Остров без сокровищ

Предисловие, Глава 1

ОСТРОВ без СОКРОВИЩ

(роман-расследование)

Предисловие. Код Стивенсона

Читать в зрелом возрасте книги, любимые в детстве и юности, — занятие неблагодарное. Можно весьма и весьма разочароваться: тот же текст, те же иллюстрации и обложка та же, разве что бумага чуть-чуть пожелтела... И всё не так. Исчезло чудо, превращавшее бумагу и типографскую краску в манящий увлекательный мир, заставлявшее торопливо перелистывать страницу за страницей...

Оно, чудо, еще здесь. Но уже не для нас. Древний грек по имени Гераклит изрек: в одну реку дважды не войти, — и в течение тысячелетий фразу толкуют в том смысле, что меняются реки... А реки те же — те же берега, та же вода (Гераклиту простительно, он ничего не знал о круговороте воды в природе).

Реки те же. Меняются люди. И книги те же — все перемены произошли с читателем. А если он, бедолага, в ходе перемен умудрился и сам стать писателем, — вообще беда. Наметанным писательским взглядом еще легче увидеть в любимой книжке, представлявшейся в детстве шедевром, много нового и неприятного: стиль тяжеловесный; сюжет толком не проработан и зияют в нем логические провалы с каньон Рио-Гранде размером; экспозиция безбожно затянута, а финал небрежно скомкан; персонажи постоянно выпадают из образов — произносят слова и совершают поступки, которые ну никак не могут произнести и совершить; и рояли, рояли, рояли по кустам — больше, чем на рояльной фабрике.

И разочарованный писатель, повертев книгу в руках, возвращает ее на полку. Незачем, дескать, приобщать сына к чтению при помощи столь дурно написанного опуса. Зря... Когда возникает чудо, мелкие недостатки (и даже не совсем мелкие) не заметны абсолютно.

Но есть книги другие, их значительно меньше.

Они увлекали в детстве — лихим сюжетом, захватывающими приключениями, мужеством и благородством героев. Задумываться при чтении не приходилось — быстрей, быстрей, страница за страницей... Кто победит? Чем все закончится?

А в зрелом возрасте при внимательном чтении те же книги вызывают массу вопросов. Что хотел сказать автор этим эпизодом, вроде бы совсем не нужным в повествовании? А вот этот намек зачем торчит из текста, ни на что по видимости не указывая? А вот эта логическая нестыковка, явно неслучайная, — какой смысл вкладывал в нее автор? Ружье зачем висит на стене, в конце концов, — автор о нем помнит, несколько раз поминает о нем словно бы невзначай, — так отчего оно так и не выстрелило?

Вопросов много и если заняться тщательным и вдумчивым поиском ответов — они, ответы, постепенно складываются в законченную картину, логичную и непротиворечивую. Вскрывается второй слой романа, предназначенный для немногочисленной категории читателей, привыкших не просто следить за перипетиями сюжета, но и глубоко задумываться над прочитанным...

Одна из таких книг — «Остров Сокровищ» Роберта Льюиса Стивенсона. Незамысловатая приключенческая история для юношества, за которой скрыт второй смысловой слой. Стивенсон даже не зарывает его чересчур глубоко, использовав излюбленную классиками приключенческого жанра форму подачи материала под условным названием «Рукопись, найденная в бутылке». Историю нам рассказывает не Стивенсон — сын трактирщика Джим Хокинс, ставший юнгой на корабле, а затем весьма удачливым кладоискателем.

Автор, естественно, знает всё, изнанку любого события, на то он и творец своего мира, своей вселенной. Но авторская речь не звучит — рассказ ведет другой человек, способный ошибиться в оценке событий, не понять происходящее, позабыть какой-то факт или разговор... Умолчать о чем-либо в своих интересах, а то и попросту соврать, — тот, кто никогда и ни по какому поводу не врал, пусть первым бросит в Джима Хокинса камень.

Однако в воле автора указать нам, внимательным и вдумчивым читателям, где Джим Хокинс отступает от истины в своем мемуаре, преднамеренно либо нет. Такие указания рассыпаны по тексту романа очень щедро, равно как и недвусмысленные намеки на действительно происходившие события. Истинную картину восстановить вполне возможно.

Но второй, глубинный слой имеет не только сюжетная канва романа, не только приключения героев. Сами герои — и антигерои — тоже ох как не просты... Хотя и здесь на первый взгляд всё ясно и понятно: вот благородные джентльмены, вот противостоящие им гнусные злодеи, и чье здесь дело правое, ясно любому пятикласснику, торопливо перелистывающему страницы «Острова Сокровищ», торопливо глотающему главы, нашпигованные приключениями...

Но если перечитать книгу неторопливо и вдумчиво, становится ясно: каждый персонаж здесь не так уж прост и почти у каждого имеется двойное дно.

* * *

Тема двойной сущности любого человека — одна из центральных в произведениях Стивенсона. Раскрывается она в каждой книге по-разному.

Квинтэссенция рассуждений мэтра на эту тему — «Необычайная история доктора Джекила и мистера Хайда» — там рассматривается не только психологический дуализм личности, но и полное физическое раздвоение.

В историческом романе «Черная стрела» тоже почти все персонажи совсем не те, кем представляются с первого взгляда. Прокаженный нищий оборачивается дворянином и рыцарем, а чуть позже — убийцей и изменником; мальчик, скитающийся с главным героем по лесам — на деле очаровательная девушка; сам главный герой изображает монаха и так далее...

Но «Черная стрела» прямолинейна, написана в расчете на аудиторию весьма юного возраста, на читателей, абсолютно не склонных домысливать недосказанное автором. Маски держатся на героях едва-едва и автор сам срывает их при первом удобном случае.

«Остров сокровищ» значительно сложнее для понимания. Здесь тоже почти у каждого персонажа есть своя изнанка, свое двойное дно, — но срывать маски и выкладывать подноготную своих героев Стивенсон не спешит. Предоставляет читателю выбор: либо следить, особо не задумываясь, за лихими приключениями, либо читать вдумчиво, пытаясь понять, что на самом деле представляет из себя тот или иной персонаж, каковы истинные мотивы его слов и поступков.

Ключ к пониманию замысла Стивенсона — образ Джона Сильвера. Он, без сомнения, центральный и самый яркий персонаж книги, доктор Ливси и сквайр Трелони выглядят на его фоне бесплотными тенями. Не случайно первый вариант романа публиковался в журнале «Янг Фолкс» под названием «Судовой повар».

Две ипостаси Сильвера — вожак пиратов и добродушный судовой повар — переплетены настолько органично, в каждой роли Долговязый Джон настолько естественен, что под конец, в предшествующих развязке главах, голова у юного Хокинса идет кругом: он прекрасно знает о двойной игре Сильвера и все равно не понимает, когда тот говорит правду, — когда обещает пиратам перерезать всех положительных героев, или когда обещает положительным помочь расправиться с пиратами...

Фокус в том, что Сильвер говорит правду в обоих случаях. Мгновенно и без всяких химических снадобий переходит из ипостаси Хайда в ипостась Джекила и обратно.

Дуализм, двойственную природу Сильвера подчеркивает даже его прозвище. Нет, не Окорок. Окорок целиком и полностью лежит на совести переводчика, а в оригинале прозвище у Сильвера — Барбекю, Barbecue. (Конечно же, о пикнике с жареным мясом речь не шла, пикники-барбекю — американизм нового времени.) Одно значение этого прозвища — целиком зажаренная или закопченная туша. Туша — нечто массивное, а Сильвер мужчина крупный. К тому же прокопчен и прожарен в тропических и экваториальных широтах.

Но вместе с тем барбекю — приспособление для жарки, то есть Сильвер не только прожарен — он и сам может поджарить любого так, что мало не покажется. Куда более емкое прозвище, чем навевающий лишь мысли о еде Окорок.

Столь подробно раскрыв одного персонажа, Стивенсон словно предлагает нам, читателям: а попробуйте-ка сами сделать то же самое с остальными героями книги. И с антигероями. А потом сравним героев и антигероев и поглядим, кто из них чего на самом деле стоит...

Хорошо, мэтр. Мы попробуем.

Реставрацией мы и займемся на последующих страницах со всей осторожностью — снимая слой за слоем, восстанавливая замысел мастера. Инструменты, как и полагается при реставрационных работах, самые разные — и беспристрастный анализ первоисточника, и реконструкции некоторых узловых моментов сюжета, изложенные в художественной форме...

Жанровую принадлежность нашего исследования определить трудно. Наверное, это все-таки детектив — а как еще можно назвать восстановление по намекам, по малозаметным уликам истинной картины кровавых событий?

Весьма своеобразный детектив, литературно-исторический.

Но увлекательный — законы жанра обязывают.

Часть первая

ТЕАТР МАСОК В «АДМИРАЛЕ БЕНБОУ»

Все лица знакомы, но каждый

Играет чужую роль...

Для того, чтоб хоть что-то в этом понять,

Нужно знать тайный пароль.

М. Науменко, «Уездный город N»

Глава первая. Литератор Джим Хокинс

В классической приключенческой литературе девятнадцатого века существовали правила хорошего тона, нигде не записанные, но всеми соблюдаемые. Одно из них предписывало: необходимо сразу же, с первых строк, дать понять читателю, где и когда происходит действие. Не «давным-давно в некотором царстве», как принято в сказках, а вполне конкретно — год, место...

«Три мушкетера» Дюма-отца начинаются так: «В первый понедельник апреля 1625 года все население городка Менга...». А вот еще один образец первой фразы: «26 июля 1864 года при сильном северо-восточном ветре мчалась на всех парах вдоль Английского канала великолепная яхта...» — так начинаются жюль-верновские «Дети капитана Гранта», всей классике классика.

В других романах корифеев жанра та же картина, любой читатель может при желании подойти к своей книжной полке, вытащить оттуда томик приключенческой классики и убедиться... Исключения есть, но крайне редки и лишь подтверждают правило.

Упомянутое правило не просто нарушено в первом же абзаце «Острова Сокровищ» — но нарушено весьма демонстративно. Так прямым текстом и написано: место действия названо не будет. Необходимость хранить в тайне координаты места грядущих событий автор мемуара Джим Хокинс мотивирует (по первому читательскому впечатлению) достаточно правдоподобно: на том острове, дескать, до сих пор имеются не откопанные богатства.

Но позже, после прочтения описания карты острова, впечатление правдоподобия напрочь исчезает. Остров Сокровищ — не крохотный клочок земли в океане, его наибольшая длина девять миль, наибольшая ширина — пять. Не зная точного места, где зарыт клад (и не имея металлоискателя), можно всю жизнь потратить на поиски и ничего не найти.

Бывает магия больших цифр, но встречается и магия малых. Пять и девять — числа небольшие, однозначные, и при чтении кажется, что остров невелик. Но так только кажется.

Для наглядности сравним с другим островом, неплохо россиянам известным, — с Васильевским островом в Санкт-Петербурге. Питерцы могут вполне наглядно представить его размеры, равно как и многие гости города на Неве. Так вот, Васильевский остров значительно уступает Острову Сокровищ по размерам. Его максимальная длина — чуть больше четырех миль (4,101 для поклонников скрупулезной точности), максимальная ширина — 2,6 мили. Это если считать в сухопутных милях, а в морских цифры получатся еще меньше.

Но если сейчас широко оповестить население северной столицы, что в каком-то неизвестном месте Васильевского острова зарыт клад, состоящий из серебряных монет и слитков, а в другом схоронено старинное оружие, едва ли толпы петербуржцев устремятся к метро, дабы отправиться на станцию «Василеостровская». Даже если имеют в хозяйстве металлоискатели. Потому что понимают: Васильевский остров велик, хоть и составляет по площади всего лишь около четверти Острова Сокровищ, и без знания точного места поиски бессмысленны. Вложения в экспедицию — пусть это всего лишь два жетона на метро и несколько часов времени — не окупятся. А уж с другого края глобуса точно никто не поедет искать клад, закопанный в неизвестном месте Васильевского острова.

А в нашем случае еще интереснее: Хокинс молчит о местонахождении острова и при этом рассказывает, где именно на нем зарыты оставшиеся части клада! Дословно цитирует запись на карте:

«Слитки серебра в северной яме. Отыщешь ее на склоне восточной горки, в десяти саженях к югу от черной скалы, если стать к ней лицом.

Оружие найти легко в песчаном холме на С. оконечности Северного мыса, держать на В. и на четверть румба к С.».

Никчемная информация, если не знать, где расположен остров? Нет, не такая уж она никчемная... Дело в том, что шестеро удачливых кладоискателей (сквайр, Ливси, Хокинс, Грей, капитан и Бен Ганн) обладают отнюдь не монопольным знанием координат острова. Кроме них, этой информацией владеют:

— Джон Сильвер;

— мистер Блендли (тот самый, что должен был снарядить на остров спасательную экспедицию, если «Испаньола» не вернется к назначенному сроку);

— люди, никак не связанные с сокровищем Флинта, но бывавшие на острове и способные опознать его по подробному описанию Хокинса;

— капитан и экипаж судна, оставившего на острове Бена Ганна;

— пираты из шайки Флинта, по тем или иным причинам не попавшие на борт «Испаньолы».

Это самый минимальный список. Учитывая легендарную болтливость сквайра Трелони, круг посвященных может быть гораздо шире.

Вывод прост: Джиму Хокинсу не стоило опасаться наплыва кладоискателей в результате разглашения координат Острова Сокровищ. А вот про места, где схоронены остальные части богатства, лучше бы промолчать.

Однако Хокинс поступил ровно наоборот: координаты не разгласил, а места, где зарыты ценности, разболтал.

Почему?

* * *

С датой дело обстоит еще интереснее. Дата в первых же строках указана, но... Но с точностью до века: 17.. год. Причем лишь на первый взгляд с точностью до века. Если немного задуматься, то получается — с точностью до двух веков. Потому что датированы не сами приключения, а тот момент, когда мемуарист Джим Хокинс решил поведать о них миру... Может быть, он взялся за чернильницу и гусиное перо по горячим следам событий, а может быть — глубоким старцем, спустя многие десятилетия. Во втором случае события, ставшие основой сюжета, вполне могли происходить в предыдущем веке. Да и в первом случае тоже, если дата 17.. на деле означала 1700 год.

Но нет, во второй части мемуара появляется наконец и датировка описываемых событий — первым марта 17.. года датировано письмо Трелони из Бристоля. Ну что же, по крайней мере со столетием мы определились.

Продолжив чтение, в тексте можно найти достаточно намеков, позволяющих датировать происходящие события. Но поначалу возникает вполне закономерный вопрос: а почему Хокинс-мемуарист столь старательно скрывает даже дату создания мемуара? Добраться до остающихся на острове сокровищ эта дата никоим образом не поможет, и даже датировать приключения героев не позволит — для того достаточно всего лишь не указывать, сколько времени прошло между событиями и их описанием... Однако новоявленный литератор Джим Хокинс не написал две последние цифры в дате...

Или все же написал, а затем зачеркнул? Возможен и такой вариант, но куда более вероятным представляется третий: написать-то пресловутые две цифры Хокинс написал, но зачеркнул их кто-то другой...

Кто?

* * *

Ответ лежит в том же самом абзаце, в самой первой фразе романа: «Сквайр Трелони, доктор Ливси и другие джентльмены попросили меня написать все, что я знаю об Острове Сокровищ».

Попросили... Понятно. Но почему именно его? Возможно, у Джима и в самом деле незаурядный талант рассказчика, но излагать свои мысли и воспоминания на бумаге он явно не приучен. Неоткуда взяться у Джима Хокинса таким навыкам...

Что мы знаем об образовании юного Хокинса? На первый взгляд, нигде в тексте романа эта тема не поднимается, а на второй — в тексте достаточно намеков на то, что образование у Хокинса самое начальное: обучен читать-писать да азам арифметики...

Юный Джим не обучался ни на богослова, ни на юриста, ни на морехода, ни на медика... Он обучался доходному ремеслу трактирщика. Причем самым простым способом — помогая отцу и матери управляться с трактиром «Адмирал Бенбоу». Ремесло, без сомнения, почтенное, но навыков в латыни или риторике не требует. Равно как и умения излагать свои мысли на бумаге.

Да и где бы Джим Хокинс мог получить образование? Он сам откровенно пишет, что всю жизнь (до экспедиции за сокровищами) провел в отчем доме, никуда не выезжая, и даже поездка в близлежащий Бристоль — первое его путешествие: «Я простился с матерью, с бухтой, возле которой я жил с самого рождения...».

А рядом с бухтой и с домом Хокинса университетов нет. Рядом с его домом, в полумиле, — небольшая деревушка. Какие учебные заведения могли в ней располагаться? Лишь самая начальная школа.

Однако Джим Хокинс за мемуар взялся. И написал его отнюдь не косноязычно.

Любопытно, что в воспоминаниях Хокинса несколько глав принадлежат перу доктора Ливси, человека без сомнения образованного. Казалось бы, стиль этих глав должен разительно отличаться от писаний Хокинса. Но не отличается. Настолько не отличается, что Джим вынужден оговориться в начале каждой вставной главы: дорогие читатели, речь снова держу не я, а доктор...

Такое единство стиля заставляет предположить, что именно доктор Ливси был не только автором нескольких глав, но и по меньшей мере первым редактором всего остального текста. Именно он привел нескладный рассказ ученика трактирщика в соответствие с нормами литературного языка. И именно он зачеркнул две цифры в дате написания. Самому Хокинсу, если уж он имел основания скрывать дату написания мемуаров, проще всего было никак ее не упоминать.

Однако встает вопрос: почему сквайр Трелони, доктор Ливси и другие джентльмены (неизвестные читателю) попросили именно Хокинса заняться сочинением мемуара? Коли уж имеется в наличии доктор Ливси, с событиями знакомый не хуже Джима, и при том способный изложить их в гораздо более читабельном виде?

Не исключено, что Хокинс тоже озадачился этим вопросом. Что задал его заказчикам рукописи. Они ответили, и обрадованный Джим торопится донести его до читателей своего мемуара уже во второй фразе: «Им хочется, чтобы я рассказал всю историю, с самого начала до конца, не скрывая никаких подробностей, кроме географического положения острова».

Ответ странный, но странность его всплывает далеко не сразу, лишь по мере дальнейшего чтения. Дело в том, что Джим Хокинс НЕ СПОСОБЕН рассказать историю, не скрывая никаких подробностей. Он со всеми подробностями попросту не знаком...

Да, завязка истории происходит у него на глазах — от появления в трактире «Адмирал Бенбоу» старого пирата Билли Бонса до изучения сквайром и доктором пиратской карты.

Но затем Джим попадает под арест и на два месяца отрезан от какой-либо информации. Он в прямом смысле сидит под домашним арестом в усадьбе сквайра Трелони — ни разу не выходит, даже чтобы повидаться с матерью: «Я жил в усадьбе под присмотром старого егеря Редрута почти как пленник...»

Оговорка «почти», судя по всему, означает, что решеток на окнах все же не было. Но свободы передвижения Хокинс лишен, равно как и контактов с внешним миром.

Только в самом конце заключения Хокинсу дозволяют увидеться с матерью — но опять же под присмотром Редрута, причем под плотным присмотром — старый егерь не оставляет Джима ни на минуту, даже ночует с ним в «Адмирале Бенбоу».

Переводчик, надо отметить, весьма смягчил жесткую инструкцию сквайра, переведя: «Редрут может сопровождать его». В оригинале иначе: Redruth for a guard, — т. е. сквайр распорядился отправить Джим на свидании с матерью не в сопровождении, а под стражей или под охраной Редрута.

За месяцы, что Хокинс провел в изоляции, без его участия и наблюдения произошла вся подготовка экспедиции и формирование экипажа «Испаньолы». Образно говоря, на доске были расставлены фигуры и пешки, расставлены в достаточно интересной позиции, — но кто и зачем их так расставил, для Джима загадка. Вся информация — со слов сквайра Трелони, а этому человеку, как мы впоследствии увидим, безоговорочно доверять не следует.

Дальше — хуже. Многие события, разворачивающиеся во время путешествия и на острове, Хокинс не видит, а когда видит, то смысл их не понимает, — иногда в силу возраста, но порой старшие товарищи демонстративно держат юнгу в неведении.

Пример: первый день на острове, положительные герои обживаются в блокгаузе. «Поужинав копченой свининой и выпив по стаканчику горячего грога, капитан, сквайр и доктор удалились в уголок на совещание». Джим Хокинс чести участвовать в совещании не удостоен, может лишь догадываться, о чем идет речь: «Но, по видимому, ничего хорошего не приходило им в голову».

День второй, картина та же: «После обеда сквайр и доктор уселись возле капитана и стали совещаться. <...> Мы с Греем сидели в дальнем углу сруба, чтобы не слышать, о чем говорят наши старшие».

То есть по уровню информированности Джим Хокинс не превосходит раскаявшегося мятежника Абрахама Грея. На самом же деле Грей знает и может поведать о происходившем на Острове Сокровищ гораздо больше — надо учесть милую манеру Джима сбегать и исчезать в интересные моменты. Пока он, например, дремал в челноке Бена Ганна, носящемся по воле волн и ветра, Грей находился в эпицентре событий.

Вывод: из уцелевших искателей сокровищ Флинта именно Джим Хокинс наименее осведомлен о самых драматичных событиях и знает о них в основном с чужих слов. Даже смысл того, что он видел своими глазами, Джим не всегда понимает, — отчасти из-за своей неискушенности, отчасти потому, что отсутствует при ряде ключевых эпизодов.

Но именно ему остальные участники событий доверяют роль летописца. И получают после легкой редакторской правки письменное свидетельство, весьма искаженно и однобоко излагающее события, а уж трактующее их и вовсе превратно. Но Хокинс готов в любом суде поклясться на библии: да, именно так все и происходило!

При чем здесь суд?

Может и ни при чем, но зададимся на минутку вопросом: а зачем сквайр и доктор захотели получить развернутое письменное свидетельство Хокинса?

Решили разбогатеть на его издании? Ерунда, они и без того поделили колоссальное сокровище Флинта, а если полученного мало, то можно добавить второй транш — недолго снарядить новую экспедицию на остров и откопать оставшиеся там части клада: серебро и драгоценное оружие.

Можно полагать, что рукопись предназначалась не для публикации, а для личного употребления. И едва ли томимые старческим склерозом участники событий хотели всего лишь освежить их в памяти. Рукопись потребовалась им для чего-то другого...

А суд, между прочим, над положительными героями «Острова Сокровища» вполне вероятен. За что же их судить? Ведь они действовали сугубо в рамках самообороны? Если кого-то и убивали, то исключительно защищаясь от взбунтовавшегося экипажа?

Судить есть за что. Даже если целиком и полностью принять на веру сочинение Джима Хокинса, отредактированное скорее всего доктором Ливси, — есть за что.

Этот факт становится очевидным, стоит лишь разобраться с юридическим статусом сокровищ капитана Флинта.

* * *

Мы привыкли для простоты называть сокровища Флинта кладом, но на самом деле не все так просто.

Английское законодательство в области кладов старинное, основанное еще на древнеримских юридических нормах (кодекс Юстиниана), и отчасти на имевших место прецедентах. И по этому законодательству отнюдь не любые золотые монеты, спрятанные в сундук или горшок и зарытые в землю, считаются кладом. Кладом откопанное золото становится в двух случаях: если законный владелец его неизвестен и установить его невозможно, или если со времени сокрытия клада прошло более трехсот лет.

Под второй признак сокровища Флинта никак не попадают, даже к нашему времени не прошло трех веков с тех пор, как пиратский капитан зарыл золото под большим деревом, смастерив указательную стрелку из человеческого скелета.

А можно ли было установить законных владельцев спрятанных Флинтом ценностей?

Очевидно, что для части ценностей поиск хозяев труда бы не составил. Например, описывая сокровище, Джим Хокинс упоминает, что значительную часть его составляли золотые слитки.

А слитки не столь безлики, как монеты, бродящие по рукам без учета и контроля. По надписям на слитках вполне можно понять, где и когда они отлиты, у кого и при каких обстоятельствах захвачены. Да и на монеты вполне могли отыскаться законные претенденты — хозяева тех судов и грузов, про которые было точно известно: захвачены капитаном Флинтом и его экипажем.

Еще меньше затруднений вызвала бы идентификация другой части клада, так и оставшейся на острове — драгоценного оружия. Но коли уж его так и не выкопали, оставим эту часть сокровища без рассмотрения.

Но в любом случае какая-то доля награбленных Флинтом богатств наверняка осталась бы неопознанной и попадала под определение клада.

Права на найденный клад согласно английскому законодательству тех времен делились пополам. Половина тому, кто клад отыскал (а это, кстати, отнюдь не сквайр Трелони, — откопал золото экс-пират Бен Ганн). Вторая половина — владельцу земли, где хранился клад, или владельцу здания, если клад был замурован в стене или укрыт схожим способом.

Но так делились лишь те клады, поиски которых велись с ведома и согласия собственника земли или здания. Если же разрешение не было получено, рекомый собственник получал права на клад целиком и полностью.

Кому же мог принадлежать остров в Атлантическом океане? Вариантов три: либо остров принадлежал британской короне, либо иному государству, либо был бесхозным, ничейным.

Какой из вариантов отражает истинное положение дел, долго раздумывать не приходится. Первый, разумеется. Иначе нет никакого смысла засекречивать координаты острова. Резон держать их в тайне есть лишь один — земля и сокрытый в ней клад принадлежали британской короне, королю Георгу. И сквайр Трелони, забрав золото без каких-либо согласований с властями, совершил хищение королевской собственности. Причем в особо крупных размерах.

Все основания для суда над компанией кладоискателей имелись. И для сурового приговора.

Интересно, кто были те «другие джентльмены», совместно с доктором Ливси и сквайром Трелони попросившие Джима Хокинса составить письменный отчет о событиях? Уж не коллегия ли присяжных?

Да нет, едва ли... Если бы дело дошло до судебных слушаний, историю приключений на острове записывал бы не Джим Хокинс, а писцы королевского суда. Скорее всего свою рукопись Джим создавал как раз во избежание подобного варианта. Вдумайтесь в ситуацию: туристические поездки по экзотическим странам в те годы не практиковались, однако богатый джентльмен снарядил за свой счет судно, отправился в южные моря, — история заурядная, многие почтенные люди подрабатывали приватирством, проще говоря узаконенным пиратством, и никто их не осуждал... Но Трелони-то получением приватирского патента не озаботился, при этом участники экспедиции возвратились в урезанном составе, но весьма разбогатевшие... Слухи наверняка поползли, и версия о пиратстве сквайра и его друзей (о незаконном пиратстве, под черным флагом) наверняка занимала среди тех слухов не последнее место. Ирония судьбы... И, во избежание оргвыводов со стороны власть предержащих, Хокинс получил заказ на свой мемуар.

Как бы то ни было, мутная история с координатами острова несколько прояснилась. Заодно появилась одна из возможных причин утаивания даты экспедиции за сокровищами. Почему бы не допустить, что остров был объявлен британским владением не в семнадцатом веке, и не в шестнадцатом, — а незадолго до того, как у его берегов появилась «Испаньола»?

Тогда для сквайра и его сотоварищей очень даже имело смысл сдвинуть время событий на несколько лет назад. Королевская собственность, говорите? Ах, оставьте, сокровище мы откопали, когда остров никому не принадлежал, а законы обратной силы не имеют...

* * *

Но остальная часть сокровищ Флинта, не попадавшая под определение клада? Богатства, законных собственников которых можно было без труда отыскать?

На это золото прав у сквайра Трелони ничуть не больше. Даже на то, хозяева которого по ряду причин не могли предъявить свои претензии (например, собственники из стран, воюющих в тот момент с Англией).

В таком случае в действие вступал старый, но действующий Вестминстерский статут, принятый еще в четырнадцатом веке королем Эдуардом Первым: права на невостребованные грузы погибших кораблей принадлежат британской короне, причем неважно, где груз находится — на морском дне или на берегу.

Опять государственное преступление, хищение королевской собственности...

В общем, предприятие затеял сквайр Трелони не просто рискованное — противозаконное со всех точек зрения.

В связи с этим крайне любопытно звучат слова Хокинса о том, что сквайр собирался оделить каждого из матросов «Испаньолы» частью сокровищ, пусть и небольшой (собирался, разумеется, еще до того, как матросы обернулись пиратами и затеяли мятеж).

Ничем хорошим для сквайра такая затея не закончилась бы. Куда отправились бы морячки первым делом, получив по возвращении в Бристоль свою пригоршню золота сверх обещанного жалованья? В портовые кабаки, надо думать, обмывать нежданное богатство... И через день каждая портовая собака знала бы о найденных сокровищах, а вскоре и до королевских чиновников доползли бы слухи...

А если бы сквайр не поделился с экипажем (по-прежнему допуская, что матросы все честные и законопослушные)? Тогда до королевских чиновников доползли бы не смутные слухи — а вполне конкретные доносы моряков, озлобленных жадностью сквайра.

Но, как мы знаем, ничего подобного не произошло. Экипаж и пассажиры «Испаньолы» занялись взаимным истреблением с таким успехом, что вернулись в Бристоль всего лишь пять человек плюс примкнувший островитянин Бен Ганн.

Этим болтать резона не было, все получили достаточно денег, чтобы хранить мертвое молчание. К тому же народ уцелел в основном малопьющий, или по меньшей мере к пьяной болтовне в кабаках не склонный. Единственное исключение — Бен Ганн, умудрившийся промотать тысячу гиней за неполные три недели. Но и он в своем загуле сумел удержать язык за зубами. Имел для того все основания — пиратское прошлое однозначно обеспечило бы Бену в случае болтливости короткий суд и длинную веревку...

* * *

Если вдуматься — до чего же удачно и вовремя произошел пиратский мятеж на «Испаньоле»! В противном случае перед сквайром Трелони встали бы очень большие проблемы... Поднять несколько тонн золота на борт невозможно так, чтобы экипаж ничего не заметил. И невозможно заставить два десятка человек промолчать об увиденном. А мятеж и последовавшее истребление мятежников весьма кстати избавили кладоискателей от всех нежелательных свидетелей.

А если бы мятеж не случился? Что тогда?

Если бы мятеж не случился, то его следовало бы придумать... Но об этом чуть позже.

Глава 2

Глава вторая. Двойная жизнь м-ра Хокинса-старшего

С местом и временем действия мы разобрались. Вернее, с причинами их замалчивания автором мемуара. Перейдем к персонажам. В первых главах рукописи Джима Хокинса их не так много: сам Джим, его родители, доктор Ливси и трое бывших пиратов — Билли Бонс, Черный Пес и слепой Пью.

О своем отце Хокинс пишет очень мало, мы узнаем лишь, что он владел трактиром «Адмирал Бенбоу», заболел и умер. Однако даже эта скудная информация вызывает множество вопросов.

Надо отметить, что бизнес старшего Хокинса особой выгоды не приносит. Он либо убыточен, либо едва позволяет сводить концы с концами. Билли Бонс, появившись в «Адмирале Бенбоу», первым делом интересуется у Хокинса-отца: много ли посетителей?

«Отец ответил, что нет, к сожалению, очень немного», — сообщает нам Хокинс-сын. Насчет «очень немного» отец не соврал, а вот его сожалениям по этому поводу позвольте не поверить...

Билли Бонса такая ситуация с посетителями вполне устраивает по личным причинам, и он поселяется в «Адмирале». Но почему продолжает заниматься бесперспективным делом Хокинс-старший? Какой у него бизнес-план?

Трактир «Адмирал Бенбоу» стоит на морском берегу в гордом одиночестве, но неподалеку, не далее чем в полумиле, расположена небольшая деревушка. Казалось бы — вот они, потенциальные клиенты. Но там имеется аналогичное заведение, о чем Хокинс-младший упоминает. Есть ли смысл тащиться из деревни в «Бенбоу», а затем обратно, — и все лишь для того, чтобы опрокинуть стаканчик горячительного? Если можно сделать то же самое без лишней ходьбы?

Смысла нет, и вскоре после 1736 года владелец «Адмирала Бенбоу» должен был разориться (в дальнейшем мы разберемся с точной датировкой событий и увидим, что происходили они в последовавшее за 1736 годом десятилетие). Именно в том году английский парламент принял знаменитый Джин-акт (Gin-Асt), крайне чувствительно ударивший по карману продавцов спиртного. Налог с продаж в пересчете на галлон чистого спирта вырос с четырех пенсов до двадцати шиллингов — т. е. в шестьдесят раз! И значительно увеличилась стоимость лицензии на продажу спиртного. Хокинса-старшего с его вялотекущей коммерцией такие нововведения должны были пустить ко дну. Но он каким-то загадочным образом остался на плаву...

Однако «Адмирал Бенбоу» — это не только распивочная. Это еще и гостиничный бизнес. В трактире имеются комнаты для приезжих, приносящие, по идее, какой-то дополнительный доход. Но доход они не приносят — жилец упомянут лишь один, Билли Бонс. А старый пират платить за проживание категорически не настроен.

В таком случае комнаты приносят прямой убыток, причем не только в виде недополученной выгоды. Проблема опять состоит в особенностях английского налогового законодательства тех лет — в 1699 году был принят закон, облагавший недвижимость налогом в зависимости от количества окон. В каждой гостевой комнате, надо полагать, хотя бы одно окно имелось — какой же приезжий согласится жить в темной конуре? И Хокинс-старший за эти окна регулярно платил, ничего не получая взамен. Странный бизнес...

Поставим вопрос шире: а для кого вообще были предназначены эти комнаты? На первый взгляд ответ очевиден: рядом с «Бенбоу» проходит дорога, проезжающие по ней люди, застигнутые в пути ночью или непогодой, и есть потенциальная клиентура...

Но все не так просто. Во-первых, упомянутая дорога отнюдь не центральный тракт и явно имеет лишь местное значение — ни разу юный Хокинс не упоминает о проезжавших по ней путешественниках. Во-вторых, путешественникам — странствуют ли они верхом, или же в карете — останавливаться в «Адмирале Бенбоу» крайне неудобно.

«Лошадь осталась в деревушке, так как в старом "Бенбоу" не было конюшни», — сообщает нам Хокинс-младший. Если проезжающие вынуждены держать лошадей в деревне, то и самим им логичнее всего остановиться там же, в упомянутой в тексте «Гостинице короля Георга».

Получается, что комнаты для приезжих «Адмирала Бенбоу» рассчитаны на пешеходов, лошадьми не обремененных? Получается именно так. Пешеходов Хокинс младший упоминает — матросов, изредка шагавших по дороге в Бристольский порт. И о том, что они заглядывали в «Бенбоу», упоминает. Но пешеходы — клиентура с весьма сомнительной платежеспособностью, им бы на стаканчик дешевой выпивки наскрести да подремать затем в общем зале на дармовщинку...

И тут судьба посылает Хокинсу-отцу неожиданное ноу-хау, неожиданный козырь в конкурентной борьбе. Козырь выглядит необычно — как старый пират, каждый вечер напивающийся рому и травящий морские байки. Однако действует очень эффективно, посетители идут и идут в «Бенбоу», чтобы послушать захватывающие рассказы.

Но старший Хокинс отчего-то недоволен наплывом посетителей... После вселения Билли Бонса «отец постоянно твердил, что нам придется закрыть наш трактир», — пишет в своей рукописи Джим.

Любопытно, правда? Нет посетителей — хозяин упорно продолжает свой убыточный бизнес, а едва наметился наплыв клиентуры — собирается прикрывать дело. Причем под надуманным предлогом: Бонс, дескать, отвадит всех посетителей. В то время как мы видим совершенно обратную картину: присутствие старого пирата лишь привлекает клиентов в «Бенбоу».

Объяснить странное поведение хозяина можно лишь одним: продажа выпивки и сдача комнат отнюдь не главный источник доходов Хокинса-старшего, они лишь ширма, прикрывающая главное дело его жизни. Причем лишние посетители этому делу помеха, из чего следует, что настоящий бизнес носит не совсем законный характер. А то и совсем незаконный.

Чем же именно занимался Хокинс-старший? Скупал добычу у романтиков большой дороги? Содержал подпольный винокуренный заводик? Чеканил в подвале фальшивые шиллинги?

Вариантов много, но наиболее логичный из них — контрабанда. Все минусы «Адмирала Бенбоу», проистекающие из его неудобного расположения, вредят заведению лишь в его ипостаси распивочной и гостиницы. Стоит предположить, что трактир заодно является тайной перевалочной базой контрабандистов — и все минусы мгновенно оборачиваются плюсами.

Отдельного описания местоположения «Адмирала Бенбоу» юный Хокинс не дает, но если свести воедино обрывочные упоминания, там и тут разбросанные по тексту, общую картину представить можно.

Итак, трактир расположен на мысе — не на самой его оконечности, а на той части, что примыкает к берегу. Место возвышенное, судя по всему, раз уж называется у местных жителей Черным холмом. Мимо проходит дорога, достаточно безлюдная, как мы помним. По обеим сторонам от мыса — две бухты. Одна из них называется бухтой Черного холма, или попросту Черной бухтой, и на ее другой стороне расположена та самая деревушка. Другая именуется Киттовой Дырой. Причем если Черная бухта отлично просматривается из деревушки, то Киттова Дыра оттуда не видна, холм закрывает обзор. Что происходит в водах Киттовой Дыры, видно лишь из окон «Адмирала Бенбоу». Есть у Киттовой Дыры еще одна интересная особенность — судно с небольшой осадкой может там подойти практически вплотную к берегу. Эта особенность хорошо проявляется в тот момент, когда остатки шайки слепого Пью спасаются бегством на люггере от преследования таможенников (а люггер, между прочим, излюбленный тип судов контрабандистов того времени) — никаких указаний на то, что бандиты воспользовались шлюпкой, нет, и можно предположить, что они попросту поднялись на борт по сходням, опущенным на береговые скалы.

Короче говоря, Киттова Дыра — идеальное место для выгрузки контрабандных грузов: уединенное место с удобным причалом, рядом дорога... Но все преимущества можно реализовать только в том случае, если в «Адмирале Бенбоу» у контрабандистов есть свой человек. Который, например, может предупредить о засаде или об иной опасности, — самым простым способом, просигналив фонарем из окна. В противном случае трактир превращается для контрабандистов в угрозу: оттуда очень удобно наблюдать за всем происходящим в бухте, да и таможенники могут разместиться там в засаде со всеми удобствами, а не мерзнуть на берегу.

И кто же из постоянных жильцов «Адмирала Бенбоу» более всего подходит на роль пособника контрабандистов? Мистер Хокинс-старший, сомнений нет. Выбор не особенно велик — бизнес семейный, посторонние в нем не задействованы, и предполагать, что такими делами занималась в одиночку миссис Хокинс, а ее муж оставался в блаженном неведении, достаточно нелепо.

Стоит предположить, что Хокинс-отец активно участвовал в делишках контрабандистов — и все странности, происходящие в «Адмирале Бенбоу», получают вполне разумное объяснение. Комнаты для приезжих отнюдь не всегда пустовали — но их жильцы, достаточно платежеспособные, пользовались водным транспортом и конюшня им не требовалась. Опасения хозяина, что Бонс «отвадит всех посетителей», приобретают совсем иной смысл — речь идет не о деревенских пьянчугах, которых рассказы старого пирата лишь привлекают в трактир. Речь о посетителях особых, приносящих главный доход заведению и не нуждающихся в лишних свидетелях.

Знал ли юный Хокинс о противозаконных занятиях своего отца? Вполне вероятно. Юноша он был не глухой, не слепой, не слабоумный, к тому же весьма любопытный... Но в рукописи, сочиненной Джимом, это знание никак не отразилось. Не враг же он себе, в самом деле... Едва ли побережье изобиловало такими удобными для контрабандистов местами, как Киттова Дыра. И прекращать весьма успешную и доходную деятельность только лишь из-за смерти хозяина трактира им резона не было. Гораздо более разумным представляется другой вариант — увлечь на ту же стезю наследников усопшего.

А кто у нас наследники? Джим Хокинс и его мать. Могли женщина и юноша-подросток стать пособниками контрабандистов? Могли. Таскать тяжелые тюки с товаром им не надо — дать приют людям и предоставить место для хранения груза, просигнализировать об опасности, не задавать лишних вопросов и держать язык за зубами, — всё вполне по силам и женщине, и подростку.

К теме контрабандистов Киттовой Дыры мы еще вернемся, а сейчас познакомимся поближе с мистером Билли Бонсом, бывшим пиратским штурманом.

* * *

С Билли Бонсом та же история, что и Хокинсом-старшим, — на первый взгляд старый пират прям, как перпендикуляр, и никаких двойных толкований этого образа нет и быть не может.

Но при внимательном чтении возникает множество вопросов...

Первый из них такой: а Билли Бонс и в самом деле был штурманом на корабле Флинта?

Казалось бы, никаких оснований сомневаться в том нет. Билли не сам себе присваивает должность штурмана (ему-то соврать, что рому выпить) — об этом не раз упоминают другие уцелевшие члены команды, и им нет никакого смысла лгать.

Но штурман — по определению человек, имеющий познания в самых разных науках. В астрономии, в геометрии, в картографии... А знакомство с этими науками предполагает некое базисное образование. Неграмотному матросу книга по навигации освоить штурманскую науку не поможет. Матросик эту книгу сможет употребить лишь для раскуривания трубки. Или для похода в корабельный гальюн, да и то если бумага не слишком жесткая.

Есть ли хоть что-то в речи и манерах Билли Бонса, что позволяет заподозрить в нем образованного человека?

Ничего. Грубая речь моряка и манеры соответствующие.

Штурман — не просто самый образованный человек на пиратском корабле. Он еще и самый ценный. Если погибнет даже сам капитан, нового выбрать недолго. А вот штурманские познания в результате свободного волеизъявления экипажа едва ли у кого-то появятся. Демократия, конечно, на всякие чудеса способна, — но умения управлять что кораблем, что государством она никому не дает.

Вывод прост: штурмана надо беречь, особенно в бою. Никакого участия в абордажах, никаких прогулок под обстрелом по палубе или шканцам... Откуда в таком случае у Билли Бонса сабельный шрам во всю щеку?! Брился боевым клинком и рука дрогнула?!

Хорошо, допустим, что Джим Хокинс ничего не понимал в шрамах, — и на щеке Бонса оставила свой след не сабля. Допустим, старый пират носил метку от ножа, полученную в кабацкой драке.

Но вот как описывает Джим другую деталь внешности постояльца трактира: «Руки у него были шершавые, в каких-то рубцах, ногти черные...» В оригинале сказано еще сильнее: with black, broken nails, — ногти не просто черные, но еще и обломанные.

Это, пардон, чьи руки? Человека, работающего циркулем, секстантом и хронометром? Или землекопа, позабывшего дома лопату и вынужденного копать ладонями?

В этот момент у внимательного читателя поневоле возникает вопрос к переводчику: какое слово использовано в исходном тексте для обозначения морской специальности Билли Бонса?

Дело в том, что термин «штурман» — не английский, голландский, завезен к нам Петром Первым (поначалу произносился и писался русскими как «штюрман»). Англичане таким словом не пользовались. У них в королевском военном флоте штурмана принято называть навигатором или офицером-навигатором. А в английском торговом флоте этой должности и термина для ее обозначения не было. Навыками навигации и прокладывания курса владел или сам шкипер, или его помощник, или оба вместе.

Открываем оригинал и видим: должность Билли Бонса именуется там mate, иногда first mate. Помощник капитана, говоря по-русски, либо первый помощник. Причем mate на пиратском корабле мог владеть навыками навигации, а мог и не владеть, — например, прокладывать курс мог сам Флинт, а Бонс при нужде замещал его в деле командования матросами.

Но два момента заставляют думать, что все-таки Билли Бонс со штурманским делом знаком. Во-первых, если он всего лишь помощник, замещающий в определенных случаях капитана, то чем тогда занимался на судне Флинта квотермастер Джон Сильвер? На коммерческих судах должность квотермастера означает совсем другое, там он старшина команды рулевых, а у пиратов именно квотермастер — и заместитель капитана по абордажной части, и его помощник в делах хозяйственных.

Заметим на полях, что термин «квартирмейстер», употребляемый в отношении Сильвера, остается на совести переводчика, должность это сухопутная и тыловая. Хотя и «квотермастер», надо заметить, не самая точная транскрипция термина — правильнее всего говорить «квотердекмастер», или «квартердекмастер», или «хозяин шканцев». Но остановимся на более коротком слове, памятуя о родственных связях краткости...

Второй намек на то, что Билли Бонс был настоящим штурманом — квадрант, (предшественник секстанта, или секстана, как называют его моряки), хранящийся в его сундуке совместно с часами (надо полагать, выполнявшими роль штурманского хронометра) и двумя компасами.

Но умел ли пользоваться квадрантом владелец? Не прихватил ли на память об умершем Флинте? Едва ли... Он на память забрал нечто куда более ценное — карту, и абсолютно незачем таскать с собой прибор, которым не умеешь пользоваться.

Ладно. Сделаем еще пару допущений, хотя их количество начинает зашкаливать. Допустим, Билли Бонс талантливый самородок. В навигаторской школе не обучался, начал карьеру простым матросом, а затем сумел перенять чисто прикладные навыки у какого-то образованного штурмана (у Флинта? у плененного пиратами офицера-навигатора?), не забивая голову науками. Выучил лишь пару формул, позволяющих вычислить координаты, исходя из показаний квадранта. Версия довольно натянутая, но странности Билли Бонса с грехом пополам объясняет.

Рис. 1. Квадрант, потомок астролябии и предшественник секстанта. Зачем Билли Бонс таскал с собой этот прибор, если не умел пользоваться?

Беда в том, что Бонс не единственный штурман-mate на страницах «Острова Сокровищ». На «Испаньоле» роль mate исполняет некий мистер Эрроу. «На борту нас приветствовал штурман мистер Эрроу, старый моряк, косой и загорелый, с серьгами в ушах», — пишет Хокинс. Вновь внешность более подходит для необразованного матроса, а не для человека, знакомого с астрономией и геометрией... Манеры под стать внешности — Эрроу пьет без просыпа и панибратствует с матросами. Однако после знакомства с Билли Бонсом это нас не удивляет.

Но самое необъяснимое случается позже. Эрроу допился до того, что свалился за борт — не то сам, не то с чьей-то помощью. Но его место в штатном расписании «Испаньолы» недолго оставалось вакантным.

«Таким образом, мы остались без штурмана. Нужно было выдвинуть на эту должность кого-нибудь из команды. Выбор пал на боцмана Джоба Эндерсона. Его по-прежнему называли боцманом, но исполнял он обязанности штурмана».

Сильное кадровое решение, что ни говори... «Кого-нибудь из команды...», «выбор пал...» Надо понимать, что пал бы выбор на другого — и он начал бы прокладывать курс с тем же успехом, что и Джоб Эндерсон. Прямиком к Острову Сокровищ.

Если mate в тексте — просто помощник капитана, без штурманских навыков, не ясен образ Билли Бонса. Если mate должен уметь прокладывать курс — назначение на эту должность Джоба Эндерсона выглядит абсурдом.

Что Эндерсон в навигации полный ноль, нам подтверждает сам Сильвер, когда говорит, что в шайке нет никого, способного проложить курс. И пиратский главарь опасается заблудиться в океане: «Мы умеем ворочать рулем. Но кто вычислит курс? На это никто из вас не способен, джентльмены. Была бы моя воля, я позволил бы капитану Смоллетту довести нас на обратном пути хотя бы до пассата. Тогда знал бы по крайней мере, что идешь правильно и что не придется выдавать пресную воду по ложечке в день. Но я знаю, что вы за народ. Придется расправиться с ними на острове, чуть только они перетащат сокровище сюда, на корабль. А очень жаль!»

