Осторожно, Вредитель!

Глава 1. Что-то пошло не так

Провести вечер в полицейском участке в планы Макса никак не входило. Но вышло как вышло.

Женщина в тёмно-синей форме стучала по клавиатуре. Из-за кипы бумаг на столе её пальцев не было видно, и цокот ногтей по кнопкам отдавался в ушах прыжками крохотной подкованной лошади. Макс так себе и представил, как маленькая коняшка задорно скачет, выбирая буквы, а следователь Петрова, так она назвалась, небось, пока просматривает ленту соцсетей, вместо того, чтобы самой работать. Чего только не придёт в голову от хронического недосыпа.

Макс внимательно осмотрел помещение, куда его полчаса назад доставил наряд полиции. Ушатанное какое-то: некогда белый потолок успел посереть от старости, унылая бежевая краска на стенах — допотопная с неровностями и следами потёков, под ногами в линолеуме дыра как раз возле ножки стула, зато решётки на окнах красивые, фигурные. Единственным признаком современности оказался пожелтевший кондиционер на стене под потолком, как напоминание, что они всё-таки живут в двадцать первом веке.

В фильмах полицейские участки показывали другими, но реальность сильно отличается от кино. Или просто не каждому отделению везёт на модернизацию. Из такого и фотками потом хвастаться стрёмно. Хотя фоток, конечно, не будет, телефон у него сразу забрали. Вот он — на столе у следователя лежит.

Позвонить не дали, и теперь непонятно, когда отпустят. Мать опять орать будет, что поздно пришёл. Хотя что он мог ей сказать, если бы разрешили позвонить? Не правду же? Соврал бы, мол, засиделся у Дордолыги и скоро придёт? И слушал про несделанные уроки и немытую посуду? Стоило представить, и желание звонить испарилось. Уж лучше потом один раз наорёт, когда узнает. Всё равно ведь этого не избежать, так пусть хоть сейчас не капает ему на мозги. А вообще, потерять не потеряют. Макс вспомнил, что наврал родителям, будто останется ночевать у Макара. Совсем из головы всё вылетело. Хотя, наверно, эта, в погонах, скоро сама позвонит родителям, вряд ли же его просто отпустят.

— Так, давай ещё раз, уже для протокола. Фамилия, имя, отчество, дата рождения, — перестав стучать по клавишам, сказала следователь. Её голос звучал ровно и буднично, как у людей, привыкших повторять одни и те же процедуры ежедневно.

Вроде и не старая ещё, а серая какая-то, бесцветная. Как училка. Юльку напоминает, но помоложе. Просто причёска эта, уродская, когда волосы собраны в пучок, но не тугой и аккуратный, как у девчонок-гимнасток, а бабкин, растрёпанный. Она смотрела на Макса, слегка склонив набок голову, выглядывая из-за монитора.

— Ну, отвечать будем?

— Иванов Иван Иванович, рождён, считайте, при царе Горохе, — с вызовом заявил он.

Тонкие пальцы с длинными бледно-розовыми ногтями устало потёрли виски, будто пытаясь избавиться от назойливого стука воображаемых Максом копыт. Вздохнув с таким видом, словно наблюдала подобное поведение сотни раз, следователь бросила взгляд на стену: часы показывали почти десять вечера.

— Раз уж никаких документов при тебе нет, сделай одолжение, разблокируй свой телефон и зайди в приложение «Госуслуги».

— Вам надо, вы и заходите. У вас работа такая, вот и делайте, — парировал Макс, испытывая какое-то странное удовольствие от возможности досадить сотруднице полиции.

— Слушай, а ты чего такой разгазованный? — слегка прищурив карие глаза, спросила она. — Конечно, мы можем продолжить эту увлекательную игру, но зачем зря терять время? Проверить личность — дело техники. Хочешь сыграть роль героя детектива? Без проблем. Пальчики твои откатали, фото сделали. Отправлю снимок нашим спецам, и уже через полчаса они точно установят твоё имя и адрес проживания. Понимаешь, ты довольно запоминающийся персонаж: ярко-красные кроссовки, оригинальная стрижка и приметная куртка говорят сами за себя. Даже если ты стараешься избегать социальных сетей или используешь псевдоним, фотографии у твоих приятелей на страничках, наверняка, найдутся. А фотоотчёты со школьных мероприятий — вообще клад. Стоит нам выяснить номер школы, и педагоги быстро вспомнят такого ученика. Знаешь, звонить директору на ночь глядя неприятно, но иногда приходится идти на жертвы ради общего блага, особенно если хочется вернуться домой хоть и поздним вечером, но сегодня.

— Врёте про директора.

Макс был в этом почти уверен. И в соцсетях он по имени не регистрировался, не дурак же — для этого есть никнеймы. Но она права, как только у него завелись лишние деньги, то сразу неплохо приоделся и выделялся в толпе.

— Конечно, вру. Вот так на глаз, тебе уже больше четырнадцати лет, а, значит, и паспорт получал. И фото при этом подавал, которое сохранено в базе. Так что звонить никому никуда не понадобится. Но в школу потом обязательно сообщим.

Ну, Макс особо и не рассчитывал, что сможет остаться неопознанным. Просто настроение после задержания, когда его грубо повалили на землю в сырые опавшие листья, закономерно испортилось. И хотелось потрепать нервы кому-нибудь ещё.

— Вихро́в Максим Алексеевич, двадцать пятое июля две тысячи девятого года.

— Госуслуги покажи.

Макс подошёл к столу и протянул руку, но следователь остановила его, покачав головой:

— Телефон лежит на столе, ты вводишь пароль. В руки брать нельзя.

Он ввёл цифры и, пока она что-то рассматривала там, сам разглядывал стол. Справа от клавиатуры высилась стопка бумаг с синими штемпелями и размашистой подписью. Рядом лежало несколько толстых папок с простенькими белыми верёвочками-завязками, допотопный дырокол и степлер — как в прошлом веке. Только в госучреждениях, чурающихся всего нового, прогресс может ползти как черепаха. Хотя тут же красовался вполне современный изогнутый монитор, рядом с которым Макс увидел записи, сделанные сразу при задержании, там — возле железнодорожных путей. Они были выполнены вручную и выглядели корявыми, извиваясь вдоль строк специально подготовленного бланка. Тогда он тоже назвался Ивановым Иваном, но здоровенного дядьку, который запихивал его в полицейскую машину, это не смутило.

Макс вернулся на место, прикрыв ногой дыру в линолеуме. Она, почему-то начала раздражать больше всего. Он плотно сжал губы и поймал себя на желании покачаться на стуле. И вдруг сообразил, откуда взялась дыра.

— Так, значит, и вправду Максим Вихро́в. Правильно ударение поставила?

— Правильно.

Рука Макса непроизвольно потянулась к шевелюре, вцепившись пальцами в отросшие и потому лохматые волосы. В школе учителя часто напоминали, что не всегда стоит соответствовать фамилии. И если ты Вихро́в, то вихры можно и не отращивать. Но ему нравилась эта мода на короткие виски и удлинённый верх. И учителей раздражать тоже нравилось.

— Полных шестнадцать лет, — продолжала следователь. — Домашний адрес, номер школы?

Макс назвал. Скрывать уже не имело смысла, по имени сами на раз-два найдут.

— А теперь рассказывай, зачем ты поджёг релейный шкаф.

Ну, вот и подошли к делу. Если косить под дурачка, может, и отпустят. Видно же, как ей хочется домой и, наверняка, лень со всем этим возиться.

— Я решил провести эксперимент и посмотреть, насколько хорошо работает полиция, — заявил он, вальяжно развалясь на обычном офисном стуле и облокотившись на соседний стол для пущего эффекта. — Люди постоянно жалуются, что полиция совершенно не способна кого-нибудь поймать. Мне стало интересно, каким образом вы обеспечиваете безопасность граждан от настоящих преступников.

— Проверил? — следователь подняла брови, став ещё больше похожей на учительницу. Их классная, Юлия Эрнестовна, мастерски освоила мимику удивления и всегда делала такое картинно-недоумённое лицо, когда кто-то говорил, что не готов к уроку.

— Ага. Врут, — с притворным воодушевлением закивал Макс. — Вы молодцы! Очень быстро меня поймали. Теперь я спокоен, никакие хулиганы нам не страшны.

— Это, конечно, замечательно, но почему именно релейный шкаф? Не лень было так далеко в лес тащиться, да ещё и на железную дорогу? В городе объекта для проверки не нашёл? — уточнила полицейская, продолжая набирать что-то в компьютере.

