Осторожно, зло!

Глава первая, в которой Платон знакомится с новым городом и находит в нем то, чего совсем не ожидал

Если кто-то считает, что переехать в другой город – это пара пустяков, то он крепко заблуждается. Переезд – процесс трудоемкий, сложный и нудный. Ведь, как минимум, нужно сначала собрать все свои вещи, а потом разобрать их уже на новом месте. И если кому-то со стороны это кажется легкой задачей, значит, этот человек в жизни никуда не переезжал.

Но для Платона переезд давно уже не был чем-то особенным. За последние годы мальчик сменил уже не один город. Многие из них обещали стать новым домом, но так и не стали. А все благодаря тете Оле, специфика работы которой вынуждала ее время от времени менять место жительства. И Платон переезжал с ней… а куда деваться, если тетка – твоя опекунша до восемнадцати лет, а родителей у тебя нет?

Она – тетя Оля - работала выездным специалистом. Менеджер по стабилизации и нормализации работы филиала – как-то так называлась ее должность. Стабилизирует – и пусть стабилизирует. Главное, чтобы в его, Платона, дела она не совала свой любопытный нос.

Раздольск – промышленный уральский город-миллионник - Платону понравился. Было в нем что-то особенное, чего мальчик давно не встречал в других городах. И даже не мороз, который поначалу буквально посадил их с теткой под домашний арест на несколько дней, а, скорее, бытовая лихость местных обитателей, которые в этот самый невыносимый мороз вытворяли невообразимые вещи.

Платон увидел вчера из окна одного из местных пацанов, с независимым видом шествующего вдоль дома, да еще и с пломбиром в руке - и застыл на месте, не в силах поверить в подобное чудо. Ему казалось, что парень при температуре минус тридцать три должен замерзнуть, превратиться в ледышку, а он еще и мороженое вкушает, видите ли. Эстет, честное слово!

Платон вообще любил всякие необычные и интересные слова. Например, «эстет» - означает человека, поклоняющегося искусству, тяготеющего к красоте, изяществу. Но Платон понимал шире: ведь красота и изящество окружают нас повсюду, и для того, чтобы с ними повстречаться, не обязательно идти в музей или на балет. Вот топает по улице человек в морозный день и ест мороженое – изящество и вызов! Только заметить это может далеко не каждый, а только тот, кто и сам склонен к подобным проявлениям вредности. Да, если уж судить по-честному, то эстет – вредный человек. По крайней мере, с точки зрения других людей.

Иногда Платон и сам вел себя по-эстетски, но понимал, что другим людям, тете Оле в частности, эта его черта характера совершенно не нравится. Поэтому свое эстетство он тщательно скрывал.

Впрочем, сегодня его голова была занята совершенно другими мыслями, далекими от искусства. Еще бы, ведь Платону предстояло пойти в новую школу, да не 1 сентября, а в середине года, зимой, в феврале! Все ребята уже притерлись друг к другу, а новичка могут встретить враждебно.

Седьмой класс все-таки - люди взрослые, серьезные. Хотя, опять же, надо учитывать разницу. Ведь некоторые пошли в школу с шести лет, а некоторые – с семи. Самому-то Платону скоро должно было исполниться четырнадцать – он был, по большому счету, «старичком» на параллели, хотя ни ростом, ни телосложением не выделялся.

Просто так вышло, что ему пришлось пропустить целый год, и первый раз в свою самую первую школу он пошел в семь лет.

- Ты уже собрался? Поторопись, машина прогревается! Через три минуты на выход!

Тетя Оля, как всегда, опаздывала и поэтому нервничала. Платон-то уже давно собрался, ему не привыкать. Да и что там эти сборы? Рюкзак сложен еще с вечера, оставалось только умыться, одеться да перекусить.

Платон давно наделал бутербродов и сам съел уже пару штук, но сомневался, что тетка успела их обнаружить на кухне. Она выглядела голодной и злой, хотя в душе была добрейшим человеком.

Мальчик быстро причесался перед зеркалом, стараясь не смотреть на свое отражение. Да и что там разглядывать? Среднего роста, черноволосый, недостаточно спортивный - по собственному мнению, хотя подтянуться на турнике он мог не меньше десяти раз. Платон не очень любил свое тело, ища совершенства во всем.

- Тончик, сколько можно тебя ждать, наказание мое! Живо вниз, в машину!

Спорить Платон посчитал ниже своего достоинства. Он спокойно проследовал по лестнице на первый этаж, вышел на улицу, вдохнул морозный воздух. Поглядел, как снежинки весело поблескивают в лучах фонарей. Настраивая себя на продуктивный день, сделал еще несколько глубоких вдохов по особой японской системе, о которой недавно прочел в одной умной книжке, и залез в машину.

Скоро явилась и тетка. Старая по меркам Платона - ей недавно исполнилось двадцать пять лет, - она представляла собой нечто среднее между гламурной блондинкой и строгим менеджером-ботаником.

Одевалась тетка дорого, но скромно. Этакий парадокс. Пожалуй, Платон не смог бы назвать больше ни одного человека, который выглядел бы подобным образом. Свои прекрасные светлые волосы она укладывала в странный куль на голове, носила овальные очки, а длинные ноги оборачивала не менее длинной юбкой. Одежду тетка всегда выбирала самую простую, хотя и дорогую, благо, зарплата позволяла. В общем, мало кто знал, как выглядела тетя Оля в домашних условиях, когда могла себе позволить естественность и свободу. Но, сказать по правде, никто этим и не интересовался. Кавалеров у тети Оли отродясь не водилось. Не до них ей было.