Вопрос о штурманских навыках Эндерсона снят. Но возникает другой вопрос: а чем думал Сильвер на берегу, в своей таверне «Подзорная труба», когда планировал операцию? У него ведь нога ампутирована, а не головной мозг.

Сильвер далеко не дурак, что единодушно признают и его сообщники, и недруги. Значит, на что-то надеялся. Вернее, на кого-то. На мистера Эрроу, надо полагать. Иных кандидатов на роль судоводителя в шайке нет, а то, что штурман к ней принадлежит, несомненно — именно Сильвер привел его к сквайру Трелони.

Но Эрроу переборщил со спиртным и отправился за борт, нарушив планы Сильвера.

Круг замкнулся. Мы вновь пришли к тому, с чего начали: на «Испаньоле» должность mate все-таки означает помощника-навигатора, сиречь штурмана. А в центре круга — ни с чем не сообразный пассаж Хокинса о назначении штурманом Джоба Эндерсона.

Юнга Хокинс в море недавно, и девичья его специальность — ученик трактирщика. Джим может и не знать, чем занимается mate и что должен уметь (хотя в таком случае не совсем понятно, отчего сухопутный «ботаник» столь лихо оперирует морскими терминами).

Но представлял ли доктор Ливси хотя бы приблизительно круг обязанностей штурмана, навигатора, mate? А сквайр Трелони? Капитан Смоллетт, наконец?

Даже если вышеупомянутые джентльмены значения слова «штурман» не знали, могли бы заглянуть в словарь или энциклопедию и пополнить эрудицию. Но представляется, что они в том не нуждались и прекрасно все понимали. Вся несуразная история с Эндерсоном-штурманом служит лишь одной цели — дать понять читателям: Хокинсу, что бы он нам ни сообщал, нельзя верить без критического анализа. Толстый-толстый намек для самых недогадливых и невнимательных читателей, кто до сих пор не обратил внимание на множество мелких нестыковок и несуразностей, бойко излагаемых Джимом.

Почему столь очевидный намек дан именно здесь, не раньше и не позже?

Потому, что уже буквально на следующих страницах Хокинсу предстоит вбросить неимоверно важную информацию — вбросить и сквайру с капитаном и доктором, и нам, читателям. Информацию о готовящемся мятеже. И неплохо бы понять, насколько юный Хокинс заслуживает доверия...

Сквайр, доктор и капитан поверили ему безоговорочно (о чем мы знаем опять-таки со слов Хокинса). Поверили и первыми начали стрелять в экипаж «Испаньолы».

А мы, читатели... А мы не будем забегать вперед. И вернемся к Билли Бонсу, обосновавшемуся в трактире «Адмирал Бенбоу».

* * *

Логику поведения Билли Бонса понять очень трудно. Вернее, в мелочах он поступает вполне здраво, но окончательная цель его действий в густом-густом тумане.

Краткая предыстория пиратского штурмана такова: он плавал в экипаже Флинта, был там не на последних ролях, затем стал владельцем карты с указанием места, где Флинт спрятал свои несметные сокровища.

Как именно Бонс завладел картой, не ясно. Получил ее от умирающего капитана, как сам утверждал? Или похитил? Или занялся мародерством, забрав документ у мертвого Флинта?

Не понятно, да и не столь важно. Главное, что остальные члены шайки таким раскладом недовольны и считают, что сокровища должны быть найдены и поделены поровну. И пытаются экспроприировать карту у экс-штурмана, чему он сопротивляется пассивным способом: убегает и прячется.

В разгар этой увлекательной игры в догонялки-прятки Билли Бонс появляется в «Адмирале Бенбоу». Преследователи сбились со следа, Бонс получает несколько месяцев передышки. Как же он их использует? Весьма своеобразно. Пьет ром, дебоширит, поет пиратские песни, рассказывает деревенщине морские байки... Немало времени тратит на одинокие пешие прогулки по морскому берегу.

И всё. Никаких попыток монетизировать факт обладания картой. Как собака на сене — и сам не пользуется, и другим не дает.

Можно предположить, что Билли Бонс решил плюнуть на зарытые в другом полушарии богатства. Фантазия у бывшего пирата небогатая, запросы невелики. Он того и не скрывает: «Я человек простой. Ром, свиная грудинка, яичница, — вот и все, что мне нужно».

Кое-какие накопления есть — весьма увесистый мешок с золотом — на грудинку и яичницу, пожалуй, до конца жизни хватит.

Не совсем понятно, зачем тогда Бонс зажал карту, но подходящее объяснение придумать не сложно. Например, такое: Билли Бонс — человек честный и порядочный (на свой пиратский манер, разумеется). Он что-то пообещал умирающему Флинту и держит обещание. Допустим, выступает хранителем сокровища. Мы ничего не знаем о семейном положении Флинта и не можем с порога отвергнуть предположение, что после него могли остаться малолетние дети. Предположим, Бонс связан клятвой вручить карту сыну капитана в день его совершеннолетия... В противном случае, если он просто хотел закончить дни в покое, не связываясь с рискованным поиском сокровищ, — отдал бы карту Черному Псу и Пью по первому требованию, да и дело с концом. Пусть, дескать, другие ломают шею в погоне за богатством.

Но Билли Бонс карту отдать не желает. Он готов вновь пуститься в бега, но сохранить ее для себя или кого-то иного.

Однако если Бонс лишь хранитель, какого черта он торчит на морском берегу? И не просто на берегу, а неподалеку от Бристоля? Ведь Бристоль — морские ворота Англии в Новый Свет, и светиться здесь рискованно, недолго встретить какого-либо знакомого из прежней жизни... Не обязательно даже бывшего коллегу по экипажу Флинта, — власти, получив от любого моряка донос на окопавшегося в «Адмирале Бенбоу» пирата, не стали бы церемониться, уговаривать и присылать черные метки... Вздернули бы, и конец истории.

Если Билли Бонс хранил карту для кого-то или собирался прятаться до конца жизни, плюнув на сокровища, место для жительства он выбрал самое неудачное из всех возможных. Нет чтобы переехать в одно из внутренних графств Англии, где моряки редкие гости, — не переехал, сидит у самой дороги, ведущей к порту, и прячется от проходящих по ней моряков. Не может жить без вида моря за окном и прогулок по морскому берегу? Так долго ли перебраться на другой конец страны, на побережье Ла-Манша или Северного моря, поселиться невдалеке от порта, специализирующегося на торговле с Европой? Там другой контингент матросов, и опасаться неприятных встреч гораздо меньше оснований.

Пожалуй, тот факт, что Билли Бонс упорно околачивался именно неподалеку от Бристоля, свидетельствует об одном: с надеждой самому воспользоваться картой экс-штурман не распростился. Что-то он здесь выжидал... Возможно даже попытался предпринять что-то в этом направлении — а юный Хокинс попыток не заметил или не понял...

А может быть, и заметил, и понял, — но не пожелал поведать читателям своего мемуара. К этому вопросу мы еще вернемся, а пока займемся третьим весьма значимым персонажем, впервые появляющимся именно в стенах «Адмирала Бенбоу», — доктором Ливси.

Многозначительных умолчаний при описании этого персонажа столько, что придется посвятить доктору целую главу.

Глава 3

Глава третья. Многоликий доктор Ливси

О докторе нам известно и очень много, и очень мало.

С одной стороны, он по многим признакам принадлежит к сословию «джентри» — то есть нетитулованного мелкопоместного дворянства: имеет аристократичные манеры, занимает должность судьи, на короткой ноге с богатым землевладельцем Трелони... Наконец, своих больных доктор объезжает верхом — простолюдинам такое не полагалось по статусу, врач-плебей в лучшем случае разъезжал бы на двуколке.

Но Ливси работает врачом, причем лечит за деньги. Для джентри это неприемлемо. Английские дворяне восемнадцатого века выбирали военную стезю, судейскую, духовную... А профессия медика у них уважением не пользовалась. Как хобби, как увлечение — почему бы и нет, но сельский дворянин-лекарь выпадает из реалий эпохи.

Позже, в викторианские времена, ситуация изменится: профессия врача начнет пользоваться почетом и уважением, да и вообще людей с ученой степенью начнут причислять к сословию джентри; персонаж другого произведения Стивенсона — доктор Джекил — обладает высоким социальным статусом; но при правлении первых трех Георгов врач это «клистирная трубка», нечто среднее между цирюльником и коновалом.

Так дворянин ли доктор Ливси? Однозначного ответа нет. В любых правилах случаются исключения, доктор, например, мог получить дворянство за какие-то личные заслуги на континенте (именно там, не в Англии, иначе именовался бы «сэр»). Но пока что отметим лишь факт не совсем ясного социального статуса доктора.

Аристократичные же манеры доктора Ливси ни о чем нам не говорят. Например, жил в Англии чуть позже описанного времени врач по фамилии Полидори, знаменитый главным образом знакомством с лордом Байроном. Тоже отличался вполне аристократичными замашками, но происхождение имел отнюдь не дворянское: отец — эмигрант-итальянец, мать — английская гувернантка.

Но Ливси не только врач, он еще и судья. Он сам говорит о том Билли Бонсу — причем при свидетелях, что практически исключает возможность лжи в целях запугивания. К тому же впоследствии мистер Данс, королевский таможенник, подтверждает наличие у доктора статуса судьи.

Судьи в Англии восемнадцатого века встречались разные, и Хокинс не конкретизирует, как в точности именовалась судейская должность доктора и каков был круг его полномочий. Но в этом случае (только лишь в этом) умалчивание не несет какого-то тайного смысла, соотечественникам и современникам Джима без всяких пояснений было понятно, что Ливси мог быть судьей мировым и никаким иным.

Королевские судьи и члены магистратского суда — по определению профессиональные юристы и никоим образом не могли совмещать служение Фемиде с врачебной практикой. А мировые судьи могли и не иметь диплом юриста и трудились на общественных началах, без жалованья (причем эта стезя для английского джентри гораздо более естественна, чем медицинская карьера).

У мирового судьи хватало власти, чтобы основательно испортить жизнь отставному пирату. Мировые судьи не просто занимались разбором дел в судах. Они выполняли функции дознания, и руководили полицией, и имели еще массу административных полномочий, с судопроизводством не связанных. Ливси мог, например, запросто выслать Билли Бонса за пределы графства. Мог запрятать его в кутузку на срок до трех месяцев. Просто так, для профилактики, — без судебного слушания, без предъявления формального обвинения, единоличным решением.

Неудивительно, что Билли Бонс притих после стычки с доктором...

* * *

Доктор Ливси многогранная личность. Он не только врач и судья — он еще и военный!

«Не впервые я сталкивался с насильственной смертью — я служил в войсках герцога Кемберлендского и сам получил рану под Фонтенуа».

Может быть, доктор Ливси побывал на войне в должности полкового врача, например? Едва ли... Ключевые слова здесь «служил в войсках» — врачи испокон веку считались некомбатантами, и в конце концов их статус не воюющей и нейтральной стороны был закреплен в девятнадцатом веке Женевской конвенцией.

Отметим, что доктор на войне был ранен, а врачи тех времен гораздо чаще лечили раны, чем получали их сами. До появления понятия «тотальной войны» еще предстоит пройти паре веков, воевали европейцы по-джентльменски (между собой, войны с туземцами в колониях и подавление мятежей не в счет), и обращать оружие против раненых противников и тех, кто их лечит, считали совершенно недопустимым. К тому же в восемнадцатом веке артиллерия была сравнительно недальнобойная, вела огонь прямой наводкой по боевым порядкам врага, и случайно обстрелять находящийся даже в ближайшем тылу госпиталь не могла, ядра попросту туда не долетали.

Наконец, капитан Смоллетт говорит открытым текстом: «Доктор, ведь вы носили военный мундир!» — а институт военврачей к тем временам еще не сложился, и носить, к примеру, мундир с эполетами лейтенанта военно-медицинской службы доктор Ливси никак не мог. Не было таких чинов и званий в то время.

Очевидно, доктор принимал участие в битве в качестве комбатанта и воинские навыки имеет очень даже неплохие. Это сполна проявляется на острове, в бою за блокгауз, — доктору доверяют самый опасный пост, у двери, где вполне вероятно участие не только в перестрелке, но и в рукопашной схватке. Такая схватка и в самом деле состоялась, доктор в ней блестяще доказал свое умение владеть холодным оружием — одолел противника, не получив ни царапины.

В том, что доктор Ливси был военным, причем скорее всего офицером, сомнений не возникает.

Сомнения вызывает другой факт его биографии...

Попробуем ответить на крамольный вопрос: а Ливси действительно был врачом?

* * *

Казалось бы, вопрос глупый. Не только Хокинс постоянно твердит нам в своей рукописи: доктор, доктор, доктор, — но и сам Ливси при любом удобном случае подтверждает врачебный статус.

Любопытный штрих имеется в описании первого знакомства с картой Флинта: доктор в гостях в усадьбе сквайра, Хокинс и таможенник приносят пакет с документами. Вскрывает пакет доктор Ливси: «Пакет был крепко зашит нитками. Доктор достал свой чемоданчик с инструментами и разрезал нитки хирургическими ножницами».

На первый взгляд все правильно: врач использовал привычный ему медицинский инструмент, оказавшийся под рукой. Вскрывал бы пакет цирюльник, сделал бы это бритвой. Всё так.

Но почему у Ливси под рукой хирургические ножницы? Он ведь пришел к сквайру в гости, а не прооперировать хозяина. И лечения терапевтическими методами визит тоже не предусматривал. Заявился к Трелони доктор не после обхода больных, а из своего дома, причем пошел не лечить: «ушел в усадьбу пообедать и провести вечер со сквайром», — говорит Хокинсу и таможеннику служанка Ливси.

Зачем доктор взял с собой медицинский инструментарий, понять можно — чтобы не делать крюк, не заезжать домой в случае неожиданного и срочного вызова. Но почему он ни на миг не расстается с любимыми инструментами? Даже когда сидит в гостиной у камина и курит трубку, расслабляясь на пару со сквайром после обеда? Почему не отдал, едва войдя, чемоданчик с инструментами прислуге вместе с верхней одеждой, шляпой и тростью?

Создается впечатление, что доктор Ливси вообще не расставался с предметом, символизирующим его принадлежность к врачебной профессии. Словно бы навязчиво демонстрировал всем окружающим: да врач я, настоящий врач, не сомневайтесь, вот и чемоданчик с инструментарием всегда при себе...

Момент любопытный, но делать на его основании какие-либо выводы преждевременно. В конце концов врач не тот, кто ходит в белом халате и с полным чемоданом скальпелей, пинцетов и шприцов.

Врач — тот, кто лечит больных. И при этом иногда вылечивает...

Лечил больных и доктор Ливси. Да только вылечить у него отчего-то не получалось.

Судите сами: на суше, до отплытия «Испаньолы», доктор Ливси лечит двух пациентов (Хокинс вскользь поминает и третьего, но чем закончилось то лечение, нам неизвестно).

Итак, больной номер один — мистер Хокинс-старший. Лечащий врач — доктор Ливси. Итог его стараний — смерть пациента.

Больной номер два — Билли Бонс. Лечащий врач тот же, и результат его трудов опять плачевен...

Если в первом случае процесс лечения юный Хокинс не описывает, то о том, как доктор лечил старого пирата, мы узнаем достаточно подробно. Для начала Ливси ставит диагноз: удар. Ставит с лету, не осмотрев больного, даже пульс не пощупав. Затем устраивает Билли Бонсу кровопускание, весьма обильное. Процедура варварская, но у врачевателей тех лет весьма популярная. Причем не только у медиков с дипломом — беднякам, не имевшим денег на услуги врача, за скромную сумму мог «отворить кровь» и коновал, и цирюльник. И факт наличия у доктора Ливси медицинского диплома кровопускание никак не подтверждает.

Дальше еще интереснее. Процесс лечения описан подробно, но состоит он лишь в том, что доктор осчастливил больного советом: бросай пить, не то скоро загнешься. Любопытно, что Ливси всячески подчеркивает свой статус врача, повсюду таская с собой чемоданчик с инструментами, а пустить пыль в глаза, употребив пару-тройку витиеватых медицинских терминов, даже не пытается. И диагноз, и совет сформулированы так, как их произнес бы любой обыватель, нет даже намека на медицинское образование. Между прочим, врачи и юристы тех времен (и не только тех) по поводу и без повода вставляли в речь латынь, подчеркивая свою образованность. Ливси ни разу — ни на суше, ни на море — ни единого латинского словечка не употребляет. Да знает ли он латынь вообще?

Хуже того — он даже не пытается выписать больному какой-либо рецепт! Однако вскоре, на следующий день, Джим, по его словам, «вошел к капитану с прохладительным питьем и лекарством» (мы помним, что Билли Бонс велел именовать себя «капитаном», что наводит на определенные мысли о комплексах старого пирата).

Откуда взялось лекарство? Ливси ничего не прописывал, никакого рецепта не оставлял! Миссис Хокинс начала лечить пирата на свой страх и риск, из доброты душевной? Но зачем? Бонс надоел хозяевам «Адмирала Бенбоу» хуже горькой редьки, от него не знают, как избавиться... А сейчас он лежит тихий и смирный, не дебоширит, песни пьяные не горланит. Ну и пусть себе лежит.

Если отбросить мысль о самодеятельности Хокинсов, то остается один вариант появления загадочного лекарства — доктор позже занес или прислал рецепт в «Адмирал Бенбоу». Пришел домой и переписал из медицинской книжки. Книги по медицине у Ливси имелись, он даже захватил их на борт «Испаньолы» — Джим упоминает одну из них, употребленную пиратами для раскуривания трубок. Книги есть, а вот умение самостоятельно, без книг, выписать рецепт на латыни... Похоже, такого умения нет. Странный, очень странный доктор.

Лекарство Билли Бонс пьет исправно, Хокинс отмечает это особо. Но лекарство не помогает:

«...Он не только не поправлялся, но как будто становился все слабее. Через силу всходил он на лестницу; шатаясь, ковылял из зала к нашей стойке».

Слабел, слабел и умер...

Итак, статистика до начала путешествия удручает: два больных — два покойника, результат стопроцентно отрицательный. Может быть, Ливси не имеет опыта в лечении болезней, так сказать, мирного времени? Может, он военный хирург, и в лечении раненых его умения проявляются совсем по-иному?

Давайте посмотрим, кого и как лечил доктор Ливси в боевой обстановке. Повреждения, полученные на Острове Сокровищ Греем и Джимом Хокинсом, ранами считать нельзя — у первого была порезана щека, у второго пальцы, и никакого лечения по сути не требовалось. Но какие получались результаты, когда доктору Ливси приходилось заниматься серьезными ранами? Вот список его пациентов на острове:

Том Редрут, егерь. Диагноз: огнестрельное ранение. Результат лечения: смерть пациента.

Джойс, слуга сквайра. Диагноз: огнестрельное ранение. Результат лечения: не проводилось, смерть пациента.

Хантер, слуга сквайра. Диагноз: перелом ребер, травма черепа. Результат лечения: смерть пациента.

Пират, имя не известно. Диагноз: огнестрельное ранение. Результат лечения: смерть пациента во время операции.

Пират, имя не известно. Диагноз: ранение в голову. Результат лечения: не завершено, пациент застрелен доктором (хотя возможно, что Беном Ганном или Греем).

Джордж Мерри, пират. Диагноз: не ясен, доктор лишь предполагает малярию. Результат лечения: не завершено, пациент застрелен Сильвером.

Смоллетт, капитан. Диагноз: два огнестрельных ранения. Результат лечения: пациент выжил и пошел на поправку.

Ура! Наконец-то хоть один из пациентов доктора остался в живых!

Вопрос лишь в том, благодаря лечению доктора Ливси поправился капитан, — или вопреки ему? Есть кое-какие основания считать, что именно второй вариант соответствует истине.

Судите сами: третий день высадки на остров (Хокинс называет его вторым, но позже мы выясним, что это не так), накануне отбита атака пиратов на блокгауз. Доктор Ливси перелезает через частокол и уходит; как предполагает Джим Хокинс, на встречу с Беном Ганном. А вскоре и сам Джим, никого не предупредив, покидает укрепление, воспользовавшись тем, что сквайр и Абрахам Грей отвлеклись. А что их отвлекло? Вот как отвечает на этот вопрос Хокинс:

«Скоро для бегства представился удобный случай. Сквайр и Грей делали перевязку капитану. Путь был свободен. Я перелез через частокол и нырнул в чащу».

Почему перевязывают капитана люди, не сведущие в медицине? Ливси — единственный врач в компании кладоискателей, и раненый, естественно, находится под его присмотром. Получается, что доктор Ливси позабыл, что бинты время от времени надо менять? И перевязку в тот день, до своего ухода, не сделал? И не посмотрел, в каком состоянии раны? Какого дьявола за бинты взялись сквайр с Греем?

У медиков с давних времен есть традиция — обход и осмотр больных делать по утрам. С ранеными та же история, за ночь в ране может развиться воспалительный процесс, не замеченный накануне. Доктор Ливси не знал эти азы медицинской науки?

Альтернатива одна — Ливси все-таки осмотрел утром того дня раны капитана и перевязал их. Но перевязал так неудачно, что вскоре повязки сбились и раны закровоточили. Тогда понятно, отчего сквайр и Грей занялись не своим делом. Не понятно лишь, на какой толкучке доктор Ливси купил диплом врача.

Нам могут возразить: доктор должен ставить диагнозы и назначать лечение, проводить сложные операции, а простые процедуры — перевязывать раны, делать инъекции и ставить клизмы — входят в обязанности младшего медицинского персонала: санитаров, фельдшеров, медбратьев...

Но «должен» и «умеет» — немного разные понятия. Врач, допустим, в обычных условиях перевязками и уколами не занимается. Но обязан уметь делать их не хуже, чем подчиненные медики низшего звена. Как иначе проконтролировать работу фельдшера? Попадется неумеха и начнут больные после инъекций помирать от воздушной эмболии...

Диагност, кстати, доктор Ливси тоже весьма своеобразный. О том, как он лихо диагностировал удар у Билли Бонса: мгновенно, на глазок, даже не пощупав пульс у больного, — мы уже вспоминали. На острове чудеса диагностики продолжаются.

Ливси сам рассказывает нам о том, как осматривал Тома Редрута и ставил ему диагноз:

«Вдруг в кустах щелкнул пистолет. <...> Просвистела пуля и бедняга Том Редрут пошатнулся и во весь рост грохнулся на землю. <...> Перезарядив ружья, мы кинулись к бедному Тому. Капитан и Грей уже осматривали его. Я глянул только краем глаза и сразу понял, что дело безнадежно».

Больше ничего конкретного о ране Редрута доктор нам не сообщает... Однако вот что любопытно: пистолет в кустах «щелкнул». Не грохнул, не бабахнул, — глагол соответствует негромкому звуку. Можно сделать вывод: пистолет небольшого калибра, карманный. Это вполне стыкуется с тем, что экипажи двух шлюпок отправились на берег по видимости безоружными, — здоровенный армейский или флотский пистоль восемнадцатого века незаметно в карман не спрятать.

Разумеется, и маленькая пулька может натворить больших дел, если попадет в сердце или голову. И все-таки чем меньше калибр пули, тем больше шансов выжить у раненого.

К тому же старый егерь не убит наповал: его перетаскивают в сруб, при этом он остается в сознании, он говорит длинными связными фразами. То есть мозг скорее всего не задет, сердце не прострелено. И легкие не прострелены — такая рана говорить долгими фразами не позволяет, тут же начинается кашель, на губах пузырится кровь. Так куда же ранили Тома Редрута, что доктор Ливси выдал свой мрачный вердикт, едва лишь взглянув краем глаза? Смертельным могло бы оказаться ранение в живот. Но тогда Редрут умирал бы значительно дольше и мучительнее.

Вероятно, пуля угодила в конечность, доктор намекает нам, что задета артерия: «нам удалось без всякой помехи перетащить несчастного егеря через частокол и внести его, истекающего кровью, под крышу блокгауза».

Артериальное кровотечение можно попытаться остановить, наложив жгут. Это азы медицины. Но доктор Ливси не упоминает о том, что он или кто-то иной пытался перевязать раненого. Он сообщает другое: «Мы положили его в сруб умирать». Бедолага Редрут попросту истек кровью. Без медицинской помощи.

«Глянул краем глаза» — вот и весь осмотр.

«Дело безнадежно» — вот и весь диагноз.

«Положили умирать» — вот и все лечение.

Нет, не хотелось бы лечиться у такого доктора...

Рискнем заявить, что никакой доктор Ливси не врач. Он военный, он офицер, — и, как любой военный тех времен, кое-что понимает в военной медицине. Но не врач.

Вернемся еще раз к тому моменту, когда подстрелили Редрута. Доктор, напомним, первым делом перезаряжает оружие, и лишь потом соизволяет обратить внимание на раненого. А его оружие — кремневый мушкет восемнадцатого века, заряжавшийся с дула. Зарядить его целая история, это не обойму вставить в современную винтовку.

Доктор заряжал, а под ногами у него лежал истекающий кровью человек. Не исключено, что спасти его можно было только немедленной помощью... И первыми попытались ему помочь капитан и Грей, отнюдь не медики, а люди, клятву Гиппократа не приносившие. Интересно, доктор Ливси слышал хоть краем уха о такой клятве?

Причем вопрос не стоял ребром: жизнь Тома Редрута или жизни остальных. Пираты один раз выстрелили из пистолета (судя по всему, единственного на тот момент у них) — и поспешили унести ноги, на их стороне численное преимущество, но товарищи доктора вооружены до зубов, атаковать их со складными ножами — самоубийство. Если бы один мушкет из нескольких — принадлежавший доктору Ливси — остался не перезаряженным, никакого изменения в раскладе сил не произошло бы. Но доктор возится с оружием...

Что характерно, все эти резоны доктор Ливси прекрасно понимал. Он несколько ранее сам утверждает: «Много значит быть старым солдатом, но быть доктором значит больше. В нашем деле нельзя терять ни минуты».

«В нашем» — в смысле, во врачебном? Но на практике-то доктор демонстрирует нам реакцию не медика, а опытного солдата.

Первая же боевая стычка — и маска врача слетает с доктора. Мы видим, что перед нами военный. Его главная задача — уничтожение врагов, а не спасение раненых. И руководствуется он в случае с Редрутом не врачебной этикой, а логикой военного, чуть позже цинично сформулированной капитаном: «Пожалуй, не приходится жалеть, что мы избавились от лишнего рта».

Потом доктор свою маску подберет, отряхнет от песочка, снова начнет изображать медика... Но веры ему уже никакой.

Возможно, не мы первые заподозрили, что Ливси — фальшивый доктор медицины. Умный и проницательный Сильвер тоже мог почуять неладное. Хоть он и называет Ливси «доктором, окончившим колледж», — но утверждение это звучит в тот момент, когда пираты пытаются низложить Сильвера, а он опровергает их обвинения, беспардонно мешая в своей оправдательной речи правду и ложь.

Но вот что говорит Долговязый Джон в менее критических обстоятельствах — Джим уверяет нас, что подслушал слова кока, сидя в бочке из-под яблок; есть подозрения, что сказаны они были в иной обстановке, но не будем забегать вперед. Итак, Сильвер говорит:

«Я потерял ногу в том же деле, в котором старый Пью потерял свои иллюминаторы. Мне ампутировал ее ученый хирург — он учился в колледже и знал всю латынь наизусть».

Казалось бы, никакого отношения к Ливси сказанное не имеет. Но знание латыни как признак учености медика сформулировано... При этом на «Испаньоле» обретается врач, латыни либо не знающий, либо тщательно скрывающий (но зачем?) свое знание. Джон Сильвер вполне мог призадуматься над странным для врача невежеством.

* * *

Вспомнилось по аналогии...

В Морском уставе Российского флота, утвержденном в 1720 году Петром Первым, говорилось однозначно: корабельный лекарь в бою никоим образом участвовать не должен. Ему, лекарю, во время морского боя вообще строжайше запрещалось выходить на палубу — должен был находиться неотлучно в лазарете, принимая раненых и оказывая им помощь. А если устанавливалось, что больной или раненый умер от небрежения лекаря, то последнего судили корабельным судом за убийство. И приговаривали к казни. И корабельный профос приводил приговор в исполнение.

Можно держать пари на что угодно: процент выживших раненых в петровском флоте был в разы выше, чем аналогичный показатель у бедолаг с «Испаньолы», угодивших на попечение доктора Ливси.

* * *

Имеется еще одно весьма любопытное, хотя и косвенное, подтверждение того, что главная ипостась доктора Ливси — не врач, а офицер.

Когда «Испаньола» достигает цели плавания, происходит следующий эпизод:

«— У меня есть карта, — сказал капитан Смоллетт. — Посмотрите, тот ли это остров?

Глаза Долговязого Джона засверкали огнем, когда карта попала ему в руки. Но сразу же разочарование затуманило их. Это была не та карта, которую мы нашли в сундуке Билли Бонса, это была ее точная копия — с названиями, с обозначениями холмов и глубин, но без трех красных крестиков и рукописных заметок. Однако, несмотря на свою досаду, Сильвер сдержался и не выдал себя.

— Да, сэр, — сказал он, — этот самый. Он очень хорошо нарисован. Интересно бы узнать, кто мог нарисовать эту карту... Пираты — народ неученый...»

Зададимся и мы тем же вопросом: кто нарисовал копию карты Бонса? И когда?

Копия, скорее всего, сделана после отплытия из Бристоля. До отплытия карта находилась на руках у Хокинса, а он не сообщает о себе ничего, позволяющего заподозрить наличие таланта рисовальщика или картографа.

Вероятно, карту скопировали во время плавания, времени хватало. Но кто? У кого имелись соответствующие навыки?

Ясно, что не капитан Смоллетт, хотя у него наверняка имелись необходимые умения, — копия изготовлена как раз для капитана, категорически заявившего о своем нежелании знать, где зарыты сокровища, — чтобы он мог использовать ее в качестве лоции, пользоваться данными промеров глубин и т. д.

Кандидатов на авторство копии трое: Джим, Ливси и Трелони. Никому другому на борту «Испаньолы» секретную работу они не доверили бы.

Могли иметь сын трактирщика и богатый землевладелец навыки если не картографа, то хотя бы хорошего рисовальщика? Теоретически могли. Но ни единого подтверждения тому в тексте мы не находим, равно как и опровержения.

А вот Ливси, если он и в самом деле был офицером, необходимыми умениями обладал по умолчанию.

Дело вот в чем:

В двадцать первом веке военным людям легко ориентироваться на местности: включай GPS с заранее закачанной картой, а уж спутники услужливо подскажут местоположение... И в двадцатом веке военные типографии могли без проблем выдавать огромные тиражи и обеспечивать каждого офицера бумажной картой района боевых действий.

А вот в предшествующие века жизнь офицеров была сложнее. И соответствующих полиграфических мощностей не имелось, и спутники над головой не пролетали, и картографы не исходили-изъездили весь шарик со своими рейками и теодолитами.

Поэтому в число непременных умений каждого офицера — наряду с фехтованием, верховой ездой и бальными танцами — входили навыки изображать кроки местности. Кроки — слово французское (не склоняется и произносится с ударением на последнем слоге) и означает набросок, топографический план, составленный методом глазомерной съемки.

Несомненно, что карта Бонса — тоже кроки, наверняка пираты Флинта не производили топографическую съемку острова. В экипаже «Моржа» имелся человек с навыками глазомерной съемки и крокирования. Очевидно, им был сам капитан Флинт.

И на борту «Испаньолы» такой человек имелся. Звали его доктор Ливси.

Наши рассуждения по поводу копии карты Бонса могут упрекнуть в гипотетичности и слабой обоснованности. Согласимся с тем, что построение достаточно умозрительное. Однако все же объясняющее, почему у Ливси имелись неплохие навыки изображения карт.

Но версию о том, что Хокинс и Трелони могли нарисовать копию, нельзя подтвердить вообще никакой аргументацией.

* * *

Еще один интересный вопрос — а кто Ливси по национальности?

Фамилия у него звучит по-шотландски... Хотя явно выдумана, в шотландской истории персонажи с такими фамилиями не светились. В английской, впрочем, тоже.

Но имелись в Шотландии (и сейчас имеются) два клана с похожими родовыми фамилиями: Лесли и Ливингстоны, и фамилия доктора звучит так, словно образована от слияния этих двух.

Оба клана так называемые равнинные — и в самом деле, доктор Ливси абсолютно не похож на сурового шотландского горца, носящего килт, играющего на волынке и рубящего врагов в капусту дедовским палашом. Но равнинные шотландцы хорошего происхождения к описанному времени мало отличались от английских джентри.

Возможно, впрочем, что Ливингстоны здесь ни при чем: Александр Лесли, один из виднейших представителей своего клана, во время гражданской войны в Англии был пожалован титулом графа Ливен... Фамилия доктора может быть образована слиянием этого титула с клановой фамилией Лесли — так, чтобы звучала по-шотландски.

Совпадение? Случайное созвучие? Едва ли... Во-первых, Стивенсон сам был шотландцем и неплохо разбирался в генеалогии кланов. Во-вторых, имена своим героям мэтр придумывал не абы как, а весьма тщательно.

Пример: Бен Ганн, бывший пират, три года робинзонивший на острове. Тоже шотландская клановая фамилия, только из горной Шотландии. А у клана Ганнов имелись септы — то есть семейства, связанные с кланом тесным родством, но носящие другую фамилию. Среди прочих ганновских септов — Робинсоны. Сейчас мало кто вспоминает, что мать знаменитого Робинзона Крузо была шотландкой и носила девичью фамилию Робинсон — то есть происходила именно из этого септа.

И имечко у Бена Ганна под стать фамилии. Бенджамин (иначе Вениамин), если кто забыл, — библейский персонаж, сын Иосифа и Рахили, и имя его переводится с древнееврейского как счастливчик, везунчик (дословно — сын правой руки). Кому ж найти без всякой карты зарытое на острове сокровище, как не счастливчику и везунчику?

Поэтому пока допустим, что доктор Ливси — шотландец. Чуть позже мы увидим, что Джим Хокинс сообщает нам много фактов, на первый взгляд незаметных, но постепенно превращающих это допущение в уверенность.

* * *

Вот что любопытно: стоит лишь принять версию о шотландском происхождении Ливси, мгновенно исчезает неясность, давно нас смущавшая: как же так, дворянин с благородными манерами, — и прозябает в должности сельского лекаря... Почему же не смутился никто из знавших доктора Ливси? Почему никто ничего не заподозрил?

Все очень просто: дворянин-то Ливси не английский, а шотландский. А это, как говорится, две большие разницы... Держава единая, два королевства объединены под одним скипетром, но шотландские дворяне далеко не ровня английским.

Примерно та же ситуация наблюдалась в России веком позже. Царство Польское — составная часть империи, права у польских дворян (шляхтичей) де-юре те же, что у российских... Но отношение к ним иное. Скептическое, мягко говоря... Обедневший и безземельный дворянин Лодзинской или Виленской губернии мог трудиться врачом, учителем, лесником, приказчиком, — и никого это не удивляло. Даже землю мог пахать самолично, обрабатывая клочок, уцелевший от владений предков, — никто бы не изумился. Дворянин? Польский? Ну понятно... Герб есть, родословная длинная, а портки с заплатами... Обычное дело.

В Великобритании с шотландскими дворянами та же картина: благородные и гордые, но зачастую нищие... И врач-шотландец с гербом и длинной родословной никого бы не шокировал.

Исторический пример: Уильям Смелли (1697-1763) — известнейший британский врач, почитаемый «отцом британского акушерства». Современник Ливси, а по происхождению — шотландский мелкопоместный дворянин, учился на медицинском факультете университета в Глазго, имел врачебную практику в родной Шотландии, позже в Лондоне...

Нельзя исключить, что и Ливси когда-то обучался на медика в том же самом учебном заведении. Скорее всего не доучился, забросив медицинскую карьеру ради военной, — кое-какие познания с юности остались, но минимальные. Медицинская латынь, по крайней мере, из головы напрочь вылетела.

Но при нужде, для непридирчивой публики, роль врача Ливси сыграть мог.

И сыграл, когда потребовалось прикрытие для его занятий, весьма далеких от медицины...

Каких именно? Скоро выясним.

Глава 4

Глава четвертая. К вопросу о точной дате

Пожалуй, пришла пора как можно более точно датировать описанные в мемуаре Джима Хокинса события. Без этого двигаться дальше сложно... Не установив точную дату, например, трудно понять, зачем в окрестностях Бристоля поселился шотландец, выдающий себя за врача...

Косвенных датировок в истории, излагаемой нам Джимом Хокинсом и отчасти (по меньшей мере в трех главах) доктором Ливси, множество.

А точная дата названа лишь одна, да и то имеющая весьма опосредованное отношения к событиям. Но она сразу бросается в глаза, она занозой торчит из текста, и логично бы именно ее взять за точку отсчета, но не будем спешить.

Зададимся вопросом: а почему, собственно, все прочие даты или не названы, или вымараны из текста? А эта красуется, как баобаб в саванне, за много миль привлекая внимание? Не ложная ли она, случайно?

Именно так.

Дата ложная, и лживость мемуариста, сочинившего ее, мы докажем уже в этой главе. Но сначала займемся датировкой, пользуясь упоминаниями в тексте известных людей и событий.

Самая известная историческая личность из упоминаемых в тексте — английский король Георг. Хокинс и не скрывает особо, что дело происходит в царствование этого монарха... Беда в том, что имя правящего короля мы знаем, а его порядковый номер среди прочих Георгов остается неизвестным. Маленькая хитрость не то Хокинса-мемуариста, не то Ливси-редактора — датировать события таким образом все равно что не датировать их вообще. Георги Ганноверские в количестве трех персон и с номерами с Первого по Третий правили Великобританией в течение века с лишним, причем без перерывов — один наследовал другому. Придумывая имена первенцам, монархи ганноверской династии особо фантазию не напрягали: а назовем-ка Георгом, в честь папы или дедушки... И называли.

Однако первые полтора десятилетия восемнадцатого века — правление королевы Анны — можно смело отсечь. Еще три десятка лет, вплоть до 1746 года, отсекает упоминание доктора Ливси о том, что он участвовал в сражении при Фонтенуа. Битва состоялась в мае 1745 года, значит, визиты Черного Пса и слепого Пью в «Адмирал Бенбоу» никак не могли состояться раньше 1746 года, поскольку происходили в январе.

Проблема в том, что Ливси — человек без возраста, как и прочие персонажи этой истории. Его действия на острове позволяют заподозрить, что он далеко не стар, но не более того. Доктор вполне мог биться при Фонтенуа в молодости, затем изучить медицину, стать мировым судьей, и где-нибудь в 1770 году отправиться за сокровищами вполне бодрым сорокапятилетним человеком... И с той же вероятностью рейд за сокровищами Флинта мог произойти спустя несколько месяцев после Фонтенуа.

Умалчивания Хокинса о возрасте своих сотоварищей вообще-то весьма настораживающий момент... Что может быть естественнее, чем написать примерно так о персонаже, впервые появившемся на страницах мемуара: это был мужчина лет сорока, ну и пара слов по внешность... Но естественные ходы не для Хокинса. Он описывает цвет глаз и волос доктора, дородность сквайра, страшный шрам Билли Бонса и даже останавливается на такой мелочи, как обломанные и черные ногти старого пирата. Но ни разу ни слова о возрасте, хотя бы приблизительном, того или иного действующего лица...

Хорошо. Пусть Хокинс был юн, неискушен, близорук и ни разу не физиономист. Короче, не умел определять возраст по виду человека. Но хотя бы свой-то возраст он знал?

На страницах оригинала Хокинс сам себя часто называет boy, бой, т. е. мальчик. И другие его так называют. Но это слово может означать и младшего слугу в каком-то заведении, и ученика мастера... Боем можно быть и десять лет, и почти в двадцать. Равно как и юнгой, это слово тоже часто употребляется в отношении Джима.

Ничего конкретного Хокинс о своем возрасте нам не сообщает. Хотя довольно естественно помянуть в начале: в ту зиму мне исполнилось четырнадцать... Или семнадцать... Или одиннадцать...

Но нет. Не поминает. Мы можем лишь по смутным намекам догадываться, что совсем уж ребенком Хокинс быть не мог. Например, в соседней деревушке ему выдают пистолет для защиты от бандитов Пью. Ребенку едва ли доверили бы такую опасную игрушку. Пареньку лет четырнадцати — может быть...

Эпизод при защите блокгауза от пиратов позволяет предположить, что Хокинс еще старше. Дело доходит до рукопашной, и Джим наравне с остальными хватает холодное оружие и бежит рубиться с пиратами. Такие поступки, пожалуй, не для четырнадцатилетнего, тут поневоле представляется юноша как минимум лет шестнадцати-семнадцати...

Но Хокинс упорно твердит про себя: мальчик, мальчик, мальчик... Почему? Неужели сотворил на острове нечто, за что наказание полагается лишь с определенного возраста?

Вполне возможно... Но не будем сбиваться с главной темы этой главы, с вычисления точной даты событий.

* * *

Интересную подсказку дает нам сквайр Трелони в своем письме, отправленном из Бристоля в поместье. Вот что он пишет про вербовку экипажа шхуны: «Я хотел нанять человек двадцать на случай встречи с дикарями, пиратами или проклятым французом».

Причем переводчик немного не точен, в оригинале сквайр опасается не какого-то одного конкретного проклятого француза, но «the odious French», то есть Франции, причем гнусной, отвратительной Франции.

Можно сделать вывод — между Францией и Британией в тот момент идет война.

Вывод наш немедленно подтверждается — там же, в письме сквайра, буквально в следующих строках: хотел-то он хотел, но вместо двадцати человек с трудом завербовал лишь шестерых, и если бы не удачное знакомство с Джоном Сильвером, экипаж шхуны до сих пор не был бы укомплектован.

По данным английских исследователей, в середине восемнадцатого века среднегодовой набор в британский военный флот составлял около четырнадцати тысяч человек в мирное время, в годы же войны он увеличивался в среднем до сорока трех тысяч в год, плюс к тому свыше двух тысяч моряков попадали в экипажи приватиров. При этом набор в торговый флот уменьшался незначительно.

Дело в том, что линейные корабли — главная ударная сила британского флота — в восемнадцатом веке во время мира по морям-океанам не плавали, все стояли в портах и имели на борту весьма урезанные команды, достаточные лишь для того, чтобы подерживать корабли в рабочем состоянии. Тактические задачи мирного времени: охрану побережья и морских коммуникаций, борьбу с пиратами, контрабандистами и флотилиями туземных властителей, — решали фрегаты и другие суда, рангом поменьше. Если же случалась война с европейской морской державой, экипажи линейных кораблей укомплектовывали в сжатые сроки, гребли всех годных, и ограниченно годных, и в жизни моря не нюхавших, но подвернувшихся вербовщикам под горячую руку...

То есть моряки, опытные матросы, — специальность в Англии в военное время крайне дефицитная. Значит, и в самом деле к моменту отплытия «Испаньолы» шла война. С гнусной Францией.

В восемнадцатом веке эти две державы воевали часто, но все же с перерывами. Упоминавшаяся битва при Фонтенуа состоялась во время Войны за австрийское наследство, завершившейся в 1748 году. Затем несколько лет хрупкого мира, в 1756 году Англия вновь объявляет войну Франции, позже к схватке присоединятся другие державы, а еще позже война получит название Семилетней (1756-63 г.г.).

Получается, что между 1748 и 1756 годом у сквайра Трелони нет оснований опасаться встречи с французскими каперами или военными кораблями. И на недостаток матросов, ищущих работу, тоже нет оснований сетовать.

Даже, пожалуй, между 1748 и 1755 годом — кладоискатели отправляются в Новый Свет, а там военные действия между французами и англичанами (и на суше, и на море), велись еще до официального объявления войны, с лета 1755 года.

Итак, временной промежуток с помощью сквайра и его письма сузился еще сильнее, к тому же распочковался на два временных интервала: между 1746 и 1763 годом, но с перерывом на восемь лет мира в 1748-55 годах. Почти все возможное время действия приходится на царствование Георга Второго, и лишь последние три года Англией правил Георг Третий.

Но во время какой именно войны сквайр решил отправиться за сокровищами Флинта? Семилетней? Или Войны за австрийское наследство?

Единственная дата, не вымаранная в тексте, указывает четко и однозначно: дело происходит в Семилетнюю войну.

Но дата лжива.

Дата введена в текст лишь для того, чтобы обмануть тех, кто решит-таки докопаться до ответа на вопрос: в каком году «Испаньола» отплыла из Бристоля?

Впрочем, обо всем по порядку.

* * *

Итак, сквайр Трелони и доктор Ливси изучают бумаги, найденные в сундуке покойного Билли Бонса. До карты дело пока не дошло, перед ними тетрадь Бонса, его приходная книга.

«Десять или двенадцать следующих страниц были полны странных бухгалтерских записей. На одном конце строки стояла дата, а на другом – денежный итог, как и обычно в бухгалтерских книгах. Но вместо всяких объяснений в промежутке стояло только различное число крестиков. Двенадцатым июня 1745 года, например, была помечена сумма в семьдесят фунтов стерлингов, но все объяснения, откуда она взялась, заменяли собой шесть крестиков. Изредка, впрочем, добавлялось название местности, например: "Против Каракаса", или просто помечались широта и долгота, например: 62°17´20´´, 19°2´40´´.

Записи велись в течение почти двадцати лет. Заприходованные суммы становились все крупнее. И в самом конце, после пяти или шести ошибочных, зачеркнутых подсчетов, был подведен итог, и внизу подписано: "Доля Бонса".

– Я ничего не могу понять, – сказал доктор Ливси.

– Все ясно, как день! – воскликнул сквайр. – Перед нами приходная книга этого гнусного пса. Крестиками заменяются названия потопленных кораблей и ограбленных городов. Цифры обозначают долю этого душегуба в общей добыче. Там, где он боялся неточности, он вставлял некоторые пояснения. "Против Каракаса", например. Это значит, что против Каракаса было ограблено какое-то несчастное судно. Бедные моряки, плывшие на нем, давно уже гниют среди кораллов».

Простите за большую цитату, но момент крайне интересный, разобраться в нем стоит очень основательно. Разобраться не с приходной книгой старого пирата, как раз она лишних вопросов не вызывает. Интересно другое: почему Хокинс, как огня боящийся любой географической и хронологической определенности, вдруг выдает нам точную дату и точные координаты некоей географической точки? Что на него нашло?

Дата, между прочим, дает нам вполне достаточную уверенность — описанные события произошли в 1755 году, или позже. Но никак не раньше.

И в самом деле: двенадцатого дня июня месяца 1745 года судно капитана Флинта совершило акт морского разбоя, сиречь пиратства. Даже если оно стало одним из последних дел шайки, и в том же году Флинт скончался от неумеренного потребления рома, — «Испаньола» никак не могла оказаться у Острова Сокровищ в 1748 году, т. е. до завершения Войны за австрийское наследство. Почему?

Ответ лежит на острове. Вернее, ответ бродит по острову и зовут его Бен Ганн.

Бен прожил на острове в одиночестве три года, а попал туда после смерти Флинта (он настолько хорошо знает обстоятельства смерти пиратского капитана, что понятно: либо сам присутствовал, когда умирал Флинт, либо слышал подробный рассказ кого-то из присутствовавших).