Макс хоть и надеялся не попасться, но версию на случай провала всё же приготовил заранее.

— Так в городе камеры везде, вот я и решил уйти от них подальше, работу вам усложнить.

— Ну, молодец, усложнил.

Весь этот разговор начал отчаянно надоедать, как бесполезный урок ОБЖ. Хотелось вернуться домой, получить порцию ежедневных люлей от родителей, поужинать и рухнуть на диван с мобильником в руках. День был долгим. В животе неприятно урчало, начинала противно ныть голова, настроение становилось всё хуже и хуже, а вместе с ним и тон всё хамоватее и хамоватее. Макс сам чувствовал это, но не хотел ничего менять.

— Вы же без этих камер никуда. С ними-то, понятно, легко преступления раскрывать. Небось и на железной дороге по ним меня нашли. Сами и не можете ничего.

Вышло слабенько, на троечку. Конечно, такой подколкой никого не проймёшь. Ну, это он устал и не в форме.

— Слушай, мне, на самом деле, совершенно всё равно, что ты там думаешь о полиции. Моё дело — оформить документы и передать тебя дальше в следственный комитет.

Ну, сколько можно запугивать? Макс точно знал, что ничего серьёзного ему не грозит.

— Какому ещё следователю? Выписывайте мне штраф, да отпускайте. Родаков будете вызванивать или как?

Анна Алексеевна, Макс, вдруг вспомнил, что именно так представилась она сразу, оторвала глаза от монитора и снова подняла брови.

— Штраф?

Её голос звучал скептически и даже слегка презрительно, но Макс был уверен в себе.

— Ну, конечно. Вы же мне теперь административку впаяете. Не отправите же ребёнка на принудительные работы за то, что сжёг ящик с железками. Так что отпускайте, я домой хочу.

Брови Анны Алексеевны поднялись ещё выше, превратив её гладкий до этого лоб в морщинистый горный ландшафт. Она постучала ногтями по столу и ответила:

— Так ты штрафом не отделаешься.

— С чего это?

— С того, что выведение из строя оборудования железной дороги квалифицируется как диверсия, а это уже уголовка. Наказание предусматривает тюремное заключение на срок от десяти до двадцати лет, — она говорила спокойно, даже устало, а оттого чересчур буднично, и смысл страшных слов слишком долго доходил до адресата. — Если дополнительно будет доказано наличие злого умысла, направленного на нарушение общественного порядка, создание паники среди населения либо влияние на решения властей, преступление классифицируются как террористический акт и предусматривает самое суровое наказание вплоть до пожизненного лишения свободы. Так что прости, но домой ты сегодня точно не поедешь.

Сердце упало куда-то в пятки и оттуда панически карабкалось обратно, наступая по пути на лёгкие, отчего Максу стало трудно дышать.

— Но мне обещали, что это только административка, — уже менее уверенно выдал он, пытаясь выровнять сбившееся дыхание.

— Ну, вот кто обещал, к тем и обращайся теперь с жалобой. А у меня уголовный кодекс есть, там чёрным по белому всё написано.

— Да как так-то? Мне же обещали…

Воздух сгустился от внезапно возникшего напряжения, или это тело парализовало от страха, и теперь каждый вдох давался с трудом, словно Максу нужно было проглотить ложку вязкой манной каши. В голове стучало заученной мантрой: «Тебе нечего бояться, менты тупые и ленивые, а ты умный».

Следователь встала из-за стола, прошла по кабинету и звонко щёлкнула кнопкой чайника. У неё за спиной, в окне, под светом уличных фонарей здоровенные тополя трясли своими тяжёлыми ветками, избавляясь от последних листьев на промозглом осеннем ветру. Макс обратил внимание, какой маленькой и хрупкой она показалась, выбравшись из-за прикрывающего её раньше монитора. Он и сам не особо высокий — всего сто семьдесят пять сантиметров, но Анна Алексеевна была значительно ниже. Пиджак или, кажется, правильно называть «китель», сидел на ней, словно снятый с чужого плеча. Погоны с тремя маленькими золотистыми звёздочками выпирали дальше, чем должны. Сейчас Макс лучше рассмотрел лицо — совсем молодое, это причёска и несуразная полицейская форма старили её. Ну какая она Анна Алексеевна? Анька… И тяжёлые слова, сказанные минуту назад, никак не вязались с ней самой.

Разве может всё это быть всерьёз? Она его просто разыгрывает. Посадили стажёрку в вечернюю смену, когда никто работать не хочет, а она строит из себя настоящего полицейского. Мозг судорожно цеплялся за это кривое объяснение и сам же себе не верил. Стул внезапно показался жёстким и неудобным, а лампа под потолком вдруг начала слепить глаза как прожектор.

Диверсия! Теракт! Уголовка! Пожизненно! Всё ещё звучало в голове, из-за чего Макс с трудом расслышал вопрос:

— Кофе будешь?

По воздуху поплыл горьковатый аромат, смешиваясь с запахом старого линолеума, заставляя желудок предательски сжаться.

— Буду. И я бы съел что-нибудь, если есть, — как не пытался Макс казаться решительным, но его голос дрогнул.

Она поставила на стол возле него одноразовую пластиковую кружку с неаппетитной коричневой жидкостью и пакет с раскрошившимся крекером. А сама не стала садиться обратно, просто оперлась о край стола. Макс снова вгляделся в лицо. Да нет, не девочка, не практикантка. Взрослая женщина, просто худенькая и бледная, круги под глазами от усталости. И очень серьёзная.

— Вы не разыгрываете меня? Это, правда, не административка?

— Нет, не разыгрываю, — покачала она головой. — Могу дать уголовный кодекс почитать. Хочешь?

Её голос звучал глухо, но уверенно, не оставляя надежды на ошибку. И Макс поверил. Понял, что именно это и прочитает, если захочет убедиться в правдивости её слов.

— Но мне же обещали… — цепляясь за уже устаревшую информацию, как за дырявый надувной круг, выпускающий с громким шипением воздух, снова пробормотал он.

— Кто обещал-то? С чего ты вообще полез к этому релейному шкафу? — тихо, с сочувствием в голосе, поинтересовалась Анна Алексеевна.

— Меня Всеволод попросил, — сдавленно признался Макс. — Он из будущего.

Глава 2. Пока ещё всё было нормально

Настроение болталось туда-сюда, словно поплавок в штормовом море. Хорошо ещё, что сегодня всего лишь первое сентября — уроков не будет. Но всё портил недосып.

Обычно Макс спал хорошо. Но этим летом, аккурат после его дня рождения в июле, начались странности. Стали мучить тяжёлые сны, такие туманные и непонятные, что даже описать толком невозможно. Их нельзя было назвать плохими, да Макс и не помнил их особо, чтобы называть. Только просыпался с тяжёлой головой. Потом в памяти стали оставаться неясные обрывки, лица незнакомых людей, глухие, будто доносящиеся издалека, голоса. Вот и сегодня с ним кто-то разговаривал во сне, о чём-то просил, но подробности стёрлись при пробуждении, ловко ускользнув вертлявой змеёй.

Начало сентября в десятом классе выдалось неожиданно тёплым и сухим, совсем не похожим на традиционную осеннюю сырость. Десятый класс — это вообще отлично. Нервотрёпка с ОГЭ осталась позади, а ЕГЭ и поступление казались такими же неблизкими, как перспектива полёта на Марс. Ещё целых два года.

Особенно радовало, что большинство хулиганов покинули школу сразу после девятого класса, сделав коридоры свободнее и тише. Ну, а то, что Макс не прошёл в профильный физико-математический класс — так это не беда, не сильно-то и хотелось.

В их школе девятых классов было четыре, а десятых всего два. Вот такая математика. Кто не прошёл по конкурсу — пристраивайтесь как хотите. Или в техникум, колледж, или в другую школу, где больше общеобразовательных классов. Гимназия Макса считалась одной из лучших в их маленьком сибирском городке Кедровске, а потому не оставляла у себя лентяев, не желающих учиться. И пройти даже в общеобразовательный класс, считалось хорошим результатом.

