Осторожно, упрямица! Инструкция для мастера.

Глава 1

Ветер яростно трепал паруса, неся корабль к причалу Нэрнина. На самом носу судна, придерживая шляпку, стояла молодая леди. Её платье резвевалось на ветру, хлопая складками подола. Она уже ловила носом пряный запах чужого города — аромат смолы, специй и солёных волн, смешанный с далёким гулом портовой суеты.

Девушка не пыталась сдержать сияющую улыбку, которая рвалась из самого сердца. Взгляд её устремился к горизонту, где среди дымчатых горных вершин угадывались строгие, величественные пики.

Академия, — пронеслось в её голове с трепетной уверенностью. Сердце её учащённо забилось, переполненное восторгом и предвкушением.

Забыв обо всём на свете, она невольно разжала пальцы, сжимавшие перила. Порыв ветра тут же толкнул её к самому краю.

Сильные руки подхватили девушку за талию, прежде чем она успела сделать и шага в пустоту, нависающую над пенными гребнями волн. Молодая леди отшатнулась и, обернувшись, увидела суровое лицо капитана гвардии Кастельгара. Мужчина в возрасте, с проседью на висках и шрамом через бровь, смотрел на неё с привычной смесью отцовской заботы и лёгкого упрёка.

— Миледи, у самого носа корабля — опасное место для столь хрупкой особы, — он отпустил ее, но сам остался стоять возле перил носа корабля. — Ветер коварен, а палуба скользкая.

Но девушка уже и не думала о своей недавней оплошности. Она ухватилась за его рукав и, сияя, указала пальцем в сторону быстро приближающегося города.

— Сир Хатарион, смотрите! Мы уже доплыли! Вон там, видите, среди тех гор? — её голос звенел, перекрывая шум ветра и крики чаек. — Я почти уверена, что это и есть академия! Видите эти пики?

Она вновь повернулась к берегу, её глаза сияли таким восторгом, что даже привыкший ко всему старый солдат не удержался от лёгкой улыбки в своих усах.

— Так и есть, миледи, — кивнул он, следуя за направлением её руки. — Там, среди облаков. Добро пожаловать в Нэрнин. Приготовьтесь, скоро сойдём на берег. Только, умоляю, держитесь подальше от перил. Мне бы не хотелось объясняться с вашим дядей, что я упустил его племянницу в море ещё до начала её учёбы.

— О, капитан, какой вы душка! – с легким ехидством произнесла девушка, хватаясь за руку, предложенную ей капитаном гвардии.

Получасом позже корабль стоял, надежно пришвартованный у гавани Нэрнинского порта. У спуска с корабля, образуя живописную группу, замерли четверо.

Первой, спиной к остальным, стояла Мари Крайнс. Её восторженный блеск в глазах сменился растерянным, непонимающим взглядом, скользящим по хаотичной жизни гавани. Она вглядывалась в груду ящиков, крики грузчиков и суетящихся торговцев, но не находила того, к чему привыкла.

Сзади, на ступеньке выше, терпеливо ожидал её брат-близнец, Максимилиан Крайнс. В его позе не было и тени смятения. Он стоял спокойно, опираясь о перила и сложив руки в карманах.

Капитан гвардии сир Хатарион, не выдержав паузы, вежливо кашлянул.

— Миледи, нам стоит спуститься. — Его голос прозвучал мягко, но настойчиво.

Мари даже не шелохнулась. Вместо этого она повернула голову и посмотрела на капитана с искренним, почти детским непониманием.

— Сир Хатарион, — произнесла она. — А где... все?

Тут встрял четвёртый, мужичок лет шестидесяти, сутулый и невысокий, с гладко выбритой головой и в толстых очках, которые съезжали на кончик носа. Он всё это время что-то бормотал себе под нос, листая потрёпанный кожаный фолиант, но теперь поднял на Мари внимательный взгляд.

— Позвольте поинтересоваться, миледи, а кого именно мы ждем? — его голос был сухим и скрипучим, точно пергамент.

Девушка повернулась к нему полностью и, ткнув пальцем в сторону горожан, сновавших мимо и даже не удостаивавших прибывших взглядом, воскликнула:

— Встречающие! Где встречающие? Разве не должно быть делегации? Знамен, приветственных речей!

Капитан фыркнул, тут же сделав вид, что поперхнулся.

Мистер Жан-Лим, их учитель и наставник, деловито поправил очки, отчего его глаза на мгновение увеличились до размеров блюдец.

— А, — произнёс он, и в его интонации не было ни капли сочувствия, лишь констатация факта. — Никто встречать нас не будет. Это не Кастельгар, миледи, а военная академия при Рейвенкрофт. Здесь вас ждут не фанфары, а первое испытание — самостоятельно найти дорогу от причала до ворот. Что, — он перевёл взгляд на Максимилиана, и в его глазах зажёгся знакомый обоим огонёк педагогического интереса, — является превосходным практическим применением наших вчерашних изысканий. Итак, мистер Крайнс, основываясь на изученных картах и замеченных вами топографических ориентирах, в каком направлении мы должны двинуться?

Макс едва заметно закатил глаза, мечтая хотя бы о пятиминутной передышке от этого ходячего учебника.

— То есть, нас здесь… никто не знает? — проигнорировав вопрос, с искренним изумлением протянула Мари.

— Именно так, — кивнул Жан-Лим. — Видите вон тех грузчиков? — он мотнул головой в сторону потных мужчин, сгружавших тюки. — Я был бы крайне удивлён, узнай они герб Кастельгара. Так что да, вас здесь никто не знает.

Взгляд Мари встретился со взглядом брата. В их глазах вспыхнула одна и та же хитрая, озорная искра. Уголки губ Мари поползли вверх, и она безуспешно попыталась скрыть улыбку. Максимилиан тут же подхватил эстафету, его голос прозвучал с деланной невинностью:

— Значит, абсолютно никто не в курсе, кто мы?

Мари сделала решительный шаг к сходне, но её остановил сухой голос наставника.

— Я догадываюсь, что вы задумали, — произнёс он, не отрываясь от книги, — и спешу разочаровать. Вы выглядите для местных как пара павлинов на птичьем рынке. Стоит вам сбежать, и первые же карманники оставят вас без гроша. И да, никто не напишет об этом вашему дяде, и поверьте, вы будете этому не рады.

Он поднял на них взгляд поверх очков, медленно переведя его с Мари на Макса. Близнецы синхронно вздохнули.

— И чего же мы тогда ждем? – произнесла она деловито и протянула руку, которую тут же подхватил капитан, помогая ей спустится с корабля.

***

— Представляешь, у меня получилось! – Мари засияла, предвкушая грядущие изменения.

— Чему тут удивляться? – хмыкнул Максимилиан. – Как обычно, включила своё фирменное упрямство.

— Мог бы и порадоваться, – девушка не зло толкнула носком туфелек грубые ботинки брата. – Все-таки моя мечта сбудется.

— Мечта у неё сбудется! – передразнил он. – Ты неисправима, Маришка. Вот взбредёт что-то в твою прелестную головку, и хоть тресни, всё должно быть по-твоему. Радоваться мне ещё. Ты учиться будешь, а мне от тебя ухажёров отваживать!

— Господи, ну сколько можно, всю дорогу ноешь! – возмутилась его сестра. – Да не будет никаких ухажёров!

— Ты про того матроса уже забыла?

— Он приятный молодой человек, – слегка покраснев, ответила она. – Рассказывал мне про строение кораблей. Очень интересная тема, между прочим.

Вольготная карета, неспешно поднимавшаяся по горному серпантину, качнулась на очередном булыжнике, и сестру с братом слегка подбросило.

— Ты сама-то в это веришь? – Максимилиан со скепсисом посмотрел на сестру.

— Верю! – Мари решительно тряхнула головой. – Всё, прекрати спорить. Мне дядюшка разрешил? Разрешил! С ректором договорился? Договорился! Так что у меня всё законно.

— А тебя не смущает, что академия-то мужская? – не унимался брат.

— А я не виновата, что женской нет, – с лёгкой ухмылкой дёрнула плечиком молодая леди, накручивая на тоненький палец светлые локоны.

В нынешнее время с женским образованием дела обстояли непросто. Оно как бы и было, но всё сводилось к вышивке, музицированию, хозяйственным делам, ну и, пожалуй, медицине. Но туда Мари никогда бы не пошла – вид крови её пугал, да и не лежала душа к врачеванию. Мари грезила юриспруденцией. Если быть точнее, юная леди мечтала стать детективом. Первым детективом-женщиной. К сожалению, ни одна военная академия не была рассчитана на женщин.

Близился закат. Дорога оказалась изнурительной для тех, кто никогда не выбирался дальше своего родного города, но всё же интересной. Впервые Мари и Максимилиан куда-то ехали сами, без сопровождения дяди.

Что ещё нужно для шестнадцатилетних молодых людей? Путешествие и самостоятельность, и пусть эта самостоятельность была условной, а их свита состояла из двадцати человек!

Мари в нетерпении прильнула к окну кареты. Спустя мгновение вдали, чуть выше по склону, показались чёрные пики замка. Они, словно иглы, вонзались в толщу серых облаков. Замок, в прошлом, а ныне академия, располагался на одной из вершин южных гор государства, во втором по размерам после Кастельгара герцогстве - Рейвенкрофте. Самая престижная, одна из самых строгих, и единственная, где девочке светило образование. Башни, словно заточенный уголь, чернели среди зеленеющих склонов. Чарующий вид!

От избытка чувств Мари завизжала, дергая брата за плечо:

- Ура, ура! Вон она, смотри, Максик!

Брат, слегка отодвинув сестру от окна, тоже уставился вдаль. Да, это была и его мечта. Они вдвоём грезили учёбой в этой академии, только он – на военно-стратегическом факультете, а она – на юридическом. И если с его зачислением не возникло никаких проблем – брат всегда был и выше, и крупнее, и, чего греха таить, сильнее своих сверстников, – то в случае с Мари, герцогу пришлось повозиться. Он даже сам лично приезжал договариваться насчёт зачисления племянницы. И договорился, но с определёнными условиями.

Карета, наконец, качнувшись на ухабе в последний раз, замерла у подножия исполинских ворот. Пятиметровые громады из темного металла и резного камня вздымались к небу, отбрасывая на них холодную тень. Максимилиан, не дожидаясь кучера, легко выпрыгнул и, с галантным преувеличением, подал руку сестре.

Мари ступила на булыжник, одной рукой прижимая шляпку от прохладного ветра. Её взгляд, полный благоговейного ужаса, скользил по неприступной твердыне. От самого гребня ворот в небо взмывал острый шпиль главной башни. Видеть такое вживую — совсем не то, что разглядывать выцветшие гобелены в библиотеке дяди. От масштаба и мощи у неё на мгновение перехватило дыхание и земля поплыла под ногами.

— Э-э-эй, ловлю! — Максимилиан легко притянул её, не дав пошатнуться. На его лице играла привычная насмешка. — Если ты падаешь в обморок от ворот, как же ты собираешься учится в стенах Академии?

Мари, не желая начинать спор у самого порога мечты, лишь фыркнула и, выпрямив спину, сделала решительный шаг вперёд. Макс покачал головой, двинулся вслед за ней к арке ворот.

Мари и её брат-близнец, хоть и родились с разницей всего в три минуты, были очень разными. Максимилиан — высокий и крепкий, с чуть более тёмными, чем у сестры, кожей и волосами. Сам он больше походил на человека-правил. Верил, что правила нужны для порядка, а не для того, что бы их нарушать, хоть и не без помощи сестры, нарушал их забавы ради. Причем обычно забавы для Мари. Сестра же его, как раз таки была тем, кто без зазрения совести громила в пух и прах любые не понравившиеся ей указы. Внешне Мари — хрупкая и миниатюрная, с цветом белого песка кудрями, унаследованными от матери. Эти густые, волнистые волосы, ниспадающие ниже узенькой талии, были её гордостью. Она часто собирала пряди у висков в тонкие косички и закрепляя их на затылке, оставляя остальную массу волос распущенной — так они не мешали и красиво обрамляли её лицо.

Герцог часто говорил Мари, что лицом она — копия матери, а вот характером пошла в отца, умная, расчетливая и до невозможности упрямая.

Яркое летнее солнце, пробиваясь сквозь хмурые облака, дарило мимолётные мгновения тепла, к которому так привыкла Мари. Девочка выросла на юге, где зимы почти не бывает, поэтому порывы горного ветра неприятно холодили её нежную кожу. За воротами академии ветер стихал.

Их путь преградила фигура в латах, с алебардой, закинутой на плечо. Стражник, лицо которого было непроницаемым.

— Дальше — только абитуриенты. Свита и слуги не допускаются, — его голос прозвучал глухо, отчеканивая правило, не терпящее возражений.

Кучер, молчаливый и услужливый, передал Максимилиану два чемодана, один большой и на вид тяжелый, другой маленький, напоминающий больше дорожную сумку, чем чемодан с вещами для переезда.

Настал момент, которого все чурались, — прощание!

Капитан Хатарион вытянулся в струну, отдавая им честь, и в его глазах, обычно суровых, читалась твёрдая уверенность.

— Удачи вам, миледи, милорд. Учитесь достойно.

Но главной неожиданностью стал мистер Жан-Лим. Его глаза вдруг блеснули влагой, которую он тщетно пытался скрыть, поправляя очки. Он сделал шаг вперёд и, нарушив все мыслимые дистанции, неожиданно обнял Мари.

— Пишите, моя дорогая, — прошептал он ей на ухо сдавленным голосом. — Вы были… вы всегда были моей самой способной ученицей. Я буду по вам скучать.

Максимилиан тут же изобразил театральную обиду, схватившись за сердце.

— Учитель! А я? Неужели все эти годы я был для вас никем?

Жан-Лим отпустил Мари и, снова становясь сухим педантом, строго посмотрел на юношу.

— Если бы вы, мистер Крайнс, уделяли риторике и истории столько же внимания, сколько уловкам для избегания моих уроков, то, возможно, делили бы с сестрой пьедестал моих симпатий.

Напряжение момента разрядилось лёгким смехом. Макс с Мари ещё раз обернулись, помахали рукой на прощание и, пересилив мимолётную дрожь в коленях, переступили высокий каменный порог.

Когда молодые люди исчезли за воротами, Жан-Лим смахнул скатившуюся слезинку и, шмыгнув носом, произнёс, всё ещё глядя перед собой:

— Ох-ох-ох… Бедные, бедные!

— Ну же, учитель Жан-Лим, соберитесь, — попытался подбодрить его капитан, по-дружески похлопывая по плечу. — Вы прощаетесь с ними всего на год. Летом вновь увидитесь.

— Да нет, сир Хатарион, — старик печально покачал головой, бросив последний взгляд на неприступную ограду. — Мне жаль не их, а академию. Они ещё не знают, с кем имеют дело. Поверьте, их стоит жалеть!

— Крайнс вроде бы спокойный малый. Чего вы так о нём?

— Максимилиан? Да, — учитель фыркнул, пока они неспешно разворачивали карету и свиту, направляясь обратно по горному серпантину. Лазурное море искрилось вдали, но Жан-Лим был поглощён воспоминаниями. — А вот его несносная сестренка — это ходячая катастрофа! Она притворяется этой милой, ветреной дурочкой, но ум у неё острый, как лезвие ножа, а энергии — будто десять драконов, если бы они конечно существовали. Она вынесет мозг не только ученикам, но и самому ректору. Знаете, сир Хатарион...

Он сделал паузу, наслаждаясь живописным видом на залив, открывавшимся с поворота дороги.

— В прошлом году её дядя, герцог, принимал посла из соседнего королевства. Важный, чопорный мужчина, просто раздутый от собственной значимости. И вот, во время торжественного ужина, этот посол позволил себе пренебрежительно отозваться о нашей местной вышивке. Мол, искусство для простолюдинов.

Капитан с интересом наклонил голову. Он не слышал об этой истории, так как был в другом конце герцогства на заданиях.

— И что же?

— А на следующее утро, — Жан-Лим сдержанно усмехнулся, — гербового жеребца посла вывели из конюшни с великолепно выстриженной гривой. И не просто выстриженной, а в виде сложного орнамента — точь-в-точь как раз та самая местная вышивка, которую он высмеивал. И на крупе лошади краской был нарисован... хм, скажем так, весьма комичный портрет самого посла.

Сир Хатарион фыркнул, попытавшись скрыть улыбку.

— Вы хотите сказать, что это сделала...

— Кто же ещё? — перебил его учитель. — Весь замок знал, но доказательств — ноль. Герцог, конечно, бушевал для виду, но я видел, как он потом в своём кабинете хохотал до слёз. А послу пришлось срочно уезжать, опередив график. И ведь она не из злобы! Ей просто показалось, что он был несправедлив. Вот так она и «восстанавливает справедливость».

Они уже подъезжали к окраинам Нэрнина, где запах моря смешивался с ароматом жареных каштанов и свежего хлеба.

— Знаете, сир, — Жан-Лим обернулся к капитану с внезапно просветлевшим лицом. — Пока мы здесь, не воспользуемся ли случаем и не зайдём ли в ту самую ресторацию «У Трёх Парусов»? Говорят, там подают лучших устриц во всём побережье.

Капитан нахмурился.

— Разве мы не должны поскорее отплыть в Кастельгар и доложить герцогу, что милорд и миледи доставлены в целости и сохранности?

Жан-Лим отмахнулся, и в его глазах запрыгали озорные огоньки.

— Его светлость подождёт. В тех белоснежных стенах Альбастана меня ждут ещё пятеро несносных Крайнсов. И пусть до сестры им всем ещё далеко, покоя они мне все равно не дадут. Так что, — он торжествующе поднял палец, — я считаю, мне позволительна одна единственная минутка отдыха перед новой бурей крайнской несносности. Ну, как насчёт устриц и чашечку горячего чая?

Сир Хатарион смотрел на него секунду, а затем громко рассмеялся, качая головой.

— Чёрт побери, учитель, по моему вы опылились от своих подопечных. Пожалуй, одна минутка отдыха действительно не повредит.

И их маленькая делегация двинулась в сторону набережной, оставляя за спиной суровые стены академии и все те проблемы, которые теперь были её заботой.

Массивные ворота Академии Рейвенкрофт с грохотом захлопнулись за их спинами, окончательно отрезав от прошлой жизни. И первое, что почувствовала Мари, был не тяжелый взгляд десятков глаз, а запах. Воздух пах старым камнем и чем-то острым, почти электрическим — смесью пота, стали и амбиций.

— Ну, вот мы и здесь, — пробормотал Макс, нервно оглядываясь. Его взгляд, обычно насмешливый и уверенный, метался по внутреннему двору, выискивая потенциальные угрозы. Он видел то, чего пока не замечала его сестра: как замерли группы студентов, как прервались разговоры, как десятки пар мужских глаз, от юных до зрелых, уставились на один-единственный объект. На нее.

Но Мари была в своем репертуаре. Она, широко раскрыв синие глаза, с восторгом разглядывала грозные башни, высокие стрельчатые окна и древние гербы на стенах.

Замок не отличался ухоженностью: трава не была аккуратно подстрижена, а дорожки не вылизаны, как в замке герцога Виктора Эдмонда. Здесь всё было иначе, начиная от влажного, туманного воздуха и заканчивая первозданной красотой гор. Сам замок выглядел как угольно-чёрная скала, проросшая сквозь буйную зелень. Помимо камня и зелени, здесь было много воды. Спереди, внизу, под глубоким обрывом, бурлила горная река, а позади, за стадионом и парком, раскинулось небольшое озеро.

— Смотри, Макс, какое величественное место! — прошептала она, и ее пальцы сами собой потянулись к пряди белоснежных волос, начав закручивать ее на палец с привычной и неосознанной грацией. — Прямо как в старых балладах дяди!

Она сделала несколько шагов вперед, совершенно не обращая внимания на воцарившуюся тишину. Для нее это было просто захватывающее новое приключение. Она поворачивалась, чтобы рассмотреть арочную галерею, и ее локон разворачивался, словно шелковый вымпел, притягивая взгляды еще сильнее.

Макс сгреб ее за локоть, шипя ей на ухо:

— Мари, перестань вертеться как флюгер! Ты не видишь, все на нас смотрят?

Она на мгновение оторвала взгляд от архитектуры и наконец окинула взглядом двор. Да, все смотрели. Но в ее восприятии это выглядело не как угроза, а как проявление любопытства.

— Ну и пусть смотрят, — пожала она плечами, снова возвращаясь к изучению резных горгулий под крышей. — Наверное, они просто удивлены. Мы же новые.

Макс застонал. Он-то знал ее именно такой — солнечной, беззаботной и абсолютно не осознающей силы своего обаяния. Она была как ураган в образе ангела: врывалась в пространство, непреднамеренно приковывая к себе все внимание и создавая вокруг себя хаос, а сама в это время могла увлеченно разглядывать узор на каменной кладке. Она всегда притягивала взгляды, но никогда их не замечала. И здесь, в этой суровой мужской цитадели, эта ее черта грозила обернуться куда более серьезными последствиями, чем легкое раздражение старших братьев дома.

Пока Мари с детским восторгом впитывала атмосферу древней крепости, Макс чувствовал, как на его плечи ложится тяжесть новой роли — не просто брата, а единственного щита между своей наивной сестрой и целым легионом внезапно пробудившегося мужского интереса.

Их оцепенение во дворе прервали резкие, отрывистые шаги. К ним направился худощавый мужчина в мундире Академии с лицом, на котором вечным постояльцем прописалось выражение брезгливого неудовольствия.

— Ну наконец-то! — бросил он, окинув их беглым, оценивающим взглядом. Его глаза скользнули по Максу с холодным безразличием, но, дойдя до Мари, сузились, словно он увидел нечто неприятное и противозаконное. — Меня зовут Миан Хаггард, я здесь, что бы сопроводить вас. Следуйте за мной. И поживее. Здесь не прогулочный променад.

Он развернулся и зашагал прочь, не удостоверившись, идут ли они за ним. Мари, всё ещё пребывающая в эйфории, чуть не столкнулась с ним, когда он резко остановился и, обернувшись, бросил ей прямо в лицо:

— И вам, мисс, надлежит немедленно избавиться от этой... легкомысленной манеры крутить волосы. В Академии Рейвенкрофта ценятся дисциплина и строгость, а не девичьи причуды.

Он произнес это с таким ледяным презрением, словно говорил о чем-то грязном и постыдном. Пальцы Мари, всё ещё теребившие прядь, замерли. Восторг в её глазах померк, сменившись чистым, немым непониманием.

Она уставилась на Макса, ища в его глазах ответа. Её безмолвный взгляд кричал: «Чего это он?»

Макс, вздохнул чувствуя раздражение от все этой ситуации и легонько толкнул её в спину, заставляя следовать за удаляющимся приставом.

Хаггард провел их к общежитию, расположенного позади главного корпуса.

Когда они подошли к массивной деревянной двери общежития, пристав недовольно отварил ее и шагнул во внутрь, Макс схватив дверь остался ждать сестру. Тем временем, Мари, шедшая позади брата, заметила в шаге от его ног маленькую гусеницу необычной окраски.

- Ой, смотри, это будущая бабочка! - воскликнула она, указывая пальцем прямо под ноги Максимилиану, который как раз в этот момент шагнул вперёд, распахивая дверь пошире.

- Какая ещё бабочка, Мари? Заходи быстрее, - недовольно буркнул брат.

- Живодёр! – фыркнула девушка, но всё же юркнула в прохладную полутьму коридора.

Их путь лежал через главный холл общежития — массивное кубообразное здание с четырьмя входами по сторонам света. Войдя внутрь, они замерли на мгновение, впечатлённые масштабом. Воздух был насыщен сложным букетом ароматов: запах старого отполированного камня, воска для дубовых панелей, сладковатый дым камина и едва уловимая, но стойкая нота кожи, металла и мужского пота — запах дисциплины и традиций.

Под ногами лежали отполированные до зеркального блеска каменные плиты, по которым, как алая река, была протянута длинная ковровая дорожка с вытканным гербом Академии. Она вела к широкой каменной лестнице, чьи массивные ступени были истоптаны поколениями курсантов. Резные дубовые перила, покрытые сложным узором, лоснились под светом массивных железных подсвечников, закреплённых на стенах.

Сами стены говорили об истории: нижняя часть была обшита тёмным, благородным дубом, а верхняя — отштукатурена и выбелена. На этих светлых полотнищах разворачивалось прошлое — пожелтевшие гобелены с батальными сценами, витрины с застывшими в вечном молчании трофеями: штандарты поверженных врагов, старинное оружие, и суровые лица основателей Академии, взиравшие на вновь прибывших с портретов в тяжёлых рамах.

Пройдя через этот музей, там, за лестницей они мельком увидели сердце общежития — через застекленные двери виднелся уютный внутренний двор с аккуратно подстриженными растениями, каменными лавочками и тихим фонтаном посередине, где можно было передохнуть от суровых будней.

— Кабинет коменданта. Ждите вызова, — отрезал Хаггард когда дошли до очередной двери в широком, пустом коридоре и, бросив на Мари последний уничижительный взгляд, развернулся и скрылся в полумраке коридора.

Странное, щемящее чувство, вызванное словами пристава, медленно отступило, словно рябь на воде. Мари глубоко вздохнула, встряхнула головой, и на её лице вернулась беззаботность. Она повернулась к брату, её глаза снова засияли.

— Не обращай внимания на этого ворчуна, Макс! — прошептала она, с восторгом проводя ладонью по резному камню стены. — Смотри, мы здесь! Мы в Академии!

Она вернулась в свой кокон счастливого возбуждения. Казалось, ничто не могло омрачить её счастья. Одна из главных мечт её жизни была прямо здесь, она могла протянуть руку и коснуться её шершавых, древних камней. Это была её Академия. Отныне и навсегда. И в этот миг она была абсолютно уверена, что никакой брезгливый пристав не сможет отнять у неё эту радость.

Макс, видя, как лицо сестры снова прояснилось и она с восторгом разглядывает гербы на стене, вместо злости неожиданно фыркнул и рассмеялся, потирая переносицу.

— Ну ты даёшь, сестрёнка, — покачал он головой, но в его голосе звучала скорее усталая привычка, чем раздражение. — На тебя с высока смотрят, а ты будто комплимент выслушала.

В этот момент из-за поворота коридора появились двое старшекурсников. Тот, что шёл впереди, был высоким и стройным парнем с каштановыми волосами и дерзкой ухмылкой на лице. За ним, хмурясь, следовал его друг, чьи густые чёрные брови и угрюмый вид словно говорили о его глубоком недовольстве всем миром.

Увидев Мари, они оба замерли. Парень с густыми бровями тут же скривился, будто унюхал нечто неприятное. Второй же, наоборот, воспрял, его глаза загорелись интересом.

— Ну, здрасьте, — растянул он, подходя ближе и нагло оглядывая Мари с ног до головы. — Кай Ванлон, к вашим услугам. А это мой друг, Томас. Вы, я смотрю, новенькие?

Макс, почувствовав знакомое раздражение, шагнул чуть вперед, заслоняя сестру не полностью, но обозначая свое присутствие. Его поза была расслабленной, но голос прозвучал сухо и недружелюбно.

— Максимилиан Крайнс. А знакомиться мы не горели желанием.

— Да брось, — Кай махнул рукой, его улыбка стала шире. — Все мы здесь одна большая семья. Мы, старшекурсники, всегда рады помочь новичкам... адаптироваться. — Он сделал ударение на последнем слове, и его взгляд снова скользнул по Мари, на этот раз задерживаясь дольше.

- Будешь так смотреть, смотреть то и нечем будет! – Спокойно произнес Макс, сделав шаг вперед.

- Увы и ах, не могу не смотреть. Глаза сами так и тянутся к этой красавице. Я обязан познакомится с такой очаровательной леди!

Мари, всё это время наблюдавшая с нескрываемым интересом, положила руку на локоть брата, чувствуя, как его мышцы напряглись.

— Макс, подожди, — тихо сказала она. Девушка посмотрела на Кая и, по привычке, начала наматывать локон на палец, ее глаза стали большими и наивными. — Ты не видишь, они же просто хотят познакомиться.

Кай расплылся в улыбке, уверенный, что победа близка. Но тут Мари мило улыбнулась и заговорила своим звонким, мелодичным голосом:

— Посмотри, какие душки наши новые друзья! Да и наверняка очень умные, раз здесь учатся, — она сделала паузу, глядя прямо на Кая, — и прекрасно понимают, чем им грозит конфликт с высокородными вассалами, или просто со скромными студентами, которые так жаждут впитывать знания, как губка.

Она наклонила голову.

— Вы видели, как губка впитывает знания? Нет? Я тоже. Потому что губка впитывает воду. А вот мы с братом — да. Мы очень любим учиться, правда, Макс? — Она даже не посмотрела на брата, не сводя с Кая своего ясного взгляда. — А еще я обожаю жаловаться. Прям с детства. Мне, знаешь ли, по статусу положено. Очень подробно и со всеми возможными последствиями.

Кай на секунду застыл в ступоре, переваривая этот винегрет из наивности, скрытой угрозы и откровенного издевательства. Затем он громко рассмеялся, и даже его смех будто зажегся азартом.

— Ладно, ладно, сдаюсь, — поднял он руки в шутливой защите.

— Хватит уже дурака валять, — буркнул Томас, хватая Кая за плечо. — Нас ждут. Идем.

Он потащил друга прочь. Кай, уже отходя, обернулся и крикнул:

— Надеюсь, мы еще увидимся!

— Надеюсь, что нет! — негромко парировала Мари и решительно толкнула массивную дверь кабинета коменданта. — Ну что, так долго? Идем, Макс!

Брат, всё это время молча наблюдавший за сестрой, лишь покачал головой с гримасой, балансирующей между раздражением и гордостью.

Его единственная сестра была невероятно красива. Он замечал это с детства. За ней ухлёстывали и сыновья аристократов и мальчишки из города, напрашивающиеся на работу к их дяде. Однажды он даже подслушал разговор дяди с каким-то мужчиной, предлагавшим огромные деньги за право жениться на его племяннице. Мари тогда было всего одиннадцать. Брат девушки, в затянувшейся молчаливой паузе дяди успел не на шутку испугаться за сестру. Почему-то ему вдруг пришла в голову мысль, что дядя может посчитать этого человека выгодной партией. За какой-то короткий миг, Максимилиан успел придумать план побега. Он не мог позволить испортить жизнь своей сестренке.

В тот вечер дядя был особенно зол. Он выгнал гостя, не посмотрев на его титул, и направился к спальне своей маленькой племянницы. Герцог души не чаял в ней, любил ее всем сердцем. Как и ее шестеро старших братьев.

Правила академии запрещали студентам проживать за пределами академического замка. К тому же, это было бы крайне неудобно. Ближайший город, Мирин, находился в двадцати минутах ходьбы, а верхом Мари никогда не ездила, каждый раз нанимать же повозку было бы неудобно. Всё указывало на то, что Мари придётся поселиться в общежитии, хоть оно и было исключительно мужским. Но герцог и здесь приложил все усилия.

Пройдя внутрь комендантской комнаты, они оказались в небольшой, до тошноты чистой приёмной. За простым деревянным столом, заваленном кипами бумаг, сидел низенький, кругленький мужчина. Его голова была покрыта короткими седыми волосами, торчащими ёжиком, а над тонкими губами красовались поистине великолепные, пышные усы, закрученные вверх. Он что-то яростно строчил пером, но, услышав шаги, резко поднял на вошедших взгляд.

— А, новички! Крайнсы, — произнёс он, откладывая перо. Его голосок оказался на удивление звонким и чётким.

— О, какие великолепные усы! — воскликнула Мари, не в силах сдержаться. — Прямо как у моржа с картинок в дядином атласе! Вы их на ночь в папильотки закручиваете?

Комендант замер, его щёки слегка порозовели. Максимилиан сдавленно хмыкнул.

— Мари, ради всего святого...

— Что? Они же действительно прекрасны! — парировала девушка, ничуть не смущаясь.

Мистер Бэрингтон судорожно выпрямился, пытаясь вернуть себе официальный тон.

— Я комендант этого учреждения, мистер Бэрингтон. У меня для вас есть список правил, которые вы обязаны...

— О, не волнуйтесь, мы с правилами на «ты»! — весело подхватила Мари. — В Кастельгаре я половину сама придумала, когда дядюшка...

— Мари! — тихо, но строго предупредил брат.

Комендант, явно сбитый с толку, нервно откашлялся и переведя взгляд на стол, начал рыться, перебирая бумаги. Спустя мгновение он достал два листка.

— Мистер Гринвель, наш ректор, ждёт вас завтра в семь утра. Не опаздывайте.

— Семь? — на лице Мари отразилось неподдельное страдание. — Но в это время даже солнце ещё толком не проснулось! Неужели нельзя попозже? Ну, на девять хотя бы?

— Мари, замолчи, — прошипел Максимилиан.

— Церемонию начала учёбы вы пропустили, — продолжал комендант, снова бросая на Мари многозначительный взгляд. — Все уже получили расписания, книги, формы и заняли места в общежитии. Все… кроме вас. Поэтому советую не задерживаться у меня, а по скорее идти по своим делам! Что касается правил, единственные два исключения... помимо вашего присутствия... — он замолчал, ожидая очередных словесных вставок, но девушка лишь ждала продолжения — Вам разрешено не носить форму, кроме занятий по боевым искусствам. И вам выделена отдельная комната, поскольку вы... э-э-э... леди...

— И слава Богу, что отдельно. Макс по ночам храпит, как лесопилка!

Комендант сунул им в руки листки, металические ключи и отчаянно ткнул пальцем в сторону коридора:

— Вот ваши ключи и расписание! Отбой в десять, подъём в пять! Никаких поблажек!

— Пять?! — это был уже настоящий вопль. — Но это же...

— СВОБОДНЫ! — рявкнул комендант и схватился за сердце, как будто пережил нападение диких зверей.

Максимилиан быстро подхватил сестру под локоть и потащил прочь, пока она не успела возмутиться по поводу режима дня.

***

В солнечном герцогстве Кастельгар, в его сердце — столице Альбастан, высился замок, будто высеченный из единой глыбы белого мрамора. На закате его стены пламенели в лучах уходящего солнца, отражаясь в лазурных водах залива.

В просторном трапезном зале, за длинным дубовым столом, сидели семеро. Во главе, словно скала, восседал сам герцог Виктор Эдмонд. Мужчина лет шестидесяти, с гордой осанкой, сединой в тёмных волосах и мудрыми, усталыми серыми глазами. По правую руку от него — его старший племянник и правая рука, Артур Крайнс. В свои 28 он был воплощением сдержанности и ума, единственным из братьев, кого безоговорочно считали серьёзным человеком. Слева от герцога расположился 25-летний Джулиан, а рядом с ним — его новоиспечённая жена Луиза, дочь графа Айронвела. Она периодически издавала тяжёлые вздохи, что было вполне простительно при её шестимесячной беременности. Напротив сидел Себастьян, второй по старшинству, командующий «Серебряным флотом» — личной гвардией Виктора. Он перебрасывался репликами с четвёртым братом, 23-летним Габриэлем, отвечавшим за дипломатию и торговлю. Обходительный и красноречивый блондин, знавший толк в роскоши, которую с таким успехом продавал. И, наконец, напротив него, скучающе ковырял вилкой в изысканном рагу самый младший из присутствующих братьев, Кристиан. Прагматичный и дотошный ум инженера, он управлял алмазными копями и мастерскими, бывшими гордостью Кастельгара.

Тишину внезапно нарушил именно он, с силой отодвинув тарелку.

— Не могу больше. Жизнь без неё стала невыносимо скучной. Мне даже не с кем поговорить! — в его голосе звучала неподдельная тоска.

Габриэль, поправляя манжет, ехидно улыбнулся:

— Я, наоборот, рад, что Макс и Мари наконец-то стали жить самостоятельно. Они совсем изнежились здесь, в Альбастане.

— И всё же, негоже девушке находиться в мужской академии, — вставил своё веское слово Артур, его сдержанный тон немедленно привлёк всеобщее внимание. — Какие бы амбиции у неё ни были, репутация…

— Репутация? — Джулиан фыркнул, нежно поглаживая руку супруги. — С её-то характером? Она скорее всех этих бойцов-мужчин за пояс заткнёт, и их репутацию погубит.

— Соглашусь с Артуром! — воскликнул Кристиан. — Кому я теперь буду показывать новые чертежи? Кто поймёт гениальность многоступенчатого шестерённого механизма? Вы? — он с презрением обвёл взглядом братьев. — Вы все мыслите категориями кораблей, договоров и бриллиантов. А она… она мыслила как инженер!

За столом поднялся гвалт. Спор о целесообразности обучения Мари в академии грозил перерасти в привычный хаос. В самый разгар этого галдежа Луиза, как ни в чём не бывало, тихо сказала:

— Джулиан, милый, передай, пожалуйста, мёд.

Тот, не прерывая горячей дискуссии с Габриэлем о феминизме на Севере, автоматически протянул ей резную пиалу с золотистым мёдом.

Виктор Эдмонд устало вздохнул и провёл ладонью по лицу. Он и сам начал жалеть, что согласился отпустить её. Максу бы пошло на пользу, а вот Мари… его цветочек… должна была всегда оставаться рядом, пока он не состарится и не умрёт. Так он думал, подперев щеку ладонью и наблюдая за разгорающимся бардаком.

Он ещё раз, уже громко, вздохнул и неожиданно резко хлопнул ладонью по столу. Стеклянные бокалы звякнули. В зале воцарилась мгновенная тишина, которую нарушил лишь испуганный вздох Луизы.

— Луиза, девочка моя, прости, что напугал, — мягко сказал ей герцог и перевёл суровый взгляд на племянников. — Не знаю, к чему это приведёт, но раз она так хотела стать следователем — пусть. В конце концов, сейчас и на Севере правит герцогиня. Чем моя племянница хуже? Ради Бога, не галдите! Сердце и так не на месте из-за этой несносной девчонки!

Луиза, оторвавшись от трапезы, ласково заметила:

— Будет вам, ваша светлость. Рядом с Мари — Макс. Он не даст её в обиду. К тому же, герцогская кровь! Кто посмеет покуситься на них? Разве найдутся в королевстве такие смельчаки?

За столом вновь пробежала волна гогота, на этот раз довольного и даже самодовольного. Но герцог, покачав головой, вновь прервал её.

— Гордыня и самого сильного делает слабым, — тихо произнёс он, будто себе самому. Его взгляд задумчиво скользнул за пределы зала, через открытое окно, где простирались бескрайние воды. Туда, где по другую сторону моря, в холодных горах, стояла Академия, и где сейчас были двое его птенцов.

***

Мари сжала в ладони холодный металл ключа, пока её брат изучал свою латунную бирку.

— Двести девятый, — прочёл Максимилиан. — Должен быть где-то на втором этаже.

— А у меня пятьсот первый! — воскликнула Мари, переворачивая свой ключ. — Интересно, это на самом верху?

Поднявшись по лестнице на самый верхний, пятый этаж, они обнаружили, что он кардинально отличался от шумных галерей внизу. Здесь был лишь один короткий, тихий коридор, заканчивавшийся единственной дверью. На тёмной дубовой поверхности ярко выделялась латунная табличка с цифрой 501.

Раньше здесь располагались апартаменты преподавателя, ответственного за дисциплину. И с недавних пор эта надобность отпала.

Имя Самуэля Икирсона, декана военно-стратегического факультета, было синонимом железной воли и безупречного порядка. Под его началом вопрос дисциплины решался сам собой, без необходимости держать надзирателя прямо в логове студентов. И, как оказалось, это пошло на руку ректору, предоставившему в ее распоряжение эти идеально отгороженные от всех мужчин апартаменты.

Мари с лёгким волнением вставила ключ в замочную скважину. Прозвучал громкий, сочный щелчок.

Тяжёлая дубовая дверь заскрипела пропуская брата в след за Мари. Она замерла на пороге, впитывая впечатления.

Просторная комната встречала её прохладой и сдержанным, почти суровым величием. Справа, у стены в самом углу, стояла одна-единственная, но широкая кровать с высоким деревянным изголовьем, застеленная строгим шерстяным покрывалом. Рядом возле окна притулился простой письменный стол с массивным бронзовым подсвечником. На другой стороне стены возвышался широкий шкаф из тёмного дерева, а рядом с ним виднелась ещё одна дверь, обещающая уединение в уборной. Под ногами мягко утопал широкий ковёр в тёмно-бордовых тонах, поглощающий шаги. Взгляд скользнул вверх по стенам, мимо огромной, поразительно детализированной карты королевства, к белому потолку, украшенному простой, но элегантной лепниной.

Воздух пах чем-то чужим, мужским — запахом предыдущего хозяина, который так и не выветрился до конца.

— Ну что, сестрёнка, тебя поселили в королевских покоях, — раздался за спиной голос Максимилиана, нарушивший тишину.

Мари повернулась к нему, и её лицо озарила не просто улыбка, а сияние полномасштабного вдохновения.

— Понимаешь, Макс, комната, конечно... солидная, — начала она, делая широкий жест рукой, — но в ней нет ни капли души! Слишком уж всё по-мужски, строго и скудно.

Она подбежала к центру комнаты и закружилась на ковре, её платье взметнулось вокруг.

— Но это же прекрасно! Пять лет! Целых пять лет! — она остановилась и указала пальцем на шкаф. — Этот монстр отлично встанет вот там, у той стены. Кровать мы передвинем к окну, чтобы солнце будило по утрам! И этот стол... ему нужна новая столешница, светлая, чтобы не давило! И ткани... лёгкие, воздушные занавеси! И пару сундуков для безделушек!

Максимилиан смотрел на неё, и его лицо постепенно выражало всё большее и большее страдание. Он закатил глаза с таким видом, будто она только что предложила перекрасить фасад академии в розовый цвет в горошек.

— Господи, девочка, тебе бы только переставлять да украшать, — он с раздражением провёл рукой по волосам. — Ладно, мечтай. Я пойду, посмотрю свою берлогу. Двести девятый номер. И не вздумай никуда соваться без меня, ясно? Сейчас тут всё чужое, и ты не знаешь правил.

— Угу, — бодро ответила Мари, уже мысленно развешивая по стенам картины и расставляя вазоны с цветами. Она даже не заметила, как брат, покачав головой, развернулся и вышел.

Дверь захлопнулась, оставив её одну в центре просторной комнаты, но Мари этого уже не слышала. Она стояла, уставившись в пустоту, а перед её мысленным взором уже расцветал новый, преображённый мир — её мир.

Комната постепенно погружалась в вечерние сумерки. Разложив свои вещи с непривычной аккуратностью, Мари сняла шляпку и упала на прохладное покрывало. Пыльный луч заходящего солнца, пробивавшийся сквозь высокое окно, золотил простую лепнину на потолке. Она уставилась на эти гипсовые завитки, размышляя о прошедшем дне.

Сначала мысли были яркими и стремительными, как вспышки фейерверка: «Завтра увижу классы... Надо будет найти библиотеку... Интересно, какие там книги?.. А форма для боевых искусств... наверное, неудобная...»

Но постепенно, по мере того как за окном гасла заря, гас и её внутренний восторг. Эйфория, что держала её на плаву все эти часы, испарилась, словно её и не было. И на смену ей, тихой, холодной волной, пришла тревога.

Она лежала в полной тишине, и эта тишина была иной, нежели в её комнате в Кастельгаре. Та была наполнена привычными звуками замка — отдалёнными голосами слуг, скрипом половиц, знакомыми шагами дяди в коридоре. Эта же... была абсолютно пустой и чужой.

И тут её накрыло. Словно ледяной водой.

Дяди нет рядом.

Этой простой, очевидной мысли было достаточно, чтобы в груди что-то сжалось в тугой, болезненный комок. Его не было в соседней комнате. Он не придёт проверить, как она спит. Не сможет защитить.

Архитектура, планы перестановки — всё это разом отступило, как декорации после спектакля. Теперь её мысли, беспокойные и резкие, крутились вокруг людей.

«Все они уже знакомы... а я чужая. Они смотрят на меня как на диковинку. А преподаватели...» В памяти всплыло суровое лицо пристава. «Они все такие строгие. А если я сделаю что-то не так? Если не справлюсь? Все будут смеяться. Все эти рослые, сильные парни... они презирают слабость. А я...»

Она сжала пальцами ткань покрывала. Паника, тёмная и липкая, подползала к горлу, заставляя учащённо биться сердце.

«Почему я вообще решила, что смогу?» — пронеслось в голове с пронзительной ясностью. Она всегда мечтала стать детективом, мечтала оказаться в гуще приключений, но теперь понимала, что не представляла их себе по-настоящему. Она представляла себе славу, открытия, но не эту гнетущую пустоту и страх в одиночестве.

Она росла в идеальных, тепличных условиях. Герцог оберегал её как зеницу ока. Даже на балах в соседних владениях она бывала считанные разы, и то под неусыпным присмотром. Мир за стенами Кастельгара был для неё книгой с красивыми картинками. Теперь же книга открылась, и она оказалась внутри — без ориентиров и защиты.

— Всё хорошо, — шепнула она сама себе, но голос прозвучал слабо и неубедительно. — Ты справишься. Ты же Крайнс.

Но эти слова, обычно вселявшие в неё уверенность, сейчас казались просто набором звуков. Впервые в жизни она почувствовала себя не герцогской племянницей под сенью могущественной семьи, а просто Мари — маленькой, испуганной девочкой в огромном, безразличном к ней мире.

Она повернулась на бок и прижалась лбом к прохладной стене, пытаясь заглушить нарастающий гул тревоги. Приключение, о котором она так мечтала, внезапно обрело реальные, пугающие очертания.

Глава 2

Мари проснулась не отдохнувшей, а измотанной, словно провела ночь в беге по лабиринту собственных страхов. Тревожность не ушла за ночь — она выросла, созрела в тишине, и теперь она безжалостно давила в сердце.

Умывание, сборы — всё происходило на фоне этой звенящей тишины, нарушаемой лишь стуком её собственного сердца. Она надела своё самое воздушное, лёгкое платье —батиста и кружева, и накинула шаль, легкую, сотканную будто из паутины. Пальцы, привыкшие к этому ритуалу, сами заплели у висков тонкие косички, собрав их на затылке в изящный узел. Каждое движение было отточенным, почти механическим, попыткой укрыться в коконе привычных вещей.

В кожаную папку, пахнущую дорогой выделки и обещанием новых знаний, она аккуратно уложила тонкие листы пергамента, изящную дорожную чернильницу, перо и карандаш. Но даже эти приготовления не могли рассеять гнетущую атмосферу. Солнце только поднималось, заливая комнату холодным, безразличным светом.

И вот она стояла у двери, вцепившись в папку так, что костяшки пальцев побелели. В этот момент снаружи, пронзая толщу стен, прозвенел оглушительный колокол. Мари вздрогнула всем телом, сердце болезненно ёкнуло, отдаваясь в висках. Она вспомнила. Пять утра. Подъём. Сейчас все будут вставать. Проснётся и Макс. Было ещё очень рано, надо было подождать пока он соберется.

Мари отошла от двери и опустилась на идеально заправленную кровать, складки платья безвольно упали вокруг. Она уставилась на дверь, гипнотизируя деревянную панель, мысленно уговаривая себя.

«Не смотри на них. Игнорируй. Не бойся. Вчера же всё нравилось? Вчера это было приключением…»

Но сейчас это пугало. Да, нравилось, но пугало до дрожи, до тошноты. Тихий, бессильный стон вырвался из её груди. Она смахнула предательскую каплю, успевшую скатиться по щеке и наклонившись, опустила голову на колени. Горечь собственной слабости была отвратительна. Она злилась на себя, яростно и беспощадно, но не могла по мановению руки стать сильнее, перестать чувствовать, перестать бояться.

Снизу, словно отголоски надвигающегося прилива, донеслись первые шаги, сдержанный гомон пробуждающегося общежития. Время истекло. Мари поднялась с кровати, снова подошла к двери. Ещё две слезы, быстрые и горячие, прожгли ей щёки, но она смахнула их рукавом с отчаянной резкостью. Глубокий, прерывистый вдох. Выдох — через поалевшие от покусывания, губы.

Она вновь закусила нижнюю губу до боли, и, не дав страху нового шанса, резко потянула на себя ручку. Дверь открылась, впуская в её маленькое убежище шум чужой, уже начавшейся жизни.

Широкая каменная лестница казалась в тот миг самым длинным и опасным путём в её жизни. Снизу уже хлопали дверьми. Четвертый этаж оживал. В общих уборных создавалась очередь. Мужской смех студентов разносился эхом.

Едва её туфли коснулись последней ступени четвертого этажа, волна внимания накатила на неё, почти осязаемая. Разговоры стихли, сменившись шепотом и приглушённым смешком. Десятки глаз прилипли к её фигуре в невесомом платье, будто пытаясь прожечь ткань. Многие из них были с оголенным торсом. Очередь у другого конца коридора, все рослые парни, кто-то с перекинутым через плечо полотенцем. Не готовая к такой картина, девушка замерла округлив глаза. Даже рот приоткрылся от изумления. Мари залилась ярким румянцем и так резво отвернулась, что часть ее локонов перебросилось через плечо.

Послышался хохот довольных мужчин. Некоторые тут же выпрямились, выставляя напоказ рельефы мышц.

— Мисс, идите к нам! Мы вас пропустим без очереди! – крикнул кто-то из толпы.

Мари прикрыла лицо ладонью будто ширмой от вида полуобнаженных мужчина, намереваясь спуститься как можно быстрее.