- Тончо, мы опаздываем! В первый день на новом месте нужно показать себя с самой лучшей стороны. Это, кстати, и меня касается. Но и ты веди себя достойно. Обещаешь?

Она вырулила из двора сквозь сугробы на проезжую часть и повела машину, ловко лавируя в потоке, но искоса поглядывала на Платона. Тот сидел со строгим видом и смотрел исключительно вперед, однако на вопрос тетки кивнул, чем окончательно ее успокоил.

- Ну вот и молодец. Учись – это в жизни пригодится. В наше время без образования только улицы мести. Конечно, это тоже работа, а любая работа почетна. Но… я бы хотела, чтобы ты достиг большего.

Платон давно привык к теткиной болтовне и не обращал на нее особого внимания. Женщина ведь, а женщины любят произносить лишние, ненужные слова – чесать языком, если по-простому. Ему же, мужчине, так вести себя не пристало.

- Приехали, - сообщила тетя Оля, остановившись у автобусной остановки, неподалеку от огороженной школьной территории. – Вон твоя новая школа, не забыл еще?

Парень бросил короткий взгляд в указанном направлении. Ничего особенного, школа как школа. Он много таких перевидал. Но каждая новая школа – это новое испытание на прочность. Тем более что они уже были здесь несколько дней назад.

- Помню, - кивнул он.

- Все, до вечера! – тетка быстро поцеловала его в щеку, чего Платон терпеть не мог. – Я буду поздно, меня не жди; если что, ложись спать. Пока! И удачного дня!

- Пока. Тебе тоже!

Он выбрался из машины, захлопнул дверцу, и синяя «Тойота» тут же сорвалась с места, унося тетю Олю в ее взрослую жизнь.

Платон немного потоптался на месте, наблюдая, как к дверям школы со всех сторон стекаются ученики. Младшие – с огромными портфелями за спинами, быстро семенят, стараясь не опоздать, небольшими группами. Старшие всегда появляются по одному, небрежно закинув рюкзак или сумку на плечо. Им уже никто не указ. А седьмые-восьмые классы – золотая середина – еще сами недавно были мальками, но уже вытянулись вверх, окрепли, почувствовали свои силы, поэтому и вели себя соответственно - важно, но не нагло, уверенно, но не самоуверенно.

Он заметил того самого парня, которого видел вчера из окна - эстета с мороженым. Парень шел упругой походкой, не глядя по сторонам, и вскоре скрылся в недрах школы.

Платон глубоко вздохнул и направился следом. До звонка оставалось минут десять, а еще требовалось найти директора, чтобы он представил новичка классу. А куда деваться? Первый день и есть первый день. Самый сложный.

Электронную карту-пропуск тетя Оля для Платона получила заранее, поэтому заминки у вертушки не возникло. Только охранник у мониторов подозрительно покосился на парня, пытаясь вспомнить, видел ли его прежде. Впрочем, столько детей снует постоянно туда-сюда через турникет, что всех и не упомнишь.

Где находится кабинет директора, Платон знал. Они уже заходили в школу вместе с тетей Олей три дня назад, когда она договаривалась о месте для своего племянника. Поэтому племянник сразу направился на второй этаж по широкой парадной лестнице. Там располагались учительская и кабинет директора, а дальше коридор вел к столовой.

Платон вежливо постучался и получил приглашение войти.

Директор школы – Алексей Михайлович Шондин – лет сорока на вид, человек еще далеко не старый (конечно, не по меркам Платона, для которого и семнадцатилетние выглядели излишне взросло), поднялся из-за стола и прищурился, пытаясь лучше рассмотреть вошедшего.

- А, Платон Ермаков? Помню, помню вас, молодой человек. Первый день сегодня? Похвально. Школа, знаете ли, это цитадель! Кузница будущих кадров. Ведь уже с детства нужно привыкать к труду, иначе лень вас погубит. Поверьте моему опыту, она многих сгубила.

Платон молчал, терпеливо выслушивая директора. К подобным речам он привык давно и знал, что придется выдержать до конца. В директорские монологи лучше не встревать, это только подбросит дров в костер.

- Так вот, о чем это я? – директор поправил на носу очки с толстыми линзами. – Трудитесь, и все у вас получится! Будете трудиться?

Платон кивнул.

- Вот и славно, договорились! А зачем же вы ко мне пришли? Вам что-то нужно?

- Вы сами сказали в прошлый раз, чтобы я сначала зашел к вам в кабинет, прежде чем идти в класс.

- Точно! – Шондин поднял указательный палец вверх. – Напутствие перед боем, так сказать. Ну, и представлю вас одноклассникам. Пойдемте-ка, Платон! Как раз сейчас и звонок прозвенит, самое время.

Вялое дребезжание звонка раздалось, едва они вышли из кабинета. Прогуливающихся по коридорам учеников как ветром сдуло. Несколько секунд - и у Платона создалось впечатление, что они вдвоем с директором во всей школе.

- Шустрые у нас ребятки учатся, - с гордостью сказал Шондин, пока они шли в самый конец длинного коридора. – Тянутся к знаниям, как растения к солнечному свету. Любят учиться, узнавать новое, познавать мир. У них только и бесед, что об учебе!

Платон отнесся к этому заявлению скептически. Знал он, о чем на самом деле болтают все эти «самородки». Им бы только новый телефон из родителей вытрясти, да денег на карманные расходы, а большее их не интересует. Он и сам был таким же… до того самого случая.

