Остракон, или Контора господина Адамова

Пролог

«Доктор Мортимер как-то странно посмотрел

на нас и ответил почти шепотом: «Мистер Холмс,

это были отпечатки лап огромной собаки!»»

Артур Конан Дойл

США, Нью-Йорк, июль 1982 г.

Государственный корабль кренился. Нет, он не черпал бортом; он тяжело расплескивал волны и оставался грозой морей. Капитану на мостике, офицерам, пассажирам и трюмной команде крен заметен не был — хватало других проблем. Только вахтенный чаще обычного поглядывал на компас и выкручивал рулевое колесо, удерживая курс. Это его работа, верно? Но неустойчивый корабль опрокидывается даже при небольшом волнении. Шквальный порыв ветра и... всё. Моряки это знают.

Сотрудники КГБ — тоже.

«Империя похожа на трирему в канале, для триремы слишком узком»[1]. Поэт-тунеядец ерничал, но Адамову родная страна и впрямь казалась кораблем: многопалубным галеоном колониальных времен. Чудовищно неуклюжим судном. Помпезность вымпелов, седая громада парусов и блеск начищенной меди — до первого неловкого поворота штурвала. Слишком много пушек, под их весом корабль осел по нижний ряд орудийных портов. А на горизонте маячат перистые облака, предвестники грядущего урагана.

«Две беды: обессилевший лидер во главе страны и неподъемный военный паритет. Не решив этих проблем мы рано или поздно перевернемся», — для Александра Адамова такая мысль не была откровением. Но что может сделать капитан особого управления Комитета Госбезопасности? Выполнять свою работу. Искать «специфических людей».

Он нашел коротышку Лихтфингера.

А тот — обещал открыть путь в иной остракон...

* * *

Волоски на руках встали дыбом.

Гул пронизывал землю, накатывал прибоем, дрожью проникал под кожу. Вибрирующий звук заставлял ныть зубы, оседал немотой в суставах. На языке — привкус металла. Самый воздух дрожал басовой струной. И, перекрывая низкое гудение, мерно хлопала крыльями гигантская птица: «Вжух...» — «Вжух...» — «Вжух...».

Адамов открыл глаза.

Ряды гигантских ветряков тянулись в обе стороны; огромные лопасти плыли в свежем бризе над головой, перемешивая закатный воздух, и багровые отблески скользили по стали. Едва слышный плеск волн вторил басовитому гулу.

Александр вновь зажмурился, потряс головой. Не помогло. Пропал Нью-Йорк — великий город, как будто не существовал на свете. Вместо огней рекламы, суеты машин, грохота мусоровозов, вместо зданий, закрывающих небо — ровные ряды металлических конструкций. Побережье, от горизонта до горизонта покрытое ветряками. «Вжух... Вжух...» — мерно, безнадежно, однообразно.

— Zere? — Лихтфингер ликовал. — You see? You see? You believe me not, hah![2].

«Проход в другой мир существует? В самом деле? Офицеру не следует...» Но Александр Устинович Адамов уже ощущал тяжесть генеральских звезд на плечах. «Не сглазь, братец! Это банальный гипноз. Или галлюцинация».

Доказательства. Ему нужны вещественные доказательства.

Адамов сорвал жесткий стебель травы, шагнул в сторону. Огляделся в поисках рукотворных предметов — хоть осколок какой-нибудь найти или гайку.

— Stay standing, Dummkopf[3]! — заорал Лихтфингер. — Ze door is with you connected![4]

* * *

СССР, Подмосковье, май-август 1991 г.

«Из-за отсутствия возможности повторного выхода в так называемый «осколок нашего мира» или «остракон», мы не в состоянии подтвердить или опровергнуть сведения о наличии развитой технологии продления жизни и восстановления жизненных функций после констатации смерти».

Александр отложил ручку и потер виски. На даче, охраняемой не хуже Кремля, даже воздух пропах бумажной пылью. Допросы, беседы, объяснительные, просьбы вспомнить все в мельчайших подробностях, отчеты и опять допросы. Годы в комфортабельной тюрьме.

Труднее всего было не сдаться и самому верить, что путешествие — было. Хотя, конечно, история вышла невероятная. «Ох-ох-ох... Хорош бухтины рассказывать», — сказал бы адамовский дед.

Сны Адамова: запах чужой травы и гул ветряков. И — звук удара, когда железо вмялось в плоть. Удивленное выражение на лице несостоявшегося агента Лихтфингера. Небоскребы взметнулись к облакам, буйство неона погасило закат, тротуар оказался в двух шагах слева. Бешеное нью-йоркское такси, отчаянно гудя, летело прямо на Александра, возникшего на мостовой из ниоткуда. Он отпрыгнул назад и вбок, чтобы не попасть под колеса.

А коротышка не успел.

Не шагни Адамов в сторону за доказательствами, «завязанная на него» дверь открылась бы в бар, а не посреди дороги. И получил бы он в тридцать пять — генеральские погоны, а так... Восемь лет разбирательств. Восемь лет! Срок, за который не единожды сменилось первое лицо у власти, политика партии, да и сама партия канула в прошлое.

Пусть насчет воскрешения Лихтфингер соврал, чтобы заинтересовать Адамова. Но продление жизни! Андропов, — в этом Александр был уверен, — не допустил бы распада СССР!

Но даже если и в этом агент врал...

«Можно выдвинуть ряд предложений по использованию пространства «осколка» — «остракона», в частности для обеспечения скрытной доставки средств возмездия на территорию вероятного противника».

Адамов организовал похищение из морга и отправку трупа в Москву. Медики пожимали плечами: да, отличия есть. Отменно здоровый, исключительно физически развитый гуманоид: более плотные кости, тридцать шесть зубов, Возможно, несколько иной метаболизм. Дайте живого — скажем точнее. Инопланетянин?

«Мы, цверги», — говорил Лихтфингер.

«Из вышеописанного становится очевидно, что осуществление старта ракет в «ином остраконе» и использование этого пространства вплоть до момента выхода на цель, позволит осуществить превентивный удар, о факте которого вероятный противник узнает только...»

Восемь лет и несколько эпох.

— Если исходить из вашей теории, мы можем игнорировать американскую программу СОИ? То есть противоракетной обороны.

— Да, — твердо ответил Адамов. — И перераспределить средства с учетом этого.

Ему дали подполковника, перескочив через звание. Он получил в распоряжение группу и почти неограниченное финансирование. Начал поиски, должны быть еще цверги, черт возьми! Но в душном августе 91-го... «Finita la comedia!», — вероятно сказал его куратор, пуская пулю себе в лоб.

Александр Устинович не успел спасти Союз.

——————

[1] Иосиф Бродский, «Письма римскому другу».

[2] «Ну что? Видишь? Видишь? Ты не верить, а!» (англ. с акцентом)

[3] Болван (нем.).

[4] «Стой на место, Dummkopf! Дверь на тебя привязать!» (англ. с акцентом)

Глава 1

Россия, Москва, июль — август 2011 г.

Все приметы сулили неприятности.

Ершов не заметил, где наступил в мокрое. Наверняка возле машины, пока боролся с тугим замком. И только усевшись на раскаленное сиденье, сообразил, чем завоняло — собачьей лужей. Гадость какая! Собак во всех проявлениях Клавдий недолюбливал и побаивался — было от чего. Однозначно дрянное предзнаменование.

Морщась и чертыхаясь, опустил стекла, чтобы запах вытянуло вместе с застоявшимся воздухом. Лето. Все потянулись в отпуска. И ему всего три недели осталось вкалывать в изнывающем от жары городе, а там — в Карелию, на острова.

«Неужели трудно, отдыхая в замечательно красивых местах: день или несколько недель, — убрать за собой. Вроде, люди как люди, а хоть трава не расти после них! — подумал Клавдий, сворачивая в переулок. — Зато есть повод выбраться в лес. Поди объясни кому, что интересного в сборе банок и бутылок. Но когда убираешь свою землю да в компании с хорошими людьми... Мешков по пять вывезешь, вечером у костра посидишь — сплошное удовольствие».

Вонь в салоне чувствовалась до сих пор. Надо будет ноги об траву вытереть, чтоб не тащить в дом эту дрянь.

— Да что ж такое!

Клавдий еле-еле успел затормозить. Две бестолковые куклы: мини, белые волосы до попы, в пальцах размякшее мороженое, — даже головы не повернули на раздраженный гудок. Так и продолжали болтать, переходя улицу где попало. Клавдий не ругался из принципа, но иногда очень хотелось. Сейчас, например. «Да что ж за день такой — одна примета другую погоняет! Чего ждать, а? Завтра гнилое дело подкинут? Этим нас не удивишь. Ладно, не хуже Мирзоевского, небось».

При его работе плохие приметы сбывались с завидной регулярностью.

Клавдий стоял на светофоре. Вечерняя толпа текла мимо: у прохожих были стертые жарой и усталостью лица. Прошлепала старушка с котом на поводке. Светофор мигнул. Задом наперед проехал мальчишка на роликах. Ершов повернул ключ зажигания. Загорелся зеленый. И Клавдий поймал взгляд медноволосой девушки.

Его обдало невозможной пронзительной синевой, и в этой сини Клавдий захлебнулся, забарахтался, судорожно глотая воздух. Он распахнул дверцу, вывалился из машины, метнулся к незнакомке в желтом, забыв об усталости, обо всем на свете. Люди шарахнулись в стороны. Раздраженно заверещали гудки. Бордюр тротуара подвернулся под ногу. Но девушка успела свернуть в арку, а может, привиделась засыпающему от усталости следаку. Или он ее выдумал: волну медных волос, странный фасон платья с летящей юбкой и высоким, скрывающим пол-лица воротником. И невероятный, выворачивающий душу взгляд.

А! Он кинулся следом в арку. И застыл — грязная, черная, с проплешиной на боку — собака. При виде Ершова псина с угрозой заворчала: «Р-ры-ы-ы-ы...» Гулом отозвались стены. Тварь опустила голову, шерсть на загривке встала дыбом. А девушка уходила, уходила! За кустами мелькнуло желтое платье. «Гр-р-р-р!» Рычание стало громче и злораднее, едва Клавдий попытался сделать шаг. «Думай, следак, думай!» — вскрикнул внутренний голос. Собака скалилась, выжидала, глядела желтыми глазами исподлобья. На толстячка с портфелем она даже не покосилась; тот спокойно прошел аркой.

Его и только его черная собака.

«Обежать вокруг дома!..» — и Клавдий бросился назад. А после долго ругал себя: «Надо было вернуться в машину!» — «Пробки, помнишь? Не успеть». — «И что было делать?» — «Бегать надо лучше!» Глупый разговор. Как ни крути — девушку он упустил.

И затосковал.

Недели шли, а наваждение не отпускало. Ибо любовь сильна, как смерть, и поражает сердце, как финский нож. Он придумывал ее голос – низкий, хрипловатый, обволакивающий голос джазовой певицы. Он вспоминал необычные имена: Миранда, Эльмира, Агриппина — и ни одно не казалось подходящим. Он неделями высматривал ее из окна машины, кружил по улицам, снова и снова возвращаясь к приметной арке. Каждую ночь Клавдию снились: поезд, автобус, самолет, уносившие ее. Следак перенес отпуск на февраль и не поехал на лесную уборку: невозможно собирать в Карелии бутылки и бумажки и знать, что она осталась в Москве. Все без толку.

Собака свое дело знала.

* * *

Россия, Москва, 31 августа 2011 г.

«Опять митинг!» — Ершов выдохнул сквозь зубы. Стоило предвидеть задержку: митинги нынешним летом бушевали один за другим. «Заскочил, называется, домой пообедать».

Толпа впереди бурлила, выплескивалась с площади на проезжую часть и размахивала лозунгами. «Россия!.. А-а!!! Позор!..» — доносилось сквозь раздраженные гудки. Бронзовый Пушкин смотрел с укоризной. Время от времени людская масса дергалась, и кого-то выбрасывало прямо под колеса медленно ползущих машин. Водители только успевали жать на тормоза.

И снова собака, будь она неладна. Грязная зверюга трусила вдоль ряда автомобилей, глумливо косилась, высунув розовый язык. Ершов постучал по железу и прошептал: «Крест — на мне, собака — прочь». Он не носил креста, да и наговор, вычитанный в книжке, не имел отношения к вере. Не молитва — заклинание, прогоняющее кошмары. А псина не исчезла и не сбежала. Наоборот, села на асфальт и принялась самозабвенно чесать за ухом.

То ли автомобильное железо было неправильным, то ли формула произносилась без должной убежденности. А может, собака была просто собакой, а не чудовищем из прошлого. Клавдий чертыхнулся и нажал на клаксон. Дворняга наклонила голову, прислушиваясь; поднялась и неторопливо пересекла дорогу перед жигуленком. Свинья такая.

Пробка дрогнула, сдвинулась на два метра и снова замерла. Быстрее пешком дойти. И пересекать невидимую линию собачьих следов не стоило — себе дороже. Клавдий вырулил к тротуару, сопровождаемый гудками и беззвучными ругательствами из-за стекол. Втиснул машину между джипом и малолитражкой; открывая дверь, задел джип и все равно едва выбрался наружу — плевать!

Псина проводила его взглядом.

С площади, где толпа густела, донесся высокий женский голос, что-то напористо выкрикивающий в мегафон. «Охота им: по жаре, в бензиновом чаду близкой пробки. И ведь не на работе никто. Все беды у людей — от скуки». Улыбчивый парень с пачкой листовок налетел на Клавдия. Сунул ему в руки приличную стопку: «На работе раздай!» — и ввинтился в толпу.

Ершов взглянул на верхний листок и скривился: «ЗА РОССИЮ С РУССКОГО СПРОСИТСЯ!», «...жиды завершат начатое ими, истребят и русский дух, и русский люд...», «...еврейский фашизм...».

«Евреи-то при чем? — подумал Клавдий. — По привычке, что ли? Я понимаю, хачи». Как многие менты, он был уверен, что основная гадость в столице от приезжих. Будто не хватает своих проблем, так еще эти со своими деньгами, амбициями, ларьками... «Выслать их из Москвы, — половину управления можно распустить». Ершов заозирался в поисках урны, не на тротуар же кидать идиотские листовки.

И за столиком кафе через дорогу заметил — ее.

Тяжелая волна медных волос. Широкий металлический браслет на запястье. Плотная спина обтянута светлой тканью. Юбка струится к крепкой лодыжке и лаковой туфельке без каблука.

Его наваждение.

«Нас повело неведомо куда.

Пред нами расступались, как миражи,

Построенные чудом города...»

Ершов шел, ведомый дудочкой Крысолова — нет! — влекомый светом звезды, надежды моряков. Ветер дороги подталкивал в спину, пахло солью и йодом. Под ногами качался асфальт, и впрямь — доски палубы. Можно добраться до звезды, если идти к ней — никуда не сворачивая...

«И птицам с нами было по дороге,

И рыбы подымались по реке,

И небо развернулось пред глазами...»[1]

Туча набежала на солнце, ночная птица заслонила звезду, мир вздрогнул. По своду небес зазмеились трещины. От пронзительного визга заложило уши.

Клавдий стоял у бордюра на проезжей части. Хищная морда успевшей затормозить иномарки щерилась в пяти сантиметрах. Ее водитель матерился, словно все бранные слова нужно истратить сегодня; завтра — эти заклинания перестанут работать.

Но не о том речь.

Над незнакомкой нависал красавчик, шагнувший с киноэкрана. Блондин, одетый в белоснежную рубашку с безупречным галстуком, рукава демократично закатаны — жара в Москве. На порочном лице античного бога — улыбка победителя.

Он и она — рекламный ролик; по законам жанра должен закончиться поцелуем.

* * *

Камера!

Ершов был наивным зрителем, волнующимся в зале. Ворваться в кадр, поспорить с волей режиссера и… «Мент, что ты можешь?» — голос за кадром был насмешлив и снисходителен. «Кое-что могу. Как раз потому, что мент».

А красавец склонился к медным локонам, оскалился фарфоровыми зубами. Сдержанная страсть прозвучала в голосе, когда он произносил слова роли — девушки с ума должны сходить от подобных интонаций.

— Обратитесь к нам в «Адау», — ответила она, и в мужественную ладонь упал прямоугольник визитки. — У нас есть специалисты по таким проблемам.

Ершов не успел сориентироваться. Запаниковал. Не сообразил, что это — не реклама, скорее авангардный короткий метр. Кадр: отвергнутый блондинчик скомкал карточку и уронил под стол. Кадр: девушка отвернулась от уличного ловеласа. Кадр: багровеющий герой-любовник на глазах превращается в жабу.

Именно в этот момент:

— Ваши документики, граждане, — вступил Ершов со своей репликой, превращая действо в нелепую комедию.

Кадр: девушка оборачивается, сверкают синие глаза. Половину ее лица, от кончика носа до подбородка скрывает медицинская маска. Клавдий опешил.

— С какой стати? — возмутился блондин. — Мы ничего не нарушаем.

— Документы, — повторил Ершов по инерции. В присутствии красавчика остановиться было невозможно.

Девушка вспыхнула, из глаз брызнуло острыми льдинками. Вестерн: Джейн-беда тянется к револьверу. Выхватила из сумочки паспорт, сунула Ершову в руки. Наезд камеры на разворот документа: Андвари Ирина Карловна, 1984 года рождения. Лицо на фотографии: строго зачесанные волосы, открытый взгляд, прихотливая линия губ. Кадр: мучительно краснеющий милиционер разводит руками, из-под мышки у него падает и разлетается стопка листовок: «С русского спросится!»

— Mißgeburt![2]— пробормотала Ирина, — Если мне инкриминировать нечего, отдайте документы.

— Извините за беспокойство...

— Не извиню, — отрезала Андвари (револьвер кашляет: «Бах!» — и труп падает на заплеванный пол салуна). В одну секунду девушка убрала паспорт, подсунула купюру под блюдце, подхватила сумочку и стремительно зашагала по тротуару. Бежевая юбка вилась и трепетала возле щиколоток.

Снято!

* * *

У Ерша заныло сердце. Он стоял — дурак дураком — над россыпью листовок и смотрел, как безвозвратно уходит самая чудесная девушка на свете. Ирочка свернула за угол, и сердце Клавдия остановилось за полной, с этого момента, бесполезностью.

«Дурак ты, Ершов, — сказал бы тренер дядя Гена, в отрочестве бывший ему за отца. — За любовь бороться надо. Настоящая любовь — один раз дается. Если чувствуешь — вот она, значит хоть на край света». Ершов поднял смятую карточку. «Консалтинговая компания «Адау», — значилось на ней, и номер телефона.

«Обратитесь к ним в «Адау», значит? Поближе края света будет».

Сердце Клавдия шевельнулось и нехотя протолкнуло первую порцию крови.

——————

[1] Арсений Тарковский, «Первые свидания».

[2] Урод (нем.).

Глава 2

Россия, Москва, 3 сентября 2011 г.

— Клавочка, я кашку разогрела.

— Да я не голодный, мам.

— Клавочка, ты неправ. Будешь безответственно относиться к питанию, заработаешь гастрит. Наш бывший завхоз, Илья Васильевич...

Ершов дернул плечом, но от монитора не отлип. Софья Захаровна шагнула в комнату, близоруко прищурилась на экран, где элегантные синие буквы складывались в название сайта: «Консалтинговая компания «АДАУ».

Консалтинговая. Вопиющий англицизм!

Учительница русского языка, Софья Захаровна ненавидела иноязычные термины почти как Клавдий — собственное имя. А они в последние годы кричали с вывесок, мелькали в газетах, то и дело попадались в любимых ею детективах.

Кстати о детективах.

— Клавочка, послушай. Героиня с мужем приехали на лыжный курорт. И с ними ее старая подруга, она же мачеха, потому что вышла замуж за ее отца. А на месте их встретил брат мужа, с которым они с детства в плохих отношениях, а теперь он симпатизирует его жене (даже в бреду Софья Захаровна не выразилась бы «положил на нее глаз» или «подкатывается»). И вдруг кто-то начинает убивать на этой базе людей и замораживать тела во льду. Ты как думаешь, это не брат?

Клавдий перевел на нее стеклянный взгляд.

— Мам, ну я-то откуда знаю?

— Ты же специалист!

— Я не по книжкам специалист.

— Это детектив! А ты следователь. Профессионал.

— Тем более. Мам, погоди немножко, а?

Софья Захаровна вздохнула, протянула руку к его макушке. Хорошо, что внешностью сын удался в нее: русый, сероглазый. Разве что нос получился слишком... породистый, но она предпочитала думать, что в прадеда-дворянина.

Она провела ладонью по мягкому ежику волос.

— Мам, не надо, а? Мне убегать через полчаса.

Софья Захаровна огорчилась. Она надеялась, что хоть эта суббота пройдет, как положено: они станут пить чай со свежим печеньем и обсуждать ее школьные дела (только школьные, следователю о работе говорить не положено). Посмотрят по телевизору детектив, а после отправятся в магазин: картошка кончается, и молока надо бы купить.

И вот пожалуйста, снова на службу. А что поделаешь — такая профессия. По крайней мере, следователь сидит в кабинете, а сколько она пережила, пока мальчик работал оперативником — страшно вспомнить.

— Клавочка, я тебе форму погладила.

— Спасибо, мам.

* * *

Чтобы не объяснять маме, куда и зачем он собрался в штатском, Клавдий заехал переодеться на вокзал. Дежурная при платном душе проводила его восхищенным взглядом: вошел милиционер в форме, а вышел «белый воротничок» в штатском. Небось, вообразила шпионскую историю с погонями и коварными злодеями.

Ершов выехал загодя, по субботнему времени добрался без пробок и минут сорок маялся в безлюдном переулке возле Тверской, разглядывая вычурное здание «Адау». Лепные кариатиды с удивительно ехидными улыбками поддерживали балкончик, тронутая желтизной береза сорила листьями на ступеньки, разновысокие колонны и прочие архитектурные финтифлюшки придавали дому задорный вид, а за широкими окнами двигались смутные фигуры.

Быть может, Ирина, Ирочка уже там. А он тут торчит на виду, как болван!

Ершов решительно двинулся внутрь. Аккуратно перешагнул через решетку водостока (наступить — плохой знак), толкнул стеклянную дверь, миновал улыбчивого охранника и... уперся взглядом в огромную, метра два высотой, фотографию на стене. Обнаженная девушка в высоких шнурованных ботинках балансирует на трубе среди техногенных развалин. Красиво. А мгновением позже Клавдий сообразил, что модель со снимка сидит перед ним за стойкой. И приветливо улыбается:

— Вы на ассессмент?

Ершов смутился, аж щекам стало горячо.

— Я по поводу работы...

— Значит, на ассессмент. Вам на второй этаж, комната 213.

Клавдий озадачился. Он-то считал, что пришел на собеседование или тестирование, пусть даже будет пробное задание, а это что за зверь?

«Ладно, разберемся. Не такие дела распутывали».

И погладил в кармане счастливую китайскую монету, найденную некогда на московской набережной. Монету он исправно носил на экзамены.

— Здравствуйте, девушка, милая, ассессмент у нас где? — прогрохотало за спиной. Ершов обернулся: лощеный тип, похожий на преуспевающего коммивояжера, одновременно поправлял галстук, поигрывал дорогим телефоном и лыбился секретарше. Жизнерадостный яппи. Может, только таких и берут в консультанты. «Посмотрим, посмотрим».

На входе в зал Ершова попросили оставить телефон.

— Чтобы вас ничего не отвлекало, — пояснил крепкий мужчина под сорок с седоватой шевелюрой и знакомой настороженной повадкой — бывший силовик или бывший бандит. Степан, судя по бейджику. Ершов опустил в коробку свой видавший виды аппарат и в глубине души позлорадствовал, что у яппи тоже заберут его игрушку.

— Выбирайте место, присаживайтесь.

Столы в зале расставлены буквой «П», сквозь высокие окна плещут потоки света, обстановка и деловая, и уютная одновременно. Напротив Клавдия оказался толстяк с одышкой, ерзающий на стуле. Справа — жилистая фрау неопределенного возраста с присохшей к лицу кислой улыбкой, слева — человек с недовольной миной: такие любят жаловаться на соседей, а за якобы украденный зонтик всю плешь проедят. Яппи устроился у перекладины «П», словно во главе всего процесса.

Вводную давал высокий человек, похожий на американского киноактера; респектабельный от идеальной прически до ботинок. На его фоне лощеный тип выглядел персонажем среднебюджетного российского сериала. Ершов внимательно вслушивался: времени на все — до восьми вечера, бумагу брать здесь, справочники — пожалуйста. Подходить на собеседование к наблюдателю. Калькулятор? Да, конечно, вот он. А теперь прошу вас — первое задание.

Тут Ершов увидел Ирочку, и сердце у него подпрыгнуло.

В элегантном костюме, прямая и серьезная, она сидела в углу, держа на коленях планшетку. Медицинская маска все так же скрывала нижнюю половину лица. Клавдий лихорадочно соображал — улыбнуться ей, кивнуть или сделать вид, что в первый раз ее видит. Выглядел он, наверное, исключительно глупо. Но Ирина безмятежно скользнула по нему взглядом, и принялась что-то записывать. Ершов понял, что давно не дышит.

Он посмотрел в листок с заданием и чуть не рассмеялся: «Вы являетесь руководителем одного из управлений производственного Департамента агропромышленного холдинга...» — ну-ну.

Через час Ершов понял: «ассессмент» — самый странный экзамен, какой ему приходилось сдавать; задания сформулированы на редкость нечетко, как на них отвечать — непонятно и никто его на работу не возьмет. Разве что в охрану. Взять хотя бы задачку про наследство падишаха. Условия таковы: если родится сын, ему причитается две трети богатства, новорожденной дочери — одна треть, все остальное — жене. А жена возьми и разродись двойней! Мальчик и девочка. Сам падишах не то умер, не то специально организовал подставу, а после вернется и накажет слуг, не сумевших правильно разделить наследство.

«Вот от этого и будем плясать, — решил Ершов. — В каком случае глава бандитской группировки прикажет расправиться с «шестерками», какие подозрения у него могут быть в адрес жены, а какие — в адрес вороватых приспешников».

Клавдий разделил бумагу на карточки и принялся вписывать связи между подозреваемыми и потенциальными жертвами.

Подходя к низенькому бородачу с бейджиком «Лука», Ершов услышал, что яппи разглагольствует об индийском средневековом праве, и совсем загрустил.

— Добрый день! — округло раскатив «о», поприветствовал его наблюдатель.

— Здравствуйте.

— Так что у нас с падишаховым-то наследством?

Не знаешь, что говорить — говори правду. Этого принципа Клавдий держался твердо.

— Я не смог вспомнить, что по этому поводу говорится в кодексе, начал он...

Мужичок аж хрюкнул от удовольствия:

— В гражданском?

— Ну да, — Клавдий смутился. — Понимаете, я салическую правду как в институте сдал, так и забыл. А тут, судя по всему, нужны специфические знания... Но если рассматривать проблему с другой стороны... кто больше всех теряет при разделе?

— Кто же?

Ершов вскочил, принялся цеплять карточки к пробковой доске. Начал объяснять, вначале путано, потом все более уверенно, благо уютный человечек Лука смотрел дружелюбно, не торопил, точно не на работу собирался принимать Клавдия, а на дачу к себе пригласил и намеревается разлить по рюмочке. Слушал со вниманием, уточнял, весело поглядывал на Клавдия из-под очков. И внезапно резюмировал:

— Дуботолк, выходит, падишах-то, а?

Ершов на автомате согласился, что дуботолк.

— Так и запишем, — Лука уткнулся в бумажки.

Клавдий вернулся на место, чувствуя себя двоечником, «вытянувшим» вопрос. Толстяк напротив комкал бумагу и требовал немедленно отдать единственный калькулятор. Но в машинку крепко вцепился тип с кислой физиономией, прикрывал его локтем от страждущих, отругивался и почему-то призывал Клавдия в защитники. Яппи развалился на стуле, сверкал зубами и разве что не насвистывал от самодовольства.

Женщина в блондинистых кудряшках вернулась от наблюдателей.

— Сегодня очень легко сходятся задачи, — радостно сообщила она. — Я в прошлом году проходила ассессмент в...

— Так телефончик-то не сдали, — возвестил яппи. — Конечно, легко.

— Это КПК! — вспыхнула женщина.

— С интернетом, небось. А в интернете все ответы.

— Нет, как вы можете! Я только калькулятор использую... Вы видели, видели? — развернулась она к толстяку. Тот пробурчал, что по сторонам не смотрит, а калькулятором надо делиться. Остановившийся за их спинами «киноактер» с интересом прислушивался к перепалке.

— Вот молодой человек может подтвердить!

Клавдий пожал плечами. Он не видел, что там запускала женщина, да и наладонника у нее не заметил — хватало своих забот. Но сцена вышла дурацкой, детской какой-то: «Анна Иванна, а Сашка под одеялом конфету ест!» Клавдий не удержался в роли равнодушного зрителя:

— Знаете, если она сказала, что выполняет все условия — значит так и есть.

— Ага, как же!.. — яппи был готов продолжать спор.

— Мы будущие коллеги, а коллегам нужно доверять. Иначе — как вообще работать?

Хлыщ заткнулся.

Взгляд Клавдия снова вернулся к Ирочке. «Хорошо, к Луке попал отвечать. А вдруг бы пришлось у нее «плавать» в вопросе, — Клавдий почувствовал, что краснеет. — Да и с тем длинным не хотел бы я общаться...»

Высокий худощавый человек с убранными в хвост светлыми волосами отпустил интервьюируемого и строчил в блокноте. Его пиджак напоминал старинный сюртук, а шнурок вокруг ворота рубашки — Ершов даже моргнул от изумления — удерживала незнакомого вида монета. К столу прислонена трость с набалдашником «из белого металла», как пишут в протоколах. Взгляд холодный и чуть свысока. На ходу он перебросил ручку в левую руку и, продолжая писать с той же скоростью, правой потянулся за книгой.

«Пижон», — восхитился Клавдий.

Пока Ершов рассматривал потенциальных коллег, выдали новое задание. Он взглянул и понял — ого! Одно название чего стоит: «Рынок сахара в России». Нет, будь у него сутки и бригада оперов, Клавдий разобрался бы и с рынком, и с сахаром, и с мудреным агрегатом под названием «жомогранулятор», работу которого нужно было оптимизировать, но чтобы вот так, с ходу... Наверное, честнее будет встать, извиниться и уйти, чтобы не занимать у людей время.

Клавдий посмотрел на серьезную Ирину Карловну, погладил в кармане китайскую монету и начал вчитываться...

* * *

— Видел, как эта фря телефончик спрятала?

Клавдий обернулся: яппи, навесив на лицо белозубую улыбку, подпирал стену позади.

— Старые стервы только и думают, где обмануть.

Ершов пожалел, что не втиснулся в предыдущий лифт, не пришлось бы общаться с неприятным типом.

— В демократию играют, начальник сам ассессмент ведет. Но девочки у них в «Адау» ничего, ничего... Видел эту, в маске?

«Если он сейчас отпустит шуточку, я его ударю».

— На ресепшен тоже сладкая бэйби — такие ноги!

К счастью, лифт остановился на минус первом этаже, прервав его излияния.

В подвале «Адау» обнаружилась отличная столовая. Консультанты устроились за отдельным столом, кандидаты расселись за двумя другими. Пока несли обед, Клавдий, пытался услышать, о чем говорит Ирочка со Степаном, но все заглушал радостный баритон яппи — тот представился Виталием, мгновенно перешел со всеми на «ты» и принялся разглагольствовать о бизнес-процессах.

Кроме него соседями Ершова оказались одышливый толстяк и жилистая фрау, чей загар «made in solarium» резко контрастировал с бледной кожей окружающих. Остальные соискатели расселись за другим столом.

Виталий, понятно, был консультантом с большой буквы «К» — если верить его словам. Ершов, пожалуй, не очень верил. Дама оказалась финансовым аналитиком, а толстяк — генеральным директором небольшой компании.

— Маленькой такой компании! После того, как выплачиваю зарплату сотрудникам — я им еще и должен остаюсь!

Клавдий не понял шутки, но послушно растянул губы в улыбке. Сам он представился специалистом по безопасности.

С работы разговор неизбежно свернул на политику.

— Нет, на что это похоже, — горячился толстяк. — Сначала мы его гоняем по горам, а теперь он нашим президентом будет! А?

Клавдий представил, как собеседник бегает по горам, тряся брюшком. Толстяк распалялся все больше: «Вам смешно, а голосовать-то пойдете?» Клавдий на выборы не собирался, но чтобы избежать спора — кивнул.

— Запросто будет президентом, — вступил в разговор Виталий. — Управление общественным мнением — проще чем консалтинг.

— И вы тоже шутите, а, между прочим, этот уже многих купил. Да, да, купил!

— Да ладно вам! Деньги-то возьмут, а когда придет пора считать голоса... — фрау, полностью оправдывала первое впечатление о себе: голос у нее был пронзительный и резкий.

— Вы не поверите, — толстяк развел руками, — я на митинги несогласных ходил, да! Протестовал, что неверно считают. А теперь получается, на это и надежда.

— Надо совсем одуреть, чтобы чеченца — в президенты.

— Да какая разница: чеченец, хохол, — Виталий осклабился. — Хоть китаец.

— Вот из-за таких, как вы, Россия и находится... там, где находится. Да.

— О чем вы говорите! Никто никогда не отпустит власть из рук, — фрау поджала и без того тонкие губы. — Истерия в новостях — это журналистские приемчики.

— Не скажите! Независимые опросы...

— Столько понаехало, причем, заметьте, легально; их голоса — решающий процент.

— Не вижу проблемы, — яппи продолжал скалиться. — Кавказцы мандаринами торгуют, азеры дома строят, улицы подметают. Хорошо подметают, согласны?

— И преступность от них тоже нехилая, — вступил Ершов, чувствуя, как его начинает трясти от гнева. — И коррупция из-за них в первую очередь. И круговая порука в диаспорах. Сейчас еще президента подходящего выберем, и останется выдвинуть лозунг: «Русские, вон из России!»

Он повысил голос. Наверное, и за другими столами было слышно. Показалось: все замолкли и уставились на него. Ершов вспыхнул, опустил глаза в тарелку и стал быстро заглатывать котлету. Чего он разгорячился, в самом деле. Будто не наслушался таких разговоров и в управлении, и в лесу. «Нервы, следак? Или собеседник больно неприятен?»

Одно неясно: каждый утверждает, что «не будет за чечена голосовать», а опросы как показывали двадцать-двадцать пять процентов, так и показывают. За полгода до выборов! Из четверых сидящих за этим столом — кто за него? Лощеный Виталий, которому без разницы? Недоверчивая фрау? Нервный толстяк? Нормальные люди так голосовать не могут по определению.

«Все равно кричать не стоило».

Он украдкой глянул на Ирочку. Она внимательно слушала худощавого пижона, потягивая компот: соломинка уходила в складки маски. На шум у соседей внимания не обратила.

* * *

За столом сотрудников о политике не говорили — не до того.

— Вы считаете, кто-то из них способен работать в «Адау»? Cha chreid mi idir e[1].

— Гэлторн! Мы, собственно, и собрались, чтобы выяснить.

— Да бросьте, шеф! Вы что, нашего мастера не знаете? Он обо всех составил непредвзятое мнение.

— Ладно, Степан, а ты видишь кого-то подходящего?

— Посмотрим. Посмотрим...

— Нам следующий заказ без человека, а лучше двух...

— Каждый из которых за троих бы работал!

— В общем, без дополнительного персонала проект не потянуть.

— А вы видели, этот-то выдумчивый какой!

— Да уж...

* * *

Мучения Ершова продолжились после обеда. Задания были странными, нечеткими, сложными, неожиданными, непонятными. Скажем, рассчитай-ка период оборота оборотного капитала с учетом колебаний бивалютной корзины для экспортно-импортной компании. Или рассуди спор главного инженера с финансовым директором. Как назло, с самыми провальными заданиями он попадал к Ирине. И злился на себя, когда мямлил раз за разом: «здесь я не знаю, как считать...», «тут надо использовать формулу... не помню, какую...».

Клавдий посматривал на нее украдкой: хоть наглядеться, пока не выгнали за полную профнепригодность. Втайне радовался, что она не узнала в нем идиота в форме, что подкатился знакомиться возле кафе.

Но в самое идиотское положение он попал, когда потерял расчеты. Три помятых от нервозности листа, исчирканных с обеих сторон. Он дописал и замечтался, наблюдая, как Ирина расспрашивает толстяка, как поднимает брови и наклоняет голову, как заправляет за ухо медную прядь... и вот тебе на.

Ершов заглянул под стол — ничего. Поворошил предыдущие записи: может, случайно перепутались. Ничего.

— Что-то потеряли? — спросил, подходя, ведущий.

— Да нет...

«Чудес не бывает — кто-то их... стибрил. Но кто?»

Он оглядел товарищей по ассессменту. Вернувшийся толстяк отобрал у кислого калькулятор и вцепился в него с намерением не отдавать до конца. Кислый бурчал под нос, заполняя бисерным почерком таблицу. Тетка в кудряшках демонстративно выложила КПК на стол. Виталий развалился на стуле перед Лукой и уверенно жестикулировал.

«Кто?»

Он бы, пожалуй, поставил на кислого.

«Я... отвлекся. Сколько я на нее смотрел — минуту? Может, пять? Люди подходят к наблюдателям, возвращаются, берут справочники, смотрят в окно — отдыхают. Кто угодно мог прихватить бумаги, будто случайно. И не допросишь».

— Господа соискатели, время.

Ершов поплелся, как на каторгу. И совсем не удивился, что единственное незанятое место оказалось возле Ирины.

«Вот уж точно, раскрыл себя с лучшей стороны, — страдал Клавдий, возвращаясь к столу. — Теперь она должна меня считать полным тупицей».

Клавдий радовался когда попадал к Луке. Или к силовику Степану: этот спокойный уверенный мужик слушал с искренним интересом. А однажды помотал тяжелой головой (вызвав мгновенную неприятную ассоциацию с собакой) и протянул:

— Обалдеть можно!

Ершов преисполнился легкой самоуверенности. Которую моментально сбил длинный пижон с надписью на бейджике: «мастер Гэлторн» — интересно, куда в этой мудреной фамилии ударение ставить? Выслушивая пояснения, Гэлторн кривил губу и вопросы задавал строго по бумажке — не отклоняясь ни на йоту. Тем удивительнее было для Клавдия, когда он ткнул пальцем с аккуратным маникюром в листок и сказал:

— Смотрите, если вот тут так, а здесь так...

— Спасибо, — сказал Ершов. — Но я не буду этого делать.

На мгновение длинный утратил ледяную невозмутимость.

— Почему?

— Я бы не додумался до этого сам...

— И?

— Ну... здесь проверяются наши навыки, так? Значит, я не имею права использовать ваши знания.

Гэлторн смерил его отстраненным взглядом и вписал несколько строк в блокнот — витиеватым летящим почерком.

Клавдий отошел к окну — перевести дух. Переулок был по-прежнему тих, и празднично-желтые листья пятнали тротуар. Он ничуть не удивился, заметив край исписанного листа, торчащий из-за батареи. «Вот сволочь. Спер и припрятал».

Последнее испытание озадачило Ершова. Требовалось выстроить из любых канцелярских материалов башню — выше, чем у второй группы. Кандидаты с энтузиазмом принялись сворачивать бумагу в трубочки, скреплять картонки и складывать из карандашей колодцы. «Детский сад какой-то, — поражался Ершов, укладывая на верхушку пирамиды очередной бумажный кирпич. — Кубики-конструкторы. Позвольте, а этот что делает?»

Рефлексы сработали прежде разума, и Ершов ухватил за запястье Луку, который, проходя мимо, прихватил степлер с их стола.

— Извините?

— Не за что, — разулыбался Лука. — Вора поймал — держи награду.

И вручил ему спасенный степлер.

«Мент — это призвание», — с удовольствием подумал Клавдий. И встревожился: может, и пропавшие расчеты — дело рук Луки?

— Предполагается, что, когда мы обнаружим недостачу материалов, нам придется сотрудничать с другой группой, — пояснил одышливый толстяк. — Я это задание проходил, знаю.

«Ах, черт! — расстроился Ершов. — Еще и условие испортил...»

— Всем спасибо, — лекторским тоном сказал импозантный ведущий, когда за окнами разлилась вечерняя синева. — Тем, кто прошел во второй тур, позвонят.

«Все пропало, — думал Клавдий, топчась на пороге. — Больше я ее не увижу».

Возможно, стоило дождаться, пока выйдет Ирина, проводить... но он вспомнил, какой бестолочью предстал перед ней сегодня, и зашагал к машине.

* * *

Чайник кипятили четвертый раз. На подоконнике толкались локтями остатки пиццы на тарелках и грязные чашки. Расположились, как кому удобнее. Александр Устинович — во главе стола, его трубка давно потухла. Чопорный, словно на королевском приеме, сидит мастер Гэлторн. По его записям можно изучать каллиграфию: аккуратные, ровные строчки, изящные росчерки. Степан закатал рукава черной рубахи, откинулся на стуле и в бумаги почти не заглядывает. Ирина устроилась в кресле, подобрала ноги под себя. Исписанные листы — аккуратными стопками на двух стульях. Заметки Луки разложены по столу, сам он хлопочет возле чайника.

Обсуждение результатов продолжалось: «Не подходит». — «Совершенно не способен работать в команде». — «Не берем». — «Даже обсуждать тут нечего».

— Согласен — отказать.

— И вот этому, — Степан бросил папку поверх других. — Гаденыш.

— Про телефон наябедничал. И результаты у него — так, верхушек нахватался, прочитал пособие «Как пройти ассессмент».

— Это он расчеты украл?

— Украл и спрятал, — подтвердил Степан. — Думал, я не вижу.

— Он не знал, что у тебя нюх, — заметила Андвари.

Лука расхохотался.

— С этим ясно. Переходим к следующему кандидату. Блаин, зачитай, что у нас по нему.

Андвари взяла со стола папку с материалами и прыснула. Поверх обложки прицеплен рисунок, имитирующий старинную гравюру. Не портрет — шарж: коротко стриженый лопоухий юнец с моноклем в глазу. Ирина отцепила листок и пустила его по рукам.

— Шутной ты муж, Гэлторн, — покачал головой Лука. — Шутной...

— Ершов, Клавдий Михайлович. Двадцать шесть лет. Русский. Знание экономики на нуле.

— При этом способен нестандартно мыслить.

— А, так это он с карточками?

— Угу. А еще — сторожкий парень! Меня за руку-то уловил. Такого ранее не было.

— Но за своими бумагами мог бы и получше смотреть. Впрочем — не параноик, что тоже ценно.

— И скандал устраивать не стал. И на вопрос ответил сносно, кажется.

— Да где уж там сносно, — Ирина сморщила нос.

— Честен.

— Как?

— Ни разу не попытался приукрасить себя на интервью.

— Верно. И вот еще что интересно. Смотрите, в тесте, где надо выбирать из четырех вариантов — нигде не отвечал наугад.

— И осилил лишь пятую часть вопросов!

— А провокации?

— Не поддался ни на одну.

— Оценки: либо нули, либо — пятерки? Никаких полутонов получается?

— Интересно... Ну что, зовем на интервью?

— Александр Устинович, вы точно решили брать в фирму постороннего человека?

— Напомню, господа, про разделение обязанностей в «Адау». О безопасности думаю я, а вот деньги...

— А деньги зарабатываем мы! Хе! Мы знаем, владыко!

— Еще один нюанс — он учится. Смотрите: в третьем упражнении почти ничего не сделал, а в двенадцатом — использует полученные знания.

— Стоит посмотреть на глубинном интервью. Какой-то он колючий, бескомпромиссный. Ерш, одно слово. Интересно, что за этим скрывается?

— Твой типаж, Блаин? — Гэлторн потянулся за следующей папкой.

— Это пусть Сфено себе мальчиков выбирает...

— Подведем итоги: Мардагайл? Понял, воздерживаешься. Лука Евстафьевич, ты как? «За», понятно. Мастер Гэлторн?

— Против. Если он — приходит, возможно, мне в «Адау» делать нечего.

— Та-ак... Бунт на корабле, мастер? Будем украшать реи матросами или капитана за борт? Не перестраховывайся. Я сказал: безопасность — моя делянка, окей?

— I am utterly opposed[2]. Помяните мое слово — больше месяца он не продержится.

— Угу, принято. Остается Блаин. Она, очевидно, «против», и мы отказываем кандидату...

— Я воздерживаюсь.

«Интересно. За Андвари нерешительности не замечал, скорее уж наоборот», — Адамов любил задачки на сообразительность. Глянув на сосредоточенную Ирину и подчеркнуто холодного Гэлторна, шеф «Адау» понял, что дело отнюдь не в романтике.

* * *

Россия, Москва, 4 сентября 2011 г.

«Черта с два я сегодня засну!»

Проворочавшись на кровати часа три, Ершов решительно встал и включил настольную лампу. Невозможно спать, когда в голове звенят идеи, толкаются версии, а факты, фактики и подмеченные детали — подпрыгивают в нетерпении: «Обдумай меня!» — «Нет, меня! Меня!» Как тут уснешь?

Клавдий набросил рубашку и утвердился за столом. «Так. Сперва необходимо все факты зафиксировать на бумаге...» — и он начал выплескивать странности безумного дня:

Фото обнаженной секретарши — над секретаршей;Степан одет в кожу и джинсу;Руководитель компании сам проводит отбор сотрудников;Салическая правда и падишах!

Список получался длинный. Но, переселяя на бумагу демонов из своей головы, Клавдий успокаивался. Спасибо Льву Сергеевичу: начав обучать молодого опера основам анализа данных, припечатал: «Не спеши. Не пытайся придумать ответ, пока не уверен, что собрал все факты». И Ершов всегда начинал со списков.

Он быстро исписал три страницы. Дальше настала очередь ножниц. Получившиеся карточки — по одному факту на каждой — следак раскладывал по кучкам. Главное — не задумываться, действовать интуитивно.

«Куда попадает карточка «Среди сотрудников — много нерусских» — Ершов остановился на мгновение. — А где их сейчас — мало?» Тут же сформулировал еще один тезис: «Все нерусские — совсем не русские». Ирочка — немка, судя по фамилии и отчеству; Гэлторн, похоже, англичанин. Вот Лука — славянин, но уж очень нарочитый, будто опереточный леший. Ладно. Первичная сортировка завершена, теперь — следующая часть работы.

За окном зашебуршало. Клавдий выглянул из-за монитора и вздрогнул. Через стекло на него смотрел птичий глаз: голубь. «Эй, ты чего? Птицам ночью положено спать!» — «А я голубь-консультант! Я провожу исследование «Почему люди не спят по ночам?» — «Э... Потому что пытаюсь разобраться...» — Клавдий сообразил, что разговаривает с птицей, пусть и мысленно. Он зажмурился и помотал головой. А когда открыл глаза — подоконник был пуст. «Почудилось, слава богу!»

Уф! Можно продолжать работать.

Кучек вышло почти два десятка. «Хорошо это или плохо? Может, еще раз провести сортировку? — Клавдий задумался, вспоминая наставления Тульского. — Чем сложнее ситуация, тем больше может быть групп, в которые попадают известные факты». Значит, пока оставляем, как есть.

Следующий шаг: названия для каждого набора.

Группы оказались разного размера: от трех до пятнадцати карточек в каждой. К некоторым название придумывалось легко, к другим... Как прикажете обозвать группу, в которой собрались факты: «Ирочка носит маску», «У Гэлторна приставка к имени «мастер», «Кто-то украл мои расчеты», «Лука — старовер?» и последняя: «В Степане есть что-то собачье».

«Эй, интуиция, ты зачем их сложила вместе?» — не дает ответа. Значит самое время призвать на сцену логику, ее выход: «Все карточки, за исключением «Кто украл», относятся к сотрудникам «Адау»!» — «Замечательно, и как нам назвать эту группу? Кстати, кражу расчетов нельзя исключать, раз она попала в стопку».

Клавдий подвигал карточки, перечитал. Паззл не складывался. Он отодвинул их в сторону и продолжил с остальными. Следующие три названия дались ему легко.

«Стоп! — Ершов вскочил со стула и прошелся по комнате. — Адамов спрашивал меня о пропавших расчетах. Получается, все карточки — про работающих в «Адау»! Интересно. И значит группа должна называться...» Он задумался и вписал: «Они разные, странные, но они — команда».

И почувствовал, что попал в точку.

Следующую часть процедуры анализа Клавдий особенно любил. Нужно было рисовать интуитивные связи между группами. Последний штрих: на каждой линии указать определение, связывающее две группы; не раздумывая, чувствуя суть связи. Всего дважды Клавдию пришлось заглядывать в исходные карточки, дабы сообразить, как группы соотносятся.

Вот и все! Ершов откинулся на стуле, чувствуя законную гордость за проделанную работу. Всего-то два часа заняло, а все — как на ладони! Можно посмотреть что получилось.

Он склонился над схемой.

Бросилось в глаза: главное облачко с надписью «Надо ли идти работать в «Адау»?» и кружок «Разные, странные, но команда» соединяла линия, над которой шло определение: «безопасно». Тут мозг, перегруженный впечатлениями, просто отказал. Клавдий, как был, в рубашке, рухнул на кровать и провалился в сон.

* * *

Сны...

Про те, что с Ирочкой, Клавдий старался не вспоминать из джентльменских соображений. А дальше начался форменный кошмар: строительство вавилонской башни, где он был прорабом. Местные гастарбайтеры по-русски не понимали, работали из рук вон плохо, да еще норовили проглотить кирпичи и вынести со стройки. Его обязанность: проверять выходящих, ощупывая животы. Обнаружив прямоугольный предмет — вскрывать гаду брюхо, чтобы вернуть собственность правителя. Руки у Клавдия по локоть в дымящейся крови. Он разгибается, вытащив из чужого нутра очередную контрабанду, и удивленно вертит в руках. «Вот дурак, умудрился книгу проглотить!» Толстый том в кровавых сгустках летит в канаву. Клавдий поднимает глаза.

Огромная черная собака приближается к нему, радостно скалясь. На двух лапах, в высоких шнурованных ботинках; в зубах кирпич с личным оттиском печати правителя. Желтая слюна капает на песок.

...Из мрака выплыли синие цифры, и он не сразу сообразил, что это часы на столе. Сердце пыталось выломать ребра. Клавдий неподвижно лежал целую вечность, чувствуя, как стекает по виску пот. Он не заметил, когда снова провалился в зыбкую дрему; в той полуяви говорили по телефону: «Мы ждем вас на интервью к девяти утра». — «Ага, — ответил Ершов во сне, — Буду непременно».

И лишь за завтраком сообразил, что разговор не приснился.

— Мам, я побежал!

— И яичницу не доел? Клавочка, немедленно вернись за стол!

— Мне надо срочно! Я забыл...

— Ничего не знаю, Клавдий. Недавно передавали, что половина сотрудников милиции страдает от язвы желудка. А все потому, что не соблюдает режим питания.

Пришлось, обжигаясь, доедать.

Слава богу, сегодня обошлось без пробок. Про форму Ершов сообразил, только подъехав к «Адау». А! Все одно, времени заехать на вокзал и переодеться — не было. Не вылезая из машины, он вытряхнулся из кителя и напялил костюмный пиджак. О том, как он сочетается с форменными брюками и галстуком-селедкой на резинке, Клавдий старался не думать.

Его встретили ослепительной улыбкой.

— Сфено Форкиевна, для вас просто — Сфено.

— А...

— Да, я не люблю участвовать в групповой оценке, мой конек — личные интервью. Очень личные, — она сверкнула глазами.

Ершов смутился. И было от чего. Внешность женщина имела самую экзотическую. И если смуглое, чуть горбоносое лицо с высокими скулами и точеным подбородком могло принадлежать испанке или итальянке, то растрепанный тюрбан на голове делал ее вовсе ни на кого не похожей[3]. В «Советах проходящему собеседование» делать интервьюерам комплименты категорически запрещалось, так что Ершов проглотил слова и покорно двинулся следом.

— Начнем, — Сфено накрутила на пальцы нитку пестрых бус. — Присаживайтесь.

Клавдий провалился в низкое кресло, колени взлетели чуть ли не к ушам, что отнюдь не добавило уверенности. Он забарахтался, пытаясь умоститься на краешке, поднял глаза на собеседницу и мучительно покраснел. Глубокое кресло и мини-юбка — понятия... совместимые, конечно, но не в деловой же обстановке! Даже если ноги безупречны, как у Сфено.

— Расскажите мне, Клавдий, как протекала беременность вашей мамы. Беременность вами, конечно.

— Но какое отношение...

— Нам важно понять, что вы за личность, — она ослепительно улыбнулась. — А для этого нам придется о многом поговорить. Не беспокойтесь, всё останется между мной и вами... Придется с Александром Устиновичем поделиться информацией, но знаете, если есть надежные люди, — так это он.

Отчего-то Ершов сразу поверил, что шеф «Адау» — надежный. Он вздохнул, сцепил руки на коленях и принялся рассказывать — всю свою жизнь от рождения до нынешнего дня, путаясь, смущаясь, объясняя и растолковывая. Это тянулось бесконечно. Наверное, принимай его в разведку, собеседование оказалось бы менее напряженным. Впрочем, никакой жесткости. Сфено улыбалась, кивала, сочувственно качала головой, благодарила за каждый ответ и... продолжала допытываться.

— Скажите, Клавдий, ваши отношения с Леночкой в третьем классе были такими же сложными? Расскажите, почему вы пошли заниматься спортом. Как случилось, что выбрали именно единоборства. А можно уточнить насчет ваших расспросов об отсутствующем отце и о том, как реагировала на это ваша мама? Какие еще принципы были у вашего тренера?

Допрос... пардон, собеседование тянулось два часа, и Клавдий начал клевать носом — сказывалась полубессонная ночь. Он вдруг сообразил, что рассказывает, как целовался в восьмом классе и как постыдно закончилась та история. Ершов встряхнулся и остановил себя на полуслове.

— Так были у вас другие истории с женщинами, когда бы вы чувствовали себя неловко? Клавдий?

В голосе — ни грана насмешки, сплошное дружелюбие. Врать Ершов не умел, смолчать не получалось, а отвертеться не давало сочетание усталости и стресса.

— Постоянно, — признался он и выпалил. — Например, сейчас.

— С чего бы это? — рассмеялась Сфено. — Чего стесняться, мы ведь просто разговариваем... и все.

И медленным движением перекинула ногу на ногу, заставив вспомнить потрясшую его сцену из «Основного инстинкта».

— С того, что... ваши... ноги...

«И трусики», — добавил он мысленно.

— Я на них отвлекаюсь. Мне сложно не смотреть... я ничего такого не имею в виду, но... — щеки горели, точно на них плеснули спирта и подожгли. — Я понимаю, вы это нарочно, чтобы разговорить меня... У меня отношения с женщинами... дружеские, по большей части. Всегда дружеские, — откровенность выплескивалась из Клавдия, как кровь из раны. — Я ничего не могу поделать... не могу не обращать внимания. Не понимаю, как на вас реагировать... Простите.

Сфено недоверчиво уставилась на Ершова. Клавдий ответил отчаянным взглядом. Девушка растерянно улыбнулась и аккуратно поджала ноги, сразу сделавшись уютной, словно кошка.

— Н-ну, хорошо. Но нам все-таки нужно закончить интервью. Давайте переберемся за стол, если так вам будет удобнее.

Клавдий выдернул себя из кресла, протянул руку Сфено, и ему показалось, что она едва слышно пробормотала:

— Вы хороший друг...

Экзекуция продолжилась.

— Часто ли вы совершали профессиональные ошибки? Как вы реагируете, если в ошибке вас уличает начальник? А что вас не устраивало в отношениях с бывшими коллегами? Нет, раньше, на оперативной работе?

На последнем Ершов забуксовал. История была гадкая: вроде, не виноват, а словно в грязи извалялся. Но настырная девица прицепилась клещом и вытянула все подчистую. И снова никакой оценки. Да, спасибо, продолжим, — вот и вся реакция.

Спустя четыре часа он чувствовал себя, словно по нему каток проехал. Или прошлась когорта его римского тезки. Сфено, по-прежнему свежая и приветливая, собрала бумажки.

— Желаю вам пройти испытания, — сказала она, выходя. — Александр Устинович создал уникальную фирму, и работать в ней — огромное счастье.

«Искреннее восхищение начальством — хороший знак. Этот их Устинович, похоже, дельный мужик». Вывод хорошо укладывался в схему ночных размышлений, и Клавдий приободрился.

Он вывалился в коридор, автоматически ответил «да», на вопрос секретарши сделать ли кофе, влил в себя три чашки и понял, что ничего вкуснее в жизни не пил.

— Клавдий Михалыч? Пойдемте, голубчик, ко мне.

Луке с его круглой мягкостью и улыбкой доброго гнома, Ершов обрадовался, как родному. После непредсказуемой Сфено разговор с ним обещал стать передышкой. И начало действительно было обыденным: «С чего удумали работу-то менять?», «И что ж вас на давешнем месте не устраивало?», «А здесь, мыслите, лучше будет?»

Двадцать минут Клавдий ждал подвоха, но Лука был расслаблен, говорил многословно, угощал чаем, подсовывал вазочку с мармеладом, и молодой человек успокоился — расцепил пальцы и перестал тщательно обдумывать каждое слово.

А вопросы становились все заковыристее, Ершов вдруг поймал себя на том, что завяз в уточнениях и едва не рассказал про тот дурацкий случай на даче. Он поперхнулся и замолчал, а Лука махнул рукой и выдал байку о путешествиях автостопом в шалопутной молодости. Кто, дескать, не сумасбродствует в беззаботные-то годы.

Клавдий ответил, что как раз не хулиганит, а ездит с компанией в лес собирать мусор.

— Эвона! — воскликнул Лука. — По разумению-то куда важней в лесу правильно мусорить. Способствует, понимаешь, эволюции биосферы.

Клавдий возмутился, Клавдий начал возражать, Клавдий принялся выкладывать цифры: что бумага на поверхности земли разлагается два-три года, фольга — несколько десятков, а целлофановый пакет — сотни лет.

— О! Кстати, о походах, — обрадовался Лука. — Ведаете ли вы, за каким чертом бывалые путешественники берут в лес презервативы?

Ершов икнул от неожиданности. Лука объяснил. Клавдий захрюкал в чашку. А интервьюер-иезуит потребовал рассказать неприличный анекдот. Ершов — не смог. Лука возмутился зажатостью нынешнего поколения и принялся петь дифирамбы гомосексуальным отношениям, чем совершенно вогнал собеседника в краску. Отчего-то Клавдий испугался, что Лука примется делиться собственным опытом в этом вопросе.

Когда удалось перевести разговор на нейтральную тему, Ершов вздохнул свободнее. И сам не заметил, как рассказал о страхе перед собаками и о том, откуда эти страхи пошли. Ладно собаки, он такого про себя рассказал... Их бы методы да следователю в помощь.

Когда следующий интервьюер вошел в комнату, Ершов мысленно застонал. Он-то думал, что семь часов расспросов — это максимум возможного. А вчерашний ведущий уселся за стол и представился:

— Адамов Александр Устинович, здешний начальник... наверное. Как вам мои методы отбора?

— Это вы все придумали, товарищ полковник?

— О, кое-что я подсмотрел у американцев. Еще в семидесятых. А со званием, младший лейтенант, вы промахнулись — подполковник я, бывший. Ладно, расскажите о ваших впечатлениях от сотрудников, с которыми вы общались. А я послушаю.

Слушать Адамов умел, надо отдать ему должное.

* * *

Клавдий стоял у машины, смотрел в черное небо и не понимал, что делает в этом переулке, где ветер крутит березовые листья.

В приеме на работу Адамов отказал. Выслушал Ершова и резюмировал:

— Знаете, молодой человек, ваш энтузиазм и решительность мне импонируют. Но вы совершенно не готовы к нашей работе.

Клавдию казалось, его бросили в прорубь, течение тащит все дальше и дальше от спасительной полыньи, и надежды проплывают над ним, едва видные сквозь мутный лед.

— Возможно, через пять-шесть лет интенсивной практики... Но мне сейчас не хватает людей и некогда учить сотрудников «с нуля», — Адамов отхлебнул кофе. — И мне непонятно, зачем вам именно эта работа. Ведь не из-за денег, правильно?

Клавдий кивнул.

— Совершенно ясно, что вы не внедренец из органов и не искатель приключений. А затеяли форменную авантюру. Не ясна мне ваша мотивация, Клавдий Михайлович, хотя я пытался понять — люблю, грешным делом, загадки. Так что скажете?

Ершов пытался придумать достойный ответ, но голова отказывалась соображать. В итоге он развел руками.

— Ничего не скажете, — покивал своим мыслям Адамов. — Видите, как все непросто. Вы сумели меня заинтриговать, но при всем интересе я не понимаю, зачем мне брать вас на работу. Может, вы подскажете?

При такой постановке вопроса сказать Клавдию было решительно нечего.

«Все верно. Адамов кругом прав, — думал он, бредя по бульвару. — Что я могу, кроме того, чтобы сопоставлять факты и выдвигать версии? Зачем я им нужен? Что умею? У них свой мир, а мне в нем не место».

«Ирочка...»

Ему предстояло научиться жить в мире, где они никогда не будут рядом.

* * *

Наваждение.

Клавдий бессмысленно метался по улицам, и пустота вползала в него. Располагалась, обустраивалась по-хозяйски. Он проиграл. Он ничего не сумел добиться...

«Я чувствую себя, как негатив на свету;

Сухая ярость в сердце, вкус железа во рту»[4].

Мир рассыпался хлопьями пепла. По стене бежали трещины, и она оседала в облако серой пыли. Бесстыдно обнажался нехитрый быт: засаленные обои, холодильник – разводы ржавчины по белой эмали. Кот зевает на подоконнике. Холодильник кренится. Дверца распахивается, кювета с холодцом скользит в провал двора. Шипит кот...

«Пятьсот песен — и нечего петь;

Небо обращается в запертую клеть».

Вдоль тротуара — вязь черной решетки. Прутья — змеи. Одна за другой гадины покидают прямоугольные рамки-пяльца. Змеи сползаются к пруду — сухой шелест, будто кто-то листает книгу в тишине библиотеки. Вот — ряды столов, лампы с зелеными абажурами. Пусто в зале. Пустота не читает книг, не шуршит страницами. Она листает тебя. Змеи скользят по брусчатке, листьям...

Исчезают в черной воде.

«Связанная птица не может быть певчей,

Падающим в лифте

с каждой

секундой

становится

легче».

В жидком свинце пруда: рисунки карандашом, дагерротипные отражения. Ксилография на замерзшей крови. Пальцы деревьев рвут бинты облаков. Кистеперая рыба пробует на вкус тень человека. Кривится: ненастоящая. И перемешивает хвостом время, прежде чем уйти на глубину.

Добряк-вечер подхватывает падающего, плещет листьями в лицо. Холодно. Мокро. Тоскливо. Безнадежно.

Одиночество.

* * *

Адамов засиделся в кабинете допоздна. Приветливо светили матовые фонари на столбиках ограды, обещая тихий вечер — один из многих. «Надо позвонить завтра Лиде, давно не выводил ее в свет. Или Элле. Позвольте, а это что за... тюнинг?»

Прислонившись к капоту его автомобиля, стоял человек.

— За что я плачу охране, — пробормотал Александр Устинович и пошел знакомиться. Он подозревал, что для Ершова это были непростые пять часов. Шефу «Адау» было любопытно.

— Итак, вы нашли ответ?

— Вы можете взять меня... убирать офис.

— У нас две замечательные уборщицы. Вы предлагаете одну из них уволить?

— Хорошо. Я могу быть охранником. Или курьером.

Последний раз Адамов видел такие глаза в девяносто третьем. Парень отправился смотреть на горящий «Белый дом» и получил пулю в легкое. Он был уже мертв, но еще не знал об этом.

Бывший разведчик облокотился на капот рядом с Ершовым и неторопливо закурил.

— Я должен знать, зачем вам нужно в «Адау».

— Ирочка... Ирина Андвари.

Удивительно: на секунду Александр Устинович Адамов, подполковник КГБ в отставке, владелец преуспевающего бизнеса, бонвиван, пижон и эстет — растерялся.

— Ваш резон понятен. Но мне-то зачем брать вас в компанию?

— Я готов работать бесплатно.

Адамов усмехнулся.

— Значит, я получу не только неквалифицированного, но еще и голодного сотрудника. Не слишком воодушевляет, знаете ли.

Он заметил, как потемнело лицо Ершова, закаменели скулы. Похоже, запавший на Андвари следователь собирался привести последний аргумент. Тот, что казался ему убийственным.

* * *

Клавдий Ершов, оперуполномоченный

Россия, Москва, март 2002 — сентябрь 2003 г.

— Мне нужен целиком и полностью мой человек, понял, Ершов? — говорил капитан Штрякин. — Который не будет лезть по головам за звездочками. И не возьмет деньги у преступника. А будет дело делать!

Клавдий кивал. Он был наивным щенком — меньше полугода в милиции. Мальчишка. Он ненавидел свое имя, панически боялся черных собак и верил в справедливость. А капитан Штрякин был очень убедителен. И внешне впечатлял: поджарый, с острым взглядом, похожий на русского Шерлока Холмса или на Жеглова — из фильма, не из книги. Что глаза у капитана не фокусируются на собеседнике, Ершов отнес к достоинствам: ожидание опасности, готовность к схватке.

— Преступник не должен уходить от правосудия, — говорил Штрякин, словно гвозди вбивал.

Жизнь была простой и понятной: преступника нужно изобличить и посадить, любовь в жизни одна, цель его работы — справедливость. Принципиальный начальник Штрякин сменил правильного тренера дядю Гену, и прямая дорога лежала перед Ершовым. Он учился прорабатывать версии («Мне нужен результат, понимаешь?»). Он знал, как надавить на подозреваемого («Делай, что хочешь, но добейся признания!»). Он не замечал слухов: что Штрякину важнее отчитаться, а не доказать. И плевать, виновен ли на самом деле подозреваемый — «палка»-то есть!

«Уж кто бы говорил, — думал Ершов. — Сами дело о мошенничестве закрыли? Закрыли. Слышал я, сколько за это принесли в конвертике. А висяк с пропавшей девушкой? Отбрехиваться горазды, ищем, мол, а папка в сейфе пылится. Ясно, остается наезжать на единственного, кто дело делает!»

У Клавдия был ответ на любые сомнения. Ровно до того момента, когда у него в руках оказался бумажный пакетик с белым порошком.

— Найдешь у Рамазанова, — буднично сказал Штрякин.

Ершов не понял, как это: «найдешь».

— Положишь в укромное место и обнаружишь при обыске.

— Но это же... нечестно, — пролепетал опер.

Штрякин иронично выгнул бровь.

— Рамазанов — хитрая сука. Мне он нужен с поличным.

Ершов не смог. Краснел, потел, комкал в кармане пакет и... не смог. Жирный, заросший буйным волосом Рамазанов был отвратителен, и по оперативным данным все сходилось: мелкий наглый пушер, привлекающий к распространению школьников.

Но подлог... Невозможно.

— Это было нечестно, — упрямо сказал он Штрякину, когда тот вызвал опера на ковер. — Вы сами знаете.

— Я знаю, что ты провалил задание. Я знаю, что мы не взяли наркоторговца, который завтра придет в школу и будет продавать дурь малолеткам. Я знаю, Ершов, что твоя пресловутая честность — сентиментальное оправдание трусости и глупости. — Штрякин говорил тихо и яростно.

Но Клавдий будто прозрел. Он стал замечать, как опускают глаза оперативники, когда капитан дает задания («Мне нужен Иванецкий — с признанием!»), как понимающе переглядываются, услышав, что Штрякин отправил в тюрьму очередного наркоторговца или воришку. Капитан не был зарвавшимся властолюбцем, он не брал человека в разработку, если не считал его преступником. И, в отличие от многих и многих, — не вымогал денег за закрытие дел. Но... Работа стала не в радость.

Потом Клавдий оказался в гостях у Тульских, старых приятелей мамы, и внезапно для себя выложил добродушному следователю все, как есть. Тульский выслушал горячую речь Ершова, потирая розовую лысину.

— Про Штрякина давно говорят, — сказал Лев Сергеевич. — Раскрывальщик он хороший, а человек... Хотя, понятно, есть и хуже. Но раз ты против него пошел, повышения не жди.

— Я никому не рассказывал, — угрюмо заметил Ершов.

— И не смей. Я ж говорю, он на хорошем счету, того и гляди на повышение уйдет.

Тульский повздыхал, взял с блюда седьмой кусок пирога с капустой, покрутил и положил назад.

— Я могу поговорить, чтобы тебя взяли в наше управление. И подумай насчет юридического. С твоим... — он пошевелил пальцами, подбирая слово, — с прямолинейностью твоей, может, лучше в следователи податься?

Ершов принял и предложение, и совет. Но чувствовал себя предателем. Человеком, нарушившим данное слово.

* * *

Глава 2 (продолжение)

Россия, Москва, 4 сентября 2011 г.

Досада и стыд обожгли Клавдию щеки. Было трудно, практически невозможно переступить через себя. Но это все, что ему оставалось. «Шеф — очень надежный человек», — сказала ослепительная Сфено.

Ершов тяжело сглотнул прежде, чем сказать:

— Я не поверю, что вам не нужен... целиком и полностью ваш человек. Целиком. И полностью.

Адамов помолчал, рассматривая дым сигареты, проводил глазами падающий лист. Перевел взгляд на отчаянного Ершова. Подумал.

— Три условия. Менять правила ради вас я не собираюсь. Работать будете за деньги. И получать зарплату на общих основаниях. Во-вторых, подпишете договор — проработать в «Адау» не менее десяти лет. Нам нет смысла учить сотрудника, который уйдет через полгода.

— Я...

— Но если вы не справитесь, Клавдий Михайлович, я уволю вас, как любого прочего неумеху.

— Это логично, — Ершов попробовал улыбнуться.

— И, я рассчитываю, что ваши личные планы не будут мешать работе.

— Согласен! — выдохнул Клавдий.

Выруливая со стоянки, Адамов видел в зеркале заднего вида: Ершов стоял и, запрокинув голову, смотрел в черное осеннее небо.

———————

[1] Я в это совершенно не верю (гэльский).

[2] Я категорически против (англ.).

[3] Живописные, по выражению Ершова, «растрепанные» тюрбаны были в моде в Италии XV века, что запечатлено на портретах того времени.

[4] Борис Гребенщиков, «500».

Глава 3

Россия, Москва, 12 сентября 2011 г.

Сплетню об уходе Клавдия всучили Тульскому на входе в управление. Новость отдавала тухлецой: сломался-таки болезненно честный Ершов, борец за справедливость. Правда жизни заела.

Верно, в последние недели был Клавдий рассеян и задумчив. Документы пока не терял и имена допрашиваемых не путал, но очки со стеклами без диоптрий (для солидности) на умывальнике забывал дважды. Тульский списывал все на обуявшую молодого следователя неземную любовь. Но чтобы взять и уволиться... «Теряем молодежь, — тоскливо думал Тульский, — В прошлом месяце Ильин уволился, теперь Клавдий».

Лев Сергеевич сграбастал чашку, на дне которой чернели сантиметровые кофейные наслоения, и отправился к Ершову. Вроде как мимо проходил, кружечку помыть. Молодой следователь сидел, обложившись папками, с железобетонным упрямством на лице. У наставника екнуло в груди — точно, уходит.

— Привет надежде отечественного сыска, — сказал Тульский и поморщился от фальши в голосе.

— Здравствуйте, Лев Сергеич, — серьезно отозвался Ершов, не поднимая глаз. — С выезда?