Точнее, в три года уложиться можно, но тогда придется действовать с неимоверной стремительностью. Примерно так: 12 июня 1745 года Флинт топит некий корабль, забирает добычу (Бонс получает свою долю в семьдесят фунтов). Причем сокровища уже спрятаны на острове, иначе никак не успеть. Но Флинту тех колоссальных богатств мало, — увидел некое судно на пути в Саванну, да и взял на абордаж по привычке. Машинально, так сказать. Совсем как Шура Балаганов, получивший свою долю от миллиона Корейко и тут же своровавший в трамвае кошелек с семью рублями. Привычка, как известно, вторая натура.

Едва отгремели пушки, закончился абордаж и моряки с потопленного судна отправились гнить среди кораллов, Флинт мчится в Саванну. Примчавшись, поднимается вверх по реке (порт Саванны, в те времена столицы английской колонии Джорджия, расположен не на океанском берегу). Швартуется и немедленно начинает умирать, через несколько дней с успехом завершив означенное мероприятие.

Далее эстафетную палочку подхватывает Бен Ганн. И тоже демонстрирует нам чудеса спринта. Едва услышав знаменитую предсмертную фразу Флинта «Дарби Макгроу, дай мне рому!», Бен Ганн стрелой несется наниматься на какой-то из кораблей, оказавшихся в порту Саванны. Удачно нанимается, и корабль тут же на всех парусах плывет к Острову Сокровищ — чтобы там Бен Ганн подбил команду на поиск сокровищ, ничего не нашел и остался на три года поджидать «Испаньолу». Срок робинзонады получается чуть меньше трех лет, но не будем придираться: Ганн мог округлить, к тому же к моменту встречи с Джимом давно сбился со счета дней: «Я приходил сюда и молился изредка, когда я думал, что, может быть, сейчас воскресенье», — говорит он Хокинсу. Но смену времен года бывший пират в любом случае не мог не заметить.

Получается, что 1748 год, последний год Войны за австрийское наследство, нам не подходит для датировки событий. Дело даже не в сверхъестественной быстроте действующих лиц. При таком раскладе матросы из нового экипажа Ганна отыскали бы клад легко и быстро. Помогли бы им свежая вскопанная земля на яме с золотом и хорошо натоптанная тропа, ведущая к ней от того места на берегу, где были выгружены сокровища, а что это за место, Бен Ганн знал.

Должно было пройти несколько месяцев и хотя бы один сезон дождей, чтобы позарастали стежки-дорожки. Чтобы исчезли следы трудов Флинта по сокрытию сокровищ. А еще лучше — пара-тройка лет.

Короче говоря, из даты 12 июня 1745 года автоматически следует 1755 год — как самая ранняя возможная дата прибытия «Испаньолы» к Острову Сокровищ. Война между Англией и Францией в Новом свете уже идет, через год она превратится в общеевропейскую Семилетнюю войну, и сквайр Трелони, соответственно, опасается встретить французский военный или каперский корабль.

Картину Хокинс (или его редактор Ливси) нарисовал на загляденье, не подкопаешься. Но дело портит одна-единственная лишняя деталь, призванная, по задумке, сыграть обратную роль — вызвать у всех читающих мемуар Хокинса еще большее доверие к автору.

Деталь эта — географические координаты из тетради Бонса.

Кого они интересуют? Никого. Судно давно потоплено, экипаж его давно сгнил среди кораллов. Но координаты очень точные — не просто градусы и минуты, но даже секунды указаны. Не сказано, правда, какая широта имеется в виду — южная или северная, и какая долгота, восточная или западная. Будь координаты из тетради Бонса записаны в наше время, можно было бы трактовать их однозначно: широта северная, долгота восточная — для южной широты и западной долготы перед числовыми значениями ставят минус (для удобства компьютерной обработки данных) и всем всё понятно. Но в восемнадцатом веке такой формы записи не существовало.

Да и неважно, Бонс прекрасно знал, в каких местах плавал «Морж», а всем остальным эти координаты совершенно безразличны.

Джим Хокинс, до того бегающий от любой конкретики, как черт от ладана, называет нам точные координаты с единственной целью — вызвать больше доверия к точной дате, названной рядом с ними. Чтобы создать впечатление у читающих: либо тетрадь Бонса лежит перед Хокинсом в процессе сочинения мемуара, либо у мемуариста идеальная память на цифры — один раз увидел и на всю жизнь запомнил.

Но Хокинс допустил фатальную ошибку, погубившую весь замысел. Или Ливси допустил, или они оба допустили. Не посмотрели на глобусе, где расположена указанная точка. Вернее, четыре точки — поставляя в координаты последовательно восточную и западную долготу, а затем и южную и северную широту, можно получить именно четыре комбинации. Ливси и Хокинс такой ерундой не занимались. Может, сразу глобуса под рукой не оказалось, а потом позабыли проверить. Может, не ожидали от читателей такой скрупулезной дотошности.

А мы читатели дотошные. Возьмем глобус, или найдем интерактивную карту в Интернете, — и проверим.

Результат проверки немного шокирует. Если Билли Бонс считал широту по умолчанию северной, то искомые точки угодят в Северную Атлантику. Причем одна окажется на суше, в Исландии. Кого мог ограбить Флинт на северном острове, никакими богатствами не славном? Никого. Вычеркиваем эту точку. Вторая — в Ботническом заливе, между берегами Швеции и Финляндии. Что позабыли джентльмены удачи, промышлявшие на колониальных торговых путях, в заливе внутреннего европейского моря? Нечего им там делать, вычеркиваем.

Если принять широту за южную, картина вырисовывается чуть более приглядная, — обе точки лежат на океанских просторах.

Правда, название океана сразу определить затруднительно... Дело в том, что географы сами толком не знают, сколько океанов на планете Земля. Изначально, по завершении эпохи Великих географических открытий, океанов насчитывалось четыре. Тогда точки с координатами из тетради Билли Бонса попадают в Южную Атлантику. Но в 1937 году Международная гидрографическая организация официально ввела понятие Южного Ледовитого Океана — водного пространства вокруг Антарктиды, ограниченного шестидесятым градусом южной широты. В 1953 году новый океан отменили и упоминать перестали, а в 2000 году восстановили под именем Южного или Антарктического, но вроде бы не все страны, входящие в МГО, это решение признали...

В восемнадцатом веке такая же смутная ситуация: одни географы Южный океан признавали и на картах его рисовали, другие нет.

Но как океан ни называй, ясно: Хокинс опрометчиво отправил капитана Флинта и его судно «Морж» в приполярные широты, в места холодные и безлюдные даже в двадцать первом веке. А уж в восемнадцатом... Кого там Флинт умудрился взять на абордаж? Айсберг с пингвинами?

Вывод прост: назвав точные координаты, Хокинс либо положился на свою память и все на свете перепутал, либо преднамеренно нам соврал. Преднамеренно, но неумело, не потрудившись придать лжи хоть видимость правдоподобия.

Следует ли из этого, что дата, указанная рядом с координатами, настолько же «правдива»? Взята с потолка, высосана из пальца, — но только не переписана из тетради Билли Бонса?

Положительный ответ напрашивается. Но не будем спешить. Да, Хокинс о многом умалчивает в своем мемуаре. Да, порой он беспардонно лжет. Но если отбросить эмоциональные оценки личности мемуариста и рассуждать с позиций холодной логики, становится ясно: из ложных координат никак не следует, что дата тоже ложная. Не будем уподобляться Хокинсу с Ливси и заниматься передергиваниями. Продолжим наше беспристрастное исследование.

* * *

Хотя обидно... Единственная полноценная и точная дата в тексте, а мы не знаем, можно от нее отталкиваться или нет... Впрочем, такое сомнение уже само по себе ответ. Воспользуемся принципом старых опытных грибников: не уверен, не бери. И тогда не отравишься сомнительными грибами...

В общем, вынимаем сомнительную дату 12 июня 1745 года из нашего лукошка и вручаем Джиму Хокинсу — сам кушай свои грибы, сказочник.

А мы тем временем обратимся к другому свидетелю. К Джону Сильверу. Он грибы не употребляет, да и ром пьет в меру. И заслуживает доверия больше, чем Джим Хокинс.

* * *

Как уже сказано, именно образ Джона Сильвера — ключ к пониманию остальных персонажей, к правильной интерпретации происходящих событий. Ключ к коду Стивенсона.

Сильверу пятьдесят лет, он сам называет свой возраст. И сообщает свою трудовую биографию:

«Капитаном был Флинт. А я был квартирмейстером, потому что у меня нога деревянная. Я потерял ногу в том же деле, в котором старый Пью потерял свои иллюминаторы. Мне ампутировал ее ученый хирург — он учился в колледже и знал всю латынь наизусть. А все же не отвертелся от виселицы — его вздернули в Корсо-Касле, как собаку, сушиться на солнышке... рядом с другими. Да! То были люди Робертса, и погибли они потому, что меняли названия своих кораблей. Сегодня корабль называется «Королевское счастье», а завтра как-нибудь иначе. А по-нашему — как окрестили судно, так оно всегда и должно называться. Мы не меняли названия «Кассандры», и она благополучно доставила нас домой с Малабара, после того как Ингленд захватил вице-короля Индии. Не менял своего прозвища и «Морж», старый корабль Флинта, который до бортов был полон кровью, а золота на нем было столько, что он чуть не пошел ко дну.

— Эх, — услышал я восхищенный голос самого молчаливого из наших матросов, — что за молодец этот Флинт!

— Дэвис, говорят, был не хуже, — сказал Сильвер. — Но я никогда с ним не плавал. Я плавал сначала с Инглендом, потом с Флинтом. А теперь вышел в море сам».

Сильвер точен в именах и событиях. Бартоломью Робертс и Эдвард Ингленд — реально существовавшие пиратские капитаны, летопись их свершений хорошо известна и позволяет датировать с точностью до года тот морской бой, в результате которого Джон Сильвер лишился ноги.

1719 год — вот когда Долговязому Джону ампутировал ногу ученый хирург из экипажа Робертса. Лишь в 1719 году оба пиратских капитана действовали в одном районе, у западного побережья Африки. Позже пути их разошлись: Робертс подался на запад, к берегам Вест-Индии, а Ингленд отплыл в Индийский океан, где его люди и в самом деле захватили вице-короля Конде де Эрисейру (вице-короля Португальской Индии со столицей в Гоа, англичане учредили индийское вице-королевство значительно позже).

Теоретически, ампутация могла случиться и позднее, когда Сильвер уже плавал в команде Флинта. Но не позже февраля 1722 года, когда Робертс погиб в морском бою, а оставшиеся в живых члены его экипажа были доставлены в Корсо-Касл на Золотом берегу (территория современной Ганы в Африке) и после суда казнены. Надо отметить, что часть подсудимых британская Фемида все же помиловала, но про хирурга Сильвер говорит однозначно: был повешен, вследствие чего потерял способность заниматься врачебной деятельностью вообще и ампутациями в частности...

Ингленд к тому времени был низложен своим экипажем (вернее, экипажами, под его началом собралась небольшая пиратская эскадра). После чего его люди разделились. Кто-то решил, что награблено достаточно и пора воспользоваться плодами трудов. Другие продолжили пиратствовать. Скорее всего, какая-то часть пиратов Ингленда (и Джон Сильвер среди них) избрала капитаном Флинта.

Где пиратствовал Флинт, в точности неизвестно — он вполне мог оказаться у африканских берегов, куда к тому времени вернулся Бартоломью Робертс. Но если даже пути Сильвера и Робертса (вернее, хирурга с судна Робертса) еще раз ненадолго пересеклись в самом начале 1722 года, ампутация в это время представляется сомнительной.

Вот почему. Даниэль Дефо в своей документальной книге «Всеобщая история пиратов» приводит крайне любопытный факт: осенью 1720 года в экипаже Ингленда плавал одноногий моряк!

Свидетельствовал о том капитан английской Ост-Индской компании Макрэ (правильнее, очевидно Макрей или Мак-Рей, но английского оригинала под рукой нет, так что остановимся на варианте, предложенном переводчиком). Макрэ угодил на борт корабля Ингленда и остался в живых. Ингленд никогда особой кровожадностью не отличался и хотел капитана Макрэ отпустить, забрав судно и груз, разумеется. Неожиданно против такого решения восстал Тейлор, командовавший одним из кораблей в эскадре Ингленда. Может, встал Тейлор в тот день не с той ноги, может по иной причине, но он настаивал: Макрэ надо убить!

Короче, пиратские вожаки поругались, их подчиненные тоже разошлись во мнениях... Точку в спорах поставил одноногий моряк. Вот как описывает этот момент Дефо:

«Случилось событие, обернувшееся к пользе бедного капитана: детина с устрашающими бакенбардами и деревянной ногою, обвешанный пистолями, как туземец дротиками, перемежая пустословие божбою, заявляется на ют и спрашивает, чертыхаясь, кто здесь будет капитан Макрэ. Капитан ожидал, по меньшей мере, что сей детина станет его палачом».

Но одноногий сказал: «Покажите мне того, кто осмелится задеть капитана Макрэ, ибо он будет иметь дело со мною!» — и Макрэ никто не тронул. Высокий рост, деревянная нога, большой авторитет у пиратов... Надо думать, звали детину Джон Сильвер и никак иначе. За двадцать с лишним лет манеры и даже лексика Долговязого Джона не изменились: «Кто тронет его, будет иметь дело со мной!» — говорит он на Острове Сокровищ пиратам, пожелавшим пустить кровь Джиму. И Хокинса тоже никто не тронул.

Одноногие пираты изредка встречались, и даже одноногие пиратские капитаны (француз Леклерк, например, или голландец Джолл), но все же это исключение из правила. Нелепо предполагать, что пиратские корабли были богадельней для инвалидов, лишившихся конечностей. Два одноногих пирата в команде — явный перебор.

То есть Сильвер ноги лишился в 1719 году.

* * *

А теперь вернемся к нашей датировке плавания «Испаньолы». Если дело происходило в 1755 году или позже (к такому выводу нас усердно подталкивает Джим Хокинс), то пятидесятилетний Сильвер родился самое раннее в 1705 году.

То есть к 1719 году, к моменту ампутации, ему никак не больше четырнадцати лет!

Понятно, что в таком возрасте на пиратском корабле он мог быть только юнгой. Пушечное ядро не разбирает, кому раздробить конечность, и юнга Сильвер вполне мог потерять ногу. Но тогда каким чудом он превратился в рослого и авторитетного детину, встреченного год спустя капитаном Макрэ? Надо было уже обладать немалым авторитетом, что сохранить место в экипаже (и свою долю в добыче), потеряв ногу, а вместе с ней способность драться в абордажных схватках, работать с парусами и т. д.

Мог быть такой авторитет у четырнадцатилетнего Сильвера? Откуда? Охромевшего подростка немедленно списали бы на берег, побираться у портовых кабаков... Хотя надо отметить, что во многих пиратских «кодексах» и «уставах» прописывались солидные компенсации за увечья. Но получил бы эти денежки Сильвер, или нет, — в любом случае оказался бы на берегу.

Поневоле приходится опускать искомую дату к самому нижнему пределу, к 1746 году. Тогда Сильвер родился в 1696 году, и стал одноногим инвалидом в возрасте двадцати трех лет.

Эту цифры куда более правдоподобны. Ингленд начал пиратствовать в 1717 году, Сильверу двадцать один год, он взрослый мужчина, вполне способный отличиться при абордажах и заработать за два года немалый авторитет.

Рис. 2. Единственный прижизненный портрет Джона Сильвера, да и то сделанный не с натуры, а по описанию капитана Макрэ.

Надо еще учесть, что Сильвер мог слегка округлить свой возраст. Если ему чуть больше заявленного полтинника, пятьдесят два, например, — то в момент потери ноги было двадцать пять. Более чем зрелый возраст для восемнадцатого века. Герцог Кумберлендский, например, о котором поминает доктор Ливси, командовал войсками под Фонтенуа в двадцать четыре и никто его юнцом не считал.

Итак, потратив много времени и сил, мы установили: Черный Пес и Пью приходили за картой в «Адмирал Бенбоу» в январе 1746 года. «Испаньола», соответственно, отплыла из Бристоля не позже марта того же года.

А единственная полная дата в мемуаре Хокинса ничего общего с действительностью не имеет.

Глава 5

Глава пятая. Как фехтуют на кортиках, или Где алмазы Черного Пса?

Почти все, кто читал «Остров Сокровищ» и хоть немного задумывался над прочитанным, недоумевали: а почему в качестве главного холодного оружия описаны кортики?

Кортиками персонажи лихо фехтуют, причем постоянно наносят размашистые рубящие удары, кортиками пользуются и пираты, и сухопутные джентльмены вроде доктора Ливси, лишние кортики раскладывают на поленницах защитники блокгауза на случай рукопашной схватки...

Ну ладно, в фехтование с рубящими ударами с трудом, но поверить можно. Кортик ведь кортику рознь. Охотничьим кортиком, т. н. хиршфангером (от нем. hirschfanger – «олений нож») при нужде и голову с плеч снести можно, по своим размерам и ТТХ некоторые экземпляры этого оружия ничем не уступали мечам.

Флотские кортики размером скромнее, но и среди них встречались модели, приспособленные для рубящих ударов. Как раз такие кортики — с изогнутым широким клинком, ведущие происхождение не от шпаги, а явно от сабли — были распространены в британском флоте в восемнадцатом и в начале девятнадцатого века.

Пару таких кортиков сабельного типа, причем именно британских, можно увидеть в Центральном военно-морском музее Санкт-Петербурга. И историю о том, как один этих кортиков попал в музей, мы вспомним позже — благо весьма занимательна и имеет непосредственное отношение к теме нашего исследования.

Рис. 3. Английские флотские кортики конца XVIII века. Происхождение от сабли, а не от шпаги очевидно, но рубиться таким оружием все-таки затруднительно, длина клинка без рукояти около 30 см.

Однако флотский кортик — неважно, пригоден он для рубящих ударов или нет — оружие офицеров и мичманов. Личное оружие. Личное в самом прямом смысле слова: изготавливались кортики в мастерских только под заказ, никакого массового производства, никакой анонимной продажи. Кортики в тех семействах, где морская служба была фамильной традицией, передавались от дедов внукам, и зачастую в музеях встречаются кортики сборные, составные — клинок начала восемнадцатого века, а ножны и рукоять сделаны веком позже, взамен изношенных, пришедших в негодность...

Утратить кортик для офицера — все равно что полку утратить боевое знамя — позорно и постыдно. Тем более постыдно отдать кортик в руки врага. За борт швыряли, но не отдавали. Откуда такое изобилие «лишних» кортиков на страницах мемуара Хокинса?

Ладно пираты, у них, допустим, трофейные с давних времен... Но откуда столько кортиков среди оружия, закупленного сквайром Трелони для «Испаньолы»? Ни одного кортика штатскому и сухопутному сквайру не продали бы без предъявления патента морского офицера.

А ему их и не продали. Потому что сквайр кортики и не закупал. Сверхизобилие кортиков появилось исключительно стараниями переводчика.

Вот как в оригинале первый раз упомянут «кортик» (Билли Бонс отправляется с ним на прогулку по морскому берегу): his cutlass swinging under the broad skirts of the old blue coat.

Не кортик. Катласс (cutlass). И далее то же самое — везде, где в переводе упомянуты кортики, в оригинале вместо них стоят катлассы.

В русском языке термин cutlass широкого распространения не получил, в отличие от английского. Переводят его как абордажная сабля, и как абордажная полусабля, и даже как абордажный меч. Но наиболее точно отражает суть дела другой термин — абордажный тесак.

Рис. 4. Абордажные тесаки, они же катлассы.

По форме катлассы напоминали саблю, но были короче (клинок без рукояти обычно не менее 50 см) и в тоже время гораздо массивнее, что позволяло и рубиться в тесных корабельных помещениях, и с успехом применять оружие на манер топора — против абордажных крючьев, или против оснастки вражеского корабля.

* * *

Первая схватка с применением холодного оружия произошла в «Адмирале Бенбоу» между Билли Бонсом и Черным Псом. А схватке предшествовал разговор, настолько любопытный, что заслуживает отдельного и очень внимательного разбора.

Юный Джим Хокинс излагает дело следующим образом: Черный Пес неожиданно заявился в трактир, дождался Билли Бонса, начал с ним разговор за стаканчиком рома. О чем конкретно шла речь, Хокинс не слышал, до него доносились лишь отдельные громко произнесенные слова и фразы: ругательства, угроза Билли Бонса: «Если дело дойдет до виселицы, пусть на ней болтаются все!»

Завершилась беседа дракой, вернее, схваткой на тесаках, в которой Черный Пес получил рану и бежал с поля боя. Бонс преследовал его, и мог бы прикончить в дверях последним ударом, но... «...Кортик зацепился за большую вывеску нашего "Адмирала Бенбоу". На вывеске снизу, на самой раме, до сих пор можно видеть след от него».

В этом столкновении много странного... Но чтобы лучше понять странности, надо разобраться с личностью Черного Пса.

* * *

Считается, что Черный Пес — пират из экипажа капитана Флинта, не попавший (к счастью для себя) на борт «Испаньолы» только потому, что Джим Хокинс хорошо знал его в лицо.

И в самом деле, Пес называет себя старым корабельным товарищем Билли Бонса, а последний никак это не оспаривает. Но вот вопрос: а в самом ли деле Черный Пес плавал на корабле Флинта до самого конца, до смерти пиратского капитана в Саванне?

Есть очень много оснований утверждать, что все происходило с точностью до наоборот — Черный Пес покинул экипаж Флинта задолго до того. Есть вероятность, что он даже вообще не плавал с Флинтом, что его знакомство с Бонсом произошло на корабле другого пиратского капитана, Ингленда.

Дело в том, что на пиратских кораблях происходила постоянная «ротация кадров». Потери при морских артдуэлях и абордажах были велики — если противники, конечно, не приходили в шок и трепет при виде черного флага, а решали всерьез драться.

Например, схватка с кораблем Ост-Индской компании под командованием упоминавшегося выше капитана Макрэ уменьшила экипаж Ингленда почти на сто человек: после яростного боя насчитали девяносто девять убитых и тяжело раненых!

Их выжившие коллеги не сильно печалились по павшим — согласно пиратским кодексам доля погибших делилась между уцелевшими. Но для успешных действий при абордажах требовалось численное преимущество над командами купеческих судов и пиратские экипажи нуждались в постоянном пополнении. Новобранцев частично вербовали из побежденных, на добровольно-принудительной основе. Частично набирали в разных местах, пользующихся дурной славой, куда стекались авантюристы, изгои, беглые преступники (например, Черепаховый берег в Вест-Индии, «пиратская республика» на Мадагаскаре, некоторые голландские колонии, охотно привечавшие пиратов).

В результате такой практики в каждом пиратском экипаже личный состав неизбежно расслаивался. Если воспользоваться терминологией, изобретенной столетия спустя в советской армии, были там «салаги» — необстрелянные пираты, ничего не успевшие заработать; были «духи» — уже с кое-каким боевым опытом и кое-какой долей в общей добыче, но не особо большой; были «дедушки» — весьма авторитетные и опытные пираты, с солидными паями в «общаке», но пока что не считающие, что пора подводить итог и делить заработанное.

Наконец, были «дембеля» — наплававшиеся, разбогатевшие и не видящие стимулов для нового риска.

Джон Сильвер в своем рассказе упоминает индийского вице-короля, захваченного пиратами Ингленда. Случай вполне реальный, описанный в исследовании Дефо. Вместе с вице-королем джентльменам удачи досталась и неплохая добыча — только лишь драгоценных камней, в основном алмазов, почти на четыре миллиона пиастров.

И вот тут пиратские «дембеля» (да и «дедушки», наверное) собрали сходку и провели решение: хватит, пора подбивать итоги.

Алмазы поделили. На одну долю пришлось по 42 некрупных камня. Более крупные камни при дележе зачитывали за несколько мелких. Как анекдот Дефо приводит историю о пирате, получившем один, зато самый большой алмаз. Посчитав себя обделенным и мало разбираясь в конъюнктуре рынка, пират немедленно раздробил свой камешек (алмазы очень тверды, но ударные нагрузки держат плохо). Получилось 43 осколка — больше чем у других, однако!

После той исторической дележки часть команды Ингленда покончила с пиратством, остальные решили еще немного пособирать в житницы...

Так вот, скорее всего среди «завязавших» были и Пью, и Черный Пес (Пью даже наверняка).

Доказательства?

Сейчас изложим.

* * *

Первое, о чем упоминает Джим Хокинс, описывая Черного Пса, — цвет лица. Лицо у Пса бледное и землистое.

Но ведь отличительная черта моряков, долго плававших в тропических и экваториальных широтах, — въевшийся загар, по нескольку лет не сходящий! Билли Бонс уже давненько не у дел, а лицо у него до сих пор коричневое! И другие старые пираты отличаются тем же: штурман Эрроу, Том Морган, Израэль Хендс (последнего доктор Ливси называет «краснорожим негодяем» — возможно, дело в особенностях реакции кожи на ультрафиолет; в любом случае ничего общего с «бледностью» и «землистостью»).

Из пиратских «авторитетов» лишь у Джона Сильвера лицо бледное. Хокинс это подчеркивает, обращает на это внимание, — надо полагать, по контрасту с лицами других моряков. Однако с Сильвером все понятно — он с парусами не работал под тропическим солнышком, да и вообще по причине своей одноногости проводил на палубе гораздо меньше времени, чем остальные.

Почему же Черный Пес столь разительно отличается от Билли Бонса цветом лица? Потому что он значительно раньше вернулся из тропических широт и много лет живет на туманном Альбионе.

Еще один момент: Черный Пес в разговоре с Хокинсом упоминает о том, что у него есть сын примерно одного возраста с Джимом. Если это правда, а не выдумка с целью вызвать доверие и расположение Джима, то Пес вернулся на Британские острова не менее полутора десятков лет назад. Иначе возникает образ семейного пирата, приезжающего в отпуск, дабы зачать сына, затем возвращающегося пиратствовать в южные моря, а потом снова воссоединяющийся с давно покинутым семейством... — как-то не вызывает доверия такой пират-семьянин.

Представляется, нет нужды доказывать, что слепой Пью тоже долго жил в Англии к тому моменту, когда появился на дороге возле трактира «Адмирал Бенбоу». Слепой — не однорукий, не одноногий, и не трехпалый; на пиратском корабле для слепца нет посильного занятия. Значит, нет и доли в общей добыче. Пью не мог плавать по морям просто так, рискуя жизнью забесплатно. А его коллеги не могли впустую расходовать на слепца провиант, пресную воду и койко-место. В 1719 году или чуть позже Пью (потерявший «иллюминаторы» в том же бою, что и Сильвер ногу) отправился на берег, получив свою долю, заработанную к тому времени, плюс весьма солидную компенсацию за утраченное зрение.

Но вернемся к Черному Псу. Из рассказа Хокинса создается впечатление, что трехпалый пират далеко не богат. Куда же подевались 42 небольших алмаза или меньшее число крупных камней? Да и за предыдущие дела какая-то добыча Черному Псу причиталась, едва ли нападение на вице-короля Индии стало его первым и последним боем...

Неужели все растранжирил?

И Билли Бонс, и Сильвер прямом текстом утверждают именно это. Но Сильвер-то, например, не транжира! Где его алмазы? Они явно никак не учитываются при перечислении Джоном Сильвером его пиратских заработков: «девятьсот фунтов стерлингов у Ингленда да тысячи две у Флинта».

Почему же бережливый Сильвер не вспоминает про свои алмазы? Почему владеет дешевой распивочной для моряков «Подзорная труба», а не более солидным и доходным заведением?

В поисках ответа надо принять во внимание один момент: моряк с тропическим загаром и серьгой в ухе едва ли мог запросто ввалиться к первому попавшемуся ювелиру и выложить на прилавок даже самый маленький алмаз, стоимостью равный его, моряка, жалованью за несколько лет службы. Потому что в торговом флоте жалованье морякам алмазами не выплачивают. В военном тоже. Неизбежно последовал бы вопрос: откуда дровишки? Причем спрашивающей стороной могли бы оказаться королевские судебные чиновники, а на другом конце цепочки вопросов и ответов высилась бы виселица.

Обращаться пришлось бы к торговцам не самым честным... К барыгам, выражаясь сегодняшним языком.

Дефо в «Истории пиратов» упоминает, что после знаменитой дележки алмазов вице-короля многие пираты из экипажа Ингленда пытались реализовать свою долю в Кочине, голландской колонии на Малабарском побережье Ост-Индии. Кочинские голландцы весьма лояльно относились к пиратам: снабжали припасами, скупали добычу, даже продавали за бесценок каперские лицензии (правда, не признаваемые другими странами). «История пиратов» опубликована в 1724 году, по горячим следам событий, — чем завершилась эпопея с алмазами вице-короля, Дефо не знал и своим читателям не сообщил...

Но один крайне любопытный момент в речах Джона Сильвера дает нам понять, как обернулось дело.

В оригинале Сильвер (только он) ругается словами «голландец» и «голландские отродья» — в значении мошенники, негодяи, нехорошие люди... Редиски, в общем. В изначальном переводе Н. Чуковского эта речевая особенность начисто утеряна, в некоторых других присутствует.

С чего бы такое отношение к родственной нации? К единоверцам, можно сказать? В семнадцатом веке, во время ожесточенных англо-голландских войн, в Англии и в самом деле появились жаргонизмы, связанные с голландцами. Но те войны давно отгремели, а в конце семнадцатого столетия на британском престоле так и вовсе оказался голландец — Вильгельм Оранский, и использовать «голландское отродье» в качестве синонима «подонка» стало, как ныне принято говорить, неполиткорректно. А то и небезопасно.

Во времена Сильвера, в войнах восемнадцатого века голландцы чаще выступали союзниками Британии. С чего бы Долговязый Джон вспомнил старомодные, давно вышедшие из употребления идиомы? Почему для Сильвера слово «голландец» — грязное ругательство?

Все очень просто: хитрые кочинские голландцы безбожно обманули при покупке алмазов и транжиру-Пса, и бережливого Сильвера, и остальных пиратов... Либо не заплатили, либо заплатили сущие гроши. И на много-много лет стали для злопамятного Долговязого Джона синонимом воров и прохиндеев.

А Черный Пес вернулся на родину вовсе не таким богатым человеком, как надеялся.

Зато в другом ему повезло. Десятилетие, последовавшее после окончания Войны за испанское наследство (завершившейся Уртрехтским миром в 1714 году) — на редкость удачное время для завершения пиратской карьеры и легализации.

Дело в том, что долгие десятилетия, даже века британцы всячески потакали пиратам, как орудию борьбы с военно-морским могуществом Испании. В 1714 году ситуация изменилась, Испания была вынуждена открыть свои порты для английских торговцев, контроль за морскими путями между Новым и Старым светом перешел к Англии. Приоритеты сменились: надо было охранять свою морскую торговлю, а не разрушать чужую. Пираты из невольных союзников превратились во врагов, и борьба с ними активизировалась необычайно. Боролись методом кнута и пряника: объявляли широчайшие амнистии и параллельно организовывали военные экспедиции против тех, кто не желал амнистией воспользоваться.

В 1720 году практически любой пират мог явиться к ближайшему губернатору, и заявить, что сдается на милость короля согласно акта амнистии... Джентльменам удачи выписывалось «свидетельство» — индульгенция за прошлые грехи, и даже главные орудия производства, то есть пиратские корабли, у них не изымались: плавайте, торгуйте, доставляйте негров из Африки... Короче, занимайтесь чем-то полезным.

Но к рецидивистам, повторно поднявшим черный флаг, закон был безжалостен. Никаких вторичных амнистий: попался — на виселицу.

Черный Пес рецидивистом не стал. Иначе с чего бы ему грозить Билли Бонсу виселицей? Оба повисли бы на ней... Но правовой статус у двух бывших пиратов разный: Пес «завязал» очень вовремя, и наверняка имеет бумагу, отпускающую ему прежние грехи. Билли Бонс завершил карьеру гораздо позже, когда получить прощение от властей стало значительно сложнее.

Сложно — не значит нельзя. За хорошую мзду колониальные чиновники были готовы добела отмывать самых черных кобелей. Выписывая, например, задним числом каперские свидетельства... Но так легко (и бесплатно), как в конце 10-х — начале 20-х годов, амнистию получить было уже невозможно.

* * *

А чем занимался Черный Пес последние двадцать лет своей жизни в Англии?

Работа его была связана с морем, Хокинс свидетельствует: «На моряка он был мало похож, но я все же почувствовал, что он моряк».

Как же он это почувствовал? Экстрасенсорно? В переводе ответа нет, а в оригинале он появляется: smack of the sea — вот что, оказывается, почувствовал юный Хокинс. Запах моря. Никакой экстрасенсорики, банальное обоняние.

Но что в данном случае надо понимать под ароматом моря? Иногда мы называем так легкий запах соли и гниющих водорослей, но здесь не тот случай, — Джим всю жизнь прожил на побережье, к запаху этому привык и замечать его не должен.

Скорее, с морем — с моряками, с кораблями — у Хокинса ассоциировался запах смолы. Других антисептиков для дерева в те времена практически не существовало, и просмаливали на кораблях все, что можно, вплоть до матросских косичек.

Получается, что Пес в море выходил, но плавал не в далекие страны — где-то здесь, неподалеку, под хмурым английским небом и скупым солнышком. Может быть, мирно трудился матросом на каботажном судне, совершавшем рейсы вдоль британских берегов?

Однако все последовавшие события приводят нас к другому выводу: Черный Пес трудился, и на судне, но не совсем мирно... Занимался контрабандой. Не в одиночестве, а в составе небольшой шайки, возглавляемой слепым Пью. Нет сомнений, что люггер, куда отступила часть шайки после налета на «Адмирал Бенбоу», принадлежал ей (возможно, принадлежал единолично Пью, что объясняет авторитет беспомощного слепца у подчиненных — старые, времен пиратства, заслуги давно уже потускнели).

Конечно, люггер шайка Пью могла нанять, но зачем? К чему абсолютно бессмысленные расходы, если до «Адмирала Бенбоу» можно прекрасно добраться по суше? Использовать этот вид транспорта имелся резон только в одном случае — если суденышко принадлежало Пью и его присным.

Очень важный момент: мы привыкли считать, что в качестве антагонистов выступает одна шайка, состоящая из бывших пиратов. На деле же шаек две — одну возглавляет Сильвер, другую слепой Пью.

Билли Бонс спасается и прячется именно от первой шайки, от людей Сильвера. О существовании второй он знать не знал до самого появления в «Бенбоу» Черного Пса. Вспомним, как экс-штурман подряжает Джима нести для него караульную службу. Кого должен был высматривать юный Хокинс? Одноногого. О слепце или о трехпалом ни слова не сказано, хотя увечья у обоих тоже достаточно приметные... Но Бонс ничуть не опасается ни Пью, ни Пса. Он уже почти забыл об их существовании.

Отношения между двумя шайками не самые дружеские, скорее напоминающие вооруженный нейтралитет. Не случайно Долговязый Джон не взял никого из людей Пью на борт «Испаньолы». Почему туда не попал Черный Пес, понятно, — был бы немедленно опознан и разоблачен Хокинсом. Но остальные? Хокинс знал имена по меньшей мере двоих из них (Дэрк и Джонни), хорошо слышал разговоры, и, возможно, мог опознать голоса... Но откуда про это знают экс-пираты? И откуда они могут знать, что Хокинс отплывет вместе с ними в качестве юнги? Ведь Джим объявился в Бристоле лишь накануне отплытия...

Знать они не могли. Но на борт «Испаньолы» не попали. Сильвер не взял. Почему? Ведь людей ему не хватало, пришлось даже пригласить нескольких матросов, никогда прежде пиратством не промышлявших, и вербовать их уже в ходе плавания... Отчего же эти вакансии не были заполнены людьми Пью?

Очевидно, потому, что на золото Флинта они никаких прав не имели. Они плавали с Инглендом, долю свою получили полностью, — и нечего примазываться к чужой добыче.

Но завербованные неофиты? Они ведь тоже не добывали в жестоких абордажных схватках зарытые на острове сокровища?

Не добывали. Но кто сказал, что они бы их получили? Подробно описан лишь один из обращенных в пиратскую веру — некий Дик Джонсон. Пират из него, как молоток из бутылки, — при опасности хватается не за мушкет, а за библию, которую постоянно носит с собой... Неужели он получил бы ту же долю сокровищ, что и остальные? Нож под ребро он бы получил от матерых головорезов Флинта, когда дело дошло бы до дележки. Два других «честных» матроса — Том и Алан — тоже не бойцы и позволяют себя зарезать без сопротивления.

Черный Пес и его коллеги по шайке Пью люди другого замеса. Они в королевских таможенников стреляют, не задумываясь. Они спиной к Сильверу, как Том, поворачиваться не стали бы. Они при благоприятной оказии (например, если бы составили большинство среди уцелевших) сами бы переделили добычу в свою пользу, пистолетами и тесаками.

Так что «теневой» капитан Сильвер действовал вполне логично, формируя экипаж «Испаньолы»: лучше взять нейтральных людей, чем бандитов покойного Пью.

* * *

Но позвольте, может спросить внимательный читатель, а как тогда получилось, что Черный Пес явился к Билли Бонсу за картой? Откуда он вообще знал об этой карте, если «завязал» как минимум за полтора десятка лет до того, как были зарыты сокровища?

Здесь можно задать встречный вопрос: а где и когда сказано, что он приходил за картой? Разговор Хокинс не слышит, лишь отдельные громко произнесенные слова и фразы, но о карте ничего не прозвучало... Потом, уже после знакомства с ланцетом доктора Ливси, обескровленный Бонс говорит в полубреду: бандиты, дескать, охотятся за сундуком и картой... Но он в тот момент много что говорит. Например, что поделится с Хокинсом, отдаст ему половину сокровищ. Сберечь карту, не отдать ее, — идея-фикс у Билли Бонса, и неудивительно, что в болезненном бреду эта тема всплывает. Но отсюда никак не следует, что именно карта стала темой разговора экс-штурмана и Черного Пса.

Наш тезис о том, что карта Черного Пса никак не интересовала, попробуем доказать от противного. Итак, допустим, что все наши построения в корне не верны. Допустим, никакого разделения бандитов на две шайки нет, все они — и Пью, и Сильвер, и Билли Бонс, и Черный Пес — плавали с Флинтом до самого конца, до его смерти в Саванне. Затем Бонс умыкнул карту и сбежал с ней в Старый Свет, в Англию. Шайка устремилась за ним в погоню, причем в полном составе (это логичнее, чем посылать в Англию часть пиратов, — захватившие карту могли бы в свою очередь не пожелать делиться).

Итак, пираты Сильвера-Пью ищут Билли Бонса по всем Британским островам. Возможно, один раз находят, но Билли успевает скрыться.

И вот ситуация: напасть на след вторично посчастливилось именно Черному Псу. Он появляется в деревушке, начинает расспросы и выясняет, что неподалеку, в стоящем на отшибе трактире, не так давно поселился отставной моряк, по всем приметам — вылитый Билли Бонс.

Именно так все происходило, в «Бенбоу» Пес заявился, где-то разжившись предварительной информацией. А где, кроме деревушки, он ее мог получить?

До сих пор картинка складная. Но дальше начинается свистопляска несуразностей и нелепостей.

Что должен был сделать Черный Пес, получив информацию о скрывающемся Билли Бонсе?

Вариантов несколько. Если после рассказов селян оставались какие-то сомнения, надо было проверить — точно ли старый кореш Билли поселился в «Адмирале»? Привычки бывшего штурмана хорошо известны жителям деревни, в частности, привычка подолгу гулять на морском берегу. Можно понаблюдать за ним издалека, из укрытия, не приближаясь. Убедиться своими глазами.

Затем надо отправиться с докладом к начальству, к Пью и Сильверу. Либо, если есть опасение, что Билли Бонс может проведать о расспросах в деревушке и дать деру, — остаться наблюдать за «Бенбоу» и послать кого-то из местных с весточкой к Сильверу, благо Бристоль не дальний свет. И спокойно дожидаться подкрепления.

А что же делает вместо этого Черный Пес?

Нечто очень странное, совершенно неуместное для человека, и в самом деле охотящегося за картой.

Он идет в «Адмирал Бенбоу» и действительно убеждается, что ошибки нет, — но тут же вступает в разговор с бывшим штурманом. Никакой попытки, убедившись, известить Сильвера или Пью, не предпринимает, — увидел, подошел, заговорил.

Зачем?

Ясно, что карту Бонс не отдаст. Не для того он бегал и прятался, чтобы вот так взять и отдать ее Черному Псу. Более того, Пес опасается, что дело может завершиться поножовщиной (и правильно опасается). И как это понимать? Зарежет Бонс Пса и снова смоется. Зарежет Пес Бонса — а где гарантия, что карту Билли держал при себе, а не припрятал где-нибудь?

Между тем схватку с применением холодного оружия избежать очень легко — достаточно явиться к Бонсу не в одиночку, а впятером или вшестером. Старый штурман отморозок, но все же не самоубийца, затевать драку при таком соотношении сил не станет...

Но допустим даже, до тесаков дело бы не дошло. Допустим, Бонс попросту послал бы Черного Пса в пешее эротическое путешествие, или куда там еще было принято посылать в Англии восемнадцатого века... И что? Возвращаемся к исходной ситуации: надо лично или с гонцом известить Сильвера и Пью. Лишь одна вводная меняется: Бонс теперь в курсе, что вычислен, и в бега ударится без всяких сомнений.

Вывод: если бы Пес действительно стремился добыть карту, он никогда не стал бы делать это так глупо, как описывает Хокинс...

Но если Пес приходил не за картой, то эпизод вообще лишается смысла. Зачем он заявился? Выпить стаканчик рома, пригрозить Билли Бонсу виселицей, получить рану в плечо и довести противника до сердечного приступа?

Чтобы вернуть смысл и логику в визит Черного Пса, надо еще раз вернуться к тому, чем разговор завершился. Итак:

«Потом внезапно раздался страшный взрыв ругательств, стол и скамьи с грохотом опрокинулись на пол, звякнула сталь клинков, кто-то вскрикнул от боли, и через минуту я увидел Черного Пса, со всех ног бегущего к двери. Капитан гнался за ним. Их кортики были обнажены. У Черного Пса из левого плеча текла кровь. Возле самой двери капитан замахнулся кортиком и хотел нанести убегающему еще один, самый страшный, удар и несомненно разрубил бы ему голову пополам, но кортик зацепился за большую вывеску нашего "Адмирала Бенбоу". На вывеске, внизу, на самой раме, до сих пор можно видеть след от него».

Кортики, как мы помним, на самом деле зовутся катлассами, но даже если заменить коротенькие кортики в руках пиратов на длинные тесаки, представить эту сцену зримо не получается... Вывеска мешает.

Ведь где обычно висит трактирная вывеска? Снаружи, над дверью. Если вывеска широкая, нижний край ее может оказаться вплотную к краю дверного проема, но уж никак не ниже его...

Вариант с вывеской, висящей в отдалении от двери, — перпендикулярно стене на металлическом кронштейне, — рассматривать не будем. Во-первых, так размещали относительно небольшие вывески на узких улицах городов, иначе идущий по тротуару человек попросту не заметит прижавшуюся к стене вывеску у себя над головой; в «Бенбоу», стоящем на отшибе в сельской местности, тратиться на кронштейн нет резонов — здесь нужна вывеска большая, издалека заметная с дороги, а морской берег по определению место ветреное, большая вывеска будет парусить, сгибая и ломая кронштейн. В-вторых, Джим, остававшийся внутри трактира, не смог бы разглядеть, как Бонс рубанул по вывеске такого фасона.

Итак, вывеска расположена вдоль стены. Клинок Билли Бонса, пытающегося зарубить выскакивающего из дома человека, мог оставить след на ней в одном лишь случае — вывеска висела над дверью внутри трактира. Иначе никак. Иначе клинок зацепился бы за стену над дверью, или за дверной наличник, но никак не за вывеску.

Но зачем вывеска внутри? Чтобы посетители не позабыли часом, в каком именно заведении выпивают? Ахинея какая-то...

Именно так. Полная ахинея весь рассказ Джима Хокинса о приходе и уходе Черного Пса. Но один значимый и бесспорный момент во всей этой ахинее есть — зарубка на вывеске, которую «до сих пор можно видеть». Наглядное, так сказать, свидетельство...

Есть подозрение, что не останься этого свидетельства — сцена с визитом Черного Пса в мемуаре Хокинса не появилась бы. Лишний эпизод. Историю о том, как карта перекочевала от Билли Бонса к Джиму Хокинсу, вполне можно начать с визита слепого Пью и с вручения черной метки.

Но зарубка оставалась видна до времен сочинения мемуара — и вызывала вопросы посетителей... И то, как беспомощно и неумело Хокинс пытается объяснить ее наличие, свидетельствует: истинная история появления этого следа на вывеске Джиму весьма неприятна... Чем-то его компрометирует... Нельзя ее излагать, короче говоря.

Мы попробуем эту историю восстановить, исходных данных достаточно.

Но прежде задумаемся над одним странным совпадением: в трактире «Адмирал Бенбоу» постоянно живут четыре человека — трио Хокинсов и Билли Бонс. И двое из четверых — Бонс и мистер Хокинс-старший — заболевают и умирают, хотя в самом начале истории оба вполне дееспособны. Практически одновременно оба слегают и умирают с разницей в пару дней...

С чего бы такая синхронность? Только ли оттого, что обоих лечил странный доктор Ливси? Но заболели-то они сами... Почему одновременно?

Причем удивительно вот что: Хокинс практически ни слова не говорит нам о том, от чего умер его отец. А ведь родной человек как-никак... Болезни Бонса в мемуаре посвящено гораздо больше строк.

А то, о чем Джим столь старательно умалчивает, достойно самого пристального внимания. В отличие от настойчиво повторяемого, от навязываемого читателю...

Допустим, Черный Пес действительно приходил в «Бенбоу», действительно поговорил с Джимом Хокинсом — тот отметил цвет лица Пса, услышал историю о его сыне и т. д. Но интересовался Черный Пес отнюдь не Билли Бонсом — мистером Хокинсом-старшим. Трактир как место для разговора не устраивал по ряду причин бывшего пирата, а ныне контрабандиста. Он велел Джиму передать, что будет ждать его отца на улице и покинул «Адмирал Бенбоу».

А затем произошло вот что...

Реконструкция № 1: Визит Черного Пса

В один из январских дней 1746 года мистер Хокинс-старший вышел из «Адмирала Бенбоу» на деловую встречу. Встреча происходила неподалеку, на открытом воздухе и напрямую касалась теневой стороны бизнеса м-ра Хокинса.

Деловой партнер м-ра Хокинса, мистер Черный Пес, уже поджидал в условленном месте, и после обмена приветствиями задал главные вопросы, послужившие причиной и поводом для данной встречи. Если более-менее вежливо изложить суть вопросов, то состояла она в следующем: не случались ли в последнее время с уважаемым м-ром Хокинсом тяжелые травмы черепа, вызванные падениями с лестницы или иными внешними воздействиями? Не пил ли уважаемый м-р Хокинс в последнее время некачественные спиртные напитки, способные нарушить мозговую деятельность? Проще говоря, с какого бодуна уважаемый м-р Хокинс объявил о повышении ровно в три раза тарифов на пакет услуг, предоставляемых м-ром Хокинсом своим деловым партнерам, интересы которых он, м-р Пес, в настоящий момент представляет?!