- Вот, пришли, 7 «Г», - Шондин указал на последнюю дверь слева по коридору. - Сейчас у них, кажется, литература. Что ж, не будем отнимать ваше драгоценное время!

Он широко распахнул дверь в класс и пропустил Платона вперед.

Шестнадцать пар мальчишеских и девичьих глаз уставились на вошедших. А учительница, стоявшая спиной к двери, продолжала что-то писать на доске.

Шондин негромко покашлял, привлекая ее внимание. Учительница повернулась и поправила очки на носу. Директор сделал то же самое и торжественно произнес:

- Елена Петровна, класс, позвольте вам представить: Платон Ермаков, наш новый ученик.

- Плутон? – раздался чей-то насмешливый голос чуть сбоку. Класс дружно засмеялся, и Платон понял, что от этой клички ему уже не избавиться. Впрочем, он не расстроился. В каждой школе ему давали прозвища, и Плутон звучало еще не самым худшим образом.

Тем не менее он сердито повернулся к шутнику и увидел все того же эстета – любителя мороженого в минус тридцать три, - который сидел на задней парте в гордом одиночестве и скалил зубы.

Теперь Платон смог рассмотреть его вблизи. Длинный, высокий, худой, с коротким ежиком светлых волос, он откровенно смеялся над новичком. А Платон очень не любил, когда над ним смеются.

- Так, Синицын, помолчи! – Шондин, как оказалось, помнил фамилию каждого из многочисленных учеников.

- Да, Василий, помолчи-ка! – поддакнула Елена Петровна. – А ты, Платон, садись вон за тот стол, - она указала на единственное свободное место, не считая соседнего с Синицыным, рядом с удивительно красивой девочкой с темными, длинными волосами и пронзительными карими глазами. – Думаю, Людмила не будет возражать?

Девочка покачала головой и чуть сдвинула учебники и толстую тетрадь, освобождая для Платона место на столе.

- Платон только недавно переехал в наш город. Покажем же ему, что в Раздольске живут добрые и дружелюбные люди. Садись, Ермаков.

- Конечно, Алексей Михайлович, - закивала учительница. – Ему у нас понравится!

- Вот и славно, оставлю вас, занимайтесь.

Шондин покинул класс, беззвучно прикрыв за собой дверь.

- Говорят, Плутон – карликовая планета! – тут же раздался голос Василия. – Карлик Плутон!

Класс вновь обидно засмеялся, а Платон лишь тяжело вздохнул, отметив про себя, что его соседка Людмила не смеялась вместе с остальными.

И вообще, с Василием он был не согласен. Астрономию Платон любил и считал, что, несмотря на нововведения, Плутон – это нормальная планета, а вовсе не карликовая, как решили ученные в последние годы. Да, пусть размерами она не удалась, и во внешней части Солнечной системы есть объекты, превышающие ее размерами, но нельзя же так поступать, в самом-то деле! Назвали однажды планетой, пусть планетой и остается!

- Синицын, еще одно слово, и ты покинешь класс! – пригрозила Елена Петровна.

- А я что? Я молчу.

- Правильно, молчи и слушай. Итак, продолжим урок. Как я уже сказала, наша сегодняшняя тема – творчество О.Генри на примере его новеллы «Дары волхвов».

Она повернулась к доске и дописала название.

- Кто из вас уже прочел это произведение? Напоминаю, что оно было в списке литературы, который я давала вам еще перед каникулами. Итак, кто-то может сказать, что такое новелла?

В воздух поднялось несколько рук, учительница выбрала Людмилу.

- Новелла, - начала соседка Платона мелодичным голосом, - это одна из малых повествовательных форм, близкая к рассказу. Отличие в том, что в новелле большее значение уделяется фабуле, то есть цепочке событий, положенных в основу сюжета. Еще в новелле очень важна неожиданная развязка.

- Молодец! Теперь я расскажу вам об авторе. Он прожил удивительно сложную и интересную жизнь. О.Генри – это псевдоним, настоящее его имя Уильям Сидни Портер…

Дальше Платон слушал в пол-уха. Биографию О.Генри он хорошо знал и прочел почти все его новеллы. Истории о ковбоях и благородных жуликах никого не могли оставить равнодушным.

Но сейчас его больше интересовали ребята вокруг. Класс уже забыл о новичке и зажил своей привычной жизнью. Кто-то переписывался в интернете, пряча телефон под партой, кто-то негромко шушукался между собой, некоторые - Людмила, например - внимательно слушали учительницу, а кто-то просто дремал.

«Все, как и в любой школе, в любом классе, - подумал Платон. - Ничего особого. Есть ботаники, есть двоечники, а есть крепкие середнячки».

Людмила, несомненно, относилась к разряду ботаников, но, искоса поглядывая на нее, Платон сомневался, что находились столь недальновидные люди, чтобы обращать на это внимание.

Девочка была чудо как хороша. Классические черты лица, острый подбородок, умные глаза – любой пал бы жертвой ее чар. И Платон пал. Вот так внезапно для самого себя. Еще вчера в глубине души посмеиваясь над нелепостью книжных влюбленных, он вдруг осознал, что сам стал одним из них.

Однако влюбляться он не собирался. И других дел полно, более важных! Но Платон был честным человеком. Осознав проблему, его мозг тут же заработал, пытаясь найти решение.

Любовь – это своего рода болезнь. Ее можно подхватить, как простуду, но вот вылечиться от нее не так-то просто. Рецептов от любви не придумано. Нельзя просто пойти в аптеку и заявить: «Я болен, я влюблен. Помогите!» В лучшем случае, над тобой посмеются, в худшем – вызовут машину с санитарами.