Ну и отдельный, слегка неожиданный бонус: учеников перемешали, и сегодня Макс увидел среди своих новых одноклассников Ладу Северову. Красивая, стройная, с длинными, до самой талии, тёмно-русыми волосами, которые она, в отличие от многих девчонок, никогда не красила. Лада давно нравилась Максу. Но повода свести с ней знакомство не было. Вместе с Ладой в класс попала и её бойкая подруга Лера Громова — вот уж у кого точно говорящая фамилия. Она идеально отражала натуру девчонки: громко болтать, активно двигаться и привлекать внимание было для неё стилем жизни. Лера часто находилась в эпицентре событий и толпе поклонников, она ярко красилась, вызывающе одевалась. И подойти к Ладе, постоянно окружённой шумихой, устроенной её подружкой, никак не получалось.

На праздничную линейку мать заставила надеть белую рубашку и тёмно-синие брюки, купленные специально для этого. После того как родители пообещали отключить интернет, если он пойдёт в джинсах, скрипя зубами, пришлось подчиниться. Себе же Макс мысленно пообещал, что больше он за год эту придурочную школьную униформу не наденет. Лучше бы кроссовки новые ему купили, но отец сказал, что нечего. Мол, раз на туфли не согласен, а любые кроссовки с брюками смотрятся плохо, значит, и тратиться не стоит — всё равно скоро дорвёт старые или нога вырастет, тогда и купят. Стричься Макс принципиально не стал. На нормальный барбершоп денег тоже не дали, а в дешманской парикмахерской у дома его только уродовали, поэтому сошлись на том, что мама сама его утром причесала, пытаясь сделать менее лохматыми светло-русые и слегка кудрявые волосы. Но потом она ушла на работу и уже не видела, как причёска стремительно возвращается к своему привычному состоянию.

Традиционная школьная линейка в честь первого сентября проходила во внутреннем дворике, прозванном учениками «колодцем». Чтобы попасть сюда, нужно было миновать широкую прямоугольную арку. Сам дворик выглядел скромно: растрескавшийся тонкими паутинками серый асфальт, три круглые клумбы с обильноцветущими ярко-оранжевыми бархатцами и старенькое, щербатое крыльцо, ведущее прямо к дверям школы. Зато места для построения учеников хватало.

— Ну что, как дела? — Дордолыга протянул для приветствия руку. Улыбаясь, приятель щурил и без того узкие глаза, защищаясь от солнечных лучей, проникших даже в этот затхлый школьный дворик.

Вот кому дома не диктовали, как ему одеваться. Серёга, хотя какой он Серёга, с фамилией Дордолыга и прозвища не надо, жил с матерью и всегда делал только так, как хотел он сам. Вот и сейчас явился на линейку в широких джинсах и простой чёрной футболке.

— Норм, — ответил Макс. — Только вот костюм хорошего парня надеть заставили.

— Сочувствую. Меня, правда, Юлька уже отчитала за мой прикид, но да ничего, переживёт, — со смешком фыркнул Дордолыга, бросив через толпу взгляд на их классного руководителя.

Макар и Тима, с которыми Макс дружил ещё с началки, подоспели в последнюю минуту и встали за спинами ребят. Полноватый Макар тоже нарядился в костюм хорошего мальчика, абсолютно не вязавшийся с его коротким ёжиком волос и носом-картошкой, и теперь недовольно крутил шеей в борьбе с удушающим его воротником рубашки. А вот Тима, видимо, смог найти компромисс с родителями и пришёл в светлом поло и удобных брюках-чинос. Макс всегда удивлялся, как тот ухитряется договариваться, вынуждая абсолютно любого идти ему на уступки. То ли ясные, голубые глаза подкупали окружающих, то ли острый нос с горбинкой давал понять, что с Тимой лучше сильно не спорить.

Когда линейка закончилась и все отправились в класс, то друзья, быстро вручив учителю по крупной красной розе, заняли две последние парты у окна.

Так получилось, что почти треть общеобразовательного класса набралась из учеников бывшего 9 В, а потому им оставили и старого классного руководителя, учителя русского и литературы Юлию Эрнестовну Щиткову, и привычный кабинет, ставший за много лет вторым домом. А вот ученики из трёх других классов чувствовали себя не так уверенно.

Лера с Ладой слегка задержались и когда зашли в класс, то выбор оказался уже невелик. Полностью пустыми оставались только первые парты, а за другими кое-где сидело всего по одному ученику. Так, парта перед Максом стояла то ли полупустая, то ли полузанятая. У прохода сидел Толик Репин — мелкий рассеянный мальчишка в очках, пришедший к ним из 9 Г.

— Эй, Репин, не хочешь девчонкам место уступить? — осведомился, хлопнув по тощему плечу, Макс. — Ты же в очках, твоя зона комфорта должна быть ближе к доске.

А сам уже махал рукой, подзывая Ладу и Леру:

— Садитесь сюда, Репин вперёд переезжает!

Тима сзади громко заржал и добавил:

— У Репина передвижная выставка, и он едет на передовую!

Толик обернулся, сверкнув круглыми стёклами очков, правильно оценил обстановку в виде четырёх весело улыбающихся рож и молча собрал вещи. Девчонки расположились за партой, а Лера, видимо, по привычке решив, что Макс для неё старался, громко поблагодарила и отправила ему воздушный поцелуй. Лада рядом с подругой казалась слишком скромной и ограничилась дежурным «Спасибо».

Классный руководитель Юлия Эрнестовна внимательно посмотрела на учеников и предупредила:

— Вы только не рассчитывайте, что учителя позволят вам свободно выбирать места по собственному желанию. Впрочем, если за каникулы вы внезапно повзрослели и решили стать сознательными, то мы можем сделать исключение. Давайте проверим вашу дисциплину в течение следующей недели, а потом уже решил кого и куда пересаживать.

***

— Отец сказал, что закончу школу и смогу к нему перебраться, но я не хочу, — делился впечатлениями от поездки ко второму родителю Дордолыга. — Типа он даже платить готов за универ, если на бесплатку не поступлю.

— А чего не хочешь? — уточнил Макар, похрустывая здоровенной пачкой чипсов. — Зато дома жить, а не в общаге. Кормить хорошо будут.

— Тебе лишь бы пожрать, — рассмеялся Тима, качающийся на детской качеле с толстой пружиной, закопанной в землю.

Из школы ребята пошли в соседний двор, давно облюбованный ими за огромную и хорошо отремонтированную детскую площадку, скрытую от окон густыми кронами разросшихся тополей — вроде и на виду у всех сидишь, но и не на открытом месте. Когда малышня не гуляла, можно было и на качеле посидеть, и в беседке на лавке развалиться, и даже мяч в коробке погонять, если кто-то догадывался прихватить его в школу. Главное, не соваться сюда с пяти до восьми вечера, когда мамки с малышариками, забранными из детских садов, заполняли двор, как рыба на нересте.

— Во-первых, жить ведь не только с ним придётся, но и с его Машей. И за их мелким присматривать. Оно мне надо? А, во-вторых, это же всё равно у нас в Сибири, а я в Москву поступать хочу. И даже если не поступлю, то туда уеду, — горячо ответил Дордолыга.

— В армию ты уедешь, если не поступишь, — прохрумкал со скамейки Макар. — Это вон только Макса у нас не возьмут, у него плоскостопие, а всем остальным после школы или учиться, или служить.

— И меня возьмут, мать узнавала, — безрадостно ответил Макс, заодно запустив руку в пачку с чипсами. — Там с третьей и четвёртой степенями не берут, а с первой и второй только так.

— У тебя ещё два года, чтобы получше растоптать ноги, — прыснул Тима. — Ты чего сегодня такой задумчивый?

Макс понял, что, действительно, ведёт себя тихо. Как только Лада села за парту перед ним, привычные шутки начали застревать в горле, как хриплый кашель. В старом классе давно привыкли к его колкостям, остроумным замечаниям и едким комментариям. Не все, правда, считали замечания остроумными и иногда даже пытались побить юмориста. Но сейчас, впервые оказавшись так близко к девушке, на которую он засматривался издалека уже пару лет, Макс чётко осознал, что ему совсем не всё равно, каким она его увидит. И он почувствовал неуверенность. А потому сдержался и промолчал, когда отличница Лизка Аникина начала расспрашивать классуху про допзанятия. В девятом классе она таскалась на все элективы, словно не могла выбрать, по каким предметам сдавать ОГЭ. И раньше бы Макс обязательно кинул в неё едкой репликой, заставив рассмеяться весь класс. Но не теперь.