Тут один из студентов поднимающийся с третьего на четвертый заметил ее. Он уставился на студентку, все так же поднимаясь. Парень будто гипнотизированный поднялся на четвертый и продолжил свой путь на пятый, совершенно забыв что дальше ему и не нужно. Он был так очарован девушкой, что взгляда не мог оторвать, хоть ноги и несли его вперед. Так он и пропустил ступень, споткнулся о собственную неловкость и с грохотом растянулся на ступенях, вызвав новый взрыв хохота.

Популярность Мари возрастала с немыслимой скоростью. Даже когда она просто спускалась на несчастный второй этаж. Кто-то присвистывал, кто-то бросал двусмысленный комментарий о том, что «в академии стало куда красивее».

Яркое внимание рябило в глаза. Оно было для нее на столько инородным, что девушка физически ощущала свое раздражение, но она не могла его показывать. Девушка понимала, покажи им слабость и они почувствуют еще большую вседозволенность. Поэтому Мари глубоко вздохнула, подняла подбородок высоко, взгляд обратила вперед, в некую невидимую точку и пошла. Нет, не пошла. Она парила. Внешне — это была гордая, холодная львица, проходящая сквозь стаю назойливых шакалов. Она не обернулась на хохот, не ответила на свист, не удостоила взглядом ни одного из них. Лишь пальцы, вцепившиеся в её кожаную папку, сжались так, что побелели, выдавая дикий, сковывающий страх. Но этого никто не видел.

Она спустилась на второй этаж, ощущая на спине жгучие взгляды. Игнорируя распахнутые двери комнат и новые порции любопытства, она почти бегом дошла до заветного номера 209. Здесь, в относительной тишине, её гордая маска на мгновение дрогнула. Она постучала — нетерпеливо, отчаянно, жаждая увидеть единственное родное лицо, своего рыцаря-брата, своё спасение.

Дверь открылась. Но за ней стоял не Макс.

Перед ней был высокий парень с каштановыми волосами и тёмными, миндалевидными глазами. Его лицо, увидев её, застыло в сложной, мгновенно пронесшейся гамме эмоций. Сначала — обычное удивление от незнакомого гостя. Затем — поразительное, на долю секунды, ошеломление. Он знал, что Крайнс привёз сестру, кто об этом не знал? Но он не ожидал... этой хрупкой фигурки с большими, полными скрытой паники глазами, этой тонкой шеи и этих изящных рук, сжимающих папку. Что-то в его взгляде дрогнуло, на миг став просто человеческим восхищением, прежде чем его сознание наложило поверх привычную маску вежливой отстранённости.

— Доброе утро, — произнёс он ровно, учтиво. — Я Дорс.

Мари, сбитая с толку его появлением, на мгновение смутилась и отступила на шаг.

— Д-доброе утро, — прошептала она, но затем, вспомнив свою роль, выпрямилась и уже более уверенно продолжила: — Позови, пожалуйста, Максимилиана.

Дорс на секунду застыл, его взгляд, всё ещё не отрываясь, скользнул по её лицу, будто пытаясь что-то прочесть. Потом он просто кивнул.

— Конечно.

Он отступил вглубь комнаты, и Мари услышала его спокойный голос:

— Крайнс, к тебе.

Из глубины вышел Макс, на ходу вытирая полотенцем ещё мокрые от умывания волосы. Увидев сестру, его брови поползли вверх от удивления.

— Мари? Я же говорил, поднимусь к тебе. Зачем ты спустилась одна?

— Тут везде людно, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И я не смогу всё время ходить с тобой под ручку. У тебя свои занятия, у меня свои. Просто... поторопись, пожалуйста. Нам нужно к ректору.

Макс внимательно посмотрел на неё, заметил малейшее напряжение в уголках её губ, тень в обычно сияющих глазах. Его собственное лицо стало серьёзным.

— Хорошо, — коротко кивнул он. — Дай мне две минуты.

Он отошел вглубь комнаты и быстро начал одеваться, а Мари осталась стоять в дверях, ощущая на себе тяжёлый взгляд Дорса, который стоял в стороне, и продолжал наблюдать, складывая свои вещи. Она не смотрела на него, но чувствовала этот взгляд на себе — любопытный, оценивающий и до мурашек странный.

Они вышли из общежития, и тяжелая дверь захлопнулась, наконец-то оградив Мари от липких взглядов. Свежий утренний воздух ударил в лицо, но не смог смыть остатки напряжения. Они сделали несколько шагов по мощёной дорожке в сторону главного корпуса, как Макс положил ей руку на плечо и остановил.

— Ну, сестрёнка, рассказывай! — потребовал он, внимательно вглядываясь в её лицо.

Мари перевела на него взгляд, сделав удивлённые глаза.

— Что рассказать?

— Не притворяйся, — парировал брат, не отводя взгляда. — Ты вся зажата, как струна. Говори.

Её защита рухнула мгновенно. Плечи поникли, и слова полились наружу, горячие и несвязные, как будто она боялась, что если остановится, то снова замкнётся в себе.

— Я не знаю, Макс... Может, я зря всё это затеяла? — прошептала она, глядя куда-то в сторону. — Все эти взгляды... они такие тяжёлые. Мне кажется, я не справлюсь. Я не такая сильная, как ты. Мне страшно, что у меня ничего не получится, что все будут надо мной смеяться. И так тяжело... так непривычно...

Макс слушал её, не перебивая. Потом мягко, но твёрдо повернул её к себе.

— Слушай меня. Ты сама прекрасно знаешь, что это всё временно. Это просто адаптация. Понимаешь? Ты сменила условия жизни, и тебе тяжело — это абсолютно нормально. Через неделю ты ко всему привыкнешь и будешь сама хохотать над своим сегодняшним страхом.

Мари удивлённо подняла на него глаза, и в них мелькнул проблеск любопытства сквозь пелену тревоги.

— Адаптация? Условия жизни? — переспросила она, и в её голосе зазвенел почти забытый за сегодняшнее утро поддразнивающий тон. — Боже мой, Макс, где это ты выучил такие умные слова? Ты вчера вечером учебник по психологии проглотил?

Парень фыркнул, и на его лице появилась привычная, немного самодовольная ухмылка. Он выпрямился, с комичной важностью поправив воротник рубашки.

— Я теперь, на минуточку, не абы кто, а студент элитной академии. Мне положено умные слова знать.

Мари не сдержала смеха. Короткого, звонкого, который вырвался наружу вопреки всем её переживаниям и на мгновение разогнал тучу над её головой. Она толкнула брата в плечо, а он, рассмеявшись в ответ, обнял её за плечи, и они пошли дальше — два Крайнса против целого нового мира.

Заходя в каменную громадину главного корпуса, сложно было не останавливаться на каждом углу, разглядывая то один широченный коридор, то другой, перетекающий из первого, то витую лестницу с узорчатыми перилами. Студентов здесь было крайне мало — сейчас время завтрака. И оттого возможность прочувствовать величие когда-то неприступного замка и ощутить себя муравьём в доме великана была особенно чарующей.

Мари с братом пришлось дважды спрашивать дорогу до ректората. Сначала молодой человек, недостаточно молодой, чтобы быть студентом, показал им путь, но ребята быстро заблудились. Пришлось спросить уже у мужчины немного по старше, но тоже молодого и определённо преподавателя. Он объяснил ясно и понятно, не забыв бросить заинтересованный взгляд в адрес девушки. В третий раз спрашивать не пришлось — они добрались.

Просторный холл, разделяющий несколько кабинетов. Диванчик у стены — и, собственно, всё. Двери в кабинет ректора отличались от остальных. Они были массивными, тяжёлыми, уходящими почти под потолок. За ними была небольшая каморка с забитым небольшим стеллажом свитков, пергаментов и книг, и сидевшего за столом секретаря ректора. Молодой парень с копной светло-рыжих волос поднял взгляд на посетителей.

- Полагаю Крайнсы? – спросил он. – Проходите, мистер Гринвель ждет вас.

Кабинет ректора был таким же внушительным, как и его хозяин. За широким столом из тёмного дуба сидел мужчина, в чьей позе и взгляде без труда угадывался бывший генерал. Широкие плечи, коротко стриженные седые волосы, пронизывающий взгляд — всё выдавало в нём человека, привыкшего командовать.

— Крайнсы, — его голос был низким и глуховатым, отчего в тишине кабинета слова звучали особенно весомо. Он кивком указал на ряд стульев для посетителей возле стены. Брат с сестрой поздоровавшись присели туда.

— Добро пожаловать в Академию. Вы пропустили вчерашнее общее собрание, поэтому основные правила усвоите по ходу дела. Главное — дисциплина. Она здесь превыше всего.

Его взгляд остановился на Мари.

— Мисс Крайнс, для вашей безопасности мы выделили вам отдельные покои. Надеюсь, они соответствуют ожиданиям. Так же форму, которую вам выдадут, необходимо будет носить только время занятий у мистера Икирсона. В остальном случае вы вольны одеваться как заблагорассудится. Только умоляю, без броских парадных платьев, все таки это суровое учебное заведение! — Он многозначительно посмотрел на девушку, хотя и заметил, что то что на ней сейчас не было броским. В его солдатской голове были картины куда страшнее, с розовыми необъятными платьями и бесконечными рюшками.

— Вам обоим – продолжил ректор - необходимо получить форму в снарядной палате, что в цокольном этаже под трапезной. Там же выдадут всё необходимое обмундирование. Списки учебной литературы — у моего секретаря. Библиотека находится в западном крыле, вы пройдёте мимо тренировочных залов.

Мари, до сих пор слушавшая молча, тихо, почти робко спросила:

— А... а если мы не найдём? Там, в западном крыле... Мы ведь можем опоздать, и это создаст плохое отношение между нами и преподавателями. А нам бы не хотелось, что бы нас… ругали… — в её голосе отчётливо читалась тень тревоги.

Мистер Гринвель, несмотря на всю свою суровость, смягчил выражение лица. Он даже позволил себе едва заметную улыбку.

— Везде есть таблички, заблудится будет сложно. А что касается отношений… Не волнуйтесь, мисс Крайнс, — произнёс он, и его голос на мгновение утратил стальные нотки, став почти отеческим. — Все преподаватели и студенты, присутствовавшие вчера в парадном зале, были осведомлены о вашем прибытии и важности вашей безопасности. — Он сделал небольшую паузу, давая словам улечься. — Если кто-либо посмеет причинить вам малейшее неудобство или проявить неуважение к племяннице самого влиятельного герцогства в королевстве и единственной леди в стенах Академии, будьте уверены, он будет наказан самым суровым образом.

Мари заметно изменилась в лице. Напряжение в её плечах ослабло, осанка выпрямилась, а во взгляде вновь зажёгся знакомый брату огонёк уверенности.

— Благодарю вас, мистер Гринвель, — она искренне улыбнулась. — Я очень ценю вашу заботу.

Поклонившись, брат с сестрой вышли из кабинета. За дверью их уже ждал рыжеволосый секретарь. Без лишних слов он протянул им два аккуратных списка.

— Ваш перечень литературы. Снарядная палата — вниз по главной лестнице, направо и до конца коридора. Библиотеку найдёте по указателям в западном крыле. Удачи.

Дверь кабинета ректора мягко закрылась за спинами Мари и Макса. Они стояли в просторном холле обдумывая, куда направиться дальше — к складу обмундирования или в библиотеку.

Эту минуту относительного спокойствия прервал чёткий, сухой голос, прозвучавший прямо за спиной Мари.

— Мисс Крайнс, я полагаю?

Она обернулась и встретилась взглядом с высоким, худощавым мужчиной в безупречно сидящем мундире и черными волосами, зализанными назад. Его поза, выражение лица и сам воздух вокруг него излучали холодную, неоспоримую официальность. На Макса он бросил короткий, оценивающий взгляд черных как ночь глаз, будто проверяя галочку в списке, и сразу же вернул всё своё внимание к девушке.

— Дориан Вейс. Ваш академический куратор, — представился он. — Вы отсутствовали на вчерашней церемонии открытия и обязательном брифинге для новичков. Мне потребуется ваше объяснение.

Мари вначале не восприняла это как упрёк.

— А, церемония! — воскликнула она с лёгкой улыбкой. — Мы просто не успели к её началу. Наше прибытие было запланировано на вечер, мы физически не могли присутствовать.

Вейс не моргнул глазом.

— «Не успели» и «не присутствовали» — это два разных описания одного итога: нарушения. Академический регламент чёток. Все студенты обязаны прибыть к объявленому времени. Ваши личные логистические трудности не являются смягчающим обстоятельством в глазах Устава.

— Но это же несправедливо! — вырвалось у Мари, хотя внутренний голос уже кричал ей замолчать. — Мы не виноваты, что корабль...

— Виноваты, — холодно парировал Вейс. — Виноваты в том, что не предусмотрели форс-мажоры. Виноваты в том, что не явились для немедленной отметки у куратора по прибытии, что предписано тем же регламентом, параграф 4, подпункт «Б». Вы уже находитесь в академии, мисс Крайнс. Здесь ваши прежние понятия о «справедливости» подлежат пересмотру в соответствии с нашими правилами.

Мари почувствовала, как по щекам разливается краска, а внутри всё закипает от возмущения. Но вместо того, чтобы сжать кулаки, её пальцы расслабились. Она подняла глаза выше, смотря прямо ему в глаза, и на её лице расцвела улыбка — ослепительная, чисто женственная и оттого вдвойне опасная. Её голос стал сладким и лёгким.

— Конечно, мистер Вейс, — произнесла она, и в её синих глазах, казалось, искрилось самое почтительное внимание. — Вы абсолютно правы. Я полностью осознаю свою оплошность и сделаю всё, чтобы исправить это впечатление. Вы получите самого примерного студента.

Она даже слегка наклонила голову, исполненная мнимой покорности, но её взгляд, прямой и полный скрытого вызова, говорил ровно об обратном.

Дориан Вейс не дрогнул, но его собственные глаза сузились до щелочек. Он медленно, почти незаметно склонил голову, изучая её с новым, ещё более пристальным интересом — как хищник, почуявший не ягнёнка, а другого хищника в овечьей шкуре.

— Надеюсь, что так, — проговорил он, и его голос приобрёл ещё более металлический оттенок. Он достал из внутреннего кармана мундира свой блокнот и сделал в нём короткую, резкую пометку. — В качестве компенсации за упущенное время, вы самостоятельно изучите первые три главы Академического кодекса. Я проверю ваши знания завтра перед первым занятием. Не опаздывайте.

Вейс, не сказав больше ни слова, резко развернулся и удалился своим беззвучным шагом.

Максимилиан свистнул себе под нос.

— Надо же. Кажется, ты только что объявила ему войну.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Мари, сменившись холодной яростью.

— Он хочет правил? Он их получит. Буква в букву. Посмотрим, как ему понравится его же собственная игра.

Спуск в снарядную палату был похож на паломничество в подземное царство. Винтовая каменная лестница уводила их вглубь, в прохладный, плохо освещённый цокольный этаж.

За массивной прилавной стойкой стоял лысый, молчаливый кладовщик с лицом, не выражавшим ровным счётом ничего. Процесс напоминал бездушный конвейер. Макс назвал их фамилии, и мужчина, не проронив ни слова, начал сгребать с полок груду обмундирования. Чёрные шерстяные мундиры, более простые полевые рубахи, поясные ремни с бляхами — всё это летело на прилавок. Сверху с глухим стуком он бросил два тренировочных меча в потертых ножнах — затупленные, но всё ещё внушительные. Затем последовали кипы пергамента, баночки с чернилами, щётки для сапог и вакса. Венцом этого айсберга стали две пары грубых, негнущихся сапог.

Мари, достав свою пару, с ужасом примерила взглядом.

— Простите, но это не мой размер, —заметила она, поднимая тяжёлую обувь. — Они мне будут огромны. Нет ли размера... ну, хоть немного меньше?

Кладовщик медленно перевёл на неё свой хмурый взгляд, в котором читалась вся глубина профессионального безразличия.

— Нет, — коротко отрубил он.

— Но я не смогу в этом заниматься! — уже с отчаянием в голосе настаивала Мари. — Я буду спотыкаться на каждом шагу!

Он снова посмотрел на неё, и казалось, даже брови его не дрогнули.

— Меньше нет. — Он что-то чиркнул в своей толстой ведомости и грубо сунул её им для подписи, отметив, что имущество получено.

Сгибаясь под тяжестью казённого груза, они побрели обратно в общежитие, чтобы сбросить первую ношу, а затем проделали такой же долгий путь в библиотеку. Макс нёс все свои книги и добрую половину сестринских. Снова поднявшись в комнаты, они наконец смогли перевести дух.

Максимилиан сразу спустился вниз, что бы переодеться в новую, пахнущую складом форму. Мари же, достав своё расписание, бегло его изучила и, отложив в сторону лишь несколько необходимых учебников и канцелярию, собралась снова.

Девушка выскользнула из комнаты, предпочитая томительному ожиданию в четырёх стенах тревожное, но необходимое уединение в холле.

За всеми этими хлопотами — палатой, библиотекой, переодеванием — время текло неумолимо. Звонок, возвещающий о начале занятий, прозвенел, когда они уже выходили из общежития. Брат и сестра, так и не успев позавтракать, с пустым желудком и полными руками, лишь переглянулись и ускорили шаг, каждый направляясь в свой первый в жизни учебный кабинет.

Мари шла, глядя прямо перед собой, чувствуя на себе десятки взглядов, так же спешащих в свои кабинеты. Кто-то свистел ей вслед, кто-то шептал: «Смотри, смотри…», но большинство просто молча пялилось, оценивая каждое движение.

Дверь в аудиторию казалась вратами в очередной круг ада. Сделав глубокий вдох, она толкнула ее и переступила порог.

Разговор, гулко звучавший в кабинете, резко оборвался. Все двадцать пар глаз студентов, уже занявших места, уставились на нее. Аудитория раскололась на два лагеря, как и вся академия ранее.

Восхищенные взгляды были откровенными, почти наивными. Некоторые парни, с горящими глазами, смотрели на нее, как на явившееся чудо. Их восхищение было чистым, хоть и неловким.

Но враждебные взгляды были куда весомее. Их испускали те, кто был поувереннее в себе. Или глупее. Один из них, коренастый детина с насмешливой ухмылкой, громко произнес, обращаясь ко всем:

– Ну что, похоже, нам будут не только тактику преподавать, но и уроки красоты. Надеюсь, «учебное пособие» не подведет.

В воздухе повисло напряжение. Мари почувствовала, как по спине бегут мурашки, но отступать было некуда. Она собралась с духом, чтобы парировать, но ее опередили.

С места у окна поднялся молодой человек, которого она раньше не замечала. Темные, коротко подстриженные волосы, строгое лицо и пара очков в тонкой оправе, сквозь которые смотрели поразительно яркие, спокойные зеленые глаза. Он не был похож на воина — скорее, на писца или ученого.

– Бейли, – его голос был тихим, но таким четким и весомым, что насмешки вмиг стихли. – Твоя глупость уже сама по себе является помехой для учебы. Не усугубляй. Если тебе не хватает мозгов, чтобы следить за материалом, это не значит, что все должны слушать твои примитивные комментарии.

Коренастый Бейли покраснел и пробормотал что-то невнятное, но не посмел перечить. Зеленоглазый юноша перевел взгляд на Мари. В его взгляде не было ни восхищения, ни вражды – лишь холодная, аналитическая оценка и тень усталого раздражения от происходящего цирка.

– Свободное место здесь, – он кивнул на соседний стул. – Пока что это самое безопасное место в аудитории. Если, конечно, ты не боишься заразиться интеллектом.

Его слова прозвучали не как дружелюбное приглашение, а как констатация факта и самое разумное решение в сложившейся ситуации.

Мари, все еще дрожа внутри от выброса адреналина, кивнула не забыв бросить испепеляющий взгляд на Бейли и прошла между рядами к указанному месту. Она села рядом с ним, тихо прошептав:

– Спасибо.

Парень лишь коротко кивнул, уже уткнувшись в конспекты, всем своим видом показывая, что инцидент исчерпан и пора переходить к делам поважнее. Для него она была не «девчонкой в Академии», а источником ненужного шума, который он эффективно устранил. И в этой деловой, безэмоциональной позиции Мари почувствовала неожиданное облегчение. Наконец-то с ней поступили не как с диковинкой или угрозой, а просто как с человеком, мешающим учебному процессу. Это было странно утешительно.

Мари, все еще пытаясь унять дрожь в руках, разложила перед собой перо и чистый лист пергамента. Сосед по парте углубился в конспекты, испещренные сложными схемами и формулами.

– Ты, кажется, единственный, кто здесь вообще готовился к занятию, – тихо заметила Мари, чтобы разрядить неловкость.

Он не поднял глаз, проводя линию под одним из уравнений.

– Подготовка – единственный способ компенсировать окружающий идиотизм. – Парень на мгновение замолчал и, наконец, бросил на нее короткий взгляд. – Ты, судя по всему, тоже не из тех, кто пришел сюда красоваться.

– Я пришла учиться, – просто ответила Мари.

– Все так говорят, – парировал молодой человек, возвращаясь к своим записям. – Пока не понимают, что «Основы тактической логики» – это не про героические подвиги, а про расчет снабжения для пятого дня осады.

– И про то, как отсутствие одного гвоздя в подкове может привести к потере целого королевства, – тихо добавила Мари, цитируя классический трактат.

Перо в руке соседа замерло. Он медленно повернул голову, и его зеленые глаза за очками впервые пристально сфокусировались на ней, изучая.

– Ты читала «Рассуждения о хрупкости систем» Вальтера де Томба?

– В оригинале, – кивнула Мари, чувствуя, как нарастает его интерес. – Мой дядя считал, что переводы искажают суть. Особенно в главе о каскадных последствиях в экономике.

Уголок губ молодого человека дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку.

– Большинство «умников» здесь с трудом выговаривают это название. Они предпочитают более... эффектные дисциплины. Фехтование, например.

– Фехтование – это прикладное применение той самой логики, – ответила Мари, в своей простой манере, закручиваясь на палец локон. – Неверный расчет дистанции – и твой изящный выпад превращается в самоубийственное падение. Это тоже система. Очень быстрая и очень жестокая.

Студент отложил перо. Теперь он смотрел на нее без тени прежнего раздражения, с живым, острым любопытством ученого, нашедшего редкий экземпляр.

– А дифференциальное исчисление? – спросил он, задавая своеобразный тест. – Ты знакома? Или герцогские племянники ограничиваются лишь гуманитарными науками?

Девушка довольно фыркнула и перекинула локоны за спину.

– Если ты о методах Ньютона и Лейбница для описания мгновенной скорости изменения функции, – ответила Мари, чувствуя азарт, – то да. Правда, я всегда находила подход Лейбница с его обозначениями более... элегантным.

Он смотрел на нее еще несколько секунд, а затем уверенно протянул руку.

– Саймон, можно просто Сай!

– Мари.

Девушка вложила свою тонкую ладонь в рукопожатии.

– Поразительно.

– Что именно? – спросила она переводя взгляд на свою чернильницу, крышку которой начала аккуратно откручивать.

– То, что за всей этой, – он сделал легкий жест рукой, словно обрисовывая ее внешность, – ...внешней оболочкой, скрывается один из самых подготовленных умов, пересекавших этот порог. Со всеми остальными, – он кивнул на однокурсников, снова погрузившихся в свои разговоры, – мне приходится говорить на языке пятилетних детей, растолковывая азы. А я пытался увязать беседу вчера, поверь. Попытка была не самая лучшая. А с тобой... с тобой можно обсуждать Лейбница.

В его голосе прозвучала неподдельная, почти жадная интеллектуальная радость.

В этот момент дверь в аудиторию распахнулась, и на пороге появился преподаватель прикладной математики с толстой папкой под мышкой. Этого мужчину Мари видела раньше, — он указывал ребятам дорогу до ректората.

Преподаватель прикладной математики, представившийся как мастер Алрик Дон-Фейр, был молодым человеком, лет двадцати восьми. В его движениях не было вымученной важности старших профессоров, лишь энергия и увлеченность. Он не стал сразу сыпать формулами, а, облокотившись на кафедру, окинул взглядом аудиторию. И его взгляд, скользнув по рядам, на мгновение — дольше, чем того требовала протокольная вежливость, — задержался на Мари. В его глазах мелькнуло нечто большее, чем простая констатация нового лица: быстрое, почти рефлекторное восхищение, которое он тут же погасил, вернув себе профессиональную строгость.

— Доброе утро! Сначала сделаем перекличку.

Урок начался. Буквально в самых первых минут мастер увлек своих студентов в мир цифр, мир расчетов. Показывая, что даже такой предмет как математика может стать мощным орудием.

— Представьте, что вы не студенты, а командиры отряда, — говорил он после полчаса занятий. Его голос зазвучал с едва уловимой хрипотцой. — Ваш лагерь — здесь. Вражеский — вон на том холме. Между вами — река и один мост.

Он взял мел и начал выводить на доске не сухие символы, а схему, превращая алгебру в поле боя. Мари слушала, затаив дыхание. В его голосе не было и тени скуки — лишь искренняя увлечённость, которая мгновенно захватила её.

— Скорость переправы — пять человек в минуту. Ваше уравнение? – он прошелся взглядом по аудитории.

Все опустили головы стараясь казаться максимально незаметными, на сколько это можно было изобразить здоровым детинам. Мастер Алрик скользя взглядом по лицам остановился на белокурой девушки.

– Мисс Мари? — его взгляд, тёплый и заинтересованный, встретился с её глазами.

— Если N — численность отряда, а t — время, то N = 5t, — чётко ответила она, чувствуя, как на щеках проступает румянец от удовольствия.

— Верно! — он улыбнулся, и его лицо озарилось. — А если мост будет разрушен через два часа?

— Тогда t от 0 до 120 минут, и N = 5×120 = 600 человек. Остальным придётся искать брод.

Алрик кивнул, явно довольный. Он был новичком в преподавании, но талант к нему чувствовался сразу. Обходя ряды, он волей-неволей стал задерживаться возле её парты дольше, чем у других.

— Прекрасный ход мыслей, — сказал он, глядя на её записи. Его взгляд, против воли, скользнул по изгибу её шеи, задержался на ключице, опустился к разрезу платья... Он встрепенулся, смущённо откашлялся и резко повернулся к аудитории.

— Саймон! А вы как думаете? Согласны с решением?

Сай, единственный, кто следил за ходом задачи не менее внимательно, чем Мари, коротко хмыкнул — не столько в ответ на вопрос, сколько на явную слабость преподавателя.

— В принципе, логично, — равнодушно бросил он.

Алрик, стараясь вернуть себе профессиональное хладнокровие, прошёл к доске.

— Запомните, — сказал он, уже строже, — на поле боя такие расчёты спасают жизни. Безответственность здесь — преступление.

Стоило ему вернуться за свой стол, чтобы задать следующую задачу, как его взгляд снова сам собой потянулся к первой парте у окна.

В те моменты, когда все головы были склонены над конспектами, его маска строгого наставника на мгновение спадала. Он позволял себе украдкой наблюдать за ней. Его взгляд задерживался на изгибе ее шеи, на том, как солнечный свет, падающий из окна, играет в ее светлых волосах, превращая их в жидкое золото. Он видел, как закусывает нижнюю губу в момент наивысшего сосредоточения, и этот безыскусный жест казался ему невероятно притягательным. Вдруг в комнате стало жарко. Мужчина слегка расслабил ворот своей черной форменной рубахи. Он намерено перевел взгляд на свой журнал и будто гипнотизировал его взглядом, стараясь контролировать глаза. Но стоило студентам зашевелится, когда задача многих была уже решена, Алрик автоматически бросал взгляд на девушку. И хмурился! Не подобало преподавателю так себя вести! Он понимал, а глаза нет.

Пробил колокол. Алрик, собрав свои бумаги, кивнул аудитории, но его последний взгляд был снова для Мари — быстрый, горячий, полный мужского интереса, который уже невозможно было списать на один лишь преподавательский интерес.

— На следующем занятии разберем ваши решения, — сказал он, задерживаясь в дверях. — Особенно интересно будет посмотреть на работы с первого ряда.

Он вышел и будто задышал. Сердце бешено стучало. Выдохнув, мужчина провел рукой по голове.

- То же мне преподаватель! – шепнул он сам себе. И пошел дальше , в следующую группу.

Через время, после короткого перерыва, аудиторию на сей раз заполнила иная атмосфера — не энергия молодого энтузиазма, а спокойная, глубокая мудрость, исходившая от старого преподавателя истории, Мастера Элдриджа. Его седая борода и добрые, умные глаза смотрящие из-за очков в толстой оправе располагали к себе. Войдя, он не спеша разложил свои пожелтевшие конспекты и окинул аудиторию теплым, отеческим взглядом, который на мгновение с любопытством задержался на Мари.

— Дети мои, — начал он, и его голос, глубокий и размеренный, был похож на шуршание страниц старого фолианта, — сегодня мы поговорим не о датах и битвах. Мы поговорим о людях. О том, что заставляло королей поднимать знамена, а простых солдат — идти за ними на смерть.

И он повел их в путешествие не по полям сражений, а по лабиринтам человеческих амбиций, страхов и страстей. Он рассказывал о личных письмах полководцев, о дневниках их жен, о придворных интригах, предшествовавших великим войнам.

И здесь Сай, обычно незыблемый в своей интеллектуальной крепости, почувствовал себя на рыхлой почве. Его острый, аналитический ум, привыкший к четким формулам и логическим цепочкам, с трудом удерживал бесконечный поток имен, родственных связей, субъективных мотивов и изменчивых политических альянсов. Когда Мастер Элдридж спросил его о причинах раскола в Совете Десяти перед Восстанием Алых Роз, Сай, покраснев, выдал лишь обрывочные, путаные факты.

— Я... я изучал тактические схемы той битвы, мастер, — пробормотал он, чувствуя, как горит от стыда. — Но предпосылки... выскользнули из головы.

Мастер Элдридж кивнул с пониманием. В это время Мари, сидевшая с невозмутимым видом, тихо произнесла:

— Это было не столько восстание, сколько семейная ссора, усугубленная предательством. Лорд Гэри Розовый предал своего кузена, лорда Годфри, из-за личной обиды — тот посмел посвататься к женщине, на которой Гэри сам надеялся жениться. А «Совет Десяти» просто стал ареной для их вражды.

Старый преподаватель повернулся к ней, и его глаза за очками засветились живым интересом.

— Продолжайте, дитя мое.

— Именно эта личная вражда, — уверенно говорила Мари, — позволила третьей стороне, дому Вейлов, манипулировать ими обоими и в итоге прийти к власти, спровоцировав полномасштабный конфликт. Это была не война, мастер Элдридж. Это были последствия разбитого сердца и уязвленной гордости.

В аудитории повисла тишина. Мастер Элдридж смотрел на нее с нескрываемым восхищением.

— Браво, леди Мари! Именно так! Вы видите самую суть. Историю творят не безликие силы, а люди со своими страстями. Ваша проницательность... она редкий дар.

Сай наблюдал за этим. Его досада от собственной неудачи постепенно сменилась чем-то иным. Он смотрел на Мари, которая с легкостью жонглировала историческими персонажами и их мотивами, и в его глазах горел новый, жадный интерес. Он видел не соперницу, а источник. Источник знаний, лежащих за пределами его собственного, строго очерченного интеллектуального горизонта. Урок закончился и все засобирались на обед в трапезную.

Мастер Элдридж, собирая свои бумаги, с теплой улыбкой смотрел им вслед. Его первоначальные сомнения насчет девушки в Академии рассеялись.

Казалось бы, затея, которая была не по душе каждому преподавателю, и возмущения насчёт новенькой взбалмошной девицы, которых все ожидали увидеть, стали для них радостной темой для обсуждения на большом перерыве.

***

В просторной, но аскетичной преподавательской пахло старыми книгами, кожей переплетов и крепким чаем. Во время большого перерыва здесь собралось несколько человек, создавая редкую картину неформального общения. В дальнем углу, развалившись в кресле с видом изысканной скуки, полулежал мастер Дориан Вейс, преподаватель уголовного права и судопроизводства и декан юридического факультета. Он слушал разговор, лениво вертя в длинных пальцах перо.

Мастер Элдридж, преподаватель истории, с наслаждением прихлебывал чай из глиняной кружки и, поправив очки, с теплой улыбкой обратился к молодому математику, Алрику:

— Ну, коллега, каковы ваши впечатления от нашего нового... студента, точнее сказать студентки? — Старик чуть лукаво прищурился, давая понять, что сам уже составил мнение.

Алрик, оторвавшись от конспекта, встрепенулся. На его лицо, обычно сосредоточенное, легла оживленная тень.

— Мари? О, по правде сказать, я ожидал увидеть избалованную аристократку, со своими капризами. А увидел один из самых острых и подготовленных умов на потоке. Она не просто заучила формулы. Она мыслит ими. Видит их практическое применение там, где другие видят лишь абстракцию.

— О, да! — воскликнул Элдридж, и его глаза засияли. — Совершенно с вами согласен! На моем предмете то же самое. Она не просто пересказывает даты — она анализирует мотивацию. Видит за сухими строчками хроник живых людей с их страстями и ошибками. Я, признаться, был настроен скептически. Теперь же вижу — перед нами не просто студентка. Перед нами будущий стратег или дипломат. Умение понимать людей — великая сила.

Их оживленный диалог прервал ленивый, растянутый голос из угла. Дориан Вейс не изменил позы, лишь его глаза, темные и насмешливые, скользнули по собеседникам.

— Блестяще, — произнес он, и в его голосе слышалось сладковато-ядовитое пренебрежение. — Очередная яркая искорка. Как трогательно. — Он медленно поднялся, выпрямляясь во весь свой высокий рост, и сделал несколько неторопливых шагов к ним. — Вы восхищаетесь ее умением видеть людей? Для юриспруденции это качество будет бесполезным. Закон слеп. Он не внемлет сердечным порывам и не учитывает «страсти и ошибки». Закон — это текст. Буква. Сухая, неопровержимая буква, которую нужно уметь читать, не поддаваясь эмоциям.

Алрик, обычно сдержанный, не выдержал. Его щеки слегка покраснели.

— Вы судите слишком поспешно, мастер Вейс. Способность к глубокому анализу — универсальна. И я уверен, что леди Мари...

— «Леди Мари»? — Дориан мягко перебил его, и его тонкая улыбка стала еще шире. Он внимательно, изучающе посмотрел на молодого математика. — Как трогательно звучит эта фамильярность, Алрик. И с какой... теплотой вы о ней отзываетесь. Будьте осторожны, коллега. Профессиональная увлеченность — прекрасна. Но не позволяйте ей перерасти в нечто более личное. Это может помешать трезвому суждению.

Он произнес это тихим, ядовитым тоном, наслаждаясь смущением, которое проступило на лице Алрика. Сказав это, Дориан развернулся и с тем же ленивым видом направился к выходу, бросив на прощание через плечо:

— Не обольщайтесь, господа. Искра — еще не пламя. Чаще всего она просто гаснет, оставив после себя лишь запах гари...

Дверь за ним закрылась. В наступившей тишине Алрик старался не смотреть на старого Элдриджа, чувствуя, как уши горят от гнева и неловкости. Энтузиазм математика заметно поугас, а на лице старого историка застыла легкая тень озабоченности.

Однако, не смотря на сухой прогноз касаемо новенькой, все остальные преподаватели были в предвкушении знакомства с этой юной особой. Все, кроме одного — мистера Сэмюэля Икирсона, которого на тот момент с ними не было. Он всё так же верил в изначальную версию. Да и не нужно было ему слушать кого-то. Он и без того считался женоненавистником и полностью поддерживал этот статус. Больше всех возмущений исходило от него, однако он ими не разбрасывался. Молча хмурил брови и говорил одну и ту же фразу: «Женщины должны знать своё место!» — и тихо добавлял: «И оно точно не здесь».

Однако он не знал, сколько герцог Виктор Эдмонд потратил на обучение своих племянников, нанимая лучших учителей. Так же он не догадывался и о дедуктивных способностях той, что влезла в его голову, еще задолго до их встречи.

Глава 3

После мировой истории студентов ждал ароматный обед в огромной, манящей запахами трапезной. Это был просторный зал, где в ряд шли столы с едой, в углу располагались места для грязной посуды, а посередине друг за другом находились круглые студенческие столы. Студентов было немерено — кто поодиночке, кто группами. В зале стоял гул от голосов и шум столовых приборов. Когда молодая девушка в компании нескольких одногруппников вошла через широко распахнутые двери, гул потихоньку начал стихать.

Стоило Мари переступить порог, как десятки взглядов устремились в её сторону. Шум в зале стал постепенно затихать, сменяясь любопытствующим шепотком. Девушка невольно сжалась под этим пристальным вниманием, но старалась держать спину прямо и не подавать виду, что смущена.

Почти все головы повернулись ко входу. Кто-то даже привстал, пытаясь разглядеть новенькую. Внимание начало раздражать Мари.

«Неужели они девушек никогда не видели?» - пронеслось у нее в голове. Настроение портилось, но она старалась сохранять невозмутимое выражение лица. Студентка уверенно направилась к стойкам, выбирая еду. Одногруппники, вошедшие с ней, немного отстали в очереди. Взгляды окружающих и тихий шепот за спиной усиливали ее раздражение. Она чувствовала себя, словно диковинный зверь в зоопарке.

— Что они так уставились? – недовольно пробормотала она себе под нос.

— Ты здесь местная достопримечательность, – произнес кто-то сзади. Мари, от неожиданности, едва не выронила вилку. Обернувшись, она увидела своего соседа по парте.

— Можно же быть немного тактичнее! – нарочито громко сказала Мари, надеясь, что ее слова заставят любопытствующих отвернуться. Некоторые действительно смутились и отвели взгляды, но большинство продолжали с интересом рассматривать девушку.

Сай усмехнулся. Мари, заметив это, возмущенно спросила:

— Что смешного?

Юноша, взяв стакан с горячим чаем, осторожно поставил его на свой переполненный едой поднос.

"Несмотря на щуплое телосложение, аппетит у него, похоже, отменный," - подумала Мари.

— Ты преодолела немало трудностей, чтобы попасть сюда, – сказал он, – и после этого тебя волнует внимание?

Улыбнувшись, он направился к столикам.

Мари задумалась. Слова юноши были правдой, она действительно много работала, чтобы поступить, но вот так просто отключить свои эмоции она не могла. Ей нужно было время, чтобы привыкнуть. А время ей не давали.

— Доброго дня, леди, – раздался рядом статный голос. – Позвольте представиться, Ливен. – Высокий, худощавый юноша с надменным выражением лица протянул ей руку.

— Мари, – вздохнув, вложила свою ладонь в его. Ливен поцеловал ее руку, задержав пальцы у своих губ чуть дольше, чем полагалось по этикету. Мари пришлось вырвать свою ладонь из его прохладных пальцев. Юноша выпрямился и, опершись о стол, продолжил:

— Прелестная леди, не желаете ли присоединиться к нашей компании? – Кивком он указал на группу старшекурсников неподалеку. Один из них, улыбнувшись, подмигнул Мари, отчего та нахмурилась еще сильнее.

— Нет! Она сидит с нами, – возразили Дин и Зейн, ее одногруппники, с которыми она познакомилась по пути в трапезную.

— Бросьте, леди, неужели вы предпочтете нашему взрослому и уважаемому обществу компанию этих мальчишек? – Ливен окинул их пренебрежительным взглядом.

— Сам ты мальчишка! Ты ненамного старше нас! – возмутился рыжеволосый Зейн.

— И все же старше!

Пока юноши препирались, Мари прошмыгнула мимо них в поисках свободного столика. Едва она нашла такой и присела, как рядом, словно вихрь, уселись Дин и Зейн.

— Ну и настырные же! – проворчал Дин.

— Только они? – спросила с сарказмом Мари.

Ее недовольство, похоже, либо игнорировали, либо просто не замечали. За обедом парни засыпали Мари вопросами, расспрашивая о ее жизни. Она отвечала неохотно, а на некоторые вопросы не отвечала вовсе.

Трапезная гудела, как растревоженный улей. Студенты, разбившись на шумные компании, поглощали обед. Воздух был наполнен ароматами жареного мяса, свежего хлеба и чего-то неуловимо сладкого, похожего на яблочный пирог. Мари сидела за небольшим столиком у окна, окруженная Дином, Зейном и Айланом – старостой ее группы. Дин, русоволосый парень с веснушчатым носом, теребил в руках салфетку, а худощавый Зейн с копной непослушных рыжих волос, то и дело поправлял сползающие на лоб пряди. Их обоих, казалось, занимал только один вопрос:

- И все-таки, как удалось уговорить ректора? – не унимался Дин. – Он женщин никогда не воспринимал в серьез, а тут вдруг взял и разрешил тебе поступить.

Мари, сосредоточенно ковыряя вилкой в тарелке, хмыкнула:

- Просто он с моим дядюшкой знаком, вот и все.

- Здесь учатся не мало детей почетных вассалов, но никому не разрешено было ранее нарушать хоть какой-то устав. – Вклинился Зейн, подавшись вперед. Его карие глаза с любопытством уставились на Мари.

Девушка лукаво улыбнулась и отрицательно покачала головой:

- Не все секреты девушки стоит раскрывать сразу, – произнесла она, отпив из стакана воды. Добавлять про то, что ее дядя – один из близких и верных друзей короля она не стала.

Закончив с едой, Мари оглядела зал. Ее взгляд невольно остановился на одинокой фигуре за столиком в дальнем углу трапезной. Ее сосед по парте. Он сидел, погруженный в свои мысли, и задумчиво перелистывал страницы какой-то книги. Солнечный луч, пробиваясь сквозь высокое окно, освещал его темные волосы, отбрасывая причудливые тени на лицо и отдавая на стеклах его очков блики. Мари вдруг остро захотелось подойти к нему, заговорить. Общение с ним казалось ей куда более приятным, чем непрекращающаяся болтовня ребят рядом.

«Но что, если я покажусь ему навязчивой?» – Сомнение кольнуло ее. Парень, будто почувствовав внимание, поднял голову и посмотрел прямо на нее. На долю секунды их взгляды встретились. Мари смутилась и поспешно отвернулась, делая вид, что увлечена разговором с одногруппниками.

Перерыв подходил к концу. Оставалось еще два предмета.

Вскоре Мари оставила одногруппников и пошла относить поднос с грязной посудой. Подойдя к стойке с использованными столовыми приборами, она вдруг услышала брошенную кем-то фразу:

- Дожили! Скоро еще и вышивать, как барышни, начнем! - С негодованием произнес грубый голос.

Не нужно быть гением, чтобы понять, что эти слова относились к ней.

Мари резко обернулась. В паре метров от нее за круглым столом сидели четверо старшекурсников. Среди них был тот самый бровастый парень – Томас, и его друг – Кай.

- Да ладно тебе, Том, - раздался второй голос, более мягкий и насмешливый. - По-моему, она очень даже ничего. Симпатичная! - Произнес Кай сверху до низу оглядев девушку. Том, сидевший спиной к ней, недовольно поморщился.

- Симпатичная? Да что ты в этом понимаешь, Кай? Девчонка в академии! Это же позор! Нарушение всех традиций!

- Ну почему же позор? – Кай говорил не сводя глаз с Мари, он прекрасно видел ее, отчего та начала злиться. – Мне вот, например, она нравится. Смелая. Решилась пойти против правил. Не каждая так сможет, – он чуть наклонился к другу и уже тише добавил, – Да и фигурка у нее, что надо.

Том фыркнул, но Кай, казалось, не обратил на это внимания, продолжая рассматривать Мари.

Девушке стало не по себе от этого разговора. Мало того, что они обсуждали ее в третьем лице, будто ее здесь и не было, так еще и бесцеремонно разглядывали, словно какую-то вещь. Раздражение и обида захлестнули ее. Она ведь не мешала им, никак не касалась их своим присутствием, а они… Одни проявляют чрезмерное внимание, другие – открытую агрессию. От этого давления ей стало дурно. Захотелось убежать туда, где нет никого. Подышать свежим воздухом, побыть в тишине.

В очередной раз, сделав вид, что не обращает внимания на чужие слова, Мари развернулась и направилась к выходу. Там она столкнулась с братом.

- Ой, привет! – сказал он, чуть не сбив сестру с ног. И тут же заторопился: – Прости, мне некогда, потом поболтаем! – И умчался.

«Даже пожаловаться некому», – с горечью подумала Мари. Да и что бы он ответил? Наверняка что-то вроде: «Ну а чего ты хотела? Сама же сюда пришла! Обидно!»

Гул в трапезной усилился, голоса сливались в неприятный, давящий шум. Казалось, голова вот-вот расколется. Мари потерла виски, торопясь покинуть обеденный зал. Если раньше коридоры академии казались ей просторными, то теперь они словно сжимались, не давая вздохнуть. Воздуха! Ей срочно нужен был глоток свежего воздуха!

Она выбежала из здания через боковые ворота и бросилась прочь, сама не зная куда. Подальше от людей! Они были повсюду, а ей так хотелось побыть одной. Услышать, наконец, собственные мысли. Мари добежала до каменного ограждения, опоясывавшего территорию академии. В ограде, через равные промежутки, были устроены небольшие балконы, нависавшие над обрывом, под которым шумел один из рукавов горной реки. На одном из таких балконов она и остановилась. Тяжело дыша, девушка закрыла глаза, вслушиваясь в шум воды и пение птиц. Постепенно дыхание выровнялось, боль в голове утихла.

***

Сегодня был просто замечательный день. Первый день занятий. Как же был рад Икирсон! Он соскучился по учебе и готов был выпустить весь пар, накопившийся за лето, на этих оболтусов. Тетушка за лето совсем извела его бесконечными разговорами о женитьбе и вереницей потенциальных невест. В этом году она, похоже, всерьез вознамерилась его женить. Ну конечно, ему стукнуло тридцать, а на горизонте никого! Но Сэму все это было без надобности. Ему вполне хватало забот в академии, а жена со своими "розовыми соплями", как он любил выражаться, ему даром была не нужна. Сколько он ни пытался объяснить это тете, та все равно мечтала сосватать племянника какой-нибудь красотке побогаче да познатнее. Поэтому сейчас Сэм с нетерпением ждал возможности выместить все накопившееся раздражение на своих подопечных. Единственное, что омрачало его настроение, – недавняя новость о зачислении какой-то пигалицы. Когда Икирсон услышал от ректора, что ему придется обучать девчонку, он чуть со стула не рухнул. "Позор на наши седины! Докатились! Военные, и вдруг обучают девиц!" – так он и выпалил Гринвелю, на что тот лишь многозначительно заметил: "Ее дядя – друг короля, между прочим!" Тьфу! Наверняка избалованная финтифлюшка, чуть что – сразу в слезы и жаловаться дяде, а Гринвель потом будет его, Икирсона, отчитывать по любому поводу! От одной мысли об этой девице настроение портилось. И, как назло, уже завтра утром у него была ее группа!

Икирсон возвращался со стадиона, отпустив первокурсников, и размышлял о своих делах: в этом году его назначили деканом военного факультета, а это, помимо почета, еще и целый ворох дополнительных проблем. Вдруг он заметил у ограды силуэт. Спутать этот силуэт было невозможно – единственная юбка на всем факультете! Мари Крайнс! Как говорится, легка на помине!

Девушка стояла неподвижно, устремив взгляд куда-то вдаль. Внезапно ее внимание привлекло что-то внизу, и она, перегнувшись через ограду балкона, потянулась рукой вниз. На миг Икирсону показалось, что она собирается прыгнуть. Решила свести счеты с жизнью? Мало ли что может взбрести в голову этим изнеженным барышням! Она опасно нависла над пропастью, вытянув руку еще дальше. Мужчина уже хотел было броситься к ней – не хватало еще, чтобы тут девицы устраивали показательные самоубийства! – как вдруг остановился. Мари выпрямилась, держа перед собой палец, на котором сидела крупная бабочка, медленно покачивая пестрыми крылышками. Приглядевшись, Икирсон заметил, что девушка что-то тихонько шепчет ей, а на ее губах играет легкая улыбка. Затем она привстала на цыпочки и подняла палец еще выше. Словно по команде, бабочка вспорхнула и, сделав прощальный круг, улетела прочь. Мари помахала ей вслед рукой.

«Чудная, – подумал Икирсон, усмехнувшись. – Впрочем, что еще ожидать от девицы, возомнившей себя солдатом?» Раз прыгать передумала, то и стоять тут больше нечего. Он развернулся и зашагал прочь.

"Посмотрим, что ты будешь делать, когда начнутся настоящие занятия, бабочкина подружка," – подумал он, усмехнувшись про себя. Почему-то от этой мысли настроение немного поднялось.

***

Мари стояла, устремив взгляд вдаль. Глаза скользили по грубой линии обрыва, нависшего над пропастью, где внизу серебряной лентой вилась река, но мысли её были далеки, и голова, наконец, отдыхала. Юная леди глубоко вздохнула, и на её губы пробилась лёгкая улыбка.

«Пусть смотрят», — тихо прошептала она, повторяя свои же слова, сказанные в тот самый первый день. Она совершила невозможное. Остальным места достались просто так, по праву рождения, а ей — нет. Она потратила добрых три года жизни на уговоры дяди. Два из них — усердно училась, чтобы набрать эти проклятые пропускные баллы. Она — первая женщина-студентка в военной академии! Официально! Пусть смотрят и пусть запоминают, потому что она перепишет историю, перепишет законы и уставы.

Мари тихо хмыкнула.

