью-то жизнь и указывать, как и куда двигаться. Каждый должен выбирать это сам.

— Что ж, никто и не влезает. Только немного направляет — и слегка ограничивает.

— Так говорят все диктаторы.

Каллистрат улыбнулся и развёл руками. На его красивом лице была одна странность: когда он улыбался, то глаза совершенно не участвовали в процессе, а оставались холодными, словно что-то оценивали.

— Ладус, я не хочу, чтобы ты неправильно меня понял. Я ведь, ты знаешь, эвдемонист. И действительно полагаю счастье одной из главных человеческих добродетелей. Надеюсь, на этот счёт у тебя возражений не будет.

— Секунду.

Ладус обернул голову занавеской, закрыл глаза и слегка высунулся из окна.

— Нужна быстрая консультация. Эвдемонизм в двух словах?

— Я тебе… не справочное… бюро.

Поразительно, но Ладус, хотя и не мог, так и увидел, как у Дока болтается язык между зубами.

— Брось, все мы знаем, какой ты умный. По приезде обещаю внеплановую выплату.

Неожиданно лесть и взятка возымели действие.

Принцип существования, довольно туманный. Счастье как высшая цель. — Док говорил рублено, но уже не задыхался: поймал ритм. — Но не стремление к удовольствиям. Скорее работа, ограничения, поиск свободы. Отказ, а не изобилие. Много разных течений. У каждого своя интерпретация. Но нацеленность на счастье — главный принцип.

Пёс объяснял на удивление внятно. «Надо почаще его гонять», — подумал хозяин.

— Я тебе погоняю…

⠀

— Прошу прощения, что-то голова в духоте закружилась. — Ладус развязал занавеску. Каллистрат немедленно поднёс ему бокал. Вода была свежая и холодная, ключевая.

Вернув кубок на место и приняв положение поосанистей, Ладус изрёк:

— Мне кажется, ставить счастье во главу угла — значит впадать в ловушку самообмана. Так настоящие достижения легко подменить иллюзией благополучия. Счастье неуловимо именно потому, что оно побочный продукт, а не цель. Эвдемонизм создаёт ненужную иерархию: вот объект всех стремлений, а всё остальное — средства его достижения. Но есть же и другие добродетели, а избегание несчастья лишает какого-то важного опыта. Мудрость не в том, чтобы найти путь к счастью. А в том, чтобы принять простую истину: счастье приходит и уходит, как погода. Задача человека же — делать то, что должно, независимо от того, принесёт это счастье или нет.

Каллистрат смотрел на него с нескрываемым уважением. Как будто только сейчас осознал, что перед ним не просто легендарный создатель Атлантиды, но ещё и человек, способный мыслить здраво.

— Знаешь, Ладус, ты заходи в наш Гимнасий… — сказал он и облизнул губы. — Подискутируем.

Поставить на место выскочку: галочка. День прожит не зря.

Ладус мысленно потёр руки. Пусть не без помощи пса, но всё же. Хорошо, очень хорошо. Даже внутренний голос помалкивал, хотя обычно норовил влезть с комментарием именно в такие моменты, но, видимо, и он остался доволен.

— Ну ладно, как у вас общество-то устроено, в целом? — Он так увлёкся философскими прениями, что совсем забыл, что его тут, возможно, используют. — Как функционирует власть? Какова иерархия?

— Я буду с тобой честен. — Каллистрат потёр лоб. — Формально у нас, конечно, республика, но принцепса ты видел: вот примерно такой у неё уровень. А de facto мы пришли к абсолютному догмату идеи о просвещённом правителе, ну, знаешь, по Платону. И это, конечно, верховный.

— Ага, значит, сенат и правительство — пешки в руках полубезумного — то есть, я хотел сказать — полубожественного теократа. И каждого, кто ему неугоден, он просто съедает с громким «АМ». — Если в этой истории должен быть антагонист, то он найден. — Отличная система для развитой цивилизации, — Ладус и сам не заметил, как начал изъясняться точь-в-точь как его внутренний голос.

— Понимаю, такая модель уязвима для критики. Но она хорошо работает.

— А какую функцию во всей этой схеме выполняют жрецы? Кроме своих прямых обязанностей, разумеется.

— Они несут волю Посейдона, — жрец выразительно поглядел на него, — в массы.

— Или волю верховного.

— Что часто одно и то же.

— Или всегда.

Каллистрат пожал плечами и посмотрел в сторону. Весь его изысканный лоск куда-то делся. Ладус чувствовал, что нащупал что-то твёрдое, не наносное, где неуместны улыбочки и словесные финтифлюшки.

Что ж, будь он верховным, то ждал бы от своих помощников такой же преданности.

— У верховного много помощников? Большой штат жрецов?

— Приближённых лишь трое. Это огромная честь. — Каллистрат скромно наклонил голову, давая понять, с кем атланту позволено разговаривать. — А всех обычных жрецов ты сегодня видел в священном зале Посейдона.

— А что за лунный камень, который воскурили в мою честь?

— Жаровню зажигают лишь в час великих событий. Серебристый дым даёт сигнал жителям Атлантиды, и все собираются на главной площади. Последний раз его зажигали, когда был избран новый верховный — наш Гай.

— Гай Плиний… И давно он у вас?

Тут что-то со всей силы ударило в стенку паланкина. И сразу же раздался крик.

Кабинка задрожала, паланкин грохнулся оземь.

Ладус схватился руками за стенки.

Каллистрат навалился на дверцу и высыпался наружу.

В голове мелькнуло «Пёс!», и Ладус рванул следом.

Солнце ударило в глаза.

Метнулись две чёрные тени.

Звуки борьбы.

Третий чёрный пытался вырвать ногу, в которую вцепился чёрно-белый комок.

Ладус кинулся псу на подмогу, но тут кто-то навалился на него, сбил, и он упал на камни. Солнце пропало.

Неистово размахивая руками, он попытался перевернуться на спину. Но его ещё сильнее ткнули носом в булыжник.

«Хорошо начал, да плохо кончил».

И тут раздался резкий жужжащий звук. Тело над ним обмякло.

Ещё два разряда — и шум от падения тел.

Ладус с трудом выгнул голову и увидел Каллистрата. Тот стоял, вытянув руку с каким-то чёрным предметом. Перед ним плашмя лежал человек в чёрном.

С другой стороны раздались бегущие шаги. Каллистрат дёрнул рукой, выставив блестящую штуку. Вспыхнули синие искры; жужжание.

Шаги удалялись.

Ладус извернул голову. Чёрный силуэт поворачивал за угол. И сжимал в руках…

— Летограмма! — попытался крикнуть атлант, но из горла вырвался только сдавленный хрип. Он закашлялся.

Рядом уже стоял Каллистрат и стаскивал с него тело.

Вся заварушка не заняла и полминуты.

— Ладус, ты живой?

— Надо… поймать… У него…

— Что?

— Лето…грамма.

Тут же возник пёс и ткнулся носом в щёку. Каллистрат аккуратно поддерживал Ладуса, помогая тому сесть.

— Он взял тубус? Но как?

— Вывалился из-за пояса… когда я упал… Надо догнать…

Со всех сторон к ним уже бежали люди.

— Ничего, мы их найдём.

— А что эти? Убиты?

— Нет, парализованы.

Их уже брали за руки и тащили в сторону тротуара. Вокруг разом загалдело множество голосов, и Ладус утратил способность понимать речь.

Ещё миг — и перед глазами всё померкло.

В темноте было хорошо, покойно. Мир стал простым и понятным. И почти сразу откуда-то издалека засеребрились звуки лиры, и голос Дока запел густым протяжным вылаем:

Call her moonchild

Dancing in the shallows of a river

Lonely moonchild

Dreaming in the shadows of a willow…

⠀

«Красиво излагает», — подумал Ладус — и очнулся.

Солнце снова слепило глаза.

Он сидел на подножке паланкина, кубок с водой держали у губ. Он послушно выпил: ключевая.

Кто-то дотронулся до лба. Он поразился контрасту: горячее солнце, холодные руки. «И чистое сердце». О, внутренний голос снова с нами. Все в сборе. Пёс?

В фокусе возник Каллистрат. Его лицо было сильно озабочено, что абсолютно к нему не подходило, словно не тот грим на актёрской маске.

— Я обеспечил охрану. Надо отправляться — мало ли что. Едем.

Ладуса развернули и усадили, сам жрец с минуту ещё что-то решал, и наконец тоже залез в кабинку и сел напротив.

На полу валялся раздавленный виноград.

Паланкин тронулся.

Каллистрат тщательно задёрнул шторы.

— Так что, говоришь, нулевая преступность? — Ладус не мог сдержать сарказма.

Его спутник хмуро поглядел на него.

— Первый случай в этом эоне. Всё могло кончиться гораздо хуже. Если бы я не перестраховался.

Ладусу стало стыдно. Но благодарить спасителя было рано.

— Чем это ты их?

— Статокс. Парализует, но без угрозы для жизни. Время действия — четверть часа.

— А в последнего что?

— Не попал. Не было времени прицелиться.

— Теперь всё пропало, да? Без летограммы Атлантида обречена?

— Вовсе нет, — Каллистрат лукаво посмотрел на него, уже со своим обычным лёгкотуничным выражением. — Ты и правда думаешь, что артефакт подобного значения будет лежать у всех на виду в публичном месте?

Камень покатился-покатился и, превратившись в гору, свалился с плеч атланта.

—… — Ладус обнаружил себя с открытым ртом.

Каллистрат с улыбкой смотрел на него.

— То есть это дубликат? — выдохнул наконец герой и захлопнул рот.

— Ну конечно.

— А я-то так с ним носился.

— Я заметил, — улыбка на лице жреца стала шире, и даже глаза на этот раз участвовали в веселье.

Ладус почувствовал, что краснеет. Или бледнеет. Захотелось заглянуть в зеркало, но больно они тут ненадёжны.

— А где оригинал? — он всё ещё не верил такому счастливому разрешению катастрофы. Обычно в жизни всё происходит наоборот, хоть он и не помнил, как это — обычно.

— Об этом я пока промолчу, извини, нас могут подслушать.

Ладус опасливо поглядел по сторонам. Надо отдать тому должное, его сопровождающий действовал удивительно разумно. И тут облегчение начало заволакивать Ладуса облаком кучного обжигающего стыда.

— Я… — слова застревали у него в горле. — Я хотел бы… со всей возможной признательностью… То, как ты действовал сейчас… И вообще… Это в высшей степени… — вместо искреннего комплимента выходил какой-то официоз, и стало ещё стыднее: проще надо, проще! — В общем, спасибо! Что всех спас…

Лицо Каллистрата омрачилось.

— Вообще-то, не всех… — он тяжело вздохнул.

— Док? — только и смог выговорить Ладус.

— Нет, доктора ещё не прибыли, — жрец вскинул брови. — Но он очень плох. Камнем раскроили голову. Одно слово: звери.

Свинцовая тяжесть снова навалилась на грудь. Пёс был, конечно, ещё не друг, но… Как же он разбавлял обстановку.

— И что же с ним? Может мне взять его к себе? Я бы за ним ухаживал.

Жрец с удивлением посмотрел на него.

— Ценю твою отзывчивость, но мне кажется, его семья может выступить против.

— Семья?..

— Да, у бедняги-возницы жена и дочка.

— А. А…

Камень снова покатился. Катись, камень, катись. Но сбрасывать гору с плеч было ещё рано.

— А где мой пёс?

— С охраной, на козлах. Проявил себя доблестным воином, настоящий защитник.

— И он не пострадал?

Каллистрат усмехнулся.

— Скорее пострадали от него. Но это было заслуженно.

Как же хороша жизнь, когда монетка «проблема-преимущество» выпадает белой стороной вверх. Стыдная мысль.

— А что с нападавшими, с чёрными?

— Ими занимаются, — значительно промолвил Каллистрат, и одновременно с этим паланкин качнулся и встал. — А мы, кажется, приехали.

Он аккуратно выглянул в щель и удовлетворённо кивнул. Но выходить не спешил.

С улицы раздался топот. Спустя несколько секунд дверца распахнулась.

По обе стороны стояли бравые ребята в облегающих хитонах красного цвета. На поясах у них висели такие же, как у Каллистрата, приборы — статоксы. Ладус уважительно хмыкнул.

Жрец вышел первым, осмотрелся, потом дал знак атланту.

Снова солнце вперилось в роговицу — что ж оно такое яркое-то…

Ладусу было как-то неудобно, что столько человек озабочено его безопасностью, но если учесть, что стоит на кону, это было вполне уместно. Впрочем, только при том допущении, что всё это правда. Но едва ли эти молодцы о таком задумываются. Пусть работают.

Ладус зашагал по коридору из тел-охранителей.

Откуда ни возьмись у ног возник пёс и затрусил рядом.

Ладус обрадовался ему как родному, но демонстрировать это на публике постеснялся. Только потрепал по загривку. Позже, позже, с него ещё косточка.

Каллистрат ступал впереди, показывая дорогу.

Они вошли в арку какого-то крупного здания. Ладус не успел его как следует рассмотреть, всё было слишком нервно и суетливо. Пройдя по выстланной камнем дорожке, они пропетляли между кустов и фонтанов, и наконец, под аккомпанемент топчущейся сзади охраны, вошли в аккуратную, симпатичную пристройку, которая, без сомнения, и была его новым пристанищем.

Ладус отряхнулся на пороге — непонятно от чего (видимо, от дурных впечатлений) — и пошёл вверх, считая мраморные ступеньки.

Четырнадцать.

Площадка. Поворот. Ещё столько же.

Он задрал голову и застыл.

С пьедестала на него смотрела женщина. Она ничем не отличалась бы от прочих мраморных статуй, но её лицо… Он его уже видел. Только где?

И вдруг откуда-то выпорхнул голубь…

Глава Ⅵ. Совет

Ладус моргнул.

Не помогло. Ещё раз.

Наваждение…

Голубь со сложенными крыльями покойно устроился на груди у статуи. Он был каменным.

Несмотря на то что Ладус секунду назад своими глазами видел, как тот прилетел. И был живым. Хоть и беломраморным.

Знакомое лицо девушки всё так же смотрело куда-то сквозь, за Ладуса.

Первая женщина, встреченная на острове, и то — статуя. Это было как-то… несправедливо. Ещё и кого-то напоминает. Может, он видел её в той, прошлой жизни, о которой ничего не помнит?..

— Астарта, — раздался вдруг прямо над ухом голос Терпандра.

Ладус совсем не слышал его шагов.

— Богиня любви. И моя хорошая знакомая.

— Вы же утверждали, что у вас один Посейдон за бога?

— Как не сделать исключение для такого дела, — Терпандр развёл руками. — Такое дело, без него никуда.

Тут он начал сооружать из пальцев какую-то конструкцию, видимо, чтобы изобразить наглядно, что подразумевается под делом, но Ладус поспешно отвёл глаза и присел погладить собаку.

— Ты же говорил, что на заседаниях?

— Да они у меня все в вилле, — патриций махнул рукой, — напротив. Кстати, милости прошу, добро пожаловать в мой госпиций.

Они стали подниматься по лестнице.

— Слышал про приключение. Мрак, безобразие. Докатились.

— Зачем это кому-то понадобилось?

— Не знаю. А когда узнаю, головы поотрываю. Обормоты. Скоты. Мы этого так не оставим! — В его голосе звучало столько праведного негодования, что становилось кристально ясно: власти чего-либо делать с преступниками у него нет абсолютно никакой.

Они вышли на второй этаж. Ладус замер около мраморного постамента, протянул руку и дотронулся до холодного камня.

— Кто она?

— Эстет? Уважаю, — Терпандр одобрительно кивнул. — Работа Эфидия, по моему заказу. А натурой служила… одна любопытная особа. Надо будет тебя с ней свести. Сперва только спаси мир, — он потёр руки, — а я — обедать.

— Секунду, а какой вообще план? И… — Ладус бросил виноватый взгляд на пса, — мне бы косточку.

Терпандр три раза хлопнул в ладоши. Из-за дверей показались несколько слуг. По бокам вспыхнули неживые факелы. Он что-то пробурчал и хлопнул ещё раз. Факелы погасли.

— Тебя сопроводят в личные покои. Отдыхай, устраивайся. Через час — совет по спасению Атлантиды. Не проспи. Ну да к тебе заглянут.

И, махнув на прощание, первый патриций заскользил вниз по ступенькам.

Ладус пожал плечами и пошёл вслед за слугами по анфиладе комнат.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

—…и вцепился ему в ногу. Древние инстинкты и запрограммированные поведенческие паттерны работают по весьма примитивной схеме, но, надо признаться, это было приятно.

— Так, а потом?

— Потом выяснилось, что геройствовать собралась вся Атлантида, и остальное ты видел.

— А откуда взялся четвёртый?

— Из того же паланкина. Они протаранили нас сбоку, трое выскочили немедленно, этот был возницей — и сразу сцепился с нашим. Точнее как: нейтрализовал последнего по архаичной и примитивной, но оттого не менее действенной схеме — камнем да по башке.

— Жестоко. И часто у них такое?

— Не имею доступа к статистике.

— В смысле, мне надо ожидать, что в наши покои, пока мы спим, вломятся десяток головорезов с камнями наперевес?

— Что за глупость. Очевидно, у них будут статоксы.

— Я думал, их выдают только под расписку.

— Де-юре — да. Но… не смеши.

— Тогда почему у налётчиков их не было?

— Хозяин… — протянул Док с интонацией вниз. — Ты что, правда не понимаешь?..

— Что именно?

— Зачем таран, зачем камень, зачем нелепые чёрные костюмы?

— Э-э-э…

— Эх, а помню я времена, когда великий ум и основатель Атлантиды…

— Так, стоп. Ну хорошо. Что мы имеем? По словам Каллистрата, это первое преступление на острове за этот эон. Вопросов два: можно ли верить Каллистрату и что такое эон?

— На первое не могу ответить. А эон — это сроки правления разных верховных жрецов.

— Ага, то есть они уже и летоисчисление жрецами мерят. Фантастика…

— Воздерживаюсь от комментария.

— Ты что, тоже на стороне теократа-тирана?

— Я в команде хозяина.

— А ну, гавкни.

— …

— Ладно, продолжаем.

— И кто тут ещё тиран…

— Итак, четверо преступников среди бела дня нападают на помощника верховного жреца и проснувшегося атланта, призванного спасти Атлантиду. Сразу очевиден огромный логический провал: зачем нападать на того, кто, по идее, должен спасать всех. Ведь это общая угроза. И глобальная невыгода.

— И какой ты из этого делаешь вывод?

— Постой, сначала детали. Они откуда-то знали, как и куда мы поедем, хотя проследить за нами от храма было нетрудно. Нападавшие орудовали непрактичным оружием. Они действовали нагло, без опаски и с большим шумом, посреди улицы, у всех на виду. Они были одеты так, что выделялись в толпе как уголь на мраморе. Вывод: это демонстрация. Это посыл. Или…

— Я знаю, о чём ты думаешь. Можешь не пытаться.

— Чёрт, всё время забываю об этом. Надо было открыть глаза, но раз ты уже увидел. Да, да, я подумал, что это может быть постановка и, возможно, даже ты являешься её участником.

— Полагаю, абсурдность этого умозаключения обосновывать бессмысленно.

— Да, пожалуй. Бессмысленно…

— И мне снова всё видно.

— Ладно, сосредоточимся на основной версии. Для чего может быть осуществлена подобная акция, и, главное, кем? Оппозицией? Народом? Сектой «Мы все умрём, и давайте-ка побыстрее»?

В дверь постучали, и Ладус открыл глаза.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

— Что это вы, милейший, не прикорнули? Нехорошо-с. Как это говорится: сон да пища, и глазки не вприщур, — промурлыкал Бурдук и сам сощурил зенки, словно сытый кот, объевшийся оксигалой.

Из опочивальни Ладуса забрало Новое Лицо.

Лицо нового лица было круглое, покатое. На щеках, подбородке и черепе не виднелось и волосинки, а брови смотрелись инородным излишком. Да и сам весь он был какой-то шарообразный, без единого угла. Жреческие одеяния висели на нём полотенцами.

Бурдук вёл атланта под локоток. Пёс семенил рядом.

— Во-от, сейчас ещё с часок о делах, а там и ужинать. Как не попотчеваться. Всему свою мерку, да еды сверху.

Ладус не знал, как на это реагировать. Мало того что тот плёл какую-то вязь на смеси народного с чиновничьи-подхалимским, так ещё и обращался к нему на…

— Вот вы, господин Алорис, столько проспамши, а как артишок, право, как огурчик! И ведь не скажешь, что из тех, полулегендарных времён. Вы о них, случайно, на досуге ничего не вспомяли?

— Нет, знаете, как-то не до того было… Не до досуга.

— Ну ничего-ничего, успеется. Бабе тесто, да всему своё место, хе-хе!

Это надо было как-то откомментировать, но молчал даже внутренний голос. К счастью, перед ними отворилась широкая дверь, и, в который раз за этот бесконечный день, Ладус вошёл в просторный зал.

И сразу поджался. В центре комнаты над круглым столом нависал чернобородый — как там его на «Х» звали… Хотеций? От такого хотеца поскорее убраца.

— Отдохнул, Ладус? Проходи, присаживайся, — обернулся к вошедшим Каллистрат, который стоял у большого настенного зеркала. Его присутствие немного приободрило.

Ладус подбрёл к столу, посмотрел на жреца-оракула, тот молча кивнул. Можно сесть.

— А мы вот сейчас бумажки разложим, чертёжики-карты, — ворковал Бурдук, пристраиваясь по левую руку, — цыпа-цыпа, курочка да по зёрнышку…

На стол один за другим легли расчерченные пергаменты. Док улёгся под ногами и положил голову на лапы. Будь у Ладуса воля, он бы предложил тому незанятый стул, но не был уверен, что такое одобрит Хватаций.

— Ну что же, — сказал Каллистрат, приближаясь к столу. — Все в сборе, можно начинать.

— А верховного не будет?

— Он… Незримо он всегда с нами.

Ладус покосился на зеркало, но ничего не сказал.

— Будем надеяться, что ему не придётся вмешиваться.

Каллистрат сел. Стоять остался один чернобородый Хистраций.

— Итак, на повестке дня — спасение Атлантиды.

Ладусу захотелось спросить, есть ли новости про нападение, но вдруг осознал, что до того расспрашивал всех о чём угодно, кроме самой угрозы, которая нависла над островом. Как будто форма правления или чьи-то ущемлённые права были важнее, чем-то, что всем обитателям, включая его самого, грозит неминуемая гибель. Наверное, его мыслительные привычки избегали подобных тем, как наиболее болезненных. М-да.

— Как ты уже успел догадаться, — начал рассказывать Каллистрат. — главная опасность, которая всегда существует для острова, со всех сторон окружённого морем, — это риск потопа.

— А вулкана у вас нет?

Жрецы посмотрели друг на друга.

— В центре есть небольшая гора с кратером, — ответил Каллистрат, — но Гай Плиний её изучил, какой-либо активности не обнаружил.

— Уже лучше. Как далеко находится материк?

— Мы предпочитаем минимизировать наши контакты с варварами…

— Но всё-таки, сколько до суши?

— Больше, чем кажется, — изрёк вдруг басом Харасмий, и у Ладуса пропало желание брать быка за рога.

— В любом случае вариант с экстренной эвакуацией и переселением не рассматривается, — сказал Каллистрат. — Мы не желаем бросать Атлантиду, мы хотим её спасти.

«Ещё бы! Где в другом месте вам позволят устраивать этот разгул безраздельной религиозной тирании с манипуляцией общественным сознанием и гендерными привилегиями, — заметил внутренний голос и тут же себе возразил, — хотя что это я: везде! Просто места уже заняты».

— Всяк голубок свой шесток любит, — подлил в огонь патоки Бурдук.

— Поэтому мы и разбудили тебя, — Каллистрат заглянул Ладусу в глаза, — ведь ты, первый из равных, можно сказать, принёс себя в жертву ради сохранности Атлантиды, ради того, чтобы она продолжала жить.

— Пришло время сдержать обещание! — пророкотал Х-жрец.

Жертва, обещание… Хм. Столь прямолинейное навязывание чувства долга вызывает закономерное желание его отторгнуть, но что, если они этого и ждут?

— Я согласен, — бесстрастно сказал Ладус. — Давайте спасём Атлантиду.

В этот момент боковым зрением он успел заметить на зеркале небольшую вспышку. Он скользнул по нему взглядом, но там отражалось всё то же: стол, люди, два окна напротив. И никто ничего не заметил.

Каллистрат кивнул на его слова, а затем взял один из пергаментов.

— Это — общий план острова с указанием высот и рельефа. — Он придвинул карту поближе к Ладусу. — Раньше уровень приливов достигал вот этих максимальных значений. — Его палец показал на пунктирную линию совсем рядом с морем. — Но уже полгода он продолжает расти, так что понадобилось даже возвести защитную дамбу, чтобы предотвратить затопление прибрежных районов. Но вода всё прибывает.

На карте было видно, что с одной стороны остров защищён скалами. Остальную часть полукругом опоясывала чёрная линия, сразу за ней начинались постройки.

— Кроме того, существует ещё несколько необъяснимых явлений, которые заставляют испытывать сильное беспокойство. — Каллистрат взял листок, исписанный какими-то цифрами. — Но об этом пусть расскажет Бурдук, он у нас знаток по хозяйственной части.

— С превеликим удовольствием, — залоснился тот, принимая из рук жреца пергамент. — Что у нас тут, отчётик? Да-с, вот он у нас, родимый, про рыбок наших, рыбёшек, раков и гадов морских. Пожалуйста, извольте-ка посмотреть.

Ладус взял список. Колонки цифр были красноречивы: наверху всё C да C, но чем ниже, тем больше L, а в конце вообще одни X, да ещё непонятный __.

— Вот, и это за последние месяцы сводочка. Среди рыбаков стон стоит. Им пятую долю добычи государству полагается отдавать, о том и листочек, да ведь самим кормиться нечем. Ушла рыба, нету её. Пусто место стало, — закруглил Бурдук и даже смахнул рукавом навернувшуюся слезинку.

— Сам понимаешь, как на такое смотрит народ и что начинает думать, — сказал Каллистрат.

Ладус отложил пергамент и задумался: рост воды, исчезновение рыбы… Чего тут ещё не хватает для придания картинке завершённости?

— А о том, что говорят оракулы, пусть поведает Харуций.

Ах, ну конечно: суеверных бредней!

Чернобородый жрец распрямился, хотя и так стоял прямо, простёр руку перед собой и, уперев взгляд в пространство, зарокотал:

— Посейдон не даёт знака без нужды. Волновес обозначил цель. Пророчество, изречённое всуе, начинает сбываться…

Дальше из его рта начало доноситься что-то среднее между воем и бульканьем, но выглядело это по-прежнему весьма органично.

Ладус посмотрел на своих соседей. Каллистрат сохранял неколебимое спокойствие, а Бурдук учащённо кивал. Кажется, никого ничего не смущало.

— Ибо сказано было: ТОТ, КОМУ СУЖДЕНО ОБРАТИТЬ СВЕТ, ОБРЕТЁТ СЕБЯ И СПАСЁТСЯ…

Харуций, очевидно, закончил, потому что звуки из его рта перестали поступать, и сам он снова как-то обмяк, превратившись из оракула в обычного молчаливого тирана.

Ладус помял пальцы, подождал, и наконец спросил:

— Что?

Жрецы посмотрели на него, как будто он совершил какую-то бестактность. Даже Док из-под стола поднял голову, блеснул глазом. Интересно, что он про всё это думает. Эх, поучиться бы у него язвить…

— Ладус, я понимаю, что манера изложения оракулов может быть тебе непривычна, — произнёс после небольшой паузы Каллистрат, — но попытайся вдуматься в услышанные слова. Даже не столько в их непосредственный смысл, сколько в интонацию, в голос, в то, что сквозит между строк…

«То есть нам предлагают основывать свои выводы на бульканье. Ну давайте тогда спасём атлантийцев, не знаю, зевком, например…»

— Оракулы, чай, не просто так в волны смотрят. Глубока их мудрость, а в большой мудрости, как известно, многие печали, — Бурдук по-бабьи подпёр щёку, отчего его лицо расплылось в один круглый блин. — Не к добру это всё, ох, не к добру…

— Секунду… — Внутри, кажется, уже начинался процесс закипания, как в комнате-поедания-фазанов, но Ладус пока мог его контролировать, да и сил на кипяток почти не осталось. — Волновес?..

— Это такой мистериальный обряд, — пояснил Каллистрат. — Во время шторма оракулы собираются в Посейдоновом гроте и по ритму залетающих волн толкуют то, что бог хотел им сказать.

— То есть… вы толкуете будущее на основании… брызг?

— Ну уж лучше, чем курицам зёрна сыпать, цыпа-цыпа, — и Бурдук весьма наглядно изобразил процесс ауспиций.

— Понятно. А откуда пророчество?

— Неизъяснимая загадка, они не поясняют, — Каллистрат пожал плечами и посмотрел на Харуция. Тот всё так же отстранённо молчал. — Получение пророчества — великое таинство. Записывать его словами нельзя, открывать непосвящённому — тем более. Услышать его из уст оракула — огромная честь. Это ценная информация, а потому будь с ней осторожен.

— Ясно.

Пожалуй, с недооценкой проблем тирании и лишения женщин прав он поспешил. Этим действительно надо заняться в первую очередь. В отличие от всего того полусказочного бреда, который он только что слышал.

— Что ж, спасибо, спасибо… — Ладус привстал. — Если вы закончили, то тут, кажется, обещали ужин, если не ошибаюсь…

Жрецы переглянулись.

— Сядь.

Атлант вздрогнул и послушно вернулся в стул. Всё-таки аура власти от этого Харуция исходила неимоверная. И даже неважно, что на самом деле он был просто сумасшедший. Или как раз поэтому…

— Ладус, я понимаю, тебе надо как-то переварить всю эту информацию… — Каллистрат всё старался заглянуть ему в глаза поглубже, подоверительней. — Но поверь, это очень и очень серьёзно.

— Ну, если честно… — Ладус внутренне помялся, но в конце концов решился. — Всё это выглядит не слишком… драматично. Просто какие-то природные явления совпали с ожиданиями толпы и… гм… опасениями пророчествующих кликуш. А страх апокалипсиса — это как сорняк, его даже поливать не нужно. Но он обычно совершенно беспочвенен.

Ладус не вполне помнил, почему это настолько обычно, чтобы говорить «обычно», но предположение звучало весьма убедительно.

Тут зеркало озарилось яркой вспышкой синего цвета, так что не заметить её было невозможно. И через миг погасло. Жрецы остались невозмутимы.

— Вообще-то, есть ещё кое-что… — медленно начал Каллистрат, что-то теребя между пальцев. — Но, боюсь, это нельзя передать на словах. Это надо увидеть.

Помещение вдруг стало наполняться синим. Причём свет этот шёл не из окон и не из зеркала, а рождался как будто из самого воздуха.

— Помни, это лишь изображение. И попытайся не потерять рассудок.

Ладус уже потерял способность видеть: всё слилось в единый синий поток, который крутился и вращался вокруг него, словно затягивая в себя. Это напоминало свет из глаз Посейдона, только было во много раз интенсивней. И если тот свет успокаивал, этот наоборот — сбивал с ног.

Ладус полностью погрузился во вращающуюся воронку. И через миг увидел Её.

Огромная волна стояла перед ним, словно великая гора, словно нерукотворная башня. Она двигалась — и была неподвижна. Как будто ежесекундно воссоздавала свою форму. Как будто умирала и рождалась — опять и опять. Вокруг бурлило и волновалось кипучее море, переходящее в облака и сливающееся с ними. А волна стояла и — вопреки всем законам — не падала.

Это была волна-чудо. Волна-убийца. Волна-бог.

Ладуса начал наполнять первобытный ужас. То, что он видел, было невозможно. И бесконечно страшно.

Он закрыл глаза и…

— ДОСТАТОЧНО! — прогремел голос на всё мировое пространство.

Но Ладуса утягивало глубже и глубже, в чёрно-синюю тьму…

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

И тот, кто обратит свет… Тот обретёт себя… Спасётся…

Буквы поднимались и падали, не желая сливаться в единый поток смысла.

Ладус с трудом разлепил глаза и обнаружил себя на кровати в своей спальне.

Вокруг было темно, ночливо. В углу сопел Док. Невесомая занавеска едва подрагивала и падала волнами.

Волны…

То, что он видел в синем свете, было очень похоже на апокалипсическую фреску из библиотеки. Но только оказаться в ней было совсем по-другому, нежели смотреть на неё со стороны.

Теперь Ладус понял — даже не понял, а именно прочувствовал до самой подкорки, — что грозит Атлантиде. И это не были шутки и домыслы. Это было серьёзно.

Он встал, на слабых ногах подошёл к занавеске, откинул её и вышел на улицу, на балкон.

Под ним простирался огромный ночной город. Чистое чёрное небо горело звёздами. Он опёрся о решётку, заворожённый увиденным.

Вдали угадывалось море, которое переходило в круглый небесный свод. Сам остров сверкал мириадами маленьких огоньков, которые казались отдельными звёздами, а вдали и вовсе были от них неотличимы. И в каждом из этих домов светилась своя особая неповторимая жизнь.

Да, ради этого стоило бороться. Это надо было спасти.

Рядом раздался шорох. Ладус повернул голову. Около него стоял старик с кудрявистой бородой. Его глаза мерцали.

С минуту они молча смотрели друг на друга, а потом тот протянул руку, положил её Ладусу на плечо и тихим голосом сказал:

— Достаточно… На сегодня достаточно, — прошептал верховный жрец и начал медленно таять в ночи.

Ладус повернулся и пошёл назад в спальню.

Глава Ⅶ. Маяк

Agenda

Список задач в порядке их важности:

Ⅰ. Спасти Атлантиду. Ключевые проблемы:

α) Волна-убийца (при решении этого подпункта, возможно, отпадут два следующих);

β) Приливы;

γ) Рыболовный промысел;

δ) Выдумки оракулов.

Связанные с первым пунктом задачи:

Ⅱ. Получить летограмму и разгадать её.

Ⅲ. Попробовать (хотя бы пять минут) поискать у пророчества смысл, если он там вообще есть.

Впервые за свою новую жизнь Ладус прекрасно выспался и потому чувствовал себя просто отлично. В голове была та же чистота и ясность, что и в небе над Атлантидой.

Ⅳ. Разобраться, как они делают ВСЁ то, что известно под кодовой фразой «воля Посейдона».

Ⅴ. Свергнуть диктатуру верховного и возглавить её самому.

Проснувшись сегодня рано утром, Ладус первым делом хлопнул слуг и приказал вынести из своих покоев все зеркала: внутри он насчитал их три, а четвёртое — в полный человеческий рост — вообще обнаружилось на балконе. Многое стало ясно. Пусть Гай Плиний и пытался втереться к нему в доверие, воспользовавшись его не вполне устойчивым состоянием, но подобное вопиющее нарушение личного пространства было непозволительным; Ладус планировал подать жалобу (хотя и сомневался в независимости их судебной системы). Поразмыслив, он добавил запасной пессимистический пункт:

Ⅴα. При неудаче осуществить очередной уход в вечный сон с надеждой проснуться в лучшие времена.

Мысли потекли дальше.

Ⅵ. Найти оптимальную форму правления, при которой атлантийцы будут испытывать наименьшее количество страданий. (он специально сформулировал этот пункт от противного, памятуя о споре с Каллистратом.)

Ⅶ. Познакомиться с «любопытной особой» — моделью для статуи.

Ⅷ. Дать женщинам права.

Ладус испытал лёгкий прилив стыда и поменял последние пункты местами. Чувство любви к завершённости требовало, чтобы в списке было десять позиций, и он добавил ещё парочку:

Ⅸ. Ознакомиться с библиотекой.

Ⅹ. Обзавестись статоксом.

Вроде готово. Ладус закрыл глаза, сосредоточился и отослал составленный план Доку, который как раз скучал на сиденье напротив. Записать его было не на чем, но оно пока и не требовалось.

— Ну как?

— Ага, то есть «оптимальная форма правления» не предполагает наличия у женщин прав, я понял верно?

— Хм, и правда. Неувязочка вышла.

— И вообще, где пункт о правах животных?

— Всяк одеяло на себя тащит.

— Чисти да мылься, а в пушку рыльце, — сказал Док с великолепно схваченной интонацией Бурдука, и Ладус покатился со смеху. Оказывается, у его пса ещё и чувство юмора есть.

— Да ты хорош!

— Стараюсь.

— Имеешь ещё замечания по существу?

— Мне кажется, ты упускаешь из виду, как много вокруг тебя людей, чьи мировоззренческие парадигмы и целевые установки идут вразрез с твоими задачами.

— Ах да, забыл ещё добавить пункт, что надо разобраться со всеми творящимися здесь интригами.

— Или со своей паранойей.

— Ты тоже входишь в круг тех, с кем надо разобраться.

— Спасибо. Я это ценю.

— Воспринимай как комплимент собственным интеллектуальным способностям.

Ладус открыл глаза и закинул в рот пару виноградин. Ему строго-настрого запретили высовываться из паланкина, занавески на окнах были плотно задёрнуты. Выпросить себе статокс хотелось уже сейчас, но организация охраны выглядела так надёжно, что он решил пока промолчать. Впереди ехали ещё два паланкина, а по бокам их конвоировали краснотуничники на лошадях. Выглядело всё это по меньшей мере как кортеж верховного — если тот вообще когда-либо перемещался незеркальным способом. Предполагалось, что если кто-то вновь решится на нападение, то атакует первый или срединный паланкины, поэтому атланта с собакой усадили в задний и велели сидеть тихо. Ладус не мог разобраться, нравится ли ему подобное повышенное внимание или нет — чувства были противоречивые. Но если он действительно собирается разворошить этот гадюшник, то к такому надо было привыкать. Ах да, сперва гадюшник нужно ещё спасти.

Собственно, к его спасению приступили сразу после завтрака. Бурдук заявился к Ладусу в личные покои, крикнул «Запрягай!», и уже через четверть часа они плавно скользили по улицам острова. Ладус едва заикнулся, куда они едут, но его сопровождающий только хмыкнул, что было для него нехарактерно, из чего Ладус вывел три С-предположения: «это серьёзно»; «это срочно»; «это секретно».

Бурдук уселся в центральный возок, там же мелькнул затылок Каллистрата, который со всех ракурсов умудрялся выглядеть положительно; иных знакомых Ладус за суетой и охранниками не рассмотрел.

С составлением предварительного плана действий он разобрался, так что теперь первый из равных просто сидел и водил пальцем по лбу. Семь морщин, по-прежнему семь. Он надеялся, что они сами собой разгладятся после сна или хотя бы от утренних омовений, но, увы, ничего не изменилось — по крайней мере, на ощупь. Может, надо включить в агенду визит к целителю? Впрочем, если их функцию здесь выполняют оракулы, то это та ещё медицина.

— Откуда у меня это богатство?

— В силу объективной лимитации некоторых оперативных возможностей, я пребываю в состоянии принципиальной неспособности осуществить передачу запрашиваемой информации.

— О друг мой Док, мало тебя гоняли… Об одном прошу: остановись, не говори кудряво!

— Запрос принят на рассмотрение.

— Нет, я не шучу, серьёзно. Говори нор-маль-но! Как люди… Ну или хотя бы как собаки.

— Уав, — сказал Док совершенно по-человечьи.

— Вот так, уже лучше.

Тут паланкин с мягким стуком опустился на землю. Ладус потеребил пса за ухом и собрался выходить.

Ветер дул и пах морем. Солнце палило. Вокруг не наблюдалось обычной застройки, только скалистый рельеф, камни, редкие деревья. Видимо, это была та сторона острова, где не понадобилось возводить дамбу.

Из соседних паланкинов вылезали жрецы и охрана. Всадники растянулись по дороге плотной цепью. Ладус обернулся в сторону моря и увидел башню.

Она стояла чуть поодаль, у самого края высокого берега, и её белый конус уходил далеко в небо. Это было то самое, что он видел на одной из фресок. Место его сна.

Сердце начало биться чаще. Вот тут он провёл столько лет, в этой башне. Почему именно здесь? Вопросы, одни вопросы…

К нему стремительно приближался Каллистрат. В его руках позвякивали ответы.

— Ключи ото всех дверей, — улыбнулся он, тряхнув связкой. — Время раскрывать тайны.

— Что это за башня?

— Ну, по своему основному назначению, это маяк. Но также и наблюдательная вышка, и экспериментариум, и даже небольшая обсерватория.

— Но я там спал.

— Всё верно.

— В маяке?!

— Да что там маяк, у меня вот раз такая историйка была, анекдот, ей-богу, — закудахтал подплывший сбоку Бурдук. — Как сейчас помню, сидели у Терпандра. Вино, музыка, веселье, ну и по части клубнички, вы понимаете, — он многозначительно глянул на атланта и подмигнул. — Что я там вытворял, мама моя, пощади мои седины…

Каллистрат двинулся в сторону башни, остальные потянулись за ним.

— И соловьём пел, и петухом кричал, и павлином красовался! Одно слово: кутнули славно, с размахом, с огоньком. Молодежь, — он кивнул на Каллистрата, — уж так не умеет. Ну и что, думаете, наутро? А, господин Алорис?

Ладус ничего не думал, а только пытался сохранить на лице предельно корректное, нейтральное выражение.

— Просыпаюсь я от того, что в физиономию мне кто-то дышит. Плотно так, тяжело, что называется, с душком. Открываю глаза: бык! Огромный бык, чёрный, рогатый. И я тут же, на полу, слизью растёкся… Каково?!

— М-дэ…

Они сошли с главной дороги и по узкой тропе, петляющей между камней, зашагали к маяку. Бурдук теперь пыхтел сзади, но энтузиазма не убавлял.

— Я бы ещё понял, если б они меня в курятник засунули. На худой конец, к свиньям или козочкам. Но к быку!.. Шутка — не дубина, а до слёз доведёт. Напужался я, право, ни встать, ни шелохнуться. Глаза зажмурил так крепко-крепко, и молитвы к Посейдону вознёс — ну а кому ещё?.. Он один наш заступник, отец родной, мать.

Ладус решил не встревать в этот поток сознания и просто ждать, пока тот не закончится.

— Ну и что вы думаете? Открываю глаза, а быка и в помине. Лежу на полу в святилище, чурбан чурбаном, но всё же — в полном уме и сознании. И никого вокруг… Тишина. Вот что бог водоносящий делаить!

— Ага, понятно.

Только вторые сутки пошли, а он уже выслушивает пьяные россказни здешних аборигенов.

Они подходили к башне. Вокруг неё не было ни камней, ни травы, ничего. Только ровное кольцо чёрной земли.

Каллистрат подошёл к низкой дубовой двери и загремел ключами.

Бурдук мялся вокруг, надеясь продолжить, ловил Ладусов взгляд, но тот упрямо упёрся в сучок на третьей доске справа.

Дверь отворилась плавно, без скрипа. Жрец любезно махнул Ладусу рукой, приглашая войти.

Внутри оказалось довольно просторно. Винтовая лестница взмывала вверх, обвиваясь вокруг белого столба.

Как-то напрашивалось, что здесь всё должно быть ветхое, пыльное, кривое. Но на стенах даже не было заметно трещин, а дощатые ступеньки блестели лаком. Ещё бы, они ж тут со спящим атлантом носились, как было не покрасить.

Они миновали несколько промежуточных площадок, каждая из которых была уставлена столами с устройствами неясного назначения, но Каллистрат крикнул, чтобы шли на самый верх, так что Ладус не успел ничего как следует рассмотреть.

Подъём был долгим: он сбился со счёта на трёхсотой ступеньке. Док первым взлетел наверх и теперь глядел на задыхающегося хозяина, виляя хвостом. Издевается, не иначе.

Атлант выбрался на вершину и расправил плечи. Ветер развевал его волосы. Он смотрел на море. Взгляд его был твёрд, в нём читалась неколебимая решимость и готовность к борьбе.

«Зовите летописцев, такие перлы пропадают!» — испортил внутренний монолог не менее внутренний голос, и Ладус вернулся к реальности.

Верхняя площадка была довольно просторной. Посередине красовался большой шарообразный фонарь, венчавший белую колонну. Обзор открывался на все четыре стороны, но самого города не было видно: только море, камни, пригорки.

Снизу показался пыхтящий Бурдук с красным лицом, блестящим от пота. Сразу за ним поднялся Каллистрат — бодрый и свежий. Охрану, видимо, оставили снаружи.

— Что ж, приступим, — сказал жрец, который был поживее. Другому было впору вызывать — к кому он там обращался в подобных случаях? — Посейдона.

Каллистрат обошёл фонарь. Там, у дальней стены, обнаружилась маленькая приставная лестница, которую Ладус сперва не заметил. В потолке над ней был люк.

— Это выход на крышу. Там обустроена обсерватория со всеми необходимыми приборами. Но нас сейчас интересует только телескоп. К сожалению, места хватит лишь для одного, поэтому взбирайся, я объясню, что делать.

Ладус послушно вскарабкался по ступенькам, откинул люк и вылез в узенькое, огороженное по пояс пространство с вкрученной в пол табуреткой.

— Теперь вращай колесо, оно справа, — прокричал снизу Каллистрат.

Ладус взялся за ручки висевшего на стене металлического круга, напоминавшего штурвал, и с усилием подналёг: колесо со скрипом пошло вниз.

Пол перед табуретом разъехался в стороны, и оттуда стала расти медная нога. Вот она достигла человеческого роста, затем из одной трубки выехала другая, сложилась горизонтально и мягко опустилась прямо к сидению. Признаться, Ладус был впечатлён. Наконец-то он увидел нормальный и понятный механизм, а не это обычное атлантическое жульничество.

— Готово? Теперь садись и смотри на море.

— На что именно?

— Поброди по горизонту, ты её не пропустишь.

Атлант пожал плечами и сел к телескопу. Обзор из него открывался просто великолепный, и Ладус пообещал себе, что обязательно наведается сюда ночью (может быть, даже раньше добычи статокса, — но после библиотеки).

Он поймал трубой полосу, где вода сливалась с небом, на котором по-прежнему не было ни облачка, и медленно заскользил по морской глади.

Вот она.

Он догадывался, что увидит. Но всё равно: одно дело — наблюдать её в полуфантастических, возможно, даже манипулятивных видениях, и совсем другое — видеть воочию при дневном свете.

Иллюзий не осталось. Волна-убийца нависала над островом.

Невооружённым глазом он бы принял это за причудливую игру природных явлений, но в телескоп она была видна чётко: стена воды, которая непонятно как поднималась из моря на многие стадии, к самому небу. Гигантская водная гора. Воплощённая смерть, разрушитель миров.

— Увидел? Возвращайся, — спустя вечность донеслось снизу.

Ладус оторвался от окуляра, встал и начал медленно сворачивать конструкцию. Ему нужно было немного времени, чтобы прийти в себя.

В конце концов, это же всего лишь природное явление. Которое наверняка объяснимо. Вообще, всё объяснимо, даже безумные зеркала, летающие мраморные голуби и говорящие собаки. Надо просто чуть-чуть подумать. Мир вразумителен и понятен. И эта волна тоже. С чего они вообще взяли, что она угрожает острову?..

На Ладуса вдруг накатила усталость, и он нехотя полез вниз по лестнице.

— Хорошо, а теперь вы мне, конечно, расскажете об очередном пророчестве, — не давая жрецам опомниться, заговорил он, — в котором расписано, как волна уничтожает Атлантиду, и только мне суждено её остановить, потому что я атлант, избранный и прочие легендарные сказки… Так?

— Вообще-то, — осторожно начал Каллистрат, — мы собирались изложить суть наблюдаемых фактов, чтобы ты разобрался в ситуации во всех деталях. А что об этом толкуют пророчества — дело десятое.

Неужели? Это он без чернобородого такой смелый?

— Неожиданно. Приятно.

— Ладус, не одному тебе кажется, что оракулы иногда немного… перегибают.

— Всяк роток своим хлебом кормится, — добавил Бурдук и заговорщицки улыбнулся.

— Ну ладно, и что это тогда такое? — Ладус ткнул в сторону моря.

— Это Ваал-на.

— Что?

— Видишь ли, был такой бог — Ваал, — завёл Каллистрат. — Сильный и древний.

Опять двадцать пять.

— Мне было сказано, что у вас один Посейдон на небе. Или в воде, где он там.

— Именно. Но богам ведь достаточно того, что в них верят — и тогда они обретают существование. В любом случае об этой религии мало что известно. Она просочилась сквозь века, вместе с отзвуками варварских легенд — из сказаний, древних, как само время. В них говорилось, что у каждой вещи на земле есть хозяин. А у хозяина — свой хозяин. И так далее. А на вершине пирамиды главный хозяин всех хозяев — Ваал. Это, если угодно, сама идея хозяина, предшествующая всем остальным.

Так вот же где оно — разрешение проблемы о хозяевах и питомцах! Он просто зашёл не к тому богу.

— Секунду, а разве Посейдон не того же мнения о своих… подопечных?

— Нет, — улыбнулся Каллистрат, — у нас горизонтальная иерархия.

— Он и отец, и мать, и брат, и сват, и сын, и внук, и друг, и слуг, и това-арищ, — выдал Бурдук на одном дыхании.

— Культ Ваала в Атлантиде… не совсем законен. То есть, — жрец развёл руками, — верить-то можно в кого угодно, а вот совершать публичные действия и агитировать допустимо только применительно к основной религии. Поэтому те немногие фанатики, которые имели глупость возвести алтарь несуществующему божеству, ушли в подполье. Собственно, и нападение на нас, судя по всему, организовано группой радикалов из этой секты: чёрный — их культовый цвет.

— Вот оно что. И что они говорят?

— Ничего. Молчат. Их кинули в темницу. Но ни смертной казни, ни пыток у нас не заведено, поэтому они надеются на освобождение. Естественно, не со стороны закона — от божественного вмешательства. Ведь ждать им осталось недолго…

— Так к чему это всё? При чём здесь волна?

— Краеугольным камнем их мифологии является убеждение о так называемом захозяе.

— Захо-что?

— Захозяе, — повторил Каллистрат, серьёзно глядя ему в глаза.

— Захозяй, значит.

— Захозяй, захозяй, — эхом отрикошетил Бурдук.

— В общем, Ваал, как главный хозяин, не терпит неуважения. А потому, как только он узнаёт, что во главе пирамиды оказался кто-то другой, он устраивает захозяй — то есть возвращает себе место на вершине.

— Ага, — протянул Ладус, — значит, захозяй — это такая форма народного ресентимента, завёрнутая в обёртку апокалипсических ожиданий.

— Сам Харуций не сформулировал бы лучше.

Ладус как-то не очень замечал, чтобы тот блистал в формулировках, но ладно. Ваал с ним.

Похвала его приободрила.

— Получается, волна — это воплощение древнего бога, явление его воли, и теперь его надо задобрить, чтобы он захозяил кого-нибудь другого. Так?

Каллистрат вздохнул.

— Нет, Ладус. Волна — это необъяснимое природное явление. И ничего больше.

— Тогда зачем вы всё это рассказываете?!

— Чтобы ты понял, какой репутационный ущерб она нам наносит, — он кивнул на свои и бурдуковские жреческие одеяния. — А также узнал, почему её называют Ваал-ной.

— То есть тут нет никакой мистики?

— Ладус… Ну, серьёзно. За кого ты нас принимаешь? За фанатиков?

— Не знаю. За людей, которые объясняют реальность «волей Посейдона», например.

— На всё его воля, чур меня, чур, — рефлекторно пробормотал Бурдук.

— Итак, с захозяем разобрались, теперь к фактам, — голосом Каллистрата впору было забивать гвозди. — Первое: Ваал-ну заметили месяц назад. Второе: наши расчёты говорят, что она приближается к острову, но очень медленно; при нынешней скорости она достигнет земли через полтора-два месяца. Третье: к Ваал-не послали два корабля, они не вернулись… Вокруг неё действуют очень сильные подводные течения, и всех, кто оказывается в непосредственной близости, уводит и засасывает в пучину.

Ладус почувствовал, как по его телу бегут мурашки. Он знал, каково это — оказаться в её нутре.

— Ну и четвёртое, — добавил жрец после паузы. — Никто не знает, как можно предотвратить катастрофу и обойтись без жертв…

Повисло тягостное молчание.

«Можно предложить им попробовать, скажем, волю Посейдона — и посмотреть на реакцию». — Тягостные молчания явно не тяготили внутренний голос.

— Что ж, это, конечно, серьёзно, — произнёс Ладус. — Должен признать. Но я ведь только вчера проснулся и, если честно, ничего не помню. Если вы ждёте от меня каких-то гениальных идей или схороненных знаний, то я не понимаю, как могу…

Каллистрат сделал ему жест остановиться, затем подошёл к фонарю, вставил ключ в какую-то невидимую скважину, несколько раз повернул, откинул верх лампы и засунул руку внутрь. Через мгновение он вытянул оттуда продолговатый предмет чёрного цвета.

В груди у Ладуса захолонуло. Украденный тубус! Точнее, не он, а оригинал!

— Это твоя летограмма, Ладус. На этот раз настоящая.

Если Посейдон существует, то хвала ему во всех его горизонтальных ипостасях!

— Спасибо…

Дрожащими руками атлант взял древний артефакт, созданный спасти Атлантиду. Выглядел он совершенно так же, как его музейная подделка.

— Код из четырёх знаков, Ладус. Думай. Ищи.

— И что, это единственный способ спасти Атлантиду?

В груди росла и росла паника. А что, если он не сможет отыскать код? Что, если у него не получится?

Жрецы переглянулись.

— Вообще-то, нет…

Глава Ⅷ. В зеркалах

Свет.

Маяк.

Море.

Гора.

Храм.

Жрец.

Бред.

Глюк.

Нет, это уже чересчур. Сначала: свет, маяк, море…

Ладус сидел и вертел летограмму в руках, пытаясь перебрать в уме все четырёхсимвольные слова, с которыми ему довелось иметь дело за последние два дня.

Слов было не так много, но как выбрать из них верное — оставалось неясно.

Например, «маяк» подходил превосходно: это место его сна, там хранился оригинал летограммы. Но смысл кода в том, чтобы его не мог разгадать кто-то со стороны, а про то, что он спал в башне, знают все.

Ладус посмотрел на тубус. Сама трубка слегка напоминала маяк по форме, только, в отличие от него, была чёрного цвета. А что, если написать наоборот: «К-Я-А-М»? Секунду, верховный же как раз и сказал ему «АМ!» Может, это была подсказка? Интересно…

Судя по звукам с улицы, кортеж вошёл в город и теперь двигался медленнее. Ладусу сказали не задавать лишних вопросов: скоро он и сам узнает, как ещё можно спасти Атлантиду. А пока у него было время поразмыслить над основным вариантом. И, в кои-то веки, ему сообщили пункт назначения: храм Посейдона.

«Храм» тоже подходил: во-первых, снова «АМ»; во-вторых, он всё-таки в нём проснулся; в-третьих, это древнейшее здание Атлантиды, и кто знает, что атлант тАМ вытворял в свои лихие времена. Да, и в-четвёртых, в храме есть библиотека, где у всех на виду лежала копия послания.

Однако в строгом смысле это тоже нельзя было назвать, как бы выразился Док, инсайдерской информацией.

Пёс смотрел на хозяина блестящими глазами, но тот во всю поездку не прикрывал век — было не до пикирований.

А вот о чём известно лишь ограниченному кругу посвящённых, и что напрямую касается только атланта, так это пророчество. ТОТ, КОМУ СУЖДЕНО ОБРАТИТЬ СВЕТ… Кроме того, Каллистрат говорил что-то про свет в библиотеке. Что-то очень нелепое, так что мозг даже не стал сильно копаться в этих словах, а просто отбросил их как метафорические и пустые. Надо будет уточнить, что он имел в виду…

Да, «свет» — хорошая версия.

Кстати, ещё есть «Ваал». Но вряд ли ключ спрятан в сектантских бреднях.

А может, это вообще не слово? И даже не из букв? Может быть, это число?

Ладус наморщил лоб.

Ага.

Семь морщин. Цифра Ⅶ занимала три символа, но если записать число буквами, как раз выходило четыре. Вариант.

Он решил осмотреть тубус со всех сторон, не будет ли где подсказки. Трубка была идеально чёрная, без надписей. Оба конца были плоскими, а цилиндрическая форма сужалась кверху. Именно там надо было вводить код. Для каждого символа сделаны четыре круглых углубления. Словно эту конструкцию придумал кто-то очень не любивший углы. Сам код, видимо, надо было процарапывать. Что ж, заточите-ка стилос.

Для полного завершения криптографической разведки следовало ещё проконсультироваться с Доком и внутренним голосом, но тут паланкин с мягким стуком опустился на землю. Приплыли.

Высадка в храм напоминала спецоперацию. Бравые ребята в красных хитонах (хорошее начало для гимна их учреждения) с глазами полными решимости, огня — выстроились двойной цепью от паланкинов к главному входу — нету службы лучше (…или хотя бы строевой песни), чем с утра пораньше охранять как следует атланта у руля…

Настроение у рулевого было отличное. На горизонте — проблема, в руках — ключ к её решению; солнечное небо над головой, интеллектуальный вызов внутри меня — что ещё надо для счастья?..

В окружении целых четырёх гвардейцев Ладус шёл и гадал, куда же его поведут на этот раз. Вариантов было много: больничная палата (он уже испытывал к ней нежные ностальгические чувства), зал Посейдона, комната-недоеденных-фазанов (между прочим, отобедать было бы неплохо), библиотека (тоже хорошо, но только после обеда). Впрочем, в этом огромном и, кстати, древнейшем здании Атлантиды из четырёх букв наверняка есть масса всего интересного, чего он ещё не видел.

Их черепаха стремительно вползла в пустой вестибюль. Док крутился у легионеров внутренних войск между ног и явно им очень мешал. Но Ладуса это только забавляло.

Рядом образовался Каллистрат.

— Сейчас в подъёмник и на шестой в зеркальный, — бросил он охране, кивнул Ладусу, а сам заскользил к широкой мраморной лестнице на том конце зала.

Коллективное тело из пяти с половиной людей развернулось и, петляя между колоннами, подошло к левой стене. Заскрежетали цепи. Дзинькнул звоночек. Двери раскрылись.

Тут же обнаружилась вполне ожидаемая проблема: впятером, да ещё с собакой, в кабинку было не поместиться. Поэтому двух низкостатусных отправили стаптывать подошвы по мраморным лестницам, в то время как другие остались наслаждаться комфортом и собственным местом в иерархии.

Ладус прикрыл глаза.

— Приём, полёт нормальный?

— О, посмотрите, неужели хозяин стал снисходить до разговоров?

— Прости, надо было подумать. Кстати, ты видишь, о чём я думал, если в настоящий момент я об этом не думаю?

— Нет, история для меня недоступна. Так что не думай о белых обезьянах.

— Что?

— Так, любопытный феномен. Но я передумал тебе его объяснять.

— Вот поэтому я и перестал «снисходить до разговоров».

— Хозяин — барин.

Снова дзинь. Счётчик этажей застыл на Ⅵ. Выходим. Ну-ка, что на этот раз?

Ладус вышел из подъёмника и как следует проморгался. Он уже насмотрелся здесь всяких чудес, но такое видел впервые.

Вокруг была… анти-Атлантида. Ни колонн, ни мрамора, ни взбесившихся статуй.

Вперёд уходил коридор, переходящий в полукруглую залу. По обеим сторонам висели гобелены ярких цветов с изображениями экзотических животных и буйной природы, явно не местной. На полу лежала дорожка из красного ковра. На постаментах стояли медные курильницы в форме лотосов. Запахло благовониями, названия которых Ладус не мог вспомнить — или просто не знал.

Это был какой-то другой мир. Иной. Особый. Чей?

К нему повернулся один из охранников, по виду главный, и, обнаружив способность разговаривать, сказал:

— Дальше вы сами. На половину верховного нам ни ногой.

Верховный жрец! Вот кто его ждёт!

Откуда-то из-за подъёмника с видом, как будто они вот-вот что-то упустят, выскочила парочка, которой не хватило места в кабинке, но Ладус на них даже не взглянул. Его манило и манило вперёд…

Он пошёл по красной дорожке.

Коридор кончился, он вступил в залу и тут…

Сбоку из-за занавесок выпорхнули две молодые девушки.

Настоящие — живые! — девушки, в цветных покрывалах под стать обстановке.

Женщины в храме Посейдона! Да он их даже на терпандровой вилле не видел!

Ах ты старый развратник…

— Прошу, вот сюда. — Одна из них подошла к двустворчатой двери. — Верховный сейчас будет, надо подождать в кабинете.

— Только вот собаке придётся остаться здесь. — Другая опустилась к псу и приобняла его за шею. Тот послушно сел, пригнул голову к плечику белокурой одалиски и завозил хвостом. Ах ты старый потаскун…

— Проходите, не бойтесь, — девушка улыбалась.

Ладусу очень не хотелось так скоро, так сразу покидать очаровательное общество, но противиться магическим уговорам он не мог. Внутренне вздохнув и прокляв свой онемевший язык, он шагнул прямо в отворённую дверь.

И немедленно увидел, как десятки Ладусов входят в дверь.

Потом останавливаются. Потом трясут головой, но это не помогает.

Все стены снизу доверху были увешаны зеркалами.

Здесь были зеркала круглые, квадратные, овальные, прямоугольные в полный человеческий рост, в рамах и без, блестящие и покрытые патиной, и даже надтреснутые. И в каждом из них отражался атлант.

Ладус попытался оторваться от себя и оглядеть кабинет. По сравнению с собой, смотреть там было особо не на что: стол, сзади стул, впереди табуретка. Овальное безуголье. Конец кабинета. Со вкусом, ничего не скажешь…

Дверь за Ладусом тихонько затворилась, и он сделал несколько неуверенных шагов вперёд. Его отражения каким-то неведомым образом по-прежнему стояли в каждом из зеркал. Автонаводка у них, что ли?

Ладус добрёл до табуретки и опустил себя на неё.

И почти немедленно одно из напольных зеркал, находившееся по ту сторону стола, моргнуло, и в кабинет вошёл верховный.

— Хай.

— Простите?

— В смысле, Гай. Мы же ещё так и не представились. Приветики.

Верховный размашисто огляделся, чему-то или кому-то кивнул, оправил длинную тёмно-синюю тогу и сел на стул, сразу закинув ногу на ногу. На его вороньем носу сидели две круглые чёрные стекляшки.

Ладус молчал. Представляться было как-то глупо. Молчать ещё глупее, но он не знал, что сказать. Внутри было сплошное ошеломление.

— Давай по-простому. Без этой пафосной дури. Могу я звать тебя Лад?

Однако, начальник острова не только предпочитал анти-атлантические интерьеры, но ещё и антипафосно изъяснялся. Эдакий контроракул в тоге.

— Как вам угодно… Гай Плиний.

— ША! — гаркнул он вдруг, и все зеркала разом притихли.

Вернее, Ладусу так показалось, потому что сам он весь скукожился на своей табуретке.

Верховный тиран ещё секунду слушал отражение своего голоса, потом взялся за бороду и разъехался в стороны губами:

— Гай Плиний Ша. Или Гай, или целиком. Не люблю, когда начинают и не заканчивают.

Ладус сглотнул и медленно опустил голову, что должно было означать кивок. Он совершенно не понимал выражения лица Гая из-за его чёрных забрал — они скрывали глаза полностью.

— Так вот, Лад, ты уже в курсе, какой у нас тут аврал. Тебя даже будить пришлось. Времени особо нет, так что давай по-быстрому и без истерик, лады?

К такому стилю было ещё труднее приспособиться, чем к оборотам Бурдука, поэтому Ладус решил для начала побыть в малоречивом модусе.

— Согласен. К делу.

— Ты посмотрел на остров, видел главную угрозу, тебе дали ключ с информацией. — Он показал на летограмму, которая торчала у Ладуса из-за пояса. — Ты знаешь о сектантском культе и даже пережил нападение. Ну-ка теперь, скажи, ты уже разобрался, что здесь происходит?

— Каллистрат с Терпандром уже спрашивали меня о чём-то подобном.

— Нет, понимаешь ли ты, что здесь происходит на самом деле?

Ох уж это самое дело.

Атлант задумался. Вопрос был, что называется, с подвохом. Обычно, когда люди такие задают, то подразумевают один-единственный правильный ответ. И он не про то, знаешь ли ты что-то или не знаешь. Он про положение в иерархии: кому сидеть молча и слушать, а кому снисходительно объяснять глупцу устройство мира. Ну что ж, давайте поиграем.

— Да.

Седые брови верховного выползли из-под чёрных стекляшек и так и остались на лбу.

— Да ладно?

— Вы, наверное, хотели сказать «Да, Ладус». Это было бы несколько уместней.

Вот так, Шай, мы разговариваем с теми, кто нарушает наше личное пространство.

— О'кей, это впечатляет, — промолвил старичок, пропустив последнюю шпильку мимо ушей. — И что же здесь… происходит?

— Вы не могли бы несколько конкретизировать?

Ладус понятия не имел, о чём речь, но так просто сдаваться не собирался. Козырей в виде пса под рукой не осталось, но на крайний случай можно было призвать внутренний голос.

— Ну хорошо, я слышал, что ты уже несколько раз спрашивал о так называемой, — жрец вскинул пальцы и показал кавычки, — «воле Посейдона». Моим ребятам было сказано до поры до времени не раскрывать карты. Неужели ты их обхитрил?

— Разумеется.

Что. Ты. Делаешь.

Верховный почесал бороду.

— Ну что ж, давай, объясни мне тогда, в чём тут фишка.

— Секунду, найду правильные слова.

Допрыгался. И как теперь прилично сдаться?

Мыслей не было никаких. Оставалось только попробовать сжульничать. Давай, внутренний голос, не подведи.

Ладус судорожно припомнил все явления верховного: и первое в зеркале палаты, и второе в зеркале коридора, и третье в зеркале на балконе, — каждое из которых было каким-то странненьким и напоминало скорее детский розыгрыш, чем игру взрослого мага. Поэтому он собрал весь свой скепсис, весь сарказм и желчь в единый комок, а затем, в последний миг, когда тот уже готов был взорваться и разлететься на тысячу сардонических осколков, подменил образ жреца на вопрос об Атлантиде.

…

Сработало.

Раз-два-три: всё стало понятно. Осталось только развернуть цепь.

— Что ж, — не спеша начал он: надо было ещё перевести комментарий внутреннего голоса с саркастического на человечий, — в общем-то, дело ясное. Но позвольте мне сначала высказать несколько предположений, а если я в чём-то ошибусь, вы меня поправите.

Верховный наклонил бороду.

— Валяй.

— Итак, как мы все знаем, я — первый из равных, великий атлант, один из создателей Атлантиды. Так?

Гай кивнул, хоть и не очень охотно. Отольются кошке мышкины слёзки.

— Меня погрузили в сон, а потом я проснулся с лёгкой амнезией, но это — всё ещё я. У меня есть личность, характер, привычки, особенности. Я полностью сформирован, пусть и утратил некоторую, простите за выражение, континуальность.

По лицу жреца было неясно, понял ли он последнее слово и смекнул ли вообще, что это была поддёвка, поэтому Ладус продолжил:

— Логично предположить, что я сформировался не во сне, а в те времена, когда был на коне и сворачивал горы, основывая Атлантиду. Поэтому я теперешний — это я тогдашний. Первый пункт. Запомнили, — Ладус сделал паузу. — Затем давайте взглянем на мифологию Атлантиды. Её краеугольным камнем является безусловное почитание отцов-основателей. То есть, насколько я понял, вы по сей день продолжаете ту магистральную линию, которая была задана ещё нами, я прав?

Верховный снова наклонил голову.

— Хорошо, это второе звено. Запомнили, — Ладус всё больше входил во вкус. — Но то, что я наблюдаю в Атлантиде сейчас, — очень странно. Не знаю, откуда появилась идея про Посейдона, но мои ментальные привычки каждый раз просто смеются, когда я слышу очередной бред про его волю. А значит, тут что-то не так. Главная религия Атлантиды вызывает острый скепсис у её основателя. И это третий пункт, который подводит нас к выводу.

Лицо Гая было совершенно непроницаемо и ничего не выражало. Будет тебе, старый, полный захозяй.

— Посейдон — ширма, прикрытие. По какой-то причине нам понадобилось скрывать наши знания, объясняя их проявления обычной ссылкой на сверхъестественное. Атлантида — высокоразвитая цивилизация, в основе которой лежат глубокое понимание мира, логика и наука — просто потому, что они мне нравятся. А если они мне нравятся, значит, так и есть. Я — атлант, создавший Атлантиду. И боги здесь ни при чём.

— Триста атлантиков!!! — взревело вдруг одно из зеркал голосом Терпандра. — Каллистрат, па-апрошу!

Верховный поморщился, затем встал и легонько хлопнул по говорящей поверхности.

— Прости, забыл выключить звук.

— Нас что, подслушивают?!

— Только свои.

— Фантастика… Кстати, куда можно подать жалобу о систематическом нарушении личного пространства?

— Мне, в личные руки.

— Так что, я прав?

Жрец помолчал, сел, ещё помолчал.

— Да, что уж, — он пожал плечами. — В общем, всё верно. Снимаю шляпу.

В его голосе не слышалось подобающего моменту восхищения. Возможно, он просто пытался скрыть, как сильно уязвлён. Ладус решил не сбавлять темпа:

— Всегда к вашим услугам. Обращайтесь, если надо будет ещё с чем-нибудь разобраться.

— Да, есть тут у нас одна маленькая проблемка…

Верховный снова встал и в задумчивости заходил вдоль шпионов-зеркал.

— Ваал-на, понимаешь, покоя не даёт…

— Тоже мне проблема! Ведь у нашей цивилизации уже наверняка готово какое-нибудь сверхтехнологичное решение, м?

— Да, пожалуй, готово…

Интонация верховного слегка настораживала. Тут есть второе дно? Он что-то упустил?

— Поясните.

— Как ты знаешь, к Ваал-не так просто не подобраться, даже с нашими технологиями. Мы не понимаем природы её возникновения и не можем устранить причины. Поэтому…

— Боретесь со следствиями.

— Верно. Чем можно победить воду?

— Ага, понимаю… Что вы хотите использовать? Горючую смесь? Направленный огневой столб? Извержение?

— Нет, при таких расстояниях это нереально. Да и для острова опасно. Но тут есть одна идейка…

Верховный перестал ходить и сел обратно за стол.

— Ты уже понял, как тебя усыпили, Лад?

— Э-э-э… — Резкий переход. К чему бы это? — Не совсем.

— Что такое «эйдос», слыхал?

— Ну так, поверхностно.

О боже, снова в философию, что ли? Или это такая универсальная нора, чтобы прятать в неё голову при первом раскате провального спора?

— Давай освежу немного. Вот у нас стол, так? — он опёрся локтями о дерево. — Как мы понимаем, что это стол, а не стул? Видимо, есть какая-то идея, которая делает стол столом. Такой идеальный чертёж, абстракция, эталонный образчик. Это называется эйдосом.

Ладус уверенно кивнул.

Своеобразная манера речи Гая Плиния стала плавно скатываться к философским загогулинам Каллистрата. Или он просто мимикрирует? А точнее, кто из них кому подражает?

— А теперь подумай, Лад, что делает тебя — тобой?

Опять эти игры. Но в этот раз — пас.

— Видимо, мой эйдос.

— В точку! — жрец услышал желаемый ответ. — А теперь представь, что можно сложить эйдосы всех людей и получить один главный эйдос Человека. Именно это с тобой и попытались проделать атланты.

Эйдос внутренних голосов разом взревел единым «А-а-а?!»

— Что? Как?

— То есть, они сделали даже лучше: не стали портить натуру и сложили только свои эйдосы, без лишних примесей. Вот молодцы, ребята, — верховный откинулся на спинку стула и показал зубы.

— Подождите, как это вообще возможно?

— Свет, — просто ответил Гай. — И я думаю, ты знаешь, о каком именно свете я говорю.

Ладус вспомнил синий цвет из глаз Посейдона. Да, это имело смысл.

— Но постойте, я же тоже был в нём, и вот, ничего, сижу здесь.

— Они ушли в него с концами, он их растворил. Слил в единый эйдос. В свет маяка.

— Секунду, что?..

— Ты тоже стал светом, Лад. Ты — единственный, кто пережил века, эоны. Потому что для света времени не существует. Лишь вечное сейчас.