В качестве дополнительной информации м-р Пес сообщил, что человек он семейный, и семья его имеет обыкновение кушать три раза в день, равно как имеет ряд других потребностей, удовлетворение каковых он, м-р Пес, считает своим супружеским и родительским долгом, исполнению какового объявленные м-ром Хокинсом новации однозначно препятствуют.

В ответ м-р Хокинс сообщил, что сам отягощен семейными узами и проистекающими из них обязанностями, вследствие чего вполне понимает резоны м-ра Пса. И рассчитывает на ответное понимание м-ром Псом того факта, что длительное и беспрепятственное осуществление м-ром Хокинсом бизнеса, связанного с оказанием услуг деловым партнерам, интересы которых м-р Пес в настоящий момент представляет, было бы невозможно без определенной (и не совсем безвозмездной) поддержки со стороны лиц, как облеченных официальными полномочиями, так и просто пользующихся большим авторитетом в округе. И повышение тарифов, о котором м-р Хокинс искренне сожалеет, отражает ни в коем случае не его, м-ра Хокинса, желание увеличить личные доходы, но единственно основано на новых условиях сотрудничества, ультимативно выдвинутых рекомыми лицами.

В ответ м-р Пес предложил консенсусный вариант: он, м-р Пес, займется с рекомыми лицами плотской любовью в извращенной форме, а тарифы пусть останутся прежними.

М-р Хокинс предложенный вариант отверг, как контрпродуктивный.

Дальнейшие переговоры свелись к изложению сторонами аргументов, подтверждающих их первоначальные позиции, причем форма изложения становилось все более эмоциональной в ущерб логике.

Закончился обмен мнениями тем, что м-р Пес вынул из ножен тесак и попытался использовать его в качестве последнего, самого убедительного аргумента.

М-р Хокинс счел подобный формат дискуссии для себя неприемлемым и покинул место встречи, направляясь в сторону «Адмирала Бенбоу» с максимально возможной скоростью.

М-р Пес последовал за ним, догнал и применил-таки тесак. М-р Хокинс пошатнулся, но остался на ногах и продолжил движение в сторону трактира. В дверях упомянутого заведения м-р Пес попытался еще раз, более эффективно, применить свой аргумент, но зацепился им за край вывески, оставив глубокую зарубку, доступную для обозрения даже спустя многие годы после происшествия...

Комментарий к реконструкции № 1

Не слишком ли смелые выводы на основе одного-единственного повреждения вывески?

Не слишком. Если не вводить новые сущности, никак иначе это повреждение не объяснить. А если вводить, то любые рассуждения теряют смысл: рассечь вывеску мог кто угодно, хоть Годзилла, поднявшийся из вод Бристольского залива.

Вывеска явно разрублена ударом снаружи — значит тот, кто спасался от удара, искал спасения в доме. И это был не Черный Пес — если даже предположить, что его разговор с Бонсом состоялся на улице и закончился схваткой на тесаках. С чего бы Псу пытаться укрыться в логове своего врага, в его, так сказать, штаб-квартире? Еще меньше оснований предполагать, что убегавшим был Бонс — тот мастер рукопашного боя, что продемонстрировал, быстро разобравшись с Черным Псом (как именно произошла разборка, чуть позже).

Хокинс-старший — идеальный кандидат на роль человека, спасавшегося в «Адмирале». Становятся понятны причины его болезни, так странно совпавшей по времени с болезнью Бонса. Становятся понятными причины гробового молчания Хокинса-младшего об этой болезни...

Надо полагать, дальше события развивались так: спасения Хокинс-старший в трактире не нашел, попросту не успел запереть за собой дверь. Пес ворвался следом за ним, возможно, успел нанести еще одну рану.

Но тут на сцене появился — спустился по лестнице в общий зал трактира — Билли Бонс, направляющийся на свою ежедневную прогулку: подзорная труба под мышкой, тесак в ножнах у пояса.

Неожиданная встреча стала шоком для обоих пиратов. Если Пес просто безмерно удивился, обнаружив в «Бенбоу» своего былого начальника, то у Билли немного съехала крыша: Пес с окровавленным тесаком в руках наверняка охотится за Бонсом и заветной картой! Бонс выхватывает свое оружие и мчится рубить врага в капусту.

В изложении дальнейшего можно поверить Хокинсу: схватка, лязг стали, опрокинутая мебель, бесславная ретирада Черного Пса и обморок Билли Бонса... Пожалуй, выдуман лишь момент с ранением Пса — Хокинс должен был как-то объяснить цепочку кровавых пятен у двери «Адмирала Бенбоу», наверняка многие видели их на снегу в тот день. Или на земле, зимы в Южной Англии малоснежные.

Так что болезни Бонса и Хокинса-старшего совсем не случайно начались одновременно... И завершились одновременно не случайно — обоих лечил доктор Ливси, а у этого своеобразного медика пациенты долго не болели.

Глава 6

Глава шестая. Крестный отец Трелони

Но кто же, выражаясь современным языком, «крышевал» бизнес мистера Хокинса-старшего? Кто прикрывал его шашни с контрабандистами?

Крышевали и прикрывали два человека. Сквайр Трелони и доктор Ливси. Последний, разумеется, в ипостаси не доктора, а мирового судьи.

В доле был еще один человек, таможенный надзиратель мистер Данс, но его роль в сугубо подчиненная. Однако именно нюансы в поведении мистера Данса, неосмотрительно сообщенные нам Джимом Хокинсом, позволяют выстроить цепочку доказательств преступного сговора.

Итак, рассмотрим поведение таможенного надзирателя мистера Данса в исторический вечер налета шайки слепого Пью на трактир «Адмирал Бенбоу».

Мистер Данс получает известие, что в бухте Киттова Дыра маячит какой-то неопознанный люггер. Люггер, напомним, излюбленный контрабандистами тех времен тип судна — скоростной, маневренный, с малой осадкой, позволяющей подходить близко к берегу... Но в данном случае появление люггера никак с контрабандой не связано, на нем прибыла шайка слепого Пью. Мистер Данс, впрочем, этого не знает. И реагирует так, как и положено честному таможеннику: отправляется к Киттовой Дыре во главе отряда своих подчиненных.

А вот дальше начинается странное... Пью погибает, шайка его разбегается в разные стороны, некоторые разбойники отступают к берегу, к своему люггеру. Мистер Данс их преследует... но очень странно преследует, словно боится догнать. Вот как это происходит: «Но стражники спешились и осторожно спускались по склону, ведя лошадей под уздцы, а то и поддерживая их, и постоянно опасаясь засады. И, естественно, к тому времени, когда они добрались наконец до бухты, судно уже успело поднять якорь, хотя и находилось еще неподалеку от берега».

Вопрос: а зачем таможенники потащили с собой лошадей, замедлявших спуск к бухте? Почему не оставили одного человека наверху в качестве коновода и не двинулись быстро, налегке? Зачем им лошади на берегу, у самого моря? Куда мистер Данс собрался скакать по волнам?

Ответа нет. И не может быть. Совершенно не нужно спускать лошадей в темноте с берегового склона, с риском поломать им ноги, — если и вправду желаешь поймать контрабандистов. А вот если задача стоит обратная — дать контрабандистам время погрузиться на люггер и отчалить, то все сделано правильно.

Из чего следует вывод: подчиненные мистера Данса не в курсе его тайных делишек. Иначе не стоит затевать возню с лошадьми, можно приказать: перекурим, ребята, спешить не в наших интересах. Но зачем посвящать мелких сошек в тайные дела? Чтобы делиться с ними левыми доходами? Ни к чему, достаточно, чтобы в доле был начальник — он, получив предупреждение, всегда может сделать так, чтобы в нужный день и час таможенники ловили контрабандистов не в Киттовой Дыре, а на другом конце графства.

Но никаких предупреждений касательно того вечера мистер Данс не получал. Он явно в растерянности и не понимает, что происходит. Пожаловали чужаки, какие-то непонятные сторонние контрабандисты? Или же предупреждение не дошло до него по каким-либо причинам?

Поэтому мистер Данс спешит очень медленно. Неторопливо. Но когда добирается до моря, люггер еще рядом с берегом.

Мог ли Данс опознать люггер и понять, что на нем находятся люди, завязанные с ним в одном и том же бизнесе?

Нет, не мог. Он со «своими» контрабандистами никак не контактировал и судов их ни разу не видел. Данс просто получал (скорее всего, от Хокинса-отца) информацию: в такой-то день он и его таможенники никоим образом не должны оказаться поблизости от Киттовой Дыры. И они там не оказывались. Но на сей раз, по понятным причинам, никакой информации к Дансу не поступило...

И вот что происходит:

«Данс окликнул его. В ответ раздался голос, советовавший ему избегать освещенных луной мест, если он не хочет получить хорошую порцию свинца. И тотчас же возле его плеча просвистела пуля.

Вскоре судно обогнуло мыс и скрылось. Мистер Данс, по его собственным словам, чувствовал себя, стоя на берегу, точно "рыба, выброшенная из воды". Он сразу послал человека в Б… чтобы выслали в море куттер».

Любопытно, как именно мистер Данс окликнул люггер? Эй вы, на судне, не вы ли тут, часом, разгромили трактир «Адмирал Бенбоу»? И какого ответа ждал?

Как бы то ни было, ответ не задержался, — пуля, посланная с борта судна. Однозначный ответ и суровый.

Что должен был сделать мистер Данс в таком случае? Совсем рядом с ним люггер, на котором предположительно укрылись люди, подозреваемые в разбойном нападении. К тому же, уже без всяких предположений, только что начавшие стрельбу по королевскому чиновнику при исполнении — дело не просто подсудное, но ведущее прямиком на виселицу.

Самое малое, что должен был сделать мистер Данс, — открыть ответный огонь. У него отряд в шесть человек — шестью мушкетами на малой дистанции можно легко и просто превратить работу с парусами и снастями люггера в самоубийственное занятие. И никуда злодеи не уплывут, а для перестрелки у них положение самое невыгодное — люггер освещен яркой луной, любой человек на палубе — мишень. А таможенники укрыты береговой тенью...

И что? А ничего. Мистер Данс в бой не вступает, торчит на берегу, как рыба, выброшенная из воды.

Может быть, у таможенников не было мушкетов? А чем они тогда боролись с контрабандистами? Увещеваниями? Хотя бы пистолеты непременно должны были состоять на вооружении у таможни. И шесть пистолетов, наведенные на ярко освещенный луной люггер, тоже никуда бы ему уплыть не позволили.

Но люггер уплыл. А мистер Данс отправил человека в Б..... (в Бристоль?), чтобы выслали куттер.

Куттер — еще более скоростное суденышко, чем люггер. Многие типы современных гоночных яхт несут парусное вооружение, в общем-то скопированное у куттеров. Но пока человек мистера Данса вскарабкается на берег, опять-таки ведя лошадь в поводу, — осторожно, неторопливо, чтобы та не сломала ногу в какой-нибудь расщелине. Пока доберется до Б.... (если это Бристоль, то Хокинс ехал туда целую ночь в почтовом дилижансе). Шансов на успешную погоню у куттера никаких. Мистер Данс и сам это прекрасно понимает, говоря: «Но все это зря, они удрали и их не догонишь...»

Понимает, но гонца за куттером все же шлет. Зачем? Лишнее оправдание перед своим таможенным начальством?

Если бы мистер Данс всерьез собирался задержать контрабандистов в Киттовой Дыре, таможенный куттер стоило подтянуть к месту операции заранее: тот перекрыл бы выход из бухты, а отряд мистера Данса сухопутные пути отступления, — и все, контрабандисты в ловушке.

Вывод: мистер Данс прибыл к Киттовой Дыре отнюдь не охотиться за контрабандистами. Лишь изображать такую охоту.

Еще один любопытный момент: люггер уплыл, а мистер Данс возвращается к «Адмиралу Бенбоу». Но внутрь трактира заходит без подчиненных, лишь в сопровождении Джима Хокинса. Рядовые таможенники отправлены в деревушку...

А почему, собственно? Ведь шайка Пью при тревоге бросилась врассыпную, кто-то к морю, а кто-то от него... Трое, а то и четверо бандитов на люггере не уплыли, и всё еще бродят где-то неподалеку (мистер Данс это знает от Хокинса). Есть ли гарантия, что они не решат все же закончить дело и не вернутся в трактир? Нет такой гарантии.

Но мистер Данс неоправданно рискует и отпускает подчиненных. Хотя парочка вооруженных парней в подобной ситуации явно не помешает. Очевидно, мистер Данс не знает, что сейчас увидит в трактире, и спешит избавиться от лишних глаз. Вдруг разбойники распотрошили в «Бенбоу» какую-нибудь комнату, какую-нибудь неприметную кладовочку, потайной складик, — и разбросали повсюду, например, пачки виргинского табака, отнюдь не украшенные таможенными марками? Или еще какую-нибудь явную контрабанду?

Оправдались опасения мистера Данса или нет — Хокинс о том, естественно, нам не сообщает. Зато подкидывает еще одну весьма красноречивую деталь — мистер Данс, выслушав подробный рассказ Джима о происшествии, решает, что столкнулся с делом, явно превышающим его разумение. И говорит очень примечательные слова: «Доктор Ливси – джентльмен и судья. Пожалуй, и мне самому следовало бы съездить к нему или к сквайру и доложить о происшедшем».

Как это понимать? Доклад доктору Ливси в его ипостаси судьи еще можно как-то понять, но при чем тут сквайр? Он никаких официальных постов не занимает. С какой радости должен ему о чем-то докладывать государственный чиновник?

Да и доктор Ливси для Данса никоим образом не начальник. В обязанности мировых судей входило много что, они имели право:

— налагать штрафы, принуждать «праздных людей» к работе по найму или к занятию ремеслами;

— регулировать условия найма батраков, разрешать конфликты между хозяевами и рабочими;

— решать вопросы о праве на жительство в данной местности и о признании бродягами лиц, не работающих по найму;

— подвергать взысканию лиц, уклонявшихся от посещения англиканской церкви;

— задерживать застигнутых при совершении преступления;

— разгонять незаконные сборища;

— руководить местной полицией;

— ведать земскими тюрьмами...

Список длинный, но в нем ни слова о таможне и контрабандистах. Таможня — служба королевская, местной власти никак не подчиняющаяся. Полное название должности мистера Данса — королевский таможенный надзиратель, и судья Ливси ему ни с какой стороны не начальник. Не говоря уж о сквайре Трелони. Начальство Данса сидит в Лондоне, в фискальном ведомстве.

Однако мистер Данс собирается ехать на доклад именно к этим двум людям, к доктору и сквайру. Хотя по закону никак, никоим образом им не подчиняется. Значит, отношения «начальник-подчиненный» существуют между ними незаконно? Значит, да. В Лондон уйдет совсем другой доклад — о старательной, но безуспешной попытке изловить контрабандистов.

А Ливси и сквайру предстояло услышать иное: непонятные люди разгромили «Адмирал Бенбоу» (перевалочный пункт «своих» контрабандистов), непонятный люггер шатался в давно приватизированной Киттовой Дыре... Как все это понимать, мистеру Дансу не ясно. И что делать, непонятно. И хотелось бы получить разъяснения и указания.

Спустя какое-то время мистер Данс оказывается в усадьбе Трелони перед обоими джентльменами, перед доктором и сквайром. Сцена доклада, кстати, описана Хокинсом крайне любопытно:

«Таможенный надзиратель выпрямился, руки по швам, и рассказал все наши приключения, как заученный урок. Посмотрели бы вы, как многозначительно переглядывались эти два джентльмена во время его рассказа!»

Красота... Королевский чиновник навытяжку стоит перед двумя развалившимися в креслах людьми, — и рапортует, словно школьник учителям. Нет, кто бы ни считался официальным начальником мистера Данса, но в жизни он подчиняется сквайру Трелони. И наверняка получает за это деньги. Потому что никакого дополнительного вознаграждения за свой старательный рапорт Данс не обрел — его поблагодарили, ему налили кружку пива, — и довольно бесцеремонно выставили.

Причем выставили тоже примечательно. Доктор говорит не самому Дансу, а сквайру следующие слова: «Когда Данс выпьет пива, ему, разумеется, надлежит вернуться к своим служебным обязанностям». Иди, дескать, работай, — будешь нужен, позовем.

Но реплика доктора обращена к Трелони и выглядит как совет, с которым сквайр соглашается. И нам становится ясно, кто самый главный в этой небольшой и неформальной организации, к королевской таможне имеющей весьма косвенное отношение.

Данс уходит. Хокинс остается. Как ни странно, его статус в организации выше, чем у Данса. Что не совсем понятно — опасно и глупо вовлекать в незаконные дела мальчишку, пусть даже унаследовавшего «Адмирал Бенбоу» со всей его тайной изнанкой...

Ничего странного. Хокинс не мальчишка, хоть и именует себя именно так на протяжении всего мемуара. Но иногда проговаривается... Про эпизод со схваткой на тесаках во время штурма блокгауза мы уже вспоминали — жестокий рукопашный бой занятие явно не мальчишечье.

Забежим вперед и рассмотрим еще один эпизод, произошедший много позже: Хокинс захватывает «Испаньолу», убивает Хендса, после чего избавляется от второго тела, от мертвого ирландца О´Брайена: «Я поднял его за пояс, как мешок с отрубями, и одним взмахом швырнул за борт».

Одним взмахом... Через фальшборт... Как мешок с отрубями... Мальчишка — тело взрослого мужика. Сколько лет мальчонке-то?

Хокинс — никакой не мальчик. Хокинс — молодой человек, причем физически весьма развитый. Не швыряют мальчишки взрослых мужиков за борт одним взмахом. Такое и мужчине не каждому под силу.

* * *

А зачем сквайр Трелони прикормил таможенного надзирателя Данса настолько, что стал для него прямым и главным начальником?

Надо полагать, именно для того, чтобы тот не обращал внимания на контрабандные товары, проходящие через «Адмирал Бенбоу». Чем еще может быть полезен таможенный чиновник? Пожалуй, ничем...

История мистера Данса стара, как мир, — маленькое жалованье, большие полномочия, люди, готовые платить за приватные услуги... «Редрут, договорись с таможней!» — «Таможня дает добро, сэр!»

Мистера Данса понять можно. Но как понять сквайра Трелони? Ему-то зачем связываться с контрабандой? По всем ведь признакам он очень состоятельный человек...

Признаки обманчивы. В деньгах зимой 1746 года сквайр Трелони нуждался отчаянно. Отчего так получилось, мы разберемся чуть позже. А пока лишь констатируем факт: среди прочих источников дохода сквайра есть и доля от потока контрабандных грузов, проходящих через трактир Хокинсов. Со всякой шушерой, вроде Черного Пса, сквайр не общался. С получателями товаров тоже. Он общался с посредником, с мистером Хокинсом-старшим, получая из его рук свою долю. Общался с Дансом. Общался с доктором Ливси — дабы подчиненная мировому судье местная полиция сквозь пальцы смотрела на перевозчиков, развозивших по суше товары от места выгрузки.

Предположив ранее, что юный Хокинс об отцовском бизнесе знал или догадывался, но активно в нем не участвовал, мы поспешили. Не так уж Хокинс юн, коли одним взмахом швыряет взрослых мужиков за борт. И отец вполне мог заранее привлечь отпрыска к семейному делу. Косвенно об этом свидетельствует описание того, как Хокинс и его мать добрались до денежного мешка Билли Бонса: «Тут были собраны и перемешаны монеты самых разнообразных чеканок и стран: и дублоны, и луидоры, и гинеи, и пиастры, и еще какие-то неизвестные мне. Гиней было меньше всего, а мать моя умела считать только гинеи».

Как интересно... Юному Джиму, кроме родной валюты, известны французские луидоры... И испанские дублоны... И колониальные пиастры, они же мексиканские доллары... Откуда? По дальним странам он не путешествовал, впервые покинул Англию лишь позже, на борту «Испаньолы». На Британских островах дублоны хождения не имели (в качестве резервной валюты в середине восемнадцатого века использовались муадоры, золотые монеты Португалии, находившейся с Англией в тесной военно-политической унии; муадоры были вписаны в английскую денежную систему и равнялись 28 шиллингам).

Может быть, дублонами и луидорами изредка расплачивались моряки, забредавшие в «Адмирал Бенбоу»? Может быть. Но тогда мать Хокинса тоже должна быть знакома с этими монетами и представлять их обменный курс — как иначе отсчитывать сдачу? Но она с ними не знакома. Она знает лишь родные английские гинеи.

По надписям незнакомые монеты Джим опознать не мог, ведь на них не чеканили «1 луидор» или «1 дублон», названия эти народные (первое происходит от имени короля Людовика, второе от номинала, равного двум пистолям). Откуда у Хокинса-младшего нумизматические познания? Надо полагать, что значительную часть контрабандного потока составляли колониальные товары и товары с континента. Их поставщики вполне могли расплачиваться за услуги Хокинсов и колониальной валютой, и французской, и испанской... Если эти деньги так или иначе бывали в руках Хокинса-младшего, можно предположить, что он тоже был в деле. Помогал отцу и готовился стать его преемником.

Тогда понятно, почему Данса отослали, а Хокинса оставили. Данс — пешка, продавшийся незадорого чиновник. Джим Хокинс — партнер в бизнесе, хоть и младший.

* * *

Однако встает вопрос: мог ли английский джентльмен, более того, крупный землевладелец, зарабатывать деньги, активно потворствуя контрабандистам? Насколько это было «по понятиям»?

Понятия того времени о том, что допустимо для джентльмена, а что нет, весьма отличаются от «морального кодекса» нашего времени. Английский джентльмен мог снарядить за свой счет корабль, получить приватирский патент и разбойничать на морских путях, — и остался бы джентльменом, принятым в высшем обществе и пользующимся всеобщим уважением.

Но если тот же джентльмен, оказавшись в трудных жизненных обстоятельствах, открыл бы галантерейную лавку и встал бы за ее прилавок, — подвергся бы всеобщему осуждению, даже бойкоту. Никто из джентльменов руки ему бы не подал, в гости бы не приехал и сам на порог отщепенца не пустил бы...

Насколько участие в делах контрабандистов приемлемо для английского джентльмена того времени?

Вполне приемлемо. Землевладелец мог обложить контрабандистов, действующих на его землях, налогом в свою пользу. Заодно следить, чтобы никто не обижал людей, приносящих ему доход.

И простые жители не побежали бы с доносами — народное мнение в те годы считало контрабандистов отнюдь не разбойниками и негодяями. Наоборот, героями и народными заступниками. Дело в том, что первые короли ганноверской династии сидели на троне не прочно, сами это понимали и спешили урвать побольше. Давили налогами англичан не по-детски... Про драконовский Джин-акт мы уже поминали, а были еще разорительные налоги на соль, на солод, на многое другое... Дешевые контрабандные продукты и товары помогали очень многим сводить концы с концами. Что порождало сочувственное отношение масс к контрабандистам.

За доказательствами далеко ходить не надо. Откроем другой роман Стивенсона, «Владетель Баллантре». Там есть примечательная сцена: сын крупного землевладельца лорда Деррисдира в компании управляющего сидит у окна, любуется закатом. А неподалеку трудятся контрабандисты.

«Из окон открывался вид на залив, на небольшой лесистый мыс и длинную полосу песчаных отмелей. И там, на фоне закатного солнца, чернели и копошились фигуры контрабандистов, грузивших товар на лошадей».

То есть контрабандисты даже дожидаться полной темноты не стали, действуют дерзко, с полной уверенностью в своей безнаказанности.

И что? Сын и управляющий поднимают тревогу? Нет. Шлют гонца властям: караул, на нашей земле нарушают законы королевства? Нет. Пытаются своими силами покончить с беззаконием? Нет.

Сидят и смотрят как на рутинное зрелище... Сын лорда даже вздыхает мечтательно: дескать, он «был бы много счастливее, если мог бы делить опасность и риск с этими нарушителями закона».

Неужели контрабандисты открыто и нагло нарушали закон во владениях лорда, ничего не отстегивая землевладельцу? Конечно нет. Да и таможня наверняка в доле, иначе стоило хотя бы дождаться темноты для выгрузки нелегальных товаров...

Примерно та же идиллическая картина наблюдается и во владениях сквайра Трелони... Дело налажено, все хорошо, все довольны, все при своем интересе. И вдруг ситуация взрывается! Посланец контрабандистов гоняется с тесаком за Хокинсом-старшим, затем вся шайка громит трактир «Адмирал Бенбоу» — собственную перевалочную базу... Как с цепи сорвались.

Может быть, карта и сокровища капитана Флинта так ослепили экс-пиратов, что они решили плюнуть на свой налаженный бизнес? В общем-то куш достаточный, чтобы навсегда позабыть о контрабанде...

Но откуда давно забросившие пиратство контрабандисты узнали о карте Флинта? От другой шайки, от Сильвера и его людей?

Едва ли. Когда Сильвер и остатки экипажа Флинта оказались в Англии, какие-то контакты с Пью и его сообщниками они наладили, сомнений нет. Сильвер, например, неплохо информирован о том, как Пью жил в минувшие годы... А Черный Пес после гибели слепца и распада его шайки приходит к Сильверу в таверну, — вполне вероятно, в поисках новой работы... Но зачем делиться секретной информацией о карте? Достаточно сказать примерно так: встретите где-нибудь известного вам У. Бонса, — пришлите весточку, отблагодарим.

А то ведь Пью и сам мог позариться на сокровища Флинта, оставив Сильвера за кормой. У Пью есть судно, люггер, а у Сильвера нет. Вообще-то люггеры для походов через океаны никак не предназначались, — для каботажек, для плаваний по внутренним морям. Но по беде, если подопрет, и на люггере через Атлантику махнуть можно. У каравелл Колумба и у драккаров викингов мореходные качества были не лучше, и ничего, плавали через океан и обратно... Или можно вспомнить юность золотую и взять с люггера на абордаж торговый шлюп, небольшой, но приспособленный для океанских плаваний...

Короче говоря, у Пью с его люггером гораздо больше возможностей превратить карту Флинта в груду золота, чем у Сильвера с его таверной «Подзорная труба». Сильвер это хорошо понимал и никогда не поделился бы с Пью информацией о карте.

* * *

Откуда, от кого в таком случае шайка Пью узнала о карте? Ведь бандиты заявились в «Адмирал Бенбоу» именно за ней?

А кто сказал, что они пришли за картой? Джим Хокинс? Правдивость Джима нам уже известна. Кто и что может подтвердить его слова?

Могла бы подтвердить мать, миссис Хокинс. Но миссис лежала в глубоком обмороке, когда контрабандисты громили трактир, и слова Пью, принуждавшего их искать карту, слышал лишь Джим. Вернее, сообщил нам, что слышал.

В качестве доказательства Хокинс предъявляет разгромленный «Адмирал Бенбоу», — вот, мол, посмотрите, что натворили проклятые разбойники в поисках карты!

Ну а как еще мог объяснить Хокинс разгром? У нас, дескать, с отцом был насквозь криминальный бизнес, вышли терки и недоразумения с партнерами, — и вот что они учудили нам для острастки? Такое объяснение не годится, и Хокинс-младший спешно выдумывает новое. Даже не выдумывает, а берет первое попавшееся, выдвинутое в полубреду Билли Бонсом, только что лишившимся целого тазика крови...

Между прочим, в оригинале Пью и его молодчики во время погрома слово «карта» вообще не употребляют, звучит, и то лишь раз, «Flint's fist», дословно «рука Флинта», т. е. «бумаги Флинта», написанные именно его рукой. Но и это единственное упоминание выдумал Хокинс.

Шайка Пью не искала карту в «Адмирале Бенбоу». Пью о ней просто-напросто не знал.

Попробуем доказать этот тезис, как и в случае с Черным Псом, «от противного». Предположим, что Джим прав: Пью действует заодно с Сильвером и действительно охотится за картой. Как в таком случае понимать эпизод с черной меткой?

В четыре часа пополудни Пью приходит в трактир, вручает метку Билли Бонсу и тут же уходит. На метке написано: «Даем тебе срок до десяти вечера».

А зачем Бонсу дают такой большой срок — шесть часов? Чтобы он успел собраться и сбежать? Происходи дело летом, такой вопрос не стоял бы, — достаточно установить наблюдение за трактиром и Бонс не скроется.

Но на дворе январь, «Адмирал Бенбоу» расположен на отшибе, следить за ним можно, только находясь под открытым небом. Шесть часов на холоде ни один наблюдатель не выдержит — надо организовывать их смену, и горячую пищу для сменившихся, и место, где люди будут дожидаться заступления на пост... Короче говоря, надо организовать караульную службу в полном объеме.

Зачем такие хлопоты? Пусть, дескать, Бонс помучается, целых шесть часов ломая голову: отдать карту или нет?

Чтобы взвесить все «за» и «против», часа вполне хватит.

Хуже того, Бонс мог ведь и не покидать трактир. Он мог послать кого-то за помощью и за шесть часов дождаться ее. Следить за каждым, покидавшим в эти шесть часов трактир, — не побежит ли тот к таможенникам или к судье Ливси? Нереально.

Но допустим, что шесть часов — срок, отражающий какие-то неведомые нам пиратские обычаи. Никак нельзя было давать меньше... Так ведь бандиты сами тот срок не выдержали, явились, когда не было еще и семи. Причем сначала пришел слепой Пью в одиночестве, как бы на разведку. Никудышный из слепого разведчик, но Пью потащился-таки. И, понятное дело, много не разведал. Что дверь заперта, убедился, но не более того.

Вскоре слепой возвращается вместе со всей шайкой. Но почему среди них нет Сильвера, если и он в деле? Почему он доверил важнейшие поиски слепому, который не заметит карту, даже если она будет валяться под ногами? И его подчиненным, бестолковым и нерадивым? Те отыскали мешочек с золотом в сундуке — и считают, что дело сделано, вечер пропал не зря, можно отправляться пропивать добычу, на карту им уже наплевать... Как умный и расчетливый Сильвер мог понадеяться на таких бездарных исполнителей?

Бандиты обнаруживают: дверь не заперта, Билли Бонс мертв, сундук его вскрыт, карта исчезла. И что же они делают? Они громят «Адмирал Бенбоу» — под предлогом поиска хозяев дома, умыкнувших карту. Хотя дверь, совсем недавно запертая, а теперь открытая, могла бы навести на кое-какие мысли... Но не навела.

Искали бандиты старательно. Даже часы со стены сорвали. Не иначе как подозревали, что Хокинс и его мать засели в часах на манер кукушки. Но никого не нашли, потому что Хокинсы прятались не в трактире, — неподалеку, под мостиком.

Этот мостик — крайне загадочная конструкция. Через что он перекинут? Через ручей, речушку, канаву? Через арык? Через противотанковый ров? Ни до, ни после Хокинс никаких ручьев и канав вблизи дома не упоминает.

Допустим, ручей был настолько примелькавшейся деталью пейзажа, что Хокинс его уже не замечает и упоминать не считает нужным. Но тогда и мостик рядом с трактиром ему прекрасно известен. Но Джим словно бы видит его впервые: «По счастью, мы проходили мимо какого-то мостика...»

Что значит «какого-то»? Там что, вся дорога — сплошные мостики, и Джим их вечно путает?

Под мостиком Хокинс не сидел. Придумал этот эпизод, чтобы объяснить, каким образом он умудрился подслушать разговоры бандитов Пью. Чтобы приписать им поиски карты в качестве главной цели визита...

А они карту не искали. Они просто громили трактир. Это и была главная цель.

Чуть позже Хокинс сам признает: «мне сразу стало ясно, что мы разорены». А почему ему стало ясно? Он упоминает про часы, сорванные со стены, возможно, механизм их поврежден, — однако не на часах же основывалось благосостояние Хокинсов. Да и профессию часовщика никто не отменял. Какие еще убытки могут проистекать из поиска карты? Все перевернуто вверх дном? Прибраться, и дело с концом. Разбита посуда? Убыток, конечно, но не разорение... Иначе первая же пьяная драка с битьем посуды пустила бы на дно семейный бизнес Хокинсов.

Чтобы весьма серьезно ударить по карману Хокинсов, достаточно было спуститься в винный погреб и пробить днища у бочек со спиртным. А заодно перебить бутылки. Но зачем тратить на это время, если ищешь карту и только ее? Никто ведь не будет прятать ценные бумаги в бочонок с пивом. Или в бутыль с ромом.

Вариант номер два: пришельцы уничтожили товар, Хокинсу не принадлежавший, но за который он нес полную ответственность. Контрабанду, проще говоря. Свои товары, конечно же, шайка Пью уничтожать не стала бы, но наверняка не только их люггер пользовался услугами Киттовой Дыры и «Адмирала Бенбоу».

Однако целенаправленно уничтожать товар (рубить, например, тесаками рулоны контрабандной материи) и искать карту, — несколько разные занятия. Совместить их трудно, надо выбирать главное...

Если бы бандиты искали карту, Хокинс и его мать понесли бы убытки, но не были бы разорены. Значит, карта тут не при чем, поиски карты Хокинс выдумал...

А шайка Пью просто громила трактир. Сводила счеты. Продолжала начатое Черным Псом — учила недобросовестных партнеров, как надо вести дела, а как не надо.

Билли Бонс, уверенный, что весь мир мечтает добраться до его ненаглядной карты, абсолютно неверно истолковал значение черной метки. На самом деле черная метка, присланная ему, означала одно: убирайся отсюда до десяти вечера! Ведь в предыдущем эпизоде с участием Черного Пса экс-штурман выступил (в результате собственной ошибки) в качестве защитника Хокинсов. Мог и в тот вечер испортить все веселье — тесаком владел виртуозно, да и две пары пистолетов из сундука Бонса нельзя сбрасывать со счетов — четыре выстрела, неожиданно сделанные из укрытия, могли серьезно изменить расклад сил.

Можно предположить, что Хокинс кое о чем умолчал, описывая второй приход Пью. Слепец не просто подергал запертую дверь и ушел. Какой смысл? Проверить, заперта ли дверь (коли уж этот вопрос так волновал бандитов), можно было послать любого из подчиненных Пью, более молодого и к тому же зрячего.

Но Пью поковылял сам. И что-то он говорил под запертой дверью, с чем-то громко обращался к Бонсу — с чем-то таким, что Билли никак не смог бы оставить без ответа. Но Бонс не ответил по уважительной причине недавней смерти.

Пью, вернувшись, дает команду своим головорезам: приступаем, Бонса там уже нет, ни к чему выжидать до десяти вечера...

И начинается погром.

* * *

Но зачем Трелони взорвал стабильную ситуацию и нарушил сложившуюся систему, всех устраивавшую? Зачем стал требовать резкого увеличения своей доли? Что за странный приступ жадности? Какая муха укусила сквайра?

Ответы на эти вопросы — в следующей главе.

Глава 7

Глава седьмая. Тайная жизнь доктора Ливси

Дальнейшее исследование невозможно, если не упомянуть коротко об историческом фоне событий, описанных в мемуаре Хокинса.

Зима 1746 года — крайне напряженный момент в истории Великобритании.

Идет война, жестокая война сразу на нескольких фронтах, раскиданных по всему миру.

Английская армия воюет в Европе — и неудачно. В мае 1745 года в битве при Фонтенуа, упомянутой доктором Ливси, французы разбили англо-ганноверско-голландскую армию герцога Кумберлендского.

Война идет в Индии — и там дела тоже оборачиваются плохо. Французы подступают к Мадрасу, к тогдашней столице британских владений в Индии, город откупается от нашествия за огромную сумму в два миллиона. Затем французы нарушают соглашение и все-таки захватывают Мадрас.

Война идет на Северо-Американском континенте, воюют не только англичане с французами, но и племена индейцев, поддерживающие тех и других. На этом театре военных действий победа в общем и целом клонится на сторону англичан, но он далеко не главный...

Война идет на всех морях и океанах, с переменным успехом, — и с регулярными флотами Франции и Испании, и с многочисленными приватирами, они же каперы.

Хуже того, война пришла и на Британские острова. Внутренняя война, гражданская. В августе 1745 года в Шотландии высадился с несколькими сподвижниками принц Карл Эдуард Стюарт, он же Молодой Претендент, он же Красавчик Чарли, — молодой и харизматичный лидер якобитов. Немедленно вспыхнуло восстание — местное население издавна поддерживало свергнутую династию Стюартов, по крови шотландцев.

Отряды горцев стекались к принцу со всех сторон и вскоре он стоял во главе настоящей армии — в сентябре занял Эдинбург, столицу Шотландии, затем разбил в сражении при Престонпэнс (Prestonpans) правительственную армию.

Других войск у короля Георга в метрополии не было, все оказались разбросаны по дальним фронтам, по разным странам и даже континентам. В конце осени принц Чарли пересек англо-шотландскую границу и двинулся в сторону Лондона.

Марш получился беспрепятственный, но отнюдь не триумфальный. Повсеместные восстания населения, на которые так рассчитывали якобиты, не вспыхивали. За тридцать лет народ притерпелся к иноземной ганноверской династии.

Рис. 5. Карл Эдуард Стюарт, он же Молодой Претендент.

Сторонников у Стюартов было много, особенно на национальных окраинах, в Ирландии, Шотландии и Уэльсе. Но только Шотландия восстала открыто. Среди влиятельных английских землевладельцев-тори тоже хватало противников короля Георга, симпатизирующих Стюартам. Но и они заняли выжидательную позицию...

Армия принца Чарли дошла до Дерби, до Лондона оставалось чуть больше сотни миль... В столице царила паника, Георг II обдумывал варианты бегства в родной Ганновер.

Но якобиты приостановили наступление. Не рискнули идти на Лондон без ярко выраженной народной поддержки. К тому же из Европы спешно перебрасывались войска герцога Кумберлендского...

Армия принца Чарли вернулась обратно, в Шотландию, и встала на зимние квартиры, планируя весной повторить поход. После более тщательной подготовки, разумеется. Ситуация застыла в неустойчивом равновесии: военные действия зимой не велись, но война агитационная, пропагандистская вспыхнула с небывалой силой.

Эмиссары принца так и сновали между Шотландией, Ирландией, Уэльсом и районами Англии, традиционно поддерживавшими Стюартов. Уговаривали, убеждали, подкупали...

Естественно, золото для такой деятельности требовалось в больших количествах.

* * *

В наших построениях, касающихся слепого Пью и Черного Пса, до сих пор зиял провал немалых размеров. Вот какой: если Пью занимается контрабандным бизнесом, если он владелец или совладелец люггера, — то почему нищенствует на дорогах? Просит милостыню почему?

А если Пью действительно нищий, если люггер ему не принадлежит, а нанят лишь для акции в «Бенбоу», — то откуда у нищего побирушки деньги на аренду судна?

Ладно бы о нищете Пью говорил лишь Хокинс, склонный искажать истину, — но ведь о ней вспоминает Сильвер в ситуации, когда лгать смысла нет. Внешность бывает обманчива, и встречаются очень богатые нищие, но Сильвер говорил не просто о сборе милостыни как о способе заработать, — он прямо утверждал: Пью бедствовал, Пью не мог прокормиться.

Якобитский мятеж 1745-46 годов позволяет легко и просто объяснить это противоречие.

Дело в том, что после принятия Джин-акта одним из главных объектов контрабанды стал джин, нелегально производимый в Шотландии. В густонаселенной Англии заниматься подпольным винокурением значительно труднее, а в горной Шотландии глухих укромных уголков хватало. И стояли там неприметные сараюшки, и побулькивали в них перегонные кубы, а конечный продукт вывозился морем в Англию. Многие прославленные ныне сорта шотландского джина и виски зародились там, на подпольных заводиках.

Если допустить, что Пью и Черный Пес занимались ввозом спиртного из Шотландии, якобитский мятеж мог очень сильно подорвать им коммерцию. Например, партия уже оплаченного Пью и подготовленного к отправке джина была конфискована якобитами и выпита за здоровье Карла Эдуарда Стюарта.

Пью потерял оборотный капитал, возможно даже не свой, заемный... Дела у шайки резко пошли под гору, торговый оборот упал, приходилось искать подработку на стороне, — а чем еще мог подработать слепой, кроме как сбором милостыни?

Неудивительно, что Черный Пес взбеленился и схватился за тесак, узнав о новом ударе, нанесенном их бизнесу сквайром Трелони и мистером Хокинсом-старшим. Дела и без того хуже некуда, а тут такая подстава со стороны старых партнеров...

Неудивительно, что взбеленился Пью и принял решение разгромить «Адмирал Бенбоу» — едва ли слепцу, привыкшему командовать контрабандистами, доставляло удовольствие просить гнусавым голосом милостыню во славу Господа и короля Георга...

* * *

Кстати, в связи с восстанием якобитов можно вспомнить еще один эпизод, подтверждающий правильность нашей датировки событий.

Один из матросов «Испаньолы» насвистывает песенку «Лиллибуллеро». С таким вот припевом:

Lero Lero Lillibullero

Lillibullero bullen a la

Lero Lero Lero Lero

Lillibullero bullen a la

А это не простая песня... «Лиллибуллеро» — оружие в политической борьбе. Сатирическая и политическая песенка, высмеивающая католическую династию Стюартов. Сочинили ее в 1686 году, а пик популярности пришелся на 1688 год, на так называемую «Славную революцию», свергнувшую короля Иакова II Стюарта с британского престола.

Затем песенка потеряла актуальность, стала забываться... В 1745-46 годах тема борьбы со Стюартами вновь стала необычайно злободневной. Подзабытую песенку вытащили на свет божий, стряхнули пыль, подновили текст, — и пустили в дело.

В те времена не существовало радио, ТВ, Интернета, газетная публицистика находилась в зачаточном состоянии. И тем не менее информационные войны велись очень активно. Для читающей публики сочинялись и издавались отдельными брошюрами политические памфлеты, крайне популярные в восемнадцатом веке. Для граждан неграмотных выпускался пропагандистский продукт попроще, — сатирические песенки вроде «Лиллибуллеро».

Неграмотный матрос, насвистывающий «Лиллибуллеро», — отличная примета времени, еще раз убеждающая: дело происходит в 1746 году.

Но на самом деле не все так просто... Вполне может быть, матрос насвистывал вовсе не ее. Дело в том, что об этом факте сообщает нам доктор Ливси — и сам, пардон за каламбур, занимается художественным свистом.

Проблема вот в чем: матрос свистит на берегу, вернее, в вытащенной на берег шлюпке, а доктор слышит свист с палубы «Испаньолы». До берега недалеко, треть мили по перпендикуляру, но шлюпки находятся не напротив корабля — в стороне, в устье речушки, там, где удобно причалить и высадиться.

Допустим, до шлюпок половина морской мили — т. е. чуть больше девятисот метров, почти километр. Трудновато услышать, что насвистывает матрос... Тихой ночью и над спокойной водой еще можно. Но стоит день, рокочет прибой, чайки с громкими криками ловят рыбу (о чем упоминал Хокинс), в лесу на острове тоже наверняка кричат птицы, потревоженные матросами... Или у Ливси феноменальные уши-локаторы, как у летучей мыши, или доктор нам банально соврал.

Матрос-свистун, кстати, не слышит с берега, что происходит на борту «Испаньолы». А там происходят события, сопровождаемые не то что насвистыванием — громкими криками. «Вниз, собака!» — кричит капитан Смоллетт на одного из матросов. Но на берегу никто не обращает на крик внимания...

Так что Ливси скорее всего не мог расслышать, что именно исполняет матрос: мелодию «Лиллибуллеро», или «Лили Марлен», или что-то еще... Да и не важно. Интересно другое: доктор приписывает антиякобитскую песенку человеку нехорошему — пирату, мятежнику, убийце... Не «Интернационал» приписывает, не «Сундук мертвеца», не «Взвейтесь кострами, синие ночи», — именно «Лиллибуллеро».

Почему?

Все очень просто. Доктор Ливси — сам якобит.

* * *

Эмиссары принца Чарли, конечно же, не могли оставить без внимания Бристоль и его окрестности. Пункт стратегический... С севера над Бристольским заливом нависает Уэльс, давний оплот Стюартов, еще севернее — Манчестер, где якобитские традиции тоже были сильны.

На северо-западе, за нешироким Ирландским морем, — Ирландия, католическое население которой всегда принимало сторону претендентов-католиков. Да и Славная революция окончательно победила на Зеленом острове на два года позже, чем в Лондоне — лишь в 1690 году, когда ирландская армия во главе с Иаковом Стюартом была разбита при Бойне...

И сам город Бристоль традиционно поддерживал Стюартов. Во время гражданской войны в Англии город до конца оставался на стороне короля Карла I Стюарта. Большинство окрестных землевладельцев принадлежало к партии тори. А приверженцы этой партии давно уже раскаялись, что некогда объединились с вигами и устроили Славную революцию — при ганноверской династии виги постоянно находились у власти, тори — постоянно в оппозиции, и нетрудно догадаться, члены какой партии получали чины, награды, высшие государственные должности... Да и госаппарат на местах формировался не из оппозиции. Короче говоря, землевладельцы-тори весьма сочувствовали делу Молодого Претендента и восставших якобитов.

Возможно, если бы доктор Ливси был бристольским джентри, он и сам бы принадлежал к партии тори и симпатизировал бы якобитам...

Да только он не местный. Он приехал в те края совсем недавно. Скорее всего, через месяц или два после битвы при Фонтенуа... Незадолго до высадки принца Чарли.

Вот как доктор Ливси впервые появляется на страницах мемуара Хокинса: «...В общую комнату проводил его я и помню, как этот изящный, щегольски одетый доктор в белоснежном парике, черноглазый, учтивый, поразил меня своим несходством с деревенскими увальнями, посещавшими наш трактир».

Удивление Хокинса понятно: человек с манерами и внешностью дворянина — и вдруг исполняет малопочетную среди дворянства должность «клистирной трубки».

А мы удивимся другому — удивлению Хокинса. Почему доктор поразил Хокинса при этой встрече? Если бы Ливси хотя бы несколько лет трудился медиком в тех местах, Джим уже привык бы к его внешности и манерам, а заодно и к белоснежному парику... Хокинс впервые видит Ливси, вот и поражается.

Джим, несмотря на его юный возраст, можно сказать старожил — лет пятнадцать, как минимум, безвыездно прожил в тех местах. Даже если в «Адмирале Бенбоу» никто никогда ничем не болел, в деревушке юный Хокинс наверняка имел бы оказию повстречаться с Ливси — если бы доктор прожил в тех местах более-менее длительный срок.

Но доктор поселился там совсем недавно... Хокинс видит его впервые, оттого и поражается парику и т. д.

Однако мог ли чужак и приезжий стать мировым судьей?

Мог. Если прибыл на постоянное жительство — вполне мог. Для мировых судей существовало три ценза. Во-первых, возрастной — претендовать на должность могли люди старше двадцати одного года. Ливси, надо полагать, этому критерию соответствовал. Во-вторых, имущественный, — претендент должен был владеть недвижимостью, приносящей доход не менее ста фунтов в год (время приобретения недвижимости и срок владения ею не регламентировались). Раз Ливси судья, такая недвижимость у него имелась. В-третьих, территориальный ценз, — претендент должен был жить в той местности, где намеревался осуществлять судейские функции, либо на расстоянии не более пятнадцати миль от нее.

Любой желающий, удовлетворяющий требованиям цензов, мог явиться к лорд-лейтенанту графства и записаться мировым судьей.

Но эта запись давала только пожизненное почетное звание, способное лишь украсить визитную карточку, — никак не оплачиваемое и никакой реальной власти не предоставляющее. Таких судей в каждом графстве насчитывались сотни.

Чтобы командовать полицейскими, выселять бродяг и т. д. — необходимо было получить особую королевскую грамоту, имеющую силу в течение года, и принести присягу.