«Ну чего же ты, глупышка, испугалась? — мысленно спросила она себя. — Совсем потеряла себя. Стала загнанной, робкой!»

Улыбка её стала шире, а грудь жадно вобрала свежий горный воздух. Она развернулась и уставилась на каменную громадину академии, возвышавшуюся подобно суровому исполину.

«Я покорю тебя, хочешь ты этого или нет, слышишь?»

Девушка фыркнула собственным мыслям.

— Слышит, конечно! — шепнула она, уже направляясь обратно. И добавила, проводя ладонью по шершавому камню входной арки: — Я не развалю тебя по камушкам, не переживай! Обещание Крайнс!

Она с комичной торжественностью приложила руку к сердцу и шутливо присела в реверансе. От этого жеста Мари сама тихо рассмеялась и уверенно двинулась в сторону аудиторий. Ещё два занятия. Ещё два десятка мужских взглядов. И на этот раз она будет собой.

Аудитория тонула в густом полумраке. Плотные шторы были наглухо задернуты. Воздух был спёртым и тяжёлым, пропахшим мужским потом и пылью. Девушка наморщила нос, приставив к нему палец. И как она раньше этого не замечала? Не дай Бог, от неё самой когда-нибудь станет пахнуть так же. По спине пробежали противные мурашки. Она выпрямила плечи. Звонкий стук её каблучков гулко отозвался в гамме мужского гогота. Деловито Мари прошла мимо рядов. Парни начали оборачиваться.

— Ох, мальчики! — с притворным раздражение произнесла Мари. — Мы тонем в этой духоте!

С этими словами леди резким, почти театральным жестом распахнула шторы у первого высоченного окна. Затем, в наступившей тишине, прошла мимо застывших студентов и подошла ко второму. Тот же уверенный взмах — и комната залилась солнечным светом. Когда она двинулась к третьему, парни с задних парт засуетились и, опережая её, сами рванули тяжёлые ткани, впуская внутрь потоки золотистых лучей. Девушка бросила им благодарную улыбку и направилась к первому окну. Встав на низкий подоконник, Мари ухватилась за створку. Она была покрыта пылью, будто её никогда не открывали. Пара слабых потуг ни к чему не привели. Тогда девушка обернулась, скользнув взглядом по лицам в поисках самого сильного.

— Бейли, милый! Прошу, помоги мне. — Высокий парень, больше смахивающий на детину-переростка, покраснел. Он неловко откашлялся и выдавил что-то невнятное, но подошёл. Его большие руки обхватили её талию, и он легко, словно перышко, спустил её на пол. Сам же он лишь поднял руку, напряг мускулы — и створка с сухим хрустом поддалась. То же самое он проделал с нижней, и, дёрнув за ручку, распахнул окно настежь, впуская в комнату прохладный поток горного воздуха. Мари с наслаждением вдохнула полной грудью.

— Бейли, ты просто душка. Проделай то же самое, пожалуйста, с остальными окнами.

Но он не успел и шагу ступить, как ближайшие к окнам парни бросились распахивать остальные, жаждая заслужить свою долю одобрения. Мари улыбнулась им, как королева своим верным вассалам.

— Благодарю, мои рыцари. Какой всё-таки здесь замечательный воздух.

С этими словами Мари проследовала к преподавательскому подиуму, где стоял широкий, пустой стол. Она грациозно поднялась по ступеням и, проходя по краю, ловко уселась на столешницу, упёршись ладонями в дерево и по-детски беззаботно раскачивая ногами. Она обвела аудиторию довольным взглядом сытой кошки.

— Итак, мальчики. Кто знает, чем отличаются «Основы королевского права» от «Уголовного права и судопроизводства»?

С первой парты донёсся сдержанный фырк. Это был Сай. Он усмехнулся и, склонив голову набок, уставился на внезапную «учительницу».

— А к вам как обращаться-то следует? Как мастер Крайнс или как к мисс Крайнс? — парировал он в той же шутливой манере.

— Ой, бросьте! Я личность скромная. Не нужно никаких Крайнсов, вполне достаточно «Ваше сиятельство и великолепие, леди Мари»!

Класс взорвался дружным смехом. Парни расслабились. Такой «учитель» им определённо нравился.

— Скажите, Ваше сиятельство и великолепие, леди Мари, — тут же подхватил другой парень, — а остальные предметы вы тоже у нас вести будете?

— А вам разве хочется?

— Да! — прозвучал дружный, оглушительный хор. Мари звонко рассмеялась. Она сбросила тяжёлые локоны за спину и перекинула ногу на ногу, не переставая раскачивать ими в такт своему веселью.

— Ну не знаю, мальчики! Я одна, а предметов — много. Пожалуй, я назначу себе помощников. Итак, кто у нас будет мастером прикладной математики?

Девушка приложила кончик указательного пальца к губам и задумчиво обвела взглядом группу.

— Давай-ка ты, юноша, — она ткнула пальцем в сторону высокого, но худощавого русоволосого парня. — Изобрази Дона Фейера!

Тот тут же деловито прошелся между рядами, заглядывая в тетради сокурсников, и с идеальной интонацией процитировал преподавателя:

— Вы должны понимать, что на поле битвы один неверный расчёт — и может пасть вся армия!

Класс взорвался новым хохотом, и Мари смеялась вместе со всеми.

— Недурно, — произнесла она. — А теперь — мастера Элбриджа.

Она указала на следующего. Тот мгновенно сгорбился и, скрипящим голосом, изрёк:

— Дети мои!

Хохот, раскатистый и громкий, пронёсся по аудитории, вырываясь в шумные коридоры.

Их веселье внезапно прервал тихий шелест и хлопанье крыльев. Через ближайшее к преподавательскому подъему окно в аудиторию впорхнул воронёнок. Он сделал несколько неуверенных кругов под самым потолком и опустился на пол перед первыми партами. В классе повисла звенящая тишина. Мари смотрела на него зачарованно. Она бесшумно спрыгнула со стола, мягко обошла подиум, спустилась по ступеням и сделала два осторожных шага, прежде чем замереть. Девушка оглядела однокурсников.

— Есть что-нибудь из еды? — тихо спросила она. Парни, переглядываясь, лишь покачали головами. Мари вздохнула, и вдруг её осенило. Так же тихо она вернулась к доске, взяла кусок мела и аккуратно раскрошила его край. Белая пыльца осыпалась ей в ладонь. Мари медленно, стараясь не делать резких движений, приблизилась к птенцу. Тот повернул к ней голову и моргнул одним умным глазом-бусинкой.

— Тихо, малыш, я не причиню тебе зла.

Леди присела, и её платье цвета топлёного молока разлилось вокруг пышными, бархатистыми волнами. Девушка протянула открытую ладонь и замерла. Воронёнок склонил голову на другой бок, изучая её. Затем, ещё раз моргнув, он сделал неуверенный прыжок в её сторону. Замирая и снова подпрыгивая, птенец приближался, пока на её коленях не оказалась маленькая чёрная туча. На фоне светлого платья птица смотрелась драматичным угольным пятном. Длинный клюв дёрнулся, подхватывая белые крошки, но Мари не шелохнулась. Она смотрела на птицу с благоговением, затаив дыхание и сияя беззвучной улыбкой.

Когда на ладони не осталось ничего, кроме меловой пыли, Мари осторожно подвела палец под лапки птенца. К её удивлению, воронёнок, моргнув, перепрыгнул на него. Девушка медленно привстала и так же неспешно направилась к открытому окну. Поднявшись на подоконник, она подошла к самому краю и протянула руку с сидящей на пальце птицей навстречу небу. Птенец замешкался лишь на мгновение, потом сделал маленький прыжок, расправил крылья — и, взмахнув ими, вспорхнул в подаренную ему свободу.

В тот же миг зазвенел колокол, возвещая о начале занятий. И вместе с его последним звонком в аудиторию вошёл преподаватель. Он бросил взгляд на Мари, всё ещё стоявшую на подоконнике, и замер в недоумении. Затем его глаза перебежали на сидевших непривычно тихо и спокойно студентов.

— И что здесь происходит? — сурово спросил преподаватель Основ королевского права, седой, высокий мужчина с короткой поседевшей щетиной.

— О, ничего особенного, — весело произнесла Мари, спрыгивая на пол, — мы всего лишь провожали одного незваного гостя.

Девушка скользнула на своё место по соседству с Саем и сложила руки на столе, приняв вид самой что ни на есть невинности. Преподаватель хмыкнул и направился к своему столу. Положив портфель, он обвёл аудиторию властным взглядом и задал вопрос:

— Итак, кто мне скажет, чем отличается предмет «Основы королевского права» от предмета «Уголовное право и судопроизводство»?

По аудитории прокатилась новая, сдержанная волна смеха. И лишь девушка на первой парте продолжала сидеть с невозмутимо-невинным выражением лица, хотя уголок губ и дернулся в едва заметной улыбке. Преподаватель с нахмуренными бровями обвёл взглядом комнату, всё так же ничего не понимая.

***

Трапезная гудела от голосов уставших студентов. Мари и Максимилиан, наконец найдя друг друга, уселись за дальний столик, и тут же их накрыл водоворот впечатлений.

— А у нас на предпоследнем занятии в окно воронёнок залетел! — Мари, сияя, принялась рассказывать, забыв про ужин. — Он залетел в открытое окно, сидит и смотрит таким наглым взглядом. Я взяла кусочек мела, раскрошила его, и подсунула птенцу.

Максимилиан, доедая мясную похлёбку, усмехнулся:

— Мел? Сестрёнка, ты в своём уме? Птицы мел не едят.

— Это же воронёнок! — парировала Мари, как будто это было исчерпывающим объяснением. — Он растёт! Ему кальций нужен для костей и клюва, а кальций — это мел. Он его так забавно клевал, а потом улетел.

— Тебе всегда везёт на приключения, — покачал головой брат, с трудом поднося ложку к супу. — А мне вот повезло с нашим куратором. Ты не поверишь — Икирсон.

Мари широко раскрыла глаза.

— Тот самый...?

— Тот самый, — кивнул Макс, и по его лицу пробежала тень уважения, смешанного с лёгким ужасом. — Суров, как скала. Взглядом может пригвоздить к месту. Сегодня на стадионе один студент вывихнул плечо на броске.

— Боже! — воскликнула Мари. — Не успели начать урок как сразу в лазарет!

— Икирсон сам вправил ему плечо прямо в стадионе. — Горько усмехнулся Макс. — Одним движением. Грег аж посерел от боли, а мастер ему: «Плечо на месте. Продолжаем». И мы продолжили.

Мари фыркнула, отодвигая тарелку.

— Ты всё выдумываешь! Такого не бывает!

— Хочешь проверить? — брат многозначительно поднял бровь. — Завтра у тебя же первое занятие по прикладной подготовке. Ведёт его... наш куратор.

По спине Мари пробежал холодок. Внезапно солёный суп показался ей безвкусным, а перспектива завтрашнего дня — пугающей.

Закончив ужин, они медленно пошли к общежитию. Вечерело. Последние лучи солнца цеплялись за остроконечные пики академии.

— Может, позже прогуляемся? — предложил Максимилиан, глядя на закат. — Осмотрим территорию.

— Не могу, — с искренним сожалением вздохнула Мари. — Я дала слово куратору. Он мне сказал три отдела, но я выучу весь свод правил к завтрашнему утру. Наизусть.

— Да брось, — фыркнул брат. — Выучи введение и заключение. Обычно они только это и спрашивают, для галочки.

— Нет, — упрямо покачала головой девушка. — Я должна выучить все, абсолютно все в этом своде!

Они расстались у лестницы. Мари поднялась в свою комнату, где уже сгущались сумерки. Она зажгла две свечи на столе, и их неровный свет выхватывал из мрака стопку книг и её решительное лицо.

Солнце давно скрылось за горизонтом, когда она, укутавшись в плед, уткнулась в тяжеленный фолиант. Шёпотом, в такт тиканью настенных часов, она повторяла сухие, казённые формулировки. Свечи постепенно оплывали, отбрасывая на стену гигантские, танцующие тени. К полуночи она уже знала основные положения. К трём ночи — все исключения и приложения. Но «знать» было мало. Нужно было знать безупречно.

Её веки слипались, голова тяжелела, но она встряхивалась, впиваясь пальцами в виски и снова принимаясь за чтение. Она бормотала параграфы, маршируя по комнате, чтобы не уснуть, и снова садилась за стол, перепроверяя себя.

Когда за окном посветлело и первые птицы начали утреннюю трель, она закрыла книгу. Всё. Каждая статья, каждый подпункт — всё было отточено в памяти, как на камне.

И в этот самый момент с башни донёсся первый удар колокола, возвещающий о пяти утра. Мари подняла голову. Усталое, бледное лицо озарила слабая, но победная улыбка. Она сдержала слово. Теперь она была готова к встрече с магистром Вейсом.

Глава 4

Дверь в преподавательскую открылась с тихим, почти застенчивым скрипом, словно не решаясь нарушить царящую за ней атмосферу сосредоточенности. На пороге замерла Мари — бледная, отливающая фарфоровой хрупкостью после бессонной ночи, но с лихвой компенсирующая это двумя яркими пятнами румянца на щеках и сиянием в широко распахнутых глазах.

У одного из массивных дубовых столов оживлённо беседовали двое преподавателей, их голоса сливались в приглушённый гул. А у высокого окна, залитого утренним светом, в кресле сидел преподаватель математики Алрик Дон Фейр, с невозмутимым видом погружённый в изучение пожелтевших страниц толстого фолианта.

Услышав скрип двери, он оторвался от чтения. Его взгляд, привыкший выхватывать в мире строгие линии и формулы, на мгновение задержался на вошедшей, а затем медленно, с невозмутимым любопытством, поднялся и скользнул по ней с ног до головы. И было на что посмотреть.

Не каждый день в этих аскетичных стенах можно было увидеть леди, облачённую в суровую мужскую униформу. Костюм, сшитый для крепких курсантов, болтался на её хрупком стане, но странным образом это не делало её смешной. Напротив. Чёрные штаны, хоть и не по размеру, обрисовывали изящный изгиб ног, а скромная рубашка из грубой ткани, вопреки всему, лишь подчёркивала хрупкость плеч. В этом диссонансе между мешковатой тканью и утончёнными линиями её фигуры была особая, трогательная и несомненная прелесть. Она была похожа на изящную статуэтку, случайно облачённую в доспехи великана, и от этого контраста её женственность проявлялась лишь ярче.

В дальнем углу, за массивным столом, заваленным аккуратными стопками документов, сидел её куратор, темноволосый Дориан Вейс. Он что-то писал, его поза — расслабленная, почти ленивая, но при этом излучающая непререкаемое превосходство, — выдавала в нём человека, уверенного в своей власти.

— Мисс Крайнс, — произнёс он, не поднимая глаз от бумаг. — Вы потратили моё время, заставив себя ждать. Надеюсь, это означает, что вы готовы.

— Я готова, магистр Вейс, — твёрдо ответила Мари, подходя к его столу.

Он медленно отложил перо, откинулся на спинку кресла и устремил на неё холодный взгляд.

— Раздел третий, «Дисциплинарные взыскания». Статья седьмая. Озвучьте её.

Мари, не моргнув глазом, выпалила текст, словно отбарабанила выученный урок: «За систематическое нарушение формы одежды студент подвергается наказанию в виде дополнительных дежурств по трапезной, начисляемых из расчёта одно дежурство за три нарушения в течение учебной недели».

Вейс не изменился в лице.

— Приложение первое, пункт четырнадцатый.

— «Запрещено перемещение по крышам академических корпусов без письменного разрешения коменданта или дежурного офицера», — парировала Мари.

Он задавал вопросы быстрее, перескакивая с раздела на раздел, пытаясь запутать её формулировками или второстепенными деталями. Но она отвечала без единой запинки. Каждое слово, каждая запятая были на своём месте. Вейс слушал, и его пальцы начали медленно барабанить по столу — верный признак растущего раздражения. Его безупречный план прижать её собственными правилами давал сбой.

— Достаточно, — резко оборвал он её, когда она закончила цитировать параграф о правилах пользования библиотекой. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах вспыхнули злые искорки. — Вы демонстрируете хорошую память. Жаль, что такое усердие вы не проявляете к соблюдению этих правил. Ваше изначальное опоздание...

— Какое именно правило вас интересует, магистр? — вдруг вежливо осведомилась Мари, складывая руки за спиной. — То, что не было нарушено? Или, быть может, то, о котором вы сами забыли? Например, правило из «Общих положений», пункт седьмой, который кстати вы мне не задавали, но я все же выучила, где гласит: «В случае непредвиденных обстоятельств студенту дозволяется задержка прибытия на срок не более одних суток без применения санкций».

Она сделала маленькую паузу, наслаждаясь тем, как сузились его зрачки.

— Я не задерживалась на сутки. Я прибыла вечером, в день, предшествующий началу занятий. Согласно уставу, я имела на это полное право. Вы же, магистр Вейс, пытались применить ко мне санкции за нарушение, которого не существовало.

Вейс замер. В аудитории воцарилась звенящая тишина. Лицо куратора стало похоже на маску из белого мрамора.

— Выйдите, — прошипел он так тихо, что слова едва долетели до неё.

Мари не заставила себя ждать. Она развернулась и вышла из преподавательской, притворив за собой дверь. Только оказавшись в пустом коридоре, она позволила себе победно выдохнуть, и счастливая улыбка озарила её уставшее лицо.

В этот момент с башни прозвенел колокол, оглушительный и безжалостный.

Сердце Мари провалилось в пятки. Урок по физической подготовке у мастера Икирсона! Он начинался сейчас, на стадионе, а она всё ещё находилась в главном корпусе.

Радость мгновенно сменилась испугом. Победа над Вейсом внезапно показалась ничтожной мелочью по сравнению с ледяным гневом человека, для которого опоздание было хуже преступления.

Мари неслась по пустынным коридорам академии, её дыхание сбивалось неуклюжие сапоги, на пару размеров больше, шлёпали по каменным плитам, грозя споткнуться на каждом повороте. Чёрный мундир безобразно висел на её хрупких плечах, делая её похожей на переодетого подростка. Она мчалась к стадиону, мысленно уже слыша ледяной голос мастера Икирсона.

***

На стадионе, окутанном прохладным утренним туманом, царила зловещая тишина. Студенты, выстроенные в неровный ряд, нервно переминаясь с ноги на ногу, оглядывались. И ждали. И от этого ожидания становилось только напряженнее.

Из пелены тумана, бесшумно, как чёрная тень, вышел Сэм Икирсон. Он был еще молод, но уже завоевал себе и имя и уважение своей прямолинейностью и строгостью. Идеальный воин.

Отец им гордился. Единственный сын, наследник огромного графства, выдающий стратег. Да и просто красавец! У молодого человека было внимание со стороны женщин, еще бы! Зеленоглазый брюнет, высокий, статный, с суровыми и по-мужски красивыми чертами лица. Однако внимание это ему что назойливая муха, он отмахивался, и сбегал от них.

Но не от работы. На работе он был собой. На работе ОН владел ситуацией. Сэм был в этом уверен. Пока не встретил Мари.

Икирсон обошёл строй. Его холодный взгляд, заставлял каждого внутренне сжаться. Он был воплощением суровой власти.

— Строиться! — прозвучала команда, резкая и не терпящая обсуждений. — Первое правило — пунктуальность. Здесь...

Он не закончил. Его взгляд на секунду задержался на пустом месте в строю, где должна была стоять Мари. Ни одна мышца на его лице не дрогнула, но все поняли — он заметил.

—…здесь, вы будете слушать и слышать. Одного без другого не будет. Второе правило — безоговорочное исполнение приказов! То что вы раньше были изнеженными аристократами волнует меня меньше всего. Вы не будете ныть, вы не будете останавливаться. Здесь место для настоящих мужчин, а не для…

Он вновь бросил взгляд на пустое место. «Ну и как прикажете так учить?!»

— …а не для трусов! – нашел он нужное слово.

Урок начался. Он был безжалостным, выжимающим все соки. Каждое движение должно было быть идеальным, каждый приём — отточенным. Студенты, обливаясь потом, старались не отставать, повинуясь его лаконичным командам.

И вот, когда он, повернувшись спиной к строю, объяснял очередной бросок, сзади послышался частый, сбивчивый топот. Он не обернулся, лишь его плечи чуть заметно напряглись.

— ...что даст вам небольшое преимущество. — Продолжал он, не меняя интонации.

Позади него, едва переводя дух, замерла Мари. Её тонкая шея казалась хрупкой на фоне грубой формы, а растрёпанные от бега волосы легли на плечи шелковистыми прядями. Лицо окрасил нежный румянец, а большие глаза сияли от смущения и усилия.

— Опоздание, — его голос загремел, обрушиваясь на неё всей мощью. — На моих занятиях это непростительно! Если вы думаете, что ваше положение даёт вам поблажки, вы ошибаетесь! Здесь вы — такой же солдат, как и…

Но он запнулся, увидев её. Не провинившуюся студентку, а хрупкую девушку, чья нежность резала глаз. Её огромные глаза, в которых плескался испуг, но не было раболепия, на мгновение выбили его из колеи. Что-то острое и чуждое кольнуло его под рёбра, заставив с усилием вернуть себе железную выдержку.

А Мари смотрела на него, и её мир сузился до одного человека. Ей часто признавались в любви, восхищались её красотой, но её сердце оставалось глухим. Сейчас же оно забилось с такой силой, что перехватило дыхание. Он был воплощением суровой силы, от его взгляда веяло холодом и властью, и это показалось ей прекраснее всех комплиментов на свете. Она не думала скрывать своё изумление. Её пальцы сами потянулись к пряди волос и начали нервно её накручивать, а на губы легла лёгкая, зачарованная улыбка. Она просто чувствовала эти эмоции, не думая ни о чем, и всё.

Сэм поймал этот взгляд — чистый, полный неподдельного интереса, и это сбивало его с толку. Его мир рушился от такой открытости.

— … все! Уже кто-то решил, что правила написаны не для него. Прекрасно.

— Я была у куратора, магистр Икирсон. — Выпалила Мари.

— Меня не интересуют ваши оправдания! — он грубо отсек ее слова. — Вам кажется, что ваша милая мордашка даёт вам поблажки?

Она не потупила взгляд. Напротив, на губах появилась лёгкая, вызывающая улыбка.

— Нет, магистр. Но, возможно, она могла бы дать мне шанс объясниться.

Её наглость, смешанная с этой поразительной нежностью, на секунду ошеломила его. Он сделал шаг вперёд, нависая над ней всей своей мощной фигурой.

— Здесь… — прошипел он. — вы — солдат. Солдат, который опаздывает — мёртвый солдат. Поняли? И уберите эту дурацкую улыбку с лица!

Обида вспыхнула в её глазах, но лишь на мгновение. Вместо того чтобы подчиниться, Мари, не отрывая от него взгляда, медленно и демонстративно поправила пальцами кончики своих прядей, отбросив их за спину, и улыбка её стала лишь немного ярче, но от этого — ещё более невыносимой.

— Простите, магистр, — её голос прозвучал мягко и ясно, — но это моё лицо. И оно, к сожалению, не умеет принимать другие выражения по команде.

По строю пробежал сдержанный смешок. Сэм почувствовал, как горит его шея под воротником. Эта мушка... эта дерзкая...

Он сделал шаг так близко, что увидел, как зрачки Мари расширились от инстинктивного страха, но она не отступила.

— Значит, у вас проблемы с дисциплиной лицевых мышц, — его голос низко пророкотал, полный угрозы. — Отлично. После занятий вы получите индивидуальное... задание. На отработку контроля. Дополнительный круг по плацу с полной выкладкой. Думаю, это поможет вашей физиономии найти нужное выражение.

Он ждал испуга, слёз, мольбы. Но Мари лишь склонила голову набок, и её взгляд стал насмешливо-задумчивым.

— Как романтично, магистр Икирсон, — тихо произнесла она, так, что слышно было только ему. — Наше первое свидание, и вы уже приглашаете меня на прогулку при луне. Я тронута.

Она развернулась и, не дожидаясь ответа, побежала занимать своё место.

Сэм Икирсон остался стоять, и на долю секунды в строю воцарилась абсолютная тишина. Он не двигался, застыв, как изваяние, но каждый мускул в его теле был напряжен.

Он чувствовал на себе десятки глаз. Они видели, как эта... эта девчонка... публично его унизила. Вернее, не унизила, а раздела под орех с улыбкой. И самое ужасное — она сделала это изящно, без единого грубого слова, одной лишь женской дерзостью.

«Свидание». Это слово жгло ему изнутри, как раскалённый штык.

— Сегодня отрабатываем хват и базовые стойки с оружием, — его голос прорвался наружу хриплым рыком, заставив всех вздрогнуть. — Мечи учебные, но это не игрушки.

Он повернулся к группе, и его лицо было похоже на грозовую тучу. Он не посмотрел на нее. Холод в глазах сменился стальным блеском ярости.

Студенты синхронно извлекли мечи из ножен, и воздух наполнился сухим, звенящим лязгом. Мари с горящим энтузиазмом ухватилась за рукоять своего меча и, приложив усилие, вытянула его. Тяжёлая сталь с глухим стуком сорвалась с удерживавшего её ремня.

Но то, что казалось тяжёлым на поясе, в руках оказалось невыносимым. Рукоять, толстая и неудобная, едва умещалась в её ладонях. Пальцы с трудом обхватывали её, а плечи и запястья тут же заныли от непривычного напряжения. Она изо всех сил потянула клинок на себя, но неподъёмная сталь лишь беспомощно дрогнула в её слабых руках и с тихим звуком рухнула на землю, подняв облачко пыли.

— Ой! — искренне вырвалось у неё. — Мастер Икирсон! Я не могу его поднять!

В строю кто-то сдержанно фыркнул. Икирсон медленно повернул к ней голову, его взгляд был ледяным.

— Мне не нужны ваши «ой», мне нужно исполнение приказов. Поднимите. Сейчас же.

— Но он слишком тяжелый! — парировала Мари, снова ухватившись за рукоять обеими руками и с гримасой усилия пытаясь оторвать его от земли. — Мои руки не слушаются!

— Попросите врага подождать, пока вы найдете силы, интересно он вас послушается? — прозвучало с ехидством. И уже строже. — Поднимите. Это не просьба.

— Может, мне просто нужен меч поменьше? — наивно предложила она, наконец приподняв кончик клинка, который тут же закачался.

— Нет, — отрезал он, резко шагая к ней. — Вам нужны не игрушки, а сила духа, которой у вас, я вижу, нет и в помине. Все студенты имеют одинаковые ножи! Вы считаете себя особенной?

— Нет, просто честнее, — Мари на мгновение отпустила рукоять, чтобы отдуть непослушную прядь волос со лба. — Разве не лучше признать слабость, чем упасть с этим колом в руках при всех?

Она не была воином! И не стремилась к этому. И как ему тогда обучать ту, которая раз через раз спорит???

Сэм вздохнул и вместо ответа он схватил её руки своими, вжав её хрупкие пальцы в рукоять. Контраст был поразительным: его ладони, покрытые шрамами и мозолями, и её нежные, почти детские пальчики.

— Запястье прямо! — рявкнул он. — Вы держите оружие, а не кружевной платок. Мизинец прижмите, если не хотите, чтобы его сломало в первую же минуту.

— А если я хочу и сражаться, и оставаться изящной? — прошептала она. Ее дыхание коснулось его щеки и будто обожгло его. Она вдруг посмотрела на него, прямо в глаза, игнорируя всех в этом стадионе. Бесстыдно, в упор.

«Она что, кокетничает?» - пронеслось в его голове. Он резко дернул свою руку, отступив на шаг.

— Изящество гниёт в земле вместе с глупыми девчонками, — проскрежетал он, обращаясь уже ко всему строю, но чувствуя её взгляд на себе. — Сила — вот что выживает! Ещё десять подходов! И если у кого-то руки дрожат — значит, двадцать!

Повернувшись к строю спиной, он сжал кулаки, на которых всё ещё жило призрачное тепло её кожи.

Мари же, оставшись наедине с неподъёмным мечом, с новой решимостью ухватилась за рукоять. Она сосредоточилась и вложила в подъем меча всю сила. Как оказалось, поднять его было тяжелее, чем держать на весу. Девушка улыбнулась своей маленькой победе и сделала неуверенные взмахи по воздуху.

— Работа в парах! Отработка базового блока! — скомандовал Икирсон. — Контроль и точность! Не сила!

Мари, стиснув зубы, вновь подняла учебный меч. Еще раз она неуклюже помахала в воздухе и кажется даже руки начали привыкать.

Её напарник, рослый и старательный парень, сделал первый сдержанный выпад.

Первый удар едва не вырвал меч из рук Мари. Пальцы онемели, но она вцепилась в рукоять, пошатнувшись.

Второй удар. Боль пронзила запястья. Она вскрикнула, но клинок остался на месте.

Лязг! Третий. Глаза застилали слёзы от боли. Парень напротив, ободрённый её упрямством, сделал роковую ошибку — расслабился.

Четвёртый удар был не отработкой, а полноценным рубящим движением. Мощный хлёсткий удар — и меч вырвался из её ослабевших пальцев, отлетая с оглушительным грохотом. Инерция понесла клинок её напарника прямо к её голове.

Время остановилось. Она видела широкие глаза парня, его отчаянную попытку отклонить удар. Бесполезно.

Тёмная молния метнулась между ними. Резкий звук — не лязг, а точный, холодный щипок стали о сталь.

Лезвие Икирсона — не учебное, а боевое, с отточенным смертоносным блеском — замерло в сантиметре от её головы, приняв на себя всю силу удара. Он не просто блокировал удар — он рассек его, остановив мгновенно, без единого лишнего движения.

Его тело было напряжено, как у готового к прыжку хищника. Глаза, тёмные и бездонные, впились в дрожащего студента.

— Ты что, на смертельной дуэли?! — его голос был низким, свистящим шепотом, от которого кровь стыла в жилах. — Она держалась. Ты — нет. Запомни: позор не в том, чтобы быть слабее. Позор — в том, чтобы не видеть, кого ты атакуешь. Ещё один такой «промах» — и с мечом ты попрощаешься. Навсегда.

Он не смотрел на Мари. Но каждый его мускул, каждый нерв кричал о ярости, смешанной с чем-то иным — чем-то, что заставляло его встать между ней и опасностью со скоростью мысли.

А она стояла, всё ещё чувствуя движение воздуха от чужого клинка на своей коже. И слова — «она держалась» — жгли сильнее, чем боль в запястьях. Они врезались в память, заставляя сердце бешено колотиться не от страха, а от щемящего, горького восторга. Он видел. Видел, что она держалась.

Урок закончился так же внезапно, как и начался, но никто не шелохнулся, пока Икирсон не произнёс единственное слово в тишине:

— Разойдись.

Студенты засуетились, стараясь как можно быстрее покинуть плац. Мари неподвижно стояла на месте, всё ещё ощущая призрачное лезвие у виска. Она видела, как Икирсон, не глядя на неё, повернулся, чтобы уйти.

— Мастер Икирсон!

Слова сорвались с её губ прежде, чем она успела обдумать их.

Он остановился, медленно, словно нехотя, повернулся к ней. Его взгляд был пустым и безразличным, будто ничего и не произошло.

— Я... — голос Мари дрогнул, но она выпрямила спину. — Я хотела бы поблагодарить вас. За то, что вмешались.

— Благодарности оставь для тех, кто нуждается в любезностях. Здесь они никому не интересны.

Мари вспыхнула, будто её окатили кипятком.

— Я просто проявила вежливость! — вырвалось у неё, прежде чем она успела подумать.

Его взгляд, холодный и тяжёлый, скользнул по её лицу.

— Ты находишься среди мужчин, — произнёс он отчётливо, скалывая каждое слово. — Если не хочешь, чтобы завтра твой меч снова выскользнул из рук, а чужой клинок оказался у твоего горла — думай не о вежливостях, а о хвате. Твои изящные пальцы должны сжимать рукоять так, будто от этого зависит твоя жизнь. Потому что так оно и есть. Наказание – дополнительный круг. Боюсь что свидание пройдет без меня!

Он развернулся и ушёл, оставив её стоять с горящими щеками и сжатыми кулаками. Гнев, жгучий и обидный, подступил к горлу. Она ждала хоть крупицы взаимной вежливости, а получила... унизительный урок. «Среди мужчин»... Словно она не выросла в окружении братьев и дяди, словно не знала, как вести себя с ними!

Но глубоко внутри, под слоем обиды и гнева, шевелилось неприятное, колючее осознание: он был прав. Её хват и вправду был слабым. И её благодарность в мире, где ценились только сила и результат, действительно ничего не стоила.

— Чёрствый грубиян, — прошипела она ему вслед, но уже без прежней уверенности. И, подобрав с земли свой меч, вцепилась в рукоять с такой силой, что пальцы побелели. Она докажет ему. Докажет, что её место «среди мужчин» — не по праву рождения, а по умению.

У нее оставалось время до второго занятия. Дополнительный круг? Ну что, пусть к нему добавятся еще и взмахи мечем.

Через полчаса девушка возвращалась, волоча за собой клинок, даже не удостоив его ножен. Слишком зла она была. Слишком уставшими были её руки. Так и тащила она за собой борозду от клинка тренировочного меча по земле до самых ворот стадиона. Дальше пришлось всё-таки приложить усилия и в последний раз за этот день поднять меч, чтобы яростно швырнуть его в ножны. Пояс тут же отяжелел и провис, штаны неловко съехали.

Потная, уставшая и злая, она еле поднялась на свой пятый этаж. Мари не волновало, что может опоздать. Она обязана была смыть с себя грязь и усталость. Залив в лохань холодную воду, так и легла в неё, чуть не вскрикнув от резкого холода. Но это было необходимо! Ледяная вода возвращала ясность голове и бодрость телу. Пяти минут хватило, чтобы ополоснуться. Выжав мокрые волосы, Мари заплела их в косу, надела небесное платье, взяла кожаную папку и, хмурясь, вышла в коридор. До начала второго занятия оставались считанные минуты. А мысли её витали далеко от грядущей криминалистики.

Вспоминая занятие по прикладной физической подготовке и вспоминая эту надменную глыбу по имени Сэм Икирсон, Мари злилась. И когда спускалась по винтовой лестнице вниз, и когда проходила мимо уже знакомого Кая, абсолютно его не замечая, и когда поднималась по лестнице в главном корпусе. Девушка хмурилась, пока в лестничном пролёте главного корпуса через огромное окно не увидела преподавателя, беседующего с коллегой на улице. Сердце кольнуло, и Мари замерла, сжимая в руках папку, наблюдая за статной фигурой мужчины внизу. Она наклонила голову, будто хищная птица, высматривающая добычу. Сэм закончил беседу крепким рукопожатием, по-мужски похлопал собеседника по плечу и направился дальше. Студенты проходили мимо, поднимаясь и спускаясь, кто-то что-то говорил, кто-то бросал взгляды, но Мари не замечала ничего. Видела лишь удаляющуюся фигуру.

Когда он скрылся за углом здания, Мари печально вздохнула и обернулась — чтобы вскрикнуть от неожиданности. Напротив неё молча стоял Сай, сложив руки в карманах брюк и ухмыляясь.

— Ты меня напугал! — произнесла она недовольно, обходя парня.

Тот поправил пальцем тонкую оправу очков и двинулся за ней.

— Извини, — без тени сожаления ответил он.

Сделав несколько шагов по ступеням, Мари вдруг остановилась так резко, что Сай чуть не врезался в неё.

— Сай! — воскликнула она. — Он твой родственник!

Парень прыснул смехом, уперевшись локтем в перила.

— Кузен, — подтвердил он.

— С ума сойти! Твой кузен — Сэмюэль Икирсон! И как я раньше не догадалась? Почти одно лицо!

— Значит, я тебе тоже нравлюсь? — самодовольно произнёс он, улыбаясь.

От этих слов Мари, хмурясь, обернулась к нему.

— Что значит «тоже»?

— Да брось! Ты слишком открытая книга, чтобы это отрицать.

— А я всё же попробую, — зло улыбнулась девушка и, развернувшись, быстрым шагом поспешила вперёд.

Парень сзади рассмеялся.

Кабинет криминалистики напоминал лабораторию забытых историй: стены, заставленные стеллажами с гипсовыми слепками, застеклёнными шкафами, где покоились странные инструменты, и папками с пожелтевшими делами. Воздух был густым, пропахшим старыми чернилами, пылью и слабым ароматом консервирующих составов. Преподаватель, мастер Элиас Виленций, с проседью в тёмных волосах и внимательным, анализирующим взглядом, поднялся из-за кресла. Его движения были точными, почти экономными.

— Внимание — основа нашего ремесла, — его голос был ровным, но отчётливым. — Выходите, кто-нибудь, в центр.

Из задних рядов поднялся молодой человек по имени Лео. Он был среднего роста, с аккуратно подстриженными каштановыми волосами и неуверенной осанкой.

— Расскажите о нём, — обратился Виленций к аудитории. — Только факты. Только то, что видите.

Первый студент, румяный юноша, выпалил:

— Он из небогатой семьи! Папка поношенная и видно что старая.

Парень с рыжими кудрями добавил:

— Он правша! Нож для писем висит с правой стороны.

— И нервничает, — бросил кто-то ещё. — Постоянно теребит край рубашки.

Мастер Виленций выслушал, не меняя выражения лица.

— Поверхностно, — произнёс он наконец. — Нож может висеть с правой стороны по привычке, даже если человек левша. Потертая папка может говорить не о бедности, а о том, что вещь дорога как память. Кто может увидеть больше?

Сай, до сих пор молчавший, поправил очки.

— Он не из столицы, — начал он, и в классе воцарилась тишина. — Пряжка на его ремне — ручной работы, в стиле, характерном для северных провинций. И он не просто правша — он художник или чертёжник.

Все взгляды устремились на него. Сай продолжил:

— Указательный и большой пальцы на его правой руке испачканы чёрными чернилами, которые сложно отмыть. А под ногтем среднего пальца левой руки — засохшая частица голубого мела. Он либо рисует, либо занимается картографией.

Мари, сидевшая рядом, подхватила, словно они годами работали в паре:

— И он недавно пережил важное личное событие. Возможно, расставание. — Она указала взглядом на его левую руку. — На безымянном пальце виден след от кольца — лёгкая полоска незагорелой кожи. Кольцо он снял недавно. И он самый младший в семье. — Она уловила его удивлённый взгляд. — Когда ты вошел, ты инстинктивно искал глазами того, кто старше, как бы ища одобрения. Это привычка, выработанная годами.

Лео стоял с широко раскрытыми глазами.

— Всё... всё верно, — прошептал он. — Я из деревни под Винтерхольмом, занимаюсь с детства составлением карт, у меня отец картежник, научил и меня. И... да, мы с невестой расстались две недели назад. А кольцо было её подарком.

Мастер Виленций медленно кивнул, и в его глазах мелькнула искра одобрения.

— Хорошо. Теперь ваша очередь, мисс Крайнс, — жестом пригласил он Мари в центр зала.

Она вышла вперед, игриво завивая вокруг пальца светлую прядь волос. На её губах играла лёгкая, почти невесомая улыбка. Студенты заметно оживились — наконец-то появился куда более приятный объект для наблюдений.

— Единственная дочь! — сразу предположил рыжеволосый юноша. — Родители баловали, отсюда эта лёгкость в движениях и манерах.

— Верно! — она сделала вид, что удивлена. — Я была долгожданной!

— Часто бывала на балах, движения грациозные, — добавил кто-то с последних рядов.

Девушка в шутку присела в изящном реверансе, будто завершая танец. Её плавность действительно была отточенной. Парень самодовольно улыбнулся своей догадке.

— Скорее всего, уже есть жених! — выпалил темноволосый парень сбоку. — Леди в таких годах и с такой внешностью обычно обручены. А то, что она учится в мужской академии, лишь подтверждает это — без официальных обязательств её бы сюда не пустили.

— Что ещё? — спокойно спросил Виленций.

Тут вмешался Сай.

— Мари не легкомысленна. Она, напротив, многогранна. Каждый её жест, каждое действие выверены и рассчитаны. Умение моментально влиться в игру, подхватить шутку — это говорит о быстроте мышления. Что до балов… вряд ли она их часто посещала. Родственница герцога… будь она постоянной гостьей приёмов, её имя и портреты не сходили бы с первых полос газет. К тому же, она не единственная дочь. Она — единственная сестра. Вероятно, младшая. К мужскому вниманию привыкла — её баловали, но и берегли. И если баловали, скорее, старшие мужчины, то опекал её явно кто-то строгий. Отсутствие на балах наводит на мысль, что у Мари… нет родителей.

Улыбка медленно сползла с её губ. Мари замерла, сердце сжалось от внезапной, острой боли. Сай же, увлёкшись анализом, продолжал:

— Будь у неё мать, та бы уже позаботилась о замужестве. Мари в том возрасте, когда девушки выходят замуж, но вместо подготовки к свадьбе она здесь, среди нас. Значит, матери нет. Отец… отец ни за что не отдал бы дочь в военную академию, как бы она ни упрашивала. Слишком сильна бы была отцовская ревность, желание уберечь. А вот дядя… другое дело. Он, безусловно, любит её, но отсутствие родительской строгости и жажда компенсировать утрату делают его податливым. Он исполняет её желания, даже самые смелые.

Он замолчал и наконец поднял на неё взгляд — обычно такой сосредоточенный, теперь он был растерянный. Мари смотрела на него с открытым шоком, глаза блестели от навернувшихся слёз. На её лице застыла обида, будто он сорвал с души покров, едва сдерживаясь, чтобы не выкрикнуть что-то горькое в ответ.

— Всё верно, Сай! Мы все поняли, что у меня нет родителей и что меня избаловали!

Не говоря больше ни слова, она вышла из аудитории. В классе повисла гробовая тишина.

Так омерзительно Сай еще никогда себя не чувствовал. Он растерялся. Даже суровый преподаватель ощутил жгучую неловкость.

— Простите, учитель, — пробормотал парень, стремительно собрав свои вещи и захватив забытые листы и папку Мари, и бросился вслед за ней.

Сай нагнал её у самых больших дубовых дверей, ведущих из академии. Его шаги гулко отдавались в пустынном коридоре.

— Мари, подождите! — его голос прозвучал неестественно громко в этой тишине.

Она остановилась, но не обернулась. Сай, запыхавшись, замер рядом, не зная, с чего начать.

— Я... это было непростительно. Я не думал, что... Прости меня, — он выпалил слова, чувствуя себя полным идиотом. Его обычно острый ум сейчас был бесполезен, словно тупой нож.

Мари медленно повернулась. Слёз не было видно, но её глаза блестели неестественным блеском, а губы были плотно сжаты.

— Думать? — её голос, обычно такой звонкий, прозвучал низко и горько. — Ты ведь всегда думаешь, Сай. Анализируешь, вычисляешь. Но ты когда-нибудь думал о том, что чувствуется за твоими умными догадками?

Она сделала шаг к нему, и теперь вся её боль, которую она годами носила в себе, хлынула наружу, сметая напускную лёгкость.

— Да, меня берегли. Баловали. Осыпали подарками. Но ты знаешь, каково это — ни разу не прижаться к матери, не почувствовать её руки на волосах? Я не знаю, как пахнет моя мама! Я знаю только запах старой краски на её портрете, который нашла на пыльном чердаке! Дядя... он отдал мне всё своё сердце, он пытался заменить и отца, и мать, и он для меня весь мир! Но он не может рассказать мне о ней так, как рассказала бы она сама! И я... я никому никогда не говорила об этом. Никто не видел, как я ночами смотрю на этот портрет. А ты... ты так легко, так буднично выложил это перед всеми, как интересную логическую загадку!

Голос её сорвался, и, наконец, предательские слёзы покатились по щекам. Она смахивала их тыльной стороной ладони с яростью, от которой сердце Сая сжалось в комок. Он стоял опустошённый, глядя на неё, и чувствовал себя последним идиотом. Его дар, его проницательность, которой он гордился, вдруг показалась ему уродливой и грубой.

— Я... я не хотел причинить тебе боль, — прошептал он. — Я видел узор, пазл... а не человека. Это отвратительно. Я отвратителен.

Мари, отгоняя последние слёзы, смотрела на него. Гнев отступал, сменяясь странной усталостью. Она видела его искреннее раскаяние, его растерянность, и буря внутри неё понемногу стихала. Она глубоко вздохнула, вытирая лицо.

— Нет, — тихо сказала она. — Не отвратительный. Слишком умный для своего же блага. И безнадёжно глупый в том, что действительно важно.

Сай поднял на неё взгляд, и в его глазах была такая беззащитность, которую она никогда раньше не видела. Он снова извинился, но на этот раз слова шли от самого сердца, обнажённые и тихие.

— Прости меня, Мари. Правда. Не за то, что угадал, а за то, что использовал твою боль как учебный материал. Я был слеп. И мне бесконечно жаль, что я заставил тебя плакать.

Он не пытался оправдаться. Он просто стоял и ждал, чувствуя тяжесть своей ошибки. И в этой молчаливой готовности принять любой её приговор было больше искренности, чем в самых красивых словах.

Мари стояла медленно, глубоко дыша. С каждым вдохом дрожь в руках утихала, а ком в горле понемногу рассасывался.

«Я никогда никому этого не говорила, — прозвучало в тишине её сознание. — Никогда». Все вокруг — дядя, братья, гувернантки, знакомые — с таким тактом обходили эту тему, словно боялись разбить хрупкую вазу. А она и сама боялась прикасаться к этому внутри себя, потому что знала: если тронешь, уже не сможешь остановиться.

Она перевела взгляд на Сая. Он стоял в двух шагах, заложив руки за спину, с видом приговорённого, ожидающего вынесения вердикта. Его обычно уверенная осанка была сломлена, а во взгляде читалась такая растерянность, что неожиданная улыбка тронула её губы.

— Знаешь, — начала она, и голос её снова приобрёл лёгкие, почти шаловливые нотки, — из всех людей, кому я могла бы это высказать... я меньше всего ожидала, что это будешь именно ты. Великий логик и аналитик Сай, и вот он — стоит, словно провинившийся школяр, пойманный на списывании.

Она увидела, как он напрягся, готовый к новому уколу, но Мари покачала головой, и тихий смех вырвался у неё наружу.

— Прости. Это не упрёк. Просто... забавно. Ты выглядишь так, будто только что обнаружил, что дважды два — не всегда четыре.

К её удивлению, губы Сая тоже дрогнули в ответ. Неловкая улыбка озарила его лицо, и он с лёгким фырканьем опустил голову.

— Возможно, я и обнаружил, — тихо согласился он. — И, кажется, это открытие меняет всё.

В этот момент с ним происходило что-то странное. Сай, всегда полагавшийся лишь на неумолимую логику и холодные факты, вдруг с ужасом и изумлением осознал в себе нечто новое. Он смотрел на эту девушку с заплаканными, но сияющими глазами и понимал: он больше не хочет быть тем, кем был. Его блестящий ум, его дар разгадывать людей — всё это вдруг померкло перед простым и ясным желанием: не причинять ей боли. Никогда. Он дал себе внутренний обет — отныне он будет обходить стороной любые её тайны, любые уязвимые места. Его аналитические способности, всегда бывшие его гордостью, вдруг показались ему опасным оружием, которое он добровольно решил затупить ради одного-единственного человека.

Он поднял на неё взгляд, и в его глазах уже не было прежней надменности. Вместо неё читалась какая-то новая, непривычная для него мягкость.

— Знаешь, раз уж мы так эффектно сбежали с урока... — начал он, и в его голосе прозвучала несвойственная ему робкая надежда. — Думаю, нас уже никто искать не станет. Не хочешь ли... сбежать к озеру? Подальше от этих каменных стен.

Лёгкость, казалось, навсегда покинувшая Мари, вернулась к ней в одно мгновение. Её лицо озарилось живым, беззаботным энтузиазмом.

— Превосходная идея! — воскликнула она. — Я как раз считаю, что сегодня мы прошли куда более важный урок, чем все эти «Криминалистики».

И глядя на её сияющую улыбку, Сай понял, что ни одна логическая конструкция в мире не могла сравниться по ценности с этим простым, тёплым чувством, которое сейчас разливалось у него в груди.

Аудитория для занятий по уголовному праву была погружена в торжественную тишину. Студенты-первокурсники, включая Мари, сидели за дубовыми скамьями, затаив дыхание. Перед ними, опершись о массивную кафедру, стоял декан юридического факультета Дориан Вейс. Начался последний предмет.

— Представьте, — его голос, негромкий и размеренный, тем не менее заполнил каждый уголок помещения, — глухую деревню. Ночью в доме зажиточного крестьянина совершена кража. Утром его сосед, человек бедный и с дурной репутацией, стоит с золотой монетой в руках. Он утверждает, что нашёл её на дороге. Крестьянин же клянётся, что это его монета, помеченная особым знаком. Кто виновен?

Дориан обвёл аудиторию холодным, аналитическим взглядом.

— Мистер Торн, ваш вердикт?

Русоволосый юноша растерянно поднялся.

— Сосед... Он же был с монетой! И репутация плохая. Конечно, он.

— Мистер Элвуд, вы согласны? — Дориан перевёл взгляд на другого студента.

— Логика подсказывает, что да, — неуверенно ответил тот.

Декан позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку.

— Логика. Интересный инструмент. Часто полезный, но в зале суда — предательский. — Его взгляд скользнул по рядам. — Кто-то ещё желает высказаться?

Мари, до этого внимательно слушавшая, подняла руку. Дориан кивнул в её сторону.