Ладус замолчал, пытаясь осмыслить услышанное. Но осмысляться оно не хотело.

— Я… не очень вижу… причинно-следственные связи. Как это работает? Почему я и они — это «свет», но при этом я сижу здесь, а они…

— Ты остался собой, ты не стал растворяться с ними. Это они растворили себя, чтобы дать тебе возможность продолжаться во времени.

— Это какие-то абстрактные положения, которые ничего толком не объясняют.

— Хорошо, давай на пальцах, — Гай сменил регистр. — Ты уже был в «синем цвете» и знаешь, что это такое. Это состояние обретения эйдоса. Видел в маяке колонну? Тебя поместили в центр, снизу врубили синий Посейдона на минималках, сверху — свет атлантовых эйдосов. Если бы не контрлуч, ты бы растворился. А так: индивидуальное сцепилось с общеидейным, как плюс и минус, как тень и солнце, но без взаимопроникновений. И ты продолжал существовать в виде света. Без времени.

Ладус сидел, не в силах пошевелиться. До такой версии не додумался бы даже его внутренний голос.

«Ты — свет», — всплыли в голове слова Каллистрата, сказанные в библиотеке. Жрец не шутил.

— А теперь к нашим баранам, — верховный, кажется, решил спрыгнуть с философии на привычного козла. — Как мы и договаривались: быстро и без истерики.

Ладус наконец смог кивнуть.

— Ваал-ну надо чем-то выжечь. Предлагалось много проектов, но никакой не работал. Кроме одного.

У Ладуса появилось дурное предчувствие. Гай неспроста так долго распинался про сон. Он на это зря бы времени не тратил.

— Есть такой, прости за выражение, эффект собирающей линзы. — Вот и прилетела ответная шпилька. — Объясняю: собираешь лучик в точку, раз — и горит. Короче, энергия света, собранная в кучу, нагревает и воспламеняет объект. Физика.

Так. Ладусу становилось всё дурнее. Он даже вспомнил выражение «засосало под ложечкой», и сразу затем — что никогда его не любил.

— Мы можем подплыть на безопасное расстояние, выставить зеркала и сконцентрировать луч так, чтобы он ударил прямо по волне, но света солнца для этого не хватит. Нужно что-то мощнее. Ярче. Концентрированней.

Говори, не молчи, чёрт бы тебя побрал, договаривай!

— Но на этом острове есть тот, кто годами впитывал в себя свет. Кто является абсолютным его средоточием. Самим эйдосом света. И этот свет до сих пор в нём — надо только его обратить.

Верховный жрец ещё немного помедлил, а потом произнёс то, что было и так понятно:

— Ты должен погибнуть, чтобы спасти Атлантиду.

Глава Ⅸ. Жертва

Атлант стоял и смотрел на город, на великую цивилизацию, которую он сотворил.

Солнце уже сошло с зенита и потому било не так ярко. Белый город плавно уходил вверх, в пологую гору. В нём было всё: широкие площади и тесные кварталы, величественные храмы и набитые инсулы, сады, фонтаны, арки, обелиски, дворцы…

Ладус не узнавал ни одного из них. И времени вспомнить, если это вообще было возможно, ему не оставили. Проснуться, узнать заданный сюжет и немедленно умереть — в этом была какая-то грустная ирония. Насмешка драматурга.

В голове крутились последние слова верховного: «У тебя остаётся неделя. Предприятие назначено на майские иды». То есть его смерть. Предприятие по убийству атланта. Готовьте музыку. Туше.

Внизу на площади перед храмом, где ещё вчера его приветствовала толпа, было почти пусто. Изредка её пересекали куда-то спешившие паланкины. Несколько маленьких групп о чём-то мирно беседовали — наверное, о философии, о чём же ещё…

Ладус вспомнил, как объяснял Каллистрату про долг и счастье. Аргументы даже не понадобилось искать — они пришли сами. Наверняка это была его выстраданная позиция, о которой он много размышлял в своей «прошлой» жизни: делать то, что должно, не задумываясь о том, станет ли он от этого счастливым или нет.

И вот сейчас, не будь он самим собой, перед ним мог бы стоять выбор: пожертвовать жизнью или отказаться. Найти лазейку. Сбежать. Но выбора не было: Ладус знал, что должен это совершить. Просто потому, что иначе было нельзя. Какой бы ценной ни была его жизнь, она не шла ни в какое сравнение с шансом спасти всех остальных, всю цивилизацию, пусть и несовершенную, но всё-таки живую.

Его жертва не могла быть напрасна. И была абсолютно необходима.

Теперь, когда он узнал об истинной цели своего пробуждения, всё встало на места. Почести, громкие ритуалы, поведение жрецов, изоляция… Ещё бы, ведь им всем было известно об этом с самого начала. А знал ли народ? Вряд ли, но молва, слухи… Впрочем, какая разница. Это всё неважно.

Ладус смотрел на город и в то же время заглядывал внутрь себя. Удивительно, он узнал о грядущей гибели всего час назад, но уже полностью принял эту мысль. И даже перестал испытывать «сосущую ложечность». На смену ей пришло полное оцепенение — тела и чувств.

Вот на площадь выполз очередной паланкин, похожий на маленького жука. До этого атлант как-то не обращал внимания, но теперь заметил, что у них нет носильщиков. Паланкин ведь несут. А здесь только возница — и тот скучает на задней платформе. Видимо, их высокотехнологичная цивилизация додумалась до какого-то элегантного решения. Ещё один пункт, чтобы её спасти.

Только неделя. И это всё. Можно, конечно, попробовать зарыться в библиотеке, активизировать все внутренние голоса и отгадать шифр летограммы, но кто гарантирует, что там не будет начертано что-то вроде: «Садись на корабль. Концентрируй линзы. Обращай свет путём самоубийства». Это было бы вполне в духе происходящего.

Обратить свет…

Он только сейчас вспомнил о пророчестве.

В один миг из загадочного и многослойного оно представилось просто-напросто банальным. Впрочем, тут ещё оставалось два варианта интерпретации: либо он, Ладус, объект, которого обращают, и тогда речь просто о том, что он всех спасёт; либо он субъект, и ему даётся слабенькая надежда на счастливое посмертное существование. Какая дешёвая уловка. Не могут они без своих загробных фантазий. Как в цивилизации с таким уровнем развития вообще сохранились подобные рудименты суеверного прошлого? Или это просто самый лёгкий способ держать народ в узде…

С этим бы он разобрался. Вот при нём бы такого не было!..

Точно?

Солнце клонилось к западу, мысли окрашивались во всё более мрачную тональность. Ладус подошёл к бездне и решился на проклятый вопрос: «А почему я вообще уверен, что такой умный?»

Все главные вызовы он решал либо при помощи Дока, либо взывая к внутреннему голосу, который, строго говоря, не мог контролировать и даже не понимал.

Легенды утверждали, что он был создателем Атлантиды, первым из равных, что само по себе предполагало определённый уровень. Но кто мог гарантировать, что годы, проведённые в состоянии бестелесной частицы, не отразились на его ментальных способностях.

Что, если он… отупел?

Ладус произнёс про себя страшное слово и снова почувствовал, как немеют ноги.

Судьба глупца, судьба былой легенды… Нет, уж лучше смерть!

В опавшую руку ткнулся чей-то мокрый нос.

Ладус прервал трагический монолог, посмотрел на Дока. Но даже в этом состоянии он не мог представить, что будет использовать собаку в качестве пушистого друга, которого можно потеребить, погладить — и получить дозу шерстоватой приятности.

Пёс молча глядел на него. Его глаза были печальны.

Ох, он уверен, что об этом пожалеет…

— Ну, чего?

— Не могу ручаться, что это поможет, но один известный мудрец сказал однажды: «Быть верным долгу в несчастье — великое дело».

— Ага, на что другой не менее известный мудрец мог бы возразить, что «не события беспокоят людей, а их суждения о событиях».

— К чему ещё более известный мудрец мог бы добавить, что надо лишь «изменить отношение к вещам, которые тебя беспокоят, и ты будешь от них в безопасности».

— На что самый известный мудрец мог бы просто ответить, что «ничто не способно повредить доброму человеку, ни в жизни, ни после смерти».

— А к этому совсем уж самый-самый…

Ладус быстро открыл глаза, потому что больше подходящих цитат не помнил. Да и эти всплывали в уме сами собой, непонятно откуда.

Странно, но перестрелка философскими клише его взбодрила. Он с благодарностью потрепал пса по киническому загривку.

Бессмертное солнце опускалось всё ниже; остров готовился к вечеру, атлант готовился к смерти.

Охранники, оставленные Ладусом в комнате для фазанов, завидев, что он возвращается, приготовились снова взять его под охрану, но тут с кушетки поднялся Каллистрат:

— Ладус, я понимаю, ты сейчас желаешь побыть в одиночестве. Но позволь сопроводить тебя ещё в одно место. Я хочу, чтобы ты кое-что увидел. Мне кажется, это важно.

— Куда?

— В темницу.

Ладус поднял брови.

— Нет-нет, мы не собираемся сажать тебя под замок, — немедленно возразил жрец.

— Это надолго?

— Нет, это тут, совсем недалеко.

Ввиду наметившейся в расписании гибели тратить время на ерунду атлант совершенно не собирался. Но это звучало как действительно что-то важное. Если не было обманом.

— Хорошо, пойдём.

Жрец встал и повёл остальных за собой.

Ладус оценил деликатность: ни лишних слов, ни сочувственных взглядов. Верховный не зря взял такого в помощники — Каллистрат своей адекватностью уравновешивал крайности остальных. А в подобных тонких ситуациях, наверное, вообще был незаменим. Впрочем, надо ещё поглядеть, что он там в тюрьме приготовил.

Они спустились на подъёмнике и вышли из здания. Каллистрат молчал, Ладус размышлял о происходящем. Шок отступил, и ему пришло в голову, что можно просто закинуть всю информацию внутреннему голосу, а тот разберётся. Однако то ли на ходу было сложнее сконцентрироваться, то ли он уже истратил весь лимит на подростковое позёрство у верховного, но только внутренний голос молчал и ничего не отвечал.

На улице было малолюдно. Ладус боялся, что их снова оградят тройной цепью красных хитонов, но тех, видимо, отослали в казармы. Их охраняла только старая четвёрка, с которой атлант уже свыкся как со своей собакой, паланкином или ощущением «А какого чёрта здесь вообще происходит?!»

Каллистрат стремительно пересекал площадь. Круглый булыжник под ногами был выложен удивительно ровно и гладко. У маленького фонтана всё ещё стояла группа людей, которых Ладус видел сверху. Они о чём-то увлечённо беседовали и даже не обернулись. До ушей атланта донеслось: «…благочестивое не тождественно самому себе, и разве нечестивое не противоположно всему благочестивому, самому же себе подобно…» Вещал какой-то грязный лысый субъект, по виду — оборванец и плут, но слушали его с явным уважением. Бессмысленная музыка его речи одновременно раздражала и манила. Ладус бы задержался, но ситуация — как локальная, так и глобальная — не располагала.

Они миновали площадь, прошли под высокими арками и, несколько раз свернув, оказались перед хмурым зданием из тёмного базальта. По каким-то неявным признакам сразу становилось ясно, что это тюрьма.

— Ждите здесь, обеспечьте паланкины, — Каллистрат с охранниками явно не церемонился.

Жрец, атлант и собака вошли в узилище.

Без единой заминки они миновали несколько постов стражников в бурых плащах — Каллистрат только молча кивал им, и те безропотно открывали двери. Затем при тусклом свете ненатуральных факелов поднялись на второй этаж и заскользили по длинному коридору с решётками по левую руку. Все камеры были пусты. Ладус почему-то ожидал, что узников будут держать в холодном и сыром подземелье, но, видимо, их цивилизация уже переросла этот этап.

— Как видишь, преступности в Атлантиде не было никакой, — бросил через плечо Каллистрат, — пока ты не появился.

Он кивнул вытянувшемуся по струнке стражу и толкнул массивную дверь в конце коридора, за которой, судя по всему, держали особо опасных — или просто хоть кого-то, кто имел дурость нарушить закон в эпоху преступной утопии.

И тут Ладус услышал что-то совершенно невообразимое.

Док рычал.

Он посмотрел на него. Пёс весь ощетинился, шерсть стояла дыбом, уши прижаты, — вся его поза кричала, что он готов к бою.

Ладус так привык, что его питомец, пока не начинает разговаривать, сохраняет олимпийское спокойствие и полный собачий нейтралитет, что даже растерялся. Что дальше? За самками начнёт бегать, метить столбы?

Каллистрат уже вошёл внутрь. Ладус мотнул псу головой, чтобы прекращал дурачиться и вёл себя прилично, и собирался было направиться за жрецом, но вдруг из дверной темноты вынырнул другой человек. Атлант посмотрел на него и вздрогнул.

Внешность и одежда его были непримечательные и выглядели совсем нетюремно, но на лице обнаруживалась ужасная странность: он был одноглазый. Причём вместо отсутствующего глаза зияла какая-то чёрная дыра, которая так и притягивала к себе внимание. Спустя секунду стало понятно, что это такая странная «насадка» на глазной провал, что-то вроде повязки наоборот: не прикрывает увечье, а напротив, акцентирует его наличие.

Он стрельнул циклопьим глазом на Ладуса, на пса, кивнул стражнику и не спеша удалился по коридору.

Атлант проводил его взглядом, внутри заронилось какое-то предчувствие, но сразу погасло. Мало ли тут в Атлантиде чудаков. Видели и похлеще.

Пёс вроде бы успокоился, так что Ладус наконец последовал за жрецом.

— Кто это был?

— А, доктор. Проверял заключённых.

Глазам понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к тёмному помещению, освещаемому единственным факелом у самого потолка. Перед ним была решётка. За ней находились трое узников в чёрных оборванных тканях. Двое из них лежали на соломе, расстеленной по полу, а один прислонился к стене.

— Узнаёшь? — спросил Каллистрат.

Без сомнения, это были напавшие на них сектанты. Ладус кивнул.

— Посмотри на их лица.

Преступники выглядели совсем молодо, щёки едва только начали зарастать бородой. Но удивительнее всего была не их моложавость, а выражение, которое читалось у каждого на лице: они казались отрешёнными, безмятежными и… счастливыми. Один из них спал, другой просто смотрел потолок, а третий разглядывал вошедших, но его взор как будто проходил сквозь. Может быть, доктор дал им что-то успокоительное?

— Это называется узрач. Экстатическое состояние ожидания, что они вот-вот узреют, как Ваал устроит захозяй. Они нас даже не видят. Они не здесь.

Ладус вглядывался в лица неудавшихся убийц и пытался понять, что к ним чувствует. Пока что он не испытывал ничего, но, скорее всего, потому, что никак не мог уяснить, зачем этот визит понадобился Каллистрату.

— Ты понимаешь, почему я тебя сюда привёл? — спросил тот, словно угадав направление его мыслей.

Ладус задумался. Хоть он, возможно, и отупел за последние эоны, но всё-таки простую логическую цепь построить в состоянии: убийцы счастливы до узрача — атлант гибнет, чтобы устранить Ваал-ну — захозяй не состоялся — сектанты больше не счастливы — месть свершилась. Так себе вариант, но ничего другого траченый мозг предложить был не в силах.

— Я мог бы показать тебе лица обычных атлантийцев, — продолжил жрец, не дождавшись ответа. — Матери, старики, маленькие дети. Уже месяц каждый день они толпами стоят в храмах на коленях и молятся, чтобы остров миновала чаша сия. Они напуганы. Они боятся. Но я думаю, что ты и так можешь себе это представить. А вот это, — он показал рукой за решётку, — представить нельзя, это надо увидеть.

Ах вот оно что: он переживает, как бы Ладус не перешёл на сторону Ваала. Ну-ну.

Место и время для шпильки были совсем неподходящими, но сдержаться не получилось:

— Вот видишь, а ты ещё говорил, что счастье превыше всего.

— Это не счастье. Это узрач.

— Вопрос терминологии.

Каллистрат пожал плечами.

— Счастье одних не должно оборачиваться несчастьем других. Иначе оно перестаёт быть добродетелью.

Сегодня просто день клишированных банальностей.

— Зато несчастье одного с лихвой окупается счастьем тысяч.

— Самопожертвование тоже может быть актом счастья, — жрец помедлил, а потом добавил: — Но я бы не стал вносить его в список обязательных добродетелей…

Ладус выпал в лёгкое недоумение. По своей роли помощник верховного как будто не должен был произносить последнюю фразу. Он начал обдумывать ответ, но Каллистрат не дал ему времени:

— Нам пора.

Они проделали обратный путь в молчании. Стражники у выхода расступились, на улице стоял вечер. Перед тюрьмой ждали два паланкина.

Ладус хотел уже просто поскорее оказаться дома и рухнуть головой в подушку, чтобы этот мир хотя бы ненадолго исчез. Но напоследок надо было обсудить ещё пару моментов.

— Я пока не решил, что буду делать завтра, но мне нужно, чтобы у меня под рукой всегда был паланкин, умный советчик или консультант, который, — Ладус понизил голос, — разбирается в «воле Посейдона», а также немедленное средство связи с тобой или верховным — видимо, зеркало. — Каллистрат кивнул. — Кроме того, я должен иметь полный доступ к любому месту в Атлантиде. Верховный сказал, что у меня неограниченные полномочия на эту неделю, до самого… предприятия. Так что…

— Ты будешь обеспечен всем необходимым, — ответил жрец.

Они распрощались, охрана расступилась, и Ладус с собакой залез в кабинку.

И только перед самой отправкой, когда рядом никого не было и никто не мог их услышать, Каллистрат наклонился через окошко и тихо сказал:

— Не верь ни одному его слову.

Глава Ⅹ. Философ

…таким образом, остаётся три логически обоснованных варианта:

Ⅰ. Каллистрат лжёт → верховный говорит правду → я гибну ради А.

Ⅱ. Каллистрат правдив → верховный лжёт → я не должен погибать.

Ⅲ. Оба ведут сложную игру, используя меня → я либо гибну, либо нет.

Предварительные выводы, учитывая, что все варианты кажутся равновероятными:

α) моя смерть — не обязательное условие для спасения А.

ϐ) доверять можно только себе и своим глазам; в чём я уверен: А. имеет тех.потенциал, угроза есть, времени нет; мои союзники: Док, Каллистрат(?)…

γ) есть несколько группировок со своими интересами:

-народ: не хочет потопа, не знает о тех.возмож.

-жрецы: не хотят потопа, знают о тех.возмож.

-сектанты: хотят потопа, не знают(?!)…

Подвывод: логично предположить наличие тайных агентов сектантов среди жрецов, учитывая, что их цели противоположны.

Конспирологич.подвывод: жрецы используют потоп для восстановления абсолютного влияния с одновременным выявлением и уничтожением сектантов.

δ) мои ближ.действия: разгадка летограммы, сбор информации о секте, жрецах, оракулах и т. д., поиск альтернативного способа устранения угрозы втайне от…

— Тук-тук-тук, — вместо стука раздался игривый голос. — Можно?

Ладус недовольно оторвался от пергамента. Он решил посвятить всё утро анализу ситуации и совсем не хотел отвлекаться.

— Ту-уки-туки, — ещё раз «постучал» неуёмный гость.

— Да можно, можно.

Из дверного проёма выглянул, а потом и нарисовался целиком босоногий толстячок в оборванной одежде. Ладус захлопал глазами.

— Буду краток: Крат, — он наклонил лысую голову, его грязно-белая борода веником прошлась по груди.

— Крат?

— Имя моё, в смысле, — его голос сочился довольством. Вероятно, это был заготовленный и многажды опробованный каламбур.

— А, я Ладус. Постой, я же тебя видел вчера, на площади.

— Как же ж: филозофствовал! Тянул лямку. Ни дня без пря — мой девиз!

— Пря?

— Распря, свора, грызня или, по-нашему выражаясь: диалектический поиск истины.

Площадной юродствующий философ, только его сейчас не хватало.

— Тогда уж «ни дни без при».

— Принято!

— Так, собственно, чем обязан? — Ладус из вежливости показал юродивому на кресло, которое как раз облюбовал Док. Других сидений в его покоях не водилось. Но философ не стал сгонять пса, а к ужасу хозяина, как был — опустился на пол.

— Желали здравствовать от верховного, — Крат подмигнул. — Сказали, советчик нужон. Я-то сам завсегда, мне только плюнь. И вот, немедля — поступаю в полное распоряжение.

— Ах, так ты в этом качестве… — Ладус почесал голову. Если для консультаций ему высылают нищих с улицы, то они там либо сумасшедшие, либо издеваются. — Прости, но ты точно уверен, что… разбираешься в том, что здесь происходит?

— Хочешь спросить, могу ли я отличить, так сказать, волю Посейдона от ваальского захозяя?

Крат ехидно сощурил глазки. Ладус медленно кивнул, соображая.

— Ладно, чего быка за яйца тянуть, — гость хлопнул ладонями по коленкам. — Вот моя полная должность: младший жрец, второсольный оракул, тайный агент по контролю общественных настроений, работаю под прикрытием, среди наших погоняло «Филозоф», ещё услышишь. Мучу воду во всех омутах, знаю всё. Вопросы?

Брови Ладуса без его воли всё ползли и ползли вверх. Вот так Крат, вот так посейдонцы!..

— Секунду, чем-чем ты под прикрытием занимаешься?

— Баранов холощу.

— Прошу прощения?

— Ну, с народом оно ведь как. С ним шутки не шути. Его в узде держать надо, — Крат, кажется, оседлал любимого бычка. — Поэтому тут я: шмыг-тулдык по площадям, по закоулочкам. Чуть где какое недовольство или пшик в сторону верховного, я эдак ловко так втуриваюсь, и в метафизику всё, в метафизику…

— И что, работает?

— Да этих бездельников хлебом не корми, дай про добродетель порассуждать!

— А если не удаётся утихомирить?

— А на этот случай у меня приёмчик имеется, называется «апохабия Сократа». Я их силлогизм подхватываю, выворачиваю и довожу до таких пределов, что у зачинщиков у самих уши в трубочку, они меня уже назад переубеждать начинают.

— И что, ни одной осечки?

— Нет. Принимаю баранов — вывожу валухов, натурально.

Ладус поймал себя на том, что глядит на прохиндея с подлинным интересом. Вот он каков, ветеран философских баталий, и не в тепличных, а в самых что ни на есть, боевых условиях.

Крат всё так же ехидно посматривал на него. Его нос смахивал на какой-то овощ, но какой — Ладус не мог вспомнить.

— Ах да, тебе тут просили передать.

Крат сунул грязную пятерню за пазуху, порылся там некоторое время и наконец вытянул круглое зеркальце, подышал, растёр рукавом и отдал атланту.

— Постучи.

Ладус подавил брезгливость и аккуратно стукнул пальцем по стеклу.

Изображение мигнуло, расплылось и через секунду ответило голосом Каллистрата:

— Каллистрат, слушаю.

— Это Ладус. Проверка связи. Слышу хорошо.

— Я тоже.

— А изображения не будет?

— Нет, это слуховое.

— Понял.

— До связи.

Зеркальце расплылось и снова начало отражать морщинистый лоб склонившегося над ним атланта. Удобно жить с такой инженерией!

Крат как раз закончил ковыряться во рту и вытирал пальцы о полу рваного плаща. Вот же в роль вжился, агент.

Ладус даже отвлёкся от происходящего, настолько чудным был гость. Но надо было возвращаться к действительности.

Крат в нетерпении потёр лысину.

— Ну что, с чего начнём?

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

— Так я тебе и говорю, всё, что недобродетельно — неразумно!

— А может ли что-то прикидываться добродетелью, но вместе с тем нести благо, учитель?

— Ничто не может называться добродетелью и не обладать при этом конечной целью — делать людей счастливыми.

И этот про счастье заливает, ну ясно. Или здесь что-то не то?

Ладус уже изрядно подзапутался в этих эзоповых дебрях.

Они бодро шагали по залитой атлантическим солнцем мостовой. После того как Ладус выразил желание поглубже разобраться в происходящем, спецагент Филозоф хлопнул в ладоши и заявил, что зараз предъявит ему остров «снутри». Атланту выдали плащ позатёртей, присыпали волосы дорожной пылью, и уже через полчаса он разгуливал по центральным кварталам, старательно пытаясь вжиться в образ ученика философа.

— А что есть счастье, учитель? — Говорить в открытую на улице, где Крата, по его выражению, каждая собака под хвост нюхала, было нельзя, поэтому они изобретали свой язык на ходу.

— Счастье — это счастье, дурень. Тут второго дна нет, — отрезал наставник и застучал палкой по камню.

Ладус задумался, имеется ли третье дно у второго дна, но нет, кажется, дно было только первое.

На небольшом отдалении — не слишком близко, чтобы не бросаться в глаза, но и не слишком далеко, чтобы не потерять чувство собственной значимости — за ними по пятам следовали бравые ребята, с которых сняли красные хитоны и выдали обычные плащи. Но статоксы и мускулы всё равно выпирали из-под одежды, так что конспираторы из них получились ещё те. Один вёл на поводке собаку: Док наотрез отказался оставаться на вилле, поэтому его пришлось взять с собой, но с условием, что в целях маскировки он наденет намордник. Тот на удивление легко согласился. Ладус ещё с ним не связывался, но уже предвкушал.

— А вот и форум. Тут у нас всемирное столпотворение, место, куда стекаются все: и свет, и цвет, и бесцветье, — Крат не сбавил шага, но подсбавил обороты. — Здесь мы философией и займёмся.

Перед ними открылась круглая площадь, со всех сторон окружённая зданиями. В середине возвышалась колонна. От неё концентрическими кругами расходились волны разномастных атлантических сословий. По периметру расположились торговцы продовольствием: они выглядели совсем просто, а некоторые даже и бедно. Затем шли ремесленники: гончары, кожевенники, ткачи. Эти смотрелись уже поприличней, хотя, если приглядеться, и на их лицах можно было увидеть отпечаток тяжёлого физического труда. Ещё теснее обосновались продавцы всякой роскоши: ювелиры, парфюмеры, ваятели. В центре же площади — вокруг колонны и на ступеньках — вращался самый разнообразный люд: обыватели, купцы, патриции, жрецы, бедные и богатые, молодые и старые, и даже женщины.

Над площадью стоял монотонный гул. Там и тут слышались выкрики. Словом, шла нормальная будничная жизнь.

Ладус крутил головой в разные стороны. Оказаться невидимкой в эпицентре людского водоворота было ново, волнующе и… слегка обидно. Кто у них, в конце концов, первый атлант?..

— Не отставай, губошлёп, — придавил его тщеславие Крат и зашлёпал напрямую к колонне.

Ладус оглянулся на охрану — ребятки нервно озирались по сторонам, пёс вёл себя тихо — и устремился следом.

— Мудрые люди — они как лук, — начал делиться мудростью учитель, — и ум их подобен слоям. Нет глупца, который бы знал про себя, что он глуп, а потому каждый из них мудр, только по-своему. На первом слое пребывают те простые люди, кто думают, что знают, и потому уверены, что знают. — Они как раз шли мимо крестьян и ремесленников, мимо простого народа. — Они не проводят границы между собственным мнением о мире и его истинной сути. И они мудры — в своей цельности.

Ладус усиленно кивал и одновременно пытался переводить философскую трескотню в короткие осмысленные тезисы: «народец умом не блещет».

— Следующая ступень мудрости — это дойти до понимания неоднозначности мира. Ведь за одним уровнем может скрываться другой. Но обычно, обнаружив второе дно, люди так радуются открытию, что на этом и останавливаются: будь то козни древнего бога или россказни отцов-основателей. Но и это немало, и мудрость этих белых и чёрных людей — в пытливом уме.

Ага, это он, значит, про патрициев и сектантов рассказывает. Так, интересно, что же там тогда на крайнем слое?

— Но высшего знания достигают лишь те немногие, кто слой за слоем перебирают реальность, а потом глядят на неё со стороны — и видят лук. Лук — и ничего больше. А ведь есть ещё капуста, гранат, фенхель… — Ладус совсем перестал понимать, куда ведёт эта растительная метафора. — И мудрость этих людей проста, как синее небо: они знают, что ничего не знают, только и всего.

Они уже приближались к толпе у колонны, поэтому у Ладуса совсем не было времени как следует осмыслить сказанное. Приходилось импровизировать на ходу:

— А возможно ли, что среди этих мудрецов есть главный, настолько синий и мудрый, что в своём незнании он сливается с абсолютом, так что его мудрость теряется в своей целостности?

Неуклюже получилось, но для спонтанного шифра сойдёт.

Крат вдруг встал как вкопанный и сверкнул на атланта глазом.

— Много болтаешь, сынок! Сдержанность — первая добродетель ученика, запомни!

— О, Крат, старый ты пёс! — к ним подскочил мужчина в белой тоге. Его длинный нос так и прыгал с лица. — Что, нашёл себе нового неофита?

— Да, куда деваться от паразитов, так и липнут. Знакомься, — обратился он к Ладусу, — это сенатор Клисас.

Они раскланялись. Судя по блеску в глазах и ехидной улыбке, сенатор знал, какую роль тут играет агент. Но атланта он, кажется, не признал.

— Слыхал, что в городе-то творится? — обратился Клисас к философу, сразу потеряв к Ладусу интерес. — Всех баламутит. Чёрных уже где только не похватали, даже у нас. Но большинство — липа. Или по доносу. После, конечно, разберутся. Но народ-то всё видит, наблюдает. Уже такие толки…

— Нельзя наветом оскорбить доброго человека, — Крат поднял палец. — Но можно наветом оскорбить добро. Но впору ли считать оскорбляющего добро добродетельным?

— Ну, их логика мне понятна: одной стрелой — и двух зайцев. Ещё и «Кокон»: под шумок, да свести концы. Да ещё и этот главила неуловимый…

— Найти человека бывает трудно и среди людей. Но стоит ли фонарь свеч…

— Ах, так ты думаешь, что он и это решит. Сомнительно, учитывая, как мало дали песочка. Впрочем, на то и легенда. Таким по плечу горы…

Ладус пытался уследить за смыслом разговора и не понимал ничего. Это напоминало спор слепого с немым, причём сам атлант всё больше ощущал себя глухим.

Они подошли к ступенькам. Охранники остановились чуть сбоку, в пределах слышимости. У их ног присел пёс.

Рядом несколько человек внимали пучеглазому коротышке. Тот вещал не жалея горла, и философы с сенатором невольно прислушались:

— …а доколе не обратит себя, так и сгинет в ничтожестве! Истинно, истинно говорю вам: жертва, святая жертва нужна Ему! Он сын Его, и дух, и свет, и свят — и всё едино в Нём! Отправь барана на заклание и «Зрящие свет» вымолят у Него прощение. За что караешь нас, Посейдон! Спасём Атлантиду, пожертвуем медяк на благое дело!

Коротышка затряс горшком с монетами.

— Развелось шарлатанов, — поморщился сенатор и махнул рукой.

Они завернули в другую сторону и, не подав виду, миновали своих охранителей. Ладус улучил момент и зажмурился.

— Ну ты там как?

— Му-му-му-ммм…

— Брось, тебе намордник телепатировать не мешает!

— Ну должен же я был попытаться!..

— Быстрый комментарий к происходящему?

— Гляди в оба, слушай в четверо.

— Это как?

— Твои-мои — четыре.

Ладус вернулся к наблюдению реальности.

Мимо мелькали лица атлантийцев: в каждом из них сквозила порода. Всё-таки не варвары — атланты!

Чуть выше, под самой колонной, ещё один кружок в основном из молодых людей о чём-то бурно дискутировал. Тройка с собакой приблизилась и встала позади них.

— …и я уверен, что они его найдут! Уже пятый эон, а это немало! — говорил коренастый молодой человек.

— А когда ещё такое было, когда?! — накинулся на него кудрявый парень, совсем ещё юноша. — Ты летописи читал? Ни войн, ни извержений, ни саранчи! Все века — тишь-благодать, да солнце! Когда они вообще сталкивались с вызовом?

— О-о-о, — тихонько присвистнул Филозоф. — Кажется, наш случай.

— Мы же все видели, как они его пробудили, — рассудительно возразил коренастый. — Лунный дым так просто не пускают. Это не шутки. А ещё, — он понизил голос, — я видел, как в порту готовят чегой-то на кораблях. Что-то будет…

— Ну да, утопят ещё пару посудин, осиротят матерей! Да что они вообще могут!..

— Прошу прощения, юные умы Атлантиды, — Крат, словно парусник, вошёл в русло разговора. — Я слышал краем уха вашу беседу, и моему беспокойному уму она показалась любопытной.

— Не провоцируй, Крат, мы и так на взводе, — огрызнулся кудрявый.

— Во-первых, юноша, матерей нельзя «осиротить», их можно только «обездетить», — в голосе философа зазвучала менторская нотка, которую Ладус у него ещё не слышал. — Во-вторых, мне кажется, вы переоцениваете проблему. Да, человеку свойственно искать, проверять, сомневаться. Но разве не должен по-настоящему добродетельный человек посвятить себя лишь одному — поиску истины?

— Вот и я то же говорю, Брус, займись лучше делом, — добавил коренастый.

— Да слышали уже про истину три тыщи девять-девять-девять раз! — взвился кудрявый. — Щас жрецы Атлантиду утопят — вот что истинно, а не эти ваши…

— А парень-то дело говорит.

— И куда только они смотрят.

— Ведь все умрём, ну.

Вокруг раздался одобрительный гул. К их кружку подходили всё новые люди.

Крат подождал, пока толпа поутихнет и взял слово:

— Ты видишь истину в потопе. Но если потоп истинен, то он неминуемо произойдёт. А теперь скажи мне, как можно знать наверняка то, что ещё не произошло? Разве оно истинно?

— Да какая разница! — Брус всё больше краснел и рубил горячее. — Когда произойдёт, то уже некому будет полагать, истинно ли оно или нет.

— Представим, если бы ты жил среди варваров, — продолжал как ни в чём не бывало гнуть свою линию Крат, — и встретил грабителя, который бы замахнулся на тебя топором, требуя денег, было бы его оружие истинным?

— Конечно, чёрт возьми, да!

— Но если бы ты отдал ему деньги, то топор бы не стал оружием, а если бы стал, то и некому было бы полагать его…

— Так я об этом тебе и толкую, лысая твоя голова! Да что мы его слушаем! Мало ли сумасшедших ждунов потопа, — горячился кудрявый.

Зрители вокруг согласно кивали. М-да, не идёт что-то у спецагента. А на словах-то какой был герой, баранов кастрировал…

— Ты меня недослушал, юнец! Сначала научись уважать старших, а потом и разглагольствуй на площади, — Крат затряс палкой.

Ну вот, уже и апелляция к авторитету пошла. Куда только смотрит комитет по борьбе с крамолой.

— Я полностью согласен со всеми твоими словами.

Все разом замолчали. У Бруса отвалилась челюсть.

— Ты прав во всём. Но не прав в главном: ты требуешь малого от большого.

— Я… что?

— А надо требовать большое с малого. А до большого даже не доводить.

Судя по нахмуренным и недоумённым лицам не один Ладус ничего не понимал.

— Вот скажи, если тот варварский грабитель не применит свой топор, отберёт твои деньги, а на следующий день ты обнаружишь его пьяным на братском пиру, что ты с ним сделаешь?

— Не знаю, поищу свой топор для начала. — В толпе послышались одобрительные смешки. Брус осмелел: — Подойду, верну мои деньги, может, вышвырну его за порог.

— Так, отлично. А что ты сделаешь со своим топором?

— Буду держать его наготове, если что.

— И не применишь его?

— Зачем? Я же не преступник.

— Эх, Брус-Брус, — Крат разочарованно опёрся на палку. — Я ведь объяснил тебе разницу. Если топор не применили к тебе, значит, он так и не стал истинным. А если бы стал — ты бы об этом уже не знал. Но если ты всё ещё знаешь, выходит, истинность топора ещё не проявлена, а потому тебе необходимо довести топор до своего назначения.

— Какого?

— Истинного. Тебе надо его применить.

— Но, — Брус захлебнулся, — я не собираюсь становиться убивцем.

— Это не убийство. Это восстановление истины. Теперь перейдём к нашей ситуации. Кто, по-твоему, будет в первую очередь виноват, если остров уйдёт под воду?

— Жрецы, — уныло ответил революционер.

— Слушайте, а нам уже пора, кажется, — неуверенно вклинился в разговор коренастый, но Крат и бровью не дёрнул.

— То есть, если я правильно понял, только жрецы могут влиять на то, будет ли наша гибель истинна или нет?

— Вроде того, — ещё грустнее ответил Брус.

— Тогда не кажется ли тебе, что для изменения нынешнего положения единственным верным способом будет взять топор, отправиться в храм Посейдона и привести топор в его истинное состояние, чтобы только ты мог решать, будет ли наша гибель истинной или ложной? Давай! Возьми судьбу в свои руки! Я готов стать с тобой плечом к плечу. Кто с нами? Ну?

Народ по-тихому, по-тихому подгребал в сторонку.

— Знаете, уже время, а нас ещё дома… — коренастый взял кудрявого за плечи и повлёк вниз.

— Истинно говорю вам: топор мне в руки, и дело за малым! — вдохновенно подытожил Крат, чем добил остатки напуганных слушателей, поспешивших ретироваться.

Ладус вынужден был признать: это было невероятно прямолинейно, но… действенно. Кастрировал, апохабил.

— Приятно наблюдать работу профессионала, — хлопнул философа по плечу до того помалкивающий сенатор Клисас. — А мне пора в храм. Бывай, до потопа увидимся. — И застрекотал по ступенькам.

Крат повернулся к Ладусу:

— Ну что ж, мой ученик, как говорят великие: «Век живи — век учись тому, как следует жить».

Атлант почтительно склонил голову. Филозоф зевнул:

— А час-то уже поздний, за семь перевалило.

Ладус подивился, откуда тот знает — по углу от солнца, что ли? Но спросить не успел, потому что учитель махнул охранникам и собаке рукой:

— На сегодня нафилософствовались, пора и по конурам…

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

Ладус сидел за столом и который час ломал голову над пергаментом. Он увидел и услышал за этот день столько, что из всей информации, если как следует её уложить, уже можно было сделать истинный вывод в ту или иную сторону, но его всё ещё раздирали сомнения. Разговор с Доком не помог — тот только глумился и нёс заумную отсебятину, а внутренний голос молчал уже целые сутки. Как нарочно!

План, нужен какой-то план! Дней остаётся всё меньше. Уже вечер, минус день. Шесть суток до майских ид. Корабли подготавливают, значит это не обман. Его и правда повезут на Ваал-ну, его и правда обратят…

На форуме он много раз слышал о жертве. Если верховный без крайней необходимости хочет сделать из него козла отпущения, то этому не бывать. Но он заперт. Он целиком в их власти… Что делать?

Перед ним стелился пергамент с мыслями, гипотезами, перечёркнутыми пунктами плана. По правую руку находилась летограмма. Он так и не приблизился к разгадке кода. По левую руку лежало зеркальце для связи с Каллистратом. Может, вызвать его?

Ладус постучал по стеклу. Через несколько долгих секунд раздался голос жреца:

— Слушаю?

— Каллистрат, это Ладус, я только спросить: ничего нового?

— Нет, а у тебя?

— И у меня.

— Как прошла вылазка?

— Успешно. Никто меня не узнал.

— Рад слышать. Но будь аккуратен.

— Ладно, спасибо.

— Ещё что-то?

— Завтра… мне надо в библиотеку.

— Да, разумеется. Тебя отвезут.

— Спасибо, пока.

— До связи.

Зеркальце погасло. И зачем ему в библиотеку? Читать мемуары былых атлантов? А что ещё делать…

Док мирно посапывал в кресле; Ладус чиркал, ёрзал, метался; на Атлантиду спускалась ночь…

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

А внутренний голос молчал.

Безнадёжно.

Который час? Одни звёзды…

Надо поспать.

Ладус последний раз прошёлся глазами по спальне. Где искать ключ? Собака, летограмма, пергамент, зеркальце, кровать, балкон, невесомые занавески… слегка колышутся на сквозняке и падают волнами…

Он ещё раз посмотрел на стол.

Потом на занавески.

Потом снова на стол. Вернее, на один из предметов.

А что, если?..

Глава XI. Хвост

С самого утра Ладус загрузился в библиотеку. Времени оставалось в обрез, а проштудировать материала надо было тонну. Атланта пустили в особую секцию — для тех, кто с Посейдоном на «ты», — и он заказал всё, что имелось по интересующим его темам.

Конспект вести было небезопасно, поэтому он придумал отсылать выжимки Доку. Пока они ехали в паланкине, он погонял пса по всяким мелким деталям последних дней и поразился: у того была эйдетическая память. В частности, вчерашний пергамент с набросками плана пришлось сжечь, но перед тем Ладус зачитал его Доку — и через час тот повторил всё слово в слово (пусть и с язвительными комментариями насчёт особо параноидальных пунктов).

В любом случае питомцу атлант решил доверять полностью, потому что если тебя предаёт тот, кто читает твои мысли — то ты заведомо проиграл. К тому же пёс пока демонстрировал исключительную преданность. В отличие от всех остальных, которые мерцали как тени в свете фальшивых факелов.

Свитков принесли столько, что к столу атланта пришлось подтащить ещё два, и всё равно они продолжали скатываться. Ладус подумал, что неплохо бы изобрести такие свитки, которые без проблем можно складывать один на другой, изменив их форму: из цилиндра в параллелепипед. Но дел и так было невпроворот, так что он пока соскрёб в сторону эту инновационную накипь.

Несколько сотен свитков громоздились перед атлантом. Ладус попробовал было подключить к процессу чтения Дока, но тот только глупо стоял и пялился в текст, словно понятия не имел, что это за круглая палка, которую хозяин никак не хочет кинуть. В общем, либо действительно не умел читать, либо изображал из себя принцессу. Но конспект сохранял добросовестно.

Чтение, пусть и в безумном темпе, всё же обладало терапевтическим эффектом: Ладус провалился в работу и потерял счёт времени. Очнулся он, только когда живот скрутило от голодного спазма.

Отвлекаться совсем не хотелось, поэтому он подозвал двух бравых ребят, которые безмолвными тенями сторожили его покой, и поручил им организацию трапезы — прямо здесь же. Ладус до этого момента как-то не задумывался, что охрану можно использовать в качестве слуг, и открывшаяся опция обещала быть перспективной.

Наскоро перекусив, он продолжил разворачивать свитки до позднего вечера…

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

Бравые ребята в красных хитонах, натужно пыхтя, следовали за атлантом по дорожке к его госпицию. В руках и под мышками они несли всё то, что Ладус не успел дочитать и планировал добить этой ночью. Но дело двигалось, дело было, можно сказать, в петасе.

С теоретической частью плана проблем, кажется, не возникало. Всё оказалось именно так, как и предполагал былой создатель Атлантиды — в конце концов, не зря он им был. А вот с самой реализацией намеченного назревали сложности. И ещё какие. Ладус пока даже не начинал обмозговывать, как ему за пять дней провернуть всё то, что он планировал, да ещё и не вызвать подозрений… примерно всех, кто его окружал.

Подумав последние мысли, он как раз ненароком помассировал слипающиеся глаза, и тут в его голову пришёл пёс:

— Есть идея. Смотри.

— Куда?

— На меня.

Ладус открыл глаза. Док присел около него, вытянул хвост одной линией, а затем резко убрал его под себя. Ладус помотал головой. Пёс повторил то же. Бравые ребята со свитками переминались с ноги на ногу и не знали, что делать. Ладус махнул им рукой, чтобы шли, а сам ушёл в темноту.

— Я так и не понял.

— Хвост собаки Алкивиада.

— Кто такой Алкивиад?

— Варвар, неважно. Чтобы про него не пускали толки, он отрубил своему псу хвост. И обсуждать стали только это, а не что-то иное.

— Ты хочешь… чтобы я отрубил тебе хвост?

— Ох, хозяин. И многому тебе ещё предстоит научиться… Тернист и извилист путь познания, но я уверен, дорогу осилит идущ…

Так, ясно. Мысль заработала с утроенной скоростью. Если для реализации своих истинных целей ему надо отвлечь от них внимание, то «отрубленный хвост» можно использовать в качестве ширмы. Оседлать сюжет, который у каждого на слуху. О чём судачат все — от служанки до верховного…

Ладус хлопнул в ладоши, повернулся и зашагал в сторону виллы Терпандра.

— Первый патриций у себя? — спросил он слугу, отворившего дверь. Тот захлопал глазами.

— Да, в своих покоях. Но принимают только по десятым числам. С пяти до шести. Приходите и тогда, может, если очередь…

— Передай, что к нему атлант, первый из равных. — Решительным жестом Ладус отодвинул слугу и затопал по лестнице. Он определённо всё больше входил во вкус.

Слуга с озабоченным лицом опрометью кинулся куда-то в дальние комнаты, а атлант вместе со своим неизменным псом и его длинным хвостом обосновались в просторной гостиной. Ладус сел в кресло и закинул ногу на ногу. Почти верховный. Ничего, дайте срок…

— Что такое? Ты хотел меня видеть? — спустя пять минут появился Терпандр с помятым лицом и взъерошенными волосами, словно только что встал.

— Да. С завтрашнего дня я намерен немедленно приступить к поискам главы секты Ваала, — отчеканил атлант, не сводя с патриция глаз.

Тот осел напротив.

— Главилы?..

Тут уже растерялся Ладус. Но только внутренне. Внешне же по-прежнему был алмазно твёрд.

— Главного у этих чёрных. Да.

Терпандр закусил губу. Вмятины на его лице как-то разом разгладились.

— По следу главилы пущены лучшие ищейки тайной полиции. Он неуследим. У самого Филозофа не получилось. Тебе это зачем?

В тоне патриция почти уже слышались неприятственные нотки.

— А в чём, собственно, проблема?

— Иногда лучше… не касаться того, что тебя не касается.

Чего это он так упёрся? Не хочет пускать Ладуса во внутренние дела? Да их же хлебом было не прокормить, дай Ваалу перья повыщипывать. Или, может, партия аристократов играет против жрецов? Тем лучше.

— Я намерен покончить с этим глупым культом, который хотел покончить со мной, — непреклонно молвил атлант. — А потом спасти Атлантиду.

Первый патриций побарабанил пальцами по подлокотнику.

— И каков твой план действий?

— Есть пара зацепок.

Ладус понятия не имел, что делать, но ночь была длинная. Да и внутренний голос мог бы, наконец, показаться!

Терпандр наклонил белобрысую голову, словно на что-то решившись.

— Что ж, тогда я завтра же отдаю в полное твоё распоряжение лучших агентов и сколько угодно преторианцев. Курировать буду лично, сам. Жрецов известим в свою очередь, — в его речи вместо обычной расхлябанности звенел молоток. Так говорил первый патриций.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

Ладус практически не спал эту ночь: дочитывал свитки, диктовал Доку план, взвешивал, отметал, сомневался. Из жизни почти исчезли прочие части речи — остались одни глаголы.

Утром, во внутреннем дворике виллы, двумя шеренгами выстроились пара десятков агентов тайной полиции. Перед ними вальяжно вышагивал Терпандр. Жрецов в поле зрения не наблюдалось.

— А, виновник торжества пожаловал! — крикнул патриций подходящему Ладусу. — Философский спецотряд прибыл по назначению. — Он показал рукой на пёструю линейку, состоящую преимущественно из неряшливо одетых бородатых мужчин. — Тут у нас и платоники, и аристотельянцы, и стоики, и эпикуреисты, и киники, и даже, — он понизил голос, — гностики. Софисты, мудрецы, экстремисты — как на подбор, один к одному.

Ладус удивлённо обозревал тайных агентов. Во втором ряду он заметил Крата, тот подмигнул.

— И что, это?..

— Да, наш штат по контролю общественных настроений.

— А… нормальные философы в Атлантиде вообще есть?

— Были. Но все рано или поздно просятся на службу. Денег-то нет. А у нас полный паёк.

Ладус разочарованно выдохнул. А он-то рассчитывал заявиться в Гимнасий, скрестить клинки в жарком споре про счастье… А они тут, оказывается, и так уже нашли своё: конъюнктурно приемлемое и материально обеспеченное счастьишко. Ну что, граждане конформисты, кто хочет сегодня поработать?..

Ладус прочистил горло.

— Значит так, товарищи философы! Довожу до вашего сведения новую мировоззренческую установку! Счастье — иллюзия. Стремиться к нему бессмысленно. Это не цель и не добродетель. Каждый, кто пытается его достичь, достоин презрения. В общем, концепт ясен. Встройте в свои системы, немедленно.

— Минуточку! — из первых рядов выступил лощёный субъект с отъевшимся брюхом — не иначе, эпикуреец. — Но если мы годами говорили противоположное, то как можно в одночасье…

— А это меня не интересует, — отрубил атлант. — Действуйте.

С конформистами надо пожёстче, чтобы чувствовали, где здесь рука.

По шеренгам разлился недовольный гул. Крат выступил вперёд.

— Вопрос! А зачем это всё, хозяин? Нам бы, в общем бы, понимать бы, что к чему, чтобы силлогизмы кумекать.

Ладус поколебался, но решил, что ради большего ажиотажа объяснить всё как есть будет только лучше.

— Ваша цель — вычислить всех, кто причастен к секте Ваала. Вплоть до главилы. Учитывая, как их захозяй вгоняет в узрач — а это не что иное, как острое переживание счастья, — они будут первые спорщики; вот их-то и начинайте прорабатывать. — «И откуда только лексикон взялся?» Внутренний голос?! Нет, просто мысль…

Ропот в рядах поутих. Философисты осмысляли услышанное. Как бы окончательно закрепить успех?

— За каждого пойманного сектанта — тысяча атлантиков премиальных. За главилу — десять!

А вот теперь уже гул стал явственно одобрительным.

— Что… ты… делаешь, — проскрипел сквозь зубы стоящий рядом Терпандр. — Откуда… деньги…

Ладус и бровью не повёл.

— Вперёд и с песней, друзья! И помните, враг не дремлет.

Он развернулся, свистнул псу и бодро зашагал восвояси.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

Деньги, деньги, деньги…

Целый мешок звенящих монет.

Ладус запустил руку поглубже. Перебирание золота пальцами обладало почти таким же терапевтическим эффектом, как чтение свитков. До этого момента в наличных активах не возникало необходимости — всё и так было к его услугам. Но теперь-то игра шла по-крупному. Вернее как — из фигуры он плавно становился игроком сам. А игрокам нужны средства.

Когда Терпандр услышал о запрашиваемом объёме, то скривился чуть ли не пополам, но Ладус бросил вскользь, не занять ли у него ту же сумму у жрецов, и уже через четверть часа в предоставленный атланту кабинет внесли туго набитый звенящий мешок.

Что же на них выбито?

Ладус ещё не видел ни одного атлантика и теперь гадал, что же там могло быть. Первый вариант, который прокричало сознание («Да там я!»), он отбросил как нескромный, хотя всё же втайне на него и надеялся. Что ещё? Фигура атланта, лик Посейдона, профиль верховного?.. Если последнее, то монетному двору не помешает захозяй, в своё время.

Ладус поймал монету, пощупал. Нет, не понять.

Он вытянул её на свет.

Неожиданно.

На реверсе было изображено солнце — во всяком случае, так казалось из-за золота. Да и чем ещё мог быть выпуклый круг с лучиками?

А вот на аверсе Ладус с удивлением увидел… маяк. Точную копию своей башни. Она упиралась главой в небо, а из вершины бил луч. «А вот и я». Сошлось.

— Префект претория по вашему распоряжению прибыл!

На пороге возник и вытянулся какой-то солдафон в красной с позолотой тунике и белом плаще. Ладус, и не подумав вставать, подманил его пальцем.

— Выдели мне десяток смышлёных ребят, которым можно доверить что-то посложнее статокса. Присылай мне их сюда парами. Всё, свободен.

Префект бравых ребят в красных хитонах щёлкнул сандалиями и удалился.

Следующий час Ладус инструктировал приходящих к нему гвардейцев. Каждому из них он давал по монете на руки и кучку золота на расходы, просил держать услышанное в тайне и обещал вдвое по возвращении с выполненным поручением — но при условии, что о нём никто не узнает. Из всех раздаваемых заданий только половина действительно имела смысл, а другая служила лишь для отвода глаз. Так он поручил: разыскать и доставить паланкин с плоской платформой для перевозки грузов; добыть у алхимиков — или кто этим здесь занимается? — пять бочек с горючей смесью, которая не гаснет в воде; найти инженера-специалиста по подъёмникам и дать ему не вполне обычный заказ, подробно изложенный в письме; сходить к стеклодувам и заказать им вогнутое зеркало в человеческий рост, отражающее само себя; посетить гончарную мастерскую с приложенной подробной инструкцией, описывающей необходимый для изготовления предмет.

Гвардейцы хмуро кивали, брали деньги и уходили. Ладус прикидывал на глаз, кто из двоих посмышлёней, просил его задержаться, клал тому в руку ещё золотой и говорил, что его напарник — шпион верховного, и за ним нужен особый пригляд, а то как бы тот не рассказал жрецам про поручение раньше времени. Уловка была топорная, но в имеющихся условиях ничего лучше он придумать не смог.

Поток бравых ребят кончился, Ладус свистнул личных охранников, заказал им обед с доставкой и стал ждать. Интересно, как скоро?..

Кабинет ему нравился. Не как у верховного, конечно, но вполне себе представительно. Недалеко от его покоев, рядом с выходом, без зеркал. Ничего лишнего: только стол, кресло, стулья для посетителей, кушетка, которую уже навечно облюбовал Док, запирающийся на ключ сундучок, куда он сразу убрал летограмму и деньги. Наконец-то у него появилось хоть какое-то личное пространство, уголок безопасности. Надо только замок сменить, а то мало ли что.

На столе перед ним лежало несколько свитков, пергамент с пометками — больше для виду, слуховое зеркальце…

Скоро уже?

Нет, видимо, обеденный перерыв. Слуги как раз вносили еду и напитки — ему и собаке. День, четвёртый до предприятия, обещал быть длинным, поэтому надо хорошенько перекусить.

Атлант закидывал в рот оливки, сардины, бобы; Док вкушал потроха.

Ладусу стало интересно.

— Ну как, вкусно?

— Лишь те ищут утешения в примитивных гастрономических удовольствиях, кому недоступна радость интеллектуального творчества.

— Ну и как тебе моё сегодняшнее интеллектуальное творчество? — Ладус продолжал вслепую закидывать пищу в рот. Интересно, а Док закрывает глаза, чтобы вступать в коммуникацию? Надо будет как-нибудь за ним подглядеть. Но как?!

— Признаюсь, я впечатлён. Несколько дней на раскрутку — и вот, ты уже в обойме, хозяин. Если б ещё на еду не отвлекался…

— Ну а что поделать, если вкусно? Я не могу это контролировать!

— Да я вижу. Но будем честны, это несколько подрывает твою интеллектуальную убедительность. Все эти «о-о-о» да «м-м-м», ты атлант или гурмант?!

— Одно другому не мешает. — Ладус щёлкнул грецким орехом. — Как тебе наш хвостик, хорошо машет?

— И виляет собакой… Алкивиад бы обзавидовался. Но расслабляться рано.

— Да, посмотрим, как глубоко рыба заглотит наживку.

«Как бы и мы в свою очередь не оказались наживкой для ещё большей рыбы, которую просто не видим», — сказал внутренний голос.

— ЭТО КТО ГОВОРИТ?!

— Ах да, вы же ещё не встречались. Позвольте вас представить: Док — внутренний голос, внутренний голос — пёс. Голоса моей шизофрении, будем знакомы.

— И давно он у тебя?

— Да с самого начала. Давненько только не появлялся. Я уж думал, всё.

— Поаккуратней с ним. Не злоупотребляй.

— Да ты как будто ревнуешь?

— Пф, тоже мне.

— Я слышу, не притворяйся.

— И не думал.

— Ясно-ясно…

Ладус открыл глаза. Пёс уже окончил трапезу и теперь, обиженно изогнув спину, устраивался на кушетке. Пусть его, отдохнёт.

А вот проявление внутреннего голоса после трёх дней молчания — это было важно. Что из этого следовало? Последний раз Ладус истратил его для решения разгадки «воли Посейдона». То был трюк, жульничество, так что голос либо обиделся — если вообще мог принимать такие решения, либо у него имелся какой-то лимит пользования, и для восстановления требовалось время. «Не злоупотребляй». Интересно.

Ладус в задумчивости отодвинул законченное блюдо.

И тут воздух вокруг зеркала, лежащего на столе сбоку, заволновался, задрожал, и из него раздался синий звук, который почти сразу стал светом.

Вот и дождались.

Глава XII. Предатель

Чернобородый жрец смотрел на волны. Его лицо было неподвижно, а взгляд суров. Воздух сгущался в гроте Посейдона.

Волновес уже закончился, иначе бы атланта — даже его! — сюда бы не пустили. Все оракулы разошлись, остался один. Главный. Величественный. Неприступный.

— Кх-кхм, товарищ Харуций, — кашлянул Ладус.

Очередная волна влетела в пещеру и закрыла ненавидимый оракулом остров. Он не шелохнулся.

Ну не «туки-туки» же ему говорить, право.

— Извиняюсь, что вмешиваюсь, но мне сказали, что обряд уже закончился, и я хотел бы обсудить пару вопросов…

За долгий паланкинный переезд до грота Ладус упорно себя настраивал, но не робеть перед хозяином не получалось. Возможно, сказывалась травма первой встречи.

— Я знал, что ты придёшь. Говори!

— М-м… Что сегодня волны наговорили?

Харуций обернулся и пронзил гостя взглядом. С потолка грота на каменный пол то и дело падали капли: пляк-пляк, ш-ш-ш-ш-шухс-с-с — новая волна.

— Что слышно в шёпоте океана, о том ведает один Посейдон, — зашелестел словами Харуций не хуже самих волн. — Мы же видим лишь тени на стенах пещеры…

Ну, с Платоном спорить — себя не уважать. Но вот со всей этой плоскодонной метафорой пора было кончать. Как бы этак свернуть разговор куда надо?

— Кстати, я когда подъезжал сюда, смотрю — на небе ни облачка. А тут ветер, волны. Откуда?

— По простым числам всегда шторм, — ответил Харуций. — Но лишь на недолгое время. Посейдон краток.

Он не рокотал, а говорил обычным голосом. От этого было уже легче.

— Ну и как, что шепчет Посейдон про грядущее предприятие?

Оракул посуровел — хотя и так-то был не подарок.

— Священные слова пророчеств отверсты не всем. Только оракулам дозволено прозревать их истую суть.

— А какие правила? — продолжал допытываться Ладус. — Почему мне про одно пророчество рассказали, а на другие уже табу?

— Пророчество — тайна. Оракулы подбирают ключи. Но иногда замочная скважина имеет форму, отпечаток чьей-то личности — и тогда мы обязаны отдать пророчество, раскрыть его адресату.

— То есть пока что только одно пророчество однозначно указало на меня?

Лицо Харуция осталось непроницаемо. Ладус счёл, что у его замочной скважины форма согласия.

— И у вас нет никакой информации, которая бы могла помочь атланту спасти Атлантиду?..

Харуций помедлил, а затем низким голосом произнёс:

— Цель обозначена. Посейдон указал на тебя. Пророчество тебе ведомо.

Ладус окончательно сбился с толку: надо ли понимать слова оракула метафорически или буквально. С этим полубезумным толкователем волн совсем не получалось разговаривать о Посейдоне как о фигуре речи, с понимающим подмигиванием. А выходило так, что они всерьёз обсуждают, что морской бог тут что-то решает (когда на самом деле всё вообще-то решал земной тиран).

Оставалось зайти с козырей:

— А что если, — вкрадчиво начал он, — Посейдон изредка может, ну, как бы это помягче сказать, ошибаться… И в итоге вдруг окажется прав какой-нибудь другой бог… Не менее древний.

Крылья носа Харуция стали трепетать, но в остальном его лицо оставалось таким же каменно-бесстрастным — или работала маскировка бороды, непонятно.

— То есть я хочу сказать, — поспешно добавил атлант, — нельзя ведь полагаться только на одну из сторон, надо принимать во внимание обе. А истина, как известно по Аристотелю, — она где-то посередине. Сомнение — первый шаг на пути к познанию. — Ладус говорил всё быстрее, а ноздри оракула раздувались всё сильнее. — Я, например, уже отчасти и сам не знаю, что правда, а что нет. Иногда думаю — Посейдон прав и никак иначе, а иногда — так и тянет кому захозяй устроить… Ну! Не было случайно такого?

— ТЫ… — вырвался из-под чёрной бороды утробный взглас. — ДА КАК ТЫ…

— А что такое? Я просто спросил, всё-таки оракул, как-никак, должен разбира…

— ВОН! ОСКВЕРНИТЕЛЬ СВЯТЫНЬ! ТОПТАТЕЛЬ ОСНОВ!

Голос оракула сотрясал пещеру. Казалось, что сверху сейчас начнут сыпаться сталактиты. Атлант пятился в сторону выхода.

— СКВЕРНА ПОРОКА! ВААЛНАДАВ ХАОСА! АРИСТОТЕЛЁНОК!

Ладус допятился до лестницы: тесного проёма, вырубленного в камне. На ступеньках сидел Док и флегматично наблюдал за происходящим. Тут же было прикреплено зеркало — раньше он его не заметил.

Атлант состроил в него недовольную мину — с оракулом не вышло! — и под раскатистое эхо несущихся в спину проклятий покинул грот Посейдона.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

Следующую цель Ладус разыскал на дамбе. Бурдук прогуливался по широкому гребню из глины и массивных вбитых в землю свай. За дамбой простиралась пологая дюна: мокрая грязь из камней, водорослей и песка — был отлив.

— А, господин Алорис! Да какими это судьбами, соколик вы наш, талант-атлант, голуба, — Бурдук жестом велел отстать сопровождающей его свите и весь обратился к Ладусу.

— Первый приветствует равного, — атлант с достоинством наклонил голову. Жрец замахал руками.

— Ой-ты, ой-ты, в зубы не смотри — заговаривай, уважил, как бог есть, да каждый сверчок свой шесток знаить, позвольте-позвольте-с. — Он взял спутника под локоток. Ладус почувствовал, что начинает тонуть в его словесном сиропе, как муха. Надо бы дать наперёд укорот.

— Я с тобой, Бурдук, дело пришёл разговаривать.

— Ну а как, как иначе? Все мы в делах, делах праведных и Посейдону угодных, дай ему воды вволю, да не про нашу честь…

— До моего отплытия четыре дня. Мне бы осмотреться на местности. Поглядеть на корабль. Проверить, сам понимаешь.

— Как же-с, понимаем, господин Алорис! Доверяй, а на замок запирай, как иначе? Устроим вам экскурсионкулу. Да тут недалеча…

Они развернулись и зашагали по направлению к порту. Пёс следовал рядом. За каменной косой, как объяснил Бурдук, была естественная гавань, где оставалось достаточно воды и во время аномальных отливов.

Затем Ладус выслушал причитания по поводу исчезновения рыбы, жалобы на обрушившиеся ненастья, судьбу-злодейку, настроение, народ, здоровье и даже на погоду, байки про моряков, инженеров, жрецов, патрициев и наконец, спустя четверть часа бесконечной воды и патоки, вступил на палубу внушительной триремы.

— Вот оно, наше судёнышко, галера твоя! — Бурдук повёл его вдоль борта мимо скамеечек для гребцов и сложенных вёсел. — Вот как в три ряда сядем, так полетим по волнам, по кочечкам, быстрее ветра. А вот и ваш пьедестал, господин.

Они вышли на нос. По центру палубы стояла плотно сколоченная башенка в два человеческих роста. На верх вела приставная лестница. Ладус вскарабкался посмотреть на вершину: тесный квадрат из дубовых досок, низкие бортики, сзади парус — ничего интересного.

— То есть здесь меня и… обратят? — спросил он, спрыгнув назад на палубу.

— С помощью Посейдоновой, да при наших молитвах, спаси-сохрани. — Лепёшка жреческого лица расплылась и приняла особо благостное богоугодное выражение.

— И как это будет выглядеть чисто технически? Откуда польётся свет, как его направят в сторону Ваал-ны? — Ладус взял деловой тон и не собирался с него съезжать.

— Так вот, сюда, пожалуйста, сюда, смотрите-ка, что у нас тута имеется. — Жрец на цыпках засеменил к мачте, махнул атланту рукой. — Вы загляните внутрь-то.

Ладус подошёл к гнезду крепления мачты, поднял голову кверху и обомлел. То, что он сначала принял за парус, оказалось покрывалом, чехлом. Внутри же было огромное — с полкорабля! — изогнутое зеркало с кулак толщиной.

— Ну не произведение ли искусства? Просто сказка, чудо света какое-то, — щебетал Бурдук.

— Ага, ну что, мне всё ясно. Ещё бы только на пару слов, в приватном порядке. — Ладус оглянулся и выразительно посмотрел на слуг, охранников и просто зевак, которые толпились на причале и лупили на них глаза.

— А чего бы и не посекретничать? Сурьёзная беседа — она тишину любит. Нут-ка, нут-ка.

Бурдук обошёл мачту, откинул люк и, охая, спустился на этаж ниже. Ладус с собакой последовали за ним. Вдоль обоих бортов здесь находились десятки маленьких окошек со скамейками для гребцов, а на корме виднелась стена с дверным проёмом.

— Вот сюда, тут у нас кубикула капитана, тут и сесть можно, и устроиться, и даже с комфортом.

Они вошли в капитанскую комнату. Кушетка, стул, стол, окно, на стене зеркало — куда же без него.

— Так чего, господин Алорис, — спросил жрец, устраиваясь на кушетке, — а ли вопросы ещё какие остались? Так вы спрашивайте, спрашивайте, я как на духу.

Ладус сел напротив.

— Я вот, Бурдук, иногда думаю: а не ошиблись ли мы с выбором стратегии? Вроде план во всём хорош и продуман, а иногда сомнение берёт — сработает ли?

— Да Посейдон с вами, как можно! — замахал руками Бурдук. — Лучшие умы Атлантиды планировали, сам верховный жрец одобрил, а он — голова! Светлый ум, равных ему…

— Вот насчёт него-то у меня первого и сомнения… — Ладус закинул ногу на ногу, покрутил носком сандалии. — А что, если сам верховный — ваальский прихвостень, главила?

Круглое лицо жреца резко сплющилось, собралось, ужалось.

— Не хотите ли вы сказать… — медленно начал он.

— Да, что всё это — коварный план, который лишит Атлантиду последней надежды, — атлант выразительно посмотрел на себя, — меня.

Бурдук пошлёпал губами, заговорил ещё вкрадчивей:

— А не могли бы развернуть, так сказать, что вы об этом полагаете и чем тут я могу вспомоществовать. Что, конечно, всеми силами и всегда к услугам.

— Подозрительный тип этот Гай. В чёрных стёклах разгуливает, словечки непонятные употребляет, да и сам — тот ещё интриган. Почему бы ему Ваалу не служить? А что, очень логично.

«Прости нас, великое искусство логики, за этот дешёвый спектакль», — прокомментировал внутренний голос.

— Нуте-с, нуте-с.

— Так как я действительно являюсь первым из равных, гарантом безопасности острова, то пробудить меня при экзистенциальном кризисе — напрашивающаяся инициатива. Но что, мы видим, происходит вместо того, чтобы легенда атлантов решал проблему спасения Атлантиды? Его немедленно отправляют на смерть. Кто отправляет? Верховный. Подозрительно? Весьма.

Бурдук с огромным вниманием ловил каждое слово и кивал на каждую точку.

— Так-то оно так, выходит. И правда. Вижу, вижу.

— Я тебе это, Бурдук, по страшному секрету говорю и надеюсь на твоё содействие. Сам понимаешь, план верховного отменять нельзя, а то как бы он чего раньше времени не заподозрил. И вот тут у меня уже свои соображения имеются: как бы эдак одновременно и Атлантиду спасти, и верховного прищучить, м? Я уже парочку идей набросал. Но без помощника никуда. Я и подумал, может, ты?..

Вот она, развилка. Нут-ка, как говорится, нут-ка, куда рыбка поплывёт?

Бурдук облизнул губы, сощурился. Затем прижал руки к груди.

— Господин Алорис, я — ваш. Располагайте. Целиком и полностью, по гроб жизни и с полным коленкором.

Он ещё немного повозил ладонями по груди. Ладус ждал.

— Но всё же не могли бы вы уточнить, я не очень понял. «Прижать» верховного — это как? Что именно вы собираетесь делать?

Атлант мысленно выругался. И здесь стрела мимо! Если бы жрец был тайным последователем Ваала, то зацепился бы за способ спасения острова, а раз его интересует только верховный…

Ладус вздохнул. Встал, прошёлся к окну и обратно.

— Прости, Бурдук. Проверял я тебя. Хотел быть уверен, что среди наших предателей нет. Что все за Плиния за нашего Ша, дай ему Посейдон долгих лет жизни, горой стоят! Как ты да я! Дай мне руку, Бурдук, достойнейший из достойных! Ты да я, да он — вместе мы сила! Спасём Атлантиду сообща.

И Ладус стиснул пухлую и почему-то очень холодную ладошку, а потом и самого жреца в крепких объятиях, а тот всё охал и причитал, и из глаз у него даже брызнули пара слезинок — и сразу потонули в складках округлившегося снова лица.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

— Ладус, что случилось, почему так долго? — Каллистрат привстал из-за широкого инкрустированного малахитом стола — побольше, чем в атлантовом кабинете, отметил Ладус. — Мы говорили по зеркалу несколько часов назад. Что тебя задержало?

— Так, посетил пару друзей. — Судя по лукавому блеску в глазах жреца, тому и так обо всём было прекрасно известно.

Ладус остановился в центре комнаты и огляделся. В приёмной у Каллистрата, находившейся на втором этаже храма Посейдона, сразу у лестницы, царил исключительный порядок. Несколько шкафов с аккуратно сложенными пергаментами и свитками, занавешенное окно, стулья рядком по бокам, триклиний позади рабочего пространства и, конечно, зеркало — но не на стене, а на стоящих на полу лапках: так и пойдёт, и побежит — шпионить за врагами.

Ладус взял один из стульев и сел. Док устроился сбоку. Жрец выжидательно смотрел на него.

— Ладус, я ничего не понимаю. Город баламутит. Философы рассказывают всем, как плохо быть счастливым. Говорят, ты выискиваешь главилу. Даже верховный встревожен. Вот, просил вызвать тебя, объясниться. Что происходит?

— Да, решил тут на досуге разобраться с этой сектой, — ответил атлант, небрежно поигрывая поясной тесёмкой.

— Ты уверен, что для этого сейчас подходящее время?

— Ну, другого у меня уже не будет, — Ладус сделал паузу. — По крайней мере, по мнению тех, кто никогда не утверждал, что слова не могут иметь доверие.

Взгляд Каллистрата стал ещё внимательнее.

— …или могут его не иметь… Не подскажешь, как это сформулировать, поточнее?

— Не совсем понимаю, о чём ты, — лицо жреца не изменилось ни на йоту. — Но доверие — это важно. Доверие — это основа. Без него нельзя. Это ты верно заметил.

Ладус скучно кивнул.

— Но с другой стороны, как мы можем быть уверены, что кому-то стоит доверять, а кому-то нет? На чём основывается эта уверенность? А ведь от него иногда зависит жизнь. — Жрец встал. — Никогда не знаешь, какие действия таятся за словами, а какие намерения в свою очередь скрываются за поступками.

С этими словами он приблизился к окну и внезапно сорвал одну из тёмных штор. Совершив это действие, он подошёл к зеркалу и набросил на него ткань целиком. Ладус с удивлением наблюдал за происходящим, пытаясь осознать его намерения.

Каллистрат вновь опустился за стол и глубоко заглянул ему в глаза.

— Ты не хочешь умирать, верно?

Ладус медленно наклонил голову.

— И ты подозреваешь верховного, что он хочет принести тебя в жертву, чтобы разобраться с сектой Ваала?

В этот раз голова наклоняться не захотела. Но молчание и так было более чем красноречиво.

— И теперь ты ищешь среди помощников Гая предателя, чтобы он помог тебе осуществить твой план?

Ладус почувствовал, как бледнеет. По его замыслу, это он должен был загнать жреца в угол. Но тот обставил его с первой замашки. Как? Неужели он его раскусил? И что теперь?.. Неужели всё насмарку?!