А ещё, когда Лада уронила с парты кейс с наушниками, откатившийся назад, Макс быстро спрятал свои ноги, обутые в старые кроссовки, под стул. Нет, они были не такие уж старые — в начале лета покупали, но уже через пару недель он их порвал, когда перелазил через сетчатый забор возле парка. Отец сказал тогда, что жирно так часто новую обувь покупать. Поэтому кроссовки отдали сапожнику, и тот поставил аккуратную, но всё же заметную заплатку. И теперь Макс сидел в раздумьях, как бы развести родителей на новую обувь. Те были согласны купить туфли, а он хотел дорогущие ярко-красные кроссы, которые присмотрел летом в спортивном магазине, но мама на такие, да ещё и для школы, никогда не согласится.

— Думаю, как денег заработать, — честно признался он. — Предки совсем зажимают. Или делай всё, как они говорят, или сиди без карманных. Мне вон скоро чипсы купить не на что будет. И подстригись им, и в школу брюки носи, и в комнате убирайся каждый день, Соньку из сада забери, с бабушкой в поликлинику сходи, за кошкой в туалете убери, картошку почисти, посуду помой и молчи, не возмущайся, что много требуют. Сейчас ещё и учёба пойдёт, за каждую тройку мозг выносить станут.

— Это да, я бы тоже от денег не отказался, — согласился Макар, с сожалением сминая опустевшую пачку.

— Я слышал, можно неплохо зарабатывать, если есть банковская карта, на тебя самого оформленная, — поделился Тима.

— Это как? — без особой надежды уточнил Макс.

— Ну, ты делал себе свою карту банковскую уже? Не детскую от родителей, а прямо на тебя оформленную?

— Конечно, как только паспорт в четырнадцать лет получил, сразу и сделал, чтобы мать не отслеживала, на что трачу. А то ей не нравится, когда фигню всякую покупаю.

Тима кивнул и продолжил:

— Ну вот, это и важно, чтобы родители не засекли. Там, короче, надо деньги переводить. Людям для всяких операций нужно, а самим им не всегда удобно, чтобы платежи напрямую к ним поступали. Тебе переводят сумму какую-то, а ты на другой счёт перекидываешь, себе процент за беспокойство оставляешь. И делать ничего сильно не надо, и копеечка падает. Говорят, что копеечка там в рублях и с трёхзначными нулями получается.

— Ты что дебил? — прищурился Дордолыга. — Это же дропперы, кто так делает. Там мошенники у людей деньги выманивают, а чтобы самим не палиться, дают номера карт вот таких дурачков. Только долго дропперы не живут.

— Их убивают что ли? — Макар округлил глаза от удивления.

— Да зачем? Сажают их быстренько.

— За что садят-то? — удивился Тима. — Ты же никого не обманываешь, ничего не крадёшь. Тебе деньги перевели, и ты перевёл. Знать не знаешь, откуда там что взялось.

— Ну, ты, может, и не знаешь, а всё равно в мошеннической схеме участвуешь. Раньше да, типа не при чём был бы, а теперь это уголовка.

— Серьёзно? А ты откуда знаешь? — допытывался Тима, видимо, уже рассматривающий такой вариант подработки.

Дордолыга фыркнул, покачав головой:

— Да везде об этом пишут. Ты что, кроме чатов ничего не читаешь? В новостях много где было, и уже сажают даже.

— Вот и подзаработали… — печально резюмировал Макар.

***

Попрощавшись с парнями, Макс зашагал в сторону дома. Тёплый ветер лохматил его волосы и пах прелыми листьями. Дорога от школы петляла через заросшие желтеющими деревьями дворы, переваливалась через полупустой проспект и уходила вглубь старого микрорайона. Хотя сильно новых в Кедровске и не было. Городок вырос в советское время вокруг горно-обогатительного комбината, дополнением к которому появились военная часть и статус ЗАТО — закрытого административно-территориального образования. Для обычных жителей это почти ничего не меняло. Разве что забор вокруг всего городка, въезд и выезд через КПП, да меньше посторонних — ведь приехать, кто угодно, просто по своему желанию не мог. Вот и население не росло, а вместе с ним не росли и новые дома, приходилось жить в старых.

Зато в городе было относительно спокойно. Желающих нарушать закон на постоянной основе местный отдел полиции знал в лицо и пристально отслеживал. Об этом не забывали напоминать в школе, чтобы мелким хулиганам не приходило в голову переходить к чему-то серьёзному.

Как напоминание о хулиганах из-за угла серой панельной пятиэтажки вынырнули две неприятно знакомые фигуры. Одна крепкая, накачанная или даже перекачанная, на взгляд Макса, а вторая — тощая, долговязая — Полорытов и Овсянкин. Он издалека узнал своих бывших одноклассников, отравлявших ему жизнь в школе много лет подряд. Но теперь, к счастью, они поступили в техникум, избавив школу от своего присутствия. Макс постарался незаметно свернуть на извилистую натоптанную дорожку, уводящую в гаражи. Но незаметно не вышло.

— Ты чё такой нарядный, Вихо́р? — донёсся из-за спины насмешливый голос Полорытова. — Первое сентября, что ли, празднуешь?

— Надеется, что если будет одеваться-ться, как первоклашка, то его из школы-лы не выгонят, — громко добавил, слегка заикаясь, Овсянкин.

Макс никогда не мог определиться, кого он ненавидит больше — здоровенного Артёма с первого класса шпыняющего всех, кто был слабее, или следовавшего за ним хвостом рыжего, заикающегося Саню. Первый напоминал Шерхана из сказки про Маугли. Большой, сильный и злобный. А второй — как Табаки — мелкий, услужливый гадёныш, в смысле шакал, но всё равно гадёныш. Из школы они ушли, и это стало отличной новостью для всех, кто остался, но маленький город — есть маленький город.

Сзади раздался топот, и Макс, не поворачивая головы, чтобы оценить расстояние, рванул вперёд. Он слишком хорошо знал этот звук надвигающегося локомотива, с которым Полорытов обычно сбивал ребят, якобы в шутку. Шутки у Полорытова были категорически не смешными, над ними смеялся только Овсянкин, да и то если не был занят обтявкиванием пострадавшего.

Нырнув под нависшие ветки раскидистой ивы, Макс влетел в узкий тоннель между гаражами. Справа и слева сплошными стенами высились железобетонные коробки для автомобилей, упирающиеся в забор детского сада, не оставляя даже узкого прохода. Вернее, проход когда-то был, но находчивые граждане соорудили пристройки к своим гаражам.

— Вот и попался! — злорадно донеслось сзади.

Как бы не так! Макс повернул сюда вовсе не случайно. Он подбежал к сетчатому забору высотой в два метра, ухватился руками за верхнюю перекладину, упёрся ногой в тут же с тугим стоном прогнувшуюся под его весом сетку, подтянулся одним мощным рывком и перемахнул через забор. Все знали, что Полорытов хоть и сильный, но не особо ловкий, и сигать через забор не станет. А Овсянкин вообще всегда был далёк от спорта, разве что по телевизору его видел, да и то маловероятно. Так что Макс всё рассчитал правильно — они даже не попытались его преследовать, что-то кричали ещё в спину, но он не стал останавливаться, чтобы дослушать.

Во дворе их беленькой с жизнерадостно-зелёными балконами девятиэтажки, взобравшись на высокую лестницу, ковырялся в проводах Ванька, ровесник Макса, они раньше дружили. Давно, когда ещё считалось приличным копаться в песочнице, катать машинку или, раскачавшись на кольцах, молодцевато спрыгнуть на землю. А потом Ванька внезапно повзрослел. С тех пор они больше не играли, но продолжали общаться.

— Из школы? — приветливо крикнул Ванька, тряхнув головой с выгоревшими на солнце и вечно будто немытыми волосами цвета грязной соломы.

— Из неё. А ты в техан свой ходил?

— Ходил. Хорошо, сегодня отпустили быстро. Успею хоть поработать.

— А что это?

Провода на козырьке подъезда подозрительно напоминали новогоднюю гирлянду, поблёскивая маленькими лампочками, выглядывающими из прозрачных снежинок и ёлок. Макс помнил, прошлой зимой именно так светились козырьки.

Ванька крепил провода к бетону, вставляя в заранее ввинченные крючки. Он хмыкнул и переспросил:

— А сам-то как думаешь?

— Так ведь только первое сентября.

— Ага. Но управляшка сказала надо, значит, делаю. Мне-то что, мне лишь бы заплатили, а то деньги нужны.

— Я б тоже не отказался подработать, — бросил Макс и опустил взгляд на кроссовки.