— Да, — Тульский опустился на стул, — квартиру ограбили. Хозяйке подбили глаз, связали и заперли в ванной. Хорошо, не убили.

— Она их видела?

— Говорит, нерусские морды. Да ладно, найдем, не таких находили. А ты, что же, Клавдий, увольняешься?

И самому почудилась мольба в голосе: «Скажи, что это неправда. Скажи, что тебя не сломали, сынок. Зря, что ли, я тебя учил?»

— Увольняюсь, — буднично подтвердил Ершов.

Ну, ерш твою двадцать!

Тульский помнил его салагой, опером, только переведенным в управление. Было в Ершове искреннее сочувствие, на взгляд Тульского, присущее хорошим дознавателям: участие без унизительной жалости. Женщины легко открывали ему секреты, старикашки, что годами шлют анонимки на соседей, проникались и давали вполне внятные показания. Трудяга. Идеалист. Для него и форма — символ. Ершов, наверное, даже на выходных из нее не вылезал. Разве что собак он терпеть не мог, но это простительно. И ведь выучился на заочном, вырос из оперов в следователи. На фоне прочих: наглых, купивших должность за деньги, равнодушных — Клавдий выделялся как... В общем, Тульский теперь один оставался. С кем работать?

— Ты это... ты, если из-за Мирзоева...

История с мирзоевским делом пахла отвратительно. Воняла — кустарно приготовленным героином, заблеванным притоном, обитатели которого трое суток не замечали, что один из них помер, дешевыми духами потасканных «бабочек» с Ленинградки. Если б Мирзоев банально дал кому-то на лапу — не так обидно. Но его успешно отмазывала азербайджанская диаспора, а газетчики добавляли головной боли, слетаясь на запах «национального» дела. Спроси кто Тульского, он подтвердил бы, что раскручивать «нерусские» преступления на порядок сложнее стало за последние два-три года.

Мирзоевское дело у Ершова отобрали на прошлой неделе. Передали в соседний район, вроде бы объединили с другим. Все понимали, что теперь обвинение сдохнет: сгинут улики, потеряются протоколы. Расстроенный и злой, Клавдий прохаживался насчет круговой поруки у «черножопых», а Тульский лишь вздыхал, что преступление не имеет национальности.

— Так если из-за него, — гнул свою линию Тульский, — то оно, конечно, плетью обуха не... — А сам подумал: «Не отпущу я тебя, Ершов. Не отпущу и все. Пока ты дел не сдашь, никто тебе трудовую не подпишет, а дела у тебя я принимать буду. Долго... Глядишь, и пройдет твоя обида».

Ершов неопределенно двинул плечом и отложил ручку. И глаза поднял. Тульский озадачился, потому что не было в упрямых серых глазах затравленности и отчаяния. Решимость в них была и искра азарта: с такими глазами города берут. Или в омут бросаются.

— Нет, Лев Сергеич. Мирзоев — это потом. Я на другую работу устроился. Аналитиком.

— Зарплата, что ли?

Уйти на большие деньги — это Тульский понимал, хотя и не то, чтобы одобрял.

— Зарплата? — Клавдий задумался. — Не знаю...

— А чего ж тогда?

Клавдий покраснел. Заполыхал: от торчащей из жесткого воротника шеи до щеточки волос надо лбом; уши зажглись фонариками.

— Да нет. На самом деле, там... Ирина работает.

— Немка, что ль, твоя? Андвари?

— Ну...

— Ирина — это хорошо. Замечательно, что Ирина. Но зачем работу-то менять?

— Иначе с ней никак, — выдал Ершов. — Все остальное я пробовал.

Надо же, какие девушки нынче пошли. То ли дело, во времена Тульского. Эх, молодежь...

— Хорошая девушка-то?

— Таких просто не бывает, — серьезно ответил Клавдий. — Я такую больше никогда не встречу.

Кто бы сомневался, но не старик Тульский. Особенно если вспомнить бумажки, исписанные именем «Ирочка», которые с недавних пор водились на ершовском столе.

— Ты это... на свадьбу-то позови, а?

— Обязательно, — смутился Клавдий.

— И как разберешься с девушкой своей, возвращайся. Из тебя только-только следак начал получаться.

— Я постараюсь, Лев Сергеич.

«Эх, молодежь, — думал Тульский, машинально выскребая из кружки кофейный асфальт. — Максималисты. Мечтатели. За девушкой собрался, это ж надо...»

* * *

Из управления Ершов вернулся опустошенный. Увольнение ему подписали, но разговор с начальником дался гораздо тяжелее, чем он ожидал. И расставаться с коллегами было — не фонтан. А еще предстояло сообщить новость маме.

Он, конечно, и помойку обошел — не дай бог встретится бабка с пустым ведром, и дверь левой рукой открыл, и несчастливую ступеньку перешагнул — но простые приметы вряд ли помогут. Смешно: взрослый, вроде, человек, а на душе тяжесть, словно он двойку по русскому из школы тащит.

Маму снова заботили детективные перипетии:

— Клавочка, послушай. Героиня — главный судмедэксперт, а с ней работает одна пожилая дама, они двадцать лет знакомы. В их группе есть японец, молодой человек, который тщательно за собой следит и нахальный студент-нигилист. И кто-то из них передает важную информацию преступнику. Как ты думаешь, кто?

— Угу, — Ершову было совершенно не до нигилистов и пожилых дам.

— Я думаю, студент. Или японец?

— Угу...

— Клавдий, ты меня совсем не слушаешь!

Ершов нацепил тапки и отправился мыть руки.

— С другой стороны, молодой человек тоже может оказаться предателем. Мужчины, которые слишком за собой ухаживают...

Клавдий понял, что отделаться междометиями не удастся.

— Я думаю, это старушка.

— Нет, невозможно. Они двадцать лет дружны.

— Наверняка окажется, что двадцать лет назад твоя героиня увела у старушки мужа.

— Клавдий, твоя профессия лишает тебя веры в людей!

Мама удалилась на кухню и под звон кастрюль продолжила:

— А мы Вадика пристроили к хорошему логопеду, помнишь, я говорила, сын Раечки Панкратовой. Мальчику восемь, а дикция совершенно отвратительная. Я ей давно объясняю: все проблемы с правописанием у него от произношения. Как он может не делать ошибок... Клавочка, я щи разогрела. Я очень хорошего логопеда нашла, профессора, он даже у взрослых заикание лечит. Но сколько его пришлось уговаривать... Клавочка... что-то случилось?

Ершов подпирал косяк, так и не сняв форму.

* * *

Вид у сына был виноватый и решительный. У Софьи Захаровны прыгнуло сердце.

— Мам, я на другую работу ухожу. Аналитиком.

Она мгновенно успокоилась: аналитик — звучало солидно и надежно. Аналитик сидит за бумагами и компьютером, а не допрашивает маргинальных личностей. Та же защита справедливости, а ей меньше беспокойства.

— В прокуратуру? Или на Петровку?

Сын сдвинул брови. (Кольнуло — это выражение лица он унаследовал не от нее — от того.)

— Нет, совсем на другую. В консалтинговую компанию.

Мерзкий англицизм все-таки добрался до нее.

— Ты не можешь так поступить, — вырвалось непроизвольно.

— Что значит не могу?

Софья Захаровна опустила половник в кастрюлю и постаралась взять себя в руки.

— Клавдий, у тебя хорошая серьезная работа. У тебя выслуга идет, и звание должны дать... Лев Сергеевич тебя хвалит!

— Да ладно, мам.

— Чем ты будешь заниматься в этой своей компании, обманывать людей?

— Да почему обманывать-то? Консультировать...

— Консультировать! Представляю себе, как это выглядит. Бешеные деньги за болтовню! Кругом лощеные мерзавцы. Клавдий, неужели я неправильно тебя воспитала?

Она с самого детства за него боялась. Неблагополучный район, трудные подростки на каждом шагу, и наркотики прямо в школах. Хотя, конечно, не в ее классе — свой класс она держала в строгости. Софья Захаровна всегда следила, с кем Клавочка дружит, к кому ходит в гости. Когда он в секцию собрался, она сперва поговорила с тренером. Геннадий Иванович показался ей правильным человеком, порядочным, а что женат второй раз, так мало ли, как жизнь поворачивается. Но одноклассники Клавдия — что это за приятели! Тоже, наверное, говорили матерям, что сами разберутся. Из его класса — четверо в тюрьме! А все из-за недостатка родительского контроля.

Боязнь, что он свяжется с плохой компанией, с криминальной группой, с мошеннической фирмой отравляла ей существование не меньше, чем его бестолковые подружки, обрывающие телефон с жалобами на жизнь.

— Ты хотел быть следователем! Сколько усилий и что, все напрасно?

— Я, может быть, вернусь со временем...

— Ты обманываешь сам себя. Клавдий! Что происходит? Ты ничего мне не сказал. А когда я тебе плохого советовала? Я и про Штрякина заранее предупреждала.

— Мам, мне сколько лет?

— Да сколько бы ни было! Я знаю, что для тебя правильно!

— Ничего ты не знаешь. Все время норовишь за меня решать! В школу милиции кто меня запихнул — ты. А я в армию собирался.

— Но, Клавочка, для твоей же пользы…

— Да не для пользы! А чтоб тебе спокойней, как будто я не понимаю. Хватит! Я сам буду решать.

Софью Захаровну затрясло. Она всегда была хорошим специалистом и правильной матерью. И тревожилась, что сын пойдет не в нее, что дурная наследственность даст о себе знать...

— Клавдий, я не позволю!

— Знаешь, мам, это даже не смешно.

И ушел в свою комнату.

Она двинулась следом, но остановилась перед закрытой дверью. Вернулась на кухню, машинально вымыла и без того сверкающую тарелку. Открыла детектив и несколько минут бессмысленно водила глазами по строчкам. И метнулась в коридор, услышав возню.

— Клавдий, ты куда?

— Бегать я. Через полчаса буду.

* * *

В раздражении Клавдий сбежал по лестнице. «Прогуляюсь по холодку, проветрюсь». Однако, похоже, это был не его день. Едва Ершов перешел на размеренный бег, рассчитывая пересечь дорогу и сделать круг по парку, как левый висок заломило — холодок полз из арки дома. Клавдий рванул туда.

Подворотня дышала нездоровым азартом, страхом и заскорузлой ненавистью. В полутьме прохода толкались несколько фигур, хакая и пиная кого-то согнувшегося. На бегу Клавдий заметил еще и мужика, накрутившего на кулак кудри девицы, и запрокидывающего ей голову. Та, поскуливая, сопротивлялась. С этим он разберется позже: первая жертва сложилась на асфальт, и забава пошла всерьез.

К «футбольному» удару в полный замах Клавдий не успел. Бритоголовый крепыш с оттягом всадил ботинок в упавшего человека. Его приятель примерился и... отлетел к стене. Бритоголового, не ожидавшего нападения сзади, Ершов приложил кулаком по затылку, тот рухнул на асфальт.

— Стоять!

Дзенькнула, разбиваясь, бутылка в глубине подворотни. «Шестеро, ч-черт». Человек у его ног слабо шевелился, пытаясь подняться. Клавдий понимал, что при таком раскладе, ему разве что молиться надо, чтобы шпана охолонилась. Тот, кого Ершов рубанул, похоже, в отключке, а вот остальные... В полутьме в чьей-то руке сверкнул металл.

— Те чё, жить надоело?

— За кого заступаешься, хрен с горы? Щас я...

Появление Ершова все-таки поломало сценарий, да и срубил он, похоже, главаря.

— Стоять, я сказал. Кто такие? Документы!

— Мужики, это ж Ершов, — вылез из глубины подворотни бывший однокашник Костик, явно стоявший на стреме. — Он же мент.

Нож исчез. Зашуршали куртки, кто-то выругался. Пострадавший выпрямился, придерживаясь за стену. Вырубленный бритоголовый застонал. Клавдий посмотрел на гопника, державшего девушку, тот отпустил волосы и медленно отступил назад. Собственно, вязать всех сейчас необходимости не было — Костик никуда не денется, а раскрутить, кто эти парни и какого черта они тут делают, проблемы не представляло. А вот крепыша, похоже, прихватить стоило.

Клавдий хлопнул себя по поясу сзади справа; как и следовало ожидать, наручников там не оказалось. Но этот рефлекторный жест поставил точки над «i» — мент. Кто-то еще раз выругался

— Что ж ты черножопых защищаешь? — прохрипел бритоголовый. — Они тебе платят, что ли?

— Да лан, ребят. Ершов честный мент, — нервно хихикнул Костик. — Он это... по долгу службы.

Ершов дернулся и, наконец, посмотрел на спасенного. Типичная приезжая крыса, что машут пальцами перед стариками, и устраивают слезливые представления в «обезьяннике». Из выдающегося носа стекала на усы кровавая юшка. Девица держалась поодаль; крашеная блондинка не походила на шлюшку, хотя, безусловно, и не выпускница консерватории. Она топталась на свету, не зная, бежать или кричать.

— Слушай, — в голосе бритоголового Клавдию послушались просительные нотки, —парни сорвались, увидели этого с нашей девушкой...

Кавказец покосился на переминающуюся в темноте шаблу, сплюнул, зыркнул на Клавдия и, нетвердо держась на ногах, поковылял к своей спутнице. Клавдий решился:

— Если товарищ претензий не имеет...

Кавказец, фактически повисший на блондинке, еще раз посмотрел сумрачно, сплюнул кровь: «Не...», и парочка торопливо уковыляла.

Решение приезжего не удивило Ершова. Поскреби этого «пострадавшего»: наверняка окажется, что замешан в торговле наркотой, воровстве или в организации услуг «девочек». А то и во всем сразу. Вот и избегает лишний раз в милиции светиться. Все так, но...

Ершов постоял секунду и, ссутулившись, пошел прочь. Бегать расхотелось. «Да ладно вам, Ершов нормальный парень! — это Костик. — Ну мент, что ж с того...» — «Валим!» Ершов спиной ощущал тяжелые взгляды. И чувствовал себя окунувшимся в дерьмо: и сволочей отпустил, и защищать пришлось мразь инородную.

— И не мент, кстати, — вдруг сообразил он. — Был честный мент, стал младший консультант-аналитик без права дать в морду зарвавшемуся гопнику. Пожалуй, надо избавляться от старых привычек: заступаться за обиженных, разруливать скандалы... И переводить старушек через дорогу!

Ершов грохнул дверью подъезда.

* * *

Россия, Москва, 19 сентября 2011 г.

Неделя, пока сдавал дела, пролетела — не заметил. Мама пила валидол, плакала и без конца пророчила Клавдию страшные беды. Он бы, наверное, не выдержал, поссорился с ней, но в среду позвонили насчет бывшего ученика, и Софье Захаровне стало не до переживаний о судьбе сына. Паренек загремел в больницу с подозрением на рак: надо было найти нормальных врачей, помочь собрать деньги, успокоить близких. Лучше его мамы, это Клавдий знал точно, никто такую общественную работу не делал.

Воскресным вечером Ершов выдержал очередной «спарринг» с мамой. Когда ее фантазии достигли апокалипсических масштабов, он позорно сбежал в свою комнату. Он слышал сквозь дверь, как мама говорит по телефону с Тульским. Что ей Лев Сергеевич объяснил, Клавдий не знал, но ураган обвинений и упреков стих.

Ночь не принесла успокоения. Клавдий спал вполглаза, подскакивал на кровати, глядел на часы, снова закрывал глаза и проваливался в тяжелую дрему. Несколько раз за ночь его «навещала» черная собака.

Проснулся, а вернее очнулся Ершов задолго до звонка будильника; начал собираться, уронил чашку, разбудил маму. Влез в форму, потом сообразил, что теперь долго ее не носить. Может, и никогда. Под укоризненным взглядом Софьи Захаровны, сверяясь со специально купленной книжкой, попытался завязать галстук. После долгих усилий узел получился: кривоватый, но с предыдущими попытками не сравнить. Чмокнул маму в щеку. Награжденный ее холодным взглядом, окончательно смешался и выскочил из дома.

На новую работу приехал на полчаса раньше. Если такое случалось в родном управлении, Ершов оказывался первым на рабочем месте; но «Адау» встретило его гулом голосов. Секретарша приветливо улыбнулась:

— Сейчас вам, Клавдий Михайлович, покажут рабочее место.

— Клавдий, привет! — ослепительная Сфено порхнула мимо.

— О, Клавдий, вы ко времени! — это Лука. — Пойдемте, пойдемте! Вас к Гэлторну в работу определили, однако мастер будет позжее, а пока вы, милок, мне подмогните.

Через час Клавдий чувствовал себя как медведь из мульфильма, которого норовили разорвать на множество маленьких медвежат. Он помог Луке собраться в командировку, перерисовав схему с почеркушек на громадный лист; следом его ухватил Степан и мрачно спросил, может ли Клавдий помочь с таблицами. Ершов растеряно кивнул и оказался счастливым обладателем кипы распечаток. Чебан все с той же интонацией объяснил, как вводить эти данные в сводные таблицы.

Так что Гэлторн обнаружил Клавдия вписывающим в клеточки типы ремонтов, на каждый человеко-часы и стоимость — по категориям. Работа нудная, но чего можно ожидать от первого дня на новом месте?

— К вашему сведению, вы в моем проекте.

Клавдий поднял голову: «А?».

— Объясняю правила, — скучно начал Гэлторн, глядя поверх Ершова. — Вы можете брать сколько угодно много дополнительной работы, но сейчас я ваш царь и бог. Поэтому отложите бумажки и...

— Я у вас в отделе? В группе?

— Все ли в порядке с моим произношением, юноша? Я ваш менеджер проекта, вы понимаете, что это значит?

— М-м... боюсь, что нет.

Гэлторн поднял глаза к небу, что, видимо, должно было обозначать: «Кого мне небеса послали!» и начал объяснять. Клавдия запутала незнакомая терминология: «проджект-менеджер», «эккаунт-менеджер», «биллинг» и тому подобное. Однако Ершов быстро сообразил: как и на прежней работе, здесь есть должности и звания. Вот он, Клавдий, был младший лейтенант, теперь младший аналитик; до ведущего консультанта ему — как до генерал-майора. А поручат Ершову лично отвечать за проект, тогда ему подчиняются даже те, кто выше по званию. Это как стать руководителем следственной группы, куда входит генерал. Ничего себе!

— А как ко мне в группу попадет, например, ведущий консультант?

— Подойдете и попросите. Дальше...

Получается, что он должен подойти к Адамову (шеф тоже, оказывается, консультант!) или к Степану, сейчас рычащему на кого-то по телефону, и уговорить помочь? А иногда в проект назначают, как его к мастеру Гэлторну. И судя по всему — он попал.

— Имейте в виду, от взятых на себя обязательств не принято отказываться. Так что таблицы для Чебана доделаете... но после того, как выполните работу для меня, understand [1]?

Чего ж тут непонятного.

Клавдий разбирался в компьютере со свалкой файлов, горько усмехаясь своим утренним мыслям: он-то рассчитывал, что дадут недельку вникнуть, как тут все устроено... И краем уха услышал, как Степан пытается объяснить Гэлторну, что задача, которую тот «спихнул на новичка», не для начинающих предназначена, а вовсе даже для опытных специалистов. А мастер ответствует холодно: дескать — к начальству все вопросы и точка. Эх, и угораздило его попасть в подчинение к высокомерному блондину! Специально, что ли, Адамов к Гэлторну «в проект» поставил, чтобы усложнить жизнь?

И тут же устыдился своих мыслей.

«Глупость, конечно, но помечтать я могу? Со Степаном бы мы сработались! Свой брат, похоже, бывший военный. Сразу видно, понимает, что такое служба и дисциплина».

Вздохнул еще раз и начал вчитываться.

* * *

— Обед! Обед! — радостно возвестила Сфено, нависая над вконец замотанным Клавдием.

— Я еще не доделал...

— Ничего не знаю, — она шутливо потянула его за рукав. — Обед, значит обед. Если в первый день сгорите на работе, Клавдий, что вы будете делать всю неделю?

Она расплылась в улыбке, и Ершов, вопреки своей воле, улыбнулся в ответ.

— Пойдемте, я покажу вам офис, вы же почти ничего не видели. Начальству лишь бы завалить всех работой, а, между прочим, тут есть, где отдохнуть.

Они заглянули в роскошную комнату отдыха, заставленную широченными кожаными диванами — хоть медитируй, хоть дрыхни. Вдоль стен, затянутых шелком — Ершов специально пощупал, не веря глазам — выстроились стеллажи с книгами, в углу — плазменная панель, а противоположную от окон стену занимает морской аквариум. И обилие комнатных цветов: от высоченных фикусов до вьющегося растения с блестящими листьями, затянувшего угол.

— Представляете, сколько времени требуется уборщице, чтобы протереть все листочки? Я бы с ума сошла на такой работе, — щебетала ершовская спутница. — С другой стороны, если здесь ночевать, а на нашей работе бывает и такое, от недостатка кислорода вы страдать не будете.

Вот только на этой работе ночевать ему не хватало. Хотя, условия куда комфортнее сдвинутых стульев в кабинете следователя. И много зелени — хорошая примета. К стеклу аквариума подплыла толстогубая полосатая рыба, уставилась на Ерша выпученными глазами.

— Ага, я сам обалдел, — беззвучно шепнул рыбе Клавдий.

— Здесь наша игровая. При необходимости всегда можно размяться, чтобы не застаивалась, как говорит начальник, кровь в жилах, а мысли в голове.

Перегородки, арки и ширмы прихотливо делили громадное помещение на отдельные зоны. Ершов заметил бильярдный стол, антикварные шахматы и несколько игровых автоматов вдоль стен — не «одноруких бандитов», а игр его детства: «Скачки», «Городки», «Охота».

— Просто обожаю эти штуковины! — воскликнула Сфено.

Она была чудо, как хороша — белозубая, длинноногая, с экзотическими тюрбанами и заразительной улыбкой. Во всех отношениях милая девушка, но как же далеко ей до хозяйки медной горы Ирочки.

Ершов мотнул головой, возвращая себя в реальный мир, и заспешил за проводницей.

— Здесь у нас спортзал. Как вы относитесь к физкультуре?

— Хорошо отношусь, — оживился Клавдий.

— Тогда вам сюда. Мальчиковая раздевалка и душ вон там. Впрочем, можете пользоваться и девочковой, если девочки заняты бумажками и прочими консультациями. Тренажеры... это вы сами разберетесь.

На стенах спортзала бушевало море. Пенные валы вздымались над профессиональными тренажерами, обрушивались на желтый пластик пола. Беговую дорожку норовило затянуть в сизую глубь, штангу обдавало брызгами. Солнце рвало тучи в клочья, обнажая ослепительно голубое небо, и солнечные лучи пронзали волны. Над бушующей водой парила чайка, будто живое воплощение свободы. Лукавый черный глаз уставился на Ершова.

Столь реалистичные фотообои он видел впервые.

— Форкиевна, голубушка, — донесся голос Луки. — Ты куда барские материалы дела, охальница?

— Бегу!

Ершов остался наедине с морем и смесью запахов: металл, кожа, неистребимый привкус смазки — запах его спортивного детства.

— «Главное участие» — лозунг для инвалидов, — изрекал Геннадий Млечин, тренер, бывший для Клавдия-подростка абсолютным авторитетом. — Для тебя победа — все. Не победил — значит умер! — дядя Гена всегда был четок.

Коренастый, в вылинявшей красной майке, белобрысый и загорелый настолько, что кажется негативом самого себя, — таким тренер вспомнился Клавдию. Дядя Гена щурился на солнце и изрекал афоризмы, ставшие для Ершонка жизненными девизами.

— Настоящая любовь — один раз бывает. И тогда — все бросай и за ней, хоть на край света. Иначе какой ты мужчина?

Красный боксерский мешок с человека ростом тоже был приветом из детства, и Клавдий, дурачась, легонько ударил его с разворота. Мешок послушно крутанулся, открыв невидимую до этого сторону.

Разодранную в лохмотья.

Клавдия передернуло. Даже не от жестокой насмешки над воспоминаниями детства, а, наверное, от запаха. Резкая вонь пота и псины. «Померещится же такое!» Он хотел пойти прочь, но не мог оторваться от развороченных внутренностей мешка. Четыре борозды, пропахавшие толстую кожу еще и еще раз... Не резавшие — разрывавшие мешок, выдравшие из него куски. Клавдий приложил ладонь... нет, эта — лапа? — больше. Значительно больше. И собачий запах в воздухе.

Тошнота подкатила к горлу. «Не сходи с ума, Ершов! Нервы, следак, нервы...» — но, замерев посреди зала, он видел совсем другое.

* * *

Клавдий Ершов, подросток

Россия, Москва, 13 февраля 2000 г.

«Срезал дорогу, называется!»

Собака была сгустком мрака, да и собака ли это? Ненависть заступила дорогу Клавдию, безумие скалило клыки, страх капал слюной на грязный снег. На тропинке между гаражами стоял ужас, воплощенный в четырехлапом звере. И взрослому мужику хватило бы, а четырнадцатилетнему пацану — через край... Клавдий пятился, утробное рычание кралось следом, билось о стенки гаражей, оплетало ноги. «Только не упасть, только не упасть!» — не мысль, обморочное разумение испуганного зверька.

Три шажка назад, четыре... Где-то там, за спиной — не обернуться! — улица. Сосулька подвернулась под ногу, Клавдий чудом устоял, но — моргнул, упустил глаза зверя, и тварь скользнула ближе. Бесшумно. Лишь горящие в полумраке глаза. Только запах псины. Собака была черна, черна как страх. Пар от ее дыхания клубился в стылом воздухе.

Справа между боксами — еще один выход на тропинку. «Осталось — целых три гаража...» Но за жестяными сараями: «Скрип... Скрип... Скрип...» — чьи-то шаги. Крик замерз у мальчика на губах: «Нет! Нельзя!!! Стойте! Остановитесь!» Черная собака прислушалась, насторожилась, продолжая гипнотизировать Клавдия. И он промолчал, даже не пискнул. Сделал еще один шаг — назад.

Из-за гаражей вышла девушка в «дутой» курточке и вскрикнула, почти уткнувшись в собаку: «Ой!» Вскинула руку к лицу. Это была ошибка. Нельзя шуметь. Нельзя дергаться. Нельзя дышать.

Собака прыгнула на новую жертву... А может, Клавдию почудилось. Ибо едва тварь отвела от него глаза, мальчишка бросился наутек, да так, что только снег визжал под ботинками.

Он никому не рассказывал об этой истории.

* * *

Глава 3 (продолжение)

Россия, Москва, 19 сентября 2011 г.

— Вы еще не заскучали, Клавдий?

Сфено проследила за его взглядом, уткнулась в истерзанный мешок, и прикусила губу.

— Ох! Ребята дурака валяли. Кто просил на груше нож испытывать? Хорошую вещь испортили, балбесы. Ладно, пойдемте дальше, а то до столовой дойти не успеем.

«Врет, — щелкнуло в голове у Ершова. От ножа остаются совсем другие следы, даже если беспорядочно полосовать кожу. Это когти, точно, когти».

Брось, следак. Чья лапа могла оставить эти борозды — саблезубого тигра?

— Клавдий, вы идете?

Он шел.

— А здесь у нас тир.

За прозрачными (бронестекло?) стенами действительно виднелись оружейные шкафы, барьер, у дальней стены — ростовые мишени.

— Самый настоящий. Если соберетесь пострелять, любой свободный охранник вам его откроет.

— С удовольствием, — автоматически ответил Ершов.

Профессиональный тир и разодранный когтями мешок. Что творится в этой чертовой конторе?

— А вот, наконец, и столовая. Мариночка, накормите этого голодного молодого человека. Он сегодня первый день и, как водится, во всех бочках... м-м-м, в общем, загружен по самую маковку.

Ершов ел наваристый суп и замечательную курицу «по-министерски», и пытался понять, что же творится в «Адау». Он, между прочим, тут десять лет подписался отбарабанить! «Весело выйдет, если Ирочка, к примеру, завтра уволится...» — мрачно подумал Клавдий.

Жаль, нет возможности записать впечатления. Новых фактов — море, и в систему, нарисованную им две недели назад, они категорически не хотели укладываться. «Придется весь анализ заново проводить, — Клавдий, уныло ковырял вилкой во вкуснейшей еде, расстраивая повариху. — Суть в том, что основная задача анализа: «Надо ли приходить работать в «Адау»?» — безнадежно устарела. «Как выжить в этой фирме?» — вот актуальный вопрос!» И Ершов отхлебнул ароматного чая.

«Всюду-то тебе, Клавочка, собаки мерещатся. И непременно — черные! — С непривычки шутить над собой получалось плохо. — Тигру они тут тренируют. Африканскую. Для охраны особо важных объектов. По заданию министерства обороны... и NASA! Вот».

Ирония помогла. Чай Ершов допивал в более спокойном состоянии духа. Но дал себе зарок: придя домой, заново разложить карточки.

* * *

Осоловевший от сытного обеда и с тяжелой от недосыпа головой, Ершов вернулся за стол. Но только-только он разобрался, что нужно сделать в задании, выданном Игорем Юрьевичем (это мастера Гэлторна так зовут, оказывается), его позвал Адамов.

— Тут у Луки встреча. Вы поучаствуйте, пожалуйста.

— А что от меня нужно?

— Взгляните на людей, с которыми он беседует. Потом напишите странички на две-три свои впечатления — в свободной форме.

— Впечатления?

— Да, все что покажется важным или интересным.

И Клавдий пошел, а куда деваться-то? Битый час слушал непонятные разговоры о наработке на износ, межремонтном периоде и инвестициях в основные средства. Потом сел перед белым листом и задумался. О чем писать? Мужики как мужики. Один краснорожий, пьет, наверное, а второй сухой, словно из него всю воду солнце выпарило. И что с того?

«Ладно, — с ожесточением подумал Клавдий, — об этом и напишу».

И начал заполнять бумагу ровными строчками. А в конце, повинуясь неясному порыву, сделал обобщение: «Хотя больше говорил толстый, он — шестерка. А главный в этой паре…» — тут его ручка замерла: «С чего я такой вывод сделал? Честный ответ — не знаю. Мне сказали — пиши все, что придет в голову. Я и пишу». Ершов закончил, посмотрел на часы — кошмар! Час он на переговорах сидел, да час писал... а работа-то основная стоит.

Отдал листки секретарше — для Адамова — и поспешил к своему столу. Шел по офису, удивлялся, насколько рабочие места коллег не похожи одно на другое. Вот стол Ирочки, да, так и должно быть: идеальный порядок, словно и не разгар дня. А тут... с этим парнем Клавдий пока не знаком, да и не желает знакомиться: куча мятых бумаг, карандаши с жеваными концами, мужские журналы грудами — от «Плейбоя» до «Максима»; «Камасутра» с кучей закладок. На стене постер с обнаженной красоткой. Бездельников, занимающихся на рабочем месте глупостями, Ершов не любил.

А тут работает Сфено. Хомячка в клетке Клавдий углядел еще утром, и решил, что если он на секунду заглянет к красотке в гости, — поблагодарить за экскурсию по офису — ничего страшного не произойдет. Подходя, Клавдий взглянул на полупрозрачную стенку, отгораживающую стол и замер. Поверх перегородки, словно на ширме в будуаре, висел черно-красный бюстгальтер с кружавчиками.

«Она что...» — дальше воображение отказалось служить Клавдию, и он решил от греха подальше — за работу, за работу. Впрочем, молодой человек смутился еще больше, когда голос Сфено через секунду донесся из отсека Гэлторна, оплетенного буйной зеленью.

— Через десять минут будет готово. Запустишь — и никаких проблем!

Зацокали каблуки. Ершов торопливо уселся на свое место и уткнулся в экран.

И выпал из реальности.

— Извините...

— А? Что?

Девушка в элегантном комбинезоне — черном с серебром — стояла рядом.

— Вы не будете против, если я заберу мусор?

Ершов не сразу сообразил, зачем в «Адау» — манекенщицы? А! Так это уборщица, на чье место он метил...

— Конечно, конечно, — сказал он, вылезая из-за стола. Взглянул в окно. Ничего себе! На улице уже зажглись фонари. Сколько времени? А сегодняшнее задание Гэлторна выполнено, дай бог, если на двадцать процентов. «Увы...» Проверил почту — второе большое «м-да...»

Ершов подхватил ноутбук, груду бумаг: от Степана, от Гэлторна, от Адамова — отправился к выходу и на пороге споткнулся о кирку с инкрустированной ручкой. В электрическом свете блестели разноцветные камешки в рукоятке, к лезвию прилипли ошметки глины.

«О! — отстраненно подумал Ершов, — копают подземный ход в банк. И будут запускать туда тигру». Впрочем, финансовых заведений в округе не наблюдалось. Впереди ждала встреча с мамой, что непременно досидит до возвращения сына: «...и пусть он, неблагодарный и бесчувственный, вернулся в час ночи! И весь день на звонки не отвечал!» Ершов посмотрел в телефон (отключил звук, когда пошел на переговоры): да — восемнадцать звонков от мамы... Ох.

Перед уходом Клавдий завернул в спортзал. Включил свет и долго смотрел на глянцевую кожу новехонького, нетронутого боксерского мешка. Он даже Тульскому позвонил с историей про когти, хотя в телефонном пересказе она подрастеряла мистический ужас. Материалист Лев Сергеевич не впечатлился.

— Насчет собак или там тигров не знаю. А вот перчатки ниндзя видел у одного коллекционера. С лезвиями вроде когтей.

Только ниндзя-любителя в этой сумасшедшей компании недоставало. В дополнение к секс-бомбе Сфено, славянофилу Луке, мрачному силовику Чебану и бретеру Гэлторну. Положительно, скука Ершову на новом месте не грозит. А чувство юмора придется упорно тренировать.

За ужином Клавдий молча выслушал попреки, со всеми согласился и — в комнату. Сегодня он видел Ирочку пару минут. Похоже, что смена работы, — не только безответственная авантюра (как говорит мама), а еще и глупость; ни на сантиметр он не приблизился к Андвари. Променял работу, где был без пяти минут профессионалом, на этот ужас... Два часа проворочался без сна — и сел сводить данные.

Вот, единственное светлое пятно — ему выдали ноутбук. Именно о таком он года три мечтал: тонкий, белый, с мягкими клавишами. И ночами можно работать, а не спать — мечта глупого школьника.

Клавдий потер слезящиеся глаза и уставился в таблицы.

_______

[1] Понимаете? (англ.)

Глава 4

Гайар Фарис по прозвищу Джинн

Туркменистан, тюрьма Ашмаших, сентябрь 2011 г.

Заприте ветер в камеру. Остановите его колючей проволокой, удержите заборами, отправьте в одиночку.

Даже пробовать не станете? Вам смешно?

Смешно.

Сидя на корточках, Гайар Фарис по прозвищу Джинн усмехнулся, сплюнул. После одиночки квадрат тюремного двора казался степью. Если не поднимать глаз, мнится, что выжженная земля тянется отсюда и до горизонта. Встанешь, щелкнув позвонками, и пойдешь вдаль... Фарис поднял лицо. В тюремном дворике крутился ветер. Сворачивал пыль в столбики, жался к грязно-серым стенам, подхватывал и ронял человеческое мычание. В тюрьме Ашмашиха ветер отбывал свой срок.

Ветер пах неприятностями.

С первого взгляда Гайар походил на доходягу, каких — десятки. Изможденный, худой, с проступающими под иссушенной кожей жилами, с торчащими суставами и выбритой головой. Джинн выглядел как наркоман со стажем, только глаза его выдавали. А ветер... Когда за спиной двадцать три года, четыре месяца и двенадцать дней заключения, не надо быть пророком Идрисом (да будет вечно доволен им Аллах), чтобы знать: новое начальство — новые неприятности. Ветер оставлял на губах привкус железа и безумия.

Еще до обеда его выдернут на разговор.

Так и вышло.

Джинн стоял перед кумом (понятия в Ашмашихе остались с советских времен) и разглядывал «новую метлу». Начальник был лыс, упитан и выглядел человеком, купившим хлебное место за вполне скромные деньги. Пальцами-сардельками кум перебирал бумаги в папке и кривился.

— Значит, ты любишь доставлять неприятности... — пальцы выстучали на столешнице затейливую дробь. — Так?

Вопрос не требовал ответа. Вопрос давал возможность уважаемому Кариму-ага ощутить, что именно он, Карим, владыка жизни и смерти здешнего «человеческого материала». Стоило промолчать и опустить глаза. Но ненависть захлестнула Фариса Гайара по прозвищу Джинн. Ненависть и извращенный сарказм.

— Да, о мой повелитель! — словно богомол, Гайар сложился в поклоне, стукнувшись лбом об пол. Стоящий в углу кабинета охранник даже дернуться не успел.

— Что-о-о?

— Это был ответ на вопрос, о владыка здешних кущ! — Фарис потерся о камень пола сначала одной щекой, потом второй и замер — вывернув голову и взирая снизу вверх на разинувшего рот начальника.

Кум начал багроветь. Краснота ползла от ушей на лысину, захватывала щеки. Едва грозный кулак взмыл к потолку, чтобы ахнуть о стол — кто здесь хозяин?! — Фарис взвился в воздух, на высоту человеческого роста. И завыл, заголосил, заухал! Так встречают дурака, забредшего на заброшенное кладбище, гули-людоеды. Грянувшись всем телом оземь, джинн вскочил — и зашелся в исступленной пляске.

Упало кресло — это шарахнулся кум. Охранник рванул клапан кобуры. В дверь сунулись фигуры в форме и окаменели, глядя на жуткую тварь. Джинн выламывал коленца, стелился по полу, взлетал к потолку. И выхаркивал песнь ненависти, заставляющую камни кривиться от боли. Опомнившись, охранник врезал бесноватому зэку дубинкой по почкам. Такого удара хватало, чтоб вырубить любого. Но тварь только дернулась. Зашипела, брызнув слюной. Второй удар обрушился на подставленную руку, затем Фариса опрокинули. Берцы прошлись по пальцам, мысок ботинка влепил под ребра, дубинки замелькали в воздухе...

— Хватит... — кум закашлялся. — Хватит! В ШИЗО!

Когда Гайра вытащили из комнаты, пятная пол кровью, Карим покрутил головой, сглотнул. Оттянул ворот форменной рубашки: «Дерьмо!»

Фарис очнулся в знакомой камере. Пошевелился, скривился от боли. Левая рука... Кость торчала из разорванных мышц. Гайар усмехнулся: «Сейчас будет больно». Полежал с минуту, оценивая, что еще сломано. Подвигал размозженными пальцами. Взял себя за запястье левой руки, смыкая каждый палец отдельно (кровь из прокушенной губы капает на пол). Примерился, понимая, что у него лишь одна попытка. Рванул, ставя кости на место.

Часовой в коридоре вздрогнул от вопля, хлестнувшего по ушам. Потоптался на месте, но не стал подходить к глазку. Ему было... неуютно.

Гайар пришел в себя. Покрутил головой, сжал пальцы на сломанной руке — они с неохотой начинали слушаться. Кость скрылась в ране, и Фарис чувствовал, как она медленно встает на место. Кровь еще сочилась из разорванного предплечья. Заключенный медленно приподнялся, посмотрел на стену. На бетонной «шубе», укрывавшей ее, виднелась проплешина. Фарис окунул пальцы в кровоточащие мышцы и вывел на стене: «Ненавижу».

Оранжевая кровь шипела, впитываясь в стену, крупинки бетона посыпались на пол. «Ненавижу». Буквы запретного языка стекали с пальцев причудливой вязью.

Однажды он выйдет отсюда.

«Ненавижу».

«Ненавижу».

«Ненавижу».

* * *

Глава 4 (продолжение)

Россия, Москва, 20 сентября 2011 г.

Ершова чуть не уволили на второй день работы.

Дело было так. Степан усилиями Клавдия оказался доволен. Просмотрел таблицы, угукнул. И ближе к вечеру позвал на встречу с клиентом: «А давай-ка, вместе со мной сходи на встречу: полезно будет увидеть, зачем трудился». Ершов сообразил: у них в «Адау» (у нас в «Адау»!) так обучение новых сотрудников построено. Занятно.

Встреча планировалась минут на тридцать, а затянулась на два часа. Клиент — владелец и генеральный директор заводика, выпускающего мелкосерийную мебель — колобком катался по залу, всплескивал руками и плакался на жизнь. Решался вопрос: не часто ли ремонтируются многочисленные станки. Сошлись, что да: похоже, кто-то из сотрудников «уводит» под это деньги. Но кто? И как это выяснить? Степан советовал полноценный аудит, который выявит вора. Колобок чесал в затылке, задавал кучу вопросов, суетился — жалел денег.

Сначала Клавдий старательно вникал, потом восхищался терпением Чебана, наконец, заскучал. Он с тоской думал о «зависшей» работе.

— Ремонтных бригад у нас пять, — журчал клиент.

— Что так много?

Колобок замахал руками и принялся объяснять про специфику ремонтов и квалификацию каждой из бригад. Ершов сдерживал зевоту. Директор показал личные дела бригадиров. По его словам, каждый достоин всяческого уважения. Степан бесстрастно кивал, как будто никуда не торопится. Ершов, борясь со сном, взялся за документы.

— Они мне как дети, понимаете? Я с ними по пять, семь, десять лет работаю, — причитал несчастный предприниматель. — Неужели кто-то меня обворовывает, да еще регулярно?

— Вот этот, — Клавдий ткнул в фотографию поджарого азербайджанца.

— Велед Алекперович? — взмахнул руками клиент. — Да не может такого быть! С чего вы взяли?

Клавдий принялся рассуждать. Вы, говорите, бригадир недавно сменил машину? Хюндай на Вольво? А в резюме: «меньше года». И с каких денег, спрашивается? Ершов отложил бумаги и наткнулся на бешеный взгляд Чебана.

Встречу быстро закруглили. Клиент уходил довольный. Дождавшись, пока секретарша — цок-цок-цок — проводит гостя, Степан рявкнул на Клавдия:

— Чего творишь, парень? Он бы еще минут десять пожалился — и купил проект! А теперь это ему за каким хреном?

«Уй!»

— Понял, салага? — Степан махнул рукой и вышел из переговорной.

«Довыпендривался, следак. Захотел свою компетентность показать?» Вот сейчас Степан пойдет к Адамову рассказывать... Как там Александр Устинович обещал: «уволю, как неумеху»? За срыв контракта в десятки тысяч долларов — стоит уволить.

Однако дни шли за днями, а никто его «на ковер» не вызывал. Видимо, Чебан промолчал.

* * *

Россия, Москва, 22 сентября 2011 г.

Ершов с трудом привыкал к эксцентричной компании, собравшейся в «Адау». За свою жизнь он на странных типов насмотрелся, но собранные в одном офисе, они производили впечатление. Взять мастера Гэлторна: ему бы в костюмированной драме сниматься, про средневековые разборки на шпагах. Одна трость чего стоит! Или Сфено с ее невероятными тюрбанами и роскошными ногами, которые она демонстрировала всем подряд. Или Степан, отзывающийся на кличку Мардагайл. Когда он проходит по комнате, воздух искрится от ощущения силы и опасности. Реакция у него невероятная и, похоже, лишние глаза на затылке. Видел Клавдий таких резких и среди оперов, и в качестве подозреваемых. Рано или поздно они срывались с катушек и шли вразнос, а потому Ершов старался держать байкера-силовика в поле зрения.

Но в четверг команда, к которой Ершов начал привыкать, пополнилась еще одним экземпляром. Чурка из чурок: низкорослый, чернявый, лопоухий, с монгольскими скулами и впалыми щеками, он воплощал в себе неприятные черты всех азиатских наций. И оделся, как гопник. Безразмерные рэперские штаны пузырем висели на заднице; поверх футболки с надписью «Ко мне, детка!» — ядерно-оранжевый жилет дорожного рабочего.

Кивнул Мардагайлу, сделал ручкой мастеру Гэлторну (тот явление проигнорировал), изобразил реверанс в адрес Ирины (и та улыбнулась в ответ!), развязно продефилировал к столу Сфено.

— Хозяйк, работа есть? — заорал он и широко ухмыльнулся, когда из-за загородки донесся недовольный голос. — Смотри, хозяйк, я все могу: и доку́мент нарисовать, и по линейке чего отмерить...

И тут эти. Ершов пытался задавить раздражение. Чернявый продолжал изгаляться:

— А хошь, в кафешку тебя свожу. Хошь, хозяйка, а? Или в гости приглашу, у меня эта... блин, забыл.

— Коллекция эстампов, — подсказала Андвари и перелистнула страницу.

— Во, их самых, — улыбка расплылась до ушей.

— Иди отсюда, Пападато, — со смешком отозвалась Сфено, появляясь из-за загородки. — Вон Мардагайла на свидание пригласи.

— Зачем Мардагайла пригласи? — в притворном испуге тип схватился за голову. — Мардагайла пригласи не надо, Мардагайл бедному Пападато обещал показать, где раки зимовают, а мне такая радость не нада!

Сфено чмокнула Пападато в сизую щеку, дернула за ухо и стрельнула глазами в сторону перегородки Гэлторна.

— Где пропадал-то?

— Не повэришь, Сфеночка, в такой цвэтник угодил: спортсмэнки, комсомолки...

— Так уж и комсомолки?

— Ну студэнтки. Но такое вытворяют, бедному Пападато при всем его богатом опыте, — Сфено прыснула, — такое просто нэ снилось. Гдэ их такому учат, хотэл бы я поучаствовать!

— Дать тебе пару уроков, а, дитя диких гор?

— Нэт, — притворно испугался тот. — Ты, Сфеночка, страшно красивый женьщин, но...

— Но?

— Но страшно... красивый.

Андвари сдавленно хрюкнула.

«Черт бы его побрал!» Этот выходец из аула в болтающихся на заднице мятых штанах умеет подкатиться и к отвязной Сфено, и к сдержанной Ирочке. Нет справедливости в жизни.

Между тем Пападато заметил Ершова.

— О, а ты новенький, — обрадовался он, и акцент куда-то пропал. — Ты же новенький?

И протянул ладонь. Подавив брезгливость, Ершов пожал ее. Рука оказалась чистой, с аккуратно постриженными ногтями.

— Ионас Пападато, — представился чучмек. — Любитель.

— Любитель чего?

— Попадать в истории, — пояснила Ирина, не поднимая глаз от гроссбуха. — К тому же болтун, ловелас и бездельник.

— Обижаешь ты меня, красавица, — Пападато изобразил тоску. — Ионас добрый, его за это каждый женьщин обидеть норовит. А я тебя разве когда обижал?

Ирина махнула рукой и, посмеиваясь, вышла.

— Жутко серьезная девушка, — пожаловался Пападато Ершову. — Ладно бы только на работе серьезная, но она ж и в постели — как уголь в забое рубит. Ответственно, сосредоточенно. Ни грамма романтики, панимаэшь?

На Ершова впервые в жизни нашло помутнение.

Придя в себя, он обнаружил, что сгреб наглеца за воротник и возит его физиономией по столу, прямо по бумагам. Пападато таращил глаза и тоненько поскуливал.

— Чтоб я больше такого о женщинах не слышал, — прошипел Ершов. — Понял, урод?

— Да, — задавленно пискнул чурка.

— Тогда пшёл отсюда.

Ершов ослабил хватку. Пападато, неестественно подломив ноги, сполз на пол, вскочил и сбежал в комнату отдыха. Оттуда донесся его жалобный голос и смех Сфено.

Если бы Клавдий обернулся, — увидел бы застывшую на пороге Ирочку Андвари. На лице ее читалось веселое удивление с оттенком уважительности.

* * *

— Помните старую, еще советскую шуточку: как распознать инженера по паспорту? Впрочем, откуда вам помнить, вы молоды... Словом, он на всех трех фотографиях в одном костюме, — Адамов добродушно улыбнулся. — Но видите ли, консультант — это не инженер.

У Ершова горели уши.

— Уделите, пожалуйста, некоторое внимание своему внешнему виду.

Пожелание начальства — закон. Придется разориться на магазин.

— Ионас поможет вам выбрать правильную одежду.

«Пападато? Только чурки в советчики не хватало!»

В машину Ионас влез с робостью, бросал на Ершова настороженные взгляды. Но через минуту забыл об опасениях и принялся болтать.

— Начальник велэл самый мизер взять, на первое врэмя. Сэйчас сделаем тебе имидж, — обнадежил он. — Шэф знает, кто лучший дизайнэр в мире, да.

Ершов отмалчивался.

— Есть четыре стиля одежды: классический, романтический, спортивный и авангардный. Они нэ все сочетаются! Ты к спортивному привык, да?

Клавдий подумал, что привык к форме, внешним видом не заморачивался. И век бы не слышал разглагольствований Пападато.

Ионас потащил его в дорогущий магазин: вешалки были разнесены так далеко друг от друга, что Ершов испытал приступ агорафобии.

— Дэвочки, — провозгласил Ионас, останавливаясь посреди зала. — Надо одеть дэлового человека. По полной программэ, да. У него чуть смуглое лицо, так что...

И принялся обсуждать сочетание костюмов, сорочек и галстуков с цветом кожи и волос Ершова, не забывая отпускать комплименты продавщицам. Клавдий чувствовал себя манекеном. Он подозревал, что всей домашней заначки вместе с занятым у бывших коллег может не хватить. И как быть тогда?

Клавдия обмерила серьезная брюнетка с выбеленой прядью в прическе, и он ретировался к стойке с рубашками. Убрался бы и дальше, но Пападато был начеку.

— Ты что! — набросился он на Ершова и выхватил у него голубую рубашку. — Нэльзя такую, будэшь как мэнт! А должен быть — консультант!

Пока Клавдий раздумывал, обидеться ли на «мента», чурка сунул ему охапку одежды и затолкал в огромную примерочную: метра на четыре, и зеркала по стенам. И кресло. И каждая надетая вещь сидит, как влитая. Ершов слышал болтовню и заливистый хохот: неугомонный Пападато развлекал продавщиц. «Наверное, это паранойя, но не обо мне ли…»

Дурацкую мысль перебил телефонный звонок.

— Это Инна Антипова. Я спросить...

Банальное дело: разнимая пьяную драку, опер нарвался на заточку. «Не геройствуйте попусту, — сказал бы Тульский, — особенно, когда имеете дело с нацменами». Теперь коллеги собирают средства на вторую операцию, ну и жене с ребенком помочь.

— Я понимаю, ты у нас больше не работаешь...

Ершов переступил с ноги на ногу, поддерживая наполовину надетые брюки.

— Инночка, я человеком перестал быть, если с работы ушел, извини за резкость?

«Черт, как бы сказать, что я пока обойдусь без обновок… Или занять еще… У кого?»

— Клавдий, тэбе помочь, да? —Пападато сунулся в примерочную.

— Минуту! — и в трубку. — Завтра деньги завезу, хорошо?

Ионас приплясывал то ли от нетерпения, то ли от энтузиазма.

— Нормальнэ, да? Должно быть отлично, у меня ж глаз-алмаз! Девушки, завэрните. А брюки до завтра подошьют... О, что за тэлефон?

Ершов запихал в карман дешевенький «игрушечный» аппарат.

— Нэт, так не пойдет. Нэсолидно! Александр Устиныч увидит, — Пападато голову оторвет! Тэлефон я тебе подбэру, правильный, ага. Красавицы, посчитайте.

Клавдий представил, как мама будет качать головой, неделями готовя яйца на завтрак, а пустые макароны на ужин. Девушка озвучила сумму. Ершов похолодел: не хватало двух третей. Казалось, элегантные девицы насмехаются над жалкой пачечкой в его руках.

— Я не собирался… не захватил… — пролепетал он. — Давайте, вторые брюки не будем считать и еще…

— Нет-нет, — воскликнул Пападато и стремительно выложил на стойку банковскую карточку. — Все и сразу! Начальник сказал — одэть, да!

Клавдий готов был со стыда провалиться. Он бы жестко отказался от помощи, но... «И так я выгляжу белой вороной, даже Адамов озаботился. Увидит такого консультанта потенциальный клиент — снова сорву подписание контракта». Он вышел в осенний холод с ворохом пакетов — серый в легкую полоску пиджак, четыре рубашки, галстуки, (две пары брюк остались на подшивку) — и с совестью, отягощенной долгом назойливому Пападато.

Пересиливая себя, пробормотал:

— Ионас… спасибо.

— Пустяки, да. Цыгане, знаешь, как говорят? Краденая кобыла не в пример дешевле купленной обойдется. А тэлефон…

— Нет, — твердо оборвал Ершов. — Телефон в следующий раз.

Ведя машину к «Адау», он угрюмо думал об Инне, раненом опере, чурках — любителях отовариваться в дорогущих магазинах, необходимости до завтра занять денег и маминых макаронах. «Телефон, положим, попрошу из конфиската у ребят — на время. А деньги…» Он бы у Луки стрельнул, самого добродушного из команды. Но тот укатил в Караганду.

«К Адамову пойду! — с лихостью обреченного решил Клавдий. — Чего уж тут...»

* * *

После работы Ершов отправился к Костику. «Плевать — одиннадцать вечера! — с раздражением думал он, стуча в обшарпанную дверь — Когда смог, тогда и ушел домой».

— Отвали! — пьяный голос.

— Откройте, милиция! — произнес Клавдий по привычке и скривился: «Отвыкай, бывший мент, отвыкай!»

Фраза оказалась магической. Открыл типичный «синяк» и забормотал: «А все врут они... и не орал я вовсе... Я культурно отдыхаю! Право имею, если что...» Клавдий отодвинул алкаша с дороги и прошел в дальнюю комнату, где сотрясал стены «Rammstein». При его появлении Костик скинул ноги с кровати и заявил:

— Стучать не стану.

— И тебе добрый вечер, — Ершов вырубил магнитофон. — Разговор есть.

Школьный приятель смотрел настороженно.

— Ты чего, мозг потерял? — измотанный Ершов не тратил время на прелюдии. — А если бы этот хач вчера... третьего дня попер на вас жаловаться? Я тебе кто – выручалочка?

— Ты ж сам говорил…

— Чего я говорил?

— Что чучмеки на закон кладут с присвистом!

— И что, это повод? — странная получалась воспитательная беседа.

— Надо хоть что-то делать! — Костик начал горячиться. — Вот ты этих гадов сажаешь, да? А они что? Ты ж сам рассказывал!

Клавдий отвел глаза. Вспомнилась масленая физиономия Мирзоева и другие истории. Костик, почувствовав его смятение, продолжил:

— Нам и Олег сказал, ты — нормальный мент. А мы — идиоты, и он тоже, раз в такую дурь ввязался, — насчет «идиотов» Клавдий был согласен полностью. — Это Севка начал. Увидал хача с нашей чувихой...

— Олег, это с бритой головой?

— Ну да, он наш сэнсей, — Ершов с трудом сдержал усмешку. — Олег так и говорит: раз я вас жизни учу, значит я ваш…

— Жизни — это закон нарушать по подворотням?

— Да не! Из-за горных ушлепков нормальному пацану уже погулять негде. Абреки только силу понимают!

У Клавдия скулы сводило от ощущения своей двуличности. С Костиком он спорил, но возразить отсутствующему Олегу было сложно. Прогнило что-то в государстве, раз приезжие наглецы устанавливают свои порядки, а ты им возразить не смей. И не надо бывшему менту втирать про «преступление национальности не имеет»!

Возвращался недовольный собой. Но и стыдное облегчение испытывал — проблемы с нацменами теперь не его головная боль. Он нынче консультант. Всего лишь. И за судьбы Родины не отвечает.

Или все-таки?

* * *

Россия, Москва, 23–30 сентября 2011 г.

Дни летели. С утра Ершов торопливо жевал под аккомпанемент маминых причитаний: «Что ж ты за едой в компьютер смотришь! Поешь, как человек!» А если завтрак — единственное время обдумать, что нужно сделать сегодня и как это успеть? Завтрак и дорога до работы — на планирование. Потом начиналась «мясорубка».

Говорят, на экзамене спецназовец проходит полосу препятствий: бежит, ползет по грязи, прорывается сквозь огонь... а в конце пути его ждут три свеженьких противника — дерись и победи! Тогда получишь краповый берет. У Ершова теперь каждый день — полоса препятствий. Мастер Гэлторн заваливает работой, Сфено просит помочь — как откажешь? Сверх того «мелкие» задания от Адамова. Получая очередное, Ершов развел руками:

— Я физически не успею к нужному сроку. Что делать, Александр Устинович?

— Попроси помочь кого-нибудь, это обычное дело.

Действительно, Ершова все время просят о помощи. А кого беспокоить ему?

Он выбрал Ионаса Дамиановича, не слишком загруженного работой. Не к Ирочке же подкатываться! «Пападато, конечно, тот еще раздолбай, морда нерусская. Ладно, не детей с ним крестить!»

Пападато сидел, закинув ноги на стол и лениво пролистывал журнал с красотками.

— Извини, тут задание... от Александра Устиновича...

Не отрываясь, чебурек раздраженно дернул ухом. Ухо поросло мелким пушком, сильно смахивавшим на шерсть.

«От лени!» — мелькнула злорадная мысль.

— Слюшай, ты думаешь, я бездельничаю? Пападато не бездельничает, Пападато — проект делает. Ищет, как нашим журналам тиражи поднять. — Ионас продемонстрировал Клавдию обложку с полуобнаженной девицей.

— И как? — ситуация требовала поддержать разговор.

— Нэ знаю. А вот ти знаешь, а?

Клавдий ляпнул:

— Может девушек заменить?

Пападато расхохотался. До слез. Шлепал себя по бедрам, ржал, забрасывая голову и демонстрируя крупные зубы. Над перегородками возникли головы коллег. Даже мастер Гэлторн выглянул из угла, заплетенного растениями.

— Ай, повеселил меня! Ай, молодца!

— Ионас, кончай смехуечки плодить, работы много, — Сфено нахмурилась, но не выдержала и тоже прыснула. — Помоги лучше Клавдию.

— Ню, если такой красавиц просит... — Пападато расплылся в улыбке и, обращаясь к Клавдию, — Что там у тебя?

Ладно, часть работы он спихнул. Но остальное... Клавдий практически не вставал из-за компьютера. Значки сливались в сплошное полотно, цифры прыгали перед глазами, пробирались под веки и не давали уснуть.

* * *

Когда на Ершова свалился новый проект, он сам не знал, радоваться или ужасаться. Речь шла о поезде-призраке и девяноста восьми миллионах долларов. Хоть детектив пиши, маме бы понравилось.

Поезд материализовался в Монако.

— Вы, безусловно, знаете, юноша, что эта страна известна как крупнейший горнорудный район и источник металла для всего мира, — Гэлторн не упустил возможности поиздеваться над новичком. — Поэтому путевой обходчик не удивился, обнаружив на запасных путях поезд — восемнадцать вагонов. По документам такого состава не существовало.

Ершов записывал факты.

Обходчик вызвал полицию. Вскрыли вагоны и обнаружили, что они под завязку забиты первосортными металлическими болванками. Подсчитали — прослезились. Те самые девяносто восемь миллионов по ценам на момент нахождения «клада». И никаких документов, показывающих, как состав оказался в Монако.

Казалось бы, простое дело. Достаточно спросить: «Кто потерял вагоны?»

— А в ответ: «Какие вагоны?»

— Именно. Провели спектрометрию.

Только Гэлторн мог так сухо рассказывать детективную историю.

— Как вы знаете, любой металл уникален; руда, из которой он выплавлен, содержит определенное количество примесей других металлов, шлаков, радиоактивных элементов и тому подобных вкраплений.

Клавдий не знал, но поверил.

— И как, по вашему мнению, поступила полиция Монако, когда узнала, что болванки произведены из российской руды?

Клавдий подумал. И высказал предположение, что, наверное, полиция: «настаивала, сердилась, совала вагоны в руки и вообще, как говорят китайцы, потеряла лицо. Корейко пожимал плечами, предупредительно улыбался, но вагоны не брал»[1].

Гэлторн дико посмотрел на Ершова:

— С чего вы решили, что владельца Тарлецкого металлургического комбината зовут Корейко?

— Э... — Клавдий смешался.

— В общем, наша задача выяснить, как с комбината уводят металл.

Ершов хотел сказать, что экономические преступления никогда не были его коньком, но поперхнулся. «Ты, Клавдий, — мысленно сказал он себе, — хотел попасть на работу в «Адау»?» — «Хотел». — «Попал? Работай». Но едва он заикнулся насчет командировки...

— Как вы думаете, на комбинате есть своя служба безопасности?

— А?..

— И милиция на кого работает в этом городе? Там и без вас найдется, кому проводить допросы.

Гэлторн был прав. Но тогда зачем привлекать «Адау»?

— Я займусь махинациями с документами, а вы — прорабатывайте версию, что этот металл нелегально произвели.

— Но это же... Как такое возможно?

— Вот и ответьте на этот вопрос. Сроку вам — две недели.

«Больше всего это задание похоже на подставу. Информации о работе комбината — куча. Но как реально что-то выяснить?»

Информации действительно было много. Всякой. Отчеты о работе цехов, документы о списании имущества, нормировочные листы, штатные расписания и еще, и еще, и еще. Бесконечные файлы с данными. Слава богу, хоть не горы бумажных материалов. Как снисходительно объяснил Гэлторн, владелец, озверевший от наглого воровства, засадил сотрудников за клавиатуры, — занести все отчеты в компьютер. Знал бы Клавдий заранее, сколько в файлах окажется ошибок — предпочел бы иметь дело с бумажками.

Начал Ершов с упорядочивания: штатные расписания — в папку с названием: «01_Штатки», рабочие инструкции в папку: «02_Инструкции» и так далее. Проставлять номера его научил Тульский: «Так материалы в нужном порядке останутся, а то компьютер этот вечно норовит по-своему разложить», — говорил он. Бывший следак работал не разгибаясь, не делая перерывов на чай, не отрываясь от клавиатуры…

А вечером — ужаснулся. Чтобы отсортировать всю информацию — требуется неделя. Чтобы файлы, понимаешь, по папочкам нужным разложить!

Перед уходом с работы, Клавдий проверил почту. Это был coup de grace[2], — в ящике ждало еще полторы сотни писем с отчетностью! Утром — такой же «урожай». Пусть Клавдий пришел в офис к половине седьмого, ситуация оставалась безнадежной. Что сказать на утренней летучке? «Раскладывал файлы по папкам?»

— Как долго вы еще планируете выполнять эту важную работу? — Гэлторн был приторно вежлив. А шеф — ничего, кивнул, когда Клавдий путано объяснял про системный подход. Ирочка сосредоточено стучала по клавишам ноутбука. Она в проекте тоже каким-то боком участвовала, носила титул «субпроджект», а о прогрессе отчиталась коротко: «Делаю матмодель, через три дня — закончу».

«Да сколько у них отчетов?!» Но паникуй не паникуй, а работать надо. И Ершов закопался в файлы, понимая, что — пропал.

* * *

Клавдий решил, что сэкономит время за счет обеда. Подумаешь, поголодает денек! Однако в четырнадцать ноль-ноль машина вывесила на экран окошко «Время обеда!» и категорически не желала убирать. Даже после перезапуска. Пришлось идти в столовую.

«Что можно вытащить из этой информации?» — крутилось в голове у бывшего следака. Задача совсем не походила на его прежнюю работу. Горы информации и невозможность пообщаться с заинтересованными людьми — у следователя все наоборот. Но пауза пошла Клавдию на пользу. Он сообразил: надо позвонить Тульскому с просьбой организовать консультацию у спеца по экономическим преступлениям. Сказано — сделано.

Лев Сергеевич обрадовался звонку. А еще больше — тому, что и на новой работе Ершов восстанавливает законность. Бывший начальник и специалиста присоветовал, и сам пару ходов подсказал, как с задачей бороться. Клавдий воспрял духом.

Видимо разговор с учителем относился к добрым приметам. Не успел Ершов положить трубку, явилась Сфено и принялась допрашивать о проблемах с информацией. Пришлось рассказать, как есть. Илиадис велела:

— Покажи-ка свои материалы.

Синее окошко про обед итальянка небрежно отключила. Клавдий не успел заметить, на какие клавиши она нажала, зато сообразил, откуда бесцеремонное напоминание взялось. Глянув на результаты двухдневной сортировки и открыв несколько случайных файлов, Сфено протянула: «Поня-атненько...» — и удалилась без объяснений.

Ближе к вечеру девушка появилась снова, выгнала Клавдия с места, запустила программу... и почти все файлы сами «перебрались» в нужные папки. Работа, на которую Ершов отводил себе несколько суток, была закончена за пятнадцать минут. Клавдий остолбенел.

— Если что еще — обращайся! — и Сфено упорхнула.

— Но как?..

— Нейронные сети! — донеслось из-за ширмы.

Остатки нерассортированных файлов он обработал за вечер. А по дороге домой задумался: откуда Сфено узнала о его проблемах? «В переговорной присутствовали... получается два варианта: рассказал Адамов или... Ирочка?»

* * *

Разговор с сотрудником ОБЭПа[3] оставил у Ершова смешанные чувства. Тот уважительно отзывался о Льве Сергеевиче, рассказывал смешные случаи из практики, знал, что такое «Адау» и кто такой Александр Устинович. Однако, Клавдия сильно смущали дорогие часы и фирменный костюм на собеседнике; навряд ли зарплаты «экономических» коллег сильно выше, чем у коллег из убойного отдела, к примеру. Он давно не был наивным человеком, вопрос — откуда у следователя средства на эту роскошь, не возникал. Консультант хотел встать и уйти, но остался из уважения к Тульскому, организовавшему встречу По ходу разговора понял: учиться можно у всякого. Было бы чему.

— Смотри, — говорил обэповец, — где на производстве воруют? Там, где меняется размерность. Например, поставки материала в тоннах, выход деталей — в штуках, понимаешь?

Клавдий записывал.

— Тебе надо разобраться в технологическом процессе своих клиентов. Пройти по всей цепочке и подумать: «Будь я на месте рабочих, руководителей, директора завода — как бы я воровал в этих условиях?» Технологию в деталях надо понимать!

Каким бы аморальным собеседник не был — профи он несомненный.

Клавдий вернулся в офис и засел разбираться с деталями. Узнавать, как руда превращается в концентрат, что такое «хвосты» и как организован процесс выплавки металла. На совещаниях мастер перестал его «подкалывать»; да и у самого Гэлторна практических результатов пока было немного. Неделя канула как в пропасть. А потом случился разговор за обедом.

Ершов запихивал в себя вкуснейший суп с пампушками; это ощущалось даже сквозь напряженные мысли о работе. А за соседним столом неспешно беседовали Степан и Адамов. В какой-то момент Чебан специально, чтобы Клавдий услышал, повысил голос:

— Помните мебельный заводик? Мне еще Клавдий помогал... Похоже они раскачаются на проект.

— О как! — Адамов, кажется, был доволен. — Аудит для выявления путей воровства?

— Нет, бизнес-процессы. С воровством владелец разобрался: уволил по статье и все дела.

— Кого уволил? — не понял Клавдий.

— Ну как, — Степан обернулся, — бригадира, которого ты вычислил. — И вернулся к разговору с Адамовым.

Клавдий замер. Нет, он и в тюрьму людей отправлял; а что делать, если они закон нарушали. Но вот так: ляпнул, — продемонстрировать умение, да рожа на фото не понравилась — и поломал человеку жизнь? Он ничего и не выяснил толком. Вообще мог ошибиться!

А проект Гэлторна? Тоже скажет необдуманное слово, а страдать будут живые люди?

— Клавдий, у вас получится сегодня мне результаты показать? — Это Александр Устинович. Закончил обедать и к нему обращается.

Ершов оторвался от рассматривания ложки с супом.

— А сегодня пятница уже? Наверное, смогу... Мне осталось все в один файл слить.

— Хорошо. Тогда жду с результатами. В понедельник они должны быть у клиента.

Клавдий сглотнул и встал из-за стола. Есть расхотелось.

Он поднялся в офис. Самураи с гравюр, украшавших стены, подсказывали Клавдию: «...от страданий поруганной чести избавит только смерть, потому что смерть — лучшее средство от позора». Ершов в смятенных чувствах прошел к столу, где Пападато «балдел» в наушниках и дирижировал невидимым оркестром.

— Ионас, — тихонько окликнул его Клавдий, присев на корточки. Тот отмахнулся. Ершов дождался пока восточный человек дослушает музыку и сдернет наушники с лохматой головы:

— Ну чего тебе?

— Мне файл по проекту Александра Устиновича.

— Э... — у Ионаса уши дернулись и глаза сделались косыми. — Слюшай... я его... э... я его дома забыл, да...

— Ты что, Пападато, не сделал?

Клавдий выговорил эти слова звенящим шепотом, от которого мгновенно стих стук клавиш в других рабочих отсеках. За спиной бывшего следака послышались глухие шаги — так обычно стучат берцы Степана — но Ершова понесло.

— Пападато, с-су... — Ионас, чирикнув, попытался забиться в угол, а на плечо Клавдия легла тяжелая рука. Ершов стряхнул ее одним движением и двинулся к сволочи... но его взяли под локоть по-настоящему. Клавдий снова дернулся к нацмену, понял, что происходит, и развернулся к помехе: «Ладно, сначала надо тебя убить? Сам напросился!»

И наткнулся на взгляд Степана. В упор. Словно рыцарская лошадь в тяжких латах — на копья Уоллеса. Нет, ярость никуда не делась, но безрассудно броситься в драку... Белки глаз у Чебана были чуть желтоватыми, а радужка черная, словно зрачок — во весь глаз. Степан отпустил Ершова, сделал шаг назад, перетек с пяток на носки:

— Пошли.

И Клавдий пошел за ним. За спиной раздался звук оплеухи, и приглушенный голос Сфено:

— А не заигрался ли ты в разгильдяйство, Пападато? Свои проекты заваливай, а не новичка подставляй, дизайнер фигов!

— Да я ж... не нарочно я! Ай!

Степан привел Ершова в зал: «Давай». И скинул пиджак. Клавдий, не вполне понимая, что происходит, тоже начал раздеваться. На татами Чебан выглядел опасным, но Ершову было уже все равно. Бинтуя костяшки, он успел отметить многочисленные тонкие шрамы на теле своего противника, а после стало не до того. От Мардагайла веяло смертью, и в предстоящем танце мысли были лишними.

Очнулся Клавдий на полу. Попытался вскочить одним движением, как учили, но его повело. Ершов застыл на получетвереньках. Выдохнул. Посмотрел, выискивая врага... и лишь теперь его отпустило.

Держась за ребра, Степан скособочился на краю лавки. И выражение в его глазах Ершову было знакомо; такие лица Клавдий видел у своих в конце тренировки. Когда спортивная злость отгорела, и все, все закончилось... а расходиться не хочется.

— Ну ты, бе-ешеный, — с одобрением отметил Степан. — Но голову теряешь, это не есть хорошо.

— Угу, — Клавдий тоже дошел до лавки, сел. — Ты чем занимался?

— Боевое самбо, еще в Афганскую.

Клавдий прикоснулся к болевшей брови и посмотрел на капельку крови на пальцах. Ныло запястье. Пошевелил плечом — похоже потянул спину, болит. А Степан, только дышит тяжело, похоже совсем не в полную силу работал...

— Извини, сам не понимаю, что я так на чучмека завелся.

— Он грек.

— Да и фиг с ним. А ты — молодца! — и Клавдий дружески пихнул Чебана локтем в бок. Степан втянул воздух сквозь зубы — похоже Ершов попал в больное место:

— Извини...

— Мальчики, вы тут? — в подвал спустилась секретарша. — Клавдий, в бухгалтерию зайдите.

«Вот и увольняют меня, похоже, — Клавдий даже не огорчился. — Отосплюсь».

Но — нет. Ершову дали подписать бумажку и выдали конверт с деньгами, типа аванс.