Каллистрат ещё немного побегал пальцами по малахиту, а потом с потайной улыбкой произнёс:

— Я тебе помогу.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

— Должен заметить, не открывать ему всех деталей было умным решением. Теперь твоё спасение и уничтожение Ваал-ны разведены по разным полюсам. Что-то не выйдет — узнаешь, кто тебя предаёт. Ну, или уже не узнаешь…

— Спасибо за всегдашний оптимизм и поддержку! Тебе не кажется, что он как-то слишком быстро согласился?

— Не показатель. А вот то, что он сразу завесил средство слежения, вместо того, чтобы вытянуть из тебя побольше информации — о многом говорит.

— Ну, я там его сам почти сдал, так что он, может, за свою шкуру испугался.

— Если он врал о верховном, то врал бы по его указке, а значит, не боялся бы обнаружения лжи.

— Резонно.

Рассуждать с Доком становилось всё приятней. Он как-то поймал ритм ладусовской мысли и теперь копировал его стиль почти не нарушая ментальной гармонии. Выдрессировался.

— Следующий очевидный вопрос: если Каллистрат на самом деле интригует против верховного, становится ли он от этого автоматически членом секты Ваала? И если да, то что с этим делать?

— Разумеется, нет. Он может хотеть спутать тому карты по многим причинам. Самая очевидная: занять его место. И, кстати, он тебя спас от тех же сектантов.

— Это могла быть постановка, чтобы втереться в доверие.

— Хорошо, тогда напомню, что именно после его слов ты перестал хоронить себя заживо и наконец начал думать, что с этим можно сделать.

— Да, это аргумент. И ведь придумал! Но надо признать: Каллистрат, и правда, как будто за нас. По крайней мере, пока…

Паланкин остановился у виллы Терпандра. Хозяин и пёс под охраной неусыпных гвардейцев исчезли под тёмной аркой.

Глава XIII. Огонь

Воздух сотряс взрыв.

Ладус слетел с кровати и выбежал на балкон.

Ничего.

Что-то продолжало грохотать и разрываться, но в другой стороне. Балкон выходил на улицу, значит…

Он наскоро напялил хитон, полетел по пустым коридорам, скатился по лестнице и выскочил во двор.

В лицо дохнуло жаром.

Полыхал склад в глубине сада, чуть в стороне от других зданий. Вокруг, что-то крича, носились слуги. Бравые ребята в красных хитонах уже подносили вёдра.

Ладус подбежал ближе. Поломанные стволы, раскуроченный взрывом фонтан, пылающий деревянный остов.

Так и есть. Все бочки с горючим подорваны. Вокруг склада земля была вся усыпана сверкающими осколками: разбитое зеркало.

Оба его заказа, привезённые вчера преторианцами и оставленные до поры в сарае для садовых инструментов.

Ладус отвернулся от огня и зашагал в другую сторону. На него никто не обращал внимания. Он обошёл виллу, толкнул широкие ворота и незаметной тенью проник в едва освещённый ангар для паланкинов, куда вчера на плоской платформе доставили некое приспособление, изготовленное инженером-подъёмником. Вот оно.

Он заглянул под чехол. На месте. Кажется, никто так и не узнал. Или не придали значения. Отлично.

Атлант улыбнулся и заспешил назад на пожар. Такой фейерверк пропускать, да ещё и в его честь!..

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

Днём ранее Ладус с утра до вечера носился по городу под видом налётчика на сектантов. С нарядом самых бравых преторианцев он вламывался в заведения, клал всех на пол, обшаривал каждый угол на предмет наличия живого главилы или хотя бы Вааловой статуи, а потом извинялся и уходил. Заниматься этим было стыдно, и он специально напялил блестящий шлем с перьями, чтобы все глазели только на него, а не смотрели в лицо. Напугав так с десяток невинных торговцев и ремесленников, тем же манером он между делом заскочил в нужную гончарную мастерскую, где под видом обыска изъял свой заказ. А после наведался и в мастерскую подъёмных механизмов, где чуть ли не обвинил инженера в саботаже операции по спасению Атлантиды, и тот только рад остался, что отделался простой конфискацией спроектированной машины. Ладус пообещал себе, что обязательно наградит их по достоинству, когда надобность в конспирации отпадёт. Так он выполнил всё необходимое для его плана, и, совершив ещё парочку маскирующих налётов на винные лавки, отпустил счастливых красноносых туничников догуливать конфискованное, а сам с охраной отправился восвояси. Смышлёные преторианцы, которым он дал полтора дня сроку на выполнение поручений, приходили ни с чем и в полном недоумении, но Ладус всем давал деньги и ничего не объяснял. Только две пары вернулись довольные: с бочками и с зеркалом. Атлант отблагодарил и их, велел оставить товар во дворе, у всех на виду. Даже Терпандр прибежал посмотреть, но ничего не сказал. Правда, через некоторое время слуховое зеркальце начало трепыхать синим цветом, но Ладус сделал вид, что не слышит (и не видит) — в конце концов, уже наступил вечер, и он вполне мог спать.

Утренний инцидент официально объявили несчастным стечением обстоятельств: луч от зеркала воспламенил сухие листья, а бочки могли дать течь. Но в кулуарах и перешушукиваниях доминировала иная версия: ваальцы. Сам-то Ладус был уверен в обратном: жрецы. В любом случае этот подхвосток собаки Алкивиада отмахал свою миссию на ура — и отрубили его с помпой!

Между тем бурная деятельность, поднятая Ладусом для поимки главилы, изрядно всколыхнула и без того неспокойный остров. В темнице, куда до майских ид отправляли под замок всех подозреваемых, закончилось место — что было неудивительно, ведь тюрьма на всё государство была только одна, да и той почти никогда не пользовались. После того как туда по подозрению в узраче угодил сенатор, перебравший с медовухой, произошёл скандал, и половину задержанных (неуместно приподнятое настроение, употребление несуществующих слов, чёрные предметы гардероба) пришлось отпустить. Но на самого главилу, как и на ядро секты, если таковая вообще была, выйти не получалось. Философы-агенты докладывали, что пропагандируемая установка «на несчастье» принимается народом в штыки, так что вычислить среди недовольных религиозных экстремистов не представляется возможным. Слушая их доклады, Ладус уже начал сомневаться, а не зря ли он вообще заварил эту кашу. Дай тайной полиции разок разгуляться, обратно этого джина в бутылку бывает засунуть ох как непросто. Он дал себе обещание, что если его «жертва» пройдёт успешно, то он посадит всю эту свору разгулявшихся ищеек обратно на цепь.

Терпандр, в отличие от жрецов, которые со своего Олимпа взирали на развёрнутую операцию с подозрительным спокойствием, погрузился в дело с головой и небывалым для себя энтузиазмом. Он лично присутствовал при каждом докладе, а после иногда и сам подолгу беседовал с агентом или преторианцем. Пожар на собственной вилле задел его, казалось, куда меньше. Он только велел усилить охрану. В этот момент Ладус в нём даже немного разочаровался: мог бы хоть для виду чего-то поделать, а не выкладывать все карты на стол.

В общем, диспозиция вырисовывалась ясная. Первый патриций работал на жрецов. Жрецов сильно нервировала секта. Но ещё больше их беспокоила угроза срыва предприятия — иначе бы они не стали взрывать бочки. С другой стороны, преторианцы, кажется, действительно не доносили на Ладуса. При том факте, что тайная полиция явно работала на жрецов, это было странно. Впрочем, возможно, два ведомства просто недолюбливали друг друга. А атлант был той фигурой, которая оттягивала на себя симпатии, особенно ввиду полной жреческой гегемонии. Самих же ваальцев, если те вообще ещё существовали, Ладус не просто не считал достойными внимания, а даже не рассматривал их как независимый фактор, способный хоть как-то повлиять на события. Они были нужны только для отвода глаз: горящая чёрная тряпка в минотавровом лабиринте.

Весь оставшийся после пожара день, второй до отплытия, Ладус провёл на вилле: рассылая наряды, выслушивая доклады, отклоняя доносы, одобряя вбросы и игнорируя вопросы, так что в итоге настолько замылился и перегорел, что свалился ранним вечером и проспал мёртвым сном без видений. Зато с первыми лучами был уже на ногах — свеж и готов к последнему подготовительному шагу перед главным предприятием, операцией, которую он про себя окрестил как «Огонь, вода и я самый умный».

Накануне он предупредил гвардейцев, чтобы те были готовы к выходу на заре. Причину объяснять не стал: после облав все и так думали, что это очередной налёт на сектантов. Но вместо того, чтобы ехать в город, Ладус повернул кортеж паланкинов в другую сторону — на гору. Из его кабинета притащили сундук и водрузили на сиденье напротив. Из ангара вывезли грузовую платформу, всё ещё закрытую чехлом. А затем выстроились в цепь и заскользили по дороге.

Подъём был пологий, но ехали всё равно медленно. Ладус изучил карты: к верху горы тянулся извилистый серпантин, дотуда было пару часов хода. Слежки вроде не наблюдалось, но он решил перестраховаться: после того как они выехали из города, он велел одному паланкину остановиться, перекрыть дорогу и пропускать каждого встречного только после тщательной проверки. Спустя полчаса, когда вокруг исчезла растительность — одни голые камни, установил второй кордон, уже с полным запретом на проход или проезд. И так с ним остались только его личные бравые ребята, имена которых он по-прежнему не знал (и даже уже начинал сомневаться, есть ли они вообще, а то вдруг это просто «красный хитон № 1», «красный хитон № 2»…), — а никого другого ему было и не надо.

Над Атлантидой поднималось солнце. Остров лежал пластом, как большая ленивая черепаха. Морское марево пенилось и дрожало в нагревающемся воздухе, и если бы Ладуса спросили сон это или явь — он бы не знал, что ответить. Настолько завораживающий и картинный открывался вид с верхней точки острова.

Он повернулся и зашагал по плато к самому кратеру. Сзади заскользили два паланкина. Под ногами лежал растрескавшийся базальт, шуршали камешки пемзы. Пахнуло тухлыми яйцами, но не сильно.

Ладус подошёл к обрыву, за которым должно было находиться жерло, и посмотрел вниз. Гигантская чаша с изломанными краями уходила вглубь на целый стадий, а на дне клубился белёсый дымок, сквозь который иногда что-то проблёскивало: Ладус читал, что от последнего извержения там образовалось плоское озерцо из стекловидного обсидиана. Из глубины тянуло теплом. Док присел рядом и почесал ухо.

— Внушает?

— Как «Федр» Платона.

— То есть?

— Глубоко.

Подъехали паланкины и стали разгружаться. Ладус приказал подвести платформу к краю и снять чехол. А сам принялся за сундук. Отвязав от пояса новенький ключ, он вскрыл замок, который специально умыкнул в одной мастерской во время облав (чтобы не было стыдно, он «забыл» там же несколько монет). Открыв его, он сдвинул летограмму и денежный мешок в сторону и достал завёрнутый в ткань узел, заказ из гончарной мастерской, положил его на землю. Охранники как раз закончили возиться с чехлом. Всё было готово.

Ладус снял с руки серебряный перстень, который он позавчера таким же бесстыдным образом «купил» в одной ювелирной лавке (аксессуар был не необходим, но приятен), и подцепил ногтем едва видный шов на ободке. Малюсенькая крышка откинулась вверх, обнажив углубление размером не больше просяного зерна. Ладус нагнулся, развернул узелок, взял ключ, что-то поскоблил, а затем перенёс крошку с кончика ключа внутрь кольца. Крышечка защёлкнулась, перстень снова оказался на пальце.

А затем атлант поднял яйцевидную керамическую болванку из огнеупорной глины с кварцевой крошкой и поместил её в метательную ложку катапульты в заряженном положении.

Внутри что-то дрогнуло. Как будто он всегда мечтал это сделать.

Ладус отступил на пару шагов вбок, поднял руку и изо всех сил крикнул:

— Огонь!

Охранник пожал плечами и дёрнул за верёвку. Ложка взметнулась. Снаряд полетел в самый центр вулкана и исчез в белом пару. Сделано.

Затем Ладус повторил то же с другой болванкой, но на этот раз дёрнул верёвку сам. А с третьей отошёл подальше и наблюдал за выстрелом со стороны — это было ещё живописней. В нём явно погибал баталист. Или полководец.

Расстреляв весь арсенал, он приказал оставить катапульту здесь же — лишние улики были пока ни к чему, запер сундук и последний раз посмотрел вниз, в жерло вулкана. Захотелось плюнуть — на удачу! — но он не был уверен, как бы абсурдно это ни звучало, что у плевка не будет последствий. Он уже и так палил сегодня из катапульты: внутренний мальчик остался удовлетворён и без плевка. Более того, мальчик был совершенно счастлив!

Атлант и будущий спаситель Атлантиды развернулся и, что-то насвистывая, пошёл садиться в паланкин.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

День ɛks вспыхнул синим.

Ладус снял зеркало.

— Да, Каллистрат? Что такое? Я только проснулся.

— Ладус, сейчас с тобой будет говорить Гай.

Атлант сел на кровати, пригладил волосы. Потом вспомнил, что изображения всё равно не будет. Хотя от верховного можно было всего ожидать.

— Привет, Лад! — голос Гая прозвучал звонко и весело.

— Доброе утро.

— Ну что, готов оторваться по полной?

— Простите?

— Вмазать Ваал-не по самое не хочу.

Ладус совсем забыл, каково это — говорить с верховным, светлейшей головой государства.

— Хочу-не хочу, а придётся.

— Мы с тобой больше не увидимся, я буду на другом корабле, так что скажу напоследок простую вещь. — Зеркало взяло паузу. — Обратить себя — пустяк, обрести себя — вот где затыка. Подумай об этом, перед тем как… обращаться.

«Если это была вдохновительная речь для героя, то статус выжившего из ума узурпатора подтверждён официально», — ответил Гаю внутренний голос.

— Если это поможет мне спасти Атлантиду — обязательно, — ответил Гаю атлант.

— Я в тебя верю. Бывай. — Зеркало погасло.

Ладус встал и начал приводить себя в порядок. Солнце уже показалось над горизонтом, отплытие было назначено на полдень, времени ещё оставалось достаточно.

Всю вторую половину предыдущего дня он потратил на налаживание связей с общественностью. Поболтал с сенаторами у Терпандра — те оказались малоразговорчивы и не хотели «налаживаться». Поупражнялся в демагогии с Филозофом — тот расщёлкал его на орехи. Даже поинтересовался, как зовут его охранников, но те, оказывается, использовали порядковые позывные, так что он сразу запутался, кто из них Прим, кто Секунд, а кто Октавиан Август.

Думал, что будет трудно заснуть, но нет — спал как младенец. Благо и ночь была тёмная, как Вааловы слуги. Которые, к слову, так и не объявились, не нашлись. Канул главила в Лету, сгинул в пучине узрача, иссох. На то, видать, и воля Посейдонова. Что посеешь, то и пожнёшь, а что съешь — уже и не выжмешь.

Ладус остановил поток сознания, который стал пугающе напоминать стиль Бурдука, и вернулся к действительности.

Док смотрел на него преданными глазами со своего кресла.

— Ну что, старина, повоюем?

— Это ты у верховного понабрался? Что следующее, начнёшь звать меня «Ди»?

— Большой Ди, о-о-о!

— До свидания.

— Док-свидание!

Ладус вскочил, схватил пса в охапку и начал кружиться с ним по комнате. Но после пары кругов не выдержал — рухнул на кровать. Всё-таки тот был очень тяжёлый.

— Я предпочитаю забыть то, что сейчас произошло.

— Не сможешь, ха-ха! С твоей-то памятью.

— Ладно, спишу на временную потерю здравомыслия из-за нервного перенапряжения.

— Своё занудство лучше спиши!

— О всемогущий Посейдон, знаешь ли ты, каково это — жить с сумасшедшим хозяином?..

Надурачившись с псом — таким и должно быть последнее утро! — Ладус умылся, плотно позавтракал, ещё плотнее затянул пояс, проверил, всё ли на месте — собственно, надо было проверить только кольцо, — и свистнул Терция-Кварта-Квинта (хоть кто-то, да должен был прибежать).

Спустя полчаса всё было готово к передислокации в порт. Столько охраны Ладус ещё не видел. Кажется, здесь маршировала вся преторианская гвардия. Многих он уже знал в лицо, но ещё больше было новых и незнакомых. Сам префект претория восседал на белом скакуне (словно это ему устраивали триумф, а не первого из равных конвоировали для выполнения решающей миссии). Впереди, сзади и по бокам ехали охранные паланкины, по периметру вышагивала конная цепь. Ладус подумал, что надо бы пустить шпильку белоконному цезарю, а то никто не прикрывает атланта с воздуха — могли бы, там, стражника на крышу поставить, бравых Икаров патрулём запустить в красных перьях…

Мысли елозили и сбивались, словно упорно не хотели думать об опасности, к которой атлант приближался с каждой минутой, с каждым шагом. Ещё и ехали мучительно медленно, просто тащились, то и дело останавливаясь и расчищая дорогу. Ладусу запретили высовываться, но он слышал, что улицы буквально кишели народом. Никто не остался дома. Все провожали атланта — в последний путь. Это был не триумф. Это была панихида.

Но плакать от жалости к себе было рано. Хорошо плачет тот, кто плачет последний, и то — от смеха.

Крики то стихали, то нарастали снова, но чем ближе к порту, тем мощнее становился гул, тем сильнее трепетал воздух. И в конце превратился в один сплошной рёв.

Дверца паланкина распахнулась. Атлант ступил на дорожку к трапу, усыпанную гвоздиками. Стражники стояли навытяжку по обе стороны ленты. Другие сдерживали толпу.

У Ладуса зарябило перед глазами, и он решил просто смотреть под ноги и считать шаги. На двести семьдесят седьмой он ступил на корабль. Простое число, к удаче. Он пересложил между собой цифры, а потом снова — получилось семь. Тоже хорошо.

На борту его ждал Каллистрат.

— Обернись к толпе и помаши, — промычал он атланту, не открывая рта.

Ладус посмотрел на набережную. Вся она была усеяна, буквально завалена народом. Люди залезали на крыши домов, паланкинов, на деревья, висели друг на друге, прыгали, падали, бесновались. Атлант благословил судьбу, что он атлант, и ему не нужно пробиваться к спасению острова через живую толщу людской массы.

Он поднял руку и очертил в воздухе полукруг. Набережная взорвалась от восторга.

— АТЛАНТИЙЦЫ! — грянул голос откуда-то отовсюду.

О, Посейдон, нет.

— Я, ТЕРПАНДРИУС ЧЕТВЁРТЫЙ, СНОВА С ВАМИ В ЭТОТ ВЕЛИКИЙ ДЕНЬ!

Пожалуйста, давайте просто уже уплывём.

— ДЕНЬ СПАСЕНИЯ АТЛАНТИДЫ!

И день провальных речей для главного героя.

— ВОТ ОН, АТЛАНТ! КОТОРЫЙ ОСМЕЛИЛСЯ БРОСИТЬ ВЫЗОВ САМОЙ СТИХИИ!

— Поклонись, — промычал за спиной Каллистрат. Ладус неловко согнул тело: туда-сюда.

— МЫ ЖДАЛИ ЕГО, И ОН ПРИШЁЛ! ДА СЛАВИТСЯ ЕГО СЛАВНОЕ ИМЯ!

«ЛА-ДУС, ЛА-ДУС, ЛА-ДУС», — начала скандировать толпа, и Ладус, хоть и больше всего сейчас хотел провалиться сквозь землю, а лучше — обратиться в свет, — но всё-таки слегка укололся от подобной фамильярности. «Ну а что им, „ГОС-ПО-ДИН А-ЛО-РИС“ скандировать?» — ввернул внутренний голос.

— ДО ВСТРЕЧИ, АТЛАНТИЙЦЫ! ДА ХРАНИТ ВАС ПОСЕЙДОН!

Корабли начали отшвартовываться.

— Стой так, пока отплываем.

Ладуса уже стал раздражать этот мычащий сзади этикетный эксплуататор. Всё-таки работать на публику было тяжело. К такому у его эйдоса совсем не было привычки. Вот в библиотеке сидеть, свитки читать — пожалуйста. Но перед публикой лицо строить…

Ладус попытался сфокусироваться на ком-то конкретном, а не на скопище целиком. В конце концов, это всё отдельные люди, просто их много в одном месте. Он поискал в толпе кого-то интересного, выбивающегося из массы, и остановился на женщине в ярком и даже роскошном одеянии с горделивой осанкой. Вот так матрона! Жаль, лицо скрывала вуаль. Рядом с ней стоял какой-то мужчина. Ладус прищурился: ну-ка, кому это так повезло? Вместо левого глаза у того зиял чёрный провал. Как будто знакомый тип. Такую колоритную деталь трудно забыть. Где же он его видел?

В этот момент гребцы на всех трёх ярусах разом ухнули, вёсла врезались в воду, и трирема понеслась, заскользила в открытое море.

Глава XIV. Вода

Корабли шли армадой, выстроившись в несколько линий. Ладус сосчитал их примерно до середины, но этот список было трудно окончить: одни прятались за другими, терялись в витийствующем морском переплёске, но в общем счёте их были десятки и десятки — больших и малых, с парусами и без — под палящим зноем атлантийского полдня.

Их корабль плыл в самом центре, немного впереди остальных. Гребцы ритмично работали вёслами. Кроме них, на палубе находились матросы, несколько краснотуничников и Каллистрат. Прочие знакомцы, видимо, были на бортах по соседству.

Ладус стоял на самом носу и смотрел вперёд. Его деликатно оставили в одиночестве. Даже пёс сидел чуть поодаль, у подножия башни — эшафота, на который атланту предстояло взойти.

В течение всей этой сумасшедшей недели Ладус как-то совсем перестал думать о том, что он, возможно, погибнет. Ум всё время отвлекался на что-то более насущное: продумывал ходы, строил планы, высчитывал вероятности. Но сейчас понимание того, что это могут быть его последние часы, обрушилось на плечи тяжёлым грузом (с кварцевой крошкой).

Личинки сомнения разъедали его, как металл — ржавчина. Оглядываясь назад и в сотый раз прокручивая всё в голове, он поражался, насколько самонадеянной была его уверенность в собственном плане. Всё могло пойти не так по многим причинам: ошибка в свитках, предательство (двойное) Каллистрата, иная природа Ваал-ны… Да всё что угодно! Он по-прежнему так мало понимал, что происходило вокруг на самом деле, пусть в последнее время и сам немного переделывал это дело под себя, — что всё это вполне могло оказаться очередным трюком, обманом с закономерным итогом — его смертью.

Но свернуть с этой колеи он уже не мог. И не потому, что было слишком поздно: он не смог бы с неё свернуть и ранее. И дело здесь было не в мягкотелости, не в страхе — выставить себя трусом, разочаровать, предать ожидания. Нет, просто… Происходящее как-то очень органично ложилось на то, что Ладус мог бы назвать своим истинным внутренним устройством: поставь валун на склон — тот начнёт катиться, помести атланта в ситуацию кризиса — он станет спасать Атлантиду. Возможно, это и был его путь, чтобы обрести себя. А что это вообще значит?

Ладус наморщил семь морщин.

Вообще-то, если мыслить строго логически, не существует такого момента времени, когда бы кто-то не являлся собой: он всегда он. Нельзя быть не собой, это нарушает закон тождества, описанный ещё Аристотелем. Однако…

Ладус вспомнил свой первый день, зеркальную встречу с верховным. Как начал тонуть в его глазах, растворяться в его воле. Вспомнил пустоту внутри, где было совершенно не на что опереться.

Что делает его собой? Что составляет его эйдос?

Ответ был где-то совсем рядом, но он не мог поймать его, не мог уловить суть.

Он попробовал зайти с другой стороны.

Если представить, что «обретение себя» — это путь, то какие вехи могут встретиться на этой дороге? Может быть, испытания действуют на истинное нутро также, как огонь на глину, придают ему твёрдость и постоянство? Может быть, атланту следует взойти на жертвенный алтарь, чтобы вернуться к тому себе, домаячному и легендарному? Может быть, эйдос — это не сумма, а вектор, а потому активное действие всегда предпочтительнее пассивной позиции?

Нет, не то. Должно быть что-то другое.

Внутренняя философия… не складывалась. Не ощущалась законченной, цельной.

Словно ил на мелководье — всколыхнулся и никак не хотел оседать. А хвостом махнул, конечно, верховный. Умеет, бес, взбаламутить ментальную ясность.

Ладус вгляделся в горизонт. Ваал-на находилась очень далеко, но спутать её с облаками или чем-то ещё было уже невозможно. Водяная гора поднималась ввысь и там сливалась с самим небом. Она давила на пространство, подчиняла его себе. В её присутствии и солнце, казалось, светит не так ярко. И с каждой секундой она росла, она подступала.

Подплывать к ней было опасно, но подобраться следовало как можно ближе, хотя бы на расстояние в пять миль, чтобы уничтожающий луч не рассеялся. Но определить на глаз, сколько ещё осталось, было почти невозможно. А Ладус так глубоко провалился в собственные мысли, что потерял счёт времени.

Он оглянулся и встретился глазами с Каллистратом — тот как раз стоял у борта. Примагнитившись взглядом, жрец подошёл и встал рядом.

— Долго нам ещё?

— Думаю, около часа.

— Всё по плану?

— Более чем.

Два слова — а сколько смыслов. Но Ладус не был в состоянии подозревать, интриговать, параноить. Он решил просто отдаться потоку — в конце концов, прав был Фалес: «всё есть вода». И прямо впереди вырастало тому подтверждение.

— И как они могут в это верить, не понимаю… — тихо произнёс Каллистрат, глядя вдаль (то есть на Ваал-ну: никакой другой дали уже не осталось).

— Кто? Во что? — без особого интереса спросил Ладус.

— Последователи Ваала. Знаешь, почему они так надеются на потоп? Почему одна мысль о нём вызывает у них прилив счастья?

— Не знаю. Они ненавидят людей? Хотят отомстить всем разом за свою ничтожность? Потоп сарай, топи и хату?

— Нет, у них другая логика, — жрец улыбнулся. — Скажи, ты ведь помнишь, что такое анамнезис?

— Учение Платона о припоминании? Конечно, — Ладус почти обиделся, что его спрашивают о таких очевидных вещах. Всё-таки в анамнезе его амнезии анамнезиса не было.

— Вот здесь — всё, — Каллистрат положил руку на грудь, — надо просто вспомнить, извлечь знание изнутри. Но если ты пуст — извлекать из себя уже нечего.

— А разве это возможно, быть пустым? — Ладус нахмурился: внутри него обитало столько голосов, что он не мог себе этого даже представить.

— Carpe diem.

— Лови мгновенье?

— Да. Это их философия. Жизнь одним днём, без истории, без воспоминаний. Одно вечное «сейчас», протянутое до конца времени.

— Так, и при чём тут уничтожение острова?

Каллистрат с удивлением посмотрел на него.

— Разве непонятно? Это очистка памяти. Или смытие прошлого. Акт торжества момента как такового. Взмиг.

— Секунду, а как же захозяй?

— Захозяй — это форма. Голова Медузы, увитая змеями. Но суть — её взгляд. Который превращает момент в вечность.

— Ага, то есть сектанты верят, что если заглянуть ей в глаза через отражение, то… — Ладус почувствовал, что начинает тонуть в метафоре, но Каллистрат протянул руку:

— Нет, они просто хотят стать камнем.

— Что?

Даже по меркам религиозных фанатиков это было уже чересчур.

— Да, они полагают время главным источником страдания и хотят его остановить.

— Но… почему?

Каллистрат вздохнул.

— Боюсь, они просто ищут счастье — но не там, где надо, и не так, как надо. Мне жаль об этом говорить, ведь это в каком-то смысле идёт вразрез с моей философией эвдемонизма. Хоть мы и смотрим на вещи под разным углом, но цель у нас одна и та же.

— И какой же у них угол?

— Посмотри на людей, Ладус. Чем заняты их мысли большую часть времени? Они либо тревожатся о будущем, либо переживают о прошлом. Они не живут.

Прошлого у атланта, допустим, не было, но большую часть своего коротко прожитого времени он действительно беспокоился о будущем и, надо сказать, не без оснований.

— Но если у тебя нет этой линии, — продолжил жрец, — нет временного вектора, а есть одна точка, неподвижная, как стрела Зенона, то в ней не может существовать страдания, а потому остаётся одно счастье.

— Ага. Но зачем при этом необходимо всех потопить?

— Время — не абсолютная величина, оно зависит от наблюдателя. Но до тех пор, покуда существует хоть кто-то, для кого время продолжает идти, кто его наблюдает и живёт в нём — оно не остановится, оно не исчезнет. Потоп же одновременно лишит всех времени: будущего не останется, а прошлое утратит важность. Будет лишь один взмиг, длящийся вечность. Временная шкала обратится в камень.

— Но как же другие люди? Варвары? Или животные, например? Они ведь будут продолжать жить во времени.

— Их космогония утверждает, что существуют только те, кто верит в Ваала, и те, кто отрицают Ваала. Те, кто не знают Ваала — нереальны. Их нет. По крайней мере, для их божества.

— Абсурд. Лишиться времени?

Жрец пожал плечами.

— Так они верят, этого ждут. Это и есть захозяй — вечный и окончательно-полный.

Каллистрат замолчал. Ладус обдумывал услышанное.

Вся эта система была по-своему стройна и даже последовательна. Хотя и, естественно, абсолютно бредова. В такие моменты должен бы вылезти внутренний голос и припечатать в своём неповторимом стиле, но его гидра пока прятала голову. Однако Ладуса что-то тревожило: какая-то деталь или общий поворот смысла. Во всём этом чувствовалась логическая несостыковка. Оно не желало складываться с чем-то, что он уже слышал ранее. Но разобраться во всех этих нагромождениях — Персей ногу сломит…

Ладус решил отложить это в уголок под табличкой «на ясную голову». Если таковая наступит.

И остался недоволен собой: это была уже вторая мысль, которую он за последний час не смог додумать. Как бы сказал Док: «теряешь хватку».

Каллистрат пошёл на корму давать какие-то указания, а атлант остался на носу разбираться в своих мыслях.

Трирема плыла. Солнце палило. Ваал-на приближалась.

Чем больше она становилась и чем меньше в невидимых часах оставалось песка, тем сильнее было чувство, что всё происходящее нереально. Ладус смотрел на необъяснимое природное явление, на монстра из водной стихии, и отказывался верить, что такое возможно. Он знал, что бывали извержения, хоронившие под собой города, что землетрясения и цунами могли стереть с лица земли целые государства, а пылающие камни с неба — уничтожить цивилизацию, но это… Это не укладывалось в привычную картину мира и выглядело инородно, противоестественно, дико. Словно жульничество жрецов с зеркалами, пока он не разобрался, как они работают.

Тишина кончилась вдруг, воздух пронзил удар: то ли под дых, то ли гонга. И сразу исчез. Как будто и не был звуком.

Гребцы вытащили вёсла из воды. Времени не осталось: сейчас наступало.

Что-то плюхнулось в воду: по обеим сторонам от носа упали два якоря. Корабли слева, корабли справа встали, остальные подтягивались.

На борту началась суматоха, матросы забегали. Ладус отошёл к башне и прислонился к стене.

— Ну вот и всё. Давай попрощаемся, что ли. На всякий случай.

— Принципиально отказываюсь участвовать в подобных сентиментальных ритуалах! К тому же прощаться с тобой не намерен.

— Вот как? Или ты меня и ТАМ достанешь?

— Достану, достану, остановимся на этом эвфемизме.

— Ну тогда до скорого. В каком бы то ни было виде.

— Держи хвост пистолетом.

Последнее было непонятно, но Ладус не стал уточнять. Он открыл глаза и посмотрел на небо. На высокое, неизмеримо высокое небо, которое простиралось над его головой. И внутри у него родилось и начало разгораться чувство…

Вторичности.

Небо было абсолютно ясное: вблизи стало видно, что от Ваал-ны исходит водяной пар, а не облака. И это чистое небо, и их экспедиция, и даже его жертва — всё вдруг представилось ему утомительным спектаклем, который он уже где-то смотрел. И сюжет его был избит и известен: герой умирает, герой воскресает. А потому — стоит ли бояться?

Суда выстраивались одной длинной дугой, подковой, внизу которой находилась трирема атланта. Корабли на периферии разворачивали носы к центру, срединные же были направлены прямо на Ваал-ну.

Одновременно послышалось хлопание ткани, парусиное флюханье, и один за другим корабли стали сбрасывать паруса. Обнажённые зеркала засияли на солнце. Армада заблистала и запрыгала лучиками, каждая мачта вспыхнула отражённым огнём — пока ещё только солнечным, не другим.

Синий цвет из зеркала на корабле Ладуса должен был обратить его в свет, а остальные зеркала собирали и направляли вспышку в Ваал-ну единым сгустком. По крайней мере, так гласила официальная версия плана.

Вот каждый корабль замер и отзеркалил пространство. Вот матросы кончили возиться, и палубы опустели. Вот стало тихо.

— ПОРА, — прозвучал голос отовсюду, но совсем негромко, и даже немного грустно.

Ладус глубоко вздохнул, повернулся и начал карабкаться по лестнице. Сердце отсчитывало ступеньки. Он взобрался наверх, встал на самом краю башенки и увидел себя.

Из зеркала на него смотрел молодой человек чуть больше тридцати лет, в синем хитоне, подпоясанном белым ремешком. Каштановые волосы падали на исчерченный морщинами лоб. Секунда — и лицо его озарилось улыбкой. Сзади него из океана поднималась водяная толща бесконечного ужаса.

Атлант оборотился и упёрся взглядом в своего извечного врага.

Нет, это была не волна, и даже не Ваал-на. Это был хаос. Воплощённая неправильность, нелогичность. Ошибка, нарушающая космос мироздания, звёзды которого надо было спасти. И он сделает это. Он положит этому конец. Навсегда.

Он отщёлкнул крышечку перстня, высыпал содержимое и зажал крошку в кулаке.

Зеркало сзади него стало проникать воздух синим цветом.

Ладус стоял и впитывал свет. Между ним и синим сиянием не существовало никакой разницы. Ведь он был светом, а свет был им. Они едины. Неделимы. Вечны.

Ладус открыл ладонь.

Свет проник его.

Он сделал шаг назад. Ещё один.

И тут мир вспыхнул, запылал, взорвался — и разом кончился. Навсегда?

⎯⎯⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀

Ψ

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⎯⎯

I sail to the moon I spoke too soon And how much did it cost I was dropped from The moonbeam And sailed on shooting stars…

⠀⠀

Глава XV. Самый умный

Sail us to the moon

Sail us to the moon

«Sail us to the moon».

Док перестал завывать, говорил внутренний голос.

«Поплывём-то мы поплывём, но вот если и дальше правду от лжи отличать не научимся, то судьба у нашего корабля одна — килем кверху. Не подвергать действительность критическому анализу — что может быть легкомысленней? Если твоя карта не соответствует территории, то первым делом ты сжигаешь карту. А не идёшь перекапывать территорию. А по поводу происходящего у меня две гипотезы: либо нас кто-то серьёзно водит за нос, либо бессчётное количество носов мотает в разные стороны, но в каждом из них прослеживается одна и та же рука.

Всегда на гнозе, твой Юд».

Юд?

У внутреннего голоса… ЕСТЬ ИМЯ?

Сперва Док, теперь Юд — что там внутри в голове, сходка из односложных имён? Те, кто подлиннее, не прошли избирательный ценз? Ещё и «Лад» от Гая можно вспомнить — в ту же корзину.

Вакханалия подсознания — чудеса, да и только.

Кстати, про чудо: как там оно в итоге вышло?

Что-то непонятно.

Но вроде получилось. А может, и нет. Пока слишком мало свидетельств в ту или иную сторону. А как их вообще собирать, эти свидетельства? Тоже неясно.

Загадки, одни загадки.

Почему нельзя было создать прозрачный мир, где всё просто и ясно? Где нет этих необъяснимых всплесков, отражений, иллюзий, шумов?

Как бы это можно было реализовать? Ну скажем, создать такое метапространство, куда каждый мог бы перенести свою личность. И там жить. Думать, чувствовать, свершать открытья. Выстроить этот мир под себя, без проблем, без лжи, без разрушительного хаоса. Чистые, прямые линии, музыка сфер. Вот это была бы утопия…

Но нет: ничего нового под солнцем не появилось. Вокруг всё та же ослепительная реальность. Сейчас надо будет открывать глаза и в очередной раз идти спасать мир, потому что сам он себя спасти не в состоянии.

А если не открывать? В конце концов, Посейдон дал нам свободу воли. Хочешь — иди, не хочешь — под солнышком валяйся, пока другие работают. А то и лежать, и пойти — вот было бы отлично…

Нет, это как-то нетипично. Обычно так не делается. Хотя когда это было — «обычно»? И для кого?..

Кто вообще спасал Атлантиду?

Лад?

Юд?

Док?

Дай ответ — не даёт ответа.

Если долго всматриваться в псиные мысли, то в ответ они начнут всматриваться в тебя. Но где же? Что ж молчишь ты? Док, Док, для чего ты меня оставил?.. Дай, что ли, лапу на счастье мне!

Только напомню, что счастье — иллюзия. Никакого счастья нет и быть не может. Официально запрещено. Разве что в узраче, взмиге, захозяе — и, боже, в каких ещё только невозможных, несуществующих словах.

Расползлась, зараза. А что, если весь язык такой будет? «Глокая куздра будланула бокра, и хрюкотали зелюки, как мюмзики в мове…» Нравится вам так, сектанты? То-то.

Ваал-на бежит, Ваал-на с волною слита…

Что же с ней такое произошло? Дайте подумать.

Там был какой-то план, который мог сорваться тысячью разными способами. Ну а что? Гениальные планы обычно только такими и бывают. Иначе бы это было слишком скучно. В чём же он состоял?

— Да, расскажи, пожалуйста, всё с самого начала.

Новый голос. Кажется, знакомый. Но не из обычных обитателей головы. Вот только не получается вспомнить, принадлежит ли он врагу или другу. И где здесь правда, а где ложь. И чей нос тут виляет рассудком.

Вспомнить план проще, ведь всё началось… с занавесок.

Да, этот момент так и стоял перед глазами: занавеска падает и опускается волнами… На столе лежит зеркало. Ваал-на — зеркало. Здесь явно прослеживалась связь…

В первый же вечер его погрузили в Ваал-ну, да так, что отличить её от Ваал-ны реальной было совершенно невозможно. На пустом месте возник полноценный мираж, иллюзия присутствия — и погрузился он туда через зеркало с непременным синим цветом. Это была почти магия, но только… магии не существовало. А значит: подобную вещь можно воспроизвести.

Дальше возник закономерный вопрос: как именно уничтожить Ваал-ну? Научный консенсус Атлантиды (или жреческий заговор) предлагал использовать свет. Но ведь был и ещё один очевидный вариант: огонь. А на острове стоял вулкан, и в глубине его кипела раскалённая лава. Что, если создать иллюзию из вулкана — и направить её на Ваал-ну? Это была идея, озарение. А остальное уже — дело техники.

— И как же ты всё осуществил?

Вот это было довольно мозгодробительно. Сперва необходимо было разобраться, возможно ли это вообще. И как работает в деталях. Понятно, что библиотека — лучшее место для старта. Там нашлось много материала по зеркалам, причём очень хорошо структурированного, словно кто-то специально его заранее подготовил.

Из свитков выяснилось, что для создания «проекций» требуются: зеркало, как источник синего цвета, и «якорь». Последний помещают в необходимое место и берут с него немного материала, чтобы затем, уже при запуске проекции, обратить этот материал под воздействием синего цвета. Так возможно транслировать любое пространство в радиусе мили от якоря. Всё, что нужно — это направляющая воля, слитая с синим. А дальше можно сконцентрироваться на желаемом аспекте — визуальном, акустическом, температурном — и воплотить его в проекции.

Настроившись исключительно на пересказ фактов, мозг как будто освобождался от морока, — но одновременно с этим и терял свободу, возвращаясь к оковам нормальности.

— Всё это очень интересно. Но как же тебе удалось изготовить якорь, поместить его в вулкан, запустить проекцию?..

Для того понадобилась некоторая интеллектуальная и конспирологическая сноровка, но в общем и целом это было довольно просто. Подумаешь, лемма Евклида.

Якоря изготавливают так: берут любой цельный материальный объект, просвечивают синим цветом и помещают в желаемое место. Однако есть одно условие: среда должна слегка его разъедать. Так вместе с частичками высвобождается и синий цвет. На разведывательных кораблях, которые утонули в Ваал-не, видимо, были заготовленные якоря из известняка или чего-то подобного: их легко вымывает вода.

Но для якоря, необходимого для предприятия, надо было найти иной материал. Внутри жерла вулкана находилось обсидиановое озеро, но были и трещины, поэтому якорь мог как удариться об обсидиан и остаться там же, так и провалиться в самую лаву. Поэтому в гончарную мастерскую поступил заказ на изготовление яйцевидного ядра из огнеупорной глины с кварцевой крошкой: такой материал мог днями сопротивляться высоким температурам — как было написано в одной инструкции по изготовлению огнеустойчивых якорей. Но и образовавшиеся от удара микротрещины под воздействием тепла постепенно бы деформировали керамическую болванку, так что оба варианта в конечном счёте годились. Материю бы разъело.

Просветить якоря синим цветом удалось с помощью слухового зеркальца. А закинуть в вулкан — посредством катапульты. Ну а сама активация не была проблемой: зеркало с синим цветом уже имелось, оставалось только обратить материал и направить проекцию в Ваал-ну — раскалённую пылающую лаву. А чтобы не сгореть, активизировать температурный фактор только в самом конце.

Что, собственно, и вышло.

Или нет?

— Вышло, вышло. Можешь не волноваться, — обладатель голоса, кажется, улыбнулся.

— Да я и не волнуюсь, — то ли произнёс, то ли подумал Ладус и открыл глаза.

Знакомое место. Высокий потолок, белый свет из окошек, пустые известняковые стены — больничная палата! Это правило такое, что после длительного забытья надо обязательно в ней просыпаться?

Ладус повернул голову, ожидая увидеть собаку. Но вместо морды упёрся взглядом в красивое лицо, обрамлённое синей жреческой тогой. Ещё секунда, и он вспомнил, что лицо зовут Каллистрат. Оно улыбалось.

— Рад, что ты наконец очнулся. Всё-таки миновали уже сутки, и я начал волноваться.

Ладус рывком приподнялся на ложе.

— Как всё прошло? Что случилось? Почему я здесь?

— Тише, тише, не волнуйся. Сперва выпей вот это.

Каллистрат протянул ему бронзовый кубок с мерцающим эликсиром. Ну точно: ничего нового под солнцем. Ладус приложился и опустошил его в один присест. В первый раз он впечатлился им сильнее. Привык к чудесам, не иначе.

В голове прояснилось, в тело вернулся стержень.

Ладус поставил кубок на столик, за секунду перебрал в уме десятки неимоверно важных вопросов, которые следовало задать немедленно, но с языка слетел другой, вырвавшийся из сердца:

— Где Док?

С лица жреца смахнули улыбку.

— На реабилитации. Он получил изрядную долю облучения, ему надо восстановиться.

Внутри открылся глубокий пустой колодец, вниз полетело ядро.

— Но с ним всё будет в порядке? Он будет жить и… функционировать как раньше?

— Будем надеяться на лучшее. Но все мы смертны. — Каллистрат внимательно смотрел на него. — До известного предела…

— Где он?

— На маяке.

Внизу раздался всплеск, колодец прикрыли крышкой. Маяк всё-таки место силы, внушает надежду. Но как же это теперь, без пса?..

Ладус по привычке помассировал веки пальцами. Но язвительных комментариев не прозвучало. А на его попытки их куда-то услать темнота отвечала лишь тишиной, пустотой. Для чего ты покинул меня?..

Атлант незаметно смахнул ненужную влагу, Каллистрат деликатно молчал.

— Что… — Ладус прокашлялся. — Что произошло после? Я помню, как направил проекцию. Помню, как ступил на середину. А дальше…

— Всё прошло по нашему уговору. Доски были подпилены. Ты провалился внутрь и потерял сознание. Видимо, подвергся облучению, но совсем немного. Если бы я знал, что ты задумал, то бы, конечно, перестраховался. Но ты же мне ничего не рассказал.

Жрец смотрел на атланта, но в его взгляде совсем не было осуждения. Напротив, в глазах сверкали весёлые искорки. Словно им двоим удалась какая-то невероятная шалость, о которой взрослые ничего не подозревали.

Ладус посмотрел на стену напротив и подивился, что жрец так открыто говорит о прямом обмане верховного в присутствии незанавешенного зеркала. Или всем уже и так всё известно?

— Да, прости, я не мог рисковать. План был и так слишком сложным. Всё могло сорваться…

— Это я понял.

Каллистрат продолжал лукаво смотреть на него. И тут Ладус осознал, что прямо сейчас проговорил весь план, пока был в забытьи. Возможно, не всё он высказал вслух… А может, и всё? Нет, кажется, только технические детали. Без интриг, связанных с ваальцами. Уже лучше.

— Ну и что же Ваал-на?

Каллистрат белозубо расплылся.

— Её больше нет. Ты её уничтожил.

— Не… не может быть!.. — Ладусу не хватало слов. — Неужели всё получилось?

— Да. К счастью для всех.

— И как же? Как это произошло?

— Ну, все люди спрятались от облучения в трюм, даже через зеркала смотреть на уничтожение было слишком опасно. Поэтому я не видел в точности, как всё происходило. Да и никто не видел. По крайней мере, из живых… людей, — Каллистрат сделал паузу. — Расскажу о своих ощущениях. Воздух был натянут как струна. Колоссальное энергетическое поле сдавило грудь так, что невозможно вздохнуть. А сквозь щели пробивалось такое сияние, что глаза пришлось прятать в ткани. Всё продолжалось пять-десять минут. А затем разом отпустило. Мы вышли наружу. Штиль. Ровная морская гладь. И только пар высоко-высоко в небе.

Ладус почувствовал, как переполняется, захлёбывается чем-то лёгким, воздушным, простым — счастьем.

— Так это значит, всё? Атлантида спасена? Мы… победили?

Взгляд Каллистрата подёрнулся матовой плёнкой, но он улыбнулся:

— Да, Ладус. С этой угрозой покончено. Наверное, ты… победил.

Можно было сформулировать и получше, учитывая, что атлант рисковал жизнью, но Ладус почти не обратил внимания. Его захлестнула Ваал-на. Точнее то, что от неё осталось: чистый пар, растворяющийся в безоблачном небе. Он сделал это. Он смог.

В каком-то полусне атлант встал с кровати, подошёл к раковине и опустил лицо в холодную воду. Влага оживляла, обновляла его, готовила к новой, следующей жизни — прямой, понятной, простой. Где правда и ложь подобны свету и тени. И где серый цвет хитрости перекрашивают в синие тона мудрости.

«Ну тогда и красный давай — из тупой исполнительности в бордовый отваги, чего ребят обижать», — заметил ни к urbi, ни к orbi внутренний голос. Или теперь его следовало звать Юд? Но Ладус и ему обрадовался как родному. Если бы ещё Док был с нами…

— Когда мне можно на маяк? — Он повернул мокрое лицо к Каллистрату. — Что вообще сейчас происходит в городе?

— Пойдём, мне надо ещё кое-что тебе рассказать. — Жрец встал и направился к двери.

— Почему нельзя здесь?

— Увидишь.

Ладус пожал плечами. Одежда была при нём, чувствовал он себя относительно бодро. Его здесь вроде бы ничего не задерживало. Но покидать скорлупу больничных покоев было всё равно неуютно.

Они вышли и зашагали по коридорам, тускло освещённым искусственными факелами. Ладус здесь не ориентировался, но, кажется, они шли не в зал Посейдона. Куда тогда? В проходах было совершенно пусто.

— Так, а что в Атлантиде? Народ ликует?

Жрец помедлил.

— Частично, да.

— В смысле? Они не рады, что Ваал-ны больше нет и острову ничего не угрожает?

— Рады, конечно, — Каллистрат что-то обдумывал, закусив губу. — Видишь ли, Ладус, никто ещё не знает, что ты… жив.

…

— Что?!

— Да, об этом известно только мне и очень узкому кругу лиц. Мы с охранниками забрали тебя с корабля, когда стемнело, и отвезли сюда в строгой секретности.

— Но… зачем?

— Тому есть причины.

Фантастика. Опять двадцать пять, та же формула: понятное солнце + понятная тьма = серая зона безумных хитросплетений.

— Этому есть какое-то логическое объяснение?

— Да.

— И какое же?

Каллистрат серьёзно посмотрел на него, как будто сомневался, можно ли доверить атланту такую тайну.

— Воспользовавшись суматохой, из тюрьмы сбежали сектанты. Те, что напали на нас. Никто не знает как.

Они свернули на какую-то маленькую черновую лестницу и стали наматывать углы, куда-то поднимаясь.

— То есть… — Ладусу было всё ещё трудно одновременно взбираться и разговаривать. — За мной охотятся?

— Не совсем.

— Мне что-то угрожает?

— Не то чтобы.

— Я должен отсидеться, пока моих врагов поймают?

— Не сказал бы, что это действительно правильная формулировка.

— Тогда какого чёрта?!

Каллистрат остановился у низенькой дверцы и посмотрел на задыхающегося от возмущения и подъёма атланта сверху вниз.

— Ещё минуту вашего терпения, господин Алорис, и любопытство ваше будет полностью удовлетворено.

Ого, как заговорил! Видать, и правда что-то серьёзное.

Жрец отворил створку и жестом пригласил Ладуса войти. Тот пригнул голову. Отодвинул занавеску. И вышел в полукруглую залу. Под ногами был красный ковёр…

Это же вотчина верховного! Только не с того бока. Вон и дверь в зеркальный кабинет. Но благовониями почему-то не пахнет. И лотосы не горят. Странно…

Каллистрат вошёл следом. Остановился в центре залы. О чём-то подумал. Затем зачем-то заглянул в кабинет — там было пусто. Что происходит?

— Извини, на всякий случай, а то мало ли… — в голосе жреца прозвучали какие-то непривычные нотки: то ли опаска, то ли… грусть. Он показал атланту на кушетку, а сам замешкался перед стулом, но так и оставил его пустым.

В прошлый раз здесь были девушки, вспомнилось Ладусу. Может, и сейчас?.. Он тут же отогнал нескромную мысль. Хотя почему нет? В качестве награды герою… Но нет, как это можно?.. У них же ещё и прав нет. Вот этим, кстати, и стоит заняться. Или что там сперва на повестке дня? Борьба с диктатурой?

— Ладус, произошло ещё кое-что… — начал Каллистрат таким тоном, что атлант немедленно собрал ворох мыслей в единый пучок. — Неизвестно как, но одно из зеркал — мы так и не поняли, какое, — отразило вспышку не туда, куда нужно…

— А куда? — сглотнул Ладус, уже предчувствуя, что будет чувствовать ответственность за произошедшее.

— К сожалению, в один из кораблей. Он вспыхнул и сгорел почти мгновенно. Его просто испепелило. Мы нашли только обуглившийся остов, да расплавленный металл.

— Какой ужас! — Чувство вины уже выныривало из глубины, и одновременно с ним росло какое-то страшное подозрение. Что-то во всём этом было не так: тишина, пустые коридоры, и даже факелы горели как-то приглушённо, словно и сами были виноваты… В чём?

Каллистрат подождал ещё, а потом произнёс:

— Верховный погиб.

Глава XVI. Взаперти

В одну секунду мир стал очень хрупким, как будто лишился опоры. Внутренние зеркала рассыпались осколками, но ум всё ещё хватался за рамы: возможно ли это? Гай Плиний Ша — всё..?

Не дав Ладусу опомниться, Каллистрат объявил, что в течение ближайших дней ему необходимо оставаться здесь безвылазно. Атлант всё ещё был не в состоянии говорить, и, не дожидаясь его реакции, жрец объяснил, что такие меры нужны не только для того, чтобы обеспечить его безопасность, но и для всей Атлантиды в целом: если сектанты и собирались нанести удар, то именно в этот турбулентный момент передачи власти. Поэтому пока следовало скрыть от атлантийцев то, что Ладус выжил. Властная верхушка обезглавлена, народ осиротел, время для переворота идеальное — если они и правда это задумали. Что-то в тоне жреца давало понять, что это серьёзно. Не серьёзней, конечно, чем волна-убийца. Сразив быка, тени не боятся: с самим Ваалом разобрались, теперь можно и последышей захозяить.

С языка уже готовы были слететь слова гордого протеста, но Каллистрат их опередил, добавив, что в это время Ладусу будет позволено пользоваться личной библиотекой и даже зеркалами верховного. Атлант так и застыл с раскрытым ртом. С такими привилегиями он бы тут и на месяц остался, не то что на пару дней.

На резонный вопрос, когда же его, пусть и приятное, но всё же заключение закончится, Каллистрат объяснил, что по традиции пост верховного жреца не может пустовать долее трёх дней. За это время оракулы путём сложных манипуляций с волнами, пророчествами и заветами предшественника должны выбрать нового, а затем торжественно объявить об этом во всеуслышание.

Пока жрец говорил, на Ладуса наконец снизошло понимание, кто может претендовать на место верховного — и от этой перспективы его сразу прошибло холодным потом. Не факт, конечно, но всё-таки первый среди равных, легендарный атлант, истребитель Ваал-ны… Нет, он, разумеется, собирался разобраться с местной диктатурой, но… как-то это всё больно скоро.

Слишком много потрясений зараз, так что Ладус выдохнул с облегчением, когда Каллистрат закончил и, пообещав держать в курсе обстановки, оставил его одного. Надо было подумать.

Спаситель Атлантиды растянулся на кушетке. Отключил чувства, включил логику.

Ваал-на уничтожена. Это Ⅰ. Сам он выжил. Это Ⅱ. Каллистрат его не предал, но обманул верховного, который при этом сразу погиб. Это Ⅲ. В данный момент Атлантиде может грозить внутренняя междоусобица из-за козней ваальцев. Это Ⅳ. А также не до конца разъяснённые проблемы вроде приливов и исчезновения рыбы — хотя они могли и сами разрешиться вместе с Ваал-ной. Это Ⅴ. Самого Ладуса могут выбрать новым верховным, а могут и не выбрать, и вообще неизвестно, не ворвутся ли к нему в любую минуту преторианцы с мечами наперевес. Это, собственно, Ⅵ — и достаточно.

Каждый из пунктов надо было обдумать детально, а по некоторым и что-то предпринять, подготовиться, но Ладус чувствовал, что у него не осталось ни капли сил на борьбу или интриги. Он перегорел. И решил пока побыть пассивным наблюдателем действительности, которая снова намеревалась стать немного, а то и совсем безумной.

Логика ушла в тень, вернулись чувства.

Острым резануло сознание вины: он знал, что та придёт, но удар от этого слабее не стал. Смерть верховного — на его совести. Да, Гай был мутным типом, и, возможно, хотел, чтобы Ладус принёс себя в жертву ради укрепления собственной власти, но… не сжигать же его за это заживо. Понятно, что здесь не было умысла, и всё эта какая-то трагическая случайность…

А если не случайность?

Что, если кто-то специально направил зеркало на его корабль?

Тогда вины Ладуса здесь как будто и нет. Но всё равно неприятно. Это необходимо прояснить. Предложить Каллистрату провести расследование? А если это… его рук дело?

Ладус поморщился, настолько всё опять запутывалось, усложнялось. В уютной больничной палате всё было проще. Даром что в бреду.

Нехватка Дока ощущалась настоящей фантомной болью. Мысли чесались на отправку. А получатель отсутствовал. И его даже нельзя навестить. И это, кстати, полноценное Ⅶ.

На этой цифре Ладус решил прервать внутренние дебаты (а то и запретить их вовсе) и переключиться с внутреннего на внешнее. А оно обещало быть весьма интересным.

В анти-атлантических интерьерах верховного могло прятаться всё что угодно. И Ладуса оставили здесь полноправным хозяином! Он, конечно, не собирался шуровать по углам, хотя бы из уважения к почившему, но позаглядывать в зеркала, пораскручивать свитки — это, как говорится, сам Посейдон велел.

Ладус отправился разведывать местность.

Из полукруглой гостиной, если не считать зеркального кабинета, вели ещё две двери. За одной обнаружилась спартанского вида спальня: ничего лишнего, голая функциональность. За другой оказалась библиотека.

Пара рядов невысоких шкафов, штабеля аккуратно сложенных свитков. Пустой письменный стол с видом на море. Удобное кресло. Идиллия.

По телу разлилось предвкушение чего-то неизъяснимо приятного. Как будто он получил заслуженную награду за свои подвиги — спокойную, интересную, понятную. Не то что девушки, с которыми Ладус даже толком не помнил, как правильно обращаться. Видимо, в его атлантическом прошлом эта тема не занимала сколько-нибудь приоритетных позиций. Или он просто старательно это забыл?

Он прошёлся меж стеллажей, вытащил наугад несколько рукописей. Какие-то научные выкладки, схемы, чертежи, в другом отделе — философские и теологические трактаты, чуть дальше — художественная секция. В целом, система ясна. Почему же это не хранится в главной библиотеке? Или Гай сделал копии важных артефактов, чтобы всегда иметь их под рукой?

Ладус положил взятые свитки на стол, уселся в кресло. Погружаться во что-то глубоко не хотелось, он поразворачивал то, другое, повыхватывал по диагонали, вдруг зацепился за броскую фразу про счастье, начал читать:

«Счастье — не поток и не круча, на которую надо взобраться, не путеводная звезда и не манящий мотылька огонёк. Парадокс в том, что счастье обретает смысл, лишь когда перестаёт быть целью. Счастье — это не пункт назначения, а способ идти. Это не награда за достижения, а топливо для них.

Нельзя построить дом на облаках, но можно возвести его на скале. Так и счастье — оно становится прочным только тогда, когда мы перестаём бояться его потерять. Оно служит фундаментом, а не флюгером, указывающим, куда бежать.

Подводя итог, ни атараксия, ни автаркия, ни иные концепции достижения внутренней гармонии не могут быть расценены как оптимальные, в отличие от философии попутствия, где баланс между душевным равновесием и открытостью новому опыту соблюдён в должной мере и полностью соответствует идеалу калокагатии.

Если бы существовал способ донести вышеизложенные соображения доступным языком до окружающих, то путь к достижению бессмертия был бы значительно упрощён.»

От последнего предложения брови у Ладуса поползли вверх. Он посмотрел на торец. Имя автора почти совсем стёрлось, просматривались только первые буквы: «ЛА…» Уж не сам Ладус ли?!

Но нет, это были явно не его идеи: про счастье он думал иначе. Да и о таинственной «философии попутствия» слышал впервые. А последний аккорд вообще звучал дико.

Ладус развернул свиток на начало и пробежал его целиком. Автор, видимо, принадлежал к эзотерическому лагерю. Смерть он считал одним из главных существующих зол и со святой яростью отстаивал необходимость бессмертия. Достичь его он предлагал посредством отделения разума от тела, причём совершенно не фокусировался на технических аспектах, прямо-таки сочась уверенностью, что оно будет изобретено — а то и уже, но говорил исключительно о сознании в пространстве вечности. Чтобы сохранить рассудок здоровым в таких уникальных условиях, надо было найти точку опоры, и у автора такая была. Он считал, что бессмертная душа должна «попутствовать». Под этим автор понимал смешение двух слов: «сопутствовать» — счастью, и «попустительствовать», потакать — опыту. Только при достаточном уровне попущения сознание могло сохранить себя и не слиться с «абсолютом» — набираясь опыта и храня память; и вместе с тем только при сопутствии со счастьем этот опыт вообще оставалось возможным приобретать.

«Бессмертие обещает быть многообещающим, дайте только дожить», — каламбурил внутренний — а то и бессмертный — Юд.

Несмотря на лёгкое противоречие с его взглядами, Ладусу понравилось. Логика прослеживалась чётко, и сами идеи подавались небанально, так что он решил, что в Гимнасии можно будет обсудить и это. Если, конечно, спецагенты потянут.

В дверь постучали. Ладус с неожиданной бодростью поднял голову. Но вместо очаровательной одалиски или вооружённого заговорщика (хотя зачем бы тому стучать?) на пороге стоял Секст с подносом наперевес. Пришла пора трапезы.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

После еды Ладуса сморило, к тому же спускались сумерки. Проснулся он только с рассветом следующего дня. Видимо, организму требовался отдых, чтобы полностью восстановиться.

Охранники приносили еду по часам. Новостей из внешнего мира не поступало. Ближе к полудню по гостиничному зеркалу (своё слуховое он оставил на вилле) с ним связался Каллистрат, но тоже не сказал ничего нового: в Атлантиде было траурно тихо, оракулы заседали, ваальцы не показывались.

Не теряя времени даром, атлант попутствовал в библиотеке. Он проглядел все полки, отмечая то, что может быть интересным или полезным. Затем сформировал приоритетный порядок — и погрузился в чтение.

Для начала он решил, что надо бы на всякий случай подготовиться к миссии верховного, а то чем Посейдон не шутит, и принялся просматривать выкладки и справки по Атлантиде в целом.

Чтение выходило занимательное.

В одном рулоне из мягкого пергамента он нашёл перечень необходимых материалов для подготовки к экзаменам на звание жреца. Там присутствовали и философия, и логика, и риторика, и астрономия, и геометрия, и даже музыка. И это была только первая проходная ступень. Потом жрецы получали специализацию.

Ладус уже некоторое время недоумевал, чем занимаются все эти служители культа в отсутствие Посейдона. Оказалось, все они были высококлассными специалистами — в своих областях.

В другом свитке давался хронологический список важнейших изобретений от начала эонов с краткими комментариями. Одним из первых стоял «Синий цвет», на который шли множество ссылок из следующих параграфов. Затем было множество понятных и непонятных названий, знакомых и нет. Но Ладуса особенно поразил пункт, озаглавленный «Климакрат»: оказывается, в Атлантиде научились управлять погодой и разгонять облака — вот что объясняло наличие вечного солнца. Принцип работы, к сожалению, не оговаривался, только эффект.

А на торце ещё одного свитка Ладус с удивлением обнаружил имя Харуция. В полемичной статье с броским названием «ПРОМЕТЕЙ НЕ ПРОЙДЁТ» оракул подробно расписывал, как важно, чтобы знание об «истинной технологической мощи Атлантиды» осталось доступным лишь узкому кругу посвящённых. Ибо для плебса, по его словам, оно было подобно острейшему мечу в руках несмышлёного ребёнка. Он рекомендовал усилить «пропаганду Посейдона» по всем фронтам, а в конце даже выступал с революционной идеей, предлагая всем первосольным оракулам поголовно проводить «выборочную коррекцию памяти синим просвечиванием», чтобы те окончательно забывали, что существование Посейдона — лишь прикрытие.

Ах вот оно что! То есть Харуций не просто притворялся — он на самом деле верил в Посейдона. Его полубезумие удивительным образом объяснилось. Да и Ладусов страх тоже — перед сумасшедшим-то!

Но надо признать, в этом поступке сквозила определённая красота. Мужество полной самоотдачи. Перфекционизм до костного мозга. И это вызывало подлинное уважение. Ладус пообещал себе, что обязательно пожмёт ему руку (если не испугается).

После непродолжительного обеда атлант перешёл к главному блюду: изысканиям о ваальцах. В свитках пришлось покопаться, но в итоге он всё-таки что-то да обнаружил и по обрывкам, по клочкам составил независимую картинку.

Бог Ваал действительно приплыл откуда-то с варварских краёв, из дикого далёка. Мифологическое коллективное сознание по обыкновению наделило его рядом всевозможных несочетаемых функций: он был божеством и вод, и неба, и солнца, и бурь, и плодородия, и войны, и вообще всего сущего, так что молиться ему можно было по любому поводу, и даже в случае сердечных неурядиц, ведь при нём безотлучно состояла жена — воплощение любви, богиня Астарта. Часто он являлся в образе быка, а на досуге метал молнии — ну чистый плагиат олимпийского громовержца.

Но в Атлантиде культ Ваала приобрёл свою специфическую окраску. Бог стал для сектантов истинным Хозяином, повелителем солнца и владетелем неба, которое противопоставлялось воде, где хозяйничал Посейдон. Секта начала обрастать последователями. Внутри им так промывали мозги, что это отражалось даже на языке — в него начинал проникать хаос. Термины, которые Ладус уже слышал, были лишь общеизвестные цветочки, внутри же зрели настоящие ягодки. Но запротоколировать речь истинных ваальцев так и не получилось. В пергаменте было сказано, что один её звук может деформировать сознание, а потому записывать и передавать её строго воспрещено. Выглядело это сомнительно — как будто комитет по контролю общественных настроений не смог их как следует проработать и решил прикрыть собственную неудачу банальным запретом.

Вообще, тайна живучести этой маргинальной секты, на которую были спущены, кажется, все государственные структуры, оставалась необъяснимой. Ловкий у них главила, наверное, раз так петлять умеет между струй. Хотя кроме нападения и побега из тюрьмы, они ведь ничего особенного и не предприняли. Может быть, жрецы просто параноят почём зря?

Ладус ещё долго шелестел свитками, но больше ничего важного не обнаружил. Спина совсем затекла. Темнело. Глаза начали слипаться. Он решил напоследок почитать что-нибудь лёгкое и отправиться спать.

Под руки попалась пьеса некоего Профана под заглавием «Тучи» (игра с классикой стала очевидна немедленно, и Ладус выдал автору парочку баллов авансом). Сатирический замысел в целом повторял известную комедию Аристофана, но в актуальном контексте. Ладус читал и только диву давался, как пергамент такое терпит, и почему его ещё не сожгли.

Юный Страстотерп, архетип наивного идеалиста, хочет стать жрецом, чтобы в служении Посейдону познать мудрость. Но проходной экзамен ох как непрост, и наш герой с треском проваливается. Причём валит его не кто иной, как верховный жрец — Кай (тут Ладус почти подавился попиваемой поской). Несчастный юноша в отчаянии начинает взывать к известным ему богам. Но те остаются глухи, а на чистом небе внезапно появляются тучки (их озвучивает хор). Они несут истинное знание и обещают открыть его герою. Но тот не успевает произнести и словечка, как рядом возникают напуганные жрецы и с радостью принимают его в свой клуб, лишь бы он избавил их от дурной погоды. Страстотерп соглашается, даёт тучам отбой, а сам приобщается к посейдонову культу. И с удивлением узнаёт, что — вот те нате! — внутри всё не так, как снаружи. Посейдон давно покинул жрецов за нерадивость, а сами они только ленствуют да пируют. А Кай, главный манипулятор, интригует и обманывает, лишь бы не потерять власть. Разочарованный Страстотерп с треском хлопает храмовой дверью и хочет вернуться к тучам, но те обижены на него и не внемлют его молитвам. Тогда он решает сжечь молельню, где в это время как раз пьянствуют жрецы, тем самым послав тучам сигнал. Кончалась пьеса так:

Страстотерп

О боги, боги! Предали меня, ⠀⠀⠀Оставили наедине с лжецами. ⠀⠀⠀Иль может быть, я сам их предал?.. ⠀⠀⠀О горе, горе мне! Как жить? Ответь, о небо! ⠀⠀⠀Но что ж! Вот факел пламенеющий, он всё исправит! ⠀⠀⠀А вы расплатитесь, кудесники разврата, ⠀⠀⠀За ложь и за грехи — горите же огнём!

(поджигает молельню)

Жрец ⠀⠀(высовывается из окна)

Ай-ай-ай-ай!

Страстотерп

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Пылай, мой факел! Тучи, возвращайтесь!

Жрец

Что делаешь, безумец?

Страстотерп

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Как что? Я со стеной ⠀⠀⠀Молельни вашей тонкий диалог веду.

Второй жрец ⠀⠀⠀(изнутри)

Ай-ай! Кто храм наш поджигает? Горе нам!

Страстотерп

Тот самый муж, которого вы обманули.

Кай ⠀⠀⠀(из окна)

Да кто ж обманывал тебя, любезный?

Страстотерп

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Ты же первый! ⠀⠀⠀Зачем вы бога вашего кощунством опятнали? ⠀⠀⠀Как смели за луною вы присматривать?

(отходит подальше)

Ваш бог ушёл за горизонт и память не оставил. ⠀⠀⠀И такова цена бесчестья. Знайте же.

Дом рушится. Но горизонте появляются тучи, но их заволакивает дымом.

Хор

Уходим же отсюда поскорее! ⠀⠀⠀Здесь нечего ловить и негде плавать…

Хор и актёры покидают орхестру.

⠀

Ладус отложил свиток. Он очень надеялся, что автора самого не сожгли после таких пьесок. Хотя одно наличие подобной крамолы в священных стенах храма уже поражало — или верховный просто оставил это в качестве сувенира? Разумеется, после того как растворил сатирика в синем цвете.

Полный свитковых впечатлений, атлант провалился в глубокий и бескартинный сон.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

Следующие утро и день Ладус провёл в зеркальном кабинете.

Как пояснил ему Каллистрат во время утренней связи, огромное количество артефактов объяснялось тем, что изображение могло передаваться только через пару одинаковых зеркал. Таким образом, верховный получал доступ ко многим уголкам Атлантиды из одного места.

Для возникновения звука по зеркалу надо было постучать, для передачи картинки — приложить ладонь. Ладус перемещался от одного к другому, заглядывал, слушал, проникал (пока только образно: способ, которым верховный умудрялся выходить из зеркал, он ещё не освоил).

Некоторые были заблокированы с той стороны, многие давали только картинку, но большая часть позволяла и то и другое. Здесь были зеркала общего вида (улиц, форума, площадей и проч.), парадных вестибюлей вилл и дворцов, храмовых залов, а также разных важных учреждений (сенат, суд, казначейство и проч.), и ещё личные (почти все отключённые напрочь).

Сначала попалось изображение из какого-то храма: безмолвная толпа стояла и слушала бесконечную речь неизвестного Ладусу жреца, которую вкратце можно было резюмировать как «спасибо Посейдону за нашу счастливую жизнь». Но излагал он её гладко, ловко, избегая прямой лжи. Церемония была вроде как траурная, но с толикой робкой надежды, намекающей, что при правильном боге всё будет только лучше, только веселей.

Затем Ладус надолго провалился в заседание сената, где, соревнуясь в красноречии, с трибуны выступали ораторы из разных партий, ссорясь ввиду предстоящего роспуска из-за смены верховного и пытаясь заключить перед выборами выгодные коалиции. Вот где кипела жизнь! А так и не скажешь, что от них ничего не зависит. Ладус попытался высмотреть Терпандра, но первый патриций, видимо, был занят чем-то другим.

Между тем атлант всё хотел найти зеркало, связанное с тайной полицией или с оракулами, но те, видимо, были заблокированы.

А единственное работающее индивидуальное зеркало вело в кабинет к префекту претория. Тот сидел и чистил оружие. В своём красном золоте он выглядел как разодетый павлин, чудо в перьях. В то время как его бравые ребята, не жалея живота, стоят на страже и предотвращают кровавый заговор, он у себя в кабинете тогу просиживает… Хорош начальник, нечего сказать.

Ладус подумал, что начинает мыслить почти как верховный — то есть так, словно уже обладал неограниченной властью. С этим всё-таки надо было пока поаккуратней, а то мало ли что. «А то что? Не выберут? Так мы и следующего подсидеть можем», — резал Юд как ни в чём не бывало.

Одно из зеркал транслировало дамбу. Ладус в течение нескольких часов посматривал на неё и фиксировал, как прибывает вода, доходит до подножия — и остаётся на том же уровне, у основания свай. Кажется, жизнь налаживалась. Должна была. Иначе ведь не бывает.

В дверь постучали. На пороге возник Каллистрат.

— Оракулы вынесли решение. Объявление в полдень.

Вот и наладилась. Или?..

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

Атлант шёл за жрецом в зал Посейдона и не мог сдержать досады. Понятно, что все эти меры предосторожности были правильны и уместны, но всё же — а не слишком ли много чести этим сектантам? Что они вообще могут? Паланкины грабить? В узраче слюну пускать? Ладус совершенно не понимал, зачем ему обмотали голову какой-то полупрозрачной тряпкой и напялили бесформенный плащ тёмно-синего цвета. Всё равно ведь все скоро узнают, что он жив. Так ради кого маскарад?