Получал ли Ливси такую грамоту? Приносил ли присягу?

Неизвестно. Мы не видим, чтобы он кого-то судил или командовал полицейскими (таможенный надзиратель Данс — случай особый, лежащий вне плоскости закона). Билли Бонса доктор лишь пугает своими властными полномочиями, но на деле никак их не реализует...

Но не столь важно, мог доктор кого-то судить или нет. Гораздо важнее врачебная практика, позволяющая доктору разъезжать по обширной округе, встречаться с самыми разными людьми и не вызывать при этом ни малейшего подозрения. Идеальное прикрытие для шпиона или заговорщика.

Из чего, естественно, никак не следует, что всякий практикующий в сельской местности врач — шпион или заговорщик-якобит.

Но в том-то и дело, что Ливси — врач далеко не всякий, а весьма-таки особенный. Врач, очень мало сведущий в медицине (см. выше), но при том отлично разбирающийся в военном деле. Врач, сумевший приобрести недвижимость, приносящую солидный доход, — но при том довольствующийся самой захудалой, дающей грошовый заработок практикой; «жалкой», как нелицеприятно характеризует ее сквайр Трелони.

Практика, надо заметить, и впрямь жалкая и захудалая — пациенты неплатежеспособные и живут далеко друг от друга (Хокинс упоминает о больном, живущем за много миль от «Бенбоу»). Приносящая стабильный доход врачебная практика — товар, который всегда можно без хлопот и выгодно продать другому врачу. А Ливси, уезжая за сокровищами, даже бесплатно всучить свою практику поначалу никому не может, и вынужден прилагать большие усилия в поисках человека, способного его заместить.

Странно... Человек относительно состоятельный, с видом и манерами джентри, — и врачует почти забесплатно деревенщину. Но при том, что вовсе удивительно, Ливси на короткой ноге со сквайром Трелони, самым богатым человеком тех мест! Ведь этот единственный пациент способен заплатить за лечение больше, чем все остальные нищеброды, живущие на дальних выселках! Однако Ливси упорно колесит по графству... Его не интересует спокойная и доходная работа в качестве домашнего врача Трелони.

Но стоит нам принять версию, что должность врача для Ливси лишь маска, прикрывающая истинную сущность заговорщика-якобита, — и все странности в поведении доктора мгновенно исчезают. Он действует именно так, как и должен действовать живущий под прикрытием эмиссар принца Чарли.

Американцы в таких случаях говорят: если кто-то выглядит как утка, летает как утка и крякает как утка, — то скорее всего это утка.

А доктор Ливси скорее всего — якобит, заговорщик и посланец Молодого Претендента.

* * *

Мы уже не раз вспоминали образ Джона Сильвера — своеобразный ключ к остальным персонажам «Острова Сокровищ». Срабатывает этот волшебный ключик и в случае с доктором Ливси.

Сильвер говорит сквайру Трелони, что участвовал в морских сражениях под командой «бессмертного Хока» и был ранен, потерял ногу (морское сражение при Тулоне, принесшее Эдварду Хоку всебританскую славу и чин контр-адмирала, состоялось в 1744 году, что нашей датировке не противоречит).

Чуть позже Ливси сообщает, что участвовал в сражении при Фонтенуа (год спустя после Тулона, в 1745 году) под командой герцога Кумберлендского и был ранен, но конечности сберег.

Параллель между этими двумя заявлениями очевидна. Мы знаем, что Сильвер лжет, но лишь частично: он и в самом деле участвовал в морских сражениях, в самом деле лишился в бою ноги. Да только воевал он не под тем флагом. И не под началом Хока.

Если применить этот ключ к словам Ливси, то получается, что касательно своего участия в битве при Фонтенуа Ливси не врал... Свежая, не до конца зажившая рана служила дополнительным подтверждением его легенде: ранен на войне, решил покончить с карьерой офицера и попробовать прокормиться дивидендами с полученного в юности медицинского образования...

Так или примерно так говорил о себе доктор Ливси. Но лгал в том, на чьей стороне он сражался при Фонтенуа. А сражался он скорее всего под знаменами не герцога Кумберлендского, а его оппонента, Морица Саксонского, начальствовавшего над французской армией.

Во Франции жили в большом числе эмигрировавшие дворяне-якобиты, в основном шотландцы и ирландцы. В свободное от заговоров время служили во французской армии (некоторые натурализовались, известные в истории маршалы Франции Макдональд и Мак-Магон — прямые потомки эмигрантов-якобитов). Воевать против ганноверской династии под французскими знаменами эмигранты считали для себя делом чести, в том числе и под Фонтенуа...

Победа в том сражении создала у якобитов впечатление, лишь отчасти обоснованное, что ганноверская династия пошатнулась, что дни ее сочтены... Окончательное решение о высадке Претендента принято именно по горячим следам битвы, непосредственная подготовка восстания заняла три месяца (пропаганду и агитацию на территории Британских островов якобиты вели постоянно, с большей или меньшей интенсивностью).

В один из этих трех месяцев в окрестностях Бристоля появился Ливси — шотландец, дворянин, офицер-якобит...

И по совместительству немного доктор.

Совсем немного. Чуть-чуть.

* * *

Вернемся к сквайру Трелони... Его образ прорисован куда более скупыми штрихами, чем образ Ливси, что затрудняет анализ — бесспорных выводов можно сделать меньше, и основания для догадок более шаткие.

Что мы знаем о сквайре? Он богат, далеко не молод, но еще не стар, не воздержан на язык, вспыльчив. Убежденный холостяк, много путешествовал, причем по морю (способен отстоять вахту на корабле в тихую погоду). По мнению многих Трелони отличный стрелок. Возможно, увлечен охотой (держит в усадьбе штат егерей), — но может и не увлечен, лишь делает то, что положено по статусу.

Вот, собственно и все, что Хокинс посчитал нужным сообщить о Трелони открытым текстом. Между строк скрываются еще кое-какие намеки, поддающиеся расшифровке.

О политических пристрастиях сквайра Джим не стал упоминать, но в том, что сквайр тори, сомнений нет. Богатый землевладелец, не занимающий никакой государственной должности, не имеющий воинского чина, — тори, однозначно. Мы помним, что в описываемый период виги загнали своих оппонентов в глухую беспросветную оппозицию, полностью оттерев от рычагов власти, от чинов, должностей и наград.

Естественно, верноподданнических восторгов к ганноверской династии Трелони не питает и в душе сочувствует якобитам. Но сочувствие может принимать самые разные формы — и активные, и пассивные, ни к чему не обязывающие...

Как бы то ни было, в середине лета 1745 года к сквайру Трелони пришел доктор Ливси. И потребовал денег — не для себя, для святого дела восстановления законной династии...

Сквайр Трелони был шокирован.

Реконструкция № 2. Сквайр Трелони: чужие деньги тратить легко...

Он был шокирован...

За четверть века Трелони привык распоряжаться и поместьем, и приносимым им доходом, как своими собственными. Нет, умом он понимал, что во Франции живет законный владелец, способный предъявить права после смены власти или после амнистии якобитам... Но годы шли, власть не менялась. Никто не предъявлял права.

Счет в банке рос — откладываемый доход поместья за вычетом десятой части Трелони. Эти деньги, лежащие мертвым грузом, раздражали... Банковский процент казался мизерным по сравнению с тем, что зарабатывали люди на торговых операциях с Африкой, с Ост-Индией и с Вест-Индией. Один удачный рейс к Невольничьему берегу мог округлить капитал больше, чем десять лет хранения на банковском депозите.

Но деньги были чужие... Их могли потребовать в любой момент. А невольничий корабль мог угодить в шторм и отправиться на дно, мог попасться французскому или испанскому каперу.

Прошло пять лет. Деньги никто не потребовал. А рядом — совсем рядом, не надо даже плыть на Невольничий берег или в Ост-Индию — творилось безумие под названием «Компания южных морей». Люди продавали и закладывали последнее, покупали акции, — и через пару месяцев удваивали капитал.

Рискнул и он. Рискнул чужими деньгами. Не очень большими — затянув потуже пояс, за два-три года смог бы возместить ущерб из своей доли дохода.

Возмещать не пришлось. Акции, купленные по сто семьдесят пять, месяц спустя шли по триста тридцать... Он поспешил продать свой пакет, такое безумие не могло длиться вечно. Доход от проданных акций составил семь тысяч фунтов. Семь. Тысяч. Фунтов. Просто так. Почти не сходя с места... Прошло еще три недели, и он горько жалел, что поспешил с продажей — цена перевалила за пятьсот. Еще неделя — пятьсот пятьдесят.

Он не выдержал. Он вложил всё — всё своё и всё чужое. Он чутко выжидал момент, когда надо будет выскочить из несущегося к пропасти дилижанса.

Не успел... Едва цена достигла тысячи, решил — пора, грех испытывать судьбу дальше. На беду, так решили очень многие и почти одновременно. Магическая цифра с тремя нулями подействовала на толпу странным образом — как удар колокола, предупреждающий: торги заканчиваются. Все бросились продавать и цена акций падала так же стремительно, как до того росла...

Кое-что потом удалось спасти — тридцать фунтов за акцию стофунтового номинала, но покупал-то он уже далеко не по номиналу... Спасал не он, поверенные, Трелони покинул Англию с жалкими остатками капитала, не дожидаясь, когда его фамилия появится в газетах — очередной строчкой в бесконечных списках банкротов.

Антилы... Барбадос... Полвека назад туда ссылали «белых рабов», мятежников Монмута. Он сослал себя сам. Надо было как-то жить, чем-то заняться... Он стал арматором, вложил на паях остаток денег в снаряжение приватира, крейсировавшего вдоль Мейна. Дело оказалось не слишком прибыльным, но позволило сводить концы с концами. Несколько раз выходил в море сам, где-то в глубине души еще жила юношеская тяга к приключениям... Приключения оказались скучноватыми. Капитан приватира, м-р Стейн, излишний риск не жаловал. Никаких жарких канонад, никаких абордажей... Призами становились суда, не способные сопротивляться.

Последние три года в море не выходил. Пристрастился к рому. Письмо из Англии пришло неожиданно — как-то нашло его, пространствовав чуть ли не год по Новому Свету. Вскрыл — и изумился. Управляющий докладывал, что дела идут хорошо, интересовался планами хозяина насчет возвращения...

Он вернулся. С опаской, подозревая какую-то ловушку... Ловушки не оказалось. Никто за все годы не явился за деньгами, поместье приносило доход, счет в банке исправно пополнялся... О нем словно забыли.

Он не верил в забывчивость и попытался, как мог, залатать прореху, пробитую в чужом капитале проклятыми «Южными морями». Вкладывал деньги в предприятия, не сулящие баснословных прибылей, но безусловно надежные. Отчасти преуспел, но дефицит был еще очень велик, когда в Сомерсетшире объявился Ливси...

Деньги надо было отдавать. Денег не было. Вернее, были, но значительно меньше, чем требовалось отослать Претенденту.

Он сделал, что мог. Взял несколько займов — аккуратно, не слишком больших, не давая поводов к пересудам. Повысил расценки для арендаторов, до сих пор пользовавшихся большими льготами. Мобилизовал деньги еще из нескольких источников.

Все равно не хватало. Ливси, согласившийся подождать разумный срок, начал терять терпение, когда старый моряк с сабельным шрамом на щеке предложил сквайру поучаствовать в совершенно безумной, на первый взгляд, затее: в поиске сокровищ, зарытых на острове в далеких морях...

Комментарий к реконструкции № 2

С самого начала любого вдумчивого читателя смущает титул Трелони — сквайр (эсквайр). На самом деле это фактически отсутствие титула. Эсквайр в Англии — как частица «де» перед фамилией у французских дворян, или «фон» у немецких, или «из» у чешских... То есть сквайр — дворянин, имеющий герб, но не имеющий никакого титула. Не граф, не виконт, не барон... Не лорд, пользуясь собирательным английским термином. Низшая ступень английского дворянства, мелкопоместный джентри.

А ведь Трелони богат... Он покупает и снаряжает «Испаньолу» — сам, за свой счет, без поиска спонсоров, готовых финансировать рискованное предприятие. И не считает расходы большими, пишет в письме: «она досталась нам буквально за гроши». Слово «нам» заставляет предположить, что в случае успеха поисков другие участники — Хокинс и доктор — должны были возместить из своих долей часть расходов; но до тех пор сквайр все оплачивает единолично.

Интересно знать, сколько эти «гроши» составляют в денежном эквиваленте? Очень приблизительно оценить затраты сквайра можно следующим образом: во время Войны за независимость (т. е. спустя примерно тридцать лет) снарядить в Новом Свете приватир сравнимого с «Испаньолой» тоннажа стоило около 50 000 пиастров, или мексиканских долларов.

Сравнение не совсем корректное — на приватире такого класса экипаж составлял не менее сотни человек, на случай абордажных схваток, выделения призовых команд и т.д. «Испаньола» же отплыла из Бристоля, имея на борту двадцать семь человек (то есть пришлось закупать меньше провианта и прочих припасов, меньше выплачивать подъемных матросам). К тому же, хоть темпы инфляции в восемнадцатом веке были значительно ниже, чем в двадцатом, цены за тридцать лет наверняка несколько повысились.

Но надо учитывать и факторы, способные увеличить затраты сквайра: в Новом Свете цены были ниже, к тому же на «Испаньоле» имелись кое-какие излишества, обычным приватирам не свойственные, — дорогие испанские вина для пассажиров, например.

Примем за основу цифру в 50 000 пиастров, если реальная стоимость снаряженной «Испаньолы» от нее отличалась, то по крайней мере не в разы. В английской валюте, по курсу, это приблизительно 10 000 фунтов стерлингов. Очень большие по тем временам деньги, недаром даже богатые люди снаряжали приватиры в складчину, разделив расходы на нескольких арматоров.

В Англии не всякий лорд запросто мог вынуть такую сумму из кармана. А Трелони — всего лишь сквайр — вынул.

Причем сквайр Трелони не просто очень богатый человек. Он богатый помещик, землевладелец. О размерах его поместья Хокинс ничего не сообщает, но одна деталь позволяет сделать кое-какие выводы. Вот какая: сквайр держит охоту, штат егерей, — старшего егеря Тома Редрута и несколько младших.

Чтобы оценить значение этого факта, необходимо сказать несколько слов о том, что представляла из себя охота в Англии восемнадцатого века.

В России в свое время была поговорка: «У царей охота соколиная, у бояр — псовая, у мужиков — ружейная». То есть люди занимались разными видами охоты в зависимости от их социального статуса.

Примерно так же обстояли дела в Англии описываемых времен. Знать с ружьем и подружейными собаками не охотилась, оставляя эту забаву простонародью. Хотя позже, в девятнадцатом веке, вкусы изменились, и баронеты с лордами тоже активно занялись ружейной охотой.

Но в восемнадцатом веке достойным занятием для дворян была лишь порфорсная охота — т. е. псовая, с гончими собаками. Конечно, чащобы в Англии весьма поредели со времен Робина Гуда и его веселых парней из Шервудского леса — и охота на оленей и кабанов стала исключительно королевской забавой, проходившей в тщательно охраняемых заповедниках. А волков и медведей в Англии к тому времени не осталось. Вообще. Ни одного.

Поэтому дворянство охотилось на пустошах и полях на лисиц, на зайцев, на кроликов и тому подобную мелочь. Удовольствие это было крайне дорогое. Мало содержать несколько свор собак, и специально обученных лошадей, и штат егерей, выжлятников, доезжачих и прочего охотничьего люда... Надо еще иметь и земельные владения соответствующего размера — чтобы можно было проскакать десяток, а то и полтора десятка миль, не заработав при этом несколько судебных исков о потраве чужих полей и лугов.

Содержать псовые охоты было под силу лишь лордам, крупным землевладельцам. Мелкопоместные джентри держали лишь охотничьих лошадей (одну-две) и охотились в компании и на землях богатых соседей. Если те их приглашали на охоту, разумеется.

И вдруг — штат егерей у сквайра... Даже не у баронета — хотя за век с небольшим до описываемых событий этот титул мог купить и передать по наследству любой джентри, у кого завалялась лишняя тысяча гиней. А Трелони даже не сэр, даже не имеет рыцарского звания... Никак не вяжется с титулом сквайра огромное поместье, необходимое для псовой охоты. Не бывало такого в Англии.

Вариант, объясняющий эту странность, возможен один: поместье принадлежит не Трелони. Вернее, он лишь номинальный владелец. Управляющий и местоблюститель.

Дело в следующем: семнадцатый и восемнадцатый века в Англии богаты внутренними смутами, революциями, восстаниями, мятежами и заговорами. Республика покончила с монархией, потом произошел обратный процесс, на престол претендовали различные претенденты (не только якобиты), королевские династии смещали друг друга с престола отнюдь не мирным путем...

Естественно, дворянство — и мелкое, и титулованное — принимало во всех этих игрищах самое активное участие. Проигравшие, поставившие не на того кандидата, лишались голов. Или отправлялись в эмиграцию, а владения их конфисковались победителями.

Последней напасти предусмотрительные люди старались всячески избежать. Простой и надежный способ сохранить имущество описан в упоминавшемся романе «Владетель Баллантре»: один из сыновей лорда отправляется воевать на стороне принца Чарльза, другой — под знаменами короля Георга. Как бы ни обернулось дело, кто бы ни победил, — тот из сыновей, кто сражался на стороне победителя, сможет унаследовать титул и землю.

Существовали и другие схемы. Например, фиктивная продажа. У мятежного лорда оставался лишь замок да пара клочков земли, а остальные владения как бы продавались доверенному человеку, или нескольким доверенным людям.

А чтобы не искушать доверенных, сделка обставлялась условиями, позволявшими ее в любой момент расторгнуть по воле продавца. При этом псевдопокупатель выплачивал стоимость фиктивной покупки равными долями в течении многих лет — то есть доход с поместья шел прежнему владельцу. Естественно, и зиц-помещику за труды доставалось немало...

Представляется, что именно таким номинальным владельцем земельной собственности и был сквайр Трелони. А настоящий хозяин — один из лордов, держащих сторону Стюартов — жил в эмиграции, во Франции.

А еще представляется, что за долгие годы Трелони привык считать своим доверенное на время... И не удержался. Запустил руку в чужие закрома.

Рис. 6. Вот на такие ценные бумаги «Компании Южных морей» мог обменять чужое золото сквайр Трелони. Ценными они оставались недолго...

Все остальное в реконструкции — «Компания южных морей» (одна из первых в истории финансовых пирамид), приватирство, жизнь на Антилах — авторские догадки, мало чем подтвержденные. Могло быть так. Могло иначе. Но несомненно одно — когда эмиссар Стюартов, доктор Ливси, потребовал вернуть авуары, Трелони сделать это в полном объеме не смог.

А якобиты, надо заметить, голубиной кротостью и всепрощением не отличались. Могли обойтись с растратчиком весьма сурово.

Неудивительно, что сквайр Трелони так обхаживает Ливси, принимает «клистирную трубку» словно самого знатного лорда. Неудивительно, что он стал завинчивать гайки арендаторам (а заодно и контрабандистам). Неудивительно, что он заинтересовался предложением Билли Бонса, которое в иное время отверг бы со смехом...

Тут самое время изумиться: как? Разве Билли Бонс что-то предлагал сквайру?

Предлагал, конечно.

В отличие от истории с «Компанией южных морей» этот факт следует из текста и доказывается элементарно.

Но доказательства — в следующей главе.

Глава 8

Глава восьмая. Роковая страсть сквайра Трелони

Кстати, а все ли заметили, что сквайр Трелони алкоголик? Причем находящийся даже не в одной из ранних стадий, а далеко продвинувшийся по гибельному пути?

Пьет он постоянно. Трезвым сквайра мы не видим практически ни разу.

Первая наша встреча со сквайром происходит у него дома — Трелони и доктор вкусили обильный поздний обед и курят у камина. Обед, естественно, сопровождался распитием спиртного, иначе и быть в те времена не могло, вопрос в другом: сколько выпил сквайр? Насколько остался адекватным?

Выпил немало. Явно больше, чем доктор. Говорит Трелони на повышенных тонах, вчитайтесь в атрибуцию диалога: «воскликнул», «вскричал», «закричал», снова «воскликнул»... Доктор держится гораздо спокойнее. А сквайр с трудом контролирует не только речь, но и движения, — по ходу разговора заехал трубкой по каминной решетке, разнеся ее (трубку) вдребезги.

Можно бы списать все на повышенную экспрессивность джентльмена, слегка шаржировано описанную Хокинсом. Но все дальнейшие действия сквайра подтверждают версию о его алкоголизме.

Вторая наша встреча со сквайром — виртуальная, Хокинс читает присланное Трелони письмо, автор же послания остается за кадром. Но и там, за кадром, он изрядно пьян.

Письмо написано «под мухой», сомнений нет, — сбивчивое, путаное. Сквайр постоянно сбивается с мысли, забывает, что хотел написать, и вынужден делать к письму приписки. Во втором абзаце письма сквайр сообщает: «Корабль куплен и снаряжен. Он стоит на якоре, готовый выйти в море». Но чуть ниже возникает совсем иная тема: «Корабль я достал без труда. Правда, рабочие — такелажники и прочая братия — снаряжают его очень медленно, но со временем все будет готово».

Так готова к плаванию «Испаньола» или ее все еще снаряжают? Проспиртованный мозг сквайра явно не в состоянии отличить желаемое от действительного...

Если поменять эти два пассажа местами, то можно было бы допустить, что письмо писалось в два присеста: начал, отложил, через неделю закончил, — а за эту неделю работы на «Испаньоле» завершились. Но противоречащие друг другу утверждения расположены в тексте именно так: сначала корабль к плаванию готов, потом — вдруг снова не готов.

Получив письмо, Хокинс и Редрут приезжают в Бристоль. Сквайр обитает там в несколько странном для состоятельного джентльмена жилье — «в трактире возле самых доков». Якобы для того, чтобы неотрывно наблюдать за работами на «Испаньоле». Прямо из трактирного окна наблюдал, не иначе. Не отходя от барной стойки.

Сквайр встречает приехавших: «Он выходил из дверей, широко улыбаясь. Шел он вразвалку, старательно подражая качающейся походке моряков».

Хокинс в этой сцене на редкость тактичен. Мы же отметим, что качающаяся походка свойственна не только морякам... Причем дело происходит утром. Если наши догадки о происхождении качающейся походки сквайра верны, то у него сейчас, как говорят в народе, «трубы горят».

Проходит некоторое время, Хокинс сходил с запиской в таверну Сильвера, вернулся, — и что же увидел? Вот что: «Сквайр и доктор Ливси пили пиво, закусывая поджаренными ломтиками хлеба». Поправиться с утреца пивком — это правильно, это по-нашему. Но в Англии восемнадцатого века пиво — напиток не для джентльменов. Для простолюдинов, измученных Джин-актом. В своем стремлении сблизиться с моряками сквайр зашел очень далеко. Вернее, опустился очень низко. Доктор Ливси, скорее всего, пиво в том эпизоде не пил, лишь сидел рядом со сквайром.

В море пьянка продолжилась. Даже когда на горизонте показался Остров Сокровищ, и, казалось бы, пора завязывать с выпивкой, — сквайр остановиться не в силах. Остров все ближе, Джим Хокинс приходит в каюту сквайра со сногсшибательным известием о готовящемся пиратском мятеже, — Трелони встречает его со стаканом в руке. Они там с доктором испанским вином баловались...

Странно, что сквайр Трелони, с такими-то привычками, считался лучшим стрелком на «Испаньоле»... Именно считался — когда пришло время подтвердить свою славу искусного стрелка, сквайр опозорился: целился в Израэля Хендса, а угодил в другого человека. Надо полагать, руки с похмелья дрожали.

Как и многие алкоголики, сквайр старательно вовлекает в пьянку окружающих.

Матросов, например: «Пользовались любым предлогом, чтобы выдать морякам двойную порцию грога». Юного Хокинса: «Они усадили меня за стол, дали мне стакан вина, насыпали в ладонь изюму...», «Какой вкусной показалась мне козлятина, которую мы запивали старинным вином, захваченным с "Испаньолы"!»

Про Ливси и говорить нечего — давний и проверенный собутыльник.

Кстати, Хокинс пьет не только вино. Он и более крепкие напитки потребляет за милую душу: «Выпив рому, мы улеглись спать». Кто-нибудь еще настаивает на том, что Хокинс был мальчишкой?

Крайне любопытно выглядит в этом ракурсе сцена эвакуации с «Испаньолы». Предстоит вооруженное противостояние с пиратами, вполне возможно затяжное. Не исключено, что на борт шхуны больше не попасть и придется дожидаться спасательной экспедиции. Что надо первым делом вывозить с корабля в такой ситуации? Оружие, боеприпасы, продовольствие. Их и вывозят. А еще — бочку с коньяком (в других переводах — бочку с бренди).

Не флягу, не пару бутылей, потребных в медицинских целях. Бочку!

Тут есть одна тонкость. В Англии восемнадцатого века (да и в России тоже) бочка — не просто емкость из досок, стянутых обручами. Это еще и фиксированная мера объема, баррель, в Англии равный для жидкостей примерно 160 литрам (баррель для сыпучих тел свой, большего объема). Если бочка не соответствовала стандартному баррелю, ее объем всегда указывался особо.

Здесь объем бочки с коньяком не указан — можно предположить, что с борта «Испаньолы» в ялик загрузили стандартную емкость. То есть 160 литров коньяка... В ущерб пороху и провианту.

Кто принял такое решение? Не доктор Ливси, тот был опытный солдат и хорошо понимал, чем заканчивается пьянка на войне. И не капитан Смоллетт, фанатичный поборник дисциплины. Алкоголь приказал грузить в лодку Трелони. Результат известен: в конце того же дня у шестерых защитников блокгауза оставалось еды ровно на десять суток. Зато выпивки — хоть залейся, могли каждый день употреблять по два с половиной литра коньяка на человека, и все равно закуска закончилась бы раньше.

Сквайр Трелони, наверное, был счастлив.

* * *

Однако вернемся к покойному Билли Бонсу и его карте.

Чуть раньше мы отметили странность в поведении старого пирата: картой он ни с кем и ни под каким видом делиться не желает, но и сам ее не использует. Сидит на бумагах Флинта, как собака на сене.

Но так ли это?

Источник информации у нас один — Джим Хокинс, а рассказы этого молодого человека нуждаются в тщательной проверке. Когда правда может ему чем-то повредить, лжет юноша без зазрения совести. Но на свою беду, врать толком Хокинс не умеет, и едва он начинает это делать, логические нестыковки и противоречия идут таким косяком, что не заметить их трудно.

В описании того, как Билли Бонс проводил свои дни в «Адмирале Бенбоу», никаких противоречий вроде бы нет... Экс-штурман и в самом деле не имеет контактов на стороне — ни с кем не встречается, писем не пишет и не получает, весь круг общения — Хокинсы да деревенские забулдыги, приходящие вечерами послушать пиратские байки в исполнении разомлевшего от рома Бонса. Никаких попыток превратить карту Флинта в реальные деньги...

Однако есть одно темное пятно в казалось бы насквозь прозрачной жизни отставного пирата — его длительные, многочасовые прогулки по морскому берегу. Что происходит во время этих прогулок, Хокинс не знает. У него нет времени следить за Бонсом, он занят в трактире, помогает родителям.

То есть в течение нескольких месяцев Билли Бонс каждый день исчезает из видимости на несколько часов. Якобы бродит по береговым скалам и по окрестным холмам, да любуется в подзорную трубу на проплывающие мимо корабли...

Позвольте не поверить. Билли Бонс за свою жизнь столько парусников навидался, что его от них уже тошнить должно. Пусть сухопутные крысы любуются на проплывающие мимо бригантины и мечтают о дальних странах, Бонсу это ни к чему. Он романтики дальних стран накушался.

Надо полагать, во время долгих прогулок старый пират обдумывал свое дальнейшее житье-бытье. И вправду, самое время определяться: лет уже немало, в сундуке лежит карта, позволяющая добыть сокровища баснословной ценности, и пора решать: стоит ли попытаться как-то использовать карту самому, — или отдать ее все-таки людям Сильвера, дабы дожить остаток дней спокойно, не бегая, как заяц от гончих.

Поскольку за карту Бонс цепляется до последнего — что именно он решил, в общем понятно.

Использовать же карту в своих интересах Бонс мог двумя путями. Либо продать ее за хорошие деньги, либо найти богатого компаньона, способного профинансировать экспедицию, и совершить вместе с ним путешествие за сокровищами.

Первый вариант неплох (минимум хлопот и тревог), но трудно исполним. Продавать карту за полсотни гиней смешно и глупо, а убедить кого-либо выложить за нее адекватную цену практически невозможно. Билли-то знает, что сокровища есть и весьма велики, — но как убедить в том потенциального покупателя?

Ремесло, состоящее в изготовлении и сбыте фальшивых карт с фальшивыми кладами, существовало к тому времени века два, не меньше, — со времен первых галеонов с золотом, потянувшихся из Нового Света в Испанию. Доверчивые простаки, конечно, еще попадались (совсем они не переведутся никогда), но количество их за два века все же изрядно уменьшилось.

Вариант номер два — войти с кем-то в долю и самому отправиться в экспедицию — гораздо хлопотнее и несет гораздо больше рисков (при дележе найденных сокровищ каких только эксцессов не случается). Но ничего иного в одиночку Билли Бонс предпринять не мог.

Итак, допустим, Билли Бонс начал искать компаньона... И почти сразу нашел. Богача, способного оплатить все расходы. Джентльмена, на слово которого можно положиться (с осторожностью, естественно, и с подстраховкой). Свободного как ветер — ни семьи, ни службы. Проще говоря, сквайра Трелони. Если вдуматься — сквайр идеальный кандидат для задуманного.

Значит, сквайр Трелони уже знал о существовании карты, когда вскрывал вместе с Ливси пакет? Значит, знал. Возможно, он даже карту уже видел — мельком, в руках Билли Бонса, не имея возможности прочитать надписи и разглядеть координаты.

В любом случае — видел сквайр карту или лишь слышал о ней от Бонса — какие-то меры для проверки рассказа старого пирата он успел предпринять.

Иначе совершенно не понять, отчего сквайр так легко и просто принял решение плыть за сокровищами. Не задумываясь, экспромтом. Раз — и поехали! А ведь на карте нет ни слова о том, на какую сумму зарыты богатства на острове. Окупятся ли вложения? Трелони уверен, что окупятся, но по версии Хокинса единственное основание для уверенности — широкая известность пиратского капитана Флинта: известен всем — значит богат.

Странная логика... Капитан Кидд был еще более известен, а когда его повесили, конфискованное богатство капитана составило семь тысяч фунтов. В общем, неплохой такой сундучок с золотом более чем в полцентнера весом, вполне можно зарыть в виде клада... Да только стоит клад меньше, чем снаряженная в дальнее плавание «Испаньола».

Однако сквайр ни секунды не сомневается — надо ехать, все затраты отобьются. Так что если карту до того исторического вечера сквайр и не видел, то рассказ о том, что именно спрятал Флинт на острове, наверняка слышал.

От Билли Бонса слышал, разумеется.

* * *

Едва ли Билли Бонс так вот запросто явился к сквайру в поместье: добрый день, я Уильям Бонс, пират в отставке, я знаю, где зарыты сокровища огромной ценности и предлагаю вам стать моим компаньоном в деле их отыскания.

Сквайр такому заявлению не поверил бы. Посчитал бы за банальную попытку выманить деньги. А поверил бы — еще хуже, мог отдать старого пирата (не имевшего свидетельства об амнистии) в руки правосудия, а карту оставить себе на память о знакомстве.

Бонс должен был действовать тоньше, не раскрывая сразу всех карт, и в переносном, и в самом прямом смысле. Он, конечно, не был гениальным интриганом и мастером многоходовых комбинаций. Но не был и дураком, неспособным предвидеть и предотвратить опасность, иначе не дожил бы до почтенных лет на такой опасной работе.

Возможно, Бонс подстраховался, сообщив сквайру, что знает кое-что о его тайных делишках. Недаром же он постоянно таскал с собой подзорную трубу в прогулках по берегу. Версию о том, что Билли рассматривал в мелких деталях проплывавшие мимо корабли, мы уже отвергли. Так зачем ему сильная оптика? Думается, рассматривал и изучал он корабли другие. Не плывущие мимо, а тайком швартующиеся в Киттовой Дыре. Заодно мог проследить и регулярные визиты Хокинса-отца в усадьбу сквайра, по странному совпадению случающиеся после получения больших партий товара. Мог вычислить роль Трелони в деле крышевания контрабандистов и использовать это знание как козырь на переговорах.

Прямых доказательств тому нет, но факт, что Билли Бонс следил за контрабандистами, — не подлежит сомнению. Потому что поначалу юный Хокинс упоминает лишь подзорную трубу в качестве аксессуара прогулок Бонса по морскому берегу. А позже старый пират стал брать на эти прогулки еще и катласс. Зачем Бонсу таскать с собой в тихом мирном месте тяжелый и громоздкий тесак? Очевидно, на случай стычки с контрабандистами, которые могли обнаружить слежку и попытаться прикончить следящего (вероятность такая была, но прямая опасность Бонсу не грозила, иначе достал бы из сундука пистолеты, зарядил и носил бы с собой).

Несомненно и другое — свои наблюдения за контрабандистами Билли Бонс использовал для давления на Хокинса-старшего.

Вспомним ситуацию: вселяясь, экс-штурман внес задаток, — швырнул на порог три или четыре гинеи. А потом жил месяц за месяцем, пил ром, кушал яичницу и грудинку, — и не платил больше ни пенса.

Хокинсам такой расклад не нравился, но предпринять что-либо они даже не пытались. А ведь могли... Долго ли за галлон джина нанять в деревушке трех-четырех бугаев с крепкими кулаками и использовать в качестве вышибал? Долго ли пожаловаться властям, тому же судье Ливси?

Бывшему пирату, с его бурным прошлым, светиться в каких-либо конфликтах не с руки, его стычка с доктором Ливси демонстрирует это очень хорошо. Надавить на него — и съедет, и заплатит перед отъездом.

Но Хокинс-старший лишь вздыхает, но надавить никак не пытается, даже кормить-поить Бонса не прекращает. Он буддист, пацифист, гуманист и непротивленец злу насилием? Тогда почему «Адмирал Бенбоу» не оккупировали нищеброды и пьянчуги со всего графства, почему не живут там, не пьют и не отъедаются за счет безобидного мистера Хокинса?

Нет сомнений, что какие-то способы воздействия на неплательщиков у владельца трактира имелись, иначе давно бы разорился. Но к Бонсу применить их Хокинс-старший отчего-то не может. Как ни ломай голову, иначе как шантажом сложившуюся ситуацию не объяснить.

А других поводов для шантажа, кроме пособничества в контрабанде, у Билли Бонса не было и быть не могло.

* * *

Переговоры между бывшим штурманом и сквайром шли в несколько этапов, и скорее всего, лишь первая встреча состоялась в усадьбе, остальные проходили на нейтральной территории, на вольном воздухе. Сквайр, допустим, отправлялся на верховую прогулку, Билли — на пешую, и в оговоренном месте в назначенный час их траектории пересекались.

К моменту смерти Бонса к окончательному согласию стороны не пришли. Наверняка после первого разговора сквайр взял под тем или иным предлогом тайм-аут и попытался разузнать, с кем имеет дело.

А еще сквайр наверняка сразу ознакомил Ливси с предложением старого пирата. Иначе быть не могло. Денег на экспедицию у сквайра по сути нет — почти все свои немалые доходы он вынужден отдавать доктору, покрывая старые долги. И Трелони озвучил такой вариант: если Бонс не дурит мне голову, давайте я временно придержу десять тысяч фунтов, снаряжу на них корабль, добуду гораздо большую сумму, — и разом покрою все свои долги перед делом восстановления законной династии. Даже с избытком, с набежавшими процентами.

Вариант интересный, доктор должен был это признать. Но ключевые слова тут «если Бонс не дурит голову». Чтобы познакомиться поближе с личностью старого пирата, Ливси самолично отправился в «Адмирал Бенбоу». Его первое появление в трактире было вызвано именно этим обстоятельством, а не болезнью Хокинса-отца, как пытается нас уверить Джим. Хокинс-отец в тот момент еще жив и здоров, и лишь позже, во время визита Черного Пса, получит рану, оказавшуюся в результате смертельной.

Доктор приходит в «Бенбоу», сидит там тихонько, слушает рассказы Билли Бонса и пиратские песни в его сольном исполнении. Мотает на ус. Затем следует спровоцированный доктором конфликт — «проверка на вшивость», после которой становится ясно: властей Бонс весьма опасается, и свидетельства об амнистии скорее всего не имеет.

Что мог рассказать Ливси сквайру по возвращении? Что пират, по крайней мере, настоящий, не самозванец. Это не проясняет до конца вопрос, подлинная карта или нет, но все-таки снижает вероятность попытки всучить фальшивку.

Как бы то ни было, переговоры продолжились. Очевидно, теперь в них участвовал и Ливси. По крайней мере, прежнее неприязненное отношение Бонса к доктору меняется: в минуту опасности он готов именно Ливси призвать на помощь.

А затем ситуация взорвалась. Взорвали ее по большому счету двое: чересчур вспыльчивый Черный Пес и жадный Трелони (в данной ситуации, надо признать, жадный исключительно поневоле, в силу обстоятельств).

Хокинс-отец тяжело ранен, Билли Бонс схлопотал сердечный приступ, на горизонте маячит шайка разозленных контрабандистов...

Доктор Ливси, срочно прибывший в трактир, растерян. Беда в том, что ему надо уехать на несколько дней. Хокинс пишет, что к больному, живущему где-то далеко, но скорее причина в ином, в тайных якобитских делишках доктора. Допустим, ему предстояло встретиться с посланцем принца Чарли, дабы передать очередной денежный транш, — и отложить эту встречу никак невозможно.

Что делать? На сквайра надежды мало, напьется и позабудет все, что ему поручили... А Бонс в панике, он готов немедленно бежать от своих бывших сообщников... Сбежит — и где его искать вместе с картой?

Проще всего забрать карту, пока Бонс не в состоянии помешать. Будь Ливси уверен, что карта в сундуке, так бы и поступил. Но уверенности нет... Зато есть ненужные свидетели — Хокинс, его мать, посетители трактира...

И доктор, не задумываясь, делает единственно возможное: приводит штурмана в состояние, исключающее бегство. Обильное кровопускание — и старый пират стал слаб, как младенец.

Уезжал Ливси с тяжелой душой. Чувствовал, что вышедшая из-под контроля ситуация может обернуться самыми непредвиденными эксцессами.

Как в воду глядел доктор. В игру вступили новые игроки и спутали все карты. Но перевернула ситуацию с ног на голову не шайка слепого Пью...

Сделал это Джим Хокинс.

Причем совсем не так, как описывает в своем мемуаре.

Глава 9

Глава девятая. Рискованная игра молодого Хокинса

Почти вся история о том, что делал молодой Хокинс перед визитом шайки Пью, во время его и после, — ложь, лишь кое-где разбавленная правдивыми эпизодами. Нестыковки и несоответствия торчат из нее, как иголки из ежика.

Мы уже разбирали «правдивый» эпизод с прятками под загадочным мостиком, с якобы подслушанными разговорами бандитов, якобы искавших карту, — и убедились, что истине он соответствует мало.

Вот еще один любопытный момент: Хокинс и его мать спешат в деревню за помощью, но помощь получают весьма малую и косвенную: Джиму вручают заряженный пистолет и отправляют гонца за доктором.

Пистолет — важная деталь. И крайне загадочная. Потому что он неведомым образом исчезает из дальнейшего повествования. Дематериализуется. Нигде, ни словом Джим не напоминает нам, что он вооружен. Это, конечно же, неспроста, и к пистолету мы еще вернемся. А сейчас обратим внимание на речь миссис Хокинс, обращенную к жителям деревни. Вот как ее передает Джим:

«Мало чести вам, дюжим и широкоплечим мужчинам с такими цыплячьими душами! Мы откроем сундук, хотя бы пришлось из-за него умереть… Я буду очень благодарна, миссис Кроссли, если вы разрешите мне взять вашу сумку, чтобы положить в нее деньги, принадлежащие нам по закону».

Стоп! Кто такая миссис Кроссли? Откуда она взялась? Ни разу, нигде Хокинс не упоминает никого из жителей деревни по имени. Среди посетителей «Бенбоу» один раз назван некий «садовник Тейлор», но вполне вероятно, что это садовник из усадьбы сквайра.

Таинственная миссис Кроссли появляется на страницах мемуара лишь для того, чтобы вручить свою сумку миссис Хокинс, и вновь удаляется в неведомую даль.

Что это? А это нам подсовывают свидетеля. Вот, мол, миссис Кроссли может подтвердить, что в такой-то час мы были в деревне и даже сумку у нее взяли. А для тех, кто не понял или не запомнил имя свидетельницы, Джим повторяет его еще раз, цитируя речь матери над раскрытым сундуком Бонса: «Я возьму только то, что он мне был должен, и ни фартинга больше. Держи сумку миссис Кроссли!»

Достаточно, мы запомнили это имя. И не сомневаемся, что миссис Кроссли подтвердит: да, Хокинсы у нее были и взяли сумку, собираясь вскрывать сундук умершего постояльца.

Сомнение вызывает другое: а зачем Хокинсы брали эту треклятую сумку?! У них что, во всем трактире не было мешка, сумки, другой тары для денег?!

Станиславский бы закричал: не верю!!!

Ну хорошо... Допустим невероятное. Не было в трактире ни мешка, ни сумки. Ни кошеля, ни горшочка, ни миски, ничего... Никакой емкости, куда можно отсчитать деньги. Ну, такой уж трактир... Захудалый.

Но вопрос о сумке миссис Кроссли это допущение не снимает.

Дело в том, что цены в середине восемнадцатого века были в нашем понимании смешные. За два пенса можно было мертвецки напиться, за три — сытно поужинать; проживание в меблированных комнатах тоже не обходилось в заоблачные суммы...

Сколько мог задолжать Билли Бонс в «Адмирале Бенбоу»?

Не будем заниматься арифметикой, досужие люди уже подсчитали: полный пансион старого пирата, включая ежедневную выпивку, стоил не более четырех фунтов стерлингов в месяц.

Прожил Бонс в трактире никак не более полугода, значит долг его по самой завышенной оценке составлял двадцать четыре фунта. Это около двадцати трех золотых гиней (именно гинеи отсчитывала мать Хокинса) — гинея равнялась одному фунту плюс один шиллинг. Три или четыре гинеи Билли Бонс швырнул на пол по прибытии, в качестве аванса. Пусть три — если их вычесть, остается двадцать золотых гиней, монет размером примерно с российский пятирублевик современной чеканки.

Можно унести в кармане. Или в носовом платке. Или просто в кулаке.

Или Хокинсы думали, что обнаружат в сундуке лишь мелочь, медные и серебряные монеты? Тогда и в самом деле может потребоваться вместительная тара... Но нет, и мать, и сын прекрасно знали, что золото у старого пирата водилось: сразу по приезду он внес задаток не медью и не серебром — швырнул на пол полновесные золотые монеты. Причем явно не последние, коли уж Бонс сулит Джиму золотую гинею всего лишь за стаканчик выпивки. И мы повторим свой недоуменный вопрос:

КАКОГО ДЬЯВОЛА ОНИ ВЗЯЛИ В ДЕРЕВНЕ СУМКУ???

Сумка, разумеется, Хокинсам не нужна. Вернее, нужна, но отнюдь не для складирования монет. Просьба о сумке навязчиво демонстрирует: смотрите, мы еще не вскрывали сундук постояльца, мы еще только собираемся это делать!

А когда Джим Хокинс что-то нам столь навязчиво демонстрирует, можно с уверенностью утверждать: все обстояло с точностью до наоборот.

* * *

Еще один характерный момент проявляется в ходе разговора в деревне.

Миссис Хокинс говорит: «Разрешите мне взять вашу сумку, чтобы положить в нее деньги, принадлежащие нам по закону».

Мы сфокусировали внимание на словах о сумке из-за их дикой нелепости. Но вторая часть фразы не менее любопытна.

«Принадлежащее нам по закону...» Странные понятия о законе у миссис Хокинс. Словно не в цивилизованной Англии росла, не на родине европейского парламентаризма, а в каком-то племени мумбо-юмбо... Может, она иммигрантка в первом поколении?

По закону вещи умершего Билли Бонса должны были опечатать и взять на хранение представители власти. Если объявились бы наследники, предъявили бы и доказали свои права, — сундук штурмана отошел бы им, после уплаты налога на наследство. Если в установленный законом срок наследники не объявились бы, сундук со всем содержимым отошел бы к казне.

Соответственно кредиторы Бонса (в данном случае Хокинсы) могли обратиться с иском о взыскании долга, предоставив документы и свидетелей, подтверждающих: да, жил, да, пил-ел, да, не платил... И государство или наследники возместили бы долг покойного штурмана.

Вот как оно бывает по закону.

А Хокинсы, вскрывшие сундук без единого свидетеля, действовали отнюдь не по закону. Джим и сам понимает, что занимается не совсем законным делом, и выставляет в качестве оправдания следующее соображение: по справедливости часть денег принадлежала им с матерью, а сундук вот-вот могли захватить бандиты Пью, которым на чужие долги наплевать. Неубедительно. Закон и справедливость все-таки разные понятия. Если бандиты собираются нечто украсть, это не повод, чтобы опередить их и украсть первым.

Именно украсть — действия Хокинсов можно трактовать либо как кражу, либо как мародерство. Если все кредиторы начнут вламываться в дома, сейфы, сундуки своих должников, — это не жизнь по закону. Это, извините, бандитский беспредел.

А если бы спустя пару недель и вправду появился бы наследник? Дочь Бонса, например? И сказала бы, что получила весточку от отца — плох, мол, помираю, приезжай и забери всё, нажитое непосильным трудом: мешочек золота и пяток бриллиантов? И пара свидетелей бы подтвердила: да, было и золото, и бриллианты. Нажил. Непосильным трудом. Где бриллианты? Исчезли. Кто вскрывал сундук? Хокинсы.

Ну и чем бы закончилась такая гипотетическая ситуация для Джима и его матери?

Миссис Хокинс, как женщина слабая здоровьем и склонная к обморокам, скончалась бы в тюрьме, не дождавшись судебных слушаний. А молодой и здоровый Джим отправился бы в далекие экзотические края, как и мечтал. Но не на Остров Сокровищ — на виргинскую или мерилендскую каторгу.

Билли Бонс семьей не обзавелся. Сундук его можно было вскрывать, не опасаясь иска наследников. Но, согласитесь, с законом такие действия ничего общего не имеют.

Становится все яснее и яснее, отчего Джим Хокинс столь склонен к умалчиваниям и к прямой лжи. И почему делает такой упор на свое якобы малолетство. Букет уголовных статей у парня уже подбирается внушительный: кража, мародерство, пособничество в контрабанде, хищение королевской собственности в особо крупных размерах... А ведь мы еще не добрались до самого интересного.

Кстати, о бриллиантах... В сундуке Билли Бонса и в самом деле могли отыскаться алмазы! Если Бонс участвовал в знаменитой дележке алмазов вице-короля Индии, — вполне могли! Пусть не все сорок два камня, но несколько самых крупных штурман мог сберечь.

Но Хокинс ничего о драгоценных камнях не сообщает. Возможно, принял за стекляшки и не счел достойными упоминания. Сунул машинально в карман, да и позабыл... Бывает.