— Спасибо, конечно, — Клавдий совсем не ожидал, что, проработав неделю, получит какие-то деньги. «Какие-то?» Он умножил сумму в конверте на четыре. Еще несколько секунд потребовалось, чтобы осознать размер зарплаты.

— Извините, а за сколько дней мне?..

— За отработанное время, — бухгалтер была само обаяние.

— Это какая-то ошибка.

— Тогда вам к Александру Устиновичу.

Конечно: долг Пападато, долг бывшим коллегам… самому Адамову. Но Клавдий не мог столько заработать! Ничего не оставалось, как отправиться к шефу, разбираться.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Это с первого дня поразило Ершова — любой сотрудник мог к Адамову попасть без доклада. Дверь открыта — заходи. А нет — так скажи секретарше — она позовет, как шеф освободится. Ершов, правда, по старой привычке, входя, стучал в косяк.

Адамов выслушал сбивчивый рассказ Клавдия и усмехнулся:

— Вы, Клавдий, правы, денег слишком много. Давайте сюда десять тысяч. — И, когда Клавдий обалдело протянул ему купюры, продолжил. — Теперь все верно, долг вы вернули, — улыбнулся и видя недоумение Ершова, достал из шкафа папку. — Посмотрите.

Читая «Положение об оплате труда», Клавдий не знал, как реагировать. У него, младшего аналитика, зарплата равна полковничьей в управлении! Ладно, это можно пережить, так принято в «Адау». Но ему еще полагались премии — ежеквартальные и ежегодные. А если повысят в должности...

И Ершов принял твердое решение: о размере зарплаты — не говорить никому. Особенно маме. Решит, что он на черных мессах прислуживает.

* * *

Россия, Москва, 1 октября 2011 г.

Бывший следак пребывал в странном состоянии духа. С одной стороны: деньги, это да. «Надо будет маме подарок купить!» А с другой... Он всегда считал, что служба в органах — наиважнейшая. Чистить от всякой дряни общество, чтобы люди могли спокойно по улицам ходить — работа для настоящего мужчины. А тут цифры поскладывал — и его прежняя годовая зарплата за месяц. Как-то неправильно получается.

Клавдий припарковал машину у дома и решил пройтись. С момента прихода в «Адау» ни разу не удалось побегать всласть. Времени не хватало, вечно бумаги, таблицы, графики. Ладно — хоть воздухом подышать.

Увы, прогулка не задалась. Клавдий завернул за угол и поморщился — детскую площадку снова оккупировала компания с пивом, а может и с чем покрепче. И, как водится, мат-перемат. «Ведь объяснял же! Ладно, повторим урок». Ершов свернул к качелям и горке.

Подходя, скривился еще раз. Человекоподобные, рассевшиеся на железках, были нацменами. «Разговаривают с акцентом, а матерные слова без искажений вставляют, сыны гор, блин! — Клавдий все больше заводился. — Издалека и не поймешь, кто лает, свои или эти...» В компании все больше были «эти». Пятеро лбов в подпитии и две лахудры. «Ладно, сейчас будет вам». Ершов подошел, остановился:

— Документики, граждане.

Пара хачей спрыгнула с верхотуры, остальные так и остались сидеть спиной к Клавдию.

— Шел бы ты, на-ачальник, — жилистый добавил пару слов из тех, что приличные девочки употребляют только после бутылки водки.

«Отлично! — Ершов был не против сбросить раздражение в хорошей драке. — А после сдам коллегам». Первым надо выключать жилистого, одетого, несмотря на октябрь, в водолазку и расстегнутую кожаную безрукавку. «Хорошо, всего двое полезли, с этими я справлюсь. Сейчас начнут права качать и...» Но драки не вышло. Один из сидящих обернулся.

— Равиль, это мент, — сказал он. Парни остановились.

Ершов его тоже узнал. И смутился.

На брусьях сидел давешний спасенный. Смуглокожий и горбоносый. И девица рядом с ним та самая, из подворотни.

— Слушай, — приезжий выговаривал «у» практически, как «ю», — мы тут отдыхаем, да. — На скуле у парня красовалась подживающая болячка, какая бывает, если протащить лицом по асфальту. И Клавдий помнил, откуда это украшение. — Никого нет сейчас, мы никому не мешаем. Вон Катя тут живет. — И приезжий махнул головой в сторону длинного панельного дома.

— Не могли другое место выбрать? Идите, дома пейте.

— Слушай, куда дома? Мы c Равилем в общаге, там начальница — дура, да. У Катьки бабка злая. Некуда, так. Мы посидим и пойдем, ладно, мент?

Худощавый, улыбаясь, полез в карман и вытащил мятую сторублевку.

— А может тебе регистрацию показать?

— Равиль, заткнись! Ты его не слушай, мент, ты просто не трогай нас, да? Мы никому не мешаем.

— Собрались, ушли отсюда. Быстро! — Клавдий злился. Что-то в происходящем было неправильно, не так, как следует. Компания нехотя полезла с перекладин, но его собеседник не дернулся. Клавдий попытался еще раз объясниться:

— Я тебя из заварухи вытащил, чего ж ты как человек-то себя не ведешь?

— Вытащил? Вытащил, да? — Горбоносый начал горячиться, и его акцент стал заметнее. — А может ты, мент, этих... — последовало матерное определение, — в отделение свел, да? Они теперь не будут к Катьке ломиться и ее «шлюха» называть, да? Я могу тут спокойно ходить, да? И все дэнги берут. В общаге плати, а никого привести в гости нэт. За регистрацию плати, хозяину штрафы. А с вашей девушкой я не могу гулять, да. Никуда я нэ пойду. Хочешь, вяжи меня. — И, нахохлившись, плотнее уселся на жердочке, словно птица, отказывающаяся улетать в теплые края.

Клавдий несколько секунд стоял, смотрел на горбоносого, на его приятелей, на притихших девиц. Потоптался, раздраженно махнул рукой и поплелся домой. Гулять расхотелось. В голове крутилась лишь одна фраза, и она была удивительно кстати.

«Понаехали тут».

——————

[1] И. Ильф и Е. Петров, «Золотой теленок» (цитата Ершовым несколько переделана).

[2] Удар милосердия, добивающий удар (франц.).

[3] Отдел по Борьбе с Экономическими Преступлениями при управлении МВД России.

Глава 5

Туркменистан, генгешлик Хор-Хури, 10 октября 2011 г.

Она чувствовала себя неловко: не привыкла, чтобы на нее обращали внимание. «Гульдже, подай!», «Гульдже, уберись!», ее не видно, и слава милосердному, и спасибо, что не бьют за неловкость. Взяли опозоренную из милости и позволили жить при доме. «А этот северный смотрит пристально; ни за что не стала бы с ним разговаривать, если бы Табар-ага не попросил». Она, глупая, еще возразить пыталась.

Привычные мысли вились легко и помогали забыть, что лицо позорно открыто — никаб пришлось снять. И не укрыться от пристального внимания, заполняющего комнату, от вопросов чужака. А спрашивал гость о ее клейме, о ее позоре, о ее стыде. Не отвечать нельзя — Табар-ага рассердится.

— Как выглядело ваше украшение? Опишите его.

И она повторяла раз за разом: тяжелая треугольная подвеска, медные полосы, сплетенные в сложный узор, капли обсидиана в углах. И что досталась она ей от матери, а той от ее матери. В их семье первой рождается девочка, и лишь потом — надежда рода. И девочка не болеет и растет послушной. Да, в центре был знак, странный, она не может объяснить, какой именно. Нет, он не был похож на цветок. Ах, такой цветок?

Чужак ее пугал. Он скупыми штрихами рисовал узнаваемые узоры, но нет, не такие... и не такие тоже, хотя — похожи.

— Да, да! Именно таким и было мое украшение... а я его сломала.

Ох, как стыдно.

— Мне мать говорила, если что-то случится, плохое, сломать эту подвеску и сказать слова. А он мне сразу рот заткнул и ударил. Больно ударил. Я задохнулась, не думала, что бывает так больно. Баш устуне[1]! Не заставляйте меня рассказывать об этом, баш устуне... Не плакать? Хорошо, хорошо... Сейчас, я вытру глаза... спасибо за платок.

«Ох, как стыдно. Этот, с севера, сидит, молча ждет. И уйти нельзя». Девчонкой совсем была и не думала, что такое может с ней случиться. Как ей сейчас об этом рассказать? Как она тогда об этом рассказывала... Тоже много спрашивали, и в милиции, и следователь. А потом сказали, что она все врет. Специально наговаривает на уважаемых людей; она хочет с них денег получить, вот и выдумала все. Там все мальчики приличные были, а она... просто никто. Сын второго секретаря, понимаете, и сын кого-то еще из уважаемых людей.

«Они стояли и смеялись, когда... А потом белобрысый сказал, что он тоже хочет эту маленькую козочку... это их так развеселило — козочку! ...в милиции сказали — значит, ты сама хотела... он рот зажимал, даже держать не понадобилось. Отец меня ударил и назвал... назвал... Мне так страшно... я и не знала, что так больно бывает. А потом он меня отпустил, чтобы... их там пятеро было...

Я кричать не могла, я эти слова прошептала, и он пришел. Откуда? Я не знаю, там арыки, там трава высокая, откуда угодно. Как он дрался! Словно танцевал. Мне страшно, мне жутко было... Я закричала: «Не надо! Не убивай их!» Он убивал, понимаете? Улыбался и убивал. Двоих, да. И двоих — изуродовал, так что... Я не буду снова повторять эти слова, нет! Не заставляйте меня... Я не хотела, не хотела, чтобы они умерли... Вы мне верите?»

Она рассказывала про суд, про свой позор и позор своей семьи. И только Табар-ага решился взять из жалости, да благословит Аллах его и его семейство.

— Что стало с ним?

— С юношей, который вступился за меня? — человек кивнул. — Ему дали двадцать лет. Сулейман, так звали судью, сказал... что это все из-за меня. Если бы я не... Мне надо было просто потерпеть, все равно я опозорила свою семью!

И снова заплакала.

— Как его звали?

— Гайар. Его звали Гайар Фарис.

Гость поднялся, подхватил трость. Поправил старинную монету, что скрепляла шнурок, стягивающий ворот рубахи, и молча вышел.

* * *

Россия, Москва, 12-13 октября 2011 г.

«Адау» сотрясала вечеринка.

В одном конференц-зале организовали роскошный фуршет, в другом бушевала музыка и крутящийся зеркальный шар разбрасывал световое конфетти. Стена между комнатами превратилась в огромную арку. Инженерный фокус поразил Ершова, а Сфено показала, как элементы перегородки убираются друг в друга.

— Шеф забавляется, — хихикнула она. — Дай ему волю, он бы и потайных ходов всюду понаделал!

И восхищенно посмотрела на окруженного людьми Адамова. А потом, украдкой, в угол, где одиноко сидел Гэлторн, и глаза ее засветились так, что Ершову стало неловко. «Она — и мастер Гэлторн? Надо же, такой контраст».

Лука священнодействовал возле стойки: сооружал невероятные коктейли — для каждого свой. Ершову достался желто-оранжевый с льдистым слоем поверху: цветные струйки прихотливо смешивались за стеклом. Он пригубил — раскаленный лед, замороженное пламя — и теперь потерянно слонялся с бокалом в руке. Наблюдал вакханалию праздника. Словно все эти люди: пьющие, хохочущие, отплясывающие — играли роли в невесть кем написанной пьесе. А он, Ершов, был единственным зрителем в зале. И Ирочки не было видно.

Секретарша, та самая, с фотографии, профессионально извивалась в латиноамериканском танце: юбка, вся из шнурков и лоскутиков — языками пламени. Через минуту под общий смех и аплодисменты к секретарше присоединился босс. Музыка ускорилась, стала страстной, почти агрессивной; Адамов двигался легко, кружил партнершу так, что огненные лохмушки превращались в экзотический цветок. Последний аккорд сопроводили восторженные крики.

— За окончание проекта! — улыбаясь, провозгласил Адамов, принимая от Луки бокал. — За успех!

— За победу! — крикнула Сфено.

Ершов подцепил шпажку с креветками и принялся жевать.

— За непобедимых юристов!

— За мастера Гэлторна!

Гэлторн едва кивнул и даже не приподнял стоявший рядом фужер. Клавдию стало смешно: юрист был членом команды, а он — неумехой новичком, но оба сычами сидели по углам. Как всегда мастер рисовал, зараза невозмутимая.

Ударил рэп, в круг выскочил Пападато. Ершов вынужден был признать: и этот здорово танцует. Создавалось впечатление, что ноги у него сгибаются не по-человечески. К неистовому чебуреку присоединился кто-то из обслуги. Тут же выкрикивались здравицы и звенело стекло.

Клавдий двинулся прочь, раздумывая, не убраться ли под шумок домой.

В игровой Степан-Мардагайл и охранник резались в «Скачки». Автомат был перенастроен, и лошади неслись в безумном галопе, только успевай жать на кнопку. Охранник проигрывал и, не переставая, ругался; Степан сохранял ледяное спокойствие. На шахматном столике стоял нетронутый бокал: красный слой, белый слой и между ними вишневый, почти черный. Ершов задумался, кому Лука приготовил такую смесь — всегда корректному Мардагайлу?

В полутемной комнате отдыха возились и сдавленно хихикали. Чудные люди: работают, как заведенные, празднуют, как бешеные, и амуры на рабочем месте их ничуть не смущают. Ершов покачал головой и спустился в спортзал.

Он скинул пиджак, снял галстук и минут пятнадцать остервенело работал на беговой дорожке. «Я вчера змею нашел в офисе, — пожаловался Ершов чайке на обоях, продолжая накручивать километры, — представляешь?» Чайка промолчала. Удивиться у Клавдия не получилось, ни вчера, ни сейчас. Ну — дохлая змея без хвоста. Бывает! Он поднял вялое, словно тряпичное тельце и кинул в мусорку. Вот и все сложности. «Аквариумы в «Адау» есть, наверное где-то и террариум прячется. А хвост... мышь отъела». — «Скрип, скрип», — отвечал тренажер.

Тоска не отпускала.

«Пойти пострелять, что ли», — мрачно подумал Клавдий, но открыть тир было некому. Степень опьянения коллег плавно смещалась от «все люди братья» к разговорам о политике, и Клавдию совсем не хотелось участвовать в такой беседе. Народ разбился на компании, группки расползлись по углам. В коридоре Мардагайл показывал все тому же охраннику замысловатые приемы захвата. Насмешница Сфено сидела на коленях у незнакомого плечистого красавчика, прихлебывая мартини. Красавчик, кажется, робел. Сфено косилась на Гэлторна — знай, дескать, наших. Но юрист окружающее игнорировал.

— Развлекаетесь, Клавдий?

Ирочка Андвари была убийственно хороша, «как полки со знаменами». Темно-красное платье обрисовывало пышную грудь и изысканными складками ниспадало до пола. Гофрированный воротник уступами поднимался к кончику носа, закрывая нижнюю половину лица. К плечу прицеплена странная брошь: асимметричная, массивная, завораживающая непривычной красотой.

— Ну...

Клавдий успел заметить изящный абрис верхней губы; понял, что заглядывает в воротник, словно в декольте, и моментально смутился. «Все-таки на подбородке ожог. Или шрам», — мимолетно подумал он.

— Может быть... потанцуем?

«Дурак, — обругал он себя. — Ты когда в последний раз танцевал-то? В шестом классе, Леночке все ноги отдавил; она потом целый вечер жаловалась».

— Ершов, — вздохнула Ирина. — Вы завалили сроки по проекту Гэлторна, затянули задачу Александра Устиновича и неясно, что будет с вашим текущим проектом. Теперь только танцевать, я понимаю.

Ох! Ершов хотел возразить: «Так Пападато же...», но оправдания всегда выглядят жалко. «Сказать что зуб даю — сделаю? Смешно».

— Я вам несколько книг подобрала, почитаете на досуге. И в следующий раз планируйте свое время более ответственно.

«Снежная королева, блин», — в отчаянии думал Клавдий, видя, как она уходит: недосягаемая, непостижимая. Лука протянул ей искристо-синий коктейль, Сфено отсалютовала мартинкой и крикнула: «За тебя, подружка!» Невыносимый Пападато свойски подхватил под руку, увлек к столу, что-то энергично втолковывая. Клавдию хотелось сквозь землю провалиться или в аквариум с рыбками кинуться. Получается, что пока он, Ершов, не сумеет проявить компетентности в работе — не видать ему Ирочки...

«Иди к ней, — начал подзуживать внутренний голос. — Нельзя сдаваться!» — «Да она только что...» — «Она сделала тебе внушение. И жизнь на этом завершилась бесславно...» Клавдий узнал интонации Александра Устиновича. Он прошел из шумной переговорной в рабочую залу, собираясь с мыслями. На его столе возвышалась внушительная стопка книг. Видимо, то самое — почитать на досуге. «И когда успела принести? Все обещанное — делает». Гордость за Иру Андвари вспыхнула в Клавдии.

«Она может, а я — нет? — он подумал с минуту. — О! Идея! Книжки — это хорошо, замечательно. Но можно попросить Ирочку рассказать, как она все успевает. Она любит объяснять...» — «Вот тебе, братец, и тема для разговора, — довольно проворчал внутренний незнакомец, — а то танцевать, танцевать...»

Клавдий решительно направился искать девушку, но в кармане ожил мобильный.

«Да кто ж там так не вовремя!»

— Ершик, тут такое дело... мне, понимаешь, самой никак... только ты сможешь...

Клавдий никогда не умел отказывать школьной пассии, но все-таки... очень хотелось уронить или отключить телефон. «Тряпка ты, парень», — недовольно пробурчал внутренний голос и умолк: раз его советам не следуют, он останется тут, на вечеринке. Повеселится.

А Клавдий пусть себе едет.

* * *

— Это в Малино, там у родителей дача. Надо секретер забрать, а Ванька в командировке. Вечно он уезжает, когда не надо. И потом все равно такси пришлось бы вызывать, а ты на машине.

«А я — это нормально, — вздохнул Ершов. — Меня дернуть нет проблем».

Он чувствовал себя виноватым перед однокашницей, поскольку так и не смог найти хулиганов, попортивших Леночке личико. Хороший был синяк — в полскулы. Темная история, ощущение лжи висело в воздухе — а он не дознался. И всячески стремился вину загладить.

— Мы быстренько: туда и обратно. Надо срочно-срочно, а иначе мама выкинет. Я уже придумала, куда секретерчик поставить. Там такие ящички, м-м-м! Подреставрировать надо... Но этим пусть Сеня занимается, я попрошу.

— Ты дорогу-то знаешь? Я туда не ездил.

— Да там все просто. По Ленинградке, а потом... да кто угодно покажет.

Близился вечер, а казалось, воздух сгущается перед лобовым стеклом. Небо мрачнело, затем потрусил мелкий дождь. Сперва Леночка щебетала о глупостях, которые принято называть «милыми». Потом начал жаловаться на неуютную квартиру, маленькую зарплату и невнимательного мужа Ваню, который вечно поддает с друзьями. Ершов молчал. Ленинградское шоссе наматывалось на колеса, длинное и невеселое, как его мысли. Свернули в хаос плохо заасфальтированных улиц, спросили дорогу раз, другой... А потом жигуленок сломался.

Клавдий покопался в моторе и констатировал: сегодня машина никуда не поедет.

Говоря Леночкими словами: и машина у него старая, и сам он безответственный, и завез бедную замужнюю женщину невесть куда! Кругом виноват Ершов. Излив негодование, несчастная дама перешла к решительным действиям и тормознула частника. Увидев на водительском месте небритого гастарбайтера, Ершов было воспротивился, но Леночка уже лезла в машину:

— Ершик, чего ты все время ерепенишься. Поехали!

Клавдий обреченно забрался в нутро чужих жигулей, где остро пахло восточными пряностями.

— У вас карта есть?

— Зачэм карта, — вскричал водитель радостно, как раздолбай Пападато. — Сэчас все найдем.

Нашли далеко не «сэчас». Оптимистичный чебурек заплутал еще в Сходне, трижды проехал мимо приметного коттеджа, едва не забуксовал на крутом подъеме и, наконец, вырулил к железнодорожной станции. Здесь, спрашивая дорогу, они подхватили не слишком трезвого попутчика, который обещал показать путь.

— Я вас точняк доставлю, — мужичонка был весел, — доведу, как GPRS.

Словоохотливый «GPRS» вещал: «Деревень вокруг множество: вона там Носово, а там, значит, Малино, а Филино — это вы раньше проезжали; Перепечино еще, а тама Молжаниновка. А вот туточки вы меня высадите, а сами туда на горочку».

На горочке Малина не оказалось. Обратившись к нескольким местным жителям и окончательно промочив ноги, Ершов понял, что хитрый абориген воспользовался наивностью заблудившихся, чтобы доехать до дома. А значит — снова искать дорогу.

Как добрались до дачи, как Ершов с гастарбайтером выволакивали и грузили на багажник чертов секретер, тащили его на шестой этаж — страшно вспомнить. Расплачиваться тоже пришлось Ершову. Денег с собой было разве что на птичий корм; пришлось ехать до дома и выуживать заначенное с аванса. Расплатившись и оценив расходы на эвакуатор и ремонт жигуленка, Клавдий понял — не так уж много он зарабатывает с учетом Леночки. Все завершилось далеко за полночь. Ершов плюхнулся на мокрую скамейку и задрал лицо к невидимым звездам.

У тренера наверняка нашелся бы подходящий афоризм. Женщин нужно опекать, гадов — бить, преступников — сажать, за любовью — на край света. Что делать, когда женщины садятся тебе на шею, а любви ты не нужен, дядя Гена не говорил.

А Клавдию уместные афоризмы не придумывались.

* * *

С утра Ершов чувствовал себя гадко. Его колотило, знобило и вообще — организм намекал, что надо бы поболеть денька два-три. Вчерашняя беготня под дождем не прошла даром. Клавдий прикинул: «А если не пойти на работу?», и его как пружиной подкинуло. «Нет уж! Он не самоубийца добавлять к планам на неделю сегодняшние невыполненные задачи». И зачем было устраивать гулянку посреди недели?

Стоя под невыносимо горячим душем, Клавдий старался побороть глухое раздражение — вчерашний вечер был потрачен зря. Могла Леночка обождать пару дней. Могла секретер своими силами довезти... Тут он дернул ручку крана, и едва выпрыгнул из-под хлынувшего кипятка.

Как назло, троллейбус намертво застрял в пробке. Клавдий мрачно размышлял, не разуют ли жигуленка, пока до него эвакуатор доберется и тут позвонили с бывшей работы.

— Знаешь, Ершов, ты заедь, забери деньги-то. Тут такое дело...

Какой-то фонд «Помощи сотрудникам правоохранительных органов...» и так далее оплатил лечение пострадавшему оперу. А еще выделил помощь его семье. Инночка щебетала в трубке, как хорошо все обернулось.

— Что за фонд-то?

Фонд создали несколько офицеров, ушедших в бизнес из органов. Он содействует пострадавшим, и нуждающимся, и так далее, и тому подобное... Клавдий слушал скептически, слишком рассказ смахивал на предвыборные обещания. С другой стороны — реально помогли, значит не такое плохое дело, верно?

— Инночка, — показалась нужная остановка, и Ершов принялся пробираться к дверям. — Ты мои деньги тогда в этот фонд переведи, ладно? Вот и замечательно! Передавай нашим привет. И подумал: «А что — хорошее дело. Надо будет с каждой зарплаты, раз теперь финансы позволяют...»

Чуть болела ошпаренная спина.

* * *

Россия, Москва, октябрь 2011 г.

Его последняя идея тоже вышла «пустышкой». А казалось, нашел решение задачки про поезд! Клавдий предположил, что металла в добытой руде больше, чем исходно заявлено геологами. Тогда все понятно — неучтенное железо сбывают «налево». Когда он эту версию на совещании высказал, Адамов довольно хмыкнул и отправился звонить клиенту. Ершов целый день ходил героем, пока не пришла информация — проверки показали: как по документам, так и в жизни. Неудача.

Впрочем, проект буксовал по всем статьям. Ирину с него сняли, как только она доделала свои загадочные «матмодели», у Гэлторна — никаких результатов. И внутреннее расследование, проводимое владельцем комбината, результатов не принесло. Действительно поезд-призрак. Никаких следов в материальном мире.

Степан ездил на комбинат: «Ни-че-го. Если это круговая порука, то — очень плотная». Клавдий вяло подумал: «Зря меня не послали, допросы надо уметь проводить... но, если и в этом случае — неудача, что тебе от самомнения останется, следак?»

Значит снова — файлы и бумажки.

Нельзя сказать, что пользы от Клавдия не было. Он успел поучаствовать в десятках разных проектах, получил кучу разрозненных сведений о финансах, производстве, учете, организации перевозок и хранения. Да мало ли чего о чем! Но Ершов четко понимал — его работу будут оценивать по тому, как он справился с главным заданием. Значит работать надо тщательнее.

И он работал — на пределе возможностей.

Человека нельзя считать сумасшедшим, пока он сохраняет ориентировку во времени, месте и собственной личности — так говорили в институте. Первое что утратил Ершов — представление о том сколько сейчас времени. Кажется, едва сел за работу, ан глядишь — уже за окном темно. И работы меньше не стало. Ее, зар-разы, стало больше! Потом Клавдий перестал различать будни и выходные — все равно приезжаешь на работу. В офисе обычно нет Адамова да одного-двух коллег; чаще всего Ирочки. Выходные хуже будней.

Время ускользало из-под пальцев, насмехалось над Клавдием, дразнило его. Сон по четыре часа — норма, бессонные ночи — норма, шесть часов сна — блаженство. Восемь? — «Нет, сынок, это фантастика!» График работы следователя вспоминался как мечта.

И еще сны:

...Черная собака, бегущая параллельно машине. Клавдий знает: сейчас она повернет и рванет через дорогу, а ему и свернуть некуда. Под истошные гудки он давит на педаль тормоза! Ощутимый удар в передний бампер и собачья пасть внезапно появляется перед глазами! Проклятая тварь вскочила на капот...

Слишком измученный, чтобы проснуться, Ершов вскрикивал во сне, пугая маму. Утром Софья Захаровна мучила его расспросами, не понимая — что происходит с сыном. Проклятая собака чудилась все настойчивей, а сны становились причудливее и страшнее:

...Он возит Пападато мордой по столу, и волосы под пальцами оборачиваются жесткой шерстью, и под руками бьется мерзкая тварь, воняя псиной. Удержать, удержать во что бы то ни стало! Ирочка... Стол опрокидывается, они рушатся на пол, пасть дышит смрадом в лицо Ершову, а шея зверя выскальзывает из сведенных пальцев...

В темноте подмигивали синеватые циферки будильника. И снова:

...Он в спальне со Сфено, одетой в тюрбан, черно-красный лифчик и трусики. Девушка, призывно улыбаясь, снимает кокон из ткани и Ершов видит, что из ее затылка растет собачья голова, оскалившая клыки...

Уф!..

Москва свернулась до трех-четырех улиц, до десятка комнат. Дом — офис — дом, или офис — комната отдыха — офис. Просыпаясь, Клавдий пытался понять: в квартире он, в конторе, или... А однажды Клавдий припарковался у дома, заглушил мотор и заснул, сидя. Шея потом дня два болела.

Зарплата не радовала Ершова. Конечно, приятно дарить подарки, да и медицинскую страховку маме он оформил немедленно. Но не было времени вдумчиво потратить заработанные деньги. Офис-менеджер, оказывается, может купить галстуки или рубашки, и сделает это лучше него, Ершова. Заплатит за свет и квартиру, достаточно передать квитанции. Протекающий кран или закоротившая розетка — все мгновенно решали «специально обученные люди», их при «Адау» был целый штат.

Мама, обеспокоенная, что сын не ночует дома (и вообще ведет неправильный образ жизни!), решила вмешаться. С утра Ершов обнаружил незнакомца на кухне. Тот носил козлиную бородку, представился Игорем Вячеславовичем, старинным знакомцем мамы... и напросился проехать с Ершовым «в сторону работы». Все донимал Клавдия вопросами, что да как, нет ли необъяснимых страхов, не снятся ли неприятные сны. А когда настала пора расставаться, сказал:

— Знаете, я по первому образованию психиатр. Ваша мама беспокоится за вас, — Ершов не знал, плакать или смеяться. — Вы бы пустырника попили или таблеток. С моей точки зрения вы нормальны, но — столько работать нельзя. Сгорите.

Последнего замечания Клавдий не понял, но поблагодарил за проявленное участие. И снова рухнул в дела.

...Он ни на сантиметр не стал к Ирочке ближе. Встречались за обедом, разговаривали, два дня выполняли работу в одном проекте и только. Ершов снова и снова думал: «Может есть другие методы знакомства, а я не догадался?» Потом представил: влюбленная девушка хочет сблизиться с ним, Клавдием. И хихикнул. У нее ни единого шанса не будет, пока не придет работать в «Адау». Значит, он все делает правильно?

Время бунтовало, пространство отплясывало краковяк, а что касается его личности... раз не отказывается от цели, — добиться Ирины, — он все еще остается самим собой? «Элементарно! Пойти к Адамову и попросить поставить в один проект с Ирой!!! Как ты, Ершов, сразу не догадался! Закончишь у Гэлторна и...» Ершову захотелось воскликнуть: «Ай да, Клавдий, ай да!..» Он взмахнул руками... и обнаружил себя на полу среди рассыпавшихся листов бумаги; похоже, заснул за работой, а потом дернулся неудачно.

«И приснилось же... — подумал Клавдий, неловко вставая и нагибаясь собрать рассыпавшуюся канцелярскую мелочевку. — Что-то важное приснилось».

Но вспомнить ему не удалось.

—————

[1] Пожалуйста! (туркменский)

Глава 6

Россия, Москва, 31 октября 2011 г.

Звонок Клавдий сбросил. Еле выкроил время на сон, а тут Костик, блин, со своими дурацкими проблемами. В три часа ночи. Спа-а-ать!

После четвертого раза Ершов снял трубку, чтобы послать звонящего по матери. «Перетопчешься, друг ситный. Посидишь в «обезьяннике», подумаешь о жизни...»

— Кос...

— Я его убил, Ершик, я его убил!!!

Сон как рукой смахнуло.

— Спокойно. Ты где? Что произошло? — Клавдий запрыгал на одной ноге, пытаясь попасть в штанину. — Ты его осмотрел?

Картина вырисовывалась такая. Костик гнал по пустой дороге, как вдруг откуда ни возьмись:

— Крутой мэн на мотоцикле, навороченном Харлее! Ерш, я на секундочку отвлекся, си-ди поменять, а он… — Костик выдал матерную тираду, — на дорогу вылетел. Я ему в бочину впилился! Этого об дерево шмыкнуло! Нога у него... Кровищи!!!

Похоже, Костик не врет — мог и убить мужика таким макаром. Ершов рванул с места под сотню.

— Ты пульс проверил? Что?

— Я ему ногу перетянул. Кровища хлестала!!! Я его трогать боюсь, кажется, ребра поломались...

— Кровь изо рта идет? — и подумал: «Если да — хана парню».

— Шла! Теперь не вижу.

— Не кантуй его! Проверь пульс, на шее. Надо скорую вызывать...

— Я ему ногу перетянул... — в голосе Костика появились истерические нотки.

«Заколодило, — подумал Клавдий. — Пошла паника. Так. Если он сейчас смоется, скорее всего, я найду место... Минут пять осталось».

— Пульс... Пульс есть! — радостно заорал в трубке Костик. — Есть пульс, у... собака!

И вдруг завизжал: «А!!! Пусти, пусти меня...»; дальше шорох и треск — наверное, уронил мобилу. Ершов втопил педаль газа.

«Черт! Кто его там? Мужик, которого не в больницу, так на кладбище отправлять надо? Дружки какие-нибудь, байкеры? Что ж они полчаса колупались? Если не убьют мерзавца — сам его удавлю».

Редкие снежинки вспыхивали в свете фар.

Место катастрофы Клавдий разглядел издалека. Костикова девятка наполовину съехала в кювет, Харлей впечатался в березку и практически снес ее. «Где же этот...» — Ершов уловил движение у дальнего дерева. Он резко затормозил — фиг с ними, с покрышками — выскочил из машины и бросился к темным фигурам.

Здоровый амбал вздернул за шею Костика, припер к дереву. На голову выше Ершова, да и в плечах — шире. «Ни хрена себе байкер!» Из-под черной жилетки — голые, густо волосатые ручищи и заросший загривок.

Клавдий спрыгнул в кювет, ломанулся сквозь кусты. Человечище рыкнул и поднял дохляка еще выше. «Убьет же, сволочь! За своего сбитого придушит нахрен!» Костик слабо трепыхался.

Ершов остановился. Вдохнул-выдохнул... Остановить агрессию можно либо большей агрессией, либо — ледяным спокойствием. Этот амбал десяток ершовых переломит в талии, значит: вдо-о-ох, выдох. «Почему у байкера повязка на ноге? Ладно, все потом». Ершов мысленно надел форму и начал врастяжечку:

— Тэ-эк... Что у нас происходит? Младший лейтенант Ершов, двести восемнадцатое, документики попрошу... — и сорвался на писк.

На него желтым глазом смотрел оживший кошмар.

Собака из его детства: черная, грязная, шерсть в крови, мелкие листики прилипли к морде. Бездонные провалы зрачков. Задранная губа обнажает сахарно-белые зубы. «Беги!» — беззвучный вопль в голове.

Нет — не собака. Башка зверя поверх человеческого тулова! На мощных плечах расползлась по швам клетчатая рубаха, торчат из рукавов мускулистые руки — не лапы. Клавдий отпрянул, не в силах оторвать взгляда от желтых глаз, рука потянулась к поясу — искать кобуру.

Глухой шлепок — монстр отшвырнул несчастного парня и тот рухнул на припорошенные снегом листья. Человекособака повернулась к Ершову, шагнула, припав на правую ногу. Костик надсадно кашлял, проталкивая в горло комки слежавшегося воздуха.

— К-к-клавдий... — Ершов для убедительности ткнул себя растопыренной ладонью в грудь. Сделал полшага назад. — К-к-костик... — И указал на бхокающего приятеля. — А ты-ы-ы...

Рука отказалась служить на полдороге. Монстр дернул губой, надвинулся, издал глухой полурык-полустон и вдруг рухнул к ногам Клавдия. Тот, взвизгнув, отскочил.

— Эк-к-кы... меня... — Костик сорвался на хрип. Его повело вбок, глаза закатились.

«Ну, уж нет!» — когда Ершов понимал, что делать — действовал быстро. Оплеуху Костику, аж рука занемела. «Давно хотелось...» Приятель затряс головой, взгляд приобрел осмысленность.

— Слушай сюда, — Ершов оглянулся посмотреть на «байкера» и обнаружил огромную косматую псину, частично продетую в одежду.

«Главное — не сойти с ума».

— Убираем Харлея подальше в кусты. Соба… — сглотнул, — я отвезу.

Они замаскировали мотоцикл ветками и листьями, затащили «собаку» в ершовскую машину, перемазав заднее сиденье кровью и грязью. Захлопнув дверцу, Клавдий схватил Костика за шиворот:

— Обкуренный? — Тот покорно кивнул. — Едешь домой... медленно. Ложишься и ждешь меня. Понял?

Костик загрузился в искореженную девятку и отбыл.

«Везет гаду, даже машина на ходу осталась... Проспится и будет уверен, что ему все под кайфом причудилось...»

Оставались простые действия: вставить ключ в замок (дважды ронял его на пол). завести мотор (удалось с третьей попытки), выехать на трассу, дышать ровно и отвезти это… куда?

«Стоп. Правильный вопрос: куда везти эту собаку? Большую собаку...» Клавдий однажды был в ветлечебнице — помогал Леночке с ее попугайчиком. «Туда?» Он покосился через плечо и чуть не слетел с дороги: позади ворочался человек.

Какой, к чертям, человек — Степан Чебан, Мардагайл хрипел на заднем сиденье жигуленка. Клавдий остановил машину, выдохнул, с чувством долбанул по рулю, вызвав спазматический всхлип клаксона:

— В какую больницу вести... шеф.

— До-омой...

— Уверен?

— Да… К Ховрину… Я покажу…

Ершов старался не смотреть в зеркало заднего вида. Главное — не думать, тогда не страшно. При каждом толчке Степан скрипел зубами. Один раз потерял сознание, так что Ершову пришлось остановиться и дожидаться, пока Чебан придет в себя.

— Наркоша чертов, — в промежутке между вздохами просипел Степан. — Голову отгрызть гаду. Найду с-суку...

Ершов испугался за Костика. Мардагайл всегда был парень резкий, а уж теперь...

— Слушай, он дурак, но не сволочь. Он тебя перевязать пытался. Не надо... зубами.

— Знакомый?

— Приятель школьный.

— Кто таков? ...м, — машина подпрыгнула на кочке.

— Шпана мелкая.

Степан повозился.

— Грызть не буду, но мозги вправлю…

И на том спасибо.

До загородного дома доехали минут за двадцать. Ершов прикидывал, как тащить Мардагайла внутрь, но их встречали. Распахнула ворота простоволосая женщина в кожушке поверх ночной рубашки. Ершов подкатил к крыльцу.

— Что с ним?

— Да что со мной будет, — заворчал с заднего сидения Степан. Женщина его проигнорировала.

— В аварию попал... — Клавдию было неловко.

— Опять гонял, как сумасшедший!

— Да не виноват он. Это в него псих въехал.

— Степка никого не покалечил? — женщина вцепилась в рукав Клавдия.

— Да что ты Марусь, все нормуль...

— Все в порядке, все целы. Я сейчас помогу. Он сказал не везти в больницу. Я его до кровати, — ох! — Мардагайл был тяжел и пылал нездоровым жаром, — и поеду…

— И не думайте даже! Ночь на дворе. У нас дом большой.

— Спасибо… Но мне надо.

На Степана Ершов смотреть избегал. Сосредотачивался на простых действиях: дотащить раненого до кровати, срезать штанину, поставить на огонь ведро воды. Успокоить женщину, прячущую страх за торопливыми словами: «Говорила я ему, гоняет как сумасшедший!», «Да куда ж вы поедете, утро скоро...» Наконец, Клавдий уселся в машину, где остро пахло псиной и кровью.

Уехал.

На втором повороте не справился с управлением. Хорошо, скорость была небольшой: машина сошла с шоссе и подмяла молодые елочки. Клавдия затошнило. «Делать-то что? — билась в пустой голове единственная мысль. — Что теперь делать?»

* * *

Россия, Москва, 1 ноября 2011 г.

— Клавдий? — в трубке плыл голос смеющегося ангела. — Как вы себя чувствуете? На работе будете сегодня?

«Сколько сейчас времени?» Черточки на часах в цифры не складывались. Голова гудела, мышцы ломило, словно он... Тут Клавдий разом вспомнил про вчерашнее, как в прорубь ухнул. В ледяной воде сердце останавливается раньше, чем чувствуешь холод.

Господи, тварь какая... оборотень!

По дороге он сообразил очистить салон. Иначе первый патруль отправил бы «маньяка» в уголовку. Ершов остановился у болотца и битый час отскребал сиденье от крови и шерсти, напоминая себе героев «Криминального чтива». Руки тряслись от холода и пережитого ужаса, проезжающие машины заставляли вздрагивать. В итоге он плюнул и напрочь срезал обивку. Осталась рама со свалявшимся поролоном. Нда...

В машине все равно воняло кровью и псиной.

Он смутно помнил, как добрался до кровати, как наспех скрывал улики от мамы: мылся, заталкивал под ванну пакет с изгаженной одеждой. Снов — не было. А вот утренний звонок — был. И надо ехать на работу, чтобы там…

«Без паники, Клавдий! — он прижег четвертый порез. — Руки-то трясутся...» Если пораниться при бритье — плохая примета, его ждет совершеннейший кошмар.

«Что ж вчера-то ничего не предупредило! — Ершов заставил себя дочистить подбородок. — Не взял бы телефон — и все...» — «И что бы было с Костиком?» — «Сам виноват, придурок!» — «Не поспоришь, да. А что бы было... с Марией, которая боится, что ее муж кого-нибудь убьет, а? Может, такое уже случалось?» — «Ох!» — Клавдий тронул набухшую на новой ранке каплю. Иногда он ненавидел свой внутренний голос.

— Клавочка, ты как себя чувствуешь? — оказывается, он минут двадцать занимает ванну.

— Я тебя люблю, мам! — сегодня привычные слова звучали особенно искренне.

Клавдий застелил ободранное сиденье старым одеялом. И минут двадцать сидел за рулем, не трогаясь с места. «Если птица пролетит слева направо…» — птица пролетела, и он обреченно повернул ключ зажигания. «Знает ли Адамов? — тоскливо думал Клавдий. — Наверное: он проницательный человек. Но если знает, то почему? Почему? Почему??? И как быть, если Мардагайл там?»

Чебана на работе не было.

Офисная жизнь привычно бурлила. Ершов получил разнос от Гэлторна за опоздание и завал в работе. Александр Устинович вызвал Клавдия по мелкому вопросу, обсуждение которого растянулось минут на пятьдесят. Ершов так и не решился спросить напрямую: «Вы знаете, что ваш сотрудник — оборотень?»

А вдруг не знает? А вдруг — знает?

Вспоминалась Мария, выбежавшая к машине, растрепанная, испуганная. Она напомнила Клавдию жен и подруг оперативников: «Ваш муж задержится сегодня, ничего страшного...», «Ваш муж ранен в перестрелке. Не волнуйтесь, все будет хорошо...», «Не плачьте, все будет хорошо».

Говоришь, все будет хорошо, следак?

«Я не могу оставить Ирочку наедине с этим... этим... — мысли метались испуганными птицами. — И уйти из «Адау» ничего не объяснив шефу — не могу. Я давал слово, я — его человек». — «А ничего не сказать ему — можешь?» — «Но Мария...» — «И тебе есть дело до чужой женщины? Пусть шеф разбирается». Но Ершов помнил, каким взглядом она провожала отъезжающую машину. «Как ты будешь работать со Степаном... нет, с Мардагайлом! зная, что он такое? Как?» На этот вопрос ответ не находился.

«Что же такое — «Адау», если работающий здесь оборотень всеми воспринимается... — Клавдий «завис», подбирая формулировку, — как важный и ценный член команды!» Давно ли он сам переживал, что не работает под руководством Степана? «А если он потеряет контроль над собой прямо в офисе? Мешок... боксерский мешок!» Вспомнил, как терпеливо Чебан переносил боль. «Да уж, если кто и потеряет над собой контроль...»

Для «Адау» не важно, кто ты? Был бы человек хороший и специалист отменный? Получается так.

И Клавдий с головой ушел в работу.

* * *

Туркменистан, пригороды Дашогуза, 1 ноября 2011 г.

— Ай, обижусь, слюшай! Гость мало ест, хозяину в огорчение, дарагой! — Старик с удовольствием играл в карикатурного бая. — Почему такой серьезный, а? Сейчас внук придет, на дутаре сыграет! Знаешь, как он играет...

— Спасибо, Сулейман-ага. — Гость поклонился, взял длинными пальцами кусочек сахарной дыни. — Очень вкусно. Но...

— Ай! Все-таки о работе, да?

— О работе, Сулейман-ага. О вашей важной работе.

— Вечно вы, журналисты...

Мужчина видел, Сулейман не хочет показывать, что польщен. Но люди предсказуемы: достаточно назваться журналистом из центральной газеты, и вот — трехчасовой разговор. Скучно старому человеку, и приятно, что помнят судью Сулеймана аж в самой России! Никогда старики не отказывались поговорить о прошлом, и за чашкой чая неторопливо текла беседа о судейской работе двадцать лет назад и сейчас.

— Еще был случай. Парень двоих убил и троих изуродовал в драке, представляешь? Для тех времен это было — дело, да! На контроле у первого стояло. И именно мне его доверили — понимаешь, что это значило тогда? Нет, ты молодой, где тебе понять!

Сулейман легко вспоминал подробности. Громкое было дело. Громкое и «грязное». Дура, конечно, сама виновата — нечего гулять, где попало. Парень за нее вступился и пострадал. Как его звали... Фарис, да? Стройный такой, смуглый бродяга без роду-племени. Сколько ни копали, откуда он, кто таков — словно с неба свалился. Стоит перед судом, улыбается до ушей...

— Будто не о нем речь, понимаешь? — Руками в коричневых пигментных пятнах бывший судья поднял чашку с чаем. — Очень странный молодой человек. Он в тюрьме, представляешь, в тюрьме! читал монографию: «Современная физика и... и...»

— «И тензорное исчисление»?

— Именно. Я так скажу: хороший парень оказался в неправильное время не в том месте, да. И девица подвернулась не вовремя. Вольно было всякой... Фарису вышка светила. Прокурор требовал, понимаешь. А дело на контроле у самого! Я переквалифицировал на превышение необходимой обороны — ох, как они взвились...

Следующий вопрос журналиста удивил судью:

— Когда вы приговор объявляли... с вами ничего странного не было? Может, ощущения необычные... — и кинул финик в рот, блеснув запонкой на солнце.

Судья взвился:

— Я по закону всегда судил, да! Грабежа там не было и хулиганских побуждений — тоже. Но два трупа и тяжкие телесные; что — его отпустить надо? Знаешь, как на меня сверху давили? А я...

— Сулейман-ага, уважаемый Сулейман-ага. Я не из этих, — высокий человек покрутил пальцами в воздухе, — ниспровергателей. Я собираю материал для статьи. Ваши молодые коллеги такие дикие случаи рассказывают... Надо чем-то уравновесить.

Сулейман кивнул, успокаиваясь. Отхлебнул чай:

— Тогда ничего особенного. Но потом... — бывший судья посмотрел на собеседника, можно ли ему такое доверить. — Ты молодой, ты, может быть, не поймешь. Сон мне сниться начал. Сон...

Его собеседник кивнул.

— Много лет один и тот же, — старик пожевал губами. — Он всегда начинается с запаха сургуча, этот сон...

Судья рассказывал о наваждении: запинаясь, надолго задумываясь. Слушателю виделось: вот Сулейман подносит сургучную палочку к огню, смола нагревается, размягчается от жара. Сулейман держит медную пластину, в углублении которой уложены шнуры. Припечатывает сургуч. А, когда отрывает печать от дымящейся красно-коричневой поверхности, слышит... нет, всем телом ощущает голос, произносящий: «Решение принято!» Он ужасается, ибо голос этот — не человеческий.

Чай сбегал тонкой струйкой из накренившейся чашки на дастархан.

— Я выпускаю медную пластинку из руки. Она падает... падает, натягивая шнуры, и бьет в металлическую накладку на двери. Звук сильный, чистый, протяжный. Гул нарастает…

Гость будто очутился с Сулейманом в его сне.

Словно огромной ладонью, звук отталкивает судью, и он делает несколько шагов назад. В стене, сложенной из блоков необработанного камня, — створки в три человеческих роста, укрепленные стальными полосами. Дверь украшена резьбой и металлическими накладками. Нет замка, засова, щеколды; медная пластинка с оттиском печати — на шнуре, уходящем в дерево. В воздухе кислый запах сургуча, и только печать удерживает чудовищную дверь запертой.

Судья сглотнул.

— Ни звука не доносится из-за толстых створок. Но я уверен, что в дверь с неистовой яростью бьется нечто и я... знаю его имя. Фарис Гайар. Скажешь, я схожу с ума? Я вижу этот сон каждое полнолуние. И никаких других с той поры...

Гэлторн аккуратно отщипнул ягодку с виноградной кисти и отправил в рот. И не смог отказать себя в маленьком удовольствии:

— Нет, Сулейман-ага, не думаю, что вы сошли с ума. Я знаю, какой рисунок был на той печати... — мастер развернул листок. — Вы вздрогнули, Сулейман-ага… Вы заперли проход, но печально другое: вы и Фарис — по одну сторону двери.

* * *

Россия, Москва, 2 ноября 2011 г.

Леночка позвонила Ершову через две недели после злополучной поездки. А что такого, не пешком же ей добираться на массаж!

Еще в школе она обожала демонстрировать власть над мальчишками, доверчивыми и предсказуемыми. Ершик был самым послушным из всех: смешно вспоминать, как он бросался на помощь, стоило даже не пальцем шевельнуть, а бровью повести. Цветы таскал, провожать напрашивался. Книжки дарил, дурачок. На кой ей книжки, она их в школе на всю жизнь начиталась! В восьмом классе Леночка дала ему отлуп. Ершик целый год страдал, потом запал на Смирнову из параллельного: опять цветы-провожалки. Смирнова, не будь дура, через неделю после выпускного вышла за богатого папика. Клавдий чуть с Киевского моста не прыгнул.

Мальчишки выросли в глупых доверчивых мужчинок. Одни западали на лесть, другие ловились на жалость, третьи млели от осознания собственной щедрости, но все были просты в управлении и вертелись вокруг Леночки. На непослушных она могла и надавить, благо был в ее коллекции мелкий бандит. В постели он так себе, но для решения проблем — удобен.

Только муж Ваня с трудом поддавался дрессировке. Обычно-то он ласковый, заботливый. Пять лет в браке, а в своей Ленуське души не чает, все колечки какие-то дарит, браслетики. Пылинки сдувает. Пока к бутылке не приложится. И откуда что берется? Стоит «промочить горло», муж начинает терзать Леночку подозрениями, упрекать во всяком. С каждым разом «всякого» становится больше. Но разве можно жить, не кокетничая с мужчинами?

До поры до времени Леночку пьяные скандалы не волновали. Но Ваня распалялся все сильнее. Когда он впервые ее стукнул — почти в шутку, Леночка хихикнула: «Разревновался, Ванятка!» Посплетничали с подружкой: «Ты, Ленок, смотри, он у тебя серди-итый!» — «Ага! Ванюша Грозный!» Посмеялись.

Через год стало не до смеха.

И как назло — Ершов встретился на остановке. Пришлось выдумывать нападение хулиганов. Ершик развел тягомотину: кто, да где, да как; пол-Москвы на уши поставил в поисках несуществующих мерзавцев. Каждый день забегал, рассказывал. Ванька месяца два ни капли в рот не брал. Со страха наверное.

Она, пожалуй, ради такого дела от нового фингала не отказалась бы. Но Ванька по лицу больше не бил, гад, следов не оставлял. Подружке легко говорить: «Бросай ты его!» Ваня, когда трезвый, такой заботливый, такой ласковый, такой... свой. Заискивает, подарки делает. И на кого его поменяешь-то? Какой не пьет, тот обмылок дефективный или вообще скупердяй. Все они — козлины.

А без мужа женщина — полженщины.

Зато с Ершовым хорошо вышло. Он, когда хулиганов не нашел, плюшевый стал, безотказный. Вот и сейчас примчался в момент. Правда, сделал крюк — документы на работу занести — и оставил ее скучать в авто. Зато к машине живо подрулил та-акой мальчик! Если бы Леночка не держала скучающее выражение лица, облизнулась бы.

В меру искушенный, слегка развязный. Чернявенький, улыбчивый, с горящими глазами, живо раздевшими и оценившими ее. Он был стремителен и напорист: через минуту целовал в ладонь мягкими губами и шептал такое, что у Леночки кружилась голова. Ионас — в самом имени звучало обещание изысканных наслаждений.

Восточных ухажеров Леночка любила. Они были раскованными и галантными, в отличие от большинства скучных замученных русских. Они не выдумывали себе фетишей вроде должностей или талантов, а управлялись простыми инстинктами. Этот обещал быть самым интересным приобретением из всех. А Ершов, дурачок, взъелся на Ионаса. Отпихнул, накричал и дернул машину с места так, что мотор заглох.

Приревновал, что ли? Ох уж, эти мужчинки!

* * *

«Если вы считаете, что у следователей день ненормированный, поработайте консультантом!»

Ершов знал, как это — много работы. Когда ведешь одновременно десяток дел, каждое из которых требует анализа фактов, допросов свидетелей, выстраивания схем и заполнения множества документов. Знал, каково вскакивать ночью, разгадав алгоритм преступления. Как давит понимание, что отвечаешь за чужие жизни.

В «Адау» оказалось круче. Последние выходные он провел на работе. Предпоследние тоже. До этого вообще неделю ночевал на диване в комнате отдыха, под приглядом толстощекой рыбы. Стопки документов, факсы, файлы, факты, учебники тайм-менеджмента… От недосыпа сознание мутилось, буквы расплывались перед глазами. Иногда Клавдию чудились визгливые голоса.

При этом Ершов жил в постоянной тревоге: призрак черной собаки входил с Мардагайлом в комнату, скалился, приглушенно рычал. Клавдий не садился спиной к дверям, избегал Степана, то и дело спускался в спортзал проверять, не изорван ли еще один боксерский мешок. Клавдий полагал, это значило, что оборотень в ярости.

И тогда... А что тогда? Леший его знает!

Ко всему его главный проект — тонул в трясине. Гэлторн не нашел следов воровства в документах, зато нашел такие дыры в юридической структуре общества, что Адамов отменил все совещания по проекту и целыми днями сидел с мастером в кабинете. Расследование пропажи металла целиком осталось Ершову. Информации у него было много. Море фактов, горы данных, вагоны цифр (не к ночи будь помянуты эти вагоны!).

— Похоже меня хотят «утопить» в данных! — пожаловался он на пятиминутке.

— А что, тоже версия, — покивал Адамов.

Увы, версии Клавдия лопались одна за одной. Когда все варианты похищения сырой руды были исключены, его озарило: если металл производят на комбинате, это должно сказываться на потреблении энергии! Вода, электричество, газ для печей... однако, в ворохе информации этих данных не было. Расход на комбинат в целом — и все.

Адамов выслушал доклад и вызвал Степана. Клавдий так вымотался, что на появление оборотня не отреагировал.

— Идея хороша, — сунув руки в карманы, Чебан нависал над документами. — Я тоже проверял, как у них с учетом энергии, когда на комбинат ездил.

— И?

— Никак. Ни на станках, ни в цехах отдельных счетчиков нет. Даже отдельное здание не проверить. Наследие советских времен.

— Мы напишем клиенту рекомендации. Но по плану реконструкция завода в две тысячи четырнадцатом...

Обидно. При существующих объемах производства, «налево» может работать всего один цех. Но как его вычислить? Клавдий снова закопался в документы, забыв про еду и сон.

Звонила девчонка «с уборки», как обычно, пожаловаться на жизнь. У Ершова сил не было вникать в ее отношения с бывшим хахалем, он сослался на занятость и положил трубку. Она не поверила и перезвонила опять. Клавдий впервые задумался, каким его видят приятельницы: Ершов-жилетка? Ершов-всегда-на-связи? Безопасный, почти бесполый собеседник, живой телефон доверия.

А в лес хорошо бы сейчас: посидеть у костра, чтобы звездное небо над головой, а не бесконечные бумажки на столе. Всласть полазить с мешком по подлеску, чтобы вечером гудели ноги, а не мозги. Ирочку с собой прихватить...

Ирочка существовала на грани его сознания. Он почти не разговаривал с ней, лишь ощущал ее присутствие, как чувствуют солнечное тепло.

— Легче надо жить, — сказал Пападато, когда Ершов мрачно разглядывал себя в зеркале над умывальником. — Ты буквально все тащишь, что на тебя вешают. Так нельзя — сломаешься.

Вот только советов от хачей-дизайнеров ему недоставало. Даже от таких, что при желании разговаривают на безупречном русском.

Что примиряло его с безумием «Адау», так это Адамов, чья ненавязчивая, но ощутимая власть удерживала в узде здешних «гениев». Оборотня в том числе. Клавдий уверился, что шеф все знает про Степана, но терпит «нестандартного» сотрудника. Как можно знать и не бояться, Клавдий не понимал, но восхищался. Александр Устинович был элегантен и насмешлив, бесстрастен и всезнающ. Будь у Клавдия на старом месте такое начальство, шиш бы он оттуда ушел.

* * *

Россия, Москва, 2 ноября 2011 г.

Адамов был недоволен собой: не удалось справиться с эмоциями. Хуже того — повелся на провокацию. «Отсутствие должной самодисциплины», — вот как он это называл.

«Почему это была манипуляция? — он мысленно раскладывал все по полочкам. — Во-первых, нестандартный порядок представления Гэлторном информации».

Александр Устинович прошелся по кабинету, постоял у окна, разжигая трубку. «Неформальная процедура обкатывалась годами: что показала проверка новичка, нужен ли он в команде «Адау», какие прогнозируются сложности. Последний вопрос редко обсуждался без Мардагайла».

Адамов вернулся в кресло, подымил.

«Во-вторых, когда фигуранта иначе чем «уркой» и «убивцем» не величают — это создает нервный фон при обсуждении. Гэлторн выложил личное дело с фотографией — типичный нацмен. Уговаривал срочно вытащить этого «товарища» из тюрьмы, ничего толком не объясняя! В результате удалился с оскорбленным видом». Шеф «Адау» покачал головой: «И я хорош: «Гастарбайтеров на работу не берем!» Остается восхищаться, как легко он меня купил».

Александр Устинович выбил трубку о край пепельницы.

«Вывод: Гэлторн добивается своих целей. Я считал, что мастер ухватится за возможность избавиться от Ершова — и поставить последнюю точку в пикировке с Блаин. Выходит, для него не допустить этого кандидата в «Адау» — важнее. Интересно. Поставим эксперимент: выкупим Гайара Фариса и посмотрим, что к чему».

Подполковник закрыл папку с личным делом, покивал своим мыслям.

«Похоже, мастер придумал другой способ избавиться от Клавдия. Шиш ему! Снимем Ершова с его проектов, пусть сам покрутится».

Адамов потянулся к телефонной трубке и замер.

«Но главное — Гэлторн вычислил мое слабое место и рискует этим пользоваться... сука надменная».

* * *

Александр Адамов, подполковник в отставке

Россия, Москва, март-август 2002 года

Валентина не предупреждала, что задержится, не звонила, но никто не волновался — дело молодое, заболталась с подружкой. Часам к девяти-десяти появится. Будет фыркать на родителей: «Вы зачем за мной следите, я что, детсадовка?» И головой эдак махнет. Пока была коса, выглядело внушительно, а с модельной стрижкой — воробей сердитый, да и только!

В девять позвонила подружка. Попросила Валю к телефону…

Ее нашли через пять дней. Через неделю — взяли убийц. Трое дагестанцев и приезжий из Азербайджана. Валя села не в ту машину.

В те черные дни на Александра Устиновича обрушилось все: разговоры с операми, со следователем, выезд на опознание, подготовка похорон. Вдобавок «Адау» схлестнулось с серьезными ребятами, и Адамову приходилось выезжать на стрелки, разговаривать, блефовать, шутить, держать лицо. А ночью приезжать домой к дочке и видеть ее обезумевшие глаза. И постаревшего на десять лет зятя. И беспомощного сына, который не умел смягчить горе сестры.

Он воспользовался своими связями, чтобы получить дело на ознакомление. Следователь уговаривал: «Не стоит вам, товарищ подполковник. Родственникам такое не надо видеть», но Адамов твердо решил — он должен. Как мужчина и как дед — должен знать. Листал подшитые в папку бумаги, рассматривал фотографии и понимал, что не узнает на этих снимках свою Валюшку, внучку, воробышка... Как не узнавал ее в гробу. Этого не могло произойти с ней.

Это с ней случилось.

Гримеру пришлось потрудиться, чтобы девушку можно было хоронить в открытом гробу. На похоронах дочь, обезумев от горя, кричала: «Это не Валя! Не Валя!!!» Он молчал. И когда бросил землю на крышку — понял, что не чувствует ничего. Чувства умерли с ней.

Адамов приходил в следственное управление, открывал папку с делом и мучительно искал ответ, почему это произошло именно с его воробышком. «За что?» — бывший разведчик знал, вопрос бессмыслен. Его любимая внучка три дня умирала в руках у подонков даже не из-за того, что совершила ошибку и села на переднее сиденье рядом со смазливым водителем. Ей просто не повезло. От этой простоты жизни хотелось кого-нибудь убить.

Казалось, дочь сходит с ума. Катерина говорила, говорила... или плакала. Без конца рассказывала, какой Валя была, что любила, о чем мечтала, кем хотела стать... и снова рыдала. Их семья, кренясь, шла ко дну. Брак развалился через два года после потери, и Адамов не мог обвинить зятя ни в чем.

Александр был на всех заседаниях суда, выслушал приговор. Возразить нечего: подонки по справедливости получили свои двенадцать, пятнадцать. И все же...

А потом к нему подошел сын и сказал, не глядя в глаза: «Знаешь, батя, я... уезжаю». — «Куда?» — «В Германию. Мне там работу нашли». — «Бежишь?» — «А хоть бы и бегу? Ты посмотри, что они с Валей... Эта гребаная страна».

Адамов дал ему пощечину.

Глупо вышло.

* * *

Глава 6 (продолжение)

Россия, Москва, 2–3 ноября 2011 г.

Клавдия спас пристегнутый ремень безопасности.

«Во втором часу ночи гражданин Ершов Клавдий Михайлович, двигаясь по Мосфильмовской улице с разрешенной скоростью шестьдесят километров в час, по его собственным словам, заснул за рулем, в результате чего утратил контроль над движением транспортного средства. На повороте дороги машина продолжила прямолинейное движение. Автомобиль, въехав на тротуар, ударился левым задним крылом об кирпичный забор, и, изменив траекторию, врезался правой стороной переднего бампера в столб. Результаты экспертизы подтверждают отсутствие в крови гражданина Ершова алкоголя и наркотических веществ, а также...»

Из строк протокола кажется, ерунда. А жигуленок — на свалку выкинуть. Удар на скорости в шестьдесят километров разворотил правую сторону напрочь и вмял приборную доску внутрь. Мотор слетел с места, и капот причудливо вздыбился. Остро пахло бензином. Ершов отключился, и снилась ему собака с оскаленной, капающей слюной пастью. Собака мотала косматой башкой и упрекала маминым голосом:

— Клавдий, как ты мог!

Его разбудил вой инструмента: подъехавшие спасатели срезали стойки крыши, чтобы достать непутевого водителя. Фейерверком сыпались искры.

— Живой? Цел? Ну ты, парень, даешь! — доносилось, как сквозь вату.

Клавдий вспоминал, что на стоянке пересек цепочку мокрых собачьих следов: зверюга, как специально, всю машину обежала, не перешагнешь — не сядешь. Понадеялся, что примета не сработает, дурак. Лучше бы на метро поехал.

И следы были явно крупнее обычных. Степан, что ли, волком на работу прибежал? Бред.

ГИБДД-шник цокал языком, осматривая железный лом, в который превратилась машина. «Как же это вы, товарищ водитель? За рулем-то заснули, что ж вы так?» И не мог поверить, что Клавдий не пил. Совсем. Нисколечко.

Машину было жалко. После истории с Леночкиным секретером Ершов обмолвился Мардагайлу о проблеме; тот вызвонил приятелей из автосервиса: «Я у них чинюсь». Техники — молодые ребята хулиганского вида — работали споро и аккуратно, лишнего не взяли, а о Чебане отзывались уважительно: дескать, правильный мужик, настоящий. Передавайте, мол, привет, что-то он давно своего «Харлея» на профилактику не привозил. И сами заезжайте, если что.

Если бы они знали...

Отремонтированный жигуль бегал, как ручной, даже упрямый советский руль поворачивался мягче. Правда, заднее сиденье ободрано… но туда Ершов разве что сумки кидал, возвращаясь с рынка. А теперь ремонту машина не подлежала.

Хмурые от недосыпа ГИБДДшники мурыжили Клавдия до утра. Он звонил маме — успокаивал, уговаривал, наконец, разругался и сразу устыдился. Сам разгильдяй, а она, понятно, беспокоится. К пяти он сдался и набрал заветный номер офис-менеджера-которая-решит-все-проблемы. Когда явилась Агата — элегантная и бодрая (в такую-то рань!), облегченно прикорнул на жестком стуле. И снова провалился в сон.

Его разбудил один из спасателей.

— У меня смена закончилась, просыпайся давай, подвезу.

Ершов очумело помотал головой, разгоняя сонный дурман.

— В рубашке ты, парень, родился, — говорил спасатель, заворачивая на Мосфильмовскую. — Ты гляди, машина вдребезги, и ни царапины. Но слушай, что я тебе скажу... можешь верить, можешь нет, но кредит удачи ты за сегодня сильно порастратил. Ходи теперь аккуратненько, понимаешь?

Клавдий кивал.

Пока спасатель отпаивал маму чаем, объясняя: «Ничего страшного. Костюм испортил, ну бывает», Клавдия запоздало трясло. Он представлял собственные похороны. Как Тульский и коллеги-менты несут гроб. Скидываются на поминки, сидят с мамой ночью, как этот спасатель, и слушают мамин плач. «В этой картинке нет места людям из «Адау», — подумал Клавдий и понял, что врет. Недалеко от могилы стоял хмурый Степан, Сфено помогала маме резать салатики, да и поминальный стол был побогаче, чем когда бабушка умерла. И даже, блин, Пападато вертелся тут, мешаясь под ногами. Лишь Ирину не видел Клавдий, наверное, работа помешала прийти... и ему стало обиднее некуда.

«Похоже, надо его спать отвести». — «Да сам я, сам...»

Выходя, чмокнул маму в щеку: «Прости». А сна ни в одном глазу. Клавдий слушал взволнованный голос мамы на кухне и низкий, успокаивающий — случайного знакомца. Проворочавшись час, принял решение: так больше нельзя. Сегодня прошелв пяти сантиметрах, а завтра?

Впервые за последние три месяца Ершов постарался честно ответить: «Зачем мне это?» — «Ради Ирочки...» — «И как успехи?» — «Я...» — «А если в следующий раз не повезет, что будет с мамой? Останется совсем одна?»

Он подошел к окну, уперся лбом в прохладное стекло. «Что со мной творится? Я не вижу великого смысла в моей работе; зачем я на ней умираю? Корпоративное безумие заразительно, в этом все дело. А раз так — понятно, что надо делать, верно? Не оправдывай свою нерешительность страхом перед человекособакой. Ты давно понял, что для Иры Степан безопасен».

Привести дела в порядок — до утра. Раскидать файлы, дописать несколько абзацев, завершить расчеты. За окном брезжило, когда он написал заявление «по собственному». Ничего не шелохнулось внутри: ни по поводу контракта, ни по поводу обещания.

Глава 7

Россия, Москва, 3 ноября 2011 г.

Безлошадность сыграла с Клавдием дурную шутку — второй раз в «Адау» он опоздал к началу дня. Секретарь, мило улыбаясь, позвала его с порога — к начальству. «Вот и возможность разобраться со всеми неприятностями сразу», — Ершов был настроен решительно. Он успел перехватить понимающий взгляд, которым обменялись Сфено и Ирочка, и на душе стало совсем паршиво.

— Клавдий, как вы себя чувствуете?

— Нормально…

«Офис-менеджер про аварию разболтала, — обреченно подумал Клавдий. — Сейчас будет мне втык по полной программе. Ладно, проще будет объясниться, почему увольняюсь».

— Разговор будет конфиденциальный. Считай это предупреждением. Бумаг я никаких с тобой подписывать не буду, не маленький.

Сказать, что Ершов был обескуражен — это не сказать ничего.

— Понимаешь, — казалось, Адамов взволнован, ничего похожего на его обычную спокойно-ироничную манеру. Ершов не знал, что и думать. — Будет тебе особое задание. Сейчас... — Александр Устинович щелкнул чем-то в тумбе стола, у Ершова заложило уши, словно он оказался в скоростном лифте. Противно заныли зубы. Клавдий несколько раз сглотнул. С секундным запозданием сообразил, удивился и даже испугался капельку.

Адамов кивнул.

— Да, ты правильно понял: защита от прослушивания. Итак, задание. Билеты и гостиницу Агата подготовила, а я тебе даю вот что — он протянул листки плотной хрустящей бумаги в ладонь шириной. На каждом ручкой было написано название банка и два длинных ряда цифр. — Выучи наизусть. Это банк, номер счета и код доступа. Один — где деньги сейчас, второй — куда их надо перевести.

— А...

— Полетишь на Багамы. Ждешь моей команды. У тебя будут сутки на проведение операции.

Ершов никак не мог осознать, что происходит…

— Но почему именно я?

— Ты честный парень. — Александр Устинович помолчал, — Сейчас ситуация складывается так... прямо скажем, погано складывается. Необходимо все деньги со счета фирмы слить. Понимаешь?

Ершов не понимал.

— В течение суток будешь иметь полный доступ к счетам, — Адамов сказал это спокойно, как о давно решенном деле. А значит действительно — самый край и от него, Клавдия, зависит в этой ситуации все. — Учи наизусть, у тебя есть четыре часа.

...Листки вспыхнули мгновенным бездымным пламенем и рассыпались в белый пепел. Клавдий сел в автомобиль, отправился в аэропорт и только в дороге сообразил: папка, а в ней заявление на увольнение, осталась лежать на краю стола в кабинете Адамова. «В этой компании ничего не пропадает, — как мантру твердил он между повторами цепочек цифр. — Я вернусь, заберу бумагу... никто и не узнает о моей минутной слабости».

* * *

Багамы, остров Андрос, 3–10 ноября 2011 г.

Багамы встретили его ослепительным солнцем и гомоном девушек в прозрачных платках-парео, драпирующих точеные бедра или накинутых поверх загорелых плеч. Ершов, варясь в осеннем костюме и не вполне проснувшись после перелета, смотрел вокруг как сквозь толстое стекло, не понимая, кто он и что тут делает.

Водитель, похожий на комического персонажа немых фильмов, держал табличку с надписью: «Erchow». Клавдий сообразил, что это его фамилию так исковеркали, лишь оставшись с человечком в пустом зале. А дальше — мелькали пальмы, пыльные домики, серовато-желтые осыпи, поросшие мелкими соцветиями. Придорожные столбики проносились мимо. Море возникло за окнами на очередном повороте серпантина, внезапно распахнулось во всю ширь, невозможной голубизной плеснуло в глаза. И одинокая чайка неподвижно висела в воздухе, медленно поворачивая черную головку с блестящими бусинками глаз. Чайка была приветом из «Адау», она покинула стену спортзала и прилетела сюда. Птица свободно парила в бесконечном небе, перья на концах крыльев дрожали в потоке воздуха. Ершов с обжигающей ясностью осознал: «Я умер и взят на небеса».

И заснул.

Не просыпаясь, Клавдий дождался, пока выгрузят его чемоданы. Не просыпаясь, прошел вслед за предупредительным портье к небольшому бунгало в густых зарослях. Не просыпаясь, разделся и рухнул на кровать. И проспал шестнадцать часов кряду.

Адамов звонил дважды в сутки. Клавдий соглашался, что нужно подождать еще немножко и шел на пляж. Или пить сок на веранду над морем. Или на прогулку в горы. Или... На третий день он почувствовал, что выспался. На пятый обнаружил, что в маленьком отельчике есть несколько бронзовокожих и длинноногих наяд, мило хихикающих при его приближении. А когда одна из них жестами упросила Клавдия помочь натереться кремом, он понял — отсюда пора бежать... Ершов начал подозревать, что нет никакой необходимости переводить деньги, — это Адамов устроил отпуск новому сотруднику, но все равно повторял выученные ряды цифр. На седьмой день, когда молодой человек окончательно уверился, что он на отдыхе, грянул звонок шефа. Тот же водитель, приписанный к отелю, снова невозмутимо рулил по серпантину.

Банк был точь-в-точь, как Клавдий представлял заграничные банки: с колоннами, с охраной у входа, кондиционерами и предупредительными клерками внутри. Он жестами и на ломаном английском обозначил цель визита. Молодого человека проводили сперва к управляющему, а затем — в специально оборудованную комнату, чтобы «представитель уважаемого клиента мог без помех...» Но когда Клавдий ввел на терминале код доступа к счету и увидел сумму — он вздрогнул.