Чёрт! Один снова порвался на самом видном месте возле носка, и снова после сетчатого забора, как летом. Что острое там торчит в этих заборах? Зато как ловко он перемахнул, не зря тогда тренировался.

— Так спроси в управляшке, у них грязной работы всегда хватает, — прервал его размышления Ванька.

— Я грязную не хочу.

— А какую хочешь? Сидеть в тепле, пальцем в телефон тыкать, да ещё лучше не выходя из дома?

— Не, из дома бы я как раз свалил. Достали уже.

— Дурак ты!

Ванька не стал продолжать, а только отвернулся к своей гирлянде. Но Макс и сам всё понял. Приятель рос без отца, с пьющей матерью. Временами помогала бабушка, живущая здесь же в Кедровске, но забрать парня на постоянку не хотела, её сожитель, дед Николай, был против. Вот Ванька и крутился как мог. Работать пошёл рано, лет в десять. Мыл полы в подъездах, мёл двор, помогал в магазине по соседству. Всё неофициально, конечно, и платили ему мало, но люди в стороне не оставались, давали подзаработать на еду и одежду. Мать Макса тоже часто звала ещё маленького Ваньку «в гости», а на самом деле накормить. Она всегда заворачивала ему с собой, для мамы.

Однажды Макс спросил приятеля, не лучше ли в детском доме. А тот удивился и ответил, что как может быть лучше без мамки.

Глава 3. А точно ли нормально?

— Максик, это ты штоль? — из кухни донёсся дребезжащий голос бабушки.

— Я, ба! — крикнуть пришлось громко, чтобы она расслышала.

— Из школы пришёл?

— Из школы.

— А чего так быстро?

— Так, первое ж сентября, уроков не было.

По коридору зашаркали тапочки, оповещая о приближении. Бабушке уже исполнилось восемьдесят, и она плохо ходила и соображала, поэтому Макса и просили временами сопровождать её в поликлинику, парикмахерскую и даже на маникюр. Последнее его особенно удивляло.

— А учебники где? Ты почему без учебников?

— Ба, так не дают учебники в первый день. Хотят, чтобы мы красивые приходили без рюкзаков и пакетов. Завтра выдадут.

— Точно завтра? — прищурила она подслеповатые глаза за стёклами очков. — Ну смотри не забудь взять.

— Не забуду.

Он прошёл в свою комнату, но только закрыл дверь, как снова услышал этот наждачный звук — бабушка медленно шаркала к нему.

— Максик, а ты кушать-то будешь? Ксюша там утром супчик сварила, да котлетки со вчера в холодильнике.

— Иду, ба.

На кухне бабушка наливала себе в тарелку суп. Куриный, с вермишелью. В детстве Макс такой очень любил, именно вот эту разваренную склизкую вермишельку. Но сейчас один вид белых распухших червяков, шмякающихся с поварёшки, отбил у него весь аппетит. Супы давно стали казаться ему не вкусной и не сытной пищей, а этот вызывал отдельное сопротивление.

— Ты учебники-то получил? — снова спросила бабуля, с некоторых пор легко забывающая даже то, что случилось совсем недавно.

— Завтра дадут, — терпеливо ответил Макс. И тут же решил воспользоваться ситуацией: — А у тебя, случайно, налички нет немного? Сказали по двести рублей на обложки принести, а у родителей все деньги на картах.

— Неси сумку, поищу.

Пока бабушка копалась в поисках денег, Макс осмотрел содержимое холодильника. В большой сковороде тёмными подушечками теснились котлеты, но гарнира к ним никакого не нашлось. Пришлось положить на хлеб.

— Держи, Максик. — Бабушка протянула две смятые купюры. — Да ты поешь нормально, супчика вон налей.

— Позже, ба. Мне сейчас почитать надо, на лето задавали, — соврал Макс, чтобы бабуля отстала. — Спасибо за наличку.

Он чмокнул её в морщинистую щёку, доел котлетный бутерброд, запил чаем и скрылся у себя в комнате, где не раздеваясь, рухнул на разложенный диван — прямо в клетчатый плед и подушки.

С тех пор как пять лет назад бабушка переехала к ним, находиться днём дома иногда бывало мученьем. Липким и стыдным, когда ты чувствуешь себя виноватым за то, что тебе так жить не нравится. Вечером родители придут с работы, заберут Соньку из сада, и тогда бабуля переключится на них. Станет ругать маму за то, что опять не так приготовила или убралась плохо. Станет учить Соню читать и журить за то, что недостаточно быстро складывает в слова непослушные буквы. А отцу выскажет просто так. Он не там сидит, не там стоит, не так разговаривает. И тогда бабуле будет не до Макса, но пока они дома одни, нужно придумывать сотни разных причин, почему он закрывается у себя в комнате.

От окна тонко, как скрип дверцы, мяукнула Ириска. Она вальяжно потянулась и села на узком подоконнике, топорща густые белые усы. Сквозь её мохнатые уши просвечивало солнце. Кошка зевнула, продемонстрировав острые зубы, а потом прыгнула на пол, затем на диван и вот она уже устроилась у Макса на животе. Он запустил пальцы в её короткий, густой и нагретый на солнце бежевый мех. Ириска замурчала, подражая всем маленьким тракторам, хотя таких маленьких, наверно, и не бывает.

В квартире стало тихо. Видимо, бабушка тоже решила прилечь. Слышались только кошачье мурчание да цокот часовых стрелок из коридора — и почему никак не выкинут эти допотопные настенные часы?

Комната смотрела пустым письменным столом с одиноко стоящей на нём чёрной светодиодной лампой, и даже на турнике ничего не болталось — мать заставила хорошо убраться перед началом учебного года. Из нежно любимого бардака, только не собранный диван. От нагретого солнцем тёплого и немного душного воздуха, от урчания Ириски, свернувшейся на нём пушистым клубком, хотелось спать. Глаза сами закрылись, провалив голову в приятное забытьё.

Голос доносился издалека. Он больше напоминал эхо, отражённое множество раз и уже потерявшее свою силу. Кто-то звал Макса, но не по имени, да и слов совсем не разобрать. А точно ли звал? А точно ли его? Хотелось осмотреться, но кругом одна темнота, глаза беспомощно моргали, не помогая понять, что это за место. Он стоит? Или сидит? Или лежит? Ощущений тоже не было никаких. Макс попробовал пошевелить рукой, нащупать какие-либо предметы, но не смог. Рука не слушалась. А была ли у него рука? Может, и глаз не было — потому они и не видели ничего? Получается, вокруг вообще ничего нет? Только голос во тьме. Тихий, шуршащий, как обёртка от шоколада.

Макс проснулся в холодном поту. Он уже перевернулся набок и сам свернулся в клубок, подтянув к груди длинные ноги. Ириска обиженно смотрела на него с подушки. В коридоре хлопнула дверь, звонко щёлкнул замок, пакеты зашелестели, опускаясь на пол. Зашаркали тапочки, и, словно это проснулся только что не Макс, а его сестра, заговорила Соня. Она жаловалась бабушке на то, что мама с папой не купили ей шоколадное яйцо, да и вообще ничего сладкого не купили. Бабушка ахала, а мама в тысячный раз напоминала, что Соне сладкое вредно — она же гимнастка.

В дверь комнаты постучали, мама, не дожидаясь разрешения, заглянула и сразу недовольно завела:

— Ты почему валяешься в школьной одежде? Неужели так трудно снять и повесить?! Теперь всё мятое, сам гладить будешь. И сколько можно просить убирать диван? Встал, сними постельное бельё, а диван сложи. И будет тогда в комнате красиво.

— Мне так удобно.

— Тебе, конечно, удобно, а стирать и гладить это всё потом мне.

Мать раздражённо закрыла дверь, но тут же открыла её снова.

— Ты обедал?

— Я к Макару заходил, у него поел, — всё ещё не открывая глаз соврал Макс, чтобы не выслушивать из-за пропадающего супа и желудка, который он скоро обязательно испортит.

— Ну-ну, у Макара. Опять, небось, чипсов натрескались?

Дверь закрылась, но спустя минуту распахнулась уже настежь. В комнату влетела Сонька и начала прыгать по дивану выкрикивая:

— Вставай, вставай! Нечего валяться! Я пришла, а ты лежишь. — Две светлые тощие, как и сама сестрёнка, косички смешно подпрыгивали вместе с ней.

— Максим, почисти картошки, — донёсся из кухни папин голос.

Лучше бы не просыпался. Лучше темнота и голоса, они хоть ничего конкретного не просят сделать.