Значит, нужно скрывать от всех свои чувства, держать их в себе, не показывая окружающим, и, в первую очередь, объекту грез.

Людмила внимательно слушала Елену Петровну и не знала, что творится в душе у Платона.

Урок пролетел быстро. Учительница увлеченно зачитывала отрывки из новеллы, класс сопереживал.

Правда, не весь класс. Синицын отпускал время от времени едкие замечания, стараясь высмеять бескорыстие героев, их чувства. Платон понял, что этот парень ему не нравится. Циничный и грубый. Неприятный тип. Хотя, судя по всему, новеллу Синицын все же удосужился прочесть.

На первой короткой перемене, когда учительница покинула кабинет, а вокруг воцарился привычный шум, Людмила повернулась к Платону.

- Как тебе урок? Понравилось?

- Да, - честно ответил он. – Люблю О.Генри. Пишет чудесно!

- Согласна, - кивнула девочка, - я зачитывалась им все прошлое лето. Какие истории, какие персонажи! Мне иногда кажется, что в наше время уже не умеют так глубоко переживать и чувствовать. Люди стали черствыми.

- Точно, - коротко подтвердил Платон. Вступать в длительный диалог ему не хотелось в силу целого ряда причин.

- А ты недавно в Раздольске? Я сама тут только с прошлого лета. Почему переехал?

Рассказывать длинную и местами грустную историю своей жизни мальчику не хотелось, поэтому он ответил несколько резче, чем сам того желал:

- Так получилось, долго объяснять.

- Как хочешь, - Людмила то ли обиделась, то ли просто потеряла интерес к новичку и, отвернувшись, затеяла разговор с девочкой с соседней парты.

Вот так, подумал огорченно Платон, сам виноват. Она же спросила из искреннего интереса, проявила участие, а он так себя повел. Некрасиво. Недостойно.

Платон хотел уже извиниться перед ней, но прозвенел звонок, в класс зашла Елена Петровна, и начался второй урок. В расписании предметы шли сдвоенными, так было удобнее. За сорок пять минут в голове не многое отложится, а вот спустя полтора часа есть шанс, что хоть какие-то знания там задержатся.

Учительница Платона не спрашивала, давая возможность освоиться, а он весь урок думал, как бы загладить свою вину перед Людмилой, но так ничего путного и не придумал.

Когда прозвенел звонок на длинную перемену, девочка сама обратилась к Платону.

- Сейчас обед, все идут в столовую. Ты знаешь, где это? Вещи нужно взять с собой, следующий урок у нас – математика, на третьем этаже.

- Где столовая – знаю, - ответил Платон и тут же добавил: - Ты… это… извини меня…

- За что? – удивилась Мила.

- Ну, ты спросила, отчего я переехал, а я не ответил.

- Это же твое личное дело, - улыбнулась девочка. – Не хочешь, так и не отвечай. А захочешь рассказать - расскажешь. Все, я побежала, а то все самое вкусное расхватают!

Она быстро сложила вещи в небольшой рюкзачок и вышла из кабинета. Остальные уже давно умчались в столовую, Платон остался в классе один. Никто, кроме Людмилы, не проявил к нему интереса. И это нормально, в других школах происходило так же. Все просто выжидали, как новичок поведет себя. Первым на контакт должен идти он сам, если хочет влиться в местное общество.

Но Платон не был уверен, что так уж хочет этого. Он не считал себя одиночкой, но жизнь приучила его не заводить крепкую дружбу ни с кем. Работа тети Оли непредсказуема, а терять раз за разом едва обретенных друзей неприятно.

Есть Платону пока тоже не хотелось, но сходить в столовую он решил. Стоило чуть подкрепить силы и, может, все же попытаться наладить отношения еще с кем-то из одноклассников. У него сложилось впечатление, что они все – нормальные ребята. Умные, веселые, не зануды, но и учебой не пренебрегают. Не все, конечно, были и исключения.

Он быстро закинул учебник и тетрадку в рюкзак и направился к выходу.

Но оттуда ему навстречу уже шел, насвистывая что-то себе под нос и засунув руки в карманы, Синицын. За его спиной в дверях маячили двое крепышей – братья Федуловы, Иван и Егор – те самые исключения, о которых он только что думал. Их Платон уже запомнил, братья выделялись крупными габаритами и полным отсутствием знаний в голове.

Кажется, его пришли бить. Хотя, возможно, для первого раза все обойдется обычным разговором.

Один из братьев прикрыл дверь изнутри - теперь никто не придет на помощь.

Нельзя сказать, что Платон испугался, он уже не раз бывал в подобных переделках и обычно старался уладить дело мирно. В каждом классе имелись свои лидеры, которые сразу старались поставить новичка на место. Дело осложнялось тем, что Синицыну, кажется, Платон совершенно не понравился. А когда речь шла о личном, могло дойти и до драки, в которой, одному против троих, у него не было ни единого шанса.

- Ну, привет, Плутон! Или Плафон? Как правильно-то? Будем знакомы! – Синицын протянул руку и широко улыбнулся, а когда Платон протянул руку в ответ, то тут же спрятал свою за спиной и обидно рассмеялся. Братья гулко вторили от дверей, но не приближались, держась на расстоянии.

Нужно выйти из класса, в коридоре они отстанут. Вот только как это сделать? Платон попробовал по-простому. Он пошел вперед мимо Синицына, но тот мигом загородил проход, а когда Платон попытался протиснуться, толкнул его плечом.