* * *

Джим Хокинс, как часто с ним случается, перегибает палку. Он слишком навязчиво вбивает всем в голову (и жителям деревни, и читателям своего мемуара): мы с матерью не открывали сундук Бонса, не открывали, не открывали, мы только еще собираемся это сделать! Поневоле возникает подозрение, что с содержимым сундука Хокинсы уже ознакомились.

Когда?

Сразу после смерти Билли Бонса, перед визитом в деревню.

Времени у них хватало, даже с избытком. Билли Бонс получил черную метку, констатировал: «Осталось шесть часов», и тут же умер. На метке указан срок до десяти вечера, значит смерть произошла в четыре.

Если верить Хокинсу, он немедленно отправился вместе с матерью в деревню за помощью: «Медлить было нельзя ни минуты. Надо было что-то предпринять. И мы решили отправиться вместе в ближнюю деревушку за помощью. Сказано — сделано. С непокрытыми головами бросились мы бежать сквозь морозный туман».

До деревни несколько сот ярдов, максимум пять минут ходьбы. Но Хокинс и его мать «бросились бежать» — значит, добрались еще быстрее. Но пусть будет пять минут, Джим сообщает нам, что пару раз они останавливались и прислушивались.

Пять минут. Туда и обратно — десять. За какой срок можно переговорить с местными жителями? Если обходить все дома один за другим, можно и в несколько часов не уложиться. Но едва ли Хокинсы так поступили. Миссис явно обращается с обвинениями в трусости ко многим мужчинам деревни одновременно. Где их можно было застать всех разом под вечер? Правильно, в деревенском трактире. Там и происходил разговор. А миссис Кроссли в таком случае — содержательница трактира или жена трактирщика.

Сколько надо времени, чтобы обратиться за помощью, получить отказ, заряженный пистолет и сумку миссис Кроссли? Полчаса, наверное, хватит. Но не будем мелочиться. Допустим, что миссис Хокинс была на удивление красноречива. Что обратилась к собравшимся с длинной речью. Накинем на речь еще десять минут. Даже двадцать, не жалко.

Получается ровно час. Десять минут на дорогу туда и обратно, пятьдесят минут на пребывание в трактире.

Вернуться в «Адмирал» Хокинсы должны были около пяти. Они вернулись, и тут часы пробили шесть раз! Шесть вечера! Куда делся час? Что за провалы во времени?

Час никуда не девался, просто Хокинсы отправились в деревню не в четыре, а в пять. А до того посвятили час исследованию сундука Билли Бонса.

Но в чем тогда смысл разыгранного в деревне представления? Если Хокинсы понимают, что лезть в сундук незаконно, то какая разница, когда они это сделают? Так или иначе закон будет нарушен...

Если не понимают, тем более нет разницы. Зачем акцентировать внимание на том, что сундук до сих пор не тронут, если в ближайшем будущем его все равно предстоит вскрыть?

Смысл в разыгранной в деревне сцене появляется, если предположить, что завершилась она иначе, чем планировали Хокинсы.

Дело обстояло так: они вскрыли сундук, забрали из него нечто ценное. Карту и что-то еще. Что именно? Неизвестно... Может, и в самом деле мешочек с драгоценными камнями. Может, второй мешок с золотыми монетами, побольше размером.

И тут появились опасения: а вдруг у Бонса и впрямь есть наследник, или просто кто-то, хорошо знающий о содержимом сундука? Маловероятно, но вдруг... Нехорошо может получиться. Доказать хищение трудно, но слухи в любом случае поползут...

В общем, мать и сын привели сундук в порядок, аккуратно уложив все обратно. Точнее, почти все. Заперли, вернули ключ на шею мертвому Билли Бонсу. Затем отправились в деревню, и в самом деле рассчитывая, что кто-то из жителей согласится пойти с ними в трактир. Тогда можно будет вторично вскрыть сундук при нескольких свидетелях и избавиться от любых потенциальных обвинений.

Но план не сработал. Жители деревни оказались слишком трусливы. Миссис Хокинс вполне искренна, когда негодует и обзывает их цыплячьими душами...

Она не совсем права. Дело не в испуге. Джим уверяет нас, что одно лишь имя Флинта нагнало страху на деревенских. Позвольте усомниться... Реально напугать прибрежных жителей это имя могло в колониях, где разбойничал знаменитый пират. Для обывателей Южной Англии, даже если они слышали о Флинте, — он опасность далекая и крайне абстрактная. Флинт их пугал не более, чем современного жителя Бобруйска пугают современные сомалийские пираты.

Нежелание вмешиваться вызвано другими причинами. Местные обыватели уже сообразили, что конфликт связан с контрабандистами. Кто им покровительствует, они наверняка знали (в их глазах это не порок, мы уже разбирались с отношением простых англичан к контрабандистам и дешевым контрабандным товарам). А Трелони — не Флинт, жизнь в этих краях может испортить любому, и становиться у него на пути себе дороже.

Как бы то ни было, расчеты Хокинсов не оправдались. Пришлось импровизировать, и не совсем удачно.

К тому же бандиты слепого Пью внести дополнительную сумятицу в планы Джима и его матери: заявились в трактир на три часа раньше, чем грозились.

* * *

Итак, миссис Хокинс и Джим вернулись в «Бенбоу». И чем же они занялись?

Джим уверяет, что практически все время до появления бандитов его мать занималась тем, что считала гинеи...

Трудно поверить. Даже если учесть, что гинеи встречались в мешке Бонса реже других монет, отсчитать надо было не более двадцати штук. Возможно даже меньше, поскольку кроме обычных гиней в то время имели хождение монеты номиналом в две и в пять гиней.

Мать Хокинса успела отсчитать половину. Целых десять штук. Или меньше, если попадались монеты в две и пять гиней. Вопрос: какие транквилизаторы, тормозящие реакцию и туманящие сознание, употребляла миссис Хокинс? И в каких дозах?

Если доктор Ливси и в самом деле выписал миссис Хокинс после смерти мужа что-нибудь этакое, успокаивающее, то с дозировкой он явно переборщил...

Рис. 9. Золотая гинея Георга II. Именно такие монеты отсчитывала миссис Хокинс. Но медленно-медленно...

Ну а Джим Хокинс чем занят? Стоит рядом, держит свечку, наблюдая, как мать по несколько минут заторможено роется в мешке в поисках очередной гинеи? Мог бы и помочь.

Любой желающий может поставить небольшой следственный эксперимент: собрать в большую кучу все монетки, что найдутся в доме — из копилок, кошельков, карманов. Если кучка покажется слишком маленькой, можно занять мелочь у соседей. Хорошенько перемешать кучу, затем засечь время и отобрать монеты одного номинала, — например, рублевые. Двадцать штук.

Автор этих строк подобный эксперимент ставил. Результат — около минуты. Если усложнить условия: оставить в кучке ровно двадцать рублевиков, не больше и не меньше, и отыскивать их при свете далеко стоящей свечи, так, что монеты надо подносить чуть ли не к носу для опознания, — время увеличится. До трех с небольшим минут.

То есть миссис Хокинс хватило бы с избытком двух минут, чтобы отсчитать свои десять монеток.

Что-то Хокинс нам недоговаривает, растягивая на несуразный срок сцену счета денег. О чем-то умалчивает.

Чтобы лучше понять, чем занимался Хокинс в тот вечер, надо вернуться назад. Вспомнить разговор Джима с Билли Бонсом, состоявшийся, когда штурман только-только пришел в себя после кровопускания, устроенного доктором Ливси.

* * *

Больной и ослабевший Билли Бонс, находясь фактически в полубреду, чуть ли не открытым текстом сообщает Джиму о своем пиратском прошлом и о сокровищах. Но Джим (по крайней мере в своем мемуаре) вновь изображает инфантильного подростка: ничего я, дескать, не понял, я маленький глупый мальчик...

А чтобы не казаться полным кретином, Джим очень урезал изложение своего разговора с Бонсом. И все-таки чуть недоглядел. Прокололся в одной детали. Вот что дословно говорит Билли:

«Я был первым штурманом… да, первым штурманом старого Флинта, и я один знаю, где находится то место. Он сам все мне передал в Саванне, когда лежал при смерти, вот как я теперь лежу. Видишь? Но ты ничего не делай, пока они не пришлют мне черную метку или пока ты снова не увидишь Черного Пса или моряка на одной ноге. Этого одноногого, Джим, остерегайся больше всего».

Смущает «видишь?», в оригинале «you see?» К чему этот вопрос? Видит ли Хокинс, что Билли Бонс лежит в постели? Спрашивать про такое глупо, Джим дефектами зрения не страдает. Вопрос «видишь?» относится к первой части фразы: «Он сам всё мне передал в Саванне...»

Причем переведена фраза не совсем корректно. Бонс не говорит всё, он говорит «it» — передал это, или передал ее...

Что — ее? Карту. Он передал мне ее, видишь? — говорит Бонс и показывает Хокинсу карту.

Зачем? А зачем Бонс говорит чуть позже: «Я разделю с тобой все пополам, даю тебе честное слово…»?

Бредит человек после сердечного приступа и кровопотери. И в бреду (вернее, в полубреду) показывает Джиму карту.

А юный Хокинс, святая простота, карту игнорирует. Это Джим-то, крайне любопытный молодой человек, обожающий подглядывать, подслушивать и разнюхивать, всюду совать свой нос...

Но карта отчего-то его не заинтересовала. Абсолютно. Его гораздо сильнее заинтересовала черная метка, о ней он и спрашивает. Билли Бонс объясняет, что это повестка, и впадает в забытье...

То есть слова штурмана про Флинта, про сокровища Хокинса не заинтересовали. И предложение поделить все пополам он проигнорировал, даже не спросил интереса ради: а что поделить-то? А уж карта и вовсе Джиму по барабану — эка невидаль, какой-то клочок бумажки с каким-то чертежиком... Вот черная метка — это да! Это круто!

Хорошо. Допустим, Джим туп как пробка и ничего не понял. Разузнал про свою ненаглядную метку и успокоился. Пусть так.

Но чем тогда объяснить такие его мысли: «Я смертельно боялся, чтобы капитан не пожалел о своей откровенности и не прикончил меня».

О какой откровенности? О том, что черная метка — это повестка? Смертельно опасная информация, что и говорить. Кто ее случайно узнает, трех дней не проживет...

Нет, складно врать Хокинс не умеет.

Хокинс боится не зря — всё он прекрасно понял в словах больного пирата. А что не понял, о том спросил. И карту рассмотрел весьма внимательно. Но рассказывать о том читателям своего мемуара не стал. Однако чуть позже не удержался, дал нам намек на то, что пакет с картой вскрывали совсем недавно.

Тетрадь Бонса и конверт с картой лежат в пакете, зашитом нитками. Конверт, кроме того, запечатан сургучом, причем в качестве печати использован наперсток. Когда Джим обыскивает тело мертвого Бонса, он находит в кармане и нитку, и иголку, и наперсток. То есть ровно те предметы, что были использованы для запечатывания и пакета, и конверта с картой.

Бандиты Пью, между прочим, ничего в карманах мертвого Бонса не находят. Совсем ничего. Игла, нитки и наперсток лежат в тот момент в кармане у Хокинса.

Интересен вот еще какой момент: Бонс, по нашей реконструкции, вел переговоры с Трелони. Но продолжить их не может по объективной причине, просто не способен выбраться на очередную встречу... Представляется, что штурман должен был послать весточку сквайру: так, мол и так, попал в сложную ситуацию, да тут еще всякая уголовная шпана за картой охотится... Выручай, дескать.

Кого он мог послать с просьбой о помощи? Только Джима, больше некого.

Но Джим нам ничего подобного не сообщает... Зато долго и подробно распинается о том, как Бонс умолял его о стаканчике рома, сулил золотую гинею... А он, Джим, ром принес, и даже от гинеи отказался, плевать, что старый пират изрядно задолжал заведению. Такой вот Джим Хокинс бессребреник.

А если все было чуть-чуть иначе? Если Джим золото взял, а просьбу — передать записку сквайру — не выполнил?

Тогда у него еще больше оснований бояться Бонса. Но боится-то Хокинс боится, да голову от страха не теряет. Внимательно наблюдает за штурманом и видит, что на поправку тот не идет, все больше слабеет. Джим играет в игру, которая кажется ему беспроигрышной: доктор надолго в отъезде, Бонс недееспособен, сквайр никогда сам в «Адмирал Бенбоу» не заявится, не по чину ему, богатому землевладельцу, шляться по дешевым кабакам (это он в Бристоле отрывается, пьянствуя с матросней, а здесь, в своей вотчине, надо держать марку).

И Джим Хокинс спокойно дожидается.

Чего?

Смерти Билли Бонса, надо полагать. И возможности без помех и риска завладеть картой.

Но судьба-злодейка спутала все карты Джиму: первым умер не Бонс, а Хокинс-старший. Да еще свалилась, как снег на голову, шайка разъяренных контрабандистов.

* * *

Итак, к сундуку покойного Бонса сын и мать пришли (еще до визита в деревню) с разными намерениями.

Миссис Хокинс интересовали деньги и только деньги, Джим хотел заполучить карту.

Что хотели, то и поимели, и тот, и другая. Миссис по меньшей мере ополовинила денежные активы старого пирата, Джим забрал пакет. Наверняка сразу его вскрыл, проверил содержимое, убедился, что карта на месте. Возможно, потом снова запечатал, благо весь инструмент для этого оказался под рукой. Где Хокинс (а до того Бонс) взял сургуч, понятно, — на почту бежать не надо, дело происходит в трактире, и запечатанных сургучом бутылок здесь хватает. Но есть основания полагать, что пакет в первоначальный вид Джим привел позже, при обстоятельствах, заслуживающих отдельного рассмотрения.

Затем последовал поход в деревню, с которым мы уже разобрались, и возвращение в «Адмирал Бенбоу».

И тут возникает вопрос: а зачем миссис Хокинс потащилась обратно, если свои деньги она уже получила? Дожидаться бандитов? Охранять трактир в надежде, что помощь подоспеет раньше? Глупо... Если бандиты пожалуют первыми, свое имущество от них миссис Хокинс никак не защитит. Если раньше до «Бенбоу» доберется подмога, то угроза автоматически аннулируется. Лучше остаться в безопасной деревне — если прибудет помощь, вернуться можно за пять минут.

Есть подозрение, что именно так миссис Хокинс и поступила. Осталась, но не в деревенском трактире, а дома у кого-то из своих знакомых.

А Джим бессовестно врет, рассказывая обо всех действиях миссис Хокинс после ухода из трактира.

С тем, как миссис считала деньги, мы уже разобрались, — в этой сцене фальшиво все, начиная с сумки миссис Кроссли. Чем же миссис Хокинс, по версии Джима, занимается дальше? Она дожидается прихода слепого Пью, а после его ухода спорит с сыном. Вот как Хокинс передает этот спор:

«Но мать, несмотря на весь свой страх, не соглашалась взять ни одной монетой больше того, что ей следовало, и в то же время упрямо не желала взять меньше. Она говорила, что еще нет семи часов, что у нас уйма времени. Она знает свои права и никому не уступит их. Упорно спорила она со мной до тех пор, пока мы вдруг не услыхали протяжный тихий свист, раздавшийся где-то вдалеке, на холме.

Мы сразу перестали препираться.

— Я возьму то, что успела отсчитать, — сказала она, вскакивая на ноги.

— А я прихвачу и это для ровного счета, — сказал я, беря пачку завернутых в клеенку бумаг.

Через минуту мы уже ощупью спускались вниз. Свеча осталась у пустого сундука».

Нет, Хокинс врать решительно не умеет...

С картой все понятно. Мы еще раз убеждаемся: все россказни Джима о том, что впервые он увидел этот документ позже, в доме сквайра, — беспардонное вранье. Если люди пришли за причитающимися им по справедливости деньгами, зачем прихватывать для ровного счета клеенчатый пакет непонятно с чем? Даже если можно на ощупь понять, что в пакете бумаги, с чего Хокинс взял, что они имеют для него с матерью какую-то ценность? Может, там хранится переписка юного Бонса с любимой девушкой или что-то в том же роде... Ведь судя по безделушкам из сундука, не особо дорогим, но напоминающим о дальних странах, и по раковинам, кое-какая склонность к ностальгии и сентиментальности у бывшего пирата имелась. Так что непонятные бумаги вполне могли оказаться документами или письмами, ценными лишь для Билли Бонса, да и то как память.

А ведь здесь же, в сундуке, лежит слиток серебра — предмет заведомо ценный и вполне ликвидный. Отчего бы его не прихватить для ровного счета? Не говоря о том, что проще всего прихватить для ровного счета горсть золота. Если уж Хокинсы настолько честные и чужого им не надо, излишек, буде такой окажется в наличии, можно употребить на похороны старого пирата.

Так что как бы Хокинс ни напускал туману, мы получили еще одно подтверждение — юноша прекрасно знал, на что именно он наложил руку. Потому что не так давно видел, откуда Бонс достал карту и куда убрал ее.

С деньгами в этой выдуманной Джимом сцене тоже все понятно. Половину своих денег — десять монет — миссис Хокинс уже отсчитала. Осталось еще десять. Как мы выяснили, отсчитать их можно за две минуты. Ладно, пусть за пять минут (не будем забывать про транквилизаторы). Сколько миссис Хокинс потратила на препирательство с сыном? Пять минут? Больше? Лучше бы деньги в это время считала...

Кроме того, и Хокинс, и его мать не глухонемые. Не языком жестов общаются. Что мешает спорить и одновременно доставать из мешка гинеи?

Дальше хуже.

Что за свист раздался за окном? Чуть позже мы видим, что слепой Пью поступил разумно и грамотно (единственный, пожалуй, раз за весь вечер) — выставил караульных, и те предупреждают свистом об опасности. Но сейчас-то никакой опасности нет... Непонятно.

Кстати, а почему этот свист вообще услышали в доме, если он раздался вдалеке, на холме, и был тихим? На дворе январь, окна все плотно зарыты, возможно заклеены на зиму, форточки тоже притворены, шторы опущены...

Зачем они оставили свечу у сундука и спускались ощупью? Чтобы споткнуться на неосвещенной лестнице и рассыпать монеты, с такими великими трудами отсчитанные? Чтобы подвернуть ногу и угодить в лапы бандитов?

Зачем Хокинс и его мать вышли через главный вход на освещенную луной дорогу? Наверняка в «Адмирале» имелся черный ход, выводящий в сторону берега... Ночью спрятаться в тени береговых скал легче легкого.

Вопросов много. Ответов нет. Вернее, ответ один — Хокинс этот эпизод почти полностью выдумал, и мать его в «Бенбоу» не возвращалась. Осталась в доме у своих деревенских знакомых.

Вернулся он в одиночку, скорее всего сказав матери, что идет в другое место. В деревенский трактир, например, дожидаться известий от доктора.

Зачем Хокинс вернулся в «Адмирал Бенбоу»? Были причины.

Главная причина — карта. Джим записку Бонса, адресованную сквайру, прочитал, — и хорошо понимал, что очень скоро сквайр Трелони и доктор Ливси крайне озадачатся вопросом: а куда делся пакет с бумагами Флинта? И подозрения в первую очередь падут на Хокинсов.

Сам Хокинс, очевидно, вором себя не считал. Кое-какие права на карту у него имелись, хоть и весьма шаткие: Билли Бонс пообещал отдать половину сокровищ! Врал, понятное дело, но кого это сейчас волнует...

Однако сквайр и Ливси такие резоны даже слушать бы не стали. А уж у них возможностей испортить жизнь Хокинсу хватало с избытком... Отобрали бы карту и в придачу обеспечили бы мешок неприятностей.

Выход Хокинс придумал простой и изящный: перевести стрелки на контрабандистов. Билли Бонс был уверен, что Черный Пес и Пью добираются до его заветной карты — что мешает внушить ту же уверенность сквайру? Тут и записочка Бонса, до сих пор лежащая у Джима, могла бы пригодиться, — ведь в ней сказано о прохиндеях, зарящихся на бумаги Флинта.

Что делать с картой дальше, Джим явно не знал. Не задумывался, не имел времени задуматься... Возможно, по зрелому размышлению отдал бы сквайру. Нашли, дескать, при уборке в трактире. Не вознаградите ли чем-нибудь?

Но тем вечером Джим действовал импульсивно. Без особых размышлений. В состоянии постоянного стресса. И зачастую совершал глупости...

* * *

Свалить пропажу карты на бандитов Пью — идея хорошая. Но имелся у нее один большой изъян. Пью дал Бонсу срок до десяти часов вечера, а за это время вполне могла прибыть помощь, вызванная жителями деревни, — и спугнуть всю шайку.

Тогда вновь возник бы закономерный вопрос: где бумаги Флинта? И кандидатов на роль похитителей означенных бумаг нашлось бы совсем немного: Джим Хокинс и его мать.

Поход в деревню, задуманный с целью получить алиби, теперь работал против матери и сына, — та же миссис Кроссли первой подтвердит: да, собирались пойти и вскрыть сундук, даже сумку у меня взяли!

Пакет с бумагами Флинта, надо полагать, к тому времени так и лежал в кармане у Джима. Достаточно сквайру сложить два и два, приказать слугам обыскать Хокинса... Припрятать пакет в каком-то укромном месте, — или в деревне, или даже на улице между деревней и трактиром? Искать надежный тайник нет времени, а положить под первый попавшийся камень — неоправданный риск.

Бандиты обязательно должны были заявиться в трактир до прихода подмоги. А если бы не заявились, надо было имитировать их визит.

Этим Хокинс и занялся. Вновь отпер сундук, вынул вещи из него, разбросал вокруг...

Затем услышал, как к трактиру подошел слепой Пью, и притих. Слепец подергал дверь, скорее всего что-то крикнул, адресованное Билли Бонсу. Ответа не дождался и ушел.

Хокинс торопливо завершил инсценировку. Изобразил еще кое-какой беспорядок — аккуратно, не нанося сам себе лишнего ущерба. Пару тарелок может и разбил, но часы наверняка трогать не стал, — вещь старинная, антикварная.

И вышел на дорогу, довольный собой и содеянным.

Загадочный эпизод с свечой, непонятно зачем оставленной наверху, сразу проясняется. Джим, незнакомый с тонкостями отношений Бонса, Пью и Черного Пса, поверил старому штурману: злодеи добираются до карты. Единственная освещенная комната наверху — знак, сразу же привлекающий внимание. Сюда, здесь сундук Бонса! Искать, мол, надо здесь, а не устраивать разгром и раздрай во всем доме.

Возможно, покинув «Бенбоу», Хокинс собирался вернуться к матери, предварительно в самом деле заглянув в деревенский трактир и поинтересовавшись новостями. Но тут он услышал тот самый тихий свист, раздавшийся вдалеке, на холме. Услышал именно потому, что был на улице, а не в доме. И Джим решил задержаться...

Дальнейшее в его мемуаре описано относительно правдиво — бандиты с большим энтузиазмом громили трактир. Вся разница с реальными событиями в том, что Пью не принуждал сообщников искать карту, а миссис Хокинс не лежала в канаве под мостиком.

Но зачем Джим Хокинс вообще на страницах своего мемуара заставил мать вернуться в «Адмирал Бенбоу», сочинив для этого эпизод, потрясающий нас количеством нелепостей и нестыковок на единицу текста?

Дело в том, что Хокинсу позарез нужен был свидетель. В своем одиноком визите в «Бенбоу» он совершил кое-что посерьезнее, чем хищение бумаг Флинта... И кто-то должен был подтвердить, что он этого не совершал. Хоть кто-нибудь, хотя бы родная мать.

Что же именно он сотворил?

Ответ будет дан в очередной реконструкции.

Реконструкция № 3. Смерть слепого Пью

Слезы туманили мой взор, потому что старый добрый «Бенбоу» погибал у меня на глазах...

— Бейте! Крушите! Разнесите к дьяволу весь дом! — кричал Пью, изо всех сил стуча палкой по дороге.

Казалось, он очень жалел, что сам не может принять участие в разрушении. Но разбойники и без него старались, как могли. Тяжелые удары гремели повсюду, и на первом этаже, и на втором. Со звоном вылетали наружу стекла, и осколки их блестели в лунном свете.

Потом из окон, уже выбитых, посыпались обломки разбитой мебели, внутри что-то упало со страшным грохотом, так что даже окрестные скалы откликнулись громким эхом. Я подумал, что злодеи обрушили барную стойку, и, как выяснился потом, не ошибся.

— Крушите, олухи, крушите! — бесновался на дороге слепой. — Что вы стесняетесь, как школяр в борделе?! Сравняйте с землей эту дыру!

Вновь послышался звон бьющегося стекла, но теперь звук был иной. Бандиты добрались до погреба, до вин, которые мой отец собирал много лет в надежде, что когда-нибудь в «Бенбоу» будут останавливаться настоящие джентльмены... Я прикусил губу, не чувствуя, что по подбородку сбегает струйка крови.

Из окна второго этажа высунулся человек. Голова его и плечи были хорошо видны при свете месяца. Он крикнул слепому нищему, стоявшему внизу на дороге:

— Эй, Пью, ломать больше нечего! Пора уходить!

— Как нечего? — проревел Пью и яростно замахнулся палкой. — Ломайте стены, дьявол вас раздери! Ломайте лестницы!

Именно в тот момент безотчетный ужас, который внушал мне страшный слепец с самого своего появления на дороге перед «Адмиралом Бенбоу», рассеялся без следа. Страха не осталось, лишь ненависть к человеку, разрушившему дом, где я родился и вырос.

Я достал из кармана пистолет, полученный в деревне, взвел курок и навел оружие на слепого. Ствол подрагивал, повторяя дрожь моей руки, но причиной тому стал не страх, а волнение. Все-таки я был юнцом и никогда не поднимал оружие на человека... Я укрепил ствол пистолета в развилке ракитового куста, за которым таился, и теперь ничто не могло помешать удачному выстрелу.

Уродливую фигуру нищего отлично освещал лунный свет, и промахнуться на таком расстоянии было невозможно.

И все-таки я не смог выстрелить... Сейчас, долгое время спустя, трудно судить о том, что стало тому истинной причиной. Возможно, я не рискнул избавить мир от одного из самых гнусных злодеев лишь потому, что боялся не успеть скрыться в темноте от его сообщников.

Вдали снова раздался тот самый свист, который я слышал, выйдя из трактира на дорогу. На этот раз он прозвучал дважды. Прежде я думал, что этим свистом слепой сзывает своих товарищей на штурм. Но теперь я заметил, что свист раздается со стороны холма, обращенного к деревушке, и догадался, что это сигнал, предупреждающий бандитов об опасности.

— Это Дэрк, — сказал один. — Слышите: он свистит два раза. Надо уходить, ребята.

— Уходить?! — крикнул Пью. — Закончите дело, олухи! Дэрк всегда был дурак и трус. Нечего слушать Дэрка. Поджигайте трактир! Где факелы, дьявол вас раздери?!

Но бандиты уже не слушали своего главаря... С холмов, со стороны деревушки, донесся топот скачущих лошадей. И это, похоже, стало полной неожиданностью для разбойников, они никак не ждали, что опасность приблизится столь быстро.

— Там конные, бежим! — крикнул кто-то.

Злодеи кинулись в разные стороны — одни к морю, по берегу бухты, другие вверх, по откосу холма. Через полминуты на дороге остался один Пью, сообщники позабыли о нем в паническом страхе, озабоченные лишь спасением своей шкуры.

Оставшись один, слепец в бешенстве стучал палкой и, протягивая руки, звал товарищей... Он метался по дороге в нескольких шагах от меня, приговаривая плачущим голосом:

— Джонни, Черный Пес, Дэрк... — Он называл и другие имена. — Ведь вы не кинете старого Пью, дорогие товарищи, ведь вы не оставите старого Пью!

Топот коней между тем приближался. Уже можно было различить пять или шесть всадников, озаренных луной. Они неслись во весь опор вниз по склону холма.

Тут слепой сообразил, что никто ему уже не поможет, а спастись самому нет ни времени, ни возможности.

— Будьте вы прокляты, зловонные псы! — вскричал Пью истошным голосом, который мне едва ли удастся позабыть.

Обезумев от ярости, он изо всех сил швырнул свою палку. На его и мою беду, она полетела прямо в ракитовый куст, служивший мне укрытием, сильно ударив меня по плечу. От неожиданности и боли палец мой дернулся, пистолет выстрелил с грохотом, ошеломившим и напугавшим меня.

Не знаю, попал ли я в старого Пью, скорее всего пуля пролетела мимо, — а содрогнулся слепец лишь от неожиданного выстрела, раздавшегося буквально над ухом. В следующий миг это потеряло всякое значение, потому что грудь коня, скакавшему впереди всех, опрокинула Пью на дорогу.

Верховой хотел спасти его, но было поздно. Отчаянный крик слепого, казалось, разорвал ночную тьму. Четыре копыта лошади смяли и раздавили его. Он упал на бок, медленно перевернулся навзничь и больше не двигался.

Я отшвырнул пистолет, выскочил из-за куста и окликнул всадников.

Комментарий к реконструкции № 3

В том варианте смерти Пью, что Джим Хокинс решился вынести на публику, вот что вызывает большие сомнения: зачем слепой полез под копыта?

У него ведь тонкий, изощренный слух: по его собственным словам, Пью слышит, «как муха пролетит». Слова слепой подтверждает делом — на слух определяет, где сидит Билли Бонс, и даже слышит, как тот пытается встать и как дрожат его пальцы, — а эти движения сопровождаются далеко не самыми громкими звуками...

Факт в общем-то хорошо известный — при потере зрения другие чувства у человека обостряются, чтобы как-то компенсировать утрату. Отчего же Пью не услышал, как лошадь грохочет копытами по дороге? А если услышал, зачем под нее полез?

Нет, понятно, ситуация для Пью стрессовая, но все же... Слух у него главный орган чувств, как зрение у остальных. Зрячий человек в стрессовой ситуации, как бы ни паниковал, лошадь все-таки заметит и под копыта не полезет. А Пью, способный услышать полет мухи, стук копыт не услышал и прямиком под них угодил. Странно...

Вторая странность в этом эпизоде — пистолетный выстрел как сигнал опасности. Как последний предупреждающий сигнал. Но зачем стрелять? Ведь те, кого стрелявший бандит предупреждал, прекрасно услышали до того свист. Более того, он стреляет в тот момент, когда уже всем слышен топот приближающихся лошадей!

Вокруг ночь, темнота... Кто едет, не понять. Может, полиция или таможенники, а может и нет, какие-то случайные всадники. А если даже приближаются стражи порядка, далеко не факт, что они спешат именно в «Адмирал Бенбоу». Может, проскачут мимо... Так зачем стрелять, заведомо привлекая внимание? Не лучше ли рассредоточиться, залечь, пользуясь темнотой, — и посмотреть, не проедет ли полиция (если это полиция) мимо? А выстрел почти стопроцентная гарантия, что не проедет. Поинтересуется, кто стрелял и зачем.

Бандитам стрелять было абсолютно незачем, однако же многие слышали в ту ночь пистолетный выстрел, прогремевший у «Адмирала Бенбоу». Хокинс не может промолчать о нем и сообщает нам версию о сигнале тревоги, явно шитую белую нитками...

Третья неясность: куда делся заряженный пистолет, полученный Хокинсом в деревне? Он его взял — и тут же пистолет загадочным образом испарился. Нигде в тексте больше не упоминается. Куда он исчез? Оставить его в трактире или в другом месте Хокинс не мог — опасность столкнуться с бандитами лицом к лицу остается до самого конца, до появления таможенников. Глупо расставаться в такой ситуации с мощным средством самообороны.

Выронил? Так из окон Джим не выпрыгивал, через заборы не лазал... Сами по себе пистолеты из карманов не выпадают. Позже, при захвате «Испаньолы», Хокинс исполнял довольно-таки акробатические трюки, но два пистолета в его карманах остались целы и невредимы.

Про пистолет Джим молчит преднамеренно... Про то, как получил его, написал, — слишком много тому было свидетелей. А потом перестал упоминать оружие, лежавшее в его кармане, — в надежде, что читатели, отвлеченные каскадом приключений, напрочь позабудут про пистолет. Но мы ничего не забыли...

И если свести эти странности вместе, вот что получается:

— в ночи звучит выстрел, сделанный якобы бандитом, который, однако, не имел даже малейших резонов для стрельбы;

— в кармане у Хокинса лежит пистолет, про который он упорно не желает вспоминать в свое мемуаре;

— на дороге лежит труп Пью, якобы попавшего под лошадь, — хотя слепой не мог не слышать своим изощренным слухом грохот копыт.

Самое смешное, что приведенной выше реконструкции нельзя верить... Она реконструирует не события — лишь то, как врал бы о них Хокинс, если бы его прихватили с дымящимся пистолетом в руках не таможенники, а люди, никак не связанные со сквайром Трелони.

А дело было так: слепого Пью застрелил Хокинс, не случайно, вполне осознанно и преднамеренно. Отчасти из мести за разгром «Адмирала Бенбоу», но лишь отчасти. Когда всадники приближались, а Пью беспомощно метался по дороге совсем рядом с Хокинсом, тот вдруг понял: сейчас этого слепого придурка поймают, убежать он не сумеет. И все старания тут же станут напрасными. Пью, взятый в оборот, признает организацию погрома в «Адмирале Бенбоу», благо виселица за это не грозит, но будет всячески отрицать свой интерес к карте и в конце концов убедит сквайра и доктора. И снова на повестке дня возникнет вопрос: так кто же крысятничал в сундуке Билли Бонса?

Хокинс выстрелил — импульсивно, практически не раздумывая. И попал. Убил ли он Пью наповал, или окончательную точку в карьере слепого поставили конские копыта, не столь важно.

Главное, что Хокинс попал. И в прямом смысле, и в переносном...

Сообразил это Джим очень быстро.

Глава 10

Глава десятая. Рискованная игра молодого Хокинса (окончание)

Джим очень быстро понял, в какой ловушке он оказался — загнанный в нее отчасти силой обстоятельств, отчасти собственными непродуманными действиями.

От «Адмирала Бенбоу» остались по большому счету лишь стены, а иных источников дохода Хокинсы не имели. Деньги, взятые из сундука Бонса, понесенный ущерб компенсировать никоим образом не могли.

А еще на дороге лежал труп человека, застреленного из пистолета, который Хокинсу одолжили при свидетелях. Не вернуть пистолет — возникнет масса вопросов. Вернуть разряженный, с нагаром в стволе, — вопросов возникнет еще больше. Вновь зарядить пистолет, а роковой выстрел приписать бандитам? Но где раздобыть среди ночи порох и пули? Нет ни времени, ни возможности, таможенники вот-вот вернутся с берега...

Хуже того, убитый Пью никак внешним обликом не напоминал главаря бандитов. Слепой нищий, бродящий по дорогам и живущий подаянием. Не самая достойная профессия, надо признать, но тем не менее охоту на нищих из огнестрельного оружия английские законы не приветствовали.

Даже байку о самообороне не сочинить, какая еще оборона от беспомощного слепца...

Единственный козырь, оставшийся на руках, — бумаги Флинта.

Но правильно распорядиться этим козырем неимоверно трудно... Доктор Ливси и сквайр едва ли окажутся склонны признать Хокинса за наследника Бонса. Скорее посчитают наследниками себя, именно они вели дела со старым штурманом, затевая далеко не законный бизнес по изъятию награбленных сокровищ. А в бизнесе подобного сорта выжившие компаньоны наследуют все дело.

На какие-то существенные бонусы от сквайра и доктора за возвращение карты Хокинс при таком раскладе не мог рассчитывать. Возможно, его шалости с пистолетом на ночной дороге спустили бы на тормозах. Возможно, выплатили бы какое-то вознаграждение, небольшое, в качестве платы за молчание.

Потребовал бы большего — тут же очутился бы за решеткой. Даже будь Джим чист и невинен, как младенец, сквайр сумел бы отыскать в своих владениях кучу свидетелей его преступлений. А судья Ливси обеспечил бы приговор. К тому же, надо признать, чистотой и невинностью Хокинс-младший далеко уступал младенцам.

Короче говоря, рассчитывать на статус компаньона и на долю в сокровищах было глупо. С какой стати? Кто такой этот Хокинс?

...Джим прошел в разгромленный «Бенбоу», стараясь не смотреть по сторонам. Достал из кармана вскрытый пакет, долго разглядывал карту, запоминая, заучивая наизусть все записи. Неожиданно в голову пришла идея — рискованная, дерзкая, но способная спасти проигранную партию...

Когда на дороге зазвучали голоса таможенников, пакет с бумагами Флинта уже принял первоначальный вид.

* * *

Надо отдать должное Джиму Хокинсу — игру он затеял отчаянно рискованную, по самым высоким ставкам. И сумел-таки придумать неожиданный ход и выиграть.

Игра проходила в усадьбе сквайра, за закрытыми дверями. Ход ее восстановить весьма трудно: все, что написал Джим Хокинс о своем ночном разговоре со сквайром и доктором, представляет из себя адскую смесь из правды и лжи, в которой почти невозможно отличить одно от другого...

Несомненно одно: Джим действительно сразу объявил, что бумаги Флинта у него. Иначе с ним попросту не стали бы разговаривать. Поблагодарили бы за рассказ, да и выпроводили бы вместе с таможенником Дансом. Ну, может кружку пива бы еще накатили и тарелку паштета на закуску, заслужил. Но Хокинс остается в качестве полноправного участника переговоров.

Несомненно и другое: рассказ о том, как было принято решение отправиться за сокровищами, лжив чуть менее чем полностью. Детский сад какой-то, право слово. Вы слышали о Флинте? О да, кто же о нем не слышал! Он был богат? О да, богат, очень богат! А вот тут у нас карта, инициалами Флинта подписанная, и на ней про зарытое золото написано, — может съездим, отроем? О да, бегу снаряжать корабль!

Хокинс в своем мемуаре заставляет сквайра вести этот диалог на повышенных тонах, почти каждую свою реплику Трелони выкрикивает. Лишние эмоции отчасти объясняются употребленным в тот вечер спиртным, но в основном призваны замаскировать нелепость его слов...

Ничего не сказано о самом главном — как будут разделены сокровища. Ни слова о том, на каких правах участвует в деле Ливси. Взнос сквайра — снаряженный корабль, взнос Хокинса — карта. А доктор, получается, при таком раскладе не партнер, а халявщик. С какой радости делиться с ним пиратским золотом?

Если оставаться в рамках канонической трактовки истории поиска сокровищ Флинта, то в голову приходят лишь две причины участия Ливси в экспедиции в качестве полноправного пайщика. Во-первых, Трелони нуждался в корабельном враче, а зачем привлекать к делу лишних людей? Во-вторых, обиженный Ливси мог запросто сообщить властям о затее сквайра.

Неубедительные причины. Да, врач на борту не помешает. Но куда дешевле нанять корабельного медика за обычное жалованье, плюс премиальные. Наемный врач станет лишним свидетелем? Ну и что, на «Испаньоле» таких свидетелей и без того два десятка, одним больше, одним меньше, не так уж важно...

Ливси настучит властям? И что? Какое обвинение можно предъявить сквайру? Собрался искать клад? А в чем тут криминал? — поинтересуется Трелони. Искать и даже найти клад — не преступление. Преступление — не поделиться с королем Георгом. Оставив на берегу разозленного Ливси, сквайр, разумеется, не стал бы светить в Бристольском порту тонны золота. Возможно, депонировал бы сокровище в одном из колониальных банков (не в английском, в голландском или португальском), рассчитал бы там же, в колониях, команду, нанял бы новую, — и домой с печальным видом: зря мол, плавал, нет там никакого золота и карта фальшивая...

Но вернемся к ночному разговору в усадьбе.

Весь разговор в изложении Хокинса — большая куча лжи, в которой поблескивают крупицы правды.

Чтобы попытаться реконструировать истинный ход переговоров, зайдем с конца и взглянем на их результаты.

А они следующие: Ливси, Хокинс и Трелони — главные акционеры предприятия. Первоначальные расходы оплачивает сквайр, но в нашей версии деньги не совсем его, деньгами он пользуется с разрешения Ливси, представляющего интересы настоящего владельца. То есть первоначальное финансирование осуществляет не только сквайр, а сквайр и Ливси. Взнос Хокинса — карта, фактическим владельцем которой он стал.

В какой пропорции предполагалось поделить клад, уже не установить. (Да и не столь это важно, как мы увидим позже, на острове все прежние договоренности рухнут и будут заключены новые.) Но можно допустить, что старые долги перед якобитами сквайр должен был покрыть из своей доли. Растрачивал-то сам, без участия Ливси и Хокинса...

Гарантии для договаривающихся сторон проработаны очень грамотно. Хокинс, дабы не проболтался и не затеял новый тур собственной игры, сидит фактически под арестом в усадьбе сквайра. Том Редрут, выполняющий обязанности тюремщика, ведет себя с подопечным крайне жестко (к этой теме мы еще вернемся).

Но и у Джима есть гарантия, что сквайр не уплывет на «Испаньоле», оставив его куковать в усадьбе. Пока сквайр снаряжает корабль и готовится к отплытию, Джим занимается вот чем:

«А я жил в усадьбе под присмотром старого егеря Редрута, почти как пленник, мечтая о неведомых островах и морских приключениях. Много часов провел я над картой и выучил ее наизусть. Сидя у огня в комнате домоправителя, я в мечтах своих подплывал к острову с различных сторон. Я исследовал каждый его вершок, тысячи раз взбирался на высокий холм, названный Подзорной Трубой, и любовался оттуда удивительным, постоянно меняющимся видом».

То есть карта не у сквайра в Бристоле, и не у доктора Ливси, — карта осталась у Хокинса. Он живет в усадьбе как пленник, но карту из рук не выпускает. У Трелони вот-вот будет готов корабль, но без Хокинса — без карты — отплывать не имеет смысла.

Если это не система продуманных взаимных гарантий, то что же?

(Попутно обратим внимание на крайне важный момент: «провел много часов над картой и выучил ее наизусть». Это ведь не просто лишняя гарантия для Хокинса. Знание карты наизусть, способность набросать по памяти пусть не карту, но хотя бы приблизительную схему, способную привести к сокровищам, — фактор, многое меняющий в понимании противостояния, развернувшегося позже на острове.)

И еще один дополнительный бонус выторговал Хокинс: сквайр Трелони за свой счет полностью восстановил «Адмирал Бенбоу». То есть даже при неудаче экспедиции голодная смерть Хокинсам не грозит.

Но был ли восстановлен «Бенбоу» во второй своей ипостаси? Заработал ли снова как перевалочная база контрабандистов? Есть основания полагать, что заработал. Сквайр посадил в трактир своего человека, Хокинс называет его мальчиком, своим ровесником. Учитывая, как вольно Джим трактует слово «мальчик», можно предположить, что на деле это скорее молодой человек... Не будем вдаваться в анализ того, чем этот молодой человек занимался в трактире, просто отметим еще раз: устроил его на эту должность именно сквайр. Хотя логичнее было бы предоставить миссис Хокинс право самой подобрать помощника в деревне.

Шайка слепого Пью после гибели главаря едва ли продолжила прежнюю деятельность, — никто там на роль организатора не годился, даже Черный Пес, чересчур вспыльчивый и хватающийся за оружие по любому поводу. Однако другие контрабандисты вполне могли использовать налаженный канал и удобную стоянку в Киттовой Дыре.

Но вернемся к достигнутым договоренностям.

А что же доктор Ливси? Какие он получил гарантии?

Ему дополнительные гарантии не нужны. Он сам себе гарантия. Ливси ведь выступает не самостоятельно, а представляет очень грозную силу — якобитов. Те контролируют северную часть страны, имеют там многочисленную армию, а в районах, подконтрольных королю Георгу, активно действуют якобитские шпионы и эмиссары. При этом якобиты законами не связаны, терять им нечего, — они и без того все потенциальные висельники, объявленные вне закона.

Это не шайка бедолаги Пью, ссориться с такими людьми и пытаться их обмануть мог лишь человек, осознанно стремящийся к суициду.

Вот такой получился итоговый расклад в результате ночного разговора в усадьбе сквайра...

Теперь попробуем понять, как стороны к нему пришли.

* * *

Сочиняя свой мемуар, Хокинс и сам иногда чувствует фальшь. По крайней мере он попытался хотя бы намеками объяснить нам участие в поисках сокровищ доктора Ливси, ничего не внесшего в предприятие.

Если верить Хокинсу, он первым делом вручил бумаги Флинта доктору: «Доктор осмотрел пакет со всех сторон. По-видимому, ему не терпелось вскрыть его. Но он пересилил себя и спокойно положил пакет в карман».

А затем доктор начинает разговор со сквайром, упирая на то, что документы сейчас находятся именно у него, у Ливси:

«— Мы скоро узнаем, ради чего они рисковали шкурой, — ответил доктор. — Вы так горячитесь, что не даете мне слова сказать. Вот что я хотел бы выяснить: предположим, здесь, у меня в кармане, находится ключ, с помощью которого можно узнать, где Флинт спрятал свои сокровища. Велики ли эти сокровища?

— Велики ли, сэр! — закричал сквайр. — Так слушайте! Если только действительно в наших руках находится ключ, о котором вы говорите, я немедленно в бристольских доках снаряжаю подходящее судно, беру с собой вас и Хокинса и еду добывать это сокровище, хотя бы нам пришлось искать его целый год!

— Отлично, — сказал доктор. — В таком случае, если Джим согласен, давайте вскроем пакет».

Тонко играют джентльмены со словами и смыслами... Местоимениями жонглируют — залюбуешься. Доктор: у меня в кармане! Сквайр: не-е-ет, батенька, в наших руках!

Смысл последних слов сквайра: «хотя бы нам пришлось искать его целый год», — портит дурной перевод, на самом деле Трелони сказал: and I'll have the treasure if I search a year, — я получу сокровище, если даже я буду искать год.

Я, я, я... Я снаряжу, я буду искать, я получу сокровище... Доктор тут же мягко напоминает о Джиме: мол, если тот согласен, давайте вскроем пакет.

А что же Джим? Молчит. Свое согласие на вскрытие пакета никак не демонстрирует. Но доктор пакет тут же вскрывает.

Красивая сцена, полная тонких смыслов... Возможно, истине она соответствует лишь отчасти, но Хокинс (скорее всего, не без помощи Ливси-редактора) передает нам главное: как проходили переговоры на их начальном этапе. По-джентльменски, без прямых угроз и хватания друг друга за грудки. Все завуалировано, на полутонах и намеках...

Вопрос: мог ли Джим Хокинс поддерживать беседу на таком уровне? Может быть, не доктор Ливси, а сам Джим вел эту изящную словесную игру? Может, это он намекал сквайру на свой карман и ничего не передавал Ливси в начале разговора? Доктору, если он и в самом деле держал сквайра за горло (вернее, за кошелек) такая эквилибристика вроде бы ни к чему...

Вопрос сложный. Мы ничего не знаем толком о происхождении Хокинса — может быть, его родители были достаточно образованные люди, принужденные жизненными обстоятельствами заняться трактирным промыслом. Гораздо позже о том же говорит Джон Сильвер: «Хокинс, можешь ты мне дать честное слово юного джентльмена, — потому что ты джентльмен, хотя родители твои люди бедные...»

Но по зрелому размышлению стоит отказаться от образа Хокинса, плетущего изящные словесные кружева. И Сильвер тут не свидетель — откуда он мог знать Хокинсов-старших? Джим рос при трактире, толкового образования не получил, и вести наполненный тонкими намеками разговор не мог, не умел.