— Мисс Крайнс.

— Всё кажется очевидным, — начала она, — но... Слишком очевидным. Почему вор, только что совершивший кражу, стал бы разгуливать с украденной монетой на виду у всех? И если монета действительно помечена, разве настоящий вор не избавился бы от неё сразу?

В аудитории пронёсся сдержанный шёпот. Дориан внимательно посмотрел на Мари, в его глазах мелькнул проблеск интереса.

— Продолжайте, — мягко подтолкнул он.

— Возможно, монету подбросили, — предположила Мари. — Или сосед и правда нашёл её. Или... может, у крестьянина есть причины оклеветать соседа. Логика даёт нам версию, но не доказательство.

Дориан медленно выпрямился.

— Именно так, — произнёс он, и его голос вновь приобрёл металлическую твёрдость. — То, что вы только что ощутили, — это разница между бытовой логикой и юридическим процессом. Логика говорит: «Он плохой человек, значит, он способен на преступление». Закон требует: «Докажите, что именно он совершил это преступление». Улика? Да. Но недостаточная. Отметка на монете? Её мог подделать сам обвинитель. Показания? Их нужно перепроверять.

Он обвёл взглядом притихших студентов.

— С сегодняшнего дня забудьте о том, что вам кажется очевидным. Ваш ум должен стать решом, которое отсеивает домыслы и оставляет лишь неопровержимые факты. Вы — не судьи, решающие судьбы. Вы — часовые, стоящие на страже Процедуры. И помните: лучше отпустить десять виновных, чем осудить одного невинного. Не из жалости. А потому что ошибка в таком деле — это яд, который разъедает сами основы Закона.

Он сделал паузу, дав своим словам прочно осесть в сознании учеников.

— На следующем занятии мы начнём изучать, как именно должен был бы развиваться этот случай, если бы он попал в руки к грамотному юристу. А пока... советую вам понаблюдать за окружающими. И попробуйте отделять то, что вы видите, от того, что вам кажется.

Мари слушала, заворожённая. Вейс не предлагал готовых ответов. Он предлагал инструменты для размышления. И это было куда ценнее.

Глава 5

Зал для общеакадемической физической подготовки гудел, как растревоженный улей. Первокурсники — все до одного — были зелёными, неуклюжими и напуганными. Сэм Икирсон, декан военного факультета, стоял в центре, ощущая их страх как осязаемую субстанцию. Он ненавидел эти обязательные занятия для «гражданских» факультетов — юристов, военных медиков, картографов. Пустая трата его времени. Но устав есть устав.

Его голос, привыкший перекрывать грохот артиллерии, рубил воздух, заставляя студентов вздрагивать.

— Основная стойка! Ноги на ширине плеч! Колени согнуты! Спина прямая, но не деревянная! Вы — не столбы, вы — пружины!

Он шёл вдоль строя, словно грозовой фронт, и его испепеляющий взгляд заставлял юношей вытягиваться в струнку. Пока он не дошёл до неё.

Мари Крайнс. Юридический факультет. Та самая. Первая женщина-студентка, о которой уже судачила вся академия.

Её стойка была вопиюще безобразна. Ноги слишком близко, колени прямые, корпус завален. Она выглядела не солдатом, а балериной, случайно забредшей на плац. Но не это вызвало у него первую волну раздражения. Это было выражение её лица. Она не смотрела на него со страхом. Её взгляд был… заинтересованным. Она изучала его, его манеру командовать, с лёгким намёком улыбки в уголках губ, будто наблюдала за диковинным зверем в зоопарке.

«Наглость, — молнией пронеслось в его голове. — Чистейшей воды наглость».

— Крайнс! — прорычал он. — Это основная стойка или ты собираешься исполнить менуэт?

По строю пробежал сдержанный смешок. Щёки Мари залил румянец, но её подбородок дерзко поднялся выше.

— Я стараюсь, мастер.

— «Стараться» здесь недостаточно! Здесь нужно делать! — он шагнул к ней так близко, что увидел, как сузились её зрачки. Он ощущал исходящее от неё тепло и запах мыла. Ещё одно нарушение. — Твои ноги! Шире! Колени! Я сказал, согнуть, а не дрожать!

Он намеренно был груб, почти оскорбителен. Он ждал, когда она сломается. Ждал слёз, униженного взгляда. Это вернуло бы всё на круги своя. Она — слабая, он — сильный. Она — нарушительница порядка, он — этот порядок.

Но она не заплакала. Вместо этого её брови сдвинулись, а во взгляде вспыхнул тот самый огонь, которого он в глубине души опасался больше всего. Огонь упрямства. Она с силой, от которой её собственное тело качнулось, переставила ноги и согнула колени, впившись в него взглядом.

— Так? — её голос дрожал.

В этот момент Сэм Икирсон с абсолютной, кристальной ясностью осознал две вещи. Во-первых, эта девушка была самым раздражающим существом, которое он встречал за последнее десятилетие. Во-вторых, он уже не мог отвести от неё глаз.

Он фыркнул, повернулся к строю спиной, демонстрируя своё презрение, и прокричал:

— Всем! Десять кругов по залу! Бегом!

Студенты с облегчением бросились бежать, спасаясь от его гнева. Сэм же остался стоять, чувствуя, как её взгляд жжёт ему спину. Он смотрел, как она бежит — неловко, уже уставшая, но с тем же упрямством в каждом движении.

«Ходячее нарушение, — снова подумал он, сжимая кулаки. — Аномалия. Помеха».

И почему-то его взгляд, против его воли, продолжал следить за её фигуркой в толпе бегущих, выискивая её снова и снова. Это было раздражение. Чистейшее, концентрированное раздражение. Он упорно не называл это ничем иным.

***

Кабинет мастера Икирсона был таким же суровым, как и его хозяин: голые каменные стены, карты сражений вместо гобеленов, дубовый стол, заваленный свитками. Сэм растирал виски, пытаясь сосредоточится на работе. В дверь постучали, и без разрешения вошли двое.

Первым был его старый друг, сир Годрик, начальник караула, грузный весельчак с сединой в бороде. За ним — лорд Аллик, преподаватель фехтования, худощавый интриган с пронзительным взглядом.

— Икирсон! — прогремел Годрик, плюхаясь на лавку. — От тебя одним видом пахнет порохом и скрежетом зубовным. Опять бедолаг мучаешь?

Сэм лишь хмыкнул, отпивая из кубка воды.

— Кого мучить, того и мучать, — равнодушно бросил он, ставя кубок на стол. — По крайней мере, от них какой-то толк есть. В отличие от твоих караульных, которые на прошлой неделе умудрились заснуть на посту у восточных ворот.

Годрик фыркнул, но в его глазах мелькнуло признание поражения.

— Эти молокососы... Я их уже по роте прогнал, будь они неладны. Кстати, о воротах — когда, наконец, починим подъёмный механизм? Мои люди третью неделю на руках цепи тягают.

— Бюрократы из канцелярии утверждают смету, — Сэм провёл рукой по подбородку. — Говорят, слишком дорого. Предлагают нанять местных кузнецов вместо инженеров из столицы.

Аллик, до этого молча наблюдавший, изящно прислонился к косяку.

— Местные кузнецы? Те, что в прошлом месяце подкову лорду-канцлеру неправильно прибили? Он потом неделю хромал.

— Знаю, — Сэм тяжело вздохнул. — Но если ждать столичных, до зимы не починим. А с первыми заморозками...

— ...ворота примерзнут намертво, — закончил Годрик. — Понял. Завтра же прижму этих скряг из канцелярии. Пускай лучше заплатят дороже, чем потом всю зиму с обмороженными руками цепи таскать.

Сэм кивнул, его взгляд на мгновение стал рассеянным.

— Кстати, о зиме. Нужно проверить запасы угля в подвалах. В прошлом году в самый мороз обнаружили, что половина мешков отсырела.

Годрик мрачно хмыкнул:

— Опять эти поставщики экономят на брезенте? Ладно, займусь этим завтра с утра. Придётся лично проинспектировать все склады.

Аллик лениво провёл пальцем по пыльной карте на столе:

— Наши «экономные» поставщики — это те же самые, что поставляют провизию на кухню. Кстати, о кухне... Вчера там случилась забавная сцена. Студентка с юридического устроила поварам настоящий допрос с пристрастием.

Сэм медленно поднял взгляд, его пальцы замерли на рукояти кинжала:

— И что же там происходило?

— О, ничего серьёзного, — Аллик сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Девушка доказывала, что распределение пайков нарушает три разных пункта из «Основ королевского права». С цитатами и отсылками к последним указам.

Годрик громко рассмеялся:

— Неужели наша знаменитая новобранка с юридического?

Уголок рта Сэма дёрнулся:

— Крайнс?

— Она самая, — кивнул Аллик. — Повара выглядели совершенно растерянными. Один даже попытался возражать, но она засыпала его такими юридическими терминами, что бедняга просто сдался.

Годрик с интересом наклонился вперёд:

— И как закончилась эта битва юриспруденции с кулинарией?

— Шеф-повар пошёл на уступки, — усмехнулся Аллик. — Пообещал пересмотреть меню. Должен признать, за её наглость можно только уважать.

Сэм отставил кубок с таким видом, будто это была чаша с ядом.

— Слыхал, у тебя она в «любимчиках», — поддел друга Годрик. — Говорят, ты её по плацу до изнеможения гонял. Решил проверить, насколько хватит герцогской крови?

— Я всех проверяю, — ответил Сэм ровно, но с лёгкой стальной ноткой. — Она слаба. Нескоординирована. Её место не здесь. Я просто ускоряю процесс осознания этого факта.

Он сказал это с привычной уверенностью. Но Аллик вдруг медленно улыбнулся. Его проницательный взгляд скользнул по чуть более напряжённым, чем обычно, плечам Икирсона.

— Боже, — мягко произнёс Аллик. — Неужели великий мастер Икирсон нашёл, наконец, леди, которая заслуживает его... особого внимания?

Лицо Сэма оставалось невозмутимым, но в глазах вспыхнули знакомые Годрику искры раздражения.

— Не трать на меня своё изощрённое красноречие, Аллик. Она — лишь неженка, которую мне приходится терпеть.

— О, я вижу, как ты «терпишь», — парировал Аллик. — С таким личным, почти отеческим рвением. Странно, что для простой студентки.

Сэм откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Его ответ прозвучал сухо и язвительно:

— Если ты ищешь романтические истории, тебе следует обратить внимание на трубадуров, а не на мой кабинет. Она не выдержит и до конца месяца. Уже на пределе. Скоро побежит к дяде с мольбами забрать её отсюда.

Годрик переглянулся с Алликом, загадочно улыбаясь.

— Странное совпадение, — притворно-невинно заметил он. — Как раз слышал, будто герцог Виктор Эдмонд уже выехал. Спешит забрать племянницу, пока та совсем не сломалась. Неужто не в курсе?

Эффект был тонким, но заметным для тех, кто знал Икирсона. Мышцы его челюсти напряглись, пальцы сомкнулись чуть плотнее. Всего на мгновение.

— Интересно, — произнёс Сэм на удивление ровным тоном. — Значит, мои прогнозы оправдываются быстрее, чем я ожидал.

Годрик фыркнул, качая головой.

— Прогнозы, говоришь? Старина, да ты сам себе не веришь! Видел бы ты своё лицо!

Аллик прислонился к косяку двери, скрестив руки.

— Отрицай сколько угодно, Икирсон. Но никто не следит с таким... интенсивным интересом за обычной студенткой.

Сэм поднялся, его движения были сдержанны и точны.

— Мой интерес исключительно профессиональный. Она — слабая студентка. Как все слабые студенты, она будет отчислена. В этом всё.

Он повернулся к окну, демонстративно показывая спину. Годрик и Аллик переглянулись — их безмолвный диалог был красноречивее любых слов. Они понимали. Понимали даже лучше, чем сам Икирсон, который в этот момент с холодной ясностью убеждал себя, что видит в Мари Крайнс лишь досадную помеху, обречённую на скорое исчезновение.

***

Беговые дорожки тренировочного плаца под палящим послеполуденным солнцем были похожи на пекло. Икирсон, неподвижный, как скала, стоял на возвышении у края стадиона, его глаза щурились от солнца, но всё его существо было сосредоточено на одной-единственной точке.

Задача для этих неженок-юристов была простой: пронести тяжелую металлическую пластину весом в двадцать пять килограмм — ту, что использовали для тренировки оруженосцев — один круг по плацу. Один круг. Для его солдат это была разминка. Для них — испытание на прочность.

Сильнейшие из группы — двое крепких парней, уже покрасневшие и вспотевшие, —донесли свои пластины, тяжело дыша. Остальные кое-как довели их, волоча по земле, к окончанию занятия. Звон колокола уже прозвучал, студенты, шумно и с облегчением обсуждая муки, потянулись к общежитию.

Но на плацу оставалась одна фигура. Мари Крайнс.

Она не тащила пластину по земле. Она пыталась нести её, обхватив руками, прижав к груди. Это была худшая из возможных тактик. Тяжёлая, неудобная железная пластина, почти с нее ростом, казалось, поглощала её. Она падала. Поднималась. Снова пыталась оторвать холодный метал от земли и делала несколько неуверенных, шатких шагов. Её спина была сгорблена, ноги заплетались.

«Сдавайся, — мысленно рычал он, сжимая рукоять своего меча так, что костяшки пальцев побелели. — Просто сдайся, черт тебя дери! Упади и не вставай! Услышь колокол, пойми, что все ушли, что это бессмысленно!»

Но она вставала. Снова и снова. Её лицо под слоем пыли и пота было багровым от натуги, нижняя губа была закушена до крови, но во взгляде, который она на секунду подняла в его сторону, не было ни мольбы, ни отчаяния. Только чистое, обезоруживающее упрямство. Упрямство, граничащее с безумием.

Она не делала это хорошо. Она делала это отвратительно, мучительно, неэффективно. Но она делала.

И это сводило его с ума сильнее, чем любая неудача. Потому что плохой солдат — это проблема, которую можно решить тренировками. А упрямый, который не сдается, даже когда должен, — это загадка. Вызов всему его опыту.

Ступив с возвышения, он тяжёлой походкой направился к ней. Его тень, вытянувшаяся в закатных лучах, накрыла её.

— Ты ковыляешь, как раненый гусь, Крайнс! — его голос, грубый и громкий, гремел в почти пустом плацу. — Ты думаешь, на поле боя враг будет ждать, пока ты доползёшь со своим железом?

Она остановилась, едва удерживая проклятую пластину, холодный металл врезался в её тонкие, дрожащие пальцы, которые белели от тяжесть груза. Она была вся мокрая от пота, и простая холщовая форма липла к телу. Сделав свистящий вдох, она выдохнула:

— Нет… мастер. Но… я… всё равно… доползу.

Это «всё равно» прозвучало для него как пощёчина. В нём не было дерзости. В нём была простая, железная констатация факта.

Сэм Икирсон резко развернулся и зашагал прочь. Он шёл, не видя ничего вокруг. В ушах стоял звук её тяжёлого, сбившегося дыхания. Перед глазами — её сгорбленная, но не сломленная спина и эта железная пластина, которую она, чёрт побери, ДОТАЩИТ, даже если ей придётся ползти.

Он хотел сломать её, а вместо этого сам оказался на грани. И самое ужасное было то, что в своём бешенстве он с отчётливостью, пугающей его самого, понимал — эта жалкая, упрямая девочка обладала той самой силой воли, которую он тщетно пытался воспитать в своих сильных, но порой безынициативных солдатах. И это осознание жгло его изнутри, как раскалённый докрасна металл.

***

Было уже позднее утро. Солнечные лучи настойчиво пробивались в окно, разогревая воздух с летней жадностью — словно природа пыталась удержать уходящее тепло перед осенней прохладой. Мари слышала пение птиц, но уже несколько часов лежала неподвижно, уставившись в потолочную лепнину. Ночь прошла, но усталость никуда не ушла. Мышцы ныли, руки горели, ноги отказывались слушаться. Даже веки казались тяжелыми.

Она снова подняла ладони перед лицом. Красные ссадины, водяные мозоли... Она вчера еле дотащила эту проклятую пластину, а он даже не обернулся! Ушел, не удостоив её взглядом!

Девушка с силой сжала дрожащие пальцы в кулаки и в сердцах ударила по одеялу.

— Сэм Икирсон! — зло прошипела она. Этот человек выводил её из себя. — Грубиян и хам!

Вспоминая все унижения, она понимала — даже её куратор Дориан Вейс казался образцом вежливости по сравнению с мастером боевых искусств. Тот хоть отмалчивался или язвил элегантно. Сэм же был безжалостен. Груб, а порой и вовсе игнорировал её существование. И как её сердцу удалось выбрать именно этого женоненавистника?

Внезапно в дверь постучали.

— Мариш, ты проснулась? — послышался голос брата.

В последние дни они почти не виделись. Сегодня должна была быть их долгожданная прогулка по Мирину, но теперь Мари не могла даже пальцем пошевелить. Лишь собрав волю в кулак, она поднялась с кровати, накинула халат и, шаркая тапочками, поплелась к двери.

Макс присвистнул, увидев её:

— Ну и видок!

— Поверь, — хрипло ответила она, — чувствую себя ещё хуже.

— Да он из тебя всё миролюбие выбил! — расхохотался брат, получив в ответ убийственный взгляд.

— Ты слишком весел для моего состояния!

Захлопнув дверь, она побрела обратно к кровати.

— Расскажешь, что было? — Макс уселся на край постели.

Мари лишь покачала головой. Брат удивлённо поднял брови.

— Мне лень рот открывать, а ты хочешь рассказов!

— Неужели всё настолько плохо?

— Хуже! Этот... — она едва сдержала крепкое словечко, — ...милейший человек нашёл себе идеальную жертву. Вот и отыгрываю свою роль по полной.

— А я думал, сходим в Мирин...

— Я сегодня никуда не двинусь дальше этой комнаты. У меня целебное восстановление нервов и тела.

— Ладно, отдыхай. Но на обед спустись. Завтрак ты уже проспала.

— Посмотрим.

— Для восстановления нужны силы. Я зайду перед обедом. Если надо — покормлю с ложечки, но есть ты должна. И вообще... синяки под глазами.

— У меня синяки не только под глазами! — возмущённо протянула она руки. — Смотри! Они когда-то были нежными... А теперь — руки грузчика! Как я теперь перо держать буду?

— Принесу тебе мазей каких-нибудь, — пообещал Макс.

В этот момент снова раздался стук.

Брат с преувеличенным интересом направился к двери. На пороге стоял Сай с небольшим чёрным флакончиком.

— Ну конечно! — рассмеялся Макс. — Мазь сама пришла к больной! Проходи, фармацевт.

Сай вошёл, его взгляд сразу нашёл Мари. Уголки губ дрогнули.

— Состояние конечно… — произнёс он, протягивая флакон. — Мазь на основе арники и трав. Поможет с мышцами и синяками.

Мари с благодарностью приняла подарок.

— Спасибо, Сай. Ты очень внимателен.

— Образец заботы! — воскликнул Макс, подмигивая сестре. — Не то что некоторые... Может, скажешь братцу, чтобы унялся немного?

Сай покачал головой:

— Лучше не надо. Станет только хуже. Решит, что Мари специально меня подослала, воспримет как слабость.

— Я и не хочу ничего просить! — вспыхнула Мари. — Пусть я самая слабая в академии, но если пережила первую неделю — переживу и вторую. А этому самодовольному... — она бросила быстрый взгляд на Сая.

— Всё в порядке, — успокоил он. — Я и сам его называю словами не для дамских ушей. Он упёртый и жёсткий. Но... стоит учесть, что ты первая девушка, которой он еще в вашу первую встречу, сказал больше чем всем девушкам вместе взятым до тебя.

— А что он тебе сказал? — заинтересовался Макс.

Мари махнула рукой:

— Ничего интересного. Отчитал за опоздание.

Макс перевёл взгляд на Сая:

— Он что, вообще с девушками не общается?

Тот лишь пожал плечами.

— На тебе, Маришка, ответственная миссия! — хохотнул брат. — За весь ваш пол отдуваться будешь.

— Мне от этого не легче.

— Его методы... несколько экстремальны для новичка, — заметил Сай.

— Несколько? — фыркнула Мари. — Это мягко сказано! Он всерьёз считает, что я могу таскать эти железяки наравне с вами.

— В своём роде это даже комплимент, — склонил голову Сай. — Он видит в тебе нечто большее, чем обычную студентку-юриста.

— О, видит, — язвительно ответила Мари. — Видит идеальную мишень для садистских педагогических экспериментов.

Макс хлопнул себя по коленям:

— Ну что, раз аптекарь выполнил миссию, оставим пациентку в покое? Мари, не забудь про обед!

— Обещаю, — кивнула она, разглядывая флакон. — Спасибо ещё раз, Сай.

— Выздоравливай, — улыбнулся он. — К понедельнику будешь как новенькая.

Макс подтолкнул Сая к выходу:

— Пойдём, лекарь, дадим сестре отдохнуть. А то она сегодня в таком виде, что может и мазь не на того намазать.

Дверь закрылась. Мари осталась одна, переворачивая в руках чёрный флакон. На её лице мелькнула слабая улыбка. По крайней мере, хотя бы один зеленоглазый проявил к ней заботу.

***

Вечернее воскресенье в Мирине медленно гасило последние краски дня. В одном из старых, ветхих домов на окраине города царил полумрак. Плотные ставни были закрыты, сквозь щели пробивались лишь тонкие полосы закатного света, выхватывая из темноты клубы пыли, танцующие в воздухе.

Скрип старой деревянной двери разрезал тишину. В комнату вошел человек в длинном дорожном плаще с наброшенным капюшоном. Он на мгновение замер на пороге, давая глазам привыкнуть к мраку, затем мягко закрыл дверь. В глубине помещения, в кресле перед холодным, почерневшим камином, сидел другой. Его фигура была почти неразличима, сливаясь с тенями.

— Ну что? — раздался из кресла низкий, глухой голос. — Ты видел её?

Вошедший улыбнулся, обнажая белоснежные зубы.

— Видел, — ответил он, и в его голосе звучала лёгкая усмешка. — Чертовски хороша. Настоящая леди, от кончиков пальцев до манер.

Из тени камина послышался резкий, сухой звук — будто костяшки пальцев с силой ударили по деревянному подлокотнику.

— Я не спрашивал, хороша она или нет! — голос незнакомца прозвучал резко и тихо, словно шипение стали. — Ты знаешь, что я хочу услышать. Говори дело.

Улыбка на лице молодого человека мгновенно исчезла, сменившись недовольной гримасой.

— Почти всё время с кем-то, — буркнул он нехотя. — С братом, с другими студентами. Одна почти не ходит. Разве что из академии в библиотеку и обратно. Улучить момент... сложно.

В кресле воцарилась тишина, тягучая и густая. Тень, скрывавшая первого незнакомца, казалось, вобрала в себя всё окружающее пространство.

— Тогда ждём, — наконец произнёс он, и в этих словах прозвучала стальная, не терпящая возражений решимость. — Но будь готов. Когда появится шанс — мы должны быть уверены, что ты не упустишь его.

Глава 6

Потянулась новая неделя. Понедельник принес новые тяготы, но они были осуществимо и даже в какой-то степени приятны. Это же не физическая подготовка! Предметы сменялись новыми предметами, а мышцы болели с удвоенной силой. Завтра у Мари было занятие, которое она боялась. Не хотела и хотела одновременно. Сегодня можно было расслабится, хотя бы чуть чуть. Перед грядущей бурей.

Мари возвращалась в общежитие, наслаждаясь редкими минутами покоя после напряжённого дня. В руках она несла стопку книг, а мысли были заняты предстоящей работой над проектом.

Неожиданно из-за угла появилась высокая фигура. Кай, старшекурсник с военного факультета, словно возник из воздуха. Его появление было слишком «случайным», чтобы быть правдой.

— Леди Мари, — его голос прозвучал бархатисто-глубоко, но в глазах плясали хищные искорки. Он блокировал ей путь, не грубо, но настойчиво. — Какая удача встретить вас здесь. Позвольте проводить вас. Эти улицы небезопасны для такой хрупкой леди в одиночестве.

Его взгляд скользнул по её фигуре с откровенным восхищением, пожирая каждую деталь. Мари почувствовала знакомое раздражение, но на её губах тут же расцвела беззаботная, игривая улыбка.

— О, Кай! Вы всегда так заботливы, — она сделала шаг в сторону, словно собираясь обойти его, но он мягко переместился, снова оказавшись перед ней. — Но, знаете, я слышала, что настоящая опасность подстерегает не на улицах, а в излишне пылких сопровождающих.

Кай усмехнулся, принимая это как игру.

— Со мной вы в полной безопасности, — он наклонился чуть ближе, чем позволяли приличия. — Я бы хотел показать вам кое-что. В саду общежития сегодня вечером собирается избранное общество. Музыка, вино... Это стоит увидеть.

Его предложение было дерзким. Посещение таких мероприятий леди, да ещё без сопровождения, вызвало бы скандал. Мари притворно задумалась, поднеся палец к губам.

— Сад общежития? — она широко раскрыла глаза, изображая восхищение. — О, я слышала, это восхитительно! Но, боюсь, сегодня не могу. Вы знаете, у нас завтра тест по судопроизводству у мастера Вейса. А он, как мне кажется, терпеть не может, когда его студенты приходят на занятия с пустыми головами и полными впечатлений от ночных увеселений. Вы же не хотите, чтобы я опозорилась перед ним?

Она сказала это с такой искренней озабоченностью, что Кай на мгновение растерялся. Он привык, что девушки либо краснели и соглашались, либо грубо отказывали. Эта же вела свою собственную игру.

— Мастер Дориан Вейс... — Кай попытался парировать, снисходительно улыбнувшись. — Неужели вы думаете, что сухой закон важнее живых эмоций? Порой один вечер может дать больше, чем год зубрёжки. — Его взгляд скользнул по её шее к декольте с таким откровенным голодом, что по спине Мари пробежали мурашки. — Я могу показать вам... многое, что не написано в ваших книгах.

Мари не моргнув глазом выдержала его взгляд, на её губах играла лёгкая, почти насмешливая улыбка.

— Как трогательно, что вы так беспокоитесь о моём... образовании, — она намеренно сделала паузу, давая словам прозвучать с лёгким скепсисом. — Но, видите ли, я предпочитаю сама выбирать, какие знания получать. А ваши... методы обучения, — её взгляд скользнул по его фигуре с преувеличенной критичностью, — кажутся мне несколько... устаревшими.

Кай шагнул ближе, нарушая дистанцию. От него пахло дорогим вином и настойчивым желанием.

— Может, просто боитесь, что вам понравится? — прошептал он, почти касаясь её волос. — Что однажды ночью вы забудете все эти скучные правила и захотите...

— Захочу чего? — Мари мягко отступила, сохраняя насмешливую улыбку. — Провести вечер с человеком, которому приходится уговаривать женщин посещать его мероприятия? О нет, милый Кай. Настоящий трофей не нуждается в уговорах. Он сам находит дорогу к нужным дверям.

Она обошла его, чтобы уйти, но бросила через плечо:

— Когда научитесь ценить не только то, что лежит на поверхности — возможно, тогда мы и поговорим. А пока... наслаждайтесь садом в одиночестве. Я слышала, лунный свет особенно хорош для философских размышлений о тщетности некоторых усилий.

Её уход был оскорбительно элегантным. Кай сжал кулаки, наблюдая, как её платье колышется в такт шагам. Чёрт возьми, эта девушка доводила его до безумия. И он готов был на всё, чтобы однажды сорвать с неё эту маску превосходства и услышать совсем другие звуки вместо колких насмешек.

На следующий день небо над академией затянуло свинцовыми тучами, и с утра хлынул осенний ливень. Дождь стучал по крышам и заливал тренировочные площадки, загоняя занятия в душные, пропотевшие залы. Занятия всех кроме групп Икирсона. Его не останавливал дождь. И не должно было останавливать и его студентов.

Сэм стоял у трибун стадиона, скрестив руки, насквозь промокший, но будто совершенно не замечающий этого. Он смотрел, как студенты проходят через арку, и его взгляд, против воли, выхватил из толпы девичью фигуру. Мари. В мокром от дождя одежде, с растрёпанными ветром волосами, она всё равно казалась ему самым ярким существом в этом сером мире.

Признание. Да, он его совершил. Тихо, в глубине своего сознания, в ту ночь, когда не мог уснуть, вспоминая её упрямое лицо, освещённое закатом. Он признал, что эта девушка — не просто студентка. Она — воплощение вызова, стойкости и той самой силы духа, которую он тщетно искал в своих лучших бойцах. И он признал, что жаждет её общества с интенсивностью, которая пугала его. Для человека, чья жизнь была построена на дисциплине и контроле, это было равносильно землетрясению.

Но Сэм Икирсон был мастером контроля. Он сдержит себя. Он должен. Она — студентка. Он — преподаватель. Пропасть между ними была непреодолима. Он не ревновал её к другим молодым людям вроде Сая или того наглеца Кая, что непозволительно близко подходил к ней вчера возле общежития. Они были мальчишками, щенками. Они не представляли для неё настоящей опасности.

Опасен был он сам.

Пробудившееся в нём желание было диким, первобытным, едва сдерживаемым стальными обручами воли. Он хотел не просто обладать ею. Он хотел сломать её игривое сопротивление, заставить ту самую насмешливую улыбку смениться страстью, услышать, как его имя срывается с её губ не в гневе, а в полном подчинении. И он знал — он справится со своей бурей. Пока она не будет его провоцировать.

Но беда была в том, что Мари тоже была в него влюблена. И её игривый, дерзкий характер не знал полутонов.

Занятие началось. Сэм отдавал команды своим обычным, жёстким тоном, стараясь не смотреть на неё. Но она была повсюду. На отработке боевых стоек он поправил её локоть, и его пальцы на мгновение коснулись её кожи. Электрический разряд пронзил его, заставив отдернуть руку так резко, будто он обжёгся.

— Мастер Икирсон, — раздался её голос, сладкий, как мёд, и ядовитый, как отрава. — Кажется, я всё ещё делаю это неправильно. Не покажете ещё раз?

Она смотрела на него с притворной невинностью, но в её глазах плясал тот самый озорной огонёк, что сводил его с ума. Она играла с ним. Как кошка с мышкой. Она знала свою силу и испытывала её границы, наслаждаясь тем, как его каменная маска трещит по швам. И все это приправлено диким дождем, что заставлял ее одежду липнуть к телу, а волосы к шее.

Он продемонстрировал стойку ещё раз, его движения были отточенными и резкими, выдавленными через силу воли.

— Смотрите и учитесь, Крайнс. Концентрация, а не клоунада.

— О, я всегда концентрируюсь, мастер, — парировала она, с лёгкостью повторяя движение, но добавив к нему каплю изящной театральности, от которой у него закипала кровь. — Особенно на... сложных задачах.

Её слова висели в воздухе, наполненные двойным смыслом. Кто-то из студентов сдержанно хихикнул. Сэм почувствовал, как по его спине пробежала горячая волна. Он сжал челюсти.

— Достаточно, — его голос прозвучал хрипло. Он отвернулся, чувствуя, как её взгляд жжёт ему спину. — Следующее упражнение. Парные спарринги.

Он распределял пары, стараясь поставить её с кем-то безопасным, с кем-то, кто не заставит его инстинкты защитника и собственника вырваться наружу. Но каждый раз, когда её противник приближался к ней, даже в рамках учебного боя, внутри Сэма что-то дико рычало. Он видел её тонкие запястья, хрупкие плечи, и его пальцы непроизвольно сжимались в кулаки.

Он справится. Он должен справиться. Он — Сэм Икирсон, а не какой-то одержимый юнец. Он пережил десятки сражений, он сможет пережить и это.

— Следующее упражнение. Бросок мешка через плечо, — озвучил Сэм перекрикивая шум уже стихающего дождя. Мастер кивнул в сторону сложенных под навесом горки средних размеров мешков. Все студенты двинулись к ним и по одному взяли мешки. Оставался последний. Все вернулись и встали в ряд, каждый со своим мешком. Сэм шёл по строю студентов, останавливаясь рядом с Мари.

— Крайнс. Вы первый раз в жизни видите мешок с песком?

Девушка вздохнула и направилась к последнему. Она стиснула зубы, изо всех сил пытаясь поднять неподъёмный груз. Пальцы соскальзывали, спина горела.

— Нет, мастер. Но в гостиной моего дяди они был почему-то поменьше, — выдохнула она, пытаясь сохранить лёгкость.

— В гостиной, — он фыркнул, и в его глазах вспыхнуло что-то тёмное и раздражённое. Его собственная борьба с желанием выливалась в ядовитую грубость. — Может, вам туда и вернуться? К маленьким мешочкам и прочим безделушкам? Здесь место для тех, кто может нести свой вес. В прямом смысле.

Он намеренно говорил громко, чтобы слышали все. Укол был точным и болезненным. Игривость в её глазах погасла, сменившись стальным блеском.

— Я подниму свой вес, мастер Икирсон. Я не собираюсь сдаваться.

«Не дождетесь!» - хотелось еще добавить, но девушка смолчала.

— Докажите, — бросил он через плечо, уже отходя к строю. — А пока что вы задерживаете всю группу.

Оставшуюся часть занятия он был к ней особенно беспощаден. Поправлял её стойку так резко, что она едва удерживала равновесие. Комментировал каждое её движение с ледяным сарказмом. «Крайнс, вы падаете, как подкошенный цветок». «Ваша выносливость сравнима с выносливостью мотылька». Раз за разом мешок падал, переброшеный через себя. Дождь уже давно прекратился, но поднявшаяся пыль от мешков заставляла девушку несколько раз чихнуть, будто мышь пискнула. Парни переглядывались улыбаясь, это был словно детский чих, сравнительно с их раскатами грома.

Проводя в который раз тыльной стороной ладони по лицу, убирая прилипающие к лицу мокрые волосы, Мари размазывала грязь по щекам.

Наблюдавший за всем этим Сэм забыв обо всем сделал то, что даже сам не ожидал. Он подошел к ней. Мари выпрямилась, на сколько это позволяла ноющая спина. Она ожидая очередных грубостей, но вместо этого Сэм протянул руку и подцепив ее локон заправил ей ее за ухо. Он проделал это с такой нежностью, а после когда понял что он сделал одернул руку и завел их обеих за спину сцепив в замок.

— Завязывайте получше волосы, мисс Крайнс, они меня раздражают.

Он неловко откашлялся и прошел к следующему студенту комментировать его стойку, старательно делая вид что ничего не произошло.

После этого он стал еще грубее, и Мари на это становилась еще упрямее и дерзче. Она не отступала. Не просила пощады. Она молча, с горящими щеками и сжатыми кулаками, выполняла всё, что он приказывал, бросая на него взгляды, полные оскорблённой гордости и вызова. Сэм не уставал указывать ей на ее слабое тело.

И когда прозвенел колокол, возвещающий конец мучительного урока, в Мари что-то щёлкнуло. Она стояла, тяжело дыша, глядя ему в спину, пока он уходил, не удостоив её больше ни словом, ни взглядом.

«Хорошо, — пронеслось в её голове, ясно и холодно. — Ты не хочешь видеть мою слабость? Ты её больше не увидишь».

Она не позволит ему больше так с ней разговаривать. Не даст ему ни единого повода усмехнуться её немощности. Если её тело не соответствует его суровым стандартам, она его изменит. Перекроит. Заставит каждую мышцу гореть и кричать, но станет сильнее.

Прямо сейчас, в тишине своего разума, она дала себе обещание. Тайное и железное. Каждый вечер, когда стемнеет и стадион опустеет, она будет приходить сюда. Будет поднимать эти проклятые мешки, бежать эти круги, оттачивать эти стойки. До седьмого пота, до дрожи в ногах и до победы.

Он увидит. Очень скоро он увидит в ней не слабость, а силу, которая заставит его восхищённо замолчать. Силу, которую он сам в ней и разбудил.

С последним взглядом на пустой стадион, где ещё витало эхо его грубых слов, Мари развернулась и вышла. Её шаги, ещё неуверенные от усталости, были полны новой, несгибаемой решимости.

***

Комната в общежитии военной академии тонула в сумеречном свете хмурого вечера. За окном, залитым струями непрерывного дождя, мир растворился в серой, мокрой пелене. Из-за гущи туч, не пропускавших лучи угасшего солнца, в помещении царил почти ночной мрак, нарушаемый лишь одинокой свечой на письменном столе, отбрасывающей длинные, пляшущие тени.

Томас, сконцентрированный и молчаливый, в такт дыханию отжимался от холодного каменного пола. Капли пота стекали по его вздувшимся венам на руках, падая на прохладный камень. Каждое движение было отточенным, механическим — бегство от скуки, от тоски, от собственных мыслей. Тренировка была его единственной отдушиной, якорем в этом море академического однообразия.

Дверь в ванную с шипением открылась, выпустив клубы пара, в которых засиял Кай. Он вышел довольный, с влажными от воды волосами и телом, розовым от горячего пара. На нём болталось лишь белое набедренное полотенце. Он насвистывал какую-то развязную, наглую мелодию, которая резала слух после давящей тишины.

— Ну и погодка, а? — бросил он в пространство, но, не получив ответа, подошёл к зеркалу. — Просто сказка для романтиков.

Томас, не прерывая ритма, лишь боковым зрением наблюдал, как его сосед крутится перед своим отражением, поправляя прядь волос и любуясь собственными бицепсами. Это самолюбование вызывало у Томаса тихое раздражение.

— И в чём причина твоего праздничного настроения? — наконец прорычал Томас, опускаясь для очередного повторения. Голос его прозвучал хрипло от напряжения. — Выиграл в карты? Или тебе наконец списали долги по тактике?

Кай обернулся к нему, и его лицо озарила широкая, хищная улыбка. В его глазах плясали возбуждённые огоньки.

— Куда лучше, старина. Намного лучше, — он снизил голос до заговорщицкого шёпота, хотя кроме них в комнате никого не было. — Я иду на стадион.

Томас замер в нижней точке отжимания. Медленно, с глухим стуком поставив себя на колени, он уставился на Кая.

— На стадион? — переспросил он с откровенным непониманием. — Сейчас? В такую хмырь? Ты спятил? Там же воды по колено.

— А там, — Кай многозначительно поднял палец, — в этом самом дожде и потопе, тренируется наша единственная и неповторимая, прекрасная леди-юрист… Мари.

Имя, сорвавшееся с его губ, прозвучало как-то слишком сладко, слишком влажно. Томас почувствовал, как по его спине пробежала неприятная дрожь. Он ненавидел эту девчонку. Ненавидел её с первого дня, когда она появилась в коридоре у коменданта— вся такая хрупкая, с голубыми глазами и упрямым подбородком. Она вносила диссонанс в их отлаженный мужской мир, своим присутствием бросая вызов устоям. Она думала, что она особенная? Что она может состязаться с ними? Эта мысль вызывала в нём глухую, ленивую ярость.

— И что? — Томас снова опустился на пол, делая ещё одно отжимание, пытаясь загнать обратно это раздражение. — Побежишь под зонтиком с ней стоять? Или стихи читать?

Кай фыркнул и, подойдя ближе, сел на корточки перед ним. От него пахло дорогим мылом и чем-то тёмным, возбуждённым.

—Том, ну что ты как маленький, — он цокнул языком, словно объясняя что-то очевидное идиоту. — Я тебе открою большой секрет. Девушку, особенно такую… чистенькую, нужно ставить на место. И для этого есть верный способ. Один-единственный верный способ.

Томас перестал отжиматься. Он сел на корточки, и уставился на Кая. В его голове начало складываться пугающее понимание.

— Ты о чём? — его голос прозвучал глухо.

— О чести, дружище! — Кай широко улыбнулся, и в его улыбке не было ничего, кроме цинизма. — Я собираюсь лишить её этой самой чести. Прямо там, на мокром газоне, под бой барабанов дождя. По-мужски. Жёстко. Чтобы она запомнила.

В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра и барабанной дробью капель по стеклу. Томас смотрел на Кая, не в силах отвести взгляд. Он ненавидел Мари, да. Но то, что предлагал его сосед, было… грязно. Это был не честный бой, не соревнование. Это было нечто низменное, паучье.

— Ты спятил, — наконец выдохнул Томас. — Она закричит. Её услышат.

— Кто услышит? В эту бурю? — Кай махнул рукой в сторону окна. — А кричать она не будет. Потому что после… — он снова понизил голос, и его глаза сузились, — после я буду её рыцарем. Я подберу её, несчастную, опозоренную. И великодушно предложу ей свою руку и сердце. Ну, ты понимаешь, чтобы спасти её репутацию. И она согласится. Кому она такая нужна будет? А став моей женой… — он мечтательно откинул голову, — о, тогда уж я буду развлекаться с ней каждую ночь. Пока не наиграюсь. Пока она мне не опостылеет окончательно.

Он говорил с таким сладострастием, с таким упоением, что Томасу стало физически плохо. Он видел перед собой не человека, а нечто хищное, одержимое одной-единственной, больной идеей.

— И… зачем тебе это? — с трудом выдавил Томас. Его собственная ненависть к Мари казалась ему теперь детской и чистой по сравнению с этой изощрённой гнилью. — Зачем так зацикливаться на одной девчонке? Их же полно.

— Потому что она — приз! — Кай вскочил на ноги, его глаза горели. — Самая недоступная, самая наглая! Та, на которую смотрят все, но боятся подойти. Я сломаю её. Я сделаю её своей вещью. И все будут знать, что это я, Кай, оказался тем, кто приручил дикарку. Это будет моя победа. Моя трофейная полка.

Он снова повернулся к зеркалу, любуясь своим отражением, будто уже видел себя в ореоле этой грязной победы.

Томас смотрел на его спину. Внутри него боролись два чувства: привычное, тёплое презрение к Мари и леденящий ужас перед тем, что замыслил его друг. Но ужас был мимолётным. Он махнул рукой, отгоняя неприятные мысли. Это были не его проблемы. Эта девчонка сама напросилась, ведя себя как вседозволенная строптивица. Может, она и правда заслуживает урока.

— Делай что хочешь, — пробормотал он, снова ложась в упор лёжа. — Только потом не жалуйся, если она тебе когтями рожу исцарапает.

— О, я на это и рассчитываю, — с наслаждением прошипел Кай, натягивая штаны. — Чем диче зверь, тем слаще его приручить.

Томас сосредоточился на счёте. «…двадцать семь, двадцать восемь…» Грохот дождя за окном заглушал всё. Он пытался заглушить им и назойливый, противный голосок внутри, который шептал, что то, что собирается сделать Кай — это не просто «урок». Это нечто чудовищное. Но он был лишь наблюдателем. Просто наблюдателем.

Он продолжил отжиматься, в такт ударам своего сердца, стараясь не думать ни о чём, кроме жжения в мышцах. В мире было просто: он, пол и счёт. Всё остальное, включая Кая, его больные фантазии и ту девчонку на стадионе, переставало существовать. По крайней мере, он очень на это надеялся.

***

Это был вечер четверга, но от дня не осталось и следа. Небо, затянутое сплошной свинцовой пеленой, поглотило последние проблески света, и ночь наступила стремительно, как падение занавеса. Дождь не шёл — он обрушивался сплошной, ревущей стеной, захлёстывая стадион ледяными потоками. Вода стекала с трибун бурными ручьями, превращая беговые дорожки в мутные, хлюпающие реки.

Мари, промокшая до нитки, неприятно хлюпая сапогами в вязкой жижи, завершая третий круг. Её тело ломило от усталости и холода, а в ушах стоял оглушительный грохот ливня.

«Ничего, — пыталась она убедить себя, глотая дождевую воду, стекавшую с губ, — тем выносливее станет тело. Надо мыслить позитивно». Ботинки, насквозь пропитанные водой, с каждым шагом издавали противный чавкающий звук, и она с ужасом думала о мозолях. Вчера было так же. За эти бесконечные дожди земля окончательно превратилась в одно сплошное, грязное месиво.

Сделав последнее усилие, она закончила круг и остановилась, опираясь на колени и пытаясь отдышаться. Теперь — короткий отдых, а потом ненавистная разминка. «Раз – два, раз – два!» — мысленно скомандовала она себе и, преодолевая тяжесть в мышцах, начала прыжки, безвольно поднимая и опуская заледеневшие руки.

Именно в этот момент до неё сквозь рёв стихии донёсся посторонний звук. Не громкий, но чужеродный — резкий, короткий шорох где-то сзади. Она замерла, вглядываясь в водяную пелену. Дождь хлестал по лицу с такой силой, что приходилось постоянно вытирать глаза, но она была почти уверена — что-то мелькнуло. Движение. Резкое и быстрое. Там, на другой стороне стадиона, где полоса беговой дорожки граничила с начинающим парком.

Прежде чем она успела это осмыслить, новый звук — на сей раз перед ней. Тихий, влажный шлёпок. Мари резко обернулась. Ничего. Только бесконечные ряды пустых, залитых дождём трибун и всепоглощающий рёв ливня. В горле комом встала тревога. Что это было? Мелькнула абсурдная мысль об озере — может, кто-то решил искупаться в такую погоду? Но тут же отбросила её. Безумие.

Ей стало не по себе. Желание оказаться в своей комнате, запертой на все замки, стало почти физическим, тёплым и манящим. Но ноги будто вросли в грязь.

И снова — движение! Уже в ближайших кустах, на границе парка, кто-то шевелился. И снова тот же глухой, приглушённый звук. Мари, словно завороженная, сделала шаг в ту сторону. Мысль позвать на помощь пронеслась и угасла — вокруг не было ни души, только она и этот безумный дождь.

Собрав волю в кулак, она медленно, преодолевая внутренний страх, направилась к кустам. «Ну что там может быть такого ужасного?» — попыталась она обмануть себя.

Но уже через несколько шагов её охватил холодный ужас. «Вот зачем мне это надо? — застучало в висках. — Может, там кабан? А я, дура, сама лезу ему в пасть?»

Она отступила на шаг, не отрывая взгляда от тёмного пятна кустов. Движений больше не было. Тишина, если так можно было назвать гул ливня, стала ещё зловещее. А вдруг там кто-то нуждается в помощи? Эта мысль, как щелчок кнута, заставила её двигаться вперёд.

Дождь, грязь и размытая зелень создавали идеальный камуфляж. Ей оставалось пройти всего пару метров, когда она застыла на месте, как вкопанная. Она моргнула, с силой протёрла глаза, залитые водой, но зрение не обманывало.

В кустах, неестественно скрючившись, лежал человек в мундире академии. Он был неподвижен, его спина, облепленная мокрыми листьями, была обращена к ней. Поза была такой безвольной, такой кукольной, что по спине Мари пробежал ледяной холод.

Она замерла, боясь сделать вдох, боясь увидеть то, что ждало её дальше. Сердце колотилось где-то в горле, а ноги стали ватными, едва удерживая её на месте.

Её вывел из ступора единственный, пронзительный импульс: «А вдруг он жив? Вдруг ему нужна помощь?»

Этот импульс заставил её рвануться вперёд. Она упала на колени в липкую грязь, её пальцы впились в мокрую ткань мундира. С невероятным усилием она перевернула тело на спину.

И мир перевернулся вместе с ним.

Гул дождя был мгновенно разорван её собственным, диким, исступлённым криком, который бесследно утонул в яростном реве непогоды.

Глава 7

Двое мужчин под одним зонтом спешили к преподавательскому общежитию, их фигуры смутно угадывались в сумеречной мгле.

— Кстати, всё хотел спросить, мистер Икирсон, как поживает наша юная леди? — раздался спокойный голос мистера Раймина, преподавателя гражданского права.

Сэм бросил на коллегу искоса взгляд, едва заметный в полумраке.

— Наша леди? Когда успела «взбалмошная аристократка» стать «нашей», Раймин?

— О, полно вам, Сэм. Девушка оказалась весьма милой и, замечу, не лишённой остроумия. Думаю, она не зря пробилась сюда. Да, для нас это новшество, но разве она не заслуживает шанса?

— Она женщина, Бэн. Что ей даст это образование? Неужели вы думаете, её ждёт юридическая практика?

— Вы моложе меня, но чертовски консервативны. С такими связями её и в совет возьмут. Ходят слухи, её дядя — правая рука Короля, самый влиятельный человек в совете, хоть и официально не входит в него, но многие считают что наш король в самых сложных вопросах обращается к герцогу.

— Слухи остаются слухами. А наша ученица, полагаю, не протянет и семестра.

— Почему же?

— Она не дотягивает до нормативов. Да и девичье терпение не безгранично — скоро побежит вымаливать у дядюшки новую прихоть.

— Напрасно вы так, мистер Икирсон. Уверен, её ждёт блестящее будущее. Помяните моё слово.

Их спор прервал пронзительный крик, пробившийся сквозь шум ливня. Он шёл со стороны стадиона.

Сэм рванулся вперёд, не обращая внимания на оклик Раймина. Промокший зонт выпал из его рук. Через мгновение он уже перескакивал через лужи, сердце колотилось в такт бешеному ритму дождя.

В темноте, у дальнего края стадиона, он увидел её. Мари, вся вымокшая, отползала от чего-то тёмного, раскинувшегося на земле. Её лицо было искажено ужасом, а из горла вырывались прерывистые, животные всхлипы.

Его взгляд скользнул ниже. И застыл.

На мокрой траве, в неестественной позе, лежал Кай. Его шея была распорота одним точным, безжалостным движением — глубоко, до белизны хрящей. Кровь, смываемая дождём, растекалась ржавым ручьём.