- Куда это ты, Плутончик? Мы же только познакомились!

- Во-первых, меня зовут Платон, - он положил рюкзак на ближайшую парту и приготовился к драке. – А во-вторых, я с тобой не знакомился, Василек.

Братья Федуловы опять заржали, как кони. Шутка им понравилась, а Синицын несколько удивленно посмотрел на Платона.

- Ты кого это Васильком назвал?

- А разве тебя не так зовут? Васька-Василек!

Иногда проще затеять драку и получить по лицу, чем месяцами и годами терпеть унижения. Платон предпочитал разобраться сразу. Чего тянуть? Конечно, их трое, а он один, и сейчас ему изрядно достанется. И, может, будет доставаться и дальше. В предыдущей школе он дрался каждый день после уроков в течение трех месяцев, потом от него отстали, признав, наконец, за своего.

Глаза Синицына бешено сверкнули. Он размахнулся, собираясь ударить, но тут дверь резко открылась и вошла Елена Петровна.

- Ребята, что тут у вас? – она подслеповато обвела помещение взглядом. – Уже покушали? Ну, идите играйтесь в другом месте. Мне нужно подготовиться к уроку. Сейчас 7 «Б» придет из столовой.

- После поговорим, - коротко обронил Синицын и в сопровождении грозных братьев покинул класс.

В этом Платон не сомневался. Ох уж эти местные лидеры – везде-то они одинаковы, терпят только своих, тех, кого знают с детства, остальных же либо признают, либо не признают. И последним вечно достается.

Аппетит у него пропал окончательно, но в столовую он все же наведался. Съел котлету с картофельным пюре, выпил стакан компота. Несмотря ни на что, жизнь продолжается.

Следующим уроком шла математика, опять два часа, а завершала учебный день физика. Эти предметы Платону никогда не нравились, хотя он осознавал их исключительную важность.

В других классах парт оказалось больше, мест хватало для всех, и Платон уселся за свободную парту.

Слух о его конфликте с Синицыным уже достиг одноклассников. На новенького косились, но общаться не пытались. Так он и просидел оставшиеся уроки, в одиночестве листая учебники. Он никогда не был в числе отстающих. Учеба давалась ему относительно легко. Он знал: главное – не запускать, заниматься дома, решать примеры. Тогда и непонятные моменты разъяснятся сами собой. Ведь все в мире взаимосвязано.

Конечно, он думал о том, что произойдет сегодня после школы. Скорее всего, Синицын встретит его и предложит прогуляться в укромное местечко. Сам Платон еще слишком плохо изучил округу, но Синицын-то наверняка знал, куда лучше пойти, чтобы никто не помешал их «беседе». Братья Федуловы, несомненно, увяжутся следом, чтобы в случае необходимости оказать Васильку подмогу. Все на одного! – антимушкетерский лозунг.

Платон не очень боялся, но чувствовал, что коленки предательски подрагивают. Инстинкты! Но человек на то и человек, чтобы уметь побороть собственные страхи и возвыситься над ними.

Оба часа физики Платон посвятил незаметной со стороны, но очень эффективной дыхательной гимнастике. В результате он совершенно успокоился и выглядел невозмутимым, как индийский йог.

И когда прозвенел последний звонок, мальчик все так же невозмутимо собрал свои вещи и вышел на улицу. К его удивлению, никто его там не поджидал, хотя Синицын выскочил из класса одним из первых. Что ж, если враг назначил бой, но не явился, нужно его подождать. А то потом найдутся такие, кто обязательно скажет, что, мол, струсил, сбежал…

Мимо прошла Людмила и негромко пожелала ему удачного вечера. Он кивнул ей в ответ и пожелал того же. Кажется, девочка единственная из всего класса ничего не знала о конфликте.

Платон подождал еще пять минут, потом пожал плечами и пошел домой. Странный какой-то этот Васька Синицын. Пообещал с ним разобраться и не пришел. Не испугался же? Синицын и выше, и на вид опытнее в драках. А уж о братьях Федуловых и говорить нечего.

Вот, кстати, и они. Легки на помине. Братья пинали у ворот пустую жестяную банку из-под «Фанты».

- Слышь, новенький, - окликнул Платона один из них. Егор, кажется. Братья были похожи, как две капли воды, только одеты слегка по-разному. Егор предпочитал красные цвета, а Иван – серебристые. – Синица сказал, что завтра с тобой разберется. Дела у него. Так что живи пока…

Егор отвернулся, Иван запульнул банку через ворота. Они громко засмеялись и, не обращая внимания ни Платона, свернули по дороге направо.

Что ж, подумал Платон, тем лучше. Завтра так завтра. Ему спешить некуда. Он пошел налево от школьных ворот, но не потому, что направо ушли Федуловы, а потому что видел, как Людмила свернула в левую сторону. Ноги понесли Платона в том же направлении совершенно случайно, как он искренне думал.

Да и дом в той стороне, хотя, конечно, квартал-другой придется обойти, но разве это проблема? Воздухом подышит. Свежим, морозным, раздольским!..

Погода ничуть не улучшилась. Все тот же мороз за тридцать, пальцы на руках и ногах вскоре заныли от холода, уши грозили отвалиться. Шапка мало помогала. Не привык Платон к такому. До этого ему везло, они с теткой жили в краях потеплее. Но все когда-то случается впервые. И неприятности тоже.