На кухне Макс быстро перехватил бутерброд с колбасой и сыром, пока никто не видит. Узнают, что не обедал нормально, всё же заставят есть суп. Ладно б хоть борщ, его ещё терпеть можно.

Макс закрыл дверь, чтобы немного отгородиться от наполняющейся шумом квартиры. Из комнаты бабушки уже громко бормотал телевизор, тихо она не слышит и всегда добавляет звук. Сонька трещала без умолку, мама хлопала дверцами шкафов, а папа заперся в ванной и с шумом пустил воду из крана.

Побыть одному долго не удалось. Сначала мама принесла пакеты и бурча, что если она не разберёт покупки, то их никто не разберёт, начала распихивать продукты по кухне. Максу то и дело приходилось двигаться то в одну, то в другую сторону, чтобы освободить доступ к тому или иному шкафу. Сонька, переодевшись в ярко-розовое и слишком нарядное для домашней одежды платье, прискакала на шуршание пакетов и уселась на табуретку, размахивая голыми пятками.

— Что мне можно вкусного съесть? — спросила она у мамы.

— Суп, — ехидно посоветовал от раковины Макс. — Очень вкусный, рекомендую.

— Сам ешь свой суп! — недовольно надула губы сестра.

— Яблоко возьми, — отозвалась из недр холодильника мама, прячущая там провизию. Овощи и творог она всегда раскладывала на видном месте, надеясь заинтересовать детей, а вот вкусная жирная сырокопчёная колбаска неизменно оказывалась за трёхлитровой банкой солёных огурцов. Но об этом давно все знали, и эта игра в прятки выглядела слегка смешной.

— Как в школе дела? — дежурно спросила мама.

— Нормально, — так же дежурно ответил Макс.

Что можно ей рассказать? Про пацанов, как они провели лето? Так, во-первых, они постоянно на связи, новостей не прибавилось. А во-вторых, маме и не интересно. Разве что сплетни про родителей разузнать. Дордолыгу вон батя возил в Турцию, а мама уже обещала поездку в Питер на осенние каникулы. Его родители давно в разводе и соревнуются, кто лучше сына порадует. Но родители Макса всё это осуждали и говорили, что там зря балуют мальчишку.

Или про Ладу? Как захватило дыхание от запаха её духов, когда она села перед ним за парту? Мама иногда пыталась разузнать у Макса, нравится ли ему какая-нибудь девочка, но разговаривать на эту тему не было никакого желания.

Может, как чуть по шее от Полорытова не получил? Кстати, об этом…

— У меня кроссовок снова там на носке порвался, новые нужны.

— А мне мама туфельки со стразиками купить обещала, — очень вовремя вмешалась в разговор Сонька, аппетитно чавкая яблоком.

— Болтушка! — потрепала её по голове мама.

— Так что, можно мне кроссовки? — не отступил Макс.

— Посмотри в интернете и пришли мне ссылку, — неохотно ответила мама. — Но чтобы не больше пяти тысяч стоили.

— Так это же самый дешман будет.

— Ну, знаешь, Максим, на тебя кроссовок не напасёшься! Эти покупали, так я надеялась, что ты их хотя бы полгода относишь. Сначала по улице, а с осени в школу на сменку. Тебе и так скоро новые тёплые ботинки покупать. Сначала осенние, потом зимние. У Сони вон форму на гимнастику опять шить нужно, а мы с папой деньги не печатаем.

— Но на новые туфельки всегда есть, — пробурчал Макс себе под нос.

— Что? — переспросила мама.

— Ничего. Картошку, говорю, дочистил.

В комнате он запер дверь на замок. Упросил родителей поставить, когда Сонька доросла до того, чтобы дотягиваться до ручки, и стала вламываться к нему без разрешения. Сначала папа был против. Мол, нечего запираться. Но когда мелкая порвала два школьных учебника и разрисовала тетрадь по географии, то всё же прикрутил простую задвижку. С тех пор Макс активно ей пользовался, прикрываясь тем, что запирается от сестры. Хотя закрывался он сразу ото всех. Иногда ещё и стулом хотелось подпереть на всякий случай.

Макс убрал в шкаф школьную одежду, брошенную им на диване, когда переодевался в домашнее. Джинсы, в которых он обычно ходил в школу, отправились бы на турник, чего туда-сюда постоянно в этот шкаф лазить? Но надевать брюки и рубашку он в ближайшее время больше не собирался. Надо бы в стирку унести, но для тогда придётся выйти из комнаты, поэтому в шкаф и поглубже, чтобы на глаза лишний раз не попадались.

Ребята в чате позвали играть в стрелялку. Комп долго грузился, гудя разогревающимся системником. Из кухни запахло жареной картошкой, но Макс решил, что сначала поиграет. Заодно все домашние поужинают, и он сможет поесть в одиночестве. Иначе опять станут лезть с разговорами и запрещать сидеть в телефоне во время еды.

За час прошли в игре два уровня. Тима так орал, что папа грозно пообещал забрать комп, если им ещё раз придётся слушать летящую из колонок нецензурную брань. И Макс убавил звук на минимум.

У проводных наушников неделю назад Ириска перекусила провод, когда Сонька использовала их вместо кошачьей игрушки. Она бегала по комнатам, держа наушники в руке, а длинный провод весело волочился следом. Ириска оценила. А Макс, придя вечером домой, не очень. Родители на его жалобы и требование купить новые, ответили, что нечего свои вещи где попало раскидывать. Беспроводные наушники, вернее, один наушник, который Макс всё ещё не потерял, оказался разряжен в ноль.

Просить друзей не материться было не круто. Настроение упало на уровень той минимальной громкости. Макс чувствовал себя дома, как в клетке. Обо всём помни, всем угоди, да ещё и не мешай. Тима же вон матерится, и ему ничего не говорят его родители. Правда, не известно, дома ли они. Но в любом случае это же даже не Макс так разговаривает. Его с детства за ругань били по губам. Не больно, но неприятно. Зато твёрдо вдолбили в голову, что при родителях выражаться нельзя. Вроде и хорошая привычка, а всё равно обидно.

Когда Макс ужинал той самой жареной картошкой с оставшимися со вчера котлетами, мама часто готовила с запасом, чтобы хватило надолго, на кухню зашёл папа. Он был высоким, поджарым и довольно весёлым, хотя улыбка пряталась в светло-русой, курчавой бороде, которую он отрастил пару лет назад.

Часы показывали одиннадцатый час вечера, и Сонька легла спать. А потому папа, на всякий случай стараясь не шуршать пакетом, вытащил из самого верхнего шкафа несколько конфет — он прятал их там от девочек. Соне нельзя, ну, мама так говорила. А маме тоже было нельзя, но это уже она сама для себя так решила. Зато Максу и папе можно — они гимнастикой не занимались и склонностью к полноте не страдали.

— Тебе достать?

Макс кивнул. Это был их с папой небольшой секрет, и конспирацию они соблюдали старательно. Папа даже хранил эти конфеты в коробке с мясорубкой. Пользоваться данным агрегатом в семье умел только он, поэтому мама туда не заглядывала никогда.

На стол возле тарелки легли арбузная мармеладка, слегка помятая «Коровка» и твёрдая, с глухим стуком ударившаяся о столешницу, «Белочка». Кто конфеты покупает, тот их и выбирает.

— Не забудь и фантики съесть, — без надобности напомнил отец.

— Пап… — начал нелёгкий разговор Макс, пользуясь неплохим настроением родителя, совместное поедание втихаря конфет всегда их сближало. — Я бы хотел опять получать карманные.

Вообще, карманные у них в семье были предусмотрены с семи лет, но какие-то нерегулярные. Вот и сейчас родители лишили Макса денег за то, что он отказался нестись в сад, забирать Соньку. Так и они позвонили в последний момент, говоря, что идти нужно прямо сейчас. Маму задержали на работе, и она не успевала. Но и Макс тоже не успевал. А сознаться в этом не мог. Они с пацанами ушли тогда в лес. Кедровск — небольшой закрытый городк, обнесённым вокруг всей территории забором. Предполагалось, что попасть в город и покинуть его можно только через КПП, но как это нередко случается на практике, местные всегда знали пути обхода. Или сами их создавали для себя.