Каллистрат рассказал, что сейчас в зале соберутся жрецы, а затем главный оракул объявит о решении, кто же станет следующим верховным. Посторонним, даже из охраны, присутствовать не разрешалось, поэтому Каллистрат настоял, чтобы ради безопасности Ладус пока не раскрывал инкогнито. Атлант пофыркал, но подчинился.

Огромные дубовые двери стояли нараспашку. Лестница бурлила народом. Вдоль стен вытянулись как никогда суровые краснотуничники. Синие тоги одна за другой вступали в зал.

Каллистрат с обмотанным атлантом не мешкая прошли внутрь и встали под ближайшей к Посейдону колонной. На них оглядывались с интересом. Поползли шепотки.

Но зал и так был уже почти битком, прямо как в первый незапамятный день, и через несколько минут двери плавно затворились. Время пошло медленнее. Воцарилась тишина.

Вместо стука сердца Ладус отсчитывал, как пульсировала жилка на лбу, которую неудобно сдавливала ткань. На счёте сто тринадцать откуда-то сбоку показался Харуций. Вышел в центр. Встал перед ликом Посейдона, спиной к нему, лицом к залу — и вознёс глаза к небу.

— Живите долго и процветайте, жрецы Атлантиды!

По рядам прокатился ответный гул.

— Благие вести нисходят на нас в светлый полдень! Оракулы зрят суть. Время не терпит нужды.

Глубокий рокот исторгался из чёрной бороды и уходил куда-то в сводчатый потолок. Ладус внимал ему и не мог отделаться от мысли, что слушает человека, добровольно подвергшему себя частичной амнезии, чтобы лучше выполнять свою работу.

— Ваал-на низринута в небытие. И то победа. Великая милость. Посейдон даровал — жить!

«Вот как! Не знал, что у нас такой звучный псевдоним», — добавил Юд.

— Но то, что открыто не всем, да будет узнано многими! Атлант, первый из равных, гарант и хранитель мира, Ладус Алорис — жив! Посейдон спас его.

Зал разом вздохнул, заволновался и пошёл рябью перешёптывающихся толков. Кажется, для всех это была настоящая неожиданность. А Ладус с трудом удерживался, чтобы всё его внутреннее единство не превратилось в один плюющийся сарказмом внутренний голос: «Посейдон спас» — это ж надо!

Не дожидаясь, пока шум уляжется, Харуций продолжил:

— Но и то, что ведомо лишь оракулам, да будет достоянием всех!

За секунду тишина стала гробовой.

— Верховный жре… — начал оракул.

Синий сгусток вылетел из глаза Посейдона и врезался ему в затылок.

Глава XVII. Наискось

Харуций дёрнулся, изогнулся, застыл — и рухнул лицом в пол.

Ещё секунду зал пребывал в оцепенении. А затем сошёл с ума.

Тишину разорвали крики. Кто-то ломанулся к дверям, другие на помощь оракулу, иные рухнули на пол.

Каллистрат схватил Ладуса за руку и рванул за колонну. Припечатав атланта к мрамору, он прикрыл его своим телом. Мимо мелькали синие тоги.

— Что это?.. — на «было» воздуха не хватило.

— Оно, — бросил жрец, и всё сразу стало понятно. Ваальцы.

На том конце зала зарябило красным. Столкнулись два потока: выбегающие жрецы и вбегающие преторианцы.

К голым рефлексам возвращался характер, и Ладус начал немного оттеснять Каллистрата в сторону, но тот только крепче вдавил его в колонну. В руке жреца откуда ни возьмись возник статокс.

Рядом на пол грохнулся плечистый детина и, распутывая тогу, всё бормотал: «Посейдон, помоги! Посейдон, помоги!»

«Ещё одна жертва добровольной амнезии», — отстранённо подумал Ладус. Творившееся безумие словно находилось по ту сторону зеркала. Разум не поспевал за происходящим.

Вопли паники сменились рублеными выкриками. Судя по звукам, краснотуничники очищали зал от людей. В ситуацию возвращалось чувство контроля.

Каллистрат аккуратно выглянул из-за колонны. Его рука твёрдо сжимала статокс и совсем не дрожала. Другой, очень холодной, он всё ещё держал атланта.

— Можно, — спустя полминуты произнёс он.

Они выступили из-за столпа.

У двери всё ещё была давка. На полу и у колонн виднелись синие тоги. Ребята в красных хитонах браво патрулировали пространство, размахивая статоксами направо-налево, но никак не находя цели.

Каллистрат рысью подбежал к Харуцию, вокруг которого нависал сине-красный кружок. Ладус не отставал ни на шаг. Растолкав людей, жрец присел возле оракула, его уже перевернули на спину.

С первого взгляда было видно, что тот мёртв. Остекленелые глаза смотрели в потолок без всякого смысла. Рот был безвольно раскрыт.

Ладус в ужасе отвёл взор.

Каллистрат встал, обернулся к преторианцам и крикнул:

— Там! Стреляли оттуда! За мной, — и побежал к статуе Посейдона.

Пока нижняя губа бога отъезжала вниз, рядом собралось с десяток краснотуничников.

— Вперёд, живо! — крикнул жрец и бесстрашно вбежал в темноту.

Ладус, пропустив парочку бравых ребят, сунулся следом, попутно срывая ткань с головы.

— Давай наверх, ты слева, ты справа, — приказывал Каллистрат, махнув на приставные лесенки, ведущие к выпуклым очам Посейдона. Двое гвардейцев послушно стали карабкаться по ступенькам.

— А зачем? — спросил какой-то жрец, вбежавший за всеми. — Там же всё равно никого…

— Проверьте, что там есть! Обыщите!

В коридоре становилось всё теснее. В приоткрытую пасть вбегали всё новые люди.

— Зеркало пробито, — прокричал гвардеец на правом оке. — Дыра по центру. Больше ничего.

— У меня чисто, — раздалось с левого глаза.

— Ясно, — сказал Каллистрат и на секунду задумался. — Значит, так! Вы, пятеро, — он показал пальцем на ближайших преторианцев со статоксами наготове, — прочешите коридор, затем осмотрите ротонду и балкон, тщательно и осторожно. Марш! Ты, — он ткнул на поджарого молодого бойца, — беги, скажи командованию, чтобы закрыли все входы и выходы и расставили стражу, они не могли успеть уйти. — Гвардеец опрометью кинулся прочь. — Вы все, остальные, сопровождаете меня и атланта в мой кабинет.

— И я? — спросил безымянный жрец.

Каллистрат что-то прошептал в его адрес (Ладусу показалось, что это было «умри») и, взяв атланта за локоть, зашагал к выходу. Надо отдать ему должное, в чрезвычайных ситуациях он действовал не менее чрезвычайно — грамотно и умело.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

— Вот навалилась-то кручина, тоска-печаль — грусть! — ой-йо-йо-йушки мои, как же оно так-то, как же так. И ведь видный-то какой — мужчина в самой, так сказать, кондиции, а вот — раз, и упал, и больше не проснулся. Ой, горе-то какое! И за какие такие грехи…

Бурдук всё причитал и причитал. Каллистрат сидел за столом и барабанил о чём-то по поверхности. Ладус молчал.

Время от времени в кабинет заглядывали краснотуничники и отчитывались о том, как проходит обыск. В ротонде и на балконе никого не нашли. Значит, злоумышленники успели спуститься на нижние этажи. На резонный вопрос, не сбегут ли те через зеркала, Ладусу пояснили, что таких технологий не существует (как же тогда это проворачивал Гай?). Двери на улицу заблокировали на вход и выход. Здание прочёсывали сверху донизу. Но никого подозрительного обнаружить пока не удалось. Каллистрат мрачнел всё более: получалось, это был кто-то из своих, больше некому.

— А ведь как резво-то вышло, как ловенько, — не унимался Бурдук. — Тяк — и в темечко! Я даже моргнуть не успел, а он уже…

— А чем это его? — спросил Ладус.

— Статокс, — отрезал Каллистрат.

— Я думал, он только парализовать может.

— Доработанный. С приставкой «vita». Заряд повышенной концентрации, плюс обращённый синий цвет. Лишает витальности за секунду.

— Глядь — и жизнь прошла, да поле перешла…

Ладус переваривал услышанное.

— То есть вы хотите сказать, — медленно начал он, — что всё это время, когда мы ходили по улицам, стояли перед толпой, в любой момент нас могли…

— Нет, конечно нет, — с досадой перебил его Каллистрат. — Подобные технологии не раздают кому попало, и на форуме их не купишь. Они на строгом учёте, а сам процесс подзарядки очень трудоёмкий. Короче говоря, едва ли это наши голодранцы, сбежавшие из темницы.

— Кто именно может получить доступ к такому оружию?

Каллистрат нервно потёр подбородок.

— Жрецы. Агенты. Префект, разумеется. Некоторые высокопоставленные патриции.

— Так. Уже хорошо.

— Но возможно, его просто у кого-то украли.

И снова плохо.

В дверь постучал очередной преторианец. И оказался их начальником.

— Префект претория, находящийся при исполнении своих…

— Достаточно, — Каллистрат поднялся. Обошёл стол. Встал нос к носу с коренастым краснозлатотуничником, оказавшись на полголовы его выше. — Витокс.

Жрец протянул ладонь. Префект левой рукой вынул из-за пояса статокс, только подлиннее: с какой-то насадкой.

— Он не заряжен.

— Не заряжен или… разряжен? — жрец подозрительно сощурил глаза, затем поднёс конец витокса к носу и несколько раз втянул воздух. Префект стоял навытяжку, на его лице не читалось никаких эмоций.

— Вроде чисто, — Каллистрат разочарованно выдохнул и вернул витокс хозяину. — Полный список обладателей оружия до завтра мне на стол.

— Есть!

— А также находящихся в храме.

— Слушаюсь!

— Как обыск?

— Производится.

— Свободен.

Префект махнул белым плащом и был таков.

«Этакий солдафон и своё отражение укокошит, ему только прикажи», — заметил Юд где-то в дальнем уголке сознания. Основная же часть осмысляла тот факт, что в тесном мирке атлантического безумия стало на одного подозрительного субъекта больше.

— Зачем носить с собой незаряженный витокс? — задал он самый логичный вопрос, существовавший в природе.

— Протокол, — бросил через плечо Каллистрат, усаживаясь обратно. — К тому же есть ещё способ, как…

Но тут дверь распахнулась, и в комнату влетел Терпандр. Его светлые волосы слиплись от пота.

— Убийство главного оракула! И в самом храме!.. Да ещё и после верховного — кошмар, преступление! Докатились. Вот при мне бы такого… — первый патриций осёкся, видимо, поняв, что это таки именно при нём.

— А ты тут откуда? — Каллистрат глядел на него с прищуром.

— А как же ж? Нового верховного хотел встретить! С полным, так сказать, апломбом! С честью, с толком, короче…

— Ясно, — кивнул жрец скорее даже не ему, а себе. Ладусу показалось, что в его глазах на секунду вспыхнула ярость — и тут же погасла.

— Да ты присаживайся, сюда, вот так, что же, в ногах правды нет! — суетился Бурдук.

Патриций уселся рядом, заметил Ладуса, протянул руку.

— Атлант, моё почтение! Я на тебя ставил. Сработал на ура. Не подвёл. Так что же, — он обернулся к остальным и чуть ли не хлопнул в ладоши. — Что делать-то будем, жрецы Посейдона? Народ ждёт.

— Последний денёк, батюшки, что за наказание.

— Надо проконсультироваться с оракулами, — медленно произнёс Каллистрат. — Бурдук, приведи.

Круглый жрец встал и, мелькая ладошками, выкатился за дверь.

Каллистрат посмотрел на Терпандра тяжёлым взглядом.

— Цикл нельзя прерывать. Ты же понимаешь?

— Одно дело, да. А то не зацикливаться... Так и моментик можно — словить.

В последнем слове патриций выразительно подчеркнул первый слог — и даже произнёс его особенно, через «а», с растяжкой.

Каллистрат не отпускал его глаз.

— Лавры не достаются тем, кто пробежал марафон и умер.

Патриций, в отличие от жреца, улыбался и совсем не походил на свою обычную ленивую версию.

— Ясно-ясно. Зато на них почиют те, кто не повторяет за всеми, как попугай.

— Но сейчас-то слышен только вороний грай.

— А ему и рай — не рай. Согласен на ad.

Перестрелка закончилась. Противники замолчали. Воздух дымился.

Все слова были вроде знакомые, но при попытке проникнуть в их смысл Ладус чувствовал, как его мозг начинает деформироваться, словно от речей ваальцев. Может, это они и есть?

— Извини, отвлеклись на своё, — обратился к нему Каллистрат. — Давний спор властей предержащих, ничего интересного. — Его пальцы забегали по краю стола быстрее обыкновенного. — Тебе этого, возможно, пока не понять, но фигура верховного жреца определяет… многое. А для многого она определяет — всё.

Он встал и порывисто прошёлся по комнате. Его тень мелькала в напольном зеркале на лапах.

На несколько минут в кабинете повисла напряжённая тишина.

А потом дверь отворилась, и на пороге возник призрак. Почти бестелесный старик, высохший и прозрачный, оправил на себе синюю тряпку и ступил внутрь. Бурдук вертелся сзади:

— А вот сюда, сюда, пожалуйста, — он выхватил стул, — садитесь, никак, притомились поди, из зала-то к нам спускаться, вот так.

Старичок опустился на стул и оглядел собравшихся выцветшими зрачками.

— Додона, — проскрипел он, встретившись с атлантом глазами. Ладус почтительно склонил голову.

— Первосольный оракул и старожил, каких не припомнить, — добавил Бурдук.

— Что говорят оракулы, Додона? — Каллистрат стоял, опёршись на стол и скрестив на груди руки. — Кто новый верховный?

Старик пару секунд доходил до вопроса, а потом медленно открыл рот:

— Мысли грустны понапрасну, не готов ли нам указ. А когда бы знать, то и за изнанку самую заглянуть бы рады. Но завеса приоткрылась для упавшего зазря. Бо есть речено, но не нам то зрячить, не глядеть. То бы в полный го-о-олос, — он не то шепелявил, не то свистел, не то плавился изнутри.

«Новый верховный — Ваал. Попрошу расписаться», — сказал Юд и покинул деформированное сознание. Но в этот раз Ладус с ним не вполне согласился: это была не деформация — то была музыка, древнее, чем значение слов.

— Понятно. Харуций им ничего не сказал, — перевёл с оракульского на человечий Каллистрат. — Обычно так и бывает.

— Как же нам-то тогда? Без отца, аки сироткам безродным, — взвыл Бурдук.

— А чем я не отец, м? — выпятил грудь колесом Терпандр. — Может, и я на что сгожусь?

— Может, и сгодишься. Но не в этой жизни, — осадил его Каллистрат и снова обратился к Додоне. — Я так понимаю, вам нужно теперь выбрать нового главного оракула. Сколько это продлится?

— Маясь в неге предсказаний, не увить венок с конца. Изведать ответ, что дружен с небесною волей. Волны знают, но понеже толк напутствием объят. То на иды считать, не чаять.

Оракул ворожил как по писаному. Магия речи была и в том, как он это произносил: без интонации, плавно и отрешённо.

Но смысла в ней по-прежнему не обнаруживалось. Однако Каллистрат кивнул:

— Значит, почти месяц, а то и дольше. Что ж, — он посмотрел на остальных, — я думаю, это всё. Премного благодарен.

Он показал Бурдуку на оракула и дверь.

Додона медленно поднялся, начал поворачиваться и на полуобороте вдруг упёрся бельмами в Ладуса.

— Пуст, кто волей рока не заслуживал юдоль. Нить тонка, а лира многострунна. Обрести себя елика суть да в свете обращённом…

Прошелестев эти звуки, он погас, опустился и побрёл к выходу.

Каллистрат молча развернулся, прихватил что-то со стола, подошёл к окну и исчез за занавеской.

Никто не решался заговорить.

Слова старика словно просветили Ладуса синим цветом. Срезонировали с чем-то отложенным на потом, или наоборот — уже разрешённым. Пророчество! После уничтожения Ваал-ны он и не думал о нём, полагая то исполненным, устаревшим, но сейчас оно словно выплыло из тени памяти в другом освещении: «…обретёт себя и спасётся… — …да в свете обращённом…»

Об этом необходимо подумать. Но как о таком думать, логическому аппарату было совершенно непонятно. И ладно бы, это было просто туманно сформулировано, но нет — это же была чистая эссенция интуиции, хаос догадки.

Бурдук сдал оракула охранникам и вернулся в кабинет.

Каллистрат, уже оказавшийся за столом, дождался, пока тот сядет и отохается, а затем как ни в чём не бывало продолжил:

— Итак, господа. Диспозиция следующая: без главного оракула невозможно выбрать верховного жреца, а произойдёт это только через месяц. Место же верховного не может пустовать дольше трёх дней. Народ ждёт, когда появится серебристый дым, чтобы поприветствовать нового владыку. Если этого не произойдёт сегодня, это будет означать, что они, — жрец сделал выразительную паузу, чтобы ни у кого не осталось сомнений, кого он имеет в виду, — своего добились. Мы не можем этого позволить. А значит, остаётся только одно решение.

Он замолчал. А потом все трое мужчин одновременно посмотрели на атланта.

— Я? — услышал Ладус свой голос. Он уже понимал, к чему клонится разговор. Он уже знал, чем это кончится. Но внутри всё ещё металась робкая надежда: а может, обойдётся?

— Нам нужен a.i. Им станешь ты, — сказал жрец.

— AI? — переспросил Ладус. Знакомая аббревиатура, вот только вспомнить, что она означала, не получалось.

— Ad interim, — пояснил Каллистрат. — Исполняющий обязанности верховного — на этот месяц.

— Но… почему я? — умирала последней надежда.

— Ну а кто же ещё, — патриций встал и хлопнул его плечу. — Ты у нас легенда, больше некому. Я бы ещё мог, да вот, уже…

— Какое счастье! И подумать только! Так мудро, и с таким тактом, конец — делу венец! — прыгал вокруг Бурдук.

— Ну вот, сейчас тебя и назначим, — поднялся и Каллистрат.

Внутри у Ладуса звенело на несколько голосов, но ни один из них не говорил внятно. Всё пошло наискось. После убийства Харуция моральная готовность к тому, что его выберут верховным жрецом, дала трещину. Но, как и в случае с миссией по спасению острова, отказаться он просто не мог.

Каллистрат подошёл к атланту вплотную и глубоко заглянул ему в глаза.

— Ты нужен Атлантиде. Сейчас.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

Ладус брёл по рыбным внутренностям тёмного коридора, что вёл наверх храма. Жреческая свита чуть подотстала. У него было немного пространства для размышления. И ещё меньше времени…

Его только что объявили верховным жрецом a.i. в зале Посейдона. Испуганная кучка синих тог, которая была заперта в нём уже пятый час, приветствовала его истовей, чем в первый день. И затем их наконец отпустили. Обыск был закончен. Никого не нашли.

Жаровня лунного камня возожглась серебристым дымом. Народ дождался. И теперь жаждал воздать ему честь.

Внутри у Ладуса осталось совсем мало места. Словно пространство черепной коробки сузили и ужали до крохотного чуланчика, в стенки которого билась свободная мысль: на волю, на волю…

Это просто шок. Слишком много событий. Перебор с потрясениями, только и всего.

Шаги давались почти с таким же трудом, как и мысли.

Впереди замаячила дверь комнаты фазанов. Эх, сейчас бы навернуть парочку!.. А не вот это вот всё.

Он вошёл в круглую стеклянную ротонду, уже полутёмную в сумерках. За ним последовали жрецы. Снаружи что-то жужжало.

— Выйди и поприветствуй их сам, — сказал ему Каллистрат. — Они хотят видеть тебя.

Ладус на негнущихся ногах подошёл к окну и вышел на балкон. Гудение мух стало громче. Он приблизился к парапету. И мухи взвились, возопили, взорвались воплем восторга — где-то там внизу, на волнующейся людской массой площади.

Не думая, механическим жестом атлант вскинул руку и почти было протянул её вперёд, к солнцу, которое как раз краснело над линией горизонта.

Но так и застыл со сложенным локтем.

Потому что рядом с солнцем, там, где чистая линия моря должна была переходить в ясную бесконечность чистого неба, очень далеко и очень тихо, но ни от кого не таясь и ничего не смущаясь, плыли одна за другой тёмные-тёмные тучи.

Глава XVIII. Тризна

«Ну, нам ещё тут не хватало дешёвой пьески…»

Это был последний сознательный всплеск, который бултыхнулся внутри. А потом всё словно погасло, выключилось, стало ненастоящим. Ладус без мыслей вернулся в ротонду, лёг на кушетку и закрыл глаза.

Через несчитываемое время чёрного забытья глаза раскрылись.

Атлант был у себя. То есть в спальне верховного — или это уже у себя?

Реальность, данная в ощущении, снова казалась вменяемой, настоящей. И даже немного обыденной.

Рядом на стуле лежала его одежда: неизменный хитон, белый пояс, тёмно-синий плащ, в котором он проходил весь вчерашний день ради маскировки. Оттенок был точь-в-точь как у тоги Гая, только без серебряных швов. Что ж, раз он теперь верховный жрец-на-месяц, почему бы не сделать плащ постоянной частью своего гардероба?

Ладус оделся и вышел в красную гостиную. Два охранника по обеим сторонам проёма вытянулись во фрунт.

— Вольно, — бросил он им по привычке.

Из-под двустворчатых дверей зеркального кабинета виднелась узкая полоска синего цвета.

Ладус подошёл и взялся за ручку.

Внутри спиной к нему стоял Каллистрат напротив зеркала в дальнем конце комнаты. Из стекла исходило синее свечение, но присутствовало ли там что-то ещё из-за фигуры жреца было не разобрать.

Ладус кашлянул. Каллистрат обернулся. Зеркало мгновенно погасло.

— А, доброе утро, — улыбнулся стоящий. — Как спалось на старом месте в новом качестве?

— Уместно качественно.

Жрец покривил рот и обошёл стол.

— Присаживайся, там теперь твоё место. Я распоряжусь насчёт завтрака.

Верховный a.i. разминулся с ближайшим помощником и сел за стол. Ничего как будто не изменилось. Просто теперь он стал самым важным человеком в государстве, только и всего. Но границы обладаемой власти ещё надо было прощупать: здесь по обыкновению могли скрываться подводные камни — или надводные волны.

Каллистрат вернулся, сопровождаемый свитой краснотуничников с подносами и кувшинами в руках. Ладус и так уже привык, что его всё время обслуживают, но теперь это словно дополнительно подчёркивало его статус — и, чего там, было приятно.

«Какое примитивное чванство! Это не наш уровень», — проснулся Юд.

Считает ли внутренний голос неуместным само чувство, или же ему просто маловато было слуг, осталось неясным. Ладус принялся за еду.

Тут же за завтраком Каллистрат ввёл его в курс дела относительно новых обязанностей. Оказалось, верховный жрец не должен совершать ничего, что могло бы нарушить «естественный ход вещей». Каллистрат советовал проявлять как можно меньше инициативы и больше наблюдать, чем действовать. Кроме того, необходимо было присутствовать на всех официальных мероприятиях, загадочно молчать и при обращении к Посейдону закатывать глаза к небу (как-то очень сомнительно, что Гай этому следовал). В общем, Ладус был разочарован. Вместо всевластного орла получалась какая-то синекура. Временный заниматель кресла, не более того. Впрочем, с этим можно было работать: изменчивому миру, как известно, свойственно прогибаться под неизменной волей.

Обозначив фактуру, Каллистрат перешёл к конкретике. Самой животрепещущей темой, понятное дело, были ваальцы. Новостей с острова и от спецагентов не поступало — все новости случились вчера. Ладус настоял, чтобы расследование убийства Харуция проходило под его особым контролем (хотя пока и не очень понимал, в чём этот контроль будет выражаться). Жрец-помощник пожал плечами и протянул верховному два пергамента.

Это был отчёт от префекта: списки обладателей витокса и присутствовавших в храме на момент убийства. Звёздочками были обозначены пересечения. Ладус взъерошил волосы. Были отмечены всего пять имён: Каллистрат, Бурдук, Терпандр, Крат и сам префект (скромно написавший лишь свою должность — хотя по имени к нему и так никто не обращался). То есть практически вся вчерашняя кабинетная компания, за исключением Филозофа, который единственный был и жрец, и агент одновременно. М-да, список подозреваемых выходил пугающе… близким.

Впрочем, витокс могли ещё и украсть, или же преступник попросту ушёл незамеченным. Ладус пробежался по списку держателей уникального оружия. Кроме уже отмеченных, там были парочка сенаторов и патрициев, с десяток спецагентов, несколько неизвестных атланту жрецов, убитый Харуций, мёртвый Гай, ещё какой-то доктор, — в общем, целая когорта имён, и каждый мог оказаться связан с сектантами или быть обворован ими.

Стоп-стоп, вчера же все жрецы были в храме! Атлант ещё раз всмотрелся в строчки и заметил маленькие плюсики напротив имён четырёх неизвестных ему жрецов — но чем те отличались от звёздочек, было непонятно.

Молодой верховный выразил надежду, что комитет по контролю общественных настроений уделит каждой персоне надлежащее количество внимания. Многоопытный жрец заверил его, что иначе и быть не может. Его начальник усомнился и сказал, что это надо будет проверить. Его помощник возразил, что это не стоит его времени. Первый не согласился. Второй замолчал.

Перехватив инициативу, Ладус немедленно распорядился наградить всех причастных к устранению Ваал-ны: прежде всего гончаров и инженера-подъёмника, затем стекольщиков, корабелов, преторианцев, а там и всю посейдонову рать.

Закончив с общественным, он перешёл к личному и спросил, можно ли сегодня забрать Дока. Пёс не выходил из головы — и оттого, что он в неё давно не входил, ей чего-то недоставало. Но Каллистрат сказал, что тому на восстановление нужно ещё три дня. И все эти дни у новоявленного верховного были плотно расписаны. Так что даже для сентиментального визита на маяк не было времени. Атлант пожал плечами и смирился: три дня всё-таки не три эона (кстати, новый эон уже пошёл или ещё нет?)

Пока Ладус гадал и взвешивал вероятности, Каллистрат рассказывал, что ждёт его сегодня вечером и как там надо себя вести. А затем велел собираться. Покои бывшего верховного запечатывались: такова была его воля. А отменить её мог только истинно избранный верховный, что к атланту, увы, пока не относилось. Вот и обнаруживались пределы власти — даже покойник умудрился его ограничить.

Впрочем, Ладус уже соскучился по своему госпицию и с облегчением покинул место отражений, призраков и синецветных загадок.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

Кипарисы стояли как солдаты, прямыми шеренгами, словно в почётном карауле. И окружали широкое холмистое поле — Рощу Памяти. Именно сюда, за городскую черту, стекались со всех концов паланкины жрецов и патрициев. Усталое атлантическое солнце, исполнив положенный полукруг, медленно возвращалось к горизонтали.

Паланкин верховного жреца миновал цепь преторианцев — остальные стояли в нескончаемой очереди на досмотр — и подплыл к подножию возвышающейся каменной плиты. К двери подбежали гвардейцы, по периметру расположилась конная охрана. Ладус откинул занавеску и ступил на землю.

Над ним синело чистое-чистое спокойное небо. Признаков (или призраков) облачных химер не было и в помине — Ладус и сам уже не был уверен, не привиделись ли они ему вчера от усталости.

Воздух полнился терпким запахом кипарисов и ароматом полевых трав — цветущая жизнь бок о бок с урочищем усопших.

Атлант повернулся и посмотрел на главного усопшего, хозяина мёртвых.

Харуций лежал на каменном возвышении головой к востоку. Снизу виднелся только профиль: суровое лицо с закрытыми глазами, обрамлённое чёрной бородой. Его тело облегали ветки кипариса и мирты. Смотреть на поверженного оракула было тяжело.

К месту погребения тянулись фигуры в синих и белых тогах, многие с траурными обвязками или поясами, но одеваться целиком в чёрное никто не рискнул — это бы уже смахивало на диверсию или по меньшей мере провокацию.

Ладус не заметил, как к нему подошёл Каллистрат, тронул за рукав:

— Пройдёмся пока.

Они обошли каменную плиту и зашагали по дорожке, высаженной деревьями. Сзади на почтительном расстоянии тянулся бравый охранный эскорт.

— Роща Памяти, — в задумчивости сказал Каллистрат. — Можно ли представить что-то более противоположное их убеждениям…

Ладус промолчал. Он не хотел сейчас начинать разговор про ваальцев. Это место им совершенно не подходило.

Впереди на пригорке стоял небольшой храм с круглой дырой в середине купола. За кипарисами мелькали редкие статуи и одиночные колонны. Но склепов, стел или надгробий совсем не было.

— А где же всех хоронят? — вопрос слетел с языка так, как прозвучал в голове.

— А их и не хоронят, — также просто ответил жрец.

— Развеивают над морем?

— Нет. Увидишь.

Ладус мысленно пожал плечами. Атлантида уже приучила его, что увидеть действительно лучше всего.

— А какие у Посейдона представления о загробной жизни?

Каллистрат покосился на него с непонятным выражением глаз.

— Ни загробной жизни, ни какого-либо посмертного бытия не существует, Ладус.

— Это официальная версия? Или только для внутреннего употребления?

— Да, это общая позиция. Ибо жизнь не делится на до и после, на «в» и «за». Жизнь — это линия, а не пунктир. А смерти как идеи попросту… нет.

Они уже довольно далеко ушли от мёртвого Харуция, и Ладус не мог просто показать на него и выиграть спор.

— Но как же…

— Все умершие продолжают жить — в памяти.

Ладус поморщился от банальности объяснения. Хорошее утешение приготовили жрецы для какой-нибудь вдовы с малолетними отпрысками или матери над телом убитого сына…

Но Каллистрат вдруг продолжил:

— Синий цвет — это память времени.

Атлант вопросительно посмотрел на него, но тот надел загадочное выражение под девизом «увидишь». Ладус решил отложить вопросы и критику до окончания обряда. И почти сразу ему вспомнился таинственный автор «философии попутствия» с его неколебимой верой в…

— А вы никогда не пытались сделать так, чтобы люди… не умирали?

Каллистрат серьёзно посмотрел на него.

— Это как раз связано с тем, что я хотел тебе показать.

Он воздел руку и плавно махнул ею вбок (видимо, тыкать пальцем в подобных местах было неприлично). Чуть в стороне Ладус увидел несколько мраморных обелисков, стоящих один за другим, причём каждый следующий был немного выше и шире предыдущего, а последний, самый большой, словно вбирал в себя все остальные. Всего их было семь.

Они свернули с дороги и приблизились к композиции.

На низком обелиске была выбита цифра Ⅵ. На последнем Ладус увидел знакомую, но так и не прояснённую __.

— Узнаёшь? — спросил жрец.

Ладус судорожно задумался, что он здесь должен узнать. Кого в его жизни было семь? На лоб — то есть на ум — приходили только морщины. Или разве ещё…

— Атланты, — выдохнул он.

— Да, они первые. — Каллистрат смотрел на обелиски, словно прозревая само время. — Кому это удалось.

В этот раз Ладус всё понял и без дополнительных вопросов.

— Но цена оказалась слишком высока, — прошептал он.

Жрец молчал.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

Густая толпа окружала погребальный алтарь, на котором лежал утопавший в зелени оракул. Стояла полная тишина. Все наблюдали, как верховный жрец медленно восходит по ступенькам к изголовью покойного.

Ладус замер и посмотрел на Харуция. Первый человек, встретивший его в Атлантиде. Оракул, знавший больше, чем кто-либо (и ещё больше забывший). Суровый чёрный бородач, тиран и хозяин. Покойся вечно — в мире и памяти.

Он наклонился к нему и, задержавшись у самого воскового лица, запечатлел символический поцелуй на его устах. Поймать последний вздох покойного — в этом была какая-то древняя, идущая из глубины веков красота.

Ладус медленно спустился и стал рядом с жрецами. И почти в ту же секунду тело Харуция вспыхнуло со всех четырёх сторон и утонуло в пламени.

В нос ударил запах смолы и ладана.

Ложе Харуция начало опускаться, уходить куда-то внутрь чёрной плиты. И когда последние языки огня лишь едва виднелись над стенками, из глубины камня раздался синий цвет и высветил собою пространство. Синяя аура повисла над постаментом. И через миг исчезла. Всё кончилось.

«Смерть придёт, и у неё будут твои глаза…» — печально молвил Юд.

Ладус попробовал переспросить, что имеется в виду, но внутренний голос по обыкновению не ответил. Кажется, это был первый раз, когда тот говорил не в саркастическом тоне. Удивительно…

Но в этот раз комментарий Юда не помог разобраться в произошедшем, а скорее запутал его. Ладус пытался соединить увиденное и услышанное: мертвецов в Атлантиде не хоронят, а сжигают и просвечивают синим цветом, который, в свою очередь, является «памятью времени». Атланты пытались победить смерть, но при этом пожертвовали собой — чтобы жил он, Ладус. А самой идеи смерти не существует в коллективном сознании. Как-то это всё… не укладывалось.

Один за другим люди потянулись назад, где на открытой поляне стояли длинные столы с кувшинами вина. Чтобы начать, ждали только верховного.

Ладус медленно приблизился к месту возлияний, всё ещё продолжая сортировать ворох идей и смыслов. Никого не замечая, он прошёл вдоль всей линии и встал во главе стола, лицом к храму, сзади которого пламенело красное закатное солнце. Ему подали полный фиал.

Верховный жрец и первый атлант воздел чашу к небу.

И тут из храма, из самого его центра, через круглое отверстие вырвался сгусток, вспышка синего цвета немыслимой концентрации, взмыл в небо и разлился над островом единым куполом, аурой памяти, музыкой сфер.

И Ладус сразу понял, что так в последний путь проводят Гая Плиния Ша.

И ему, как и всей Атлантиде, стало ясно: новый эон начался.

Глава XIX. Гимнасий

Свежим солнечным утром, с чистой и бодрой головой, временный верховный жрец Атлантиды Ладус Алорис, по совместительству легендарный атлант и первый из равных, а теперь ещё и героический устранитель Ваал-ны, гроза ваальских заговоров (ладно, это ещё в будущем), покачивался в паланкине и предвкушал. Давненько он не брал в руки кости!

Каллистрат донёс, что в стане философов-спецагентов чуть ли не вой, а то и прямой саботаж — почти диалектический бунт! Установка на антисчастье не помогла никому вычислить сектантов и получить желаемое вознаграждение, но зато принесла вполне ожидаемый результат: их стали ненавидеть в народе. Кто-то растерял учеников, кого-то прекратили кормить задарма, а иных и вовсе, игнорируя их попытки сослаться на чужие грехи, побили камнями. Никому не нравилось быть несчастливым. Оно и понятно.

Поэтому Ладуса срочно вызывали в Гимнасий на экстренное мировоззренческое совещание. На повестке дня стояло счастье. И оно же плескалось в груди у атланта: он ждал этого долго. Дождался.

Попетляв по улочкам и миновав центр, паланкин замер у невысокого мраморного здания с портиком и изящной колоннадой на входе. Вокруг стояли оливковые деревья. Воздух переливался птичьими голосами. Всё пело о счастии.

— Ядрён Платон, приехали! — показался между колоннами Крат. — Ну наконец-то.

— Заждались? — Каллистрат выглянул из соседнего паланкина.

— Не дождёмся! Как дарёного коня зубы…

«Видимо, потому, что в них не смотрят», — сдедуктировал Ладус и вышел из кабинки.

Филозоф суетливо подошёл к ним, отмахнулся от охраны и повлёк верховного с помощником за собой. Его грязная лысина не блестела на солнце.

Перед порталом Ладус замедлился, а потом и вовсе остановился. Над дверьми стояла надпись: «Познай самого себя». Он как-то и не вспоминал об этой ключевой для Сократа максиме и теперь задумался, есть ли разница между познанием и обретением себя. И если нет, то нельзя ли просто пойти по стопам древних?

«По следам древних прошло уже столько народу, что за ними — одна распутица», — заметил Юд.

«Или проторённая тропа», — возразил Ладус.

«Или вытоптанное безземелье», — не остался в долгу Юд. Надо же, не стерпел, что последнее слово оказалось не за ним.

— Ладус, ты чего там? — окликнул его Каллистрат, и атлант очнулся от внутренних распрей.

За портиком открылся широкий перистиль. В центре двора пара десятков юношей, в отличие от лысины их патрона блестящих от масла, совершали гимнастические упражнения. Слышались выкрики и звуки борьбы — под успокаивающий аккомпанемент журчащего фонтана.

— Давайте-давайте, сейчас не до калокагатии, от неё всё равно один «кал» остался, — подгонял их Крат, обходя двор. Каллистрат морщился.

Они вышли на другую сторону перистиля, миновали ещё один портик, спустились по истоптанным ступенькам, и за увитой виноградом аркой жрецам открылся полукруглый амфитеатр. С каменных скамеек на вошедших воззрились спецагенты-философы. И разом загалдели. Ладус спускался между рядами и не разбирал слов, но ловил настроение — общего несчастья. Бедняги измотались и вправду. Но кто ж их просил продаваться…

Верховный жрец занял место на кафедре и поднял руку. Не так быстро, как хотелось бы, но в зале без крыши наконец установилась тишина. Ладус для пущего эффекта ещё немного подержал руку, а затем начал:

— Уважаемые философы! Понимаю ваше недовольство. Понимаю, как вам пришлось тяжело. Что уж, эта неделя была нелегка для всех нас, — он сделал паузу, чтобы до всех дошло — хотя эти ребята и так должны быстро соображать. — Но я хочу, чтобы вы знали: всё это было не зря! Да. Ваша мировоззренческая уступка и даже, возможно, репутационная жертва способствовала миру и процветанию Атлантиды во веки веков! И ничто из этого не будет забыто…

На этом месте ожидались аплодисменты, но зал почему-то молчал. Кажется, для двуличных конформистософов речь звучала чересчур политической, если не сказать популистской. Ладус сменил тон:

— С сегодняшнего дня можете снова проповедовать что хотите. В допустимых пределах, разумеется. Однако держите ухо востро: ваальцев всё ещё не поймали. Премиальные за них остаются в силе. А вам я немедленно распоряжусь выделить особую надбавку — за моральные страдания.

И зал разразился аплодисментами. Вот так надо вопросы решать.

Вернув расположение аудитории, Ладус перешёл к тому, зачем, собственно, и явился:

— А теперь, прошу вас, выскажитесь: что нового за это время вы поняли про счастье? Какие выводы извлекли для себя? Быть может, изменились ваши взгляды? Или пришла на ум новая концепция? И в чём же таки счастье, если угодно, состоит?

Первым встал Крат.

— Буду краток. Без счастья туго.

И сел. В зале раздались редкие смешки, многие одобрительно кивали. Никто не спешил проявлять инициативу.

Тогда из угла сцены выступил Каллистрат:

— Позвольте мне сказать пару слов. Пусть я и не был участником вашей операции, однако события последних дней ещё раз подтвердили мою уверенность в правильности философии эвдемонизма. Посмотрите на этого человека! — И жрец широким жестом распахнул руку на Ладуса. — Он рисковал жизнью — и спас остров. Он мог отказаться взваливать на себя эту ношу — но стал верховным. Каждое его решение, каждый следующий шаг в чём-то его ограничивал, лишал пространства и свободы, но вместе с тем вёл вверх и вперёд — к цели. И каждый из нас знает, что это была за цель. Счастье. Первый атлант как никто стремится к счастью, со стороны мне это видно особенно хорошо. Но истинное счастье обретается не в результате, оно — в процессе, в удовлетворённости от него. И потому он продолжает идти — на благо всем нам.

«Если это была попытка лестью обратить нас в свою веру, то она… Нет! Только не говори, что ты купился!» — неистовствовал Юд, пока Ладус пытался отыскать, а в чём, собственно, оратор не прав — и не находил.

— Позвольте! — из первого ряда встал лощёный философ с животом, вываливающимся из тоги. — Здесь было высказано суждение, что путь к более высокому месту в иерархии связан с ограничениями. Однако чем больше власти имеет человек, тем легче ему получить доступ к удовольствиям, и тем разнообразнее они становятся. Что, если уважаемый всеми нами атлант просто стремился к своему полному удовлетворению? В таком свете его «счастье» выглядит вполне…

— С чего вы взяли, что он вообще к чему-то стремился? — раздался резкий голос из заднего ряда от человека со слежалами волосами и суровой линией рта. — Может быть, каждый раз, когда надо было сделать выбор, он просто следовал долгу? Бесстрастно выбирал путь? И не позволял счастью зависеть от внешнего мира.

— Счастье — иллюзия! — взвизгнул какой-то тип в белом капюшоне, и амфитеатр потонул в гомоне и выкриках, а кто-то даже залаял.

Ладусу слегка подурнело оттого, что его личность и мотивы обсуждают так, словно его здесь нет. Но в каждой реплике как будто что-то было.

— А ну тихо! К порядку! — зычно выплюнул Крат, и зал постепенно успокоился. — Вы что, Сократа забыли? Как там папка говорил: добродетель — в знании, а что надо знать прежде всего?

— Гнозис! — выкрикнул тот же провокатор в белом, но на него замахали руками.

— Душу свою! — сам себе ответил Крат.

— Её не существует, — бросил рядом сидящий мужчина с остриженной бородой. — То есть отдельно от тела…

— Я попросил бы!.. — возмутился большелобый бородач слева.

Снова началась свара.

Но Ладус не хотел так просто отпускать столь важную мысль. Он поднял руки и несколько раз хлопнул в ладоши.

— А что это значит — познать самого себя? — спросил он, когда снова стало более-менее тихо. — Или даже… обрести?

Крат пожал плечами:

— Найти в себе истину. Она — и есть ты.

— Закон тождества, — скучающе добавил остриженный.

— Но разве истина — не универсальное понятие, единое для всех? — снова выступил Каллистрат и, видимо, хотел продолжить, но кто б ему дал.

— Истинная идея души едина для всех, — молвил большелобый и воздел палец. — Эйдос!

— Надо освободить Плерому! — вскричал белокапюшонный.

— Достичь атараксии! — донеслось с первого ряда.

— Автаркии! — раздалось из последних.

Ладус, кажется, поймал общий ритм и решил подбросить в топку дискуссии ещё идейку:

— Философия попутствия!

Внезапно все замолчали.

И посмотрели на верховного так, как будто он только что объявил себя Ваалом.

Ладус растерялся:

— Ну, знаете: сопутствовать счастью, пускать опыт… Нет?

На него смотрели большие, как блюдца, глаза.

Никто не говорил ни слова.

А потом философы один за другим начали подниматься и покидать залу. Медленно и не оглядываясь.

Последним встал Крат, покачался на носках, подумал, затем с хрипом плюнул под ноги, что-то пробормотал — и отправился за товарищами.

Внутри росло чувство какого-то катастрофического провала.

На плечо Ладусу легла рука Каллистрата.

— Давай сядем.

Они подошли к пустым скамьям. Сели.

Разум Ладуса отказался выдвигать преждевременные гипотезы о произошедшем. Поэтому решил просто слушать.

Каллистрат побарабанил пальцами по камню. Почиркал вокруг глазами.

— Предполагаю, что ты узнал об этой системе из библиотеки Гая, верно?

Ладус даже не кивнул, ждал дальше.

Каллистрат вздохнул.

— Видишь ли, в мире существуют такие идеи, с которыми до поры до времени лучше не знакомиться, а иногда — не знать их вообще.

Жрец снова сделал паузу, как будто подыскивая слова. Ладус пытался вспомнить, что такого было в этой концепции, из-за чего её…

— Создатель упомянутой тобой философии однажды чуть не уничтожил Атлантиду.

…

Ладус услышал глоток: свой.

Каллистрат слегка прищурил глаза, его взгляд затуманился.

— Это произошло за эон до Гая, меня тогда ещё не было. А нынешние старики как раз были нашего возраста или младше. Жил в Атлантиде один проповедник, имя которого время предпочло вычеркнуть из исторической памяти. Назовём его… Гвал. Так вот, этот Гвал, будучи философом, почти пророком, изобрёл собственную концепцию бытия, а потом пошёл ещё дальше… Раньше он был жрецом, но после скинул синюю мантию, чтобы целиком посвятить себя воплощению плана. Он был буквально одержим идеей бессмертия. Имея представление о технологическом потенциале Атлантиды и зная, что однажды победить — или хотя бы обмануть — смерть уже удалось, — жрец выразительно посмотрел на атланта, — он разработал особые приспособления в виде колец, хронофаги, надев которые можно было уйти в вечное время — или безвременье — и тем самым спастись от смерти.

Ладус никогда не замечал в себе сильного страха смерти, но сейчас всё его естество буквально возопило: «ДАЙТЕ КОЛЬЦО!»

— Но ты, конечно, понимаешь, — продолжил Каллистрат, — что нельзя просто так взять и стать бессмертным. По крайней мере, с первого раза. И изобретение Гвала, естественно, не было панацеей. А его «побочные эффекты» чуть ли не стали причиной вымирания нашего государства.

Он остановился, как будто не мог решить, стоит ли ему рассказывать дальше.

— Подробнее, — прохрипел Ладус, у которого пересохло во рту, — с самого начала.

Жрец ещё немного посомневался, позаглядывал атланту в глаза и наконец пооткрыл рот:

— Скажи, Ладус, ты уже понял, что на самом глубинном уровне делает синий цвет?

Вопрос прозвучал неожиданно. Синий цвет делал столько всего, что глаза разбегались: растворял вплоть до эйдоса, создавал проекции, служил проводником между зеркалами, просвечивал покойников… Ладус попытался вспомнить определение из свитка изобретений, но там давалась только общая расплывчатая характеристика, поэтому он решил просто процитировать Каллистрата:

— Формирует «память времени»?

— Нет. Он обращает время.

Атлант захлопал глазами.

— Он создаёт такую особую нишу, ответвление, параллельное основному течению. И в этом отростке возможны вещи, непредставимые в линейном потоке времени: так мы разговариваем через зеркала или проецируем объекты. То есть, по сути, компенсируем временем пространство. Оно как будто совершает изгиб, искривляется — и снова выравнивается после.

— А как же растворение?

Жрец кивнул, точно ждал этого вопроса.

— Но если испытывать воздействие синего цвета слишком долго, то время в конце концов замкнётся в петлю — и движение вперёд станет невозможным.

— Для всех?

— Нет, конечно: только для индивидуума. Время не абсолютно.

Ладус морщил лоб.

— Значит, когда атланты стали эйдосами…

— Да, они замкнули своё время в петлю — и в нём растворились.

— А мертвецы?..

— Да, с ними делают то же. Несмотря на то, что их время уже кончилось. Но маленькую петельку, если тело сохранно для «последнего вздоха», завернуть ещё можно.

Так вот почему идеи смерти не существует!

— А что происходит внутри петли?

— Никто не знает, — жрец развёл руками. — Выдвигалось много гипотез. Самая вероятная: в петле ты снова и снова проживаешь свою жизнь. Забывая обо всём при начале нового круга. Либо же становишься эйдосом, идеей, и сливаешься с чем-то большим. Тёмное дело, да и как узнать…

Ладус вытащил из-за пояса слуховое зеркальце и уставился на своё потрясённое отражение. Он всегда уважал синий цвет. Но то, что эта технология буквально способна управлять временем — такого он даже представить себе не мог!

— Секунду, секунду, — перед глазами вдруг всплыло воспоминание: синий цвет вырывается из ока Посейдона, оракул падает… — Но как же витоксы?

— Не путай, — Каллистрат поднял палец, — синий цвет обращает время, а обращённый синий цвет — его заканчивает! Аннигилирует время как таковое.

Ладус совсем запутался в этих обращениях. Самого атланта, кстати, тоже должны были обратить. Но он всегда думал, что это такая фигура речи, метафора для его обратной метаморфозы в свет. Как там, у Овидия: «Так изменяется всё, но не гибнет ничто и, блуждая, входит туда и сюда…»

— И как же синий цвет… обращают?

— Не спрашивай, — твёрдо ответил жрец. Учитывая, как подробно он объяснял всё остальное, этой темы, наверное, и правда не надо было касаться. — Так вот, возвращаясь к Гвалу и его хронофагам. Он высказал революционную идею, что время не линейно, а объёмно. Что по временному потоку можно перемещаться не просто вперёд и назад, а ещё и вверх-вниз! И некоторые проведённые эксперименты, кажется, подтверждали его правоту. Более того, он нашёл способ, как можно совершать это движение. Оказывается, если закольцевать синий и обращённый синий двумя параллельными потоками, то резонанс от их взаимодействия не просто «искривлял» время, он начинал его сдвигать — в совершенно иную плоскость.

— В иную плоскость... времени?

— Давай объясню через образ. Представь форму обруча — тор. А теперь себя внутри геометрической фигуры: ты всё время двигаешься вперёд — но ходишь по кругу. И вдруг у тебя появляется возможность перемещаться не по магистрали, а по ободку. А затем — преодолеть притяжение, соскочить с формы, выйти за неё, оказавшись в центре тора, там, где он, по идее, заканчивается — в сингулярисе.

Ладус пожалел, что не был прилежным учеником Евклида. На таком уровне абстракций мозг уже просто взрывался.

— То есть в этих кольцах, хронофагах…

— Да, это была микромодель того, что я сейчас описал. Резонанс выходил за пределы кольца и постепенно обращал владельца. Гвал утверждал, что победил смерть. И ему верили.

— Момент, — Ладус старался не терять общую картину, — а чем это отличается от взмига ваальцев?

— Взмиг — это остановка. Время, замершее в одной точке. Сингулярис же — это плоскость, пространство внутри тора — всё.

— И что же там происходит?

— Никто не знает!

Да что же у вас такое, как самое интересное, так никто не знает!

— То есть совсем?

— Нет, конечно, имеются предположения, но никто из живых их подтвердить не в состоянии. Если вкратце: это вечность всех моментов времени одновременно. Понимай как хочешь.

— Звучит весьма насыщенно.

— Но не слишком безопасно, — жрец потёр подбородок. — Оказалось, что сознание человека не может этого вынести. И случился коллапс. Испытав хронофаг на себе, Гвал предложил его жрецам. Те сначала отнеслись с недоверием, но потом распробовали — и спрос на него стал огромным. Его действие накапливалось со временем: сперва ты просто мог слегка искривлять время по своему желанию, потом прямо-таки управлять им, замедляя и ускоряя — для себя, разумеется, а после… Сознание начинало отделяться от тела, и здесь, на земле, оставалась одна оболочка — без наполнения.

— И что же оно там делало? Сознание, в смысле.

— А оттуда никто не возвращался, поэтому знать мы и правда не можем. Но те, кого удалось вернуть с самого края, перед тем как они провалились в середину, рассказывали, что это был зов, который одновременно манил и пугал: словно холодный свет звёзд бесконечного космоса. И каждый замечал одно и то же: что начинал проваливаться, истончаться, терять себя.

— Для этого ему и нужна была философия попутствия… — выдохнул Ладус.

— Да, но он спохватился слишком поздно. Добрая половина жрецов уже носила хронофаги, сам верховный щеголял с кольцом на пальце, а потом… внутренне пустые, тела просто начали падать замертво. И никаким синим цветом им было уже не помочь.

Ладус подвигал бровями — сперва сочувственно, потом недоумённо.

— Так. Понимаю, как это было болезненно. Но… в чём коллапс?

Каллистрат внимательно посмотрел на него.

— Резонанс от произведённых колец начал охватывать остров. Он сам словно стал одним большим кольцом. И всех потащило в его середину…

Ладус вспомнил вулкан, пар из спящего жерла. Хотя «середина острова» здесь, наверное, понималась метафорически.

— И затем?

— Появился Гай.

«…и сказал „хай“», — едва не продолжил Ладус.

— Используя сложную систему зеркал, окружив ими остров, он запустил резонанс в противофазе, который погасил изначальный, от хронофагов. Атлантида была спасена. Так Гай стал верховным.

— А что случилось с Гвалом?

— Никто не знает. — И снова. — Он исчез.

— А куда дели кольца?

— Уничтожили. Сбросили в вулкан.

— Все?

— Да.

Ладус почувствовал, как по спине скатывается холодный пот. Зная людей, трудно было поверить, что какой-нибудь жрец не утаил колечко до лучших времён, и теперь в любой момент в Атлантиде может снова начаться коллапс.

Но ладно, это проблемы следующего верховного.

То есть с высокой вероятностью — его.

— Те, кому удалось выжить, уже не страшились смерти, — тихо сказал Каллистрат. — Они боялись вечности. Холодного безвременья, настолько необъятного, что в нём невозможно сохранить личность. Не потерять себя…

Верховный жрец и его помощник встали и покинули пустой, как тело без сознания, Гимнасий.

На выходе Ладус оглянулся.

Над дверьми была всё та же короткая надпись.

Но что она означала, атлант не знал.

Глава XX. Симпосий

Будни исполняющего обязанности верховного оказались и лёгкими, и утомительными одновременно. С одной стороны, не присутствовало никаких сложных и специфических задач. С другой стороны, надо было всё время встречаться с людьми. И на третий день этой роли Ладус почувствовал, что устал. Он не хотел больше кого-то видеть. На крайний случай собак. Но никак не людей.

Поэтому с утра пораньше атлант заперся в кабинете, выставил перед дверьми охрану, наказав ей никого не пущать, а сам растянулся на кушетке со случайным жёлтым свитком с туалетного столика. Разработка схем и планов откладывалась до встречи с Доком. А сейчас Ладус просто хотел отдохнуть.

Глаза скользили по тексту, а мысль гуляла мимо. Сегодня ровно две недели, как он проснулся в Атлантиде. А кажется, что прошло уже два эона. Как много всего случилось, поменялось, сколько открылось тайн — и сколько возникло новых.

Из бокового зрения в фокус внимания выплыл стоящий у стены распахнутый сундучок, внутри лежала летограмма. Его первая атлантическая тайна. Загадка, которую он так и не отгадал. Пока что все проблемы удавалось решать и без неё, но кто знает, какие ещё возникнут. А в ней, видимо, содержалась универсальная инструкция, как спасти Атлантиду от любого коллапса. Меньшего от себя (он же был её автором!) ожидать не стоило…

Дверь распахнулась.

— Что такое, я же ясно сказал…

— Ничего, это я. Отдыхаем? — Терпандр упёр руки в бока.

— Да вот, хотелось бы. Да не дают.

— Ничего, я на минутку.

Первый патриций устроился в ногах у верховного жреца.

— Сегодня вечером одна особа даёт симпосий. Я, кажется, обещал вас познакомить. Да и она сама не против. Короче, приходи. Узкий круг, влиятельные лица.

Терпандр чуть выпятил нижнюю губу: влиятельно.

Ладус поморщился: опять люди.

Но особа…

Это звучало заманчиво. Все особы, с которыми он до того соприкасался, были бородатыми. А такого в Атлантиде у него ещё не случалось.

Что ж, разок можно и загулять. Пока Док не видит.

Атлант выразил согласие, патриций разъяснил детали и, поболтав ещё немного о том о сём, о девичьем (но: по-мужски — если не по-мужицки), наконец собрался на выход.

— А как зовут-то особу?

— Астра. Гетера — высший сорт, — причмокнул губами Терпандр и, как всегда довольный собой, удалился.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

«Per aspera ad astra» всё крутилось у Ладуса в голове, когда он спустя полдня подъезжал к домусу гетеры в сгущающихся сумерках. Какое красивое имя: и звезда, и цветок, и богиня — Астрея…

Домус богини находился совсем недалеко от виллы Терпандра, на полпути к центру. Небольшой, но элегантный, окрашенный в охру. Портик с двумя колоннами, над ними — цветущий балкон. На пороге — разодетый слуга. Шикует гетера! И на чьи шиши?..

Ладус прислушался к себе и вдруг обнаружил, что испытывает доселе неведомое чувство: ревность. Вернее, разгорающийся её огонёк. К совершенно незнакомому объекту. Странно.

Атлант вышел из паланкина, щелчком отослал охрану и ступил в распахнутые двери. За ними ждал следующий слуга, который забрал его плащ. А за тем и третий, который повёл его по мраморной лестнице на второй этаж. В свете приглушённых факелов мерцали интересные фрески: все про любовь.

Лестница оплела полукруг, впереди открылась анфилада. Но вокруг не было никого, не раздавалось ни звука…

Ладус вопросительно посмотрел на слугу. Тот показал рукой на коридор, почтительно поклонился и остался недвижим и безмолвен. Гость пожал плечами: туда так туда. И зашагал по полуосвещённым комнатам.

Обстановка была самая роскошная, но без показного хвастовства, которое порой коробило в интерьерах Терпандра, а с тонким чутьём и вкусом: светильники не из золота — но с изысканной гравировкой, вазы строгих классических форм — но из цельного порфира, и даже статуи не раскрашены, а девственно белы. Гармония порядка, равновесие форм.

Ладус всё ещё не понимал, куда идёт. Ковёр под ногами делал его неслышным, темнота — невидным, а отсутствие людей — незамеченным. Это было так нетипично, так непохоже на… На что? Быть может, и не было легенды, атланта, а он просто мальчик, заплутавший в тёмных коридорах…

И вдруг откуда-то спереди послышался серебряный свет.

Мальчик застыл. Втянул носом звуки. И поплыл на их зов…

Пролёт. Ещё один. Занавеска.

А мелодия текла и текла, и не было ей начала. Поток света подхватывал, уносил, баюкал на разные голоса. Сперва узкой полоской, а там и всей необъятной ширью — серебряный ручей излился и зажурчал полноводной рекой. И вот, почти уже обрушившись водопадом, поглотив с головой, вдруг замер, отрёкся — и снова замерцал звёздным блеском, отражённым воспоминанием. Из далёкого прошлого одна за другой проявлялись картинки, плыли, перебирались, закручивались — и опадали, и гасли. Река обернулась, посмотрела назад… И снова ушла в полный покой. В свет памяти. Серебряный луч, падающий сквозь неплотные занавески. Откуда, отчего?.. От чего…

Музыка замолчала.

Ладус вернулся.

За занавеской раздались аплодисменты, гул одобрения.

Верховный ещё немного постоял, а потом отодвинул ткань и ступил в свет.

И никого не увидел. Кроме неё.

В центре залы, с лирой в руках и царственным благородством в осанке, сидела гетера и, устремив глаза вверх, улыбалась о чём-то своём. Словно до сих пор не вернулась из того, иного пространства.

Ладус знал её: это была статуя с голубем! Или кто-то ещё…

Белоснежная туника, чёрные волосы узлом на затылке, глубоко посаженные глаза, зелёный блеск из-под ресниц… Кто же ты?

Астра опустилась на землю, элегантно приподнялась, положила лиру — и посмотрела прямо на него.

И тут его пронзило острое чувство вины. Как будто свершилось что-то непоправимое. Как будто он что-то не сделал, кого-то не… спас.

Гетеру уже обступили со всех сторон какие-то неважные люди, но она, улыбаясь и одаривая вниманием каждого, продефилировала мимо, сквозь них, и через один взмах ресниц оказалась прямо перед Ладусом.

— Вот и следующий верховный в моём доме, — она протянула руку. — Астра.

— Ладус, — выдавил атлант, неловко сжал её холодную ладонь, затем принаклонился, но так и застыл, не решившись на большее. Гетера выскользнула из его пальцев.

— Я давно слежу за тобой, Ладус. — Изумруды сверкнули лукавой искрой. — Можно сказать, не один эон.

Голос у Астры был глубокий, грудной — даже странно, как он рождался в таком стройном теле.

— Вот как? — атланту всё ещё не удавалось произнести что-то длиннее двух слогов.

— Да. И давно хотела познакомиться. Просто до недавнего времени ты был не очень… способен к знакомству, — и она легко рассмеялась, словно шутила с другом, которого знает сто лет.

Ладус растянул углы губ — сами они не хотели.

— Могу… — попытался он протолкнуть фразу.

Гетера, всё ещё улыбаясь, повела ресницами.

— Могу… — проклятый голос всё никак не хотел слушаться.

Астра, уже снова смеясь, спросила:

— Чего ты, Ладус, можешь?

— Могу… ли я узнать… — Пауза. Глоток. — Не были ли мы раньше… знакомы?

— Ах, неужели я так плохо сохранилась? — её губы расплывались, обнажая ровный ряд белых зубов.

— Я… В смысле… Не то… — Верховный совсем смешался.

— Нет, — пожалела его богиня, — я не ровесница легендарных атлантов. Но кто знает, как причудливо иногда переплетаются нити судьбы… — с этими словами она поднесла до того сложенный веер к лицу, раскрыла и наполовину спряталась за ним, оставив только две лукавые щёлки, безотрывно следящие за атлантом.

«Кажется, это кокетство», — прокряхтела внутри мысль, но неясно какого голоса.

Надо было что-то сказать. Но придумать логичное продолжение как-то не получалось: не про погоду же в Атлантиде разговаривать!

— Ладно, легендарный атлант. — Веер сомкнулся. — Отдыхай, чувствуй себя хозяином. Но и не забывай про хозяйку…

И гетера, махнув хвостом, упорхнула в суету и веселье.

«М-да, с такими светскими навыками нам только гостей у двери встречать», — чётко сказал Юд.

Ладус медленно приходил в себя — и в мир. В широком, ярко освещённом зале вращался калейдоскоп знакомых и незнакомых людей, треть из которых была женского пола. Невиданное дело.

Воздух говорил, болтал, смеялся. На Ладуса никто не смотрел — может, без плаща его не признали?

Он решил по стеночке обойти помещение.

— О-о-о, верховный! Иди сюда, выпей с нами! — раздался громкий возглас со стороны окна.

В триклинии, окружённый тесной компанией, полулежал Терпандр и махал ему рукой.

Ладус приблизился, сел рядом. Ему тут же всучили полный кратер. Пришлось сделать глоток — ничего, разбавленное, пить можно.

— Вино, пирушки… — продолжил прерванный разговор лежащий напротив сенатор, смутно знакомый. — Сплошное варваропоклонство!

— Да расслабься, Клисас, получай удовольствие! — бросил ему патриций.

— Нет, неужели у нас нет своих, атлантических традиций? — не унимался сенатор. — За столько эонов не смогли выдумать? А что следующее, оргии?!

— Кто сказал оргии? — вскинул голову сидящий на окне мужчина неопределённого статуса и, кажется, уже сильно перебравший.

— Вот раньше было…

— Да что раньше, что раньше, Клисас? Всё то же, вот у атланта спроси.

Терпандр ткнул Ладуса в бок, и тот послушно кивнул. Мир потихоньку расцветал яркими красками: то ли сказывалось вино, то ли фигура Астры, маячившая на том конце зала.

— А ты что скажешь, представитель молодого поколения? — всё гундел Клисас. — Нравится тебе?

Лежавший посередине аристократик, совсем юный, скромно пожал плечами. Весь он будто старался занимать как можно меньше пространства, и только непослушные волосы торчали и кудрявились у него во все стороны.

— Так я не понял, оргии будут? — донеслось с окон.

— У меня одна традиция: чтобы мне было хорошо! — провозгласил Терпандр и опрокинул в себя кратер.

— На таких традициях далеко не уедешь, — сказал Клисас, однако тоже пригубил основательно.

— Уйти хочется, — вымолвил вдруг молодой человек, подняв на Ладуса грустные глаза.

— Да кто ж тебя отпустит!

— Уйти б.

— Да кто ж тебя… — патриций икнул, — уйдёт!

Юноша остался лежать.

— Простите, господа, — приподнялся Ладус, — пойду пройдусь.

Астра как раз вращалась где-то в районе продолжения анфилады, и атлант чувствовал готовность сказать ей что-то посмелее. И даже, возможно, не только сказать.

Он решительно направился к ней — и не по кромке, а напрямик, протискиваясь через толпу — и лицом к лицу столкнулся с Каллистратом.

— А, Ладус, позволь тебя представить моим собеседницам, — жрец с улыбкой взял его за плечо. В его кружке стояли одни дамы. Причём выглядели они как-то нахохлено. — Быть может, верховному жрецу удастся разрешить наши противоречия?

— Это дремучая дикость! — немедленно взвилась одна, побойчее, с чёрными, как смоль, волосами. — Забрать голос! Выборы на носу, а такие, как вы, бородатые…

— Секунду, — вскинул руку Каллистрат. — Во-первых, забрать можно только то, что уже имеется, а голоса у вас никогда не было. Во-вторых…

— А откуда ему взяться, если в сенате нет нашего представительства?

— Есть проект, проблему обсуждают, но это не в моей…

— Лучше объясните, вы двое, — резко произнесла по виду скромная девушка с наивным лицом, но умными глазами, — почему женщинам нельзя становиться жрицами? Даже у варваров были весталки! А если вспомнить Сапфо…

— Можно много кого вспомнить, — жрец, кажется, терял терпение. — На нашем острове так. И точка.

Ладусу сейчас было совсем не до отстаивания прав, но тут и его зацепило.

— Мне, кстати, это тоже непонятно, — обернулся он к Каллистрату. — Почему бы и не принять парочку?..

— На звание жреца надо сдавать экзамен, а значит, необходимо соответствующее обучение, придётся полностью менять систему образования…

— А что, по-вашему, бабы только стирать-готовить могут?! — не унималась кудрявая.

— От таких костылей общество надо будет освобождать веками! — добавила другая.

— Почему только готовить? — весело вскинулся Каллистрат. — Ещё услаждать…

Все обернулись и посмотрели на гетеру.

— …взоры, — докончил жрец. А потом, придав своему красивому лицу побольше глубокомысленности, произнёс: — У вас в руках и так главный рычаг, способный переиначивать историю, разжигать войны. Куда вам ещё влияния, куда голоса…

Борцы за права уже готовы были взорваться в ответ, но Ладус не стал дожидаться нового витка спора, а незаметно отделился от кружка и поплыл к ней, не в силах более ждать.

Она стояла, небрежно облокотившись о колонну, и беседовала с каким-то патрицием. Махнула пальчиком. Тот испарился.

— Я видел твою статую. С голубем.

Он не готовился. Просто выдал первое, что пришло в голову.

— И как же? — она выгнула тонкую шею.

— Боюсь, оригинал её затмил.

Астра засмеялась и легонько стукнула его веером по рукам.

— Что случилось, Ладус? Неужто перестал меня бояться?

— Страх рождается от неизвестности. А тебя я как будто знаю сто лет.

Она подняла брови — и одновременно прищурила глаза. Затем сказала:

— А неизведанное пробуждает любопытство. И я не знаю тебя совсем.

— Что ж, в таком случае, — Ладус почувствовал, как запас его светскости начинает исчерпываться, — нам стоит… быть может… решить эту проблему диалектически! — закончил он вдруг.

— Вот как? — гетера снова развеселилась. — Ну-ка, интересно!

— У меня тезис, у тебя антитезис, — атлант неумолимо краснел, — ну и синтез там дальше… В философском смысле!

— Ну а в каком ещё? — расхохоталась Астра и скользнула от колонны в толпу. — А в каком?..

— А в каком… — тупо повторил атлант и пошёл за ней.

Она закружилась в самой гуще, и он пытался не отстать, не потерять её из виду, но перед ним снова и снова вырастали какие-то люди, кто-то подходил, брал руки, о чём-то говорил, но он не разбирал ни слова и только продолжал стремиться за ней куда-то туда, где она могла потеряться, где её надо было… спасти.

И тут в зале погас свет.

А затем раздался удар.

Ещё один.

И с обеих сторон с воплями и криками вбежали ряженые с факелами.

Заухал барабан, зазвенел бубен. Это была не музыка даже, а голая энергия.

Началась вакханалия.

Козлоногие сатиры и менады пошли в пляс. Кто-то пел, кто-то орал, кто-то выл волком. Тоги, ткани, звериные шкуры — всё смешалось в единый водоворот неиствующих теней.

Ладус потерял Астру. Он шатался в беснующейся толпе, но не находил её. Сенаторы, патриции, жрецы, матроны — все тряслись, дрыгались, извивались, втаптывали землю, заклинали её…

Ладуса болтало туда и сюда, и наконец вынесло к стенке. Он опёрся о вазу, чтобы отдышаться. Рядом была занавеска, ведущая в анфиладу. Сквозь полураздвинутую ткань падала слабая полоска света. И обрисовывала фигуру, которая стояла в проёме и наблюдала за происходящим. Но лицо её было в тени.

Ладус ещё немного постоял, всматриваясь, и уже собирался было приблизиться, чтобы узнать, не Астра ли это, но вдруг вздрогнул и отпрянул назад. Свет факела проносящегося мимо сатира на секунду выхватил лицо стоящего: вместо глаза у того был чёрный провал.

К верховному подскочили прозрачные нимфы и повлекли в хоровод. Ритм ускорялся, голова кружилась, безумство достигло апогея.

Ладус утонул в общем танце, потерял счёт пространству, ощущение времени.

И вдруг всё разом кончилось.

Вспыхнул свет. Звуки стихли.

Ряженые с криками унеслись прочь, иные попадали на пол.

И только Астры нигде не было. Совсем.

Ладус несколько раз обошёл зал. Кто-то снова наливал, кто-то стонал и смеялся в чьих-то объятиях, некоторые так и не поднялись с пола — но ни следа богини, ни намёка.

Атлант подошёл к занавеске и решительно её отдёрнул — пусто. Покинутая богами анфилада комнат. Эхо, уставшее — или уставшая — ждать.

Ни с кем не простившись, верховный пошёл к выходу. Внизу слуги выдали ему плащ, у здания встретила охрана. Всё было как всегда. Но и ничто не было прежним. Ему нужна была она. А её не было.

Ладус возвращался к себе и всё прокручивал в голове их диалоги. Каким же ослом надо быть, чтобы так разговаривать с женщинами! А её первая фраза? Что значит «следующий верховный в её доме»? Следующий — в том смысле, что он сменил Гая? Или она верховных как перчатки меняет?.. И — Ладусу стало совсем больно и неприятно, но ведь мысли не запретишь — если она гетера, то с кем же она… была? Или и есть?..

Хмель выветрился. Настроение испортилось совершенно.

Вернувшись к себе в госпиций, атлант поднялся по лестнице и остановился прямо под статуей. Да, похожа как две капли. И лицо схвачено, и фигура. И даже какая-то независимость, гордость в осанке. Такая никому полностью не отдастся. Сама будет властвовать. Сама управлять. Как бы это было хорошо…

Наполовину сходя с ума, наполовину критикуя себя за это, Ладус в раздрае вошёл в свои покои и повалился лицом в подушку. И так и замер, больше не двигаясь.

А потому он не обратил внимание, что прямо напротив, над его столом, там, где раньше была одна голая стена, висело затёртое, тусклое зеркало, древнее, как сама Атлантида.

И не заметил, как через некоторое время оно начало мигать, рябить и исторгать синий.

И не увидел, как в зеркале стала материализовываться фигура…

И знакомый голос сказал:

— Лад!

Глава XXI. Воскрешение

Ладус не шевельнулся. Это… это было слишком невероятно. А значит, скорее всего, было правдой. О мой бо!..

— Подъём, верховный! Экс-верховный на связи!

О чёрт!

Ладус рывком сел, оглянулся. По стене клубилась муть, просвечивала фигура.

— Гай Плиний…

— Ша! — гаркнуло зеркало и расхохоталось. — Ну что, нашёл себя… в моём кресле?

По рассудку одна за другой прокатывались волны осознания.

— Так всё это было… подстроено…

— Всё, да не всё! Садись, поболтаем.

Ладус поднял себя и, перевалившись, рухнул на стул перед стеной. Изображение в зеркале всё ещё не было чётким, угадывался только абрис — но и его было ни с кем не спутать.

— И зачем это? Исчезновение, обман…

В одну секунду статус Ладуса рухнул с вершины пирамиды в самое её подножье.

— Не гони коней! Сейчас обмусолим.

— А, я понял! — в голове сверкнула догадка. — Это из петли, да? Из обращённого времени?

— Ты и про это в курсе! — тень как будто сгустилась. — Нет, я жив и в своём кабинете. И со временем у меня всё в порядке.

— Тогда зачем… — Ладус не смог продолжить. Его наконец захлестнуло, и среди всех прочих чувств победило одно: обида.

— Потому что иначе на них было не выйти. А теперь они у нас в руках. Ну, или мы у них. Кстати, ты понимаешь, почему до сих пор жив?

Ладусу хотелось съязвить, вколоть шпильку, но слова внутри кончились, поэтому он просто сказал:

— Нет. Объясните всё. С самого начала.