Денег было много. Непредставимо много. И этими средствами распоряжался он, Клавдий. Бывший следователь всегда считал, что к деньгам относится спокойно. Хорошо, когда они есть, замечательно, если их чуть больше, чем нужно на жизнь, великолепно, когда можешь о них не думать. Но такая сумма… Клавдий аккуратно вбивал цифру за цифрой, прописывая номер счета, куда это состояние должно уйти, и мелкие капельки сбегали по шее и впитывались в ткань рубашки. А потом были мучительные три часа, пока трансфер осуществлялся. Ершов вторично ввел счет и код, подтверждая факт перевода денег.

На этом волшебство непредвиденного отпуска закончилось. Мелькание серпантина, рев турбин, тринадцать часов в воздухе, да еще стыковка в аэропорту Лондона, и — здравствуй, промозглая осенняя Москва.

* * *

Россия, Москва, 11 ноября 2011 г.

После ахов и охов мамы: «Как ты загорел!», «Какая замечательная картина!», «Ой, спасибо, что Светлане Николаевне тоже привез подарок! Ей будет очень приятно!» настало время ехать в офис. Ершов ожидал, что там уж начнутся проблемы, раз в командировку его выдернули посреди проекта. Тем удивительнее было услышать:

— Приятно видеть должную методичность в столь юном возрасте, — с привычно прохладной интонацией приветствовал его Гэлторн.

— Э? — Ершов не сразу сообразил, что ему пытаются сказать.

— Вы очень хорошо передали дела, — пояснил мастер, — обычно от коллег этого не дождешься. — И гневно посмотрел в сторону проходящей мимо Сфено.

Ершов сообразил, что материалы, которые он упорядочивал, собираясь увольняться, вернулись к Гэлторну. И замешкался, не найдя, что ответить. А мастер уже покинул его.

Клавдий направился к шефу. На сей раз пришлось подождать. Работы у Ершова сейчас не было и он оказался в непривычном для себя статусе: homo otiōsus[1]. Посидел с секретаршей, выслушал новости за неделю: Лука по-прежнему в Караганде, новый проект у Гэлторна, Пападато устроили выволочку, а вот свежий анекдот. Наконец, дверь распахнулась, и от Адамова вышел Степан. Таким довольным и веселым Клавдий его еще не видел.

— Клавдий! Мы как раз о тебе разговаривали! Пойдешь ко мне в проект? Устиныч, — он мне позарез нужен!

— Нужен, так забирай, чего там, — голосом кота, объевшегося сметаны, пробасил Адамов.

— А... — возражения у Клавдия застряли в горле.

Он успешно избегал общества Степана все это время, а сам Чебан ничем не выдавал, что помнит ночную аварию. Так — жить было можно. Но теперь, каждый день с этим... общаться?

— Пошли, пошли, пошли, — и Чебан чуть не утащил Ершова за собой. Пришлось объяснять, что он к шефу на пару слов. Адамов приветствовал его широченной улыбкой и объявил, что Клавдий — молодец! Вычислил ворующего бригадира, вскрыл крупную аферу! Бригадир, обиженный после увольнения «с волчим билетом», сдал всех. Хозяин от «Адау» в восторге! (Клавдий с трудом вспомнил директора-колобка и свою невольную ошибку). Не только фабрика, а и другие бизнесы этого владельца теперь их клиенты! Это миллионов пять-семь в год, и премия — у Клавдия в кармане.

— Тебе будет очень полезно поработать со Степаном. Нет, нет, даже не думай отказываться, что ты! Самый опытный сотрудник «Адау», есть чему поучиться.

Шеф и мертвого уговорит. Ошарашенный Ершов вышел от Адамова, неся под мышкой папку с заявлением на увольнение и мечтая об одном — дойти до уничтожителя документов как можно скорее. А потом — куда деваться! — к Степану. Невозможно поверить, что он, Ершов, согласился работать бок о бок с... «Молчи, Клавдий. Даже не думай ни о чем, ладно?» — «Молчу и не думаю».

Но и этому плану, столь простому на первый взгляд, реализоваться суждено не было. Ира Андвари перехватила Ершова в коридоре.

— Клавдий, вы не умеете планировать свою загрузку, — ошарашила она его вместо приветствия. — Прочитали книги?

— Э... — вот и все что он смог ответить.

— Сегодня обедаем вместе. Надо вам прослушать курс: «Как выжить на этих рудниках», раз уж испытательный срок прошли.

— Я — что?

— Узнаю Адамова, — Клавдию показалось, да нет, он бы мог голову заложить, что Ирочка улыбается под маской! — Всем рассказал, а виновника оставил в неведении. И, раз уж я заработала на вас некоторую сумму... — видя, что Ершов ничегошеньки не понимает, пояснила, — Гэлторн уверял, что вы испытательный срок не пройдете, да. Один к трем ставил, длинноухий! Так что — до обеда! — И упорхнула.

«Она в меня верила? Даже спорила с Гэлторном?..» Из ступора Ершова вывел радостный рев Степана: «Клавдий! Где ты там!» Он поспешил на инструктаж, увидел рядом со своим столом несколько ящиков с бумагами. Подумал: «Кое-что в «Адау» не меняется — работы становится все больше. Но до обеда-то я точно доживу!», — и устремился к переговорной.

Степан закончил развешивать по стенам ватманы с графиками и ему явно не терпелось ввести свою команду в курс дела.

* * *

Россия, Москва, 25 ноября 2011 года

— Клавдий, по-моему, вам стоит отвлечься.

Ершов повернул голову и зажмурился, такой ослепительной была Ирина в шоколадного цвета костюме, обтягивающем высокую грудь.

— Собирайтесь, у нас времени... — она бросила взгляд на часы, — до четырех. Стёп, я заберу с собой Клавдия, ты не возражаешь?

Она произносила его античное имя так вкусно, что у Ершова екало внутри. Слава богу, он поменял машину. Выписанных премиальных хватило на первый взнос за новенький форд и ему не пришлось краснеть, приглашая Ирочку. Она уселась на сиденье так естественно, будто всю жизнь ездила рядом. Ершов с трудом отвел взгляд от обтянутых коричневой тканью коленок и повернул ключ зажигания.

— Наша с вами задача, Клавдий, забрать футляр для подарка боссу. У него через неделю день рождения.

«Наша с вами» прозвучало музыкой. Стало тепло от того, что у них может быть что-то общее. Сувенирный магазинчик встретил их солнечными брызгами янтаря и вакханалией красок. Ершов охнул.

— О, Ирочка Карловна! — вскричал, выбегая из ярмарочного буйства, лысенький человек в щедро вышитой рубахе. — Готов футляр, готов. В лучшем виде, только для вас. Сейчас принесут со склада.

— Привет, Василий. Мы пока погуляем, посмотрим...

— С превеликим нашим... Там малахит новый привезли, замечательный, и серебро под восемнадцатый век. Кстати, ваша-то последняя...

— Василий! — тихо сказала она, и лысый запнулся.

— Молчу, молчу. Если что, я тут.

Ершов растерянно оглядывался. Длинное, как тоннель метро, помещение было заставлено, завешано, завалено сувенирным китчем. Колонны лупоглазых матрешек, штабеля лаковых миниатюр, горы поделок из камней. Гобелены, коврики, фарфоровые пастушки и гжельские вазочки, расписные веера и китайские болванчики, тряпичные барышни на чайник и хулиганские магниты на холодильник. Пообвыкшись в сувенирном безумии, Клавдий стал замечать и другие вещицы. Изящные деревянные статуэтки, пейзаж, с которого льется холодный свет, фарфорового малыша с обиженным взглядом исподлобья.

А вот — массивная металлическая скульптура: девушка с плотной «крестьянской» фигурой напряженно изогнулась, точно ее настигала опасность. Волосы плеснули тяжелой волной, полы длинного одеяния взметнулись. Лицо у девушки было отчаянным. «Какой вышел бы подарок! Но не начальнику, а...» — Ершов бы ее себе подарил, и поставил на край стола, чтобы будоражила воображение и притягивала взгляд.

Клавдий опомнился и пошел искать Ирину. Девушка, закрыв глаза, осторожно ощупывала янтарную статуэтку — кошку с лукавой мордой. Казалось, от этих прикосновений кошка выгибает спину и довольно щурится. Белые пальцы скользили по камню, задерживаясь на невидимых шероховатостях. Ершов понял, что ему напоминают эти движения: чтение по методу Брайля. «Все-таки ожог у нее. Наверное, делали косметическую операцию. Много времени провела с забинтованным лицом, общалась с миром на ощупь... А подбородок не смогли восстановить?»

Бедная, гордая, мужественная Ирочка Андвари.

— С изъяном, — огорченно заметила она, и Ершов вздрогнул, как будто она могла прочитать его мысли.

— Что?

— Камень с изъяном. Если уронить, отколется голова и передние лапы.

Ершов во все глаза смотрел не на кошку — на Ирину.

— Ирочка Карловна, — прокричал издалека лысый Василий. — Здесь футляр ваш!

— Клавдий, вы не принесете из машины сверток?

Внутри оказался меч: длинный, сыто блестящий клинок втекает в хитрой формы гарду. Рукоять: темная кожа, обвитая серебряной проволокой. Тяжелый набалдашник похож на язык пламени. Таким мечом головы рубить. С дьявольским хохотом.

— Меч всадника апокалипсиса, — с усмешкой сообщила Ирина. — Надеюсь, шеф это оценит.

Ершову было невыносимо жаль, что все закончилось. Он медленно уложил на заднее сиденье футляр с «апокалипсическим» мечом, захлопнул дверцу.

— Сорок три минуты, — констатировала Ирочка, глянув на циферблат, и что-то записала в блокнот. — Можно зайти пообедать, если вы не против.

Конечно, он не был против. Если бы девушка предложила искупаться в Москве-реке, Клавдий, не раздумывая, прыгнул бы в воду, пробив собой лед. Она затащила его в шумное кафе с японской кухней. Вместо перегородок — аквариумы, а на полу возятся дети. Мгновенно уловив растерянность Клавдия попросила принести вилку вместо палочек, смутив его еще больше. Она изящно отправляла под маску пестрые рулетики и советовала Клавдию заняться практическим тайм-менеджментом: «если не хотите сгореть на работе».

Он готов был заняться не только тайм-менеджментом, но и дайвингом, и охотой на тюленей, лишь бы она называла его Клавдием и смотрела смеющимися синими глазами.

— Я подберу для вас несколько упражнений. А вы мне расскажете чему научились, — Ирочка посмотрела на часы и отметила время в блокноте. — Возвращаемся?

* * *

Россия, Подмосковье, 10 декабря 2011 г.

Суббота выдалась промозглой: не зима, не осень, а беспросветное межсезонье. С утра — дождь, потом снежок. Ничего мерзостнее такой погоды не придумаешь. Обещал созвониться с «девчонками», но робел так, что леденели пальцы. А еще — Клавдий чашку расколотил, значит что-то плохое должно произойти. Набрал номер Сфено и страшно расстроился: оказалось, что Ирочка у нее, они его ждут, а значит, звонить Андвари уже не нужно. Ругая себя, Клавдий вырулил на тихую улицу.

Неугомонная Сфено забралась на переднее сиденье, и это было еще одним огорчением. Ирина устроилась позади, достала толстый том, на обложке которого Ершов с недоумением прочел: «Кузнечное дело», и погрузилась в чтение. Она читала всю дорогу, ей не было дела до оживленной болтовни подруги и что Ершов украдкой поглядывал на нее в зеркало. Лишь мычала, когда неугомонная Илиадис обращалась к ней за подтверждением:

— Вот здесь направо, кажется. Блаин, здесь?

— Угу.

— Или надо было у предыдущего указателя?

— Угу.

Это до смешного напоминало разговоры Клавдия со страдающими приятельницами.

Они ехали часа полтора. Ершов начал опасаться, что как с Леночкой, заплутает в деревнях и перелесках, но машина выскочила на идеальный асфальт, миновала чистенькие ворота коттеджного поселка и остановилась перед удивительным строением. Античный портик вел в галерею, где прямые колонны поддерживали белоснежную крышу. Из буйной зелени выглядывали скульптуры, фонтан бил посреди залы. Везде стекло: прозрачные стены, подернутые пленкой мокрого снега — гигантский аквариум. Да он просто помешан на аквариумах, недаром в «Адау» их столько!

— Клавдий, вы идете?

Пока он пялился на архитектуру, обе барышни выбрались и ждали на тротуаре, постукивая от нетерпения каблучками. Служащий в темно-синей униформе забрал у Ершова ключи, привратник, одетый так же, — распахнул перед ними двери. Внутри стройный юноша с бейджиком забрал куртки и пальто.

Ершов во все глаза смотрел на Ирочку; понимал, что это глупо, но продолжал пялиться. Сегодня она была в изумрудно-зеленом. Платье оставляло открытыми руки и плечи, сквозь хитрую плетенку из шнуров на спине светилась матовая кожа. Пол-лица, как обычно, закрыто воротником, поднимающимся к высокой прическе. На поясе украшение: несимметричное, тяжеловесное и удивительно красивое. На серебре каплями солнца поблескивали янтарные шарики. Отчего-то Ершов вспомнил статуэтку девушки из сувенирного магазина.

— Вы во сколько планировали уезжать, Клавдий? — деловито спросила Ирина, глянув на часы.

Клавдий пожал плечами. Если б можно отвертеться от пафосного мероприятия, он и вовсе не приезжал бы.

— Официоз закончится часам к трем. К девяти наступит всеобщее братание. Я думаю, в пять будет в самый раз.

— Фу, Блаин, — фыркнула Сфено. — С тобой не повеселишься!

— Зато я все успеваю.

За прозрачными стенами падал снег, и злой ветер трепал кусты, а здесь женщины ходили с обнаженными спинами и даже вовсе топлесс — официантки и русалки в бассейне. Держались они спокойно, словно одетые. Клавдий отводил глаза и мучительно краснел. Сфено стремительно вручила подарок («Клавдий, не отставайте!»): босс принял меч на вытянутые руки, коснулся губами лезвия. В его исполнении это выглядело искренним преклонением военного перед красивым оружием.

Мардагайл был с женой. Он не отходил от нее ни на шаг, придерживал под руку, словно она может потеряться среди гостей. Невзначай касался губами волос. Ловил в ответном взгляде спокойное обожание. Мария совсем не походила на ту ночную: взъерошенную, испуганную, торопливую. Клавдию она улыбнулась, как старому знакомому.

Разносили шампанское. Ершов вначале отнекивался — за рулем, потом взял бокал — занять руки. Он и в управлении от посиделок норовил отлынивать, но там хоть все свои, со знакомыми проблемами: очередное звание задерживают, дело забрали на Петровку, ребенок из куртки вырос или место в садике не досталось. Вроде три месяца прошло, а Ершов по-прежнему чувствовал себя чужаком, засланцем. Он не понимал своих новых коллег. Конечно, с такой зарплатой можно не беспокоиться о ботинках на зиму, но и развлечения богатых оказывались им чужды. Словно в их жизни не это главное.

Чебан лихо носился на мотоцикле, а Пападато и вовсе ездил на метро. Они с удовольствием уплетали обеды, которые готовила толстушка Мариночка и при авралах ночевали напротив толстогубой рыбы. И играли в городки на старых автоматах. Они чудили, но неправильно, не так, как положено чудить богатеям.

Из задумчивости его вывел хлопок по плечу.

— О, Карасев! Какими судьбами?

Полузнакомая физиономия показалась неприятной. Клавдий не сразу вспомнил, где видел жизнерадостного типа — а! безумный вступительный отбор, как его? — ассессмент.

— Я Ершов.

— Твоя контора тоже с ними сотрудничает? — осведомился бесцеремонный тип, Клавдий вспомнил — Виталий. — Я бы сам не поехал, начальник уговорил, у них дела какие-то, мир-дружба, бхай-бхай, в общем. Ну а я чего, выпивон приличный, и в бабах здесь толк знают.

Клавдий тоскливо огляделся в поисках путей отступления.

— Нам повезло, что к этим не прошли, — продолжал болтать Виталий. — Их главный, тот еще куркуль, у него единолично блокирующие пакеты акций двух металлургических предприятий и морского порта, я тебе точно говорю, в интернете писали.

«Интересно, Тарлецкий металлургический — тоже? А впрочем, мало ли пурги в интернете».

— У сотрудников зарплата — пшик. Они все по струнке ходят: у главного в охране сплошь бандюганы, попробуй пикни. Один в прошлом году заикнулся насчет прибавки, так ему ноги переломали.

Ершов смотрел на собеседника в веселом изумлении.

— Я зато устроился шоколадно: сорок косых, обеды в офис, все дела. Фуршеты перепадают, то-се. Нормально. А ты…

Он осекся, лишь сейчас заметив костюм Ершова. Впрочем, высмотрел дешевые часы, которые Клавдию в голову не пришло сменить, и успокоился.

— Ладно, пойду я поклеюсь, что ли. Видел тут пару роскошных телок…

Оставшись в одиночестве, Клавдий облегченно вздохнул.

— На брудершафт! — это Сфено. В блестящем сиреневом платье, таком узком и открытом, что могло бы сойти за бикини, в тюрбане, перевитом мелкими бусами, с горящими черными глазами, она казалась забредшей на пиршество менадой. Ершов не успел ни возразить, ни испугаться, а Илиадис прильнула змеей и от души поцеловала. Публичный поцелуй Сфено неловкости не оставил.

«Ведьма», — восхищенно подумал Клавдий, а она уже тащила за руку Ирочку:

— На брудершафт, на брудершафт.

Ершов умер.

Издалека, из загробного мира он наблюдал, как мягко придвинулась Ирина, одним плавным движением обернув свою руку вокруг его рукава — и обожгла даже сквозь ткань. Мазнула волосами по щеке, и едва коснулась губ, но он успел почувствовать их мягкость и вкус — земляника в декабре. Отстранилась с видом чуть виноватым и насмешливым: дескать, ты же видишь, от чертовки Сфено невозможно отвязаться, проще выполнить, что требует.

— Можешь звать меня Блаин.

— Блаин...

— И я на брудершафт, и я! — влез с глумливым видом Пападато, даже на торжество надевший безразмерные рэперские штаны. Ершов моментально воскрес и сунул «любителю» свой бокал. И, словно они заранее сговорились, Ирина отдала свой. Переглянулись и прыснули. Еще секунда, и Ершов, наверное, придумал бы, что сказать, и все стало замечательно, но смерчем налетела Сфено и уволокла Ирочку, оставив его в компании невыносимого Ионаса, который прихлебывал поочередно клавдиево шампанское и ирочкино красное вино.

Ершов замерз от одиночества. Веселье бурлило и волнами раскатывалось по «аквариуму». Сфено отплясывала сразу с двумя кавалерами. Девицы в пестрых платьях швырялись шариками для пинг-понга в русалок, те уворачивались, хохотали и брызгались. Адамов, харизматичный, как десяток Клинтов Иствудов, принимал поздравления, раскланивался, улыбался, выслушивал здравицы, поднимал бокал. Подарки мгновенно и незаметно уносились молодцами в темно-синей униформе.

Толстяк со смутно знакомым лицом долго раскланивался с Александром Устиновичем и читал поздравление в стихах.

— Артист, — ткнул в него бокалом Пападато. — Сейчас водки тяпнет и будет арии петь.

Певец, да... его по телевизору часто показывают. А вон известный лыжник, и эта дамочка мелькала в телевизоре: то ли к политике отношение имеет, то ли к финансам, а может про погоду рассказывает. Клиенты «Адау» или старые приятели?

Еще целая компания солидных людей в военной форме, с орденами; в царящей в «аквариуме» вакханалии они выглядели странно, но их самих это ничуть не смущало. Зато их подарок удивил Клавдия: какой-то стильный пистолет неизвестной ему конструкции. Во дают, вояки!

— ...дорогому подполковнику, — командный голос легко прорезал царящий в зале шум, — ...самое большое, хотя и не самое известное, — говоривший слегка запутался и сбился с торжественного тона, — В общем, спасибо тебе, дорогой Александр Устинович, за «Фонд помощи сотрудникам правоохранительных органов». Хорошее ты дело тащишь.

— Ничего себе, — пробормотал Клавдий и даже головой помотал, утрясая новую информацию. — Выходит, он этот фонд и финансирует?

Пападато удивленно уставился на Ершова.

— Так он разведчик бывший. А ты что, не знал?

* * *

— Вы тут про фашизм разговор завели, а он, между прочим, — всего лишь реакция на...

— На идиотизм правительства!

— Скорее на национальное унижение.

— Угу, а почему в девяностых ничего такого не было? Всерьез? — Худощавый мужчина в форме и с погонами генерал-майора плеснул себе виски. — Хорош! Вот ты, Устиныч, самый из нас умный...

— Хитрый!

— Умный, умный! Сообразил, что надо из конторы валить, еще тогда.

В небольшой комнате семь мужчин. Трое в форме, в остальных чувствуется военная закалка. Все в возрасте, когда карьеру делать уже поздно, а перекраивать мир — вполне. Табачный дым в помещении — пластами, несмотря на работающую вентиляцию.

— Так что там про фашизм? — Мужчина в светло-коричневом пиджаке со стильными заплатами на локтях посмотрел поверх очков на Адамова. — Чего бритые-то полезли изо всех щелей? Не согласуется с общепринятой точкой зрения. С экономикой все неплохо, чех в президенты метит при в общем-то благожелательном отношении электората.

Адамов раскурил новую трубку и, подумав, начал:

— Смотрите. Вот чем Гитлер, к примеру, народ поднял?

— Борьбой с жидами! — Хохотнул толстяк с Patek Philippe на руке.

— А выйди ты на улицу пару лет назад и закричи: «Бей жидов!» или «Бей чучмеков!» — много отзовется? Да и в девяностые не так, чтобы очень работали такие лозунги.

— Так чурок в президенты полез, вот и обратная волна пошла.

— Бросьте!

— Ладно, рассказываю подробно. Несколько лет назад наш дуумвират вложился в формирование «картинки», каким должен быть настоящий русский. Вся эта Селигерская ерунда, реклама «Инвестируй в Россию», «Слабых — бьют» и прочий кодекс строителя суверенного капитализма.

— Жвачка для мозгов! — Стройный, несмотря на свои пятьдесят, мужчина раздраженно махнул рукой.

— Жвачка, да. Однако главное не в том. Пока это были лозунги «Как жить» — ерунда, а вот когда начали агитировать за «Каким должен быть ты!»

— «Настоящий русский это — трое детей...»

— Угу. Дальше все просто. Поскольку в программу вбухали кучу денег, немало народу поверило, что настоящий русский, настоящий человек таким и должен быть.

— Нарисовали картинку, впечатали ее в мозги, многие поверили — фашизм-то тут при чем?

Адамов усмехнулся:

— Вы можете представить себе живого человека, который этой картинке соответствует? — Окружающие покачали головами. — А соответствовать-то хочется. Вернее, если ты не такой — то ты... как там в рекламе: «Лузер и...»

— Пока все понятно, продолжай. Хочется быть как в рекламе, а не получается.

— Есть два выхода: работать, чтобы стать идеальным...

— Кто способен работать, на такую фигню не ведется!

— ...или найти того кто мешает приблизиться к идеалу. Найти врага, что срывает наши планы! Вопрос на засыпку — что проще?

— Стоп, стоп, стоп. Получается, формируя идеал, мы гарантируем — они найдут врага? Но без идеала нацию не мобилизовать...

— Точно! Это как качели: чем хуже враг, тем больше я могу от придуманного образа отличаться.

— Врага нельзя побеждать до конца? Победим и с чем останемся?

— Останемся с чудовищным психическим напряжением, которое ищет выхода... и найдет его, рано или поздно. А кого на роль врагов назначат, — тоже будут объединяться. Вот вам и феномен приближающихся выборов.

Толстячок отсалютовал бокалом Адамову:

— Устиныч, вот ты все знаешь, а черножопых все равно не выносишь...

И поперхнулся. В комнате повисла тишина.

— Василию больше не наливать...

— Ладно, ребята, — Адамов плеснул виски и себе. — Я, конечно, Валю черным не простил, верно. И точно знаю, что чеченец во главе нашей страны — полный песец. Но я хоть не на службе. А вот ты, — Александр ткнул пальцем в мужчину с погонами генерал-полковника, который все время молчал, — ты готов этому гаду руку жать, честь отдавать, с докладом ходить? Что делать, когда Россия ополоумела, а государственный корабль того гляди — перевернется? — Его собеседник развел руками. — Молчишь? Ну-ну. Да знаю я, что ты не сторонник пролития крови, а если с таким раскладом не согласиться, много ее, крови-то будет... Пойдемте-ка, лучше, коллеги, к гостям...

Из курительной мужчины выходили в смущенном молчании.

* * *

Братание началось раньше, чем планировала Блаин. Не иначе мороз за стеклом был тому виной: хотелось греться изнутри и снаружи. Несколько дамочек-бабочек прямо в вечерних платьях присоединились к русалкам в теплом бассейне, а кое-кто уединился наверху в чистеньких гостевых комнатках.

Ершов искал Ирочку. Та пропала в недрах насквозь прозрачного аквариума, и он бестолково тыкался по углам и компаниям. Чудная дача представлялась лабиринтом минотавра, но путеводную нить ему никто не дал.

Андвари звучит почти, как Ариадна.

Над всем властвовал Адамов, без галстука, в расстегнутой шелковой рубашке, убийственно элегантный, как стареющий матадор. Он казался огромным, значительным, а люди в военной форме рядом с ним выглядели, словно личная гвардия его величества.

Мардагайл медленно танцевал с женой, двигаясь с тяжеловесной грацией, и никто им был не нужен. Ершов даже позавидовал немного их всепоглощающей нежности. Как можно быть монстром и — настолько счастливым в браке? Нетрезво хихикающая секретарша, пыталась вытащить на танцпол Гэлторна. Тот отмахивался со скукой и плохо скрываемой неприязнью на лице. Пападато охмурял очередную девицу, на целую голову выше себя: маслено блестел глазами и шептал ей на ухо. Ершов понял что улыбается: «Неужто я привык к несносному чучмеку?»

А Блаин нигде не было.

Зато возле лестницы на него опять налетел Виталий. Парень был крепко поддат и продолжал отхлебывать из очередного бокала. Рубаха вылезла из брюк, развязанный галстук болтался селедкой — современный гусар на отдыхе, черт бы его побрал.

— М-м, какие тут киски, прям цветник. А там наверху, ты в курсе, полный пансион. С расслабоном. Умеют, блин, люди зажигать.

Клавдий попытался обойти его, но яппи вцепился в его рукав.

— Но самая сладкая, о! Есть тут одна, в зеленом платье. Морду прячет, прямо, блин, восточная женщина, но такая грудь, такая…

«Он — и Ирочка?»

Клавдию показалось, что он лишь моргнул. А очнулся — оказывается, успел одной рукой припереть Виталия к стене, другая замерла на полувзмахе... Он что, собирался вырубить урода? У того губы прыгали и глаза сделались прозрачными.

— Ты... ты чего, псих? Я ж говорю, она в «Адау» работает.

— Я тоже там работаю, — прохрипел Ершов, — к ней даже подходить не думай, понял? Вали отсюда!

Виталий отбежал подальше, всю холеную вальяжность с него как рукой сняло.

— Придурок! — проорал он от бассейна, из толпы. — Псих!

Ершов тяжело дышал.

«Ну, и пусть псих. Плевать. Пусть только попробует…» И металась, звенела под черепом подлая мыслишка: «Ирочка — там? Наверху?» Дальше воображение отказывало. Ершов врезал кулаком в белую стену, зашипел от боли в костяшках и угрюмо поплелся неведомо куда. А в закутке с чудными креслами — стеклянные боковины и кожаные подушки на ремнях — Ершов наткнулся на Сфено.

— Клав-дий, — она с усилием сфокусировала глаза. — Ты даже не пьян.

— Я за рулем.

— Молодец, — она медленно качнула тюрбаном. — Посиди со мной, а? Все разбежались...

У Ершова тоскливо засосало под ложечкой и расхотелось куда-то идти. Он с опаской опустился в кресло: довольно удобно, но кажется, что стекла вот-вот треснут и все развалится.

— Я не жалуюсь, привыкла, — монотонно сообщила Сфено. — Все вы одинаковы.

Клавдий подцепил креветку из блюда на низком столике (конечно же, стеклянном), прожевал, покивал сочувственно. И почему девушки норовят поплакать ему в жилетку? «Все, кроме Блаин», — усмехнулся он. Это хорошо: если бы их отношения перешли в сочувственно-дружеские и она принялась рассказывать о несчастной любви — такого Ершов не пережил бы.

— Меня жрец сразу забраковал. Сказал, таланта на мелочь всякую лишь хватает: испуг там... голод. Овец гонять...

Жрец? Она сектантка, что ли? И тюрбан носит, как униформу.

— А сильные эмоции не могу... Скажи, Клавдий, я способна... спроецировать сильную эмоцию?

Ершов неопределенно кивнул: дескать, кто бы сомневался.

— Вот... А мужики еще хуже минотавров, те хотя бы... можешь мне поверить, я на рогатых насмотрелась... Устроили тут, таврокатапсию, блин. И мастер… ненавижу…

Сфено выудила из-под кресла ополовиненную бутылку виски, приложилась прямо к горлышку. Ершов смотрел на нее с опаской: интересно, при белой горячке могут привидеться минотавры?

Потом она неуверенно хихикнула.

— Это из книжки. Я книжки пишу, я не говорила? Фантастические. Я тебе принесу почитать... — ее лицо исказилось, и она с чувством подытожила, — глупость не-воз-можная. Я пьесы писала… классические, гекз… кзаметром, а они… Гады!

— Кто?

— К-критики… И Гэлт… Гэлторн. Это не-вы-но-си-мо, ты понимаешь?

Ершов ничего не понимал, но кивал.

— Клавдий, вы... пардон, ты еще не готов? Сфено? По-моему, самое время возвращаться.

Она была совершенно трезва и сосредоточена. Холодна и элегантна. Держала под мышкой толстый том «Кузнечного дела». Ершов с тревогой вглядывался в ее лицо, но было непохоже, чтобы придурок Виталий мог хоть сколько-нибудь заинтересовать строгую красавицу. Или он себя обманывает? Не-вы-но-си-мо, как сказала бы Сфено.

Блаин подняла глаза.

— Что?

— Нет, я…

— Пять минут прошло, а мы все там же. Сфено!

«Ей надо подарить карманные часы с крышкой. — развеселился Клавдий. — Будет отщелкивать события». Он надеялся сперва высадить Сфено, а после проводить Ирину, но та вылезла вместе с подругой: «Ты же понимаешь... Как я ее одну оставлю? Спасибо, что подвез». И улыбнулась на прощанье, он мог бы поклясться, хотя улыбка и пряталась в воротнике.

Что ж, пока и на этом спасибо... минотаврам.

* * *

Россия, Москва, 15 декабря 2011 г.

Костик все-таки вляпался в историю.

Более неудачное время трудно придумать. Только-только у Ершова возникла идея, как сдвинуть проект «про поезд-призрак» с мертвой точки. Он в последнее время им занимался один, за счет сна, на упорстве отчаянья. Клавдий видел — все на эту проблему махнули рукой — и Адамов, и заказчик. Что тут поделаешь, не решаемая задача! А он, похоже, сумел нащупать в отвалах данных кусочки золотоносной породы. Спасибо Сфено с ее нейронными сетями и кластерным анализом. Но — перепроверять еще и еще раз надо.

А тут звонок:

— Ершов, я это… в милиции.

Ершов смотался к Костику домой, едва достучался до похмельной мамаши, нашел паспорт, примчался в отделение и полчаса упрашивал, уговаривал, уламывал хмурого лейтенанта. Но дежурный на Ершова не смотрел, а хмыкал и по-лошадиному мотал головой. Он был не злой, просто замученный и упрямый, да и Костика, как ни крути, взяли за безобразную драку.

Через полчаса Ершов отчаялся. Он и в прежние времена не стал бы светить корочки, разве что при крайней необходимости. А теперь и возможности такой не было. И непонятно, чем дело кончилось, если бы с мороза не ввалился Лешка Чижов — опер и давний знакомец Клавдия. Они пересекались на межрайонных операциях, получив общее прозвище «Чиж и Ерш».

— Ершов! Какими судьбами?

— Да я тут...

— Родственник у него с хачами подрался, — поморщился лейтенант.

— Он не родственник...

— Да один хрен.

— Сильно подрался-то?

— Да их там человек десять было! И тех шестеро. Один в травме, трое с разбитыми мордами. Сам знаешь, как бывает. Придурки.

Ершов тоже знал. Случайно брошенное слово, и ярость застит глаза: бей чужого! Хрипы, матюги, кровь мешается с грязью, рвут волосы и топчут упавших. А толпа вокруг торжествует и злорадствует, ей все равно, кто прав и кто победит. Зрелище...

— Да лан тебе, — сказал Чижов лейтенанту. — Это ж Ершов, опер бывший, а сейчас следак. Наш человек. Он еще Колымагина посадил, помнишь?

Ершов уже не был следаком и открыл рот — признаться. И не сказал. Следователю, что ушел на рыбное место — из-за денег, конечно, кто поверит в другую причину — доверия ни на грош. И не «наш человек» он выйдет, а продажная шкура. А так — Костика отпустили, популярно объяснив, что «не заступись за тебя хороший человек, пошел бы ты, голубь, в разработку». Для порядка и Ершову велели за родственником присматривать. Клавдий прятал глаза и соглашался.

По дороге домой Костик размахивал руками и доказывал, что «хачей учить надо». А Ершов тоскливо думал, что опять зачем-то влез помогать. Знал бы, что не пьяная драка, а очередные разборки — ни за что бы не вмешался. В следующий раз оставить их всех: Костика, Леночку, обиженных жизнью и хахалями приятельниц — решать проблемы самостоятельно. А за доморощенное скинхедство Костику можно и посидеть.

Гадко было от собственной лжи и что он теперь «не наш» хорошим ребятам вроде Чижова. А кому он наш, и вовсе неведомо. Оборотню, разве что.

Уж не Ирочке точно.

* * *

Россия, Москва, 15–25 декабря 2011 г.

Казалось вот-вот все изменится, наладится, не зря же они в «аквариуме» пили на брудершафт. Но — перешли на «ты» и только.

Все попытки сблизиться на Ирочку не действовали. Клавдий принес цветы — она отправила его искать вазу, наливать воду и поставила букет ему на стол: у меня бумаги разложены, мешает. Ершов почувствовал себя полным дураком. Он пригласил ее в кино и получил отповедь: лишняя трата времени, лучше купить диск и посмотреть дома. Ужин в ресторане тоже не получился: Ирочка бывала там каждый день, и непринужденной болтовни не выходило, разговор все время съезжал на рабочие проблемы.

Он бы рад подвозить ее до дома, но Блаин ездила на такси. Клавдий счастлив бы помочь ей в работе, но Ирина о помощи не просила и единственная успевала сделать все до выходных.

— Ты у нас, Блаин, женьщин-компьютер, — говорил Пападато. — Нечеловеческий, панимаишь, мозг.

Она иронически поднимала брови и утыкалась в бумаги.

Начинали поговаривать о новогодней вечеринке, а отношения оставались прохладными. Клавдию чудилось, что над ним потешается вся контора — от сурового Мардагайла до новой секретарши. Он бы, пожалуй, отчаялся, но... Ирочка рассказывала ему про тайм-менеджмент и заставляла делать странные упражнения: записывать время, потраченное на чай и обед, а в конце каждого часа играть на автоматах или смотреть на рыбок. Ершов послушно смотрел или гулял, и действительно становилось полегче. Наверное, у нее так мозги устроены. Считается, что девушкам нужны цветы, украшения и рестораны, а ей — чтобы ни минуты не пропало даром.

В конторе тем временем текла обычная — для «Адау» — жизнь.

Над стойкой-ресепшен обнаружилась новая фотография, триптих: обнаженная девушка танцует с косой. Безумное сочетание Эроса и Танатоса завораживало, и Ершов с трудом заставлял себя проходить мимо, не застывая соляным столбом. Лишь через два дня понял — секретарша сменилась! Похоже, фотография-ню входила в условия найма.

Ершов «зависал» на диванчике по ночам — в преддверии Нового года это происходило все чаще, трепался с коллегами о работе или о ерунде. И случай с Костиком подвернулся на язык в разговоре с Мардагайлом: дескать идиот, что в тебя вписался... и обмер, сообразив, что было в результате аварии. Едва перестал вздрагивать при виде Степана — и надо так оплошать! Но Чебан хмыкнул, выслушав невеселый рассказ, и прокомментировал: «Драть бы его, да времени нет». На том и разошлись.

На фоне сложностей с Ирочкой, Клавдий не особенно обрадовался успеху в деле о поезде-призраке. Свершилось — Ершов обнаружил «лампочки». На деле, никакие это были не лампочки, а нагревательные элементы в одном из второстепенных устройств. Однако когда Ершов начал хвастать Тульскому, тот послушал-послушал и сказал:

— Староват я понимать, как металл вырабатывают, ты бы попроще объяснил.

— Запросто, Лев Сергеевич. Предположим, работает цех, восемь часов в день. Там лампочки горят, так? Их надо менять, они свой ресурс вырабатывают — перегорают, время от времени.

Тульский кивал.

— А если вы переведете цех на двадцатичетырехчасовой рабочий режим, лампочки будут перегорать чаще, верно?

— Похоже да...

— Точно! В три раза быстрее будут перегорать.

— А остальные расходные материалы? Электроэнергия, сверла какие-нибудь, руда, в конце-концов?

Видно, что старый следователь горд за ученика и теперь переживает — все ли тот учел?

— Электроэнергию у них не мерили, бумаги по инструментам были подделаны тщательно, а руда... С рудой они просто обошлись. Весы, где металлосодержащая порода взвешивается, поставили под наклоном. Похимичили с уровнем и — все. Прибор еще с советских времен стоит, уровень пузырьковый, это было не сложно. Перекос всего-то на несколько градусов, а получается: приходит тысяча тонн, а весы показывают — девятьсот шестьдесят! При содержании металла в четыре процента — четыреста килограмм неучтенного.

— Господи, химичили словно в обычном магазине!

— Ага! Все настолько элементарно, что ни мы, ни служба безопасности даже предположить не могли такой схемы!

— Документы про «лампочки» эти, элементы нагревательные, — не догадались почистить?

— Точно! Слишком мелко.

— И как же ты это раскопал? У нас до такого никто не додумался бы, даже я...

— Ох, Лев Сергеевич, жопой. Исключительно ей родимой.

Посмеялись. Потом Клавдий рассказывал¸ как он данные перепроверял, как боялся ошибиться. Как, уже понимая, что искать, анализировал отчетность и находил новые и новые подтверждения гипотезе. Отыскивал мелочи, которые могли быть «лампочками», индикаторами неблагополучия... Хорошо посидели.

Ершов не стал рассказывать (посчитал что выйдет нескромно), как восхищенно смотрела на него Ирочка, когда он докладывал о проекте. Адамов настоял, чтобы консультанты присутствовали: «В целях повышения квалификации», вот как! А после — Ира, вроде как для Сфено, но все услышали: «Вот! Вы говорите «бабский подход, бабский подход». «Кротикам» все бы компромат копать! Анализ информации — главное в нашей работе!» — И глазками в сторону Гэлторна... Приятно.

Еще одной важной вещи не сказал Клавдий своему учителю. Ершов начал влюбляться в безумную работу консультанта. Раньше, чем сумел решить загадку с вагонами; когда освоил управление временем, спасибо Ирине. Вроде, завален теми же загадками, расследованиями, тайнами, что и раньше, но чувствуешь — можешь помочь значимым людям. Без ложной скромности — влияешь на жизнь страны. А рядом увлеченные работой коллеги, все до единого! Словно не в частной фирме, а в НИИЧАВО каком-нибудь работаешь.

Ну, и Ирочка, конечно же...

В один прекрасный момент Клавдию удалось вытащить ее на 3D-фильм про динозавров. Динозавры были роскошными, объемная картинка — убедительной, волны доисторического моря плескались буквально над макушками впереди сидящих, и Блаин неожиданно пришла в восторг. Счастью Ершова мешала лишь Сфено, что потащилась в кино с ними.

Потом поспорили, на какой трехмерный фильм пойдут в следующий раз: на дом с привидениями или на глубоководных чудищ. Обедали в недорогом шумном кафе. Ершов отвез Сфено, и Блаин не вышла вместе с ней, а позволила довести себя до дому, и они погуляли. Пусть в разговоре не было ничего особенного, Клавдию ощущал ее тепло и угадывал под маской улыбку.

А на следующий день убили Луку.

—————

[1] Человека бездельничающего (латынь).

Глава 8

Россия, Москва, 26 декабря 2011 г.

Адамов позвонил в семь утра с просьбой приехать в офис — срочно. Рабочие звонки всегда делала секретарь, так что к фирме Клавдий выруливал, понимая: случилось нечто экстраординарное. На площадке Степан припарковал своего «Харлея».

— Уже знаешь? — вместо приветствия мрачно спросил он.

— Что?

— Луку убили.

— Именно убили? — в Ершове автоматически поднял голову следак. — Что именно известно? Кто сообщил? При каких обстоятельствах?

Последние недели Лука торчал в Караганде. Что-то у него там не клеилось. Изредка приезжал в Москву; появляясь в офисе, казался усталым, не рассказывал баек, запирался в кабинете с Адамовым, а после опять пропадал. Клавдий издали сочувствовал Евстафьевичу, но в «Адау» ни одного проекта без проблем не обходится. И вот как обернулось.

Консультанты собрались в конференц-зале: непривычно тихий Ионас, Блаин, собравшая медные волосы черной лентой, ледяной до звона Гэлторн. Последней появилась Сфено: заплаканную, с дрожащим подбородком, ее вел под локоть Александр Устинович. Он усадил девушку рядом с Ириной (та обняла подругу) и прошел на свое место.

— Лука погиб. Убили. — Адамов с трудом сдерживал ярость. — Информация точная, подтверждена местными органами. В версию про случайную драку, которую мне пытался скормить начальник УВД, я не верю. Думаю, его смерть связана с проектом.

Адамов помедлил:

— Все консультанты вылетают в Караганду сегодня. Самолет в шестнадцать пятьдесят. Просьба до четырнадцати часов все текущие дела завершить или перенести на неделю.

Адамов коротко описал выполнявшуюся Мокроносовым работу: оказывается, Лука был исполняющим обязанности генерального директора местного металлургического предприятия. Шеф раздавал задания перед поездкой, и милицейская суть Ершова восхищалась оперативным талантом этого человека. Он снова чувствовал себя следователем.

— Как вы знаете, «Адау» готовил сделку по покупке завода. Одна из версий: Луку убили местные националисты, недовольные этими планами.

Ионас вскочил:

— Да чурки его убили, чурки. И думать тут нечего! А местные менты, сволочи, убийц покрывают!

— Спокойно. Приедем — разберемся. И если так...

Угроза в голосе Адамова остановила Пападато. Клавдий сжал зубы: «Кто бы ни был виновен в смерти Луки...» Он прикинул, кому из бывших коллег позвонить насчет помощи, но Александр Устинович прервал его размышления:

— Всем понятно, что нужно сделать до отлета? Вопросы? — Вопросов не было. — Клавдий, зайдите ко мне.

Ершов проследовал за шефом в кабинет.

— В сложившейся ситуации я вас настоятельно прошу не обращаться к бывшим коллегам. Привлечение излишнего внимания к данному делу мне представляется нежелательным.

Ершов машинально вытянулся. Если Адамов просит — это серьезнее прямого приказа. А на «высокий штиль» шеф переходит в крайних ситуациях. Что это: недоверие к его способностям или... «Конечно! — его озарило, — Адамов по своим каналам гораздо быстрее и лучше...» Но тут Клавдий подумал о другом варианте, и его передернуло: «Он не хочет привлекать органы, хочет сам разобраться». Это было больше похоже на правду. И понятно, что для бывшего разведчика значит «разобраться».

В отсутствие начальства в общем зале кипел яростный спор. Пападато и, как ни странно, мастер Гэлторн доказывали: Луку убили за то, что он русский. Мардагайл и Блаин считали, что из-за дел проекта. Луку было жалко, в спор вступать не хотелось, но Клавдий волей-неволей прислушивался.

— Они русских никогда не любили! Казахи — они хуже всех! Я с табором ходил...

«А Степан говорил — грек, — подумал Ершов, разбирая почту. — А он, оказывается, цыган?» Мысленно надев на Пападато жилетку и кушак, Клавдий решил: «Похож! Впрочем, кто мешает греку кочевать с цыганами?»

— Что вы как маленькие? За меньшее убивали, а тут завод целый. — Это Ирочка.

— Так не девяностые годы!

— Не девяностые, — процедил Степан сквозь зубы. — А что, Луке это помогло?

Вроде все понятно, но консультанта-то за что убивать? «Нащупал Лука, что управляется завод неэффективно... или там нарушения финансовые. Виновные об этом узнали и... — Ершов задумался. — Слишком натянуто. Разве что дело в его «генеральстве»…

— А! Дьявол! — рыкнул Степан нутряным басом. Грохнул о стену стул, торопливые шаги прогрохотали по полу. Ершов обернулся, но успел лишь уловить некую странность. «Рубашка, что ли, порвалась?» Степан вернулся минут через двадцать, суровый и сосредоточенный. «Переоделся, точно порвалась», — подумал Ершов мимоходом. И сообразил, что произошло со Степаном.

О, господи!

Ершов крутился, как заведенный. Помочь Сфено отксерить материалы, проверить расчеты для Степана, подготовить текущие документы по металлургическому — клиенту показать. Тут не до обеда! Перед выездом Клавдий решил перехватить булочку с котлетой у Марины, благо Адамов задерживался. Нырнул вниз, к столовой и столкнулся с ребятами из охраны, выносящими к черному ходу... труп. Развернуться в коридоре с носилками было непросто. Ершов смотрел, как они кантуют тяжелый и странно короткий груз. «Ребенок, что ли?» — в оцепенении подумал он и вдруг сообразил: боксерский мешок! Выпотрошенный.

— Ершов! Клавдий!

— Бегу! — забыв о котлетах, он бросился на выход.

* * *

Казахстан, пригород Караганды, 27-29 декабря 2011 г.

Командировка начиналась с проблем. Сначала в аэропорту не хотели пропускать клетку с мышами, которую Илиадис везла с собой. Ситуацию с трудом разрулили. Клавдий вошел в самолет последним и обнаружил, что между коллегами кошка пробежала: Сфено хныкала, забившись в угол, Ирина бросала гневные взгляды в сторону Гэлторна, а тот демонстративно дремал. Ершов почувствовал себя лишним.

Караганда встретила прибывших сухой стужей и пронизывающим ветром. От снежной крупы слезились глаза и лицо застывало, будто под анестезией. Дорога от аэропорта была ужасной, оптимизм вытрясло даже из Пападато. Вдобавок поселили их в промозглом спортзале: даже гений Агаты оказался бессилен за три часа до вылета найти приличное жилье в этой дыре. «Естэ-эственно, — недовольно протянул Ионас, — в заводском общежитии для нас комнат нэ нашлось». Степан нехорошо усмехнулся и Клавдия передернуло: вот с этим — жить бок о бок? А если оборотень впадет в ярость?

Еще в самолете Адамов устроил мини-совещание, распределив задачи. Времени на раскачку не было: каждый занялся своим делом.

— Сфено, составишь компанию? — Адамов был не по-хорошему весел. — Хочу навестить местного начальника ГУВД.

И Сфено, проплакавшая всю дорогу, вспыхнула радостью.

— А у меня... думаете, получится?

— Обязательно получится! — Шеф оскалился. — Обязательно!

И они ушли. Блаин лишь головой покачала.

Клавдия работа ждала завтра, а пока его оставили с Ирочкой (что замечательно) и Пападато (что неприятно) — обустраивать жилище. У местного завхоза выпросили спальники и целую груду раскладушек. Из нескольких сломанных получилась ширма, отгородившая угол для девочек. Ионас сбегал и притащил кучу «общепитовских» чашек с отбитыми ручками и сколами по краям. Жаль, чайника не нашлось. Ершов вспомнил, как делать кипятильник из бритв и спичек. Ирина с восхищением смотрела на агрегат, словно Клавдий на коленке собрал бриллиантовое колье. Командировка предстала перед ним в ином свете, когда Ирочка захлопала в ладоши при взгляде на кипящую воду.

Да еще Пападато...

Этот грек хронически не способен оставаться серьезным. Пока Степан не ушел, дизайнер еще сохранял скорбный вид; поход за чашками превратил его в прежнего разгильдяя с сомнительным чувством юмора. И пусть хозяйственные работы не закончены, — Ионас начал развлекаться. Сначала Пападато рассказал анекдот. Потом запел — но они вдвоем с Блаин его зашикали. Начал жонглировать чашками и две расколотил. Затем — решил показать, как надо бить чечетку. И вдарил. Да так, что Клавдий рот раскрыл. «Ай да, Пападато, вот уж — сукин сын!» Но посредине очередной дроби оступился и скорчился, обхватив ступню:

— Уй!

— Что стряслось? — Клавдий бросился на помощь.

— Не, не, — грек упал на пятую точку и, быстро-быстро перебирая ногами, стал отползать от Клавдия. — Ионас нэ даться в руки врач-убийца! Пападато знать, Клавдий ставит богомерзкий опыт на бедный Ионас! Нэ, нэ, нэ, ромалы!

— Тьфу, на тебя, шут гороховый! — Ершов махнул рукой и присоединился к смеху Ирочки. Заварили чай, устроились на матах. Блаин выглядела необыкновенно уютно в пушистом свитере с огромным воротом. Это напомнило Клавдию посиделки у костра, о чем он и сказал. Выяснилось, что Ирочка в лесу не бывала!

— Что, ни разу? Да быть такого не может! Это ж...

И Клавдий начал рассказывать как оно — в лесу. Как пахнет листва, и про росу на паутине утром, и что ночью луна ближе. Пападато вставлял свои реплики не к месту и невпопад, а Ирочка улыбалась. Когда вернулся Степан: мрачный, замкнутый и пахнущий какой-то химией, разговор стал тише, как река, перепрыгнувшая порог и теперь разлившаяся плесом. Чебан смочил губы чаем, дослушал историю про разжигание костра под дождем и в ответ рассказал, как они с Лукой охотиться ходили. Как Евстафьевич с местным лешим знакомился и весь запас сигарет ему на пеньке оставил. С того случая Степан курить и бросил.

Тут в зал влетела взбудораженная Сфено:

— Блаин, у меня получилось! И-и-и! — вихрем налетев на компанию, утянула Ирочку за ширму. Клавдий тоскливо проводил их взглядом — только-только разговорились. Донесся прерывающийся шепот: «Он лысый, понимаешь, лысый! И у меня все получилось!» — сдавленный смех и взволнованный мышиный писк.

— Ага, — в дверях появился Адамов, весело-злой гладиатор, вернувшийся с победой. — Клавдий, вас-то мне и надо! Завтра пообщаетесь с этой продажной мразью — начальником УВД. Он вам все расскажет.

— А если заартачится?

Адамов усмехнулся:

— Не станет, уверяю вас. Если что — пригрозите вызвать помощницу.

Опять специфическое чувство юмора шефа. Илиадис, что — запугала мента? Хе!

Тем временем Мардагайл тихо отчитывался Адамову. «А Степан в морге был, — понял Ершов — Поэтому от него так пахнет».

* * *

Утром Клавдий пошел к милицейскому начальству. И был удивлен, увидев совершенно сломленного человека. Плешивый, без конца промакивающий лысину салфеткой и угодливо кивающий — подполковник был жалок и мерзок. Он лебезил пред Ершовым, просительно заглядывал ему в глаза и пытался предугадать следующее желание раньше, чем Клавдий его выскажет. «Ничего себе его Адамов обработал!» Однако на подчиненных милицейский чин рявкал вполне убедительно. Ершов даже вздрогнул первый раз — по привычке.

Сперва Клавдий вежливо просил, затем, обвыкшись, ставил задачи. Войдя в роль — начал требовать. У него в руках оказались все ресурсы немаленького следственного управления. Местные никогда в жизни так не работали: экспертизы делались мгновенно, патрульные прочесывали город в поисках свидетелей, следаки трясли подозреваемых, допрашивали причастных и непричастных... Прав был Тульский: «Мы можем любое преступление раскрыть — ресурсов всегда не хватает!» Но, наверное, и Лев Сергеич не представлял, что можно сделать за три дня.

Александр Устинович звонил каждые два часа, выслушивал порцию новостей, сдержанно хвалил. Подсказывал, что еще проверить.

Колеса следственной машины крутились без сбоев.

* * *

Вечерами собирались в зале, делились новостями и впечатлениями. По кругу шли пластиковые стаканчики с дорогим красным вином, Пападато невесть откуда притащил раздолбанную гитару и пел цыганские песни. У Адамова оказался приятный баритон, а Сфено рассказывала безумные мифы и уверяла, что каждый — истинная правда!

Даже из-под ледяной маски Гэлторна выглянул форменный хулиган. В тот вечер юрист явился поздно, непривычно возбужденный. Утащил Александра Устиновича в угол. Разговор завершился громовым хохотом шефа и все, обернувшись, увидели: Адамов лупит ладонью Гэлторна по плечу, а тот не отстраняется, напротив — расплылся в довольной улыбке. И пока Пападато возился с колками гитары, Гэлторн вытащил пачку бумаги и начал стремительно рисовать шаржи.

Лист не успевал сделать круг по рукам, как возникал новый рисунок, и еще один, и еще. Помимо блестящей техники у мастера оказалась неуемная фантазия: четыре суровых Адамова в военной форме четырех держав вызвали одобрительные возгласы. Пятая зарисовка, следуя от одного зрителя к другому, сопровождалась смехом. Ершов изъерзался в нетерпении. Когда Ирочка передала творение Гэлторна, он задохнулся от прикосновения ее пальцев и тут же скрючился от хохота. Адамов в виде «нового русского», с цепью на шее, огромным перстнем и самодовольным выражением на физиономии — нелепо, смело и до колик смешно. Комический эффект был тщательно просчитан Гэлторном: портреты шефа в военной форме и все больших чинах никак не готовили к подобной развязке.

Дальше был Степан на сером волке и Степан в виде серого волка («Знает?» — резануло холодом, и Ершов поспешил задавить тревогу), Ионас в виде цыгана, в виде вампира («Это он рабочее время крадет» — ехидно прокомментировала Андвари) и в виде беса с хвостом, копытами и роскошными рогами. Обнаженная танцующая Сфено, с прической из развевающихся толстых косичек. Ершов старался не краснеть: похоже, мастер рисовал, хорошо зная натуру. А Илиадис возмутилась: «Я гораздо, гораздо лучше танцую стриптиз! Хотите, покажу?». Мужская часть аудитории забурлила. Все новые картинки шли по кругу: сам Гэлторн стоящий на спине лошади, стреляющий из лука — потрясающая динамика. Андвари с киркой — Ершов пришел в восторг от точного попадания в характер Ирочки. Он заметил, что еще два листа Ира аккуратно припрятала, не передав ему... Огорчился, но... вдруг это снова «ню»? И вспыхнул.

«Как же он меня нарисует?» — заинтересовался Клавдий, но тут над головами раздался сухой треск, лампы замигали, и свет в зале погас.

— Ну вот...

— Нэ расстраивайтесь! — чирканье спички, и Ионас зажег свечу. — У меня есть свэт...

«Молодец, грек, запасливый!» — впрочем, Клавдий заподозрил, что не в запасливости дело.

— При таком освещении не могу, увы, — Гэлторн аккуратно завинчивал колпачок перьевой ручки.

— У-у...

— Тогда самое время танцевать стриптиз! — Сфено конечно же.

— Э, нет! Никакого стриптиза, сударыня! Ты мне сотрудников в нерабочее состояние приведешь!

— Как скажете, босс. Но танец... просто танец, а?

— Что с тобой делать! — Адамов погрозил пальцем.

Это было захватывающе, неописуемо, волшебно. Сфено переливалась и текла, гитара в руках грека выводила дрожащую мелодию, оплетающую девушку звуком, будто лепестками пламени. Сфено плыла сквозь музыку, она была мелодией и огнем, водой и ветром. Танец в мерцании свечей завораживал, и сколько он длился: минуту, час, день или век — ах, право, все равно! Когда магия света и движения рассеялась, Клавдий обнаружил, что Ирочка откинулась назад, прижалась к нему спиной, а он аккуратно ее приобнял. И, похоже, ей так вполне уютно. Ершов замер, опасаясь спугнуть мгновение. Почудилось: напротив, еле видный в зыбком свете — Лука Евстафьевич отхлебывает из огромной кружки.

А Степан, подкрутив колки, пел странную песню, слишком личную для случайной компании, но необыкновенно уместную здесь, в полумраке:

«Как друг о друга мы расшиблись,

обиды делим на весах.

Наверно — ангелы ошиблись,

нас обручив на небесах...»

Ирочка, потянулась, высвобождаясь. «Вот и...» — додумать грустную мысль Клавдий не успел. Девушка, плеснув себе еще вина, вернулась. И даже пристроила руку Клавдия себе на плечо: дескать, верни, как было, мне так удобнее.

«Твой ангел слишком был доверчив.

А мой, конечно, виноват».[1]

* * *

На третий день Клавдию стало понятно, кто убийца и за что зарезали Луку, прикрываясь национализмом. Классическая триада заказного убийства: заказчик, организатор, исполнитель. Заказчики — бывшие владельцы комбината, что довели его почти до банкротства. И не смогли смириться с «восстанием» мелких акционеров и назначением конкурсного управляющего — Луки. Определить организатора было сложнее: манипулятор, серый кардинал, разработавший схему, успешно скрывал свою личность. По имени его не знал никто, в лицо — лишь исполнитель, но вот беда: киллер рванул через две границы. Ищи теперь ветра в Грузии!

Все это Клавдий выяснил, не проведя лично ни одного следственного действия! «Это в какой роли я выступил нынче? — откинувшись на спинку стула и потирая ноющие виски, подумал Ершов. — Не меньше чем в генеральской, видать».

Отчитавшись шефу, Клавдий размечтался о сегодняшнем вечере, о посиделках в зале. Мечтательности ему было отпущено на полчаса.

— Собирайтесь, — приказал Адамов. — Через три часа вылетаем в Москву.

Ершову пришлось в компании с желчным Гэлторном паковать вещи; объясняться с местным руководством по поводу разбитых чашек и следов от воска на полу; с извинениями возвращать гитару, позаимствованную заразой Пападато без спроса. Клавдий таскал чемоданы в газик и уныло размышлял, куда делись мыши из клетки Сфено. «Она их съела, ага, — думал он, забрасывая в багажник неподъемный сундук Блаин. — Нет, она мамбо вуду, я понял! Илиадис использует несчастных мышей для черных ритуалов воздействия на людей! Или нет, мыши дрессированные. Сфено выпускает их и те крадут важные документы из сейфов противника. Но теперь элитный спецназ мышей нарвался на опытных котов-охранников и понес невосполнимые потери!»

Мрачный юмор поддерживал, пока Ершов трясся в ледяной коробке газика по дороге в аэропорт. Часа три ожидали вылета. Замкнутый Адамов, неподвижно застывший Степан и надменный Гэлторн. Пападато заметно хромал; похоже, нога у него разболелась всерьез. Тихие Сфено и Ирочка — все как обычно и даже хуже чем обычно. Словно ничего не было.

«А ничего и не было, дурак ты эдакий, — бранил себя Клавдий. — Ты свою работу сделал? И ладно, скажи спасибо за командировочные».

Приземлившись, они окунулись в предновогоднюю суету. Счастливцы летели праздновать Новый год в теплые страны, блестела мишура, вездесущие мандарины даже в зале прилета разбросали кожуру. Люди целовались, пили, шумели, предвкушая наступление нового времени, заранее начав праздновать. А посреди веселья — вереница хмурых людей с чемоданами. Толпа перед ними расступалась и примолкала. «А чего вы хотите? У нас послезавтра — похороны».

Неважно, что работа выполнена блестяще. Луку не воскресишь.

* * *

Россия, Подмосковье, 31 декабря 2011 г.

— У людей Новый год, а у вас похороны, — заметила с утра мама, подливая Клавдию чай. Понятно, мама была огорчена: надеялась, они посидят вечером у телевизора, как положено — семьей, а тут непонятно, для кого готовить салаты и сервировать стол. И готовить ли вообще. И что за Новый год такой, если сын на похоронах. Ершов не стал говорить, что Лука погиб, сказал — умер. Иначе она бы совсем расстроилась и напридумывала новых страхов.

На входе в «Адау» двое рабочих выковыривали мраморную плиту порога. Плита выглядела совершенно целой, да и затевать ремонт в день похорон — странно. Мардагайл перехватил Клавдия на входе, вернул к машине и велел ехать за ним. «Харлей» рванул по расквашенному снегу. Стоя на очередном перекрестке, Клавдий с тоской проводил взглядом развеселую процессию: вереницу из трех Дедов Морозов и четырех Снегурочек.

Запруженная автомобилями, сверкающая новогодней иллюминацией столица сменилась тихим пригородом, где снег лежал нетронутым покрывалом. Чебан остановился у чудесного желтого домика в глубине сада — с резными наличниками, с игрушечным крылечком и задорным флюгером-петухом на крыше. Должно быть, летом в зелени его вовсе не было видно с дороги. Дом Луки: уютный, пряничный, закутавшийся в сугробы, в которых некому больше проложить дорожку.

Мардагайл постоял несколько секунд, положив руку на калитку, прошел по дорожке к домику. На крыльце он остановился, произнес вполголоса какую-то тарабарщину, а потом подцепил ломиком толстенный брус порога.

— Помогай.

Ершов ничего не понимал. Документы, что ли, важные Лука спрятал под этим бревном? Или клад — какие-нибудь неучтенные фонды компании. Но Чебан взял сам промороженный брус и сунул в салон машины наискосок, обледенелый конец торчал из окна. «На мотоцикле такую дуру не увезешь, — согласился Клавдий. — Но — зачем?».

— Поехали.

День собирался быть ясным, снег — где его не разъездили машины и не истоптали пешеходы — задорно искрился под солнцем. Витрины вспыхивали огнями, повсюду торчали елки и экзотические конструкции, изображающие елки, а лица прохожих светились надеждами, что следующий год непременно станет лучше нынешнего. Даже в автомобиле пахло мандаринами.

Нелепо умирать в праздники.

К обеду погода устыдилась, сползлись тучи, и кладбище встретило их промозглым сумраком. Мерзлые комья окружали раззявленную могилу, вырытую почему-то вне железной кладбищенской ограды. Взгляд невольно затягивало в черную пустоту. Приехавших попрощаться оказалось неожиданно много, целая толпа. Груды цветов и венков смотрелись почти оскорбительно в скорбном кладбищенском монохроме.

Ершов смотрел на заострившееся, будто усохшее лицо Луки и не узнавал его. Оказывается, вечная лукавая усмешка, ерничество, сказочный окающий говорок — это и был Лука Евстафьевич. И договоры «про тараканов», и безумные коктейли, и рассуждения о технологии производства самогона...

Какая-то женщина, красивая неброской русской красотой, стояла у гроба и тихонько, будто стесняясь, всхлипывала в платок. Возле нее отиралось двое растерянных мальчишек. «Жена?» — тихонько спросили позади. «Гражданская. И дети не его. Но все равно — жаль их». Светлая жалость витала в воздухе. Белые хлопья оседали на мертвом лице, таяли на лицах живых.

На надежное плечо Блаин опиралась Сфено в нелепом черном тюрбане, бледная и измученная. Мардагайл мелькал в толпе. Когда он подобрался ближе, Ершов с изумлением понял, что Степан сует всем растрепанный лапоть, и каждый расплетает его, отрывая по полоске лыка. Клавдий тоже выдернул упругое холодное волокно, и Мардагайл двинулся дальше.

Лапоть разошелся весь. Видимо, это было частью ритуала: когда опустили гроб, его придавили мраморной плитой и давешним брусом, частями дома и офиса. Все потянулись к раскрытой могиле, комья глухо стучали по дереву и камню, а Мардагайл бормотал странное. Ершов уловил: «покойся под порогом, береги живущих» и догадался: «А! Так Лука был язычником... И Степан, видимо, тоже из этих. Логично».

Двигаясь к воротам, черно-серая толпа растрепалась, как лапоть. Ершов искал глазами Блаин, но ее не было. Сфено ткнулась в его спину, обогнула невидяще — на лице отчаяние. Расстроилась из-за похорон? Или было что-то еще — личное? Клавдий обернулся. За гигантским монументом из черного камня стоял Гэлторн, и на лице его блуждала презрительная улыбка. Потом к нему подошел Адамов, сказал отрывисто:

— В среду поедете за Фарисом. Он будет свободен.

Трудноуловимое выражение промелькнуло на лице мастера:

— Как скажете.

Ершов окоченел снаружи и вымерз изнутри. Он никак не мог согреться на поминках, быстро перешедших из стадии тихой скорби к смешным байкам про Луку. Клавдий с изумлением узнал, что Мокроносов был уникальным специалистом по расстановке предметов и благоприятствию окружения, это он-то, с его старозаветными словечками и топорщащейся бородкой дедка-лесовика. «Геомантия! Фэн-шуй! — шумел кто-то незнакомый. — А что Лука мне дочку из комы вывел, это вам – как? Каждый день приходил, в палате, а затем и в комнате предметы переставлял!» Мокроносов, оказывается, избавлял дома от клопов и мышей, но по знакомству, ибо консалтинг мышами не занимается. Лука вывел сорт полосатых роз и назвал его «Добромила», а какая-то комиссия отказалась сорт признать, потому что полосатых роз не бывает.

Работаешь рядом с человеком, а узнаешь его лишь после смерти.

В туалете всхлипывал Пападато. Ершов вдруг понял, что Ионас совсем мальчишка, специфичная внешность (шут его разберет, греческая, цыганская) не дает представления о возрасте. Сейчас Пападато казался ненамного старше приемышей Луки.

— Ты чего?

— Страшно, — сказал Ионас, — вот так умереть... здесь.

«Здесь — это... где? — озадачился Ершов. — И где умирать не страшно?»

* * *

Россия — Туркменистан,12 января 2012 г.

Приметы благоприятствовали поездке, а настроение было мерзким.

Ершов пялился в иллюминатор на гигантскую тень, бегущую по белой пелене. Там, где ватные клочья расходились, тень исчезала — падала на далекую землю, а после снова карабкалась на облака и торопилась догнать лайнер.

Гэлторн смотрел в никуда — сквозь спинку переднего сиденья, и взгляд у него был застывшим и надменным.

Они летели в Туркменистан, в неведомый Ашмаших за новым сотрудником. Что за сотрудник такой ценный, которого нужно брать из дальней дали, и почему он не может добраться в Москву сам, непонятно. Еще «страньше»: возвращаться придется поездом, а не самолетом. На лифтах новичок тоже ездить боится? Ершов представил супер-консультанта с кучей фобий и комплексов. «Господи... еще один гений рядом? Я не выдержу!»

Клавдий крутил в голове последнюю задачу: машиностроительной компании категорически не везло с директорами заводов. «Что происходит? Руководство из Москвы приезжает на два дня, ему интересно порассуждать, как повысить стоимость акций на лондонской бирже. Вот и замечают любителей потрепаться. На должность директора выбирают регионального барона Мюнхгаузена, посылают учиться за большие деньги. Потом удивляются результатам, умники! Что тут скажешь. Надо отбирать тех, кто видит конкретные проблемы на заводе и понимает, как их решать. Трудяги должны идти на повышение. А значит...» Он сочинил тесты, записал идеи. Вспомнил Ирочку: как она встряхивает медной гривой, как в задумчивости катает по столу карандаш и ставит метки в блокноте, фиксируя минуты своей жизни. Придумал тысячу и один способ начать разговор. Мимолетно огорчился, что тоже займет место в записях: «провожал Ершов», например, или «спектакль с Ершовым».

А его спутник все глядел сквозь пространство, словно спал с открытыми глазами.

В «Адау» все со странностями, но о Гэлторне Клавдий знал меньше всего. Неопределенного возраста, тридцать пять или пятьдесят — непонятно. Молчалив, смотрит на всех свысока, и кто знает, что думает при этом. Пишет обеими руками и рисует — оригинально, талантливо. Как все, тянет воз работы и, бывает, засиживается в офисе до утра, но ни разу не укладывался спать в комнате отдыха, словно вообще не нуждается во сне. Не обедает в компании, не смеется над анекдотами, не раздражается, когда Пападато устраивает очередную «цыганочку с выходом». Сплошные «не». Может, он киборг?

Угу. И со Сфено по-свински обошелся, поскольку в человеческих эмоциях не разбирается. Или потому, что — бесчувственная, надменная и самовлюбленная свинья? Клавдий неприязненно покосился на неподвижного коллегу.

Гэлторн достал фляжку и сделал глоток.

Это было единственной привычкой мастера, такой же естественной, как контроль времени для Блаин. Серебряную флягу неправильной формы, покрытую черной вязью, Гэлторн носил в специальной кобуре на поясе и прихлебывал из горлышка каждые два часа, оставаясь совершенно трезвым.

Клавдий и сейчас внимания не обратил, если бы не стюардесса.

— Простите, у нас запрещено распивать спиртные напитки, — заученно сообщила она.

— Это не спиртной напиток.

— Извините?

Она хлопнула накладными ресницами, точно впервые слышала, что бывают и не спиртные.

— Руку дайте.

Гэлторн капнул ей на ладонь белую непрозрачную жидкость. Девушка машинально втянула каплю губами.

— Молоко?

— Распивать молоко разрешено? — язвительно осведомился мастер.

— Д-да... наверное.

Уходя, она косилась с опаской. Наверное, прикидывала, чего можно ждать от человека, пьющего молоко из серебряной фляги. Впрочем, Ершов тоже был озадачен.

— Молоко?

Гэлторн задрал нос и сообщил надменно, как будто о королевском происхождении:

— Tha mi al'v.

— Что?

— Я альв.

* * *

Мастер Гэлторн, утверждающий, что он — альв

Дата неизвестна.

Альв Ха'риадх Юраинн, младший из отцов высокого клана Гэлторнов, людей недолюбливал. Суетливые и бестолковые маложивущие, созданные Дахдхой для услужения альвам, служить не желали, норовили украсть знания у хозяев и беспрерывно размножались; пока не заполонили землю и не подступили к подхолмью. Перебить бы их, но решено было иначе. Пятьсот смен листвы тому как, объединившись с цвергами, альвы свершили остракон и, оставив маложивущим оскверненную землю, ушли в новый мир.

Ха'риадх не видел этого, он родился позже. Не был он и свидетелем войны с цвергами, и второго раскола, изгнавшего цвергов в собственный остракон. Его жизнь пришлась на мирное время: подхолмные кланы процветали, рождались дети, создавались удивительные произведения искусства. Подлунные кланы обрабатывали свои маноры, записывали мыслепостановки и летали к краснопыльному Нуаде, и ни жалкие подобия альвов — люди, ни скучные подражатели — цверги, не нарушали осеннего покоя.

Гэлторны обновили свод наставлений о наследовании и землевладении, а их баналиты — подлунный клан Элаартан — придумали материал, порождающий внутри себя белую энергию, и тем прославили не только свое имя, но и имя Гэлторнов. и чуть было не получили собственный доменный холм. По счастью, Гэлторны сумели убедить Отцов, что Элаартаны будут полезнее сообществу альвов, оставаясь подлунным кланом.

Жизнь была правильной.