Сэм бросился к Мари, заслонив собой жуткое зрелище. Он схватил её за плечи, чувствуя, как её маленькое тело бьётся в конвульсиях.

— Мари! Ты ранена? — его голос прозвучал хрипло, почти как рёв.

Она не отвечала, лишь вцепилась в его мундир мокрыми, ледяными пальцами. Её глаза, широко раскрытые, смотрели сквозь него. Дрожь становилась всё сильнее.

Не думая, Икирсон подхватил её на руки. Она была неестественно легка.

— Бэн! Ректора! Скорее! — бросил он через плечо и, прижимая к себе девушку, побежал к лазарету.

Он не помнил дороги. В ушах стоял оглушительный шум, но не дождя, а собственной крови. «Кто? Кто посмел? Дотронулся ли он до неё? Ранена ли она?»

Дверь в лазарет он выбил ударом ноги. Ворвавшись внутрь, он взлетел по лестнице, снося всё на своём пути.

— Ставинский! — его рёв эхом прокатился по коридору.

Из кабинета выскочил седовласый доктор. Взгляд его мгновенно оценил ситуацию. Молча указав на дверь процедурной, он шагнул назад.

Сэм внёс Мари в небольшую белую комнату и бережно усадил на кушетку.

При свете комнаты Мари развернула руки ладонями вверх и ужаснулась. Они были испачканы кровью. Кровь! Она всегда ее боялась, а сейчас, после того, что она увидела девушка была на грани обморока. В ушах застучало.

— Уберите! Уберите это! — кричала она не отрывая глаз от трясущихся ладоней.

Сэм мгновенно сняв свою рубаху закинул ей на руки и крепко ухватил за плечи уверенно заговорил.

— Смотри на меня, Мари! Слышишь? Посмотри мне в глаза!

Ее все еще бил озноб, но она подняла взгляд на него.

— Все хорошо, я уберу! Но ты должна смотреть на меня, поняла?

Девушка кивнула. Сэм удерживая взгляд синий глаз, вытер ее ладони свой промокшей рубашкой.

— Что случилось? — спросил Ставинский, после того как Сэм стер кровь с рук девушки.

Икирсон посмотрел на нее. Она сидела, сгорбившись, её взгляд был пустым и отсутствующим. Ему не хотелось при ней произносить ужасные слова.

— Проверьте её. Она может быть ранена.

— Напали? — коротко спросил доктор.

Сэм покачал головой и очень тихое одними губами произнес.

— Потом.

— Мисс Мари, вы меня слышите? — Ставинский наклонился к ней, его голос был громким и чётким.

Она медленно подняла на него глаза.

— Да… — прошептала она, тонким, почти как паутинка, голоском.

— Вам больно? Вы ранены? — доктор уже осматривал её руки, шею, осторожно ощупывая рёбра.

Взгляд Сэма мгновенно зацепился за его руки, которые проходились по ее телу. Он отвернулся к окну, сжимая кулаки. Икирсон понимал, что делает доктор, но равнодушно смотреть на это он не мог. Вид чужих рук на ней вызывал в нём глухую, иррациональную ярость.

— Шок. Нужно в сухое и тепло, пока не свалилась с воспалением лёгких. Видимых ран нет, но в таком состоянии она может их не чувствовать. Идите, Сэм, раздобудьте ей сменную одежду, а я пока осмотрю тщательнее.

При этих словах Сэм едва не проломил себе зубы. Он доверял Ставинскому, как самому себе, но мысль о том, что тот будет «тщательно осматривать» её беззащитное тело, заставляла кровь стыть в жилах.

Не говоря ни слова, он выскочил из кабинета и помчался в студенческое общежитие. Влетев в холл, он едва не снёс с ног подскочившего коменданта.

— Номер Максимилиана Крайнса! — командно произнес преподаватель.

Старик, поперхнувшись, выдавил номер. Сэм взлетел по лестнице и забарабанил кулаком по нужной двери. Ему открыл брат девушки.

— Верх, низ, тёплое. Для сестры. Быстро!

Максимилиан, бледнея, но не задавая вопросов, рванул к шкафу. Через минуту он вынырнул с сумкой в руках. Они помчались обратно.

— С ней всё в порядке? — выдохнул парень, едва поспевая за широким шагом преподавателя.

— Физически. Она стала свидетелем убийства.

Лицо Максимилиана вытянулось. Они прибавили ходу.

У дверей процедурной их встретил Ставинский.

— Не ранена, — опередил он их вопросы. — Дал успокоительное. Можете зайти.

Максимилиан ворвался внутрь первым. Мари, закутанная в одеяло, сидела на кушетке. Увидев брата, она разрыдалась, а он прижал её к себе.

Сэм вошёл следом. Его взгляд упал на почти пустую чашку с отваром на тумбочке.

— Как ты? — спросил он, и его собственный голос показался ему невероятно грубым.

Она подняла на него заплаканные глаза.

— Спасибо… уже лучше.

— Что случилось? — тихо спросил брат.

Их разговор прервали шаги в коридоре. В кабинет вошли ректор и ещё несколько преподавателей, с их плащей стекала вода.

— Мисс Крайнс, что там произошло? Вы видели убийцу? — без предисловий спросил Гринвель.

Комната замерла. Все взгляды впились в девушку. Она на мгновение снова ушла в себя, затем заговорила, медленно и тихо:

— Я тренировалась… Начала разминку и услышала шум. — Она посмотрела прямо на ректора. — Знаете, мистер Гринвель, я уверена… их было двое.

В воздухе повисло напряжённое молчание.

— Почему вы так решили? — спросил один из преподавателей.

— Я слышала звуки. Почти одновременно… сзади, где он лежал, и спереди, у трибун. Я точно слышала и там, и там.

— Могло быть что-то другое? — предположил ректор. — Почему двое?

— Не знаю… Я ждала, что кого-то увижу. Но они будто прятались. Только шорох…

— То есть вы никого точно не видели?

— Нет. Только слышала. Посмотрела на трибуны — никого. Потом шум у парка… подумала, может, зверёк… боялась подойти, но пошла проверить. Он лежал спиной… я его… — её голос сорвался, — перевернула… а там…

Слёзы хлынули с новой силой. Она снова задрожала.

— Достаточно, — твёрдо сказал Гринвель. — Мы вас поняли. Из города вызван инспектор. Завтра вас вызовут на допрос. Постарайтесь вспомнить все детали.

Мари кивнула, не в силах говорить.

— Отдыхайте. Не будем вам мешать, — он посмотрел на мужчин за спиной и кивнул им.

Преподаватели один за другим вышли в коридор. Ректор, уже за дверью, обернулся к Икирсону, его лицо было серьёзным и усталым.

— Сэм, проводите их до общежития. И распорядитесь об усилении ночной охраны по всему периметру. Я не хочу повторения подобного.

Икирсон кивнул, его взгляд скользнул мимо ректора обратно в комнату, где Мари сидела, закутанная в одеяло, но из-под которого виднелись промокшие, грязные рукава её спортивной формы. Мысль о том, что она до сих пор в этой мокрой, холодной одежде, заставила его сжаться внутри.

— Подожду за дверью, — коротко бросил он брату и сестре и вышел, притворив дверь, но не закрыв её до конца.

Он прислонился к косяку, пытаясь унять дрожь в руках, когда до него донеслись приглушённые, но резкие голоса из комнаты.

— Мари… Ты была на стадионе одна?

Нависла короткая пауза, после которой послышался тяжелый вздох брата и он продолжил уже с едва скрывающимися нотками ярости.

— Ты была одна! На стадионе! Ночью, черт возьми, Мари!!! — голос Максимилиана дрожал от сдерживаемой ярости. — В такую погоду? В кромешной тьме? Мари, ты вообще понимаешь, что это было? Это не прогулка в саду!

— Я... я просто тренировалась... — её голос был слабым, прерывистым.

— Тренировалась?! — он почти выкрикнул это слово, и Икирсон услышал, как тот сделал резкий шаг по полу. — Ты могла позвать меня! Я бы пошёл с тобой, подождал бы! Это не моя прихоть! Речь о твоей безопасности! О твоей жизни! Ты видела, что там бывает? Видела?!

В ответ раздалось лишь прерывистое, беззвучное всхлипывание. Тихие, душераздирающие звуки, от которых сжалось сердце у Икирсона за дверью.

Наступила пауза. Когда Максимилиан заговорил снова, его голос был сломленным и полным раскаяния.

— Прости... Прости, Маришка, я не хотел кричать... Просто... я так испугался за тебя.

Сэм услышал как он выдохнул, и произнес:

— Переоденься, я тебя подожду в коридоре.

Через мгновения дверь скрипнула, и на пороге появился Максимилиан. Его лицо было бледным, а в глазах стояла смесь вины и усталости. Он молча прикрыл за собой дверь, чтобы сестра могла переодеться.

Парень прислонился к стене напротив преподавателя, проводя рукой по лицу.

— Чёрт... — прошептал он. — Я её чуть не добил.

Икирсон, скрестив руки на груди, смотрел на него тяжёлым взглядом.

— Не стоило на неё кричать, — его голос прозвучал низко и ровно, без упрёка, но с непререкаемой уверенностью. — Она и так через многое прошла сегодня. Ей нужна была поддержка, а не упрёки.

Максимилиан горько усмехнулся, не отрывая взгляда от пола.

— Понимаю головой, знаю. Но когда она сказала, что была там одна... у меня внутри всё перевернулось. Этот ужас... эта беспомощность...

Он сжал кулаки.

— Если бы с ней что-то случилось, я бы себе этого не простил.

Из-за двери доносились тихие шорохи — Мари переодевалась.

— Мистер Икирсон? — Сэм перевёл взгляд на Макса. — А кто это был? Тот убитый.

— Кай Ванлон.

— Кай? — Максимилиан оторвался от стены и шагнул к преподавателю. — Что он там делал в такое время? И кто его мог убить?

Сэм и сам задавался этими вопросами. Во всей этой истории было слишком много странного.

В этот момент дверь открылась, и вышла Мари. Вся бледная, она всё ещё дрожала, но успокоительный отвар делал своё дело, наваливаясь сонливостью. Макс подошёл и забрал у сестры сумку с мокрыми вещами. В руках у девушки оставалась рубашка преподавателя. Она шагнула к Сэму и протянула её.

— Спасибо. Извините за тот срыв. Я просто... я крови боюсь...

— Ничего. Как ты?

— Не знаю. Нормально, наверное.

— Идёмте, я провожу вас.

***

Сэм оставил брата и сестру в её комнате и направился прямиком к стадиону. По пути ему повстречался встревоженный сир Годрик. Тот, по привычке, нервно сжимал рукоять меча.

— Сэм, что случилось? — тут же спросил он.

— Годрик, у нас убийство. Подними на уши всех своих парней. — Икирсон остановился, заставляя сделать то же самое начальника караула. Дождь лил не переставая. Они промокали насквозь, но будто не замечали этого. — Пусть опросят всех, кто видел что-то странное. Убийца должен быть в крови. Её должно быть очень много. Парню перерезали горло, понимаешь? До самой гортани. Действуй.

— Понял.

Начальник караула ушёл в сторону главных ворот, а Сэм двинулся в обратную сторону — туда, где ещё лежало тело.

На стадионе их было трое. Двое кутались в плащи, но это не спасало — порывы ветра леденили промокшую до нитки одежду. Сэм стоял в одной тонкой нижней рубахе. Он так и не накинул ничего поверх, с тех пор как отдал свою форменную рубашку Мари. Пока Гринвель и Реймин строили догадки об убийце, мысли Сэма крутились вокруг жертвы.

— Что он здесь вообще делал? Мари тренировалась. А он? Прогуливался в ливень? Или кого-то поджидал?

— Быть может, они случайно встретились? — предположил Бэн, кутаясь в плащ.

— Нет. Девушка впервые увидела его здесь уже мёртвым, — шагнул вперёд ректор и присел на корточки рядом с телом. — Как бы то ни было, скоро должны прийти...

Со стороны входа послышались голоса. Шли четверо. На полпути двое с деревянными носилками остановились, а остальные продолжили путь. Подошедшие оказались местными инспекторами. Всех опережал всеми известный Гибс-неудачник. Ректор не позволял себе предвзятого отношения — это было непрофессионально.

— Доброго вам вечера, господа! — обратился к ним тучный лысый мужчина с портфелем в руках. Его помощник нёс факел, освещавший путь.

— Добрым этот вечер не назовёшь, мистер Гибс, — ответил ректор, поднимаясь с колен.

— Что у нас тут?

Плотный мужчина обошёл тело, внимательно разглядывая его. Гринвель начал объяснять:

— Студент. Кай Ванлон. Пятый курс военно-стратегического факультета. Звезда своего курса. Обнаружен с перерезанным горлом.

— Кто первый обнаружил тело?

— Студентка. Мари Крайнс. Она тренировалась здесь.

Инспектор с интересом поднял голову, уставившись на Гринвеля.

— Студентка? В военной академии? Вы, должно быть, шутите!

— Никаких шуток, мистер Гибс. Мари Крайнс официально зачислена в этом году вместе с братом, Максимилианом Крайнсом.

— Разве это возможно? Как вы такое допустили? У вас же серьёзное заведение!

— У герцога Виктора Эдмонда было личное письмо от короля.

Икирсон нахмурился и шагнул вперёд:

— Мы здесь не для того, чтобы обсуждать правила зачисления. Мари Крайнс тренировалась, услышала шум, подошла к краю стадиона и обнаружила тело.

— И вы ей сразу поверили?

— К чему вы клоните?

— Ни к чему. Завтра мы побеседуем с вашей студенткой. А сейчас я попрошу вас покинуть место происшествия. Боюсь, вы уже могли натоптать здесь, что серьёзно осложнит расследование.

— Как скажете, — кивнул ректор преподавателям. — Когда закончите, жду вас у себя, мистер Гибс. Я оставлю стражу, они вас проводят.

Мужчины развернулись и направились к выходу. Сэм на секунду задержался, пристально глядя в спину инспектору. Что-то в этом Гибсе вызывало у него неприятное чувство.

На выходе с стадиона Гринвель тяжело вздохнул.

— Сэм, проконтролируйте стражу. Пусть начальник караула докладывает вам о любых подозрительных событиях. Если убийца свой, его должны были видеть. Если чужой — значит, он как-то прошмыгнул мимо охраны. Реймин, подготовьте все необходимые внутренние документы. И постараемся, чтобы до утра об этом не узнала вся академия.

Мужчины молча разошлись, их силуэты растворились в ливне. Сэм Икирсон остался стоять один, глядя в ту сторону, где только что лежало тело. Он не думал о процедурах, юриспруденции или репутации. Он думал о заплаканных глазах Мари и о том, что в тени этих древних стен завелась ядовитая змея.

***

Утро не принесло облегчения. Проснувшись разбитой, Мари не могла изгнать из памяти жуткое зрелище. За завтраком она сидела с братом и сокурсниками, безучастно помешивая чай. Взгляд её скользнул по тарелке Зейна, где лежала котлета, и её вдруг затошнило.

— Боже, Мари, да ты зелёная! Ты не заболела? — участливо спросил Зейн.

Айлан тут же толкнул его локтем.

— Ты что, не в курсе вчерашнего? — прошипел он.

— Нет, а что было?

— Я тоже не в курсе, — добавил Дэн.

— Мари вчера… — Айлан запнулся, но ему не дали договорить.

К их столу подошёл секретарь ректора.

— Мисс Крайнс, после завтрака вас ждут в деканате.

В трапезной воцарилась гробовая тишина. Мари отодвинув, так и не тронутую еду в тарелке, произнесла.

— Я пойду.

— Я с тобой, — тут же встал брат.

Они молча вышли под взглядами любопытных глаз.

Как бы сильно не старались преподаватели, а вот смерть человека в стенах академии невозможно было бы не заметить. Поэтому к завтраку большая часть студентов, будто растревоженный улей, гудели об этом.

У дверей деканата Максимилиан остановился.

— Я подожду здесь. — Произнес парень, делая шаг к гостевым сиденьям.

— Нет, иди на занятия. Я не знаю, сколько это продлится.

Он немного колебался, но все же кивнул. Мари глубоко вздохнула, схватилась за холодный металл бронзовой ручки и вошла.

Просторный кабинет тонул в полумраке из-за непогоды за окном. За стеклом бушевала буря, косые струи дождя хлестали по рамам. Под потолком медленно раскачивалась массивная люстра, десятки свечей отбрасывали на стены беспокойные тени. За широким столом, покрытым темным деревом, сидели трое: ректор Гринвель; молодой помощник инспектора с взъерошенными волосами, но невероятно собранным взглядом; и сам инспектор Гибс — тучный, лысый мужчина, чье кресло скрипело под его весом.

В кабинете находился еще один человек. Он стоял у самого окна, не шевелясь, словно изваяние, спиной ко всем, уставившись в бушующую стихию. Его руки были сложены за спиной. Сэм Икирсон. Когда Мари вошла, он на мгновение оторвался от созерцания бури, повернулся к ней полубоком, и так же бесшумно вернулся в прежнюю позу. Больше ничто в его фигуре не выдавало ни малейшего интереса к происходящему.

Ректор жестом указал на стул. Мари опустилась в него, чувствуя, как подкашиваются ноги и стучит сердце. В этот момент ей в друг до боли захотелось оказаться рядом с дядей. Или что бы он явился сюда и спас ее от всех трудностей, так как он делал это всегда и везде. Везде, но не здесь. Дядя не явился и Мари нужно было справится самой. Она глубоко вздохнула и крепко зажала ладони в кулаки. Она справится! Она же племянница своего дяди, в конце концов!

Помощник инспектора, мистер Элим Вархис, представившись, первым начал разговор.

— Мы понимаем, каково вам, мисс Крайнс. Но нам нужны детали. Всё, что вы помните.

Мари кивнула, сглотнув ком в горле, и начала свой рассказ. Голос сначала срывался, но она старалась быть точной. Вархис методично перебивал её, уводя разговор в сторону и возвращая обратно, выискивая малейшие несоответствия. В какой-то момент Сэм бесшумно отвернулся от окна и начал медленно расхаживать по кабинету, его тяжелые, размеренные шаги заглушал ковер. Руки по-прежнему были сцеплены за спиной.

— Почему вы решили поступить именно в военную академию? — Спросил помощник инспектора.

— Я... всегда хотела стать детективом.

— То есть, — вступил впервые за это время в разговор Гибс, — вас интересовали преступления?

Мари встретилась с его взглядом и поежилась.

— Не сами преступления... а загадки, которые они представляют.

— Загадки есть и в медицине. Согласитесь, не каждый день в военную академию зачисляют леди.

— Да, верно. Мне пришлось приложить не мало усилий, что бы попасть сюда. Это не рядовой случай, но все в мире имеет начало.

— Ваша страсть к преступлениям когда заимело начало?

— Что? Страсть к преступлениям?

— Вы выглядите очень хрупкой леди, мисс Мари, однако ваши предпочтения говорят об обратном. Из всех академий мира, из всего выбора женский увлечений, вы выбрали именно мужской вид занятий. Вы знаете что ваш выбор не соответствует вашему внешнему виду «невинной овечки»?

— И из-за этого вы решили, что я с таким же успехом могу быть хладнокровным убийцей?

Уголки губ Гибса поползли вверх в кривой ухмылке. Он едва заметно кивнул.

— Мистер Гибс! — Мари положила руки на стол, сцепив пальцы в замке. — Если бы я хотела его убить, я бы не стала кричать и звать всех. У меня было бы время, чтобы замести следы в этой грязи. Это нелогично. А что касается врача, так уж вышло, что я боюсь крови. Человек, который боится крови, вдруг решает искупаться в ней? Мою форму видели мистер Икирсон, мистер Райвин, мистер Ставинский. Они подтвердят: ни пятна. Так как же я, скинув эту самую «овечью шкуру», должна была тихо перерезать горло парню, не испачкавшись?

— Следы... — Гибс полез в портфель, растягивая свою мысль. Он достал из него носовой платок и протер им лоб. — Их не было.

Икирсон остановился, развернулся прямо рядом со стулом девушки. Его взгляд уперся в Гибса.

— Как это?

— Именно так, мисс Крайнс. Как вы верно заметили, в такую погоду следы должны были остаться. Что-то да должно было сохраниться. Но были найдены только следы убитого. И ваши.

— Ну, мои — понятно, я же там была.

— Вы не поняли. Ваши следы были не только на стадионе. Они уходили вглубь парка. Что вы делали в парке мисс Крайнс? Вы нам сказали, что тренировались. Неужели занятия нынче проходя в парках?

Мари замерла, её глаза расширились от непонимания.

— Этого не может быть.

— Может. — Гибс отложил платок, его пухлые пальцы принялись барабанить по столешнице. — Давайте взглянем на ситуацию иначе. Вы, молодая аристократка, жившая в роскоши, внезапно решаете учиться в мужской академии. Увлекаетесь преступлениями. И вот, едва приехав, оказываетесь на месте убийства. Рядом с трупом — только ваши следы. Как вы это объясните?

Его слова будто были пропитаны ядом. И он наслаждался выговаривая их. Он наблюдал. И ему нравилось зрелище.

А вот Икирсон чувствовал, как ярость поднимается в нём горячей волной. Он едва держался. Самоконтроль трещал по швам.

— С ума сойти! — вырвалось у Мари. Ее глаза полыхали. — Как я должна вас переубедить? Может, мне сесть на ваше место и начать расследование?

— Мари, — ректор провёл рукой по лбу, в его глазах читалась усталая напряжённость, — успокойтесь, пожалуйста!

— Успокоиться? Вы слышите, что он говорит? — её голос дрожал от ярости. — Мои следы? Да будет вам известно, мистер Гибс, что наша обувь — стандартная! Следы могли лишь указать на размер, но не на владельца! Конечно если только в ливень, по жирной грязи, убийца не ходил в дамских туфлях, потому что именно тогда, следы могли бы показаться моими! И вы так лихо превратили мою любовь к головоломкам в одержимость преступлениями! К тому же какой мне смысл, имея всё, убивать малознакомого человека, а потом орать на весь свет? Вы видели его горло? Каким образом я, вдвое меньше и слабее его, должна была нанести такой удар и не запачкаться? Он что, просто стоял и ждал? Вы сами-то верите в эту чушь?

— Достаточно! — Голос Сэма прозвучал низко, но с такой силой, что все взгляды мгновенно обратились к нему. Все, кроме Гибса. Тот все еще не отрывал взгляда от Мари.

Сэм шагнул вперед и опустил ладони на спинку стула студентки, смотря в упор на инспектора.

— Вы строите обвинения на песке. Мисс Крайнс только что указала на все нестыковки вашей теории. Возможно, вместо того чтобы пытаться втиснуть факты в заранее придуманную версию, стоит поискать реального преступника?

Гибс медленно поднял к нему взгляд.

— Мистер Икирсон, я ценю вашу... помощь в расследовании. Но позвольте мне делать свою работу.

— Ваша работа — искать правду, а не рассматривать одну лишь удобную версию! Или вы настолько некомпетентны, что не можете найти другого подозреваемого, кроме той, которая сама чуть не стала жертвой?

Воздух в кабинете сгустился. Ректор поднял руку, пытаясь остудить пыл.

— Господа, давайте сохраним спокойствие.

Икирсон не сводил с Гибса взгляда.

— Интересно. Очень интересно! — Гибс повернулся к ректору — Я не думал что у вас такие сердобольные преподаватели. Прям таки глотки готовы грызть за своих студентов. — Он вновь перевел взгляд на Сэма — Или быть может это дело в том, что она не студент, а студентка?

Не один мускул не дрогнул на теле Сэма. Он лишь выпрямился и скрестив руки на груди бесстрастно уставился на инспектора. Ему было все равно, лает эта шавка на него или нет, лишь бы он не трогал Мари.

— Довольно, мистер Гибс. Скоро начнутся занятия, а мы выдернули Мари с завтрака. Мисс Крайнс, вы можете идти. Вы и так достаточно рассказали.

— Хотелось бы вызвать свидетеля в Мирин, для дачи показаний. — Гибс вцепился в нее колючим взглядом. Девушка нахмурилась, недовольно сжав губы. Однако ректор произнес.

— Это исключено. Если желаете брать какие-то показания с нее, берите здесь и в присутствии нескольких преподавателей. Ни как не иначе.

— Это почему же? Не бойтесь, я не обижу ваш хрупкий цветок.

— Я все сказал. Мисс Крайнс, вы свободны.

Девушка едва слышно выдохнула. Она встала и, не глядя ни на кого, вышла из кабинета. Оказавшись за дверью, Мари прислонилась к прохладной стене, ладонью прижимаясь к груди, где бешено колотилось сердце. Секретарь тут же подскочил к ней, предложив руку.

— Все так плохо? — спросил он озабоченно.

— Этот… — прошипела она глядя в дверь, — Черт! Даже выругаться не могу по человечески!

Рыжеволосый парень тихо хохотнул. Мари встала, понимая, что скоро мужчины будут выходить, а ей очень не хотелось встречаться еще раз с этим при-неприятнейшим инспектором, поэтому поспешила на занятия.

***

По светлым улочкам Альбастана кипела жизнь. Утро было в самом разгаре. Горожане сновали по своим делам, а в воздухе стоял крик чаек, которые нагло атаковали корзины рыбаков, торгующих свежим уловом прямо у мостовой. Высоко в замке, в кабинете герцога, распахнутые настежь окна впускали морской бриз. Ветер играл белоснежными занавесками и лениво шелестел уголками пергаментов, разложенных на массивном дубовом столе.

Виктор Эдмонд, углублённый в изучение очередного документа, сидел в кресле. Рядом, склонившись над столом, стоял его советник, монотонно озвучивая городские расходы. Внезапно дверь кабинета с грохотом распахнулась, нарушив утреннее спокойствие. На пороге стоял запыхавшийся Артур, старший племянник герцога. Лицо юноши было бледным, а в руке он сжимал небольшой свёрток пергамента.

— Дядя… — его голос дрогнул от волнения, — голубь… только что прилетел… из академии!

Холодное предчувствие кольнуло герцога. Он резко поднялся, отодвинув тяжёлое кресло, и быстрыми шагами, обойдя стол, приблизился к племяннику. Почти выхватив из его рук бумагу, Виктор развернул её. Взгляд его стремительно скользил по строчкам, а брови сходились всё мрачнее. Он замер, уставившись в лист, будто силясь прочитать между строк нечто большее. Затем резко поднял голову, и его твёрдый, стальной взгляд впился в Артура.

— Собери мне свиту. Выезжаем в Рейвенкрофт. Немедленно.

Сунув смятый пергамент обратно в руку племяннику, герцог развернулся и решительными шагами направился к выходу. Уже на пороге, не оборачиваясь, он бросил короткую фразу:

— Остаёшься за старшего.

Глава 8

Утро пятницы встретило академию неестественной тишиной, нарушаемой лишь приглушёнными шагами и шёпотом. Воздух был густым от непроговоренного страха и подозрений. Даже предстоящие выходные не радовали.

В кабинете ректора разыгрывалась настоящая драма. Родители погибшего Кая, только что прибывшие из города, не скрывали своего отчаяния. Мать яростно бросалась на мистера Гринвеля, её пальцы впивались в ткань его мундира.

— Вы обязаны были защитить его! — её голос срывался на истеричный шёпот. — Он был под вашей опекой!

Отец, могучий мужчина с посеревшим от горя лицом, безуспешно пытался успокоить жену. Его собственные руки сжимались в бессильных кулаках — вся ярость и боль не находили выхода.

Гринвель, сохраняя ледяное спокойствие, терпеливо выслушивал обвинения. Внутренне он был частично благодарен Гибсу за молчание — инспектор, к его удивлению, не стал делиться с родителями своими дикими теориями насчёт Мари. Но это молчание настораживало ещё больше. Ректор всё явственнее видел в следователе не объективного служителя закона, а человека с личной расплатой. «Почему он упёрся в эту девочку? — размышлял Гринвель. — Словно специально игнорирует все остальные пути». Но он был лишь ректор, а Гибс — единственным инспектором в округе. Осталось лишь надеяться, что тот в конце концов выполнит свою работу.

На занятиях царила гнетущая атмосфера. Мари сидела за партой, но её сознание было где-то далеко. Тетрадь перед ней оставалась чистой — карандаш замирал в воздухе, а мысли разбегались, как испуганные мыши. Фразы в голове рвались на полуслове, не в силах сложиться в связные предложения.

— Держи, — тихий голос Сая вернул её к реальности. Он протягивал свою тетрадь, после звона колокола. — Старался писать разборчиво.

Мари смущённо взглянула на свои собственные каракули.

— Ох, спасибо, Сай. Я сегодня совсем не в форме. Я тебе вечером верну, — она взяла тетрадь, и её пальцы машинально перелистнули несколько страниц. — У тебя очень красивый почерк.

— Не всегда таким был, — он усмехнулся. — В нашей военной школе с Сэмом больше времени уходило на отработку приёмов, чем на конспекты. Там никому не было дела, успел ты записать или нет.

— Ну, теперь у тебя есть возможность навёрстывать, — слабо улыбнулась Мари.

Когда они вышли в коридор, её обрадовала перемена погоды. После долгих дней ливня сквозь высокое арочное окно хлынул солнечный свет. Золотистый луч, словно живой, лег на каменные плиты пола, и в нём танцевали мириады пылинок. Мари замерла, прижав тетради к груди. Её тонкая, почти прозрачная рука медленно потянулась к световому пятну, пальцы сомкнулись в кулак, словно пытаясь удержать само солнце.

Сай наблюдал за ней, засунув руки в карманы. Он не торопил её, не нарушал момента. В её хрупкости, в этом наивном жесте было что-то такое, что вызывало в нём острое желание защищать. Она стала для него сестрой, о которой он всегда мечтал.

Шум коридора поутих, будто затаив дыхание.

— Знаешь, почему их называют «солнечными зайчиками»? — её голос прозвучал тихо, но в нём снова появились тёплые нотки.

Сай покачал головой, не отрывая от неё взгляда.

— Потому что они такие же быстрые и неуловимые, — она посмотрела на него, и в её глазах играли весёлые искорки, — но если поймать… они оказываются такими же светлыми и тёплыми… — Днвушка перевела взгляд в окно — Пошли? Надеюсь, нам ещё что-то перепадет на обед.

Спускаясь по широкой лестнице, Сай нарушил молчание:

— Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть. Допрашивали уже? Есть подозреваемые?

Мари печально вздохнула и огляделась. Коридор опустел. Желание выговориться пересилило осторожность.

— Меня, — прошептала она.

Сай поскользнулся на мокрой после дождя ступеньке, едва удержав равновесие.

— При чём тут ты? — в его голосе прозвучало искреннее возмущение.

— Нашли мои следы, уходящие к озеру! Это же абсурд! Я уже сама начинаю в этом сомневаться!

— Подожди, — Сай отвёл её в нишу у стены. — Расскажи всё с начала.

Мари выложила ему всё — и про следы, и про допрос, и про нелогичность обвинений. Закончив, она спросила:

— А знаешь, что самое нелепое?

Он вопросительно поднял бровь.

— Он был вот таким, — Мари встала на цыпочки и провела ладонью над своей головой, показывая рост Кая. — Я видела его пару раз. И он был крепким. А теперь представь: кто-то с ногой моего размера должен был одолеть его почти без шума. Как?

— Может, борьба была раньше? Или тело перенесли?

— Нет, я до этого обегала стадион. Там никого не было.

Сай задумался, его лицо стало серьёзным.

— С одной стороны, это не наше дело. Но с другой… что-то они копают не там.

Его взгляд встретился с взглядом Мари, и в нём вспыхнул знакомый ей огонёк азарта.

— Давай сами сходим и осмотрим место?

Страх, холодный и липкий, сжал её горло.

— Может, не надо? Мне страшно… — выдохнула она.

— Тогда я пойду один, потом расскажу, — но в его голосе слышалось нежелание оставлять её.

Мари закусила губу. Страх боролся с упрямством.

— Нет, — наконец сказала она. — Мне нужно привыкнуть. Я же хочу стать детективом. Какой из меня детектив, если я боюсь места преступления?

— Ты уверена?

— Более чем! Ну… почти.

— Ладно. Но если станет плохо — сразу уходим.

— Договорились, напарник! — она протянула руку. Его пальцы ненадолго сомкнулись вокруг её запястья, скрепляя его.

Трапезная гудела, как растревоженный улей. Мари сидела в компании брата, Дорса и других однокурсников. Атмосфера была шумной, но Мари постоянно чувствовала навязчивый, тяжёлый взгляд Дорса. Он смотрел на неё не просто с интересом, а с вызовом, будто проверяя на прочность.

Внезапно он, с притворной небрежностью, спросил:

— Кстати, Мари, ты сильно нервничала на допросе?

Воздух за столом словно сгустился. Макс насторожился, а другие собеседники неловко замолчали. Мари почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Воспоминание о бледном, безжизненном лице Кая и багровом разрезе на его шее на мгновение вспыхнуло перед глазами. Она сглотнула, стараясь сохранить спокойствие.

— Это было... неприятно, — осторожно ответила она, опуская взгляд в свою тарелку. — Но все были вежливы.

Она не собиралась давать ему повод подозревать ее.

Дорс усмехнулся, его глаза сверкнули азартом.

— Вежливы? Интересно... А они не спрашивали, о чем вы говорили с ним, когда виделись в последний раз? — он отломил кусок хлеба, не отводя от неё взгляда.

Макс нахмурился:

— Дорс, к чему ты клонишь?

— Так, просто спрашиваю, — тот отмахнулся, но его внимание было приковано к Мари. — Просто интересно, о чём вы с Каем говорили в тот вечер. Он ведь к тебе подкатывал, да? Настойчиво.

Мари почувствовала, как сжимается желудок. Она вспомнила тот разговор — настойчивый взгляд Кая, его уверенность, его намёки. А теперь его не было. Навсегда.

— Мы просто разговаривали, — тихо сказала она, сжимая пальцы под столом. — Ничего важного.

— Ничего важного, — повторил Дорс с лёгкой усмешкой. — Странно. А мне казалось, у вас была... особая динамика. Он ведь всем рассказывал, как ты его заинтересовала.

Его слова висели в воздухе, отравленные двусмысленностью. Мари чувствовала, как нарастает паника, но заставила себя поднять голову и встретиться с его взглядом.

— Он был вежлив, а я была занята учёбой, — её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Всё. Больше нам говорить было не о чём.

Дорс изучающе посмотрел на неё, затем медленно кивнул, на его лице играла странная, почти голодная улыбка.

— Понятно. Просто... будь осторожна, Мари. Такие истории имеют привычку повторяться.

Он отпил из своего кубка, будто только что обсуждал погоду. Беседа за столом постепенно возобновилась, но напряжение не исчезло. Мари сидела, стараясь дышать ровно, сжимая дрожащие пальцы в кулаки под столом. Она была напугана — и смертью Кая, и этими странными вопросами, и тяжёлым взглядом Дорса. Но она не сломается. Она не позволит этому страху одержать над собой верх.

Они шли по залитой солнцем дорожке к общежитию, но в душе у Мари было пасмурно и тревожно. После странных вопросов Дорса в трапезной ей не давала покоя одна мысль.

— Макс, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Скажи, а Дорс... Каков он, как сосед? Как человек?

Брат нахмурился, задумавшись.

— Обычный. Шумит иногда по вечерам, но в целом не беспокоит. Почему спрашиваешь?

— Просто интересно.

— Честно сказать, мне не понравился тон, с которым он разговаривал... — Макс покачал головой, и его лицо стало серьёзным. — Это было странно. Не понравилось мне это. Присмотрюсь к нему повнимательнее.

Мари кивнула, чувствуя слабое утешение от того, что брат тоже заметил неестественность той беседы. Но тут Макс замедлил шаг и тяжело вздохнул.

— Слушай, Мари... Есть ещё кое-что. — Он помедлил, выбирая слова. — Ректор... он отправил письмо дяде. Сообщил, что ты стала свидетельницей... ну, того, что случилось с Каем. Возможно, после такого тебя заберут.

Он произнёс это быстро, будто выдохнул. Мари замерла на месте. Солнечный свет, щебет птиц, шум академии — всё это внезапно пропало, растворившись в оглушительном гуле в ушах.

«Заберут».

Это слово прозвучало в её сознании с чёткостью похоронного колокола. Всё её существо восстало против него. Годы уговоров. Годы изнурительной учёбы, чтобы набрать проходной балл. Боль в мышцах после каждой тренировки, слёзы, которые она прятала ото всех, её гордость за то, что она первая. Всё это должны были просто... забрать?

— Нет, — вырвалось у неё, голос дрогнул, выдав внутреннюю дрожь. Она сжала руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь вернуть себе контроль. — Нет, дядя... он не станет меня забирать. Он обещал дать мне доучиться. Он дал слово.

Она говорила это больше для себя, чем для брата. Но паника уже разливалась ледяной волной по жилам, сжимая горло.

Макс лишь пожал плечами, смотря на неё с сочувственной неуверенностью.

— Посмотрим. Он наш опекун. И его главная забота — наша безопасность.

Безопасность. Какое пустое слово, когда на кону стоит мечта всей её жизни. Она видела, как другие девушки её круга довольствовались балами и выгодными партиями. Она же хотела большего. И она этого добилась. А теперь какой-то жестокий незнакомец мог одним движением ножа перечеркнуть всё.

— Всё будет хорошо, — сказала она, заставляя себя сделать шаг вперёд. Голос прозвучал неестественно ровно. — Дядя поймёт. Он... он не станет меня забирать.

Но в её глазах, которые она отчаянно старалась сделать уверенными, читался животный страх. Страх потерять всё, к чему она так отчаянно стремилась.

— Ладно, — Макс не стал спорить. — Пойдём, переоденешься. Сколько у тебя там занятий у Икирсона? Два?

Мари лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она двинулась за братом, её мысли метались между образом мёртвого Кая и пугающей перспективой быть насильно возвращённой в ту жизнь, из которой она с таким трудом выбралась. Каждое её движение было механическим. Но глубоко внутри, под слоем страха и паники, зрела стальная решимость. Она не позволит этому случиться. Она сразится за своё место здесь до конца.

***

Воздух на малой крытой арене был прохладным и пах старым деревом и пылью. Студенты-юристы, выстроившись в ряд, с тревогой поглядывали на мастера Икирсона. Он стоял перед ними, его поза была по-прежнему безупречно прямой, но в глазах читалась непривычная тяжесть.

Прошлые события нависли над ним тяжким грузом. Он долго анализировал свои действия, и картина вырисовывалась неутешительная. Его жестокость, его придирки — не его ли упрёки заставили её оставаться на стадионе допоздна, одна, в темноте, где её мог подстерегать любой? Мысль о том, что он косвенно мог способствовать трагедии, отзывалась в нём острым, непривычным чувством вины.

Когда его взгляд скользнул по строю и нашёл Мари, в нём не было прежнего раздражения. Было нечто более сложное — признание, ответственность и сдержанная, почти невидимая забота.

— Основная стойка, — его голос прозвучал ровно и твёрдо, но без привычной ледяной резкости. — Ноги на ширине плеч, колени мягко согнуты. Центр тяжести — здесь.

Он демонстрировал упражнение, его движения были выверенными и мощными. Подходя к студентам, он поправлял ошибки короткими, деловыми замечаниями. Но когда он приблизился к Мари, его манера изменилась.

Он остановился рядом, внимательно наблюдая за её стойкой.

— Локоть чуть выше, Крайнс, — произнёс он. Его голос был низким, но лишённым прежней язвительности. Он не кричал, не унижал. — Так. Да, вот так. Чувствуете, как вес распределяется иначе?

Мари, ожидавшая очередной колкости, с удивлением посмотрела на него. Она поправила положение, и её мышцы, уже привыкшие к нагрузке, послушно откликнулись.

— Да, мастер.

— Хорошо, — коротко кивнул он и перевёл взгляд на её ноги. — Шире поставьте правую ногу. Всего на пару дюймов. Это даст вам больше устойчивости.

Он не тронул её, чтобы поправить, как делал раньше. Он просто указал словами. Чётко, профессионально, без намёка на личное отношение. Сэм видел, как она старается, видел следы упорных тренировок в её окрепшей позе, и его вина смешивалась с растущим уважением.

Когда группа перешла к упражнениям с партнёром, Сэм снова подошёл к ней, пока она готовилась к спаррингу с одним из однокурсников.

— Не забывайте защищать корпус, — тихо сказал он ей, так, чтобы не слышали другие. — Ваш противник выше, он будет целиться в голову, но открывает своё правое плечо. Используйте это.

Мари, всё ещё сбитая с толку этой переменой, кивнула.

— Х-хорошо.

Он лишь в ответ кивнул и отошёл, чтобы наблюдать за другими.

Прозвенел колокол, но никто не расходился. Следующее занятие было там же. Парни группами обсуждали последние события. Мари, желая уединения, присела на свободную скамью. Она договорилась с Саем осмотреть стадион после занятий, но мысли неотступно возвращались к дяде. «Сначала решу одну проблему, потом другую», — твёрдо сказала она себе, отгоняя панику.

Её ум, отточенный жаждой знаний, принялся анализировать улики с холодной, почти машинной логикой.

«Размер обуви… Щуплый паренек не смог бы перерезать горло с такой силой. Чтобы убить так, нужно подойти сзади, дотянуться и провести лезвием. Должна была быть борьба. Человек инстинктивно сопротивляется. Я бы услышала крики, шум. Но был лишь шорох и глухой звук падения. Значит, тело не сопротивлялось. Почему? Его убили мгновенно? Или он знал убийцу и не ожидал нападения?

Следы… Если убийство произошло накануне в другом месте, тело нужно было перенести. Тащить одного такого — шумно. Значит, вдвоём? Но следы одни. Или… они специально наследили моим размером, зная, что я буду тренироваться. Кто мог знать? Или убийца — тот самый «щуплый паренек» — оттащил тело с озера и ушёл назад. Не сходится. Сил не хватит.

Кровь… При разрезе горла её должно быть много. Если её было мало… значит, убивали не там.»

Она была так поглощена своими мыслями, что не заметила, как кто-то бесшумно опустился на скамья рядом с ней.

Глава 9

Думаешь об убийце? — раздался голос совсем рядом.

Мари вздрогнула, выныривая из омута размышлений. Рядом сидел Сай.

— Прости, опять напугал, — улыбнулся он.

— Неважно, — Мари вздохнула, сбрасывая с плеч тяжесть мыслей. — Ты давно здесь?

— Только что подошел. Так о чем ты так усиленно думала?

— Об убийстве. Не могу выкинуть из головы, — в её голосе звучало отчаяние.

Сай пододвинулся ближе.

— Может, тебе нужна помощь?

— На самом деле, да, — Мари уставилась на свои болтающиеся в ботинках ноги. — Знаешь, у меня идея... Мне сказали, что мой размер обуви самый маленький здесь. Не знаешь, где можно сшить такую же, но впору?

Глаза Сая загорелись.

— Знаю. Хочешь, завтра сходим?

— Да! И... я думаю, стоит узнать кто ещё носит такой размер. Мне кажется, эти следы — ключ ко всему.

— Ты думаешь, тебя подставили?

— У всех здесь нога больше. Даже у тебя, — она кивнула на его ступни. — Если найдём того, кто заказывал такую обувь...

Прозвенел второй звон. А вместе с ним распахнулись двери, и в зал вошёл Икирсон. При его появлении у Мари ёкнуло сердце. Его взгляд скользнул по залу, на мгновение задержавшись на девушке и Сае, сидящих рядом. Что-то тёмное мелькнуло в его глазах.

— Мари! Сай! Вам нужно специальное приглашение в строй? — его голос прозвучал резче чем в прошлый раз.

Сай поднялся и подал руку девушке. Этот жест не остался незамеченным. Икирсон сверкнул взглядом брата и скрестил руки на груди.

Вторая половина занятия была посвящена отработке защитных движений в паре. Мари работала с Рориком — крепким, но обычно сосредоточенным юношей. Первые минуты всё шло идеально. Они слаженно повторяли связку: Рорик атаковал, а Мари мягко уступала и перенаправляла его руку. Её движения, отточенные за ночными тренировками, были чётче и увереннее.

Внезапно Рорик почувствовал судорогу в ноге. Он неловко дёрнулся, пытаясь сохранить равновесие, и его кулак, уже занесённый для очередного учебного удара, пошёл по непредвиденной траектории. Мари, не ожидавши этого, инстинктивно выставила вперёд руку, чтобы смягчить удар.

Тупой, костистый удар пришёлся прямо по её кисти. Не издав ни звука, она шокированно уставилась на свою руку. На бледной коже уже проступал зловещий багровый след, быстро расползаясь и наливаясь синевой.

Сэм, наблюдавший за спаррингом, сначала не осознал серьёзности произошедшего. Он видел, что она остановилась, и его брови сдвинулись.

— Крайнс? В чём дело?

И только тогда, услышав его вопрос и встретившись с его взглядом, Мари словно выпустила из себя сдерживаемый шок. Острая, пульсирующая боль накрыла её с новой силой. Она всхлипнула, и её голубые глаза, широко распахнутые от страха и боли, наполнились крупными, тяжёлыми слезами, которые покатились по щекам.

— Больно-то как... — выдохнула она, её голос дрогнул.

Он подошёл ближе, и его взгляд упал на кисть студентки. То, что он увидел, заставило его замереть. Отёк нарастал с каждой секундой, превращая изящную руку в нечто безформенное и болезненное на вид.

Внутри Сэма что-то перемкнуло. Он видел десятки, сотни травм. Вывихнутые плечи, которые он вправлял на месте, сломанные рёбра. Для него ушиб был пустяком, синяком, который пройдёт сам. Но это... это было на хрупкой, тонкой руке Мари.

Он растерялся. Это была совершенно новая для него ситуация. Его обычные протоколы — «промыть, продолжить» или «забинтовать и терпеть» — вдруг показались варварскими и неприменимыми.

— Глупость, — пробормотал он, но в его голосе не было прежней суровости. Он звучал... сбитым с толку. Сэм медленно, неуверенно протянул руку, как бы желая прикоснуться, чтобы оценить повреждение, но остановился в сантиметре от её кожи, боясь причинить ещё большую боль.

Затем что-то в нём щёлкнуло. Его взгляд, ещё секунду назад растерянный, стал жёстким и сконцентрированным. Он резко развернулся к Рорику, который стоял в ступоре, сжимая и разжимая онемевшую ногу.

— Ванхольт! — голос Икирсона прозвучал жестко, заставляя студента выпрямиться. — Контроль — это первое, чему ты должен был научиться. Если твоё тело тебя не слушается, ты не имеешь права поднимать кулак на партнёра. Ты что, на мешке с песком тренируешься? После занятий — десять кругов по плацу с полной выкладкой. Чтобы ты запомнил, что такое дисциплина.

Только после этого, когда Рорик, побледнев, кивнул, Сэм обвёл взглядом остальных студентов, застывших в немом ожидании.

— Занятие окончено, — его голос вновь приобрёл командирские нотки, но в них слышалось сдержанное напряжение. — Самостоятельная отработка стоек. Крайнс, пошли. Сейчас.

Не говоря больше ни слова, он развернулся и решительно зашагал к выходу с арены, даже не оглянувшись, чтобы проверить, идёт ли она за ним. Но в его шаге не было прежней отстранённости. Была собранность. Он шёл быстро, но не настолько, чтобы она не поспевала.

Мари, всё ещё сжимая больную руку, поспешила за его широкой спиной, чувствуя яркие вспышки боли.

Кабинет лекаря оказался тесным и будто стерильным. Сэм Икирсон, обычно невозмутимый как скала, сейчас метался по ограниченному пространству, словно раненый зверь в клетке. Взгляд его раз за разом прилипал к руке Мари, которая на глазах превращалась в багровый, отёчный плод.

— Где же они? — прошипел он сквозь зубы, в очередной раз высунувшись в коридор.

В этот момент по коридору раздались чёткие, быстрые шаги. В дверях появилась девушка с роскошной русой косой и холодными, как лёд, глазами.

— Мастер Ставинский занят, — объявила она без предисловий, её голос был сладок, но ядовит. — Попросил меня позаботиться о пациентке.

Её взгляд скользнул по Мари, и в нём вспыхнуло такое неприкрытое презрение, что у Мари перехватило дыхание. Боль на секунду отступила, уступив место любопытству. Ассистентка уже повернулась к Сэму, и её черты мгновенно преобразились, смягчившись кокетливой улыбкой.

— Аврора, к вашим услугам, сэр Икирсон.

— Ушиб, вероятно, — отрезал Сэм, кивнув на руку Мари. Его внимание было всецело приковано к травме, и он пропустил мимо ушей и представление, и томный взгляд.

Аврора насупилась, но подошла к Мари. Её осмотр был грубым, пальцы впивались в распухшую кожу так, что Мари вскрикнула.

— Да, ушиб, — подтвердила Аврора, бросая восхищённый взгляд на Сэма. — Вы, мастер, удивительно точно ставите диагнозы.

Сэм не удостоил ее ответом. Он смотрел, как Мари корчится от боли, и его собственное лицо было искажено беспокойством.

Аврора недовольно развернулась к шкафчикам, достала глиняную кружку и налила в неё из флакона мутную жидкость.

— Держите, — сказала она, протягивая кружку Мари.

Та взяла её и тут же сморщилась. Резкий, тошнотворный запах спирта ударил в нос. Она ненавидела алкоголь всей душой, никогда не прикасалась к нему и не желала. Но боль в руке пульсировала с новой, неистовой силой, обещая превратиться в ад. Сжав зубы и зажмурившись, Мари залпом опрокинула содержимое кружки в горло. Жидкость обожгла пищевод.