Он спешил, приплясывая на ходу и пытаясь таким образом согреться, и в конце концов ему повезло. Впереди, шагах в пятидесяти, мелькнула белая куртка Милы. Догнал!

В планы Платона не входило следить за девочкой, просто пройти следом, будто случайно. Может, при удаче, она заметит его, тогда как бы невзначай заговорить с ней о том, о сем…

Хотя, наверное, лучше вовсе не попадаться ей на глаза. Еще подумает не то. Вообразит себе всякое. А он ведь просто гуляет, не преследуя никаких целей.

Теперь он шел медленнее, стараясь держаться чуть позади, чтобы, если Людмила вдруг обернется, он всегда мог спрятаться в ближайшей подворотне или просто прижаться к дому, надеясь, что его не заметят.

Но девочка шла, не оборачиваясь. И Платон сам не замечал, что все сокращает и сокращает расстояние между ними.

Вот уже сорок шагов, вот тридцать, двадцать. Еще немного - и он догонит ее.

Но тут Платон внезапно заметил на противоположной стороне улицы еще одну тень, так же точно прижимавшуюся к домам и не сводящую с Милы глаз.

Он сразу узнал своего коллегу-соперника. Васька Синицын по прозвищу Синица. Несостоявшийся дуэлянт. И, по совместительству, такой же влюбленный в Людмилу несчастный человек. Несчастный, потому что влюбленный, а не потому, что влюбленный именно в Людмилу. Она девочка красивая и умная, такие заслуживают, чтобы в них влюблялись все вокруг.

Васька не замечал, что он не один играет сейчас в шпионов. Он не отрывал от девочки взора. И Платон поубавил скорость. Не хватало еще сцепиться прямо на глазах у Людмилы. Да и, сказать по правде, ему доставляло некоторое удовольствие следить за Синицей. Всегда приятно ощущать некое превосходство над врагом. А то, что Васька – враг, не приходилось сомневаться. Не сегодня, так завтра их пути обязательно вновь пересекутся, и иметь в кармане лишний козырь очень даже хорошо.

Так они и шли – впереди Мила, за ней через дорогу крался Васька, а замыкал цепочку Платон.

Девочка уже давно свернула во дворы, срезая путь. Тут почти никого не было, редкие прохожие старались поскорее вернуться с мороза в тепло домов, поэтому передвигались они чуть ли не бегом.

Эту часть города Платон не знал совсем. Он успел достаточно неплохо изучить район вокруг новостройки, в которой фирма предоставила тетке квартиру, съездил и в центр, прошелся по магазинам, прикупив несколько свежих игр для компа да пару книжек. Вот и все. Большего за четыре дня, которые они прожили в Раздольске, сделать он не успел. Поэтому теперь старался запомнить дорогу, чтобы потом легко выбраться из этих лабиринтов. На прохожих Платон не обращал внимания, лица мелькали мимо, он в них не вглядывался, опасаясь упустить из виду Синицу и Милу. Только проходя мимо какой-то подворотни, он чуть вздрогнул. Оттуда на Платона злыми глазами уставилась отвратительная старуха, но он так быстро пробежал мимо, что не успел толком ее рассмотреть.

Тут сверху что-то мелькнуло, по земле пронеслась стремительная тень, словно пролетела крупная птица, но, когда Платон поднял голову, то, кроме домов и неба, ничего не увидел. Но ведь не могло же ему показаться! И для птицы тень была слишком уж крупной. Будто не птица пролетела, а целый дельтоплан.

Мальчик время от времени поглядывал вверх, но больше ничего подозрительного не заметил. Значит, все же показалось…

Наконец они добрались до конца маршрута. Серо-коричневая панельная пятиэтажка, железные двери подъездов, решетки на всех окнах. Дом напоминал крепость, готовую в любой момент выдержать осаду регулярной армии.

Людмила быстро набрала код на входной двери и исчезла в подъезде. Дверь негромко хлопнула, сработали магнитные замки. Теперь внутрь не попасть. Получается, зря шел следом? Поговорить с девочкой так и не удалось, да и о чем бы он с ней заговорил? Зато, по крайней мере, узнал, где она живет. А выяснить номер квартиры – сущие пустяки.

Пора было идти домой.

Синицын, прятавшийся за деревом, подумал так же. Он бросил долгий, пронзительный взгляд на дом, потом осмотрелся по сторонам (Платона, к счастью, не заметил) и побрел прочь.

Платон пошел следом за ним, надеясь, что Синицын, прекрасно знающий округу, быстрее выведет его из дворов на улицу, где можно будет сесть в маршрутку и добраться, наконец, до дома.

Но Синицын выбрал странный маршрут. Васька все глубже и глубже уходил во дворы, где запутаться было – раз плюнуть. Платон уже начал немного волноваться и даже задумался, не стоит ли вернуться обратно к школе. Дорогу он запомнил и не сомневался, что обратный путь отыщет. Но тем не менее продолжал идти за все ускоряющим шаг Синицыным, надеясь, что с минуту на минуту они все же выйдут отсюда.

Пятиэтажки редели, район заканчивался, впереди показалась небольшая роща, и Платон окончательно понял, что влип. Васька привел его совсем не туда, куда нужно было. Зачем Синица явился сюда сам – вопрос, но ответ на него Платона не интересовал.

Очищенный дворниками ото льда асфальт кончился за последним домом, а дальше в рощицу вела протоптанная в снегу тропинка. Синицын, не раздумывая и не оглядываясь, быстро пошел по ней.