Отец вел в бой войска в последнем победном сражении с цвергами, брат прославился обновлением наставлений о наследовании верховной власти близнецами, и тень их славы всегда падала на него. Он занимался каллиграфией, хотя и не достиг в ней таких успехов, как Ра'андор Элаартан; владел фехтованием, как любой альв, но избегал дуэлей; разбирался в хитросплетениях наставлений, как положено урожденному Гэлторну, хотя никогда не вел ритуальных судов. Он не стал мастером ни в одном из Сумеречных искусств, зато он был настоящим альвом, смотрел на мир, как истинный альв. И, как каждого альва, его задевало несовершенство мира, заставляющее древнюю расу зависеть от существ, которые сами возводили себя к обезьянам.

Ибо только у людей можно получить молоко.

Сына великой расы необходимо напоить молоком и успеть до первого обновления листвы с его рождения. Альвы тоже держали тварей, это была повинность фэйри, проводящих время в заботах о грязных животных. Они разводили свиней, и овец, и кенгуру, и медведей, чье мясо подавалось на торжественных застольях, но коровы, пройдя сквозь грань, приносили мертвое молоко, не способное оживить дух младенца.

Проклятие Дахдхи, ненавидящего расколы.

Когда у Ха'риадха родился второй сын, он решил, что сам добудет «Белую жизнь». Традиционно этим занимался занимался клан Данаар, — выскочки! — какие-то сто, сто пятьдесят обновлений, как эти подлунные альвы стали кланом из-под холма. За какие заслуги, спрашивается? Истинному Гэлторну не к лицу зависеть от позднерожденных.

Да и в чем сложность? Триста лет назад Ха'риадх проходил сквозь врата и легко нашел маложивущего с коровами, и принес флягу густой непривычно пахнущей жидкости. И Эру'даар вырос, и вскоре должен стать младшим отцом клана Гэлторн. Так будет и ныне. Безымянный сын выпьет молока, получит имя и вырастет истинным альвом.

* * *

Глава 8 (продолжение)

Туркменистан,12 января 2012 г.

— И что? — спросил Ершов.

— За триста смен листвы вы испоганили захолмье. Ваш воздух отвратителен на вкус, вода ядовита, а то, что вы выдаете за молоко, не поддается описанию даже на цвергском.

— Ну вы же его пьете...

— Я пью истинное молоко, которое мне доставляют ежеутренне по специальному договору.

— А...

Клавдий с трудом удерживался от улыбки, но Гэлторн рассказывал свою сказку так серьезно, что жаль было портить розыгрыш. Альв — видимо, эльф. А уши у мастера точно слегка заостренной формы. На мгновение закралась тревога: если в «Адау» работает оборотень, отчего бы не быть эльфу? Но Ершов прогнал дурацкую мысль: как же, станет нелюдь запросто о себе рассказывать!

— А почему вы остались здесь? Раз молоко нашли.

По лицу альва Гэлторна пробежала тень. Допрашивай его Ершов, решил бы, что подследственный собирается лгать.

— Ваша юриспруденция примитивна, но небезынтересна для изучения. По возвращении напишу книгу об извращении альвийских юридических подходов в истории людей.

Ершов поспешил замаскировать смех кашлем. Он продолжал веселиться, пока автомобиль пылил до Ашмашиха. Надо же, каким феерическим фантазером оказался неприступный мастер Гэлторн! Работаешь с человеком и не знаешь, что он способен отчебучить. Альвы, цверги, люди из-под холмов, техногенная цивилизация с клановым социальным устройством и яблони на Марсе — фантастическая история! Может, Гэлторн тоже книжки пишет — соавтором Сфено? А суровость и надменность — имидж такой. Для впечатлительных читательниц.

Подумав о Сфено, Клавдий снова расстроился. Теперь все понятно. Игорь Юрьевич, мастер Гэлторн — совсем не киборг. Он — фантазер. Ершов знал такой тип: милейшие люди, но близким с ними непросто. Когда человек (альв!) пребывает в фантазиях, он вполне способен не заметить, что у друга несчастье, или что в него безответно влюблены...

Бедная Сфено. Придется о ней самому позаботиться.

* * *

Туркменистан — Россия,12–13 января 2012 г.

Вскоре Ершов забыл об альвах и цвергах, потому что автомобиль подъехал к обшарпанным воротам... тюрьмы. Альв и ведущий консультант «Адау» Игорь Юрьевич Гэлторн оставил Ерша в машине, а сам вошел в грязную будку КПП. За полчаса Ершов спекся в раскаленном уазике и едва не задохнулся от вездесущей пыли. Юрист вернулся с изможденным диковатым субъектом. Жесткое лицо, линялая рубаха мешком болтается на костлявых плечах. Типичный зек-доходяга.

— Гайар Фарис, ваш будущий коллега. Прошу любить и жаловать, — сказал Гэлторн и велел Ершу пересесть за руль, а сам полез на заднее сиденье с новеньким.

Ершов разложил карту и прикинул маршрут до вокзала: часа полтора пылить по колдобинам. Спутник вызывал множество вопросов, и Клавдий украдкой косился на него в зеркало. Заметив, бывший заключенный скорчил рожу, растянув бескровные губы в оскале. Глаза при этом оставались неподвижными, внимательными, настороженными. Звериными.

«Да он псих, — мелькнуло в голове, и Ершов принялся успокаивать себя. — Не стал бы бывший разведчик Адамов вытаскивать из тюрьмы психа. А гения консалтинга, наверное, стал бы. Будем считать, Фарис — гений».

Когда автомобиль тронулся, гений Гайар Фарис вцепился в спинку переднего сиденья и завыл. Ершов ударил по тормозам. Гэлторн успокаивающе забормотал на незнакомом гортанном языке. Фарис по-птичьи свернул голову, зашипел. Мастер продолжал говорить, говорить... в его словах Клавдию чудились строфы древних стихов, или заклинания магов, или строки священных текстов. Наконец, Фарис съежился на сиденье, пролаял коротко — ответил.

— Поезжай, — невозмутимо произнес Гэлторн, — он осознал.

Что осознал Гайар, осталось тайной, но поездка от Ашхабада до Москвы стала настоящим кошмаром. Наверное, вези они дикого зверя — ягуара или гризли — пришлось бы так же оберегать животное от окружающих. И наоборот. Зайдя в купе, Фарис угнездился на нижней полке, уселся по-турецки и настороженно зыркал, точно наброситься готов.

На границе новичок прицепился к смирному пузатому таможеннику, принялся наскакивать, брызгать слюной и выкрикивать чужие слова вперемешку с русскими ругательствами. Пока Гэлторн успокаивал бывшего зэка, набежали люди в синей форме, заглядывали в купе. Гэлторн увлек служивого в коридор и там нес какую-то умиротворяющую ахинею. А мигом успокоившийся Фарис снова утвердился на полке и принялся играть в гляделки с Клавдием. Вернувшийся Игорь Юрьевич ни слова «гению консалтинга» не сказал. Словно так и надо.

К вечеру Гайар засуетился, выглядывая в пространстве нечто невидимое, застыл неподвижно, приложив ладони к ушам, а после бухнулся на колени, и забормотал, забормотал по-своему. Мусульманин, видать, из правильных. Фанатик, небось. Хорош Адамов, удружил поездочкой. Гэлторн хранил спокойствие, а Ершову становилось все жутче. Представить этого агрессивного психопата в стильном интерьере «Адау» — немыслимо. Он и по-русски ни слова, кроме мата, как общаться? К нему троих охранников приставлять надо, чтоб от людей оттаскивать.

На одной из стоянок Фарис сбежал на платформу.

Ершов увидел лишь, как босые ноги исчезают в оконном проеме. Он бросился на перрон, крикнув Гэлторна, но было поздно. На глазах у перепуганных торговок Фарис опрокинул бак с квашеной капустой, разметал по снегу пироги и подрался со здоровяком в кожаной куртке. Здоровяк осел в сугроб, держась за живот, и Клавдию почудилась кровь между пальцев. Ершов бросился вязать туркмена, но подоспевший Гэлторн дернул бывшего мента за плечо:

— Жить надоело?

Полуодетый Фарис исполнял сумасшедший танец. Босые пятки взбивали снег, изо рта свисала ниточка капусты, а с руки разлетались красные капли.

Гэлторн уговорил психа вернуться в купе, рассовал пострадавшим деньги, а Ершова отослал за чаем. Вернувшись, Клавдий обнаружил, что дверь заперта, а изнутри доносится ровный голос мастера. Поезд тронулся. Ершов прихлебывал невкусный чай из двух стаканов по очереди и размышлял о перспективах совместной работы с безумным Гайаром. При всем уважении к Адамову, с новым сотрудником вышел прокол. Наверное, Фарис не консультант, а кто-то из прошлой жизни Адамова; например, разведчик, которого держали в тюрьме. Александр Устинович его вытащил. А Гэлторн — пошутил в своем стиле, зар-раза! Дергайся теперь, думай, как Ирочку прикрыть от «гения».

Когда Гэлторн, ничего не объясняя, впустил Клавдия в купе, Фарис превратился в смирную овечку и даже по-русски заговорил, хотя и с чудовищным акцентом. Но Ершов не верил в чудесные превращения. Всю ночь он следил за «коллегой». Фарис сидел, молчал, блестел злобно глазами. Выжидал?

В Москву Ершов добрался полумертвым от усталости и тревоги.

* * *

Россия, Москва, 13 января 2012 г.

Тревога не отпускала Клавдия. Чтобы заглушить ее, он начал было за ужином рассказывать маме о придуманных Гэлторном альвах-феодалах. Но вовремя осекся, представив ее реакцию. Подожмет губы, обругает эстетство с эскапизмом и замолчит на весь вечер. Поэтому Клавдий скомкал фразу и принялся уплетать солянку.

Софья Захаровна не обратила внимания и вообще была не в духе. Вчера позвонила приятельница насчет репетиторства для подрастающего внука, и они проболтали вечер напролет. Все у приятельницы было ладно и правильно: сын — ровесник Клавдия — женат на хорошенькой москвичке, которая называет свекровь мамочкой и не дает ей пальцем шевельнуть по хозяйству. Две квартиры обменяли на большую «улучшенной планировки», и внуки подрастают. Сын возит маму по магазинам, а по выходным дети с внуками ездят на подмосковный участок, и такие у них там кабачки растут, такие тыквы...

Идеальная семья.

Клавдий правильную жену приводить не спешил. Софье Захаровне стало так жаль себя, что она всплакнула вечером под бормотанье телевизора. Да еще история с племянником Инночки. Уж как Инна Евгеньевна о нем заботилась, как опекала — родители так не возились с сыном, как тетка. И что: женился на девице, насквозь больной. И пошло: больницы, лекарства, работы-приработки, санатории бесконечные. Ладно бы красавица была или талантливая, а смотришь на фотографию — малахольная и взгляд шалый. Племянник, правильный мальчик, жену не бросил, но разве ж это жизнь!

Клавдий — совсем взрослый, а она беспокоится, она же мать. Найдет сын неподходящую: больную, или неприличную какую-нибудь, или, не дай бог, приезжую. А ей как быть? На ночь глядя позвонила эта его Лена — хорошенькое воспитание, при живом муже чужому мужчине названивать. Софья Захаровна ей все высказала, но шалопутная особа разговаривала безо всякого уважения к возрасту:

— Ему не три года, и он к вашей юбке не привязан. И вам до его друзей дела быть не должно!

Прямо так и заявила нахалка. Софья Захаровна брякнула трубкой о рычаг и отправилась пить валерьянку.

Клавдий так и не сказал толком, зачем в Туркменистан ездил. А до этого в Караганду. «По делам», — говорит. Что за дела могут быть с этими черными? Сотрудника недавно хоронили. А вдруг, он не умер, вдруг убили? Володька, одноклассник Клавдия, в девяностых большие деньги стал приносить, машину купил, мать нарадоваться не могла. А потом застрелили его у подъезда.

Мама листала детектив, но не находила утешения, ибо и в книге герою встретилась милая девушка, которую любая мать рада бы видеть в невестках...

—————

[1] Андрей Анпилов, «Два ангела».

Глава 9

Россия, Москва — Подмосковье, 14 января 2012 г.

Костика разбудили визгливые крики из-за закрытой двери. Он заворочался, замотал голову одеялом, потом и подушкой сверху приплюснул, но пронзительный голос матери доносился даже так. А когда на кухне что-то зазвенело, разбиваясь, Костик понял, что придется вставать. Нормальное такое утро.

Ейный хахаль приполз ночью на бровях, теперь ему «неможется». Мать будет пилить пьянчужку плачущим голосом, пока тот не разъярится и не полезет драться. Ох, когда-нибудь этот паскудник ей башку прошибет. Гнала ведь гниду — не уходит.

Костик уныло почесал пузо, взъерошил волосы и поплелся в ванную.

— Ты мне жизнь поломала, дура! И ублюдок твой...

— Поломали ему, гляди-ко! Сына, ты куда? Тут над матерью издеваются!

Костик хлопнул дверью ванной. Он сегодня с ночи; выспаться мечтал, дурак. И податься некуда, разве что по улице шляться с ребятами. Но это к вечеру ближе. Компания как компания; пили у подъезда, перетирали новости, девок делили. Бывало, что и за грудки друг друга хватали — дурная жизнь. С приходом Олега все переменилось. Олег, он доходчиво объяснил: нельзя сидеть, когда хачи к власти рвутся и наших за глотку взяли. Да и вообще. Стала бы мать с такими уродами водиться, если б не собачья жизнь? А кто виноват? Понаехавшие и виноваты. Значит надо справедливость восстановить.

В общем, хоть зачем-то живешь.

Скандал на кухне перешел в стадию «чтоб ты сдох». Через полчаса помирятся, уговорят припрятанную чекушку и, дай бог, повалятся дрыхнуть. Костик вернулся в комнату, швырнул покрывало на диван. Плюхнулся поверх, задрал ноги на стол. И тут в дверь зазвонили.

Мать позвала недоуменно:

— Сына-а, там к тебе, что ль?

Здоровый тип в цепях и заклепках, бандана с черепами по-пиратски завязана на косматой голове. Костик сразу его узнал, хотя с человеческой рожей видел недолго, а после мужик превратился в... У парня мутный ком поднялся из желудка к горлу, и он судорожно глотнул.

— Я за тобой. Поехали.

Ни за что он не поедет. Это он тогда был храбрый, потому что сообразить ничего не успел. Дошло позже. Костик срулил к обочине, вывалился из машины, и его долго тошнило на палую листву. Не поедет он.

— Оденься.

— А... да, конечно. Я сейчас, да.

Он бестолково ткнулся в шкаф, надел свитер наизнанку, содрал его, переодел и только потом напялил джинсы. Вывалившись в прихожую, Костик застал дивную картину: гость вел вежливый разговор с хозяйкой.

— Где моя жратва! — рев из кухни.

Мать отмахнулась и продолжила что-то тихо объяснять байкеру, а тот кивал. «Нет, надо ж... Чтобы мать с его знакомцами не только ругалась?» Хахаль, гадина, из кухни с воплем валит, дескать: «Чего завтрак на стол не мечешь? Ждать долго еще?» Гость его урезонивает, но тот на слова ноль внимания. Костик двинулся вмешаться, но этот подскакивает и мать по лицу — тыльной стороной ладони. У нее голова дернулась. Костик бросился...

Что произошло дальше, не успел понять — моргнул. А потом увидел: гадина пропойная висит в воздухе в полуметре от земли. Глаза выпучены, сам руками упирается в... когда тебя между ног горстью взяли и подняли, туда ты и упираться будешь, ага. А байкер, второй рукой за плечо придерживая, на мужика посмотрел брезгливо, донес до двери и на лестницу выбросил. Тело сочно шмякнулось о ступени. И, что характерно, без матюков. «Оторвал он ему, что ли, раз этот кабан вдруг молчаливой свиньей стал? А ладно, если и оторвал», — подумал Костик.

А гость к матери обращается:

— Вы, Прасковья Леонидовна, не переживайте. Вещи поганца на лестницу вынесите и ладно.

Мать только кивнула. Чудеса!

— Если ломиться будет, вот телефон, скажите — от Степана. У нас безопасность хорошая, приедут быстро. А я загляну через дней пару, все ли в порядке... Готов? Пошли.

Костик, как загипнотизированный, двинулся следом.

— Сына-а, ты куда? — донеслось сверху.

Косматый оглянулся. Ироничная улыбка на обветренном лице выглядела странно, будто не его.

— Весело живете. Ты прости. У меня тут были... всякие обстоятельства. Так что я задержался, а должен был раньше появиться, — этого Костик не понял и предпочел не переспрашивать. — Где работаешь?

— На автомойке. Слушайте, отпустили бы вы меня, а? Я никому не сказал... честно. И не скажу.

— Чего не скажешь?

— Ну что вы этот... оборотень.

Косматый хрюкнул и толкнул дверь подъезда.

— Чего вам надо, денег, что ли?

— Тебя мне надо. Не бойся, не сожру.

— Да я и не боюсь...

— Тогда садись. И держись, салага.

Костик опасливо пристроился на мотоциклетном сиденье, вцепился в жесткую кожу куртки. Харлей взревел и рванул со двора, разбрызгивая снежную кашу.

* * *

Неизвестно, чего ожидал Костик: норы, пещеры с обглоданными костями, еще каких ужасов, но жил оборотень в деревянном доме. Дом был чудной: украшенный вдоль крыши и вокруг окон деревянными узорами. Из будки — целого сарая — вылез громадный лохматый пес, потянулся, встряхнулся и внимательно посмотрел на Костика. Гавкнул вопросительно, как в железную бочку бухнул. Ошейник на звере был, а цепи не было.

— Хозяин, это свои, — предупредил оборотень, закатывая мотоцикл в калитку.

Пес бухнул звонче и разулыбался, вывалив розовый язык. Чудной байкер поднялся по скрипучим ступеням, потопал на пороге, сбивая снег. Крикнул в дверь:

— Маруська! Мы приехали, — и Костику. — Заходи давай, а то дом застудим.

С кухни выглянула симпатичная женщина. Фигуристая, глаза смеются, на щеках ямочки, белокурые волосы в косицу собраны. Интересно, она тоже того, превращается? Костик присмотрелся и решил, что нет. Обыкновенная тетка, видно, что добрая.

— Прошу любить и жаловать — Константин. А это Маруся, Марьванна.

— Я Михаил, — поправил парень, — а Костик, потому что Костюков.

Хозяева переглянулись, и стало понятно, что тетка — оборотнева жена. Или подруга такая, давняя. Они друг на друга смотрели, словно мысленно переговаривались.

— Добрый вечер, Михаил Костюков, — кивнула Марьванна. — Стёп, дров наколи, а? Пока светло.

— Наколем.

Костик потащился за Степаном по узенькой дорожке, едва уместившейся между стеной дома и забором, а сам гадал, знает белобрысая Маруся, что ее мужчина — оборотень, или не знает. Может, не знает, поэтому улыбается и зовет его Степкой. Или как раз потому Степкой, что знает и все равно доверяет?

Чебан скинул жесткую куртку, остался в майке с оскаленными мордами на спине и груди. Поставил на пень полешко, сноровисто размахнулся топором. Ахнуло, и полешко развалилось надвое.

— Присоединяйся.

Костик смотрел на тонкий шрам, вылезший из-под задравшейся майки.

— Это... я?

Оборотень посмотрел с насмешливой снисходительностью, одернул ткань.

— Не дергайся. На мне заживает... как на собаке. А это с войны.

Поставил следующую чурку. Спросил небрежно:

— Наркотики принимаешь?

— Н-нет... может, пару раз... так.

— Будешь наркотой баловаться, побью. Подтянешься сколько раз?

— Не знаю... я со школы как-то не...

— Со школы он не, — пожаловался полену оборотень и жахнул топором. — Зато пиво пить и на людей бросаться, это он да. Ладно, завтра у нас будет марш-бросок и спортивная программа. Дрова в дом отнеси на растопку и возвращайся.

Костик бросился подбирать ледяные деревяшки.

* * *

Степан Чебан, водкудлак

Земли первопредка, 816 г.[1].

Он был сильней и яростней других: дед говорил, такие появляются в роду раз в поколение. Он рос баловнем удачи, Чистые ножи ни разу не касались его горла. Его зверь был черен, стремителен и свиреп, как первопредок; будто воплощение лукавого духа Мардагайла выбрало младшего Чебана для перерождения.

— Ты, Степка, осторожней гляди, — говаривал дед, чей зверь стал подслеповат и сед. — Удаль свою кому попадя не кажи, не бахвалься. Кому прародителями много дадено, с тех особый спрос и пригляд.

Степан лишь ухмылялся в ответ: в свои семнадцать он был уверен, что знает жизнь лучше стариков. Его судьба — как россыпь следов на первом снегу: охота, поединки, весенний гон, красавица Ладуня из соседнего рода. Впереди маячило предводительство, и не родился тот зверь, что заставил бы его свернуть с ясно видимого пути. А что за красавой еще с десяток парней увивается, так разве они ему соперники! Ему, в девять лет загонявшему лося, а в тринадцать в одиночку одолевшему Хозяина.

И когда Финист, недокормыш облезлый, бросил ему вызов — прямо на улице, под ее окнами — Степка расхохотался. Он бы одной лапой пришиб недошлепка, но тот сжульничал, обернулся полузверем, и в голых человечьих руках блеснуло железо. Холодная ярость затмила Степану глаза. Куда ножу до клыков, куда слабым рукам до быстрых звериных мышц!

Опомнился, когда вражьей кровью плеснуло в морду.

Отлетело в сторону вымазанное алым железо: не кинжал и не засапожник — кованая цепь. Подарок Ладуни, выбравшей слабого. Истекало кровью разорванное горло — слабое горло, которого достойно касаться Чистым ножом, а не клыками рвать. Выла над тщедушным телом красавица, и страшен был взгляд деревянного волка-прародителя, охраняющего деревню.

— Ты убил его! Он сдался, а ты его убил.

Степан просто увлекся. Не рассчитал.

И до последнего не верил в изгнание. Даже когда привели к грани и заставили перекинуться. Двенадцать старейших волков окружили и теснили к черной дыре, а ему все казалось: сейчас опомнятся, пожурят и простят. Это же он, Степка Чебан, баловень судьбы, сильнейший в поколении! Грань раскрылась, пропуская его.

Черный волк успел увидеть, как ломают Чистый нож из холодного железа, заговоренный когда-то на его крови.

* * *

СССР, Россия, 1978–92 гг.

Чебан немногое знал о мире откуда первопредок увел сыновей луны. Из него приносят небесные камни. А из тех камней добывают холодное железо для Чистых ножей. Что еще? Рассказывали, что живут здесь люди и звери, но нет умеющих менять облик.

Теперь он и сам не умел.

Степан скитался по заснеженному лесу, выл на луну и мучительно мечтал встать на ноги, вцепиться пальцами в шершавый холодный ствол. Но тщетно. Нож был сломан, и ему — вчерашнему баловню судьбы — до смерти бегать косматым зверем. Он нашел стаю: глупых животных с мехом цвета зимней травы. Но много ли чести быть предводителем безмозглых зверей? А люди пугались его. Однажды Степан наткнулся на охотника с оружием, плюющимся металлом, и потом залечивал раны в чаще.

Он бегал один. Рвал теплую добычу, заклинал луну, кувыркался через пни, надеясь, что повезет — ему всегда везло — и дух Мардагайла усмехнется из-за ствола. Но лапы не становились руками, а из глотки рвался тоскливый вой.

Степка все хуже помнил, как это — быть человеком.

К исходу зимы он понял, еще немного — и забудет совсем. Тогда Чебан побежал вдоль резко пахнущей дороги, упирающейся в горизонт. Он бежал так долго, что показалось: не было ни прошлой жизни там, ни бестолковой звериной жизни тут, а лишь дорога и куцые перелески вдоль нее. Он прибежал в деревню, где из-за заборов брехали трусливые не-волки; спугнул молодого поросенка, а после выскочил к низким сараюшкам и наткнулся на женщину. Женщина была очень молодой и странной: ее пошатывало, и глаза бегали каждый по-своему.

— Волчара, — выговорила она и икнула. — Ты чего тут делаешь, а?

Он готов был заскулить, как щенок. Всех мыслей было — как бы не спугнуть. Лишь бы продолжала говорить — он так давно не слышал человеческой речи. Степка упал на спину и подставил шею. И чуть не заплакал, когда пальцы защекотали кожу под челюстью.

— Я Машка, — хрипло сказала она. — А тебя, волчара, как зовут, а?

И пошебуршила шерсть на его животе.

— Пойдем, пойдем, — и девушка тяжело оперлась об его загривок. — Ох! Зачем... они меня нарочно напоить хотели, понимаешь...

Он не понимал, но слышать звук ее голоса было приятно. Из-за угла вывалила толпа не по-хорошему возбужденных парней:

— Тут она, су-учка городская!

— Куда свалила?

Но когда перед толпой встал разъяренный волк — пьяного куража хватило лишь бежать без оглядки. А Степан проводил Машу до лагеря с матерчатыми шалашами. Да там и остался.

Ее друзья были похожи на степановых однолетков: глупые щенки, думающие, что знают обо всем на свете. Они путешествовали, пили дурно пахнущую гадость, пели странные песни, и Степан пел вместе с ними, выводя лунные рулады. Маша разговаривала со Степаном, и постепенно он начал понимать ее речь. Она вычесала колтуны из шерсти и надела широкий ошейник: «Чтоб с волком не путали!» Кому другому он бы не позволил, но ей...

«Мой Акела!» — так она его называла. Степан не возражал. И пока он лежал у огня (а Маша с ним говорила), и пока он бежал у ее ноги (а она с ним говорила), и когда она привела его к себе домой, а потом ушла, хлопнув дверью: ее родичи не захотели принять «эту страшную собаку». Они жили у друзей, потом в комнате с тремя девчонками. Степан заново учился человечьему. Он привык к городским запахам, научился ездить в лифте и без боязни заходить в самобеглые повозки.

Однажды девушка пришла со слезами на глазах. Он никак не мог ее утешить: ни ужимки, ни игра в умную собачку — ничто не вызывало улыбки. В конце концов, он подошел к своей Маше и положил голову на колени. И тут она расплакалась:

— Я ему должна взятку дать, понимаешь... Или просто «дать», как тут Светка сказала: «Чего ты ломаешься, целка что ли?» А у меня денег нет и... господи, стыдно как!

Она разревелась в голос.

На следующий день Тарас Феофанович пришел в институт непривычно тихим. Против обыкновения никого не заваливал на экзамене. Отпустил всю группу и долго смотрел на последнюю студентку, стоящую перед ним. «Кому рассказать, — не поверят...» Огромная черная псина подкараулила в переулке и... Тварь загнала его за гаражи, повалила наземь, зубами рвала одежду, не трогая кожи. Сжимала клыки на горле, принуждая молчать, когда мимо проходил случайный прохожий. А в довершение вывела лапой на снегу: «Экзамен!!!» Посмотрела — понял ли. Убедилась, что понял, рыкнула и исчезла.

Утром зверь встретил на выходе из подъезда и проводил до института, не дав сесть в автобус, — чтоб не забыл, видимо. «Собаки так себя не ведут!», думал препод, выводя дрожащей рукой «пятерку». И, прислонившись к оконному стеклу, глядел на идущую через площадь Марию, у бедра которой, как домашний пес, трусил огромный черный волк.

В комнате Маша танцевала со своим Акелой. Степан неловко переступал лапами, а потом взял, да и лизнул ее прямо в губы. Ей бы рассмеяться над смешным кобелем, а Маша... Маша перестала раздеваться при своей собаке (раньше Степану вечно приходилось отворачиваться). И зарылась в книги. Разговаривала с ним, как прежде, нет — больше прежнего, но Степану казалось что его Мария — не здесь. Он пугался произошедшей с ней премены. Но от девушки не пахло другим мужчиной и оборотень не знал, что думать.

Через два месяца они выехали в лес. Увела его в чащу, развернула тряпичный сверток — дескать, выбирай. Перед Чебаном блестели ножи десятка форм и размеров. «Она что, знает?» И жестокое разочарование: «Не то, не то все это! Неоткуда тут взяться Чистому ножу! Мертвые железки!» Хотелось выть от обманутой надежды, бежать от посмеявшейся над ним женщины, рвать ее зубами... Хотелось плакать...

— Ничего, все получится, — она обняла отвернувшегося волка, — ты мне поверь... Все получится! Выбери!

Он, как и тысячи мужчин до него, не смог устоять. Ткнул носом в первый попавшейся кусок металла, чтобы не расстраивать любимую женщину... а дальше ему некуда было деваться — пришлось искать правильный пень. Он трусил, обнюхивая воздух и думал: «Прародитель, за что ей такое разочарование?»

Пень дуба был правильный. И возможно его корни... Но без Чистого ножа — все это фарс. Нож полоснул по лапе: «Все верно, но откуда она знает ритуал?» Дезинфекция спиртом изрядно его повеселила — ветеринарша! Чебан приготовился к боли разочарования... но в ноздри ударил запах чужой крови. Маша взмахнула рукой, вгоняя нож в тело мертвого и все еще полуживого древесного праотца и хлопнула волка по крупу: «Прыгай!!!» И он прыгнул, привычно кувыркнувшись с воздухе.

А встал — человеком.

— Ну ты, блин, даешь, — охнула Мария. И ладонь ко рту прижала, давя вопль. По ее руке текла красная струйка. «Она очистила нож своей кровью! — вздрогнул Степан. — Ох!»

Он рванулся к ней на дрожащих — отвык — ногах, упал в снег. Он хотел сказать: «не бойся», но из горла вырвался хриплый рык. Только с третьего раза он сумел укротить непослушный язык и вымолвить:

— Я Степан.

— Ой...

Одежду для него она в лес взять не догадалась. Как обратно в город добирались — целая история. И — тысяча бытовых мелочей: где жить, как быть с документами, что с работой.

На третью ночь он оказался в ее постели и, распаленный, обернулся полузверем.

Она испугалась. Очень испугалась. Потом уговаривала его: «Все нормально, ты не виноват. Что тут поделаешь?» Ему было стыдно. Он — чудовище, он — идиот, он же знал, что был у нее первым и — что? Он не сумел себя контролировать, не смог быть нежным, ласковым, как собирался. «Зверюга тупая! Как я смел... У нее теперь шрамы останутся! Я... не могу держать себя в зубах. Глупый опасный зверь. Сперва — Финист, теперь... Нет!» Проклятье изгнанника — сломанный нож. Он снова умел менять облик, но не мог этим управлять. Он был опасен для Маши, для любимой женщины, вернувшей ему человеческий облик. Невозможно было с этим жить.

Ночью он ушел.

В этом мире шли сражения, какие не снились его предкам. Он выбрал новый род и вступил на дорогу, политую кровью врагов. Степан Чебан по прозвищу Мардагайл оказался на войне.

* * *

— Нас в распадке зажали... слева «зеленка», справа — кишлак, — собеседник Адамова неплохо «нагрузился», заливая в себя коньяк стаканами. Но речь его оставалась связной, разве что говорил он громче и жестикулировал энергичней. — Головы не поднять, долбают су-уки!

Подошла недовольная официантка, видимо, замечание сделать. Посмотрела на троих мужчин, заменила пепельницу и ушла.

— Вот — зеленка, вот — кишлак, — парень тыкает пальцем в рассыпанные по скатерти спички. — Отсюда ДШК[2] лупит, отсюда. Понимаешь? А вертушку не вызвать, Леху, с его бандурой первым завалили. У нас двухсотый и три трехсотых[3], понимаешь? А духам позицию сменить — и все — нам капец. Капец, понимаешь!

И врезал кулаком по столу.

— Тут Мардагайл орет: «Лежать всем!» и бросается к зеленке. Лейтенант орет: «Куда!», высовывается, панама, и ловит пулю в плечо. У нас уже четыре трехсотых, понимаешь, четыре! И двухсотых два, невозможно же до зеленки добраться. Он минимум три пули словил...

— Мардагайл? — Адамов наклонился к говорившему. — Ты сам видел?

— Да, ты ваще воевал, подполкан? Ты ваще чего?

— Стоп, — сидевший рядом широкоплечий парень положил руку на плечо. — Устиныч нормальный мужик, слышишь? Уймись.

— Я говорю три пули! Три! Он потом смеется, а у него на хабэ дырки и кровь свежая. Он этих в зеленке, считай, голыми руками положил. Всех вытащил. Я бы тут с тобой не сидел, крыса тыловая! Ты...

Солдат начал подниматься, но, его спутник, зайдя за спину, взял товарища «в замок» и припечатал к стулу...

— Тихо, тихо... Устиныч свой...

Парень замычал, пытаясь вырваться, но его держали крепко.

— Звиняй, Устиныч, бывает.

Адамов понимающе кивнул:

— Может в клинику его устроить? Я бы замолвил слово...

Держащий помотал головой:

— Сбегает он... псих.

— Ладно, если чего — телефон мой есть.

* * *

Через неделю Александр нашел Мардагайла. Он знал таких мужиков: битых, прокаленных чужим солнцем, все переживших там, за речкой. И, почему-то, особенно беспомощных в мирной жизни. Чебан сидел неподвижно, крутил пальцах металлический брусок, смотрел быстрыми черными глазами. Мрачный, заросший буйным волосом мужчина. Говорил мало, хрипло — будто взрыкивал.

— ...Как видите, условия реальные. Что скажете?

— Мне это не интересно.

— Почему? Я предлагаю нормальную работу и...

— Нахрена мне к тебе идти? И зачем я тебе нужен? Ты, подполкан, мне баки не забивай. Мне и в гараже хорошо, отпахал смену — гуляй!

— Ладно, — Адамов встал. — Раз хорошо, то и — хорошо.

Чебан следил за ним настороженно.

— Хорошо... — еще раз повторил подполковник. — Вот только что же ты семью-то не заводишь, механик?

Из горла сидящего мужчины вырвался полу-хрип, полу-рык:

— А тебя это...

— Меня касается все, что происходит с моими людьми, — сказал Адамов жестко. — Ты боишься. Боишься, что не справишься с собой, солдат.

— Думаешь, я контуженый? — казалось, Мардагайла отпустило. Он откинулся и даже улыбка вернулась к нему на лицо.

— Думаю, что ты оборотень. И подозреваю, что не полностью контролируешь процесс превращения. Но это — решаемый вопрос.

Степан Чебан по прозвищу Мадрагайл замер.

— А еще вот, — Александр протянул листок бумаги, — телефон и адрес Марии. Она до сих пор не замужем, солдат.

Развернулся и пошел к выходу.

Слова догнали его у самых дверей:

— Одно условие.

Подполковник обернулся. Мардагайл поднял к небу скуластое лицо, и Адамов явственно представил, как тот воет на луну.

— Да?

— Я не хочу больше убивать.

Адамов широко улыбнулся.

— Это не проблема. Поверь, я сам не сторонник насилия.

Степан Чебан стал первым в рабочей команде «Адау».

И еще он никогда не рассказывал, как было там — на войне.

* * *

Глава 9 (продолжение)

Россия, Подмосковье, 14 января 2012 г.

Балбес повозился в комнате и затих. Степан чуял — спит. Натрескался до отвала пирогов с капустой и дрыхнет, как щенок. Он пришел на кухню, где Маруська протирала длиннющую столешницу — наводила лоск и красоту. Привычно обнял сзади, пристроил лохматую голову ей на плечо и дунул в шею.

— Степка, не щекочись.

— Не буду, — и дунул еще раз.

— Ты зачем парня притащил, а? Опять воспитывать?

Чебан отпустил жену и пересел на низкий подоконник, через плечо глядя в снежную ночь.

— Ну и воспитывать. Завтра в поход поедем: палатка, марш-бросок, подножный корм.

— Много там зимой подножного.

— Ну подледный.

— Ой, Степка. Тебе воспитателем надо, в приют для трудных подростков.

— Подростки всегда трудные. А этот староват для подростка-то. Самое время того... человеком становиться.

Машка притихла, возя тряпкой по одному и тому же месту.

— Это он тебя сшиб?

— Ну сшиб. Подумаешь, сшиб. Не бросил ведь, не уехал. И даже испугался... не так, чтобы очень. Хотя засранец, конечно, и без головы... был.

Он обернулся и поймал ее хитрую улыбку.

— Да ты смеешься, что ли?

Чебан сгреб ее в охапку, а она отбивалась и хохотала, запрокидывая голову.

— Отстань, Степка... Воспитатель... Сержантище... У-у, волчара мой.

——————

[1] От образования остракона.

[2] Пулемет Дегтярева-Шпагина крупнокалиберный.

[3] Убитый и трое раненых (армейский жаргон).

Глава 10

Россия, Москва, 17 января 2012 г.

«Положение, близкое к военному, хорошо лечит от самодовольства», — думал Ершов. За окнами машины разыгрывалась сценка: проверяли документы у надменного типа в дорогом пальто. Тот недовольно щурился, но разговаривал подобострастно.

Клавдий собирался заехать с ночи домой: рубашку сменить, маме показаться. Однако, добравшись до Мичуринского, уперся в огромную пробку. По другой стороне проспекта проносились редкие машины. «Странная ситуация для этого времени суток...» Деваться некуда, оставалось двигаться рывками и ждать, пока... Опаньки! пока тебя не развернут обратно. Кордон: двое в серых накидках беседуют с водителями, после чего одна из десяти машин едет дальше. Остальные — на разворот.

Дошла очередь до Ершова.

— Проезд закрыт, в объезд, в объезд давай! — утомленный до сизости мент сунулся в окошко.

— Я живу в этом районе. Вон, мой дом виден. Куда в объезд?

— Документы.

Клавдий полез в карман и вспомнил, что паспорт остался в офисе. Уговоры не работали, даже ссылка на прошлую работу в органах. Единственное, позволили бросить машину у кордона и пешочком, пешочком... Ершов шел по бровке пустого шоссе и поражался, как выглядит город. Редкие прохожие старались стать незаметнее, торопились укрыться в подъездах. Вдоль дороги мерзла милиция и внутренние войска — вперемешку. Больше всего поразил БТР, спрятавшийся в подворотне. «Ничего ж себе! Это какая войнушка затевается?»

— Клавдий!

— О, Семеныч! — давний знакомец по управлению притопывал на углу. — Чего мерзнешь?

— На усиление нас дернули. А ты?

— Живу я тут, рядом. А что вообще творится?

— О, брат... Ты словно с луны свалился! Начальство повторения четвертого числа опасается.

Клавдий попытался сориентироваться. Четвертого... четвертого... а! Семеныч ноябрь имеет в виду! Тогда националистический марш смёл милицейские кордоны и превратился в безобразный погром. Ершов в те дни был на Багамах и мало о чем думал, кроме рядов цифр.

— Вроде не праздник сегодня?

— Ну дык! Эти, против чурок которые слышал, чего заявили: «Выйдем на улицы протестовать против того, чтобы Родину отдать на поругание», — трепаться Семенычу было веселей, чем в оцеплении скучать. Он сел на любимого конька и начал разглагольствовать на тему «выборов, фашиков и черножопых».

— Ладно, ладно, — Клавдий прервал словоохотливого мента. — Лучше скажи, все серьезно?

— Кто знает. Начальство на ушах стоит, а как все обернется...

Спокойствию Семеныча можно было позавидовать. «Придется, видно, пойти на выборы, — думал Клавдий, взбегая по лестнице. — Если чечен к власти придет — наплачемся. Матерый волчара ведь».

Волчара... черт побери.

* * *

Не работалось. Из-за перекрытых улиц офис пустовал. Невозмутимый Гэлторн разговаривал с растениями в своем углу, а больше никого из консультантов не было. Клавдий понял, что по седьмому разу пересчитывает цифры; надо что-то с собой делать. «Кофе?» Он посмотрел на три пустых чашки. «Мда... Голову под кран сунуть, что ли».

Перед умывальником маячила скособоченная спина Пападато. Лилась вода. «Ага, мне этого... грека не хватает для полного счастья». Клавдий представил, как взвился бы парнишка, узнав о Степане: «Будет прятаться под столом. Нет, закармливать оборотня котлетами!» — и развеселился. Тут Ионас застонал, держась за ногу, закинутую на раковину.

— Что стряслось? — Клавдий обошел грека кругом. — Опять нога болит?

Вода стекала по воспаленной распухшей плоти, нависающей над костяным башмаком. «Ну, Пападато, допрыгался, довыпендривался, — сердито подумал Клавдий. — Нефиг было напяливать ботинки-копыта. Теперь небось снять не может — нога затекла». Лодыжка, поросшая курчавым волосом, переходила — врастала! в натуральное копыто. Клавдий дотронулся — живое. Горячее. Мозг забуксовал: «Черт!»

«Черт?..»

— Я его дегтем смазывал...

— Чем?

— Де-е-егтем, — не то простонал, не то проблеял грек. — Цыгане так делают, если лошадь захромает.

«Не черт — бес. Хотя какая, к дьяволу, разница! — Клавдий с трудом сфокусировался. — Оборотень, бес — вся нечисть в гости к нам. И хорошо. И ладно. Главное, не задумываться. А то выйдет, что Сфено – ведьма. Или вообще…»

Клавдий осмотрел копыто. Нога у венчика костяной части покраснела и припухла, на подошве обнаружилось черное пятно в окружении более мягкого желтоватого материала.

— Давно это у тебя?

— Уй! С месяц болит... думал... Ай! Деготь поможет... Уй-уй!

«Бестолковый грек... Да он не бес — сатир!»

— Так. Я пойду выясню, что можно с этим сделать.

— Не надо никому говорить! Шефу не надо, ладно?

— Почему?

— Смеяться будет...

«Сатир чертов…»

— Хорошо... Либо ты меня слушаешь, либо — разбирайся сам. Понял?

Ионас потеряно кивнул.

«Мало мне было оборотня. Теперь еще сатир-дизайнер», — Ершов повис на телефоне.

Договориться с ветеринаром оказалось непросто. Первый специалист долго выяснял, кто у Ершова: баран, козел... Клавдий темнил, разговор накалялся. В конце концов, Ершов не выдержал:

— Баран у меня, баран! Но он при этом такой козел! — и отключился.

Полез в интернет выяснять — баран у него или козел. Выяснил массу интересного про рогатый скот, в частности, о лечении копытной гнили. Копыто советовали вскрывать, а гниль — вычищать. Ершов ужаснулся. Набрал «лечение копытной гнили дегтем»: понаблюдал за войной дегтярных сторонников и противников на форумах. Посочувствовал греку. Позвонил следующему ветеринару.

На этот раз удалось продержаться дольше. Клавдий уверенно рассказывал про родственников в деревне, которые отказываются обращаться к докторам. Послушались, мол, цыган, а баран все больше хромает, симптомы такие-то и такие... Вралось гладко, мимоходом подумалось, что работа в «Адау» еще и не такому научит. Ветеринар сочувственно поцокал языком и сказал:

— Вскрывать надо.

— Э... что вскрывать?

— Абсцесс, молодой человек, — издевательски сообщил врач. И принялся с садистским удовольствием объяснять, что надо удалить поврежденную костную ткань, отсосать гной… «Хотел консультацию на халяву — получи», — Ершова замутило. Он поблагодарил, потыкался еще по форумам, ничего более умного не нашел и отправился к Адамову отпрашивать себя и Пападато.

Бедолага дизайнер пристроил больную ногу на стул и, горестно вздыхая, листал глянец.

— Ну что, Ионас, поехали!

— Ку-уда?

— К тебе домой, конечно! Но сперва в магазин столярных инструментов.

— За-а-ачем?

— Увидишь! Давай хромай за мной! — Ершов бодро устремился к выходу. «Грек» поплелся следом.

Заехали в аптеку, потом за инструментами. В хозяйственном Клавдий не удержался: помимо ручной дрели и стамесок, купил ножовку; давно хотел свою заменить. Выходя из магазина, внимательно рассматривал зубья на полотне, даже трогал пальцем, проверяя на остроту. Как побелел Папатато — любо-дорого посмотреть! «Не все тебе одному прикалываться!»

На Пушкинской попали в оживший кошмар. Гудел очередной митинг, машины двигались в час по чайной ложке, в оцеплении кроме милиции стояли солдаты внутренних войск и даже какие-то танкисты. Однако, людоедские плакаты у митингующих не отбирали. Клавдию показалось, что бывшие коллеги с удовольствием присоединились бы к бушующей толпе.

Клавдий пропихивал машину через заторы, беззвучно матерясь. Характерную внешность Ионаса углядел краснорожий бугай и швырнул в машину бутылку. Пападато забился поглубже в салон и зажмурился. Парень был пьян и здорово промазал, но Ершов забеспокоился всерьез.

Второй митинг объехали стороной. Третий был совсем хилым — человек тридцать собралось на широком тротуаре. Но лозунги выкрикивали агрессивно. Трое милиционеров курили и делали вид, что они ни при чем. Клавдий вгляделся и вдарил по тормозам.

— Сиди, не высовывайся, — кинул он Ионасу и полез из машины.

— Катя, а ты что тут делаешь?

Блондинка в коротенькой куртке обернулась. Точно Катька, которую он отбил в подворотне. Нынче она щеголяла фингалом, спускавшимся на скулу. Левый глаз почти не открывался.

— Это ты, мент! — оскалилась девица. — На, смотри, что твой Даналбек сделал! Доволен?

«Какой он мой-то?»

— Хачей — свиньям на корм! — заорала Катька. Другие подхватили. Усталый пожилой мент затоптал окурок и отвернулся.

Ссутулившись, Клавдий поковылял к машине, где затаился перепуганный Пападато.

* * *

Ионас жил в хрущевской пятиэтажке. По лестнице несчастный грек тащился, постанывая, поджимая больную ногу. А когда добрались до квартиры, на двери обнаружили свежую свастику. Клавдий поморщился: «предвыборный психоз явно закончится плохо...»

— Ионас, в ванну: копыта распаривать! — рявкнул он бодрым «сержантским» тоном.

Грек провел пальцем по рисунку прежде, чем захлопнуть дверь:

— Все равно я отсюда никуда не уеду.

— Иди уж!

«Горе мое», — пробормотал Клавдий с маминой интонацией. И энергично забренчал железяками в ведерке со стерилизующим раствором. «Конечно, чурки — сволочи, но попадаются среди них и приличные... люди. Пападаты среди них попадаются, греки чертовы».

Вернувшийся Ионас задрал копыто на стол и закрыл руками лицо.

— Боишься? — ехидно осведомился Ершов.

— Н-нет. Неприятно...

«А я боюсь». Но Клавдий напустил на себя уверенный вид. Роговая ткань поддавалась легко, нож вырезал пораженную часть копыта, а Ершов занимал себя отвлеченными мыслями. «Ладно, Ионас, сразу было понятно, что...» — он покосился на покрытую шерстью ногу, затрудняясь сформулировать, что было понятно про Пападато, кроме того, что он разгильдяй и трепло. Гнилой участок истончился до пятнышка, Клавдий взялся за коловорот. Из-под сверла полезла желтая стружка с черными вкраплениями. — «Ладно Пападато, он всегда был псих. Но Степан! — надежный, рациональный… А Гэлторн? Он что, тоже не врал? Не шутил? Может, и Ирочка…»

Ионас дернулся и застонал. Клавдий потянул сверло на себя, и из копыта ему на лицо и рубашку брызнула струя гноя.[1]

Наконец, дыра внутри была промыта фурацилином, венчик копыта снаружи — намазан мазью Вишневского, лодыжка обколота антибиотиками и забинтована. Греку, по его словам, «шибко, шибко лучше!», и он потащил Клавдия пить чай. Возвращаться на работу сегодня бессмысленно.

Пока шла «операция» Ионас был непривычно тих, видимо, со страха, а когда боль отступила — начал стремительно превращаться в обычного безответственного раздолбая.

Он притащил огромный альбом «на посмотреть». Увидев обложку, Клавдий мысленно застонал. Голых женщин ему сейчас и не хватало. Да еще обстоятельных рассказов, каковы они в постели. Но чего ждать от Пападато? В ведении дневника грек проявлял несвойственную ему методичность, сведя в таблицу обстоятельства знакомства, описание внешности и впечатления от встречи. Отдельные колонки составляли «страстность» и «эксперименты». Клавдий боялся увидеть в альбоме знакомую, но кое-какие детали вызывали любопытство:

— Слушай, а вот твои ноги... Женщины не пугаются?

— Зачем спрашиваешь, да? Обидеть хочэшь? — Ионас снова валял дурака. — Женьщин, когда он с Пападато встречается, о совсем другом думает, э! Она, как зовут ее, забывает!

«О господи! — обреченно подумал Клавдий. — Свалился мне на голову со своими копытами».

— Слю-юшай... — Пападато осенила идея. — У меня подружка есть, такая горячий, понимаэшь, персик! С двумя мужчинами хочет попробовать, да! Я ей позвоню, слюшай?

Клавдий позорно бежал. И мог поклясться, что из-за двери вослед донесся хохот сатира. «Зар-раза!» — беззлобно подумал Ершов, посмотрел на испоганенную дверь и помрачнел.

* * *

Россия, Москва, январь 2012 г.

Оборотень, сатир… альв, если верить Гэлторну. Та еще компания. Но они и работники уникальные. Мастер Гэлторн, с его кристальной ясностью мыслей и глубиной проникновения в суть вещей. Если юрист снисходил до объяснений, даже сложнейшие вопросы собеседник понимал практически мгновенно. Степан, умеющий видеть мельчайшие детали и мгновенно вычленяющий из огромного потока информации — важное. Покойный Лука, талантливый почти во всем. Сфено умеет надавить на коррумпированного начальника милиции, да и в компьютерах разбирается — как бог. И книжки пишет! Даже Пападато умеет обаять любого... почти любого. Про Ирочку и говорить нечего, Ершов неоднократно спрашивал себя: почему она, с ее знаниями, коммерческим чутьем и блестящим умом до сих пор не ушла финансовым директором в какой-нибудь международный холдинг? Или не завела свой банк? Господи, а может, она тоже?.. Нет-нет. Должно быть, дело в Адамове. В ироничном и умном человеке, собравшем в своей компании «звезд» и ежедневно бросающем им вызов.

Тут Клавдий озадачился: «Он-то как прошел испытательный срок в этой блестящей команде? Может, и в нем Адамов увидел что-то особенное?»

В нарисованной идиллии была одна фальшивая нота: Фарис Гайар, новый сотрудник «Адау». В офисе добавился еще один стол (к рабочему месту Луки никто не притронулся), рядом — коврик с восточным орнаментом. Гайар ходил босиком, регулярно совершал намаз, шарахался от любого резкого звука и шипел, если его что-то беспокоило. Клавдия поведение экс-зэка-консультанта раздражало, но не больше, чем манера Пападато зачитывать избранные места из мужских журналов. Не больше чем язвительность Гэлторна... Тем более, в офисе новичок проводил немного времени.

Другое смущало бывшего следователя. Когда-то Клавдий вывел правило: «В компании принимают любого, был бы человек хороший и специалист отличный». Э... видимо, в рассуждения вкралась ошибка. Похоже, теперь в «Адау» готовы иметь дело с великолепными специалистами вне зависимости от их моральных качеств. Он избегал всерьез обдумывать: «Если такой специалист, как Гайар Фарис, полезен Адамову, чем «Адау» собирается заниматься в ближайшее время?»

Клавдий боялся, что знает ответ.

* * *

— Клавочка, ты мне мясо не прокрутишь? Я котлет нажарю.

— Конечно, мам.

Ершов закрыл крышку ноутбука и потер воспаленные глаза. Хорошее дело — котлеты, можно отдохнуть от налоговых хитростей, да и странности с Фарисом забыть на время.

Мама нарезала лук толстыми колечками: им обоим нравилось, когда лук в котлетах хрустит. Клавдий собирался спросить дежурное «Как у тебя в школе?», но мама сама начала рассказывать о наболевшем.

— А я, представляешь, вора поймала. По карманам в раздевалке лазил. Краснов из восьмого «б». Восьмиклассник! Я всегда знала, что он непорядочный. Я и матери так говорила.

Нож агрессивно застучал по доске. Клавдий поежился: мама всегда заводилась, говоря о несправедливости. Казалось, любое нарушение правил угрожает мирному течению ее жизни.

— Семья у них очень обеспеченная: две машины, мать в шубах, каждый раз в новой. Чего ему не хватало, спрашивается? У матери один разговор: «наш мальчик самый лучший». А мальчик — вор! Я ей так и сказала.

— Мам, — осторожно позвал Клавдий. Луковица на доске превратилась в ошметки. — Ты не нервничай.

Она остановилась, тяжело дыша, словно не понимая, где находится.

— А мне потом, представляешь — мне! — завуч говорит: «Нельзя так на учеников орать». Мне что, с ворами — целоваться?!

Ершов умиротворяющее заскрипел ручкой мясорубки. Заговорил размеренно:

— Противно. Бывает. А ты, мам, молодец. Натуральный следователь. Преступление распутала.

Она успокоилась. Улыбнулась польщено:

— Поработай с мое с головорезами этими, еще не такому научишься. А у тебя на работе как дела? Ничего не рассказываешь.

— Да нормально все. Работы много, но я вроде привык.

«Возьму сейчас и про сатира расскажу. Или, — он внутренне содрогнулся, — про оборотня. Ух, что будет! Хорошо, про альвов смолчал. Хотя все-таки альвы — выдумка мастера…»

— Всю жизнь с тобой так, — добродушно заметила мама, сбрасывая измочаленный лук в миску. — Как ни спросишь, все нормально, а чтобы толком рассказать... И в кого ты такой скрытный?

— Может, в отца? — ляпнул Клавдий. И закаменел: «Ой, дурак!»

— Я же тебя просила...

— Да ладно, мам, что я сказал-то?

— Я просила тебя никогда об этом не говорить, — в ее голосе послышался скрежет ключа, запирающего замок.

— Мам, ну перестань. я же его сын, в конце концов.

Она в сердцах швырнула полотенце в раковину и ушла в комнату. В раздражении Ершов оставил мясорубку и двинулся следом.

— Да что с ним такое, в конце концов! — воскликнул он. — Бросил он тебя? Не сошлись характерами? Женат оказался? Изменил? Мне двадцать шесть, а ты все в страшные тайны играешь, как девочка. Мама!

Софья Захаровна молчала.

Она сидела над книжкой, но смотрела мимо. Хорошо, хоть не плакала. Клавдий заметил, что корни тщательно уложенных каштановых волос совсем седые. Стало так ее жаль... Он пристроился рядом, ткнулся подбородком в мамино плечо.

— Мам, прости. Я дурак. Больше не буду.

Мама вздохнула и обняла его за плечи.

— Что я тебя, меньше любить буду, что ли, ма! Сама подумай...

— Клавдий!

— Ладно, ладно, молчу.

* * *

Россия, Подмосковье, 4 февраля 2012 г.

Внезапно выдались свободные выходные — событие настолько редкое, что Ершов растерялся. Он позвонил старому приятелю Вальке Корсуну, выяснил, что народ собирается с вечера пятницы. Не на уборку — какая уборка, если снега по колено, а на дачу к валькиной девушке в Фирсановку. Будет компания — человек восемь, шашлыки, гитара и все, как положено. Дом холодный, так что спальники брать с собой.

Он живо представил себе дом, и заснеженный участок, и смех, и растрепанный рыжий огонь — и Ирину в пушистом свитере с высоким воротником. Вспомнил, как обнимал ее в спортзале, и ему стало жарко.

Почти три дня. Многое может случиться...

— У меня эти выходные распланированы, — сказала Блаин извиняющимся тоном, и поездка сразу показалась скучной и ненужной. — Но, может, ты Сфено с собой возьмешь? А то она совсем расклеилась.

Точно — расклеилась. В Караганде Илиадис была стремительной и яростной, вытрясала информацию из фигурантов, словно достаточно было приложить усилия, и Лука воскрес бы. А после похорон сломалась, притихла, перестала флиртовать с охранниками и пикироваться с Пападато. Даже ходила в бесформенных юбках, скрывающих ноги. Она непрерывно пила чай: наливала новую чашку, не допивала, ставила на стол и забывала о ней. Чашки скапливались, тонули в бумагах. То Ершов, то Ирина собирали их на поднос и уносили в кухню, а Сфено не замечала этого. Общество Сфено было плохой заменой выходным с Ирочкой, но раз уж не судьба устроить личную жизнь, отчего бы не сделать доброе дело.

Пятничным вечером новенький форд вырулил на Ленинградское шоссе. Жаждущих отдыха москвичей в эти дни было немного. Ершов ожидал многочасовой пробки, запасся кучей разных дисков — пусть сама выбирает; Сфено включила легкий джаз. А Клавдий предвкушал два дня честного безделья и с усмешкой поглядывал на Форкиевну, упирающуюся в потолок мохнатым «зимним» тюрбаном.

Выезд был свободен. Но на въезде в Москву Клавдий заметил блок-пост с БТР-ом и сделал себе заметку: «На обратную дорогу — два часа дополнительно». В последнее время он планировал дела более качественно — сказывалось чтение книг и разговоры с Блаин.

— Чем все это кончится? — напряженно спросила Сфено, провожая взглядом солдата с автоматом.

— Выборы пройдут, все успокоится... — привычно пробормотал Ершов скороговорку, которую повторял маме каждое утро.

— Если бы все так просто, — От легкости и бесшабашности Сфено ничего не осталось. — Безумие кончится, а как мы жить будем? Помня все это?

— Э...

— Со мной соседка по лестничной клетке разговаривать перестала. Раньше ко мне все за солью, да с болячками, тут — как отрезало. Не желаю, говорит, знаться со всякими приезжими шлюхами... Я похожа на туркменку?

— Да нет, скорее на итальянку или... Средиземноморский тип лица.

Сфено вздернула подбородок и на секунду стала самой собой: ироничной, дерзкой. И, потухла, словно лампочку вывернули.

— Меня за последний месяц почти каждый день... хоть на улицу не выходи. Бомбилы через одного везти отказываются. Словно все с цепи сорвались: нерусская, дескать, иди пехом!

Клавдий стиснул на руле пальцы. Мало гибели Луки, так еще и психоз всеобщий ее пометил. Потом вспомнил дверь в квартиру Пападато, стиснул зубы.

— Меня Адамов из такой задницы вытащил... — она замолчала надолго. — Я не побегу, пусть не рассчитывают!

Что тут скажешь? Ершову осталось крутить баранку. Сфено покусывала губы, глядя в окно. «Действительно, все с ума посходили! — думал Ершов угрюмо. Даже ему, не вылезающему с работы, становилось трудновато избегать политических тем. — Приеду и потребую — никакой демагогии, никаких надвигающихся выборов! Мы приехали от-ды-хать! А если Мишка снова начнет — искупаю в сугробе!»

Неторопливая мелодия плыла по салону, унося песок сиюминутности, оставляя золотые крупинки: нежность, теплоту, грусть... какая жизнь без грусти? В морозном воздухе одинокая черная птица зависла над заснеженным полем. Поземка перед машиной сворачивалась в тонкие жгуты.

* * *

«Древние силы находят отклик в любом из нас. Позовут мужчину или женщину на языке текущей воды, шелестящей листвы, горящего огня — откликнется. Если нет, значит пропал вконец, перестал быть самим собой. Вообще — перестал быть. Тело ходит, лупает глазами, набивает брюхо, даже совокупляется, но это — мертвое тело. А живая душа, вон она: хрустит полешками, пощелкивает, подмигивает оранжевым...» — так думала Сфено, лежа перед огнем дачного камина.

День выдался долгим. И начался с неприятностей. Сначала она сломала ноготь. Затем забыла помаду, пришлось возвращаться, да еще гарпия-соседка без комментариев не обошлась, курица щипаная! «Уф, спокойнее... спокойнее. Бывают же люди, которым все нипочем! Моя эмоциональность — мой крест. — Сфено свернулась по-кошачьи. — Вспомни, что Александр говорит: «Ты такая, какая ты есть. Гордись». Горжусь...»

— О, Клавдий!

Ершов высыпал возле камина груду заиндевелых полешек. Худенькая Ася устроилась рядом, протянула кружку с чаем. Сфено чувствовала себя спокойно и безопасно в компании, пусть и видела этих людей впервые в жизни.

Они приехали в темноте. Поселок был тих и заснежен. Клавдий остался расчищать подходы к поленнице и колоть дрова, а ее девчонки увлекли в дом — салатики порезать, и поболтать, конечно. Пришлось их огорчить, что она не долгожданная пассия серьезного мальчика. От разговора «о женском» перешли к литературе, истории и театру. Ох, с каким упоением она ходила в театры! И не могла поверить, что можно делать чудо, не обладая и малостью особых качеств, отпущенных ей судьбой. Раз такое возможно — может, и она на что-то сгодится?

Чтобы мыть посуду, например. И спорить.

— Ты еще Фоменко вспомни!

— А что Фоменко, что? У него есть интересные мысли.

— Как же! — Оля утерла лоб тыльной стороной руки. — Он тут утверждал, что татаро-монгол не было! — И грозно обвела взглядом напарниц по готовке.

— Да были, они, Ольга Рувимовна, были! — тонкокостная Ася пихнула подружку в бок. — Гораздо интереснее, как трансформируется история в литературе.

— Ничего интересного! — Сфено фыркнула и шмякнула об доску ком теста для пельменей. — Врем мы... они то есть. Врут они всё — писа-атели!

— Не врут, творчески переосмысливают!

— Ага! — Сфено завелась всерьез. — Посмотрите, что из истории с Персеем сделали — героический подвиг!

— А как надо?

— Всего подвига было: вторгся на мирный остров с войском, захватил, измывался всяко, а когда Медуза его остригла — голову ей срубил! Великий подвиг свершил — убил молоденькую девушку!

— Ого! А дальше? — одновременно воскликнули новые подружки. — А почему голова в камень обращала?

— Выдумки! Персею надо было свое бегство оправдать. Повезло мерзавцу, летучего коня украл!

— А войско его куда делось?

— Так они побрились наголо по его примеру! Он утром вышел, сам стриженый, точнее — бритый, — Сфено запуталась, замахала руками. — Ножницы у них какие были — бронзовые, тупые. Медуза его ночью стригла при свете плошки с маслом. Разбудить боялась.

— Ничего себе протоистория Самсона и Далилы!

— Она всю ночь его выстригала, осторожно. А этот... — Сфено с чувством брякнула ком теста об доску, — как увидел, голову ей и того... Потом выбрил себе башку начисто. К войску вышел: вот, дескать, ужасное покушение было! А бандиты и рады стараться: «И мы базилевс!» И тоже головы побрили.

— Только чуб оставили...

— Во как! То есть у них сила в волосах была?

— Да какая сила! Волосы их от горгон защищали! А лысых горгоны заставили с обрыва на камни спрыгнуть. Персей, собака, улетел!

— Вау, какой концепт! — Натка подмигнула. — Берем Сфено в мастерскую группу?

— Куда?

— Ты хоть что такое ролевые игры — знаешь?

— В которые играют эти... жаждущие от книжек экшена?

— Вот тут ты не права, подруга! Идиотов везде, конечно, хватает, но...

Разговоров хватило до вечера. Мальчики даже начали обижаться, что прекрасный пол их игнорирует. Впрочем, пельмени всех помирили. И теперь Сфено, лежа у огня, чуть не мурлыкала — так ей было хорошо и спокойно. А рекомендованную книжку про Персеидов она, так и быть — прочтет...

Стук в дверь? Клавдий и Илья ввели в комнату парня с залитым кровью лицом.

— Тигран, господи, что такое? — первой к нему бросилась Натка. — Скины?

— Менты... Фигня, бровь разбили.

Сфено бросилась на кухню, где видела аптечку. Пока возились с разбитой бровью, Тигран рассказывал. Остановили его на съезде с шоссе. Сперва потребовали права, показать багажник. Не ГИБДД-шники, «просто менты». Потом начали дубинками охаживать: «разъездились черножопые». Слава богу, рядом машина притормозила... Да все в порядке, переживу.

Сфено чувствовала, как мутное бешенство захлестывает ее.

— Совсем озверели!

— Крышу снесло на предвыборной почве.

Илиадис решила, что вечер потерян. Но вернулись в комнату, Тигран взялся за гитару, а играть он был мастер. Через полчаса ничто, кроме пластыря на лбу нового знакомого, не напоминало об инциденте. Сидели при свечах, расходились заполночь, благо дача большая. Сфено невзначай оказалась с новичком на веранде. Снаружи сыпался снег, пушистой занавеской отгораживая их от всего мира.

— А ты армянин? Извини...

— Чего извиняться. Ты вот... Гречанка, да? Имя обалденное!

Изо рта вылетал пар. Веранда не отапливалась, но Сфено казалось, она снова у огня.

— Гречанка. Эти сво...

— Не надо. — Тигран мягко прикоснулся пальцами к ее губам, обрывая гневную тираду. Пальцы были мягкими и теплыми. Сфено неловко дотронулась до его лба:

— Не болит?

— Почти нет...

Но она придвинулась ближе — взглянуть на пластырь, и сама не поняла, как... А потом все стало не важно.

Телефон звонил третий раз, и Илиадис полезла искать его в куче одежды. «Шеф, сегодня давайте без меня... А, подружка?» Сфено на секунду заколебалась, посмотрела на Тиграна, начинающего подмерзать в стылом воздухе веранды, и улыбнулась:

— Подождешь меня в комнате?

Мужчина понимающе кивнул.

— Да... — промурлыкала она и хихикнула. — Да, подружка...

— Четвертый раз звоню, — как всегда, Блаин была деловита.

— А я была занята-а-а... — с интонациями кота Матроскина ответствовала Сфено.

— Чем?

— Мужчиной... — и снова хихикнула. — Таким… таким…

— Рада за тебя, — сухо сказала Блаин, и связь оборвалась.

— Не поняла, — сообщила Сфено пустой веранде. И набрала Ирин номер. — Чего трубку бросаешь?

— Не хочу отрывать от процесса, — ледяным тоном отозвалась подруга. Связь снова прервалась.

«А ты думала, в чертоги титанов попала? На тебе оплеуху от единственной подруги. Да пошла она, — Сфено плотнее завернулась в плед, — что за глупости! Как будто я... Ой!»

Она рассмеялась и решительно набрала номер.

— Трубку не бросай, да?

— Не надо меня беспокоить, — стеклянным голосом, не слушая Сфено, проговорила Блаин. Сейчас эта дуреха отключит телефон совсем.

— Да не с Клавдием я сплю, ты одурела? — рявкнула она в трубку. — Ты меня за кого, принимаешь, Блаин, твою... — и добавила пару соленых словечек из арсенала итакийских моряков. С той стороны задушенно пискнули.

— Вот тебе и ой! — вопли Сфено, наверное, были слышны по всей даче. Ей стало неловко и обидно, восторг стремительно сменялся унынием. — Тебе бы все подозревать, а я… у меня… ты же знаешь, с самого переброса…

* * *

Туркменистан, пригороды Дашогуза, 4 февраля 2012 г.

— Ты вроде бросил курить?

— Туда не ходи, не надо, — мужчина тяжело переступил с ноги на ногу. — На фотографиях наглядишься.

— Все настолько плохо? — его собеседник поморщился.

— Сейчас эксперты закончат... Хочется верить, что это было сделано, когда он уже умер. Пожилой человек... — и вышедшему из дверей длинноносому очкарику. — Псих?

— Психопат, точно. Не дай бог, пойдет «цепочка».

— Фью-ить! Уверен?

— Да какое тут уверен, блин! Сегодня ночью девушку по вызову кто-то «разделал» схожим образом... Как взбесившийся оборотень, мать его.

Холодный зимний ветер мел пыль по двору, шелестя голыми ветвями

— Не заходите туда! — это оба служивых хором говорят подошедшему мужчине в тонкой дубленке.

— Что?

— Ладно. Объясняю один раз. Внутри поработал психопат. Человек умирал долго и плохо. Много крови. Внутренности по стенам. Лицо обезображено.

— Сулейман! Сулейман-ага! — недавно подошедший мужчина побледнел и стиснул ладонями щеки. Эксперт затянулся так, что зубы проступили сквозь кожу щек.

— Хладнокровная и расчетливая сволочь. Нечеловечески расчетливая. Жертва была все время жива и в сознании.

— Мугаллым[2]! — мужчина смотрел мутными от боли глазами.

— Так что, ожидать серию?

Эксперт подумал:

— Не для заключения, мне кажется — это личное. Месть.

— А профессионалка?

— Черт его знает. Тренировался, экспериментировал, — эксперт замолчал, видя, как на его слова реагирует ученик Сулеймана.

— Найду, гадину, своими руками... рвать буду!

— Месть, говоришь. Кому в голову, какому чокнутому такое прийти может?

— Именно что чокнутому.

— Ладно, тогда первым делом надо поднять материалы. Кого из осужденных недавно выпустили. Никуда он от нас не денется.

* * *

Россия, Подмосковье, 5 февраля 2012 г.

Сфено всю ночь шебуршилась в спальнике, тюрбан перевязывала — она и спала в нем, вот чудачка. Если с волосами проблемы, купила бы парик. А спала в чепчике, все спокойней, чем пристраивать тряпичный сверток размером с бочонок.

С утра спальник Форкиевны валялся скомканный, а сама она где-то пряталась. Народ ходил смурной и потерянный. Шутили, что, мол, пиво паленое оказалось, с водкой. Но Клавдий не пил, а в желудке муторно и голова тяжелая. Во сне, что ли, замерз?

Вскипятили чай. От горячей, пахнущей летом жидкости, тяжесть внутри улеглась, но теперь разболелась голова.

— Вась, где у нас сосиски? Давай их на палочках поджарим.

— Черт, как раз «ре» у меня и нету, угораздило порвать.

— Ребят, кто-нибудь от насморка что-нибудь взял?

— Огурцы к сосискам резать? Или хлеб один?

Клавдий представил сосиску на палочке: горячую, вывернутую розовым нутром наружу. Извивающуюся, как толстый аппетитный червяк. «Что за чушь в голову лезет».

— Клавдий...

Сфено выглядела ужасно. Бледность разлилась под смуглой кожей, глаза температурно блестели. Она куталась в пальто и держалась за голову, как будто из слоев ткани рвался наружу проклевывающийся цыпленок. Или тварь, как в фильме «Чужой». Да что, в самом деле, за дурацкие фантазии!

— Клавдий, мне надо уехать. Прямо сейчас.

Что за ерунда? Заболела? Вспомнила про не выключенный утюг? Или какие там с девушками случаются внезапные неприятности? Но сосущее беспокойство скрутило желудок, словно состояние Сфено передалось Ершову.

— Пожа-алуйста, — тоскливо попросила она.

Скомкано попрощавшись с удивленными приятелями, они порулили к Москве. Илиадис скорчилась на заднем сиденье, уперлась локтями в колени, стиснула голову. Ершову казалось, тюрбан сам собой шевелится. Совсем воображение разыгралось.

— Форкиевна, ты там как? Аптечка сзади, может тебе чего-нибудь...

— Ничего не надо, — с трудом произнесла она и добавила несколько странно звучащих слов. На итальянском, что ли?

Его самого охватывала болезненная апатия: Ершов с трудом фокусировался на дороге, руки то и дело соскальзывали с руля Может, вирус какой подхватили? Грипп, например, свиной: шашлык вчера как из свинины жарили. Он вытер пот со лба и глянул в зеркало.

Девушка неловко завалилась на сиденье.

Клавдий вырулил на обочину, выскочил, провалившись в нетронутый снег, дернул заднюю дверь. Сфено едва не сползла наружу, и он неловко затолкал ее, неповоротливую, обратно. Лицо у Илиадис посерело и под прикрытыми веками блестели белки закатившихся глаз. Пульс на запястье бился ровно. Температуры не было, даже наоборот: кожа казалась холодной и липкой, как лягушачья. Что с ней, черт возьми, такое — обморок?

Ершов вспомнил истории из жизни кисейных барышень с перетянутой талией. Вроде, барышни то и дело падали в обморок именно из-за корсажей... корсетов... в общем, глупых предметов дамского туалета. Он расстегнул ей пальто. Впрочем, оно и так было с низкой застежкой, оставляющей достаточно простора для воздуха. Мягкий шарф не заматывал шею, а струился свободно. Вырез на свитере открывал шею и даже ложбинку на смуглой груди. И что делать?