Хокинс скромно сидел за столиком и поедал выданный от щедрот сквайра голубиный паштет. Подкреплялся и терпеливо ждал, когда придет время сделать единственный ход, ведущий к выигрышу всей партии.

А потом сделал его.

Вот тут-то сквайр и заорал во весь голос... Вот тут-то он и шандарахнул трубкой по каминной решетке...

Хокинс явно лукавит, когда утверждает, что момент с криком и разбитой трубкой имел место чуть раньше, — во время рассказа о том, как он с матерью возвращался в «Адмирал Бенбоу». Нет в том рассказе особых причин для того, чтобы сквайр испытал сильное нервное потрясение. А сквайр потрясен, сомнений нет.

Возможно, дикий крик Трелони слышали не только слуги в доме — неизвестно, на каком расстоянии от прочих жилых домов находилась усадьба. Но слуги слышали точно... Они же, слуги, наверняка собирали осколки трубки с пола и выметали из камина — откуда богатому джентльмену знать, где хранятся в его доме совок с веником?

Повод для пересудов появился, умолчать об инциденте нельзя. И Хокинс достаточно небрежно мотивирует взрыв эмоций сквайра.

Отчего же Трелони вышел из себя?

Думается, дело происходило так.

Джентльмены с любопытством изучают тетрадь Билли Бонса, еще раз убеждаясь: пиратом тот был самым настоящим, вот и длинный список потопленных кораблей, — дело пахнет вполне реальным золотом. Хокинс скромно сидит в уголке, давится паштетом.

Джентльмены добираются до карты — они ее в нашей версии, возможно, уже видели, но мельком, в руках Бонса. А сейчас изучают внимательно, жадно читают надписи о зарытом золоте, серебре, оружии... Запах сокровищ кружит джентльменам головы. Хокинс ест свой паштет.

Про Джима джентльмены уже позабыли... Нет, они его не обидят, они ж джентльмены... На остров с собой не возьмут, но тысчонку гиней отстегнут по возвращении, не меньше, — огромные деньги для деревенщины, для парня из трактира. Как сказал О. Бендер в аналогичной ситуации: зачем вам столько денег, Киса? У вас же совсем нет фантазии!

И тут джентльмены замечают катастрофичную для себя вещь: на карте острова нет его координат! Вертят бумагу так и сяк — нет! Какой облом... Можно полжизни плавать по морям-океанам, разыскивая остров, похожий на изображенный, — и не найти.

Что могли сделать джентльмены в такой ситуации? Сквайр наверняка накатил стаканчик чего-то крепкого, это вполне в его характере. А Ливси еще раз осмотрел карту, крайне внимательно. И обнаружил интересную деталь: все края бумаги слегка обтрепаны (Бонс не раз доставал карту из конверта и запечатывал обратно), кроме одного, верхнего, — тот ровненький, словно сегодня обрезан.

И вот тут в игру вступил позабытый джентльменами Хокинс. Он отставил тарелку. Отложил вилку. Выплюнул недожеванный паштет. После чего заявил попросту, без намеков-экивоков: обрезание карте учинил он, Джим. Сегодня. Ножом Билли Бонса. Полоску бумаги с координатами спалил на свечке, предварительно заучив цифры наизусть.

Шах и мат одним ходом.

Было отчего сквайру заорать и раскокать любимую трубку...

Пираты, надо думать, в такой ситуации не растерялись бы. Быстренько вытянули бы из Джима координаты — вместе с кровью, жилами, кишками...

Но Ливси и сквайр — джентльмены. Им воспитание не позволяет заниматься пытками. Да и умения нужны в этом деле, недаром заплечных дел мастера долго в подмастерьях ходили, навыки допросов третьей степени перенимая. Если не сходя с места запихать ноги Хокинса в камин — он, возможно, выложит заветные цифры. Но может раньше умереть от болевого шока, разбудив всю округу предсмертным воплем.

В общем, джентльмены до силовых методов получения информации не опустились. Начались переговоры, деловые и серьезные. Хокинс о них полностью умолчал, но достигнутые результаты говорят сами за себя...

Мы уже упоминали о том, что имена персонажи нашей истории носят далеко не случайные, и подтвердили этот тезис именем Бена Ганна. С Хокинсом та же история. Джим — уменьшительная форма имени Джеймс, Иаков. Библейский Иаков славился своей хитростью и склонностью к жульническим трюкам, и однажды обхитрил слепого отца и простоватого брата, выманив за чечевичную похлебку право на наследство. Аллюзия с наследством Флинта очевидна, но наш Джим даже хитрее библейского тезки: он не только прочно прописался среди концессионеров-кладоискателей, но и чечевичную похлебку (голубиный паштет) сам стрескал!

Ах да, мы ведь совсем забыли о еще одном бонусе, полученном Джимом в придачу к прочим: застреленный слепец Пью был объявлен погибшим в ДТП. Погибшим по собственной вине, в результате несоблюдения правил дорожного движения.

Глава 11

Глава одиннадцатая. Чужой среди своих или Дело о пропавшем слуге

Подготовка к экспедиции, как известно, продлилась дольше, чем планировал сквайр Трелони, — растянулась на два месяца. Последствий у задержки оказалось несколько.

Во-первых, Джим Хокинс осатанел от заточения в усадьбе сквайра и возненавидел своего тюремщика, старого егеря Тома Редрута. Егерь платил Джиму полной взаимностью.

Подробности их взаимоотношений Хокинс не раскрывает, и причины того станут ясны в последующих главах. Но проскальзывающие в тексте намеки однозначно указывают: Джим и Редрут были на ножах.

«Всем сердцем презирал я старого Тома Редрута», — сообщает нам Джим. Презирал, но не только... Когда эта парочка ехала в Бристоль, Хокинс уснул в дилижансе. Вот как произошло пробуждение:

«Меня разбудил удар в бок. Я открыл глаза. Мы стояли перед большим зданием на городской улице. Уже давно рассвело.

— Где мы? — спросил я.

— В Бристоле, — ответил Том. — Вылезай».

Добрейшей души человек этот Редрут! Будит Джима не словами, не похлопыванием по плечу, не толчком даже, — ударом! И, как вертухай заключенному: вылезай!

Пожалуй, Том Редрут мог заслужить не только презрение Джима. Но и куда более сильные чувства...

Второе следствие задержки с отплытием — между сквайром и доктором Ливси пробежала черная кошка.

Создается впечатление, что сквайр, имей он такую возможность, вообще уплыл бы лишь с Хокинсом, оставив Ливси на берегу!

Судите сами: доктор, по версии Хокинса, провел эти два месяца в Лондоне. Искал, дескать, все это время человека, способного заменить его на врачебном поприще. Но почему в Лондоне? Ливси — единственный врач в округе? Поблизости нет ни одного практикующего медика, желающего увеличить число пациентов и свои доходы? Допустим, так и есть: округа малонаселенная, медики в дефиците.

Но как, интересно, Ливси занимался в Лондоне поисками целых два месяца? Бродил по улицам с плакатом на груди: «Продам (сдам в аренду) врачебную практику»? Газеты в те времена уже выходили регулярно, объявления в них публиковались. Напечатай свое предложение — и жди дома писем с ответами, лечи людей...

Продажа практики — предлог, и уезжал Ливси скорее всего по своим тайным якобитским делам. Может действительно прожил два месяца в Лондоне, может успел съездить в Шотландию, к принцу Чарли.

Как бы то ни было, эти два месяца Ливси отсутствовал и своем доме, и в Бристоле, где сквайр снаряжал «Испаньолу».

И вот подготовка закончена, сквайр одновременно пишет два письма своим компаньонам, в Лондон — Ливси, в усадьбу — Хокинсу и Ливси (на случай, если последний успел вернуться). Содержание писем одинаково: все готово, дескать, пора отплывать. Хокинс, получив письмо, выезжает через сутки, — провел день у матери, там же, в «Бенбоу», заночевал (все под присмотром Редрута).

Но вот что любопытно — прибыв в Бристоль, Хокинс немедленно слышит от сквайра, что Ливси уже здесь. Приехал накануне. И тут же, буквально назавтра, вся компания отплывает.

На первый взгляд все кажется правильным и логичным — Ливси в «Бенбоу» не ходил, с матерью не прощался, оттого и прибыл на день раньше. Но так кажется, только если не учитывать фактор расстояний. И скоростей, с которыми эти расстояния преодолевались в восемнадцатом веке. А люди (и письма) путешествовали в те времена очень неторопливо.

Какое расстояние отделяет «Адмирал Бенбоу» от Бристоля? В точности неизвестно, но Хокинс упоминает моряков с котомками, бредущих по дороге в Бристоль. Значит, не так уж далеко. Допустим, километров сорок — как раз моряку с котомкой на день ходьбы с отдыхом. Но почтовый дилижанс тащится в Бристоль целую ночь — заезжает во все городки и деревушки, лежащие на пути, выгружает почту, загружает почту, высаживает и забирает пассажиров... Надо понимать, письмо сквайра добралось до усадьбы с той же скоростью. За ночь. Или за день.

Но Лондон-то значительно дальше от Бристоля! До Лондона двести верст по тракту! Туда почта с такой скоростью двое суток добиралась бы, не меньше. Но и это не конец истории. В деревушке адресатов немного, письмо попало в усадьбу сквайра практически сразу по прибытии. А Лондон город большой, поток корреспонденции огромный, пока еще почту рассортировали, пока еще письмо доставили с почтамта в почтовый ящик Ливси... Прошел еще день, а то и сутки.

Как Ливси при таких вводных умудрился опередить Хокинса на день?

Вариант номер один: доктор, получив письмо, тут же выехал не дилижансом, а более скоростным транспортом. Поскакал во весь опор, как мушкетеры Дюма за подвесками королевы. Загоняя лошадей и не жалея собственный зад. В чем причина такой спешки? Не доверял сквайру? Опасался, что тот уплывет без него?

Вариант номер два: ехал Ливси с нормальной скоростью, но выехал до получения письма. Имел, допустим, надежного информатора в Бристольском порту, получил от того весточку: подготовка «Испаньолы» завершается, — и выехал. Вопросы этот вариант вызывает точно те же: Ливси не доверял сквайру? Опасался, что тот уплывет без него?

Похоже, не доверял. Похоже, опасался.

О причинах размолвки между двумя уважаемыми джентльменами чуть позже, а сейчас займемся арифметикой. Попробуем сосчитать слуг сквайра Трелони, отправившихся с ним на «Испаньоле».

* * *

Недаром говорится, что капитан на корабле — первый после Бога. А поскольку Бог далеко, высоко и едва ли снизойдет на шканцы, то капитан первый и главный без всяких оговорок. Власть у капитана единоличная, приказы его не обсуждаются. Но и ответственность за все капитан несет сам — за судно, за его груз и пассажиров. И естественно, капитан лучше чем кто-либо знает, что и кто имеется у него на борту...

А теперь вопрос: знал ли Александр Смоллетт, капитан «Испаньолы», скольких пассажиров принял он на борт в порту Бристоля?

Вот что он говорит за день до отплытия сквайру:

«...Вы взяли с собой четверых слуг. Кого-то из них, как мне сказали, тоже хотят поместить в носовой части. Почему не устроить им койки возле вашей каюты?»

Четверых слуг взял с собой Трелони... Запомним эту цифру. Но вот на горизонте показался Остров Сокровищ, получено известие о готовящемся мятеже, и капитан заявляет по этому поводу совсем другое:

«— Мне кажется, мы можем положиться на ваших слуг, мистер Трелони?

— Как на меня самого, — заявил сквайр.

— Их трое, — сказал капитан. — Да мы трое, да Хокинс — вот уже семь человек».

Оп... Слуг уже всего трое. Куда делся четвертый слуга? — ломают голову читатели. Умер в пути? Купался и был съеден акулой? Или капитан слаб в арифметике и не смог сосчитать слуг хотя бы по головам?

Заглянем в английский оригинал — вдруг переводчик напутал с числительными?

В оригинальном тексте капитан использует разные термины: в первом случае own people — можно перевести как «слуги», а можно как «свои люди». Во втором пассаже капитана звучит другое выражение: home servants, — однозначно переводимое как «слуги», даже «домашние слуги».

Ура, пропавший слуга нашелся... Но тут же встает другой вопрос: а кто в таком случае у сквайра считается «своими людьми»? Трелони берет с собой на борт еще пятерых пассажиров — это трое слуг, Ливси и Хокинс. «Своих людей» среди них четверо. Кто лишний? Кто чужой?

Капитан говорит о четверых спутниках Трелони до того, как все пассажиры поднялись на борт. Его информация основывается на каких-то словах сквайра, сказанных ранее. Значит, сквайр планировал взять с собой не пятерых, а четверых людей, помимо себя и экипажа? Значит, да. И кто же должен был остаться на берегу?

Кто-то из троицы слуг? Нет. Сквайр для них высшее начальство, решил бы кого-то оставить на берегу, — так и поступил бы, не слушая возражений.

Хокинс? Нет. У Хокинса карта и лишь он знает точные координаты острова, без него не уплыть. (На самом деле координаты — секрет, известный даже попугаю Сильвера, но сквайр-то услышит о том лишь за день до отплытия.)

Методом исключения получается, что на берегу должен был остаться доктор Ливси. И не остался лишь потому, что подстраховался, прибыл значительно раньше, чем рассчитывал Трелони.

Самое смешное, что капитан, не подозревая о подоплеке событий, говорит о четверых спутниках сквайра в присутствии доктора.

Ливси считать до пяти умел и наверняка сделал соответствующие выводы.

* * *

Сообразил ли Джим, что отношения между его старшими компаньонами изменились, и отнюдь не в лучшую сторону?

Трудно сделать какие-либо выводы на сей счет из того, что сообщает нам Хокинс о своем недолгом пребывании в Бристоле. Но одно сомнения не вызывает: свой главный козырь — координаты острова — он не открывал до последней возможности. До самого отплытия «Испаньолы». Во избежание. А то ведь сквайр Трелони чего доброго пошлет юнгу за своей трубкой, позабытой на берегу, в припортовом трактире... И шхуна уплывет. А Хокинс останется.

Надо полагать, изучив глобус в усадьбе сквайра, весьма и весьма приблизительный маршрут Хокинс все-таки назвал. Иначе трудно готовиться к путешествию, не зная, что запасать: меховую одежду или порошки от тропической лихорадки...

Но точные координаты остались эксклюзивной собственностью Джима.

Доказать, что он скрывал заветные цифры до самого отплытия, нам поможет анализ небольшого эпизода из мемуара.

«Суматоха продолжалась всю ночь. Мы перетаскивали вещи с места на место. Шлюпка то и дело привозила с берега друзей сквайра, вроде мистера Блендли, приехавших пожелать ему счастливого плавания и благополучного возвращения домой. Никогда раньше в "Адмирале Бенбоу" мне не приходилось работать так много».

Попробуем представить ситуацию зримо. До отплытия считанные часы, на судне ночной аврал, все заняты, у всех дел по горло: помимо обычных работ, сопутствующих отплытию, надо еще освободить помещение на корме, надо перетаскать туда оружие и боеприпасы, надо в самый сжатый срок провести перестройку кормовой части «Испаньолы», затеянную капитаном Смоллеттом.

А тут гости. К сквайру. То и дело. Один за другим.

Даже если доставляла гостей не шлюпка «Испаньолы», а портовые лодочники, все равно каждому гостю необходимо спустить трап, принять его, где-то Трелони должен посидеть с ним, выслушать дружеские напутствия, опрокинуть по стаканчику...

Где Трелони принимал гостей? В кормовой надстройке, под визг пил, стук топоров и молотков? Или на палубе, путаясь под ногами у таскающих тяжести матросов?

Ну ладно бы один визитер, но они же косяком, то и дело... Почему капитан Смоллетт вежливо и тактично не послал сквайра на берег, в хорошо знакомый трактир, — там принимать провожающих? И почему они, провожающие, заявлялись на «Испаньолу» ночью? Такой густой вереницей шли, что дня не хватило?

Допустим, что у сквайра, человека общительного, и в самом деле было много старых знакомцев в Бристоле. Допустим, что за время снаряжения «Испаньолы» он завел много новых приятелей и собутыльников. Допустим, уплыть, не попрощавшись с ними, и в самом деле не комильфо.

Но к чему весь цирк с вереницей ночных визитов в обстановке, никак не подходящей для прощаний? Почему сквайр не устроил отвальную заранее? За день до отплытия, для всех приятелей разом? В том самом трактире, где жил?

Трелони, как мы знаем, — человек, весьма склонный заложить за воротник. А тут такой повод для попойки... И сквайр его не использовал? Не верится...

Рискнем заявить, что отвальная холостяцкая пирушка состоялась-таки. В трактире, накануне приезда Хокинса. Работы на шхуне завершились, припасы загружены, самое время справлять отвальную. Погуляли хорошо, почти за утра, немало бокалов было выпито за успех путешествия, — и наутро Джим видит пошатывающегося сквайра, а чуть позже Трелони поправляется пивком... Куда более логичная картина, чем вереница лодок с провожающими, плывущая к «Испаньоле».

Но если Джим солгал нам о друзьях сквайра и их ночных визитах, встает вопрос: зачем он это сделал?

Думается, визит все-таки состоялся. Один. Единственный человек приплыл на «Испаньолу» ночью, и отнюдь не для того, чтобы распить с Трелони прощальную бутылочку.

Кто же этот визитер? Мистер Блендли, разумеется, единственный из друзей, упомянутый в тексте по имени. Как мы знаем, именно он должен был отправить спасательную экспедицию, если «Испаньола» не вернется к условленному сроку. Сделать это, не зная координат острова, невозможно. За ними Блендли и прибыл, ночью, перед самым отплытием. Когда Трелони лишился возможностей оставить Джима на берегу.

Очевидно, упомянув этот визит, Джим призадумался: а как бы его замотивировать? Чего ради приплыл в ночной темноте приятель сквайра? Назвать истинные причины появления Блендли на борту невозможно, раз уж всю предысторию Джим замалчивает... И юноша, недолго думая, дополнил свой мемуар растянувшимся на всю ночь прощанием и вереницей лодок.

Нам могут возразить: зачем хранить секрет, который знает даже последний матрос «Испаньолы»? И капитан Смоллетт знает. Причем не просто знает, но накануне сообщил точные координаты Трелони и доктору?

Ну да, сообщил. Однако давайте вспомним, при каких обстоятельствах это произошло.

«— Передам вам только то, что я слышал своими ушами, — продолжал капитан Смоллетт. — Говорят, будто у вас есть карта какого-то острова. Будто на карте крестиками обозначены места, где зарыты сокровища. Будто этот остров лежит…

И тут он с полной точностью назвал широту и долготу нашего острова.

— Я не говорил этого ни одному человеку! — воскликнул сквайр.

— Однако каждый матрос знает об этом, сэр, — возразил капитан.

— Это вы, Ливси, все разболтали! — кричал сквайр. — Или ты, Хокинс…

— Теперь уже все равно, кто разболтал, — сказал доктор».

Капитан называет цифры, Хокинс отмечает для себя: да, координаты точные. Но в реакции сквайра и Ливси ничто не заставляет предположить, что они пришли к тому же выводу. Возможно, старшие компаньоны посмотрели при словах капитана на Хокинса, а он сделал каменное лицо. Или вообще изобразил мимикой что-то вроде: мели, Емеля, твоя неделя...

Мог ли сквайр после того отплыть, оставив на берегу Джима, знавшего точные координаты, и основываясь лишь на болтовне матросов? Не мог.

Да и вообще вся ситуация вызывает сомнения... Матросы, неграмотные, штурманской науке не обученные, — и при том поголовно знающие точные координаты, да еще болтающие о них так, что услышал капитан. Как они, интересно, болтали: «Эй, Джо, ты не забыл случайно координаты острова?» И Джо начинает выкладывать градусы, минуты и секунды, не обращая внимания на проходящего мимо Смоллетта... Могли болтать о сокровищах, о карте, о ямах на острове. Но не о точных цифрах. Маловероятно, что Флинт или Билли Бонс докладывали подчиненным результаты астрономических наблюдений и заставляли заучивать наизусть. Координаты наверняка знал бывший квотермастер Джон Сильвер, а вот его попугай и последний из матросов — едва ли.

Не исключено, что Джим Хокинс немного приврал в этой сцене. Слегка, чуточку. Приписал капитану несколько слов, на деле не произнесенных.

* * *

Но в чем же причина столь резкого разлада между старшими компаньонами? Почему сквайр за каких-то два месяца кардинально изменил свое отношение к Ливси? Возможно, он и раньше недолюбливал доктора, но проявлять чувства себе не позволял.

Причина внешняя, политическая.

Если в январе ситуация на Британских островах застыла в неустойчивом равновесии, то в марте чаша весов неудержимо клонилась в сторону победы ганноверской династии.

Принц Чарли, грубо говоря, бездарно профукал последний в истории шанс Стюартов. Зимнюю передышку в боевых действиях якобиты использовать к собственной выгоде не сумели: ни Ирландия, ни Уэльс восстаниями так и не полыхнули, колебавшиеся английские тори не взялись за оружие.

Ганноверцы, напротив, грамотно воспользовались тайм-аутом. Армия герцога Кумберлендского, тоже стоявшая на зимних квартирах, постоянно пополнялась подкреплениями, прибывавшими с дальних фронтов. Якобитских агентов в тылу активно ловили и вешали, колеблющихся убеждали и подкупали.

К весне стало ясно — принц Чарли свои силы сколько-либо заметно увеличить не сумел, королевские же возросли многократно. Новый поход на Лондон якобиты затеять уже не рискнули бы, могли лишь обороняться в своей Шотландии. А оборона, как известно, — смерть любого вооруженного восстания.

Разгром мятежников стал исключительно вопросом времени... К марту колебавшиеся английские тори осознали это окончательно — и дружно, толпами, бросились демонстрировать преданность королю Георгу.

Соответственно, для Трелони финансовая поддержка мятежников перестала быть выгодной инвестицией, способной принести огромные дивиденды при смене династии. Помощь якобитам превратилась в дорожку, ведущую к помосту виселицы...

Открыто восстать против Ливси сквайр не рискнул. Дело якобитов в перспективе проиграно, но факт окончательного разгрома еще не свершился. А раненый зверь вдвойне опаснее.

Но можно было сыграть с доктором злую шутку и оставить его на берегу, написав в качестве оправдания письмо, заведомо опаздывающее к адресату... Дескать, я тебе писал, но ты так и не появился, пришлось нам с Хокинсом плыть вдвоем. Не исключено, что оправдываться по возвращению не пришлось бы. Ливси к тому времени вполне мог сидеть за решеткой, дожидаясь суда и казни. Мог сбежать, вновь эмигрировать во Францию.

Но Ливси перехитрил сквайра и оказался на борту «Испаньолы». Доктор ведь тоже не вчера родился и понимал, чем оборачивается дело восстановления династии Стюартов. Оказаться в момент окончательного краха подальше от Англии, в южных морях, представлялось ему разумным вариантом. Не говоря уж о сокровищах, способных весьма скрасить унылую эмигрантскую жизнь.

На беду доктора, сквайр Трелони уже мысленно вычеркнул его из числа пайщиков концессии. И поездка на остров стала для Ливси крайне рискованным предприятием, даже если не учитывать опасность, исходящую от шайки Сильвера.

Кстати, о шайке... О грозных пиратах Флинта...

Так ли они грозны?

И существовала ли вообще эта шайка?

* * *

Хокинс убеждает нас старательно: уцелевшие пираты из команды Флинта объединились, организовались в некую криминальную структуру под началом бывшего квотермастера Сильвера — именно эта шайка головорезов несет ответственность за все убийства и бесчинства, происходившие во время рейса «Испаньолы».

Но попробуем взглянуть на ситуацию с другой стороны, глазами Сильвера...

Итак, капитан Флинт умирает в Саванне. Билли Бонс захватывает карту и ударяется в бега. Причем сбегает за океан, в Англию.

Почему бывший штурман решил покинуть Новый Свет, в принципе ясно. Если Флинт много лет разбойничал на морских путях, хоть кто-то из свидетелей его разбоев наверняка уцелел. И розыскные листы с описаниями примет капитана и наиболее одиозных членов шайки могли широко разойтись по колониям. Билли Бонс, с его приметным шрамом во всю щеку, рисковать не хотел и уехал в Англию, благо деньги на переезд имелись.

У остальных пиратов произошел раскол. Кто-то настаивал на немедленной погоне, едва стало известно, что штурман взошел на борт корабля, отплывшего из Саваннского порта в Англию.

Другие, как Бен Ганн, считали погоню за Бонсом и картой пустой тратой времени. Едва ли Бен в одиночку откололся от коллектива и завербовался на другой корабль. Такой индивидуализм немедленно вызвал бы подозрения: всем нужны сокровища, а тебе нет?! Ну-ка колись, что затеял, сука!

Допустим, что отколовшихся было несколько. Все ли они рассчитывали добраться до острова самостоятельно и найти сокровища без карты? Неизвестно. Бен Ганн по крайней мере рассчитывал — с трудом верится, что его новый корабль оказался у Острова Сокровищ так уж случайно. Ганн мог вбросить информацию о золоте Флинта значительно раньше, заинтересовав новых своих сотоварищей, а уж те надавили на капитана, чтобы изменил курс.

Между прочим, правильным оказался расчет простодушного Бена Ганна, а не умного и хитрого Сильвера. Бен первым очутился на острове и сумел-таки отыскать золото без карты. Правда, заплатил за то тремя годами одиночества и особой выгоды из находки не извлек, но это вопрос отдельный.

А что остальные? Они пустились в погоню за Бонсом. Едва ли на старом «Морже» — чересчур уж известное судно. Да и курс прокладывать некому, капитан умер, штурман в бегах.

Возможно, пираты переправлялись через океан партиями, нанимаясь на суда, идущие в Англию. Возможно, поехали пассажирами, скинувшись и зафрахтовав какое-то суденышко, — на тот момент все они еще были при деньгах.

Как бы то ни было, шайка Флинта за вычетом Ганна и прочих отщепенцев оказалась в Англии. След Бонса они там потеряли. Сошел с корабля и пропал. Билли в разговоре с Хокинсом мельком упоминает, что уже один раз надул пиратов, смылся от них. Но не ясно, где это произошло — в Саванне или уже в Англии? Более вероятен первый вариант.

Итак, шайка в Англии, Бонс по горячим следам не найден. И что, они стали искать его методично и упорно, обыскивая прибрежные городки и деревушки?

Нет, конечно же. Пираты на это попросту не способны. Вспомним, как их уничижительно характеризует Джим: «Никогда в своей жизни не видел я людей, до такой степени беззаботно относящихся к завтрашнему дню. Все делали они спустя рукава, истребляли без всякого толка провизию, засыпали, стоя на часах, и так далее. Вообще они были способны лишь на короткую вспышку, но на длительные военные действия их не хватало».

Какие уж тут методичные и вдумчивые поиски... Короткая вспышка — погоня через океан — давно угасла, первоначальный энтузиазм иссяк. В карманах звенит золото и надо его пропить, а там видно будет. И началось веселье.

Сильвер единственный был способен на тщательные поиски. Но что он мог сделать в одиночку и на одной ноге? Кое-что мог и сделал. Вложил деньги в покупку или аренду таверны рядом с Бристольским портом, остатки положил в банк под проценты.

Мышеловка за мышью не бегает... Сильвер занял стратегически правильную позицию: Бристоль — морские ворота Англии в Новый Свет, суда в американские колонии отправляются именно оттуда. Клиентура в таверне — сплошь моряки, поток информации проходит огромный, достаточно держать ушки на макушке и внимательно прислушиваться к пьяной болтовне. Если Бонс собрался бы за сокровищами, отыскав компаньонов или спонсоров, — очень велика вероятность, что слух о том дошел бы до Долговязого Джона.

Как мы знаем, план Сильвера в конце концов сработал, хоть и несколько иначе, чем предполагал одноногий.

А что остальные? Пропили деньги, протрезвели и начали активно искать Билли Бонса, как уверяет нас Хокинс?

Что карманы и кошельки у пиратов опустели быстро, сомнений нет. Бен Ганн продемонстрировал нам, как это делается, — спустил тысячу гиней за неполных три недели. А вот поиски Бонса... Они бы начали искать, но на что при этом жить, если все пропито?

Стал бы Сильвер из своих доходов финансировать бывших подчиненных, пока те гоняются за беглым штурманом? Нет. Поиск человека в большой стране сродни поискам иголки в стоге сена. А на что способны его сотоварищи, Джон Сильвер представлял хорошо. Получат на руки пару монет — и поиски карты начнутся и закончатся в ближайшей распивочной.

И команда Флинта распалась. Матросы поневоле начали трудиться по специальности, дабы не умереть с голоду. Не пиратами, разумеется, — в пиратские команды по объявлениям не вербовали. Нанимались на торговые суда, возможно на приватиры. Кто-то мог загреметь в королевский военный флот, постоянно испытывавший дикий кадровый голод. В Англии восемнадцатого века с этим было просто: угостишься кружечкой эля из рук незнакомого человека — глядь, а на дне «королевский шиллинг», и ты уже матрос Его Величества...

Кстати, вполне возможно, что и Бен Ганн расстался с коллегами по шайке Флинта не в Саванне, а в Англии. Дело в том, что люди Сильвера отчего-то уверены, что он мертв. «Бен Ганн покойник, и Флинт покойник», — говорит на острове Дик Джонсон, новообращенный пират. Сам он с Ганном не встречался и наверняка получил информацию о его смерти от старших коллег. А почему, собственно, те считали Бена Ганна покойником? Как-то узнали, что он был высажен на безлюдном острове и решили, что шансов выжить без запаса провизии мало? Не повод, чтобы с уверенностью говорить о смерти. Бена могло спасти любое судно, случайно оказавшееся у острова, либо он мог повторить успешную робинзонаду другого пирата, Александра Селькирка, умудрившегося четыре года прожить в полном одиночестве, на подножном корме, — и дождаться спасения...

Более вероятно, что дело обстояло иначе: Бен Ганн в числе других поиздержавшихся матросов Флинта был вынужден начать работать по специальности, завербовался на корабль, — а спустя какое-то время Бристоля достигла весть, что корабль погиб, утонул вместе со всей командой. Такое допущение снимает еще одну неясность: почему новый экипаж Ганна за три года не проведал Бена. Хотя бы из простого любопытства: а вдруг островной сиделец откопал-таки груду сокровищ?

Как бы то ни было, шайка Флинта перестала быть единым целым, люди разошлись кто куда. А шайки Сильвера не существовало в природе до того дня, когда сквайр Трелони познакомился с одноногим содержателем таверны «Подзорная труба».

Сколько пиратов прибыло в Англию следом за Бонсом? Попробуем вычислить. Экипаж Флинта насчитывал сотни полторы или две человек. Даже захудалые приватиры старались иметь на борту не меньше сотни моряков, — иначе не провести успешный абордаж и не оставить на захваченном судне призовую команду. А Флинта захудалым назвать нельзя...

Посчитаем по минимуму — штатная команда «Моржа» сто пятьдесят матросов. Надо учесть потери последних боев (сомнительно, что Флинт пополнял экипаж, планируя закончить карьеру). Еще надо учесть шестерых, убитых капитаном на острове. Допустим, личный состав в результате ополовинился, в Саванну прибыло семьдесят пять головорезов.

Минус Бонс, минус отщепенцы вроде Бена Ганна (если все же допустить, что шайка раскололась уже в Саванне) — едва ли они составляли большинство или даже половину команды. Если даже треть уцелевших не пустилась в погоню за Бонсом — все равно как минимум полсотни пиратов добрались до Англии.

И где они все? Кто где...

Когда у Сильвера возникает нужда сформировать экипаж «Испаньолы» — всего-то двадцать человек — проверенных людей, старых бойцов под рукой почти не осталось. Их с Сильвером отправляется человек пять или шесть — Том Морган, Джордж Мерри, Израэль Хендс, Джоб Эндерсон. И еще один или два пирата, имена их нам не известны.

Сильвер лукавит, говоря что люди Флинта в большинстве своем собрались на «Испаньоле». Если эти шесть-семь человек — большинство, то Флинт никак не мог пиратствовать, захватывать корабли с таким мизерным экипажем.

Остальные матросы «Испаньолы» — набожный Дик Джонсон, плешивый ирландец О´Брайен и прочие — случайные люди. Кое-кто из них не то что пиратством, но и захватом сокровищ заниматься не намерен, даже под угрозой смерти. Другие золотом Флинта поживиться не прочь, но воевать не желают, да и не умеют абсолютно. Засыпают на часах, не исполняют приказания, круглосуточно трескают ром и поют песни. А старые кадры, вместо того чтобы воспитывать коллектив личным примером, сами полностью разложились под дурным влиянием молодежи. Джордж Мерри бессовестно дрыхнет на посту — хотя ему только что пригрозили смертью за такой проступок. Хендс пьет без просыпу и ввязывается в поножовщину с напарником, хотя ему только что внушали стеречь корабль как зеницу ока. И так далее и тому подобное...

И вот этот-то детский сад Хокинс именует грозной пиратской шайкой Сильвера... С такой шайкой хорошо белье с веревок воровать, а прохожих грабить уже затруднительно — попадется кто-нибудь вооруженный и решительный, да и разгонит всю шайку. А нас старательно убеждают, что с этими людьми Долговязый Джон затевал мятеж — преступление серьезное, при неудаче ведущее прямиком на виселицу. До золота Сильвер хотел добраться, спору нет. Но мятеж? С таким контингентом? И без оружия, с карманными складными ножами? Даже не смешно... Сильвер терпелив, он как может умеряет пыл своих давних соратников. Одноногий хорошо знает жизнь, знает, как сводит людей с ума золото в больших количествах, как превращает вчерашних друзей в смертельных врагов. Надо лишь дождаться, когда золотая лихорадка сразит компанию сквайра Трелони. И уж тогда использовать свой шанс...

Шайка Сильвера не существовала в природе, когда Трелони познакомился с одноногим Джоном. И в момент отплытия «Испаньолы» не существовала. Хуже того — даже когда шхуна отшвартовалась у острова, никакой шайки на борту еще не имелось.

А что имелось?

Во-первых, компания кладоискателей, расколотая внутренними противоречиями. Во-вторых, Сильвер и еще шестеро или пятеро пиратов Флинта. И в-третьих — аморфное большинство матросов, способных при определенных условиях примкнуть либо к тем, либо к другим.

Сплотиться и организоваться — хоть как-то, хоть в слабо управляемый и почти небоеспособный коллектив — почти всех матросов «Испаньолы» заставило исключительно внешнее воздействие. Боевые действия, начатые против них сквайром Трелони и его компаньонами.

* * *

Довольно! Хватит заниматься скучноватым анализом заурядных береговых неурядиц! Поднимаем якоря и держим курс в открытое море! К острову и к зарытым на нем сокровищам!

Хотя нет, нет, к черту сокровища! Море, а не сокровища, кружило голову сквайру Трелони после очередной бутылочки бренди. Последуем за сквайром и мы — но не к бару за спиртным, а туда, к далеким берегам, где звенят катлассы и грохочут мушкеты, где даже попугаи умеют считать пиастры, где кровь льется ручьями, а ром — реками, где страшное оружие возмездия — девятифунтовая вертлюжная пушка — бомбардирует неприступную крепость Флинта, где полуобнаженные островитянки... пардон, это из другой оперы...

Короче, переходим ко второй части нашего объективного исследования. Объект изучения — приключения в море и на острове.

Глава 12

Часть вторая

ОСТРОВ НЕВЕЗЕНИЯ

Поиск сокровищ — дело щекотливое.

Александр Смоллетт, капитан

Надо быть полным идиотом, чтобы верить тому, что происходит...

А. Ф. Бышовец, тренер и мыслитель

Глава двенадцатая. Бочка яблок и семь бочек арестантов

Итак, «Испаньола» на всех парусах плывет к Острову Сокровищ — команда исправно выполняет свои обязанности, капитан командует и прокладывает курс, сквайр Трелони в каюте истребляет запасы вина и бренди, Джон Сильвер на камбузе готовит вкусную и здоровую пищу. Матросам по любому поводу выдают двойную порцию спиртного и пудинг на закуску.

Всем хорошо, все довольны. Идиллия...

Джим Хокинс сам о том свидетельствует: «Все шло прекрасно. Все находились в отличном состоянии духа, все радовались окончанию первой половины нашего плавания».

Но вот на горизонте показался искомый остров, и идиллия очень быстро превращается в трагедию. Прибывшие на остров разделяются на две группы и начинают жестокую войну на уничтожение.

Весьма преуспевают в своем занятии — из двадцати семи человек, покинувших на борту шхуны Бристольский порт, назад вернулись лишь пятеро. Еще четверо (если верить Хокинсу) в Бристоль не вернулись, но все же остались живы.

Девять уцелевших. Ровно треть от исходного количества.

Для сравнения: Бородинская битва считается самым кровопролитным однодневным сражением нового времени. Оценки потерь в ней разнятся, но если их усреднить, то получается, что французы потеряли 21 процент своей армии. Потери русских выше — 34 процента. Но все-таки не две трети.

Самая настоящая война шла на Острове Сокровищ... А когда люди воюют, у них нет времени размышлять. Вот твой мушкет, вот твоя бойница, вон там бегут враги — целься, стреляй, заряжай, снова целься...

Особого выбора нет — убивай или убьют тебя. Остановиться и задуматься нельзя, задумавшийся тут же схлопочет пулю в голову или тесак под ребра.

Поэтому так важно понять — как началась эта война. Кто именно сделал первые выстрелы, кто принял решение, когда еще был выбор: стрелять или нет, начинать кровавую бойню или попробовать решить дело миром.

Сомнительная честь первого выстрела принадлежит сквайру Трелони.

Прицелился, выстрелил, попал в человека... Смертельно ранил.

И почти сразу же — новые выстрелы. Дружный залп, сделанный сторонниками сквайра. Опять удачно, матрос убит наповал. И лишь после этого — первый ответный выстрел. Одиночный, из пистолета.

Позвольте, могут воскликнуть сторонники канонической трактовки «Острова Сокровищ», ведь матросы «Испаньолы» подняли мятеж! Захватили судно, что является актом пиратства и автоматически делает их пиратами! А застрелить пирата — дело справедливое и богоугодное!

Ну что же, согласимся, что пиратство — то есть захват, ограбление или потопление торговых или гражданских судов — тяжкое уголовное преступление. И застрелить пирата не грех, препятствуя означенному преступлению.

Согласимся и с тем, что мятеж — групповое (массовое) вооружённое выступление против действующей власти — преступление не менее тяжкое. Самим фактом мятежа его участники ставят себя вне закона, и застрелить любого из них — долг и право каждого законопослушного гражданина.

Но согласившись с этими азбучными истинами, скромно поинтересуемся: а в чем, собственно, состоял поднятый матросами «Испаньолы» мятеж? Как и с чего начался? И акт пиратства, совершенный теми же лицами, неплохо бы осветить в подробностях.

И вот тут выясняется странное и удивительное.

Факт мятежа состоял в разговоре, подслушанном Хокинсом, сидящим в бочке из-под яблок.

Только в нем. Больше ничего, попадающего под определение мятеж, матросы «Испаньолы» не совершили до того момента, как по ним стали палить из мушкетов, — сначала одиночными выстрелами, а потом и залпами.

Правда, Хокинс утверждает, что был свидетелем преступления, совершенного еще до начала стрельбы: судовой повар Сильвер зарезал другого члена команды, матроса по имени Том. Свидетелей, кроме Джима, нет, но пока не будем придираться: да, допустим, произошло убийство. Один матрос зарезал другого. Но разве это мятеж? Разве повод открывать огонь по остальному экипажу, причем безоружному? Арестовать подозреваемого и доставить в суд, пусть тот доказывает вину Сильвера, — вот законные действия в такой ситуации.

Обвинение в пиратстве еще более шаткое. Конечно, можно захватить чужое судно, а можно и свое, — убить или изгнать с судна капитана, офицеров и всех, кто мешает захвату. После чего распоряжаться захваченным судном, не имея на него никаких прав. Вот так примерно выглядит захват, который можно назвать пиратством.

Однако капитана, судовладельца и тех, кто их поддерживал, — разве убили? Нет. Или изгнали? Снова нет, «Испаньолу» они покинули вполне добровольно. Экипаж остался на брошенном начальством судне, — но разве это захват? Разве матросы как-то используют «Испаньолу», не имея на нее никаких прав? Нет. Шхуна как стояла на якоре, так и стоит. Там же, в проливе.

Впрочем, если подойти к делу формально, пиратство все-таки имело место... Джим Хокинс подплывает к кораблю на челноке, перерезает якорный канат, захватывает и угоняет «Испаньолу», попутно убив боцмана Израэля Хендса. Он действовал по заданию капитана судна? Нет. С разрешения судовладельца, сквайра Трелони? Нет. Тогда, извините, самочинный захват шхуны Хокинсом — самое натуральное пиратство.

Но ведь матросы все-таки замышляли мятеж? — могут возразить сторонники канонического прочтения. — Готовили? И удар по ним нанесли превентивный? Во избежание, так сказать?

Согласимся еще раз: подготовку к мятежу тоже можно счесть за преступление, хоть и менее тяжкое.

А кто сказал, что подготовка действительно велась? Хокинс. Только он. Никаких других подтверждений нет. Но Хокинсу поверили, сразу и безоговорочно... Хотя нет, не все и не сразу. Один человек весьма-таки усомнился в рассказе Джима. Причем человек, более других понимающий в морских мятежах, — капитан Смоллетт. Он недоумевает после рассказа Хокинса:

«В первый раз я вижу команду, которая собирается бунтовать, а ведет себя послушно и примерно».

В недоумении капитана явственно сквозит недоверие к рассказу Джима... Но капитан со своими сомнениями в меньшинстве, на него давят со всех сторон, и убеждают-таки: примерное поведение команды — гнусное притворство, инспирированное супермегазлодеем Джоном Сильвером.

Вот и всё... Свершилось. Мятеж произошел. Лишь в умах собравшихся, но произошел. Мирных матросов на борту «Испаньолы» больше нет — вместо них отныне пираты, мятежники, злодеи, разбойники... Убивать их отныне — дело праведное и справедливое.

Сквозь призму этой убежденности сторонники сквайра смотрят на матросов, и видят лишь то, что хотят видеть.

Матросы ворчат от изнурительной работы под палящим солнцем? — сейчас набросятся и всех перережут, понятное дело. Матросы рвутся на берег после долгого плавания в открытом море? — ну всё, что-то вообще затеяли невообразимо гнусное и смертельно опасное.

Борцы с виртуальным мятежом напуганы. Они вооружаются, распихивают по карманам заряженные пистолеты, и все равно смертельно боятся безоружных матросов, никаких враждебных действий не предпринимающих... Они с облегчением вздыхают, когда две шлюпки с матросами отплывают к берегу. Но даже оставшихся на борту шестерых — все равно боятся.

А что делает Джим Хокинс, непосредственный виновник всей этой паники?

Он делает удивительную вещь. Он единственный не боится кровожадных мятежников. Он мужественно плюет на их зловещие планы. Он отважно садится в шлюпку к злодеям и плывет с ними на берег.

Вот это мужество! Вот это героизм! Запугал своих друзей до мокрых подштанников, а сам — орел и герой!

Но отдав должное отваге юного Хокинса, зададимся вопросом: а с чего его так на смерть-то героическую потянуло? Что за самопожертвование?

В своем мемуаре Хокинс пытается объяснить мотивы отплытия на берег. Но блеет нечто столь невразумительное, что сразу ясно: косит под дурачка...

«Я рассуждал так: мы не можем захватить корабль, раз Сильвер оставил на борту шестерых своих разбойников. С другой стороны, раз их осталось всего шестеро, значит, на корабле я сейчас не нужен. И я решил отправиться на берег».

Изумительное рассуждение! На борту осталось шестеро безоружных матросов — чем и как они могут помешать семерым вооруженным до зубов противникам? И почему Джим не нужен на борту, раз матросов осталось шестеро? А если бы их осталось пятеро? Или семеро? Стал бы нужен Хокинс на борту в таком случае? А если бы остался лишь попугай Сильвера? И самое главное — как из ненужности Хокинса на борту проистекает его уверенность в своей безопасности на берегу? Среди матерых головорезов? Среди злодеев, якобы готовых вот-вот взбунтоваться и начать резать всем глотки?

Несомненно в этой мутной истории одно: Хокинс сел в шлюпку и отправился с матросами на берег. Отправился добровольно и не спрашивая разрешения своих старших товарищей, даже не поставив их в известность. Этот факт надо как-то объяснить, и он объясняет — несет абсолютно нелогичную ахинею.

Самое простое и логичное объяснение Хокинс озвучить не может.

Озвучим мы: спускаясь в шлюпку, Джим ничуть не боялся пиратов и их назревающего мятежа. Потому что лучше чем кто-либо знал: бояться некого и нечего.

* * *

На всем протяжении своего мемуара Хокинс твердит нам, что Джон Сильвер — человек очень умный. Джим озвучивает эту мысль сам, он вкладывает ее в уста доктора, капитана, сквайра Трелони и матросов «Испаньолы». Да и Долговязый Джон заявляет подчиненным без ложной скромности: «Я ваш капитан, потому что я на целую морскую милю умнее вас всех».

А теперь зададимся вопросом: мог ли умный и дальновидный человек затевать мятеж при том раскладе сил, что сложился на борту «Испаньолы»?

На стороне Сильвера — шесть бывалых пиратов Флинта. Четверых мы знаем по именам: это Джордж Мерри, Израэль Хендс, Джоб Эндерсон и Том Морган. Еще двое остаются безымянными (одного из них, вероятно, зовут Джон, судя по обращению доктора), но их реплики в разговоре не позволяют усомниться: оба присутствовали в Саванне при смерти Флинта.

Их противников тоже семеро: Хокинс, сквайр, капитан, Трелони и трое слуг сквайра.

Семеро против семерых. Численность сторон равна, из чего отнюдь не следует, что равны их силы... Но об этом чуть позже, а пока разберемся с оставшимися членами экипажа «Испаньолы»

Их тринадцать человек. Про четверых мы знаем точно — никогда пиратством они не занимались, с Флинтом на «Морже» не плавали. Это Абрахам Грей, Дик Джонсон, а также Том и Алан, фамилии которых нам неведомы.

Мог ли Сильвер попробовать перетянуть их на свою сторону?

Мог. И даже попробовал. Без особого успеха — лишь Дик из этой четверки оказался на стороне Долговязого Джона. Но такой путь увеличения численности шайки чреват многими проблемами.

Во-первых, резко падает общая боеспособность, вояки из вновь завербованных никудышные. Хуже того, проверенные кадры под их влиянием быстро забывают о дисциплине.

Во-вторых, по пиратским понятиям эта публика никакого права на сокровища Флинта не имеет. Добыв золото, при дележке их можно вывести из игры, — но лишь в том случае, если новобранцы в меньшинстве.

Сильвер хорошо понимает вторую проблему. Когда начинаются военные действия, он шлет неофитов в самые опасные места, использует их как пушечное мясо. Результат известен: в живых в конце осталось шестеро, и из них только Дик Джонсон не плавал с Флинтом, и при дележе сокровищ его можно не брать в расчет.

Тринадцать минус четыре — остается еще девять человек, о прошлом которых: пиратствовали они на «Морже» или нет? — мы ничего не знаем.