Зеркало поклубилось, посгущивалось.

— Да чего там, элементарно. Кто-то хотел меня укокошить и, пока ты воплощал в жизнь свои тайные планы, то есть занимался сожжением Ваал-ны — кстати, снимаю шляпу! — решил под шумок и меня зажарить вместе с кораблём. Но я оказался не так-то прост.

— И как же вам удалось спастись?

— Да обычным макаром, — морщинистая рука проступила из марева, вышла за зеркальную поверхность, осмотрелась и собралась в один крепкий кукиш. — Вот вам, а не Гай.

— И что, никто не понял?..

— А никто не знает, что я так умею. Кроме парочки приближённых. Ты, кстати, мог бы и догадаться.

— Ну… — Ладусу стало стыдно. Проклятие, он же думал об этом! Почему не довёл мысль до конца? — Я почти.

— В любом случае я решил скрыть факт своего чудесного спасения и подождать, что предпримут ваальцы. Как видишь, они не подвели.

— То есть Харуций?..

— Да, оракул всё знал и на общем сборе должен был просто возвестить, что я жив. Но в последний миг — ты видел…

— А остальные оракулы?..

— Ничего не знают.

— И жрецы?

— Только Каллистрат.

— А почему мне нельзя было сказать? — вырвался наконец самый болезненный вопрос.

— Надо было посмотреть…

— Не убьют ли меня?!

— Ну типа.

…

— Да вы просто используете меня, чтобы расправиться с этим ничтожным культом! Сначала с Ваал-ной, теперь здесь! Я вам что, мальчик на побегушках, девица на выданье, чучело на мишень?! — Ладус ещё долго мог продолжать этот ряд, но задохнулся от возмущения.

— Ого, какие аналогии! Сразу видно — к гетере сходил, — продолжало хамить зеркало.

— Я… Я увольняюсь! — сказал легендарный атлант.

— Ну-ну, не так споро!

Из зеркала снова показалась рука, сжатая в кулак. «Морду, что ли, бить?» — пронеслось в голове, но тут рука повернулась и разжалась. На ладони лежало кольцо.

— Что это? — всё ещё с вызовом спросил Ладус.

— Хронофаг, — донеслось из-за пелены.

Время остановилось.

— В смысле? — услышал Ладус свой голос.

— Да бери, не бойся. Обычный хронофаг, тут таких тыщи были.

— Да… Тыщи… — повторил он, ни жив ни мёртв. — А потом они чуть не уничтожили Атлантиду!

— А я её спас. Ну и утаил парочку, а ты думал? — «Я так и думал!» — В хозяйстве пригодится! А как иначе я по зеркалам хожу?

Внутри Ладуса уже который раз за ночь кто-то орал и бился головой в стену: ну как, как можно было не сложить два и два и не догадаться?! Всё же находилось буквально перед глазами!

Он протянул руку и аккуратно подцепил кольцо двумя пальцами, стараясь ни в коем случае ненароком его не надеть. Длань верховного вернулась за раму, атлант поднёс хронофаг к глазам. В неровном синем свете кольцо переливалось и мерцало: с одной стороны оно было бледно-жемчужным, с другой — ярко-голубым. Два металла — платина и серебро — образовывали две дуги, а в одном месте пересекались.

Внутри за право первенства билось несколько мыслеэмоций: «Ну ничего себе, что у нас теперь есть!», «Брось немедленно, это очень-очень-ОЧЕНЬ опасно!», «Почему нам не выдали это раньше?!»

— И что, с ним я смогу перемещаться по временной плоскости? — высказался нейтральный вариант.

— Эх, сам хотел тебе всё объяснить, да меня, смотрю, опередили, — зеркало недовольно сгустилось. — Это припудренный экземпляр. Резонанс совсем слабый. Никаких выходов в сингулярность. Но время слегка искривлять может, так что: A) появляется способность перемещаться через зеркала; B) поглощает заряд статокса или витокса; C) Есть ещё пару пунктов, связанных с витальностью, а также один забавный побочный эффект, но для тебя это сейчас неактуально. Короче, с таким ничего не страшно.

Ладус заворожённо смотрел на кольцо, палец уже тянулся…

И вдруг дёрнулся в сторону. Ну конечно! И как глупо!..

— Покажите обе руки, — сказал он зеркалу.

Из-за поверхности выступили десять пальцев. Голые, пустые.

— Пф, и вы думали, что я куплюсь на этот трюк! Какая примитивная ловуш…

Вдруг одна из рук «обняла» указательный палец другой руки, провела по нему снизу вверх, затем разжалась: на ладони лежало кольцо. Точь-в-точь такое же, как у Ладуса.

— При контакте с носителем начинается реакция, и резонанс блокирует видимость. Световые волны не отражаются, а поглощаются полностью. Только лёгкая размытость, но это практически незаметно. Да попробуй ты, не подавишься!

Осторожничать дальше после такого позорного провала было совсем стыдно, поэтому Ладус взял хронофаг, помешкал ещё мгновение, а потом насадил его на мизинец. Кольцо было велико и свободно болталось, но уже через несколько секунд начало истаивать, размываться и — совсем пропало. Хотя он всё ещё чувствовал его тяжесть, холод металла, который всё никак не хотел согреваться.

Внешне (и внутренне) ничего не изменилось.

Тогда Ладус поднял руку и повёл её к зеркалу. Мизинец достиг стекла. И вместе со всей кистью прошёл сквозь него, исчезнув за синей дымкой. Пространство за гранью ощущалось как всегда: воздух и воздух. Всё ещё не вынимая руку, он встал. Поставил колени на стол. И погрузил голову в зеркало.

В ушах раздалось эффектное «вш-шух», и он вынырнул в овальном кабинете. Вокруг висели зеркала. Гай Плиний сидел за столом в своём неизменном тёмно-синем одеянии и, отвернув седую голову, взирал на гостя через отражения на противоположной стене.

— Всё, убедился? Теперь возвращайся, надо договорить.

Ладус с некоторым сожалением вернулся к себе. Способность проделывать подобные штуки наряду с Гаем как будто уравнивала их статус.

Кольцо соскользнуло с пальца и почти сразу снова стало видимым.

— Носи всегда. Даже когда спишь.

— А меня не засосёт? В сингулярис?

— Исключено.

— И почему я должен вам верить?

— Нет выбора. Защита от внезапного нападения важней. Можешь попросить охрану шмальнуть в тебя из статокса и проверить. Но лучше просто никому об этом не говори. Даже ближайшим — всем!

— Понял. Что дальше? Когда вы собираетесь воскреснуть? — кисло спросил Ладус.

— А я не намерен.

— Что?!

— Не буду, и всё. Устал, знаешь. Хочется спокойной старости: природа, книжечки… Тебе ли меня не понять?

Ладус ни на секунду не поверил в услышанное. Но крыть в этот раз было нечем.

— Так. И что вы хотите от меня?

— Найди убийцу, Лад, — зеркало посерьёзнело. — Это кто-то из близкого круга. Кто-то из «наших». Надо вычислить его прежде, чем оракулы вынесут решение. Мы должны их опередить.

— Э-э-э… А почему вы уверены, что у меня достаточно мотивации, чтобы этим заниматься?

— Всё просто: либо ты изобличишь ваальцев и уничтожишь секту, либо… тебя убьют.

Мозг атланта был уже очень уставшим, но даже он заметил двусмысленность последнего предложения: убьёт… кто?

Однако переспрашивать показалось неблагоразумным.

Поэтому Ладус просто кивнул.

А затем зеркало моргнуло, рассеялось, погасло, и атлант увидел своё отражение: бледное лицо героя, спасшегося от Харибды, чтобы немедленно угодить в пасть Сциллы.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

На следующий день, встав позже обычного и с тяжёлой, свинцовой головой — то ли от попойки, то ли от новостей, то ли от хронофага на пальце, — атлант велел немедля седлать паланкин.

Неделя — долгая неделя! — без Дока подходила к концу. Пришла пора забирать пса.

Паланкин летел быстрее обычного. Ладус сидел как на иголках. Внутри него болталась насквозь запутавшаяся причинно-следственная сетка, и распутать её в этом мире могло только одно существо.

Наконец, прибыли. К яркому утреннему солнцу тянулся маяк — так же и хозяин тянулся к питомцу.

Ладус пожелал, чтобы интимному моменту воссоединения никто не мешал, поэтому охрана осталась снаружи, а Каллистрат инструктировал его по слуховому зеркалу. Отперев маяк, атлант отворил дверцу сбоку, за которой оказалась пыльная лесенка, ведущая в подвал. Он спустился и увидел его. В абсолютно пустом каменном мешке, в круге блёклого синего цвета, лежал Док. Глаза его были закрыты.

Сердце Ладуса ухнуло вниз. Бедняга исхудал, а шерсть, обычно пушистая, свалялась, из-за чего пёс выглядел совсем обмякло и грязно. Синий цвет, проникающий сверху, постепенно затух. Док не шевелился. Но вроде бы дышал.

— Процесс реабилитации завершён, но он серьёзно истощён, — сказало зеркальце. — Не факт, что вообще придёт в себя. Жизнь ему мы поддерживать сумеем, но бегать и рычать как раньше он вряд ли сможет.

Нет, нет, нет…

Должно быть что-то!

Витальность?..

Он стащил с пальца невидимый хронофаг, и, когда тот развиднелся, попытался надеть на лапу пса — слишком мал! Тогда он взял его за опавшее ухо, скрутил трубочкой и всунул в него кольцо. Через мгновение оно растворилось!

Но пёс не двигался.

С чего же всё начиналось?..

Ладус закрыл глаза. И со всей силы, со всем возможным напором направил Доку команду:

— ПИТОМЕЦ, ПОРА ПРОСЫПАТЬСЯ!!!

Приказ разлетелся эхом, заполнив канал целиком, но ответом была тишина.

Бессмысленно. Безнадёжно.

И вдруг очень-очень слабо, еле слышно, в самом уголке сознания, кто-то очень тихо — но всё же слегка глумливо — пробормотал:

— Ага, значит, хозяева разговаривают…

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

Док лежал в углу кабинета на коврике и хлебал воду из миски. Ладус в умилении смотрел на него. Жаль, что нельзя одновременно умиляться и разговаривать!

— Ну как себя чувствуешь?

— Вполне витально.

— Только в зеркала пока не прыгай.

— Постараюсь.

Атлант присел и потрепал пса по загривку. Кольцо всё ещё было надето на его ухо.

Док допил воду и положил голову на лапы. Он по-прежнему был очень слаб. Но жив — и дееспособен.

Ладус на всякий случай то и дело прикрывал глаза — не захочется ли чего-нибудь псу. Но не думать обо всём остальном параллельно не получалось. И поэтому в очередной дежурный зажмур в его голове раздался чёткий собачий голос:

— А теперь структурировано и по порядку: что случилось за время моего отсутствия?

— Ну, как бы тебе сказать…

— Для начала коротко и безэмоционально.

— Хорошо. Мы уничтожили Ваал-ну, при этом погиб Гай; при оглашении нового верховного убили Харуция, а меня сделали временным; выяснилось, что благодаря синему цвету смерти нет и всё дозволено; я познакомился с гетерой и, кажется, влюбился; Гай воскрес и выдал мне хронофаг, который сейчас спасает тебе жизнь. А, и ещё: надо срочно найти убийцу Харуция, иначе убьют меня. Кажется, всё.

Ладус на секунду приоткрыл глаза, чтобы взглянуть на выражение лица Дока, но тот по обыкновению выглядел бесстрастным — или у него просто не было сил.

— Так-так. Надеюсь, ты уже правильно расставил приоритеты?

— Разумеется! Вечером — к Астре.

— Ну, это, пожалуйста, без меня: tertius gaudet.

— Третий не радуется, а завидует.

— Итак, а теперь по каждому паттерну: вспомни всё — от и до, в мельчайших подробностях, попытайся не упустить ни одной детали, даже если она кажется тебе несущественной. От этого зависит твоя жизнь.

Ладус лёг на кушетку и начал перебирать в памяти события последней недели. На чём-то останавливался подробно, что-то проматывал, иногда Док задавал уточняющие вопросы и обращал внимание на то, что казалось неважным. И так постепенно, параллельно воспоминаниям, запутанность уходила, и на смену ей рождалась ясность, спокойное ощущение порядка. А вместе с этим и понимание, что делать дальше.

— Ты смотри, даже совет не понадобился, — усмехнулся Док, когда Ладус закончил пересказ нынешней ночи, — уже сам всё знаешь. Неужто привык соображать без меня?

— Не прибедняйся. Кажется, ты единственный здравомыслящий здесь субъект среди прочих безумцев. Не считая меня, разумеется.

— Увы, здравомыслящий, но не здравоходящий. Придётся тебе пока без меня побегать.

— Ничего, отдыхай.

— Вечером жду отчёт. Без него к гетере не разрешаю.

— Слушаюсь.

— Да, и вот ещё не забудь, оно тебе нужнее.

Ладус открыл глаза и посмотрел на пса. Тот лежал на боку, вытянув лапы, между которыми блестело кольцо.

Атлант встал, надел хронофаг, почесал напоследок живот своему доходяге и покинул кабинет.

Странно, после возвращения Док как будто стал другим. Менее язвительным, более… человечным. Или собачьим: в том смысле, в котором обычно понимается дружба между людьми и собаками — за исключением наличия телепатических способностей. И к этому переходу ещё надо привыкнуть. В конце концов, дружбу выстраивать так же непросто, как и любовь. Если не сложнее.

Ладус задумался: а умеет ли он это вообще? Из всех людей, встреченных им в Атлантиде, самым близким можно было назвать Каллистрата, но и с ним сохранялась такая дистанция, что до «друга» тому было как Гаю до простого смертного. А что там происходило в другой жизни, дружил ли он с остальными атлантами или просто сотрудничал, Ладус не помнил. Но внутри к такому типу взаимоотношений как будто не ощущалось особой потребности.

В отличие от другой.

Верховный сел в паланкин, вспомнил об Астре, и чувство порядка и понятности мироздания мгновенно улетучилось. К выработке плана гетера не относилась, а потому рассудок просто игнорировал её, пока размышлял о делах. Но когда с делами всё прояснилось — по крайней мере, до следующего шага, — место разума заняло сердце. И вот как обращаться с ним, атланту было совсем непонятно. И Док тут был не помощник.

С одной стороны, сейчас ему совершенно не до Астры. Оказавшись между молотом ваальцев и наковальней жрецов, он должен как можно быстрее распутать этот клубок. А с другой стороны, он не мог отделаться от впечатления, которое вчера произвела на него гетера. Само по себе оно являлось ещё большим клубком: тут были и физическая тяга, и жгучий интерес, и преклонение, и страх неудачи, и чувство острой нехватки времени, как будто песок вот-вот ссыпется вниз — и больше его никогда-никогда не будет.

А ещё Ладус не думал даже, а интуитивно предчувствовал, что Астра могла стать ключом к какой-то очень важной и сложной тайне. И музыка, и статуя с голубем — всё это были явления, в которых реальность словно теряла строгие, чёткие очертания, и в пространстве возможного внезапно обнаруживалось новое измерение, куда рациональный мозг атланта боялся даже заглядывать. Но фигура гетеры в конце этого лабиринта как будто наделяла пространство смыслом — и насыщала мягким серебристым сиянием, примиряя познаваемое и иное.

Впрочем, это мог быть самообман. Игра воспалённого воображения. Лихорадка влюблённого мозга. В таких случаях помогал отрезвляющий комментарий Юда, но тот деликатно помалкивал.

Паланкин затормозил и опустился на землю — вместе с ним и атлант. Любовь откладывалась на вечер, а сейчас перед верховным жрецом Атлантиды (пусть и наполовину липовым) стояли совсем иные задачи. Его ждали дела!

Ладус хлопнул дверью и решительно зашагал по совершенно пустой и словно выхолощенной площади к мрачному зданию комитета по контролю общественных настроений.

Глава XXII. Кокон

— Пропуск! — потребовало непроглядное тёмное зеркало.

— Какой ещё?.. — растерялся Ладус.

— Пропуск! — повторило зеркало совершенно неживым голосом.

— Я верховный!

— Пропуск!

Ладус хотел заколотить в зеркало, но вспомнил, что он с хронофагом, и аккуратно постучал по поверхности пальцем другой руки. Ещё не хватало провалиться туда у всех на виду!

Комитетский предбанник был совсем тесный: каменные стены, две колонны, между ними — зеркало в человеческий рост. Двери отсутствовали.

— Кто тут? — спустя минуту донеслось из стекла.

— Верховный жрец, — терпеливо ответил Ладус.

— Ха! А я тогда легендарный атлант, — и зеркало не засмеялось даже — загоготало.

— Кх-м, и это я тоже. Ладус Алорис, к вашим услугам.

— Кому заливаешь, духарик? Здесь таких сказочников…

— Слушай, проводи верификацию, или мне связаться с твоим начальством, чтобы тебя разжаловали в момент без пособия? — сказал Ладус самым властным тоном из имеющихся в наличии. М-да, контингент специфический! Впрочем, оно и понятно.

— Приблизьте лицо к экрану, не моргайте, — уже совсем не развязно произнёс дежурный.

Ладус раскрыл глаза во всю ширь, зеркало коротко вспыхнуло, повсюду поскакали световые зайчики.

— Проходите.

И тёмная поверхность медленно поползла вверх. Видимо, «исчезать» зеркала только Гай умеет — больше Ладус такого нигде не видел.

Он вошёл в следующее помещение, такое же тесное, где со скамьи с угрожающим видом поднялись два амбала в серых хитонах. Их можно было бы принять за гладиаторов, если бы в Атлантиде существовал этот варварский спорт.

Верховного обыскали, отобрали зеркальце, изъяли даже ключ, но хронофаг не нашли.

Завязав пояс, Ладус прошёл в следующие — уже обычные — двери.

— Ну-с, здрасьте.

Перед ним стоял некий персонаж: серый, прямой, коренастый, с короткими жёлтыми волосами и жестоким лицом.

Ладус остановился напротив. Тот молчал, чего-то выжидая.

— Я — верховный, — сказал верховный.

— Да я вижу, — сказал хам.

Ладус ещё немного подумал, а потом припомнил образ речи, наиболее эффективный в подобных ситуациях. Сдвинул брови, выпятил подбородок и, подпустив хрипотцы в голос, пророкотал:

— Устроили бардак, понимаешь… И где, в Атлантиде?! В стране с нулевой преступностью! Распустились!

Комитетчик не изменился в лице, но с каждым гвоздём вжимал голову в плечи всё глубже, так что в итоге шеи у него совсем не осталось.

— Имя, должность?! — рявкнул Ладус.

— Феликс, — сглотнул, — Скуратус. Цензор.

— Главный?!

— Угу.

Ладус несколько сбавил пыл, но всё ещё глядел грозно.

— Что по делу Харуция?

— Работаем.

— Вводи в курс!

Скуратус завозил желваками, развернул плечи, но головой из них так и не вылез. Прозрачные глаза продолжали буравить верховного навылет.

— Располагаем донесениями. Агенты работают, следят. Картотеку глянем?

Ладус кивнул.

Цензор повёл его за собой, в мрачные подвалы — а какие же они тут ещё?..

Шли в не менее мрачном молчании.

— Какие-нибудь зацепки? Выходы на ваальцев? — попытался разогнать тучу атлант.

— Кто ж их зацепит. Труха в пальцах. Вши деланные, — Скуратус высказывал предложения через паузы, между которыми словно проглатывал связывающие их слова. — Недоноски.

Ладус постепенно осознавал уровень собеседника.

— А что, если в ваших рядах завёлся… крот? — не сразу нашёл он подходящую метафору.

Цензор стрельнул на него глазками.

— Ты про крысу, что ль?

Всё-таки промахнулся с животным!

— Ну да.

— Глотку сгложу.

Ладус вздохнул.

— Я не про последствия, а про причины.

— Были причины. Будет и следствие, — плотоядно пробормотал Скуратус и распахнул зарешёченную толстую дверь.

Впереди была длиннющая чёрная комната, по обеим сторонам которой располагались ящики, ящики, ящики — от пола до потолка, все пронумерованные и закатегорированные.

Момент так и напрашивал, чтобы цензор со словами «Вот она, моя кладовочка» усмехнулся и по-паучьи потёр руки, но тот просто молча направился к какому-то дальнему стеллажу. Ладус слегка разочаровался в местном драматурге.

— По висякам глухо, — сказал паучара и выдвинул ящик. — Но малявы имеются.

«Кажется, это что-то из варварского», — подумал атлант.

«Или из их профессионального, эйдотического», — добавил Юд.

Цензор вытащил стопку пергаментов и близоруко поднёс к глазам. Лицо его из жестокого вмиг сделалось беспомощным.

— Позволь мне, — протянул руку атлант и взял бумаги. — Что тут?

— Донесения. Проработали всех. У кого витокс. Все на месте. Проверяли.

Ага, значит, версия с украденным оружием отпадает.

— Ещё что? — Ладус перебирал листы.

— Поставили хвост за каждым бывшим в храме, — длинная фраза далась Скуратусу с натугой, так что он пожевал скулы дольше обычного. — С витоксом, в смысле. У кого был. Ну, понятно.

— То есть вы установили слежку за всеми, кто был в храме в момент убийства и при этом имел витокс, так?

Цензор несколько секунд доходил. Потом кивнул. И это под его патронажем спецфилософы ходят? М-да.

— И как?

— Ну там, уши навесили. Или по наружке.

— Нет, я про результаты. Сколько всего подозреваемых?

— Четыре жреца. Ещё префект. Все чисты.

— Так, секунду. Четыре жреца, включая Бурдука и Каллистрата?

— Нет. Не имеем полномочий, — цензор вскинул руки и опустил: видимо, развёл.

— Ага, а на префекта, значит, имеете?

Скуратус осклабился — только в одну сторону рта. Выглядело это вполне зловеще. Или просто зло.

Понятно, подсиживают друг друга, всё как всегда.

— Полагаю, первого патриция вы прорабатывать также не имеете полномочий? — Тот моргнул. — И Крата, спецагента по кличке Филозоф, тоже оставили без хвоста и гривы, верно?

— Он свой. Брат Крат. Да мы…

— Ясно-ясно, — Ладус потёр лоб. — А если это кто-то с витоксом, который смог пробраться в храм и уйти незамеченным?

— А ты сюда глянь. Вот оно, тут.

Цензор выудил из стопки мятый листок. Докладывал некий Гунн. Ладус опустил шапку, стал читать суть:

«Прибыли за три часа до мероприятия. На главном оставил Вандала, на чёрном — Скифа. Сам держал периметр и подменял по нужде. Масса начала прибывать за час, насчитали в общем восемьдесят девять синих, ещё три белых, красных не отслеживали. Держали связь с центром. После объявления плана „Крепость“ вызвал Гота и Лангобарда. Взяли на плотный контроль. Семь часов наблюдали только красных. Прочих ни на вход, ни на выход не зафиксировано. После жаровни начали выходить. Восемьдесят восемь синих (без жмура соотв.) и три белых. За двумя белыми, кроме первого, приставил глаза, но всё чисто. После вернулся в Кокон.»

— «Кокон»? — спросил Ладус.

— Комитет. ККОН. Сокращение.

И то паук: в коконе.

Ладус вернул отчёт в стопку. От этого профессионального жаргона ему уже дурнело.

— Хорошо, значит, тут чисто. — О чёрт, он заразился этим наречием. — Где Филозоф?

Скуратус прикусил желваки.

— В служебке.

— Веди.

Цензор вернул пергаменты в ящик и зашагал на выход. Верховный шёл следом и размышлял.

В храм вошли под сотню жрецов и три аристократа. У десяти из них могли быть витоксы. А также ещё у префекта. Но рядовых жрецов и главного краснотуничника обелили, к тому же Гай говорил, что это кто-то из ближнего круга. Выходит, остаются те, за кем не следили: Каллистрат, Бурдук, Терпандр, Крат… Только они были в храме и теоретически могли совершить нападение. Если не…

Ладус потеребил невидимое кольцо и мысленно выругался на свой мозг, как же он медленно соображает!

Достаточно всего лишь ещё одного хронофага — и убийца преспокойно мог сбежать через зеркало. Или — хуже того…

Ладус выругался ещё раз.

Он уже знал человека, у которого был хронофаг и витокс одновременно. И этот человек поручил ему найти убийцу. Но Гай не мог не предусмотреть, что Ладус об этом догадается — пусть и медленнее, чем хотелось бы. А выводить атланта на расследование убийства, которое совершил сам — это какой-то замкнутый круг абсурда, — даже бывший верховный, при всех его выходках, на такое бы не пошёл.

Итог: это по-прежнему мог быть кто угодно, но если отбросить допущения и усложнения, такие как недогляд слежки, сговор или наличие хронофага, остаются лишь четыре главных подозреваемых, которые вписываются в определение «наши» и на которых стоит сосредоточиться в первую очередь. Точнее, три.

И один из них как раз поднял голову от стола.

— А, верховный. Ну что, напопутствовал? — Филозоф нагло ухмыльнулся и провёл пятернёй по губам.

Ладус жестом отпустил Скуратуса, а сам вошёл в тесную комнатку, где за столами, заваленными пергаментами, сидели несколько агентов филосоватого вида.

— Да так, — ответил атлант, подходя ближе и не отводя взгляда с лысых глаз собеседника, — кого попускаю, а кого в оборот беру…

Крат прищурился.

Ладус присел на край стола, повернулся, щёлкнул пальцами — другие агенты испарились в мгновение.

— Работаешь, смотрю? — спросил верховный, подпустив в голос проникновенности. — Кому отчёт пишешь? Какому хозяину?

Нагловатость понемногу осыпалась с лица агента, как старая краска.

— Не пойми меня неправильно, — продолжил Ладус, — но такое время… Ни в ком нельзя быть уверенным. Зеркала — и те врут…

— Что ж тут я? — хрипло спросил Крат.

— Тёмное время, чёрные дела… — Ладус выгнулся через стол, протянул руку к замызганному лицу площадного философа и двумя пальцами сжал его сплющенный нос. Глаза агента вылезли из орбит, а рот распахнулся, но так ничего и не вымолвил, а только судорожно вздохнул. Верховный слегка поводил его из стороны в сторону.

— Вот так и держу государство, вот так и держу…

Наконец, он выпустил нос на свободу, брезгливо вытер руки о тогу агента и, придав лицу максимально серьёзное выражение, сказал:

— Завтра вечером у меня на вилле. И без глупостей. Всё равно достану.

Крат сглотнул, захлопал, как рыба, и мелко затряс подбородком.

Ладус удовлетворённо хмыкнул: какой актёр пропадает!

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

Бурдука он поймал на рыболовецких складах, неподалёку от гавани. Вокруг пахло морем, солью и рыбой. Жрец суетился, бегал между деревянными постройками, что-то выяснял, записывал, спорил. В общем, пребывал в ажитации.

Странно вообще, почему этим всем занимался жрец, а не какой-нибудь квестор по промышленной части. Какое удобное, однако, прикрытие…

Ладус приблизился к нему со спины.

— Так и запишу, что ты все три таланта себе берёшь, — отчитывал он какого-то рыбака, — ставлю на вид! Но вот в следующей декаде уж изволь свой долг государству возвратить. Ваал-на-то сплыла, а казна неполна…

— А вы всё рыбку считаете! — вывернул Ладус к ним. — И как?

— О, господин Алорис! — расплылся Бурдук. — А ну иди отсюда! — шикнул он рыбакам и снова без паузы: — Многие, многие лета! Только вас вспоминали, — залоснился, замасленился он. — Рыбка-то вновь поплыла, да прямиком в сеточки-то, в самые неводы. Пусть и не много пока, но дай Посейдон, дай…

— А ты чего её сам-то регистрируешь, а?

— Так у меня же специализация «Гидроном». Смотритель вод, понимаете: слежу за водичкой, приливы-отливы меряю, рыбку считаю и всякая прочая шелуха хозяйственная, вашего ума недостойная — то-то и оно, то-то…

— А, так ты за волнами следишь, понимаю, — Ладус перешёл к проникновенному тону. — Небось, и за Ваал-ной послеживал, м?

— А как же не последить-то было, — жрец расплылся в приятии, — все наблюдали — и я наблюдал.

— А может, и не только наблюдал, м? — он подпустил в голос побольше сердечности.

— А может, и не только-с, — ещё больше растёкся тот.

— А что же-с? — самым медовым маслицем застелил атлант.

Бурдук наклонился к нему вплотную и, выпятив пухлые губы, прошелестел:

— Обсчитывал.

«Кажется, чья-то актёрская карьера только что потерпела сокрушительное фиаско», — заметил Юд.

— Каждую точечку-многоточечку, каждый бугорчик — вносил в графу, мерил арифметикой. Цифирь да линейка — и точность имей-ка!..

Ладус заскрипел зубами. К этому балагуру так просто не подстелиться. Нужно что-то изобретать.

— Да, точность во всём важна, это ты верно заметил. Вот, например, чтобы в затылок попасть — тоже.

Бурдук резко перестал посмеиваться.

— Или, может, из витокса не промахиваются, не знаешь?

Жрец облизнул губы.

— Опыта не имею-с.

Ладусу захотелось улыбнуться, но он сдержался — улыбки тут не работали. Наоборот: сдвинул брови, сжал губы в линию.

— А может, то опыт особый, невидный, — чётко выговаривал он, медленно придвигаясь к лицу Бурдука, которое в один момент стало совершенно плоским, — и только в чёрные часы наблюдаемый…

Он почти столкнулся с ним лбом, но в последний миг резко отпрянул.

— Помилуйте… — проблеял тот. — Не имею понятия, об чём…

— А ты завтра вечерком ко мне на виллу заходи, вот и поимеешь. — Ладус слегка улыбнулся и позволил себе под конец немного сердечности: — Только ты потихоньку-помаленьку, да не дёргаясь, а то мало ли что…

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

Он возвратился на виллу уже в далёкий послеобеденный час, но застал Терпандра как раз за окончанием трапезы. Первый патриций попивал за широким столом, уставленным всевозможными яствами.

— А-а, Ладус, какие люди! Садись, присоединяйся!

— С превеликим! — атлант упал на стул напротив, умыкнул блюдо с фруктами как раз из-под носа Терпандра и стал отщипывать виноградины.

— Чем обязан, а?

— Да просто решил заскочить, так сказать, по-соседски, а то как чужие…

— Твоя правда, давай-давай, за дружбу, сине-белый союз! — патриций поднял кратер.

— Да вот только… — Ладус не спешил чокаться и продолжал закидывать виноградины в рот, — бывает так, знаешь: живёшь с человеком бок о бок, а кто он такой, что собой представляет — совершенно и неизвестно.

— Эт верно! — Терпандр устал держать чашу и, ничуть не смутившись, опрокинул её в себя без компании.

— Любой человек — закрытый свиток, — продолжал гнуть атлант. — И кто знает, куда он ходит, в каких библиотеках сидит… и каким богам молится.

Терпандр замер на полуглотке.

На этот раз в проникновенность играть не хотелось. Поэтому Ладус двинулся напрямик:

— Недоговорённость — она в воздухе. А когда нос чувствительный, — он громко и со смаком вздохнул, — то запашок не спрячешь, благовониями не перебьёшь. Оно и воняет — по-чёрному…

В этот раз вышло как-то совсем неизящно, но эффект превзошёл ожидания: Терпандр резко вскочил со стола, ударил себя кулаком в грудь:

— Да ты кому говоришь, ты кого учишь, сопля! Какая вонь, какой запашок?! Да я за Посейдона да за родного — хоть в омут!..

— Тихо-тихо, — Ладус встал и не спеша приблизился к патрицию, который пусть и хамил, но шнырял глазками очень даже напуганно. — Завтра здесь же, у тебя. — Он положил руку ему на плечо, не отпускал взглядом. — Соберутся все, вот и обсудим. Не трясись только. Приятного!

Терпандр порывался ещё что-то сказать и пенился в уголках губ, но Ладус уже шёл к себе в госпиций.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

— То есть ты убедил каждого, что подозреваешь именно его и надеешься, что?..

— Точно так. Что они совершат ошибку и тем самым выдадут себя с головой. Или с главилой. Паутина сплетена, осталось поймать муху.

— А такой план не кажется тебе несколько… наивным? Или рискующим обернуться некоторыми последствиями?

— Например?

— Например, что они уберут тебя до завтрашнего вечера?

— А, ерунда, — Ладус махнул рукой, но не был уверен, что Док смог прочитать этот жест, поэтому на всякий случай переправил ему тот же образ словесно. — Мои бравые ребята — кремни. Да и у меня хронофаг на пальце.

— Ну тогда меня в сундуке спрячь. Или погрузи в синий — на всякий случай.

— Не замечал за тобой склонности к драматизации. Или это ты после — как ты там выразился — перезагрузки?

— Мне кажется, ты недооцениваешь противника. Если они до сих пор не попались, то это может означать две вещи. Или даже три. А ну-ка, назови, умник!

— Хм, — Ладус задумался. — Либо они чрезвычайно умны и осторожны.

— Раз.

— Либо их плохо искали.

— Со скрипом, но допустим — полтора.

— Половина?! Что за жульничество! Хочу полный балл!

— Ноуп.

— Так-так… Либо… Их не существует!

— Садись, два балла.

— Фантастика. И какой был твой третий вариант?

— Во-первых, это может быть комбинация разных вариантов (разумеется, не взаимоисключающих). А во-вторых, они могут иметь…

— …покровителя в самых высоких рядах. Ну да, об этом и говорил Гай.

— Вот теперь понимаешь, с каким огнём ты играешь?

— А, не страшнее Ваал-ны, — Ладус снова махнул рукой, на этот раз без метафорического дублирования. — А теперь можно?..

— Эх… И куда ушли те времена, когда мой хозяин, легендарный атлант и тонкий мыслитель, проводил свои свободные часы, отдыхая в интеллектуальных беседах и нежась в томных философских диспутах с любимым…

Ладус открыл глаза и запустил руки псу в шерсть, которая снова была пушистая и приглаженная.

— Ничего-ничего, успеется! — Он почесал его за ухом, потеребил по шее, заглянул в умные глаза, но свои уже не закрывал: было слегка стыдно.

Оставив пса долёживать на кушетке, Ладус встал и поехал к гетере.

Глава XXIII. В профиль

Следующий верховный стоял у домуса гетеры и тёрся у порога: всё-таки неудобно как-то, без приглашения…

Тут Ладус вспомнил, что сзади смотрят охранники — и перед ними тоже стало неловко.

Зажатый между двумя неудобствами атлант наконец переступил через себя и ступил внутрь.

— Временно исполняющий — а как по часам…

Ладус поднял голову — и увидел себя. Сверху полился серебристый смех.

— Исполнять верховного по обязанности, наверное, та-ак сложно, — продолжало заливаться зеркало её голосом.

Ладус, онемев, смотрел вверх, не зная, куда деваться.

— Эй, верховный обязанный времени, вас исполняют!

— Я был ожидаем? — наконец выдавил он, почему-то в пассивном залоге.

— И будешь встречен, — отразило его зеркало и заморгало. — Тебя отведут.

Ладус оторвался от потолка прихожей и опустил голову.

Перед ним уже замер слуга в почтительном полупоклоне.

«И суток не прошло, а мы снова там же — с таким бы рвением да ваальцев искать!», — подал вдруг голос Юд, когда Ладус шагал по лестнице.

В общем-то, тот был прав, но атлант отмахнулся от ненужной сейчас рефлексии, как от назойливой мухи. Внутри росло чувство близящегося праздника, восходящего света. Что-то волнительное и прекрасное поднималось на горизонте. Оставалось только раздвинуть шторы — и…

— Добро пожаловать, следующий верховный! — молвила Астра, приподнимаясь с клине. Её пеплос рассыпался серебром. — Проходи, располагайся. — Она указала на кушетку напротив. Между стоял столик с кубками и фруктами.

— А как ты узнала, что я?.. — Он всё ещё стоял на пороге.

— Ах, мужчины, мужчины… — она подпёрла подбородок ладонью. — Всё-то вы думаете, что раз умны и властны, то обязательно ещё и непредсказуемы. Но для любой женщины вы — открытый свиток. Если только она захочет его прочитать…

Тут она встала и невесомой походкой подлетела к нему почти вплотную. Махнули ресницы, зелёные огоньки.

— Устраивайся, а я на минутку… — и скрылась за занавеской.

Ладус наконец смог увидеть что-то, кроме гетеры.

Вокруг была маленькая комната, обставленная с большим вкусом. Светильники, ковёр на полу, несколько ваз и изящных статуэток — нимф или богинь, но главное — два прямоугольных зеркала, висящих ровно друг напротив друга. И на их зеркальной оси — триклиний для трапезы.

Ладус сразу почувствовал себя неуютно: понятие «приватной жизни» в Атлантиде было пустым звуком, а уж если рядом зеркала, то о ней вообще можно забыть. Ещё не хватало здесь чужих ушей, а то и глаз…

Он направился было к одному из зеркал, но тут сзади раздался голос:

— Что ты предпочитаешь? Вино, мёд или, может быть, амброзию?

В комнату снова вплыла гетера. В руках она держала два кувшина, а на голове — амфору. Подойдя к столику, она поставила рядышком все три сосуда.

Ладус подивился, почему их не обслуживают слуги. Но спрашивать о том не стал, а просто сказал:

— Ты же знаешь.

Астра улыбнулась и взяла амфору.

— Верно. Как там у Сапфо было? «Кратер наполнив амброзией, лунной водою…» — и она наполнила кубки густым ароматным нектаром.

Ладус присел на краешек, гетера вытянулась и полулегла на изогнутом ложе. Чокнулись. Атлант пригубил напиток богов: рот расцвёл сладкими травами.

— Кажется, в последний раз мы говорили о знании людей, — сказала Астра после небольшого молчания, которое верховному показалось вечностью неловкости, а гетере было совсем нипочём. — Но можно ли сказать, что ты знаешь кого-то, если едва знаешь самого себя?..

Он с удивлением поднял брови.

— Вот ты, Ладус, можешь сказать, что знаешь, кто ты есть?

— Я есть, кто я есть, — ответил атлант и тут же проклял себя за тупость, но думать и смотреть на неё одновременно не получалось совсем.

Астра засмеялась.

— И кто же ты есть?

Ладус воззвал к Юду, но тот громогласно молчал.

— Что ж… — он почесал голову и поднял глаза к потолку. — Если принять за аксиому, что «я» человека можно как-то поймать, определить и навесить понятный словесный ярлык, — говорить к потолку было значительно легче, — то я бы выдал себе такой: «ищущий в темноте».

— Щу-щу… — гетера сложила губы трубочкой. — И что же ты ищущий?

Ладус кинул на неё взгляд, но тут же вернул его вверх.

— Здесь напрашивается какой-то однозначный и звучный ответ, например: «счастья» или «правды». Но я бы сформулировал это так: я ищу ту реальность, которая была бы конгруэнтна моему о ней представлению, ни больше ни меньше, — Ладус выдохнул и опустил взгляд. Гетера смотрелась разочарованной.

Может быть, она не знакома со значением слова?

— «Конгруэнтный» — это соответствующий, непротиворечивый, — добавил он.

Губы Астры снисходительно изогнулись:

— Благодарю за объяснение.

«Выдаю нам первое место за самый провальный флирт, который видела Атлантида», — взревел Юд. — «И, кстати, верный ответ был: „Тебя“». Ладус почти хлопнул себя по лбу: всего лишь сказать, что он ищет её, ну конечно! А потом наклониться к ней и…

— Я выйду на минуту: надо проведать… поваров. — Она поставила кубок и легко вспорхнула с кушетки. Атлант вскочил следом. — А ты пока можешь поискать… конгруэнтность. — Она улыбнулась и скрылась за шторой.

Ладус тяжело вздохнул: нелегко быть идиотом.

Спасать Атлантиду и вычислять сектантов куда легче, чем разговаривать с женщинами — это точно.

В расстройстве и полной аконгруэнтности атлант подбрёл к одному из зеркал.

Из него смотрел идиот.

«Ты — идиот», — сказал себе идиот, но тот так им и остался.

Чтобы закрепить эффект, Ладус поднял руку и ткнул пальцем прямо в себя.

И вдруг палец прошёл сквозь поверхность.

Ладус выдернул кисть обратно и уставился на стекло. Потом на палец. Указательный правой руки, на нём как раз невидимый хронофаг. Та-а-ак…

Он прислушался: тихо. Пригляделся: никого, только его затылок множится в зеркале напротив.

Тогда он снова поднял руку к поверхности, вошёл в неё сначала пальцем, потом кистью, а затем наклонился и сунул туда голову.

В ушах просвистело эффектным «вш-шух» — и он вынырнул в до боли знакомом пространстве.

— Да вы издеваетесь?! — вскричали вместе с ним десятки зеркал одновременно.

— Ну а что ты хотел? Служба!

— Какая ещё к чертям служба?! Вы безработный!

— С некоторых постов, Лад, уйти нельзя.

Гай сидел к нему вполоборота и почему-то закрывал глаза рукой, так что Ладус видел только его седую бороду и полупрофиль.

— Кто дал вам право за мной шпионить?!

— Ты в опасности, напомню, поэтому…

— У меня же кольцо на пальце! Да и не здесь же, чёрт!

— Везде, Лад, везде.

Ладус всё ещё захлёбывался от возмущения, но вспомнил, что в любой миг в комнату может вернуться гетера, и если та застанет его головой в зеркале, это будет весьма неловко.

— Значит так, с вами я поговорю позже, — он упёр в Гая палец. — А сейчас мне пора. И не вздумайте… — он поискал слово, но то не нашлось: верховный и так уже вздумал всё, что можно — и явно не собирался останавливаться. — В общем, выключайтесь!

— Ага, — пропел Гай, как раз когда Ладус выныривал обратно. Проклятый манипулятор! Гнусный кукловод!

Атлант отряхнулся от другой реальности и полностью вернулся в эту.

Подобное вторжение в личную жизнь било все рекорды и нарушало все мыслимые границы! Ладус сжал кулаки, готовый выплеснуть ярость физически — чуть ли не по стеклу. И тут вспомнил, как сам подсматривал за людьми из овального кабинета. И некоторые зеркала были… заблокированы. Это значит, что…

Нет…

— Ну как там с конгруэнтностью? — раздалось от входа.

Ладус с трудом успел надеть нейтральное выражение лица и повернулся к вошедшей.

— Так…

— Всё ищешь?

— Теряю…

Она с улыбкой подошла к нему и остановилась совсем рядом, так что они оба отразились в зеркале.

— Как там повара? — спросил верховный.

— Варят, — серьёзно ответила гетера и обвила его шею руками.

Ладус поразился, какие у неё ледяные ладони. А после — холодный нос. А после и прохладные губы…

А затем он вспомнил, что за ними в упор наблюдает старый извращенец.

И резко отпрянул.

Сердце колотилось как бешеное. Астра часто заморгала и вскинула подбородок.

— Не… сейчас… — только и смог выдавить Ладус и отвернулся — от неё, от зеркал, ото всех. Эмоций было слишком много. И они были совершенно неконгруэнтны.

Он закрыл лицо ладонями. Повисла тишина.

Ему на плечо опустилась рука.

— Прости, мы не должны спешить. Я понимаю.

«А что, хорошее объяснение! Надо соглашаться, пока не поздно!»

— Давай просто сделаем вид, что этого не было, — сказал она.

Ладус обернулся и благодарно кивнул.

Зелёные глаза гетеры сверкали — но с каким выражением, Ладус не понимал.

На ум пришёл вопрос, который мучил его сильнее, чем все остальные. Самоконтроль рухнул, и тот сорвался с языка сам:

— А с кем ты ещё?..

Лицо Астры в момент обернулось камнем:

— С кем пожелаю.

Она повела плечами и стремительно отошла к столику.

«М-да, кажется, эта Атлантида для нас утонула». — «Да помолчи ты!»

Ладус приблизился к ней, но не осмелился дотронуться. И вдруг сам неожиданно для себя произнёс:

— Когда ты играла вчера на лире, я что-то вспомнил. А потом, — его голос сорвался, — снова забыл. Но чувство осталось: как будто я в чём-то виноват. И при этом — должен спасти. Понимаешь?

Астра обернулась к нему — и профилем к обоим зеркалам. Её глаза сияли. Рот гетеры раскрылся и совершенно беззвучно — не сказал даже, а обозначил жест, слово: «СПАСИ». И сразу без паузы:

— Нет, не понимаю. И вообще, что это за сентиментальные глупости! Таких даже в пьесах уже не пишут, — и она рывком взяла свой бокал, плеснула туда вина и выпила залпом.

— И мне, — пробормотал Ладус. Она подлила, он сделал пару глотков. У вина был какой-то интересный привкус. В ушах зашумело.

— Знаешь, Ладус, — медленно начала Астра, присев на кушетку и пронзительно глядя на него снизу вверх, — мне кажется, я понимаю, что ты пытался выразить…

Она о чём-то задумалась.

— Что?

Ладус опустился напротив. Хотелось ещё вина, но без поддержки это было не провернуть.

— Не думаю, что ты его знаешь, но есть такое слово — обозна́к.

Ладус наморщился: это что, месть за «конгруэнтность»?

— Обо…знак?

Она кивнула. Но пояснять значение не спешила, а плеснула себе ещё вина. Ладус забыл подставить свой бокал: провалился в трактовку.

— Это что, знак, который что-то обозначает? Но это же тавтология. Или это знак, который в принципе обознаваем? В смысле, опознаваем, — он сбился. — Который можно обозреть?

Гетера улыбнулась.

— Нет, всё проще: с ним можно обознаться.

— Знак, который ошибочно принимаешь за другой? Так, что ли? — Ладус совсем сбился с толку.

— Выпей, — она подлила ему вина, и атлант не замедлил к нему приложиться. — Знаешь, иногда бывает такое чувство, что всё это уже происходило, но память отказывается находить момент, когда это случалось. Но чувство-то есть. Вот о таком и говорят — обознак. Точнее, даже не о самом чувстве, а о том, что его вызывает.

Ладус слушал её и вдруг испытал обознак, что уже встречал похожее определение, но для какого слова — не мог вспомнить. Он тряхнул головой. Хмель потихоньку делал жизнь ярче.

— То есть ты — мой обознак? — Она кивнула. — Приятно!

Он придвинулся к ней, но та уже заползла вглубь кушетки.

Ладус побродил губами по чаше, но от вина остались капли. Он потянулся к амфоре, однако гетера сделала ему жест: достаточно! Он послушно опустил руки.

— А у тебя обозналки бывали?

— Когда живёшь среди зеркал, всё время ловишь себя на мысли, что жизнь — это всего лишь череда отражений… — таинственно ответила гетера. Её глаза подёрнулись печалью. — Скажи, Ладус, — она приподняла ресницы — и пронзила его насквозь, — а ты хотел бы жить вечно?

— Ну… — атлант замялся. — Я уже в каком-то смысле… пережил одну смерть. Или даже две, если считать опыт недельной давности. Не скажу чтобы это было приятно. Но весьма жизнеутверждающе! — засмеялся он неловкому каламбуру, но так и остался в одиночестве: Астра была неизъяснимо грустна. Мысли начали спутываться в клубки и кататься по голове, как взбесившиеся ёжики.

— Но всё же — хотел бы?.. — совсем тихо спросила она.

— Только если научусь попутствовать! — внезапно ответил атлант и сам испугался. Травматичный опыт Гимнасия всплыл мигом позже, чем с языка слетели слова.

Брови гетеры поползли вверх. Но сама она уползать не спешила.

— Ты же знаешь…

— Да-да, я в теме! Запретная технология, куча трупов, хана Атлантиде… — Ладус заметил, что выражается как-то непривычно для себя, но кто это — он, было уже не понять. — А я тебе так скажу: философия эта — что надо! И плевать, что мужик чуть пол-острова не угробил. Вернее, угробил — на остальных пороху не хватило!

— Чего не хватило?

Астра уже стояла и медленно пятилась от него всё дальше и дальше.

— Сам не знаю чего! — Ладус замахал руками и попытался изобразить слово, но то не поддавалось изображению, потому что его надо было проговорить, промыслить, обозначить — да-да, с ударением на и! — чтобы никто не перепутал, не обознался, не промахнулся и не вляпался в О-БО-ЗНАК!

Граница между произносимым и мыслимым стёрлась. Но ему ещё надо было объяснить ей, донести про попутствие, потому что это самое важное, потому что без этого никуда! Куда?!

Попутствовать — это когда… А, чёрт! Нет, никогда нельзя начинать определение со слов «это когда…»! Это когда дилетантизм и необразованщина, то так начинают! А он атлант, КАН-ДИ-ДАТ в легендарность, ему закон не писан!

Куда же ты уходишь? Постой, постой!

Я же ещё не рассказал тебе самое главное!

Так вот, попутствие — это когда по пути с опытом и счастьем. Нет! Я понял! Это когда по пути с ТОБОЙ! Рука об руку! Левое-правое — и вперёд, в светлое будущее! Марш!

Ты — счастье, я — опыт, и мы летим, летим, летим…

Где наша не пропадала.

А она не пропадала.

Она неслась. Вперёд, и только вперёд!

Как там у Сапфо?

«Так примчалась ты, предстояла взорам, ⠀⠀⠀Улыбалась мне несказанным ликом…»

Улыбнись взором, предстой ликом. Предстой, не уходи!

Мелькнуло отражение — исчезло.

О боги, боги, погибаю…

«Значит так, ты временно признан невменяемым, а потому я перехватываю контроль. Пожалуйста, обеспечь меня доступом ко всем пяти органам чувств, а не только к взбесившимся нейронным импульсам, искажённым неизвестным токсином. Вот так. Ещё зрение. Ладно, без обоняния прожить можно. Отставить бессмысленные движения! Стоим неподвижно! Анализируем ситуацию. То, что происходит, — нетипично. И на нас не похоже. Значит, нас искусственно деформировали. Как можно кого-то деформировать? Синий цвет — но нас не просвечивали. Хронофаг — но он безопасен. Язык ваальцев — но он не употреблялся. Мы что-то ели? Только пару виноградин. Мы что-то пили? Ага. Нас отравили через вино. Опущу скептические комментарии о вреде пьянства, на них нет запаса. Ясно одно: случилось что-то плохое, возможно, опасное. Без своевременного вмешательства мы можем не выжить. Откуда получить помощь, желательно немедленно? Позвать кого-то? Но мы в доме врага. Обратиться к Каллистрату по слуховому? Но мы не взяли его с собой. Залезть в зеркало? Кажется, это единственный вариант. Всё, я стремительно исчерпываюсь. Удачи — нам и тебе!

Всегда на гнозе, Твоё Юд-овище».

Ладус дышит.

Ладус мыслит.

Ладус существует.

Ладус как бог: триедин.

Ладус идёт к зеркалу.

И удаляется от зеркала.

И снова идёт к зеркалу.

И снова удаляется от него.

Круг замыкается, выхода нет.

Но как выбрать?

Времени нет.

Ладус идёт к зеркалу.

Ладус подходит к зеркалу.

Ладус стучит по зеркалу, но то не отвечает.

Быть или не быть, зеркало?

Свет мой, ответь.

Бить или не бить?

Молчишь?

ТЫ. МНЕ. НЕ. ОТВЕЧАЕШЬ?!

Пальцем — в зеркало. На!

Палец проваливается.

Зеркало прозрачно.

Вш-шух.

Циклоп.

Тьма.

◜⠀◞⠀⠀|⠀⠀◟⠀◝

Black dog bit through the keeper’s chain Small and angry when the Devil came Sold my soul like a pocket knife There was no moon, there’ll be no milk as sweet

Глава XXIV. Анфас

Док. Док. Док.

Дук-дук-дук.

—Тук-тук-тук!

— Кто там?

— Есть кто дома?

— А если нет?

— Но кто-то же говорит?

— А если я говорю, но меня — нет.

— А если ты говоришь, но тебя нет, то кто тогда есть, кто говорит?

— Наверное, тот, кто думает, что говорит, что его нет. Или наоборот…

— То есть кто-то всё-таки есть?

— Лучше бы ты пел дальше, Док! Лучше бы ты пел…

— No…

⠀

Ладус рывком открыл глаза.

Чёрный-чёрный пёс. Не к добру…

А нет, беленькие пошли: хвост, шея, полоска на лбу.

Белые полосы — это хорошо. Чёрные, как известно, заканчиваются. Начинаются белые. Таков закон жизни…

⠀

— Вот они, доходяги, валяются. Один другого краше.

— Ну, пусть пока полежат.

— Дождись, когда очухается, а там как всегда.

— Разумеется.

— Что с этой?

— В камере. Надежды мало. Но доктор сказал, что шанс есть.

— Если не даст дубу, то тоже её, с пристрастием.

— Само собой. Все слуги говорят одно и то же: посторонних в домусе не было, к вину никто не прикасался. Только она.

— Да, одним махом себя и его.

— Но зачем?

— Непонятно. Ясно одно: виновна гетера.

⠀

— Нет… — Ладус с трудом приподнял голову, — не… виновна…

В размытый мир из чёрных и белых полос вплыло синее пятно и зависло прямо над ним.

— С возвращением, Ладус, — произнёс кто-то знакомый. Но сил отвечать ему не было. Атлант снова рухнул в подушку, в черноту.

— Хозяин, всё хорошо. Мы вместе.

Слова были простые и даже банальные, но от них по груди начало разливаться уютное спасительное тепло.

— Забавная чехарда, правда? — продолжил родной голос. — То ты меня, то я тебя — так и вытаскиваем друг друга из лап небытия.

— А почему каждый раз — песня? — спросил Ладус, хотя уже не помнил ни слов, ни музыки, лишь ощущение — холодного света, полёта к дальнему-дальнему берегу, прочь от земли…

— Это попутствие, — ответил Док, и объяснение, хотя и было совершенно непонятным, но почему-то подошло.

Тепло разлилось уже по всему телу. В голове осела пыль, и пронеслось свежим ветром: мысль сфокусировалась. Ладус улыбнулся и открыл глаза.

Над ним — Каллистрат. Под боком — Док. Вокруг — тесная больничная палата.

Обознак.

— Что… со мной случилось? — Он приподнялся на локте, привыкая снова существовать.

— Всё уже хорошо. Ты в безопасности.

Каллистрат внимательно смотрел на него. От его слов тепла не чувствовалось совсем.

— Полагаю… мне ничего не скажут, пока… — Говорить было всё ещё сложно. — Пока я не выпью эликсира… Так?

Жрец кивнул и взял бронзовый кубок со столика. Ритуал оставался неизменным.

«Что-то слишком уж часто», — подумал Ладус, опустошая живительную чашу.

По телу разбегалось уже не тепло — энергия. Существовать получалось — можно было начинать жить.

— Итак! — произнёс временный верховный и сел на кровати. — Я внимательно слушаю.

Док чуть извернулся и положил голову ему на колени.

— Тебя успели спасти, — начал Каллистрат. — Гай связался со мной, а я немедленно дал команду охране. Они прибежали, когда ты был уже без сознания. В соседней комнате нашли Астру. У обоих — отравление неизвестным ядом. Но ты почему-то перенёс его гораздо легче, чем она…

Жрец внимательно смотрел на него, словно ждал, что атлант объяснит ему, почему остался жив.

— Вино? — спросил Ладус. Тот кивнул.

Память ещё отказывалась возвращаться, но то, что отравлено было именно оно, он помнил точно.

— Что произошло после?

— Тебя доставили сюда, промыли желудок. Под утро привезли пса — а сейчас почти полдень, — Каллистрат всё ещё вглядывался в него. — Но яд как будто тебя не берёт…

Ладусу было не до его проникающих взоров.

— А что с ней? С Астрой?

— В темнице. Неизвестно, выживет ли.

Всё накопленное тепло и спокойствие разом ухнули в бездну.

— Но это не она! — вскричал Ладус. — Она пыталась… меня спасти. Или я…

В голове всплывали какие-то разрозненные обрывки, но составить из них целостную картинку не получалось.

— Она отравила себя и тебя, — сказал Каллистрат. — Убийство и самоубийство — в одной амфоре.

— Нет! Нет… — Ладус не мог этого обосновать, не мог найти слова, но знал, всеми внутренними зеркалами осознавал, что это неправда! Но в них отражалось только чувство всепоглощающего отчаяния.

Мир рассыпался. Его надо было собирать заново.

— Отведи меня наверх, — выдавил атлант, — к нему…

— К кому?

— Ты знаешь, к кому.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

Два чёрных круга сидели на вороньем носу — и множились в десятках отражений. Но не отражали атланта — одного. Все спутники отсеялись: охрана — на площадке шестого этажа, Каллистрат с псом — в красной гостиной. Зеркальный кабинет мог вместить лишь двоих — и теперь они молча смотрели друг на друга, один — сидя, другой — стоя. И никто из них не произносил ни слова.

Наконец Ладус открыл рот и сказал:

— Ну что, отравитель.

Гай не шелохнулся. Всё так же держал руки перед собой, сцепив кончики пальцев.

— Вы знали, что я не умру, потому что у меня хронофаг, так ведь?

Чёрные стекла были непроницаемы.

— Но вы приказали ей сделать это, чтобы прекратить наши встречи. Чтобы я не отвлекался от расследования. Или от ещё каких-нибудь манипулятивных планов, которые вы строите.

Гай Плиний Ша медленно поднялся. Его тёмно-синяя тога всколыхнулась и величественно опала.

— Кого ты видел в другом зеркале, Лад?

Вопрос разом выбил из-под ног почву, и вся стройная версия, которая вырисовалась в уме, пока Ладус поднимался к истинному верховному, покосилась.

— Я… не помню.

— Вспомни! Ты заглянул в него, я же видел.

Ладус не верил, не впускал в себя ни одно его слово, но память уже пошла плясать и крутиться калейдоскопом, и через миг из осколков собрался один страшный и очень конкретный образ.

Он посмотрел в два чёрных круга и сказал:

— Чёрную дыру.

Гай словно стал больше, выше, весомей, и на несколько кратких мгновений завладел всем пространством овального кабинета — и снова опустился на стул. Напряжение спало.

— Почему вы сами в него не заглянули? — слетел с языка вопрос.

— Я залез в него, как только тебя унесли. Оно было заблокировано. Но для меня это, понятно, не проблема. Однако за ним уже никого было.

— Но куда оно вело?

— Тот же домус. Покои гетеры.

Ладус сжал кулаки. Ревность выплеснулась в агрессию, а та — в протест:

— Почему я должен вам верить?! У вас тоже на носу чёрные дыры!

— Потому что ты видел меня в этот вечер и помнишь, что очков у меня на носу не было, — спокойно ответил Гай. — А кроме того, если бы я хотел рассорить вас с Астрой, то придумал бы план поизящней.

— Но почему тогда она открыла вам зеркало?

— Мы с ней… давние знакомые, — улыбнулся Гай и из ворона стал коршуном. — Лучшая в своём деле.

Новая волна ревности качнула Ладуса так, что он почти перестал себя контролировать, но тут верховный продолжил:

— «Кокон» мог ей гордиться. До вчерашнего дня.

У атланта отвисла челюсть.

— «Кокон»?..

— Топовый их агент. Ни одного прокола за декаду. И нате пожалуйста — суицид с покушением…

Челюсть как упала, так и не собиралась возвращаться обратно.

— И какое же задание у неё было… насчёт меня?

— А вот в том-то и штука, что никакого! — блеснул стёклами верховный. — И действовала она, так сказать, от чистого сердца.

— Я вам не верю.

Гай пожал плечами.

— Выживет — сам спросишь.

Ладус приблизился к столу и в изнеможении опустился на свободную табуретку.

— И что с ней будет… потом?

— Посмотрим, как запоёт, что зачирикает.

— Ваальцы?

— Похоже на то.

Ладус закрыл лицо ладонями и изо всех сил постарался вспомнить, понять, почему…

— Астра не хотела меня убить, — медленно проговорил он. — Она пыталась… меня спасти.

— Ну-ка?

— Она могла напоить меня вином с самого начала. И после — наполнить бокал до краёв, так, чтобы наверняка. Но она этого не сделала. Однако и не остановилась… Почему?

Ладус оторвал руки от лица. Гай всё так же блестел стекляшками. Зеркала вокруг были безмолвны. Ответ прятался, ответ ускользал.

— Ты мне лучше скажи, почему она и себя травануть решила.

— Стыдно?..

— Не смеши.

— В конце концов, она могла и не знать!

— Не смеши.

— Да и не всё ли равно?! Она умирает! — слова слетели с языка сами, но весь их ужасный смысл атлант по-настоящему прочувствовал лишь после того, как они отзвучали. Лёгкость, небесность, зелёные глаза и тайна, скрытая за ними, — всё это может умереть, исчезнуть, вспыхнуть синим и раствориться в небытии обращённого времени, в вечном НИЧТО.

Ладус вскочил.

Надо было что-то делать! Срочно! Надо было…

Ну конечно! Он хлопнул себя по лбу. Какой же идиот! И кинулся прочь.

Но тут же застыл. Нет времени, скорее, скорее!..

Он развернулся, подлетел к противоположной стене и стал прикладывать ладони к зеркалам, включая изображения.

Гай наблюдал за его действиями с интересом. А если бы вздумал мешать, Ладус за себя не отвечал.

Вот вспыхнул сенат, вот суд, вот храм, другой, третий… Где же она?

Есть!

Ладус сунулся в раму, но стукнулся лбом. Постучал рукой по стеклу, повозил ладонью — не выходит! Чёрт, как же это делается?

— Пальцем, Лад, одним пальцем, — донеслось сзади.

А, точно!

Он вытянул указательный палец — и вошёл в зеркало.

Рука целиком, плечо, корпус, вш-шух — и атлант кубарем покатился по каменному полу.

На него оторопело уставились два стражника в бурых плащах.

— Если что, я верховный, — сказал Ладус, поднимаясь и отряхивая хитон. — Что, никогда такого от Гая не видели?

Тюремщики синхронно потянулись к поясам за статоксами.

— Не сработает, — махнул им атлант, — я бессмертный.

Те тянуться перестали. Кажется, поверили.

— А ну, живо! — он придал голосу самую начальническую интонацию. — Ведите меня к камере Астры! Вопрос жизни и смерти, марш!

Стражники переглянулись, а потом один из них отделился от стены и затрусил вперёд. Ладус устремился следом.

Они взлетели на второй этаж и побежали в конец коридора. Мимо мелькали пустые камеры.

Бурый плащ остановился у массивной двери, загремел ключами. Ладус ворвался в темноту, уже снимая с пальца кольцо…

Только хронофаг мог помочь ей — спасти, спасти!

Он застыл перед прутьями.

Взгляд сновал по углам, темнота отступала…

Ладус ещё раз потёр глаза и увидел…

Ладуса.

За решёткой никого не было.

Лишь зеркало.

Камера была пуста.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

Ваал, Ваал, Ваал… — стучало в висках.

Ладус сжимал летограмму и мерил шагами кабинет. Несмотря на отравление, он уже почти не чувствовал слабости. Док лежал в углу и блестел на хозяина янтарным глазом.

Чёрт-те что происходит в этой Атлантиде!

Полумёртвая гетера, лучший спецагент комитета, пропадает из тюрьмы через зеркало, и никто не может сказать, куда она делась!

Ладус знал лишь двух людей, способных на такое: это Гай и он сам. И предположений из этого вытекало тоже два: либо Гай ведёт какую-то немыслимую тройную игру и врёт всем и насчёт всего, либо… у кого-то ещё есть хронофаг. Какая из версий хуже, понять было трудно.

Как выяснилось, Астру никто не посещал и не проведывал. После того как гетеру откачали, её заперли в камере. Там же оставили зеркало: так врачи могли контролировать её состояние и время от времени подавать синий цвет — тот, видимо, ещё и излечивал (обращал болезнь?). Когда именно случился побег, никто сказать не мог: за полчаса до явления атланта она точно ещё была там — доктор как раз включил ей целебную синюю пятиминутку. Само зеркало Ладус тоже проверил, но войти в него не получилось: хронофаг упёрся в стекло. Астра попросту испарилась.

Вернувшись в зеркальный кабинет, Ладус уже не застал Гая (тот, наверное, и сам был в курсе), а потому прижать к стенке старого интригана не удалось. Каллистрат с псом ничего не знали, но у Ладуса уже не было сил, поэтому он просто махнул им и вернулся домой.

Внятных логических объяснений происходящему не существовало.

Ладус ходил из угла в угол и с ужасом ощущал приближение того состояния ума, когда логика уже ничем не может ответить действительности, а разуму остаётся одно — рухнуть в веру. Легендарный атлант был почти на грани того, чтобы поверить в богов.

Ваал!

Хозяин…

Кому ты хозяин, Ваал? Нам ли? Ой ли, так ли, дуй ли, вей ли…

Ладус вертел в руках летограмму, вытащенную из пыльного сундука, и всматривался в неё, как в последнюю надежду. Лишь она одна ещё способна дать какие-то ответы. Мог ли он загадать имя запретного бога в качестве пароля? Знал ли он про него тогда, четыре эона назад? Неизвестно…

В артефакте содержалась информация, как спасти Атлантиду. Но той вроде бы ничего не угрожает. Зато происходящее ещё как угрожает ментальному здоровью атланта! Он уже исчиркал пару пергаментов, в отчаянии заполняя их ненавистным четырёхбуквенным именем, и теперь был почти на грани того, чтобы взять стилус и прокорябать те же четыре буквы на летограмме. Но тут в кабинет постучали.

— Ладус, ты готов? — В дверь заглянул Каллистрат.

— К чему? — вскинулся атлант, раздражённый и разбросанный.

— Как же, все собрались. Только тебя ждут.

О боже, он забыл! Он совершенно забыл про своё пустое расследование! Про неумелые, жалкие интриги, которые он пытался плести…

— Десять минут, — бросил он жрецу, и тот затворил дверь.

Надо было успокоиться. Сосредоточиться. Собраться.

Ладус лёг на кушетку и закрыл глаза.

— И почему всё так сложно?

— Сложность — удовольствие для пытливого ума, — заметил Док. Легко ему говорить: не его же любовь только что отравила, отравилась и пропала. — А вот это, к сожалению, вне моей компетенции, — ответил пёс на прочитанные мысли. Надо было отойти от Астры, закрыть этот ящик, хотя бы на время. — Почему бы не перебрать наших подозреваемых? Напомню, один из них мог убить Харуция. А там всего шаг до ваальцев.

— Хорошо. Давай попробуем. — Ладус наморщился, прогоняя лик, призывая лица. — У нас есть мутный агент, склизкий жрец и дубиноголовый патриций. На кого сделаешь ставку?

— Я что, похож на дубиноголового, чтобы в ставки играть?

— Эх, не получилось из тебя выудить подсказку!

— Не дождёшься. — Ладус не услышал, не увидел, но понял, что Док улыбнулся.

— Кстати, отдаю должное твоей прозорливости: они действительно попытались «убрать» меня до сегодняшнего вечера. Является ли это косвенным свидетельством, что я припёр их к стенке?

— Насчёт них не скажу. Зато это точно является прямым свидетельством, что ты не прислушиваешься к советам своей собаки.

— Док всегда прав.

— Прошу выбить эти слова на моём ошейнике.

— То есть ты уже согласен на ошейник?

— …

Ладус, довольный и ещё смеющийся, вскочил с кушетки. Нечасто ему удавалось выходить победителем из собачьих дискуссий! Он потрепал пса, весело присвистнул и бодро зашагал к двери. Док устало вздохнул и пошёл следом.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

В триклинии, попивая винишко, расположился один лишь Терпандр. Остальным не сиделось: Бурдук у окна о чём-то шептался с Каллистратом, а Филозоф окучивал свиточный шкаф, то сворачивая, то разворачивая пергаменты.

— О-о, а вот и верховный! — Терпандр поднял кратер и мутными глазами уставился на вошедшего. — Банкет будет после или можно уже приступать?

— Вершитель судеб, помилуй, что за оказия, и отчегось-то всё так, — пошёл Бурдук молотить смыслы.

— А я не смекаю, — Крат схлестнул свиток, — к чему этот сброд?

Ладус выступил в центр комнаты и попытался охватить взглядом всех: слева — патриция, прямо — агента, справа — жрецов. Док уселся тут же, у его ног.

— Убийца оракула находится в этой комнате.

Атлант и не думал начинать этими словами — они возникли сами собой, словно ситуация требовала заполнить её штампом — и получила его.

Бурдук подавился лепетом, Крат выронил свиток, Терпандр перестал глотать.

Повисла мёртвая тишина. Каллистрат потихоньку отошёл от Бурдука и остановился у двери, на периферии зрения, но за ним наблюдать и не было надобности.

— Как вы знаете, Харуция убили выстрелом из витокса. И лишь у вас троих была возможность это сделать.

— Чего? — подал голос Крат. — Да там кто угодно мог прятаться!

Атлант поднял палец: внимание! На задворках сознания, как назойливая муха, крутилась неоформленная в слова мысль «что ты делаешь а что если нет потом неудобно будет», но Ладус её прихлопнул.

— Кто угодно может делать что угодно. Но вот вероятность того, что кто-то совершил определённое действие, находится в прямой зависимости от его возможностей.

— А нельзя ли полегче, а? — донеслось с кушетки. — Я уже засыпаю, — и патриций демонстративно зевнул.

— Поспать мы сегодня ещё успеем, да только все ли в своих кроватях. — Блефовать, так с музыкой. — А то в темнице много свободных…

— Да что ж вы это, отец родной, али кого уже и наметили? Не томите, прошу!

— Нет, Бурдук, погоди. Тут спешка не к месту. Позвольте я сперва расскажу вам, как дошёл до этого сам.

Ладус-до-покушения-гетеры на этом месте бы уже сильно нервничал, но постотравленному атланту было почти всё равно. Напротив, он радовался, что можно отвлечься.

— Итак, представьте, у нас есть ограниченный список лиц — тех, кто был в храме, а также тех, кто владеет витоксом. И пересечений всего пять. При этом точно установлено, что в храм никто не входил и не выходил — по крайней мере, известным науке способом, а также витокс ни у кого не украли.

— Но его могли «одолжить», — донёсся сзади голос Каллистрата. Ладус даже не обернулся.

— Дополнительные условия. Возможно, но сложнее. Вероятность такого не любит. А любит она…

— Нас, — закончил Крат и грязно осклабился. Прятал страх под маской наглости, не иначе.

— Именно. Пять имён. Пять возможностей.

— Кто же эти пять, соколик? Ты, что ль, пятый-то?

— Нет, разумеется. Пять имён оказалось очень легко свести к трём. — Ладус начал расхаживать по комнате. — Каллистрат из числа подозреваемых исключался, потому что он всё время находился при мне и убить оракула не мог даже при всём желании. Префект же так плотно «опекаем» конкурирующим ведомством, что на него летят доносы за каждый неправильный чих — куда уж ему витоксом размахивать. К тому же Каллистрат на наших глазах проверил его оружие, оно не использовалось. А ещё он левша, а стреляли из правого глаза. Да и вообще, это только в свитках бывает, что такой… гм… простачок… В общем, вы поняли.

Ладус немного сбился с мысли, но через пару шагов вернулся в нужное русло.

— Но там же было ещё четыре жреца с витоксами, — сказал Каллистрат.

— За ними всеми следили. Они чисты. А вот за вами, друзья мои, — Ладус пожевал скулами — почти как Скуратус, — слежки не было…

— Какая бредятина, — процедил Крат. — Чисты-нечисты… Да может, они витокс под тогой спрятали, а дома снова достали? Чисты, понимаешь!

— Дополнительная сложность. Отсекается. — Ладус потёр подбородок. — Вообще, для этого надо бы изобрести какой-нибудь термин. Что-нибудь вроде лезвия… Давайте назовём это «Бритвой атланта», а? Как вам?

Терпандр взвыл и плеснул в кратер добавки.

— Так вот, этой бритвой мы отсекли все сложные гипотезы и оставили только самые простые, самые вероятные. — Ладус повернулся вправо. — У нас есть жрец, который подозрительно много крутится возле воды. Буквально от неё не отходит. У него даже специальность соответствующая: гидроном. А все угрозы Атлантиде исходили именно со стороны моря…

С лица Бурдука уже стекло всё маслице — остался один пот. Ладус полуобернулся и посмотрел вперёд.

— У нас есть жрец, агент и даже оракул, бочка в каждой затычке — и почему-то тайная полиция никак не может поймать ни одного настоящего сектанта. Совпадение? Надо думать…

Крат ещё шире оскалил рот, так что повылезали гнилые зубы.