Ершов осторожно хлопнул ее по щеке, голова безжизненно качнулась. Вспомнил про нашатырь в аптечке, но и от резкого запаха девушка не пришла в себя. Ее бы в медпункт, но искать в рассыпанных между перелесками деревеньках врача дольше, чем ехать до Москвы. Клавдий принялся разматывать тюрбан, оттягивающий ей голову назад. Может, из-за тяжести сознание потеряла? Мягкая ткань, похожая на бесконечное махровое полотенце, размоталась наполовину, когда Ершова цапнули за палец.

Он дернулся и глупо посмотрел на две точки от уколов. И машинально вытер кровь об джинсы прежде, чем в мозгу нарисовалась картинка, от чего появляются такие точки. Ершов сдернул остатки мягкой ткани и уставился на шевелящийся глянцево-черный клубок змей.

* * *

Он пришел в себя от холода и резкой боли в животе. Из дверцы автомобиля свисала стройная нога в джинсах и симпатичном сапожке. Сапожок висел прямо перед ершовским носом. Потом живот скрутило так, что ни охнуть, ни вздохнуть. Спотыкаясь, Ершов забежал за ближайший куст и осквернил снежную гладь. Только этой радости ему не хватало.

Он вцепился в укушенный палец, втянул солоноватое, сплюнул на снег. Тошнота подкатилась к горлу. Сколько он сидел прежде, чем начать отсасывать кровь? Если змеи ядовитые, наверное, уже опоздал.

Она Медуза-горгона — натуральная. Раз есть сатир и оборотень, почему не быть Медузе. «Если так, наверное, Гэлторн — все-таки альв. А хозяин этого цирка Адамов — кто? А… Ирочка?» Но ни в одной книжке не написано, что змеи Медузы кусались! «А как насчет обращения в камень?» — Клавдия передернуло, а потом — стошнило. Он пожевал снега, протер им лицо. Что он почувствует, когда яд расползется по всему телу: холод? Боль? Если сдохнет прямо тут, на загаженном снегу, что будет со Сфено? У которой на голове шевелятся живые, блин, зубастые змеи!

Форкиевна мертво валялась на заднем сиденье. Змеи шипели и тыкались в стекло. Одна доползла до скомканного шарфа и копалась в нем, мотая головой. «Они, небось, голодные, — осенило Клавдия. — То-то она всегда с собой мышей таскала! А на природу не взяла».

В сумке завалялась хлебная горбушка, в термосе болтался глоток кофе, но вряд ли змеи станут завтракать кофе с хлебом. В багажнике Ершов отыскал пачку сухого молока. Он натаял снега в ладонях, разболтал белый порошок в стаканчике от термоса, нацепил перчатки и подсунул угощение змеям. Две головы вцепились зубами в перчатку, но толстую кожу с меховой подкладкой не прокусили и обиженно убрались.

Пить молоко змеи не стали. Должно быть, как избалованный альв, предпочитали «настоящее по специальному договору», а не из порошка. «И где он мышей под снегом возьмет?» Живот опять разболелся. Стиснув зубы, Клавдий полез за руль и медленно поехал по проселку к россыпи заброшенных домишек.

Мышей он нашел на запертой даче, куда влез через разбитое окно. Был мент, стал взломщик; увидят бдительные соседи — куковать Ершову на нарах. Что будет со Сфено?

В зоопарк заберут. В кунсткамеру.

За обоями явственно шуршало: дичь ждала охотника. Клавдий соорудил ловушку из кастрюли и щепки, привязал к щепке длинную нитку, заложил в качестве наживки горбушку и залег в засаду. В животе немедленно забурлило. Ершов чертыхнулся и бросился во двор к некрашеной будочке, не забыв прихватить хлеб с собой.

Вернувшись, увидел, как метнулись из-под кастрюли серые тварюшки: мыши спешили подобрать крошки. Ага! Оголодавшие грызуны пошли на горбушку, как на гаммельнскую дудочку. Через полчаса Ершов вывалился в окно, гордо таща за хвосты два попискивающих меховых комочка.

Охотник. Добытчик.

Он оставил на кухонном столе несколько купюр и загородил разбитое окно грязной фанериной. И бросился к машине.

Мышей сожрали живьем. Буквально вырвали из рук. Растопырились пасти, раздулись шеи, и змеи с усилием «наделись» на пушистые комочки, те и пискнуть толком не успели. Они еще потягали добычу друг у друга, и одного мышонка вроде бы разорвали пополам... Клавдия снова вырвало. Когда он утерся и распрямился, наткнулся на испуганный взгляд Форкиевны. Змеи окружали ее бледное лицо экзотическими дредами. Вспомнился гэлторновский рисунок — не врал мастер.

Горгона смотрела испуганно, точно ждала, что он ее ударит. Или высадит из машины.

— Там кофе остался... немножко, — сказал Клавдий и полез на переднее сиденье за термосом. — Шарф надень, простудишься.

Сфено глотнула кофе прямо из термоса и заплакала неправдоподобно большими прозрачными слезами.

— Ты чего? — Ершов понятия не имел, что делать с ревущими женщинами.

— Ты их накормил?

— Да. Двух мышей хватит?

— Да, спасибо. Спасибо!

— Не за что, — буркнул Клавдий. Тут бы ему хладнокровно сесть за руль с видом спасителя человечества, но живот резануло болью, и он позорно сбежал в гущу кустов.

— Тебя мои укусили, да? Прости, — Сфено спрятала змей в недрах мохнатого тюрбана.

— Они хоть не ядовитые?

— Ну... немножко. От них такое... расстройство желудка. Но не очень надолго, к вечеру пройдет.

Хорошенькая перспектива — до вечера бегать по кустам. Ершов неприязненно покосился в зеркало.

— Прости. Я запуталась... третий день не кормила. Расклеилась совсем...

Клавдий пожал плечами: ладно, мол, чего уж теперь.

— А ты молодец, не испугался. Даже удивительно. А то у меня были случаи... — и задумчиво уставилась в окно.

— Сфен, ты эта, что ли, Медуза?

— Я горгона.

— Из параллельного мира, да? Как... Гэлторн?

— Гэлторн, ага. И не только он.

Хороший у них разговор получается.

— А мужики у вас тоже... со змеями?

Сфено посмотрела на себя в водительское зеркало.

— Мужики у нас лысые.

* * *

Сфено Илиадис, горгона

Островная Эллада, 5138 г.[3].

— У ночи на темном пороге великая племени дочерь Медуза очами горящими злого Персея прельстила. Обманом она притворилась, что отдано сердце ее захватчику злому. Дождавшись, пока сей уставший от плясок и игр любовных мужлан отойдет в мир Морфея, остригла Медуза злодея и волосы бросила в море.

Один из жрецов склонился к соседу. Наверняка, гадости говорит: что у испытуемой тощая словесная котомка, например. Или что благородный ритм недоступен ее пониманию.

— Но рок рассудил их иначе, волос в одночасье лишившись, не сгинул Персей и не умер, но, выхватив меч заостренный, голову с шеи Медузе срубил. Вздел он на щит ее голову и в сей же час пред лицо войск своих щит он вынес. Дружно вскричали они, и решив, что знамение было, головы тоже побрили, и волосы кинули в море.

Она выдержала положенную паузу. Кажется, трагизм не дошел до зрителей. И отчаяние, кажется, тоже не дошло. Гарпиева требуха, ее снова не возьмут! Сфено воздела руки к мраморному потолку и закричала изо всех сил:

— Только вмешались в тот час титаны-хранители племени. Волосы людям служили допрежде защитой, ну а теперь им горгоны могли без препятствий мысли любые свободно и мощно внушать.

Пожалуй, «мощно внушать» — не самый удачный оборот. И слово «допрежде» она ни в одной поэме не видела. И ладно, и подумаешь!

— Войско злодеев загнали горгоны в закатное море. Море плеснуло волнами, владыка глубин Океан взял их в пучину и волны сомкнулись над войском, и не осталось Персея людей никого.

Старикашка в голубом хитоне возвел глаза к потолку, точно призывая в свидетели Фебу, воспитательницу кифаредов. Сфено упрямо тряхнула змеями и с выражением закончила.

— Так в незапамятный век победило племя великое славных горгон мерзких захватчиков, злых, волосатых и остров цветущий освободило.

Она замолчала и неловко переступила с ноги на ногу. Два крайних жреца переглянулись с усмешками.

— Благодарим, — холодно сказал главный. — Подождите решения снаружи.

Сфено развернулась с гордо поднятой головой и, очень прямая, зашагала к выходу. Она не станет плакать, ни за что. Не дождутся. Пусть ее снова не возьмут, все равно не заплачет. Она шмыгнула носом и сморгнула горячую пелену с глаз.

Илиадис была «шептуньей». Ее змеи родились слишком ленивыми или дефект крылся в голове, но ей не удавалось проецировать масштабные картины, и эмоции не всегда доходили до зрителей. Мало того, ритм ускользал от нее, и слов не хватало. Может, титаны-хранители предназначили ее выращивать оливки или ткать ковры. Может, смирись она с судьбой, обрела бы мир и богатство, сильного красивого мужа, много рабов... А она уперлась, как осел. Гордая глупая Сфено. Почти как великая Медуза: та тоже была упрямая. Но про Медузу хоть поэмы складывают, а про нее, Сфено Илиадис, кто сложит поэму?

Сбившись кучкой, оживленно шептались претендентки. Сфено чувствовала их нетерпеливую уверенность. Высокая горгона в хитоне с золотой вышивкой обернулась через плечо, заметила понурую Илиадис и хихикнула.

Кого из титанов прогневала мать, что угораздило дочерь бездарной родиться!

Она ушла от храма, не в силах еще раз услышать, что мистерии не для нее и сказительницей ей не бывать. Шла по острым камням, по колкой траве, и солнце пекло ее голову, и змеи уныло свесились до плеч, и ничегошеньки ей в жизни не оставалось. И Сфено с горя поминала запретные имена предателей, восставших против отцов: «Пусть лучше Зевс, изгнавший отца, поразит ее прямо здесь или щедрый Аид разверзнет землю и примет ее в подземном царстве мертвых».

Нога подвернулась на гладком склоне, Сфено вскрикнула и покатилась вниз, с невидимого обрыва. Солнце нестерпимо вспыхнуло в голове, и небо померкло.

* * *

Греция, Россия, 1995–2011 гг.

— Девушка, вы меня слышите? Как вы себя чувствуете?

Сфено медленно подняла голову. Человек говорил на ее родном языке, и в голосе его — вот странность — не слышалось ни злорадства, ни отвращения.

— Кивните, если вы меня понимаете.

Она с трудом сфокусировала взгляд. Змеи слабо шипели. Человек, не очень молодой, не слишком старый, волосы коротко острижены и глаза внимательные.

— Теперь все будет хорошо, слышите?

Сфено нашла в себе силы растянуть губы в подобии улыбки. Должно быть, страшная вышла гримаса: человек отшатнулся и пропал в полумраке.

Откуда оно здесь возьмется, хорошее? Боги любят насмехаться над смертными. Будь проклят миг, когда ее мольба была услышана! Мрак, смрад и ужас ее нынешнего существования не снились ни ушедшим в остракон Тартара, ни беспамятным теням Аида. Она попала из солнечного дня в ледяную ночь, с покрытого живой травой склона — в вонючий сарай, за решетку, как дикий вепрь в зверинце.

Ей смутно помнилась пыльная дорога, чужие равнодушные руки, связавшие ее, жесткая повозка, которую тащил беспрерывно ревущий остро пахнущий зверь. Сфено решила, что перенеслась к одичавшим титановым племенам, утратившим разумение и забывшим предков. Про дикарей рассказывала мама, и Сфено заплакала, вспомнив ее лицо и понимая, что былая безмятежная жизнь утрачена навсегда.

Она видела решетку снаружи, когда с нее сдирали веревки, кажется, вместе с кожей. Змеи укусили кого-то, и тогда ее ударили палкой и загнали в клетку. За спиной грохнул замок. Она будто проснулась от этого звука, бросилась к толстым прутьям, но успела увидеть лишь светлый прямоугольник вдали. А потом дверь захлопнулась, Сфено осталась в темноте и слышала, как ворочается и хрипит по соседству невидимое животное.

Четыре шага в одну сторону, четыре в другую. Из угла в угол — почти шесть. Комковатая подстилка, кривобокая миска со всегда недоваренной кашей, отвратительно воняющее ведро, странно легкий кувшин с очень узким горлом: воды едва хватает, чтобы напиться, умывание — неслыханная роскошь. Вся ее жизнь. Сколько она провела здесь: месяц? Год? Вечность?

Самое страшное — она привыкла.

Ее не интересовало, как прежняя солнечная жизнь сменилась этой — в чужой стране, среди жестоких людей. Боги перенесли. Боги часто смеются над смертными и только глупый решится обратить их внимание на себя.

В соседних клетках жил тощий медведь и странное животное, которое называлось кенгуру. Это был зверинец, и на нее, Сфено Илиадис, умницу и красавицу, пялились, как на гидру какую-нибудь.

У здешних женщин не росли змеи, и выглядели они ужас, какими тощими; хороший хозяин не стал бы кормить рабынь столь скудно. Зато у всех — у мужчин и женщин — головы были покрыты волосами, как в сказаниях о Персее, и она ничего, совсем ничего не могла им спроецировать. Приходящие мужчины часто бывали пьяны и громко хохотали. Они грубо тискали девиц, те тоскливо хихикали и делали вид, что им нравится. Они любили дразнить ее змей: тыкали в них острыми железными прутьями, а те, глупые, бросались защищать Сфено, и напарывались на острия. Она кричала от их боли, а эти мерзавцы, дети гарпий, гоготали и норовили попасть змее в глаз или в разинутую пасть.

Змеи были голодными, и Сфено сходила с ума. Им не годилась серая комковатая каша, они хотели теплого мяса, живой крови, но мыши в подвале не водились. Ей повезло. Удалось отобрать прут у нового служителя зверинца — толстяка с бритой головой: спроецировала апатию и вырвала железку. Она хотела отковырять кусок собственной ноги: любая боль легче, чем чувство змеиного голода. Но для этого нужен был нож, а тупая палка лишь рвала кожу. Змеи бросались к ранам и слизывали теплую кровь.

Потом она научилась таскать мясо у медведя. Загоняла его в сонную неподвижность — животные с их примитивным мозгом поддавались легче — и цепляла миску прутом. Змеи успокоились, дни тянулись от одного кувшина с водой до другого. От одной пьяной компании зрителей до следующей. Она привыкла.

Позже Сфено узнает, что попала в притон и избежала участи, худшей, чем голод и боль. Она сменит испоганенную землю своей прародины на холодную Москву. Она будет каждый вечер ходить в театры и поражаться тому, что артисты безо всякого проецирования внушают эмоции, гораздо более сложные, чем страх или гнев. Она обнаружит, что оракулы (здесь они называются «компьютерами») доступны любому, но получить от них ответ неизмеримо сложнее, чем от мраморных пирамид с буквами в ее мире...

Но это будет позже. А пока коротко стриженый человек с внимательными глазами говорит ей:

— Все будет хорошо.

* * *

Выбравшись из вонючей клетки, Сфено ждала, что спаситель будет требовать ее тела, как награды. Она бродила по большому деревянному дому, поглощала непривычную еду, часами валялась в ванне — и предвкушала, и боялась, и трепетала.

А у него были другие планы. Он так и сказал: «Не волнуйтесь, у меня на вас другие планы, они связаны с работой». Она сама не поняла, радость испытывает или разочарование.

— Меня зовут Александр Устинович, — сказал он. — Я думаю, мы могли бы объединить наши способности ко взаимной выгоде.

Он не торопил ее. Сфено Илиадис учила чужой язык, спала в свое удовольствие на хрустящих простынях, пахнущих морем и снегом. Снег для Сфено стал откровением, чудом, символом свободы. Она обнаженной выскакивала пробежаться по белому покрывалу двора и, счастливо визжа, заскакивала обратно в дом — к пледу, глинтвейну и горящему камину. Жаль что русская «банья» оказалась не для нее — змеи чуть не сварились.

Сфено не могла понять, чем ей заняться в новой жизни. Сперва тяжело давался непривычный, шипящий язык: все эти склонения, спряжения и падежи. Великие Первые, проще заставить змей разговаривать! Но врожденное упрямство заставляло Сфено снова и снова биться о странно звучащие глаголы, разбираться, почему все пишется не так, как звучит, и зубрить исключения из правил. В этом остраконе каждый мог писать! Не надо проходить экзамен на право быть сказительницей, не надо получать благословение жрецов. Просто выучи язык и пиши, о Сфено Илиадис!

Легко сказать: выучи.

Преподавателем у нее была сухонькая старушка, отлично говорящая на древнегреческом, пусть и с непривычным произношением. Преподаватель она была — замечательный, но упрямый язык никак не давался Сфено. В конце-концов, она не выдержала и разрыдалась на груди у Адамова.

Он выслушал, утёр ее слезы:

— Значит, если ты в тюрбане — хуже воспринимаешь эмоции?

— Да... — хлюп!

— Так снимай его на время занятий...

— Ты что, — они с самого начала были на «ты», — она с ума сойдет от ужаса!

— Это — моя проблема.

Когда он так говорил — о сложностях можно было забыть. Но, входя на очередное занятие, она трепетала. И змеи волновались вместе с ней. Она шагала по коридору дачи, и ее голову окружал шипяший извивающийся нимб. Сфено ожидала любой реакции — ужаса, паники, но сухонькая Наталья Леонидовна тепло поздоровалась, не обращая внимание на новый облик своей ученицы, и обыденно начала занятие.

— Ты, гений, ты гений! — Сфено от восторга прыгала на одной ножке, а Адамов щурился, глядя, как его подопечная радуется.

Изучение языка пошло семимильными шагами (она правильно использует устойчивый оборот?). Особенно легко стало после того, как она проговорилась Александру Устиновичу насчет волос. На следующем занятии голова ее преподавательницы была выбрита начисто...

Только в одном спаситель ничем ей не мог ей помочь — бездарность не лечится.

* * *

Замечательная пьеса, написанная классическим гекзаметром, вернулась к ней с такой сопроводительной запиской, что Илиадис две ночи не могла уснуть. Рыдала в подушку. Если б рецензент был недоволен, как автор владеет русским языком — это бы Сфено пережила легко. Но нет, он... такое написал! Вспомнишь, и слезы наворачиваются. «Создается ощущение, что эта, с позволения сказать, драматург, последние две тысячи лет спала в пирамиде. От недостатка собственной фантазии девица пересказывает общеизвестные книги и фильмы подростковым языком, неумело подражая классической форме изложения. Не говоря о моральных аспектах плагиата у Гомера...»

Ужас!

Александр Устинович застал ее лежащей на ковре у камина. Илиадис было безумно жаль себя. Третья бутылка подходила к концу, змеи хором шипели на огонь, а сама она тянула бесконечную заунывную песню гребцов, дирижировала бокалом и плакала от осознания своей бессмысленной бездарности.

— Что мы тут имеем? — Адамов опустился на ковер рядом. — Безнадежную попытку утешиться токайским? Кто ж вином напивается, да еще разбавляя водой? Лопнешь ведь.

Она принялась путано объяснять, что она — бездарь, бездарь! Но Александр Устинович погладил Сфено по голове (и змеи его не укусили! они, паршивки, его никогда не кусают!), подхватил на руки и отнес в кровать — отсыпаться.

Как потом Илиадис честила себя, как ругала! Что ей стоило сделать первый шаг, проявить капельку инициативы, дотронуться, припасть губами... Глядишь и пошел бы спаситель навстречу несчастной женщине. Но в крепких объятиях было так покойно... ничего не нужно, кроме как заснуть, держа его за руку. Спать и знать, что он рядом.

А утром Адамов взялся учить ее обращаться с компьютером. Отчего он решил, что именно это нужно Сфено Илиадис, потерпевшей сокрушительное поражение на поприще драматургии — неизвестно. Но возможность спросить бездушного оракула и получить ответ — завораживала. Программирование захватило ее, очаровало и повело за собой.

Сфено Илиадис влюбилась в скупые строчки машинного кода. Она, никогда не имевшая слуха, казалась себе композитором, когда завершала очередную программу, безупречно работавшую на всех тестах. А как смеялся Адамов, когда Сфено выучила змей нажимать <Ctrl+Alt+Del> головами! Кажется, это был их последний беззаботный вечер.

На следующий день Александр узнал о гибели Валентины.

* * *

Адамов почернел от горя. Закрылся, словно моллюск, в чью раковину попала песчинка: створки захлопнулись намертво, и какая жемчужина вызреет — не знает никто. Александр почти перестал появляться на даче, а когда приезжал — больше молчал, чем разговаривал. Теперь загородный дом казался ей тюрьмой, стволы сосен — прутьями клетки.

Визит бандюков, решивших потолковать с хозяином, стал истинным праздником. Сфено пришла в восхищение от тогдашней замечательной моды местных «персеевцев» наголо брить головы.

Как они у нее стояли на коленях в хрустящем снегу! Ровненько.

И стремительно вошедший в ворота Адамов в развевающемся легком пальто — улыбнулся ей, только ей — Сфено Илиадис, достойной дочери Медузы. Она сумела порадовать своего защитника, своего мужчину. У нее получилось встать вровень и даже превзойти сестер. Доказать, что она — истинная горгона.

Легкая-легкая, счастливая-счастливая Сфено. Психея-душа обрела крылья и...

Первый и последний раз в жизни Илиадис прочла мысли любимого человека. Там был глубокий овраг и тяжелый пистолет. И ошметки крови из этих вот бритых затылков.

Она развернулась и тяжело пошла в дом.

* * *

Следующие три дня: заплеванные электрички, грохочущее метро, бессонные ночи и грязные вокзалы. У нее пытались украсть кошелек, но змея цапнула воришку-цыганенка. Ох, и визга было! Сфено пришлось спасаться бегством от бранящегося и причитающего табора. Она ездила кругами по кольцевой и думала, думала, думала...

Женщину с ее «особенностями» никуда не возьмут работать. Да и что умеет делать бездарная иностранка, у которой даже паспорт сделан милостью господина Адамова? «Писать пьесы? Не смешно. Этим себя не прокормить. Торговать собой? Экзотические услуги для состоятельных господ… — Илиадис головой покачала. — Что за глупость лезет в голову!» И сообразила, что змеи не кормлены два дня. Пришлось скупить половину хомячков в зоомагазине. Потом, прячась между мусорными баками в углу двора, скармливать их змеям.

«Поспешила ты, подруга, обещать, что обойдешься без помощи господина Адамова. Но одно я могу: сделать так, чтобы это была не благотворительность. А лишь плата за работу». Сфено приехала в «Адау». Работать. И жить своей собственной жизнью. Она сняла квартиру и на адамовской даче бывала только по делу.

Через год, по совету Степана, попробовала писать фантастику. Как ни странно, ей понравилось. Особенно приятно под видом выдумки описывать совершеннейшую правду. Сфено всегда была упорной и сумела добиться, чтобы ее начали публиковать... Жизнь налаживалась.

Оставалась необходимость доказывать самой себе, что ни драхмы, ни копейки, она от шефа «за просто так» не получает. В ее работе с компьютером удовольствие и ненависть сплелись в тугой комок — куда там змеям под тюрбаном! Ах, если бы она могла зарабатывать писательством... Чтобы быть независимой, девушка была вынуждена стучать по клавишам, и в глубине души презирала себя за это. Зато умение вскрывать базы данных и строить математические модели подружили Илиадис и новенькую в «Адау» — Блаин.

А шеф... Работать с ним было легко. И жить было удобно: любая проблема мгновенно решалась, любой каприз исполнялся, как по волшебству. Жаль, что капризничать Илиадис разлюбила. Все было хорошо, правда. Кроме личной жизни, которую Сфено устраивала с неугасающим рвением. И совершенно безуспешно. Мужчины начинали обмирать еще до того, как она разматывала тюрбан, а кто оказывался способен пережить это зрелище, все равно куда-то пропадал утром или через неделю. Заниматься любовью в тюрбане... все равно, что напялить гидрокостюм. Ни почувствовать ничего толком, ни собственные эмоции выразить. А мужчины — пугаются, зайчики.

Даже неисправимого ловеласа Пападато хватило лишь на прелюдию, а затем он позорно сбежал. Ладно бы струсил — месяц жаловался, что «савсэм ничего нэ может, все врэмя змеи мерэщатся!» Может, дело было не в змеях, а в том, что мужчины вообще трусливы. Или ей стоило научиться готовить борщ — почему-то все мужики без ума от этого жидкого салата из свеклы. Но Сфено беззаботно махала рукой и принималась искать более подходящий вариант экспериментальным путем.

А потом в компании господина Адамова появился Гэлторн: отстраненный, талантливый, недоступный...

————————

[1] Авторы не несут ответственности за попытки лечить сатиров по вышеописанной технологии.

[2] Учитель (туркменский).

[3] От образования остракона.

Глава 11

Россия, Москва, 6 февраля 2012 г.

В понедельник Ершов шел на работу ощущая, что заново родился. Но никак не мог осознать, — каким он стал теперь? Впрочем... Нет, положительно фантазия ему отказывала!

Его переживания столкновения с реальностью не пережили. Над ресепшеном в «Адау» Клавдия, как обычно, встретила фотография секретарши. Но, вместо того, чтобы смущаться, отворачиваться и бубнить «дрыссьте», Клавдий прикипел к триптиху взглядом. Нет, Марго несомненно человеческая женщина: никаких рогов, клыков, очень даже славная грудь... мдэ... Ершов опомнился, усилием воли заставил себя посмотреть на оригинал. Девушка, хотя и зарделась, выглядела польщенной.

— Добрый день, Клавдий! Сделали себе новые линзы?

Он запнулся, а потом рассмеялся; ему стала ясна логика Марго. Раз молодой человек без очков «не замечал» сходства фото с оригиналом — значит, линзы были слабые! Клавдий еще раз хихикнул, послал Марго воздушный поцелуй и прошел в офис.

— Клавдий, куда засунул данные по объему выпуска продукции на Карагандинском?

— Солнышко, не поможешь? У меня в презентацию нужны данные по расходу ферросплавов, а я никак не успеваю нарисовать. Поможешь? Тут буквально пару слайдов.

— Слюшай... Скажи мнэ, как чучмек, чучмеку, да. У тебя в проекте бил расчет окупаемости?

— Ионас! Рога обломаю!

— Пападато нельзя ломать рога, они у него пока не растут!

Гайара Фариса в офисе не было, и суета выглядела комфортно-привычной. Лишь на проходящую Ирочку Клавдий поглядывал вопросительно. Что у нее под маской? Кто она? И, кстати, кто Адамов? Именно этот вопрос заставил Ершова задуматься и выпасть из написания отчета на несколько минут. Остальное было как обычно — рабочие будни.

«Но все-таки... Ирочка?» — вопрос привел его прямиком в магазин.

— У вас есть какие-нибудь справочники по мифологическим существам?

Их оказалось три. Первый внушал уважение толщиной и солидностью издания: цветные иллюстрации, толстая обложка, цитаты на иностранных языках... «Абсолютная и полная ерунда!» — сделал вывод Ершов после изучения статей об оборотнях и сатирах. Второй — ничего интересного. А вот третий... Справочник был написан, как сказано в предисловии, профессиональным палеонтологом (по совместительству писателем-фантастом). И построен по принципу биологических определителей: если у встреченного вами существа есть рога — смотрите страницу двенадцать, если рогов нет — страницу двадцать восемь...

— Мужчина, вы будете брать?

— Конечно, конечно! — он и не заметил, как зачитался.

«Эх, — думал Клавдий по дороге домой, — мне бы такой справочник при поступлении в «Адау»!.. Оборотня он идентифицировал мгновенно, волкудлак он у нас, какое слово смешное. Сфено, Пападато... Споткнулся на Гэлторне. Слишком мало видимых признаков. Но, сделав пару допущений, вывел, — он таки альв (именно альв, не эльф!) Как ни листал справочник: Адамов человек и все тут! Че-ло-век! Звучит гордо, не поспоришь. Лука: «Доможил, также именуемый домовым... связан с умершими предками, захороненными на подворье…», вот почему такие похороны были...

К определению, кто Блаин, он подступал с трепетом. Первые шаги дались легко: человекоподобная, без видимых изменений формы, красивая неземной красотой... Какая из нее дриада? Может быть, конечно, но... не совпадало это с его ощущениями. Однако перепроверка приводила на ту же страницу определителя. «Давай рассуждать логически? — Клавдий остановился, — для меня она безумно красива, а для автора справочника?» И решительно пошел на сто тридцать пятую страницу. Следующий выбор поверг его в трепет: «Клыки? Выдающиеся над верхней губой клыки?» От расстройства Клавдий захлопнул книжку. «Нет, он Ирочку и такой будет любить, но... клыки?»

Ночью ему снилась ухмыляющаяся собака.

И если понедельник был веселым, то вторник — кислым словно лимон. Его снова передали в подчинение Гэлторну. «На пару дней», — сказал Степан, но разве с того легче? Мастер-альв, конечно, подобрал ему скучнейшее из заданий: ехать на другой конец города к нотариусу, бумаги заверять. Первые полчаса Ершов изощрялся в ругательствах в адрес Гэлторна: дескать, вот ведь, зараза, отыгрывается на нем за... за что именно, придумать не удалось. Поэтому Ершов решил сыграть с собой в игру: «Найди смысл». Задание простое: есть он, младший аналитик «Адау», бывший следователь; наиболее рационально — послать молодого человека через пол-Москвы к нотариусу. Вопрос — почему? И, кстати, ближе нотариуса не нашлось?

Просмотрел бумаги: ничего особенного, передача акций от одного ООО другому ЗАО, рутина для «Адау». «Зачем ехать к нотариусу на край географии? Предположим, он свой, прикормленный нотариус... Тогда все части головоломки встают на свои места. Это рейдерский захват! И он, Клавдий, прямо сейчас участвует в нем. Он, бывший следователь, помогает аферистам!»

«Адамов — аферист? — в голове у Ершова возник цинично-рациональный голос. — Ну-ну. Так может ты, правдолюбец, — слово прозвучало ругательством, — выбросишь документы в окно?» Рука Клавдия и вправду потянулась опустить стекло. «Не-а, есть выход лучше, — продолжил издеваться голос. — Отвези документы в ОБЭП, напиши заявление... и Ирочка сядет лет на пятнадцать! Она все финансовые схемы организует, верно?» — «Блин!» Клавдию хотелось материться в голос, хотелось... «человечка бы зарезать», как сказал некий автор.

Луку — зарезали.

«Кстати, — продолжил все внутренний циник, — ты еще в Караганде мог сделать этот вывод, следак. Луку почему убили? Завод пытались в собственности сохранить». — «Я... я уволюсь». — «А как же: «Я ваш человек, господин Адамов!», не ты ли говорил, Клавдий?» — «Я не знал». — «А как насчет кредита на машину?» — еще один удар ниже пояса. — «Черт с ней, с машиной!» — «А с маминым лечением?» — «Заткнись!» Минут пятнадцать ехали во внутреннем молчании.

— Я вытащу Ирочку из этой конторы и... и...

Отвечать на эту реплику голос посчитал ниже своего достоинства.

* * *

Россия, Москва, 11 февраля 2012 г.

Сфено открыла дверь в атласном халате с павлинами, змеи небрежно замотаны в газовый шарф. Одна змеиная головка высунулась из-за уха, раскрыла розовую пасть. Блаин прыснула.

— Кабы это был водопроводчик — непременно решил, что у него белочка.

— Я же знаю, что это ты. Только я ничего не готовила.

— И, слава богу, в ресторане это делают лучше. Я все привезла, — она плюхнула на пол набитые сумки.

— Сейчас разберу.

Ирочка сняла перед зеркалом маску, провела ладонями по лицу. Воздух непривычно касался подбородка, глаза показались усталыми, скулы — бледными до синевы. Макияж навести, что ли? Бесполезно подводить глаза и румянить щеки, если лицо вечно закрыто повязкой. Может маску раскрасить — под Пикассо. Или под металлик, будет как в фильме по Дюма. Еще хороший вариант — пятна Роршаха.

Глупость какая в голову лезет.

— Представляешь, — журчала с кухни оптимистка Сфено. — У них тут тоже устраивают мистерии. То есть не совсем устраивают, а переодеваются в персонажей, и каждый немножечко живет за своего.

— Это называется ролевые игры, — уточнила Ирина.

— Нет. Ролевые игры — это когда за столом с карточками, кубиками. Такая ерунда!

— У твоих знакомых — полевые ролевые. Удивительно, что ты не знала. В сети про них часто пишут.

— Может, и пишут, но мне в сеть лучше не вылезать: если я читаю отзывы на свои книги — у меня депрессия начинается. А среди ролевиков есть приличные люди — никогда бы не подумала!

— Одно другому не мешает, — пробормотала Блаин.

Она все еще рассматривала в зеркале собственную крепкую фигуру и с легкой завистью вспоминала девицу, которую подвозил Ершов: тонкую, изящную, с руками-веточками, с открытым ярким лицом. Настоящая человеческая женщина, как с картинки.

— А еще там был такой мальчик, м-м-м. Тигран, он из армян, знаешь?

— Угу, ты говорила.

Та девушка была на шпильках. Иногда Блаин казалось, она бы год жизни отдала за возможность ходить на шпильках; больше не стала бы, но год — точно. Она не выглядела такой уж толстой, но весила больше человека, и ей годились лишь широкие устойчивые каблуки.

— Такой горячий, такой ласковый. И совсем не испугался, представляешь. А они были голодные, хотя вечером еще ничего. А он сказал, что я выгляжу пикантно.

Блаин завела глаза к потолку: Сфено неисправима. С другой стороны, должно же хоть кому-то везти в личной жизни.

— Значит, Ершова ты бросила ради нового ухажера.

— А что Ершов? Он, кстати, тоже не испугался.

Ирине стало грустно: «тоже не испугался» звучало, как приговор. Нет, она совсем не претендовала на его внимание, но...

— Мне с утра стало плохо, я их три дня не кормила, просто забывала, представляешь? А он меня домой повез, и по дороге мышей где-то наловил, а змеи его укусили. Я в обмороке была и не предупредила, чтоб он перчатки надел.

— И он полдня просидел в сортире, — развеселилась Блаин, наслышанная о действии горгоньего яда.

— Он меня спас! Мороженое сразу будем?

— Сунь в морозилку. Так что там с Ершовым?

Сфено подбоченилась, став похожей на карикатурную домохозяйку, даром, что вместо бигудей на голове красовался змеиный клубок.

— Ершов, если хочешь знать, лишь на тебя и смотрит. Но ты у нас выше этого!

— Ладно, не говори глупостей.

— Да он же просто влюбился. Этого только ты не замечаешь! И цветы, и кино... и ждет, если ты позже заканчиваешь, небось, проводить хочет. А ты все время фыр-р! И в такси.

— Откуда ты знаешь? — выпалила Ирина и смутилась.

— Вижу, подруга.

Под насмешливым взглядом горгоны Блаин засмущалась еще больше, и дабы скрыть неловкость, схватила с дивана книгу: «Герой должен быть один».

— А говорила: «Горгона не читатель, горгона — писатель!»

— Это мне посоветовали. А там сплошные придумки. Все было совсем не так.

— Напиши, как правильно. Или съезди к автору — поговори, — Блаин изобразила что снимает с головы тюрбан. — Пусть переделает, как на самом деле было.

— Я пишу, а критики говорят: «голимая фэнтезятина». А этих авторов я на фото видела — они не только что не лысые, а даже и бородатые. Оба. Никаких шансов! Но пишут, з-заразы — зачитаешься!

Блаин облегченно засмеялась, благо разговор ушел со скользкой темы.

— У меня первые книжки печатать не хотели. Пришлось ехать к редактору, думала, может, он лысый, я бы его убедила. Он, правда, волосатый оказался, но я тюрбан распустила слегка, он и это...

— Выпал в осадок.

— А я говорю: если не напечатаете, сейчас совсем размотаю, а они ядовитые.

Блаин расхохоталась, представив эту картину.

— Напечатал?

— Ага. А потом само пошло. Но они говорят, что про горгон и минотавров скучнее, чем про эльфов. Представляешь?

— Кто тебе говорит?

— Там... на форумах.

— А говоришь, в сети не бываешь. Напиши им про альва.

— Я им лучше про сатира напишу, — грозно пообещала Сфено. — Авантюрно-эротический роман.

— Что ты от них хочешь, они же люди.

— Э... — всерьез задумалась горгона. — Люди тоже иногда попадаются хорошие. Ершов твой, например...

Ирочка почувствовала, что снова краснеет. Но «твой Ершов», пожалуй, звучало приятно. Может быть, яркая и тонкая девушка ничего не значит? Надо будет устроить Клавдию испытание.

— ...или Александр Устинович, — добавила Сфено, прервав ее мысли.

* * *

Россия, Москва, 17 февраля 2012 г.

— Ты считаешь себя самым умным, педер сек[1]?

В руке Фариса из ниоткуда возник нож.

— Нет. Но зато я кое-что знаю о тебе.

— Интере-есно...

— Ты желаешь мстить. — Пальцы Гэлторна расслабленно лежали на коленях, а вот тень на стене увлеченно рисовала размашистыми штрихами.

— Я желаю домой, кяфир[2].

Альв посмотрел на свои безукоризненно отполированные ногти. Пожал плечами:

— Хотел — остался бы в тюрьме.

Джинн резко взмахнул рукой, целясь куском стали в горло Гэлторна. Но альв небрежно откинулся назад, пропуская взмах. Его нога ударила в ножку табурета, на котором неустойчиво балансировал Фарис. Гайар рухнул на пол. Перекатился. Вскочил бешеным барсом и наткнулся на снисходительный взгляд Гэлторна.

— Курдач микунад[3]!

— Если бы я желал смерти от руки сумасшедшего джинна — я тебя об этом попросил бы, — альв был сама любезность. — Сядь и слушай. Ты не подумал: убей меня и навсегда останешься в этом осколке. Пусть ты жаждешь мести больше, чем свободы, но я могу тебе дать и месть, и свободу.

Фарис сощурился:

— Думаешь, я буду есть с рук такого кяфира как ты?

— Ты знал, когда шел за мной по коридорам славной тюрьмы, что уничтожаешь единственный дозволенный способ покинуть этот остракон.

— Я...

— О! Если бы Сулейман хоть в малости нарушил закон, хоть капельку исказил его: ни запоры, ни стены не удержали бы тебя, последователя Махди, да славится имя его…

— Испытываешь мое терпение? — очень вежливо и спокойно спросил Фарис.

Гэлторн побарабанил пальцами по колену. Внимательно посмотрел на Гайара. Тень на стене тоже прекратила свой танец и замерла. А потом альв коротко и ясно описал свое предложение. Файар расхохотался:

— Ты думаешь, я поверю в такую чушь? Захремар[4]! Кем надо быть...

— А что ты теряешь? — спокойно продолжил Гэлторн. — Можешь гоняться за своими обидчиками еще несколько лет, пока не узнаешь, что они умерли от старости. Или убьешь одного-двух, а потом...

— Я тебя раскусил, кяфир. Ты — неудачник, — мастер слушал молча. — Не нашел молока вовремя и твой ребенок теперь...

— Если произнесешь это слово, мне придется тебя убить. По крайней мере попытаться, — под белоснежной кожей Гэлторна Ха'риадх Юраинна бешено пульсировала синяя жилка.

— Ты не успел, — задумчиво повторил джинн. — И теперь...

— Да, — альв согласно кивнул, — да. А ты не можешь вернуться, поскольку вышел незаконно из тюрьмы...

— Это вы меня...

— Ты не отказался — на этот раз Фарис промолчал, — и навсегда заперт в этом остраконе. Я предлагаю сделать крысиный лаз.

— Альв, я вижу ты на мелочи не размениваешься! Если мстить, так всем людям сразу?

— Они испоганили землю, которую мы им вручили на хранение, — в невозмутимом голосе Гэлторна прорезались звенящие ноты, — они изуродовали все, до чего сумели...

— Я согласен. — Фарис протянул руку. — Мы сделаем это, кяфир.

* * *

Россия, Москва, 20-23 февраля 2012 г.

Адамова в конторе не было. Клавдий написал заявление, сунулся в кабинет — увы. Секретарша не в курсе, телефон шеф не берет. «Перестань величать его шефом. Решил же увольняться...» Ершов поболтался по офису, помог Пападато с чисткой копыта, выслушал свежий анекдот, выпил чаю со Сфено. Горгона поделилась радостью: она вот-вот «получит Свой Собственный Проект! и не будет ли любезен душечка Клавдий, — страсть какие вкусные мандарины! — поработать у нее в команде; ей важно доказать, что она тоже может. Ирочка согласилась писать матмодель...» Ершов задвинул в папку заявление и малодушно пробормотал: «Конечно, поучаствую, и я очень, очень рад!» Сфено расцвела. Чмокнула в щеку и защебетала о шикарном белье, прикупленном на прошлой неделе... На счастье Клавдия за отгородку заглянул Пападато, и молодой человек успешно сбежал. Работы не было. Клавдий отстрелял в тире несколько обойм, поиграл на игровом автомате и собирался по второму разу идти к Сфено...

Неожиданно ожил динамик экстренной связи:

— Всем сотрудникам «Адау» срочно собраться в оранжевой переговорной. Всем, включая обслуживающий персонал, через три минуты быть в оранжевой переговорной. Исключение — дежурная смена охраны. — В динамиках зацокал метроном.

Адамов появился ровно через три минуты. Поднял руку, призывая к тишине:

— Господа, — голос дрогнул: тревога? бешенство? — произошло... произошла успешная провокация. МВД не успеет адекватно среагировать. Предположительно, произойдут волнения... — Адамов тщательно подбирал слова. — Будет стрельба и кровь.

Кто-то присвистнул.

— По моим оценкам... еще около часа по городу можно передвигаться сравнительно безопасно. Те, кто живет недалеко от офиса, прямо сейчас отправляются домой. Позвоните родным. Потребуйте, чтобы они сейчас же шли по домам, к знакомым или родственникам. Находиться на улице нельзя категорически. Остальным — остаться в «Адау», так безопаснее.

— Александр Устинович... — начал кто-то из обслуги.

— Кто считает, что для безопасности — своей и близких — ему необходимо оружие, может подойти к начальнику охраны.

Молчание в комнате можно было резать ножом. Такими вещами не шутят.

— Последнее. У вас пять минут, чтобы принять решение — остаетесь вы в «Адау» или едете домой. После я закрою двери и никого не выпущу. — И закончил мягко — Извините...

— Что произошло?! — закричали в зале.

— Они сожгли женщину с ребенком, — жестко сказал Адамов. — Что за этим последует — я сказал. Уходите домой или оставайтесь здесь.

— Сожгли?.. — голос прозвучал в пустоту. Адамов покинул комнату.

Подробности Ершов узнал позднее. Если языком протокола, без кровавых подробностей и запаха сгоревшей плоти, то...

На очередной митинг «Северных Витязей», как видно из названия — крайне правой националистической организации (обычные фашисты), забрела цыганка (по другим данным, таджичка) с двумя детьми. Почему она там оказалась, почему отказало чувство самосохранения, не важно. А вот то, что разгоряченная митингом толпа с ней вытворяла под понятные выкрики — было каким-то дебилом записано на телефон и потом выложено в интернете. Закончилось все огнем и криками маленького мальчика, которого заставили смотреть, как горят его мать и сестра.

Только не закончилось, отнюдь. Потому что именно этот эпизод «взорвал» терпение приезжих. Почему-то ни взрывы, в которых обвиняли то «кавказских террористов», то «русских фашистов»; ни массовые мордобои с участием и тех и тех; ни изнасилование русской девочки под видеозапись... Именно этот случай стал запалом к пороховой бочке ненависти. В Москве оказалось достаточное количество чувствовавших себя униженными, и тех, кто хотел поквитаться за мнимые и реальные обиды. А также тех, кто опьянел от крови и вседозволенности, или просто грабителей.

Армия вошла в город на рассвете, но погром не прекратился, только изменил знак. И снова кадры, которые не хотелось видеть, но не видеть было невозможно, немыслимо было закрыть глаза. Вдоль стены, под прицелом автоматов и пулемета БМП выстроилась цепочка смуглых парней, уперших руки в кирпич, а плачущий мужчина лет сорока пяти, грузный, в расхристанной рубашке выдергивает парня из шеренги и начинает бить. Валит на землю, пинает его, пока тот не затихает, а потом — идет и тащит следующего. Не прекращая плакать. Кого мужчина потерял этой ночью? Жену, дочь, мать? Скольких он убил после того, как киносъемка оборвалась? Еще одного, двух, всех, кто стоял у этой стены? И кто были смуглые приезжие: бандиты, примкнувшие к погрому гастарбайтеры или просто выдернутые из общежития студенты-итальянцы, гибель которых, уже после прихода армии, ставилась ОБСЕ в вину правительству?

Говорят, трупы вывозились грузовиками. Говорят, что на самом деле погром был сугубо локальным, затронул всего два района Москвы, а на его последствиях политики пытались сделать PR. Говорят, что акция возмездия... Говорят, что...

И только один человек сказал так, что его услышала вся страна. Пока власти мялись и отмалчивались, он сказал и подтвердил свои слова делом. И когда какой-то из его недальних родственников имел смелость, наглость или глупость, похвастать что «он резал русских свиней», этот человек за двенадцать часов выдернул родственника из Турции, поставил на колени перед телекамерой и, заставив произнести извинения, пристрелил.

Он в течение нескольких дней, поймал более тридцати зачинщиков беспорядков с той и другой стороны. И если «Северных Витязей» демонстративно передали официальным властям, то выходцев из диаспоры мгновенно судили и — казнили. А суд над фашиствующими молодчиками даже не начался... И никто не посмел исключить этого человека из списков кандидатов в президенты. Или урезать ему телеэфир.

Но все это было потом.

А сейчас Клавдий провожал Ирину домой. Она отказалась сидеть в «Адау» и ждать неизвестно чего. Спеша по замершим улицам, он думал лишь: «Хорошо, мама в санатории».

Предложенное Адамовым оружие он взял.

* * *

Россия, Москва, 20 февраля 2012 г.

Она жила почти в центре, в удивительно тихом переулке. Старый дом, уютный дворик, аккуратная пустая песочница. В подъезде — консьержка, бледная как смерть, и на столике включенное радио. Ирина нашла в себе силы приветливо поздороваться.

Первый этаж и всего две двери; Ирочка достала связку массивных ключей странной формы. Клавдий мог поклясться, что отпираемая дверь издала электронный писк прежде, чем тяжело, но бесшумно отвориться. Проходя внутрь, Ершов подивился: люк космического корабля позавидовал бы толщине этой двери. «Слава богу, тут, похоже, Ира в безопасности», — выдохнул он и отпустил рукоять пистолета, что время стискивал в кармане. Вспыхнул свет, и он забыл обо всем.

С потолка свешивались кованые фонари. Стены длинного, странной формы коридора покрывал неровный камень. Матово-белые наплывы переходили в желто-зеленые, те сменялись прозрачно-фиолетовыми. Золотистые прожилки прихотливо разбегались по стенам, к полу цвет камня сгущался почти до черного. Поверхность была грубой, имитирующей природную; в глубокой выемке тянулась цепочка крохотных лампочек, заставляющих полупрозрачный камень таинственно сиять. Клавдий завороженно коснулся ладонью стены.

— Нравится? — с затаенной гордостью спросила Ирочка.

Ершов проглотил: «обалденно» и «супер». Выговорил:

— Невероятно...

— Два года выкладывала. В комнатах попроще.

Может, у нее это называлось «попроще», а Клавдий только и успевал ахать. Стены гостиной тоже покрывал камень, гладкий и прозрачно-зеленый, как крылья стрекозы. Мебель из темного дерева, резная. Стол с малахитовой столешницей словно взят из музея. За стеклом полок тяжелые солидные тома, никаких глянцевых обложек. Целую стену занимают витрины с минералами, под каждым камешком аккуратная карточка. Все солидно, массивно, устойчиво. Мозаики, похожие на иероглифы, в простенках между шкафами.

И крохотные окна в толще стен — почти бойницы. Слава богу, закрываются изнутри тяжелыми ставнями. «В безопасности...»

— Люстра не очень удалась, я буду ее переделывать, — сообщила Ирина.

На взгляд Ершова, люстра — кованая, с разноуровневыми абажурами желтого стекла — была великолепна, но поразило его другое.

— Так ты это... сама?

— Не все. Деревом, например, я не занимаюсь.

— Но... когда?

Она победно улыбнулась.

— Тайм-менеджмент, помнишь? Главное, не тратить время на всякую ерунду.

Ершов очумело помотал головой. Будем надеяться, что он не ерунда, раз на него тратят время.

Необычная квартира была уютной. И удивительно подходила Ирине, нет, Блаин — лишь так могла называться медноволосая хозяйка здешних чертогов.

— Затуши, пожалуйста, — она поставила на малахитовый стол толстенную свечу в металлическом блюдце. Фитиль торчал высоко, и пламя поднималось факелом. Ершов изумился, но Ирина смотрела твердо, даже испытующе.

Он вспомнил, что пламя внизу холоднее, лизнул пальцы и быстро сунул руку в огонь. Кожу мазнуло теплым, фитиль тихо прошипел и угас.

— Спасибо. А теперь не поможешь переставить эту друзу?

И снова оценивающий взгляд; Клавдий почувствовал себя на отборочном экзамене.

Друза была — с кресло размером. Кристаллы поднимались веером, переливаясь от молочно-голубого до глубокого фиолетового. Основание составляли иссиня-черные «бусины» с кулак величиной. Не верилось, что такая изысканная красота — не произведение искусства, а творение природы.

— Вот сюда.

Клавдий осторожно — кто его знает, насколько прочно сидят кристаллы — примерился, поворочал, друза весила, наверное, целую тонну, выдохнул и рывком переставил камень к столу.

— Красота какая.

— Да. Я ее когда сюда перевозила, замучалась затаскивать. А ты молодец, — пауза. — Пойдем, поможешь мне еще кое с чем.

Высокая дверь, такая же темная и с резьбой, будто в старинном особняке, вывела на лестницу. Вниз уходили мраморные ступени, перила поддерживали кованые виноградные лозы. «Это куда она ведет, в подвал, что ли?»

— Давай-давай. Там у меня мастерская.

Чем ниже они спускались, тем спокойнее становилось Клавдию. «Вы — в безопасности», — шептал камень стен. «Вся мерзость и ненависть осталась на поверхности», — вторила лестница.

В мастерской царила лаконичная солидность: инструменты и материалы, и самые невероятные предметы. Во всем — рациональный порядок. Он увидел абажур для настольной лампы: тончайшие пластины полосатого камня в тяжелой оправе; миниатюры из малахита, бирюзы и каких-то незнакомых камней; недоделанная кованая рама для кресла-качалки...

Ершов задохнулся, увидев девушку с напряженным лицом и взметнувшейся гривой тяжелых волос; памятная статуэтка из сувенирной лавочки. Шершавая поверхность металла казалась живой, дышащей.

— Так это ты?

— А, ты заметил? Да, я иногда делаю что-нибудь для Василия. Или отдаю ему старые штучки, которые мне надоели. Иначе здесь скоро не осталось бы места для работы. Ты идешь помогать?

Оказывается, она уже сбросила офисный пиджачок и переоделась, поверх домашней рубахи надев кожаный фартук. И разожгла горн, в котором теперь гудел веселый огонь. Дым вытягивался в трубу, и Клавдий усмехнулся, представив, как черные клубы вырываются из вентиляционного отверстия. Ирина вытянула щипцами с длинными рукоятками раскаленный пруток из горна. Передала щипцы ему.

— Держи.

Молот бил в яркое железо, удары отдавались в его пальцах, заставляя вибрировать, кажется, самые кости. Пахло дымом и разогретым металлом, тихо гудело пламя, и ловко орудовала кузнечным молотом самая чудесная девушка на свете.

— Пока хватит, — сказала она, критически осмотрев заготовку, в которой угадывался обоюдоострый клинок.

Металл зашипел в ведре с водой. Девушка неторопливо сняла фартук, пристроила его на крючок на стене. Начала раскладывать инструменты, повернувшись к Клавдию спиной. Он подошел так близко, что чувствовал аромат ее волос: запах нагретой солнцем гальки на морском берегу.

— Блаин, это было испытание?

Она бросила мгновенный взгляд через плечо.

— Да. И ты его выдержал.

Он вдруг остро почувствовал, что они совсем одни в этой мастерской, и во всем ее фантастическом доме. Что ниоткуда не пялятся чужие глаза, и никто не дернет к начальству за новым заданием. «Двери прочны и засовы крепки». В полумраке ее глаза казались синими, как вечернее небо. И он впервые понял, что «утонуть в глазах» — ничуть не преувеличение.

— И что за награда полагается испытуемому?

— Пожалуй... чашка чая и пирог с вишней.

Клавдий растерянно моргнул. Оказывается непостижимая Блаин смущена не меньше него.

Они сидели на кухне возле длинной стойки, заменяющей стол: белый мрамор и малахит. Белые стены, высокие шкафы, современная техника упрятана за резными дверцами. Ирина говорила без остановки, словно боялась, что вернется повисшее между ними минуту назад молчание:

— Здесь пластинки всего полтора миллиметра толщиной. Пришлось подбирать раствор, чтобы они держались намертво. Кстати, в гостиной прозрачный камень еще тоньше, но под него вделано стекло, и общий эффект получается...

— Ира, — прервал он ее и поправился, — Блаин. Я знаю, что Сфено — горгона, а Мардагайл — волкудлак. Оборотень, то есть. И что Пападато — сатир.

Она умолкла и замерла под его настойчивым взглядом.

— Блаин, скажи мне, кто ты.

Ирочка помедлила и сняла маску.

Ершов почти не удивился, когда показался крепкий подбородок, заросший густой медно-рыжей бородой. Все-таки не клыки, и то хорошо! Чайник заливисто засвистел, плюясь кипятком, и под свист и шипение она со сдержанной гордостью произнесла:

— Я гном. Женщина-гном. Цвергиня.

* * *

— Значит, ты тоже из параллельного мира, да?

— Я гном-подкидыш. Меня здесь растили с младенчества.

— А... как ты узнала?

— Мне рассказали. В семнадцать. У меня тогда борода росла вовсю, родители затаскали по больницам и профессорам...

Клавдий представил, каково ей пришлось, и вздрогнул. Заработаешь тут... повышенную упертость и бзик на почве тайм-менеджмента.

Невероятно, но аккуратная борода ничуть не портила ее, скорее делала образ законченным. Казалось, ему давно знакомо это лицо с крупными чертами, такими же определенными и устойчивыми, как все, что ее окружало.

— Значит, это было гномское испытание?

— Огонь, камень и железо. Бесстрашие, сила и ловкость. Тройное испытание гномов — я реставрировала его по книгам.

— Конкурс на право называться гномом?

Она вдруг густо покраснела, отчего показалась Клавдию совсем девчонкой, отвернулась и загремела посудой. И пробурчала через плечо что-то невнятное.

— Это ж фантастика! Фэнтези! — удивился Клавдий. Разве такая рациональная девушка, как Блаин, может относиться всерьез к дурацкой литературе?

— Горгоне тоже говорят, что она пишет фантастику. — Блаин выставила на стол вазочку с пышным печеньем. — И альву ты наверняка не поверил: он про свои прошлые дела треплется кому попало.

— Сначала я думал, что он фантазирует. А потом, — что это я с ума сошел.

Она улыбнулась, но тут же посуровела и решительно отодвинула чашку.

— Так что можешь оценить перспективы и прекратить, — она опустила голову, — свести общение к минимуму. К рабочим моментам.

И подняла настороженные глаза.

— Ты очень красивая, — честно сказал Клавдий. — И талантливая. И...

Он мог продолжать и продолжать, и продолжать... но ему заткнули рот пирогом. Клавдий не сопротивлялся.

Пирог был вку-усный.

* * *

Россия, Москва, 28 февраля 2012 г.

Страшно жить в на изломе времен. Возвращаясь домой, со страхом оглядывать стены подъезда, дверь квартиры — все ли, как обычно. Нет ли следов вторжения. И обычное приветствие звучит как пароль.

— У нас все нормально?

Мама вышла в коридор: очки сдвинуты на кончик носа, в руках — очередная книжка в яркой обложке.

— Клавдий, нам нужно поговорить.

У Ершова словно дернуло больной зуб. Мамино «поговорить» означало суровый допрос с пристрастием.

— Ты постоянно витаешь в облаках. Я молчала, пока ты работал целыми сутками и завтракал в обнимку с компьютером. Но ты совершенно перестал со мной общаться.

Каждый раз он представлял, каково ее ученикам, и искренне им сочувствовал. Опытные учительницы безжалостнее следователей.

— Ты даже не слушаешь, что я тебе говорю. Клавдий, признайся честно... — она вздохнула, — ты принимаешь наркотики?

— Да ты что, мам!

— Тогда значит, алкоголь? Или рэкетом занимаешься в этой конторе? Клавдий! — воскликнула она со слезой в голосе. — Чего мне ждать?

Ершова смущал мамин пафос, а слез он не выносил. Все равно придется признаваться рано или поздно.

— У меня девушка, — выдавил он.

Софья Захаровна брякнулась на табуретку, прижимая руку к левой стороне груди.

— Откуда?

— С работы.

— Боже мой. А почему я ничего не знаю?

— Да что ты должна знать-то! — взорвался Клавдий. — Мне двадцать шесть, в таком возрасте люди по второму разу женятся. А ты при слове «девушка» за сердце хватаешься.

— Вот именно — женятся-разводятся. Потому что не думают!

— Видишь, я еще не худший вариант. Ты сама все время говоришь: семья, семья.

— Но не за моей же спиной! Почему ты не привел ее домой — познакомиться? Клавдий, я считала, что могу на тебя положиться… Как я могу быть уверена, что это хорошая девушка?

Клавдию внезапно стало смешно.

— Мам, ты извини, но это меня должно волновать, верно?

— Да тебя вообще ничего не волнует!

— Мама... мама!

— Немедленно приведи ее к нам. Я должна знать, что с ней все в порядке!

«Да уж, — подумал Ершов. — тут не отвертишься».

Страшно подумать, как мама отреагирует на девушку-гномшу. Впрочем, Ирочка наверняка будет в маске. Да и ее серьезность должна импонировать учительнице. Но если бы можно было прятать Блаин от мамы всю жизнь, Ершов бы так и сделал.

* * *

Блаин (Ирина) Андвари, цвергиня

СССР, Россия, 1984—2010 гг.

Карл Марксович Андвари был суровым мужчиной. Он считал себя человеком справедливым, а подчиненных по большей части лентяями, неспособными качественно выполнить элементарную работу. Сложно сказать, какую роль сыграло экзотическое отчество, а какую — занудность характера, но вокруг Карла Марксовича всегда был порядок: на работе, в семье, на отдыхе. Оправдания не принимались.

Три года, пока ходила в невестах, Ольга учила немецкий язык. Настоящий баварский, а не какой-нибудь вырожденный берлинский диалект. Так хотел ее будущий муж, а кто она такая, чтобы противиться этому властному мужчине? Он лучше знает, как правильно. Heirat in Eile bereut man mit Weile[5], поэтому сперва Abschlußprüfung[6], затем — заявление в загс и венчание в кирхе. Пусть для этого и надо ехать полтора дня.

«Счастлива ли мать в браке?» — когда-то Ира спрашивала себя, но ответ всегда: Ordnung ist Ordnung[7]. Женщине до̀лжно быть замужем, слушаться и уважать супруга, ухаживать за домом... Ах да! Дети. У приличной женщины должны быть дети. Увы — вот единственное отклонение от идеала жены, допущенное Ольгой Андвари, в девичестве — Козловой. Дочь у нее получилась только одна. Да и та...

У белокурого Карла и темноволосой Ольги росла девочка с волосами цвета меди. О, подозревать жену в настолько недолжном поведении? — нет! «Но приличная женщина должна лучше управлять своими рецессивными генами», — говорило молчание мужа и отца. А раз так — дочь обязана в остальном быть безупречна, ein Augezudrücken[8].

К порядку Ирину приучали с самого детства. Ни минуты не должно пропадать в праздности, нет лентяю никакой поблажки. «Чем наряднее девушка, тем меньше от нее пользы[9]» — частенько повторял отец (в понедельник они разговаривали на русском). При таком отце: знание трех языков — закономерность, аккуратность и дотошность — обязательны, а как Ирина умудрилась вырасти с безупречным вкусом, — наверное, просто не повезло. Abweichung[10]!

С первыми месячными пришла иная напасть: у девочки полезла щетина. Борода. Сперва легкий пушок, конечно, но при ее «масти» — даже он заметен. Однако не такой человек Карл Андвари, чтобы взять и смириться с глупостями! Домашний экстернат и череда врачей, ничем Ирочке не помогших. Щетина упорно сопротивлялась всем попыткам ее извести. Бритье не помогало. А иные методы требовали подождать, пока Ирочка вырастет и в организме закончатся гормональные бури. К шестнадцати годам борода стала форменным проклятием. За тридцать минут волосы вырастали настолько, что это бросалось в глаза.

Как Ирочка ни объясняла свое уродство: и болезнью, и проклятием, и радиацией... Последняя версия продержалась дольше всего. «Пикник на обочине», стал настольной книгой, поскольку поросшая волосом мордочка Мартышки — не уродство, а — особенность. Раз так, она будет лучшей... лучшей... и все тут! Не видя других детей иначе, чем через стекло, Ирина Андвари подружилась с цифрами.

А в семнадцать лет...

* * *

— Ира, Ирочка... ну что это за имя: недоразумение какое-то! — коренастый мужчина даже притопнул в огорчении. — Мы ведь записку оставляли!

— В смысле — записку?

Ира нарушила важнейшее правило номер восемьсот двенадцать: «Не разговаривать с посторонними мужчинами». Было у нее четкое ощущение, что Vater undMutter[11] чего-то не учитывают, давая родительские наставления. Возможно, наличия у нее бороды? Это был первый мужчина, обративший на нее внимание (дразнилки мальчишек она вниманием справедливо не считала). К тому же он…

Мужчина был уютным. Это первое, что пришло Ирочке на ум. В тяжелых шнурованных ботинках, в клетчатой рубахе, кожаной жилетке поверх нее и — с шикарной бородой. Борода была столь черна, что отдавала в синеву — словно крыло ворона.

— Тебя до́лжно звать Блаин. Blain Kupferhaare.

— Блаин Медноволосая... — повторила Ира. Она не беспокоилась о своей внешности, не думала, зачем незнакомцу потребовалось знакомиться с ней, — сказка влекла за собой.

— А что это за имя — Блаин?

— Наше, цвергское имя, — кажется, незнакомец огорчился, что его собеседница не ведает столь очевидных вещей. — Гном должен знать свое имя. Вот меня зовут Нали, Nali Meisterüberführer.

— Мастер-проводник... — с придыханием перевела девушка.

— Да. Это потому, что я могу ходить между остраконами.

— А ты возьмешь меня с собой? К моим настоящим маме и папе?

Она забыла все наставления: «никогда не верь незнакомцам». Если бы он ответил: «да», Ира, как за дудочкой Крысолова, пошла бы за ним.

— Э... — чернобородый замялся... — Понимаешь ли, Schwesterchen[12]... я не могу. Права не имею.

— Почему? — На глаза навернулись непрошеные слезы... По привычке, не сообразив насколько это глупо, Ира продолжила. — Потому что я — такая? — И описала круг вокруг подбородка.

— Э... Какая — такая? — искреннее недоумение расставило точки над умляут. Да, есть земля, где ее уродство — и не уродство вовсе. Где славные мужчины не погнушаются смотреть на Ирочку Андвари веселыми глазами... и даже (страшно подумать), возможно, не против...

Ира заплакала.

— Ну, ну, ну, — Нали неловко постучал плачущую девушку по спине. — Не надо. Гномы не плачут, слышишь? Твои родители гордятся тобой, ага. Смотри, что они передали. — И начал выгружать на стол: искусно обработанный кусок камня, в котором вспыхивали огоньки, коробку, обитую тканью, несколько толстых книг, перетянутых ремнями, небольшую кирку с рунами на рукояти... Казалось, мешок цверга был бездонным. — Смотри, смотри, — он распахнул коробку, — какие Utensilien Stein[13], настоящие, гномские. Им сносу нет! Не реви!

— Я... не реву... — хлюп... — Гномы... гномы не плачут!

— Точно! Твои родители тобой гордятся!

— Правда? — Ирочка как дышать забыла, не то что — плакать. — Правда-правда?

— Конечно! Бородой клянусь! — и гордо оную бороду погладил. — Ты ведь Sühneopfer!

— Искупительная жертва?

— Да. Когда мы отделялись от детей Дану, да не спуститься им никогда в шахту, — он наклонился к девушке и доверительно сказал, — Не могу представить альва в шахте, не думаю, чтобы им было плохо от наших проклятий.

Против воли Ира прыснула. А гном продолжил важно:

— В общем, они за ритуал остракона взяли плату: одного ребенка в сто лет. А иначе наш мир снова воссоединится с миром людей: wie entsetzlich[14]!

— Да... ужас! — Ирочка представила несчастных гномских женщин, не решающихся выйти на улицу под насмешки людей. — А жертва?

— Так вот, — гном передвинул стул, — отдавать чистокровного цверга этим... — он сплюнул не предназначенное для девичьих ушей ругательство, — ...альвам, невозможно. Но мы, цверги, — собеседник подмигнул, — ушлый народ. Меняем нашего ребенка на человеческого, он становится нашим, а потом его альвам и отдаем! — гном явно был горд изобретательностью своей родни, словно сам придумал эту схему. — Это и есть: Sühneopfer!

— Ух ты!

— Твои родители сами вызвались, чтобы их дочь стала спасителем всего народа. Гордись!

— Слушай, — мысли девушки приняли другое направление, — а ты будешь время от времени меня навещать?

— Э... — Нали снова замялся. — Это будет сложно, — и, увидев огорченное лицо девушки, быстро добавил. — Одно могу обещать твердо: на твою свадьбу я приду.

— И будешь посаженым отцом.

— Буду! А еще запомни, — он направил в Блаин крепкий палец, — цвергом можно быть везде. Если ты настоящий гном, то сможешь быть мастером, где бы ты ни жила. Verstanden?

— Понимаю!

— Учись. Совершенствуй мастерство, — гном положил руку на стопку книг, — живи. Будь счастлива, Блаин Медноволосая.

— Гномы не плачут?

— Да! Гномы — не плачут.

* * *

— Мама, папа, я все узнала! Я гном! — с радостным возгласом Ирочка взбежала по ступенькам. — Меня в детстве подменили! Но я все равно всегда-всегда буду вас любить! Папа!..

Распахнула дверь в гостиную и нарвалась на ледяной взгляд Familienvater[15].

— Что?!

— Я гном. Ну, гномская женщина...

Первый раз в жизни Карл Марксович ударил дочь. Дал ей оплеуху. А Ирочка и не поняла, что произошло: так неожиданно, обидно... отмахнулась и обнаружила, что рука у нее тяжелая. Отец валялся на полу и совсем не соответствовал канону строгого воспитателя.

— Извини, извини, — бросилась помогать, увидела мать, стоявшую со скрещенными на груди руками. — Mutter?

Та отвернулась. Ворочающийся отец был похож на краба, перевернутого прибоем. Блаин Медноволосая поняла: ничего у нее нет общего с этими людьми. «Они знали! Всегда знали!» — эта объясняло все.

Но гномы не плачут.

* * *

Поступая в институт, Ирочка Андвари долго думала: не выдать ли себя за мужчину? Надо попробовать. Она окончательно переняла гномский подход к жизни: «Что бы ты не делал — делай это максимально тщательно».

Девушка начала с изучения способов подделать документы. Это оказалось на удивление легко. Но свой аттестат Ира срисовала «один в один», с одинокой четверкой по литературе. Ей не давались сочинения — сказывалась гномская конкретность и отсутствие склонности к пустому фантазерству.

Вдохновленная первым успехом, Ирочка записалась в театральную студию: учиться ходить, разговаривать и действовать как мужчина. Запаслась книжками и фильмами о женщинах, успешно сыгравших в жизни эту роль. «Гусарская баллада» была просмотрена шестнадцать раз и... неутешительный вывод: никакое актерское мастерство не поможет ей скрыть женственные формы истинной цвергини.

Девушка была вынуждена признать, что спрятать такую грудь — задача нерешаемая. Это вам не побриться в женском туалете, прежде чем фото на паспорт делать! Увы и ах — не быть ей мужчиной.

Она — цвергиня и должна этим гордиться!

Ирина Андвари закончила параллельно два финансовых института и была лучшей в обоих выпусках. После три года стучалась в запертые двери. Раз за разом проходила собеседования, доказывая, что способна быть финансистом, экономистом, аналитиком. Но — наступал момент, когда приходилось снимать маску. И вновь оказывалось, что блестящие результаты тестов, глубокое понимание сути работы и тщательность — ничего не значат в сравнении с предрассудками. Ей снова и снова объясняли, что крупные корпорации имеют жесткие требования к внешнему виду сотрудников. И бородатая женщина... женщина-цверг им не подходит. Тем хуже для них, верно?

Гномы не отчаиваются.

Однако, жить на что-то надо. Она бы доигралась, скорее всего. Финансовые махинации без административного ресурса за плечами заканчиваются, увы, однообразно — неприметная могилка где-нибудь в лесу. «Если вас вычислил я, значит...» — Адамов так ей и сказал. Ирочка Андвари была вынуждена согласиться. Согласиться и принять предложение о работе. И никогда об этом не жалела; а бандиты через полтора месяца имели дело не с ней лично, а с «Адау». И посему о них не будет больше речи в этой саге.

Каждый месяц Ира высылала деньги приемным родителям и даже приехала на юбилей отца. И считала себя идеальной дочерью: ответственной и внимательной. Отношения с мужчинами...

Гномы не плачут.

А потом в ее жизни появился Клавдий.

* * *

Глава 11 (продолжение)

Россия, Москва, 1 марта 2012 г.

Блаин нервничала.

Она мучительно выбирала подарок: в культуре гномов подношения значили очень много. Тщательно обдумывала что одеть и остановилась на классическом сером костюме. Стянула волосы в строгий пучок, показалась себе занудной старой девой, распустила пряди по плечам; через полчаса снова собрала. Она давно усвоила, что ее трудно, почти невозможно любить. Но есть за что уважать. Софья Захаровна должна увидеть, что избранница сына умна, серьезна, уверенна...

Все оказалось гораздо хуже, чем она думала. Кажется, эта дама с высокой прической и сержантским голосом заранее решила, что Ирина ее сыну не пара.

— Что это — маска? У тебя что-то со здоровьем?

Блаин неопределенно повела плечом. В строгом костюме и розовых мохнатых гостевых тапках она чувствовала себя на редкость по-идиотски.

— Хорошо помогает оливковое масло. Каждый день по столовой ложке. Обязательно холодного отжима, все остальные бесполезны. Надо следить за своим здоровьем, девушка. Тебе же еще рожать.

Блаин дико смотрела на нее.

— Вы знаете, сколько сейчас рождается детей с генетическими отклонениями?

— Ну ма-ам... — протянул красный, как рак, Клавдий.

— Что «мам»? Я что, не права? У меня в каждом классе такие: неадекватные, с заторможенным развитием, неусидчивые, совершенно не поддающиеся...

— Дрессировке, — пробормотала Ирина.

— ...воспитанию. Что ты сказала?

Ни один работодатель не позволял себе такого снисходительно-пренебрежительного тона. И на «ты» к ней малознакомые люди обычно не обращались.