Платон приуныл. Эстет Васька завел его в дебри. Как теперь выбираться? И вокруг, как назло, ни одного человека. Спросить дорогу не у кого. Придется все-таки напрягать мозговые извилины, вспоминая, как шли. Зачем, спрашивается, он увязался за Людмилой? Влюбился, вот еще! Блажь все это, и не больше. Просто показалось на миг, что девочка – особенная. А теперь он видит, что, наверное, она такая же, как все. Может, только чуть красивей, чуть сообразительней. Ведь Платон за неполные семь лет, проведенных в десятке разных школ, насмотрелся на множество девчонок, и красивых, и умных. И даже влюблялся, бывало. Правда, ненадолго. Стоило очередной его избраннице ляпнуть какую-нибудь глупость, и любовь как рукой снимало. Отпускало. Мгновенно и навсегда.

Васька уже достиг рощи и почти скрылся за деревьями, а Платон окончательно решил идти обратно, как вдруг произошло удивительное событие, разом переменившее его жизнь.

С крыши дома прыгнуло существо. То, что это не человек, Платон понял сразу, даже не успев еще толком разобрать детали. Человек не может быть таким крупным и в то же время настолько незаметным. Даже сейчас, при свете солнца, это оказалось почти невозможно разглядеть. И если бы Платон стоял всего лишь несколькими шагами дальше, он тоже ничего бы не увидел.

Почти трехметровое темно-серое тело, короткие крылья, скорее предназначенные не для полетов, а для планирования, двухсуставные верхние конечности, до локтя сросшиеся с крыльями. Длинные когти, несомненно, острые. Хватательные нижние - более короткие - сейчас были плотно сжаты. Никакого хвоста. Чудовище из фильмов ужасов! Вот только главная деталь, на которую Платон обратил внимание лишь в самый последний момент, как раз перед тем, как тварь скрылась в роще – голова у чудища оказалась человеческой. Кажется, женской, но за такие нюансы шокированный парень уже не мог поручиться.

Самым первым порывом Платона было желание бежать отсюда со всех ног, куда глаза глядят, лишь бы подальше. Ведь таких монстров в природе не существует, иначе все бы об этом знали! Страх помог Платону развить немыслимую скорость, и за какие-то доли секунды он добежал до противоположного конца дома и бежал бы дальше, но внезапно споткнулся, перекувырнулся через голову и замер, растянувшись на асфальте.

В этот момент пошел снег. Красивые, крупные хлопья летели сверху, падая прямо на лицо Платона, на одежду, на все вокруг, быстро покрывая землю тонким слоем.

Еще несколько минут, - понял мальчик, - и следы Василия уже не разглядеть. Снег скроет все.

И как только он осознал этот факт, то страх – нет, не прошел – отодвинулся куда-то глубоко, спрятался, а на поверхности осталось одна-единственная мысль – помочь Синицыну. Да, он враг, соперник и, скорее всего, плохой человек, но он не заслужил смерти от лап мерзкой твари.

Платон быстро поднялся и лихорадочно осмотрелся по сторонам. Оружие! Ему требуется оружие! Не голыми же руками драться с летающей тварью.

Но ничего подходящего вокруг не нашлось. Разве что…

Платон подскочил к невысокому железному забору, обозначавшему границу палисадника под окнами. Конечно, ничего, кроме снега и грязи, забор сейчас не прятал, к тому же, он был весь поломанный, с выдернутыми прутьями. Но Платона это вполне устроило.

Мальчик отметил, что один столбик совсем покосился, и решетка висит на нем еле-еле. Двух мощных рывков хватило, чтобы окончательно доломать забор.

Мысленно извинившись перед местными жителями, парень, подхватив импровизированную железную дубину, ринулся вслед за Васей и чудищем по тропинке, которую уже почти замело снегом.

Оказалось, чудище следов не оставляло вовсе. Только нечеткие отпечатки от обуви Синицына – вот и все, что еще можно было рассмотреть. Платон бежал изо всех сил, боясь опоздать. Ведь пару минут он потерял, борясь со страхом, а потом еще несколько - в поисках оружия, и за это время чудище вполне могло догнать свою жертву.

Тропинка уводила все глубже в рощу. Голые зимние деревья мрачно возвышались со всех сторон. Тучи совсем затянули небо и, несмотря на то, что до сумерек оставалось еще несколько часов, вокруг порядком потемнело.

Тропка разделилась на две дорожки, и тут следы Васьки пропали окончательно. Платон выбрал левую, на которой ему почудился легкий намек на узор подошвы, и ринулся вперед. Успеет или не успеет – вот все, что вертелось сейчас в голове парня. Вопросом же, что случится, если он все же успеет, Платон не задавался.

Он успел.

Мальчик выскочил из рощи внезапно. Деревья плотно росли вдоль тропинки, не давая толком разглядеть, что там, за ними, впереди все терялось в разыгравшейся метели. Поэтому, когда деревья кончились, а парень выскочил на крутой склон, то открывшаяся ему картинка оказалась совершенно неожиданной.

Васька Синицын дрался с чудовищем.

Теперь Платон мог хорошо рассмотреть монстра: и острые когти, и мощное огромное тело, и короткие, бешено хлопающие крылья, иженскую миловидную головку с замысловатой прической, которая сейчас порядком растрепалась.

Пока Синицыну везло. Тварь, зависнув в воздухе над головой мальчишки, пыталась полоснуть когтями, но Васька схватил ее за лапы и крепко их сжимал, не давая себя задеть.