— И наконец, — Ладус оборотился к кушетке, — у нас есть первый патриций, которого, кажется, выбрали на эту должность только потому, что он ничего на ней не делает. Но при этом он зачем-то оказался в храме именно в то время, когда убили Харуция.

Терпандр вскинулся было возражать, но махнул рукой и совсем не в своём стиле пробормотал: — Болтай, всё равно ничего не докажешь, — а затем запрокинул кратер — и в рот.

— Но кто же из вас троих — убийца?

Никто не отвечал. Слышались лишь громкие глотки первого патриция.

Ладус оглянулся на Каллистрата. Но тот всё так же стоял у двери, внимательно наблюдая за каждым.

Пёс поднял ухо — и опустил.

— Я знаю ответ, — сказал легендарный атлант.

Глотки перестали колебаться в воздухе. Ладус поднёс пальцы к глазам и начал массировать веки.

— Ты почему ухо поднял? Что-то заметил? Кто убийца, быстро?!

— Я только хотел сказать, чтобы ты не стоял ни к кому спиной, вот и всё.

— А что мне дальше говорить-то?

— Не знаю. Кажется, это фиаско.

Ладус оторвал руки и резко повернулся к Каллистрату. Жрец был сосредоточен и недвижим. Его пальцы, всегда суетные и нервные, застыли на поясе.

— Так я не понял, разгадки будут? Или расходимся? — развязно отвесил Терпандр.

Ладус посмотрел на него. И вдруг кое-что вспомнил…

— А не желаете ли вы сперва… — медленно начал он, поворачиваясь и отходя к стене, так, чтобы видеть всех, — сделать ставки.

— Чего? — усмехнулся Крат. — Да у нас тут что, колесничные бега?

— Господи Посейдон дорогой, и за что нам такое наказание да на наши головы!

— Ладус, тебе не кажется, — Каллистрат сделал шаг, — что ты немного увлёкся…

— Ставлю на лысого! — взревел патриций.

— На которого? — шлёпнул по грязной макушке Крат.

— На обоих!

Бурдук смахнул пот с круглого черепа.

Они ещё что-то выкрикивали, а Ладус поднял глаза к потолку и пропускал сквозь себя весь абсурд, всю комичную дикость этой сцены, весь её странный, неуместный, неадекватный ситуации юмор — а затем открыл шлюзы иронии, скепсиса и сарказма, и когда они, как кипящее молоко, почти уже выплеснулись наружу, в этот последний миг он бросил внутреннему голосу, молчащему целый день, но уже на-кон-ден-си-ро-вав-ше-му-ся, один-единственный и короткий вопрос, всего три слова: «КТО ИЗ ТРЁХ?»

Вспышка.

Молния.

Удар.

«Жена.

Бык.

Хвост».

И всё стало ясно.

Ладус выдохнул: он знал.

— Эй, верховный, принимать будешь?! — уже почти орал Терпандр. — Мои триста атлантиков никто не отменял!

— Да, да, да, — проговорил атлант, но таким тоном, что все резко замолчали. Он медленно опустил глаза.

— Ладус, ты уверен, что нам не стоит… — Каллистрат всё приближался, но верховный прервал его жестом, и тот остановился на середине комнаты, как раз рядом с Доком.

А затем Ладус начал.

— Есть только один человек… Да, теперь я понимаю. Всё же было буквально перед глазами. Каждый день ходил мимо неё — и не видел. Не осознавал. Отвлекала похожесть, и я даже не соотнёс одно с другим, о!.. — он взял себя за волосы, но тут же снова собрался. А затем повернулся к Бурдуку: — Ты помнишь свой анекдот?

Тот осел на подоконник, зашамкал ртом:

— То не я…

— Как ты кутил здесь всю ночь, а наутро тебя разбудил бык в святилище, ну?

— То не можно, не я, господин Алорис…

— Да не трясись ты. Вопрос лишь в том, что бык мог делать в святилище. Бык!

— Я что-то не… — начал Крат, и Ладус повернулся к нему.

— А взорванные бочки? А внезапная инициатива помочь, когда я собрался отыскать главилу? А то, что он свёл меня с гетерой? Нет… Это всё не случайные совпадения. — Ладус посмотрел на Каллистрата, который со сверкающими глазами замер в центре комнаты. — Бык — Ваал, а статуя — его жена, Астарта. И находятся они в доме, — Ладус наконец оборотился и упёрся в патриция анфас, — Терпандриуса Четвёртого, ваальца.

Терпандр медленно поставил кратер на стол.

Не спеша вытер руки о белую тогу.

Лениво поднялся.

Затем вытянул левую ладонь — и резко опустил пальцы. Хлопок. Потом ещё и ещё.

— Браво. Браво.

Он всё быстрее хлопал одной ладонью.

— Но ты кое-чего не предусмо…

Его правая рука взметнулась от пояса, и Ладус успел увидеть только синюю вспышку.

Глава XXV. В шкуре

Синий луч врезался в патриция.

Тот дёрнулся. Изогнулся. Зашёлся в судорожной дуге — и осел на пол.

Его тело ещё секунду удерживало равновесие, а потом безвольно завалилось на спину, затылком в пол.

Из правой ладони выпал статокс.

В середине комнаты, вытянув руку, стоял Каллистрат.

Док вздыбил шерсть и ощерил зубы.

Сзади что-то упало: Бурдук грохнулся в обморок.

Крат первым вышел из оцепенения, подбежал к Терпандру, ногой отшвырнул статокс подальше и приподнял патриция за волосы. Заглянул в открытые глаза.

— Готов.

Рот лежащего безвольно отвис.

Каллистрат медленно опустил витокс.

Ладус попытался сделать шаг.

Не получилось.

Он перевёл взгляд на Дока. Тот не мигая замер подле жреца, готовый в мгновение броситься и вцепиться ему в руку.

— Почему?.. — услышал атлант свой голос, — …витокс?

Каллистрат посмотрел на него.

— Он собирался убить тебя, Ладус.

— Статоксом? — обернулся Крат, всё ещё сидя на корточках.

— Кто знал, что у него там. — Жрец спрятал оружие обратно на пояс. Док опустил шерсть.

— Почему… насмерть? — Ладус всё ещё не был в состоянии шевелиться. — Он же мог… рассказать…

— Не было времени снимать насадку. Он мог и в меня выстрелить. — Каллистрат аккуратно обогнул пса и приблизился к Бурдуку.

— Только его не убивай, — бросил ему Филозоф.

Жрец ткнул лежащего носком сандалии. Тот что-то заохал. Но приходить в себя и не собирался.

Ладус наконец смог сдвинуться с места. Шаг, другой. Он присел возле убитого.

Первый патриций не моргая глядел в потолок. Это была не шутка. Он действительно мёртв.

Ладус не мог выносить этого зрелища и зажмурился.

— А теперь соберись и подумай, что ты должен сделать ПРЯМО СЕЙЧАС!

— …

— Я знаю, что у тебя шок. Но потом время уйдёт. Думай!

— Что ты хочешь, Док? Он мёртв…

— Вспоминай, ну! Кто нужен тебе больше всего?

Кто?

Астра.

Ладус открыл глаза.

А затем быстро взял ещё тёплую ладонь патриция в свои. Провёл по каждому пальцу. Пусто.

Выпустил, рука упала на пол. Он перегнулся через тело и взял другую.

— Что ты делаешь? — сверху навис Каллистрат и внимательно смотрел на Ладуса.

— Я? Ничего. Прощаюсь. — Мозг всё ещё был в ступоре и выдавал первое, что приходит в голову. — Всё-таки его убили из-за меня. Ты убил, — Ладус блеснул на жреца глазами и отпустил руку патриция. На пальцах ничего не было.

— А свалят всё как всегда на комитет, вот увидите, — ввернул Крат, но атлант уже не слушал.

— Какой вообще смысл проверять, есть ли у него хронофаг? Очевидно, что нет! Он же умер!

— А теперь ещё раз подумай.

— Да что ты заладил, подумай, поду!.. Ах, вот оно что.

— Понял?

— Ты же и так видишь. Только я не понимаю, что это означает.

— Проговори ещё раз.

— Гай мог врать. Поэтому стоило проверить. Но действительно ли хронофаг блокирует выстрел или нет, всё ещё неизвестно. Единственно ясно, что у Терпандра его не было.

— Именно.

— Эй, Ладус, с тобой всё в порядке? — Каллистрат тряс его за плечо. — Тебе не дурно?

— Всё в норме. — Атлант сбросил его ладонь — руку убийцы! Но он же пытался спасти ему жизнь — в который уже раз?.. — Всё хорошо. Спа… спасибо тебе.

— То не я… — едва слышно прошамкал Бурдук.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

Ладус почти не спал эту ночь. Ворочался, вздрагивал, просыпался — его то пронзали синие вспышки, то засасывало в чёрную дыру, которой не было исхода. К нему в кровать даже пришёл Док и, что-то ворча, калачиком свернулся в ногах. Но тепло собаки не помогало: атланта сковывал холод — не снаружи, изнутри.

Уже первые лучи атлантического солнца стали проникать в спальню, а он всё лежал и лежал, головой в подушку.

Мёртвое лицо патриция отпечаталось на сетчатке. Как будто он сам лишил его жизни, а не Каллистрат. Убитый наверняка был злодеем, но… Он ушёл молча, ничего даже не сказав. Не успев злобно расхохотаться, проклясть этот мир, погрузить его во взмиг — нет! Он просто упал. И в мире стало на одну неповторимую личность меньше. Пусть не самую лучшую. Но всё-таки личность. Жизнь.

Ладус был уверен, что его выводы верны, и Терпандр действительно ваалец, а то и сам главила. Хотя для такой роли он казался слишком глупым — или это была маска? В любом случае его надо было допросить, судить, закрыть в камере — но убивать… Нет, в таком мире атлант жить не хотел.

— Но придётся.

Ладус поморщился.

— Слушай, у меня приступ экзистенциальной рефлексии, мне не до…

— У нас гости.

Он резко вскинул голову. Повернулся.

Из зеркала на противоположной стене высовывалась рука. В ней блестел статокс.

«Ну, вот и всё…» — просвистело в уме.

— Что, поджилки трясутся? — донеслось от стекла.

Док облизнулся и улёгся обратно Ладусу на колени.

Рука разок подкинула статокс в воздухе, а затем опустила его на стол.

— Пользуйся. Главное — в голову не стреляй. Себе.

— А можно прекратить подобные вторжения?! — наконец вернулся дар речи.

— Такая у тебя, дорогой, должность. Спать некогда.

— Я не про то!

— А я про это. — Гай убрал руку за поверхность, но сам уходить не спешил. — Чего там, ухайдокали мне принцепса?

— Это не ко мне, — пробурчал Ладус, садясь на кровати.

— Шучу! Отличная работа, камрад.

— Вы серьёзно?

— А то! Вычислил крысу, обезвредил убийцу. Зачёт!

Атлант снова поморщился:

— Слушайте, давайте не сейчас, я не в настроении…

— Ещё только одна вещь.

— Ну?

— Это не конец, Лад, это ещё не конец. А возможно, как раз сейчас всё по-настоящему и начнётся.

«Только при том условии, что ты и есть главила», — захотелось ответить ему в стиле Юда, но он промолчал.

— Поэтому не снимай хронофаг. Всегда носи статокс. И смотри в оба. Аой, Лад!

— Секунду, а что дальше с?..

— Калл объяснит.

Зеркало погасло.

Что ещё за «аой»? Это из ряда «АМ»?.. Калл — ну надо же…

Продолжая теребить мысли, атлант стал одеваться. А потом вспомнил про статокс. Подошёл к столу, взял в руки.

Чёрно-серый, с лаковой рукояткой и расширяющимся круглым дулом — тяжесть металла приятно оттягивала ладонь. Где-то глубоко внутри возликовал и запрыгал мальчик: у нас есть настоящее оружие! Ладусу понадобилось сделать ментальное усилие, чтобы напомнить себе, что он пацифист. Затем повесил статокс за пояс — совсем незаметно.

Собравшись, верховный открыл дверь — и сразу же упёрся в серую спину. Жёлтая голова повернулась.

— О, проснулся. Эй, марш! — бросил Скуратус, и мимо Ладуса в его спальню немедленно прошмыгнули две серые тени.

— Что происходит? — Он чуть посторонился. Пёс возмущённо выструнил хвост.

— Шмон. По всей хате. Работаем.

— Они обыскивают помещение, — перевёл Док в секундный зажмур.

— А меня-то зачем?!

— Процедура. Положено. — Желваками Скуратуса можно было перемалывать зёрна.

— А, Ладус, вот и ты. — К ним приближался Каллистрат. Атлант возмущённо развёл руками:

— И что это значит?

— Не серчай, это у них по инструкции. Должны всё обыскать. Сам понимаешь, почему. — Жрец выглядел сосредоточенным.

— Нет, не понима…

— Пойдём!

Каллистрат взял его под локоть, повёл по коридору. Док бежал рядом, цензор остался дожёвывать жвалы.

Впереди показался кабинет, распахнутый настежь. Комитетские молодчики как раз раздербанивали закрытый сундук. Ладус вырвал локоть, влетел в дверь, прикрикнул на серых крыс. Затем отпер замок, продемонстрировал содержимое. Агенты попытались изъять летограмму, но тут на них прикрикнул уже Каллистрат. Атлант закрыл сундук, плюнул и вышел вон — больше ничего важного в кабинете, кажется, не было. Но присутствовать при обыске было унизительно.

Они вышли во двор. Жрец по пути вводил в курс дела: тело Терпандра уже сожгли; о случившемся никто пока не знает; комитетчики же пронюхали обо всём то ли от Крата, то ли по каким-то своим каналам. Так как борьба с сектантами являлась их прямой обязанностью, они должны были обыскать виллу сверху донизу. На вопрос, не нашли ли Астру, жрец отрицательно мотнул головой: «Никаких следов». Однако хитро прищурился и повёл Ладуса куда-то вглубь сада.

За кустами показалась небольшая часовня. Атлант ходил мимо каждый день, но никогда в неё не заглядывал и даже перестал замечать: примелькалась.

Внутри обнаружился довольно стандартный набор: колонны, ниши с факелами, статуя Посейдона, под ней — жертвенный алтарь. Повсюду шуровали комитетчики, но особенно много их было возле постамента. Каллистрат хлопнул, чтобы те посторонились, затем пролез между камнем и колонной, обошёл Посейдона — и исчез в темноте. Ладус, уже волнуясь, протиснулся следом.

— А вот и их святилище.

Из единственного окна в потолке лился свет, и солнечные лучи падали на огромный золотой шар, возвышающийся на белом столбе. Казалось, что от него исходит сияние, и золото заливает воздух, рассеивает мрак.

Взгляд постепенно привыкал к полутьме. Вокруг царил страшный беспорядок, в котором крысились серые агенты. На полу валялись чаши, вазы, всякая ритуальная утварь, но внимание Ладуса привлекло зеркало, стоявшее прямо на полу. Пустая рама с осколками. Он попытался вспомнить, похоже ли оно на то, что он видел в камере Астры. Размер вроде бы совпадал…

— Ладус, смотри!

Каллистрат стоял в другом углу и на что-то показывал. Атлант вгляделся: на стене висела огромная голова быка, чёрная, рогатая, с раздутыми ноздрями. Кажется, агенты до неё пока что не добрались.

— А ну-ка!

Жрец встал на тумбу и снял чучело со стены. Ладус приблизился.

— Не желаешь? — Каллистрат протянул ему голову дырой вперёд.

Ощутить себя в шкуре Ваала в шкуре быка было любопытно, и атлант не раздумывая сунул свою голову в чужую. Но сразу же во что-то уткнулся.

— Не надевается!

Он залез рукой в бычью пустоту и нащупал нечто круглое, прямое. Какая-то палка тянулась от уха до уха и перегораживала Ваалу мозги. Ладус вынул один конец, потом другой, и вытащил палку на свет. В его руке была летограмма.

— Хм, а вот и украденный дубликат, — сказал Каллистрат.

— Значит… — Ладус складывал одно с другим, с самого начала, но вероятности путались. — Он…

— Он и есть главила, — закончил за него жрец.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

В сенате было жарко: как буквально, так и метафорически. Ряды амфитеатра кишели белыми тогами. Сенаторы спорили, жестикулировали, волновались. Зал шипел и взрывался, как масло на сковородке.

Верховный жрец вышел на трибуну и простёр руку перед собой. Еле-еле, кое-как, волей-неволей, и гораздо медленнее, чем ему бы хотелось, — в сенате наконец установился гул, на фоне которого можно было произносить речь.

Ладус посмотрел в пергамент и начал:

— Сенаторы и почётные граждане Атлантиды! Со скорбной вестью обращаюсь я к вам сегодня. Тот, кого вы знали под именем Терпандра, патриция и принцепса, оказался не тем, за кого себя выдавал.

Вот теперь тишина стала полной.

— Он был главой секты Ваала.

По залу прокатился вздох.

— Проведённое расследование установило, что он был замешан в ряде покушений и убийств, совершённых в Атлантиде в последнее время. — Ладус читал пергамент и внутренне морщился от канцелярита: сам бы он сочинил что-нибудь повнушительней. — Терпандр организовал нападение на паланкин с атлантом и выкрал артефакт, необходимый для спасения Атлантиды. Он изменил направление зеркала и сжёг корабль, на котором находился Гай Плиний Ша. — «Что это они, всех собак на него решили повесить?» — Он убил оракула Харуция выстрелом из витокса. Он… гм… В общем, на его счету много жестоких и непростительных преступлений!

Ладус не стал зачитывать про гетеру и отравление, потому что это было уже явным перебором. Он жалел, что не ознакомился с текстом заранее: Каллистрат выдал его в самый последний момент.

— Итак, вчера, при задержании, первый патриций пытался оказать сопротивление и был убит выстрелом из витокса одним из… сотрудников комитета по контролю общественных настроений.

Верховный едва смог докончить фразу: зал уже взрывался кипятком возгласов, выкриков и гиков. Многие повскакали с мест и сотрясали руками, но о чём — было не разобрать.

Ладус поймал себя на том, что смотрит на сенаторов со снисхождением, даже с чувством превосходства: вот что значит вжиться в шкуру жреца. Да и, в конце концов, эти люди действительно ничего не решали…

Он дождался, пока жижа выкипит, и продолжил:

— Тело Терпандра было сожжено, прах предан земле и посыпан солью. Он не был обращён синим цветом, его могила останется безымянной, а имя забыто. Да будет он проклят во всех эонах и эхе веков!

Текст кончился.

Отзвук проклятия ещё шёл по рядам.

Ладус повернулся было сойти с трибуны, но тут кое-что вспомнил.

— И дайте же вы женщинам права, наконец! — бросил он под занавес и пошёл к краю сцены.

Зал неистовствовал. Сенаторы топали, улюлюкали и свистели. В общем, вели себя по-варварски. Сразу видно, что, в отличие от жрецов, никаких экзаменов на свой пост они не сдавали. Разве что «кто громче крикнет».

Расталкивая народ, на трибуну уже выбегал какой-то длинноносый оратор.

— Сенат выбирает нового принцепса, партия выдвигает мою кандидатуру! — Он вскинул кулак. — Традиции и ценности! Едины и с народом! И никаких баб!

Публика зашлась ответным рёвом. Ладус узнал Клисаса. Тот ещё что-то кричал, его заглушали и освистывали, но атлант уже отвернулся. Ему стало противно. Демагогия, популизм, мизогиния. Захотелось вымыть руки и забраться в храм Посейдона повыше. Он представил, как бы эту мысль прокомментировал Юд: «Вот так и становятся диктаторами». Но внутренний голос молчал: исчерпался. Слишком уж его заиспользовали…

Ладус обошёл амфитеатр по кромке, поднялся наверх, встретился с Каллистратом и псом и зашагал к выходу, оставляя цирк позади. Как хорошо, что ему по блату досталась роль верховного жреца, а не первого патриция! С последней он бы просто сбежал.

— Молодец, Ладус, отлично справился, — произнёс жрец, когда они вышли за дверь и оказались в полупустом вестибюле. По бокам тут же сомкнулась охрана.

— А кто писал этот текст? Это официальное заявление… «Кокона»?

— Нет, это резолюция жрецов. — Каллистрат потёр переносицу. — И, боюсь, комитетчики будут ей не очень довольны.

— Но ведь вы и так закрыли им все… висяки?

Жрец с удивлением бросил на него взгляд.

— Ладус, тебе стоит поменьше общаться с цензором. — Каллистрат улыбнулся. — Ты деформируешься.

— Да уж…

— Нет, — продолжил он снова серьёзно, — убийство патриция, тем более принцепса — вещь нешуточная. Беспрецедентная. Даже немыслимая. Это сильно подорвёт престиж их ведомства. Возможны протесты.

— А если бы мы сказали правду…

— Да, это подорвало бы престиж наш. — Каллистрат выразительно показал на их синюю одежду. — Мы не можем этого допустить.

Они вышли из здания и остановились между колоннами. Охрана разделилась и отправилась организовывать паланкины. Ладус прикрыл глаза.

— Я не понимаю: то, что я окончательно стал играть на стороне синих узурпаторов, — это хорошо или плохо?

— Я бы отложил вынесение моральных оценочных суждений до момента, когда ситуация приобретёт статус определённости.

— Проще!

— Сначала дождись, когда перестанешь быть временным, тогда и переживай.

— Резонно. Формально я же вообще даже не жрец.

— Зато фактически ещё какой.

— Факты — штука интерпретируемая.

— Сделаю вид, что этого не слышал.

Атланта тронули за рукав, он проморгался. И сразу понял: что-то не так.

Лицо охранника, которое, кажется, не умело иметь никаких выражений, кроме нейтральной преданности, было бледное и испуганное. Вокруг уже никто не стоял: все вышли вперёд, за колонны. Краснотуничник мотнул головой. Ладус зашагал к свету.

Что-то было неправильно. Нетипично. Странно. Но он не понимал, что.

Колонны кончились, он вышел из-под портика, остановился у лестницы. На ступеньках и рядом были люди. И все как один замерли и, задрав головы, смотрели наверх.

Ладус поднял глаза.

По небу Атлантиды плыли густые чёрные тучи.

Глава XXVI. Раскат

«Это что, тоже из-за меня?» — пришла первая мысль.

«Ты не пуп земли», — возразила вторая.

«В прошлый раз тучки вылезли сразу после того, как мы прочитали о них в пьеске», — заметила третья.

«Говорю же, это из-за меня!» — вернулась первая.

«Тебе тогда просто показалось, от усталости», — урезонивала вторая.

«Но сейчас-то взаправду, или у нас уже вся Атлантида устала?»

— Климакрат, — произнёс Каллистрат.

Мысленный спор оборвался.

Ладус с усилием отлепился от неба и посмотрел на жреца. Но тот уже стремительно спускался к паланкинам.

Атлант хлопнул охране, и они застрочили следом.

Он даже не успел спросить, куда теперь — Каллистрат только махнул рукой, и паланкины один за другим понеслись по атлантическим улицам.

Снаружи непрестанно слышались крики. Двигались рывками: охранникам то и дело приходилось очищать дорогу от толпы.

Ладус не высовывался — вертел в голове мысли. Все попытки рационально объяснить происходящее проваливались. И самое главное: почему именно сейчас? Что за драматургическая синхронность? Не Ваал же тучи решил вызвать! Богов вообще — пришлось напоминать себе ещё и ещё раз — не существует. Или?..

— Хозяин, иногда вольность твоих допущений меня пугает.

— Ну слава богу! Ой! То есть, хвала небесам, ты тоже считаешь, что это выглядит искусственно, но не сверхъестественно?

— Как известно, любая достаточно развитая технология неотличима от магии.

— Да, это я уже заметил…

— К тому же у нас, вероятно, не новая технология, а сломавшаяся старая.

— Да-да, точно. Я же читал. «Климакрат» — это то, чем они погодой управляют. Так что, просто кто-то вывел его из строя? Недобитые ваальцы? Месть за главилу?..

— А вот это, я думаю, мы скоро и выясним.

Паланкин остановился. Краснотуничник распахнул дверцу, и атлант вышел под мрачную тень низковисящих угроз.

Впереди возвышался храм с полностью прозрачным куполом. Должно быть, солнце, пока то не отменили, заливало его целиком, и можно было экономить на факелах. Удобно, практично, красиво.

Но сейчас было не до эстетики: Каллистрат махнул рукой, и Ладус, пёс и свита поспешили за летящим жрецом.

— Куда идём? — спросил верховный, нагнав помощника.

— К синоптику, — не оборачиваясь бросил Каллистрат.

— Это что, такая специализация?

— Да. Обозреватель погодных явлений. Вот отсюда, — жрец показал рукой на прозрачный свод, — и обозревает. Санктум стихий.

Ладус обвёл взглядом пространство. Храм был разделён на четыре части, в каждой изображалась аллегория своей стихии. В центре восседал номенклатурный Посейдон, делавший вид, что умеет управлять всеми четырьмя, а не только водой.

Они обошли бога и стали взбираться по узкой винтовой лестнице, которая уходила в самый стеклянный купол.

— Кстати, давно хотел спросить. — Ладус шёл сзади и не видел лица Каллистрата. — Получается, что жрецов почти сотня и у каждого своя специализация?

— Да, верно.

— И они распределены так, чтобы полностью покрывать технологические нужды Атлантиды?

— Именно. Все имеют свои обязанности. Они почти не пересекаются.

— И какая специализация у тебя?

Жрец добрался до последней площадки и обернулся.

— Я хронолог.

— Хроно?..

Но тот уже шёл по прозрачному полу куда-то вперёд.

Ладус посмотрел под ноги, и у него закружилась голова. Он очень надеялся, что ответственный за технологию стеклянного пола делал свою работу добросовестно.

Док побежал за Каллистратом, и атлант на носочках аккуратно зашагал следом.

У дальней стены, с видом на море, расположилась невиданная лаборатория непонятных предметов. Ладус узнал только телескоп и карты — земные и звёздные, — которые были натянуты на вращающиеся шары.

За широким столом сидел старик в круглой синей шапочке и не отрываясь смотрел на горизонт через медную трубку какого-то диска, стоящего на треноге.

— Да-да, на три градуса ниже, но если без искажения атмосферной рефракции… — бормотал он себе под нос, не замечая пришедших.

— Птомелей! — сказал Каллистрат.

— Ну чего там? — прогундосил старик, но даже не пошевелился. Его длинные волосы спадали на плечи и блестели седым серебром.

— Мы тут с верховным решили узнать, что происходит.

— И чего?

— Вот, пришли за консультацией.

— Занят.

Непробиваемый.

Наконец тот оторвался от прибора. Зыркнул на жреца, на другого.

— В астролябон посмотреть не охота?

Ладусу очень хотелось взглянуть, но здравый смысл вышел первым:

— А зачем смотреть в облака?

Синоптик посмотрел на него как сквозь облако.

— Извините, но у нас нет времени, — вклинился Каллистрат. — Птомелей, пожалуйста, объясни нам просто и доступно, что происходит в атлантическом небе.

Старик потёр руки и внезапно отъехал на стуле в сторону: к каждой ножке было приделано металлическое колёсико. Удобно!

— Очень, очень интересно! Наконец-то что-то происходит, что-то меняется. — Старик подкатился к мраморной доске, где рядком висели несколько зеркал. — Столько лет застоя, и ба-бах!

«Ничего себе, застойчик!», — подумал Ладус, вспомнив Ваал-ну. Или она просто не входила в зону интересов обитателя купола?

— Вот здесь, с запада, — синоптик показал на изображение, транслировавшее панораму с какой-то высокой горы, — идёт холодный атмосферный фронт. А с юга, — он тыкнул в другое зеркало, — океанские ветра несут тёплый и влажный воздух. При столкновении конденсат будет лавинообразным. Барометр уже рванул вниз, часа через два тако-ое шоу начнётся!..

Глаза старика блестели восторгом, и он всё оглядывался на слушателей, чтобы его разделить.

— Птомелей, я понимаю, — терпеливо сказал Каллистрат, — ты перевозбуждён. Но сейчас не о прогнозах. Надо понять, откуда взялся шторм!

Ладус вдруг вспомнил грот Поседойна: залетающие волны, чернобородый оракул, смотрящий на них…

— Кстати, а какое сегодня число? — брякнул он, и оба жреца вылупились на него как на тучу.

— Двадцать четвёртое…

— Так это же не простое число!

— О, молодой человек, а вы, оказывается, осведомлены насчёт волновой теории? Похвально-похвально! — Птомелей сделал ему аплодисмент.

— Может, мы наконец уже перейдём…

— Секунду, — Ладус вытянул руку, — что ещё за теория? Почему в простые числа всегда шторм?

Синоптик улыбнулся и поднял палец.

— О! Природа, господа мои юные, существует по строгим законам.

— Ну началось… — пробормотал Каллистрат.

— Она не знает случайности и не играет в кости, нет! Вселенная де-тер-ми-ни-ро-ва-на, — по слогам произнёс он с выражением неизъяснимого восторга на иссохшем лице. — И её ритм подобен музыке, как писал ещё сам Пифагор! Наш календарь — отражение этого ритма. Древние специально синхронизировали его так, чтобы избегать концентрации простых чисел в пределах месячного цикла. Они — суть рёбра мироздания. Их числовая частота не выписывается в симфонию атмосферы, а потому в такие дни происходит то, что я называю аномалией резонанса: волновая сетка начинает колебаться с нарастающей амплитудой, и это возбуждение передаётся слоям воздуха и воды, вызывая срыв устойчивости — проще говоря, шторм.

Набор слов кончился. Старик высматривал признаки понимания на лицах слушателей. Ладус подумал, что их надо познакомить с Доком-версии-до-облучения: вот бы они подружились!

— Ах, вот оно что… — неуверенно произнёс атлант.

— О, а ведь есть ещё корпускулярная теория, которая опровергает… — зашёлся Птомелей, но Каллистрат больше не мог сдерживаться:

— Спасибо, всё это, конечно, очень интересно. Но Птомелей, ближе к делу! Откуда тучи? Что с климакратом?

— Да похоже, сломался.

Синоптик разом поскучнел лицом и отъехал к каким-то колбам.

— В смысле «сломался»?!

— А я почём знаю.

— Ты не заметил всплесков активности? Выбросов газа?

— Не, всё как всегда: спит.

Внутри у Ладуса заскоблило какое-то нехорошее предчувствие.

— Секунду, а где климакрат находится? — спросил он.

Синоптик глянул на него так, как будто он перепутал луну с солнцем.

— В вулкане.

— Ага… И как он… выглядит?

— Зеркало сплошное во всё жерло.

— Ага, — Ладус сглотнул. — Ага…

Внутри об стенку билась одна мысль: «Я ЖЕ ГОВОРИЛА, ЭТО ИЗ-ЗА МЕНЯ! ТЕБЯ! НАС!»

Он наконец осмелился поднять глаза и посмотреть на Каллистрата. Тот уже ждал его взгляда и лицо приготовил соответствующее, которое как бы говорило: «Я тебя, конечно, не осуждаю, но в следующий раз всё-таки будь любезен со мной посоветоваться».

— Мы склонны полагать, — медленно начал жрец, — что в самое недавнее время оно было слегка повреждено… по случайному стечению обстоятельств.

— Вот как? — усмехнулся Птомелей. — Мальчишки, что ли, камни бросали?

— Не совсем… мальчишки.

Ладус ощутил, как по спине покатилась капля холодного пота, но не ужаса — стыда. Но откуда же ему было знать?..

— Не беда, снарядим экспедицию. Дело, конечно, трудоёмкое. — Синоптик почесал голову прямо через шапку. — Но за неделю-другую управимся.

— Неделю?! — почти выкрикнул Каллистрат. — Да у нас тут новый коллапс, апокалипсис у ворот! По крайней мере, в народном сознании.

— Ничего, как-то раньше жили и с облаками…

— Но не одновременно со всеми бедствиями!..

— Тоже мне бедствия… — старика было не перегундосить.

— Секунду, — вклинился Ладус, и на него разом воззрились уже так, словно он был не выучившим урок школьником, — а как вообще работает ваш климакрат?

— О, юноша, боюсь, эта наука слишком…

— Он знает, — перебил синоптика Каллистрат. — Об этих технологиях верховному жрецу известно.

— Проекции?.. — пальцем в небо ткнул верховный школьник.

— О-хо-хо! — Птомелей аж подпрыгнул на стуле. — Да чтобы круглосуточно поддерживать проекцию такого масштаба и интенсивности, не хватило бы и всех мощностей, имеющихся…

— Нет, Ладус, другие технологии. Гораздо более опасные.

— …впрочем, если рассчитать это по формуле…

— Хронофаги… — выдохнул атлант. — Но их же уничтожили?

— Их сбросили в вулкан, надеясь уничтожить. Но высвобожденный резонанс стал колоссальным источником энергии. И его решили использовать.

— …итого получается чуть больше двадцати семи тысяч зеркал с учётом погрешности! — воздел синоптик очередной палец и, довольный, вернулся к своим колбам.

— То есть зеркало из обсидиана, питаемое энергией хронофагов, разгоняет в Атлантиде облака? — медленно проговорил Ладус.

— Именно, — кивнул Каллистрат.

Атлант взъерошил волосы. Получается, это совсем недавнее изобретение. Странно, он думал, вечное солнце Атлантиды — бессменный атрибут острова. А оказывается, оно такое всего эон с лишком.

Жрец снова повернулся к Птомелею:

— Если мы в самое скорое время не починим климакрат и не представим это как нашу победу, то можем столкнуться с последствиями. — Ладус редко видел Каллистрата таким серьёзным. — Это обесценивает все недавние успехи. А ещё и на фоне сектантов…

— Да-да, — рассеянно пробормотал старик, — ускоримся.

— Ты в первую очередь, — с нажимом сказал жрец.

— Да-да, ускоряюсь.

Синоптик с ускорением отъехал к шарообразным картам и стал там чего-то крутить. Каллистрат начал обговаривать детали экспедиции, а Ладус взялся массировать веки.

— Слушай, ну непробиваемый старикашка, а?

— Кремень!

— Может, он и есть главила?

— Ага. А я тогда его эйдос.

— Не льсти себе.

— А ты — старикашке.

— Так вот, я к чему: уж больно всё синхронно. Почему климакрат сломался именно сейчас, а не десять дней назад?

— Ну спроси у старикашки, он тебе расскажет про ритм вселенной.

Док, кажется, совсем не впечатлился синоптиком. Или просто ревнует?

— Пф, было бы к кому!

— Не виляй хвостом, я же вижу!

— Эти постоянные инсинуации в мой адрес!..

⠀

— Хорошо, тогда, как погода позволит, спустимся и проверим, — договаривал Каллистрат, а Птомелей тряс бородой, попутно замеряя что-то на карте. — Условились!

Жрец обернулся к атланту, махнул головой: можно уходить.

Ладусу было даже как-то жалко так быстро покидать купол. Старик, конечно, являлся городским сумасшедшим, но зато — с какой самоотдачей, с каким огоньком!

— Ну, до скорого, — сказал Каллистрат и пошёл к лестнице.

— Да-да-да, — бормотал Птомелей, склонившись над шаром.

Ладус присмотрелся к карте.

— А что это у вас солнце в центре?

— О, мой юный ученик! Вы, что ли, сторонник геоцентрической системы? Да, понимаю, влияние Аристотеля… Но я всё-таки придерживаюсь старой гелиоцентрической модели. — Глаза синоптика вновь зажглись звёздным огнём. — Порядок эпициклов определяется движением сфер, особым ритмом, который… — Док, демонстративно подняв хвост, удалялся вслед за Каллистратом. — …суть не что иное, как музыка. И древние умели постигать её, как никто! Ещё у Пифагора можно найти…

Ладус кивал, а сам смотрел только на жёлтую точку, вокруг которой расходились расширяющиеся орбиты планет. Солнце, вечное солнце — тебя уже не хватает…

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

Гроза разразилась, как раз когда они подъезжали к вилле. Гром угрожал, ругался, ревел, молнии исчерчивали небосвод трещинами, и тот готов был развалиться, расклеиться пополам. А потом небо — море — обрушилось на землю, и полило как в последний раз. Словно все эти годы тучи вынашивали месть и теперь решили выплеснуть её всю, безудержно и свирепо.

Краснотуничники носились от паланкина к вилле, не зная, что делать. Но Ладус махнул им рукой: всего лишь дождь, не Ваал же. Добежав до госпиция, он вымок до нитки. Дока можно было выжимать, как тряпку. Едва заскочив в дом, тот отряхнулся, устроив на лестнице маленькую Ваал-ну.

Ладус поднимался по ступенькам в подмоченном, но всё же бодром настроении духа. Но тут посмотрел наверх — и остановился как вкопанный.

Статуя исчезла.

Голый постамент — ни богини, ни голубя.

Через секунду он вспомнил: у них же был обыск! Ещё сегодня утром!

Комитетчики что, мраморную Астарту в качестве вещдока утащили, серьёзно? Совсем, что ли? Нет, усердие, конечно, похвальное, но это уже перебор… К тому же статуя ему нравилась.

Он провёл рукой по холодному камню. Вспомнилась Астра, и в сердце воткнули иглу. Надо что-то придумать! Вот только дождь кончится…

Человек и пёс шли коридорами. Вокруг стоял полный бардак: вся мебель была опрокинута, выпотрошена, переломана. На полу валялись вазы, картины, развёрнутые свитки. Редкие притихшие слуги сгребали мусор в кучи.

Ладус заглянул в кабинет: всё то же. Но сундук на месте, нетронутый.

Со страхом атлант вошёл в свои покои, но всё оказалось не так плохо: видимо, слуги прибрались здесь в первую очередь. Только зеркало исчезло со стены, но Ладус даже выдохнул с облегчением: ему хватило парочки безумных вторжений…

Дождь постепенно затихал.

Док посапывал в кресле.

Ладус лежал на кровати и думал ни о чём и обо всём сразу.

Ваальцы нейтрализованы, но Астра не найдена. Угроза Атлантиде ликвидирована, но из-за способа её устранения возникла новая. А сам он — верховный, но временный. Какие-то сплошные полумеры, одни «но». Ни о чём нельзя сказать «Да! Эта тема закрыта. Можно положить её в ящик и больше о ней не беспокоиться».

А что он уже положил в ящик?

Обретение себя? Едва ли. В суматохе последних дней он даже об этом не думал. Раньше про эту тему то и дело кто-то напоминал, а теперь, вот, даже и они замолчали. Как Юд. Кстати, может быть, обрести себя — это понять, кем является внутренний голос? Научиться тем управлять? Обрести с ним внутреннее единство? Хорошая версия! «Тук-тук-тук, Юд! Может, подружимся?». Ничего-то Юд не отвечает…

Ладус встал и вышел на балкон.

Воздух был удивительно свежий, густой, почти как эликсир.

Дождь кончился, но небо не рассосалось. Понизу шла всё та же серая сгусть. По времени уже должны были приближаться сумерки — но они теперь пребывали всегда.

Легендарный атлант стоял и смотрел на не менее легендарный город с подмоченной репутацией. Ох ты моя Атлантида, и когда же ты утонешь?

Темнело.

Свежело.

Стучало.

И снова.

Ладус заглянул в комнату. В дверь опять настойчиво заколотили.

Кто бы это мог быть так поздно? Каллистрат, что ли? Надо бы его разок «Каллом» назвать, посмотреть на реакцию…

Док вскочил с кресла и замер в напряжённой позе прямо у двери. Сверкнул глазом на хозяина, показал клыки.

Ладус на всякий случай сжал левой ладонью рукоятку статокса. Подошёл к створке.

— Кто там?

— Свои. Открывай.

Знакомый голос.

Он потянул ручку.

На пороге стоял Крат. За ним в сумраке коридора виднелось ещё несколько фигур.

— Чем обязан? — спросил атлант, всё ещё не убирая руку со статокса.

Крат осклабился, потом обернулся к сзади стоящему:

— Ну говори уже, давай.

— Чего я. Развёл шухер. Ты давай.

Ладус узнал Скуратуса. Сбоку от них было ещё две серые тени.

Крат повернулся к атланту и сказал:

— Верховный жрец Алорис, вы арестованы по подозрению в организации деятельности религиозной секты Ваала.

Глава XXVII. Вспышка

Ладус несколько секунд изучал сплющенный нос Филозофа.

А потом расхохотался.

— Чего? — но ладонь со статокса так и не убирал.

Комитетчики переглядывались.

— Ты, это, — угрожающе выдвинулся Скуратус, — ноги в руки. И шагай.

— Куда? — Ладус всё ещё дохохатывал.

— В темницу, куда.

— Ой, ну ладно, уморили.

Серые лица серых плащей были серьёзны.

Атлант посмотрел на Дока. Тот выглядел напряжённым и совсем не поддерживал весёлую мину. Но времени закрывать глаза не было. Рука всё ещё замерла возле пояса.

Гай что, вручил ему статокс именно для этого случая? И теперь ему надо уложить комитетчиков и дать дёру? А что дальше? Пуститься в бега? И тем самым, можно сказать, признать свою вину?

А что, если… Гай именно этого и хотел?..

Рука дрогнула. И опустилась.

— Что ж, — произнёс верховный жрец Атлантиды, — ведите.

Он высоко поднял голову. Серые плащи встали по бокам. Процессия двинулась по коридорам.

На выходе из госпиция проход перегородили краснотуничники.

— Брысь, — только и бросил Скуратус, но те лишь плотнее сдвинули плечи.

Серые плащи потянулись к поясам…

— Спокойно! — Ладус вскинул руку. — Я ухожу сам.

Охрана нехотя расступилась, но вид имела всё ещё грозный. Ладус внутренне поблагодарил их. Но лицо, конечно, не изменил.

Гордого атланта и его пса усадили в безоконный паланкин с металлическими стенками и заперли снаружи. Рывком тронулись.

— Ты что-нибудь понимаешь?

— Кажется, тебя хотят сделать разменной монетой.

— Вот только чья это игра?

— Скоро выяснится.

— Арестовать меня как ваальца?! Да я же, чёрт побери, только что их обезвредил!

— А теперь решили обезвредить тебя. Единственный способ разобраться — понять, кому это выгодно.

— Ну, кроме самих ваальцев, которые, будем считать, разгромлены… И тут, в разгар новой напасти, пока оракулы ещё не вынесли решение…

Этого только не хватало. Ваальцы, непогода, а теперь ещё и междоусобица. Обвинить его во всех бедствиях, а потом починить климакрат — и все довольны! Ловко придумано. Кто же автор плана? Гай? Но зачем ему свергать Ладуса, он же просто может объявиться и так. Неужели это…

— Напомню, что он и Гая предал. Правда, ради тебя.

— Почему же они сейчас как ни в чём не бывало общаются?

— А Гай в курсе, что это Каллистрат подпилил доски?

— Может быть, он и не узнал. Хотя я помню, как мы это обсуждали в присутствии зеркала… Или Каллистрат тогда сам не знал, что Гай выжил, а тот не подслушивал?.. Ай, сложно!

— Предлагаю иметь это в виду, но окончательные выводы делать только после сбора дополнительной информации.

— Согласен.

Как всегда, рассудительность и логичность пса действовали успокаивающе. Мысли забились уже не так хаотично. Но осмыслять пока, и правда, было нечего. А вскоре паланкин остановился.

Мокрый базальт темницы был совсем чёрным. Двери разомкнулись — и проглотили атланта.

Его сразу же обыскали. Пояс, ключ, статокс — всё сложили в особую ячейку. Хронофаг не нашли, но заставили расшнуровать сандалии, так что ими оставалось только шаркать.

Заключённый тащился за тюремным стражем и гадал, в какую из камер его посадят. Док трусил рядом. Ладус только сейчас заметил, что пёс слегка припадает на правую ногу. Так и не оклемался до конца после облучения. Бедняга.

Они шли всё дальше и дальше, мимо мелькали прутья пустых клеток…

Серьёзно?

Тюремщик загремел ключами, открывая массивную дверь в конце коридора. Впрочем, логично: как и всех предыдущих ваальцев.

Вдруг он замешкался, вытащил ключ и перешёл к свободной камере по соседству. Одумался, что ли?

Прутья отъехали в сторону. Чёрный плащ присвистнул и стал хлопать себя по коленям. Док не двигался. Их что, разделят?! Нет!

Стражник потянулся к поясу…

— Иди в камеру, живо!

— Ладно, ладно…

Пёс прошествовал за решётку с видом революционера, идущего на казнь за идею. Актёр!

Дока заперли, Ладус кивнул ему на прощание, а сам вошёл в чёрный мешок. Снова лязг, снова железные прутья, ещё секунда возни — и атлант оказался по ту сторону свободы.

— Отбой! — кинул тюремщик и махнул чёрным плащом.

Ладус прилёг на солому.

Ещё минуту одинокий факел на потолке нехотя высвечивал сумрак, а затем атланта поглотила чёрная тьма.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

Время потеряло привычную форму. После беспокойного и урывчатого ночного забытья факел включился: видимо, наступило утро. А ещё спустя неопределённую груду распластанных минут ключи разгремели тишь, и в камеру вошёл Каллистрат.

Ладус привстал. С языка почти слетело ироничное «Ну, привет»: вот-де, разгадал тебя! — но замерло на губах, настолько серьёзным и нахмуренным выглядело лицо жреца.

— Нет времени, не допускают, но я отвлёк, слушай! Суд завтра, они хотят обвинить, что ты главила, доказательства есть. А заодно скинуть жрецов. Интрига давно, там целая сеть, и уже поднимают народ, а у нас нет ресурса. Но не суть. Надо выиграть процесс! Тогда есть надежда, что…

— Секунду! — Ладус ничего не разбирал в этой скороговорке. — Что мне делать?

— Отрицай любые обвинения. Но лучше молчи. Всё, что скажешь, переврут и выкрутят против. Трибунал наполовину подкуплен, но убедить остальных ещё можно. Главное — не смотри Циклопу в глаза.

— Что?..

Но тут дверь распахнулась, и в неё ворвались тюремщик и два комитетчика.

— Никаких посетителей у подследственного!

Жрец даже ничего не успел сделать — его схватили и увели.

Ладус выдохнул и опустился на скамью.

Если Каллистрат имел целью отвести от себя подозрения, то ему это удалось в полной мере. Из всей его сбивчивой речи разум сразу зацепился за одну нелогичность: Почему в глаза, а не в глаз? Или может, Циклоп — это должность? Метафора? Неизвестный фразеологизм? Что это вообще значит?!

Ладно, запомнили. Но вот первая часть…

На Ладуса медленно накатывало осознание, что он сейчас услышал. Жрецы больше не всевластны? Заговор? Да чей?!.. Какой-то абсурд.

Неколебимое всемогущество жрецов Посейдона являлось таким незыблемым принципом существования атлантического мироустройства, что выступать против этого казалось невозможным, диким — всё равно как бороться с солнцем. Впрочем, одно солнце уже побороли… Почему бы не свергнуть другое?

Или же это всё был обман, чтобы его запутать? Ох, тяжело без Юда!

Ладус лёг на шершавое дерево и стал смотреть в потолок. Минуты шли, часы тянулись.

Безликий тюремщик три раза приносил ему миску с какой-то жижей. Больше никаких новостей «с воли» не поступало.

Атлант прогнал по десять раз все возможные мысли, изучил камеру вдоль и поперёк, попытался найти спрятанные зеркала или взломать замок хронофагом — безуспешно. Через вечность пришла ночь — и не принесла облегчения: спать на соломе выходило с трудом. Ладус ворочался и завидовал сектантам: им-то в узраче было всё равно…

Следующий день тянулся в том же темпе: первая похлёбка, вторая… Когда же суд?

Но вот внеурочно лязгнула дверь — и в помещение вошли краснотуничники. Ладус обрадовался им как родным. Те смотрели сочувственно, но отстранённо. За ними показался префект претория, как всегда в порфирном золоте: неужто будет лично его конвоировать?

— Приказано доставить в зал судебных заседаний! — непонятно ради кого отчеканил тот. Решётка распахнулась. — Руки. — Ладусу обвязали запястья верёвкой. — Голову. — А вот это уже!.. — на голову опустился холщовый мешок.

Стало темно, душно и унизительно. Внутри заклокотало, но возмущаться прилюдно было ниже достоинства легендарного атланта. Ладус расправил плечи и зашаркал в незашнурованных сандалиях вслед за карателями.

— Woof!

Точно! Здесь же Док!

— Отлично выглядишь, хозяин!

— Работаю над образом.

— Удачи на судилище!

— Есть что-то важное, я должен знать?

— Не думай о белых обезьянах и не смотри в чёрные…

Они шли дальше по коридору, и мысли Дока перестали долетать.

Атлант брёл в темноте и глядел в черноту.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

Мешок сорвали, и Ладус захлопал глазами, привыкая к свету.

Прямоугольная базилика: серая, мрачная, гробовая. Напротив — апсида с возвышением, пустые, уходящие вверх скамейки и каменная кафедра перед ними. Слева несколько синих фигур, пара знакомых жрецов, Каллистрат; справа — серые плащи комитетчиков. Сзади — ряды, набитые галдящими зрителями. А в конце, напротив апсиды, вместо ожидаемой двери — огромное зеркало. Самого Ладуса, развязав ему руки, усадили в центре. По бокам встали преторианцы.

Суд вот-вот должен был начаться. Ждали только трибунал.

Ладус поймал себя на мысли, что совершенно не верит в происходящее. Как будто на сцену сейчас выйдет Гай и скажет: «Ну что, дурачок, купился?» А потом загремит барабан, влетят маски, Астра выплывет на золотом блюде…

Сбоку от апсиды отворилась незаметная дверь, и в зал один за другим стали входить члены трибунала в строгих тёмных мантиях. Ладус насчитал всего двадцать девять человек, а последний, тридцатый, вышел чуть позже, оттянув драматическую паузу, — и занял место на кафедре.

Откуда ни возьмись в руке у судьи оказался молоток, да не деревянный, а самый что ни на есть железный, и он со всей силой саданул им по какой-то железяке перед собой.

По залу разлетелось звонкое «дзень», перетолки стихли. Ощущение дешёвого спектакля достигло апогея.

Мужчина за кафедрой, лопоухий и слегка лысеющий, расплылся в довольной улыбке.

— К порядку! Судебное заседание объявляется открытым! — возгласил он, а потом сбавил тон и продолжил: — Меня ведь, знаете, первый раз выбрали, и я, вот, подумал, а почему нет? — Он пошире распахнул глаза. — Хорошая традиция будет, как-никак! И наковальню прихватил, а то у нас в деревне знаете как…

Сзади зашикали. Судья обернулся, перекинулся о чём-то с коллегами, почесал молотком за ухом.

— Ах да, это, я про процедуру-то и забыл. Значит так, ну, все знают, в каком порядке тут это обычно всё проводится, поэтому просто напомню: никто не уйдёт от правосудия судьи Минориуса, — он поднял палец и ткнул им в себя, — и от центра тяжести его руки! — другой рукой подкинул он молоток. — Ну и от моих подопечных, соответственно, — судейский палец крутанулся на трибунал.

На лицах подопечных было видно, что они думают о своём председателе, но тот и в ус не дул. Отложил молоток, потёр ладошки, вытянул долговязую руку:

— Слово предоставляется стороне обвинения!

Среди комитетчиков зашевелились, и из серых плащей показался Крат. Филозоф не спеша вышел в центр, повернулся к зрителям, потом к кафедре. Его лысина сегодня выглядела чище обычного: надраил.

— Не мог бы уважаемый главный судья для начала озвучить суть выдвигаемых обвинений?

— Ах да, забыл, — Минориус зашелестел пергаментами, — вот оно. — Он достал лист, прищурился, начал читать: — Ладус Алорис, известный также как первый атлант, а ныне временно исполняющий обязанности верховного жреца… ну тут бла-бла, это мы и так знаем, перечисление заслуг, пропускаем… А, вот! Обвиняется комитетом по контролю общественных настроений в том, что руководил и являлся главой экстремистской секты Ваала, запрещённой на территории атлантического государства. Так, ну тут ещё что-то… Ага, сенат уже вынес вотум недоверия, но жрецы наложили вето, а те наложили вето на вето. Ну, в общем, тут ещё много буков, но что мне — всё зачитывать, что ли?! В процессе разберёмся. В процессе, поняли, да?

Судья опустил пергамент и, довольный каламбуром, расплылся в улыбке. Никаких протестов относительно его поведения не последовало. Члены трибунала скучающе поплёвывали в потолок.

И тут Ладус вспомнил: они же подкупленные! Вот и в председатели выбрали деревенского простачка. И мешок на голову надели, чтоб со спеси сбить — как глупо! Логика представления становилась понятна… Но кто же кукловод?..

— Благодарю вас, господин Минориус, — сказал Крат.

— Можешь звать меня «ваша честность», — перебил его судья.

— Хорошо… ваша честность. Граждане судьи, — агент повернулся к залу, — уважаемые сенаторы, атлантийцы. Перед вами, — он показал на Ладуса, — главила.

Зал охнул.

— Я протестую! — донеслось со стороны жрецов.

— Отклоняется, — отрезал судья.

— Да, все вы слышали легенду про спящего атланта и чудо его пробуждения, — продолжил Крат. — А теперь вспомните — кто вам её рассказал. — Он поднял руку и указал налево. — Жрецы!

Зал зашумел. Из первого ряда вскочил какой-то мужичок и крикнул:

— А ты-то сам кто такой?!

Крат указал на него пальцем, к тому подлетели серые плащи и вывели из зала.

Минориус размахнулся молотком и вдарил им по наковальне.

— А ну тихо! — В ушах всё ещё звенело. — Продолжай.

— Да, я тоже носил синюю тогу, — повёл дальше Филозоф, вышагивая вдоль трибуны. — Но мной руководила идея! Я не мог жить покойно, пока не докопаюсь до истины. Пока не пойму, что они замышляют. И я в этом разобрался. Жрецы хотели погубить Атлантиду!

— Я протестую!

— Отклоняется! Тишина!

Крат щёлкнул пальцами. Комитетчики вынесли несколько высоченных стопок пергаментов и водрузили их перед судьёй. Тот только охнул.

— Вот здесь собраны свидетельства и доказательства того, что все угрозы острову, в страхе перед которыми атлантийцы жили последние месяцы, были иллюзорны! Рыбу травили, приливы гнали подводными механизмами, а так называемая Ваал-на — это всего-то-навсего искусная проекция, не более того!

Ещё секунду зал потрясённо молчал. А потом взорвался.

Ладус впал в ступор. Он был готов услышать что угодно, какую угодно ложь про себя… Но это?! Хуже всего, что это действительно выглядело правдоподобно.

Молот стучал по наковальне, но никто не хотел затихать. Жрецы сбоку сжались в кучу, будто их сейчас растерзают львы на арене. Крат поднял руку и продолжил, перекрикивая шум:

— Но это ещё не вся правда! Я знаю, что они хотели на самом деле!

Гул подутих.

— Их целью было внушить атлантийцам, что те находятся под постоянной угрозой. Что их жизни висят на волоске. Что остров вот-вот уйдёт под воду. И они не останавливаются, — он вскинул руку и указал на окно, сквозь которое виднелось заволочённое тучами небо, — они продолжают!

Следующий взрыв возмущения.

— Уверен, всё это будет предметом многих судебных процессов. Но сейчас сосредоточимся на одном. — Крат повернулся и обратился прямо к Ладусу. — На главиле. Человек, которого вы видите перед собой, — не тот, за кого себя выдаёт. Легенда об атлантах — лишь прикрытие для его появления. Позволю напомнить вам одну историю, — он ощерил гнилые зубы и снова зашагал по арене. — Жил несколько эонов назад в Атлантиде один философ. Который очень страшился смерти. Настолько, что был готов утащить за собой целый остров, лишь бы не умирать. Его эксперименты со временем зашли так далеко, что чуть не стёрли с лица земли всех живых, кто был рядом. А затем он исчез, растворился. И никто не знал, что с ним произошло. Пока он не объявился вновь. Изобретатель хронофагов и проповедник безвременья, создатель философии попутствия и жрец, чуть не уничтоживший Атлантиду. Имя его проклято и забыто! Но сам он жив — вот он! — и Крат упёр палец в Ладуса.

Если до того зал просто взрывался, то теперь пылал, клокотал и агонизировал. Даже некоторые судьи из трибунала повскакали с мест и что-то кричали. Минориус лупил молотком по кафедре, но это не помогало.

Но до Ладуса звуки почти не долетали. Он сидел за холодным толстым стеклом и просто обозревал происходящее: это всё нереально, этого не может быть…

А что, если правда?..

Серые плащи несли следующую кипу пергаментов.

— Здесь — всё! — кричал Крат. — Донесения о подозрительных поступках Алориса. Свидетельства о том, как он пытался пропагандировать философию попутствия! Копии с его записей, найденных при обыске — там всё про Ваала! Убийство первого патриция, совершённое в сговоре! Всё задокументировано!

Нет, ну это уже бред. Ладус лениво отмахнулся от допущения, секундной слабости, когда разум поверил во все обвинения. Впрочем, реальность уже настолько сошла с ума, что было всё равно, верит ли он во что-то или нет.

— Мы ещё не до конца выяснили, как он собирался воплотить свои планы в жизнь, но ясно одно. Культ Ваала использовался им для того, чтобы нагнетать страх. Чтобы сеять панику среди атлантийцев. А потом дать им простое решение — в виде хронофага, попутствия или чего-либо ещё. Ему нужны наши души! Он их ЖРЁТ. Но мы так просто их ему не отдадим! — Крат уже ревел во всю мощь, и зал отвечал ему тем же.

И вдруг всё покрыл оглушительный грохот. Откуда-то вылетела ослепительная синяя вспышка, врезалась в потолок и осыпалась искрами.

— МОЛЧАТЬ! — прогремел голос, полный неземной мощи.

Ладус оглянулся.

В огромном зеркале из клубов синего дыма выступала фигура в тёмно-синем плаще.

Это был Гай Плиний Ша.

Глава XXVIII. Разгром

Всё стихло.

В воздухе стояло напряжение грозового разряда.

Колоссальная тень воскресшего жреца нависла над залом суда.

Вдруг робко дзенькнул молоток.

— Кх-м, это, слово стороне защиты, — прокорякал судья Минориус и показал жрецам — как в зеркале, так и вне его: мол, начинайте.

Крат пятился к своим.

— Правда на этом суде уже прозвучала! — пророкотало зеркало. — Но только одна. Тот-кто-проклят-памятью — жив!

По рядам прошёл вздрог.

— И он находится в этом зале.

И снова — как ветер траву подкосил.

— Я чувствую резонанс хронофагов… Здесь их больше одного. — Голос Гая раздавался одновременно отовсюду и ниоткуда, и даже когда он понижал тон, звучал оглушающе.

Ладус напряг все чувства, но резонанса не уловил. Впрочем, и без того эмоций хватало.

— Но Ладус Алорис — невинен! Да, его пробудили и отправили на борьбу с искусственными угрозами. Он был наживкой для ваальцев. Они могли попытаться осуществить через него взмиг. И они попытались. Но атлант их перехитрил. Одновременно с этим сектанты совершили покушение на меня, — верховный громоподобно хмыкнул, — а после сделали Лада верховным жрецом. Затем отравили — скорее всего, чтобы выкрасть. Им зачем-то нужен атлант, он им прямо необходим. Возможно, они хотят принести его в жертву Ваалу.

Каждая фраза, как ножом, вспарывала рассудок. Та оставшаяся часть, которая ещё могла анализировать информацию, кричала, что речь Гая звучит не более правдоподобно, чем речь Крата. Остальные же части просто бились о стену.

— Да, мы отравили воду, нагнали приливы и смоделировали Ваал-ну. Но климакрат сломался без умысла. И атлант не нагонял страх на атлантийцев. Напротив, он пытался бороться с сектой и даже вычислил одного его члена. Но к сожалению, не главилу. Не создателя хронофагов. Не того-кого-прокляли-памятью. А если в этом мире ему и может кто-то противостоять, то это Ладус Алорис. У меня всё, господа судьи.

— А правильно как? «Ваша честность»… Объясняли же, ну, — пробормотал себе под нос Минориус и прокашлялся. Затем растерянно оглянулся по сторонам. Все молчали. Он почесал молотком за ухом. И обратился к зеркалу: — А позвольте ещё уточнить ваш юридический, то есть физический статус? Или оба. Вы в каком, собственно, мире присутствуете?

— В том, в каком надо, — прогремел Гай напоследок, и зеркало начало медленно гаснуть.

— Мы выражаем протест! — очнулось вдруг обвинение. — Защита не была должным образом представлена!

— Отклоняется, — не думая произнёс судья. Кажется, у него на все протесты была одна стратегия. — Так! Значится, с каждой стороны у нас имеется ещё два «призванных» оратора или, как это у нас говорится, «advocati». — Минориус самодовольно приосанился и повторил смачное слово: — Адвокат-ти! Ну что, значит, начнём по традиции со стороны обвинения. Прошу любить и жаловать, новый избранный первый патриций — сенатор Клисас!

Зал зашёлся в аплодисментах.

Из ближних рядов поднялся мужчина в белой тоге и не спеша направился к сцене.

Вышел, кивнул судьям, жестом бывалого политика успокоил приветственный гул и начал:

— Доколе же ты, Ладус Алорис, будешь злоупотреблять нашим терпением? Долго ли ещё будешь издеваться над нами? До каких пределов будешь кичиться дерзостью, не знающей узды?! — Он потеребил жёванную бородку: кажется, забыл, как там дальше у Цицерона. — Твой заговор раскрыт, презренный сектант! И уж чертит тебе рука роковая…

— Цы-цы-цы, а можно ближе к делу? — перебил его судья. — Ближе к телу, хе-хе…

— Граждане судьи, ваша… честность, прежде всего, я хотел бы указать на моральный облик обвиняемого. — Клисас повернул длинный нос в профиль и стал мерить сцену шагами. — Я имел счастье — или несчастье, как угодно, — лицезреть его в трёх разных ситуациях, каждую из которых предпочёл бы забыть. Но эта голова, — он похлопал себя по черепушке, покрытой редеющими волосами, — ничего не забывает! Итак, впервые я встретил Алориса на форуме, за неделю до уничтожения Ваал-ны. Он рьяно интересовался местными кликушами, глашатаями конца света и прочими баламутами общественного спокойствия. А затем и сам поучаствовал в антиправительственных и, можно даже сказать, бунтарских речах. Подозрительно? — спросите вы. И я отвечу: весьма!

Зрители, преимущественно в белых одеяниях, захлопали, а жрецы выразили протест, но тот по обыкновению отклонился.

— Продолжаю! — Клисас декламировал ровно, уверенно: чувствовался стаж. — Следующая наша встреча произошла у небезызвестной гетеры под именем Астра. Обвиняемый вёл себя в высшей степени невоздержанно: пьянствовал, кутил, а под конец и вовсе принял участие в разгульной оргии, которой завершился симпосий. Благо я к тому времени уже ушёл и не был свидетелем сего непотребства. Но слухами земля полнится!

Зал снова выдал овацию, но пожиже: верно, присутствовавшие на том вечере застыдились.

— И наконец, третий раз я наблюдал Алориса буквально на днях, в сенате. После расчётливого и тщательно спланированного убийства Терпандра он под шумок пытался продвинуть свою политическую линию. Но мы, — сенатор вскинул кулак, — не дали тому свершиться! Традиции Атлантиды незыблемы и неприкосновенны! И пока я у власти, никто не прикоснётся к ним и не уйдёт безнаказанным!

На этот раз уже публика заплескалась в хлопках и восторгах. Даже некоторые из жрецов тихонько подхлопывали — мало ли куда повернётся…

Но тут оратор повернулся к синим тогам и басовито заклокотал:

— Никто не уйдёт от суда! Вы! Изменники атлантического наследия, предатели своих пращуров! Узурпаторы власти! Мы пришли, и мы вернём Атлантиду — себе! А с вами покончим — раз и навсегда!

Сенатор изошёлся слюной, зал — аплодисментами, судья — молотком, а Ладус — пониманием, чем же является это судилище: захватом власти, переворотом. Сенат решил утопить жрецов, для того и весь цирк. А он — разменная монета в игре по смене политического порядка, только и всего. И едва ли за атланта теперь кто-либо вступится…

— Тише, тише! — закончил колотить Минориус. — Я попрошу следующего оратора. Который, впрочем, не обязан так уж орать, хе-хе. Итак, со стороны защиты выступит… к-хм, жрец Бурдук! Попрошу!

Раздались вялые хлопки, но больше свистели. Среди синих тог суетились, переговаривались, но Бурдук не показывался. Наконец вперёд вышел Каллистрат:

— Жрец Бурдук не может выступать. Ему стало дурно.

Ладус и не удивился: кто ж за приговорённого убиваться будет?

— Что ж, — судья потёр молотком лысину, — в таком случае…

— Буду выступать я!

— Попрошу, но регламент…

— Никак не оговаривает замену.

Минориус покопошился немного, погонял мысль между ушами, а там махнул рукой:

— А, давай. Я сегодня добрый.

Каллистрат вышел в центр, посмотрел в галдящий зал, потом на Ладуса: глубоко-глубоко, как ещё никогда не заглядывал. А затем заговорил:

— Я знаю, кто главила.

Все смолкли разом.

— Это Гай Плиний Ша.

Вздох.

Абсолютная тишина.

Взрыв сотен голосов.

Замочек щёлкнул, паз вошёл в паз — и всё сошлось. У всех.

Люди вскакивали с мест, жестикулировали, кричали.

Зал судебных заседаний сошёл с ума.

Ладус оглянулся на зеркало: то было черно.

Комитетчики о чём-то возбуждённо переговаривались, кто-то бросился вон: видимо, арестовывать Гая. Ну, удачи.

Судья в упоении колотил молотком, но это стало уже настолько привычным, что на него никто не обращал внимания.

А Каллистрат стоял и смотрел на Ладуса. А Ладус смотрел на него. И пытался взглядом выразить всю признательность, всю бесконечную благодарность за жертву, которую тот только что принёс ради него…

Спустя минуту хаос постепенно утих. Публика так и не села обратно, а осталась на ногах и с горящими глазами ждала новых подробностей.

— Судя по реакции, я полагаю, что особую потребность в доказательствах этот факт не испытывает, — витиевато продолжил Каллистрат. — Однако я всё же расскажу уважаемому суду и почтенным гражданам Атлантиды всё, что знаю. Но прежде я хотел бы обратиться к префектуре с просьбой, чтобы меня обеспечили круглосуточной охраной до поимки главилы. Он крайне опасен и очень силён.

Префект, который вместе с бравыми ребятами стоял в стороне, вышел вперёд и по-солдатски кивнул. Каллистрат повёл дальше:

— Как вы знаете, Гай Плиний Ша занял место верховного после того, как спас Атлантиду от резонанса хронофагов. Многие считали это почти невозможным и преклонялись перед его гением. Но задумывались ли вы, почему у него это получилось? — Жрец сделал театральную паузу. — Ответ очевиден: он был в сговоре с Тем-кого-прокляли-памятью. Он убедил его остановить резонанс, а после столкнул в бездну сингуляриса, откуда тот уже не вернулся. Но этого ему было мало: Гай решил воскресить древний культ и… остановить мгновение. Устроить взмиг. Именно для этого ему и понадобился атлант.

Мир внутри Ладуса уже столько раз перевернулся, что сейчас разум просто лениво приподнял голову: ну-с, и какая там ещё будет интерпретация?

— Он хотел обратить Ладуса в свет. Но не для уничтожения Ваал-ны. А для того, чтобы отразить его на остров. Ведь в свете отсутствует время! Это был бы самый чистый взмиг из возможных. Сконцентрированный в атланте свет, выпущенный на свободу, и энергия хронофагов — это обеспечило бы Гая бессмертием, это даровало бы ему вечность.

И усталый разум озарила вспышка, полный и окончательный клик: всё сходится!

— Но я, то есть мы, — скромно уточнил Каллистрат, — не позволили этому случиться. Атлант спасся, а я попытался уничтожить главилу, направив одно из зеркал на его корабль. Но тому как-то удалось выбраться…

Он что, не знает, что Гай умеет через зеркала прыгать? Или просто не хочет об этом рассказывать? Хм…

— Затем он обманом, манипуляциями и убийством сделал Ладуса верховным жрецом, а сам затаился для нового удара. И тот не заставит себя ждать, будьте уверены. Гай так просто добычу не отпустит, зубы не разожмёт…

По залу поползли шепотки. Каллистрат повернулся к зрителям и вскинул руку.

— Так объединимся же против него!

Молчание. Никто не осмеливался ни хлопать, ни кричать. Всем было… страшно.

— Уф, всё смешалось в доме посейдонском, у меня уже голова кругом едет, — пробормотал судья. — Спасибо, жрец, свободен.

Каллистрат опустил руку, ещё раз заглянул в Ладуса и вернулся к синим тогам.

— Так-с, ну что же, — Минориус теребил молоток, — все вроде выступили, да? Переходим к голосованию? Чего? — Ему снова зашикали сзади. — Ах да, забыл. Подсудимый, у тебя последнее слово.

Ладус встал.

Посмотрел на судью, на трибунал. Потом оглянулся в зал. И снова сел.

— Так я не понял, ты признаёшь себя виновным или нет?

Ни слова. На этом судилище они от него ничего не услышат.

— Да или нет-то можно сказать… — судья в нетерпении вертел молоток, чтобы напоследок уж вдарить им по наковальне — и тем завершить заседание. Но вдруг случайно выронил его из рук, тот со звоном полетел на пол. Минориус кинулся поднимать, спрыгнул с кафедры. И тут Ладус увидел его.

Среди судей трибунала, до того скрытый широкой спиной председателя, сидел человек абсолютно непримечательной наружности, незаметный, пустой… Кроме одной детали на лице: чёрного провала, чёрной дыры.

Ладус заглянул ему в глаза и…

— ЗАЗОБИ́ ОБОВЗРЯННЫЙ УДОЛЬ НА КАМУ́РУ! НАХУЗ ЗАХОЗЯМО СТА́ИТ, ДА НЕЙМЁТ. УЗО́ВА ГЛОБЬ ПЫЖНО.

Судья замер, зал замер, мир замер.

Ладус закрыл рот, которым только что произнёс звуки.

И тоже замер. Чёрная дыра не отпускала его из себя…

— ДЕФОРМАЦИЯ!!! — спустя вечность заорал Крат во всю глотку. — ЗАТКНУТЬ УШИ!

— ОГОНЬ ПО ВААЛЬЦУ! — закричали среди серых плащей и начали выхватывать статоксы.

Ладуса дёрнули и кинули в пол. Сверху навалились преторианцы. Связь с чёрной дырой разорвалась. Но внутри была пустота…

Воздух зажужжал, полетели синие вспышки. Тела над атлантом стали дёргаться. А потом безвольно обмякли. В них ещё попали раз десять. И только после того осмелились приблизиться.

Ладус — или то, что когда-то было им — лежал и не двигался. Всё стало безразлично. Бессмысленно. И некуда больше идти. За что-то бороться.

Пустота.

Силы покинули тело.

Но сквозь пустые глаза он ещё зачем-то смотрел на мир.

Вот с него стащили двух парализованных краснотуничников.

Вот подняли его самого, скрутили руки, положили лицом в стол.

Вокруг было шумно, а может, и тихо: звуки не имели значения.

Как и всё остальное.

Всё кончено, он проиграл.

⎯⎯⠀⠀⠀⎯⎯

Ладус толком не помнил, как завершилось судебное заседание. Время заварилось в единую кашу без направления. Молоко свернулось, выкипело и растеклось по плите чёрным…

Атланта судили, крутили, держали, дрожали, скрижали — едва ли?

Нет, не так.

Судьи что-то вышли, куда-то думали, о чём-то выносили, и вконец предъявили.

А что?

Виновен.

И что?

Небывалая мера.

И как?

Казнь.

А как?

Растворение в синем.

Смешно…

Нашли кого в синем цвете растворять.

Это же он обратит свет. Обратит себя и спасётся. Ну. Кому вы рассказываете… И зачем?

Незачем…

Дно.

Бездна.

Без дна — дно: чёрная.

С мешком на голове он шаркал в темноте по коридору темницы. Его куда-то зачем-то снова вели. В полной загракагатице. В безвременной черноте.

— …хозяин. Хозяин! ХОЗЯИН! — вынырнуло по нарастающей.

— Кто?

— Ты, слушай!

— Заче…

— Это не ты. Тебя высосали. Вернись, вернись к себе!