— А родители твои чем занимаются?

«Сказать, что мать — повелительница клана цвергов, а отец — мастер по камню; что будет!» — подумала Ирина. И сдержанно ответила:

— Папа — финансист, преподает бухгалтерский учет. Мама — Hausfrau[16], — от волнения Блаин перешла на немецкий, но сразу поправилась, — ...домохозяйка.

— Домохозяйка, — повторила Софья Захаровна с неодобрением. — А живешь ты с ними?

— У нее своя квартира в Алексеевском, — поспешил успокоить Клавдий.

— Своя квартира в центре? — Софья Захаровна скептически поджала губы. — Сколько она может стоить? Или ты ее по наследству получила?

— Мам, Ирина хорошо зарабатывает. Она классный специалист.

— Сейчас специалистам не могут столько платить, чтобы квартиры в центре покупать, — безапелляционно заявила Софья Захаровна. — Если только это не криминал какой-нибудь.

Блаин беспомощно переглянулась с Ершовым.

— Я финансовый аналитик. Бухгалтерский аудит, составление оптимальных портфелей ценных бумаг, финансовый консалтинг...

— Деньги, значит, считаешь, — припечатала нежная мамочка. — Тогда понятно... Попробуй свеклу, я сама готовила по старинному рецепту.

— Да, спасибо. Очень вкусно.

Она смущалась и от этого была зануднее, чем обычно. Знала эту свою особенность и пыталась контролировать каждое слово, каждое движение. Получалось плохо. За годы практики Ира научилась виртуозно есть любые блюда, но сейчас была уверена, что непременно зацепит ткань, извозит маску в злополучной свекле.

Зачем она согласилась на эти смотрины!

— Давайте я вымою посуду, — предложила она.

Вода с шумом била в раковину. Из комнаты доносился приглушенный голос Клавдия, слов было не разобрать, но звучало убеждающе. Зато тренированный голос учительницы легко перекрывал плеск льющейся воды.

— Я о тебе беспокоюсь. Ты совершенно не способен оценивать людей. Почему она в маске, она что, заразная? У нашего завуча племянник…

Блаин провела мокрыми ладонями по лицу над маской.

— …а теперь всю жизнь мучается!

Представлялось, что холодная отстраненность ее Mutter — худший из вариантов. Но оказывается: навязчивая забота, неуемное желание контролировать все и вся — еще тяжелее. И эти посиделки со столичным салатом в хрустальных вазочках — совершеннейший фарс.

* * *

Ершову было стыдно, как никогда в жизни. Нет, он знал, мама — человек сложный. Он-то к ней привык, приспособился, жалел и потому не спорил. Он бы и сейчас согласился с чем угодно, касайся оно его лично. Но Ирочка...

Он ждал ее у подъезда, и когда увидел — сердце заныло. Она была само совершенство: строгое благородство и изысканная простота. Ему невыносимо захотелось прикоснуться к этим гладко зачесанным волосам, тронуть губами голубую жилку на виске, обнять.

А мама не оценила.

Ирочка принесла подарок — металлическое плетение; в бронзовых изгибах угадывалась потягивающаяся кошка. От фигурки веяло удивительной силой, как и от статуэтки девушки, но мама была озадачена. Она не любила «весь этот абстракционизм».

Блаин сохраняла любезность и самообладание, даже когда мама устроила форменный допрос. Девушка с готовностью помогала убирать со стола, и вроде бы Софья Захаровна успокоилась. Во всяком случае, Клавдий надеялся, что это так.

Его досрочные подарки к восьмому марта были приняты... благосклонно. Мама высоко подняла брови, увидав набор для чеканки, который он преподнес Блаин, но промолчала. «Хороший знак! Очень хороший знак, — подумал Клавдий. — Похоже она начинает привыкать к Ире!» Он совсем успокоился, когда мама усадила Блаин на диван и принялась показывать пыльные семейные альбомы. Смотреть на годовалого голыша Клавдия было неловко, да и Ирочка насмешливо поглядывала на него, но все лучше, чем унизительный допрос.

— А это мы с Клавочкой ездили в Петергоф.

Блаин хитро прищурилась. Ершов подумал, что она еще припомнит ему «Клавочку». Ну и пусть. Он взглянул в черно-белый снимок и задохнулся от узнавания. Вот на кого была похожа фотография в ирочкином паспорте — на его маму в молодости. Не по-родственному, но неким сходством: крупные черты лица, высокие скулы, прямая посадка головы. А он еще вспоминал, где Иру прежде видел.

— Это выпускной в институте. Ты какой институт заканчивала?

— Два. Сначала...

Мама продолжала собирать досье.

* * *

Катастрофа произошла за чаем. После альбомов мама Клавдия, кажется, немного расслабилась, разговор перешел на нейтральные темы. Софья Захаровна сетовала на учительские зарплаты и что интеллект учащихся упал «значительно ниже допустимого уровня». Ирина согласилась насчет зарплат и предложила поискать частную школу, где требовался бы специалист-словесник. Софья Захаровна мысль о смене работы отмела, как неприличную.

Ирочке удалось вычислить, что собеседница — большая поклонница детективов. О! Наконец-то нашлась тема, которую безопасно обсуждать, тем более что... Ирина начала с забавных схем ухода от налогов и бендеровских способах отъема денег у олигархов. Софья Захаровна слушала, затаив дыхание. А потом, не называя имен и компаний, Блаин перешла к расследованиям, проводимым «Адау».Ей даже удалось, кажется, успокоить маму Клавдия, что ее сын — по-прежнему следователь и стоит на страже законности...

Блаин расслабилась и не заметила, что коварная дама украдкой заглядывает под маску. Она объясняла детали финансовой истории, которую довелось распутывать, когда Софья Захаровна, протягивая через стол чайник, будто невзначай зацепилась за повязку. И сорвала ее.

Девушке показалось, что сердце превратилось в камень и тяжело скатилось по ребрам. В широко распахнутых глазах Софьи Захаровны за изумлением проступало злорадство, словно всплывало на поверхность пруда.

«Вот и все», — подумала Ира.

— Клавдий! — грозно вскричала мамаша.

Они растерянно переглянулись, не зная, что сказать.

— Ты все-таки больна? Или это генетическое уродство? — наступала учительница. — Как ты смела обманывать Клавдия!

— Мама, я знаю, — осторожно сказал он. — И мне нравится!

Блаин обнаружила, что машинально отступила к окну и разозлилась на себя за испуг. Она же цвергиня, в конце-то концов!

— Ты не испортишь жизнь моему сыну!

Блаин поморщилась. Возмущение Софьи Захаровны казалось ей наигранным, а вся сцена — донельзя фальшивой.

— Знаете, мы сами как-нибудь разберемся.

— Мама, угомонись, — вступил и Клавдий.

— Что значит угомонись?! Что за безответственность! Она больна! Или… какой она национальности?

Блаин выпрямилась.

— Я гном. Гномская женщина, цвергиня.

— А, вот оно что? — в голосе учительницы прозвучало презрение. — Ролевики, значит. Бесполезные… — она подбирала эпитет пообиднее. — Инфантильные… Моральные уроды!

— Мама!

Из последних сил сохраняя спокойствие, гордо задрав голову, Андвари отправилась в прихожую. Клавдий метнулся следом, вернулся к матери, снова дернулся к Блаин.

— Ира!

— Клавдий! — непререкаемым тоном скомандовала мамаша.

— Спасибо за гостеприимство. — Ирина шагнула на лестницу. Лишь через два пролета обнаружила, что злополучная маска осталась в квартире.

— Блаин! — крикнул сверху Клавдий.

Она метнулась на улицу и хлопнула дверью.

А дальше — была унизительная дорога домой. Она была в пальто без специального воротника, и теперь любой прохожий, каждый имбецил, всякий идиот — норовил сделать «ценное» замечание. Документы у нее проверили трижды. С приближающимся праздником!

— Никогда больше, — билось в голове. Глаза невыносимо жгло, и она с силой провела по ним. — Больше никогда.

Никто больше не заставит ее плакать.

——————

[1] Сукин сын (фарси).

[2] Неверный (фарси); здесь употребляется в значении: «нежить», существо не из этого мира.

[3] Грубое ругательство (туркменский).

[4] Просторечное ругательство (фарси), в буквальном переводе — змеиный яд.

[5] В поспешной женитьбе со временем раскаиваются (нем.).

[6] Выпускной экзамен (нем.).

[7] Порядок есть порядок (нем.).

[8] Ей уже было сделано послабление (нем.).

[9] Je größer eines Mägdleins Putz, je minder ist sie selber nutz (рус.).

[10] Отклонение! (нем.)

[11] Отец и мать (нем.).

[12] Сестричка (нем.).

[13] Инструменты для работы по камню (нем.).

[14] Какой ужас! (нем.)

[15] Отца семейства (нем).

[16] Домохозяйка (нем.).

Глава 12

Россия, Москва, 6 марта 2012 г.

Полосатая рыба потыкалась в стекло и неторопливо отправилась в заросли водорослей, откуда метнулась стайка пестрой рыбьей мелочи. Клавдий отвернулся от аквариума и уставился на спинку дивана. Никого не хотелось ни видеть, ни слышать. После дурацких смотрин он окончательно переселился в офис, благо здесь это считалось нормальным: ночует коллега на диване перед аквариумом, значит, коллеге так удобней.

Ирина избегала Ершова и проделывала это виртуозно. Он не мог даже подойти поболтать к ее столу: она предвидела это и испарялась в лабиринте офисных помещений. Он чувствовал себя виноватым и за отвратительную сцену в гостях, и — едва ли не больше — за то, что так и не нашел, не догнал ее.

Мама без конца звонила. Иногда он брал трубку и сухо сообщал, что у него все в порядке. И выключал телефон, чтобы не слышать ее криков и рыданий. Наверное, рыба в аквариуме чувствует себя именно так: толща воды искажает звуки и расстояния, за прозрачными стенами течет непонятная жизнь, а тут — никаких надежд и ожиданий.

Из переговорной журчал голос Пападато: неугомонный сатир клялся по телефону в любви очередной пассии. Чебан дожидался, пока распечатается толстый отчет, слонялся вокруг принтера и поглядывал на часы. Сфено прилежно молотила по клавишам. В тире грохотало, как будто Фарис лупил там не из пистолета, а из гранатомета.

— Нэ могу больше, — пожаловался сатир, положив трубку. — У мэня сейчас уши полопаются.

— Ионас, не придирайся, — отозвалась Сфено. — Человек сбрасывает напряжение.

— Я понэмаю, да. Я не понэмаю, почему он не сбрасывает напряжение в другом месте. По-моему, его надо того… изолировать от общэства. Нэнормальный же.

— Знаешь что, Ионасик, — возмутилась Сфено. — Тебя бы заперли в клетку на несколько лет, я бы посмотрела, каким бы ты нормальным остался! Он несчастный человек, а тебе бы только ерничать!

— Нэ надо меня в клетку, — замахал руками сатир. И добавил вполголоса, но так, что Клавдий услышал, — Но он все равно сумасшедший.

Наступившая тишина на мгновение обволокла мягким одеялом. Потом Фарис шумно ввалился в общий зал. При необходимости он мог двигаться как кошка. Но ему доставляло удовольствие шуметь, учинять беспорядок, задирать всех подряд. Свалит кружку кофе со стола и выжидающе смотрит птичьими желтыми глазами.

Клавдий уткнулся в подушку: возиться с неистовым туркменом не хотелось.

— Э-э, это что — пистолет? Ты пистолет положи, да? Ему место где — внизу, да? — заверещал сатир. Клавдий насторожился. Голос Гайара походил на шорох песка. Слов было не разобрать.

— Убери его от меня! — взвизгнул сатир. Сфено вскрикнула. Послышались тяжелые шаги Чебана.

— Гайар, ну что за ерунда, я ведь просил держаться подальше от Пападато. Убеждения оставьте при себе, предрассудки тоже.

В ответ — шипение с присвистом. Ершов разобрал: «Захремар!», звучало, как ругательство.

— Да, но вы так нервно реагируете. А он тоже не горит желанием с вами общаться, так в чем дело?

— Да я с этим психом из одной чашки пить не стану! — обиженно вякнул Пападато.

И Фарис сорвался.

Злобный вихрь пронесся по офису, сметая бумаги, сминая заплетенные растениями алюминиевые перегородки. Что-то грохнуло, обрушиваясь; закричала Сфено. Вихрь смел сатира, протащил через всю комнату, распял на прозрачной стене, протянул пальцы к податливой шее.

Ершов бросился к «гению консалтинга», превратившемуся в тугую связку стальных прутьев. Тот лишь отмахнулся, и Клавдия отбросило к повалившемуся столу, острый угол впился под ребра, перебив дыхание. Сатир хрипел, глаза закатились под веки. Но сбоку уже наваливался Степан, спешно проходя трансформацию: рубашка треснула, из-под нее лезла черная шерсть; бешеные человеческие глаза смотрели с клыкастой морды.

— Наручники! — невнятно прорычал полузверь.

Наручники даже следователю не положены, не то что консультанту. Ершов бестолково заметался между Фарисом и столами, выискивая, чем связать безумца. Степану удалось оттащить азиата, он бил его страшно, насмерть: основанием ладони в переносицу, рубящим ударом в горло. Волчьи клыки щелкали возле самого лица Фариса. Но Гайар осклабился в жуткой ухмылке и удлинившимися пальцами ударил оборотня в грудь. Степан охнул и закашлялся, не выпуская противника. Его рубашка быстро краснела.

У Ершова в голове перемкнуло, он схватил лежащий на полу пистолет и, не целясь, выстрелил в азиата. Тот завыл, завертелся, на стену брызнуло не красным — оранжевым. Отброшенный стул расколол стекло аквариума и под ноги сражающимся хлынул поток воды. Фарис снова вцепился в оборотня, и Ершову показалось, что пальцы погружаются под кожу. Степан рванул зубами, клок мяса отлетел в сторону, туркмен зашипел, упал на колени. Ершов бросился вязать его шнуром от настольной лампы.

Сфено рыдала:

— На него не действует! Бритый, а не получается!

Освобожденные змеи разевали пасти. Сатир всхлипывал и ругался.

— Заткнись, придурок, — рыкнул Степан, сдирая лохмотья рубашки и зажимая рваную рану на груди.

— Ай, дурак Пападато, дурак!

— Скажи спасибо, что не дохлый дурак.

Фарис ерзал на полу, как раздавленный, и шипел.

— У! — Сфено потрясла кулачком в его сторону. — А я тебя еще защищала!

Клавдий смотрел на запятнавшие стену дымящиеся оранжевые брызги. «Он джинн, — Ершов вспомнил определитель. — Консультант Гайар Фарис — genius, чтоб его!»

На полу судорожно дергалась полосатая рыбина.

* * *

— Как понимать этот безобразный инцидент, господа?

Фарис забился в угол. Сидя на пятках и вывернув голову, смотрел на Адамова снизу вверх. Гэлторн, расположившийся в гостевом кресле, был холоден и непроницаем.

— Я и вас спрашиваю, мастер. Это вы подбирали кандидатуру. Или вам кажется нормальным, что не окажись в офисе Чебана, мы получили бы труп?

— Сын шайтана! — прохрипел джинн неизвестно в чей адрес.

— Фарис, какого дьявола вы прицепились к Пападато?

— Он меня оскорбил. Страшно оскорбил, такое смывается лишь кровью, — джинн сипел. Ему тоже досталось в поединке.

— Он сказал, что не будет пить с ним из одной чашки, — монотонно пояснил Гэлторн. Джинн взвыл, засверкал желтыми глазами. Адамов треснул кулаком по столешнице.

— Вы мне бросьте эти тюремные ухватки! Обидели его, черт бы побрал ваши понятия! Вы не на зоне.

— Не дозволено всякому… оскорблять благородного Фариса. Позволено вам, о господин, вы вернули Фарису свободу. Ему — нет.

— Кто-то соскучился по Ашмашиху?

— Господин не может передать Фариса законникам. Господин сделал так, что для них Фарис умер, и теперь жизнь его принадлежит господину.

Адамов поморщился. Афера с якобы умершим заключенным, казалось, решала все проблемы...

— Слушайте внимательно, Фарис. Еще одно происшествие, и я запру вас в отдельном... кабинете под охраной. Будете гулять под конвоем, любезный, раз вы по такой жизни соскучились.

— Для Фариса нет преград в виде стен...

— Не будет ли любезен многоуважаемый джинн заткнуться! Я знаю ваши правила и умею по ним играть.

Фарис прижался щекой к столешнице.

— Слушаю и повинуюсь, о повелитель.

— Идите отсюда, Гайар. И держитесь подальше от Ионаса.

* * *

Подтверждались худшие опасения Адамова: джинн неуправляем. Более того, он натуральный психопат, а психопатов разведчик Адамов не любил.

— Если бы не ограничения, — говорил джинн. — Если бы не мои оковы...

И принимался болтать об уничтожении неверных.

Осведомители из «странных» говорили, что джинны — непредсказуемые существа, наделенные убийственными способностями. В своем мире-осколке — самом большом из всех — они создавали предметы силой мысли и мгновенно перемещались в пространстве. Ходили слухи, что они покорили самое время, исследовали Юпитер и Сатурн, практически бессмертны и владеют секретом разделения миров. Они могли бы покорить все остраконы, но их природа находилась в плену у незыблемых правил, нарушить которые не удавалось ни одному джинну.

Джинна можно призвать из другого мира. Если это сделано правильно, джинн не может вернуться, пока «хозяин» не освободит его. Джинна можно заточить в крохотную каплю реальности, где он будет растить свой мир и когда-нибудь создаст целую Вселенную, но не сможет покинуть пределы тюрьмы.

Быть может, наш мир — произведение заточенного в кувшин джинна?

Иногда джинны сходят с ума и, если их вовремя не остановить, рушатся города и гибнут люди. Неужели ему повезло заполучить такое «счастье»? Похоже так. Как все запуталось: Гэлторн пытался обвести своего шефа вокруг пальца. Адамов посчитал, что разгадал ловушку и... принял в коллектив безумца со сверхспособностями.

От джинна надо избавиться. «Адау» не нужны проблемы. Пусть Гэлторн займется ликвидацией: сам напортачил, самому и разбираться.

* * *

— Я не знаю, как в вашем Подхолмье, но в Москве не принято убивать за слова.

Альв иронично изогнул бровь.

— Криминальные сводки говорят об обратном.

— Хорошо, в «Адау» не принято. И не играйте словами, Гэлторн.

— То есть вам больше не нужно улаживать грязные проблемы?

— Улаживать, мастер. Он клинический психопат, о каком улаживании может идти речь! Вы знаете, что в Ашмашихе зверски убили судью, который двадцать лет назад посадил его в камеру? Убили, заметьте, после того, как мы вытащили этого...

— Думаете, это он?

— Я не могу быть уверен. Но меня настораживают совпадения.

— Вы совершенно правы. Это он.

— Понятно! Вы проглядели законченного маньяка.

— Не проглядел, а нашел. Есть дела, в которых помощь Гайара Фариса станет незаменимой.

Адамов потер шею, словно пытаясь сбросить непосильную ношу.

— Мне пока, вроде, президента убивать не надо.

— Это пока, — любезно заметил альв.

Адамов невольно посмотрел в окно, где со столбов, щитов и автобусных остановок смотрело жесткое лицо нерусского кандидата.

— Джинны владеют секретом раскола миров, — заметил Гэлторн. — Для ритуала должна выполняться масса условий, но только джинн может инициировать процесс.

— Что еще за раскол?

— Всего лишь создание нового мира и перенос туда части населения из существующего.

— Мастер, я вам о психопате, а вы мне о создании мира.

— В который перенесено, заметьте, все неудобное население. Представьте себе ваш мир — дивный новый мир, из которого внезапно исчезли все инородцы. Все до единого. Как вам такой проект, герр Адамов?

* * *

Как ему такой проект?

Москва, в которой участковый Мурашкин будет скучать, обходя вверенные ему улицы, и радоваться, если нужна помощь хоть в починке автомобиля? Будет раскланиваться с бабушками, играть с детишками и безнадежно тосковать о настоящей работе...

Адамов не был идеалистом. Пусть на улицах слышна только русская речь и на рынках торгуют светловолосые толстушки, мерзавцы останутся, такова природа человека. Но хоть таксисты знают, куда ехать, — родились и выросли на этих улицах. Вернутся соседские посиделки под яблоней, как в детстве. Женщины сообща резали салаты, а дед Илья — в каждом доме обязательно был такой дед — выносил гармошку и наяривал хоть плясовые, хоть «жалисные». Родители перестанут бояться выпускать детей на улицу. Детвора будет играть и бегать под присмотром всего двора.

Преступность сократится процентов на семьдесят.

Но мало вымести шваль с улиц — все изменится. Люди будут жить и работать в родных местах и дорожить мнением соседей. Почему провинциал, приезжая в большой город, быстро становится сволочью? И распоясывается в интернете, где ему никто не может пощечину дать? Все просто: срабатывает эффект анонимности. Некому пристыдить вчерашнего подростка. Жить рядом с родными — жить праведно. А неисправимых бузотеров можно приговорить к изгнанию в иной мир, подвергнуть остракизму.

Дети прекратят гнаться за длинным рублем и толстым бутербродом, а останутся возле родителей — поддерживать хозяйство. И образованная молодежь не побежит за границу, а будет работать на благо державы. Недаром античная Греция процветала, имея столь значимые блокирующие механизмы.

Но не зачахнет ли без пассионариев цивилизация? Нет. Всегда найдутся сорвиголовы, рискующие осваивать новые земли. А вот ненормальные страны, вытягивающие со всего мира: ресурсы, людей, знания — существовать не смогут. Да и войны... Смешно: войны за территорию станут бессмысленными! Ладно, завоевать-то ты территорию завоюешь, а как удерживать? Оккупантов следующим ритуалом из мира выкинет!

«Ты, Александр Устинович, планируешь повторить операцию? — и удивился своей решимости. — Лет за десять я успею найти новую команду».

…Столько русских лежит по полям Европы, что не понятно, кому она должна принадлежать. Вот и посмотрим. На практике, так сказать.

Которая лучший из критериев.

* * *

— Это называется якорь заклинания или, если вам угодно, формулы, — пояснял альв. — Якорь должен связываться с разумными существами. Расколы в истории производились неоднократно. О самых крупных вы, вероятно, слышали: в результате откалывались целые расы. В частности, альвы.

— Да, я помню. Вы рассказывали.

— Якорь можно настроить на любые характеристики. Например, выдавить в иной мир всех хромых или лысых. Или принадлежащих к определенной нации.

— Или не принадлежащих?

— Безусловно. Есть и более изощренные варианты. Например, вот такая система...

Гэлторн набросал схему на листе бумаги. Адамов смотрел на карандашные штрихи, и ему казалось, сквозь белый лист проступает Россия, которая виделась ему в мечтах. Александр с успехом использовал нелюдей в работе, но чтобы довериться магическому заклинанию... с этим надо было свыкнуться.

— В ритуале должны участвовать представители всех осколков, включая и того, кто соответствует якорю. Скажем, если вы хотите избавиться от, хм, людей со СПИД-ом, одного из них вам придется заставить произносить формулу.

— Это бескровный геноцид, — просипел Адамов внезапно пересохшим горлом.

— Гены в данном случае ни при чем. Но вы правы — бескровный. Они получают свободную землю, вы — землю, очищенную от неугодных. Все в выигрыше.

— Возникнет вторая Земля — со всем что на ней есть?

— Не совсем. Скажем так: без заводов и грязи... Они покинут землю с тем, что унесут в руках.

Чистая пустая Земля — им? Несправедливо. Впрочем, она будет некомфортной — суровой и дикой.

— А вы, Гэлторн. Что за выигрыш получаете вы?

На лице альва заиграла странная улыбка.

— Мне нравится участвовать в глобальных проектах, герр Адамов.

— Хорошо, мастер. Постройте мне математическую модель.

* * *

Россия, Москва, 9 марта 2012 г.

Восьмое марта прошло безрадостно. Не до корпоративных вечеринок. Да и организовать мужчин на поздравления оказалось некому: Степан пребывал на домашнем лечении, Ионас опоздал на полдня, а Гэлторн был выше подобных глупостей. Адамов же в последние дни вовсе не замечал окружающих, точно снедаемый невеселыми мыслями.

Ершову бы мимоз у метро купить, но он не сообразил, и теперь было неловко. Впрочем, к обеду на столах дам, как по волшебству, появились изящные букеты «от фирмы». Не иначе, офис-менеджер постаралась.

Тульский позвонил на следующий вечер, когда Клавдий в очередной раз проворонил Ирочкин уход и сбрасывал негатив в тире. Ростовая мишень превращалась в лохмотья, муть перед глазами рассеивалась, и бывший следак не сразу понял, что такое вибрирует у него в кармане.

— Здоров, Ершов, надежда как его... консалтинга?

— Все нормально, Лев Сергеич. А вы как?

— Скриплю помаленьку. Все жду, когда ты вернешься. Как там с немкой-то твоей, наладилось?

Ершов сжал телефон так, что онемели пальцы.

— Не совсем.

— Эх... Налаживай, дело молодое, — Тульский покряхтел, пошуршал бумажками. — А что касаемо туркмена, про которого ты спрашивал... Тут такое дело, Клавдий. Гайар Фарис погиб двенадцатого января при попытке бегства из тюрьмы Ашмашиха.

Двенадцатого! Тогда Ершов с Гэлторном забрали Фариса в Москву. Выходит, Адамов, устроил шпионскую игру, чтобы вытащить джинна из тюрьмы. Зачем?

— Фарис не был примерным заключенным, ему даже пару раз срок накидывали. Оставалось отсидеть меньше двух лет. Но это бывает, накануне выхода люди срываются...

— А за что он сидел, Лев Сергеич, не узнали?

Ершов быстро оценил информацию. По всему, нормальный мужик, этот Фарис: заступился за девушку, превысил самооборону, на беду попал на мажоров и страшно поплатился за благородство. А что нервный — так это последствия несправедливости и длительной отсидки. Ершову ли не знать, как ломает людей зона. Но внутренний голос нашептывал, что не все так просто. Что сатира Гайар убивал по-настоящему. Неизвестно, что у него на уме, и смогут ли они в другой раз удержать безумца.

— Лев Сергеич, если еще что накопаете... вокруг Фариса, вы мне позвоните, ладно?

— Ладно, — ответил озадаченный майор. — Раз такое беспокойство, я коллегам в Ашхабад напишу, чтоб поподробней... А что случилось-то?

— Да пока ничего, — слегка покривил душой Ершов. — Я так, на всякий случай проверить.

Чтобы развеяться, Клавдий вышел на улицу — впервые за неделю. Бегать не хотелось, да и не больно-то побегаешь в каше из тающего снега. Чтобы не слоняться по округе впустую, Ершов достал мусорный мешок, смел из ящиков Пападато гору пластиковых стаканчиков, выволок из своего стола кучу черновиков и бумажки от шоколадок. «Почти как в Карелию съездил», — и невесело усмехнулся.

Обогнул ветхую двухэтажку с виртуальным фасадом из клеенки, миновал унылую детскую площадку и замер, не дойдя до мусорных ящиков.

На крышке контейнера расположилась огромная черная собака.

Клавдий застыл на слабых ногах. Чудовище не шевелилось, но отслеживало каждое движение, каждый вздох испуганного человечка. Неподвижная, надменная, опасная псина... Глаза в полумраке светятся призрачной желтизной. «Ждет тебя... твоя и только твоя собака... Уходи, парень, пока можно!»

Собака выжидала, пока Клавдий подойдет поближе...

Ершов замер не дыша.

«Сколько можно бояться? Ты с оборотнем работаешь! Ты сатиру копыто лечил... не говоря уж о девушке со змеями, ага?» Чудовище наблюдало, поблескивая глазами в полумраке... «К черту!» Клавдий сам не знал, кого или что посылает к черту. Но сделал шажок к монстру. И еще один, более уверенный. А на третьем расхохотался — громко, во весь голос.

Собака была игрушечной. Огромная плюшевая псина — пугающе натуральная, с зубастой пастью, светящимися стеклянными глазами — раскинув лапы, расположилась на крышке. Вблизи стало видно, что в боку у нее прореха, а один глаз свисает на ниточке.

Ершов запихал мешок в мусорку и весело щелкнул зверюгу по пластмассовому носу.

— Бывай, животное!

Обратно он возвращался, насвистывая.

Глава 13

Россия, Москва, 12 марта 2012 г.

Леночка металась по комнате, как разъяренная тигрица. Про тигрицу она сама придумала, и картина — как в романе — ей очень нравилась. «О да, она еще покажет этому козлу, она еще выпустит когти. И зубы».

Нет, каков мерзавец, а? Какие красивые слова он говорил! какие дарил цветы: прежние ухажеры розочки в пленке, а этот — настоящие дизайнерские букеты. Ладно — букеты. Они собрались на дефиле, и ей совершенно нечего было надеть. Он улыбнулся загадочно и притащил шикарное платье в стразах. Мужчины головы посворачивали!

Ионас... Мурлыся... Козел, сволочь хвостатая!

Он устроил ей бесподобные выходные в Анталии! Водил в улетные клубы, и на модные премьеры. Леночка видела живого Гошу Куценко и даже взяла у него автограф; открыточка до сих пор валяется на телевизоре. Спросил небрежно, узнав про пьющего мужа: «Нужна ли тебе такая жизнь?» Понятно, что Ионас имел в виду: «я-то тебе могу обеспечить гораздо лучшую!» И обеспечивал же, скотина! Никто не будет тратить такие деньги на женщину, если не хочет взять ее замуж, верно? Это был ее шанс вырваться...

Леночка уже предвкушала, как летом поедет в Европу. Она планировала обстановку в их будущей квартире. Ионас ни разу не приглашал ее к себе, все встречи проходили в гостиницах, но она уйдет от мужа, и ему не отвертеться!

И ведь ушла, черт побери! Когда Леночка собирала сумки, трезвый муж Ваня смотрел собачьими глазами и молчал. Она готовилась к скандалу, заранее продумала, в чем будет обвинять бестолкового супруга, но тот ругаться не стал. От этого девушка чувствовала себя немножко виноватой и злилась. А теперь придется возвращаться. Нет прощения гаду, который заставил женщину вернуться к брошенному мужу. Еще ей страшно, потому что Леночка знала — всю эту неделю Иван пил. С горя. Ой...

А Ионас... Ему боком выйдут три дня, которые она проплакала в шикарном люксе гостиницы — узнав о ее планах на замужество, он ушел за шампанским и пропал. И эти изорванные простыни: грек, конечно, оставил деньги, много денег, но кто заплатит за унижение, которое она испытала, пока объяснялась с дежурной по этажу?

Козел рогатый!

Она найдет на него управу. Леночка посмотрелась в зеркало: с гневным выражением на личике она была чудо как хороша — и решительно взяла телефонную трубку.

* * *

Нет ничего глупее, чем принимать телефонный звонок, моясь в душе. Одной рукой, обжигаясь о кран, закручиваешь воду, чтоб не шумела. Другую судорожно вытираешь, и все равно она остается мокрой, и корпус мобильника выскальзывает из ладони.

— Алло?

— Е-о-оршик! Он меня бро-осил!

— Алло, что?

Клавдий сообразил, что на том конце — Леночка.

— Кто тебя бросил, Иван?

— Ты что, с ума сошел, какой Иван? Козел меня бросил, скотина. Наобещал бедной девушке... Е-оршик, ты должен с ним разобраться.

— Лен, не дури, — успокоился Клавдий, — найдешь себе еще кого-нибудь, лучше.

— Вот! И ты такой же! Я когда тебе в прошлый раз звонила, ты мне что сказал? Сказал, одним больше, одним меньше, тупица бесчувственная!

Ершов смутно припомнил: действительно звонила и рыдала, но Леночка вообще любила порыдать. Видимо, в этот раз он пропустил нечто важное.

— Мне придется вернуться, ты представляешь?

— Куда?

— Не куда, а к кому — к Ванечке. Ершик, ты должен объявить его в розыск. Нет, ты должен его посадить.

— А ты что, от мужа уходила? Лен, ну я не знаю, не городи огород. Во-первых, я давно в другом месте работаю...

— Вот! Это ты виноват, ты меня с ним познакомил!

— Я?

— Ты с ним заодно! Вы все заодно, все козлы. Я Кузнецову позвоню, они как раз черных гоняют. Всю Москву заполонили, гады приезжие. Все простыни копытами изодра-ал, зараза!

У Ершова щелкнуло в мозгу: Пападато, черт похотливый! Так вот, где он пропадал всю неделю.

— И в эту позвоню, в иммиграционную службу, у него наверняка прописки нет. И в зоопарк! Пусть его в клетку посадят, мутанта паршивого! Прямо сейчас позвоню.

«А ведь заберут, — мелькнуло в голове, — и посадят. В клетку. Если скинхеды не убьют. Сатир, конечно, придурок, но свой. Да и неизвестно, кто кого захомутал и бросил». Бестолкового Пападато надо было спасать.

— Лен, ты подожди, ничего не делай. Я сейчас приеду, слышишь?

Клавдий лихорадочно принялся одеваться.

* * *

Ионас Пападато, сатир

Украина, Россия, июль 2005 — ноябрь 2008 гг.

Девочка была мягкая, горячая, ласковая. Она возбужденно болтала без умолку о недавней стычке с ментами:

— Как мы им, а! Скажи, Ионас, как мы!

Он обнимал ее и млел, запрокинув голову. Звездное небо плыло над ними. Он был счастлив. Надсадный рев бульдозеров привносил в мир легкую нотку горечи, без которой и счастье неполно. Да и вообще — что он, Ионас Пападато, не найдет как вернуться в родную Ойкумену? Запросто! Насладится упоительной ночью и сразу найдет.

Звезды согласно подмигнули, и он прервал болтовню подружки — поцелуем. Жизнь была прекрасна.

До утра.

* * *

Утром он осознал, что многого не знает о мире, в котором теперь вынужден жить. Вчерашняя подружка под боком отсутствовала — и это, скорее, плюс: никогда не любил долгих прощаний. А удар дубинки по ребрам — чистый минус. Не лучший способ пробудиться.

— А, козлина! Пшел! — и мент еще раз приложил дубинкой. Ионас тихонько взвизгнул, перекатываясь на четвереньки.

У мента цвел под глазом лиловый фингал: не иначе он был из тех, вчерашних, которых они так славно забрасывали бутылками. В неприятностях Пападато была высшая справедливость. Он волочил ноги по высокой траве, нес в руках ботинки и думал, что говорить потом, когда менты увидят его копыта. И как его взгреет базилей за такую самоволку.

Молодые сатиры считали геройством сбегать через Дромос в соседний остракон: попить вина, повеселиться с молоденькими селянками и — до рассвета домой, домой. Старшие смотрели с пониманием — сами в молодости были такими же. Ворчали, конечно, для порядка. Ежели ловили кого — драли, как апулееву козу, а непутевый отрок блеял жалобно да зубрил в уме эти страшные падежи: дательный, творительный — ай! В гимнасиях Новой Таврии русский язык был вне конкуренции — а как иначе γάτα[1] убалтывать, а?

Не будь все, как есть, рванул бы Ионас по росистой траве — и не догонит его грузный страж порядка. Куда теперь бежать? Он один, в варварской стране, выход из Дромоса разрушен. И так ему стало себя жалко, что даже носом хлюпнул. «Бедный, бедный Пападато! — думал, уныло бредя, сатир, — Пропал, совсем пропал!» Солнце светило ярко, где-то рядом прожужжал шмель и Пападато машинально дернул ухом. В зените пичуга выводила рулады.

Жизнь была ужасна.

А вот еще неприятная встреча. Наперерез сатиру под конвоем вывалилась толпа. Агрессивные аборигены, одетые для устрашения в цветные наряды, да еще и горланящие не по-русски! «Ах-х, совсем пропал бедный Ионас, совсем пропал!» Цветастые заметили парочку.

— Яхонтовый, куда паренька ведешь?

— Ай, ромалы, смотрите, как малой пропадает!

Ионас и сам не понял, как его увели у стража порядка.

Копыта вызвали у новых знакомцев искреннее восхищение, а история о том, как Пападато застрял в этом месте — сочувствие. Он при каждом удачном случае Ионас рассказывал: «Возвращаюсь я под утро, а там ограждение. Говорят: «Проход закрыт!» и мне в грудь тычут! А я им: «Живу я там!» А эти — смеются! «Иди, — говорят, — пока цел, умник!» А я не умник, я Дромосом пришел». Слушатели цокали языками, сочувствуя горю вольнолюбивого сатира. А Ионас в красках описывал, как потом к развалинам храма Диониса возвращался, как ходил в пикет, чтобы преградить путь бульдозерам. Все напрасно, сейчас там — дачи! «А я, несчастный, не могу вернуться домой!» Сколько девушек его утешало — не сосчитать.

Хорошо быть несчастным.

У цыган ему было привольно: рубаха красного шелка, черная жилетка, «Ай, ромалы!» — хоть куда цыган вышел!

Ой, да не будите то мэн ман молодого,

Ой, да пока солнышко ромалэ не взойдет...

И думать забыл домой стремиться.

Куда домой, если Дромос разрушен? В любой храм Диониса, да и с иными богами договориться можно, но тут уже жертва потребна. Говорите, до Греции далеко? А есть ли цыгану граница? Он, Ионас, разве не цыган? Как есть — ромалы! Одно огорчало: на коне так и не научился ездить.

В таборе Пападато к картам пристрастился. На этом и погорел.

Сначала не у того, у кого надо, выиграл. А потом — не тому проигрался. Большие деньги, между прочим. Настолько, что цыганский барон только взъерошил ему шевелюру и плечами пожал. Что тут сказать: «Беги, рома!»

И он бежал.

Одесса — Киев — Житомир — Винница — Одесса — Харьков — Киев — какой-то полустанок, он не запомнил названия (пришлось выскакивать в ночь) — Харьков... Ионаса мотало по Украине, словно лист на ветру. Карты, выпивка, попутные машины.

Спасало лишь одно — женщины. Удивительно, ни одну из них — теплых, гладеньких, совсем не похожих на сатиресс, — не смущали ноги с копытами. После первой ночи, конечно. В процессе тоже не смущали. Обзывали его «козлом», но больше за то, что сбегал, не попрощавшись.

А вот «карточные» люди раз за разом Ионаса находили. Сперва «учили разуму», потом — жестоко били, потом: «Либо вернешь деньги, либо — убьем!» — чего тут непонятного. И Пападато рванул в Россию. «Большая страна, можно затеряться», — так он думал.

Страна оказалась необычайно мала. Он выкупил себе еще несколько дней, вынеся из квартиры случайной любовницы и продав все, что было ценного. От стыда Пападато чуть было не шагнул под проезжавшую машину. Точнее — шагнул, но Дионис сжалился над непутевым сыном. Незнакомец выскочил из ауди, поскальзываясь на молодом льду, и увидел слетевший с ноги сатира ботинок. Сначала ботинок, а затем и саму ногу. И улыбнулся.

Неприятности Папатато закончились.

Э, слушай, только серьезные неприятности закончились! Поскольку недели не проходило, чтобы Ионас во что-нибудь не вляпался.

Но это уже совсем другая история.

* * *

— Ионас, а давай «Курочку Рябу». Нет, давай «Репку», как там: кирдя-мырдя…

Сатир, сидящий на стойке ресепшена, завел с подвыванием, пристукивая каблуком высоких шнурованных ботинок:

— Барьякирдя папу репка. Выбария репка бари–бари. Гыя папу репка тэ рискир: тырдэла — тырдэла, тэ вытырдэл нанэ зор[2].

Секретарша хохотала, прикрывая рот ладошкой. Охранник у входа спрятал улыбку в усы. А Пападато что ж — всегда рад повеселить, он и на украинском «Репку» может. И на греческом, хотя греческий их не так смешит.

— А песню, Ионас? Про: «выпил рюмку...»

— Пападато! — рыкнул издали Степан. — К Александру Устиновичу.

Сатир спрыгнул со стойки.

— Падажди, душа моя, — послал секретарше воздушный поцелуй. — Насяльника без Пападато ни минуты нэ можэт обойтись, да.

В кабинете у Адамова обнаружилась расстроенная Сфено. На широкий монитор вывели страницу сайта: малиновые тона и нежно-розовая кожа современных одалисок. Впустивший Пападато Степан застыл возле двери.

— Господа, я посмотрел ваш проект. Это — грандиозно! — Пападато расплылся в широкой улыбке. — Мне тут звонил президент Сбербанка, спрашивал, не одолжу ли я ему гениального дизайнера, делавшего наш сайт... Так что — полный успех. Есть одна мелочь...

— Да? — спросил довольный Ионас, похожий на кота, проникшего на молокозавод.

— Что мы будем делать с клиентами, желающими заказать у нас девочек на ночь? Уже было больше двух десятков звонков!

— Э...

— Уточню вопрос, коллеги, это сайт консалтинговой компании?

— Мне что Ионас дал, то я и запрограммировала, — строптиво заявила Сфено. — Движок мой, дизайн его.

— А что, по-моэму красиво…

— Красиво? — Адамов хлопнул ладонью по столу. — Стриптизерши на главной странице «Адау» — это нормально, да?

— Харошие дэвушки, — растерянно забормотал сатир. — Необычна, да. Я, чтобы заметно было. Никто так не делаэт, а у нас — вот.

— Потому что у всех сайты как сайты, а у нас — бордель. Сфено, ты-то куда смотрела?

— Я думала, может, так надо. На обложках же рисуют этих… девиц в бронелифчиках.

Степан от двери задавленно фыркнул. Адамов критически оглядел живописную парочку.

— Значит, даю вводную: ни стриптиза, ни бронелифчиков нам не нужно. Взять и переделать в нормальном деловом стиле. Ты представляешь, что такое деловой стиль или тебе нужны образцы?

— Прэдставляю я. Рамочки, скрэпочки…

— Вот и приступайте.

— Нэ любите вы Пападато, — пожаловался сатир. — Я к Темэ Лебедэву пойду в студию, да. Крэативить! И большие с вас дэнги брать.

— Тебя оттуда за такой креатив через два дня выпрут, — пробормотал Степан.

— А если не за креатив, то за прогулы. Ты когда в последний раз вовремя на работу приходил? А всю прошлую неделю вообще отсутствовал.

— Я от широты души, э! Я разве какую работу не делал в срок, нясяльника?

— Ох, доиграешься... Свободен.

Пападато направился к двери вслед за унылой горгоной, но с полпути вернулся, вытаскивая из кармана мятую фотографию.

— Алэксандр Устинович, а давайте мы у входа Машэньку повэсим в рост, э? Она не против. Такая хорошая получилась. А там цэлая стена пустая.

Адамов покрутил в руках черно-белое ню. В чем, в чем, а в художественном вкусе Ионасу не откажешь.

— Ты уже и ее успел охмурить?

— Не хмурил я, мамэ клянусь. Только снимал. Фотографировал то есть.

— Замечательно. А что это будет означать? Эдакая... красота на входе?

— Можэт, открытость компании для клиентов, э?

— Скройся с глаз моих, Пападато!

— Ну тэк можно, а?

— Вешай! Вот же черт с копытами.

Счастливый сатир едва не вприпрыжку выскочил из кабинета под приглушенный хохот Мардагайла.

* * *

— А когда тебя в первый раз побили, чего не пришел?

Пападато угрюмо молчал. Вид его был плачевным: из расквашенной губы сочилась кровь, багровели синяки, ухо надорвано. Но, судя по неловким движениям, основные повреждения пришлись не на лицо.

От расстройства сатир говорил вовсе без акцента.

— Пападато сам виноват, да. Они нечестно играли, ну и я нечестно. Но их больше было, и все злые, как собаки. А у меня туз упал. Пиковый.

Степану и жалко было непутевого сатира, и смешно.

— Хреновый ты шулер, если тузов роняешь.

— Я хотел, как дядя Рупа. Он, знаешь, как умеет — и за ухом карту спрячет, и в рукав, и где хочешь. А у Пападато не выходит. Пока.

Играли они в районе «Сокола», а били сатира в парке у Речного вокзала. Бросили едва живого к подножию монумента «Дружба»; наверное, это показалось им неплохой шуткой. Будь на улице холодно, незадачливому сатиру пришел бы каюк, а так — чуток отлежался на вымазанном красным асфальте, поднялся на дрожащие ноги, упросил сердобольную девицу одолжить телефон. Звонить в скорую было нельзя, куда ему — с его-то особенностями.

Но перед глазами плыла кровавая муть, и чудилось, вот-вот фыркнет у уха конь, что увозит в вечный рассвет. Или вода зашуршит о гальку берега, а у него и драхмы-то нет... Просить помощи вольному сатиру не хотелось, но помирать было страшно. И он позвонил Мардагайлу.

Когда приехал Степан, Пападато ни подняться, ни говорить не мог: мычал и бессмысленно мотал окровавленной башкой. Пришлось везти в обнимку — сам Ионас не удержался бы на мотоцикле, а ни один автомобиль этих двоих: угрюмого байкера и окровавленного хача — не подобрал бы. Разве что милицейский — до выяснения.

К следующему утру сатир прочухался настолько, что смог связно говорить.

— И на много ты их нагрел?

— Не. Нэ успел на много.

— А били тогда за что?

— От обиды, — Пападато заморгал. — Думали, только они нечэстно играть умэют. А когда они начали, я большому сказал: «Джа ду кар[3]!», а он, наверно, понял…

Степан покачал головой. Бестолочь. Но беззлобная. На большого он наехал, балда копытная.

— Бросал бы ты карты. А то сегодня побили, а завтра вообще…

— Как же можно без карт. Без карт, как без песни, — серьезно возразил Пападато и, морщась, потер бок, — как без дэвушки — никак нельзя.

Чебан хмыкнул и грохнул на плиту чайник. И подумал: «Ладно, я завтра с этими... поговорю».

Это был первый такой случай; Мардагайлу раз за разом приходилось вытаскивать непутевого Ионаса из передряг, в которые тот влипал с упорством, достойным лучшего применения.

А что делать — своя бестолочь-то.

* * *

Глава 13 (продолжение)

Россия, Москва, 12 марта 2012 г.

Клавдий крутил баранку: «Нет, что делать, делать-то что?» Адамову он пытался дозвониться последние десять минут — без толку! Поймать Александра Устиновича в последнее время стало очень сложно. «Молодец, Ионас! Нашел с кем связаться, к-козлина!» Менее подходящего объекта для романтики сатир, конечно, найти не мог. Клавдий вспомнил альбом Пападато и хмыкнул: «Не в этот раз, так раньше или позже — нарвался бы грек!» Поспорить с этим было сложно. «Делать-то чего?» Оскорбленная Леночка сейчас поднимает на уши пол-Москвы. Надо было выводить сатира из-под удара.

— Ионас, Ионас, ты меня слышишь?

— Για σας[4], Клавдий... — голос был сонный.

Вот, зар-раза! Дрыхнет он... безмятежно.

— Дэ мило элиника[5], — уж эту фразу он за время работы в «Адау» выучил. — Проснись, зараза!

— Эй, зачэм ругаешься, насяльника! — сатир был весел и благостен.

— Так! — Пападато следовало выдернуть из дома как можно скорее, — прямо сейчас одеваешься и выметываешься из квартиры. Едешь... к Илиадис, — брякнул Ершов первое, что пришло в голову. — И сидишь там тихо!

— Эй, эй. Зачем к Илиадис, зачем тихо? Слюшай...

— Кончай придуриваться! — рявкнул Ершов. — Ты на своей двери свастику видел?

—Э...

— Эти ребята тебя навестить собираются. Понял? Выметайся из дома, сейчас же!

Пападато сдавлено пискнул.

«Хорошо Ионас трусоват, — думал Ершов, сбрасывая скорость на повороте. — Надо хоть Илиадис предупредить...»

— Сфено, послушай...

— Ершо-ов, где твое «здравствуй»?

«И ты тоже? — с Клавдия можно писать картину: «Птица тройка», коренник в профиль — вылитый он. — Ладно, погоди же...»

— Радуйся, вечно покрытая змеями Сфено, скачет галопом к тебе Пападато!

— Эй, с тобой все в порядке? — опасливо осведомилась она.

— Со мной — да, а вот с ним — нет.

Он кратко изложил суть проблемы. Услышав про зоопарк, Сфено прыснула, и Клавдию показалось, что на заднем плане послышался еще чей-то голос.

— Извини, что к тебе его послал, не сумел ничего лучше придумать.

— Слу-ушай, а эта твоя... Леночка — дура?

— Абсолютная! Интеллект как у хомячка.

— Знаешь, — в трубке повисла пауза, — а я могу попробовать.

— Что?

— Объяснять дольше выйдет. Подхватишь меня?

— Договорились.

Сфено была ослепительна. Под распахнутой шубой переливалось вечернее платье, тщательно уложенные складки тюрбана украшали нитки жемчуга, на шее горело ожерелье с устрашающего размера камнями (а может, и стекляшками — Клавдий не знал). На лице — боевая раскраска. Зачем Сфено так нарядилась для встречи с Леночкой, Ершову и за миллион не ответить. Женщины. Загадочные женщины!

Ему было страшно любопытно, что такое придумала Илиадис? Но он решил не портить ей сюрприза; она в машину уселась с видом: «Знаю-не-скажу!» Хорошо. Довез до гостиницы.

— Где там твоя... школьная любовь обитает?

«Вот Сфено, вот инженер душ человеческих! Вычислила!» Клавдий восхищенно хрюкнул, глядя вслед девушке.

Сфено отсутствовала минут пятнадцать. Клавдий успел сгрызть все ногти и собирался приступить к вырыванию волос, когда дверь отеля бесшумно распахнулась и легконогое видение сбежало по ступенькам.

— И-и-эх! Клавдий! У меня все вышло, все вышло!

Что Сфено собирается свои способности применить, Клавдий понял, но...

— У нее же волосы?

— Пергидроль!

— То есть?

— Крашеная она, Леночка твоя! Крашеная!

— Да не моя она, — на автомате ответил Клавдий, заинтригованный донельзя.

— Ну так вот, НЕ твоя Леночка — блондинка крашеная. Она пергидролем свои волосы убила — напрочь.

Клавдий хрюкнул. Довольная Илиадис продолжила:

— Самое сложное было не заставить ее забыть... с этим она и без моей помощи прекрасно справляется. Самое сложное — добиться, чтобы она хоть что-то запомнила.

— И с кем она провела эти дни? — спросил Ершов, пытаясь не смеяться в голос.

— С Романом Абрамовичем, конечно же!

Клавдий взорвался хохотом. Пришлось остановить машину.

— За... зачем?

— А разве я виновата, — Сфено повела плечами, — что у нее в голове кроме Путина и Абрамовича...

— Ох, Пападато, ох подпольный миллиардер!

Сфено сверкала глазами, заслуженно гордая успехом.

— А зачем ты... ну... такая красивая? — спросил и смутился, прозвучало глуповато.

— Надо же девушке поддерживать уверенность в себе! — гордо ответила Сфено. И фыркнула.

* * *

Подъехав к дому Илиадис, он не обнаружил топчущегося на снегу Пападато и забеспокоился: неужто неугомонный сатир влип по дороге? Или вообще не успел из дома выехать. Но Сфено ткнула пальцем в горящие окна и сказала, что Ионас — внутри. «У него ключи от квартиры Сфено? Интересно...» — не на шутку удивился Клавдий.

Дверь им открыла Блаин без маски. Увидела Клавдия, опешила... но сделала вид, что так и надо. Ионас сидел на кухне, донельзя смущенный и прячущий робость за развязностью:

— Вай, какие девушки! В смысле — девушка! Ты не подумай, насяльника, я мужчин тоже люблю, но дэвушки!.. Для нас, ромалэ — это святое.

Клавдий не стал уточнять, в каком смысле Пападато любит мужчин — был уверен, что и в этом тоже. Напустил на себя суровый вид и сообщил:

— Собирайся, Ионас. В зоопарк поедем.

— Какой зоопарк? Зачем зоопарк?

— Ну ты дурака-то не валяй. Мы вон со Сфено старались, ей знаешь, как сложно главного уговаривать? — горгона согласно покивала, дескать, да, сложнее некуда. — Вольер мы тебе выбили большой, даже с подогревом на зиму. Собирайся.

— Э... э... — сатир отполз в угол. — Какой вольер, зачем, вольер, слюшай?

— Как же, — важно сказал Клавдий с видом человека, что закончившего тяжелую работу и гордого этим. — Леночка пол-Москвы на уши поставила, что нам было делать? Мы и с Адамовым консультировались. Он тоже согласен. Так и сказал: «Пусть Ионас смутные времена в зоопарке пересидит, целее будет». А вольер мы тебе подобрали отменный...

Неизвестно, как долго Клавдий при молчаливой поддержке Илиадис и под восхищенным взглядом Блаин издевался бы над безответным сатиром, но зажатый в угол Ионас вдруг разревелся. Откровенно, самозабвенно. Крупные слезы текли по его щекам, уши подергивались. Сатиру было страшно жаль себя. Все переглянулись.

— Думаешь, поможет? — спросила Блаин.

— Ну на неделю он притихнет, — Сфено была сама оптимистичность.

— Ладно, мы сделали, что могли. Пойду, руки вымою что ли.

Когда Клавдий вернулся, Ионас уже улыбался.

— Спасибо, спасибо, да!

— Ладно. Ты только...

— О да! — Пападато прижал руки к сердцу. — Никогда больше, насяльника!

Чего «никогда», сатир сам, наверное, не мог объяснить.

— Валяет дурака, — в пространство проговорил Клавдий. — Ничему его жизнь не учит.

— А знаешь, — оставь его здесь. Я ему мозги-то вправлю, — замогильный голос и угрожающие интонации получились у горгоны — лучше некуда.

— Э... э... — улыбка исчезла с лица сатира, — нэ, нэ, Сфеночка, нэ нада...

Хищно улыбаясь, Сфено качнула бедрами, шагнула, повернулась, как в медленном танце, стройная лодыжка почти коснулась обалдевшего сатира. Волна прошла по телу горгоны — снизу вверх. Плавно взлетели руки.

— Пойдем, — прошептала Блаин, увлекая Клавдия в коридор.

Сфено по-кошачьи выгнулась. Танец ее завораживал, вгонял в ступор. Горгона встряхнула головой и с тюрбана заструилась на пол первая полоса ткани...

— Mach schnell[6]! — и крепкая рука утащила Ершова за дверь.

Но он успел увидеть, как Ионас хитро подмигивает.

* * *

— Зараза, зараза Пападато!

— Нет, ну а Сфено какова!

— В общем — они стоят друг друга!

Ирочка заставила его по третьему разу рассказывать про их с Илиадис эпическое приключение. Фыркала и удивлялась, как удачно все получилось. «Пападато, конечно, идиот! И за что его Адамов держит?» Клавдий высказал свою точку зрения — за что его держит Адамов. Получилось не вполне пристойно, но очень к месту. Отсмеявшись, Блаин сказала, что у Ершова вполне гномское чувство юмора и он может этим заслужено гордиться.

Клавдий целых пять минут заслужено гордился.

Потом Ирочка сказала, что в таком виде он похож на индюка. «Да, да, на большого такого, надутого». — «Гномского?» — «Ах, так?» — «Именно так!» — «А мы сейчас посмотрим, кто самый гномский гном!» В итоге, в сугроб полетел все-таки Клавдий. А потом ему с хихиканьем помогали вытрясать снег... буквально отовсюду.

Снег казался горячим.

Выяснилось, что у Блаин дома совсем, просто совершенно нечего есть. «Жди меня тут!» — и Клавдий храбро вышел на охоту — в круглосуточный магазин. У цветов он притормозил: «Надо бы... Нет, не то! А что же?» Удачливый охотник вышел из джунглей, неся добычу. В одной руке был пакет с креветками (опаснейшие звери!), в другой — пиво (любимый напиток цвергов!), в прочих руках: пакеты с чипсами, с овощами и завернутые в целлофан с сердечками...

— Ой, это для меня?

Красиво дарить подарки Клавдий так и не научился.

— Я сначала думал, цветы...

— Какой ты молодчина! В хозяйстве струбцины никогда лишними не бывают! — стянув маску, чмокнула его в щеку.

И смутилась.

Какое-то время шли молча. А вот и подъезд. Не потащит же Ирочка такое количество пакетов. «Я сказал — не потащишь. Я мужчина, я решаю!» В прихожей, в окружении таинственно искрящегося камня, Блаин повернула к нему лукавое и смущенное лицо.

— Еще раз — спасибо за подарок! И... тебе действительно... правда не противна моя борода? Честно? Клавдий...

«А глаза у нее — синие-синие, ни у кого таких нет больше», — подумал он и сделал то, что лучше любых слов. Оказывается, не такая уж большая у них разница в росте.

Пакетам была судьба всю ночь проваляться в прихожей не разобранными.

Вместе со струбцинами.

————————

[1] Кошка, перен. разг. ласковая женщина, обольстительная женщина (кошечка, котенок) (греч.).

[2] …Вытырдынэ репка! (цыганский вариант)

[3] А пошел ты! (цыганск.)

[4] Привет (греч.).

[5] Я не говорю на греческом (греч.).

[6] Поторапливайся! Скорее! (нем.)

Глава 14

Россия, Москва, 12 марта 2012 г.

Первый тур выборов закончился с предсказуемым результатом. Погромы в Москве, комендантский час, невнятные оправдания президента, нахмуренные брови премьера. На этом фоне действия «кандидата номер шесть» (как политкорректно называли чеченца в средствах массовой информации) принесли ему лидерство.

«Мы потеряли контроль, — горько думал Адамов, пробираясь в снежной каше: убирать улицы стало некому. — Пусть машина голосования по-прежнему заточена под выдачу «нужного результата». Но если таковы подправленные цифры, то настоящие… совсем неутешительны».

За последние несколько недель Адамов много разговаривал с бывшими коллегами: «Да не грузись ты Устиныч, все под контролем!» — «Не будет ничего такого!» — «Ладно тебе!» Они чувствовали свое бессилие и предпочитали закрыть глаза. В такие моменты ему хотелось поверить Гэлторну. И начать все с чистого листа.

«Ты уже делал выбор — в девяносто первом. Решил продолжить работу над темой, и пусть весь мир катится в пропасть. И к чему ты пришел?» — «Может быть, к возможности влиять на ситуацию? В глобальном масштабе». Адамов остановился на тротуаре, окинул взглядом пустынную Тверскую. «На работу я не пойду. Не до консалтинга нынче. А пойду я…»

Александр Устинович отзвонился, вернулся домой и достал из шкафа форму, провисевшую там без малого десять лет. Провел ладонью по наградным планкам: «Когда в последний раз надевал? Теперь и не сойдется на животе, небось». Бывший разведчик кокетничал. Форма села, как влитая.

Адамов отправился на митинг.

* * *

Митинг как митинг: бессмысленный, шумный, истеричный. Адамов отбился от предложения вылезти на трибуну. Огляделся: в стороне курили мужики в годах, явно много чего повидавшие.

— О! — приветствовали его, — здравствуй, брат зомби!

Адамов хмыкнул: сказано было точно. Познакомились. Постояли на ветру.

— Да... Не менее глупо, чем все остальное, — раздумчиво произнес опирающийся на палочку Алексей.

— Но и не более?

— Интересно, где мы упустили страну?

Александр Устинович усмехнулся. Он узнал интонацию, с которой был задан вопрос. Тон хозяина, недоглядевшего за наемным рабочим, что по глупости сжег ферму. С работника что взять? Хозяин виноват...

— Ла-адно, ребята, п-пойдем? Забыли, что не з-здесь все решается?

Илюха с ожогом в пол-лица, иронически:

— Где сейчас решается, да еще всё?

— М-да, привыкли, что мы что-то значим, — говоривший сплюнул, — а поближе взглянешь, и решаем-то по мелочевке. Так, убить кого...

Шутка понравилась. Адамов подумал, что рассуждать, где мы ошиблись, не умнее, чем изображать канонерку — сахарницей. Ударил грохот. Это приближалась стена ОМОНа, ритмично колотя дубинками по щитам. Из толпы полетели бутылки, арматура, камни...

— П-пойдемте, нечего нам тут...

Он был прав.

Обменявшись номерами телефонов с парой ребят — где и познакомишься с хорошими людьми! — Александр свернул в переулок и прошел метров пятьдесят. За спиной взвыла мешанина безжалостной драки. Подполковник обернулся, и ему под ребра впечаталось дуло автомата:

— К стене, сука!

Адамов успел разглядеть худую шею солдатика, пестиком болтающуюся в воротнике зимней куртки. Ему еще раз приложили по почкам:

— Стоять!

— Я подполковник...

— Молчать, гнида! — снова жесткий удар.

Скорчившегося от боли Адамова рывком развернули. Перед глазами мелькнуло скуластое восточное лицо. Он дернулся прикрыть голову, и рука сразу занемела.

— Тряпочки нацепил! — из-под распахнутой дубленки с кителя рванули наградные планки, — Сука!

И еще удар.

— А-а-а-тстаньте от не-е-го! — «Командный голос не совместим с заиканием, — успел подумать Александр, — но я не ошибся. Парни — из настоящих».

Ему врезали еще раз.

Автоматная очередь…

* * *

Он пришел в себя уже в фильтре. К счастью телефон забрать не успели. Один звонок, пятнадцать минут ожидания, пока команда шла по инстанциям, и злой как черт офицер вывел его из этого ада.

— Извиняться не буду, — буркнул он.

Адамов не удержался:

— На кого работаешь, майор?

— На Россию.

— На Россию для этих? — в сторону чернявой компании, столпившейся вокруг BMW. Горцы потягивали пиво и экспрессивно лопотали на чеченском.

— На Россию для всех, — и развернулся.

Адамов постоял несколько секунд, провел ладонью по лицу.

«Ладно. Ладно».

* * *

Россия, Москва, 13 марта 2012 г.

Ершов проснулся и долго лежал, боясь пошевелиться и спугнуть невероятный сон. Потом кто-то вздохнул рядом. Он вспомнил все и задохнулся от сладкого ужаса и глупой гордости за себя.

Мартовское солнце осторожно заглядывало в окно, узкий луч лежал на лице Ирочки, заставляя ее смешно морщиться во сне и отворачиваться. Медные пряди рассыпались по подушке, и вся она была точно высечена из теплого янтаря. «Моя», — подумал Ершов и сразу устыдился. А потом она спокойно спросила, не открывая глаз.

— Ты чего не спишь?

— Откуда ты знаешь?

— Ну я же гном. У нас нечеловеческое восприятие.

И распахнула смеющиеся глаза. Потом смутилась и натянула одеяло до носа.

— Не смотри так.

— Как?

— Так. Как будто измеряешь.

Он прикоснулся к мягкой щеке, к ежику рыжей щетины. Внутри завибрировала басовая струна.

— Ты очень красивая...

Блаин моментально надела скептическую гримаску.

— Но если ты думаешь, что я буду готовить тебе завтрак, ты сильно ошибаешься.

— Хочешь, я приготовлю?

Она насмешливо подняла брови.

— Я умею делать деревенский омлет. Знаешь, такой, с хлебом, с помидорами... я вчера помидоры купил.

— М-м-м, звучит интригующе.

Она была рядом — живая, теплая, пронизанная солнечным светом, и Ершов подумал, что за такую минуту не жалко умереть. Когда зазвонил телефон, они не сразу услышали.

— Блаин на проводе.

Она слушала, и лицо каменело, превращаясь в маску.

— Ириш, что?

— Сфено звонила. Пападато... Ионас в больнице.

* * *

— Это из-за Леночки?

— Нет-нет, у нас все получилось, она не стала бы... — Сфено всхлипнула. — Они даже не потому, что он... похож на приезжего. Искали, к кому...

— Прикопаться, понятно.

Офис был пуст и тих. На секретарскую стойку горой навалены газеты с кричащими заголовками и жуткими фотографиями, охранники растеряли всю приветливость. Гэлторн высунулся из переговорной, глянул осуждающе — эдакий английский дядюшка, не одобряющий проявления чувств. И снова скрылся за стеклянными дверями.

Сфено судорожно глотала воду, край стакана позвякивал о зубы.

— Они говорят: «Закурить не найдется?» И сразу бить начали, он даже ответить не успел. И меня... толкнули к стене, я упала...

Ершов морщился. Он хорошо представлял, как по затаившемуся городу шатаются группы съехавших с катушек нелюдей, как стаи бродячих собак. Это их пир во время чумы.

— Они не издевались, не злились... как будто работу выполняли. Я очень испугалась, а тюрбан размотался и, наверное...

— Страх спроецировался им?

— Они убежали, а я... вызвала «Скорую». Я не знала, что еще делать. Я доехала с ними до больницы, но потом... мне нужно было покормить змей, а то вышло бы только хуже... У него же копыта! Увидят и...

Ирочка обняла подругу.

— Они не вспомнят про копыта. Все обойдется. Пападато, он крепкий, ты же знаешь.

— Прямо Брюс Уиллис, — пробормотал Ершов. Он чувствовал себя немного виноватым. Словно неприятность произошла потому, что он так безоблачно счастлив.

— Адамову звонили?

— Агата с ним говорила. Он... странный последние дни. Как не здесь. Агата говорит, выслушал, сказал «понял» и все. Она без согласования с ним никуда.

— В милицию заявили?

— Боже мой, да что они сделают! — в сердцах бросила Блаин. — Разве там кто-нибудь почешется из-за Пападато?

— Перестань. Это ты сериалов насмотрелась. Про хороших бандитов и плохих ментов.

— Когда офис ограбили, нам знаешь, что сказали? С вас не убудет. Потом, когда Александр Устинович позвонил кому-то...

— Не надо по отдельным придуркам судить обо всех. Я сам опером работал до того, как в следаки ушел. Я знаю, что говорю. Сейчас ребятам позвоню, какой у нас там район?

Он набрал номер, передал приветы, коротко описал происшествие.

— Вот, там Леха Чижов, хороший парень. Разберутся.

За спиной висело нехорошее молчание. Клавдий обернулся и наткнулся на недобро сощуренные глаза Блаин.

— Так ты мент, Ершов?

* * *

Блаин (Ирина) Андвари (продолжение)

Россия, Москва, февраль 2002 г.

Ей едва исполнилось семнадцать, но когда речь шла о финансах, собеседник быстро забывал о возрасте. Она обладала блестящими знаниями и сверхъестественной интуицией. Зато в человеческих отношениях — не дашь больше двенадцати. А что вы хотите: домашнее обучение, детство взаперти.

Она накупила энциклопедий о мифических существах, старалась свыкнуться с гномским происхождением и гордиться им. Но продолжала скрывать подбородок в газовых шарфиках и казалась ниже своего и так небольшого роста — сутулилась. По крайней мере, Ира перестала принимать гормоны и экспериментальные препараты, от которых рассеивалось внимание и все время хотелось плакать. Сознание стало ясным, и будущее она распланировала на годы вперед: нелегкое, но славное.

Гномам ничто не дается запросто. Но они не плачут, так?

Ее цель была — дневной институт, самый лучший и престижный. Как иначе станешь мастером. А бороду можно брить в туалете между лекциями. Или ходить в медицинской маске.

Она жила по таймеру, спала дважды в день по два часа, читала, решала, готовилась. Родители почти перестали ее замечать: отец запирался в кабинете, а мама — в своей комнате. Словно, не видя неудавшегося ребенка, они могли забыть о нем. Странное сосуществование чужих людей продолжалось больше года. Впрочем, — напоминала она себе, — это не ее родители. Ее — остались за гранью здешнего мира, и нужно гордиться, что именно Blain Kupferhaare выбрали для великой миссии.

Но гордость — плохая замена родительской любви.

Стоял февраль, мокрый и ветреный. Стемнело, когда она возвращалась из библиотеки: пальто, портфель с тетрадками, борода надежно упрятана в бежевый шарф. Чем она не понравилась толстому менту — кто знает. Может, он был женоненавистник, или его когда-нибудь бросила рыжая, или он злился на погоду и незадавшуюся жизнь.

— Документики, — одышливо сказал он, ощупывая Блаин глазами. — Шарфик снимите.

Она испугалась: несмотря на гномскую гордость, Ира слишком хорошо знала брезгливые, фальшиво сочувственные взгляды, которыми удостаивали ее уродство. Блаин замотала головой и попятилась, не сообразив, что паспорт остался в руках у толстого.

— Чего гоношишься-то? — мент внезапно перешел на ты. — Шарфик сними, говорю. Коль, придержи-ка ее. Че-то она гоношится.

Сзади надвинулся второй, помоложе, гоняющий во рту жвачку и оттого весь провонявший химической клубникой. От запаха ее затошнило. Чужая рука ухватилась за бежевую ткань, Ирина вцепилась в шарф и отступила еще на шаг.

— Ты в бегах или че? Щас будет по-плохому, если по-хорошему не хочешь, — пропыхтел толстый. — Коль?

Ее целиком пронзила сумасшедшая боль, когда второй хитро нажал на локоть. Рука повисла, шарф сдернули, и ветер коснулся подбородка. Толстый выпучил глаза и трубно захохотал.

— Ты гляди, борода. Мля, да это ж мужик!

— Не похож, — ленивым дискантом ответил Коля. — Баба. Девка. Из цирка.

— А мы ща проверим.

И чужая мерзкая ладонь облапила ее грудь.

Блаин сама не поняла, что сделала. В следующий миг толстый лежал в грязной луже, а второй повалился на капот патрульной машины. Тут бы ей хватать паспорт и бежать, но она растерялась. В следующий миг ей грубо заломили руки, обожгли болью и холодом запястья, сунули в пропахшее жвачкой и никотином нутро автомобиля.

Ночь в обезьяннике, в компании с глумливым бомжом и общительным пьяницей, в наручниках, которые издевательски забыли снять, она много лет старалась выкинуть из памяти. Как и остальную мерзость, произошедшую с ней в те кошмарные часы. Приехавший утром отец не сказал ни слова. Видимо, ждал, что представительница семейства Андвари умрет, но не попадет за решетку. Гномы не...

Она несколько лет ходила подворотнями, сворачивая при виде милицейской формы. В ее студенческом бюджете первой статьей расходов было такси. В железной коробочке автомобиля она пряталась от любопытных. Ее квартира стала настоящей крепостью. Но прижившись в «Адау», она научилась не бояться. Теперь ей доставляло удовольствие ставить служителей порядка на место. Но в самом дальнем, самом потаенном уголке души она каждый раз отчаянно трусила. И оттого была еще холодней и стервозней.

И просыпалась с криком, когда во сне чужая рука сдергивала шарф с ее подбородка.

А теперь Ершов. Втерся в доверие и... Он в курсе финансовых махинаций, она сама выдала ему алгоритмы ухода от налогов. Теперь он натравит органы, ей снова наденут наручники и бросят в тюрьму. Запрут в камере!

Блаин вспомнила, где встретила его. Нахальный молодой мент с националистскими листовками, потребовавший «документики» у кафе на Пушкинской. Документики! Значит, он копал под нее еще раньше. Выследил и будет наслаждаться ее унижением. Цвергское происхождение станет еще одним поводом. Как там у них пишется: «нерусские — вон»?

Гномы не прощают обмана.

* * *

Глава 14 (продолжение)

Россия, Москва, 13 марта 2012 г.

— Само собой, я мент.

— Ты говорил, что ты следователь!

— Следователь, а до этого был опером. В чем дело-то, Ириш?

— Ты меня обманул!

Ершов не понимал, откуда бурное неприятие. Ясно, что для обычного человека «мент» — скорее опер, чем следователь. Но он оперское прошлое не скрывал. Сфено, к примеру, на собеседовании рассказал...

Маска пульсировала в такт судорожному дыханию. Лицо искажалось в болезненных гримасах.