В этот момент Аврора, повернувшись к ней спиной и собирая бинты, небрежно бросила:

— Микстура мандрагоры. Хватит двух-трёх глотков...

Она обернулась и увидела пустую кружку в руках Мари. Её лицо исказила ярость.

— Я же сказала — два-три глотка! Ты что, оглохла?!

Боль, обида, отвращение от выпитого и это хамство — всё это взорвалось в Мари одновременно. Она резко встала, её глаза сверкнули гневом.

— Может, нужно было предупредить ДО того, как сунуть мне полную кружку?! — выкрикнула она, и голос её дрожал от ярости. — Или ты специально ждала, чтобы потом упрекать?!

Эффект не заставил себя ждать. Почти мгновенно комната перед Мари поплыла, закружилась и весело затанцевала. Девушка неуверенно покачнулась, пытаясь поймать равновесие, но мир упрямо уклонялся в сторону. Из её губ вырвалась громкая, совсем не дамская икота.

— Ик! — огласила она кабинет, но взгляд её, пусть и слегка затуманенный, стал с такой злобой сверлить Аврору, что та невольно отступила на шаг.

— Что с ней будет? — Сэм, нахмурившись, шагнул ближе, на всякий случай готовый подхватить Мари, если та решит продолжить свой танец с гравитацией.

Ассистентка пренебрежительно махнула рукой и принялась активно и грубо забинтовывать руку:

— Да ничего страшного. Просто опьянеет. Пройдёт.

Но Мари, услышав это, лишь усилила интенсивность своего визуального обстрела. Казалось, если бы взгляд мог метать огненные стрелы, то от Авроры осталось бы лишь дымящееся пятно на полу.

— Почему она на меня так смотрит? — со со страхом и раздражением в голосе спросила Аврора у Сэма, когда закончила бинтовать.

Сэм собрался было ответить, но его опередила сама «пациентка».

— Если вы хотите что-то узнать... ик!... обо мне, — с трудом выговаривая слова и с заплетающимся языком, начала Мари, — то сп-просите у меня лично! А не стройте... ик!... глазки Сэму!

В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь иканиями Мари. Сэм медленно, очень медленно повернул голову в её сторону, его брови взметнулись вверх в немом, но красноречивом изумлении. «Сэм». Она назвала его по имени. Впервые. Да ещё и в такой... оригинальной обстановке. Уголки его губ дрогнули, и он скрестил руки на груди, с интересом наблюдая за развитием комедии.

— Я никому глазки не строила! — вспыхнула Аврора, густо покраснев.

— Ага, щас! — парировала Мари, с трудом фокусируя взгляд. — В-вся извертелась перед ним, как... ик!... как кошка на сметану позарившаяся!

Сэм, понимая, что словесная перепалка может затянуться, а состояние его подопечной только ухудшается, кашлянул, прерывая дуэль.

— Ладно, достаточно, — его голос прозвучал с непривычной долей снисходительности. — Пойдём, горе моё луковое.

Он аккуратно взял Мари под локоть, направляя к выходу. Та, покорно зашагав, на прощание обернулась и бросила последний уничтожающий взгляд на Аврору. Ассистентка в ответ скривила лицо в такой гримасе презрения, что, казалось, её черты вот-вот застынут в этом уродливом выражении навсегда.

Дверь закрылась, оставив Аврору одну в кабинете с кипящей от злости душой и парой одиноких икоток, эхом раздававшихся за дверью.

Дорога до общежития превратилась в небольшое приключение. Мари, опьяневшая от настойки, болтала без умолку, её речь была слегка заплетающейся, но полной беззаботного энтузиазма.

— А воздух-то какой! — восторженно произнесла она, широко раскинув руки, отчего едва не потеряла равновесие. — Сегодня он прямо... романтичный! И звёзды... смотрите, какие звёзды! — она ткнула пальцем в затянутое облаками небо. — Нет, правда, они же там есть, просто прячутся! Как стеснительные кавалеры!

Сэм шёл рядом, крепко придерживая её за локоть, и не мог сдержать улыбки. Он видел её яростной, упрямой, напуганной, но такой — беззаботно и искренней — ещё не видел. Это была та самая лёгкость, которую он в ней подсознательно искал. Каждая её нелепая фраза, каждый смех, прерывающийся легкой икотой, заставляли его сердце сжиматься от странной нежности. Порыв подхватить её на руки и прижать к себе был настолько сильным, что ему приходилось сжимать пальцы в кулак, чтобы сдержаться.

— И дерево вот это... — Мари указала на чахлый куст у дороги. — Оно, наверное, очень мудрое. Стоит тут, всё видит, всех знает. Надо бы с ним познакомиться!

— Познакомишься как-нибудь в другой раз, — твёрдо, но без привычной суровости парировал Сэм, направляя её к входу в общежитие.

Дверь открылась, и в светлом холле они столкнулись с комендантом. Тот увидел подвыпившую студентку, многозначительно цокнул языком и, не говоря ни слова, скрылся в своей конуре.

«Поговорю с ним, — мысленно пообещал себе Сэм, чувствуя, как по спине пробежало раздражение. — Чтобы не цокал».

Дальнейший путь на пятый этаж обещал быть долгим. Мари, пытаясь подняться по лестнице, то замедляла шаг, рассматривая узор на перилах, то чуть не спотыкалась о собственную ногу. На первом лестничном пролёте терпение Сэма лопнуло.

Не говоря ни слова, легко подхватил её на руки, как перо.

Мари вскрикнула от неожиданности, но тут же обвила его шею руками, доверчиво прижавшись.

— Ой! А вы сильный...

В этот момент он наклонился, чтобы лучше держать её, и его нос оказался совсем рядом с её волосами. От них исходил тонкий, едва уловимый аромат — смесь полевых цветов, мыла и чего-то неуловимого, что было сугубо её, Мари. Сэм замер на секунду, а затем, не в силах сопротивляться, сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие этим чарующим запахом. Это было так интимно, так запретно, что у него перехватило дыхание.

Он продолжил подъём, стараясь не смотреть на её лицо, чтобы не поддаться искушению и не сделать чего-то, о чём потом придётся горько жалеть. А Мари, устроившись поудобнее у него на руках, тихо прошептала ему на ухо, отчего по всему его телу пробежали мурашки:

— Знаете, мастер... а вы совсем не такой грубый, как кажетесь...

Икирсон поднялся на пятый этаж и бережно опустил её на ноги возле двери.

— Ключи, — напомнил он, и голос его прозвучал глуше обычного в вечерней тишине.

Мари похлопала по карманам с преувеличенной серьёзностью.

— Вот тут! — указала она на левый карман и уставилась на преподавателя с наивным ожиданием.

— Хочешь, чтобы я их достал? Мне залезть к тебе в штаны? — фраза вырвалась низкой и двусмысленной, и Икирсон мысленно поблагодарил судьбу, что девушка слишком опьянела, чтобы уловить подтекст.

— Оу! Не-ет, нет! Я сама.

Мари, с трудом скрывая румянец, заливший щёки, с третьей попытки достала ключ. Пытаясь попасть им в скважину, она лишь звякала металлом о металл, и этот звук казался невыносимо громким в давящей тишине. Икирсон не стал ждать, взял ключи и открыл дверь одним точным движением. Он вошёл первым, пропуская Мари следом.

— Я думал, твоя комната будет розовой, — заметил он, оглядывая аскетичное помещение.

— Почему розовой? — не поняла та, прислонившись к косяку.

— Ну, розовый — цвет девочек же, — пробормотал он, чувствуя себя нелепо.

Девушка удивленно уставилась на него. Недовольно пройдя мимо, она пробурчала:

— Вы ничего не понимаете в девочках. — Но, окинув взглядом свою комнату, добавила громче: — Ещё не вечер, мистер ИК! Икирсон… Я её скоро… я её скоро сделаю та-акой краси-ивой!

— Умойся и ложись спать. Как проснёшься, сними повязку, — распорядился он, стараясь говорить твёрдо.

— А вы? Останетесь со мной? — вдруг спросила Мари, и её голос дрогнул, нарушая тишину комнаты.

— Зачем? — удивился Икирсон, мысленно отметив, как необыкновенно мило и беззащитно она выглядит в мягком свете лампы.

— Ну… мне страшно одной. Вдруг придёт кто-нибудь… злой. А вы сильный, вы меня защитите. — Мари запнулась, щёки её порозовели. — Или вы… боитесь?

Икирсон усмехнулся.

— Боюсь? Я? Просто не вижу смысла оставаться. Ты в своей комнате, в безопасности.

— А если мне станет плохо? — не унималась она. — Вдруг у меня начнётся… отравление? Кто мне поможет? От этой настойки мандрагоры, знаете ли… ИК!… всякое может быть.

— Думаю, одной кружки недостаточно для серьёзного отравления, — улыбнулся он. — Но если тебе так спокойнее, позову коменданта, пусть приглядит за тобой.

— Нет! — воскликнула Мари. — Только не его! Он такой… такой… цокающий! Пожалуйста, мистер Икирсон, побудьте со мной хоть немного. — Она часто и по-детски невинно заморгала большими глазами.

Поистине невинное действие вызвало в нем целый шквал эмоций. Ему вдруг нестерпимо захотелось рывком притянуть ее к себе и примкнуть к алым, манящим губам, утонуть в бездне ее вкуса. И заткнуть уже наконец кричащий о последствиях разум! Он замер, а она продолжала смотреть снизу вверх. Икирсон сдался.

— Ладно, — вздохнул он, стараясь отводить взгляд от нее. — Я побуду, пока ты не уснёшь. Но учти, у меня ещё много дел.

— Спасибо! — Мари просияла. — Я мигом! Только переоденусь. Ой… — она запнулась, вспомнив про руку. — Мистер Икирсон, а вы не могли бы мне помочь?

— Помочь? — переспросил он, не понимая.

— Ну да… — Мари смутилась ещё сильнее. — Мне одной не справиться… с одеждой. Из-за руки. Не могли бы вы… помочь мне раздеться?

Просьба повисла в воздухе, сладкий и опасный яд. Каждая клетка его тела кричала «да», в то время как разум, приглушённый, но ещё живой, твердил о профессиональной этике, о пропасти между ними.

«Она пьяна. Она не отдаёт себе отчёт. Ты не имеешь права», — бился в панике внутренний голос.

Но другой, низкий и властный, нашептывал: «Она попросила. Она доверяет. Ты просто помогаешь».

— Мари, я не думаю, что это хорошая идея, — его собственный голос прозвучал хрипло. Это была последняя попытка отступить.

— Пожалуйста! — она посмотрела на него снизу вверх, и в её огромных глазах плескалась такая безграничная надежда, что все защиты рухнули разом.

Он неуверенно кивнул. Шагнул ближе, войдя в её личное пространство, и ощутил исходящее от неё тепло. Воздух стал густым и тягучим.

Его пальцы, обычно точные и уверенные, подрагивали, когда он взялся за пряжку её ремня. Металл щёлкнул оглушительно громко. Он видел, как под тонкой тканью блузки учащённо забилось сердце. Или это стучало в его висках?

Молния на брюках поддалась с тихим шелестом. Опустившись на одно колено, он стянул брюки, обнажив тонкие ножки и изящные ступни. Он видел каждую веснушку на её бледной коже. Дыхание его сбилось. Остро заныло сердце и где-то внизу живота. Он зажмурился пытаясь привести дыхание в порядок.

Сэм медленно поднялся, с усилием удерживая руки от прикосновении к ее изгибам ног. Затем шла рубашка. Он взялся за её край, и Мари послушно подняла руки, как ребёнок. Ткань поползла вверх, обнажив сначала коротенькое нижнее белье, затем плоский живот, а после — лиф на тонких бретельках. В висках застучало. Он видел, как мышцы её пресса слегка напряглись от прохлады.

И тут его рука, почти без его ведома, легла на её оголённый живот. Широкая ладонь полностью накрыла нежный изгиб. Кожа под его пальцами была невероятно мягкой и горячей. Электрический разряд прошел от кончиков пальцев до самого сердца, заставив его сжаться. Ему хотелось прижать её к себе, ощутить всем телом эту жгучую нежность…

— Щекотно, — беззаботно рассмеялась Мари, и этот звук вернул его к реальности.

Он резко отдернул руку, будто обжёгся.

— Прости, — прошептал он, чувствуя, как горит его собственное лицо.

Он помог ей надеть тонкую, почти прозрачную сорочку, что лежала на кровати, и его пальцы снова, уже случайно, скользнули по её спине. Она вздрогнула, но не отстранилась, лишь тихо ахнула.

Наконец, она была в сорочке. Икирсон, стараясь не смотреть на неё, откинул одеяло. Мари юркнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку.

— Вы хороший, мистер Икирсон, — пробормотала она, голос уже густой и сонный. — Очень… хороший…

И почти сразу её дыхание стало ровным и глубоким. Она уснула, словно выключив свет.

А он стоял над ней, парализованный бурей эмоций. Стыд за свою слабость, за это воровское прикосновение. Восторг от того, что коснулся её. Ужас от осознания, как легко он мог переступить грань. И безумная, всепоглощающая нежность к этой спящей девушке, которая одним своим существованием перевернула всю его жизнь.

Он не мог оставаться здесь ни секунды дольше. Резко развернувшись, он почти выбежал из комнаты, притворив дверь с таким облегчением, будто спасся из плена. Но он понимал — самый опасный пленник был теперь не в той комнате, а в его собственном сердце.

***

Душный воздух в аудитории висел неподвижным одеялом. Пылинки лениво кружили в столбе уходящего солнечного света, пробивавшегося через единственное незанавешенное окно. Двадцать мужчин-первогодок, будущих юристов, сидели за дубовыми партами, стараясь не шуметь. Декан Дориан Вейс медленно расхаживал перед кафедрой, его безразличный голос бубнил о тонкостях квалификации преступлений. Но в комнате было непривычно тихо. Слишком тихо. Не слышно было шепота, легкого постукивания пером по пергаменту и самых раздражающих, но таких ожидаемых вопросов, которые обычно сыпались с первого ряда.

Дориан остановился и холодным взглядом обвел аудиторию. Его взгляд задержался на пустом месте рядом с Саем.

— Мистер Саймон, — сухо произнес он. — Где ваша соседка по парте? Её болтливость сегодня могла бы внести хоть какое-то разнообразие в этот унылый процесс.

Сай поднялся, его лицо оставалось невозмутимым.

— Мисс Крайнс получила травму руки на занятии по физической подготовке. В данный момент она отдыхает у себя.

Дориан ухмыльнулся, тонко и беззвучно.

— «Отдыхает у себя», — повторил он с лёгкой, ядовитой насмешкой. — Как удобно.

Он сделал паузу, медленно проведя взглядом по студентам, и его губы изогнулись в презрительной усмешке.

— Вижу, отсутствие мисс Крайнс забрало с собой не только её неуёмную страсть к дискуссиям, но и вашу элементарную сообразительность. Похоже, одна единственная девушка в этом классе обладала достаточным здравым смыслом, чтобы впускать в ваши головы не только правовые нормы, но и свежий воздух.

Студенты переглянулись. Один из них, сидевший ближе к окну, поспешно встал и распахнул створку. В аудиторию ворвалась струя свежего воздуха.

— Благодарю, — сухо кивнул Дориан. — Теперь, когда мы установили, что вы всё же способны на простейшие причинно-следственные связи, продолжим.

Он снова углубился в лекцию, но напряжение в воздухе не исчезло. Оно было почти осязаемым. И в этот момент в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в аудиторию вошёл Дорс Дельио, староста с другого факультета. Дориан почувствовал, как по его спине пробежала волна мгновенного, почти физиологического раздражения. Если Мари была назойливой мухой, то этот юноша с его самодовольной ухмылкой напоминал жирного паука.

— Мастер Вейс, — Дорс кивнул с подчёркнутой, фальшивой почтительностью и протянул журнал. — Мастер Элдридж просил передать.

Дориан молча взял журнал. Он быстрым движением поставил свою подпись, желая лишь одного — чтобы этот тип исчез.

Но Дорс не уходил. Его взгляд скользнул по пустому месту Мари, и на его губах расползлась язвительная улыбка.

— Слышал, ваша звёздочка приболела, — произнёс он со сладкой ядовитостью. — Наверное, наши суровые стены и дисциплина оказались слишком крепким орешком для герцогской племянницы. Жаль, а ведь она так... оживляла обстановку.

Слова повисли в воздухе, наполненные намёком на слабость и блажь. Дориан замер. Вся его привычная раздражительность по отношению к Мари куда-то испарилась, сменившись холодной, чистой яростью. Он медленно поднял голову и уставился на Дорса таким ледяным взглядом, что у того самопроизвольно сползла ухмылка.

— Мисс Крайнс, — голос Дориана прозвучал тихо, но с такой режущей стальной твердостью, что даже воздух, казалось, застыл, — проявляет больше усердия и остроумия в своём мизинце, чем иные — за всю свою никчемную карьеру. Что же до «оживления обстановки»... — он с силой сунул подписанный журнал обратно в руки Дорсу, — то её присутствие, в отличие от вашего, хотя бы не наполняет комнату вонью дешевого пренебрежения. А теперь — исчезните с моих глаз.

Дорс побледнел. На его лице смешались обида, злость и шок. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но, встретившись со взглядом Дориана, беззвучно закрыл его. Резко развернувшись, он почти бегом покинул аудиторию.

Дориан проводил его взглядом, а затем медленно перевёл его на пустое место Мари. Впервые за долгое время уголки его губ дрогнули не в усмешке, а в чём-то, отдалённо напоминающем уважение.

***

Ночь для Сэма Икирсона стала долгим и изощрённым испытанием. Он ворочался на своей спартанской кровати, и каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним возникали навязчивые образы. Не только её лицо — нет, его память с жестокой точностью воскрешала еще и другие детали: тонкие щиколотки, обнажившиеся, когда он стягивал с неё брюки, изящный изгиб икры, мерцание веснушек на бледной коже.

Жар поднимался из глубины живота, сжимая горло сухим, душащим комом. Он слышал собственное сердцебиение — громкое, неровное — и чувствовал, как по телу растекается липкое, невыносимое напряжение. Куда было деться от этого? Единственное, что могло утолить этот внезапный голод, было для него абсолютно запретным и до головокружения желанным.

Он перевернулся на другой бок, с силой вдавливая голову в подушку, пытаясь вытеснить картинку: её плоский живот, едва заметное напряжение мышц под его ладонью. А потом — её тихий, сдавленный вздох, когда его пальцы скользнули по её спине. Этот звук, такой лёгкий и невинный, жёг его сильнее любого признания.

Сэм резко сел на кровати. Простыня скомкалась у его ног. Лицо пылало, дыхание сбилось, грудь вздымалась в такт бешено колотившемуся сердцу. Такого с ним не было никогда. Мимолётные влечения к женщинам — да, были. Но эта всепоглощающая, физическая тоска по одной-единственной девушке, это ощущение, будто каждая клетка его тела помнит прикосновение к её коже и требует его снова, — это было в новинку. И это сводило с ума.

Он провёл рукой по влажным вьющимся волосам. Желание было не просто эмоцией; оно было почти осязаемой силой, толкавшей его вперёд, к двери, в темноту коридора. Его разум, уже затуманенный, рисовал яркие, дерзкие картины: как он врывается в её комнату, как медленно опускается на край её кровати, чувствуя, как прогибается матрац под его весом. Как его рука скользит по её бедрам, все выше поднимаясь, ощущая под пальцами тёплую, почти мраморную гладкость её кожи.

Теперь он знал. Знал, как она выглядит под слоями одежды: упругие изгибы груди, скрытые кружевами лифа, плавные линии бёдер. Он знал — и этого знания оказалось достаточно, чтобы отравить его покой. Разве сможет он теперь жить как прежде? Как забыть то, что уже впиталось в плоть и кровь?

«Забыть невозможно», — с отчаянием осознал он.

Новая, ещё более мощная волна желания накатила на него, заставив сжать зубы. С глухим рыком он сбросил с себя одеяло и поднялся с кровати. Босыми ногами он прошёл по холодному каменному полу в умывальную, к умывальне с водой. Опустив в неё руки, он с силой плеснул ледяную воду на лицо и грудь, надеясь, что хотя бы холод остудит его разгорячённую кровь и усмирит разбушевавшийся внутри демона. Но вода стекала по его горячей коже, а образ Мари, спящей и беззащитной, продолжал ждать его за закрытыми веками.

Глава 10

Боль в руке пульсировала назойливым эхом, разрывая короткие, обрывистые сны. Сквозь дрему доносился настойчивый стук — то ли в дверь, то ли в висках. Мари окончательно открыла глаза глубоко за полночь. Висящие часы над головой показывали начало первого. Кисть горела немилосердным, распирающим изнутри огнем, а желудок, забытый с обеда, сводило отчаянной судорогой.

Сон бежал от нее, как испуганный зверек. С трудом сняв повязку, она погрузила отекшую, горячую руку в таз с холодной водой. На мгновение стало легче — ледяная влага притупила боль, прояснив голову. И тут, как из-под завесы, из глубин памяти полезли обрывки дневного позора. Она с ужасом вспомнила свое дурацкое бормотание, навязчивость и… ту просьбу. «Помогите раздеться». Жар стыда залил ее с головы до ног. «Он видел меня… почти голую!!! Боже! Как я могла его попросить о таком? Что он обо мне теперь подумает? И так раздражала, а сейчас… Не дай Бог будет бросать какие-то издевки в мою сторону… а если всем расскажет? Да нет, он на такое не способен. Но все же… Как я теперь посмотрю ему в глаза?»

Подавленная душевным смятением и физическим недомоганием, она кое как натянула домашнее платье, накинула на плечи уютную, потертую шаль и выскользнула в сад общежития.

Сентябрьская ночь была тихой и прохладной. Воздух, пропитанный запахом влажной листвы и уходящего лета, приятно холодил разгоряченные щеки. Мари опустилась на первую же попавшуюся лавочку, вжавшись в ее деревянные перины. Холодок просачивался сквозь тонкую ткань платья, но был желанным.

И тут, на фоне этого душевного раздрая, рука вспомнила о себе с новой, яростной силой. Боль, смешавшись с голодной тошнотой и грузом унижения, вырвалась наружу тихими, прерывистыми всхлипами. А скоро слезы потекли уже безудержным потоком. Она подтянула колени к подбородку, уткнулась в них лицом и отдалась горю, сидя сгорбленной и беззащитной в спящем мире.

– Мари?

Она вздрогнула и резко обернулась, смахивая капли с ресниц.

– Сай? Что ты здесь делаешь так поздно? – голос ее сорвался на шепот.

Парень мягко опустился рядом, его взгляд, обычно спокойный, сейчас выражал лишь неподдельное беспокойство.

– Я мог бы спросить тебя о том же. Тебя не было на последних занятиях. Сэм проболтался, что тебя «укачало» от какой-то волшебной настойки.

Мари скривилась, словно от кислого вкуса.

– Мандрагоры, – поправила она устало. – Спиртовая настойка. Я… опьянела.

– Опьянела? – Сай изумленно поднял бровь, в его глазах вспыхнул любопытный огонек.

– Угу. Вела себя по-дурацки и говорила всякое, – пробормотала она, чувствуя, как щеки вспыхнули таким жарким румянцем, что, казалось, могли осветить ночь. Она судорожно сглотнула, пытаясь отогнать навязчивое воспоминание о своих словах.

Сай уловил ее смущение, и на его губах заплясала знакомая, немного хитрая улыбка.

– «Всякое» – это, надо полагать, нечто очень… интересное? – поддел он, растягивая слова.

– Ничего! – выпалила Мари, отчаянно отмахиваясь здоровой рукой. – Замолчи, не выдумывай!

– Ма-а-ари! – пропел он, явно наслаждаясь ее замешательством. – Неужели призналась ему во всем?

– В чем «во всем»? – вспыхнула она, предчувствуя недоброе. – Ни в чем я ему не признавалась!

– Да ладно тебе, – рассмеялся Сай. – Ты вся горишь, как маков цвет. У тебя на лбу написано: «Я сказала нечто ужасное».

– Он просто проводил меня до комнаты и ушел! И все бы ничего, если бы не эта… Аврора!

– Аврора? – Сай нахмурился. – А это кто?

– Помощница лекаря. Это она вручила мне ту злосчастную кружку и даже не соблаговолила предупредить заранее о дозе! И вообще, весь вечер она только и делала, что строила глазки Икирсону.

– О-хо-хо, – проникновенно протянул Сай, склонив голову набок. – Неужели я слышу в твоем голосе нотки… ревности?

– Я? Ревновать? К нему? – она фыркнула с наигранным пренебрежением, но предательское сердце заколотилось где-то в горле. – Что за чепуха!

– Говорю же, ты — открытая книга, – Сай беззаботно рассмеялся. – Хватит отнекиваться!

– Да перестань! – взмолилась она, чувствуя, что проигрывает эту дурацкую битву.

– Только не говори, что призналась в своих пламенных чувствах Сэму, – продолжил он свою атаку, глаза его весело искрились.

– Я не признавалась ему! – и тут же осознала свою оплошность. Поймал ее на слове. – Ах ты, хитрый лис!

– Да брось, – смягчился он, но улыбка не покидала его лица. – Я все понял еще на первой лекции. Видел, как ты на него смотришь.

– Неправда! – воскликнула Мари, но протест звучал уже совсем слабо.

Сай лишь покачал головой, его смех стал тише. Выдержав паузу, он спросил мягче:

– Так о чем же ты так убивалась тут в одиночестве?

Мари тяжело вздохнула, вновь ощутив всю гамму неприятных ощущений — и ноющую боль, и тоскливое сосание под ложечкой.

– Рука… и есть хочется ужасно.

– С рукой, увы, не помогу, а вот насчет еды… – с этими словами Сай извлек из кармана аккуратный сверток, развернув который, Мари увидела пышную, румяную булочку. – Я не заметил тебя в трапезной и прихватил про запас. На всякий случай.

– Са-ай! Ты мой спаситель! – в ее глазах вспыхнули настоящие звезды. Она с жадностью отломила большой кусок и отправила в рот. Сладковатый вкус свежей выпечки показался ей бальзамом.

– Но откуда ты тут взялся? Да еще с таким сокровищем? – поинтересовалась она, когда первый приступ голода был утолен.

– Мое скромное убежище — вон там, – он указал на темный квадрат окна на третьем этаже. – Увидел одинокую страдалицу и спустился.

– А сам чего не спишь? Ночь на дворе, – спросила Мари, чувствуя, как по телу разливается благодарная теплота.

– Ну, раз уж ты пропустила лекцию, – Сай снова полез в карман и достал несколько аккуратно исписанных листков. – Пришлось стать твоим личным летописцем. Конспект.

Эта простая забота оказалась последней каплей. Глаза Мари снова наполнились влагой, на этот раз — от умиления.

– Сай… Я не знаю, что бы без тебя делала. Спасибо, – прошептала она, и по ее щеке скатилась единственная, но искренняя слеза.

– Эй, нет, только не это, – смутился парень, заслоняясь ладонью.

Мари рассмеялась сквозь слезы, смахивая их.

Поболтав еще немного, они договорились, что утром, после завтрака, Сай сопроводит ее к сапожнику – единственному во всем Мирине.

Ночь была долгой и беспокойной. Каждый неосторожный поворот во сне отзывался резкой болью в ушибленной руке, вырывая Мари из объятий забытья. Утро она встретила разбитой, с тяжелой головой и уставшими глазами.

Отек на кисти не только не спал, но, казалось, стал еще больше. Мысль о завтраке вызывала оторопь — как она будет управляться с ножом и вилкой? А о том, чтобы конспектировать на лекциях, и думать было страшно.

Сначала предстояло самое сложное — переодеться. Домашнее платье далось ей накануне ценой невероятных усилий, но платье на выход, с целым каскадом мелких капризных пуговиц, тянувшихся от талии до самого горла, было ей не по зубам. Несколько минут бесплодной возни, когда пальцы отказывались слушаться, а боль пронзала запястье при малейшем напряжении, — и Мари сдалась. Стиснув зубы от досады, она оставила платье наполовину расстегнутым, наспех накинула на плечи шаль, чтобы скрыть смущающую небрежность туалета, и вышла в коридор.

«Нужен Макс. Сейчас же», — пронеслось в голове. Она знала, что в субботнее утро все еще спят, но отчаяние придавало решимости. Тихо спустившись на второй этаж и постучав в дверь с табличкой 209, она замерла в ожидании.

Коридор был погружен в сонную тишину. Нервы Мари натянулись струной. «Ну же, открой!» — мысленно торопила она, уже занося руку для нового, более настойчивого стука. В этот момент дверь рывком распахнулась.

И вся ее решимость вмиг испарилась. На пороге стоял Дорс. И стоял он в одном лишь полотенце, обернутом вокруг бедер. Его губы растянулись в наглой, самодовольной ухмылке, будто он был здесь полноправным хозяином, а она — желанным, хоть и нежданным, гостем.

— Какой кошмар! — вырвалось у Мари, и она почувствовала, как по щекам разливается горячая волна стыда.

— Прости, Маришка, — промурлыкал он, и его голос прозвучал сладко и приторно, словно мед.

Мари инстинктивно отпрянула.

— Мне… мне нужен брат, — пробормотала она, опуская глаза, чтобы не видеть его вида.

— Как рука? — с наигранной заботой спросил Дорс, и его взгляд скользнул по ее плохо перевязанному запястью.

— Нормально, — буркнула Мари, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Передай Максу, что я жду его до завтрака.

Она сделала нерешительный шаг, чтобы уйти, но Дорс резко схватил ее за руку чуть выше локтя. Острая, пронзительная боль в ответном ударила в запястье, и она вскрикнула.

— Ой, прости, Маришка, — прошептал он, но в его глазах вспыхнул опасный, хищный блеск. — Не хотел. Может, я тебе помогу? Все спят, и еще долго не проснутся… А я тут, весь в твоем распоряжении… — Его взгляд медленно, нагло скользнул по ее фигуре, задержавшись на расстегнутом вороте платья, приоткрывавшемся из-под шали. — Красивая… шаль! Очень идет. Знаешь, Маришка, — он понизил голос до интимного, заговорщицкого шепота, приблизившись так, что она почуяла исходящее от него тепло. — Я за тобой давно наблюдаю. Такая… недоступная. Что скажешь на предложение провести этот день вместе? Я могу быть очень… внимательным.

В ушах у Мари зазвенело. «Да как он смеет?! Эти грязные намеки…»

— Мари! — прошипела она, яростно закутываясь в шаль, как в кольчугу. — Меня зовут Мари!!! Максииик!!! — ее крик, полный нескрываемой ярости прокатился по сонному коридору.

В соседних дверях начали появляться любопытные, заспанные лица. Паника, острая и липкая, сжала горло.

— Брат! Просыпайся! — закричала она еще громче, уже не стесняясь.

На пороге возник Максимилиан, сонный, с взъерошенными волосами, но мгновенно насторожившийся.

— Маришка? Что случилось? Рука? — его взгляд скользнул к отекшей кисти

— Максик! — Мари, дрожа от негодования, указала на Дорса. — Пожалуйста, объясни своему «другу», что появляться передо мной в таком виде и предлагать эти… сомнительные предложения — неприемлемо! Я не с улицы пришла, чтобы со мной так разговаривать! За такие «любезности» можно очень серьезно поплатиться! Так что пусть держит язык за зубами, а руки — при себе!!!

Максимилиан медленно, как хищник, повернулся к Дорсу. Его сонное выражение сменилось маской холодной, беспощадной злобы. Дорс, под его взглядом, заметно побледнел и отступил на шаг.

— Зайди ко мне позже, мне нужна помощь, — бросила Мари Максу и, высоко подняв голову, ушла в свою комнату, не оглядываясь.

«Пусть брат хорошенько ему вмажет, — с ожесточением подумала она, прислоняясь к закрытой двери и прислушиваясь к приглушенным звукам внизу. — Поделом этому хаму! Он получил по заслугам!»

Спустя некоторое время, после серии глухих ударов и сдавленных возгласов, в ее дверь постучали. Мари, с торжествующим видом распахнула ее, ожидая увидеть жалкое, избитое подобие Дорса.

Так и оказалось. На пороге стоял он, с уже наливающимся синевой глазом, а за его спиной — Максимилиан с окровавленными костяшками пальцев.

— Говори! — зло прошипел Макс, подталкивая его вперед.

— Прости, Мари… — начал Дорс, но брат резко оборвал его.

— Даже имени ее не произноси!

— П-прости! — заикаясь, выдавил парень. — Я не хотел тебя обидеть. Ч-честно. Ты меня больше не увидишь. Я слово даю.

Мари сжалилась, но не над ним — ее взгляд упал на руку брата.

— Макси, ну зачем же ты так! — с притворным ужасом воскликнула она, беря его расчесанную кисть. — Смотри, ты всю руку себе разбил!

Это была ее маленькая, изощренная месть. Дорс оценил это, едва заметно поджав губы. Жалости к нему она не чувствовала. «За слова надо отвечать, — холодно напомнила она себе наказ. — Дядя всегда нас этому учил». Ее дядя никогда не давал ее в обиду. А этот… этот тип позволял себе не только распускать руки, но и бросать такие грязные намеки. Она что, по его мнению, уличная девка?

Макс выпрямился, поймав ее взгляд и восприняв его как одобрение.

— Ерунда, царапины. Настоящий мужчина на такое внимания не обращает. Свободен! — бросил он Дорсу, и тот, не сказав больше ни слова, быстро ретировался. Но прежде, чем исчезнуть, он на мгновение встретился с Мари взглядом — и в его глазах она прочла не ненависть, а что-то другое, странное и неприятное, отчего у нее остро кольнуло под ложечкой. Казалось бы, все логично — публичное унижение и взбучка должны были породить злобу. Но интуиция шептала, что все не так просто, и эта мысль была тревожнее открытой угрозы.

Макс мягко подтолкнул Мари в комнату и зашел следом.

— Ну-ка, покажи свою руку, — потребовал он, и в его голосе сквозь суровость пробивалась тревога.

Мари безропотно протянула ему распухшую, цветущую сине-багровыми тонами кисть.

— И как ты умудрилась? Ты вообще до конца года в этом мире планируешь дожить? — попытался пошутить он, но шутка не удалась — забота брала верх.

— Очень смешно, — буркнула Мари. — На боевой подготовке. Отрабатывали удар и… в общем так получилось .

— Мда, не хило получилось, — констатировал Макс, с беспокойством осматривая травму.

— Понимаешь, я просто так устала от этой постоянной боли, — призналась она.

— Сходи в лазарет, попроси обезболивающего, — настоятельно посоветовал брат. — Хотя бы на ночь.

— Наверное, так и сделаю. А сейчас помоги мне застегнуть платье и перевязать руку, — попросила она.

— Я же говорил, что тебе, быть здесь — плохая идея, — покачал головой Максимилиан, ловко справляясь с капризными пуговицами. — Ты же девочка, все это видят. И ты вчера поставила Икирсона в дурацкое положение.

— В каком смысле? — насторожилась Мари.

— Он тренирует парней, он привык быть с нами жестким, даже грубоватым, — объяснил брат. — А с тобой… Даже когда он не жесткий, все равно получаются такие перекосы. Ты слишком хрупкая для этой академии. Вчера, кстати, на нашей паре, он сказал мне о твоей руке. Я приходил к тебе, но ты спала, наверное. И вид у него, кстати, был… не самый радостный. Ты не думаешь, что он корит себя за это?

— Не знаю, — честно ответила Мари. — На наших занятиях он не перестает меня ругать. Мое имя не сходит с его уст в негативном контексте. Так что о какой мягкости может идти речь?

Максимилиан усмехнулся.

— Ты просто не видела, как он наших гоняет, — сказал он. — Вам, юрикам, особенно тебе, это не так уж и нужно, поэтому он с вами вполсилы работает. А мы — военные, да еще и он наш куратор. Я к концу занятий всегда, как выжатый лимон.

— Юрики? — переспросила Мари. — Это что за зверь?

— Юридический факультет, — пояснил брат. — Так вас у нас зовут.

Парень закончил с пуговицами и направился к столу за свежей повязкой. А Мари осталась стоять посреди комнаты, переваривая эту информацию.

— Я-то думала, это у него предел строгости, — проговорила она наконец.

— Пфф, он же декан, вся дисциплина на нем держится, — фыркнул Максимилиан. — Думаешь, просто так? У нас сегодня, кстати, с ним практика в городе.

— Но сегодня же суббота, выходной, — удивилась Мари.

— У всех — да, — усмехнулся брат. — Но я же говорю, он нас не жалеет. Велел собраться в городе.

— Интересно, — задумчиво протянула Мари. — А можно мне с вами? Я бы посмотрела, как вы тренируетесь.

— Не думаю, что это хорошая идея, — нахмурился Макс. — Тебе нужен покой. Ты и так перенапряглась. И, знаешь, после сегодняшнего инцидента… тебе лучше держаться подальше от Дорса. Он, конечно, поклялся, что тебя не тронет, но я ему не очень-то верю. И Икирсону это не понравится. Он и так ходит мрачнее тучи после твоего «подвига».

«Конечно ходит, — с горькой усмешкой подумала Мари. — Только вряд ли из-за травмы, дорогой братец. А из-за непристойных просьб, которые ему пришлось выслушать от твоей сестры!»

Пока он аккуратно бинтовал ее руку, Мари невольно вспомнила вчерашнюю перевязку у Авроры. «Да, она определенно меня невзлюбила, — подумала девушка. — Для помощницы лекаря ее прикосновения были удивительно грубыми и безразличными. Пальцы брата, солдата, были в разы нежнее и заботливее».

Закончив, Максимилиан попросил ее подождать, пока он приведет себя в порядок, чтобы вместе спуститься на завтрак.

Спустя полчаса Мари ждала брата у его двери, нервно теребя кончик шали. Первыми из комнаты вышли Дорс с другим парнем. Их взгляды, столкнувшись с взглядом Мари, вспыхнули молчаливой, испепеляющей ненавистью. Дорс демонстративно отвернулся, ширяя плечом дверной косяк. Вслед за ними появился Максимилиан, и маленькая процессия тронулась в путь: двое парней впереди, Мари с братом — в двух шагах сзади, в натянутом молчании.

– И каковы планы на день? – нарушил тишину Максимилиан, пытаясь отвлечь сестру.

– Мы с Саем договорились прогуляться по городу, – ответила Мари, с облегчением переключаясь на приятную тему. – Он проведет меня к сапожнику.

– К сапожнику? – Максик нахмурился. – Зачем тебе его услуги?

– Есть кое-какие вопросы, – уклончиво сказала Мари, – да и выданная обувь великовата. Хочу заказать такую же, но по свей ноге.

– Сай? – переспросил брат, и в его голосе зазвучало легкое пренебрежение. – Это не тот самый хиляк, брат Икирсона, что приносил тебе мазь?

– Он не хиляк! – вспыхнула Мари. – И не смей его так называть! Да, тот самый.

Макс пристально посмотрел на нее, и по его лицу пробежала тень хитринки. Мари тут же уловила его мысль.

– Нет, Максик, мы просто друзья, – поспешно добавила она. – Он очень чуткий и отзывчивый. Пожалуйста, не обижай его.

– Да кто его, твоего Сая, обижает? – проворчал парень, но в уголках его губ заплясала усмешка.

Мари лишь покачала головой, и остаток пути до трапезной они прошли в красноречивом молчании.

Просторный зал трапезной, обычно оглушительно гомонящий, в это субботнее утро был непривычно пуст и тих. Большинство студентов предпочли завтраку сон. Группа Максимилиана, однако, собралась почти в полном составе. Присмотревшись к его сокурсникам, Мари заметила закономерность: почти все парни были рослыми, с широкими плечами и уверенной осанкой. «Что и говорить, – мелькнула у нее мысль, – слабаки в такие отделения просто не идут». В ее же группе преобладали студенты с более хрупким, интеллигентным сложением. Рядом с будущими стратегами и юристами держались и будущие судебные медики с факультета врачебноведения — в основном худощавые и серьезные.

Подойдя к раздаче, Макс взял два подноса и принялся энергично их заполнять. Пока он выбирал, Мари огляделась и заметила за дальним столиком Сая.

– О, Максик, смотри! – она нетерпеливо дернула брата за рукав. Тот чуть не выронил тарелку с горячим супом, который перекладывал со стойки на поднос.

– Чёрт, Мари! Горячо же! – воскликнул Максимилиан, с трудом удержав равновесие.

– Ой, прости, – виновато прошептала сестра. – Вон там Сай. Пойдём к нему?

– Ладно, идем, – с обреченным вздохом согласился он. – Только, умоляю, без резких движений.

Подхватив подносы, Макс направился к столику Сая, а Мари послушно засеменила следом.

– Приветствую, – бросил он, подходя, и аккуратно расставил тарелки.

– Доброе утро, – ответил Сай, с легким удивлением поднимая на них глаза. – Доброе утро, Мари, – добавил он, и взгляд его смягчился, – как рука?

– Всё хорошо, спасибо, – старалась звучать бодро Мари.

– Звездит, как дышит, – фыркнул Максимилиан, бесцеремонно влезая, – полчаса назад жаловалась, что сомкнуть глаз не могла.

– Максимилиан! Хватит меня позорить! – прошипела Мари, метнув в брата убийственный взгляд.

– Не могу! – парировал он с нарочито невинным видом.

– Сай, в прошлый раз я так и не представила вас официально. Это мой брат, Максимилиан. Максик, это мой… – начала Мари и запнулась, внезапно осознав, что не знает, как его обозначить. Она-то считала его другом, но что думал он?

– Друг, – мягко закончил за нее Сай. – Саймон. Очень приятно. – Он протянул руку Максимилиану.

– Взаимно, – кивнул брат, пожимая ее. – Мари только и говорит, что ты — чуткий и внимательный.

– Максик!!! – вскрикнула Мари, готовая провалиться сквозь пол от стыда.

Саймон улыбнулся, и его взгляд, обращенный к Мари, стал по-особенному теплым.

– Мари всегда видит в людях лучшее, – тихо сказал он.

– Ага, – хмыкнул Макс. – Особенно сегодня утром.

– А что утром случилось? – с искренним любопытством спросил Сай, глядя то на Мари, то на ее брата.

Девушка лишь закатила глаза, чувствуя, как ее обсуждают, словно вещь. «Словно меня здесь и нет!» – с досадой подумала она.

– Один мудак позволил себе лишнее, пришлось осадить, – пояснил Максик, игнорируя немой протест сестры. – Кстати, а что именно он тебе сказал?

– Не хочу говорить! И вспоминать не хочу! – отрезала Мари, хмурясь.

– Это не Дорс, случайно? – уточнил Саймон.

– Откуда узнал? – хором выдохнули Мари и Макс.

– Ну, он единственный, кто щеголяет с фингалом, – усмехнулся Сай, и все трое не удержались от смеха.

Максимилиан принялся расставлять тарелки. На них поглядывали другие студенты, но компанию это мало заботило. Мари наконец расслабилась, наслаждаясь спокойной и приятной атмосферой.

Чай она пила сама, левой рукой, а вот с нежным десертом пришлось помогать брату, который старался кормить ее аккуратно, не задевая больную кисть.

И вот, когда завтрак уже подходил к концу и Максик протянул ей очередную ложку, взгляд Мари случайно встретился с парой зеленых глаз. Она вздрогнула и чуть не подавилась. Неподалеку, разговаривая со студентом, стоял Икирсон и смотрел прямо на их столик. Припомнив вчерашний вечер, Мари залилась густым румянцем и поспешно отвернулась. Когда брат протянул ей последнюю ложку, она почувствовала, как под этим пристальным взглядом есть с его руки стало невыносимо неловко. И, как назло, в этот самый момент к их столу направился Сэм.

Глава 11

Мари едва успела проглотить последний кусочек десерта, когда услышала голос, от которого её сердце неизменно вело себя неадекватно.

– Доброе утро, студенты, – раздался спокойный баритон Икирсона прямо за её спиной.

– Доброе, – прозвучал нестройный хор в ответ.

Мари сделала вид, что не замечает его, уставившись в свою пустую тарелку, но плечи невольно напряглись.

– Максимилиан, сбор у главных ворот через пятнадцать минут, – сказал Икирсон, обращаясь к её брату.

Девушка мысленно молилась, чтобы он поскорее ушел, но её надежды рухнули, когда она услышала своё имя.

– Мисс Крайнс, как ваша рука? – его голос прозвучал нарочито вежливо, почти формально.

Мари заставила себя обернуться. «Только спокойствие, только ледяное спокойствие».

– Спасибо, хорошо, – выдавила она, глядя куда-то в область его подбородка.

– А голова? – продолжил он, и в глубинах его глаз заплясали знакомые чёртики. Мари почувствовала, как внутри всё закипает. «Пришёл позлорадствовать, – яростно подумала она. – Стоит и ухмыляется!»

Его подколы действовали на неё с особой силой, выбивая почву из-под ног и лишая всякого самообладания.

– Благодарю, мистер Икирсон, и голова в полном порядке, и спалось прекрасно, всё благодаря вашей помощи! – выпалила она с подчёркнутой слащавостью, прежде чем мозг успел подключиться к языку.

И тут же она осознала ужас происходящего. Они не одни. И её реплика, прозвучавшая как интимный намёк, повисла в воздухе, приковав к ней все взгляды.

«Боже, что я наделала!» – мелькнуло в голове. Мари в отчаянии прикрыла лицо ладонью, чувствуя, как по щекам разливается раскалённый румянец.

Сай, сидевший рядом, уже беззвучно трясся от смеха. Брат смотрел то на неё то на преподавателя в полном непонимании. А Икирсон стоял с лицом невозмутимого Чеширского кота, явно получая удовольствие от её смущения.

– Я невероятно рад, – произнёс он, и хитрая улыбка тронула его губы. – Надеюсь, вам было удобно.

– Угу, – буркнула Мари, стиснув зубы и дав себе слово больше не открывать рот.

– Макс, пятнадцать минут, – напомнил Икирсон и удалился. Мари так и не нашла в себе смелости посмотреть ему вслед.

На нее уставился взгляд брата, полный немого, но настойчивого требования объяснений. Чувство неловкости стало почти физическим.

– Та-а-ак, сестрёнка, – протянул Максик, пригнувшись к ней. – Это что ещё за «помощь» была?

Мари сделала вид, что рот занят последним глотком чая, и с преувеличенным усердием принялась жевать несуществующую еду. Но Макс не отступал.

– Ничего! Мне пора! – затрещала она, вскакивая со стула и чувствуя себя абсолютной идиоткой. Она бросилась прочь, оставив за спиной брата и довольного Сая, сгорая от стыда. «Ну почему он всегда доводит меня до этого? И всегда на людях!»

Она почти бежала по широкому коридору, жажду глотнуть свежего воздуха и скрыться от посторонних глаз. Выбежав за угол, ведущий к выходу, она с разгона врезалась во что-то твёрдое и её мгновенно обхватили сильные руки.

– Ой! Простите! – выдохнула она, отскакивая назад и поднимая глаза. Перед ней стоял мастер боевых искусств.

Мужчина смотрел на неё с нескрываемым удовольствием, его глаза смеялись.

– Уже не можете без меня жить? – с притворной жалостью поинтересовался он.

– Что? – не поняла Мари.

– Не успел я уйти, как вы уже бежишь за мной по пятам, – пояснил он, и в его голосе заплясали смешки.

– ЧТО? – Мари нахмурилась, пытаясь придать лицу суровое выражение, но щёки пылали.

– Да бросьте, не смущайтесь, – продолжал он поддразнивать. – Для девушки в вашем возрасте это естественно.

– Мистер Икирсон, имейте же совесть! Я не за вами бежала! – воскликнула она, чувствуя, как жар разливается по всему телу. – И вообще…

– И вообще? – подхватил он с живым интересом.

– В трезвом уме я бы никогда такого не сказала! – выпалила она.

– О, вы о вчерашнем, – кивнул он с понимающим видом.

– Да! Хочу, чтобы вы знали – я не девушка лёгкого поведения! Я бы ни одного мужчину, кроме собственного мужа, не попросила помочь мне раздеться! – выдохнула она, глядя куда-то в сторону. Стыд был таким всепоглощающим, что она пыталась прикрыться показной злостью.

– Но я ведь уже видел вас практически обглаженной, – Икирсон усмехнулся, наблюдая, как её лицо заливается новым румянцем. – Выходит, теперь мой долг – стать вашим мужем.

– Мужем?! Нет! – она отшатнулась, и голос её дрогнул. – Нам нельзя жениться.

Он удивлённо поднял бровь.

– Я что, недостаточно хорош для вас?

– Нет, вы хороши, конечно… – она начала и тут же спохватилась. – Просто с нашими характерами мы поубиваем друг друга ещё до брачной ночи!

– Хм, не думаю. Уверен, до брачной ночи мы бы благополучно добрались, – парировал он с насмешливым блеском в глазах.

На мгновение в голове действительно пронеслись обрывки непрошенных образов. Мари мысленно высекла себя за развязанный язык.

– Мистер Икирсон, ну не мучайте же вы меня! – взмолилась она. – Мне и так не по себе после вчерашнего, а вы ещё масла в огонь подливаете.

Икирсон рассмеялся. Он замолчал на мгновение, вглядываясь в ее лицо, и уже более серьезных голосом заговорил.