Вот и ребята вылазили через дыру в заборе, да отправлялись гулять. То купаться на озеро, то в лес за шишкой. Озеро, кстати, имелось и в самом городке. С песчаным благоустроенным пляжем и кабинками для переодевания, а кедровый орех всегда продавали на рынке, но это совсем другое. Уйти втайне ото всех и бродить по лесу — просто прикольно. Да и городок ведь маленький, развлечений в нём немного. В тот день Макс просто не успевал за Сонькой в сад, но сознаться в причине не мог. Пришлось наврать, да ещё и слегка нахамить маме. И папа лишил его за это карманных.

— Я уже больше месяца без денег сижу, — напомнил Макс.

— Давай так, я тебе пока дам, но как бы авансом. Надеюсь, что ты оправдаешь доверие и будешь помогать нам. Так, чтобы матери упрашивать тебя не приходилось. А ещё, напоминаю, что нормально учиться — это твоя работа. Мы не должны за тобой не бегать и уговаривать всё вовремя делать и сдавать в школе. Если пойдут двойки или мама жаловаться на тебя будет, то снова без денег останешься. Понял?

— Понял. Спасибо, пап.

Макс поблагодарил, хотя внутренне не был согласен с тем, что карманные рассматривались как плата за послушание. Шаг влево, шаг вправо и всё, финансирование обрубается. Своё мнение, свои желания, свою жизнь, получается, нужно запихнуть подальше и молчать, всегда кивая согласно, как китайский болванчик.

Ладно, пока потерпит, а то совсем туго уже месяц почти без денег сидеть. Хорошо хоть бабушка подкидывала временами. С ней срабатывало жаловаться на маму или просить на школьные нужды, как сегодня. Бабушка как мамина мама любила подмечать за своей дочерью ошибки и считала, что та совершенно неправильно воспитывает детей. И если вовремя потешить бабушкино самолюбие, то можно было разжиться парой соток. Конечно, при условии, что у той оказывалась наличка. Пользоваться интернет-банками, да и вообще интернетом родители бабушке запрещали с тех пор, как она попалась на удочку мошенников, потеряла свою квартиру и вынужденно переехала к ним.

Одно Макс усвоил прочно: если тебе дают деньги, то обязательно нужно поблагодарить. Тогда больше шансов получить их в следующий раз. Поэтому и благодарил, что бабушку регулярно, что папу сейчас, даже если был не согласен со всей концепцией в общем.

Глава 4. Что приходит во снах

Спать Макс лёг поздно, ближе к часу ночи. Несмотря на неприятную липкость дневного сна, он всё же успел немного отдохнуть, а потому смог поиграть подольше, воткнув в ухо зарядившийся наушник. Да и ближе к ночи все обычно играли молча, без лишней болтовни, чтобы не привлекать внимание родителей.

В сон он провалился быстро, глаза просили об отдыхе и рады были перестать всматриваться в светящийся экран с мечущимися по нему фигурками. Темнота обступила, обволокла, спрятала. Она приятно качала на тёплых, мягких волнах. Но очень быстро и в ней Макса нашли.

Это не походило на сон, но чем же ещё могло быть? Издалека начали звучать голоса. Неясные, перебивающие друг друга, слов не разобрать. У Макса снова не нашлось ни рук, ни ног. В темноте качалось только его сознание. Оно искало здесь отдых, но другие искали его. Не называя по имени все эти голоса звали. Но Макс не понимал ни как ему откликнуться, ни как избавиться от неприятной невидимой компании.

Он попытался закрыть глаза, которых тоже не было. Темнота никак не отреагировала — всё такая же, мягкая, бархатная и шепчущая, зовущая, ждущая. Чего ждущая? Как Максу куда-то пойти?

Вдалеке зажглась тусклая точка. Её можно было и не заметить, если бы не общее однообразие картинки. Пару раз мигнув, точка понеслась навстречу, увеличиваясь на глазах. Или это всё же Макс нёсся навстречу точке, которая уже не была похожа на точку. Она разрасталась, превращаясь в приличную картинку, и начинала походить на окно с тёмной фигурой внутри.

Макс ощутил на лице — у него снова появилось лицо? — прохладный ветер. От этого ощущение движения только усилились. Теперь Макс уже был уверен, что именно он несётся к незнакомцу, всматривающемуся во тьму за окном.

Фигура напоминала мужскую, но скудный свет не давал хорошо рассмотреть, за ней клубился серый туман, всё время двигаясь. От ветра, уже откровенно бьющего в лицо, казалось, что Макс летит на бешеной скорости, и окно должно было расти в размерах очень быстро, но этого не происходило. Оно увеличивалось медленно, словно задумавшись, стоит ли вообще так делать.

Ветер перехватывал дыхание, сердце колотилось и отдавалось боем в ушах. То ли от скорости, то ли от страха. Хотя Макс поймал себя на том, что ему отчего-то не страшно. Или он просто не так представлял настоящий страх.

Наконец, окно резко приблизилось, словно устав ждать и прыгнув навстречу. Незнакомец зашевелился. Теперь стало понятно, что это точно мужчина. С полным, одутловатым лицом, взмокшими прядями волос, свисающими на широкий лоб, будто он бежал и пропотел насквозь. Мужчина шумно дышал и вглядывался. Куда он смотрит? Макс же вот, рядом. Хотя находиться именно здесь и говорить с этим странным мужиком не хотелось. Единственное, что распирало любопытство. Кто это? Что происходит?

— Ты здесь? — раздался из окна неожиданно высокий, совершенно неподходящий грузному возрастному типу голос.

Макс отшатнулся. Он всё ещё не видел у себя ни рук, ни ног, но хотя бы научился двигаться. И сейчас просто дёрнулся назад, окно отъехало, уменьшившись в размере, но голос всё ещё был слышен:

— Прошу! Я хочу с тобой поговорить. Мне нужна помощь. Я заплачу!

Что-то смущало Макса даже при условии, что это всё сон. Мужик был неприятным. Потным. И хотя запахов здесь не чувствовалось, но казалось, что резкий, кислый аромат насильно забивается в ноздри, пытаясь добраться до мозга. А ещё голос. Скользкий, слащавый, не вяжущийся с внешним обликом. Он отталкивал.

И Макс оттолкнулся изо всех сил и полетел прочь.

Открыл глаза, лёжа в своей постели. Подушка промокла от пота. Стала холодной и сырой, но хоть не пахла кислятиной. Во рту пересохло от духоты, наполнившей комнату. Казалось, горло исцарапано слишком сухим воздухом.

Встав, Макс слегка приоткрыл окно. На всякий случай он поднял край плотной рулонной шторы и выглянул на улицу. Хотел удостовериться, что его окно не несётся навстречу висящему в темноте человеку. Но за стеклом оказался только привычный вид: спокойный свет фонарей освещал их старенький двор, к бордюру дисциплинированно прижались спящие автомобили, покой детской площадки никто не нарушал. Из коридора донеслись три тихих удара — вот и есть прок в старых часах, они сообщили время: три часа ночи.

Пробравшись на кухню, Макс нашёл на ощупь стакан и налил себе из-под крана холодной воды. Он не любил пить кипячёную, нравилась именно такая, с привкусом хлорки. Мама ругалась, но он всё равно пил. Особенно ночью, когда она не видит. Стараясь не шуметь, он опустил стакан в раковину и обо что-то им дзынькнул. Замер, прислушался.

Бабушка только днём ничего не слышала, вечно переспрашивала, делала громче телевизор. Зато ночью она могла сравниться со сторожевой собакой. Выспавшись, пока дома никого нет, по ночам она маялась бессонницей и то бродила, шаркая тапочками, включала громко воду, кипятила чайник, то сама лежала в кровати, вскидываясь на каждый звук и пронзительно спрашивая в ночной тишине:

— Кто там? Ксюша, это ты ходишь, что ли?

Но сейчас пронесло. Или спит, или не услышала. Только скрипнула тихонько дверь зала, где спали родители. Голой ноги коснулась пушистая морда — Ириска! Макс выдохнул и положил ей в миску корма, стараясь как можно тише шуршать пакетом. Не насыпешь, начёт мяучить и точно всех перебудит. Что за дом? Ночью встать спокойно нельзя, обязательно привлечёшь чьё-то внимание.

Вернувшись в комнату, Макс прикрыл окно, оставив тонкую щель микропроветривания. В дверь тут же поскреблись и коротко мявкнули, пришлось пустить. Спать хотелось ужасно, но сегодняшний сон помнился пока ещё хорошо и возвращаться к нему не было никакого желания. Макс перевернул подушку сухой стороной вверх, отбросил сырой плед и подгрёб свёрнутое в углу дивана одеяло, закутался поплотнее. Ириска улеглась сверху и замурчала, видимо, почувствовав необходимость отгонять дурные сны.