— Вы, менты, — презрительно бросила она, — только и умеете врать.

Он открыл рот — возмутиться, но вспомнил Штрякина и отвел глаза. Это не укрылось от Андвари.

— И ты хороша! — накинулась Блаин на горгону. — Ты должна была знать!

Сфено бросила быстрый взгляд на Клавдия.

— Он честный мент, между прочим. Честнее, чем ты думаешь.

— Все они…

— Ириш…

Она уставилась на него в упор.

— Я вспомнила. Ты документы требовал — летом, с листовками. Ты?

Ершов почувствовал, что густо краснеет.

— Ну дурак я был. Познакомиться хотел. Извини.

— Ах, это у вас такой способ знакомства, — в голосе прозвучала нехорошая нотка. — Поня-атно.

Ершов окончательно запутался. При всех финансовых уловках на грани закона она — не главарь мафии и не киллер, чтобы сходить с ума. Но здесь не обывательская неприязнь и не сериалов насмотрелась — все серьезней.

— Ир, ты что? У тебя... что-то произошло в ментовке, да? Ты поэтому?

Она отвернулась, едва не хлестнув его по лицу волосами. Принялась выравнивать и без того идеальные стопки папок на столе.

— Господи, ну нельзя же с одним гадом равнять всех, Ириш!

— Он был не один! — глухо сказала она.

— Да хоть десять! Блаин, ты умница, ты понимаешь, нет одинаковых людей... и гномов тоже. Гномы тоже не все в шахтах работают. И если у тебя борода, это не значит, что у всех девушек борода, правда?

Про бороду — это он зря сболтнул, бестолочь. Напрасно хотел перевести все в шутку. Все-таки борода была ее больным местом. Даром, что он привык и даже находил ее забавной.

— Schurke[1]! — взвилась Андвари. — Все одинаковы, для вас главное — власть над слабыми. Lügner[2]! Унизить, посмеяться, сделать вид, что вам не все равно, чтоб больнее ударить в спину. Поломать чужую жизнь потому, что есть такая возможность.

— Ириш... Блаин...

Он протянул к ней руки, думал обнять и утешить. Она будет трепыхаться, но он не выпустит. Прижмет к себе и объяснит, что глупо помнить о неприятностях и судить о людях по их профессии, как и по национальности. В кино после такого следовала сцена примирения, и все становилось хорошо.

Но в кино не снимают цвергов.

Пощечина гномши — то еще удовольствие. Клавдий пошатнулся и сделал два нетвердых шага в сторону. А она швырнула на пол папку — листы разлетелись в стороны, и выбежала из комнаты. Хлопнула дверь.

Клавдий в отупении смотрел, как на белую бумагу капает красным...

— Ой, дурак, — огорченно протянула Сфено, прикладывая к его переносице мокрый платок. — Она тоже хороша, но ты просто дурак.

— Я дурак, — гнусаво согласился Ершов.

— Может, догонишь, объяснишь? Извинишься...

Клавдий покачал головой.

— Я же мент. Куда уж мне.

* * *

— Сатир сможет участвовать?

— Без проблем.

— Тогда нужно вытащить его из больницы.

Адамов покрутил в руках незажженную сигару и сунул в пепельницу. Хотелось курить, но он и так дымил с утра до ночи, его уже тошнило от табачного запаха. Хотелось напиться и проспать двое суток.

Сегодня он ехал по обезлюдевшей Москве. Угловатые фигуры в серых плащах торчали повсюду и, казалось, сами не понимали, какой порядок призваны охранять. Редкие прохожие жались к стенам. На площади среди мусора валялись разорванные плакаты: «Россия для русских», «Не допустим инородца в президенты». Снег запятнало красным. В лицо ненавистного кандидата на рекламном щите воткнули ржавый прут. Москва замерла, выключила неоновую рекламу, набросила тусклое покрывало на здания. Даже снег под свинцовым небом сделался серым. Пока Адамов добирался в центр, его останавливали шесть раз — требовали документы.

Он понял: безумие невозможно вылечить. Нужно глобальное решение. Раскол.

— По счастью, в компании собраны представители основных осколков-остраконов. Мелкие расы вроде фейри или доможилов не в счет, как и обитатели изолированных остраконов. Ритуалы часто проводили без них. Но нужен некто, на кого замкнется якорь.

— Он у нас есть.

Альв заинтересовался.

— Ершов?

— Да.

— Вот как. Интересная комбинация.

— Педер сек! — рыкнул джинн.

Адамов раскрыл папку с результатами моделирования Гэлторна.

— Я просмотрел ваш отчет. Насколько я вас понял, все инородцы из Москвы переместятся на изолированную территорию, аналогичную той, где стоит Москва. Но без всего, что сделано руками человека. Но цифры слишком велики — речь идет обо всей России?

Гайар Фарис расхохотался, ударяя кулаками по столу. Полировка задымилась.

— Захремар! Господин желает очень малого!

— Речь не о Москве, и даже не о России, — безмятежно пояснил Гэлторн. — Формула такого типа воздействует на весь мир. Если бы на Марсе обитали приезжие, они тоже перенеслись бы в новый осколок.

— На весь мир? —Адамов задумался. — Но тогда Америка... сколько поколений предков должно умереть в этой местности? Впрочем, не важно. Туда ей и дорога.

Альв кивнул с одобрительной улыбкой.

— Новый мир окажется полностью изолирован от нашего?

— Совершенно, о господин и повелитель. Если не найдется мастер открывать двери.

— Да, можно считать, что изоляция полная. Это важно?

— Мой сын в Германии.

В холодном лице альва мелькнуло что-то человеческое.

— Можно вызвать его сюда. Ваши самолеты летят быстро.

— Я пытался, — Адамов неприятно удивился горечи, прозвучавшей в голове. Это была пройденная страница жизни. Теперь она уйдет в историю. Можно будет вспоминать Валентину с грустью, но не терзаться от оскорбительного бессилия.

— Мой сын предал свою страну. Пусть убирается с другими.

Гэлторн впервые за историю их знакомства ничего не смог ответить. Лишь склонил голову в непонятном жесте. Джинн беззвучно захлопал в ладоши. Адамов поморщился:

— Раз Россия настолько одурела, что хочет инородца на трон, пусть получит, что ей причитается. Однако, мне нужно убедить сотрудников участвовать в ритуале.

— Не обязательно объяснять им все, как есть, — произнес Гэлторн. — Допустим, мы возвращаем представителей иных рас в их родные миры в целях безопасности. Пока не закончатся ваши национальные волнения. После якобы вызовем желающих обратно. Это успокоит оборотня и цвергиню. И... у кого еще здесь привязанности?

Адамов оценивающе взглянул на экстравагантную парочку.

— Но отдаете ли вы себе отчет, мастер Гэлторн, что вас также вынесет в новый мир? Вас и Фариса.

Альв в джинном понимающе переглянулись, и Гайар оскалился.

— Не беспокойтесь за нас. При всеобщей растерянности преимущество будет у тех, кто понимает, что произошло. А мы понимаем.

* * *

Россия, Москва, 14 марта 2012 г.

В офисе пахло тревогой. Даже Клавдий это чувствовал сквозь отчаяние. Адамов вызывал сотрудников в кабинет — по одному. Вышел Пападато: серьезный, почти торжественный, несмотря на синяки. Выскочила озабоченная Сфено, направилась было с заговорщицким видом к Клавдию, но на полпути передумала. Неловко сделала вид, что пошла за кофе. Стремительно прошагала Ирочка. Без маски ее бледное сосредоточенное лицо в ореоле медных волос и бороды показалось Ершову невыносимо прекрасным.

— Клавдий, вас просят к Александру Устиновичу, — сообщила секретарша.

Из открытой форточки тянуло холодом, но повисший в кабинете табачный дух выветрить не удалось.

— Ситуация становится угрожающей, особенно для тех, кто... скажем, чья внешность далека от североевропейской. Инцидент с Пападато — лишнее тому подтверждение...

Клавдий на полгода влип в эту аферу, он клялся в верности Адамову и — будем называть вещи своими именами — участвовал в не самых законных проектах. За настоящей любовью нужно идти хоть на край света. Он и пошел. А ей это оказалось не нужным.

— ...это временная мера. Когда волнения утихнут, можно будет вернуть их в Москву. Тех, кто захочет вернуться.

О чем он говорит? Ершов застрял на невеселых мыслях и потерял нить разговора. Шеф собирается отправить представителей других рас в их миры? По домам? Он поставил на кон все — работу, будущее, мечты и планы. И все проиграл. Пусть теперь — хоть дыра в чужое измерение, хоть нашествие марсиан.

— Андвари, — сообразил он. — Она вернется домой? В тот... другой мир?

— Совершенно верно.

И хорошо. Пусть хоть она будет счастлива. Она тщательно собирала литературные упоминания о цвергах, реконструировала историю и обряды, взахлеб рассказывала о подгорном народе мастеров. Полировала рукоять фамильной кирки и отделывала стены натуральным камнем. Она всю жизнь об этом мечтала, так кто он такой, чтобы мешать.

— Выходит, после этого «Адау» прекратит свою работу?

— «Адау»?

Адамов затушил сигару. Ершову показалось или вопрос в самом деле оказался неожиданным? Начальник не просчитал дальнейшие действия? Или собирается переместиться вместе с остальными? «Какая тебе разница — теперь. Даже развались «Адау», вернешься на прежнюю работу. Если не следаком, так опером».

— Это временная мера, пока не пройдут выборы и ситуация не приобретет стабильность.

— А если беспорядки затянутся на год? На пять лет?

Адамов пожал плечами. От мимолетной растерянности не осталось и следа.

— Представители иных рас в нашем мире встречаются не так редко. В крайнем случае, можно найти двух-трех новых специалистов. В свете нынешней ситуации, будем выбирать тех, кто не выделяется на общем фоне: альвов, мужчин-цвергов. А вы, в частности, сможете подготовить их для...

— Я согласен, — оборвал его Ершов, как будто точку поставил. — Вы же помните, Александр Устинович, я ваш человек.

* * *

Он открыл дверь, как делал это тысячи раз. Привычно нашарил тапки — они ждали его под вешалкой.

— Клавочка?

Мама застыла в дверях, прижимая руки к груди. На лице смятение. Наверное, Клавдий выглядел сейчас ее зеркальным отражением: тревога, неловкость, осторожный изучающий взгляд.

— Почему ты бросал трубку?

— Я говорил, все в порядке.

— Ты... надолго?

— Не знаю... Наверное, насовсем.

— Я так и знала, — сказала мама, и Ершову почудилось скрытое торжество в ее голосе. — Я знала, что у вас ничего не получится. Она не та девушка, которая может стать достойной супругой. И еще эта...

Мама неопределенно поводила ладонью перед лицом. Вопреки желанию, Клавдий начал заводиться.

— Да что ты знала? Кто, по-твоему, вообще достоин? Ты придумала себе какой-то невозможный идеал и заставляешь меня его искать.

— Клавдий…

— Ты все время норовишь устраивать мою жизнь. Сколько мне, по-твоему, лет — пять?

— Клавдий!

— Я человек, а не персонаж из твоего детектива. Я сам разберусь!

— Ты говоришь, как твой отец! — бросила она зло.

— Мой отец? — Клавдий осекся.

— Да! Вы все одинаковы: сначала клянетесь в вечной любви, а потом бросаете беременную женщину, ничего не объясняя. Все нерусская кровь поганая!

— Мама...

— Я хотела, как лучше. Я все делала ради тебя, и вот она — неблагодарность. Нашел девицу с бородой. Да лучше бы армянку какую-нибудь или чеченку!

— Мама, замолчи!

— Ах, вот как ты заговорил?

— Мама, — он шагнул вперед, и она попятилась, — прекрати, пока ты не наговорила такого, что не сможешь себе простить.

Она охнула и ретировалась в кухню. Клавдий двинулся следом. Он должен был знать.

— Мама, так кто был мой отец?

— Он был грузин!

С этой интонацией она могла бы сказать: он был террорист. Или маньяк-убийца. В нынешние времена отношение и к тем, и к другим примерно одинаково.

— Чего от них ждать, от швали нерусской! Тоже трепло, оболваниватель, — вроде твоих консультантов! — Слово «консультант» она произнесла с убийственным презрением.

Его мама никогда не позволяла себе жаргонных слов. Впрочем, его мама никогда не говорила об отце. Как объяснить ей, всю жизнь хранившей казавшуюся стыдной тайну, что отец бросил ее не потому что грузин или консультант, а потому, что сволочь? Как рассказать, что можно быть горгоной или оборотнем и при этом хорошим человеком?

— Клавочка, — всхлипнула позади мама. — Ты... извини меня. Я так за тебя переживала...

— Ты меня тоже прости. И не говори так больше. Не надо.

Двор за окном казался чужим: заброшенным, непривычно грязным. Обрывки горелой бумаги валялись едва не с Нового года. Автомобилей на площадках и тротуарах не осталось — владельцы попрятали их в гаражи.

Скоро все так или иначе придет в порядок. Транспорт станет ходить по расписанию, серые фигуры с автоматами пропадут с улиц. Вернутся будни, в которых будут сыщицкий азарт и вечерние разговоры с мамой, ночные костры в лесу и разгаданные преступления. Все предсказуемо и повторяется изо дня в день, от года к году.

Только Блаин не будет рядом.

Влажная прядь на щеке, сверкающие глаза, янтарная, будто насквозь просвеченная солнцем кожа. Вкус ее губ. Нежность, от которой становится больно. Ее сосредоточенность, гномский юмор, коллекция минералов и хронометраж жизни. И жест, которым она убирала волосы со лба. И то, как пульсировала медицинская маска в такт ее взволнованному дыханию.

Ничего не было. Ничего не будет. Он все придумал.

—————

[1] Мошенник! (нем.)

[2] Врун! (нем.)

Глава 15

Россия, Москва, офис «Адау», 10:00, 15 марта 2012 г.

Спортзал преобразился. Почему джинну не понравился морской пейзаж — неясно, но обои сорваны со стен. Только ярко-синий кусочек с птицей уцелел, словно разрыв в бетонном небе. Или пробоина от снаряда в крыше дота. Клавдий вспомнил полосатую рыбу, раздавленную в сутолоке борьбы с Фарисом: «У желтой подводной лодки мумии в рубке…»

В нескольких местах пол выдолбили до земли. Получилось восемь воронок по полметра в глубину. Глыбы бетона и ошметки обоев погребли вывороченные тренажеры. В воздухе висела мелкая пыль, с которой не справлялась вентиляция. И запах гари, напомнивший Ершову вчерашний БТР.

— Посторонись, кяфир, — пробурчал Фарис, сбрасывая мешок рядом с воронкой.

Джинн покрутил головой, хрустнув шеей.

— Помогай, — и двинулся по лестнице вверх.

Ершов пожал плечами и отправился следом. Навстречу спускался мрачный Степан, согнувшись под мешком. Никого из рядовых сотрудников в «Адау» сегодня не было, консультанты все делали сами. «Надо же, — думал Клавдий, подставляя спину под груз, пахнущий землей и тленом, — и Адамов не чурается... Шестьдесят лет, а таскает наравне со всеми», — ноша оказалась довольно увесистой.

Пришлось сделать несколько ходок. Потом Ершов и Чебан присоединились к Фарису, высыпавшему землю в выдолбленные воронки. Подвал стал походить одновременно на лабораторию алхимика и стройку с ее неизбывным мусором. Пятачки земли соединялись земляными перемычками. «Пентаграмма, — Клавдий скривился, — точнее восьми... как ее там, -грамма[1]».

— Пойдем, — позвал Степан, — Тут пока все.

Ершов двинулся следом, но на первой ступеньке не выдержал, оглянулся. Кусок неба, кляксы мертвой земли, серый бетон, груды мусора. Он покачал головой: «Мертвые хоронят своих мертвецов».

И двинулся вверх, оставляя запах тлена за спиной.

* * *

Россия, Москва, офис «Адау», 13:18, 15 марта 2012 г.

— Проще было устроить все на моей даче, — это Адамов. Стоит, рассматривая свои руки.

— Вы, действительно считаете, что вывезти из нынешней Москвы компанию... странных личностей — проще?

— Мнэ...

Фарис, устроившийся по-турецки на столе, заухал сычом. Александр Устинович скривился. Помолчал несколько секунд и неожиданно мягким голосом произнес:

— Садитесь, пожалуйста... Творится безумие,— наверняка он говорил это каждому, но важно было проговорить это еще раз. — Что будет перед следующим туром выборов или сразу после, — Адамов грустно усмехнулся, — сложно даже вообразить. Таким людям как вы, боюсь, этого не пережить.

Ершов сглотнул. Он не ожидал столь однозначных точек над «ё». «Адамов прав. Тюрбан или широкие штаны — наивная маскировка. Или, — он сглотнул, — маска. Защита ничем не лучше». Ершов посмотрел на коллег.

По лицу Гэлторна невозможно ничего прочитать. «Как обычно». Сфено тихонько плакала на плече у Блаин. Цвергиня механическими движениями гладила ее по плечу и упорно не смотрела на Клавдия. Пападато крутил в пальцах ручку, заворачивая и вновь развинчивая ее. Гайар обгрызал ногти на ногах. Нечеловечески изогнувшись, с хрустом скусывая и отплевывая огрызки в угол, полностью сосредоточившись на этом процессе. «Псих!»

В последние недели Александр Устинович был сам на себя не похож. Порой не здоровался; появляясь в офисе, был практически недоступен для сотрудников, Дела шли сами собой, точнее — не шли. Какая уж тут работа! Сейчас Адамов выглядел, как больной тропической лихорадкой. Шеки его ввалились и глаза блестели нездоровым блеском.

Адамов повторил: «Творится безумие...» — и продолжил твердо:

— Поэтому я принял решение отправить всех иномирцев в родные миры. Сегодня.

— Я против.

— Степан?

Похоже с этой стороны Александр Устинович не ожидал возражений.

— Но...

— У меня семья здесь, Саша. Извини. Я подумал, но — не готов, — Степан помолчал. — Извини. — И, неестественно ссутулившись, развернулся к двери.

Дальнейшее произошло столь быстро, что Клавдий не только среагировать не успел, он и дернулся-то лишь, когда все закончилось.

Фарис Гайар: джинн, псих — прыгнул на спину Степану, прямо со стола, без предупреждения. Беззвучно. Но Чебан этого ждал. Ярости оборотень противопоставил клыки и когти. «Он начал трансформироваться сразу, как повернулся!» Рычание и рев сплелись с воем и криком боли. Степан перехватил прыжок в воздухе. Сжал запястье смуглой руки, метнувшейся к глазам. Ударом швырнул Гайара об стол. Мебель с хрустом сложилась, а на пальцах Степана задымилась оранжевая кровь. Он дернул рукой-лапой, стряхивая капли. «Жжется?» — дурацкий вопрос заморозил Ершова на месте.

Чебан бросился на барахтающегося в обломках мебели Гайара.

— Убьет! — вскрик-взвизг отскакивающего Ионаса.

«Это точно», — дальше додумать Клавдий не успел, по ушам хлестнул выстрел, болезненно-резкий в замкнутом пространстве комнаты. В руке у Адамова — пистолет. Пападато еще раз взвизгнул, сползая по стенке и держась за уши.

«Бедный дурачок, — мимоходом подумал Клавдий. — Но зачем?»

Пуля отбросила оборотня от Гайара, раздавленным жуком копошащегося на полу. Мардагайл приподнялся, коротко взглянул на Александра Устиновича, направляющего в него дуло. Мгновенно преобразившись в черную собаку, рванул прочь из комнаты, пятная полы кровью.

Бледный Адамов, не опуская пистолета, проводил взглядом бегущего друга и обернулся к сотрудникам:

— Надо выучить вот этот текст, — положил стопку бумажек на стол, — наизусть. Ершов, зайдите ко мне.

И вышел.

Джинн выпрямился и захохотал. Из-под пальцев, прижатых к левому боку, текла оранжевая кровь . Там, куда она попадала, краска чернела и пузырилась.

* * *

Россия, Москва, 16:35, 15 марта, 2012 г.

Клавдий шел, погруженный в свои мысли. Задание Адамова, произошедшее в офисе... Внутри звенела готовая порваться струна. Он не замечал, что наступает на втоптанный в снег мусор, а когда сообразил, лишь отмахнулся от дурацкой приметы. «Знамения, предсказания — чушь все это!» И не сразу расслышал, что кто-то окликает его.

— Ершов, Ершов!

— Дядя Гена?

Он помнил тренера великаном — огромным, могучим, способным навалять Сталлоне или Сигалу. А сейчас перед Клавдием стоял коренастый лысеющий тип, держащий под руку брюнетку, упакованную в пятнистый мех.

Брюнетка оглядела Ершова с ног до головы. Кажется, особого впечатления он не произвел:

— Котик, я пойду в машину.

— Иди, лапуль, — отозвался дядя Гена.

Позвольте, но жена тренера была низенькой блондинкой в кудряшках и с ямочками на щеках. Она всегда встречала его после тренировок — единственная в жизни настоящая любовь...

— Ну как жизнь молодая? — бодренько осведомился тренер.

— Да ничего...

— Говорят, в милицию подался?

— Э... да, — уточнять и объяснять не хотелось.

— Это хорошо. Платят-то там нормально?

— Более-менее.

Не клеился у них разговор. Словно встретил отца, что десять лет в бегах был: и спросить нечего, и рассказать не о чем.

— А эта... дама?

— Юленька? Это настоящая любовь, единственная. От любви не скроешься, — и подмигнул.

Клавдий вспомнил слухи, что ради блондинки тренер Гена бросил прежнюю жену с ребенком; вероятно, так выглядело его «на край света». А брюнетка — третья «настоящая любовь»? Или уже четвертая?

— Лады. Бывай, Колян!

Колян? Ершов удивился было, но сообразил. В секции он звался Колей — все лучше, чем Клавдий. В школе представлялся Вадиком. Смешно. Хватит бегать от своего имени и прятаться от кошмаров прошлого. Он разберется в происходящем, и сам будет решать.

* * *

По Москве сейчас проще передвигаться на метро. И пускай овчарки суют нос к каждому проходящему и милиционеров больше чем пассажиров — хотя бы не останавливают на каждом шагу для проверки документов.

— Ты следак, — сказал шеф. — Ты можешь его найти. И быстро.

«Могу, — соглашался Ершов. — Но почему я это делаю? Потому что Адамов попросил? В первую очередь, да... я слово давал. И Ирочка — пусть она будет среди своих. Пусть будет счастлива».

Но что-то не давало покоя, раздражало, как песчинка под веком.

Волшебная формула перемещения? Он видел в «Адау» слишком много странного, чтобы не верить. Выстрел шефа? Возможно, сработали инстинкты старого разведчика, а пистолет оказался под рукой, тот самый, подаренный на день рождения. Стрелять в подчиненных — дурной тон, но, быть может, на карту поставлено больше, чем думает Ершов?

Посмотрим.

А найти Степана — плевое дело.

«Он ранен, одежду разодрал при перевоплощении. На улице минус десять. Он не станет выбираться из города ни в человеческом обличье, ни в собачьем. По раненой собаке патруль даст автоматную очередь, а окровавленного человека... в лучшем случае повяжет. У него один выход: позвонить кому-то, кто привезет одежду, перевяжет и не будет задавать лишних вопросов. Забавно, но кажется, я знаю этого человека.

Он набрал знакомый номер.

— Мне нужен Мардагайл. Он у тебя или будет вскоре. Я один. Мне надо поговорить.

Он выслушал ответ и отправился к переходу. Три остановки, пересадка, еще четыре, выйти к площади, пройти аллеей, под арку в переулок... Оставалось пройти два дома, когда его рванули, завернули руку за спину, ткнули носом в обледенелый забор.

— Да без оружия я, — спокойно сказал Клавдий. — Без оружия и один.

— Знаю... — слова выходили невнятными и Ершов понял, что увидит, когда обернется.

* * *

Россия, Москва, 16:48, 15 марта, 2012 г.

Заснуть под материн телевизор не выходило. Костик и так ворочался, и сяк — ничего не помогало. Он на кухню сходил, схрумкал сушку, запил водой из чайника. Зашел к матери в комнату, поглядел в экран. Там орал лысый бандюган, потом чуваки в камуфляже побежали, зацокали выстрелы. Тоска.

Как Мардагайл хахаля с лестницы спустил, а Костик матюгами и пинками разогнал материну пьяную компанию — она притихла. С утра до ночи пялилась в телевизор, по барабану, что смотреть: мыльные сопли, мочилово или нудятину политическую. Лучше уж так, чем блевотину за ее дружками подтирать; но иногда, особенно после ночной, страшно хотелось расколотить вопящий ящик.

Наконец, грохот взрывов сменился на бормотание новостей. Костик умостил ухо на подушке и блаженно вытянулся под одеялом, но тут забренчал звонок. Готовый спустить с лестницы хоть алкаша, хоть участкового, Костик распахнул дверь и... обомлел.

Черный зверь, встав на задние лапы, тяжело опирался на стену. Как в зюзю пьяный человек. Или едва живой...

— Мардагайл?

— Мне нужна п-помощь, — волчье горло с трудом издавало членораздельные звуки.

— Заходи.

— Миша, кто там? — вякнула мать из комнаты.

— Приятель.

Зверь бесшумно скользнул в его комнату. На полу пролегла цепочка следов пятнающих линолеум грязью и кровью. Костик напрягся. Гость съежился на полу и трясся от холода. Обернулся, но не до конца: волчья голова на человеческом торсе.

— Воды бы, — прохрипел. — И одежду.

Шерсть на груди свалялась и побурела.

— Ты ранен?

— Так, с-слегка. Нож захвати, с острым кончиком.

— Чего случилось-то?

Степан неопределенно пожал поросшими жесткой шерстью плечами.

— Может, тебе в душ? Погреешься.

— Хорошо бы, но там...

— Мать-то? У нее сейчас сериал начнется, этот, про миллионеров. Если не будешь лаять прямо на нее, не заметит.

Через полчаса Степан сидел на диване, шумно прихлебывая кипяток из кружки. Поросшие собачьим волосом лодыжки торчали из слишком коротких костиковых штанов, на грудь пластырем кое-как прилеплен комок ваты.

— Хочешь, я перевяжу нормально.

— Сойдет и так. Вот, смотри. Нравится?

— Пуля?

Костик покатал комочек металла на ладони. Из-под свернувшейся крови блеснуло белым.

— Она, брат, серебряная. На оборотня — с особой пулей, как положено.

— А тебя не взяло?

— Сказки это. Слышь, Миш, мне бы спрятаться дней на несколько, пока соображу, как действовать. Маруське надо позвонить аккуратно, чтоб не дергалась.

— Позвоню из автомата. И пересидеть можешь здесь, только...

Запиликал мобильный. Костик прижал трубку к уху и мгновенно осунулся.

— Меня? — дернулся Мардагайл.

— Ершов...

Степан перехватил трубку, поговорил. Задумчиво уставился в пространство.

— Куртку мне найди какую-нибудь. И не вздумай следом идти.

* * *

Морда зверя нависла над Ершовым, крепкие зубы маячили у лица. Клавдий смотрел снизу вверх и с удивлением понимал, что ему не страшно. Совсем. «Собака-то — плюшевая! Хотя зубы у него вполне настоящие».

— Степан, поговорить надо.

— Ты собираешься убедить меня вернуться?

— Да, собираюсь, — спокойно подтвердил Ершов.

— Интересно... — мимика на морде была нечеловеческая, но Клавдию послышались иронические нотки в голосе волкудлака.

— Александр Устинович просил передать: ты можешь и не переходить. Поможешь отправить тех, кто хочет — и все.

— Так, значит? — иронию сменил в сарказм.

— Ты с Адамовым давно знаком. Он тебе часто врал?

Вот тут Чебан дрогнул и отвел глаза:

— Ни разу, — помолчал. — Хорошо, я приду. Но тебе придется кое-что объяснить. Хотя бы для себя, — и протянул лапу с человеческими пальцами.

На ладони лежал деформированный кусочек металла.

— Это просто, — начал Ершов, — он знал, что тебе пули не повредят. А джинн нужен, чтобы обеспечить переход...

— Она серебряная.

Казалось полузверю не холодно. Пар из его рта вырывался огромными клубами.

— Он хотел тебя убить? — это никак в голове не укладывалось.

— Убить? — тварь передернула плечами. — Не думаю. Он стрелял один раз. Хотел бы убить...

Степан не закончил мысль, и так было понятно.

— Думай, следак.

Чебан повернулся, уйти, но притормозил:

— А тебе-то зачем это надо?

Ершов зарделся.

— Понимаешь, Ирочка... Она так мечтала вернуться в das Gelobte Land[2], — и улыбнулся.

— Что у вас с Ирочкой роман, в «Адау» одна рыбка в аквариуме не знала. Но от себя ее изгонять — большей глупости я не слышал. Что за инфантилизм? Взрослеть пора, парень.

— Там ей будет лучше...

— Салага ты, Клавдий. Щенок. Ладно, это все?

Ершову показалось, что чуть в стороне заскрипел снег.

— Там... — попытался сказать он очень тихо.

— Тьфу на вас, — волкудлак еще шире усмехнулся — партизаны! Михаил, выйди!

Из-за кустов появился Костик с ржавой железкой в руках.

— Гнал же охламона, — проговорил Степан.

Клавдий покачал головой. Мир встал вверх тормашками. Костик, охраняющий водкудлака; он, Ершов бестрепетно беседующий с полусобакой и опасающийся ее меньше, чем своего брата-милиционера.

— Ах, да, — Клавдий протянул листок Степану, — Адамов просил выучить наизусть.

— Текст остракона. Да уж, — несколько секунд Чебан изучал бумагу, неловко держа ее в руке-лапе. — А где здесь наши имена?

— В смысле?

Человеко-зверь покачал головой:

— Должен быть ключ, имена изгоняемых. Не понимаю. Подумаю. Передай шефу: я приду. Но ничего не обещаю сверх того.

Клавдий кивнул. Его миссия была завершена. Он посмотрел на дрожащего от холода Костика, на Степана, насторожено втягивающего воздух носом и собрался уходить.

— А все-таки ты дурак, следак. За любовь надо бороться.

— Только собака-переросток мне советов не давала...

Клавдий не сразу понял, что фыркающие звуки должны обозначать смех.

* * *

Россия, Москва, офис «Адау», 22:10, 15 марта, 2012 г.

— Тебе кофе принести, подруга?

— Он у меня сейчас из ушей польется, — пробурчала Блаин и перевернула страницу. — Что за язык такой неудобный!

— Греческий, — горгона умостилась в низком кресле и подобрала под себя ноги. — Наш язык, у вас он называется старогреческим.

— Древнегреческим.

— Ага. И какой-то дурак записал остракон латинскими буквами. Я сама путаюсь, приходится каждое слово угадывать.

— Записал — что?

— Остракон. Формулу исхода, — Сфено прихлебнула кофе и мечтательно подняла глаза. — Есть целая наука перемещения разумных существ из одного мира в другой и разделения миров. Называется «остракономикон», подарок от Первых, от титанов, по вашему. В свое время эта наука нас, горгон, спасла от истребления. Персей новое войско собрал, приплыл, но на островах никого не обнаружил. Лишь памятники, каменные скульптуры — ах! какие у нас мастера были! — но, увы, уйти можно с тем, что держишь в руках.

Блаин слушала ее внимательно-внимательно. А Илиадис продолжала:

— Для выполнения ритуала нужно выполнить семь условий. Правильная формула — остракон, участие существ из всех открытых осколков апейрона[3], правильная геометрическая фигура, обязательно из земли того остракона, где проводится ритуал...

— Ого. А ты специалист.

— По правде, мне никогда не давались жреческие таинства. Трижды проходила испытание и каждый раз говорили, что Первые предназначили меня не для этого служения. Наверное, в конце концов я бы смирилась и стала ткать ковры. Или доить коз.

Блаин усмехнулась.

— Ты бы стала самой строптивой дояркой.

— Это точно, — согласилась горгона.

В углу копошился тихий Пападато. Интересно, чем повлияли на сатира, что он прилежно вглядывается в отпечатанные строчки формулы изгнания, а не в журнал с полуголыми красотками?

— Сейчас появится Степан и по домам, — Блаин погладила рукоять начищенной фамильной кирки. — Туда, где на нас не будут пялиться, как на экспонаты кунсткамеры.

— Эх, подруга... — Сфено закатила глаза. — Ты действительно считаешь, что так будет лучше?

— Я... я об этом всю жизнь мечтала.

— Звучит неубедительно. Тебя отдали, как искупительную жертву, а ты вернешься и скажешь: «Здрасьте, возьмите меня обратно»?

Блаин тоже приходила в голову эта мысль. Но во-первых, прошло много лет, жертва считается принесенной; а во-вторых, не она инициирует возвращение, так что юридически... Впрочем, с юрисдикцией цвергов ей еще предстоит разобраться.

— А потом, сама подумай, здесь у нас дом, работа. У меня друзья-ролевики, хорошие люди. Там — кто нас ждет? Кому мы нужны?

— Там наша родина.

— А тут у тебя Клавдий!

— Он меня обманул, — сухо сказала Ирина.

— Великие предки, Блаин, что за чушь! Он ради тебя бросил милицию и упросил Адамова взять его в контору! Да я бы за одну настойчивость...

— Упросил Адамова?

Сфено испуганно закрыла ладошкой рот.

— Ой! Я обещала не рассказывать. Слушай, не выдавай меня, а? Ершов убьет, если узнает.

— Не бойся, не выдам.

— Но я бы на твоем месте...

— Я поняла.

Он все-таки за ней следил! Его версия — что он устроился в «Адау» ради нее, а на самом деле? Копал под них? Работал, как это называется, под прикрытием? Или это бывает лишь в американских сериалах? Она не будет, не хочет об этом думать. Научится произносить остракон и вернется в свой мир, где женщины носят бороды, а мастерство — цель каждого. Она из хорошего рода, Блаин Копферхаар, и ее примут там, не могут не принять.

А Клавдий останется лишь воспоминанием.

* * *

— Спасибо, Клавдий. Я не сомневался в вашей способности убеждения.

Ершов автоматически кивнул.

— Подозреваю, что ты теряешь хватку, Мардагайл, — равнодушно произнес Адамов. — Ты искал организатора убийства Луки. Нашел?

— Убийца в бегах, а без него организатора не вычислить.

— Именно — не нашел.

Чебан скрестил руки на груди.

— Ты утрачиваешь над собой контроль, пытаешься сорвать большой проект…

— Я не стану извиняться, если вы этого ждете, — угрюмо сказал Чебан. Он старательно не смотрел на джинна, сидящего верхом на стуле.

— Я не жду извинений. Все, что мне нужно, участие в ритуале.

Взгляд Адамова был цепок и испытующ. Ничего не осталось в нем от вальяжного хозяина жизни, жесткая складка прорезалась у губ.

— У меня здесь семья... А там я изгой.

— Я обещал: когда закончатся беспорядки, вас вернут.

Чебан наклонил лобастую голову и по-волчьи оскалился.

— Вы знаете, что это не так. Изгнание должно происходить в мире, где человек находится. Или вы сами будете путешествовать по осколкам и отправлять нас сюда?

Адамов быстро посмотрел на Ершова.

— Вы так хорошо знакомы с техническими деталями ритуала?

— Меня уже изгоняли.

— Но вряд ли вы изучали тонкости технологии.

— Я думаю, у нас есть кое-что, способное вас убедить, — лениво произнес альв, сидящий сбоку от стола начальника. — Кое-какие неоспоримые причины участвовать.

Чебан стиснул кулаки.

— Клавдий, у вас звонит телефон, — сказал Адамов. — Ответьте.

Лишь сейчас Ершов услышал трель оставленного у секретаря мобильника. Виновато кивнув, он вышел в коридор.

* * *

— Клавдий, насчет того типа, — Фариса...

— Здравствуйте, Лев Сергеич. Что-нибудь новенькое?

— Ты мне не скажешь, зачем тебе эта информация?

— Всплыло это имя в одном проекте, — принялся юлить Ершов, — в общем, ничего явного, но я хотел узнать...

— Всплыло, говоришь? — Тульский помолчал. — Нехорошее вокруг этого имени творится. Клавдий, ты слушаешь?

— Да.

— Мне тут коллеги неофициально... Может, связи и никакой, но... Меньше чем через месяц после его смерти убили судью, что приговорил Фариса. Умучили зверски, страшно. В Москве машина сбила человека, который сидел с Фарисом в одной камере. Сбила и переехала несколько раз, буквально в кашу. Никаких улик, никаких свидетелей. Но есть версия, что кто-то мстит за его смерть.

Клавдий обернулся. Джинн покинул кабинет Адамова и стоял неподалеку. Фарис шутовски поклонился и осклабился, растянув бескровные губы. Желтые глаза оставались настороженными и злыми.

— Да, Лев Сергеич, спасибо за информацию.

— Клавдий, если у тебя будет что-то конкретное... Ты понимаешь...

— Да, Лев Сергеич. Если что, я вам позвоню.

Ершов сунул телефон в карман и побрел к своему столу. Столько усилий, проблем и, возможно, смертей. Чтобы отправить сотрудников «Адау» по их мирам? Альтруистический жест, из-за которого гибнут люди? Адамов никогда не обманывал. Но может быть, он кое о чем умалчивал?

* * *

Клавдий робко приблизился к дивану, где расположились Ирочка с горгоной.

— Все-таки не понимаю, — тихо, но горячо говорила Сфено. — Остракон — это избавление, спасение. Жрецы всегда говорили: остракон — это последняя возможность.

— Крайний случай, — пробормотала Блаин.

— Ага. Боги иные, боги людские гибель титанов готовили в тайне. Но остракон совершив и Тартар построив… и так далее. А нас по домам отправляют, словно это не обращение к высшим силам, а так — кнопку нажать.

Она смущенно обернулась на кабинет начальника.

— Может, Александр Устинович не знает…

— Все он знает, — хмуро сказала Блаин.

— По крайней мере, джинна тоже выбросит в его мир, — неловко вмешался Ершов.

— Его одного я бы и выбросила! — с готовностью отозвалась горгона. — У меня в марте ролевка по этому... забыла. В общем, неважно, Тигран обещал, что я буду горгоной. А у Степки жена. А у... — она посмотрела на Ирину и осеклась. — В общем, я бы осталась.

— Сфен, ты же греческий знаешь.

— Это древнегреческий, я как раз Блаин говорила, — и пихнула подругу локтем. Та демонстративно отвернулась.

— Я хочу понять, как работает формула.

— Ха. Я бы тоже этого хотела, но увы, я в ритуалах и формулах не спец.

— Как определяется, кого и куда отправит — это ты знаешь?

— Н-ну... я как раз рассказывала, — еще один тычок локтем; Блаин сделала вид, что погружена в изучение текста, — про остракономикон и условия. Кого — это называется якорь. Например, когда титаны отделили первый осколок апейрона...

— То есть можно написать формулу, которая выбрасывала бы по своим осколкам всех м-м, не являющихся людьми?

— Вообще-то нельзя… кажется. Один остракон — один якорь — один мир. Можно всех отправить в один мир, а чтобы в разные, надо много остраконов.

— А у нас, Сфено, у нас — один остракон?

Горгона растерянно посмотрела на листки.

— Д-да. Вроде, один.

— То есть выходит... Сфено — это важно! — выходит, что всех выбросит в один и тот же мир?

Она в смятении замотала головой в тяжелом тюрбане.

— Я не знаю. Клавдий, я не очень хорошо в этом разбираюсь. Может быть...

— Надо спросить у Степана, — не поднимая головы, буркнула Ирина. — Он проходил ритуал, должен был запомнить детали.

Степан был бледен до синевы.

— Что-то случилось? — забеспокоился Клавдий.

— Все в порядке.

— А то ты на вампира похож, — простодушно заявила Сфено. — Из сериала.

— Очень смешно.

— Нам нужно определить, где стоит якорь — определение, кого выкидывает из нашего мира. Ты должен знать, там было твое имя.

— Я не читал. Я слышал.

— Сфено может прочитать вслух. Сфено?

— Да, конечно, — горгона забормотала, старательно вглядываясь в текст. Клавдий от волнения сцепил руки.

— Чего ты хочешь добиться? — очень тихо спросила Блаин.

— Я хочу понять, что происходит.

— Мы уже все решили.

— Решили не мы. Решили за нас.

— Что у вас тут? — поинтересовался подошедший Адамов. За его спиной маячил настороженный альв.

— Тренируемся в произношении, Александр Устинович. Сфено нас консультирует.

— Отлично. Ритуал пройдет в полночь, предупредите своих родных, что задержитесь до завтра.

Ершов автоматически переглянулся с Блаин, та вспыхнула и отвернулась. Горгона прикрыла глаза и забормотала снова.

— Вот оно, — сказал Степан. — Вот здесь.

— Что это, Сфено? Переведи.

— Если дословно, то «лишенные устойчивых корней в этой земле», то есть старых родовых корней... в общем, те, у кого мало предков умерло и похоронено в этой местности.

— Мало — это сколько?

— Я не знаю, — она в отчаянии стиснула листки. — Я не умею составлять остраконы, я и читаю-то его впервые!

— Ромалы говорят: были бы серьги, а уши найдутся, — сообщил Пападато. Никто не заметил, когда он присоединился к компании.

* * *

Россия, Москва, офис «Адау», 23:40, 15 марта, 2012 г.

— Ну что, перекурили? Тогда начинаем.

Адамов выглядел больным: кожа обтянула скулы, глаза воспалены, на щеках красные пятна. «Как наркоман в ломке», — равнодушно отметил Ершов.

Клавдий механически крутил в пальцах кусочек металла и не спускал глаз с Ирочки. «Она — Блаин, запомни. Она гном, цвергиня. И должна вернуться на родину». Аутотренинг работал плохо, пусть даже девушка сняла маску, и рыжая борода щетинилась, придавая ей дерзкий вид. Впрочем, и Сфено — без тюрбана, змеи уныло опустили головы. Ионас скидывает свои особые ботинки.

— Что?

— Всем снять обувь.

Клавдий шагнул на отведенный ему пятачок. Земля показалась холоднее бетона. «С кладбища», — отчего-то пришло в голову. В соседнем круге топтался недовольный Степан в своей человеческой ипостаси. Съежившийся Пападато казался совсем мальчишкой.

Ершов посмотрел на Блаин. Та отвернулась.

— Ладно, начнем, — Адамов ни секунды не стоял спокойно: мял в пальцах сигару, переступал с ноги на ногу, втягивал воздух сквозь зубы.

«Нервничает, — машинально отметил Клавдий. — Впрочем, и я пулю в руках верчу. Путешествие не из обычных. И, пожалуй, не из приятных».

— Все будет хорошо, подружка, — тихо проговорила Блаин.

— А я не хочу... мне и тут... у меня книжка должна выйти.

— Там твоя родина. Мы возвращаемся домой.

— Ага, и я там буду, — хлюп,— снова неудачницей. Может мне, как Степану, тоже остаться?

«А завтра к тебе припрется обдолбанная шпана», — подумал Клавдий.

— Давай, я вам помогу, а сама останусь, а? Надо Александра Устиновича попросить...

Ершов подбросил пулю, поймал в ладонь. Сказал, глядя в сторону.

— Да ладно тебе, Сфен. Все там будем. И ты, и Степан...

— Не поняла?.. — вскинулась горгона.

— Всех выкинет, — равнодушно пояснил Клавдий, — В смысле всех инородцев. «Патриотизм значит просто: убей иноверца». Не парься.

Он сделал неловкое движение, упустил кусочек металла, и деформированная пуля зацокала об бетон. Негромкие разговоры мгновенно оборвались. Клавдий присел, дотянулся до улики.

— У-у-умный, педер сек! — прохрипел джинн.

— Э! — Чебан, кажется, растерялся. — Что? Клавдий? Саша?

— Все очень просто, — продолжил Ершов, сидя на корточках и не поднимая глаз, — Сфено, ты сама переводила: «лишенные корней; те, чьи предки не лежат в этой земле». Соответственно, все присутствующие — отправятся в свои миры. А у меня отец... — Клавдий скривился, — грузин, оказывается. Значит, и меня выбросит. В прекрасный новый мир — пустой и дикий. Так, Александр Устинович?

Ершов поднял глаза на оторопевшего Адамова. И вернулся в круг.

— Так, Устиныч? — полушепот-полурычание Степана было страшно. И еще страшнее было, что он оставался человеком. До последнего волоска.

Чебан сделал шаг с плавностью, от которой у Клавдия заныли зубы.

— Пистолетик-то тебе не поможет. В меня серебро надо килограммами загонять. Меньше читай плохую фэнтези, шеф.

В таком бешенстве волкудлака Ершов не видел никогда. В руке у Адамова и правда блестел пистолет, но начальник медлил.

— Оружие не поможет, правду говоришь, кяфир, — веселый голос донесся от входа.

«Да, как же тут без джинна. Впрочем, я бы поставил на Чеба...» — Ершов увидел: Фарис Гайар стоит в дверях, держа за шею связанную изолентой женщину. Рот у несчастной был заклеен, пальцы ног еле касались земли. Она втягивала воздух резкими толчками. Спутанные волосы закрывали лицо, и Клавдий не сразу узнал... Мария? Жена Чебана?

— Что она тут делает? — идиотский вопрос.

Джинн визгливо рассмеялся:

— Зря я тебя хвалил, зря! Глупый кяфир. Собачка знает, что она тут делает. Да, собачка? Гав, гав!

Чебан всем телом развернулся к Гайару и замер.

— Сабачка, сабачка, — кривляясь, манерно пропел джинн, — что делает девачка?

— Обратите внимание, — спокойно, словно разъясняя поправки к закону, проговорил Гэлторн, — иди речь о любом из нас, ты, Чебан, имел бы неплохой шанс успеть. Даже против пистолета. Ибо каждый, в том числе шеф, задумается, прежде чем убить женщину. А этот псих — нет. Я прав, коллега?

Маша задыхалась.

Ершову показалось, что Чебан взглядом прощается с женой, прежде чем броситься. И мимолетно пожалел, что не оставил при себе пистолет — придется убивать джинна руками. Мардагайл сжался перед прыжком и…

Волкудлак... нет, человек — шагнул обратно в земляной круг.

Джинн еще пару секунд позволил женщине задыхаться, а потом — ослабил хватку. Мария судорожно втягивала носом воздух.

— Сабачка, сабачка, — пропел Фарис и полуобнял женщину. Кося глазом на Степана, высунул язык и медленно лизнул: шея, щека, скула... От отвращения Маша зажмурилась и сжалась. — Вкусная девачка.

— Ершов, стоять!

Клавдий понял, что уже на полпути к Фарису. Что кричал — Адамов. И пистолет, описывавший рваную восьмерку, не дрожит и смотрит отнюдь не на Ершова. И даже не на бешеного Чебана. А...

Клавдий невольно обернулся, отслеживая невидимый пунктир смерти. Ирочка?

— Похоже, вы, шеф… аннулировали мой контракт.

— На место встань! — прокаркал Адамов.

Ноги Клавдия холодила кладбищенская земля.

Он безотрывно смотрел на любимую женщину. «Ирочка, извини...» — «Тебе не за что… извиняться». Невидимая нить дрожала между ними.

— И-эх! Пропадай моя, ромалы, душа! — глухой хлопок и неродная сатиру земля — в стороны. Ионас бьет копытом, и кусочки почвы расплескиваются на бетон.

«Ой, перед рассветом в поле,

Ой, да во широком поле,

Ой, да над ковыль-травой,

Пал густой туман...[4]»

Ионас, смешной, глупый, безалаберный Пападато — плясал. Ударял копытами в землю, пытаясь достучаться до Тартара. «Вы еще там, наивные титаны? Вы все еще там, свершившие первый остракон? А мы тут, мы — гораздо смешнее! Смейтесь! Смейтесь ушедшие. Мы учим ваш остракономикон, вашу науку изгнания. Хорошо учим».

«Все, что тебя ни поманит,

Что перед глазами встанет,

Все, что ни увидишь —

Только призрачный обман...»

Замер подземный зал. А Ионас выламывал ноги, раз за разом терзая землю. И неродная земля отвечала гулом, подпевая пляске сатира, приветствуя бродягу, прохожего, гостя. Чумазый цыганенок вступил на скрипке, азартно взмахивая смычком. И тени, тени вкруговую: неместные, пришлецы, скитальцы:

«Ой, да не будите, чавэ,

Ой, да не будите, чавэ,

Ой, да пока солнышко, ромалы, не взойдет...»

— Прекрати истерику, Пападато! — Адамов ощерился, когда тень цыганки мазнула кистями платка по лицу.

Меж живых — призраки: мужчины, женщины; перепляс и брызги света. И сердятся тени умерших. «Кто наш тревожит покой?» — не видят в кругу потомков своих: лишь хитрованы, приблуды, расчетливые чужаки танцуют на костях, не дают покоя. И земля ворчит недовольно.

Но — в круг — платки, но — в воздух — голоса, но — птица в проломе бетонного неба...

«Ой, чужой души потемки,

Перекресток улиц тонких,

Западню в тумане очень трудно разгадать.

Встанешь на мост — он прогнется,

Крик твой эхом отзовется

И во тьме белесой ты окажешься опять...»

Сфено, Сфено Илиадис подхватила песню, вступила вторым голосом. Змеи взметнулись, подобно пламени костра. И песня приняла ее в круг, обняла музыкой, повела за собой. Флейта вторила гитарному перезвону. «Ты наша, ты с нами, ты — изгнанница. Не бойся вьюги Кали Траш, не бойся смерти». — «Не боюсь».

Хлопок выстрела увяз в переливах скрипки.

«Ой, да не будите, чавэ,

Ой, да не будите, чавэ,

Ой, да пока солнышко, ромалы, не взойдет...»

Выстрел!

— Ой! — сатир схватился за бедро.

— Прекратили истерику, все! — череп, череп вместо лица у господина Адамова.

Тени брызнули в стороны.

— Ты, Александэр, плохой человек, да. А делал вид, что хороший. Испортил песню... — дальше, видимо следовало слово на букву «м», но сатир промолчал, продемонстрировав хороший вкус. И заработал восхищенный взгляд от Илиадис.

— Молчать! Все выполняют приказы, и никто не пострадает... больше.

— Вот ведь какая сволочь, — сказал Ершов холодно.

— Адамов? — отозвалась Ирина.

— В первую очередь — Гайар. Фарис Гайар. Понимаете?

Люди и нелюди стояли в круг.

Вот — сатир, темное пятно расплывается по бедру, в глазах храбрость отчаяния. Клавдий посмотрел в глаза, чтобы парень понял, сообразил. И когда ноздри Ионаса дрогнули, перевел взгляд дальше.

Степан. Лицо каменное, плечи намертво сведены напряжением мышц. Не отрываясь, смотрит на жену. Взгляда не поймать: «Посмотри на меня, посмотри!» Получилось! «Читай по губам, волк: Фарис, Гайар Фарис. Не удивляйся, читай...» Едва заметный кивок.

Следующий. Невозмутимый альв. Этого ничем не проймешь.

Адамов. Кусает губы, смотреть на него неприятно, и не будем мы на него смотреть. А дальше... Дальше — хуже. Гайар Фарис, джинн; держит Марию. «Спокойно, девочка, я мент, это моя работа — вытаскивать из неприятностей. Верь мне… Умница!»

— Адамов не выдержал, купился, понимаете? А вот Гайар Фарис... сволочь. И без него этот ритуал невозможен в принципе, вообще невозможен.

— Да, я — Гайар Фарис и я — сволочь, — осклабился джинн. — Доволен, кяфир?

— Ты — Гайар Фарис.

Взгляд на Илиадис. Поняла? «Ты переводила остракон, ты должна понять». Змеи взметнулись, значит — да? «Хорошо...»

Блаин... Ирочка. Мимолетный взгляд: объяснять ничего не надо. Она знает все, о чем догадался он, Клавдий. «Если нас разбросает по разным мирам — я приду к тебе, слышишь?!» — «Знаю...»

В круге: молодой цыган, сержант в выгоревшем на солнце хэбэ и его женщина. Дальше — смуглая гречанка и любимая девушка с самыми синими на свете глазами. Не сатир, не горгона, не оборотень, не цвергиня — люди стояли перед Клавдием. Люди, связанные одной судьбой. Смерть, Безумие и Равнодушие расположились меж ними.

— Хватит. Мы начинаем, — Александр Устинович взял себя в руки и стал похож на человека.

Внешне.

* * *

Россия, Москва, офис «Адау», 23:59, 15 марта, 2012 г.

Адамов щелкнул клавишей магнитофончика. Из колонок раздался стук метронома — сухие щелчки. Ершов против воли вслушался: ритм, сначала простой и ясный, усложнился. В него вплелся отзвук, отраженный от стен, и равномерный плеск набегающей на гальку волны. Вдали гудело мерно и гулко, словно кто-то бил в медный свод неба...

«Собаки захлебнулись от воя,

Нас учили не жить, нас учили умирать стоя...iii»

Где-то постукивает колесико в часах; печально бьет колокол, и звук теряется, словно растворяется в тумане; постукивает форточка на ветру. Дождь глухо шумит в листве. Привязанное к телеге ведро позвякивает об дерево.

«Нас учили не жить, нас учили умирать стоя...»

Цоканье клавиш клавиатуры; стук в дверь квартиры, где спит больной ребенок; ветка, царапающая стекло.

Клавдий поймал ритм и... «Жаль, если последнее небо, что я вижу в этом мире, будет на фотографии», — он до рези в глазах всматривался в клочок обоев и увидел: перья на крыльях чайки дрожат в потоке воздуха.

Пронзительный птичий крик.

«Нас учили не жить, нас учили умирать стоя,

Знаешь, в эту игру могут играть двое...»

Ритм подхватил его и повлек в течении огромной реки:

— Остракон γэ глокэ, остракон γэ стекос...

Щелчки затворов, отправляющих патрон в казенник; стук женских каблучков в темной арке.

— Тон бокридэн, остракон... — звуки чужого языка сплетались в сеть. Гайар Фарис подхватывал нити, натягивал их, заставляя апейрон откликаться. Одна за одной начинали петь струны, рожденные из слов.

У Клавдия в животе зашевелился мокрый комок.

Ритм ускорялся.

«Знаешь, в эту игру могут играть двое...»

Под бетонным сводом неба раскатывались слова:

— Кай курдидзей эбудлосен...

«Сейчас!»

— Остракон пхес иртатэ ста полис...

— Остракон Гайар Фарис!

— Остракон пхес иртатэ ста полис...

— Остракон Гайар Фарис!

— Остракон Гайар Фарис!

Испуганное время замерло, давая людям понять, что случилось. Оно постаралось укрыться в щелку, чтобы люди и нелюди забыли о нем — ни в чем не виноватом времени.

Трое произнесли ключевую фразу, трое: альв, джинн, человек. Пятеро выдохнули имя ненавистного пришлеца, пятеро: сатир, цвергиня, горгона, волкудлак, человек.

Медная табличка ударилась о створки и печать раскололась.

— Захремар, кяфир! — Фарис взвился, зашипел, когда лопнувшие нити мироздания хлестнули его. Белое пламя вспыхнуло в зрачках джинна. Забыв о женщине, он метнулся к Адамову. Три выстрела слились в один. На стену и пол плеснуло оранжевым, но даже удары пуль не остановили безумца. Секунды плыли в загустевшем воздухе, из земли вырос частокол синих молний и обхватил Гайара. В бешеном вое, в пыльном смерче и ослепительном сиянии — джинн исчез. Изгнание свершилось.

И еще помедлило испуганное время, давая Гайару Фарису, на волос не доставшему до горла врага, ухватить его за воротник. Синие молнии обрушились и на Адамова.

Patrocinator[5] исчез.

А после — воздух взорвался.

—————

[1] Октаграмма — восьмилучевая звезда. Будучи нарисована вписанной в окружность — олицетворяет порядок, созидание. Без окружности является символом хаоса, разрушения.

[2] Земля обетованная (нем.).

[3] Апейрон — беспредельное первовещество, основа мира. В нашем остраконе это понятие введено древнегреческим философом Анаксимандром.

[4] Цыганская народная песня.

[5] Начальник, высший руководитель (латынь).

Глава 16

Безымянный остракон, 00:17, 01 января 0001 г.[1]

Тишина. Тьма. Звук падающей воды: «Кап» — «Кап» — «Кап». Вода об камень: мерно, безнадежно. Запах тлена. Его почти не ощущаешь.

Всё.

Нет. Есть еще — отголоски, шепоточки, шелест. Обычные звуки, но здесь, в темноте... шелестящие слова, ветер переворачивает листву по листочку. Скрежет стали по точильному камню. Ветер...

Ветер ворошит листья, шелестит в кроне дрозд, мышь шевелится в подполе. Шепот складывается в слова; от слов тянет холодком октября и тленом умершей листвы. Не слушай! Лучше уж капли об пол: «Кап» — «Кап» — «Как?»

«Как так вышло?»

«Почему темно?»

«Я лежу с закрытыми глазами, — подумал Адамов. — Надо их открыть». Простые мысли давались тяжело. Словно пытаешься приподнять валун посреди бурной реки, камень, под который попала твоя нога. Вода захлестывает, норовит опрокинуть. Ревет в бурунах. Кричи не кричи — не услышат!

Адамов открыл глаза и уткнулся взглядом в знакомую перекошеную спину.

— Очну-улся, педер сек, — произнес джинн, не поворачиваясь. — Я ждал, этого, умник.

И прыгнул.

— Стоять! — Адамов, вскинул ладонь в останавливающем жесте.

Марионетка, вытягиваемая на нитях, взвизгнула. Джинн замер в полупрыжке; неумелый кукольник рванул вагу вкривь и вкось, отчего кукла утратила всякое сходство с человеком.

— Ты обманул меня… захремар! Подставил, падла!

Капли слюны во все стороны. Желтые глаза — пламенем.

— Я не отпускал тебя, джинн. Ты подчиняешься мне.

Слова имели вещественную власть. И шелест стал громче. На дыхание. На отблеск свечи. На улыбку дипломата.

Но явственно громче.

Джинн плавно опустился на пол, дернулся несколько раз, ставя кости на место. Отступил. В желтоватых глазах танцевали огненные всполохи.

Адамов огляделся. Каменный мешок. Три стены, две койки, одна над другой, унитаз в углу. Раковина. Тусклая лампочка. Четвертая стена — не стена вовсе: решетка из толстых прутьев, перетянутых несколькими стальными полосами. Прямоугольник замка. А за прутьями клубится туман. Блеклый, словно утративший цвет. Клубится, перетекает, трогает прутья, отдергивает стрекала, вновь пытается нащупать прореху...

И джинн сидит на полу, сложив руки на коленях. Адамов поднялся с пола, утвердился на койке:

— Где мы?

— Это осколок, о, повелитель! Осколок!!! Остракон! — С каждым словом голос джинна возносился выше; слова бились о стены камеры и пропадали в тумане.

— Это... новый мир?

— Да, о, господин! — захихикал джинн. — И мы пребудем здесь вечность!

Вечность в камере с сумасшедшим джинном...

— Мы умрем от голода?

— О, нет. Это мой осколок, и способности твоего скромного слуги здесь велики, — Гайар ощерился. — Желаете изысканных кушаний? Шашлык по-татарски, плов «махараджа», пахлава на меду? Желаете вин, запрещенных правоверному? А может быть мой повелитель предпочтет девственницу: робкую черкешенку или обученную ублажать мужчину трижды по семьдесят способов смуглую дщерь Индии?

«А и вправду, я не ел со вчерашнего вечера». Простые действия — самое то, что нужно...

— Пусть будет плов.

— Слушаюсь и повинуюсь, — джинн щелкнул пальцами.

О замызганную столешницу стукнулась миска с каким-то варевом. Адамов поднял бровь:

— Что это?

Понятно: «Не может нагадить по крупному — будет издеваться в мелочах. Славненько». Он хотел съязвить. Но осекся, глядя, как джинн создает еще одну исцарапанную плошку — близнеца первой. Еще одну. И еще.

— М-да, — сказал Адамов задумчиво, — похоже твои представления о пище ограничены баландой... Никакого воображения!

Джинн бросился на Александра и ударился о невидимое стекло. Бывший шеф «Адау» не пошевелился. «Психи предсказуемы. Хорошо еще, что я не заказал девочек. Представляю что... Мне показалось или его отбросило чуть позже? Приказы нужно обновлять?»

Фарис, рыча, смел со стола жестяные миски, их содержимое плеснуло по стене, посуда раскатилась по всей камере, дребезжа. Одна из посудин, встав на ребро, прокатилась по комнате, ткнулась в решетку, соприкоснулась с туманной прядью... и исчезла. Мгновенно, словно и не было ее.

«А вот и способ самоубийства, — отстранено подумал Адамов, глядя на беснующегося джинна. — Или убийства. Интересно, если я прикажу ему высунуть руку за решетку — сделает или... Думаю, послушанию джинна есть свои границы».

Он уклонился от летящей миски:

— Ты не должен причинять мне вред каким-либо образом. Это приказ.

И получил выплеснутую в лицо баланду:

— Это не причинит тебе вреда, о, господин!

«Н-да... тщательнее формулируйте свои желания».

А джинн бесновался: бился о стену, выл на одной ноте. Швырнул миской и в лампочку, но промахнулся.

И что-то еще...

— Заткнись, — приказал Адамов и осознал: шепот стал еще громче. Если внимательно вслушаться — голоса в тумане уговаривают, шепчут, угрожают...

«С какого момента все пошло не так? Где я ошибся? Где? — Александр Устинович умел перебирать факты, просеивать их словно песок в поисках золотой крупинки. — Сама идея с созданием нового остракона была... остроумной, — и Адамов грустно улыбнулся получившемуся каламбуру. — Хотя это была и не моя идея. Но не она стала точкой невозврата. А... пожалуй что смерть Луки. После нее все пошло кувырком». Он не заметил, что последнюю фразу сказал вслух.

Джинн воспринял это как разрешение говорить:

— Конечно! Альв все продумал заранее, педер сек...

— Ты хочешь сказать, что...

— О да! Гэлторн — истинный мастер интриги.

Все кусочки встали на свои места. Организовать убийство Луки, дабы вынудить взять джинна в фирму... это настолько просто, что Адамов и не рассматривал такой вариант.

Он помолчал.

— Скажи мне, джинн, ты можешь открыть проход обратно?

— Я не знаю, о, повелитель. Из таких осколков никто не возвращался, — Фарис ковырнул бетонную стену, лизнул. — Но могу попробовать.

Адамов смотрел в клубящуюся за решеткой мглу, и казалось, оттуда на него тоже смотрят жадные глаза.

— Пробуй, джинн, — сказал он. — Пробуй. Времени у нас предостаточно.

* * *

Россия, Москва, 16 марта, 2012 г.

Ершов оторвал голову от колючего бетона и оглядел спортзал. Октаграммы больше не существовало. Пыль повисла в воздухе, запорошила стены и неподвижно лежащих людей. Видно было плохо. На губах — кисловатый привкус. Ладони саднило.

— Эй... — позвал Ершов. Из горла вырвался жалкий сип. — Эй?

Он пополз по земляной линии туда, где стояла Блаин. «Только бы она была жива. Лишь бы осталась здесь».

Припорошенные серым, медные волосы казались седыми. На бледной скуле багровела ссадина. Он потянулся к пульсу на шее.

— Клавдий? Родной... куда нас... вынесло?

— Не знаю.

«Это не важно, — хотелось ему сказать. — Неважно, если нас вынесло вместе».

— Надо посмотреть...

— Если ты меня отпустишь.

Она взглянула на собственные руки, намертво вцепившиеся в плечи Ершова, и улыбнулась сквозь брызнувшие слезы:

— Больше не отпущу, Я боялась тебя потерять... потерять было проще, чем так бояться.

— Я... — больше Клавдий ничего не успел сказать.

— Тут мир раскалывается, а они целуются, — с притворной сварливостью пробурчала горгона, стряхивая пыль с рассерженных змей. В углу совсем не героически чихал сатир.

— Степка, пусти. Степка, я не беспомощная и не пострадавшая, я сама могу идти. Да все в порядке, ну что ты, зве́рюшка...

— Все живы? Все здесь?

— Мы изгнали джинна, да?

— И Адамова он утащил.

— Остальные здесь... Гэлторн? А, вот он.

Там где стоял Адамов и был джинн, в бетоне образовалась неровная воронка с почерневшими от жара краями. Гэлторн вытер губы платком и, подволакивая ногу, не глядя на остальных, потащился вверх по лестнице.

— Но это наш... осколок?

— Надо проверить.

— Степка, пусти, я сама.

Они поднялись по лестнице, представляя собой зрелище, классическое для концовки голливудского боевика: грязные, поцарапанные. Разве что одежда не свисала живописными лохмотьями и пулевые ранения отсутствовали. Ах, нет, Пападато таки требовалась перевязка. Чем Сфено с Блаин и занялись.

Включился свет — как будто ничего не случилось. Привычно забормотал телевизор.

— Что изменилось? — Ершов лихорадочно переключал каналы: журналисты смаковали разгон демонстрации, пожар в больнице и концерт поп-дивы. — Что-то должно было измениться.

— Почему?

— Мы же спасли мир, разве нет?

— Только мир об этом не знает, — Блаин прижалась к его плечу.

— Миру наплэвать, — добавил сатир. — Вот если б его тряхнуло, тогда б он заплясал.

— Чай будешь, философ? Кофе кончился.

— Пападато всегда будэт.

Ершов щелкнул пультом.

— Выходит, ничего не произошло. Все осталось по-старому.

— Это неправильно, — заметила Сфено. — В книжках такого не бывает: шум-тарарам и — пшик.

— Ох! — Клавдий потер саднившую щеку. — Но Адамов-то… Почему?

— Безумие какое-то... Александр Устинович, столько для каждого из нас сделал. — Сфено покачала головой.

— Откармливал живцов! — Чебан дернулся, когда Маша выдернула тонкую щепку у него из предплечья. — А я его другом считал.

— Мне кажется, — Ершову не требовалось раскладывать карточки, чтобы увидеть ситуацию. — Знаешь, разбилась чашка, вроде склеили накрепко и выглядит, как новенькая... а по старой трещине раскалывается. И щелчок несильный...

— Была у него трещина. Он после смерти внучки... — оборотень не договорил, а Сфено кивнула тихонько.

— Он тогда был такой же: безжалостный и пустой…

Ионас шумно отхлебнул чай.

— Знаете, — сказал Чебан и потерся носом об маруськино плечо. — Я бы устроил себе выходные недельки на две.

— А Пападато бы закатился на месяц в теплые края сразу с двумя дэвушками. Нэт, с трэмя!

— Я тебе дам девушек! — возмутилась Сфено и ущипнула сатира за задницу так, что тот взвизгнул. — Кто мне клялся в вечной любви и верности? Чтоб про дэвушек не заикался больше, донжуан козлоногий. А то я тебе!

И все напряжение, страх, боль, тревога последних часов прорвались всеобщим хохотом.

В бывшем кабинете Адамова, прижавшись лбом к морозному стеклу, стоял ведущий консультант, альв Ха'риадх Юраинн Гэлторн, и ему казалось, что смеются над ним.

* * *

Ионас пел — немузыкально, зато с чувством:

«Но рассвет поднимет солнце,

И лучи его, как стрелы,

Остриями света разорвут ночную тьму...»

Сатир приплясывал, припадая на раненую ногу. Кривился, морщился, но продолжал отжигать: чернявый, шумный, свободный. Сфено довольно фыркала, глядя на вьющегося мелким бесом Пападато. Небрежно накрученный тюрбан грозил развалиться при каждом движении. Ершов нес под мышкой бумажный сверток.

— Ты зачем кусок обоев отодрал, непонятно, а?

Как объяснить Ионасу про птицу в проломе бетонного неба?

— Пой лучше.

«Скинет ночь тумана сети,

День с улыбкой солнце встретит,

И поймешь, куда идти и доверять кому».

Мир был новым-новым, ярко-белым; свежий снег поскрипывал под ногами — редкость для нынешней слякотной и муторной зимы.

— Мы двери не закрыли, — вспомнила Блаин.

— Там Гэлторн остался.

— И что теперь будет с «Адау»?

— Не знаю, — отозвался Ершов. Ему дышалось легко, и совсем не хотелось думать. — Какая разница?

— Большая. Что будет с нами? — обеспокоенно продолжила Сфено.

— Не пропадем, — пробурчал Чебан. — Поставим Ерша начальником, и никуда «Адау» не денется.

— Ну да, уголовщиной заниматься? Вообще-то я хотел...

Они снялись с низкой ограды, как с насеста. Шестеро «чистокровно русских»: в высоких ботинках и черных потертых куртках. Один с цепью, другой поигрывает металлической трубой. Бритоголовый здоровяк вальяжно процедил:

— А что это у нас хачи без охраны разгуливают?

— Нарываются, — отозвался парень с цепью.

— Не, оне с охраной, — подхватил худой шкет, держащий руки в карманах, — и думают, девок наших имать позволено...

— Девушка, зачем вы гуляете с черножопыми? — задушевно спросил блондин в кожанке. — Гуляйте со мной.

Горгона пихнула нахала в грудь. Пападато вскрикнул и отскочил: его лениво хлестнули по ногам цепью. Парни расходились веером. Блаин спрятала нос в шарф и мягко высвободилась из-под руки Клавдия, давая ему свободу движений. За спиной послышалось негромкое ворчание Мардагайла.

Ершову казалось, что внутри он пылает, а снаружи покрылся ледяной коркой. Метрономом — биение пульса. Мир застыл, готовый расколоться по его слову.

Клавдий пристально посмотрел в глаза низколобому бугаю.

— Сейчас ты заберешь своих парней, — тихо сказал он. — И вы уйдете.

— А иначе?

Ершов молчал, смотрел в блеклые глаза и удивлялся: эту шваль Адамов хотел оставить хозяевами нового мира. Изгнать Сфено, Пападато, Блаин, Чебана, нерусских профессоров и дворников; убрать приезжих поганцев, но оставить — этих?

Бугай не выдержал взгляда, отвернулся и сплюнул в снег.

— Пошли отсюда.

— Ты чего, босс?

— Сваливаем.

Гопота удалялась по спящей улице, оставляя на снегу грязные следы. Цепь хлестнула по ограде. Шкет на ходу сорвал плакат с физиономией нерусского кандидата.

Чебан хлопнул Клавдия по плечу.

— Хорош...

— Что это было? — почесывая колено, осведомился сатир.

— Ершик, ты слово волшебное узнал?

— А то, — Клавдий улыбнулся Блаин и взял ее за руку. — Пойдемте, через пять минут метро открывается.

* * *

От «Адау» к метро ведут две дороги.

Пойди они иным путем, нарвались бы на приезжих зверенышей, детей Кавказа.

Впрочем — с тем же результатом.

——————

[1] От образования остракона.

Благодарности

Наталья Егорова: моему мужу Сергею — который прожил эту книгу вместе с нами.

Сергей Байтеряков: моей жене Александре — которая сделала все возможное и многое из невозможного, чтобы роман появился на свет.

От обоих соавторов: Олегу Ладыженскому и Дмитрию Громову (Г.Л. Олди) — спасибо вам, Учителя.

А так же авторы благодарят:

Дэна Шорина, Сергея Сизарева и Сергея Алхутова, всех остальных участников нашего литературного семинара и романного семинара в Партените, — за продуктивное обсуждение рукописи, неожиданные мнения и обмен опытом.

Юлю Кортневу — за исследование причин возникновения национализма.

Алексея Яцину — за истории о том, как в фирмах воруют.

Марию Белицкую — за повышение уровня драйва при написании и, особенно, при редактуре романа.

Всех сотрудников компании «Экопси Консалтинг» (а особенно Рустама Муртазина); опыт работы Сергея в этой фирме безусловно внес вклад в создание атмосферы романа.