– На самом деле, я поджидал вас здесь, мисс Крайнс – неожиданно признался он. – Был почти уверен, что вы захотите выйти.

– Ждали? Зачем? – Мари уставилась на него в полном недоумении.

– Первые дни после ушиба – самые болезненные. Поэтому я принёс вам это. – Он достал из кармана небольшой тёмный флакон и протянул ей. – Это не мандрагора, но довольно сильное обезболивающее. Пять капель на стакан воды. Можно утром и перед сном.

– Это вам случайно не Аврора дала? – подозрительно спросила Мари, принимая флакон. Одна мысль о них вместе вызывала у неё приступ ревности.

– Нет, – он мягко улыбнулся. – Не Аврора. Мне пора, скоро соберутся мои студенты.

Икирсон пожелал ей хороших выходных и ушёл, оставив её с маленьким флакончиком в руке.

Необходимость выходить на улицу отпала, и Мари с Саем, найдя друг друга в очередных коридорах Академии направились в её комнату — нужно было забрать сапоги для сапожника в качестве образца. В комнате девушка приняла несколько капель средства, что дал ей мастер. Боль, увы, отступала неохотно, и, покидая академию, Мари всё ещё ощущала тупую, ноющую пульсацию в запястье.

Дорога, извилистая и живая, струилась вниз по склону холма, словно серебряная лента, сползающая с изумрудного пледа. Внизу, у подножия, раскинулась россыпь трёх городков, каждый — с собственным характером. Нэрнин, шумный город-порт, раскинул свои бетонные щупальца-причалы, гудящие от разноязыкого говора торговцев. Его белоснежные здания сверкали на солнце, словно маяки. Кэртич, расположившийся террасами выше, казался более сдержанным и суровым, его крыши из серого сланца тесно жались друг к другу, укрываясь от настырных морских ветров. А их цель, Мирин, ближайший к академии, выглядел уютным и немного сонным, будто сошедшим с иллюстрации к старой сказке.

Именно он, не блистая столичным лоском, обладал особым очарованием. Пока они спускались, Мари, с высоты, залюбовалась открывающейся панорамой: старинные домики, будто стайка испуганных овечек, столпились на склоне, их черепичные крыши, поросшие мхом и выцветшие от времени, создавали ощущение векового покоя. Узкие, петляющие улочки, мощеные брусчаткой, манили в свой лабиринт. Лишь здание суда, горделиво возвышавшееся над всей этой стариной, да несколько торговых рядов на главной улице напоминали о современности.

Лавка сапожника ютилась в одном из таких старых зданий. Неприметная дверь, над которой висела потрескавшаяся от времени вывеска «Ремонт обуви». Внутри царил полумрак, пахло воском, кожей и вековой пылью. Пространство, вопреки внешнему впечатлению, оказалось довольно вместительным: полки до самого потолка были заставлены парой обуви на любой вкус, а в глубине угадывался дверной проём, ведущий, вероятно, в мастерскую.

Из-за этой самой двери, с тихим скрипом, появился хозяин лавки. Невысокий старичок с седой, аккуратно заплетённой косичкой и белоснежной бородой, делающей его похожим на доброго гнома. Но глаза — живые, лучистые, — сразу выдавали в нём ясный ум и любопытство.

– Прекрасное утро выпало, молодые люди, не находите? — произнёс он, и в голосе звучало искреннее, бодрое участие.

Мари невольно нахмурилась. Её собственное утро прекрасным назвать было сложно, но она лишь вежливо кивнула. Сай, напротив, одарил старика открытой улыбкой.

– Доброе утро!

– Чем могу быть полезен? — спросил сапожник, внимательным, опытным взглядом окидывая гостей.

– Скажите, мистер… — начала Мари, запнувшись.

– Дивилон, миледи, — с лёгким, галантным наклоном головы представился старик.

– Мистер Дивилон, — продолжила девушка, — вы могли бы сшить вот такую обувь?

Сай достал из холщового мешка её сапоги. Дивилон, заметно оживившись, напялил на нос очки в тонкой оправе и принял один сапог с благоговейным видом коллекционера.

– Так это же армейские сапожки! — воскликнул он, проводя пальцем по прочному шву. — Неужто в академии с обмундированием проблемы? На вашу ножку? — уточнил он, глядя на Сая.

– Нет, на мою, — твёрдо заявила Мари, делая шаг вперёд.

Брови сапожника поползли вверх.

— Как же так? Зачем юной леди военная обувь?

– Я учусь на юридическом факультете, — пояснила Мари.

Лицо старика вытянулось от изумления.

— Женщина-юрист? Да вы шутите!

– Ни в коем случае, — улыбнулась девушка. — Женской академии юриспруденции не существует. Приходится пробиваться среди мужчин.

– Ишь ты… — покачал головой Дивилон, и взгляд его стал отстранённым. — Мир-то как шагнул. Моя внучка тоже всё твердит, что ей мужиком на свет проситься охота. Язык без костей!

– Мне мужчиной быть не хотелось, — рассмеялась Мари, чувствуя, как скованность уступает место лёгкости. — Мне нравится быть женщиной. Но также нравится учиться и знать. Поэтому я здесь.

– Жажда знаний — лучшая защита от старческого маразма, — с внезапной мудростью в голосе согласился старик, и его глаза заискрились. — Что ж, сниму-ка я мерку с ваших ножек. Завтра к полудню будут готовы.

– Так быстро? — удивилась Мари.

– А отчего же нет? — рассмеялся Дивилон. — Не люблю хвастаться, но от наших ворот до самого моря нет сапожника проворнее. Пока вы меряться будете, я к работе приступлю.

Пока старик возился с полосками пергамента и верёвочками для снятия мерок, Мари, собравшись с духом, задала главный вопрос, ради которого они, по сути, и пришли.

– Мистер Дивилон, скажите, а не приходил ли к вам недавно кто-то заказать такую же пару? Такого же небольшого размера? — голос её звучал чуть тише, выдавая внутреннее напряжение.

Сапожник на секунду задумался, потирая подбородок.

– Как же, приходил один господин. Две пары заказал. Я тогда удивился — зачем здоровому мужику две пары таких, с позволения сказать, девичьих сапожек.

Сердце Мари ёкнуло и замерло. «Две пары... Это он!»

– А вас кто-нибудь ещё об этом расспрашивал? — тут же вступил в разговор Сай.

– Нет, вы первые, — покачал головой Дивилон.

«Любопытно, — пронеслось в голове у Мари. — Следствие такой мелкой деталью не заинтересовалось».

– А вы того человека не запомнили? — стараясь, чтобы голос не дрожал, спросила она.

– Эх, миледи, память уже не та, — вздохнул старик. — В плаще он был, лицо не разглядел... Надо будет мне хорошенько подумать. Может, к вашему приходу за сапогами что-нибудь и вспомню.

– Мы будем очень благодарны, — искренне сказала Мари.

– Да чего уж там, — отмахнулся он, уже погружаясь в изучение снятых мерок. — Заходите завтра. И сапоги ваши будут готовы, и, глядишь, память моя старую шпаргалку в голове отыщет.

Спустя какое-то время Мари выпорхнула из лавки сапожника, сияя от удовольствия. Она не ожидала, что её так быстро обмерят и пообещают сшить сапоги за один день. «Наконец-то хоть одна проблема решится», – с облегчением подумала она, мысленно уже примеряя удобную обувь.

Сай шёл позади, его брови были сведены в задумчивой складке.

– Слушай, – обернулась к нему Мари, – а где тут у вас тренировки могут проходить?

– Тренировки? – Сай поднял глаза, выныривая из размышлений. – А зачем тебе?

– Икирсон же повёл группу на тренировку. Хочу посмотреть, – пояснила она, пытаясь говорить небрежно.

– На тренировку или на тренера? – Сай хитро подмигнул, уголки его губ поползли вверх.

– Ах, не начинай! – отмахнулась Мари, но предательская улыбка выдала её. – Просто любопытно. Тебе разве не интересно?

– Знаешь, что мне по-настоящему интересно? – лицо Сая снова стало серьёзным. – Почему инспектор до сих пор не опросил сапожника?

Вопрос повис в воздухе, холодным камнем упав в её радостное настроение. Мысль, пришедшая им, студентам-первокурсникам, должна была быть очевидной для опытного следователя.

– Да, это... странно, – согласилась Мари, чувствуя, как по спине пробежал лёгкий холодок. – Единственный сапожник в маленьком городке, а они даже не поинтересовались.

– Очень странно, – Сай нахмурился ещё сильнее. – Если только у них нет более веской версии, которую они сейчас проверяют.

– Или... они сознательно закрывают на это глаза, – тихо добавила Мари. Предположение, высказанное вслух, звучало ещё зловещее. – Значит, меня и вправду хотят подставить.

Хорошее настроение окончательно испарилось, сменившись тревожной решимостью.

– Теперь я точно уверена, что мы не можем это просто так оставить, – твёрдо сказала Мари. – И единственный путь для нас...

– ...к стадиону, – произнесли они хором, встретившись взглядами.

В глазах Сая читалась непоколебимая уверенность, которая словно подпитывала и её саму. Она с внезапной ясностью осознала, что одна не справилась бы. Его поддержка была тем якорем, который не давал ей запаниковать.

– Площадка, – вдруг сказал Сай, кивнув в сторону. – Вон там, за той рощицей. Смотровая площадка. Оттуда сможешь увидеть. А мне нужно в архив городского писца. Мне нужно доклад сделать и просмотреть кое-какие старые судебные протоколы.

— Понимаю, — кивнула Мари, её взгляд скользнул по улице и остановился на небольшой смотровой площадке вдалеке. — Я подожду тебя там. У смотровой площадки.

— Хорошо, — согласился Сай. — Буду через час.

Они разошлись. Мари направилась к площадке, наслаждаясь свободной минутой. Легкая, почти невесомая шаль цвета облачка сползла у неё с плеч, и она лениво поправила её.

***

На смотровой площадке, прислонившись спиной к каменному парапету, стоял сэр Икирсон. Он заложил руки за спину, наблюдая, как лучи солнца золотят горные вершины. Он дал своим старшекурсникам задание — незаметно проследить за «целью» по рынку и ждал их здесь, в условленной точке возврата.

Хоть мужчина и наблюдал за пиками гор, но мысли о Мари не отпускали его с самой ночи. Он даже специально зашёл в трапезную, надеясь мельком её увидеть. А когда увидел, как она, смеясь, ест десерт с руки брата, внутри всё снова вспыхнуло с новой силой. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы скрыть своё состояние.

Сэму нравилось дразнить её, наблюдать, как заливаются румянцем её щёки, как в её глазах вспыхивает огонь, как она сначала выпаливает что-то, а уж потом думает. Вспоминая это, он невольно улыбался. Он знал, что скоро приедет её дядя, но Сэм не позволит никому её забрать. Он уже не мог без неё. Это было так же очевидно, как то, что солнце встаёт на востоке. Он поговорит с герцогом и попросит руки его племянницы. И герцог согласится. Другого варианта Сэм не допускал.

Тишину нарушили лёгкие шаги. Он повернул голову и увидел девушку, чей образ терзал его уже который день. В груди что-то ёкнуло — знакомое чувство.

— Мисс Крайнс, — его голос прозвучал сухо. — Вы одна? И что привело вас так далеко от академических стен? Ищете новые способы нарушить распорядок?

Мари подошла к самому ограждению, оперлась на него и окинула взглядом долину. Её поза была вызывающе беззаботной.

— Мир не вертится вокруг одних лишь учебных аудиторий и ваших драконовских правил, мастер Икирсон. Иногда нужно просто дышать. А вы? Выслеживаете непокорных студенток? Или просто наслаждаетесь видом? — Она бросила на него дерзкий взгляд. — Хотя, вам, наверное, сложно наслаждаться чем-то, кроме строевого шага и идеально заправленной кровати.

Её насмешка задела его за живое. Он шагнул ближе, его тень накрыла её.

— А вам, мисс Крайнс, вероятно, сложно представить, что дисциплина — это не наказание, а то, что удерживает таких, как вы, от падения в первую же пропасть, — его голос был низким и опасным.

— О, я прекрасно держусь на ногах! — вспыхнула она. — Без вашей отеческой опеки. И, кстати, я была у сапожника. Заказывала новые ботинки, поскольку казённые, видимо, шили для великанов. Чтобы больше не давать вам повода сравнивать меня с раненым гусем!

Уголки губ Сэма дернулись в улыбке, но он тут же взял над собой контроль.

— Надеюсь, выбрали что-то практичное, —парировал он, смотря на её тонкие туфли. — А не эти... городские изыски. Хотя, что я говорю? Вам ведь важнее выглядеть эффектной, чем быть эффективной.

— А вам, видимо, вообще всё равно, как выглядят окружающие, лишь бы они слепо подчинялись! — выпалила она, сверкая глазами. — Вы видите только форму, но не видите человека в ней!

Они стояли почти вплотную, грудь к груди, дыхание у обоих сбилось от гнева и чего-то ещё, горячего и запретного. Воздух трещал от напряжения.

В этот момент порыв ветра, сорвавшийся с гор, вырвал с её плеч лёгкую шаль. Белая ткань взметнулась в воздух и понеслась к обрыву.

Мари ахнула и инстинктивно шагнула вперёд. Рука Икирсона сработала быстрее мысли. Его пальцы впились в кончик ускользающей ткани, и он резко, почти грубо, притянул шаль — а вместе с ней и Мари — к себе. Она вскрикнула, уперевшись о его грудь.

Они замерли. Она, запыхавшаяся, с разгоревшимися щеками. Он, всё ещё сжимая шаль в кулаке, чувствуя биение её сердца сквозь тонкую ткань платья.

— Поймал, — прошептал он хрипло, его взгляд прикованный к её губам.

— Замечательная... реакция, — выдохнула она, и её голос дрогнул.

Он медленно, почти невольно, расправил шаль, его пальцы скользнули по шёлковой ткани. Он видел, как вздрагивают её ресницы, как учащённо бьётся пульс на её шее. И с его губ сорвалось то, о чём он думал, но не должен был говорить.

— Что ж, рефлексы должны быть на высоте, — его голос стал низким и обволакивающим, полным нескрываемого намёка. — Особенно когда речь идёт о том, чтобы не упустить нечто... столь же стремительное и неуловимое, как и ты.

Он завёл шаль за её спину, не выпуская концов из рук, притягивая её ещё ближе. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он чувствовал её прерывистое, тёплое дыхание на своих губах.

В этот самый момент на каменный парапет рядом с ними с шумом опустилась упитанная серая чайка. Резкий звук и движение крыльев прямо у лица заставили Мари вскрикнуть и инстинктивно прижаться к нему. Сэм, повинуясь позыву защитить, резко обхватил её и развернулся, прикрывая своим телом от неожиданной угрозы.

И тут же оба осознали абсурдность ситуации. Угрозы не было. Был лишь наглый птичий взгляд.

Сэм отшатнулся, как от ожога. Шаль безвольно повисла на её плечах. Стыд обрушился на мужчину ледяной лавиной, смывая весь пыл и ярость. Он отступил на шаг, ощущая, как горит его собственное лицо. Что он себе позволил? Этот почти что поцелуй... с его собственной студенткой, на улице, при свете дня. Это могло навредить ее репутации. Внутренний голос, который он так старательно заглушал, завопил в полную силу, обвиняя его в слабости, в нарушении всех мыслимых границ.

Он сжал кулаки, глядя в сторону, не в силах вынести её взгляд. В горле стоял ком.

Мари же, напротив, смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых плескалась полная неразбериха. Её щёки пылали, губы ещё хранили память о его близости, но в голове был хаос. Он грубил, насмехался, а потом... вдруг посмотрел на неё так, будто хотел… поцеловать… Сказал то, что не должен был говорить преподаватель. И этот взгляд... полный такой тёмной, незнакомой ей страсти, от которой ноги подкашивались. Что это было? Злорадство? Новая форма унижения? Или... нет, она даже боялась додумать. Ни одна из версий не складывалась в цельную картину, оставляя лишь тягостное, смущающее недоумение.

Неловкость нависла между ними густым, удушающим одеялом. Звук города, крики торговцев, шум ветра — всё это словно ушло под воду.

— Мне... мне пора, — прошептала Мари, наконец разрывая тягостное молчание. Она так и не посмотрела ему в глаза, уставившись куда-то в область его плеча. Её голос дрогнул. — Сай, наверное, уже ждёт.

Она поправила шаль на плечах, движение её рук было нервным и порывистым.

— Да, — выдавил из себя Сэм. Это было всё, что он смог произнести. Его собственный голос прозвучал хрипло и глухо.

Мари кивнула, быстрый, ничего не значащий кивок, и, развернувшись, почти побежала прочь по мостовой, не оглядываясь. Её платье колыхалось вокруг ног, а её уши горели ярким румянцем смущения и непонимания.

Сэм смотрел ей вслед, чувствуя, как стыд сжимает его горло всё туже. Он остался стоять на пустой площадке, сжав кулаки так, что костяшки побелели, и слушая, как его собственное сердце выстукивает в висках набатом.

Глава 12

Вернувшись в общежитие, Мари первым делом набрала лохань воды. Ей отчаянно хотелось согреться и расслабиться. А еще подумать. С трудом, несколько раз задев больную руку, она наполнила лохань горячей водой, добавила ароматных солей и, наконец, погрузилась в блаженную стихию. В это время в дверь настойчиво стучали, но она решила не открывать. «Если дело срочное, постучат ещё», – подумала она.

Закончив омовение, она, закутавшись в большое банное полотенце, расхаживала по комнате, позволяя влажным волосам высохнуть естественным путём. Одеваться она не спешила — у неё была давняя привычка после купания какое-то время наслаждаться свободой, чувствуя, как воздух ласкает кожу.

Подойдя к письменному столу, она вдохнула тонкий аромат цветов, подаренных Дэном. Это был уже второй букет. Первый, подаренный в понедельник, пришлось выбросить. Ухаживания поклонников не особенно трогали её, но цветы она любила, от них ей сложно было отказаться.

Солнце клонилось к закату, но по-прежнему щедро делилось вечерним теплом. Осенняя жара спадала, уступая место прохладе. Мари отогнала все тревожные мысли, желая насладиться мимолётным покоем.

Она распахнула окно, впуская в комнату свежий ветерок. Окно выходило в сторону академических башен, и сквозь листву деревьев виднелись силуэты студентов. Они были слишком далеко, чтобы разглядеть её, и она, запрокинув голову, подставила лицо под ласковые струи воздуха, чувствуя, как поднимается настроение.

Мимо по дорожке, огибавшей общежитие, проходила весёлая компания парней. Они смеялись и подшучивали над своим другом, который, видимо, собирался пригласить на свидание какую-то девушку. Их юмор был беззлобным, и Мари, сама того не замечая, увлеклась, как невидимая зрительница. Она даже закусывала губу, чтобы не рассмеяться вслух, когда они разыгрывали забавные сценки.

К счастью, её присутствие осталось незамеченным. Парни, постояв у входа и продолжив болтать, стали заходить внутрь. И тут её взгляд, поднявшись чуть выше, наткнулся на силуэт возле дерева.

Дорс.

Он стоял поодаль, и выражение его лица вонзилось в неё, как ледяная игла. Это была гремучая смесь ненависти и какой-то мерзкой, торжествующей усмешки. Чувство, которое она испытала, было сильнее страха — это было предчувствие беды.

Мари резко отпрянула от окна и прижалась к стене, сердце колотилось где-то в горле. Её охватил настоящий, животный ужас не перед ситуацией, а перед тем, что он мог замышлять. Оставаться с ним рядом она боялась бы даже в самом людном месте.

Когда сердцебиение утихло, она осторожно выглянула. Никого. «Слава Богу», – подумала она, чувствуя, как по телу бегут мурашки. – Пора двигаться». Нужно было найти Сая и вместе отправиться на стадион, пока не стемнело.

Рука, благодаря микстуре Икирсона, почти не беспокоила, отек значительно спал. Платье она надела сама, хоть и с трудом, кое-как перевязала кисть и вышла из комнаты.

Они столкнулись на лестнице: он поднимался, она спускалась. На улице поднялся горный ветер. Волосы Мари, еще немного влажные после купания растрепались и попадали вперед, частично закрывая лицо и залезая в рот. Мари обернулась так, что бы порывы ветра били в лицо и пожаловалась другу.

- С этой рукой я даже волосы заплести не могу.

Мари беспомощно подняла перебинтованную руку. Ветер стих а вместе с ним и бушевание локонов.

- Боже! – Мари обречено приподняла перепутанный локон, - Как теперь их расчесать.

- Состриги. – Дернул плечами Сай, вызвав в Мари искренний протест.

- Ты что?! Это же моя гордость! Не наступит тот день, когда я добровольно состригу свои локоны! Мне просто нужно подождать. Скоро рука пройдет и станет легче.

- По статистике, тот кто так говорит, поступает наоборот.

- Типун тебе на язык, Сай! Если я все же состригу их, буду винить тебя в этом.

- Даже если это будет в старости? – Улыбнулся друг.

- Конечно, я буду помнить тебя и в старости, как ты накликал на меня беду.

- Какая ты злопамятная.

- Я такая! – довольно улыбнулась Мари закручивая локон на палец.

С этими словами они и дошли до стадиона. Близилось время ужина, и нужно было поторопиться. С момента убийства прошло полтора дня, и, кроме следователей и любопытных, здесь никого не было. Следы почти исчезли, но кое-что уцелело. Круги, которые Мари наматывала под дождём, оставили в раскисшей земле отпечатки, теперь уже подсохшие и едва заметные.

Они принялись за осмотр, как настоящие сыщики. К кустам с запёкшейся кровью Мари подходить не решилась, отправив туда Сая, а сама вернулась к своим следам на песчаной дорожке. Она встала на то место, где услышала шум, пытаясь восстановить в памяти картину. Её интересовали не кусты, а противоположная сторона — трибуны. Если был второй преступник, он мог прятаться именно там. Она опустила голову, изучая цепочку своих следов. «Вроде ничего необычного», – подумала она, но всё же двинулась левее, мысленно прокручивая события. Она вспомнила книгу о старом детективе, который всегда спрашивал: «Что я могу сказать об этом месте?»

Так что же она может сказать об этом месте?

Её взгляд скользнул по краю дорожки, и там, чуть поодаль, она заметила ещё одни отпечатки. Похожие на её, но не связанные с основной цепочкой. Как будто она бежала, а затем совершила метровый прыжок в сторону. «Вот это уже интересно», – подумала Мари, чувствуя прилив азарта.

Догадка о втором преступнике нашла подтверждение, когда она внимательнее изучила новые следы. На первый взгляд — её, но в области носка и внешнего края стопы вмятины были глубже. Эта особенность повторялась на всех трёх отпечатках и одном, сделанном вбок. «Три шага вперёд и один большой шаг назад», – заключила она.

В этот момент к ней подошёл Сай.

– Смотри, что я нашёл, – он присел на корточки и протянул ей тонкую иглу, чуть длиннее и толще швейной, с поблёскивающим остриём.

– Что это? – Мари взяла находку.

– Не уверен, но похоже на иглу для духовой трубки, – серьёзно ответил Сай.

– Для чего?

– Это древнее оружие. Дуешь — и игла летит в цель.

– Но как такой можно навредить? – нахмурилась Мари. – Она же крошечная. Я и сама постоянно колюсь, когда шью.

– Сама по себе — нет, – пояснил Сай. – Но её кончик обычно смазывают ядом.

– Ядом? Стой! – её осенило. – Теперь всё сходится! Их было двое: один — там, – она указала на трибуны, – а другой — рядом с жертвой. Тот, что на трибунах и дунул из трубки. Яд подействовал, и второй его спокойно добил. Вот почему я не слышала борьбы! Но что за яд действует так быстро? И разве следователи не должны были найти его следы в теле?

– Насчёт следователей я бы не был так уверен, – в голосе Сая прозвучало сомнение. – Странно, что они проигнорировали сапожника. Они должны были проверить все версии. И эту иглу... Да, её легко проглядеть в траве, но если я нашёл, то они — и подавно.

– Если бы искали... – тихо прошептала Мари. – И ещё, взгляни сюда. – Она показала на следы.

Сай внимательно их изучил, переходя от одних к другим, и нахмурился.

– Ты тоже видишь разницу?

– Странно. Вес распределён неравномерно, – заключил он.

Мари встала. У неё созрела догадка. Сняв туфлю с пятки, она встала на носок и наступила на землю. След был едва заметен, но её теория подтвердилась.

– Нога не помещалась в ботинок, поэтому пятка давила слабее, – объяснила она.

– Размерчик не его, – кивнул Сай. – Значит, тебя подставили. Они знали о твоих вечерних пробежках.

– Да, и спланировали это либо в понедельник, либо во вторник, – согласилась Мари. – Им нужно было время на заказ обуви. Значит, забрали они её в четверг и тогда же убили. Но зачем? Какой мне могли приписать мотив? Да и физически я не смогла бы справиться с ним, он был сильнее и выше!

– Что-то не сходится, – протянула Мари, задумчиво глядя под ноги.

– Согласен, странная история, – поддержал Сай. – Ладно, обдумаем ещё. А сейчас пойдём ужинать, а то у меня аппетит разгорелся.

– Только не говори, что разговоры об убийстве возбуждают твой аппетит, – поддразнила его Мари.

– Естественно, – с наигранной важностью ответил Сай. – Я же будущий детектив, я питаюсь такими разговорами.

Так, перешучиваясь, они направились к академии, их смех звенел в вечернем воздухе.

Остаток дня прошёл спокойно. За ужином они встретились с Максом и, плотно поев, разошлись по комнатам.

Мари сменила воду в вазе с цветами, которые уже поникли, словно в тоске. Выбросить их было жалко. Она сделала уроки, углубилась в юридические дебри, перечитывая конспекты Сая.

Рука почти не беспокоила, отек понемногу сходил. Жизнь, казалось, потихоньку возвращалась в привычное русло.

Правда, ближе к ночи снизу доносились громкие звуки . Мари вышла на лестничную площадку, но так ничего и не поняла. «Наверное, празднуют конец недели», – пожала она плечами и вернулась в комнату, где её ждал уютный полумрак и тишина.

Приготовления ко сну превратились в мучительный разбор прожитого дня. Мысли метались, пытаясь сложить разрозненные фрагменты в единую, пугающую картину. Но сквозь хаос мыслей всё явственнее проступал холодный, липкий страх, заползающий под кожу.

«Позволит ли дядя мне остаться?» – этот вопрос отдавался в висках тягостным эхом. Письмо, должно быть, уже у него. Скоро он приедет – решительный, непреклонный – и увезёт её. И тогда прощай, юридическая карьера. Прощай, мечта, ради которой она пошла против условностей. «Как я могу просто так все оставить?» – ярость, горькая и беспомощная, подкатила к горлу. Единственный шанс – найти убедительные доказательства. Доказать, что она не хрупкая безделушка, которую нужно запереть в будуаре. Показать, что она способна на большее, чем удачный брак и рождение наследников. «Только так, – с отчаянной решимостью подумала Мари, – только это его убедит».

Она механически водила щёткой по шелковистым волосам, стараясь унять дрожь в пальцах, когда в дверь вдруг забарабанили. Стук был не просто громким – он был яростным, не терпящим возражений. От неожиданности сердце ёкнуло и ушло в пятки, а костяная расчёска с сухим щелчком отскочила на пол.

«Кому в такую пору?» – мелькнула раздражённая мысль, но её тут же сменила тревога, острая и колючая.

Накинув халат, Мари подошла к двери, с каждым шагом чувствуя, как нарастает беспокойство. Она потянула на себя тяжёлую дверь – и дыхание перехватило.

На пороге, едва держась на ногах, стоял Томас. Тот самый старшекурсник, друг убитого Кая. От него пахло перегаром и потом – едким, животным запахом. Его стеклянный, мутный взгляд упёрся в неё, и по спине Мари пробежал ледяной холод.

Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Рывком она попыталась захлопнуть дверь, но та с глухим стуком ударилась о его ногу. В следующий миг он был уже внутри. Дверь с оглушительным щелчком захлопнулась, ключ повернулся в замке. Звук этот прозвучал как приговор.

Ужас, стремительный и всепоглощающий, сковал её. Сердце забилось с такой силой, что в ушах зазвенело.

– Уходи! – её голос, вопреки всему, прозвучал твёрдо, но внутри всё оборвалось. – Сейчас же уходи, или я закричу!

– Не закричишь, – прохрипел он, и его голос был низким, пропитанным злобой и хмелем. Он сделал шаг, один-единственный, и вдруг оказался вплотную. Его ладонь, шершавая и тяжёлая, грубо прижалась к её губам, давя, почти не оставляя воздуха. Другая рука вцепилась в затылок, сжимая так, что в висках застучало. Забыв о боли в руке, Мари забилась в немой истерике, царапая его руки, пытаясь вырваться. Но он был сильнее. Словно разъярённый зверь, он оттащил её к стене и всем телом придавил к холодной штукатурке, лишая последней возможности к сопротивлению.

– Слушай сюда! – его шипение было похоже на звук рвущейся ткани, ядовитое и полное ненависти. – Я знаю, это ты убила Кая! Из-за тебя он сначала тронулся умом, а потом и вовсе потерял жизнь. И мне ничего не стоит прикончить тебя прямо сейчас, – его дыхание, густое от перегара, обжигало ухо. – И знаешь что? Никто даже не узнает про меня!

Мари почувствовала холодное остриё, впившееся в ребра. Нож. «Неужели это конец?» – пронеслось в голове. Она замерла, дыхание превратилось в короткие, прерывистые вздохи. «Но это же несправедливо! Я ни в чём не виновата! Неужели он и вправду решится?» – отчаянно металась она в мыслях, чувствуя, как по щекам катятся слёзы.

– Что, страшно? – глумился он, наслаждаясь её беззащитностью. – Когда режут твою шкуру, уже не до высокомерия, а?

Его тупость, его слепая, животная ярость внезапно обожгли её сильнее страха. Он строил примитивные догадки, а ей приходилось расплачиваться за это? Гнев, горячий и ясный, вытеснил панику. Она не отдаст ему свою жизнь. «Я буду бороться!» – пронеслось в голове, и тело наполнилось стальной решимостью. Резко, со всей силы, она ударила коленом в пах и в тот же миг почувствовала острую, рвущую боль в боку. Но отступать было нельзя. Бежать!

Парень с хриплым стоном согнулся, схватившись за промежность. Мари рванулась к двери, пальцы уже обхватили холодную металлическую ручку, как вдруг её отбросило с такой силой, что она отлетела к стене. Даже согнувшись пополам, он был огромен и опасен.

– Я не убивала его! – выкрикнула она, пытаясь достучаться до остатков его рассудка. – Их было двое! Они меня подставили!

– Ври больше! – его голос был хриплым от боли и злобы. – Загнанная крыса всегда пищит, лишь бы спасти шкуру!

– Загнанная крыса не оправдывается, а кусается, болван! И это была мышь, а не крыса! – парировала она, срываясь на крик.

– Плевать! – проревел он и, прихрамывая, начал надвигаться на неё, а она, пятясь, отползала к окну. «Успею ли?» – лихорадочно соображала она.

– Я с тобой не могу справиться, как бы я справилась с ним? – почти взвизгнула она.

– Ты его околдовала! С первой же встречи он словно беса в себя вселил! Бредил тобой! Сумасшедший… Это ты его свела с ума. И в тот вечер он пошёл к тебе! – его глаза пылали первобытной ненавистью.

Его слова ошеломили Мари. Она не подозревала.

– Да, он следил за тобой, хвастался, что скоро ты станешь его! – с отвращением выплюнул он на пол.

Спина Мари упёрлась в стену, над головой зияло окно – последний рубеж.

– Я не убивала его! – закричала она, и в голосе зазвенела отчаянная мольба. – Включи голову! Зачем мне это было нужно? Я его даже не знала!

– Наверное, в тот вечер он стал слишком навязчив, – с сарказмом продолжил он, игнорируя её слова, – а ты, гордая, отказала. Надоел. Ты ведь для этого сюда и приехала? – его голос стал гнусным. – Строить глазки мужикам! Целый табун на выбор, и все твои! Что ж, твоим похождениям конец, – он усмехнулся. – А знаешь что? Устрою тебе прощальный подарок! – его губы растянулись в мерзкой ухмылке.

– Что ты несешь?! – её крик был полон ужаса и оскорблённой невинности.

Но он уже не слушал. Он ринулся вперёд, как раненый кабан. Мари успела лишь вскочить на подоконник и высунуться в проём, цепляясь за раму и отчаянно крича о помощи. Но он с силой дёрнул её за талию и швырнул на кровать.

В дверь забарабанили. Звук ударов в древесину вдохнул в неё новую надежду. Она закричала с удвоенной силой. Парень, поняв, что время истекает, бросился к ножу, валявшемуся на полу. Мари рванулась к двери. В тот же миг дверь с грохотом выломали, и Томас, успев схватить её, приставил лезвие к горлу.

В проёме стоял Максимилиан, его взгляд был острее стали. Рядом с ним толпились другие студенты, их лица искажены шоком и гневом. Один из них бросился назад, за подмогой.

– Тронь её – и я тебя на куски порву! – прозвучало почти шепотом, но в тишине этот шепот стал особо зловещим.

– Я мир очищаю, прикончив эту тварь! – хрипло выкрикнул старшекурсник.

– Ублюдок! Убери от неё руки! – ярость брата была почти осязаемой. Он сделал шаг вперёд, но Томас с силой вдавил лезвие в шею Мари. Остриё впилось в кожу, и она, вскрикнув от боли, почувствовала тёплую струйку крови.

– Ещё шаг – и будешь собирать её по частям! – просипел он.

– Послушай, – голос Мари дрожал, но она заставила себя говорить спокойно, – если ты убьёшь меня, что будет с тобой, когда найдут настоящих убийц? Тебя уже видели. Тебя посадят, и ты станешь убийцей невинного человека. Ты сам станешь тем, кого ненавидишь! – она пыталась выиграть время, достучаться до логики.

Слова, казалось, на мгновение достигли цели. Лезвие чуть ослабило нажим.

– А если я тебя отпущу, а убийцей окажешься ты? – с недоверием пробурчал он.

– Нет, – твёрдо ответила она. – Я была там и видела его. Я хотела помочь, но было поздно.

– Ты ему голову вскружила! – снова завёл он свою шарманку, его сознание заклинило.

– Парень, – осторожно вступил один из студентов, – она многим нравится, но это не значит, что она всех подряд резать пойдёт. Включи мозги!

– Моя сестра приехала учиться! – зло вставил Максимилиан. – Зачем ей преодолевать пол-королевства, чтобы кого-то зарезать за то, что она кому-то приглянулась? Шевели извилинами! Ты напал на девчонку, которая вдвое тебя меньше! Что ты творишь?!

Слова брата, вместо того чтобы образумить, лишь сильнее разъярили Томаса. Лезвие снова впилось в шею. Жизнь не пронеслась перед глазами. Не было ни ярких воспоминаний, ни света в конце тоннеля. Лишь леденящий ужас и инстинктивное зажмуривание перед толчком.

Сэм шёл вдоль общежития, погружённый в тяжёлые думы. День выдался долгим, и в голове роились нерешённые вопросы. Он даже не заметил, как ноги сами принесли его к студенческому корпусу, когда его внимание привлёк стремительный силуэт. Из дверей общежития выскочил студент, лицо его было искажено паникой. «Нападение… мисс Крайнс… нож…» – обрывки фраз долетели до него.

«Мари!»

Сердце Сэма сжалось ледяной рукой. Не думая, он рванулся к входу, снося на своём пути всё. Лестницу он преодолел за несколько секунд, ворвавшись в коридор, заполненный перепуганными студентами.

Дверь в её комнату была распахнута. Икирсон замер на пороге, и мир сузился до одной ужасающей картины. Мари, бледная как полотно, с зажмуренными глазами и следами слёз на щеках. И нож, приставленный к её шее, из-под лезвия которого сочилась алая полоска. Парень, что держал нож уже напрягал руку, что бы вдавить лезвие.

Ярость, слепая и всепоглощающая, затопила его. Мозг отключился, сработали инстинкты. Рука сама метнулась к поясу. Движение было одним, отточенным до автоматизма. Кинжал, не целясь, полетел в цель.

Лезвие вонзилось точно в плечо Томаса с глухим чавкающим звуком. Одновременно с этим Сэм вырвал Мари из захвата и, прикрывая собой, оттолкнул её в безопасный угол.

В тот же миг Максимилиан набросился на обезумевшего от боли старшекурсника. Удар сбил того с ног. Толпа в коридоре застыла в оцепенении.

Когда Мари открыла глаза, она увидела их. Изумрудно-зелёные, безумно красивые и полные такого ужаса глаза, что её собственный отступил. Он держал её, заслоняя от всего мира.

- Успели… – прошептала она, и слёзы хлынули с новой силой – теперь от облегчения.

Он прижал её к себе, и его шёпот был твёрдым и безоговорочным:

– Успел!

Комната обрела звуки и краски. За спиной Икирсона несколько человек пытались оттащить Максимилиана от избиваемого Томаса. Из плеча старшекурсника торчал рукоятью кинжал Сэма. В комнату влетели ещё двое преподавателей, которых Мари не знала.

– Мари, ты как?!

Икирсон отпустил её, но не отошёл ни на шаг дальше.

– Нормально, кажется… – её голос звучал слабо.

Шок притуплял боль, но кровь на шее и на боку говорила сама за себя. Голова закружилась, и Сэм, подхватив её на руки, понёс в лазарет. Словно дежавю. И так же, как в прошлый раз, он ногой распахнул дверь и, поднимаясь по лестнице, громко позвал:

– Лекаря!

Доктор, встревоженный, мгновенно появился и указал на палату. Осмотр был быстрым. Рану на шее признали неглубокой, а вот прокол в боку требовал внимания.

– Неопасно, но нужно зашивать. Она и так потеряла достаточно крови, – заключил доктор.

Когда помощницы стали готовить инструменты, Мари охватил леденящий страх. Доктор протянул ей моток ткани.

– Зажми в зубах.

Она с ужасом посмотрела на свёрток, потом на доктора.

– А нельзя её обезболить? Дать снотворного? – в голосе Икирсона прозвучала редкая, срывающаяся нотка.

– Боюсь, на это уйдёт время, которого у нас нет, – покачал головой Ставинский. – Шить нужно сейчас.

– Но она не солдат, чтобы терпеть такую боль наживую! – Сэм уже не скрывал гнева.

– Мистер Икирсон, Сэм! – доктор вздохнул. – Я понимаю ваше беспокойство за… студентку, но позвольте мне работать. К тому же, юная леди находится в полуразорванном халате, – он бросил взгляд на Мари, – прошу, не смущайте её и выйдите.

Сэм взглянул на её рану, резко развернулся и вышел. Он стоял за дверью, сжимая кулаки, и каждый её сдавленный крик отзывался в нём физической болью. Он готов был разнести всё к чертям, лишь бы её не мучили. Он понимал, что многие уже догадываются о его чувствах, но ему было плевать. Он бы отдал всё, чтобы избавить её от страданий. Перед глазами стояло её испуганное лицо. Такая хрупкая. Такая беззащитная.

Сначала он убедится, что с ней всё в порядке. Потом разберётся с той тварью, что посмела её тронуть. А затем… затем он заберёт её. Навсегда. Она будет только его. Никто больше не причинит ей вреда.

«Маришка…»

Вспомнилось её шёпот «Успели». Ещё мгновение – и произносить это было бы некому. От этой мысли его передёрнуло. Ярость закипала с новой силой. Он уже мысленно перебирал способы пыток, когда из-за поворота появился Максимилиан.

Икирсон давно проникся к нему уважением. Парень рвался в бой за сестру. Сэм и сам был готов на всё.

– Как она? – голос Макса дрожал. – Можно к ней?

В этот миг из-за двери донёсся новый, душераздирающий стон, который перешел в плачь. Все тело, каждая мышца была напряжена. Сэм сделал шаг, едва удерживая приступы ярости. Она плачет! От боли плачет… Икирсон нервно прошелся пятерней по своим волосам.

– Нет. – тихо выдавил он из себя - Меня выгнали.

Парень посмотрел на мужчину, отвернулся и, опустившись на корточки у стены, сжал голову в руках.

– Никчёмный я брат! Не могу уберечь её. Я уговаривал её остаться дома. Там она была бы в безопасности. Но нет, она слишком упряма. Дядя велел присматривать за ней. А я…

– Ты хорошо о ней заботишься, – твёрдо сказал Икирсон.

Максимилиан поднял на него взгляд.

– Мистер Икирсон… она вам небезразлична?

Сэм промолчал.

– Я вижу, как вы на неё смотрите. Многие смотрят, но ваш взгляд… другой, – он пристально вгляделся в лицо преподавателя. – Что вы планируете?

Икирсон выдержал паузу, потом чётко и ясно ответил:

– Забрать её.

Максимилиан долго смотрел на него, а затем едва кивнул.

– Лишь бы с ней всё было хорошо… – прошептал он.

Дверь открылась, и их внимание переключилось на доктора.

– Я дал ей снотворное, но думаю, она уснёт раньше, чем оно подействует. Бедняга измотана. Ночь будет тяжёлой, советую кому-то одному остаться.

– Я останусь, – тут же сказал брат.

Икирсон кивнул. Конечно, он горел желанием быть рядом, но ему нужно было закончить одно дело. К ней он вернётся. Обязательно.

***

Глубоко в подвалах академии, куда не доносились ни звон колоколов, ни шум с улицы, царила сырая, гробовая тишина. Единственным источником света была тусклая масляная лампа, бросившая на стену гигантские, пляшущие тени.

Томас, уже давно протрезвевший, сидел, привязанный к тяжёлому деревянному стулу. Верёвки впивались в его запястья. Его лицо было бледным, испарина блестела на лбу. С плеча тянулась тонкая струйка крови. Но его не это волновало, он смотрел на фигуру, стоявшую перед ним в полумраке.

Сэм Икирсон стоял неподвижно. Он был сжатой пружиной, заряженной молчаливой, леденящей яростью. Его кулаки сжаты так, что, казалось, кости вот-вот треснут. В ушах у Сэма стоял все еще тот звук. Тихий, сдавленный стон за дверью кабинета лекаря. Потом — сломленный, отчаянный плач. Мари. Когда игла входила в её плоть, зашивая рану, которую оставил этот ублюдок, — её дух сломился. Этот беззвучный, потом прорвавшийся наружу плач врезался в память Сэма острее любого клинка. Он стоял тогда в коридоре, чувствуя себя абсолютно беспомощным, и каждый её всхлип прожигал его душу раскалённым железом.

И теперь этот человек, ставший причиной тех слёз, сидел перед ним.

Сэм медленно сделал шаг вперёд, в круг света. Его глаза, обычно холодные, сейчас пылали таким немым бешенством, что Томас невольно дернулся, задевая ножками стула о каменный пол.

— Она плакала, — голос Икирсона был низким, хриплым шёпотом, который звучал громче любого крика в давящей тишине подвала. — Когда её зашивали. Ты слышишь? Она плакала от боли, которую причинил ты.

Томас попытался что-то сказать, выдать оправдание, может, мольбу, но из его горла вырвался лишь бессвязный лепет.

Сэм подошёл ещё ближе.

— Я вонзил тебе кинжал в плечо, — продолжил он тем же ужасающим шёпотом. — Но это была лишь физическая боль. Мимолётная. А ты... ты заставил её чувствовать себя беззащитной. В её же комнате. Ты заставил её плакать.

Сэм от его раны плавно перевел взгляд обезумевших глаз на крупное лицо Тома.

Он наклонился, и его лицо оказалось в сантиметрах от лица Томаса.

— Ты узнаешь, — прошипел Сэм, — что такое настоящая боль. Не физическая. Та, что выжигает душу. Ты будешь молить о том, чтобы я просто сломал тебе кости.

Он выпрямился, и его тень на стене стала похожа на тень гигантского хищника. Томас зажмурился, содрогаясь от ужаса. Мастер Икирсон был его преподавателем. Холоднокровным, безжалостным, Том восхищался им, его стойкости. Но такого Икирсона Том никогда не видел. Казалось вся рассудительность покинуло тело преподавателя оставляя руководить непредсказуемостью и безумию. Икирсон пришёл не за информацией. Не за правосудием. Он пришёл за возмездием. И это возмездие будет медленным, методичным и ужасающим. И всё это время в его голове будет звучать один и тот же звук — тихий, разбивающий сердце плач Мари.

Была уже глубокая ночь. Звёзды холодно мигали в чёрном небе, не ведая о звуках, доносившихся из подвалов академии.

Когда в коридорах, наконец, воцарилась тишина, по ступеням медленно поднимался Икирсон. Рассвет был не за горами. Его душа жаждала одного – увидеть её. Не заходя к себе, он направился прямиком в лазарет.

Максимилиан дремал, но вздрогнул и подскочил, едва дверь закрылась. Его лицо осунулось.

– Как она? – тихо спросил Сэм.

– Лучше. Температура поднималась, но сейчас, кажется, спала. Спокойно спит уже несколько часов, – так же тихо ответил брат.

Сэм подошёл к кровати. Она казалась белым призраком на белых простынях – хрупкая, почти невесомая. Светлые волосы рассыпались по подушке. Шея была перебинтована.

– Я пойду, подышу воздухом, – Максимилиан понял его без слов.

Оставшись наедине, Икирсон сел у кровати и уставился на спящую. Он изучал её, как редкий манускрипт. Сначала он пытался бороться с этим чувством, отворачивался, считал его легкомысленным. Он, всегда считавший, что должен знать будущую жену годами, был сражен наповал за несколько дней. Мужчина вспомнил их первую встречу. Как она, маленьким ураганом, прибежала на стадион. Как подняла голову, и он утонул в бездонной синеве её глаз. Столько голубизны не видел даже океан. Икирсон, всю жизнь избегавший женщин, теперь был готов положить к её ногам весь мир.

Он усмехнулся этой мысли, и она не казалась ему постыдной. Наоборот. Он действительно отдал бы ей всё. Всего пару недель – и его душа, сердце, тело принадлежали Мари. Всё – для его Мари.

Поверх одеяла лежала её рука. Безвольная, бледная. Сэм осторожно взял её в свою ладонь. Кожа была шёлковой. «Боже, может ли человек быть столь совершенным?» – пронеслось в голове. Дикое желание поцеловать её пальцы охватило его. Но он не позволил себе. Он не хотел красть эти поцелуи. Он жаждал, чтобы она сама их подарила, чтобы она согласилась быть его – сейчас и навсегда.

Рука в его ладони дёрнулась. Веки спящей вздрогнули. Сердце Сэма замерло.

Начинался рассвет. Первый луч солнца пробился в окно, упав на её лицо. Она сморщилась, прячась от света. Икирсон поднял ладонь, заслонив от лучей, и её лицо снова успокоилось.

Так он и просидел, пока в комнату не вошёл Максимилиан.

Брат, увидев эту сцену, задумался о том, как любовь меняет даже самых суровых. Этот человек был воплощением несгибаемой воли, казался выкованным из стали. А сейчас он сидел, заслоняя рукой его сестру от солнца. И в его взгляде не было ничего, кроме нежности, которую Макс считал для него невозможной.

Икирсон, заметив его, опустил руку и аккуратно уложил её ладонь на одеяло.

– Сегодня ты освобождён от занятий, – его голос вновь приобрёл командирские нотки, но затем смягчился: – Позаботься о ней.

Парень кивнул.

Икирсон вышел, пообещав себе вернуться, когда она проснётся.

Глава 13

Пробуждение пришло к Мари не как светлый рассвет, а как тяжёлое, болезненное возвращение в реальность. Ей снилось, что кто-то нежно, почти с благоговением, держит её руку в своей. Мужчина, чьё лицо она не видела, но чьё присутствие согревало душу. От него исходил терпкий, чистый запах хвойного леса, смолы и влажной земли после дождя. Она изо всех сил цеплялась за ускользающие ощущения сна, но чем яснее становилось сознание, тем острее проступала боль — рвущая в боку, ноющая в шее, пульсирующая в давно ушибленной руке. Они проснулись вместе с ней.

Мари хрипло простонала. Горло было сухим и раскалённым. Она с трудом разлепила веки, и перед ней проплыл белый, безликий потолок. «Где я?» — первая мысль была туманной и беспомощной. Шевелить головой было мучительно, но и лежать, уставившись в штукатурку, она не собиралась. Преодолевая слабость, она медленно, с усилием, повела глазами по сторонам.

Взгляд её скользнул по комнате и остановился на знакомой белокурой голове, склонившейся на край её кровати. Максимилиан сидел на стуле, его голова покоилась на скрещенных руках, а лицо, даже во сне, было искажено усталой тревогой.

Комната была незнакомой. «Что я здесь делаю? И почему всё тело будто вывернули наизнанку?» — беспомощно металась она в догадках, но память отказывалась служить, предлагая взамен лишь призрачное, ускользающее чувство безопасности из сна. Оно таяло с каждой секундой, словно дым, оставляя после себя лишь щемящую пустоту и физическую боль.

Брат встрепенулся, едва она шевельнулась. Его вопросы о самочувствии сыпались градом. Позже, видя её растерянность, он мягко, но честно напомнил о кошмаре прошлой ночи. Воспоминания врезались в сознание, как лезвие. Когда она спросила о судьбе того парня, он лишь мрачно буркнул: «Не твоя забота», — и в его глазах мелькнула стальная черта, заставившая её замолчать.