— Правильно, — похвалил её Макс, — а то совсем свою работу не выполняешь. Кошка в доме, а мне всякая дичь снится.

Но это не помогло. Правда, сначала обычный, здоровый сон накинулся на измученное сознание и увлёк его в спасительное беспамятство. Когда Макс снова пришёл в себя в мягкой, качающей темноте, у него уже было чувство, что он успел отдохнуть — значит, всё же поспал немного. Нормально поспал, а не всё это.

Макс снова болтался неизвестно где, но на этот раз ждать пришлось недолго. С разных сторон зажглось сразу несколько бледных точек. Ого, сколько вариантов! Он уже вполне осознанно крутанулся на месте, осматриваясь, но все окошки издалека казались совершенно одинаковыми. Как выбрать? В прошлый раз он не выбирал и вообще сам ничего не делал, но это не помогло ему избежать встречи с потным мужиком. Сейчас, раз есть выбор, то стоит им воспользоваться.

Макс прислушался. В ушах свербило от невнятного бормотания на разные голоса. Угадать, жителю какого окна принадлежат те или иные стирающиеся от расстояния слова, казалось невозможным. Воспользоваться считалочкой? По-детски и глупо. Рвануть наугад? Ну, это не выбор, а случайность.

Внезапно в темноте зажглось ещё одно окно. Оно сразу появилось намного ближе остальных и не выглядело как бледно-светящаяся точка. В нём хорошо различался силуэт, похожий на молодого парня. То ли худощавая фигура, то ли взъерошенные волосыа намекали на это, но Макс решил рискнуть и посмотреть сначала там. В конце концов, если не понравится обитатель ближайшего окна, можно будет попробовать стартануть от него к другому.

В лицо снова ударил ветер, но на этот раз сердце уже не стучало в ушах. Видимо, привыкло. Лишь дыхание перехватывало от скорости — окно неслось навстречу и в последний момент резко прыгнуло вперёд. Парень за стеклом поднял руку с раскрытой ладонью и приветливо помахал. Вблизи стало понятно, что это не подросток, а уже взрослый мужчина. Просто подтянутый и моложавый. С лохматой, прямо как у Макса, шевелюрой.

— Зайдёшь? — спросил он приветливо.

Макс, пока летел, сам думал, что будет делать, когда доберётся. Зайти звучало заманчиво, но он решил уточнить:

— А что там?

— Комната. Сможем посидеть нормально и поговорить. Чаем угощу с печеньем. — И, видя сомнения на лице Макса, добавил: — Да ты не бойся, в любой момент сможешь снова улететь.

Макс и не боялся. Всё это не казалось правдой, чтобы бояться. Кто же боится во сне? Хотя, что это не обычный сон, он понял уже давно. Но страшно всё равно не стало. Как будто здесь не может случиться ничего плохого. Или даже если случится, то будет как по телевизору — вроде страшно, но потом выключил и всё в порядке, а весь страх остался по ту сторону экрана.

— Если тебе мама не разрешает разговаривать с незнакомыми людьми, то можем сначала познакомиться, — усмехнувшись, поддел мужчина. — Я Всеволод.

Он протянул руку, высунув её в темноту. Макс на автомате протянул свою и пожал. Ладонь мужчины была тёплая, сухая и сильная, он сжал руку Макса и потянул её на себя. А Макс впервые за время своего пребывания в темноте увидел, что рука у него всё ещё есть. Как, впрочем, и вторая, а вместе с ними и ноги, и туловище, и голова.

Он оказался в тёмной комнате, освещённой только настольной лампой под тканевым оранжевым абажуром, стоящей на столе, с обеих сторон от которого располагались два то ли стула, то ли компактных кресла на тоненьких ножках.

Интересно, что снаружи это окно, как и другие, горело холодным серым туманом, а внутри лампа наполняла помещение уютным тёплым светом, пахло корицей.

Всеволод был одет в обычные джинсы и синюю футболку с длинным рукавом. В темноте его глаза казались почти чёрными. Но, когда он пригласил за стол, и, подавая пример, первым уселся в кресло, то Макс понял: они карие, но настолько тёмных глаз он никогда раньше не видел.

— Так что, тебя как зовут? — спросил хозяин комнаты, разливая по чашкам чай из пузатого прозрачного чайника.

— Максим.

— Какими судьбами в наших краях, Максим?

Всеволод пододвинул кружку и вазочку с круглым, посыпанным крупными кристаллами сахара, печеньем.

— А вы можете мне объяснить, где я вообще нахожусь?

Пользуясь случаем, нужно выяснить, что происходит. Ведь всё это явно не пройдёт. Уже больше месяца тянется, сны становятся всё более и более странными, и вот теперь, наконец, появилась возможность хоть с кем-то это обсудить и что-то понять.

— Ты первый раз?

— В темноте не первый.

— А в комнате? — спросил Всеволод, а сам потянул горячий чай, разметав клубы ароматного пара, зависшие над его кружкой.

— Сегодня звали уже в одну, но я не пошёл.

Макс тоже пригубил чай. Вкусный, насыщенный, отдающий фруктами и будто знакомыми травами. Как бабушка раньше заваривала, насыпая из разных банок по щепотке сушёных листиков. Как она там говорила? Мята, чабрец…

— Расскажи, что случилось тогда? — Всеволод взял печеньку и пододвинул вазочку ближе к Максу, приглашая угощаться.

— Меня выкинуло из сна. Проснулся, а потом снова уснул и встретил вас.

— Не просто так встретил, я искал тебя.

Макс удивился и даже чуть не поперхнулся печенькой, которую успел откусить.

— Именно меня?

— Нет, конечно. Я же тебя тогда ещё не знал. Искал такого, как ты.

Это уже интересней и Макс навострил уши:

— А какой я?

— Способный ходить сквозь время.

То ли шутка, то ли всё же сон. Сейчас он проснётся и не останется ничего. Ни тёплого света лампы, качающей висюльками на старомодном абажуре. Ни пузатого чайника и двух прозрачных чашек с ароматным напитком. Ни сладкого печенья с привкусом корицы. Ни каких-то способностей.

Ну, о чём речь? Какие такие способности? Его же не ударяла молния, не кусал паук, он не переживал клиническую смерть. Или что там ещё должно произойти, чтобы у человека, прожившего шестнадцать лет самой обычной жизнью, вдруг появились суперспособности?

— Это не суперспособности, — будто прочитав мысли, отозвался Всеволод. — Ты не стал супергероем, не попал в сказку, я не подарю тебе единорога.

— А что это тогда?

— Обычная наука. Я из будущего. Ну, для тебя это будущее, а для меня настоящее. И мне нужна твоя помощь.

В помещении пахнуло потом. Макс сразу вспомнил толстяка, кричащего, что готов заплатить. И этот туда же. Словно Макс рыбка, плавающая в тёмной воде пруда, а они рыбаки, закидывающие вглубь искрящиеся блёсны. Сидят и ждут, когда кто-нибудь попадётся.

Печенье во рту вдруг показалось слишком сладким, приторным. В кружке, попав из чайника, подозрительно плавал листик. Внезапная мысль обожгла похлеще кипятка: какая там трава? Что, если он напоил меня чем-то наркотическим, галлюциногенным? Зачем я согласился пить незнакомый напиток, сразу ведь понятно, что это не просто чай. С детства в сказках рассказывается, как герои съели или выпили то, что не нужно, и вляпались в неприятности. Неужели и он так попался?

Макс отбросил кружку, которую держал в руках. Она со звоном упала на стол, завалилась набок, но не разбилась. Зато тонкий ручеёк вытек из неё и расползся кривенькой лужицей. В этот момент Макс не удивился, если бы от «чая» пошёл ядовитый дымок и напиток прожёг дыру в круглом столе. Но этого не случилось.

— Постой! — успел крикнуть Всеволод.

Но Макс уже с силой оттолкнулся обеими руками от стола и вылетел спиной вперёд в окно. И тут же осознал, что пока они сидели за столом, никакого окна в комнате не было. Только пустые чёрные стены, похожие на темноту, из которой изначально пришёл и куда сейчас вылетел Макс.

Ириска недовольно мявкнула, скатившись с одеяла, когда он проснулся и сел. Ну и сны сегодня. Вот только во рту всё ещё стоял слабый привкус корицы.