Платон заметил кровь у него на щеке, но Васька пока держался. Несмотря на свои устрашающие размеры, тварь никак не могла повалить Синицына на землю. Нависая над ним всем телом, она лишь толкала его к краю обрыва.

Все это Платон разглядел на бегу. Он со всех ног мчался на помощь своему сопернику. Страх ушел. Платон успел вовремя.

Силы у Васьки иссякли. Чудовищная тварь сумела освободить одну лапу и замахнулась для удара, грозившего стать смертельным.

Но в этот момент Платон налетел и опустил свою дубину прямо на когтистую пятерню.

Все трое на пару мгновений удивленно замерли: Синицын - потому что не ожидал подмоги, тем более, от Платона, летающее чудище – скорее, от боли: удар оказался для нее чересчур силен, а сам Платон – оттого что не думал, какой легкой окажется эта хищная тварь.

Первым сориентировался Васька.

- По крыльям бей! Надо уронить ее на землю! – заорал он, повиснув на второй лапе всем своим телом, так, что даже ноги оторвались от земли, но чудище опустилось при этом немного ниже.

Достаточно низко, чтобы Платон мог достать его своей дубиной.

Он подпрыгнул и ударил, целясь в хлопающие крылья. Но тварь вовремя заметила маневр и, собрав силы, за мгновение до удара взлетела выше, унося с собой и Синицына.

- Стой! – заорал Платон, у которого страх превратился в ярость. Наверное, так себя чувствовали древние воины-берсерки на поле боя, о которых он много читал.

Хищница отчаянно махала крыльями, увлекая Ваську все выше и выше, в далекое небо. Ветер сносил ее в сторону, за крутой обрыв. Теперь, если Синицын не удержится и упадет, то непременно разобьется.

Платон уже ничем не мог ему помочь.

- Держись! – крикнул он вслед и побежал вдоль обрыва, надеясь, что встречный порыв ветра вернет летунью назад.

Этого не случилось. Чудовище сносило все дальше и дальше. Оно слегка потеряло в высоте, но все равно, падение оказалось бы смертельно опасным.

Синицын мужественно держался до тех пор, пока мерзкая летунья не вспомнила, что вторая лапа у нее теперь свободна. Она вновь замахнулась, но Васька, подняв взгляд, успел это заметить.

Он разжал руки и кулем полетел вниз. Звука удара Платон не услышал, но не сомневался в исходе падения. Люди обычно не выживают, упав с такой высоты.

Летунья еще висела некоторое время в воздухе, и Платон решил было, что она сейчас вернется и примется за него. Он покрепче сжал дубину и приготовился дорого продать свою жизнь.

Но чудище поймало поток ветра и, радостно каркая, унеслось прочь.

Платон почувствовал себя опустошенным. Битва, смерть Васьки, невиданное чудище – все случилось на самом деле. Только вот рассказать никому нельзя - не поверят.

Он подошел к краю обрыва и глянул вниз.

Летом там текла небольшая речка, сейчас покрытая толстой коркой льда, промерзшая почти до самого дна. Но кое-где виднелись рыбацкие лунки. Это значило, что вода в речке все же есть, там, глубоко внизу.

Платон искал взглядом тело Синицына и не находил его.

Вдруг в одной из лунок ему почудилось некое шевеление. Кто-то барахтался, пытаясь выбраться наружу.

Синицын! Живой!

Такая удача выпадала раз на миллиард: упасть с высоты в несколько десятков метров прямиком в свежую лунку, не разбиться, не потерять сознание и продолжать бороться за свою жизнь.

Платон бросился вдоль обрыва, ища спуск. Ваське нужно помочь, неизвестно, сколько еще он сможет продержаться в ледяной воде.

Наконец, метров через двадцать, он обнаружил нечто вроде тропки, которую протоптали местные рыбаки. Она подмерзла и грозила падением, но Платон не раздумывал.

Со всей возможной скоростью, но не теряя осторожности, он шаг за шагом добрался до замерзшей реки, и, скользя, покатился вперед по льду.

Лишь бы Синицын дождался, думал парень, лишь бы продержался еще немного, совсем чуть-чуть.

Васька оказался крепким малым. Он держался, хотя никак не мог выбраться из проруби.

Платон подхватил по дороге толстую ветку, лег на лед плашмя и протянул ветку вперед.

- Хватайся, я тебя вытащу!

Синицын не заставил себя упрашивать. Синими, скрюченными от холода пальцами он сумел с первого раза зацепиться за ветку, и Платон потащил, напрягая все свои силы.

Васька оказался гораздо тяжелее летающей твари, несмотря на разницу в росте. Тащить его оказалось делом нелегким, но потом Васька умудрился закинуть на лед правую ногу, и дело пошло быстрее.

Пять минут тащил Платон своего врага-одноклассника. Эти пять минут показались ему самыми долгими за всю его жизнь.

Они справились. Синицын выбрался на лед и отполз от проруби. Платон тут же поднялся на ноги и снял куртку, набросив на плечи Васьки.

У того зубы стучали так сильно, что было слышно за сто шагов.

- Грейся, тебе нужно согреться. Иначе заболеешь!

Синицын кутался в куртку, но согреться никак не мог.

- Нужно в тепло. Срочно! Куда нам идти?

Васька неопределенно махнул вперед.

- Быстрее, пошли. Нельзя тут оставаться. Что это была за гадина? Вдруг она вернется! Почему она следила за тобой и напала?

От невыносимого холода Синицын говорил с трудом, но Платон все же разобрал его слова.

- Я ей был не нужен. Она следила за Милкой.