Мистер Эрроу, скорее всего, пиратом никогда не был, хотя на борт «Испаньолы» его привел Сильвер. Эрроу — штурман, которого так не хватает Долговязому Джону. Слабовольный человек, к тому же алкоголик, спаиваемый Сильвером, — заставить его проложить нужный курс не проблема.

Нелепая гибель Эрроу уже должна была весьма поколебать Сильвера в намерении начать мятеж, если такое намерение существовало. Хотя мимо Американского континента проплыть трудно, даже без штурмана, — огромная преграда вытянулась с севера на юг поперек океана, можно плыть по компасу, не промахнешься.

(Хотя герой Жюля Верна, пятнадцатилетний капитан Дик Сэнд, умудрился-таки промахнуться при таком способе навигации, — и приплыл вместо Южной Америки к берегам Африки. Но там случай особый: юноша был слегка не в себе от дикого карьерного скачка — из юнг в капитаны, к тому же на судне занимался вредительством кок Негоро, негодяй и бандит, испортивший компас. Что ни говори, опасные и склонные к уголовщине люди эти судовые повара.)

Но попасть к какой-то неведомой точке континента — не решение задачи. Дальше-то что? Плыть вдоль берега, пока не натолкнешься на какой-то порт? А если он принадлежит враждебной державе? Даже если союзной — идет война, и подозрительную шхуну с одними лишь матросами на борту по меньшей мере досмотрели бы. И обнаружили бы полный трюм золота... Нет, без штурмана никак.

Плешивый ирландец О´Брайен тоже не из команды Флинта. Израэль Хендс называет его «старым товарищем», но вся фраза звучит с черной иронией, поскольку чуть раньше Хендс именовал убитого ирландца «крысой» и «плохим моряком». Хендс — старик, а О´Брайен — молодой человек, хоть и лысый, никак они старыми товарищами быть не могли. К тому же плешивый ирландец затеял с драку с Хендсом, завершившуюся поножовщиной. Пиратские кодексы и уставы поднимать руку на сотоварищей категорически запрещали. Вот цитата из пиратского документа тех времен:

«На спине того, кто поднимет руку на другого, пока этот устав действует, да будут высечены Скрижали Моисеевы».

Скрижали Моисеевы — тридцать девять ударов линьком по голой спине. Ветераны Флинта не позабыли давнюю науку: даже когда дело оборачивается совсем плохо, они грызутся, собачатся, но взаимным мордобоем заняться не пытаются. О´Брайен — занялся, из чего делаем вывод, что ирландец впервые выступает в роли пирата. К Сильверу он примкнул недавно, в силу обстоятельств.

Осталось еще семь человек. О них мы не знаем ничего. Ни их имен, ни прошлого.

Но предположим интереса ради, что все семеро — пираты Флинта. Скорее всего, все было ровно наоборот — поскольку пираты со стажем вели себя более активно и так или иначе засветились на страницах мемуара Хокинса. Но сделаем Сильверу поблажку, округлим его силы до максимально возможного числа.

Четырнадцать против семерых при пятерых колеблющихся (Эрроу, свалившегося за борт, не учитываем). Были у Долговязого Джона шансы на победу в открытом столкновении при таком соотношении сил?

Ни единого. Даже завербовав колеблющихся — ни единого.

Вербовка, кстати, дело чреватое. Из четверых вербуемых Сильвер сумел перетянуть на свою сторону лишь одного. Второй — Абрахам Грей — поддался на уговоры, но в последний момент раздумал. Еще двое пошли под нож, не пожелав стать пиратами. А если бы у этих двоих инстинкт самосохранения был развит чуть больше? Если бы они на словах согласились — и тут же настучали бы на Сильвера капитану?

Хокинс уверяет нас, что подслушал слова Израэля Хендса, обращенные к Сильверу: «Никто из остальных не соглашается». Почему никто из «остальных» не сдал заговорщиков? Не подтвердил слова Хокинса? Почему они тупо дожидались, когда начнется мятеж, и их, отказавшихся в нем участвовать, — зарежут?

Но даже завербовав матросов, неплохо бы их чем-то вооружить. А оружия у Сильвера нет. Без него начинать мятеж — самоубийство. Все, что есть у матросов — складные карманные ножи. Семеро дадут залп из мушкетов по взбунтовавшейся толпе, потом по паре раз выстрелят из пистолетов, — и добьют уцелевших тесаками. Всё, на том мятеж и закончится.

Единственный шанс на успех — неожиданное нападение. Перерезать ночью глотки, и дело в шляпе.

Но и этого шанса у Сильвера нет. Противники настороже, они устроили на корме настоящую крепость, перенесли туда все оружие, все боеприпасы, — так неужели эта крепость осталась без часовых? Несомненно, что караульная служба тоже налажена. Трое слуг сквайра никаких особых обязанностей на корабле не имеют, кроме как охранять жизнь своего хозяина. Ну еще завтрак-обед-ужин подать, платье почистить... Невелик труд для троих человек, вполне можно по очереди заступать в караулы.

Зачем отправился в море Сильвер? Разве не за сокровищами? За ними, разумеется. Есть ли возможность получить их, кроме как захватить с оружием в руках? Едва ли... Разве что сквайр отвалит от щедрот горсть золота — гуляй, дескать, матросня, трескай свой ром.

Несомненно, что мысль о мятеже Сильвер до отплытия вынашивал. Альтернатива — безучастно наблюдать, как сквайр заполучит золото — едва ли устраивала Долговязого Джона. Но два неожиданных для него события должны были заставить судового повара изменить свои планы.

Во-первых, оружие и порох — их демонстративно, на глазах у Сильвера, переносят на корму, в оборудованную там крепость. Переносят из помещения, непосредственно примыкающего к матросскому кубрику.

Во-вторых, неожиданное исчезновение штурмана Эрроу. Ведь как мог Сильвер использовать сокровища, удачно захватив их? Даже если не учитывать серебро в слитках и оружие, золото на сумму семьсот тысяч фунтов стерлингов весит несколько тонн. Вернувшись с острова, на берег в карманах не унести, в матросских сундучках — тоже. Соваться в какой-либо порт, в лапы таможенных чиновников, надеясь умаслить их взяткой, — чрезвычайно опасно. А ну как не умаслятся, решат загрести все?

Самый разумный выход — привести «Испаньолу» к какому-то удобному для выгрузки месту, безлюдному и находящемуся вне портов. У Сильвера такое местечко обязательно должно было иметься на примете.

Но как попасть туда без штурмана? Единственный способ — захватить капитана Смоллетта живым и заставить прокладывать курс под дулом пистолета.

Учитывая все, что мы знаем о капитане, — такой вариант мог и не сработать. Капитан мог предпочесть смерть сотрудничеству с пиратами. Или для вида согласиться и направить «Испаньолу» в сторону ближайшей базы королевского флота.

Вывод: у Джона Сильвера нет людей для вооруженного захвата золота. Нет оружия. Если каким-то чудом захват все же пройдет успешно, — нет возможности вывезти богатство. Победившие пираты могли только лишь поделить сокровища, снова зарыть свои доли на острове, теперь в виде нескольких кладов, и уплыть на «Испаньоле» наобум, вслепую, — в надежде добраться до обитаемых земель и вернуться с грамотным штурманом.

Любопытно, что капитан Смоллетт, организуя крепость на корме «Испаньолы», о заговоре не имеет понятия. И даже четких подозрений у него нет. Он заявляет прямо: «нельзя оправдать капитана, решившего выйти в море, если у него есть основания опасаться бунта».

Но Смоллетт человек опытный. Он знает: «искать сокровища — дело щекотливое». Колоссальное богатство может сбить с пути истинного кого угодно. Хоть самого честного матроса, в жизни не промышлявшего пиратством. Хоть лорда или епископа.

Ливси тоже не вчера родился. Он тоже знает, как люди склонны поддаваться искушениям... И вторит капитану: «Мы сильно рискуем. Но вы ошибаетесь, полагая, что мы не отдаем себе отчета в опасностях, которые нам предстоят». Опасности, отметим, лишь «предстоят», а не грозят в настоящий момент.

То есть оба уверены в экипаже — сейчас. Но понятия не имеют, что взбредет в голову матросам, когда в трюм лягут тонны золота... И страхуются от любого развития событий.

Хокинс слушает этот разговор и мотает на ус. И делает вывод: его старшие товарищи не удивятся, узнав о зреющем мятеже, — ведь слух о сокровищах просочился, бродит среди команды... Вывод правильный. Они не удивились.

А что же Джон Сильвер? Он тоже человек опытный. Он знает: одно дело травить Дику Джонсону и Абрахаму Грею байки о зарытых на далеком острове монетах и слитках, и совсем другое — дать им своими глазами увидеть груду золота.

Но ведь золотая лихорадка разит всех без разбора. Почему бы Сильверу не предположить, что противники — сквайр Трелони с компаньонами — тоже подцепят вирус?

Тем более что поводы для такого предположения есть. Долговязый Джон до отплытия много общался со сквайром, в ходе плавания — с Джимом. Вполне мог понять, что между пайщиками концессии имеются глубокие противоречия, способные после находки сокровищ обернуться самыми разными эксцессами... Тот же Трелони — болтливый и склонный к пьянству — мог выдать свое истинное отношение к Ливси и Хокинсу.

Главный союзник Сильвера — ожидаемая эпидемия золотой лихорадки. До того, как на сцене появится вполне реальное, осязаемое золото, поднимать мятеж смысла нет. Даже готовить его опасно — если хоть один честный матрос исполнит свой долг и доложит капитану о заговоре, тут же исчезнут последние мизерные шансы на успех задуманного.

Глава 12 (продолжение)

Вернемся еще раз к реакции капитана на известие о мятеже — он изумлен, он недоумевает. А позже, когда кладоискатели уже покинули «Испаньолу», Смоллетт печально констатирует: «Это первый корабль, который мне пришлось потерять», — и в интонации опять же чувствуется недоумение: да как же такое могло случиться?

Интересно... Вообще-то Смоллетт хорошо понимал, с каким щекотливым, даже опасным делом связался. И сам понимал, и нанимателей своих предупреждал, и меры необходимые принял — организовал крепость на корме, перебазировал туда все оружие и боеприпасы...

Почему же капитан изумляется? Почему не говорит с мрачной усмешкой Ливси и сквайру: «А вот я вас предупреждал...»? Коли уж знает, что слухи об огромных сокровищах бродят среди команды? Только ли примерное по видимости поведение матросов стало причиной удивления?

Рискнем предположить, что у капитана Смоллетта имелись достаточные основания считать, что нарыв еще не созрел. Что разговоры о сокровищах остаются разговорами, что матросы не точат ножи, готовясь пустить кровь начальству...

Проще говоря, капитан имел информатора среди команды. Стукача. Дятла. Осведомителя. Вполне логичный вариант — не только оборудовать на корабле крепость, но и внедрить шпиона в лагерь потенциальных заговорщиков. Любая крепость может оказаться беззащитной перед неожиданным нападением, если гарнизон ничего не знает о планах и намерениях врага...

Есть вероятность, что первоначально в роли капитанского шпиона подвизался штурман Эрроу. Возможно, он не просто так пил и панибратствовал с командой, а вел по заданию капитана двойную игру. И проиграл, отправившись за борт вовсе не по нелепой случайности, а после разоблачения заговорщиками... Спровадить за борт шпиона мог Израэль Хендс или Джоб Эндерсон, причем наверняка экспромтом, не посоветовавшись с Сильвером, — тот хорошо понимал, в отличие от туповатых сообщников, необходимость иметь на борту опытного штурмана, особенно в свете назревающих событий.

Доказывать это допущение мы не будем, коли уж никакого участия в передрягах, развернувшихся на острове, мистер Эрроу не принимал. Хотя такая версия хорошо объясняет, отчего опытный моряк, привычный и морю, и к выпивке, и к их сочетанию, умудрился спьяну свалиться за борт в хорошую погоду (Хокинс упоминает, что никаких штормов на пути к острову не случалось).

В любом случае капитан сумел быстро найти замену. Новым осведомителем стал Абрахам Грей.

Именно он, помощник судового плотника. Без такого допущения действия Грея в нескольких разнесенных во времени эпизодах предстают неубедительными...

Эпизод первый: кладоискатели готовятся покинуть «Испаньолу», Грей сидит среди других оставшихся на шхуне матросов «бледный и расстроенный». По официальной версии бледность и расстройство вызваны тем фактом, что мирный матрос никогда не имел дело с насилием, с убийствами, — и иметь не желает. Вследствие чего покидает пиратов и присоединяется к капитану при эвакуации.

Но тут же выясняется, что не такой уж матрос мирный... Товарищи не хотят отпускать Грея, причем действуют не убеждениями, — складными ножами. Однако матрос, якобы никогда не имевший дело с насилием и побледневший от одного лишь крика, донесшегося с берега, проявляет неожиданную прыть. Умудряется как-то расшвырять коллег (пятерых!) и прорваться к ялику, отделавшись ножевым порезом на щеке...

То есть человек только что «чуть не лишился чувств» от какого-то непонятного крика — и тут же бестрепетно идет грудью на пять ножей?!

Дальше еще интереснее. Эпизод второй: в бою за блокгауз Абрахам Грей стоит у бойницы, причем поставил его капитан на самую опасную сторону, северную. С той стороны ожидается атака, там держит оборону сквайр Трелони, лучший стрелок. А рядом — мирный «ботаник» Абрахам Грей, бледнеющий и норовящий грохнуться в обморок от непонятных криков...

Дальше хуже. Пираты прорываются к блокгаузу, осажденные бросаются на вылазку. И наш матросик, не знающий что такое насилие, оказывается один на один с Джобом Эндерсоном, с самым матерым пиратом. Эндерсон не просто уцелел во многих абордажах и холодным оружием должен владеть мастерски. Он еще отличается незаурядными физическими данными, исполинским ростом и громадной силой.

Казалось бы, финал поединка предрешен. Печальный для мирного Грея финал. Можно сказать, трагический...

Но что это? Короткая схватка — и верзила-пират зарублен непривычным к насилию матросом... Эндерсон, кстати, в атаку бежал, громко крича. Не иначе как рассчитывал до обморока напугать впечатлительного Абрахама. Не напугал и напоролся на удар катлассом.

Прорыв Грея из трюма еще можно объяснить какой-либо случайностью. Но столько случайностей подряд... Не бывает.

Признаем очевидное: к дракам и резне Грей вполне привычен. Биография до Острова Сокровищ у парня наверняка была бурная — пусть не на пиратском, но на приватирском судне наверняка плавал, в рукопашных схватках участвовал. И бледнеть и падать в обморок после крика не имел оснований.

Он и не падал... Но беспокойство перед эвакуацией с «Испаньолы» проявлял, хоть и по другой причине: не понимал, что происходит и что в складывающейся ситуации ему делать. Открыто присоединиться к капитану? Или до конца выполнять миссию лазутчика?

Но вот что любопытно: про попытку грохнуться в обморок Ливси нам сообщает со слов Смоллетта, сам доктор ее не видел. И опять же Смоллетт выдвигает объяснение: непривычен к разбою парень, сейчас перевербуем...

Все правильно. Тайный агент на то и тайный, что знает о нем один-единственный человек, его куратор. И капитан Смоллетт старательно скрывает двойную сущность Грея и от своих, и от чужих. Чуть позже капитан убеждает Сильвера: «Грей ничего мне не говорил, и я ни о чем его не спрашивал». Даже если не говорил и не спрашивал, отчего бы не сблефовать перед лицом врага: «Все ваши планы, голубчики, Грей нам выложил, от виселицы не отвертитесь...»

Но капитан старательно отмазывает Абрахама от обвинений в стукачестве. И, похоже, не лжет: Ливси нигде ни словом не упомянул о расспросах Грея капитаном. Но почему?! Если человек в самом деле достаточно случайно (Грей ведь мог оказаться в шлюпках, уплывших на берег) переметнулся — как же его не расспросить?! Рассказ Хокинса никаких конкретных планов врага не раскрыл, лишь общее намерение, — как же можно проигнорировать бесценный источник информации?!

Но капитан ни о чем Грея не выспрашивает. Он и без того регулярно получал информацию от Грея и верил ей. Очевидно, что капитанского доверия матрос не утратил и после рассказа Джима.

Капитан, надо полагать, сделал единственно возможный вывод: главари мятежа далеко не обо всем информировали рядовых матросов. А раз так, то лишний боец в открытой схватке полезнее, чем тайный лазутчик, не имеющий доступа к главным секретам... И капитан командует Грею, опять-таки не раскрывая всех карт и своим, и чужим: «Я покидаю корабль и приказываю тебе следовать за твоим капитаном». Абрахам Грей этих слов напряженно ждал, был готов к ним, в отличие от пятерых коллег. И вырвался из трюма, сполна использовав фактор неожиданности...

Как Смоллетт сумел завербовать своего матроса, установить трудно. Возможно, им уже доводилось плавать вместе, возможно, капитан использовал старое как мир сочетание кнута и пряника... Подробности вербовки не столь важны. Важно другое — о происходящих в матросском кубрике делах и звучавших там разговорах Смоллетт имел информацию из первых рук. И тем не менее ничего о готовящемся мятеже капитан не знал.

Но причина вовсе не в том, что Джон Сильвер был великим мастером конспирации.

* * *

С легкой руки писателя Сабатини и некоторых других авторов распространилось убеждение о выдающихся боевых качествах пиратов. Один морской волк из команды капитана Блада, дескать, стоит при абордаже пятерых испанских матросов, а в бою на берегу — десятерых испанских солдат.

Ошибочное убеждение. Непобедимыми в бою суперменами пираты не были, по крайней мере во времена Флинта и Билли Бонса. Возникали пиратские команды случайно: взбунтовались матросики по причине плохой пищи, тяжелой работы и сурового нрава капитана, — вот вам и пиратский экипаж. И пополнялись случайными людьми, пленными с захваченных кораблей.

Несколько лучше обстояло дело с воинскими умениями личного состава на каперских и приватирских судах, чьи капитаны вставали на путь пиратства (такое случалось нередко). Все-таки экипажи приватирских судов изначально формировались для абордажей, для боевых действий. Но и они не могли соперничать в уровне боевой подготовки с матросами и морскими пехотинцами, плававшими на военных кораблях.

Приведем один маленький пример, хорошо иллюстрирующий, что захватами торговых судов промышляли далеко не супермены.

В сентябре 1810 года российское судно «Евплус» с грузом пшеницы следовало в Норвегию (по другим источникам — с грузом муки). Но что бы ни лежало в трюмах, зерно или мука, — для войны мирный купец никоим образом не предназначался: на борту девять человек и ни единой пушки.

У мыса Нордкап английский капер захватил беззащитный «Евплус». Войны между двумя державами в те годы не было. Но Россия после Тильзитского мира присоединилась к объявленной Наполеоном континентальной морской блокаде, призванной удушить Англию экономическим путем. И английские каперы рассматривали наши суда как свою законную добычу.

Каперы высадили на «Евплус» призовую команду, тоже девять человек во главе с офицером. Те повели судно в Англию. На одиннадцатый день пути наши морячки взбунтовались, причем даже не все — шкипер, боцман и три матроса. Отобрали у захватчиков оружие, поучили по-русски уму-разуму, заперли в трюме... Развернули судно и доставили груз в Норвегию.

Мы вспоминали английские кортики с широкими и изогнутыми клинками, хранящиеся в Центральном военно-морском музее Питера — так вот, один из них некогда принадлежал офицеру, плененному на борту «Евплуса», и, судя по надписи, изготовлен в Плимуте в конце восемнадцатого века.

А пленивший англичанина русский шкипер стал первым в истории гражданским лицом, получившим Георгиевский крест, — награду, коей отмечали исключительно за военные подвиги. Страна должна знать своего героя: подвиг совершил Матвей Андреевич Герасимов, архангелогородский мещанин. Честь и слава!

Каперы, корсары, пираты, флибустьеры и прочие примкнувшие буканиры — никакие не супермены, люди как люди, кто-то лучше владел тесаком и мушкетом, кто-то хуже, но пуль зубами на лету никто не ловил и в одиночку с дюжиной врагов справиться не мог.

Вывод прост: тем, кто считает, что семеро (или даже четырнадцать) пиратов с ножами могли без труда одолеть семерых вооруженных до зубов кладоискателей за счет своих отменных боевых качеств, — самое время перестать так считать.

Не могли и не одолели бы.

Окажись вдруг на борту «Испаньолы» шкипер Герасимов с парой своих бравых ребят — авантюра пиратов вообще завершилась бы задолго до штурма блокгауза.

* * *

Скорее всего у Сильвера имелся запасной план действий, которым он не поделился ни с кем — ни с бывшими пиратами Флинта, ни с колеблющимися матросами. И уж тем более не стал откровенничать с кладоискателями (позже, перейдя на их сторону). Что знают двое, знает и свинья — неизвестно, слышал ли Долговязый Джон эту поговорку, но действовал вполне в ее духе.

Естественно, восстановить план Сильвера невозможно, коли уж никаких действий для его воплощения предпринято не было. Но тот факт, что Сильвер исполнял должность судового повара, позволяет сделать достаточно логичную догадку.

Джентльменам кок наверняка готовил не те же самые блюда, что команде, — едва ли сквайр и доктор закусывали испанское вино солониной или матросскими сухарями. Долго ли и трудно ли подсыпать в рагу или пудинг отраву? Или хотя бы сильное снотворное? Для судового повара — минутное дело. Запастись в Бристоле порцией крысиного яда или бутылкой с опийной настойкой тоже не проблема.

И все трудности задуманной операции исчезают. Не нужно оружие. Незачем убеждать колеблющихся во время плавания к острову, с риском, что вербуемые настучат капитану. Когда в трюме будут лежать груды сокровищ, а кладоискатели будут лежать мертвые или в беспамятстве, убедить сомневающихся матросов гораздо легче и безопаснее. И зарезать их, если не убеждения не подействуют, гораздо проще.

Разбалтывать раньше времени детали такого плана Сильверу не с руки. Равно как и любого другого реального плана действий (если наша догадка об отравлении не верна).

Так какого черта Хокинс убеждает нас, что Сильвер чуть ли не с самого отплытия откровенничал с Диком Джонсоном и другими новобранцами?

Сокровища, между прочим, были зарыты на острове как минимум за три с лишним года до плавания «Испаньолы». Мог ли Сильвер иметь стопроцентную уверенность, что золото до сих пор лежит там, где его спрятал Флинт? Не мог. А людскую алчность, как спящую собаку, лучше не будить без нужды. Новообращенные пираты, размечтавшиеся о золоте и обозленные отсутствием клада, могли обратить свой гнев на главаря, — и опять-таки рассказать все капитану.

* * *

А теперь вернемся назад, к знаменитой бочке с яблоками. В ней лежит не только последнее яблоко, прельстившее Джима Хокинса. Там лежит ключ к пониманию того, как и отчего завертелась кровавая карусель на «Испаньоле» и на острове.

Ведь не будь этой бочки, Джим Хокинс не смог бы подслушать разговор, открывший ему тайну пиратского заговора, и не поделился бы своим знанием со старшими товарищами, и те бы не начали расстреливать мятежников, еще не начавших мятеж, а вместо того мирно бы отправились на берег, искать сокровище, а затем...

Впрочем, достаточно сослагательного наклонения. Случилось то, что случилось. Но поскольку эпизод с бочкой яблок играет роль спускового крючка в случившемся, разберем его с особой тщательностью.

Итак, Джиму захотелось погрызть яблочко, вполне законное желание молодого растущего организма. И что растущий организм делает? Заглядывает в бочку. А там...

«Оказалось, что в бочке всего одно яблоко. Чтобы достать его, мне пришлось влезть в бочку. Сидя там в темноте, убаюканный плеском воды и мерным покачиванием судна, я чуть было не заснул. Вдруг кто-то грузно опустился рядом с бочкой на палубу. Бочка чуть-чуть качнулась: он оперся о нее спиной».

Что-то молодой организм крайне неубедительно излагает нам ключевой момент всего плавания «Испаньолы». Почему он залез в бочку, вопросов не возникает. За яблоком. Но какого черта Хокинс там сидит, заполучив желанный фрукт?! Сидит себе и сидит... И даже заснуть прилаживается. Ему спать негде? Совсем? Койко-место не выделили? Так все плавание и ночует, — то в бочке, то в ящике?

Кто-нибудь пробовал заснуть в бочке? Хотя бы задремать? По легенде, в бочке обитал философ Диоген, в ней и спал. Но та бочка хотя бы лежала на земле, горизонтально... А дремать в стоящей вертикально ну совсем неудобно.

Однако Хокинс дремлет. Лишь в своем рассказе дремлет, разумеется. Иначе история никак у него не срастется. Ясно ведь, что перед важным и секретным разговором пираты непременно оглядятся по сторонам — не услышит ли их кто? И если увидят Хокинса, залезающего в бочку или вылезающего из нее с яблоком, — разговор отложат, дождутся, пока юнга уйдет.

Пока нельзя сказать, что мы поймали Хокинса на прямой лжи. Но странности в его рассказе о бочке уже появились. Учитывая исключительную важность эпизода — недопустимые странности.

* * *

Никто случайно не задумывался, как вообще эта злосчастная бочка оказалась на палубе «Испаньолы»?

Теоретически ее путь представить не сложно: бочка вместе с содержимым была закуплена на Бристольском рынке, доставлена в порт и погружена совместно с другими припасами на борт шхуны. Затем по приказу щедрого сквайра ее выставили на палубу — угощайтесь, дескать, все желающие.

В теории все гладко. А на практике...

На практике «Испаньола» отправилась в плавание в начале марта. Продовольствие на нее грузили наверняка в последнюю очередь, перед отплытием, чтобы продукты подольше оставались свежими.

И где же сквайр прикупил в начале марта свежих яблок? Даже в середине марта, если считать по григорианскому календарю (Англия в 1746 году жила еще по старому юлианскому, в отличие от католических стран). Прошлогодний урожай давно съеден, новый не поспел, самый не яблочный сезон.

В наше время достать яблоки в марте не проблема, напичканные консервантами плоды хоть год пролежат, не сгниют. Но без консервантов до марта не дотянут, не говоря уж о том, чтобы остаться свежими до конца плавания к острову.

Возможно, в Англию завозили яблоки и зимой, и весной из более теплых мест. Так ведь стоили они наверняка не дешево, и попадали на стол лордов и баронетов, никак не простых матросов.

На Бристольском рынке в марте куда проще было прикупить бочку моченых яблок. Или засахаренных. Но Хокинс вроде не в сиропе сидел? Или в сиропе?

Есть еще один вариант — «Испаньола» незадолго до того заглянула в какой-то тропический порт. Туда, где вечное лето. Нигде в мемуаре Хокинса ни слова о заходе в порты на пути к острову не сказано. Но с другой стороны, не сказано и обратного.

Одна беда — яблоки в тропиках не культивируют. Там все больше бананы да ананасы. Вот если бы Хокинс задремал в бочке с бананами... Нет, все равно не сходится. Ни бананы, ни яблоки, все же как-то выросшие в тропиках и недавно закупленные, не годятся. Не успела бы бочка опустеть так, чтобы на дне остался последний фрукт.

И вообще, что эта бочка делает посреди палубы? Почему не стоит в камбузе у Сильвера или в ином помещении? На палубе бочку надо как-то укрепить, по-морскому говоря, — принайтовать. Иначе начнет при качке кататься от борта до борта. Да и яблоки по палубе раскатятся. Крепят груз к палубе несколькими растяжками из тросов, натянутых в разные стороны. Причем такой способ применяют в самом крайнем случае, если в трюм груз уже никак не запихать. Потому как тросы, натянутые под ногами снующих по палубе матросов, — дело весьма травмоопасное. Ногу при каком-нибудь аврале сломать недолго. Но «Испаньола» — не торговое судно с набитыми под завязку трюмами. Весь груз у нее — оружие да припасы. Короче говоря, абсолютно незачем найтовать яблочную бочку на палубе.

Так она и не принайтована! Она там просто так стоит, никак не закрепленная! Сел рядом Сильвер, оперся о бочку спиной, — она покачнулась. И что в таком случае произойдет с той бочкой даже не в шторм, но при более-менее сильной качке?

Ладно, хватит мучить безвинную бочкотару... Уже и так ясно, что в этом эпизоде концы с концами у Хокинса не сходятся, и весьма сильно.

Но на самом деле главные сомнения в истории с якобы подслушанным разговором порождает не бочка, — поведение Хокинса в день прибытия к острову. Его поездка на шлюпке, наполненной якобы кровожадными заговорщиками. Столь безалаберно отправиться с ними на берег Джим мог в единственном случае: он прекрасно знал, что заговора нет и в помине. Что он сам его сочинил.

Но зачем Хокинсу устраивать столь масштабную провокацию?

Он разве не понимал, что дело может закончиться большой кровью? Что он сам может пострадать в грядущих событиях?

Понимал. Но выбрал меньшее из двух зол.

* * *

Но позвольте, воскликнет внимательный читатель нашего объективного исследования, ведь Джим Хокинс подслушал, сидя в бочке, пиратскую биографию Джона Сильвера! А эта биография подтверждается другими, независимыми источниками!

Да, биография Сильвера правдива. Более того, мы сделали, отталкиваясь от этой биографии, ряд важных выводов. Например, она помогла нам точно датировать происходящие события.

Всё так. Но надо четко понимать: история о подслушанном разговоре, изложенная задним числом в мемуаре Хокинса, и та же история, рассказанная им в каюте сквайру, капитану и доктору, — это две совершенно разные истории.

Читателям мемуара Хокинс мог что угодно заливать про мифическую бочку из-под яблок — они, читатели, на палубе «Испаньолы» не бывали и на лжи не поймают. Но капитан-то Смоллетт хорошо знает, что у него на палубе есть, а чего нет! (Даже если предположить, что сквайр и доктор погрязли в пьянстве и полностью утеряли связь с действительностью.) С капитаном рассказ о яблочной бочке не прокатит.

Значит, по меньшей мере антуражем эти две истории отличались, и сильно. Отличались и содержанием подслушанного разговора. В первом варианте, изложенном в каюте, Хокинс пиратскую биографию Сильвера не пересказывает. Он ее еще не знает. Джим узнал ее лишь позже — и вставил в свой мемуар для пущего правдоподобия.

Где и как узнал? Во время обратного плавания «Испаньолы», разумеется. Сильвер перешел на сторону победителей, условно ими амнистирован за все прежние грехи, скрывать прошлое у него теперь причин нет. Человек он говорливый, любит поболтать. Но никто с ним на борту теперь не общается, все относятся с нему с демонстративным презрением. Все за исключением Джима и Бена Ганна. Хокинс сам подтверждает:

«Но обращались все с ним, как с собакой. Только я и Бен Ганн относились к нему несколько лучше. Бен Ганн все еще несколько побаивался прежнего своего квартирмейстера, а я был ему благодарен за свое спасение от смерти...».

Вот тогда-то, на обратном пути, Джим и узнал подробности биографии пиратского ветерана. Рассказ Сильвера о былых делах процитирован дословно — но обращен он был к Джиму, а не к Дику Джонсону. И прозвучал значительно позже.

Глава 12 (окончание)

Историю о заговоре Хокинс сочинил не на пустом месте. Он больше других кладоискателей общался с экипажем и наверняка мог услышать какие-то обрывки важных разговоров.

Еще плотнее он общался с Джоном Сильвером. А ведь Билли Бонс предупреждал Хокинса об одноногом пирате... И Джим, едва лишь прочитав в письме сквайра об одноногом моряке, сразу заподозрил: не тот ли самый? После личной встречи с Сильвером подозрения рассеялись: нет, не похож опрятный и вежливый хозяин таверны на морского разбойника, совпадение.

Однако Хокинс в ходе долгих бесед с Сильвером мог бы и задуматься: отчего судовой повар так осведомлен о пиратских делах? Отчего даже попугай его назван Флинтом? Как вообще Сильвер стал владельцем этой птицы? Ведь кок задолго до эпизода с яблочной бочкой сообщает Джиму, что попугай «плавал с Инглендом, с прославленным капитаном Инглендом, пиратом».

В эпизоде с подслушанным разговором вымысел густо замешан на правде, потому-то капитан, сквайр и Ливси сразу поверили Хокинсу.

Но разговор пиратов Хокинс не подслушивал. Он подслушал совсем иной разговор... Разговор, выявивший опасность, грозившую лично Хокинсу.

Эта опасность вынудила Джима к масштабной лжи. И именно от этой опасности он спасался среди матросов в шлюпке, плывущей к острову...

Попробуем восстановить события, понять, что же так напугало юного Хокинса.

Реконструкция № 4. Подслушанный разговор

Как я уже упоминал, по настоянию капитана Смоллетта всю корму «Испаньолы» переоборудовали — начав работы накануне отплытия шхуны, а завершив их уже в открытом море. Большая каюта, где разместились доктор и сквайр Трелони, осталась нетронутой, и она же служила нам кают-компанией. Заднюю же часть среднего трюма отгородили и разделили дощатой переборкой пополам. В правом помещении теперь была каюта капитана Смоллетта, а левую в свою очередь разделили на четыре каюты, более заслуживающие названия клетушек или конурок — в них едва помещалась подвесная койка; две из них отдали Редруту и мне, в двух других разместились Джойс и Хантер.

Теснота обиталища не помешала моей радости — все-таки я жил теперь в своей отдельной каюте, а не в матросском кубрике, как предполагалось изначально; ключ от каюты я, подражая бывалым морякам, повесил на просмоленном шнурке на шею и носил не снимая.

К сожалению, работа по переоборудованию была выполнена небрежно — возможно оттого, что судовой плотник и помогавшие ему матросы более привыкли чинить рангоут и латать обшивку. В наскоро возведенных перегородках остались щели изрядных размеров, при сильном ветре порождавшие сквозняки.

Однако это неудобство, как вы увидите, сослужило мне огромную службу. Только благодаря ему я был вовремя предупрежден об опасности и не погиб от руки человека, которого я хоть никогда и не считал за друга, но все же в самую последнюю очередь заподозрил бы в преступных намерениях.

Вот как это произошло.

В тот вечер исполнение обычных моих обязанностей юнги отняло сил и времени больше обычного, — капитан Смоллетт пообещал, что на судне не будет любимчиков, и сдержал обещание. К тому же подошел мой черед помогать судовому повару, и я с грустью понимал, что на сон останется совсем мало времени, если, конечно, я не задремлю, надраивая медный котел или просеивая крупу для завтрашнего обеда.

Но Сильвер, видя как я утомлен, отпустил меня с камбуза, сказав, что сам справится; наш славный кок всегда испытывал ко мне немалую слабость.

Я был уверен, что засну, едва оказавшись на койке, но на деле все получилось по-другому: согласно вычислениям, нам оставалось плыть менее суток, и меня будоражила и не позволяла заснуть мысль о том, что либо сегодня ночью, либо самое позднее завтра перед полуднем мы увидим Остров Сокровищ.

Но мало-помалу усталость брала свое, веки мои сомкнулись, однако спустя недолгое время я понял, что все-таки не могу уснуть, на сей раз по иной причине. Мой сосед Редрут с кем-то разговаривал за тонкой перегородкой, ни слова разобрать я не мог, да и не прислушивался, но в тот момент казалось, что именно этот негромкий звук двух голосов не дает мне уснуть — так же, как порой не дает уснуть надоедливое жужжание мухи, тоже негромкое. Звук доносился откуда-то снизу, и я знал, в чем причина — там имелась большая щель, вызванная кривизной одной из досок переборки.

Раздосадованный, я поднялся с койки, взял первую подвернувшуюся под руку тряпку (кажется, это был шейный платок, дожидавшийся стирки) и опустился на колени, чтобы заткнуть щель.

И в этот момент звучавший за стенкой голос послышался так ясно и чисто, словно я незримым слушателем находился в соседней каюте. Говорил сквайр Трелони и первая же сказанная им фраза заставила меня замереть в неудобной позе — стоя на четвереньках под койкой и с наклоненной головой, находящейся в полуфуте от пола. А после ответа собеседника сквайра я понял, что жизнь моя под страшной угрозой и лишь счастливое стечение обстоятельств дает шанс избежать смерти; шанс, использовать который будет не так просто.

— ...должно выглядеть естественно, — говорил сквайр (первые слова его фразы я пропустил). — Ливси паршивый доктор, но след от пули или ножа даже он разглядеть сумеет.

— Не извольте беспокоиться, сэр, — отвечал Редрут угрюмым и мрачным голосом, то есть таким, как обычно. — У меня давно руки чешутся добраться до этого щенка, и все будет исполнено лучшим образом. Будь моя воля, я бы разобрался с ним еще в усадьбе, когда этот нищеброд спал на ваших перинах, пил ваше вино, ел ваши разносолы и пытался командовать слугами, воображая себя джентльменом. Как же я ненавижу это отродье потаскушки Дженни Милз, окрутившей простака Хокинса!

— Я слышал, ты и сам в былые времена имел на нее виды... — невинным тоном произнес Трелони.

В ответ Редрут издал странный звук — нечто среднее между рычанием пса и лошадиным фырканьем. Чувствовалось, что старика переполняют эмоции, и лишь почтение к хозяину не позволяет им излиться наружу в виде мерзкой ругани.

Я стоял на четвереньках не жив и не мертв. Несколько слов Редрута полностью объяснили непонятное поведение старого егеря, заставлявшее меня долгие часы бесплодно ломать голову в поисках причины его ненависти ко мне... Вот почему он норовил оскорбить меня по любому поводу, и даже когда повода не находилось, держался со мной как полицейский с Боу-стрит с преступником... Вот почему распускал при малейшей оказии руки... Вот почему во время нашего с ним визита в «Бенбоу» не произнес ни единого слова, обращенного к моей бедной матери, и даже не взглянул на нее, демонстративно отводя взгляд в сторону...

Ясное понимание того, как дела былых дней породили ненависть старика ко мне, на миг затмили мысли о дне сегодняшнем, о той судьбе, что готовили мне два злодея, до сей поры почитаемых мною за порядочных, хоть и не самых приятных в общении людей.

Но они не позволили мне забыться, заговорив снова.

— Ладно, не будем ворошить минувшее, — сказал сквайр. — Но ради всего святого, Том, не откладывай то, что я тебе поручил.

— Все будет исполнено, сэр, — произнес Редрут хорошо знакомым мне тоном и я зримо представил, как кривится его рот и хмурятся седые брови. — Возможно, щенок получит свое уже сегодня ночью. Я недавно видел, как он шел на камбуз помогать Сильверу, уже пошатываясь от усталости. Кто удивится, если обессилевший юнга задремлет у фальшборта и свалится вниз?

— Ну если так... Тогда тебе надо подкрепить силы, старый товарищ.

Последовала небольшая пауза, я услышал, как скрипнула крышка сундука.

— Достань и мне чарку, — приказал сквайр. — Выпью за твое здоровье и за успех нашего дела.

До моего слуха донеслось негромкое побулькивание. Я знал, что объемистые карманы камзола сквайра Трелони всегда скрывают две плоские фляги, вместимостью не менее пинты каждая; сейчас содержимое одной из них пили за успех дела, результатом которого должна была стать моя смерть.

Как я ненавидел этих людей! Сильнее, чем Пью, Черного Пса и других злодеев, уничтоживших мой родной дом... Сквайр Трелони внушал мне особое отвращение своей жестокостью и двуличностью. Как замечательно он прикинулся, что считает мой трюк с координатами острова ловкой, но по сути безобидной проделкой... А сам ничего не забыл и не простил.

Они осушили свои чарки и сквайр сказал:

— Если не получится сегодня, я постараюсь обеспечить тебе удобный случай сразу по прибытии на остров. Судя по карте, там много высоких скал. Не сомневаюсь, что Хокинс решит по ним полазать, у этого юноши прямо-таки страсть лезть туда, куда не следует. Ты понимаешь, Том?

— Понимаю, сэр... Тогда можно будет пустить в ход нож, никто не будет искать его след на теле, измочаленном о камни.

Негодяй Редрут говорил спокойно и рассудительно, словно размышлял, как ему удобнее зарезать овцу или свинью.

— Лучше не рисковать, — возразил сквайр. — У Ливси острый глаз, хоть он и полный профан в медицине.

— Когда же, сэр, вы отдадите мне приказ насчет этого тонконогого стрекулиста? Я хочу своими руками сорвать с его головы парик и запихать ему в глотку до самого желудка! Нет сил видеть, как он изображает из себя ровню вам и прикидывается джентльменом!

— Всему свой срок, Том.

— Надеюсь, когда срок придет, вы не забудете про старого Редрута?

— Когда придет черед Ливси — он твой. Однако мне пора... Не пропусти возвращение Хокинса.

— Старый Редрут умеет ждать лису у норы по многу часов, и глупому лисенку обхитрить его не по уму.

— Если он пойдет палубой, а не переходом, не рискуй, могут увидеть вахтенные.

— Все будет сделано аккуратно и чисто, сэр.

— Я очень надеюсь на тебя, Том.

Дверь скрипнула дважды, отворившись и снова закрывшись. Убийца остался один, отделенный от меня двумя футами расстояния и тонкой перегородкой.

Медленно, осторожно я вылез из-под койки, стараясь ни единым звуком не выдать своего присутствия в каюте. Столь же осторожно присел на койку и задумался...

Что делать? Как спастись от гибели, спланированной с такой хладнокровной расчетливостью?

Открыто обратиться к доктору и капитану? Но если мое слово будет против слова сквайра — кому они поверят? Скорее всего не мне... В таком случае острова я не увижу и весь обратный путь проведу в трюме, закованный в кандалы. Или не весь — если Редрут решит, что никого не удивит смерть арестанта, решившего свести счеты с жизнью тем или иным способом.

Поговорить один на один с доктором, рассказать, что именно Ливси избран следующей жертвой? Такой разговор сулил больше надежд на то, что меня выслушают до конца и мне поверят. Но как улучить момент для беседы наедине? Сквайр и доктор живут в одной каюте и почти не расстаются, а до острова меньше дня пути. К тому же остается возможность, что доктор сочтет мои слова клеветой и выдумкой — и тогда всё опять-таки закончится трюмом и кандалами. Я бы и сам, наверное, не поверил, если бы кто-то другой рассказал мне такие дикие вещи о сквайре.

С капитаном поговорить без свидетелей проще, после исчезновения мистера Эрроу он в одиночестве занимает свою каюту. Но... но жалованье капитану Смоллетту выплачивает сквайр Трелони — и этим все сказано. Про Джойса и Хантера говорить не приходится, даже если они не посвящены в зловещие планы своего хозяина, то ни словом, ни делом против него не выступят.

Последняя возможность — искать защиты у команды. Самовольно переселиться в кубрик, постоянно держаться рядом с матросами... Возможно, рассказать все Сильверу... Если кое-какие мои подозрения верны, то...

Тут мысли мои свернули на иной путь. Кажется, я понял, как можно заставить сквайра если не изменить, то хотя бы отложить преступные замыслы, направленные на меня и на доктора Ливси.

Моим обвинениям, выдвинутым против сквайра, никто не поверит, ни капитан, ни доктор? Хорошо. Я расскажу им такое, во что они поверят обязательно. И капитан, и доктор. И даже сквайр Трелони. А Редрут узнает, что маленький глупый лисенок умеет больно кусаться!

Едва в мыслях моих обозначилась узенькая и запутанная тропинка, ведущая к спасению, с палубы послышался громкий крик вахтенного:

— Земля-а-а!!!

Комментарий к реконструкции № 4

Внимательные читатели наверняка заметили, что в нашей реконструкции корма «Испаньолы» перепланирована несколько по-иному, чем описывает в своем мемуаре Хокинс.

Джим утверждает: «Мистер Эрроу и капитан устроились на палубе, в сходном тамбуре, который был так расширен с обеих сторон, что мог сойти за кормовую рубку. Он, конечно, был тесноват, но все же в нем поместилось два гамака».

Поверить в такое невозможно. Юнга Хокинс живет в отдельной каюте, а капитан судна ютится в тамбуре, то есть в проходном помещении, через которое шляются все, кому не лень? Да еще делит этот закуток с другим человеком? Первый после Бога — в тамбуре?!

Не бывает. Характер капитана Смоллетта обрисован неплохо и чувство собственного достоинства этому джентльмену очень даже присуще. Если бы Смоллетту стали навязывать такое унизительное обиталище — взял бы расчет и покинул «Испаньолу». Ищите, дескать, другого капитана, согласного ночевать хоть в бочке из-под яблок.

Но как бы ни была заново разделена на каюты кормовая часть «Испаньолы», суть нашей реконструкции это не меняет: переборки временные, состряпаны на скорую руку, и при определенных условиях вполне можно подслушать разговор, происходящий в соседнем помещении. Такой вариант выглядит более логичным, чем мифическая бочка с мифическими яблоками.

И Хокинс в самом деле с трудом засыпал, даже находясь в состоянии крайнего утомления. Его, например, раздражал чужой храп. Он и сам признается: «Я терпеть не могу храпа; меня мучат люди, которые храпят во сне». Оказавшись в блокгаузе после тяжелого, наполненного событиями дня, он ложится, но засыпает далеко не сразу: «Я смертельно устал. Долго ворочался я, перед тем как заснуть, но потом спал как убитый».

Что же касается содержания подслушанного разговора, то мало чем подтвержденная догадка всего одна и касается давних отношений, существовавших между матерью Хокинса и Томом Редрутом. На самом деле у старого Редрута могли быть и другие причины для неприязни к Джиму, переходящей в самую натуральную ненависть. Может, егерь подслушал у дверей, как ловко Хокинс обдурил Трелони с координатами острова, — и возненавидел Джима именно вследствие этого.

Но все-таки кажется, что его ненависть замешана на каких-то личных мотивах, не только на преданности сквайру. Не случайно же во время прощального визита в «Бенбоу» Редрут попросту выпадает из повествования — он там, он сопровождает Джима, но ни слова не произносит и вообще никак себя не проявляет.

Остальное в нашей реконструкции полностью подтверждается событиями, последовавшими после восстановленного разговора, — при ином раскладе попросту необъяснимыми. Некоторые из этих событий мы уже разобрали, другие, дабы не забегать вперед, пока оставили вне рассмотрения. Но когда до них дойдет черед, мы еще не раз отметим те или иные факты, подтверждающие реконструкцию подслушанного разговора...

Сейчас рассмотрим лишь один любопытный момент: когда Хокинс запугивает своих старших товарищей, соловьем заливаясь о страшном пиратском заговоре, активнее всего он пугает именно сквайра Трелони. Отдайте мне сквайра, якобы требовал Сильвер, я своими руками отчикаю его баранью голову!

Воля ваша, но судовой повар тут явно выпадает из образа. Он, конечно, не белый и не пушистый. Но кровожадность никогда на словах не проявляет, наоборот, всегда демонстративно добродушен. И почему голова именно сквайра так заинтересовала Долговязого Джона в видах собственноручной расправы? Со сквайром он всегда был в теплых отношениях. Ладно бы потребовал голову капитана — тот Сильверу не потакал и даже сурово одергивал: иди, мол, на камбуз, там твое место. Готовь ужин команде и не суй нос в начальственные дела.

Адресованный сквайру намек Хокинса понятен: дорогой Трелони, на кону стоит твоя баранья голова. Каждый верный человек на счету и совсем не время что-то замышлять против своих. Джим, вполне возможно, и Редрута бы целенаправленно припугнул, но тот при разговоре не присутствовал...

А теперь вернемся на остров, где вот-вот начнутся самые загадочные и самые кровавые события эпопеи поисков сокровищ Флинта.

Но прежде чем начнут стрелять мушкеты и загрохочет пушка, необходимо прояснить один насущный вопрос.