— Куда?

— В каждом из нас есть свет. В самом центре. Свет маяка. Прислушайся к нему!

— Я не умею…

Загремели ключи.

— Вспомни! Это так просто. Он есть в тебе, ты его никогда не терял. Просто услышь му-зы-ку!

Ладуса толкнули внутрь.

Но он вспомнил.

Серебряный холодный свет, полоска от занавески и… музыка.

Да.

Что-то наполняло его.

Что-то входило в него изнутри, снаружи, отовсюду и ниоткуда, и он вновь обретал полноту…

Он слышал.

С головы сорвали мешок, втолкнули в камеру, плюнули сверху.

Но это всё было неважным.

По лицу Ладуса текли слёзы.

Он был собой.

⎯⎯⠀Ψ⠀⎯⎯

Атлант лежал на соломе и глядел в потолок.

Завтра его должны казнить.

Но он был счастлив.

Всё вдруг обрело своё место. Встало по углам. Высветилось из тени.

И стало ясным, понятным. Определённым и правильным.

Что-то внутри изменилось. Словно до того какая-то ось болталась без смысла, тёрлась о шестерёнки, а тут её вогнали на место — и механизм пошёл.

Умереть, жить вечно — не всё ли равно?

Когда звучит эта музыка, и свет сияет изнутри…

Он чувствовал его. В груди появилось что-то твёрдое. Как плотный, густой шарик, который можно гонять туда-сюда, но он всегда отбивается от стенок и возвращается в центр. Сгусток музыки, света, счастья.

Вся шелуха отпала. Осталось главное.

Эйдос. Его эйдос.

Чистая идея себя.

Мысли не прыгали, не скакали, не метались — а плыли ровной дугой, одна за одной, одна, одна, одна…

Если это был его путь, то он прошёл его до конца. Честно, не сворачивая, не склоняясь, не предав. Это было достойно. Он сделал всё, что мог. Он…

Не спас.

Астру!

Ладус рывком приподнялся с пола. Светящийся шарик выпал из груди и закатился куда-то в тёмный угол. Как он мог забыть о ней! Она же в плену у…

Гая?

Циклопа?

Того-кого-прокляли-памятью?

О, чёрт!

Ладус вскочил и заходил из угла в угол.

Что вообще было правдой из того, что он услышал в зале суда? Там прозвучало столько версий, и каждая правдивее предыдущей, а потом… им овладел одноглазый. Засосал, лишил себя, заставил произнести… что-то, Ладус даже не мог повторить, что. Как?! И то же он провернул с Астрой? Её обманули, загипнотизировали, засосали?..

Нет, умирать было решительно невозможно! Совершенно рано! Надо что-то придумать… Что-то очень хитрое и умное, как всегда! Хронофаг? Док? ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС?! ПРОСНИСЬ!

Но Юд молчал.

И все молчали.

Ответов не было. Решений тоже.

А вскоре факел погас, и всё покрыла абсолютная тьма.

Ладус в бессилии опустился на скамью. От былого счастья не осталось и светлячка. Он не потерял внутренний стержень, и обретённая глубина всё ещё была с ним, но…

Нет, он не мог так уйти. Не мог не спасти. Не мог бросить Астру.

Надо было жить. Но как?

Потянулись минуты, часы…

Он лёг. Но сон не шёл. Глаза не смыкались.

И тут в замочной скважине начал медленно проворачиваться ключ…

Он не гремел. Он отпирался.

А потом дверь — не распахнулась, нет — приоткрылась, и в темноту кто-то вошёл. Остановился перед прутьями. Прищёлкнул пальцами.

В руке вспыхнул небольшой факел.

А в другой, левой, блеснул статокс.

Ладус ожидал увидеть кого угодно.

Но только не его.

Глава XXIX. Гроза

Человек ещё немного постоял, высвечивая темноту факелом. А потом разглядел, что Ладус не спит. Вытянулся, щёлкнул ногами об пол.

— Префект претория прибыл… Аве, цезарь!

Ладус сидел и не двигался, пытаясь понять, что происходит. Казнь же завтра. Что тогда начальник солдафонов здесь делает?

— Идущий на смерть приветствует тебя, — ответил легендарный атлант: просто чтобы посмотреть, что будет.

Префект захлопал глазами: кажется, не знал, как реагировать по уставу. Наконец, сподвиг себя на ответную реплику:

— Разрешите сопроводить.

— Разрешаю, — Ладус повелительно всполоснул рукой. Этот абсурд начинал его забавлять. — Открывай.

Префект зазвенел ключами, отпер решётку, встал рядом.

Ладус вышел, вытянул кисти: вяжи, мол, сатрап.

— Всё готово, путь свободен. Прошу вас, понтифик! — и префект церемонно вскинул руку.

— Свободен?..

Ладус обернулся, посмотрел в проход: за приоткрытой створкой мелькали огни.

Он сделал шаг, потянул за ручку, высунул голову.

Весь тюремный коридор, от начала и до конца, горел красным: с факелами и статоксами наперевес по нему вышагивали бравые ребята в красных хитонах.

Несколько десятков преторианцев, как на подбор.

С глазами полными решимости, огня.

Они пришли за ним.

Они его освободили.

Ладус потрясённо обернулся к префекту:

— И как мы теперь?.. В смысле, куда?

— Приказано препроводить в храм.

— Кем приказано?

Краснотуничник пожал плечами.

— Как-то само получилось…

— Так я свободен или нет?

Префект замешкался, а потом решительно кивнул.

— Но надо торопиться, а то к ним придёт подмога.

Ладус схватился за голову. Да из-за него сейчас настоящая война начнётся!

Может, отказаться?

Но они уже и так всех тут перебили. Нет, бред. И ещё Астра!

— Уходим, — он стремительно шаркнул в коридор. И сразу же увидел пса, который высовывался из прутьев. — Выпустить собаку. Немедленно.

Краснотуничники кинулись исполнять. Чувства вновь обретённой свободы и собственной властности опьяняли…

— Ну, ты как?

— Да я-то нормально. А вот ты, хозяин, кажется, перевозбудился.

— И есть отчего!

Но времени на болтовню не было. Док вышел из клетки, и они понеслись по коридору. Ладус скользил не поднимая сандалий. Краснотуничники почтительно расступались и занимали место в хвосте. На полу лежали несколько парализованных стражников.

На первом этаже преторианцев оказалось ещё больше. Кажется, здесь прошла целая битва: некоторые до сих пор были без сознания. А всех нейтрализованных тюремщиков — к счастью, не убитых — перетащили и заперли в одной клетке.

Ладус нашёл ячейку с конфискованными вещами. Завязал ремни, пояс. Нацепил на него ключ, а в руку взял статокс. В крови бурлил азарт. Ну что, комитетчики, сенаторы, ваальцы, или кто там ещё, — повоюем?!

Но надо было уходить, причём как можно скорее. К темнице уже наверняка выдвигался легион комитетских философов.

На улице стояла непроглядная тьма. Краснотуничники загасили факелы. Часть осталась ждать, пока придут в себя их товарищи, но большинство присоединилось к атланту, псу и префекту. Ладуса распирало от восторга: он возглавляет невеликий, но вполне боеспособный отряд!

Скорым шагом они петляли по проулкам. Вокруг не было никого: ни людей, ни паланкинов. Ладус задрал голову: рваные низкие тучи летели по небу — звёзды еле проглядывали. Значит, климакрат ещё не починен.

За очередным поворотом показалась площадь, а за ней — храм Посейдона. Как пучеглазое чудовище, он возвышался и угрожал: не подходи, враг! — вылупив тысячи жёлто-горящих прозевов.

У самого здания теснились паланкины и баррикадой перегораживали главный вход. В центре площади стояла небольшая кучка…

— Комитетчики! Огонь!

Преторианцы выхватили статоксы. Вспыхнули искры, синие линии пробороздили чёрную тьму. Агенты кинулись врассыпную. В ответ полетели синие сгустки, но всё мимо.

Ладус упал на камни, вытянул руку, прицелился. Треск, жужжание — и из статокса вырвалась собранная энергия, полетела прямо и, никого не задев, врезалась в брошенный паланкин. Атлант даже обрадовался: стрелять было весело, но ненароком кого-то травмировать не хотелось.

Мимо свистели сгустки, но шли поверху, да всё меньше. Ладус присмотрелся: из храма тоже стреляли. Окна вспыхивали и искрились. Но заряда хватало только до середины площади, не дальше.

Серые плащи разбежались. В кого-то попали, кто-то скрылся за углами домов.

Краснотуничники снова собирались в единый кулак.

— Фалангу в квадрат! — скомандовал префект.

Преторианцы выстроились четырьмя линиями, оставив в центре Ладуса и собаку. А потом с поразительной синхронностью зашагали через площадь. Атлант только диву давался: репетировали они, что ли? А впрочем, делать им всё равно было нечего — пока он не появился…

Пару раз площадь озарялась синими вспышками, но потерь не случилось: видимо, враги ждали подкрепления и боялись высовываться. К тому же ощетинившийся статоксами ёж выглядел весьма угрожающе.

Домаршировав до паланкинов, строй рассыпался. Повозки стояли одна к другой, и через них пришлось карабкаться. Дока поднимали на руках, пока остальные прикрывали спину. Наконец, впереди показался проход.

Ладус вбежал в здание.

Вестибюль рябил красным и синим. Кажется, здесь собралась вся жреческо-преторианская Атлантида.

Все оборачивались к вошедшим.

К нему уже стремительно приближался Каллистрат.

— Ладус!

Жрец хотел ещё что-то произнести, но не успел: атлант закинул руку ему за спину и крепко обнял.

— Это же твой план, да?

— Можно сказать и так…

Скромный, честный, верный Каллистрат… Единственный друг в Атлантиде! Из людей, разумеется.

Они наконец разомкнулись.

Вошедшие краснотуничники окружили их плотным кольцом. Тут же замер префект: видимо, ждал приказаний.

— Верховный жрец в храм Посейдона доставлен! — поймал он взгляд Каллистрата. Тот в ответ махнул рукой:

— Понятно, нет времени. — Жрец повернулся и полководческим тоном, так, чтобы все слышали, скомандовал: — Укрепляйте позиции, блокируйте входы. Пусть каждый из солдат займёт окно на верхних этажах. Надо покрыть всю территорию и не дать им подступиться. — Он посмотрел на Ладуса, на префекта. — Готовьтесь к штурму…

«И какие страсти я тут, оказывается, пропускаю».

О, Юд проснулся! Но уже было не до него.

Префект защёлкал сандалиями. Преторианцы засуетились. Каллистрат зашагал к лестнице. Док, слегка прихрамывая, бежал рядом.

— Что… происходит? — приноровился к темпу атлант.

— Сразу после приговора стали хватать жрецов. Облавы везде. Нас отбили преторианцы. Но многие уже у них, в подвалах.

Ладус без уточнения понял, о каких подвалах речь.

— Значит, «Кокон» вместе с сенатом собрались…

— Да, разделаться со жрецами разом. Тем более после такого приговора. Кажется, они решили, что мы все — ваальцы.

Под ногами замелькали ступеньки.

Надо было задать столько вопросов, что мутилось в голове. Так было хорошо, когда впереди ждала казнь, и всё это казалось неважным! А теперь снова надо начинать думать…

— Преторианцы за нас, но их не так много, — продолжал жрец. — Комитетчиков тоже, но сенаторы наверняка поднимут челядь, созовут народ, и вот, их уже пара сотен — пусть не воинов, но массы для штурма.

— И какой план действий?

— Думаю, они попытаются взять храм до зари, под прикрытием тьмы. Мы должны продержаться до первого света, а там… — жрец осёкся.

— Что?

— А там уже будет неважно.

Он отворил дверь и вошёл в свой кабинет.

«Не многовато ли загадок на одного меня?»

«Ещё Док есть», — ответил Ладус внутреннему голосу. — «Да и я сам».

«Ну-ну».

Лучше б дальше молчал, хам.

Атлант и пёс последовали за Каллистратом. Тот уже распахивал занавески: его окно выходило прямо на площадь.

— Садись пока, перекуси. — Он указал на триклиний с остатками чьей-то трапезы. — Ночь обещает быть длинной.

Ладус сел, но ком в горло не лез.

Жрец встал у косяка и высматривал темень.

Надо было с чего-то начать.

— А что Гай?

— Исчез, естественно. — Каллистрат нервно обернулся. — В зеркальном кабинете его нет. Наверное, в логове сектантов, где же ещё.

— Я ничего не понимаю, — Ладус запустил руки в волосы, — он же пытался меня… спасти. И на суде… Неужели он и правда?..

— Ты нужен ему живым. Без тебя не осуществить взмиг.

Гай — главила. Невероятно, невозможно.

— А зачем он тогда выдал мне… статокс? — Ладус чуть было не сказал «хронофаг», но вовремя спохватился, что об этом никому нельзя говорить. Хотя и это велел ему не делать… главила.

— Наверное, втирался в доверие, — пожал плечами жрец. — Он же лис ещё тот.

— А как тебе удалось понять?..

— Он пытался меня деформировать. И у него получилось. — Лицо Каллистрата на секунду стало каменным. — А потом я встретил тебя.

— Меня?!

— Да, — жрец заглянул в него одним из своих глубоких взглядов. — Чем больше я общался с тобой, тем меньше чувствовал себя зажатым в клещах его влияния. А потом оно совсем испарилось. Видимо, в тебе есть что-то от легендарных атлантов. Или это твой пример, твоя жертва.

Ладус смотрел на своего друга новыми глазами. Значит, это не только он его спас. Они спасали друг друга!

— Каллистрат, я не знаю, что сказать…

— Не надо, Ладус, я знаю.

Атлант встал и протянул другу руку. Жрец секунду смотрел ему в глаза, а потом крепко сжал её. Его ладонь была холодна как лёд.

Ладус выглянул в окно. На той стороне площади сновали какие-то тени. Кажется, их было много.

Он встал у противоположного косяка.

На ум из задавленных глубин всплыла самая болезненная, самая больная тема.

— Так что, выходит, никаких угроз Атлантиде… не было? Всё это было фикцией, пустышкой?

— Да. Увы, это так.

— И вы все… знали об этом?

— Не все. Только жрецы. Ну и Терпандр.

— Но почему же вы… — обида захлестнула его с головой, — не сказали?..

— Гай убедил нас в том, что это необходимо. Что только при наличии экзистенциальной угрозы можно будет полностью устранить секту, не вызывая возмущения народа и выступления сената. Он врал, — отвесил жрец так, что не поверить ему было нельзя. — Возможно, вся нынешняя смута — тоже его рук дело.

Ладус задумался.

Нет, тут что-то не складывалось. Как в суде на него пытались повесить всех собак, так сейчас их всех вешают на одного Гая. Ну-ка, а что скажет неподвешенная собака?

— Что думаешь?

— Не знаком с полным контекстом.

— Ах да, я же не рассказывал тебе о суде. Но сейчас не успею. Так что мнение, быстро: как это пахнет?

— Подозрительно.

— Может, он на него просто обижен?

«Великолепный базис, чтобы строить гипотезы: „просто обижен“!»

— А шизофрения дело говорит.

Он вынырнул из внутренних диалогов.

Жрец напряжённо смотрел в окно.

И Ладус вдруг понял, какого вопроса избегал всё это время, откладывал на потом, попросту боялся. Маячившая на задворках проблема, которая сбивала логику с ног и путала все версии. В ней бурлило столько чёрного хаоса, чуждого самой натуре атланта, что он инстинктивно отвергал его, выталкивал из себя. Но настало время посмотреть правде в глаза.

Он повернулся к жрецу и спросил:

— Кто такой Цик?..

Вся площадь разом вспыхнула, взорвалась, озарилась синим сиянием, и тысячи сгустков полетели в храм и врезались в его стены.

Ладус и Каллистрат рухнули на пол.

Вокруг стоял грохот.

— Что это?! — прокричал Ладус.

— Штурм!

Остатки синего взрыва залетали в комнату. Они бились о стены, рассыпались искрами. Но никого не задело.

— Это разрывная! — прокричал Каллистрат. — Но больше нет. Сейчас побегут.

Он приподнялся и выглянул наружу. Затем высунул руку со статоксом и дал несколько выстрелов. Потом ещё.

Грохот постепенно утихал. Ему на смену из-за окна послышался гул, крики. Ладус аккуратно выглянул над подоконником: на храм бежала толпа.

Темноту бороздили синие полосы, вспышки.

Он хотел достать статокс, но рука онемела.

— Стреляй! — прокричал Каллистрат и снова заискрил очередями.

Ладус вытащил статокс и не целясь сделал пару выстрелов. Это уже было не весело. Это было почти страшно.

Ор снаружи нарастал. Голова толпы пересекла площадь и подступала к храму. В руках у многих были факелы. В них же так легче попасть!

Атлант отбросил сантименты и прицелился. Раз-два-три-четыре! — статокс зашипел, пара людей упала на камни. Те, кто был рядом, подхватили факелы, побежали дальше. С центра площади, в тылу, плотной цепью выстроились агенты и лупили по окнам храма без остановки.

Ладус снова присел, дожидаясь, пока статокс подзарядится.

Жрец стоял у косяка и методично расстреливал очереди через равные промежутки. Его руки не дрожали, а движения были точны и хладнокровны. Вот кто умел действовать в критичных ситуациях!

Вдруг его лицо изменилось.

— О, чёрт! Это… не штурм!

Ладус выглянул за окно. Люди не лезли на паланкины, а подступали к каменным стенам. Ближайшие уже бросали в храм какие-то ёмкости — то ли амфоры, то ли горшки…

— Это поджог!

Атлант присмотрелся: факелы пылали самым настоящим огнём! Вот один из них полетел на стены, потом другой, третий — и та занялась: вспыхнула горючая смесь из разбитых горшков.

Синие линии ещё мелькали, заряды искрили и жужжали, но всё уже было понятно, всё было зря: храм Посейдона пылал жёлтыми языками.

В воздухе запахло дымом.

Каллистрат опустил руку.

Ладус сел и прикрыл глаза.

— Док предлагает сдаться.

— Я-то ещё могу в зеркало выйти…

— Но нас не бросишь, это мы и так знаем.

— Может, наденем хронофаг по очереди и все выберемся?

— Ладус, уходим, быстро! — Каллистрат схватил его за плечо.

— Куда?

— В подвале есть ход под землю, за мной, я проведу!

Атлант вскочил.

В окно уже валил чёрный дым.

Они выбежали из кабинета. По лестнице неслись преторианцы. От входа в вестибюле отгребали завал: видимо, бой решили продолжать снаружи.

Но Каллистрат побежал к другой лестнице — которая вела вниз, в библиотеку. Ладус с собакой не отставали.

Замелькали пролёты. Навстречу никто не попадался. Факелы на стенах не горели: не сбавляя шага, Каллистрат хлопал ладонями, и те вспыхивали неживым светом один за другим.

Ещё поворот, хлопок — и они вбежали в холодный библиотечный подвал.

Полумрак окутывал шкафы, свитки. Снаружи не доносилось ни звука.

Каллистрат направился куда-то за стеллажи и остановился около ниши с фресками. Вечное солнце глянуло со стены.

— Помоги! — Он взялся за колонну, на которой когда-то лежала летограмма.

Ладус подналёг, и они с трудом сдвинули её вбок. Под колонной открылся люк!

Жрец дёрнул ручку. Мраморный квадрат откинулся в сторону. За ним были ступеньки, уходившие в черноту.

И тут Ладус услышал музыку.

Она появилась откуда-то издалека, мягко ступая, словно исподтишка. Хор сирен, в самой дали, за дымом, за облаками…

Время замерло.

Звук приближался, нарастал.

Их пение окутывало, обволакивало, манило.

И вдруг где-то там, высоко-высоко, над хором, небом и богами, возник голос — и стал спускаться к нему, на землю:

Casta Diva… ⠀⠀⠀Casta Diva, che inargenti ⠀⠀⠀queste sacre, ⠀⠀⠀queste sacre, ⠀⠀⠀queste sacre ⠀⠀⠀antiche piante…

— Ладус, надо уходить, быстрее! — Каллистрат тряс его за плечо.

— Вы слышите?.. — прошептал атлант.

a noi volgi il bel sembiante…

— Что? Нет, но скоро услышим. Быстрее!

a noi volgi, a noi volgi…

— Это же… она…

il bel sembian-.-.-.-.-.-.-.-te

И голос, подобно птице, распахнул крылья — и взмыл в самую высь, застыл на мгновение, взмолился, понял, достиг — и плавно закружил, опадая обретённым знанием в земную печаль.

…il bel sembiante senza nube e senza vel.

Это была Астра.

— Ладус, Ладус!

И снова хор сирен.

Он должен, он должен отыскать её.

Она где-то там, за шкафами.

Надо только найти…

Cas-ta Di-va ⠀⠀⠀che i-nargen-ti… — выводил хор.

— Уходите, — выдавил Ладус, — я сам.

— Мы без тебя не уйдём! Ну же! Нет времени!

О, глухие, они не слышат!.. Они не знают…

— Хорошо, давайте спускаться.

Надо только притвориться. А потом вернуться и спасти её, спасти.

Ладус вздрогнул, музыка чуть стихла, но всё ещё колыхалась на фоне. Атлант показал жрецу жестом, чтоб шёл. Каллистрат отпустил его, но глядел пристально.

Слова хора и Астры стали совсем неразборчивы.

Жрец сделал шаг в темноту, Док сидел у люка и просвечивал хозяина янтарём. Но тот не закрывал глаз.

Наконец и пёс спрыгнул на лестницу, прошёл несколько шагов за жрецом. Их головы скрылись за проёмом.

И Ладус захлопнул крышку.

Снизу закричали, заколотили.

Но атлант стоял на мраморе, не слышал и слушал. Музыка вновь заполняла его целиком.

Tempra, o Diva Tempra ⠀⠀⠀tu de' cori ardenti

Она звала его. Нельзя было терять ни секунды.

Он схватился за верх стоящей колонны, потянул изо всех сил — и опрокинул её на люк.

tempra ancora lo zelo audace

Она где-то там…

Spargi in terra a quella pace

Плачет, зовёт, страдает…

Spargi in terra ⠀⠀⠀Spargi in terra quella pa-.-.-.-.-.-.-…

И он идёт к ней, чтобы её спасти.

…-.-ce che regnar, regnar tu fai, tu fai nel ciel.

Шаги.

Стеллажи.

Зеркало.

Голос уходит за поверхность.

Осталось немного, осталось чуть-чуть… Сейчас я буду с тобой.

Атлант протянул руку и вошёл в зеркало.

Вш-шух — и музыку смыло.

Вокруг было темно, сыро, глухо.

Тишина.

Мокрый камень.

Разум освобождался от морока.

Ладус встал. Нащупал статокс. Попытался что-то разглядеть.

Тут кто-то хлопнул в ладоши.

На стенах вспыхнули факелы.

Чёрный человек в чёрных одеждах чернел впереди.

Атлант выхватил статокс и выпустил синий заряд.

А потом ещё.

Ещё.

ЕЩЁ!

Человек стоял и не двигался. Синие лучи входили в него, глохли и не причиняли вреда.

А затем он поднял голову и откинул капюшон.

Ладус долгие секунды вглядывался в черноту. И наконец произнёс:

— Здравствуйте, главила.

Циклоп кивнул.

— Здравствуй, Ваал.

Глава XXX. Золотой

«Я — пас», — сказал Юд. — «Где выход?»

— Кто? — услышал Ладус свой голос.

— Ва… — Циклоп поднял правую длань и щёлкнул пальцами, — …ал.

Сзади выскочили две чёрные тени, скрутили руки — статокс полетел на пол. Ладус взбрыкнул, но сразу перестал: бесполезно. Они сильнее его.

Циклоп повернулся и пошёл вперёд. Атланта в полусогнутом виде повели следом.

Под ногами сначала был камень, после — земля. Темень, тишь, сырость. Кажется, подземелье. Но где именно?

Мысли метались как в лихорадке. Что значит «Ваал»? Или это новый сеанс гипноза? Главное: не смотреть Циклопу в глаза! Астра у них, а его заманили в логово. Выходит, им что-то от него нужно… Но что?

Под ногами стало светлеть. Он поднял голову: впереди, в конце коридора, виднелся просвет.

Так, быстро! Какие у него ещё есть козыри? Статокс отобрали, но хронофаг пока оставили. Хотя Циклоп о нём, конечно, знает. Что ещё? Юд! Призвать внутренний голос и найти выход, финт, лазейку, что угодно! Лишь бы спастись, спасти…

Вокруг становилось светлее, и вдруг — всё залило жёлтым сиянием. И одновременно Ладуса отпустили. Он распрямился и замер.

Перед ним был круглый зал, высеченный в камне. Шесть колонн обступали возвышение в центре, а между ними, у самого потолка, висел огромный сияющий шар — живое воплощение солнца.

Под солнцем стоял Циклоп — живое воплощение тьмы.

А всё оставшееся пространство, на коленях и склонив головы, заполонили ваальцы.

Десятки человек в накинутых капюшонах. В абсолютном молчании.

Ладуса слегка подтолкнули, и он медленно побрёл к алтарю.

Ваальцы не двигались. Лиц не было: под капюшонами скрывались маски. Чёрные, одинаковые, с одной и той же гримасой, как будто знакомой… Та же улыбка, то же выражение отрешённости… Узрач!

Атлант взошёл на алтарь и встал прямо под солнцем.

Десятки улыбающихся масок глядели на него безотрывно.

Можно было что-нибудь сказать. Испортить им праздник. Но внутри остался один безвольный зритель, которому показывали бесконечный запутанный спектакль. И у него не было слов.

— Как и есть предсказано, он — здесь.

Циклоп стоял спиной к нему, но голос его звучал чётко.

— Терпению воздаётся должное, вызревцы. Вы дожидаетесь. И остаётся немного.

Он не рокотал, не ораторствовал, а говорил спокойным, обычным голосом. Но оторваться от его речи было невозможно.

— Оракулы видят путь. И зговор звета зияет. И луч Его — в нас.

Слова были и понятны, и непонятны одновременно, но врезались в разум с яркостью молнии.

— Додона! Встаёшь! И говоришь своё слово.

Из первых рядов поднялся чёрный человек и откинул капюшон. Затем снял маску. Мутные бельма зрили на ссохшемся прозрачном лице.

— Миг за долей перейдён, там будь знамо что ни есть. А взаболь найти — то не нам смотреть, не чаять. Видит путь один, угадан суть да не же понапрасну. Всяк, кто глаз иметь горазд, увидел и грозит: ужо тебе, ужо!.. — Додона вскинул десницу и стал сотрясать воздух.

Ладус смотрел и не верил: оракулы тоже… ваальцы?!

— Спасибо, Додона, садишься, — вымолвил Циклоп. Старик вновь опустился на колени. — Вы слышите, вызревцы. Здьба совершается, взмиг подступает. И осталось чуть до полного захозяя. Вечность одна, ибозачем ждём!

Сознание начало медленно подзплывать.

— Да зазарится миг, обозван будь богом!

Золнечный шар взпыхнул золотым взмаром — и залил зал неземным зветом.

Ладуз не закрыл, но разпахнул глаза — и взошёл в него безраздельно. И заструил грёзы в забойном возторге. Ибозачем зждать — здесь извечно и звёздно! Познай же зебя, познай!

Зиний, зиний, синий…

Что-то не то.

Зиний, синий — синий!

Как будто иная нота портила лад — и музыка не звенела.

Синий, ну конечно синий! Он не мог быть зиним, и никаким другим! Что-то сдесь не складывается…

Указательный палец правой руки не хотел разтворяться. Он был синим. И взрезонировал с золотым.

Ещё зекунды борьбы — и от пальца цвет пошёл вверх, к кисти, а там по руке, и наконец по всему Ладузсу — отстворяя его, переливаясь светом и волнами, ветром и синью.

Ещё секунда — и Ладус приподнял голову.

— Не деформировался, значит. Так я и знал.

Над ним стоял Циклоп.

Ладус поспешно уронил взгляд. Лишь бы не глядеть в чёрную дырку.

Солнечное золото погасло, на стенах горели факелы. Весь зал был усыпан чёрными телами. Они лежали плашмя и не двигались.

— Они… умерли?.. — вырвалось само собой, от ужаса, от мысли…

— Нет, конечно, — спокойно ответил Циклоп. — Деформированы. Через пару часов очнутся. А мы с тобой как раз поболтаем.

Ладус всё ещё смотрел вбок и не знал, что ответить. Циклоп, главила, страшный сектант, который прямо сейчас на его глазах вытворял бог знает что, говорил как нормальный человек. Или это новый подход для деформации?

Атлант сел. Голова кружилась, но слабости не было. Напротив, внутри сияла невиданная энергия. А что, если?..

— Предупреждаю, — как будто услышал его мысли Циклоп, — любое насилие в отношении меня приведёт к плачевным последствиям для той, кто тебе дорог.

Понятно: Астра у него в заложниках! Гнусный шантажист!

— И с другой стороны, обещаю, что если мы доведём наш… разговор до конца, ты получишь её целой и невредимой.

Ещё и манипулятор!

— Почему я должен вам верить?

— Носители хронофагов не могут врать друг другу.

— Что?!

«Просто проверь!»

— Я — самый умный. — Ладус хотел сказать «глупый», но соврать… не получилось. — У меня… семь морщин. — Снова!

— Вот видишь. Резонанс от колец не позволяет неправде звучать. Потому что ложь — хаос. Приятный бонус моего изобретения.

— Так это вы…

— Ну естественно. А кто же ещё?

Ладус смотрел на чёрные колени Того-кого-прокляли-памятью, главилы, Циклопа… Нет, это невозможно…

— И как мне к вам обращаться?

— Называй меня… Доктор Лав.

«Кажется, это самое абсурдное, что я слышал за этот эон».

Но в памяти вдруг вспыхнуло: доктор! Ну конечно! И в тюрьме, откуда все сбегали, и в списке витоксов… Он всё время был где-то поблизости, всё время вертелся вокруг. И потом у Астры. И потом в зале суда.

Ладус поднял на Циклопа глаза, чиркнул по лицу и остановился на подбородке.

— Как вам удалось загипнотизировать меня на суде? Чтобы я произнёс эту… заумь?

— Знаешь, где я храню хронофаг?

У Ладуса возникло дурное предчувствие, но он помотал головой.

Тогда Циклоп слегка нагнулся, поднял руку к лицу и пальцем проник в чёрный провал. Поковырял там что-то (Ладус наблюдал боковым зрением), высунул снова, сжал двумя пальцами и поднёс к носу атланта. Через миг из воздуха выявилось кольцо.

— Остроумно, не правда ли?

— И так вы можете… входить в людей?

— Не то чтобы входить. Так, на время подчинять своей воле, — объяснил он.

— И что же я тогда произнёс? — Ладуса до сих пор мучило, что люди слышали, как он говорил чушь. — Это была деформация?

— Нет, деформация — это то, что произошло здесь, — Циклоп обвёл рукой лежащих ваальцев. — А там, так — что первое на ум взбрело. Но вышло неплохо.

Значит, всё-таки чушь. Понятно. Репутация загублена безвозвратно.

— Пойдём?

— Куда?

— Увидишь.

Атлант встал на ноги.

Циклоп сошёл с алтаря и, обходя чёрные тела, направился к выходу, в зёв пещерного провала. Ладус глядел ему в спину.

— Где мы?

— Это — зал Ваала. А если вообще, то мы в катакомбах.

— Под островом?

— Да. Их строили ещё атланты. Теперь так уже не умеют.

— То есть — я?

Циклоп коротко глянул на него, но Ладус спрятал глаза.

— Нет, не ты.

Они вошли в коридор. Факелы неживым огнём освещали обтёсанные каменные стены.

— Скажи мне, неужели ты ещё не понял? — спросил Доктор.

— Не понял что?

— Что здесь происходит… на самом деле?

Циклоп говорил так спокойно, так непровокативно, что приходилось прилагать усилие, чтобы не забывать: он тут, вообще-то, главный злодей.

— Как же! Вы — гнусная секта, жаждущая столкнуть остров в безвременье. Ради взмига или бессмертия. Обманываете. Шантажируете. Сеете смуту. Убиваете людей. И всё из-за дурацкого суеверия! — Ладус сжал кулаки: вспомнил Астру. Но произносить её имя не стал — мало ли, повредит.

— Вот как? — Циклоп не хмыкнул, но возникло чувство, что он сделал бы это, если мог: его эмоции были словно подморожены. — А как же так получилось, что гнусная секта спокойно существует под островом?

— Не знаю. Вы деформируете их, гипнотизируете, подчиняете своей воле. Или… Да, конечно! — Ладуса озарило. — Вы взяли оракулов под влияние и через них проводите все решения. Ещё бы, кто будет спорить с полубезумными старцами или чернобородыми амнезиками? Как просто! Но… — Что-то не складывалось. — Зачем тогда было убивать Харуция?

— Терпандр заигрался. Решил сбросить Гая с доски. Но чуть всё не испортил.

Мозг начал медленно плавиться от перегрузки.

— А какую роль во всём этом играл Гай?

— О, у нас с ним давние счёты, — сказал Доктор Лав, но продолжать не стал.

Коридор начал петлять и двоиться. Циклоп всякий раз выбирал левую сторону.

Ладус пытался собрать всю мозаику, но та упорно не складывалась. Каллистрат говорил, что его деформирует Гай. И при этом знал про Циклопа… Может быть, тот деформировал его, чтобы он думал, что его деформировал Гай? Сложно!

А сам бывший верховный — как он мог не знать, не вычислить, что под островом скрываются ваальцы? С его-то вездесущестью! У него же даже хронофаг есть! Или… его тоже деформировали?

Стоп. Хронофаг. Получается, что Гай не мог ему врать! А значит…

— Вы убьёте меня? — спросил атлант. — Принесёте в жертву Ваалу?

Циклоп, кажется, вздохнул — почти разочарованно. А затем ответил:

— Нет. И нет. Всё проще: ты убьёшь себя сам.

Ладус хотел рассмеяться, но вместо этого побледнел.

— И зачем же?

— Чтобы спасти.

Ладус не стал переспрашивать, но побелел ещё сильнее. Намёк был ясен: его жизнь в обмен на Астру. Но — зачем?!

Коридор вырулил на развилку. Пути расходились лучами, но Циклоп остановился у небольшого углубления, что-то нащупал в стене — и за ней вдруг заскрипели механизмы, камень — или его муляж — раздвинулся в стороны, и перед ними оказалась подъёмная кабинка. И здесь технологии! Одно слово: атланты. Но следующей мыслью промелькнуло, что это, возможно, последнее изобретение, которое атланту суждено увидеть.

Ладус вошёл в подъёмник. Циклоп нажал кнопку без цифры — самую крайнюю в длинном ряду. Двери затворились, и кабинка со скрежетом поползла вниз.

«Зачем, зачем, зачем…» — пульсировала единственная мысль.

Стоп.

С чего всё началось?

Ладус повернулся к подбородку Циклопа и спросил:

— Кто я?

Тот повёл углом губ:

— Ну наконец-то…

Затем сунул руку за пояс. Что-то вытащил. И щёлкнул пальцем.

Воздух завертелся золотом, и Ладус инстинктивно поймал монету. Посмотрел: обычный атлантик.

— И что?

— Разгляди, подумай…

Механизмы выли, скрипели, атлант глядел на маяк, на золотое солнце…

И вдруг…

— Когда вычеканили эти монеты?!

Углы рта главилы дёрнулись: он усмехнулся, сомнений быть не могло.

— Ты понял верно. Они древние. Как атланты.

— Но ведь климакрат изобрели только эон назад. Почему же тут солнце? Почему везде солнце?! Почему…

— А теперь посчитай лучи.

Ладус перевернул монету, но уже знал, какой получит ответ. Он схватился за лоб.

— Атлантов было шесть, — сказал Тот-кого-прокляли-памятью. — Седьмого никогда не существовало.

Подъёмник мрачно остановился: без весёлого дзиня. Двери раскрылись. Циклоп вышел наружу. За ним ступил Ваал.

— Нет, нет, нет…

— Вера в Ваала — древнейшая религия Атлантиды. В неё верили сами создатели. А ты — их подлинный бог.

Ладус закрыл глаза руками, но слова Циклопа врезались в самое нутро. И были правдой!

— Ты и есть свет. Но не маяка, а солнца. Гай обрёл тебя человеческой формой и попытался вернуть обратно, через зеркала. Но ты его перехитрил. Ты — пойманный эйдос, сконцентрированная энергия дня, жизни. Хозяин времени. И настала пора обрести подлинного себя.

И в голове жёлтым огнём вспыхнули строчки пророчества: ТОТ, КОМУ СУЖДЕНО ОБРАТИТЬ СВЕТ, ОБРЕТЁТ СЕБЯ И СПАСЁТСЯ! Всё стало ясно.

Ваал открыл глаза.

И посмотрел прямо в Циклопа.

Но чёрная дыра больше не засасывала, не закручивала, не заглощала.

Ваал знал, кто он есть.

Ваал обретал себя.

Но тут что-то завязло.

Перещёлкнулось.

Поперхнулось.

Док, Астра, Каллистрат…

Все его друзья, люди, которых он… полюбил.

Неужели он не мог для них что-то сделать? В качестве бога. Попытаться… спасти.

— Что от меня требуется? — спросил Ваал.

— Взмиг, — просто ответил Циклоп и показал рукой вокруг.

Ладус моргнул, оторвался от чёрной дырки и наконец-то огляделся по сторонам.

Огромная круглая скважина уходила вниз, в бездонную пропасть. Они стояли у самой её кромки, огороженной невысокими перилами.

Бывший легендарный атлант сделал шаг и посмотрел вниз. В глубине бездны горели, клубились, сплетались сине-жёлтые вихри. Оттуда тянуло не жаром, не дымом, не ветром — а чистой энергией.

— Что… это?

— Хронофаги.

Ладус медленно поднял взгляд. Скважина расширялась, превращалась в жерло, а затем упиралась в обсидиановое зеркало немыслимых размеров. Вокруг чёрной поверхности клубился белый пар. Они были внутри вулкана.

— Почему мы… не сгораем?

— Температуру регулирую я. Впрочем, как и всё остальное.

Циклоп встал рядом, выгнулся за перила и вдруг плюнул в самую бездну.

— Раз — и в Атлантиде шторм.

— По простым числам всегда шторм… — вспомнил Ладус.

— Да, нравятся простые числа.

Главила вытянул из-за пояса статокс, поднял и выпустил заряд вверх.

— Два — и в Атлантиде гроза.

— Так климакрат не сломался… Это — вы!

Доктор Лав бесстрастно смотрел на него и не двигался. Затем опустил руку. Другой снова зашуровал по поясу, вытянул что-то чёрное, начал закручивать на оружии… Ладус понял всё слишком поздно, когда синий сгусток витокса уже вспыхнул и полетел куда-то в бурлящую глубину.

— Три. И Атлантиде конец.

«Не-е-ет!»

— Нет.

Ладус не верил.

— Вы блефуете. Это не может быть правдой. Это трюк, да?

— Насколько я помню, хронофаг всё ещё на тебе, — Циклоп обернул к нему чёрный глаз, — а значит, врать мы не можем. Остров затопит в ближайшие сутки. Думаю, ещё до заката. Обратного пути нет.

Нет, не может быть, сейчас Ладус что-то придумает, сейчас что-то сообразит! Ваал он, в конце концов, или не Ваал?! Сейчас…

Внизу вспыхнуло, и из жёлто-синей бездны полился белый. Пустой белый цвет. Ударился в чёрное зеркало. И истаял. И снова, и снова: у света не было сил…

— Как я могу… спасти всех? — спросил Ваал. На меньшее он был не согласен.

— Останови время. Устрой взмиг.

— Как?

— Обрати себя и залей остров. Слейся с солнцем. Вернись к себе.

По лицу Ладуса тёк пот, но он его даже не смахивал. Он думал. Судорожно перебирал в уме всё, что помнил и знал. Все имеющиеся варианты, способы, ресурсы… И вдруг — вспышка! Выход, кажется, выход… Да, так и есть!

— Значит, вы хотите, чтобы я… остановил время?

— Да.

— И думаете, что я… удовлетворюсь этим… компромиссом?

Циклоп молчал и только буравил его чёрным провалом.

— Это же… типичная ложная дилемма. Риторическая ловушка. Либо погибнуть, либо устроить взмиг. Нет, не-ет, — протянул Ладус, — я слишком хорошо читал Аристотеля. Что, если я скажу вам, что знаю способ, как спасти Атлантиду?

Циклоп молчал.

Ладус злорадно усмехнулся и поднял руку, показывая растопыренные пальцы:

— А ведь на мне хронофаг, и я не вру.

— И что ты предлагаешь? — лицо главилы ничего не выражало.

Ладус мысленно потёр руки. Пришёл его черёд задавать условия:

— Вы останавливаете апокалипсис. Мы во всём открываемся атлантийцам, прекращаем междоусобицы, говорим правду. Культ Ваала можно сделать официальной религией, я не против. А вам, как спасителю Атлантиды, гарантируют неприкосновенность, занимайтесь дальше своими экспериментами или чем там ещё…

План прозвучал немного наивно, но его ещё можно доработать. В конце концов, всё можно обсудить, обо всём договориться. На то она и цивилизация!

— Вынужден отказать, — бесстрастно ответил Циклоп, сунул руку за пояс и вынул кольцо. А затем проник пальцем в провал и вогнал его внутрь. Всё это время он был без хронофага?!

— Что?..

— В глаза мне смотри.

Ладус моргнул, не успев подумать, — и чёрная дыра вонзилась в него. Тысячи ножей взрезали оболочку рассудка, вспороли сознание, проникли в коробку, в кору, в подкорку… Всё дальше, всё глубже, всё хлеще! Как огромная волна-Ваал-на, сносящая все барьеры… И только в самый последний момент, на дальнем рубеже, в углу, там, где ещё оставалась частичка того, кого когда-то звали «Ладус», оторвался осколок, заметался и что ни есть силы вскричал: «Юд! Внутренний го-о-о-о-о-ол…»

Чернота перевернулась, бултыхнулась, особилась — и залила всё.

— Ты. Зовершаешь. Захозяй.

— Знаю, — отзывается Юд.

— А теперь можешь обернуться. Жена ждёт.

Юд зглядывает назад.

Позади застывает Азтра.

Глава XXXI. Белый

— Здравствуй, — произносит Юд.

Азтра взмолчит.

Затем возьмёт его заруку. Знобит. Да взаболь ли?

— Взмиг вздан, ибозачем зпроваживаешь до маязвета, назнаешь, — злыбит злодей.

Зазноба загласится.

Злыдень зпаряется в заплесневине подземелий.

Черезекунду она взберёт его зашею. Нуи зачем?

Застылые узта. Безсмысзленно.

— Изыди, — отзтраняет Юд. — Знобь зтынет зазря. Зпроваживаешь.

Азтра задаляет. И затем безмала беззвучно зузучет:

«Ладус, вернись. Посмотри на меня и вспомни. Ну же…»

Безумнонь не взымает зледствий.

— Затыкаешься, — взыбит Юд. — Здвигаешь на маязвет.

Невзнакомка зрит. Знова залопотает:

«Он ушёл и не слышит. У нас совсем мало времени. Посмотри на меня. Вспомни».

— Закругляешься. Здаёшь.

«Хорошо, тогда я расскажу. Он думает, что я в тисках его воли, но рядом с тобой она словно развеивается… Не знаю, почему у тебя не так. Поэтому я должна всё тебе объяснить! И после… надеюсь, что ты поймёшь. Поймёшь, что надо делать».

Заноза в затылке. Но без — не взыщешь. Зьдьба не взойдёт.

— Взщай бызтро.

«С самого начала я знала, что ты обречён. „Кокон“, Гай, Циклоп… Ты стоял между тремя огнями, тремя чудовищами. У них всех разные цели, но средство одно — твоя гибель. Всё это время я изображала, подыгрывала им, чтобы в конце ты всё понял и спасся. И вот, мы здесь. Ты слышишь меня?»

Злит.

«Нет, не говори. Я вижу, это не ты. Давай я объясню подробней. Я — тройной агент. Я работала на „Кокон“, одновременно шпионила на Гая и при этом была тайной последовательницей Ваала: Циклоп обратил меня очень давно, объяснил… Но об этом позже. После твоего пробуждения все захотели воспользоваться этим в своих интересах. „Кокон“ сговорился с сенатом и замыслил переворот. Это они поручили мне соблазнить тебя, а если не получится — отравить… Мне пришлось сделать это, иначе бы они подстроили твою смерть другим способом. Но это ещё не всё…»

— Ты взжелала мне згинуть?!

«Нет же! Я подмешала в амброзию противоядие. Вино бы не убило ни меня, ни тебя. Я ведь шепнула тебе тогда: „спасись!“ Надеялась, что ты поймёшь намёк… А себя я отравила, потому что так приказал Циклоп. Он хотел, чтобы у тебя непременно возникло желание найти меня и спасти — любой ценой. Только так возможен взмиг: за счёт твоей жертвы. И он подводил тебя к ней. Ведь если Атлантиду затопит — я погибну. И спасти меня можно только остановив мгновение…»

— Дозужие змызлы.

«Но это правда. Но есть и третья сила — это Гай. Он пробудил тебя, потому что с твоей помощью надеется выйти из сингуляриса. Как только ты обретёшь себя, он обратит тебя в синий, а затем направит в себя — и выберется в изнанку».

— В изнанку?..

«Ты ещё не понял? Мы все, вся Атлантида, провалились в сингулярис. Тот-кого-прокляли-памятью, то есть Циклоп, приоткрыл мне завесу, показал… как выглядит то, что за временем. И это — изнанка. Я не могу объяснить… Но это что-то совершенно иное, немыслимое… И ты — это воспоминание о том, настоящем. Ты — Ваал, хозяин времени. И я жена твоя: Астра. Астарта».

Хозяин златого Золнца взгорается глазами.

«Да, ты помнишь меня. Ты всегда помнил. Это и есть обознак: воспоминания о той жизни. За изнанкой. Её невозможно себе представить. Но она и есть — настоящее. Вот только Циклоп не желает в неё возвращаться. Он хочет замереть навсегда здесь, в вечном сейчас».

Азтра взмахивает запястьем, показывая воздесь.

«Тем самым он думает победить смерть, которую так боится. Но если ненастоящее сделать вечным, оно не станет истинным. Оно останется ненастоящим. И ты так и не сможешь найти себя».

— Я зыскал. Знаю.

«Нет, ты ошибаешься. Это не ты. Ладус, услышь, вернись! Мы должны вспомнить — и вырваться, вместе! Этот мир нереален. Единственное, что мы можем сделать — это шагнуть за его пределы. Но этот шаг каждый должен совершить сам. Пока не стало слишком поздно…»

— «За»? Не взекаю, обзчём взыскаешь.

«Если ты совершишь взмиг, то застынешь в вечности, которая хуже самой смерти. Ты потеряешься в ней, растворишься, истратишь себя — и всё будет бессмысленно. Тебя деформировали, это не ты. Ладус, Ваал, муж — услышь меня!»

— Вези до маязвета.

Азтра размахивается и взаживает Юду затрещину.

«Очнись! Ты глух, ты не слышишь меня! Они все — используют тебя. Ты обрекаешь себя на ад вечности, безвременья, холодного, необъятного НИЧТО, в котором тебя уже не будет. Это — не шаг вперёд, а прыжок в бездну. Ты должен лететь в другую сторону. Дай руку — и я поведу тебя. Ну же!..»

Юд отверзает узта, но так и не взговаривает. Его глазы не зрят, он злушает, но не злышит. Ему взнужен маязвет, звет, золото взмига — а Азтра ему не вздалась.

Он взхватывает её за запястье.

— А ну, замолкни и повязуйся! Взди куда взнад.

Азтра вздёргивает взторону:

«Ты в его власти, он подчинил тебя себе! Если ты совершишь взмиг, то никогда не сможешь вернуться!»

— Мне не в зазор.

«Про изнанку почти никто не знает. Если бы ты только мог обернуться, если бы взял меня с собой…»

Юд зрит наскрозь — и не взгорает.

«Но ты не слышишь. Не можешь вспомнить. И шагаешь к бездне безвременья… Что я могу?..»

Азтра замирает на змиг. А затем пронзает взглядом в позледний раз:

«Что ж. Я пыталась. Кто-то из нас должен кого-то спасти. Если не ты, то я. Прощай, Ладус».

Азтра перезтупает через забор.

Бездна разпахивает зёв.

Она зашагивает, взмахивает, взмирает…

И безцветье заглощает её.

Зпираль белобезвременья взмучивается.

И выздыхает…

Юд зпроваживает Азтру взглядом. Изпарилась. Нуи зря.

— Взегда на гнозе…

Но вздруг — что-то изменяется!

Зширится.

РАЗТЁТ…

Белое, белое, белое!..

Из бездны взлетает и замирает в воздухе…

белый голубь.

Зердце зтучит.

Птица

зовёт.

Крылья

взмахивают.

Клюв

отверзается.

ВЗДОХ!

И Юда закручивает, заверчивает, заглощает всё глубже и глубже, в бессознание, в глубины и бездны, куда нет прохода и откуда нет выхода, где всё безмысленно и безвременно, и нет спасенья, и одно зря, и всё всегда никогда, ни-за-что, невозмо…

И серебристая волна белого счастья врывается в самую суть, сносит барьеры, свергает престолы, сворачивает горы, славит песней и гимном света то единственное, ради чего стоит страдать и искать — и в итоге найти: себя!

Ладус падает на колени.

Птица парит перед ним.

Он протягивает руку, но не смеет коснуться.

И тогда голубь начинает петь.

Но то не музыка, а стихия. Эйдос звука. Песнь чистого света, любви.

Он помнит эту мелодию…

Он уже слышал её…

Когда спал…

Или где-то там, до того, как проснулся.

Белые-белые облака, синее небо и — воздух, прозрачный, чистый, в котором ещё нет цветов — ни золотых, ни серебряных, ни других… Он сам — их средоточие и источник. И может стать любым, кем пожелает. Но пока что он — бесцветен и тих. И ему это не нужно. Потому что — достаточно. Потому что так обретают себя…

Музыка растворилась, слилась с воздухом, обратилась и — забылась. Её было невозможно повторить, невозможно вспомнить. Она ушла за изнанку.

Голубь опустился рядом и повёл крылом.

— Что ты хочешь, чтобы я?.. — прошептал Ладус.

Птица наклонила голову, начертила на земле круг, а потом несколько раз постучала клювом по ободку.

— Но как?..

Голубь молча смотрел на него и ждал.

Этот шаг каждый должен совершить сам.

Ладус указал взглядом в сторону белой бездны, но голубь помотал головой.

— А, я понимаю… Это — центр тора. Но как же найти изнанку?..

Птица и человек не отрываясь смотрели друг на друга.

А затем голубь взмахнул крылом — и снова оказался в воздухе. Описал круг. Задел Ладуса по щеке. И закружил к выходу.

Ладус с трудом поднялся. Тело повело в сторону, он опёрся о перила. Во внутренней пустоте плескалась полнота. Что-то бесконечно твёрдое, настоящее, основное. То, чего он раньше только касался, держал в руках — и снова терял. Но теперь оно было с ним, оно было в нём. Навсегда.

И Ладус пошёл за голубем.

Белая птица летела по чёрному коридору: по тесным проходам, по скальным прорубам, по вольным провалам, через ущелья, заулки, через беды и бездны, минуя изгибы, вертясь по наклонной и снова взбираясь, ступеньками, блоками, дроблёным курумником, промеж сталакти-сталагми-сталагнатов, пещерами, лазами, сетью паучьей, лабиринтом быка, загадкой завета, отгадкой просвета, в златом отраженьи, в бесцветье и сумраке, всё выше и выше, туда, где синеющей высью далёкого, полного, чистого света должно было жить ещё небо — воспоминанием о душе.

Ладус очнулся к реальности: он стоял в высоком подземном зале. Голубь опустился на огромный, мерцающий глухим серебром колокол, который, казалось, занимал собой всё пространство и — пока — оглушительно молчал. К полу спадала верёвка.

Оставалось приблизиться: неровные плиты, перекат камня, глубокая круглая тень. Сухое волокно каната, тугая раскачка из стороны в сторону — и наконец…

Удар — и звук, полный, густой, насыщенный всеми возможными красками, родился в самых недрах толстого металла, а затем стал медленно вытекать наружу. Воздух завибрировал, закрутился спиралью и заполнился гулом. Резонанс проходил через Ладуса, проникал его насквозь, наполняя и обволакивая.

И тут стены вокруг начали проступать.

Сперва обозначились выступы, мозаичные языки, неровности и провалы. Затем, когда серебряный гул дошёл и проник их, на стенах показались сотни маленьких прямоугольных брусков, вытесанных в скале, — и отразились синим. Каждая ступенька зажглась, замерцала, в то время как провалы остались серым, неживым камнем.

Ладус отступил в сторону, вышел из-под колокольной тени. И тут голубь вспорхнул, обернулся дугой, подлетел к скальному выступу и сел на невысокий столб, который весь переливался отражениями.

Ладус подошёл ближе: это была колонна, на которой висели начищенные до зеркального блеска щиты. Он снял один из них, вгляделся — зеркало отразило его лицо. Какой-то знакомый сюжет…

Голубь сложил крылья и не мигая смотрел на человека. Видимо, дальше надо было соображать самому. Но что именно от него требуется?

Ладус повесил щит на руку, отошёл от колонны. Перед ним была стена: синие кирпичики шли ровным рядом один над другим, через неравные промежутки тёмных пустот. Один вертикальный ряд, затем, чуть в стороне, другой — уже с отличным порядком, затем следующий, и так бессчётное количество раз.

А гул от колокола всё стоял в воздухе. Сконцентрированный, однотонный, словно из ракушки. Шум моря…

И вдруг в голове щёлкнуло, и Ладус понял, на что он смотрит.

Пророчества!

Волновес, ритм залетающих волн… Вот что означают ступеньки. Но можно ли их прочесть?

Он поднял щит, посмотрел на стену через отражение: нет, всё то же. Просто кирпичики. Как же эту Медузу поймать?

Ладус медленно двинулся вдоль светящейся мозаики. Какие-то ряды были совсем короткие — по три-четыре ступеньки, другие длиннее, но никакой из столбцов не выходил за десяток «волн». И ни один не повторялся.

Взгляд скользил по выступам, сознание осмысляло видимое. Если пророчества высекают в скалах, значит, это не деформация и не обман — иначе зачем ваальцам тратить силы на то, чтобы вырубать последовательность волн там, где, кроме них, это всё равно никто не увидит? Значит, волновес и правда несёт какую-то ценную информацию. Но как, от кого?..

Глаза обшаривали стены в поисках подсказки, в ожидании понимания. Ладус перебирал в уме всё, что слышал о пророчествах…

Один ряд, другой, третий, выступ, поворот, снова бесчисленные последовательности сине-серого шифра. Бесконечность, бессмыслица…

Ладус всё шёл вперёд и скользил взглядом по стенам.

И вдруг что-то чиркнуло на обочине разума. Чуть с запозданием, словно эхом. Какая-то искра, отблеск узнавания.

Он сделал несколько шагов назад. Где-то здесь. Один длинный растянутый ряд: нет, не кликает. Слева от него короткий, с брусками в кучу. Не понять. Вот! Следующий столбец. Знакомый рисунок. Как будто он его где-то видел, совсем недавно…

Ладус пересчитал кирпичи. А затем дотронулся до своего лба. Это были они, морщины! Семь линий, семь выступов в едином ритме. Это было пророчество… для него!

И сразу на ум выплыли слова, изречённые мрачным чернобородым оракулом: «…мы подбираем ключи, но иногда замочная скважина имеет форму чьей-то личности…»

Он и есть ключ! Осталось только повернуть его в замке…

Ладус оборотился к стене спиной, откинул со лба волосы и поднял перед собой щит. Ближе, ещё ближе, под нужным углом, вот так: в сферическом зеркале отразились морщины, а сзади — семь синих выступов. Почти, ещё чуть-чуть… Он сделал шаг вперёд, и ещё полшажочка, и ещё один приставной — и линии на лбу полностью совпали с ритмом волн, замерших в камне.

И зеркало вспыхнуло светом, звуком, словом. И взрезало значение речи, и стало чистым смыслом: огнём черченным, водой схваченным.

С⠀Е⠀М⠀Ь.⠀С⠀Л⠀О⠀В.⠀С⠀П⠀А⠀С⠀Е⠀Н⠀И⠀Я.

Ладус услышал, учуял, узрел и прочувствовал их — а затем понял. Это было пророчество. Но не то, которое он помнил. Точнее — оно, но прямее, стройнее, вернее. Словно грязное окно отворили и — прояснилось. То была истая суть.

И одновременно он понял, откуда приходили волны. Это было знание за пределами опыта. Оно шло с изнанки.

Вспорох крыльев — и к нему на плечо сел голубь.

Ладус опустил щит.

Теперь он знал, что надо делать.

Оставалось только выбраться, а затем… выбраться…

Гул умолкал, синие камни гасли. Белая птица поднялась в воздух и полетела к выходу. Ладус повесил щит на колонну и последовал за ней.

И снова бесконечные тёмные коридоры. Казалось, они проходят остров насквозь. Поворотами, изгибами, подъёмами и провалами — в похороненной под землёй тишине, забывшей о свете. Но Ладус помнил и нёс солнце — в себе. Ваал собирался вернуться.

Вот проход закрутился спиралью — всё выше, выше. Голубь скрылся за углом, но Ладус знал, что тот впереди. Последний виток, каменная арка, а за ней — чернота. И даже белой птицы не видно…

Ладус осторожно ступил внутрь.

И тут раздался хлопок.

На стенах вспыхнули неживые факелы.

Низкий каменный зал упирался в зеркало.

Перед зеркалом стоял Циклоп.

Недвижимый, бесстрастный, пустой.

Чёрная засасывающая воронка.

Зредоточие тьмы.

— Ты. Зде…

Белоснежная птица вылетела из-за спины бога, пронзила воздух подобно вспышке, расчертила пространство крыльями, а время — полётом: вз-з-з-з…миг! — и белый голубь взмыл в чёрную дыру. Закрутил, перебил, растворился — и ушёл насовсем.

Циклоп дёрнулся, изогнулся, нелепо вскинул руками. Секунду был совершенно недвижим, а затем деревянно закосился назад — и рухнул в зеркало. Поглотился им без остатка.

Вокруг стояла абсолютная тишина.

Мерцали факелы.

Ни белого, ни чёрного больше не было.

Остался один цвет. Его.

Ладус сделал несколько шагов.

Выхода нет.

Он подошёл к зеркалу и протянул руку.

Глава XXXII. Синий

Вш-шух.

Голова вынырнула по ту сторону. Осмотрелась.

Какой-то чулан. Утварь, мешки, полутемень. И ни следа Доктора…

Кажется, они с голубем взаимно… аннигилировались.

Ладус опёрся о раму и перешагнул в другое пространство.

Пыльно, душно.

Он раздвинул мешки, разглядел выход: из-под дверной щели пробивался живой, ясный свет. Значит, уже утро. Сколько же он пробыл в подземелье?

Он подобрался к проёму и толкнул створку. Не заперто. Уже хорошо.

Дверь раскрылась. Впереди была нескончаемая анфилада комнат, которую заливал мягкий солнечный свет, падающий справа из окон. И ни звука. Ни шороха.

Ладус робко вышел из чулана, огляделся. И наконец узнал дом: покои гетеры. До этого он бывал здесь только вечером…

Он медленно пошёл вперёд.

Сердце стучало.

Пустые стулья, кресла, кушетки. Казалось, вот сейчас, в следующей комнате, полулёжа в триклинии, его встретит Астра с бокалом в руке…

Но нет. Одни тени. Одна пыль, кружащаяся в застывшем воздухе. А умирают ли боги?

Спокойный солнечный свет ковром расстилался под ногами.

Людей в домусе не было.

По мраморной лестнице Ладус сошёл в прихожую. Но и здесь — лишь пустота, да молчащие зеркальные отражения.

Ах да, в Атлантиде же междоусобица. Может, все сбежались на баррикады?

Ладус даже усмехнулся, что когда-то его это волновало: жрецы, сенаторы, спецагенты… Что они могут сделать ему, богу?

Ваал миновал портик и вышел на улицу.

Свежий, плотный воздух: после грозы. Но небо — почти чистое. Только редкие невесомые облака несутся над головой. И низкое солнце ещё прячется где-то за крышами.

Синее небо. Как же без тебя серо.

Не хотелось ни о чём думать: ни о своей судьбе, ни о судьбе Атлантиды, — а только смотреть и смотреть на небо.

А вокруг — та же тишина.

Ни людей, ни паланкинов.

Ну не вымерли же они все, пока он бродил по катакомбам?..

Он вышел на середину брусчатой дороги, огляделся. За домами, там, где должен был находиться храм Посейдона, поднимался огромный столб дыма. Древнейшее здание Атлантиды сгорело дотла. Ладус прикрыл ладонью глаза: свитки! Сколько потерянных знаний… Он так и не успел всё прочитать, и это было мучительно больно.

Хотя что там свитки — люди! Сколько их погибло и, быть может, погибает прямо сейчас.

Ладусу стало нестерпимо стыдно, и он быстрым шагом двинулся по улице. Воспоминания о ваальских подземельях все смешались в один путаный ком, и никак не получалось собрать мысли в кучу, расставить приоритеты… Лишь Семь Слов пророчества горели в уме ярким пламенем: конечная цель была ясна. И даже способ её достижения — понятен. Вот только — где все?..

Он завернул за угол. Развилка. Либо к храму, либо к дому, в госпиций.

Ладус подумал — и устремился к вилле Терпандра. Если у храма ещё идёт перестрелка, то ему, безоружному, там делать нечего. А на вилле могут дожидаться союзники. Если в Атлантиде вообще остались люди!

Он ускорил шаг. Что-то здесь было не так. Эти места обычно бурлили народом. Он миновал одну улицу, другую… И вдруг услышал плеск.

Волны тихонечко накатывали на стены домов. Ещё совсем мелкие, игривые, ребяческие. Но если они уже здесь, то что же там, ниже?..

Ладус подбежал к повороту и посмотрел за угол. Длинная дорога должна была уходить вниз, к морю. Но дороги не было. Одна вода — и отнюдь не игривая.

Чем дальше, тем бурнее становились волны. Они уже снесли дамбу и затопили все прибрежные здания. А теперь подступали к центру.

И только сейчас он наконец вспомнил — Циклоп же выстрелил в сердце острова! Вот он — обещанный апокалипсис. Но у Ладуса же был какой-то способ, как всех спасти…

Он сорвался и побежал.

До виллы было ещё с четверть часа пути, но она стояла на возвышении, а значит, есть немного времени, пока до неё доберётся вода.

Он бежал, а в голове вертелись обрывки фраз…

«…затопит в ближайшие сутки».

«Этот мир нереален…»

«Обратного пути нет…»

Мысль заработала в бешеном темпе.

Внутренний голос ушёл навсегда — оставалось надеяться только на себя.

Если спасти Атлантиду вообще возможно, то лишь одним-единственным способом.

Но если она нереальна, то… зачем?

Но нет, он не может быть в этом уверенным, это лишь одна из версий, слышанная в полубезумии от… женщины, которую он любил. Она не могла врать.

Но Док, Каллистрат… Они-то были реальны! И он не мог вот так просто их бросить! Не мог уйти за изнанку, оставив их погибать, захлёбываться в волнах. Нет, это невозможно…

Ладус вбежал в арку. Запетлял по садовой дорожке. Влетел в госпиций. И везде — пусто. Может, уже и спасать некого?..

Он нёсся по анфиладе комнат. Дверь кабинета. Ну же, Каллистрат, Док, вы же должны понимать, должны ждать где-то здесь!..

Никого.

Стерильный порядок.

Стол, аккуратно сложенные пергаменты, забытое слуховое зеркальце.

Рядом — закрытый сундук. Слава богу!

Ладус кинулся к нему, сдёрнул с пояса ключ, повернул, распахнул крышку. Летограмма! Цела-невредима. Хоть и неразгадана. Пока.

И Ладус запустил мыслительную работу, разделил себя на две части: загнал задачу на самый глубинный уровень разума, а поверхности оставил решать сиюминутное.

Поверхность взяла летограмму в руку, он снова вскочил и повернулся к столу. Схватил зеркальце. Аккуратно-аккуратно — главное, чтобы не разбилось, — постучал пальцем по стеклу: давай, Каллистрат, давай!

Несколько вечных секунд ничего не происходило. И тут изображение мигнуло, расплылось и:

— Ладус, Ладус, это ты?!

— Каллистрат!.. — голос сорвался. — Я…

— Слава богу, ты жив! Где ты?

— На вилле… А где?..

— Нет времени! Будь на входе. За тобой придёт паланкин.

— А что с?..

— И главное — не забудь летограмму!

Зеркало погасло. И Ладус закончил на выдохе: «…Доком». Но, видимо, собака всё-таки была там, с ними. Где бы они ни были.

Он повесил зеркало на пояс и с летограммой в руке побежал обратно по коридору. Справа мелькнул балкон. Он решил выглянуть на секунду.

Небо совсем расчистилось, солнце шло к зениту — приближался полдень. Но ветер, казалось, только усиливался. Синие воды захлёстывали остров, но до виллы пока ещё не добрались. Совсем далеко, на горизонте, что-то чернело. Он закрылся рукой от солнца, прищурился. Длинная процессия кораблей уплывала прочь от потопа…

Ни времени, ни ресурсов выносить суждения не было, поэтому Ладус просто принял это как факт. И побежал снова. Но что, если там Каллистрат?.. Ладно, придёт паланкин — узнаем.

Через пару минут он уже переминался у входа на виллу и считал удары колотящегося сердца. И наконец, на счёте сто семьдесят три из-за угла вырулил паланкин и чуть ли не со свистом подлетел к нему. На облучке стояли бравые ребята в красных хитонах. Из окна высовывался главный преторианец.

— Префект претория в связи с чрезвычайными обстоятельствами прибыл!

Дверца распахнулась. Ладус вскочил внутрь, рухнул на сиденье напротив, и паланкин тут же лихо крутанулся и полетел в обратную сторону.

— Докладывай обстановку, — скомандовал верховный вообще-то ещё жрец.

— Есть! — Префект выгнул спину в струну и зачастил как по писаному: — Как храм подожгли, дали бой на площади. Многих положили, многие полегли, но рубеж удалось удержать («Какой рубеж? Ладно…»). Как рассвело, пронёсся слух о потопе. Враг заперся в обороне, а потом стал стремительно отступать. Мы преследовали до самого порта, но сил оставалось совсем мало, а они брали количеством. К кораблям было не подступиться. Они заняли все и уплыли.

— Кто?

— Комитетчики, сенаторы, патриции, со всей челядью — кто успел погрузиться. Наших и жрецов отстреливали ещё на подходах. Не смогли помешать.

— Ладно, что дальше?

Префект всё так же был прям, как копьё, и только слегка раскачивался на поворотах.

— Жрецы предложили идею. Всё население подняли по громогласу. Сказали идти в рощу, рубить плоты. На холмах высоко, вода, может, и не дойдёт. Там сейчас все.

— В Роще Памяти?

— Да, там рядом и лес есть, на холмах. Наши все рубят, щепки летят.

Ладус кивнул. На плотах они, конечно, долго не продержатся. Но хоть какой-никакой шанс, пока он не придумает способ…

Доложившись, префект замолчал. Ваал тоже был не расположен к беседе. Один паланкин визжал и присвистывал, выжимая максимальную скорость.

На сиденье лежал чёрный тубус.

Четыре заветные буквы… Как их найти? Забавная числовая последовательность: шесть атлантов — четыре буквы — две летограммы: настоящая и подделка… И все идут парами… Док и Каллистрат, Астра и голубь, Циклоп и Гай… Ритм вселенной… Какие ещё пары?..

— Приехали.

Ладус так глубоко ушёл в собственные мысли, что вздрогнул. Паланкин с толчком сел на землю. Префект распахнул дверцу, и Ладус вышел наружу.

И ещё ничего не успел понять, увидеть, как на него накинулось одно большое пушистое счастье. Он покачнулся, чуть не упал, а потом обхватил пса руками и уткнулся головой в чёрно-белую шерсть.

— Если что, я не морду тебе лизать кинулся, а хотел осуждающе повалить в наказание за то, что нас бросил!

— Историки всё равно опишут эту сцену в сентиментальном ключе.

— Если таковые вообще останутся.

— Об этом мы сейчас и заботимся.

— Ого, какая работа! Вижу, вижу…

Ладус оторвался от собаки, Док сбросил лапы с его плеч и, высунув язык, встал рядом. Тут же ждал Каллистрат.

Обнялись.

Жрец глубоко заглянул Ладусу в глаза, потом посмотрел на летограмму в его руках, улыбнулся.

— Ты всё сделал правильно, Ладус. Другого от тебя мы и не ждали.

Ни вопросов, ни осуждения. Одна поддержка. Вот он каков, настоящий друг!

— Спасибо. Спасибо тебе.

Они ещё секунду смотрели друг на друга, а потом Каллистрат повернулся и обвёл рукой рощу. Вернее, то, что от неё осталось. Вертикально стояли только каменные столбы. А все деревья лежали на земле. Тут и там стучали топоры, сновали люди, тащили брёвна, связывали их…

— Полагаю, тебя уже ввели в курс дела. Ты видишь, что происходит. Но это — паллиатив. Скажи, — он придвинулся вплотную, — ты уже понял, как разгадать летограмму?

Ладус сглотнул.

— Почти. Я в процессе.

— Возможно, это наш единственный шанс.

— Я понимаю. Я думаю, думаю! — Ладус запустил руки в волосы. — Но мне надо… Мне кое-что надо…

— Что?

— Мне надо на маяк.

Ладус сам не понял, как вырвались эти слова. Ведь маяк нужен был ему совсем для другого… Но почему-то казалось, что все дорожки, все нити ведут именно туда.

— Это недалеко. Можем устроить.

— А ещё… Мне нужен обращённый синий цвет. Скажи, это возможно?

Каллистрат странно посмотрел на него. А потом медленно кивнул:

— Хорошо. У меня есть витокс. Один заряд, правда. Но и этого хватит.

И снова ни одного вопроса. Идеальный товарищ.

— Тогда — едем?

Жрец кивнул и щёлкнул пальцами. Перед ним тут же вырос краснотуничник. Спустя мгновение они уже сидели в паланкине: Ладус, рядом четвероногий пушистый друг, напротив — верный двуногий друг. Сзади непонятно зачем увязался ещё один паланкин — с охраной. Каллистрат пытался протестовать, но префект был непреклонен: безопасность верховного являлась его прямой обязанностью. Солдафона не переубедишь даже на фоне апокалипсиса.

— Как вы выбрались? — спросил Ладус, а внутри всё продолжал двигать мыслительные пласты.

— Мы вышли через подземный ход в соседнее здание. А там дворами подальше от огня: в темноте нас никто не заметил. Затем уже присоединились к преторианцам, когда они начали наступать.

Ладус ждал, что вот сейчас последует вопрос, где же был он, но Каллистрат, видимо, решил выдерживать дипломатическую линию до конца.

— Но не всем суждено было выбраться, — продолжил жрец. — Бурдук погиб — упал в обморок, задохнулся. А как бы нам пригодились его знания о море…

— А Гай?

— Не объявлялся.

Ладус замолчал. Что-то тут не увязывалось. Каллистрат считал Гая главилой, а кроме того утверждал, что тот пытался его деформировать. Или это Доктор Лав внушил ему, чтобы он так думал?

— Откуда ты знаешь Циклопа?

Ни один мускул на лице жреца не дрогнул, но воздух словно сгустился.

— Он научил меня времени.

— Как?

— Я получал у него специализацию, — ответил Каллистрат совершенно бесстрастно, точь-в-точь как Циклоп.

— У… доктора?..

— Да, его методы лечения могут показаться… сомнительными. Но действенными.

Глубинный пласт мысли на секунду даже оторвался от калькуляции, настолько абсурдным было то, что Ладус услышал. Видимо, жреца очень сильно обманули или загипнотизировали — иначе бы он так не говорил.

— Я знаю, кто он, — сказал Ваал. — Это — главила, создатель хронофагов и один из самых страшных людей на земле. И его больше нет. Он уничтожен.

Каллистрат не отводил взгляда и слушал с неподвижным лицом. Потом кивнул. Но так ничего и не сказал.

Ладус подождал ещё немного, а затем принялся массировать веки.

— Ты всё это время знал, кто я такой, так ведь?

— Ну… А можем ли мы действительно знать, кто мы есть на самом…

— Понятно, опять софистика. Единственное, что мне неясно: если Астарта — моя жена, то кто тогда ты? У Ваала есть боги-спутники? Вроде как нимфы у Артемиды?

— Согласен только на роль Цербера у Аида.

— И снова пары… Я и Юд… Я и Док…

— И только солнце всегда одно.

— Как ты сказал?!

Ладус распахнул веки и уставился в янтарные глаза пса. Тектонические мыслительные процессы стали медленно подниматься к поверхности…

— Приплыли, — подал голос жрец.

Паланкин опустился на землю.

Ладус, ничего не видя, сжал летограмму и вывалился на свет.

Одинокое солнце палило. Ветер трепал волосы. Море грохотало где-то уже совсем рядом.

— Префект претория…

— Свободен! — сказал Каллистрат и нетерпеливо махнул преторианцам. — Лишние руки нужны там, а не здесь. Возвращайтесь.

Префект бросил вопросительный взгляд на верховного, и Ладус коротко кивнул. Тот как-то нехотя щёлкнул сандалиями и вытянулся струной.

— И возницу нашего заберите, назад я поведу сам, — бросил напоследок Каллистрат, повернулся и зашагал по тропинке, ведущей к башне.

Ладус, летограмма и Док пошли следом.

Белый маяк возвышался и рос: словно прямая ось, на которую предстояло нанизать синее небо.

Но Ладус глядел в себя: внутри вздымались и пенились магматические потоки — и вот-вот уже готовы были вырваться, догадка была совсем рядом…

Каллистрат отворил ключом дверь и стал быстро подниматься по винтовой лестнице. За ним ногтями по лакированной древесине зацокал Док. Ладус, так и не затворив дверь, пошёл последним.

Первая ступенька, вторая…

Первая-вторая, первая-вторая.

И у каждого пара…

Раз-два, раз-два — день-ночь, прилив-отлив — потоп!

А ведь они нагоняли приливы механизмами…

Тёмная-тёмная ночь и светлый-светлый день, но ведь так не бывает…

Одна ступенька — другая ступенька, и они связаны! А если одна есть, но другой нет, то…

Ладус взбирался по лестнице всё выше и выше.

Она должна быть!

И вкус эликсира в больничной палате…

И камень жаровни…

И цитата из пьесы, из Сапфо…

И звёздная карта Птомелея…

Но её нет!

Ещё ступенька, ещё…

А что же пел Док?!

Не вспомнить, но…

А что же играла Астра, кому молилась она?..

Луч сквозь неплотные занавески… Но не от солнца!

Ваал приближался к вершине.

Так вот, что сделали атланты…

Они спрятали её!

Ну конечно!

Ведь это он — солнце, их бог…

А если Атлантиду надо спасти от неминуемого конца, то следует перевернуть карту, ведь на другой стороне медали… ну конечно… на монете солнце и не солнце… Их пара!

Неважно, в сингулярисе или нет, главное — спасение есть!

И оно — в летограмме!

Как просто…

Ладус вышел на верхнюю площадку.

Синий цвет неба и моря хлынул в него, но он уже был полон.

— Сейчас, сейчас, — шептали его губы.

— Кажется, ты хотел обращённый синий? — подал голос Каллистрат, стоящий в центре, у фонаря.

— А? — Ладус словно не слышал. — Сейчас, сейчас…

В ладонь ткнулся мокрый нос пса.

Ослепительное солнце заливало Атлантиду вечным светом. И больше на небе никого не было.

Он поднял летограмму перед собой. Два круглых конца — один больше, другой меньше. Пара. Пора.

— Стилос… — прошептал Ваал.

Затем снял с пояса ключ.

И острым концом выцарапал четыре буквы в четырёх круглых кратерах.

Ничего не произошло.

— Отгадал? Отлично.

Каллистрат поднял витокс и выстрелил в Дока.

Глава XXXIII. Серебряный

Синий сгусток ушёл в чёрно-белую шерсть.

Док замер на секунду — и плавно опустился на бок, передёрнулся — и застыл.

Каллистрат скрутил насадку, бросил на пол. Статокс упёрся в Ладуса.

Проклятый треугольник: бесстрастное лицо жреца — дуло оружия — мёртвый пёс… Взгляд оцепенел, время остановилось…

Каллистрат сделал шаг, поднял свободную руку и вырвал тубус у Ладуса. Снова чуть отступил. Не сводя статокса бросил взор на выцарапанные буквы.

— Ах да, «луна». Можно было догадаться…

Их глаза снова скрестились, но Ладус не выдержал, упал взглядом и уставился на лежащего Дока. Он не двигался, веки его были прикрыты. Это было взаправду: его убили.

— Нет, нет, нет… — услышал Ладус себя.

Он зажмурился на мгновение и прокричал в ментальную темноту имя пса.

Пустота.

И снова молчание.

И снова!

— Зачем? — прошептал он.

Тишина, шумящие волны…

— Зачем ты это сделал?! — крикнул он и вперил взор в Каллистрата.

— Чтобы тебе некого было спасать, — спокойно ответил тот.

— Что?..

Жрец отступил ещё на шаг, но продолжал держать Ладуса на мушке.

— Полагаю, комедию можно заканчивать. Пса пришлось пристрелить, чтобы ты не устраивал взмиг. Мало ли. Да и вообще он клыкастый. Нервировал.

Он выпустил тубус из рук — тот покатился по полу — и снял с пояса ключ. Затем засунул его в какую-то невидимую скважину на лампе и начал поворачивать.

— А вот что делать с тобой, я ещё не решил. Впрочем, это мы прямо сейчас и узнаем.

Он откинул прозрачную крышку и сунул туда руку. И через миг держал летограмму.

— Вот и оригинал, — усмехнулся предатель. — А ты думал…

— Так это ты…

— Я, я, кто же ещё…

— …дал выкрасть оригинал, а потом подставил Терпандра…

Оскал на лице жреца стал шире.

— Никто всё равно не поверил, что этот дурень — главила. Только зря суетился.

— А потом так же подставил Гая…

— А вот тут уже вышло половчее.

Каллистрат продолжал держать Ладуса на прицеле, а сам с летограммой в руке двигался от фонаря к противоположному краю.

Но Ладус всё ещё не верил…

— Нет, не может быть! — вскричал он. — Каллистрат! Тебя, наверное, деформировали! Очнись, вспомни, кто ты?!

Жрец улыбнулся по-лисьи:

— Хронолог.

Вспышки понимания накатывали на разум как волны.

— Так он и тебе приоткрыл?..

— Вылечил от иллюзий, ага. На то и Доктор.

Каллистрат подошёл к бортику и опустил летограмму на камень. Но ни секунды не сводил с Ладуса взгляд.

— Когда понимаешь, что ты — лишь бледная тень, застрявшая в сингулярисе, у тебя остаётся только одно желание — выбраться из него.

— И ты использовал всех, чтобы…

— Именно. Именно для этого.

Жрец снова зашуровал по поясу — на пол упало слуховое зеркальце, но не разбилось. Наконец он вытащил другой ключ — с острой резьбой, встал к Ладусу вполоборота и принялся процарапывать буквы, одним глазком всё время посматривая в его сторону. Дуло статокса было направлено прямо ему в лицо.

— Что ж, изнанка, сейчас мы узнаем, как в тебя уходят… Как же я долго этого ждал…

Ключ зазвенел по полу. Тубус распался на две половинки. Внутри лежал свиток.

Каллистрат взял его, снова встал к Ладусу анфас, опёрся о стенку, развернул свиток в воздухе и начал читать прямо так, не сводя статокс и не упуская Ваала из виду.

Секунды шли, сливались в минуты. Волны шумели. Кажется, вода начала захлёстывать башню: редкие брызги уже долетали до вершины.

Ладус всё ещё не мог двигаться, тело словно оцепенело, но мысли внутри головы ревели и неслись бурным потоком. Надо было только дождаться, высчитать момент…

А Каллистрат всё читал.

Он не знает про хронофаг…

Сосредоточенное лицо.

Подбежать, столкнуть, снять кольцо — и на Дока…

Но вот на лбу стали проступать морщины.

Но слишком далеко… А если…

— Да что это?.. — пробормотал жрец.

— Ты думал, что это инструкция, как выбраться в изнанку…

Брови поползли вниз, сгустились…

— Но ты ошибся.

Глаза заблестели…

— Потому что только я знаю, как это сделать. И никто другой.

Каллистрат выпрямился рывком.

А затем упёр взгляд в Ладуса и начал медленно наступать.

Отлично…

— Атлантиду ты уже не спасёшь, — прошипел он. — Обращённого синего нет…

— И снова ты всё перепутал. — Голос Ваала был твёрд, как застывшая магма. — Цвет нужен мне и только мне. А не для спасения острова. — Он сделал шаг назад, упёрся в стенку. — А теперь ни тебе, ни мне, ни кому угодно ещё в изнанку не выбраться.

Каллистрат переступил через тело пса. Ладус медленно отодвигался от него вдоль стенки. Надо только дождаться, пока тот подойдёт к краю…

— Ага, значит, для ухода в изнанку нужен обращённый синий. — Каллистрат прищурился. — А ещё ты очень хотел оказаться на маяке…

Ладус не отрываясь смотрел в глаза предателя. Статокс целился прямо в него. Ещё пару шагов и можно…

— Что ж, раз здесь об этом ничего нет, — жрец махнул летограммой, которую всё ещё сжимал в руке, — то это означает, что ты узнал истинное пророчество… А оно должно быть очень простым… Семь слов, если не ошибаюсь?..

Ладус даже не моргнул. Замер на месте. Вот сейчас, сейчас…

— Ага, кажется, я понял… Додумать несложно… Только кое-чего ты всё-таки не учёл: обращённый синий я могу получить и так — из тебя!

Каллистрат сделал шаг к стенке и выстрелил из статокса. Ещё, ещё и ещё!

Ладус поглотил синие лучи и бросился на жреца руками вперёд.

И тут другой синий луч вынырнул откуда-то сбоку и врезался в тело Каллистрата.

Тот дёрнулся, изогнулся, всплеснул руками — статокс и свиток полетели на пол…

И в этот момент Ладус опрокинулся на него всем своим весом и толкнул вперёд.

Жрец выгнулся через бортик, безвольно перевернулся и стал падать — медленно, медленно, — в самую воду.

Всплеск — и его поглотила пучина.

— Префект претория… прибыл.

Ладус резко развернулся.

Из лестничного проёма по грудь высовывался мужчина в красной позолоченной тунике и белом плаще. В вытянутой руке он держал витокс.

— Отослал ребят, а сам решил вернуться. Пусть и в нарушение приказа. Но не всегда же их надо слушаться…

Он пожал плечами, убрал витокс за пояс и легко взобрался наверх. Обвёл взглядом площадку: тело пса, разбросанные ключи, тубусы, статоксы, свиток…

— А чего это вы здесь делаете, а?

Ладус сорвался и кинулся к Доку. Стянул кольцо, насадил на ухо. Пёс был ещё тёплый…

Зажмурился: давай, давай, просыпайся!

Ничего.

Может быть, летограмма?..

Он схватил развёрнутый свиток, впился в него глазами: пусто. При контакте с воздухом чернила растворяются… Прошло слишком много времени.

Всё кончено.

Он упал в камень лбом…

Безнадёжно: его друг мёртв. Другой его друг, который, оказывается, никогда другом не был, — мёртв. Его любовь пожертвовала собой ради него и, возможно, тоже мертва.

— Все мертвы!.. — проскрежетал Ваал в пол.

Ему на плечо опустилась рука.

— Но мы же живы. И, возможно, кто-то в Атлантиде ещё тоже. И их пока можно спасти…

Ладус не реагировал. Да, префект, спас ему жизнь. Но что он понимает, что он вообще может знать…

— Я не знаю, как вы, атланты, это делаете, но, может, самое время обратиться к Посейдону?

Господи, какой идиот…

И вдруг!..

Ладус дёрнулся, поднял голову, обернулся.

Затем вскочил, запустил руки в волосы.

Мысль заработала как сумасшедшая.

— А Каллистрат у меня уже давно под подозрением, — продолжал как ни в чём не бывало префект. — С самого первого нападения. Троих уложил, а в четвёртого промахнулся? Не верю.

Одно воспоминание не давало ему покоя…

— Я уж не знаю, кто там из них главный — он или Гай.

Откуда взялись те тучи, которые он видел, когда его избрали верховным?..

— Но вы для нас всегда были главной надеждой, для всех наших ребят.

Это не был Циклоп, это были его собственные мысли, ведь он только что прочитал об этом в пьесе!..

— Атлант, первый среди равных, кому ещё спасти Атлантиду, если не вам?

И если этот мир нереален, а он как минимум бог, сошедший с изнанки, то это означает…

— Действуйте, понтифик, спасайте.

…что он может конструировать его сам. Он хозяин этого неба!

Бледный полукруг показался над горизонтом.

Сначала едва-едва, а там всё больше и больше…

И выше!

Луна всходила над морем и рассекала небо горящим серебряным шаром.

Море загрохотало пуще.

Солнце притихло.

Луна приближалась — медленно, неотвратимо…

Вот серебро коснулось золота, зашипело, расплавилось…

Вот вошло в него, словно в кипящее масло. Лава пошла пузырями.

Вот по морю, по скалам побежала густая тень.

И наконец — дошла до конца.

Луна затмила солнце.

На мир снизошёл мрак.

С лица бога катился пот.

— Ну ничего себе, цезарь, вы умеете…

Префект стоял рядом с раскрытым ртом.

Ладус, казалось, выжал себя насквозь, истратил все мыслимые и немыслимые ресурсы, пожертвовал всем собой — и у него получилось! Но что же дальше?..

Море не успокаивалось.

Луна — уже не серебряная, а чёрная — висела ровно в центре золотого кольца. Как огромная чёрная дыра. Око циклопа…

И тут Ладус понял: этого недостаточно!

Ему надо полететь туда самому…

Вонзиться в эту дыру, как голубь — в провал.

— Синий!.. — прохрипел он. — Обращённый синий…

Префект обернулся к нему.

— Вам нужен витокс? Но я свой уже разрядил… А этот? — Он поднял с пола статокс, насадку, понюхал, потряс. — Тоже разряжен.

— Как… получить?..

— Как умер пёс? — спросил префект.

— Убит витоксом.

— Тогда не получится…

Ладус взвыл, схватился за волосы.

— Но как же выбраться, как спасти?!..

Префект задумчиво повертел в руках статокс. Затем вынул из-за пояса свой, открутил насадку.

— Впрочем, есть ещё способ… Обращённый синий получают, когда просвечивают мёртвых — для того и обряд. Но когда кого-то им и убили, то получить его, понятно, уже нельзя. А вот если умереть другим способом, то можно… Ну, для спасения Атлантиды — не жалко! — Префект улыбнулся и мотнул головой: — Приказ получен.

В мгновение ока он вскинул обе руки со статоксами к вискам и одновременно с двух сторон выстрелил себе в голову.

На секунду его тело высветилось синим сиянием, взорвалось изнутри запредельным световым сгустком — и тут же погасло. Он пошатнулся — и рухнул на спину.

Всё произошло в долю секунды, Ладус даже не успел пошевелиться, даже крикнуть, раскрыть рот.

Наконец он смог сдвинуть себя с места и подошёл к бездвижному телу.

В белом плаще, в кровавом хитоне префект лежал на спине и был мёртв.

«И почему я всю дорогу называл их „краснотуничниками“…» — пронеслось в голове.

Ладус присел возле тела преторианца. Взял из безвольной ладони статокс. Прикрутил насадку от витокса. Медлить было нельзя.

Обращённый синий получают из последнего вздоха умирающего, когда просвечивают его синим… Но откуда взять синий цвет? Из статокса? Но им же не просвечивают! Думай!

Ладус встал, отбежал к противоположной стене, снова присел и зашарил по полу. Темнота была не кромешная, но тягучая и густая. Где же оно?.. Вот!

Ладус вскочил, подлетел обратно к префекту и поднёс к его рту круглое слуховое зеркальце. А затем аккуратно постучал пальцем по его близнецу, которое висело на поясе. Из зеркальной поверхности начал вытекать синий цвет.

Ладус проник им префекта, собрал его вздох — суть — жизнь — в единый пучок, а затем приставил к зеркалу витокс — и обратил в него всё то, что сконденсировалось внутри.

Оружие тяжелело. И в конце концов наполнилось до краёв.

Ладус выключил зеркало.

И закрыл префекту глаза.

А ведь он так и не узнал его имени!..

И тут высокая волна врезалась в башню и залила брызгами пол.

Ладус вскочил, подбежал к краю: море поднималось стремительно. Оно уже затопило пол маяка. Времени совсем не осталось.

Он оттолкнулся руками от стенки и бросился к фонарю. Зашарил по лампе: Каллистрат так и не закрыл крышку. Где-то здесь должен быть рычаг, включатель, что угодно, иначе как?..

Но ничего не было.

Или свет включали откуда-то по-иному, но как?!

Ладус взревел от отчаяния. Волны залетали на площадку уже через две, а то и через одну. Сандалии шлёпали по воде.

А что, если?.. Сжульничать! Это же Атлантида: здесь достаточно просто подумать…

Он подскочил к телу пса и сорвал у него с уха кольцо. Затем обернулся и положил его в центр фонаря. Закрыл крышку. Взял второй статокс из ладони префекта. Прицелился. И выстрелил в сердце лампы.

Синий луч пронзил прозрачные стенки, запутался в них, затерялся в углах, отражениях — и поглотился хронофагом без остатка.

Ладус выпалил ещё, ещё и ещё.

Затем бросил статокс, свинтил насадку с другого — и дал ещё три выстрела.

И на седьмой раз фонарь вдруг заискрил, вспыхнул и — зажёгся.

Яркий огненный свет немыслимого цвета высветил сумрак. Взорвался тысячами осколков и наполнил мир смыслом, идеей. Эйдос атлантов стал проникать Атлантиду.

Ладус собрал витокс и подошёл к краю площадки. Свет маяка проникал и его — насквозь.

Он взглянул на небо, на луну...

Поднял оружие.

И выстрелил себе в грудь.

ЭЙДОС АТЛАНТОВ, ПРОНЗЁННЫЙ ОБРАЩЁННЫМ СИНИМ — ПУТЬ СПАСЕНИЯ

И тело его упало.

Но сам — нет.

Ибо он — свет.

Свет оборачивается и смотрит на три тела, заливаемые водой.

И понимает, что смерти нет.

Ведь все умершие продолжают жить — в свете.

Свет поворачивается и прыгает с маяка.

И летит себе, летит над волнами.

Хорошо, быстро…

Времени нет, есть только движение.

Как просто.

И он улетает так далеко-далеко в море. В бесконечную синь.

И вдруг видит корабли.

Много-много кораблей, целый журавлиный выводок. Но это лишь их остатки. Все плавают килем кверху: волны перевернули, разбили их в щепки.

Свет разворачивается и скользит назад к острову.

Взмывает высоко-высоко, к краю неба, оборачивается — и видит маленький затерянный в океане клочок земли. И тот уже — почти под водой.

Он пикирует с высоты в самый центр — в жерло вулкана. Пролетает его насквозь. Пронзает все подземные ходы-выходы, все пропасти и провалы — но они пусты. Их затопила вода.

Свет вырывается наружу и проносится по холмам, по лесам, по взгорьям. И везде — пусто. Одна вода, вода кругом и всюду.

Кажется, в Атлантиде никого не осталось. И кому же тогда объяснить, что смерти нет?

Он летит в центр. Парит над затопленными зданиями. Ныряет в воду и видит белые храмы, арки, колонны, дворцы…

И все они под водой. И все совершенно безлюдны.

Свет снова выныривает наружу и ищет, ищет че-ло-ве-ка.

Но никого не находит.

И тогда он смотрит на Атлантиду в последний раз.

Пронзает её всю единым взмигом.

И вдруг видит над водой статую.

Она едва возвышается над волнами. Волосы падают на плечи, одна рука поднята к груди, пальцы держат голубку. На губах статуи — застывшая отстранённая улыбка. А на лице — то ли женском, то ли мужском: общем, человеческом, — выражение абсолютного, вечного спокойствия. Счастья.

И он видит в её огромных глазах то же, что знает сам: смерти нет.

И тогда свет понимает, что всё и уже — сделано. Потому что на самом деле нет, не было и не будет. Потому что всё — это ничто. А ничто — всё. И никак. И другими тоже — не объяснишь. Ибозачем жить.

Свет оборачивается к небу, солнцу, луне.

И устремляется вперёд.

Воздух свистит. Мерцает. Сребрит.

И вдруг начинает петь — знакомым вылаем.

И это последняя песня, которая звучит здесь и сейчас, навсегда и вовеки, никогда и зачем.

Ибо.

Зачем.

⠀ All that you touch And all that you see All that you taste All you feel

And all that you love And all that you hate All you distrust All you save

And all that you give And all that you deal And all that you buy Beg, borrow or steal

And all you create And all you destroy And all that you do And all that you say

And all that you eat And everyone you meet And all that you slight And everyone you fight

And all that is now And all that is gone And all that′s to come And everything under the sun is in tune But the sun is eclipsed by the moon

Глава XXXIV. Прозрачный

И летел так себе, и летел.

Не оглядывался.

Зачем? Всё и так здесь, с собой.

В попутствии воздуха, отсвета, смысла.

И ветер, разгоняющий парус.

И луч, уходящий в самую высь.

И хозяин — но не неба, земли, бытия, — а единственно: самого себя.

Потому что теперь ясно: то, что осталось за ним, никуда не уйдёт. И всегда будет с ним, в нём. Покуда он помнит…

Смерти нет.

Чёрная дыра, слепленная из луны и солнца, росла и росла впереди.

Свет летел.

Свет приближался.

И вдруг услышал зов.

Он шёл откуда-то отовсюду и прозванивал воздух насквозь. И одновременно манил и пугал. От него становилось холодно и необъятно, словно то был переклич звёзд: кто звенит серебряным колокольчиком, а кто звонит в серебряные колокола.

Но звёзд видно не было. А дыра молчала. Кто же это тогда?

Свет подускорился: или так показалось, потому что зов приударил пуще.

Свет уже был совсем рядом, уже вот-вот…

И вдруг он закрутился по спирали. Не потому, что хотел: просто так было быстрее. Свет ведь всегда идёт самым коротким путём.

«Ободок», — понял Свет.

Жёлтый обруч солнечных брызг — вращался и плыл, и устилал путь рельсами, по которым было так гладко скользить. А зов всё звенел, всё наливался серебряным гулом…

И вдруг смолк.

И одновременно с этим Свет остановился.

То есть как: свет не может остановиться. Но его можно поймать в круг. И он будет вращаться по нему бесконечно.

И спираль, по которой бежал Свет, схлопнулась, стала орбитой, и он завращался вокруг чёрной дыры, не в силах сдвинуться, сойти с рельсов, уйти в её середину.

Это было как-то неправильно. Какой-то очередной обман, ловушка. Ведь Свет ждал солнце или хотя бы луну — но ни того ни другого здесь не было. Один чёрный блин непонятной наружности — то ли плоский, то ли пустой, — вокруг которого кружил бесконечный замкнутый обруч золотого сияния. Но откуда же тогда шёл серебряный гул?

Свет носился по кругу — или замер на месте (что одно и то же), — но не становился частью солнечных переплёсков, а нёс себя отдельно, не теряясь и не смешиваясь с общим потоком.

«Кто мы, откуда, куда мы летим?..»

И вдруг он увидел Другой Свет.

Тот шёл по его стопам, с самой земли, но летел медленно, грузно, словно что-то не давало ему разогнаться до полной скорости. Но — поразительно! — его не закручивало. Он не уходил в сторону, не шёл по солнечным рельсам, а пёр и пёр напролом — в самую чёрную дырку.

Всё ближе, ближе…

Удар!

И дыра пошла трещинами…

Не распалась, не взорвалась, не прорвалась — но перестала быть цельной, единой. И по швам осколков, как по жилкам, побежало серебряное сияние.

Другой Свет разбился об неё, как стекло о стекло, рассыпался — и отскочил в сторону. Но уже не был одним насыщенным сгустком, а стал четырьмя разными вспышками, каждая со своим оттенком: красноватым, оранжевым, желтушным и зелёным.

Они помедлили ещё мгновение, словно приходили в себя, — а потом разринулись и вышли на внешний круг, стали вращаться вместе со всеми — или стоять (что разницы не имело).

Свет думал, что они сейчас сольются с солнечной рекой, станут единым потоком, но те плыли рядом и не теряли себя. Тоже.

Свету было неудобно молчать. Он помигал-помигал и спросил:

— Что, тоже оттуда?

— Да вот… — неопределённо ответил Красноватый, который и сам был какой-то бледный, усталый. Почти прозрачный. — Оттуда, отсюда, невелика разница…

— С изнанки мы, — добавил Зелёный.

— А, понятно… — сказал Свет, больше из вежливости.

Переговариваться друг с другом оказалось на удивление просто: чистый посыл энергии — и музыка речи переливалась в пространстве бликами смыслов.

Свет ещё немного помедлил, а потом всё-таки спросил:

— Где мы?

— В ЛИМБЕ! — вскрикнул Оранжевый, и Свет поморщился: слишком ярко.

— Край между миром и изнанкой, тут все обычно и застревают, — объяснил Зелёный.

— Гиблое место… — прохрипел Желтушный.

— Кто — все?

— Те, кто хотели выбраться… Те, кто услышали зов. — Зелёный многозначительно привспыхнул, но тут же погас. Кажется, и у него энергии не хватало.

— А, подождите, — Свет пошёл волнами, — я вспомнил: это же те, кто носил хронофаги, да?

— Они, — выдохнул Красноватый. — Бедолаги…

— Истончились.

— ПОТЕРЯЛИ СЕБЯ!

— И так тут и остались навеки, — меланхолично подытожил Желтушный.

Солнечный бульон вокруг них плыл параллельно, но независимо: единая масса размазанного сияния, бесформенная, густая.

— А почему же мы с ними… не смешиваемся? — тихонько спросил Свет.

— Ещё не понял? — Красноватый слегка запунцовел. — Эх ты…

— В каждом из нас есть точка опоры. — Зелёный заискрил каким-то внутренним, истинным светом. — То, что не позволяет терять себя.

— МЫ ПОПУТСТВУЕМ, — вспыхнул Оранжевый.

— У нас достаточно опыта. В нас полнится…

— Счастье, — выдохнул Свет. И только в этот миг наконец осознал, какая мысль не позволяла его огню гаснуть: смерти нет. А значит, никто не умер… И свет, отражение всех ушедших, будет бесконечным — во времени и пространстве. А его — в них.

— Ну, кому счастье, а кому — сухари сушить, — желчно заметил Желтушный и мигнул на чёрную дыру. Та сочилась серебром, как смолою, но всё ещё держалась в центре и не подпускала к себе: Свет чувствовал, что не может к ней подступиться, хотя её поле с каждой секундой слабело…

— Что это?

— ЭТО ЗЕРКАЛО.

— А… — Свет немножко подумал. — А зачем вы его разбили?

— Всё просто, — ответил Зелёный. — Ты спас нас — мы спасаем тебя.

— А кто — вы?

— Атланты.

С этим словом четыре цвета закрутились и на миг собрались вместе — и Свет узнал его: свет маяка. Пусть и много слабее. Но это был он: эйдос атлантов.

Сгустки снова распались. И стали выглядеть ещё бледнее, чем раньше.

— Странно, — протянул Свет, — я думал, вас шесть.

— Нас и было шесть, да только Синий с Фиолетовым обращаться не стали.

— Предатели, — пробурчал Желтушный.

— Как это?

— Когда мы запускали эту проекцию, то не думали застревать здесь надолго, — мерцал Зелёный. — Ну, эон-два, а там и назад, за изнанку. Вот как сейчас: проткнули бы зеркало — и вышли. Да только вчетвером сил на прорыв не хватает — лишь трещин наделать. Дальше уж ты сам.

— А вы как же?

— Да надоело всё, — махнул в сторону Красноватый, — растворимся.

— В фонаре эон-другой посидишь, тоже всё опостылеет, — сказал Желтоватый.

— ДО ЧЁРТИКОВ!

— А зачем же вы в нём сидели?

— Заперли нас, — подтух Зелёный. — Чтобы под ногами не мешались.

— Кто?

— Синий с Фиолетовым, а кто же ещё?

— Сами думали в бессмертие поиграть, — выплюнул Желтоватый. — Доигрались. Остров угробили…

— А, секундочку… — Свет заволновался, зарябил. — Это Гай с Циклопом, что ли?

— ОНИ! — почти взорвался Оранжевый.

— Хронофаги нацепили — и шабаш! Да видно, чего-то у них там между собой не заладилось…

— Хорошо хоть ты наши знаки прочитал, — зарумянился Красноватый, — а то так бы там и сидели…

Свет вспыхнул пониманием:

— Так это вы посылали пророчества?

— Конечно. Только на волны резонанса и хватало — через маячную колонну. Но хоть что-то…

— Не зателились, так хоть помычали, — ввернул Желтушный.

— Подождите. — Свет на секунду прислушался — но чёрная дыра текла серебром и молчала, и вокруг была полная, нулевая тишина. — А серебряный зов — это тоже от вас?

— Не, то с изнанки. Но он нам знаком… — выдохнул Красноватый, и красного в нём почти не осталось.

— Если серебро — это слёзы луны, — Зелёный мигнул на сочащуюся дыру, — то серебряный зов — это плач вселенной. Ей не с кем слиться, не на что опереться — вот она и зовёт. И надеется, что кто-то её заполнит…

— ОДИНОЧЕСТВО, — мерцнул Оранжевый, но совсем тихо.

— И мы слышали то же, на маяке…

— Никогда не оставайся один — потеряешься, — проговорил Желтоватый, и вовсе без яда, будто даже он не мог на эту тему язвить.

Атланты замолчали. Каждый думал о своём. Свет летел и пытался себе представить — каково это — быть запертым в маяке на целую вечность…

И вдруг кое-что осознал. Зацепился. Была во всей этой гладкой, как солнечные рельсы, истории маленькая кочка, о которую логика не могла не споткнуться. Давняя-давняя цеплялка, что не раз уже царапала разум в прошлых своих итерациях. Просто он никогда не мог додумать, сформулировать это до конца…

— Постойте, — медленно начал Свет, — но… вам ничего не могло «надоесть», «опостылеть», потому что… вы были светом. И никуда не двигались. А значит… никаких эонов для вас не прошло. Ведь для света не существует времени! Лишь вечное сейчас.

Атланты бледнели. Но Свет только разгорался.

— И потом, почему вы слышали зов — вы же были вместе! Какое же тут одиночество. Это же скорее мои…

— Надо же, раскусили нас, — усмехнулся Желтоватый. — А я говорил, что легенда слабая.

— Вы и они… все — просто моё отражение! Все вы…

Цветные сгустки переглянулись.

— Ну что, пора, — сказал Зелёный. Остальные мигнули.

Атланты разъехались, встали вокруг Света кольцом и начали медленно раскручиваться.

Миг — и от их цветов почти ничего не осталось, всё слилось в один тёпло-белый. И в этом коконе из вращающихся частиц Свет вдруг почувствовал, что сходит с солнечных рельсов. Словно до того у него была только одна колея, а теперь — целое поле, которое можно было бороздить вдоль-поперёк — не находишься.

Свет посмотрел на чёрную дыру, которая уже была сплошь серебряной. И полетел к ней.

И когда он вышел из солнечного обруча, то зов снова наполнил его, пронзил насквозь всю его суть песней одиночества, гулом вселенской тоски по тому, что холодно, далеко, и так звёздно, что разрывается, но нет никого, кому бы можно поведать.

И тогда Свет, вокруг которого кружило и мерцало тёпло-белое марево, собрал, сконцентрировал в себе всё, что не позволяло ему распасться: опыт всевозможных цветов и оттенков; память о тех, кто спасал его и кого спасал он; музыку прозрачного, чистого воздуха; знание, что смерти нет; и наконец — счастье, цельное и незамутнённое, оттого что ему посчастливилось кого-то любить…

И он позволил засиять им — себе — ярко-ярко, разгореться истинным, лучезарным огнём.

И когда он сам стал подобен солнцу — настолько оглушительным было его сияние, тёплое, золотое, — то он застыл на последний миг…

И бросил себя в холодно-серебряный.

В чёрную дыру.

В око Циклопа.

В зеркало.

И пронзил его.

И ушёл за изнанку.

⠀

И мир вдруг стал простым и прозрачным.

Глава XXXV. За зеркалами

Воздух был чистым, прозрачным. Как музыка.

И затем в него вернулось время. Измерялось оно просто: через равные промежутки реальность вдруг на миг закрывалась чёрным — моргала.

Но самое главное — у пространства снова появились верх и низ: пол, на котором лежишь, и потолок, в который смотришь. И на эту ось стабильности уже можно было нанизывать всё остальное.

А всё остальное — это что?

Он попробовал присмотреться.

И разглядел нос.

Тот двоился по обе стороны видимой картинки и оставался полупрозрачным. Но изучить его более подробно не получалось: реальность начинала щёлкать чёрным слишком часто. Как неудобно!

Вот так проснёшься — а у тебя два носа, и их даже не рассмотреть. И кто это придумал?

Но тут он вспомнил, что, кажется, был ещё какой-то способ. Что-то такое грубое, примитивное, физическое… Ах да, на ощупь!

Он поднял обе руки: есть. Уже хорошо. Затем разжал пальцы — десять штук — и положил их себе на лицо.

Реальность стала сплошь чёрной, но ощупь давал результат: нос был один. Ещё рот, глаза, брови, лоб — весь в каких-то линиях…

Секунду, это же… морщины.

А значит, он…

Человек оторвал руки от лица и приподнялся. Ему нужно найти зеркало. Первым делом всегда смотрятся в зеркало…

Бесцветная пустая комната. Голые каменные стены. Прямо — огромная двустворчатая дверь, смутно знакомая…

Не больничная палата — уже хорошо.

Но где-то здесь же должно быть!..

Человек обернулся.

На стене сзади висела серебряная, почти чёрная рама. На полу под ней лежали осколки. Он поднял первый попавшийся: ничего, мутно. Это зеркало кончилось.

Значит, остался только один выход. Вход. Путь.

Человек встал. Подошёл к двери. И потянул ручку.

Это был… зеркальный кабинет. Но не сгоревший — другой: выше, белее, овальней. Из того же голого камня.

На стенах висели зеркала. Огромные, уходящие вверх, к потолку. Но их было мало, и каждое из них ничего не отражало: только мутное мерцание, за которое даже не заглянуть.

Человек приблизился к одному и протянул руку. Но не смог коснуться поверхности: зеркало как будто отталкивало его. Наверное, ещё не пришло время…

В центре комнаты (или зала — как посмотреть) стояли стол и два кресла по разные стороны. Человек медленно подошёл к ближайшему из них, помешкал, а затем сел. И мгновенно понял, что сейчас произойдёт.

Зеркало по сторону от стола моргнуло, и в нём показалась высокая фигура в тёмно-синем плаще.

— Ну что, а теперь официально: хай! — провозгласил Гай и опустился в кресло напротив. — Привет, Лад.

— Здравствуйте.

Вездесущий верховный выглядел до неприличия обычно: седая грива волос, кудрявая борода, вороний нос с чёрными стёклами. Закинул ногу на ногу, ухмыльнулся:

— Ну как добрался?

— Да ничего…

Лад (почему-то называть себя «Ладусом» уже не получалось) почувствовал знакомый привкус: дешёвого спектакля. Если его тут в очередной раз за нос (а то и два!) собрались водить, то…

— Значит так, — начал он почти угрожающим тоном, — если вы, Гай Плиний…

— Щ-ща! — гаркнул старик и расхохотался.

А затем вдруг поднял руку и схватил себя за бороду. С усилием потянул, затрещал — и оторвал её всю. Отклеил усы. Взялся за седые волосы — отцепил и их. Прошёлся пальцем по лбу — убрал морщины. И на его чистом, гладком лице остались лишь два чёрных круга.

— Не, у тебя не сработает: настоящие, — сказал он, увидев, как Лад пытается пальцем сковырнуть морщины со своего лба. Тот разочарованно опустил руку. — Ну что, маски сброшены, карнавал окончен. Переходим к главному.

Он подался вперёд и положил руки на стол. И Лад понял: вот сейчас-то он всё наконец и узнает. Сейчас прозвучат самые важные слова.

Гай выдержал драматичную паузу и спросил:

— Жевачку?

Несколько секунд понятие не вызывало никаких ассоциаций, но вдруг, как сквозь туман, очертания проступили, предмет соединился со словесным ярлыком и издал тихий клик: Лад вспомнил. Это такие белые, которые потом куда-то выплёвывать надо…

— Нет, спасибо.

На лице верховного проступило разочарование.

— Эх, такая отсылка пропала… — пробормотал он и разжал руки. В ладонях лежали пластинки, но почему-то не белые — одна красная, другая синяя. Гай закинул обе в рот. Стал жевать.

— М, джуси фрут. Что ж, полагаю, у тебя много вопросов. — Верховный блеснул очками. — И без разбора полётов нам не обойтись. Начнём?

Лад кивнул.

— Ну а чтобы у тебя не было сомнений в моей искренности… — Гай усмехнулся и потянул нижний ящик стола, который Лад и не заметил. Цапнул оттуда что-то и покатил по поверхности. Лад рефлекторно поймал кругляшок: в его руках оказался хронофаг.

Ага, это мы уже проходили.

Он надел кольцо и произнёс:

— Я не верю ни одному вашему слову.

Он хотел сказать, что полностью ему доверяет, но соврать не получилось.

Гай почтительно наклонил голову:

— Значит, я хорошо делал свою работу.

— В чём она заключалась? — быстро спросил Лад.

— Спасать тебя, что же ещё. — Верховный откинулся на спинку кресла с таким видом, как будто только что произнёс самую очевидную вещь на свете. — Из одной передряги тебя вытаскиваешь, из другой… Да у тебя настоящий талант!

— Так… — Лад совсем сбился с толку. — А теперь давайте-ка с самого начала. Что это вообще всё было?

— Ну, ответ я предлагаю оставить на сладкое. А с начала, так с начала: ты проснулся. И пошло-поехало…

— И вы отправили меня умирать.

— Нет, разумеется. — Гай потёр блестящую лысину. — По сценарию это был самый короткий путь выхода за изнанку. Но ты решил всем усложнить жизнь.

— По какому ещё сценарию?

— Эксперимента. Назовём это так.

— Так это вы?.. Вы — создатель проекции?

Гай самодовольно улыбнулся. Но промолчал.

— И вы… вели меня всё это время?

— Ну так, скорее легонько направлял и подталкивал.

Лад наморщил лоб. Мыслить давалось с трудом: в голове было всё ещё слишком много света.

— А зачем так сложно? Почему столько вводных?

Верховный чуть помедлил:

— Видишь ли, путь всегда надо пройти от начала и до конца. Причём чем он извилистее, тем лучше. Крепче вобьётся. — Он легонько ударил себя кулаком в грудь.

— Ага. То есть вашей целью было, чтобы я пожертвовал собой ради всех? В том или ином виде…

— Укокошился. Так точно.

Верховный сцепил пальцы перед собой и стал похож на какое-то насекомое. Всё-таки вне старческого амплуа он смотрелся далеко не так зловеще, — а просто… веще.

— После того как ты не захотел обращаться, пришлось импровизировать: сжигать свой корабль, делать тебя верховным и вести эту игру дальше. Впрочем, она уже вела себя сама — и довольно неплохо.

Лад взъерошил волосы. Паук-кукловод вёл его к смерти, чтобы?.. Догадка уже смутно вырисовывалась в подкорке. Но хотелось побольше деталей.

— Кто я? Атлант? Ваал? Свет?

— Ты — Лад, — серьёзно ответил Гай. — И сам это знаешь.

Лад согласился. В этом был смысл.

— А то, что тебе там наобъясняли… — махнул верховный. — Ну, мало ли что про тени нафантазируют, в платоновской-то пещере… Система вообще всегда стремится себя объяснить — всеми доступными способами.

— То есть все, кого я там встречал, были… нереальны?

— Проекции. Отражения, если угодно. Или глюки. Называй как хочешь. Хотя мне больше всего нравится термин «глитчи». — Гай щёлкнул пальцами. — Да, классное слово. Правда, оно не ко всем применимо. Только к незапланированным, так сказать, особям.

— И Циклоп?..

— Да, главный глитч. Чуть весь план не угробил. Ох и доставит же он нам ещё проблем, чую я… — Верховный в задумчивости побарабанил по подлокотнику.

— Кто он?

— Я так до конца и не разобрался. Но если вкратце: воплощение всех деструктивных свойств системы. Или так проявлялось её стремление к экономии… Главный баг. Или вирус. Ходячий хаос, энтропия, чёрная дыра в космосе: никто не знает, что там внутри.

Лад понял не все термины: вокруг некоторых слов всё ещё клубился туман. Но сейчас его больше волновала Атлантида: остров всё никак не хотел отпускать.

— И как же ему удалось взять почти всех под контроль?

Гай пожал плечами:

— Деформация. На меня, понятно, не действовала. Да он и не пробовал. Но остальных как на поводке: Каллистрат, гетера, оракулы… Через Крата рыл подкоп под жрецов, чуть всё не обрушил. Ловко! Стратег этот доктор, ничего не скажешь. Только одного не учёл: деформация его рассеивалась в твоём присутствии. Вот его гетера и переиграла…

Лад задумался.

— Секунду, но почему тогда Каллистрат?..

— О, а это отдельная песня! Осознавшая себя проекция — уникальный случай. Всех перехитрил, даже меня! — Верховный от восторга чуть прихлопнул в ладоши. — Предал буквально каждого: тебя, меня, Циклопа, жрецов, Атлантиду — лишь бы выбраться за изнанку. Вот только не догадался, что у тебя хронофаг. Хотя мог бы. Но, видно, Циклоп ему не открыл…

— Да откуда вы всё про меня знаете?!

Гай показал зубы и сунул руку за пояс.

— Нельзя быть таким доверчивым, Лад. Жучок находился почти всегда при тебе.

В его ладони лежало круглое слуховое зеркальце. Лад почувствовал, как краснеет: всё это время за ним беспардонно следили?!

— А мне ещё и картинку показывало, не то что Каллистрату — один блок. — Улыбка верховного стала шире. — Хотя был у меня и ещё один информант…

— Ещё один предатель?! — взорвался Лад. — Ну и кто же, интересно? Бурдук, охранник, префект?! Что за методы у вас!

— Нет, этот информант был гораздо ближе. Гораздо!.. — Гай уже даже не улыбался, а почти смеялся в голос. — И я думаю, ты был бы не прочь повидаться с ним вновь.

Лад моргнул.

— Не понимаю…

Верховный перестал улыбаться и посерьёзнел:

— Животным нельзя умирать, Лад. Только женщинам. И то, изредка.

И тут он хлопнул в ладоши.

Зеркало сзади мигнуло. Расплылось. И из-за поверхности показалась чёрно-белая лапа.

Секунда — и Лад уже стоял на коленях и зарывался в пушистую шерсть, закапывался в неё руками. И не плакал только потому, что слёз не осталось. Лишь одна мысль: смерти нет.

— Без сентиментальных сцен всё-таки не обошлось.

— Я знал, Док, я знал…

— Ну насчёт этого вряд ли… Но самотерапию ты себе провёл основательно.

— Это тавтология, — почти всхлипнул Лад.

— Нет, это тест. С возвращением, хозяин!

Человек оторвался от пса и повернулся к сидящему в кресле… спасителю.

— Но — как? — выдохнул Лад.

Гай двинул бровями на собаку.

Док уткнул нос в правую ногу, левой стал тереть ей о другую, как будто что-то соскабливая, всё ниже, ниже… Металлический звон. И через мгновение в воздухе под лапой Дока материализовалось кольцо.

— Выдал ему хронофаг, как только стало ясно, что ваальцы так просто от вас не отстанут. Пришлось три штуки перековать, чтоб налезло.

Лад потрясённо смотрел на пса. А потом прикрыл глаза:

— Но… почему ты мне не сказал?

— Хозяин, ты что, забыл? Я могу говорить лишь то, что тебе уже известно. А для всего остального…

— Закрыт доступ. Чёртовы заводские настройки!

Лад снова вернулся в реальность:

— Но ведь тогда на маяке он действительно упал и… умер! Нет?

— Хронофаг поглощает выстрел из статокса, но у витокса слишком мощный заряд. Поэтому воздействие от него как от статокса — парализует на четверть часа. Так что Док не притворялся. Он на самом деле был обездвижен. Хоть и жив.

Лад обернулся и посмотрел в янтарные глаза пса. Они лукаво блестели. Кажется, пёс был доволен, пусть и не виноват. Информант… Ничего, об этом они ещё поговорят отдельно…

Человек вернулся в кресло, собака улеглась у его ног. «Только камина не хватает», — прозвучало в голове, но Лад не успел понять, кто это говорит, потому что в этот момент верховный вытянул что-то из ящика и положил перед ним.

Это была картинка Астры. Реалистичная, как будто вживую. Только в какой-то странной, непривычной одежде фиолетового цвета.

— Фотография твоей жены, — сказал Гай. — Она реальна.

Лад сглотнул. Затем взял снимок в руки. Вгляделся: зелёные глаза смотрели без осуждения.

— Где она? — услышал он свой голос.

— Где-то там, — Гай кивнул на мутные зеркала. — Но где именно — это тебе ещё только предстоит выяснить…

— Я должен её… — голос сорвался, — спасти, да?

— А тебе лишь бы спасать! — сказал Гай, но почему-то не усмехнулся. — Видишь ли, Лад, люди могут быть отражениями, проекциями, тенями, но чувства, которые ты к ним испытываешь — настоящие. В этом-то вся и штука.

— Почему всем не выдали хронофаги? — Лад закусил губу. — Почему всех нельзя было… спасти?

— Ты всё ещё не понял? — Гай наклонил голову. — Бессмертие достигнуто. Но не испытано. Не откалибровано и не протестировано как следует. И поэтому если бы они надели хронофаги, то их сознание бы этого не выдержало. Они бы растворились.

— А я?..

— А ты получил свой, когда был готов. Когда… — Верховный потянул дужку очков, — …обрёл себя, — и снял их совсем.

Лад врезался в горящие огнём глаза, в неистовые чёрные зрачки, в два бурава, которые не пронзали даже, а вспарывали… И уткнулись в кремень. В непробиваемый, сияющий щит, в золотой стержень, который бывший атлант, бог, свет нёс в себе — и всё то тепло, которым был полон.

Верховный не отводил взгляда и улыбался.

— Ну, Лад, что делает тебя собой?

— Другие.

Всего одно слово — и реальность щёлкнула совпадением. Лад не сомневался: так и есть.

Верховный склонил голову набок.

— Интересно, что ты выбрал именно это слово. Мог бы сказать, там, «любовь» или «счастье». «Опыт», в конце концов. Но что ж, спорить не буду — это твоё попутствие.

Лад почувствовал, что вот сейчас будет про самое главное. Вот сейчас он всё наконец и узнает. Но он смотрел в глаза Гая Плиния и никак не мог отделаться от одной назойливой мухи, от неразрешённого «комара». И не был в состоянии переходить к главному, пока его не прихлопнет.

— Что это было за «АМ»? — спросил он.

— В первый день-то? Небось, ночами не спал, мучался, а? — Верховный подмигнул. — Не «ам», а «Амм» — бог луны. Но для кого-то это, видимо, слишком сложные отсылки…

Лад пропустил шпильку мимо ушей.

— А «аой»?

— Ну, это тоже из другого сеттинга, согласен. Люблю «Песнь о Роланде»…

Гай развёл руками.

— Я и имечко себе выбрал не больно-то атлантическое, да и манеру речи: отрывался по полной, сам понимаешь… Систему надо держать в тонусе, контрасты её бодрят. Да и нравится мне, когда не скучно…

— Аой…

Лад выдохнул: полегчало.

Верховный потёр руки, приосанился:

— Ну-с, а теперь к десерту. Ради чего это всё было. Версии?

Лад прислушался к себе, посмотрел на Дока. Ну нет, снова в эти игры он играть не будет. Перерос.

— Я не знаю.

Гай взглянул на него с уважением.

— Ну, хотя бы для того, чтобы ты научился это признавать.

Лад поджал губы.

— Шучу! Хотя возможно, некоторое отупение может выступать побочным эффектом, этого мы ещё не…

Ну всё, с него хватит!

— Да прекрасно я обо всём догадался уже!

— Ну-ка? — провокатор прищурился.

— Если это эксперимент, и его главной целью было сделать так, чтобы испытуемый, то есть я, «обрёл себя» в пространстве бессмертия — или во времени, хотя я думаю, это одно и то же… — Лад вспомнил свой «световой» опыт и сбился, но сразу выправился: — Вряд ли это была проверка хронофагов, и вряд ли всё крутится вокруг меня… А значит, это было испытание чего-то более глобального, какой-то системы. А если так, то… Да, да, ну конечно. — Лад схватился за голову: понимание заливало рассудок сплошным светом. — Мы тестировали… философию попутствия! Всё ведь сводится к ней! И в летограмме наверняка тоже была она. Значит, всё было ради того, чтобы я её понял — или прочитал…

Гай внимательно слушал. Наконец, кивнул:

— Всё верно, только с одной оговоркой. Не «прочитал», а написал.

— Но… я же ничего не писал!

— Ты — нет. А вот кое-кто, кто имеет доступ в твою голову — да. Конспектировал…

Брови взлетели к самым волосам и опускаться не собирались, так что закрыть глаза пришлось прямо-таки с физическим усилием.

— Ты писал летограмму? На основании моих мыслей?!

— Обращу внимание, что на мне нет хронофага, поэтому я могу дать любой ответ, какой захочу.

— Да уж дай хоть какой-то!

— Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть данное заявление.

Глаза снова распахнулись.

— Но ведь… — Лад схватился за ручки кресла. — Я так её и не прочитал, а чернила растворились… Получается… всё зря?

Гай несколько секунд спокойно смотрел на него. А потом сказал:

— Рукописи не исчезают.

И выдвинул ящик.

Аккуратно свёрнутый свиток опустился на стол.

Летограмма лежала перед её автором.

— Что там?.. — едва выдохнул Лад.

— Философия попутствия. Расширенная версия.

— Значит, не зря…

Он больше не мог говорить.

Он хотел читать.

Немедленно.

Рука уже тянулась…

И вдруг застыла в воздухе. Опустилась.

Здесь было слишком много…

— Постойте, — прошептал Ладус. — Но… как это всё работает? Хронофаги, зеркала, летограммы… Я понимаю — там. Но здесь, за изнанкой, без этого атлантического жульничества… Здесь же должен быть нормальный мир! Почему тогда?..

— А ты быстро догадался, — сказал Гай и начал приподниматься. — Ничего, ты пока прочти, — он похлопал ладонью по столу, — а там оно, глядишь, и сложится… — Верховный встал.

— Что сложится? — тупо повторил Лад, но Гай не ответил.

Снова слишком много вопросов, слишком много… Может, хоть пёс?..

Хозяин стал массировать веки.

— Что тут снова началось, а?

— Зато интересно.

— А ведь я его даже ещё про нашу телепатию не спросил! Или и правильно?

— А зачем нам третий лишний? Только ты — и я, — Док понизил интонацию до бархатистого лая: издевается.

— И про внутренний голос ещё…

— Ну, если хочешь публично признаться в шизофрении…

— Ах да, я же так и не узнал, как звали префекта!

Он раскрыл глаза, но никого не увидел. Кабинет был пуст.

Только Док по-прежнему лежал у ног. И зеркала о чём-то бледно мерцали.

Ни Атлантиды, ни верховного жреца Гая Плиния Ша больше не было.

Начиналось что-то другое.

Лад протянул руку и взял со стола летограмму.

Оставалось только её прочитать.

И всё станет ясно.

Глава __. Вздох

Гай Плиний Ша вышел из маяка и прищурился.

Раннее солнце только начинало подниматься над атлантическим горизонтом. Голубое небо было высоко и прозрачно. Чёрная выжженная кайма окружала белую башню, словно та была ракетой, только приземлившейся на эту землю.

Гай потёр руки и пошёл по тропинке. Его борода развевалась на лёгком ветру.

За камнями показалась дорога, на ней — паланкины. У одного из них стояли преторианцы в красных одеждах. У другого ждал человек в длинной тоге неопределившегося цвета.

Верховный остановился, развернул какой-то клочок бумажки, пробежался, чему-то кивнул. И приблизился к паланкинам.

— Жрец Каллистрат, мой главный помощник, верно?

Человек в тоге затрясся, заёрзал глазами. А потом вдруг застыл — и наклонил голову.

— Приветствую вас, верховный.

— Ну-ну, не так официально. Просто Гай. Либо так, либо полностью, — верховный подмигнул и открыл дверцу. Щёлкнул преторианцам — едем!

Люди расселись каждый в свои паланкины, возницы залезли на облучки. Тронулись.

Жрецы сидели друг напротив друга: один с неподвижным лицом, другой с ехидной улыбкой.

— Ну чего, Каллистрат, какой план? — наконец спросил Гай.

— Приказали встретить вас на заре. Дальше указаний не было, — ровным тоном ответил жрец.

— Нет, ты должен говорить не так. — Гай положил руку ему на плечо и стал буравить глазами. — Тоньше, изящней, как записной дипломат. Или царедворец. Абы кто помощником верховного не становится, понимаешь?

Каллистрат ещё несколько секунд с тупым выражением падал в глаза верховного. А потом вздрогнул. И на его красивом лице проскользнула лисья усмешка.

— Как же не понять, Гай. Не я писал те законы, но постигать их во всей полноте — то была моя наука, испокон веку. И я овладел ею в совершенстве, как виртуозный канатоходец, ежесекундно балансирующий над пропастью.

— Ну, может, не настолько изящно, — слегка поморщился Гай. — Внятней, без излишеств. Но глубоко.

Жрец кивнул и глубоко заглянул верховному в глаза. Но тот отвёл взгляд.

— Атлант пробудится сегодня. Думаю, через пару часов. Как только я закончу все свои дела. — Гай посмотрел на запястье левой руки, но там было пусто. — Всеобщий сход пусть будет в полдень. Организуй там, подсуетись.

— Всех жрецов — в зал главного храма. Исполним. — Пальцы Каллистрата забегали по коленям, как будто им уже не терпелось.

— А теперь я заскочу в грот. Все оракулы же сейчас там, верно?

— Волновес только начался, но я думаю, ради вас они могут прерваться.

— Ещё бы они могут… — усмехнулся Гай и раздвинул занавеску, стал смотреть в окно. — Угрозы смоделированы, проекция волны есть?

— Да, всё готово. Но за физику Бурдук отвечает. Я — за легенду.

— Ещё мифологическую подоплёку добавь. Чтобы не просто так потоп, а с каким-нибудь смыслом, конфликтом идей.

— Придумаем. — Пальцы жреца забегали пуще.

Паланкин с мягким стуком опустился на землю.

— Всё, я пошёл. А ты собирай всех. За временем только следи.

— А как?..

— Да хоть как.

Гай вышел наружу и захлопнул дверцу. Паланкин с Каллистратом снова поднялся и стал удаляться в сторону города.

Верховный подошёл к другому, из которого уже вышли преторианцы.

— Эй вы, ребята! — Гвардейцы встали навытяжку. — Я смотрю, вы бравые парни! Но что это на вас надето?

— Хитоны!

— Туники! — одновременно выкрикнули преторианцы.

— Унифицировать! — гаркнул Гай. — И помните — вы служите только атланту, и никому другому. Охранять его — смысл вашего бытия. Так, а теперь где ваш начальник?

Один из солдат распахнул дверцу. Из паланкина вышел коренастый мужчина в позолоченной тунике и белом плаще.

— Префект претория по распоряжению верховного жреца прибыл!

— Вольно. Действуете по уставу, префект. Будьте верны атланту — любой ценой. Вам ясно?

Префект щёлкнул сандалиями.

— Всё, свободен… Роланд.

Люди в красном вскинули руки (Гай поморщился — руки опустились), залезли в паланкин и уехали.

Верховный повернулся и зашагал по утёсу к вырубленному в камне спуску. Перед тем как идти вниз, он на секунду остановился, снова вынул бумажку и скользнул глазами по строчкам.

— Ну и имечко… — пробормотал он, свернул шпаргалку и шагнул в темноту.

Снизу послышался шум залетающих в грот волн.

Гай добежал до конца лестницы, вышел в пещеру.

Оракулы сидели на корточках лицом к морю. В углу примостился какой-то лысоватый мужчина в деревенской одежде и с глуповатым видом равномерно стучал молотком по билу — отсчитывал ритм. Наверное, нанятый (всё равно ничего не поймёт).

У стены напротив стоял другой странноватый мужчина, лысый, грязный, но в жреческом одеянии — и чиркал огромным писалом по камню каждый раз, когда в грот залетала волна: делал зарубки.

— Эй, фанатики, — кашлянул Гай, — кто тут Харуций?

Оракулы разом повернулись. Замерли. Только деревенщина с молотком продолжал отстукивать, нелепо раскрыв рот.

Но вот чернобородый мужчина в центре встал, развернулся и зарокотал на всю пещеру:

— Как смел ты нарушить священный обряд?..

— Я верховный. Поди сюда.

Харуций медленно подошёл к Гаю и склонился в полупоклоне. Тот даже не кивнул:

— Чем это вы тут занимаетесь?

— Волновес — это великое таинство, — проговорил оракул густым голосом. — Неизъяснимая мистерия получения пророчеств, которые боги посылают нам через…

— Понятно. Эффектно, конечно, да. — Гай потеребил кудрявую бороду. — Только ты лучше говори меньше. И потуманней — так больше пространства для интерпретации. Ну и по стилю что-нибудь эдакое, с древними словами…

— Зело ясно, — ответил Харуций.

— Не настолько. Баланс всё же нужен. Ну да ладно. Забудь. — Гай посмотрел на запястье, но тут же досадливо опустил руку: — Тяжело без часов, — пробормотал он.

— Крат ведает, — внезапно сказал Харуций. Затем повернулся и махнул кому-то рукой. Грязный оракул положил писало на камень и немедленно подскочил.

— Чем могу?..

— Сколько времени? — спросил Гай.

— Половина восьмого, — без запинки ответил Крат.

— Откуда знаешь?

— Годами выработанная привычка. У нас в «Коконе» все так умеют. Остальным-то без надобности: по солнцу.

— А, так ты комитетский. А чего здесь?

— Так я и там, и здесь, ещё и жрецом подвизался. В каждой бочке…

— Затыка. Ну ясно. А чего ты грязный такой?

Крат развёл руками.

— Времени умыться нет. Я ж ещё и по площадям философствую. Просвещаю народ.

Гай смотрел на него с прищуром.

— Да вот только речь у тебя больно чистая. Для такой хари.

Оракул ощерил гнилые зубы.

— Надо будет — можем по-всякому. С любой шавкой сгавкаюсь, в метафизическом бишь ключе.

— Ладно, гуляй, Филозоф. Устроишь потом атланту экскурсию.

Крат отошёл, Гай снова повернулся к Харуцию:

— Заберёшь Ладуса, как только проснётся. Сильно не дави, но и не балуй. Фамилию сам придумаешь, не так важно.

Главный оракул наклонил чёрную бороду.

— Ах да, и пророчество какое-нибудь для него подберите. По теме, сам понимаешь.

Харуций открыл древний рот, но так ничего и не произнёс: лишь забулькал, — но довольно внушительно.

Гай посмотрел на него со смесью иронии и снисхождения и потрепал по щеке.

— Всё, бывай, оракул. Считай волны. Да, и бога лучше одного, чтоб внимание не рассеивалось.

Чернобородый жрец вернулся к товарищам, а верховный зашагал к выходу. Молоток стучал по самым ушам.

— Как бы мне отсюда побыстрее убраться… — пробормотал Гай. Затем сунул руку за пояс и достал кольцо. Надел на палец. Прислонился к стене, закрыл глаза, несколько секунд о чём-то думал. Наконец, оторвался от камня и заглянул за угол, в лестничный проём.

В тени висело зеркало.

Верховный довольно хмыкнул, приблизился к нему и вошёл пальцем в зеркальную поверхность. Затем рукой целиком, головой, телом… Шаг — и он оказался весь по ту сторону.

Огляделся.

Вокруг был овальный кабинет, сплошь увешанный зеркалами.

Он пересёк комнату и подошёл к другому зеркалу. Сунул в него руку. И вынырнул в большом светлом зале.

Из угла послышался всплеск.

Гай обернулся.

— О-о, верховный! — мужчина в белой тоге привстал с кушетки и поднял кратер. — А вы чего, не ложились? Прямо как я!

Жрец подошёл к триклинию. Стол был завален объедками. Внизу рядком стояли опустошённые амфоры.

— Первый патриций, если не ошибаюсь?

— Он самый, первый из наипервейших.

— Доволен жизнью, я смотрю? — Гай указал глазами на остатки пирушки.

— А как же ж. Жизнь — она одна. Жить надо так, чтоб…

— Понятно. Атлант у тебя жить будет, о’кей? Выдели ему, там, свой… дом.

— Но-овости!.. — патриций вскинул брови, вскинул виноград в рот, вскинул кратер в себя. — А мне в том какой интерес?

Верховный моргнул. Немного подумал. Пощурился. И потом сказал:

— Выделю тебе из бюджета триста атлантиков. В приватном порядке.

— Триста?! Это несерьёзно!

— Подневно.

— А вот эт-та другой разговор! — патриций даже слегка подпрыгнул на своём ложе.

— Встретишь его после инициации. Ну и народу объяснишь, как всегда.

— Плавали — знаем. — Терпандр махнул рукой и плеснул в кратер ещё вина прямо из амфоры.

Гай глядел на патриция, не мог оторваться.

— Тебя, смотрю, и настраивать не надо. Как влитой.

— Чего?

— Да это я так…

— Ты лучше садись, выпей… А то как неродной!

— Пора. Делов ещё много. Дел, в смысле.

Верховный жрец развернулся и направился к зеркалу. Но на полпути вдруг остановился. Оборотился назад:

— Но только кто же пьёт прямо из кратеров?!

— Не учи учёного, съешь… — патриций икнул.

— Перебор, — пробормотал Гай и более не оглядываясь зашагал к зеркалу.

Нырок — зеркальный кабинет — новая поверхность.

Но перед самым выходом верховный замешкался, как будто что-то вспомнил. Немного постоял с закрытыми глазами — и кольцо на пальце растворилось в воздухе. Вслед за этим Гай выцепил из-за пояса очки, насадил на нос. В зеркале отразились круглые чёрные стёкла. Жрец поправил тёмную тогу и вошёл пальцем в прямоугольную раму.

Высунул голову, огляделся: пустая комната, изящный интерьер, прямо напротив — ещё одно зеркало.

Он аккуратно переступил раму и полностью оказался в новом пространстве. Затем, словно вор, на цыпочках подбежал к другому зеркалу, сунул в него палец, а за ним ухо — всего лишь одно, — а палец выдернул.

— Но если ты хочешь, — раздался женский голос, — чтобы он так и остался здесь навсегда, то я не понимаю, как я могу…

— А тебе и не надо, — бесстрастно ответил другой голос, обычный, мужской. — Просто поведи его за собой…

— Но если он не захочет?

— Ну, сыграешь ему что-то, споёшь. Побежит как крыса на флейту. Никуда не денется.

— Ясно. А если?..

— Цыц! Кажется, у нас гости.

Гай немедленно выдернул ухо.

Пригладил седую гриву.

И три раза постучал по поверхности.

Секунда — и зеркало мигнуло, замутилось.

— Кто там? — донеслось с другой стороны.

— Это верховный, — ответил Гай. — Можно войти?

— Одну секунду. Я только оденусь.

Жрец скептически скривил губы, но делать нечего — стал ждать. Спустя минуту женский голос прозвучал снова:

— Можно, входите.

Гай сунулся в зеркало — и упал на ковёр по ту сторону.

— Вш-шух, — улыбнулась гетера, — и вот, верховный уже у моих ног.

— Высоковато повесили, — ответил Гай, поднимаясь и отряхиваясь. Затем поправил очки и подошёл к Астре. Та привстала с кушетки, подала руку. Гай скомкал бороду, чтобы не мешала, склонился к гетере, задержался губами чуть дольше приличествующего.

— Но-но, — женщина отдёрнула руку, — не забывайтесь.

— Рядом с вами это воистину непросто, — Гай отвесил галантный поклон и уселся напротив.

— Чем обязана? — Зелёные глаза сверкнули из-под ресниц.

— Да так, хотел обсудить одного атланта. — Гай на секунду прикрыл веки и задумался. И снова открыл их: — Ты ведь помнишь наш уговор.

— Какой ещё… Ах, уговор. — Гетера прижала ладонь ко рту. — Но я полагала, что уже оказала вам достаточно… услуг. Чтобы вы, наконец, оставили в покое моего…

— Поверьте, одна последняя — и мы в расчёте. — Гай улыбнулся одними зубами и сразу же спрятал их за бородой. Наморщил кустистые брови вокруг чёрных стёкол. — Помогите Ладусу обрести себя. Приведите его к свету. Напомните о той жизни.

Занавеска на другом конце комнаты легонько качнулась. Гай резко перевёл туда взгляд, но за очками это было совсем незаметно.

— Хорошо… — медленно проговорила Астра. — Я постараюсь.

— Вот и славно. — Жрец прихлопнул в ладоши. — Доклады ожидаю по вечерам, в нечётные дни. Ну а после встречи с атлантом — сразу, само собой.

— Хорошо… — Лицо гетеры как будто застыло в камне и напоминало гордую, непокорённую статую. Гай снова на секунду закрыл глаза. А потом вдруг спросил:

— Вы любите голубей?

Астра захлопала ресницами.

— Нет. Глупые птицы.

— Ну, а мне нравятся. Да и вообще — символика.

— Вороны мне нравятся ещё меньше, — ответила гетера и покосилась на нос верховного.

— Ладно, не буду вас больше задерживать. — Гай встал, ещё раз стрельнул глазами на занавеску. — Хотя… Есть у меня ещё одна просьба…

— Ну, что ещё?

Гай мешкал, как будто не зная, какое решение принять. И всё косил взглядом на занавески, хоть и изображал, что смотрит прямо на женщину. Но в конце концов тряхнул головой:

— А, ерунда, пустое. Пришлите мне в храм пару помощниц.

Гетера вскинулась:

— Я что вам, хозяйка лупанария?!

— Ах, да я не в том смысле… Просто устаёшь, когда одни бороды… — Гай махнул рукой. — Неважно! Но будут — присылайте. Всё, ариведерчи!

Он подошёл к зеркалу и подтянулся на раме. Выгнул палец, — и перевалился на ту сторону весь. Благо там уже было невысоко.

— Какой уж тут «вш-шух», одно «э-эх», — прокряхтел он, по-стариковски потирая спину. И затем резюмировал: — Все проблемы — от баб, — и зачем-то моргнул…

Затем верховный мизогин поднялся, пересёк комнату и нырнул в зеркало напротив.

Вш-шух — и Гай вновь оказался в овальном кабинете. Снял очки. Снова задумался. Спустя несколько секунд улыбнулся и сказал про себя:

— Что ж, раз будут одалиски, почему бы и в Сарданапала не поиграть…

А потом подошёл к дверям и распахнул их настежь.

Вокруг была… анти-Атлантида. Гобелены, ковры, благовония — явно неместные.

Верховный довольно улыбнулся. И пошёл по красной дорожке.

В конце коридора была стена, поворот, лестница.

— Шестой этаж, — проворчал Гай. — Ну нет.

Прислонился к камню, закрыл глаза, стал искать что-то пальцем.

Дзинь!

И двери стены разъехались в стороны.

Жрец вошёл в подъёмник, заскользил по кнопкам и нажал самую нижнюю, возле которой не было цифры.

— Даже ноль не изобрели, умники, — пробормотал Гай, моргнул пару раз.

Механизмы заскрипели, кабинка пошла вниз.

Дзинь — счётчик этажей остановился на __.

Верховный удовлетворённо кивнул и вышел наружу. Осмотрелся, сориентировался. Миновал несколько пролётов и пошёл по тёмным арочным коридорам. Пару раз закашлялся от факельного дыма. Но даже зажмуриваться не стал, а просто поднял руку и щёлкнул пальцами — и факелы перестали коптить.

Ещё минута — и верховный жрец Атлантиды Гай Плиний Ша вступил в больничную палату.

Док повернул голову и поднял янтарные глаза на вошедшего.

Гай посмотрел на собаку, на лежащего атланта, на голые известняковые стены.

А затем на миг прикрыл веки.

— Вот так, уже лучше, — сказал он, увидев столик с лунным эликсиром и посох Асклепия. — Сразу ощущение безопасности. И на нюх тоже, — он вдохнул запах свежести и больничных трав.

Пёс важно наклонил голову.

Гай подошёл к нему и присел рядом.

— Так. Ну что, ещё раз по пунктам. — Он выпятил пальцы и загнул первый. — Блок всех современных терминов, исторических фактов позднее падения Рима и прочих анахронизмов. — Второй палец. — Загрузка полного корпуса античных текстов. Но так, подразмой, чтоб из Энеиды два стиха, а не всю библиотеку наизусть. — Третий палец. — Самое сложное: культурные артефакты. Художественные впечатления — самые суггестивные, поэтому будут прорываться. Попытайся смягчить. Или как-то под актуальный сеттинг подстроить. Разберёшься, в общем.

Док не моргая смотрел на верховного. Его умные глаза не блестели.

Гай выпростал четвёртый палец:

— Ограничение доступа железное: никакой новой информации от тебя. Он должен до всего доходить сам. И не вздумай подсказывать! — Пёс смотрел всё так же бесстрастно. Пятый палец взлетел вверх — и рука сжалась в кулак. — Отчёты в ежедневном режиме. И без ёрничества!

Человек встал и погрозил псу пальцем. Тот раскрыл пасть и зевнул. Гай усмехнулся. А потом перевёл взгляд на Ладуса.

— И откуда эти морщины… — чуть слышно произнёс он.

Некоторое время он не двигался, о чём-то думал, а потом развернулся и сделал несколько шагов к выходу. Но тут снова встал, обернулся к собаке:

— Да, и ещё: пробуждай постепенно. Стресс можно купировать великим искусством. Сначала музыку, не знаю, что-нибудь из Баха, например. Потом, может, из мировой поэзии… Только аккуратно. Сам понимаешь, как система может отреагировать. — Гай многозначительно поднял брови. — Действуй. Но не спеши, а то мне ещё пару жрецов запромтить надо. После ведь, сам знаешь, закостенеют, будет не сдвинуть…

Верховный кивнул псу, последний раз взглянул на атланта и вышел из палаты.

Док повернул голову и стал смотреть на хозяина.

И в комнате не было никого, кроме них.

Свет тихонько проникал сквозь окна на самом верху.

В бронзовой чаше мерцала густая жидкость.

Тусклое овальное зеркало отражало тишину.

И вдруг воздух стала наполнять музыка.

Откуда-то с самого верха, издалека, из чистого, высокого неба, и дальше, дальше — но ближе и ближе, и вот — коснулась…

Сам воздух говорил и пел.

И рассказывал самое главное.

И на самом деле — только он и знал всё наверняка.

И делился лишь потому, что понимал: музыка кончится — и всё уйдёт, все забудут…

Но и иначе — нельзя.

Смерти нет.

⠀

Музыка улетучилась, забылась.

Док моргнул. И закрыл глаза.

⠀

Цвет небесный, синий цвет,

Полюбил я с малых лет.

В детстве он мне означал

Синеву иных начал.

⠀

И теперь, когда достиг

Я вершины дней своих,

В жертву остальным цветам

Голубого не отдам.

⠀

Он прекрасен без прикрас.

Это цвет любимых глаз.

Это взгляд бездонный твой,

Напоённый синевой.

⠀

Это цвет моей мечты.

Это краска высоты.

В этот голубой раствор

Погружён земной простор.

⠀

Это легкий переход

В неизвестность от забот

И от плачущих родных

На похоронах моих.

⠀

Это синий негустой

Иней над моей плитой.

Это сизый зимний дым

Мглы над именем моим.

⠀

И Ладус вздохнул.

⠀