В лазарете Мари провела три дня под неусыпным надзором доктора Стравинского и брата. Навещали её Сай и, к её удивлению, Икирсон — его визиты были краткими, но он всегда бросал тяжёлый и пристальный взгляд, оставляя каждый раз Мари в смятении. Однажды заглянули и несколько сокурсников, смущённые и неловкие.

В четверг утром её наконец отпустили, и первым её побуждением было бежать в город. Она помнила и о заказе у сапожника, и о своём обещании расспросить его о таинственном клиенте. В её груди теплилась надежда, что старик не забыл её просьбу.

К полудню они уже стояли на пороге знакомой мастерской. Новые ботинки сидели на ноге идеально. Мари, не скупясь, заплатила сверх оговоренного, благодаря старика за скорость и мастерство. И тогда Дивилон, поглаживая седую бороду, погрузился в воспоминания. Лица незнакомца он не помнил — тот скрывался под глубоким капюшоном, что в дождливые дни было неудивительно. Но кое-что он подметил — странную, едва уловимую походку, будто правая ступня плохо сгибалась в подъёме. Глазу простого обывателя это бы ускользнуло, но не взгляду мастера, всю жизнь имевшего дело с ногами и обувью.

Это была зацепка. Мари умоляла его рассказать об этом инспекторам, когда они явятся. Старик без раздумий согласился. Перед уходом он осыпал её комплиментами, особо отметив изящную брошь на её платье. Вспомнив о его внучке, Мари с лёгким сердцем сняла украшение и протянула ему.

– Для неё.

Старик сначала запротестовал, но под её натиском сдался, и его глаза блеснули влажной благодарностью.

Они ещё некоторое время бродили по городу, наслаждаясь свободой и вкусными угощениями. В одной из уютных кофеен, за чашкой ароматного кофе и сладким пирожным, брат неожиданно кольнул её самой сокровенной темой.

– А если ты скоро замуж выйдешь? – в его глазах плясали озорные чёртики.

– Сначала бы жениха найти, – отшутилась Мари, развлечённая его тоном.

– А если представить, что он уже есть? – не унимался Макс.

– И кто же этот счастливец? – она с наслаждением откусила кусочек безе.

– Ну, допустим, Икирсон.

Кофе пошёл не в то горло. Мари закашлялась, давясь и сладким, и неожиданностью. Отдышавшись, она фыркнула:

– О чём ты? Он мне ничего такого не предлагал!

– А представь, что предложит. Согласишься?

Мари задумалась. Где-то в глубине души тут же вспыхнул радостный, безрассудный огонёк. Конечно, да! Но тут же нахлынули холодные волны сомнений. А как же учёба? Мечта о карьере? Не станет ли брак концом всего, ради чего она сюда приехала?

– Ну и что ты к нему чувствуешь? – допытывался брат.

Мари покраснела. Она не привыкла обсуждать подобное с братом. С Саймоном — другое дело, он был и другом, и кузеном Сэма.

– Ты когда в свахи записался? – отмахнулась она, стараясь скрыть смущение.

– Ты моя сестра. Меня волнует, кто будет твоим мужем. Тем более, похоже, это случится скоро, – его тон стал уверенным.

– Да с чего ты взял, что Икирсон вообще захочет на мне жениться? – вспыхнула она. – Ты за ним по пятам ходишь и подслушиваешь?

– Просто чувствую, – пожал он плечами с видом всезнайки.

– С таким же успехом можно ждать предложения от мистера Гринвеля, – язвительно парировала Мари.

Оба, словно сговорившись, представили сурового декана, известного своей фразой «Женщине не место в академии», стоящим на одном колене с пылающим от смущения лицом. Картина была до того нелепой, что они одновременно расхохотались. Мари поделилась своей версией этого абсурда, и Макс оценил её юмор. Но затем он, разрушая настроение, вернул её к реальности.

– А теперь представь то же самое, но с Икирсоном. Без реплики.

И ей не пришлось ничего представлять. Она и так думала об этом с самого первого дня. Мечтала. И от этого стало ещё больнее.

– Это невозможно, – резко бросила она, швырнув на стол салфетку. – И хватит об этом.

– Почему? – ухмыльнулся Макс. – Потому что он тебе противен или потому что нравится до дрожи в коленях?

Солгать о том, что он ей противен, она не могла. Но и выворачивать душу перед братом не собиралась.

– Потому что это абсурд! – голос её дрогнул от раздражения. – Он — преподаватель, я — ученица. Я приехала за знаниями, а не за мужем. Всё, Макс, тема закрыта. Насовсем.

– Как скажешь, – сдался он, но его улыбка оставалась до неприятного проницательной.

Мари не понимала, почему он завёл этот разговор. Может, он знал что-то, чего не знала она? Но мысль о том, что все её надежды — лишь плод её воображения, была как нож в сердце. «Нет, нельзя себя так изводить. Я и так за последние дни исстрадалась достаточно — и телом, и душой», — твёрдо сказала она себе, пытаясь отогнать навязчивые мысли.

Что касается тела, то микстура Икирсона оказалась поистине чудодейственной. Боль была, но приглушённая, как отзвук далёкого грома. Тем не менее, она двигалась осторожно и носила платья с высокими воротниками, скрывая раны — и от чужих глаз, и от собственного взгляда.

***

Вечерние тени уже легли на каменные плиты дворовой территории академии, когда на перекрестке двух тропинок встретились две фигуры. Сэр Икирсон, его массивный силуэт казался еще более грозным в сгущающихся сумерках, и декан Вейс, чья худая, прямая стать напоминала лезвие.

— Икирсон, — голос Дориана прозвучал ровно, но в нём чувствовалась привычная, язвительная нотка. — Надеюсь, ваши дикари не разнесли сегодня тренировочные манежи? Или хотя бы не потревожили покой граждан Мирина своими... упражнениями.

Сэм лишь бросил на него короткий, ничего не выражающий взгляд и продолжил молча идти.

— Кстати, о гражданах, — продолжил Дориан, наслаждаясь собственным красноречием. — Интересный казус сегодня разбирали в суде. Помните того студента, что напал на нашу общую... знакомую? Так вот, в городскую темницу его доставили ещё до слушаний. И, скажу я вам, в весьма плачевном состоянии. Следы умелого, я бы сказал, даже профессионального воздействия. Странное совпадение, не находите?

Сэм молчал, но его челюсть напряглась. Он смотрел прямо перед собой, будто не слыша коллеги.

— Я, разумеется, понимаю порывы, — Дориан улыбнулся. — Возмущение. Гнев. Даже некое... неведомое чувство. Но закон, уважаемый коллега, есть закон. Любая расправа, сколь бы справедливой она ни казалась, должна свершаться только по решению суда. Который, к слову, сегодня и вынес свой вердикт.

Икирсон наконец повернул к нему голову. Его глаза, холодные и непроницаемые, встретились с насмешливым взглядом Дориана.

— Какое решение? — его голос был низким и ровным, без единой нотки интереса.

— Отправят на рудники. На север, — ответил Дориан, внимательно следя за реакцией.

Сэм скривился.

— Слишком мягко.

— Каким бы ни было наказание, оно всегда предпочтительнее самосуда! — парировал Дориан, и в его голосе впервые прозвучали стальные нотки. — Иначе мы скатимся в варварство, где каждый, сильный будет мнить себя и палачом, и судьёй!

Сэм внезапно остановился, заставив Дориана резко замедлить шаг. Он развернулся и встал прямо напротив него. Взгляд Икирсона был лишён злобы — лишь холодная, безжалостная уверенность.

— Ты, невзирая на всю свою проницательность, всё ещё наивен, Вейс, — произнёс Икирсон. — Ты верно твердишь: закон — это буква. Мёртвая, бездушная буква на пергаменте. Но человек, который её читает, применяет, толкует — всего лишь человек. А люди, или ты не заметил, подвержены множеству незаконных, чисто человеческих факторов. Жалости. Страху. Жадности. Пристрастиям. Глупости, в конце концов.

— Именно поэтому мы и должны цепляться за букву закона! — возразил Дориан, его пальцы непроизвольно сжались. — Чтобы эти «факторы» не извратили саму идею правосудия! Чтобы сила не заменяла право!

— Правосудие? — Сэм коротко, беззвучно усмехнулся, и в его глазах вспыхнули опасные искры. — Ты прячешься за своими свитками, как черепаха в панцире. Ты строишь из них стену, чтобы не видеть, что творится за стенами твоей библиотеки. Но однажды, Вейс, наступит миг. Твой миг. И твои аккуратные, выстроенные в параграфы убеждения рухнут с такой оглушительной явственностью, что прикрыться цитатой и статьёй будет попросту невозможно.

Он сделал шаг вперёд, и его тень полностью накрыла Дориана.

— В этот момент ты поймёшь, — продолжил Сэм, и его голос стал ещё тише и опаснее, — что человек всегда остаётся человеком. Со всей его грязью, яростью, болью и... необходимостью платить по счетам. Лично. Вне зависимости от твоих мёртвых букв.

Не дав Дориану возможности вставить и слово, Сэм Икирсон развернулся и зашагал прочь, его фигура быстро растворилась в сгущающихся сумерках, направляясь к тёмным, безмолвным силуэтам тренировочных залов. Дориан Вейс остался стоять на месте, сжав пальцы так, что они побелели, с горьким привкусом гнева и неприятным, холодным осадком пророчества в душе.

***

В четверг вечером перевязку и снятие швов доверили Авроре

Недовольный, холодный взгляд помощницы Мари ощутила кожей, едва переступив порог. Каждое движение Авроры было резким, каждый шов она выдёргивала с такой силой, будто хотела причинить максимум боли. Мари стискивала зубы, не издавая ни звука. Она понимала причину этой неприязни, но не собиралась подливать масла в огонь. Когда очередь дошла до бинтов на шее, Аврора не выдержала.

– Ты довольно часто оказываешься в центре неприятностей, не находишь? – её голос был сладок, со сочился ядом.

Мари, питавшая к этой особе глубочайшую антипатию, решила не церемониться.

– Мои неприятности касаются только меня, – парировала она, глядя в стену.

– Они касаются репутации академии тоже, – язвительно продолжила Аврора. – С тех пор как ты здесь появилась, один студент мёртв, второй в тюрьме!

– А неурожай в восточных провинциях, я полагаю, тоже на моей совести? – съехидничала Мари.

– Не умничай!

– Какая любезность с твоей стороны — копить на меня столько желчи. Польщена! – Мари язвительно улыбнулась.

– Я, в отличие от некоторых, не лезу не в своё дело, – высокомерно заявила Аврора.

– По-моему, именно туда ты и лезешь! – вспыхнула Мари, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу.

– Я об учёбе! Что ты вообще здесь забыла? – выпалила та.

– Мужчин! – с вызовом ответила Мари, желая уязвить её побольнее. – Представляешь, как приятно, когда тебя окружает столько внимания? Один цветы дарит, другой конспекты подносит, – она сладко потянула слова, наслаждаясь её реакцией. – Устаю, честное слово. Хотя, конечно, это меркнет перед вниманием… преподавателей.

Вот здесь она, видимо, перешла черту. Внезапно перевязка начала походить на удушье.

– Я, в отличие от некоторых, окончила престижный Женский университет имени Кармина, – с горделивой дрожью в голосе произнесла Аврора. – Меня ждёт блестящая карьера и выгодная партия. И, в отличие от некоторых, я пришла сюда за знаниями, а не за мужским вниманием! Хотя, признаюсь, отбоя от него нет. Но я всегда стремилась спасать жизни! – закончила она с пафосом.

– Пока что я вижу лишь твоё стремление меня придушить, – прохрипела Мари, пытаясь отодрать её пальцы от бинта.

Аврора с презрением отпустила её, но принялась с яростью наматывать новый слой бинтов, уже четвёртый по счёту.

– В тебе нет ни капли серьёзности! Ты легкомысленна, своенравна и избалованна!

– Так себе ты врач, если позволяешь себе оскорблять пациентов, – холодно парировала Мари.

– Это относится только к тебе! Остальные всегда были образцами воспитанности!

– Ну конечно, они же мужского пола, – язвительно бросила Мари.

Шёл уже шестой круг. Мари было не только неудобно — повязка давила на рану и мешала дышать. Создавалось впечатление, что Аврора пытается сделать из неё мумию.

Не выдержав, Мари вырвала у неё бинт, стала стремительно разматывать тугой кокон и, прижимая к ране марлевую салфетку, направилась к выходу.

– Куда ты?! Я не закончила! – раздался возмущённый крик сзади.

– Искать адекватного врача! – бросила Мари, не оборачиваясь, и громко хлопнула дверью.

Выскочив в коридор, она на секунду прислонилась к стене, чтобы перевести дух. Глубоко вдохнув, она мысленно послала Авроре парочку нелестных эпитетов и, успокоившись, двинулась на поиски доктора. Вспомнив, откуда в прошлый раз появлялся Ставинский, она подошла к первой двери и постучала.

– Входите! – донёсся из-за двери мягкий, женский голос.

Мари вошла. Комнатка почти не отличалась от остальных: здесь стоял письменный стол, стул и полки, ломящиеся от толстых фолиантов. За столом сидела полная женщина лет пятидесяти, в очках, съехавших на кончик носа. Её седые волосы были убраны в строгий пучок, а лицо дышало спокойной мудростью. Она подняла на Мари внимательный взгляд и отложила бумаги перед собой.

– Чем могу помочь, дитя моё? – произнесла она.

– Я, наверное, не вовремя… – смутилась Мари.

Взгляд женщины скользнул по её шее, с которой свисали оборванные бинты.

– Вы ведь мисс Крайнс, если не ошибаюсь? – спросила она.

– Да, э-э-э… – Мари запнулась, не зная, как к ней обратиться.

– Миссис Бэлин, – представилась женщина. – Я заведующая лазаретом. Вас должна была перевязать Аврора.

При этом имени Мари невольно скривилась. Миссис Бэлин удивлённо приподняла бровь.

– Можно, я попрошу, чтобы она меня больше не перевязывала? Боюсь, до полного выздоровления я просто не доживу, – с горькой иронией сказала Мари.

– Что вы имеете ввиду? – голос заведующей стал строже.

Как бы Мари ни раздражала Аврора, ябедничать и жаловаться за спиной было не в её правилах. Она лишь выразительно пожала плечами, всем видом показывая степень своего недовольства.

Миссис Бэлин вздохнула и жестом указала на кушетку у стены. Пока Мари усаживалась, она собрала в лоток свежие бинты и антисептик.

– Я о вас наслышана, мисс Крайнс, – заведующая заговорила вновь, её голос снова стал мягким. – Честно говоря, не думала, что какая-либо девушка сможет ужиться здесь, среди этих сорванцов. Но вы меня удивили. Вы куда дерзче, чем кажется на первый взгляд. На вид — нежнее тепличного цветка, а внутри — стальной стержень.

Такое понимание тронуло Мари до глубины души.

– Вы мне льстите, миссис Бэлин, – улыбнулась она в ответ. – Я не такая уж и дерзкая. Просто… у меня есть цель. И я не намерена от неё отступать. Это единственное, что держит меня здесь.

– Стремление к знаниям — это прекрасно, – кивнула та, и её взгляд стал серьёзным. – Но будьте осторожнее. Вы уже на собственном опыте убедились, насколько суровы здешние нравы. Здесь хватает мужчин, в чьих головах… не всё в порядке. Поверьте моему многолетнему опыту, Томас — не единственный такой. Желание носить оружие и сражаться часто рождается не из отваги, а из безумия.

Она умелыми, бережными движениями обработала и перевязала рану. А Мари задумалась над её словами. В них была горькая правда. Она была слишком доверчива, слишком беспечна. Открывая дверь Томасу, Мари даже не потрудилась спросить, кто там.

Студентка спешила на ужин. На улице её уже ждал брат. С того злополучного вечера он не отходил от неё ни на шаг, кроме как на занятия, и то с строгим наказом не выходить из комнаты и никому не открывать. Мари на эту неделю и так были предоставлены академические каникулы до полного восстановления.

Каждый вечер после ужина к ним забегал Сай, чтобы поделиться конспектами и новостями с занятий. Его дружба была для Мари как луч солнца в пасмурный день, и она, не колеблясь, назвала бы его своим лучшим другом.

В пятницу утро принесло леденящую душу весть. Один из студентов, вернувшийся из города, сказал, что вчера в своей мастерской был найден мёртвым сапожник. С несколькими колотыми ранами.

Эта новость повергла Мари в шок. Весь день она провела в оцепенении, а к вечеру, оставшись наедине с братом, разрыдалась. Максимилиан молча сидел рядом, поглаживая ее по плечу, и мрачнее от событий.

А утром субботы их вызвали на допрос. Сердце Мари бешено колотилось, предчувствуя недоброе. Первым в кабинет к инспектору Гибсу вызвали брата. Мари осталась ждать в пустом холле, устроившись на единственном кожаном диванчике. Минуты тянулись мучительно долго. Наконец дверь с силой распахнулась, и оттуда выскочил Максимилиан, пунцовый от ярости. Он с силой хлопнул дверью и выругался так, что стены, казалось, задрожали.

– Что? Что там было? – подскочила к нему Мари, хватая его за рукав.

– Слушай, главное — не ведись на его провокации, – сквозь зубы проговорил Макс, опуская голос. – Этот Гибс… тот ещё слизняк. Он реально ведёт на тебя дело. Когда дядя приедет, ему надо будет обо всём рассказать. Тут что-то нечисто.

Мари кивнула, стараясь сохранить внешнее спокойствие, но внутри всё сжалось от леденящего страха.

– Мистер Икирсон велел мне идти на занятия, – продолжал брат. – Он сказал, что сам проводит тебя потом до комнаты. Но если хочешь, я останусь.

– Нет, нет, иди, – поспешно сказала она, боясь, что его отлучка вызовет лишние подозрения.

Он кивнул, но не ушёл, пока она не подошла к роковой двери и не взялась за ручку. Его взгляд, полный тревоги и поддержки, был последним, что она видела, прежде чем переступить порог.

Глава 14

Кабинет ректора встретил её тем же составом лиц, но на этот раз в углу, подобно хищной птице стоял Дориан Вейс.

Мари усадили в то же кресло. Помощник инспектора сохранял подчёркнутую вежливость, что лишь оттеняло ледяную враждебность, исходившую от самого Гибса. На неё обрушился шквал вопросов, все они крутились вокруг сапожника и её визита к нему накануне убийства. Она отвечала ровно, подробно, стараясь рассказать все, кроме одного — таинственного хромого заказчика. Эта информация была её козырем, и раскрывать его рано она не собиралась.

Когда её рассказ закончился, слово взял Гибс. Его лицо, искажённое гримасой брезгливости, не скрывало неприязни.

– Вы покинули территорию академии в полдвенадцатого, верно? – начал он, сверля её взглядом.

Мари кивнула.

– К двенадцати вы, в компании брата, достигли лавки сапожника, провели там около пятнадцати минут, после чего отправились на прогулку. В четыре часа дня вас видели возвращающейся в академию. Если вычесть время на дорогу, мисс Крайнс, выходит, вы с братом гуляли целых три часа? – его голос был напичкан ядовитым сарказмом.

– Простите, а что в этом удивительного? – парировала Мари, сжимая подлокотники стула.

– Наш город невелик, мисс. Где можно бродить три часа?

– Мы не просто бродили, мистер Гибс. Мы сидели в ресторации, беседовали, – объяснила она, чувствуя, как нарастает раздражение.

– Неужели все три часа вы только и делали, что беседовали? – недоверие в его голосе было густым, как смола.

– Да! – ответила она, уже не скрывая досады.

– И о чём же вы, интересно, столь увлечённо беседовали с братом?

– Разве это имеет отношение к делу?

– Вы избегаете ответа, мисс Крайнс. О чём вы говорили? – он наклонился вперёд, словно хищник.

– Я не намерена делиться подробностями моей личной жизни! – вспыхнула Мари. – И сомневаюсь, что это хоть как-то связано с гибелью несчастного старика!

– Не уходите от ответа! – его голос громыхнул, как выстрел.

– О моих поклонниках, мистер Гибс! – выпалила она с вызовом. – У меня их столько, что можно было без умолку говорить о них все три часа! – она бросила быстрый взгляд на Икирсона и заметила, как его губы сжались в тонкую белую ниточку.

– И вы абсолютно ничего другого не обсуждали? Никаких дел? – Гибс делал вид, что не слышит её сарказма.

– Меня забавляет ваша техника ведения допроса, – язвительно заметила Мари. – Будь я и впрямь преступницей, разве стала бы я делиться с вами своими планами после такого вопроса?

– То есть, вы признаётесь в совершении преступления? – с липкой сладостью в голосе уточнил он.

Мари с ощущением тяжести закрыла глаза. С этим человеком было невозможно. Каждое её слово он превращал в петлю на её же шее.

– Полагаю, мисс Крайнс привела эту фразу в качестве риторического примера, – холодно вклинился Икирсон. Его пальцы нервно барабанили по столешнице.

– Мистер Икирсон, прошу не вмешиваться! Ответ я жду от мисс Крайнс, – отрезал Гибс.

– Это был пример. И я ни в чём не признавалась, – устало повторила Мари.

– А что вы скажете об этом? – Гибс с театральным жестом протянул ей изящную брошь в виде розы с рубином в сердцевине. – Она ваша?

– Да, моя, – Мари бережно коснулась украшения, и на мгновение в её глазах мелькнула тень грусти. – Я подарила её мистеру Дивилону.

– С какой стати молодой женщине одаривать украшениями старика? – его голос был настолько грязным, что Мари почувствовала себя осквернённой. Внутри всё закипело от возмущения.

– На что вы намекаете? – её голос дрогнул от ярости.

– Ни на что. Лишь констатирую факт, перекликающийся с вашими же словами о многочисленных… ухажерах, – он едва заметно усмехнулся.

Чаша терпения Мари переполнилась. Она резко вскочила с кресла, глаза её полыхали.

– Мистеру Дивилору я во внучки гожусь! Как вам не стыдно!

– Однако вы сами сказали, что у вас их много… – язвительно протянул он.

– Я подарила брошь для его внучки! – выкрикнула она, пытаясь совладать с гневом. – Он упоминал, что она примерно моих лет, и я захотела сделать ей приятное. Вот и всё!

– С чего вдруг такая щедрость на второй встрече? И откуда такая осведомлённость о его семье?

– Довольно! – громоподобный голос Икирсона разрезал воздух. Он смотрел на Гибса взглядом, способным пробить броню. Сделав усилие над собой, он произнёс твёрдо: – Я считаю, мисс Крайнс исчерпывающе ответила на все ваши вопросы.

– Вы проявляете трогательную заботу о своей студентке, мистер Икирсон, – ядовито улыбнулся Гибс.

– Чего не скажешь о вас, – парировал Сэм. – Довольно низко порочить честь девушки бездоказательными намёками. Мисс Крайнс и так предоставляет всю информацию. Ваши грязные методы здесь неуместны. Мисс, с вас достаточно.

Мари с облегчением выдохнула. Этот диалог вытянул из неё все силы.

– Благодарю вас, – кивнула она и направилась к выходу, но Гибс вскинул руку.

– Эта девушка что-то скрывает! – заявил он. – Сокрытие информации препятствует следствию. Я требую продолжить допрос!

– У вас нет на то полномочий, – твёрдо произнёс ректор Гринвель. – Мисс Крайнс не является обвиняемой, и на основании одной броши вы не сможете выдвинуть обвинение. – Он кивнул Икирсону, давая понять, что инцидент исчерпан.

Мари, чувствуя, как с плеч спадает тяжкий груз, с высоко поднятой головой вышла в коридор.

Икирсон последовал за ней, его взгляд был прикован к её спине. Он едва сдерживал ярость. Каждый в городе знал, что Гибс — бездарность, не раскрывшая ни одного серьёзного дела. Почему они так упорно цепляются за Мари? Словно решили сделать её козлом отпущения. А эти грязные намеки… Ему страстно захотелось вернуться и переломать кости этому проходимцу, но он не мог оставить её одну.

Она шла гордо, но он заметил, как на мгновение её плечи напряглись, а шаг замедлился. Он огляделся — ничего. Мимо сновали студенты, многие бросали на неё взгляды — любопытные, оценивающие. Икирсону захотелось встать перед ней живым щитом, заставить всех отвернуться. Но он не мог. Пока не мог.

Она была невероятно красива. Слишком. Эти светлые волны волос, это хрупкое лицо с высокими скулами, эта изящная, но соблазнительная фигура… И этот характер — ранимый и в то же время стальной.

Она шла, не оборачиваясь, не говоря ни слова, и, казалось, даже ускорила шаг, словно убегая от него.

– Мисс Крайнс, – они спускались по широкой каменной лестнице. Мари почти бежала вниз. – Крайнс, куда вы так спешите?

Она ответила, только когда они достигли первого этажа. Резко обернувшись, она бросила:

– Мистер Икирсон, позвольте мне дальше пройти одной. До общежития рукой подать, а у вас, наверное, занятия.

Её отстранённый тон резанул его по живому.

– Что-то не так?

– Всё в порядке, благодарю. До свидания!

Она вновь повернулась и почти побежала, оставив его в полном смятении. На душе скребли кошки. Что он сделал не так? Почему она отдалилась? Он подавил в себе дикое, почти юношеское желание броситься вслед и требовать объяснений. Но нет, это было бы глупо. Невыносимо глупо.

***

Дверь кабинета закрылась за инспектором и его помощником, оставив в комнате лишь ректора Гринвеля и декана Вейса. Воздух, ещё несколько минут назад наполненный напряжённым противостоянием, медленно начинал рассеиваться, но тяжёлое послевкусие от допроса оставалось.

Гринвель тяжело вздохнул и откинулся на спинку своего кресла, его взгляд был пристальным и усталым.

— Ну что, Дориан? Ты всё видел. Твоё мнение? — его голос был тихим, но весомым.

Дориан Вейс стоял у окна, глядя на удаляющиеся фигуры инспекторов. Его поза была, как всегда, безупречно прямой.

— Моё мнение, Алстер, остаётся неизменным, — он повернулся, и его холодные глаза встретились с взглядом ректора. — Инспектор Гибс вёл допрос в рамках процессуальных норм. Он задавал вопросы, допустимые в подобной ситуации. Пусть и с излишней... напористостью.

— Напористостью? — Гринвель усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Это мягко сказано. Он вёл себя так, будто у него уже есть готовое обвинение против этой девушки. Будто он не ищет истину.

— Улика — брошь — была представлена, — невозмутимо парировал Дориан. — Его долг — проверить все возможные связи, сколь бы нелепыми они ни казались. Закон не должен руководствоваться симпатиями.

— Закон? — Гринвель с силой опустил ладонь на стол. — Или чей-то заказ? Я не зря попросил тебя присутствовать. Я подозреваю, что Гибс не объективен. Кто-то оказывает на него давление. И его цель — не найти убийцу сапожника и студента, а повесить эти преступления на Мари Крайнс.

Дориан медленно покачал головой, его тонкие губы сложились в выражение лёгкого презрения.

— Это голословное обвинение, Алстер. У тебя нет доказательств. Без доказательств такие заявления — не более чем сплетня. А сплетни — плохой советчик для правосудия.

— Иногда чтобы увидеть правду, нужно смотреть не только на протокол, но и на того, кто его пишет! — Гринвель встал и начал мерять кабинет шагами. — Ты видел, как он на неё смотрел? С какой яростью он пытался вырвать «признание»? Он не задавал вопросы — он обвинял! С самого начала!

— Его методы могут быть грубыми, — Дориан скрестил руки на груди, — но они не выходят за рамки закона. Пока не выходят. И пока они в этих рамках, я не могу их осудить. Осуждать следует нарушения, а не неприятную манеру ведения допроса.

— Чёрт побери, Дориан! — Гринвель остановился напротив него. — Речь идёт не о манерах! Речь идёт о жизни и репутации нашей студентки! Твоей студентки! Разве ты не видишь, что её подставляют?

На долю секунда в ледяных глазах Дориана Вейса мелькнула тень. Неуверенности? Сомнения? Он отвернулся и снова посмотрел в окно.

— Я вижу, что инспектор проявляет нездоровый интерес именно к мисс Крайнс, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал чуть тише. — Это... нестандартно. И вызывает вопросы. Но вопросы — ещё не доказательства. Закон...

— Должен служить людям, а не быть дубиной в руках негодяев! — закончил за него Гринвель. — Я прошу тебя не о слепой вере, Дориан. Я прошу тебя быть настороже. Присмотрись к этому делу, как к ситуации, в которую попал человек. Наша студентка.

Дориан Вейс медленно кивнул, его взгляд был устремлён в пустоту за стеклом.

— Я... отмечу для себя некоторые несоответствия в линии допроса, — сказал он с неохотой, будто делая огромную уступку. — И прослежу, чтобы все дальнейшие процессуальные действия соответствовали букве закона. Всей букве. Без исключений.

Это была не победа, но и не поражение. Это была трещина. Тончайшая трещина в броне его непоколебимой веры. И для ректора Гринвеля этого пока было достаточно.

***

Холодность Мари не давала Сэму покоя весь следующий день. К вечеру воскресенья, измученный собственными мыслями, он с решительным видом направился к её комнате. Так продолжаться не могло.

Первый стук остался без ответа. Он подождал, чувствуя нарастающее сомнение. Зачем он здесь? Что он скажет? «Я пришёл спросить, почему ты со мной холодна?» Звучало нелепо.

– Чёрт! – прошептал он себе под нос и уже собрался уходить, как услышал за дверью её голос:

– Кто там?

– Это… кхм. Я.

Он готов был отдать всё, чтобы исчезнуть. Так глупо Сэм никогда себя не чувствовал. В следующий миг дверь отворилась, и на пороге возникла Мари. На ней был домашний халат, наброшенный на простое платье. Он почувствовал неловкость, застав её в таком виде.

– Мистер Икирсон? – в её глазах читалось неподдельное удивление. – Что-то случилось?

– Нет, Мари, я… мне нужно поговорить. Кое о чём.

Удивление в её глазах лишь возросло. Тонкие брови взметнулись вверх. Боже, как она была прекрасна в этот момент. Распущенные волосы, эта домашняя, уютная одежда…

Она отступила, пропуская его, и закрыла дверь, когда он оказался в центре комнаты.

– Я вас слушаю.

«С чего начать? Не могу же я спросить в лоб: "Почему ты на меня дулась?"»

– С прошлого раза тут ничего не изменилось! – вырвалось у него.

Проклятие! Что это было? Мастер боевых искусств, и вдруг такое косноязычие!

– Да, я не успела ничего сделать. Хотите пирожное? Правда, чаю предложить не могу, его нет.

– Нет, спасибо. Я ненадолго.

Она смотрела на него с ожиданием.

– В последний раз… после допроса… Ты так быстро убежала. Я… я всё думал, не задел ли я тебя чем-то. Словами, может… Я знаю, бываю резок, но я не хотел тебя обидеть… Мне бы хотелось знать причину.

– Что?

Он увидел, как по её щекам разлился густой румянец. Стыд? Но он же ничего не сделал!

– Я не понимаю, Крайнс, объясни! В чём я провинился?

Теперь это стало делом принципа. Словно между ними произошло что-то, о чём знала лишь она.

– Мистер Икирсон, дело не в вас!

– О, я слышал эту классическую отговорку: «Дело не в тебе, дело во мне». Нет, Мари, так не пойдёт. Я привык смотреть врагу в лицо. А пока я не знаю, куда смотреть, поэтому, будь добра, объяснись!

– Нет! Простите, я не хочу об этом говорить, и вам, уверена, не захочется этого слышать.

– Что? Теперь я точно не уйду, пока не скажешь.

– Мистер Икирсон, лучше не спрашивайте, умоляю!

– Мари!

– Нет!

– Но что я сделал? Почему ты даже не хочешь назвать мою ошибку?

– Это не вы! Вы тут ни при чём!

– Тогда кто?

– Вы не понимаете…

– Так объясни!

– …У меня эти дни!

Она побагровела и отвернулась, не в силах смотреть на него.

– Дни? Какие дни? – непонимающе посмотрел он на нее.

В этот момент, ее лицо выражало что-то вроде: «Вы что, серьезно?»

И тут его осенило.

Он с силой провёл рукой по лицу. Чёрт возьми! Он заставил её произнести это вслух. Идиот! Безнадёжный идиот!

– Прости! – он рванулся к двери, но вдруг остановился. В эти дни девушкам ведь что-то нужно? А что именно? Слова вырвались раньше, чем он успел подумать:

– Тебе… что-нибудь нужно?

Мари снова закрыла лицо ладонью. Её смущение было столь же глубоким, как и его. Она посмотрела на него, на его растерянное лицо, и не выдержала — рассмеялась.

– Нет, мистер Икирсон, у меня всё есть. Благодарю. Думаю, вам стоит немного подышать свежим воздухом.

– Да! Определённо. Ещё раз прости!

Уже на пороге он обернулся:

– Я пойму, если во вторник тебя не будет на занятиях. Физическая активность может быть тяжелой в этот… период.

– Я очень благодарна. День отдыха мне действительно не помешает.

Он кивнул и вышел, сначала из комнаты, затем из общежития. И лишь оказавшись в своих покоях, позволил себе ту единственную роскошь, на которую был сейчас способен — выругался на чём свет стоит, костя свою невероятную, оглушительную глупость.

***

Аудитория наполнилась привычным гулом перед началом занятия, но сегодня в нём слышалась особая, приподнятая нота. Мари Крайнс, отсутствовавшая целую неделю, снова сидела за своей партой, окружённая однокурсниками. Она отвечала на их расспросы лёгкой улыбкой, её пальцы по старой привычке игриво завивали прядь светлых волос. Этот беззаботный жест, такой естественный для неё, не ускользнул от внимания молодого преподавателя прикладной математики, Дона Фейера.

Он стоял у доски, делая вид, что просматривает конспект, но его взгляд раз за разом непроизвольно возвращался к ней. Он не решался навестить её в лазарете, боясь сплетен и собственных чувств, но теперь, видя её сияющее лицо, чувствовал, как камень падает с души.

— Итак, приступим, — голос Дон Фейера прозвучал чуть громче, чем обычно, пытаясь заглушить внутреннее смятение. — Кто готов продемонстрировать решение задачи номер семь?

Его взгляд инстинктивно снова нашёл Мари. Она, как всегда, одной из первых подняла руку. Сердце Алрика сделало непроизвольный толчок.

— Мисс Крайнс, — кивнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Мари встала и подойдя к доске, начала излагать решение. Её логика была ясной, выводы — точными. Но Дон Фейер почти не слышал слов. Он смотрел, завороженный, как двигаются её губы, как горят её глаза, как её изящная рука с ещё бледной повязкой на запястье выводила на доске мелом чёткие формулы. Она была воплощением жизни и света, которые так явно отсутствовали в аудитории всю прошлую неделю.

Мари закончила и повернулась к нему, ожидая оценки. Но преподаватель стоял, будто вкопанный, его взгляд был прикован к ней, полный немого восхищения. В аудитории повисла пауза.

— Мастер Дон Фейер? — тихо, с лёгким недоумением, произнесла Мари.

Её голос вернул его к реальности. По щекам Алрика разлился румянец. С задних парт донеслись сдержанные смешки, и по классу пробежала волна понимающего веселья. Парни давно заметили слабость своего наставника к единственной девушке в группе.

— Да! То есть... прекрасно, мисс Крайнс! — поспешно произнёс Дон Фейер, откашлявшись. — Ваше решение... э-э-э... безупречно с математической точки зрения. — Он с усилием отвёл взгляд от неё и уставился в журнал. — Мистер Саймон, ваш вариант, пожалуйста!

Он был смущён и красен, но в глубине души не мог не радоваться. Она вернулась. И его мир, пусть и на час, снова обрёл свои яркие краски.

Звон колокола, возвещающий конец занятия, прозвучал для Дон Фейра досадно преждевременно. Студенты засуетились, захлопывая папки, собирая вещи. Мари, улыбаясь чему-то своему, тоже направилась к выходу в потоке однокурсников.

— Мисс Крайнс, — его голос прозвучал чуть громче, чем он планировал, заставляя её остановиться у двери. — Не могли бы вы задержаться на минутку?

Аудитория быстро опустела, оставив их вдвоём в тишине. Алрик подошёл ближе, стараясь казаться собранным.

— Я хотел спросить... Как ваше самочувствие? — начал он, наконец подняв на неё взгляд. — Вы так... легко вернулись к занятиям.

— О, всё прекрасно, мастер Дон Фейр! — её лицо озарила тёплая улыбка. — Рана почти не напоминает о себе. Спасибо, что спросили.

— Это... это хорошо, — он нервно провёл рукой по волосам. — Я просто рад видеть вас снова в аудитории. И должен отметить — вы практически не отстали от программы. Это требует восхищения.

— Честно говоря, я немного волновалась, — призналась Мари, играя кончиком волос. — Но ваш предмет всегда давался мне легко. Вы так ясно всё объясняете!

Её искренний тон заставил его сердце учащённо забиться.

— Вы действительно так считаете? — его голос прозвучал мягче, чем он планировал.

— Конечно! — воскликнула она. — Я сама так рада вернуться! Вы не представляете, как я скучала по вашим занятиям!

Она имела в виду лекции, задачи, захватывающий мир цифр и логики. Но её слова, произнесённые с такой лёгкостью, ударили Алрика прямо в сердце. Кровь прилила к его лицу.

— По... по моим занятиям? — переспросил он, и голос его предательски дрогнул.— Мисс Крайнс, я... я ценю ваши чувства, но, должен заметить... это не совсем подобает. Преподавателю и студентке... иметь подобные... отношения.

Хоть он и произносил эти слова, но в них не было силы, лишь смутная надежда и отчаянное внутреннее противоречие.

Мари удивлённо приподняла брови, а затем рассмеялась — звонко, беззаботно, как ребёнок, который услышал что-то забавно-нелепое.

— О, мастер Дон Фейр! — воскликнула она. — Я имела в виду ваши преподавательские таланты! Вы так увлекательно ведёте предмет, так здорово всё объясняете! Я скучала по математике, которую вы преподаёте. Речь шла об учёбе, а не о... — она снова засмеялась, — ...о чём-то ином.

Алрик почувствовал, как его уши наливаются жаром. Он откашлялся, пытаясь скрыть смущение.

— Я... конечно, я понял, — он нервно поправил ворот рубашки. — Просто... когда вы так говорите... ваша манера выражаться... — Он замолчал, понимая, что только усугубляет ситуацию.

— Моя манера? — Мари склонила голову набок, и этот простой жест показался ему невероятно очаровательным.

— Вы всегда говорите так... ярко, — прошептал он, не в силах отвести взгляд от её сияющих глаз. — Так... воодушевлённо. Иногда сложно понять...

— О, не беспокойтесь! — она мягко перебила. — Я просто очень люблю учиться. И ваши занятия — одни из самых интересных.

Алрик почувствовал, как по его лицу распространяется новая волна жара. Он беспомощно посмотрел на доску, затем на свои записи, потом снова на неё.

— Вы... вы сегодня хорошо справились с задачей, — пробормотал он, отчаянно пытаясь вернуться к профессиональной почве. — Ваше решение было... элегантным.

— Правда? — её глаза загорелись ещё ярче. — Спасибо! Я старалась.

Они постояли в молчании ещё несколько мгновений. Алрик понимал, что должен отпустить её, но не мог заставить себя произнести прощальные слова.

— Мне... мне правда стоит идти, — наконец сказала Мари, словно угадав его мысли. — Но ещё раз спасибо за беспокойство.

— Да, конечно, — он кивнул, чувствуя себя полным дураком. — Удачи.

— До завтра, мастер!

Когда дверь закрылась за ней, Алрик медленно опустился на стул у студенческой парты. Он провёл рукой по лицу.

— Боже, — прошептал он. — Она всего лишь хотела поговорить об учёбе.

Но даже осознавая это, он не мог унять бешеный стук своего сердца. Он медленно поднёс руку к груди, где сердце колотилось с немыслимой скоростью, и легонько постучал по ней костяшками пальцев.

— Успокойся уже, — тихо приказал он ему, но в его голосе слышалась не досада, а странная, горьковатая нежность. Приказать сердцу не обращать внимания на солнечный свет было так же бесполезно, как приказать солнцу не светить вовсе.

***

Мари пропустила целую неделю, но благодаря помощи Сая она не отстала ни по одной теме, чем приятно удивила преподавателей. Ей нравилось учиться, впитывать знания, как губка, слушать умных людей, улавливать их мысли и запоминать.

После двух пар Мари и Сай направились в трапезную. Их дружная компания, включая брата девушки, давно устоялась, и больше никто не пытался в неё влиться. Зейн с Дином изредка оказывали Мари знаки внимания, но для девушки это было не больше фона. Были и другие молодые люди, которые то и дело бросали на неё заинтересованные взгляды или одаривали комплиментами, но ближе Сая и брата у неё здесь никого не было. Эти двое стали её опорой и поддержкой.

По дороге в трапезную Сай участливо поинтересовался её самочувствием. По правде говоря, всё заживало гораздо быстрее, чем ожидалось. Раны затянулись, почти не болели, а рука болела лишь когда долго писала. В принципе, она могла бы пойти на занятия в следующий день к Икирсону, если бы не женские дни, которые приносили с собой усталость. Поэтому девушка решила воспользоваться предложением мастера и отдохнуть утром. Мари все так же воодушевленно посещала оставшиеся предметы, а преподаватели все ярче замечали разницу без их единственной студентки и с ней. Были в ее группе и умные, но их ум затмевался девичьим шармом и легкостью. Так и пролетел день, в знаниях, суете и в какой-то степени оживленности.

***

Раннее утро еще не успело окончательно развеять ночную прохладу, когда к главным воротам Академии Рейвенкрофт подъехал внушительный кортеж. Впереди – карета с гербом герцога Эдмонда, за ней – несколько всадников. Двое из них, спешившись, сразу заняли позиции у входа. Это были личные охранники герцога.

Элления, рыжеволосая девушка в обтягивающем кожаном доспехе, с двумя изящными кинжалами у пояса, осматривала территорию с холодной профессиональной оценкой. Рядом как всегда молча, стоял Киргон – высокий, мощный мужчина с лицом, покрытым шрамами, и двуручным мечом за спиной.

Дверца кареты распахнулась прежде, чем кучер успел подойти. Герцог Виктор Эдмонд ступил на мостовую. Его плащ развевался от резкого движения. Он не смотрел по сторонам – его взгляд был устремлен вперед, на ворота академии. Лицо, обычно бесстрастное, сегодня было подобно высеченной из гранита маске холодного, сдержанного гнева.

Стражник у ворот, молодой солдат, замер, увидев знакомый герб. Он выпрямился в струнку, но Виктор Эдмонд был уже перед ним.

– Проводите меня к ректору, – голос герцога был ровным, но в нем звучала такая неоспоримая власть, что у стражника перехватило дыхание. – Немедленно.

– Так точно, ваша светлость! – солдат, не в силах выдержать его взгляд, бросился выполнять приказ.

Герцог решительно двинулся вперед. Элления, Киргон и еще несколько вооруженных стражников – плотным кольцом следовала за ним, их бронированные латы глухо позванивали. Студенты, редкие в этот ранний час, шарахались к стенам, пропуская грозную процессию. Воздух буквально трещал от напряжения.

На одном из поворотов главного коридора Виктор почти столкнулся со своим племянником, Максимилианом. Тот отшатнулся от неожиданности, но тут же узнал родственника.

– Дядя!?

– Макс, – Виктор на мгновение остановился, и его железная маска дрогнула. Он крепко, по-мужски обнял племянника, затем отстранился, держа того за плечи. – Где Мари?

– Она... она должна быть в трапезной, – немного растерянно ответил Макс. – Завтракает.

– И ты позволил ей одной ходить? После того, что случилось? – в голосе герцога вновь зазвучала сталь. – Ты должен быть ее тенью, Максимилиан!

Макс потупил взгляд.

– Да, дядя.

Виктор Эдмонд тяжело вздохнул, сжав переносицу.

– Ладно. Позже поговорим. Рад тебя видеть, – он снова похлопал племянника по плечу. –

Они обменялись кивками, и процессия двинулась дальше, оставив Максимилиана одного в коридоре.

Процессия, не сбавляя темпа, достигла дверей кабинета ректора. Элления, обменявшись быстрым взглядом с Киргоном, осталась у двери, заняв позицию, с которой ей был отлично виден и кабинет, и подход к нему. Её поза была расслабленной, но глаза, словно у хищной кошки, непрестанно сканировали пространство.

Киргон же, неотступный как тень, последовал за герцогом через приёмную. Секретарь ректора, застигнутый врасплох таким ранним и столь властным визитом, растерянно вскочил из-за стола, но Виктор Эдмонд прошёл мимо, не удостоив его ни взглядом, ни словом. Киргон лишь бросил на ошеломлённого помощника короткий, оценивающий взгляд, которого было достаточно, чтобы тот замер на месте.

Дверь в кабинет распахнулась без стука. Виктор Эдмонд переступил порог, и его мощная, уверенная фигура мгновенно приковала к себе всё внимание. Воздух в кабинете, секунду назад наполненный лишь запахом старой бумаги, словно сгустился, зарядившись его волей.

Ректор Гринвель, писавший что-то пером, резко поднял голову. Увидев вошедшего, он медленно отложил перо и поднялся из-за стола. На его лице не было страха, но читалась напряжённая собранность и понимание серьёзности момента.

— Ваша светлость, — произнёс Гринвель, и в его голосе звучало официальное приветствие, смешанное с непроизвольным уважением к рангу и харизме гостя.

Эдмонд молча опустился в кресло напротив стола ректора, его движения были сдержанны, но каждый мускул был напряжен. Киргон занял позицию у двери, его массивная фигура блокировала вход, а безразличный взгляд скользил по кабинету, оценивая обстановку с профессиональной холодностью.

— Итак, Алстер, — голос герцога был тихим, но в нем ощущалась стальная пружина, готовая распрямиться. — Рассказывай. Что произошло с моей племянницей?

Ректор тяжело вздохнул, собираясь с мыслями.

— Около двух недель назад на территории академии было совершено убийство. Жертва — студент-старшекурсник по имени Кай. Его тело было обнаружено на стадионе. Мисс Крайнс... — он запнулся, — ...была первой, кто его нашла.

Лицо Виктора Эдмонда стало еще более непроницаемым.

— Детали. Кто расследует? На каком этапе находится расследование? Есть обвиняемый?

Гринвель почувствовал, как под воротником мантии выступает холодный пот. Он нехотя отвел взгляд.

— Расследованием занимается городская стража. Инспектор Гибс. Но... — ректор замолчал, подбирая слова.

— Но что? — нетерпеливо спросил герцог.

— Он... сосредоточился не на той версии, — с трудом выдавил Гринвель. — По его мнению, основная подозреваемая... мисс Крайнс.

В кабинете воцарилась гробовая тишина. И тут выдержка Виктора Эдмонда лопнула.

Он с силой ударил кулаком по дубовому подлокотнику кресла.

— ЧТО?! — его рык заставил Гринвеля невольно вжаться в кресло. Герцог вскочил, его глаза, полные ярости, впились в ректора. — Этот ничтожный червь посмел назвать МОЮ кровь убийцей?! Ты позволил этому случиться, Гринвель?! Ты впустил в стены своей академии шакала, который порочит имя моего дома?!

Он шагнул к столу, наклонился над ошеломленным ректором, и его следующая фраза прозвучала тихо, но с такой леденящей душу угрозой, что у Гринвеля перехватило дыхание.

— Где он? Где этот... инспектор? Он и его «расследование» будут передо мной в течение этого часа. Или, клянусь тебе своим титулом, я сам превращу эту академию в руины, но найду того, кто посмел тронуть мою семью.

Гринвель поднял руку в умиротворяющем жесте. Его собственный голос, хоть и напряженный, старался сохранить остатки спокойствия.

— Ваша светлость, прошу, дайте мне договорить! Вызов Гибса сейчас лишь усугубит ситуацию. Он будет вынужден защищать свою позицию, и это загонит расследование в тупик. У меня есть иная, более важная информация.

Он сделал глубокий вдох, собираясь с духом. Виктор Эдмонд замер, его взгляд, все еще пылающий, был прикован к ректору, но он молчал, давая тому продолжить. Гринвель понимал, что следующими его словами он подожжет последний фитиль.

— История с убийством, — начал он, тщательно подбирая слова, — не ограничилось лишь тем, что она стала свидетельницей. Неделю назад, в её собственной комнате, на неё напал друг убитого студента. Томас. Он был... не в себе. Парень ранил её кинжалом в бок и... — Гринвель сглотнул, — ...и попытался перерезать ей горло.

Он замолчал, наблюдая за реакцией.

Сначала ничего не изменилось. Затем Гринвелю показалось, что глаза Виктора Эдмонда буквально налились кровью. Ярость, которую он видел оказалась лишь легким раздражением по сравнению с тем абсолютным, первобытным гневом, что исказил теперь черты герцога. Казалось, воздух в кабинете загустел и стал тяжелым, будто чугун.

Наступила гнетущая тишина, прерываемая лишь тиканьем часов.

— Повтори, — голос Виктора был едва слышным шепотом, но в нем сквозил такой холод, что по спине Гринвеля пробежали мурашки.

Ректор не стал повторять ужасающих подробностей. Вместо этого он быстро добавил, пытаясь увести разговор от опасной темы:

— Рядом в тот момент оказался один из наших преподавателей. Сэм Икирсон. Он обезвредил нападающего. Томас сейчас в темнице Мирина, он ожидает перевозки на северные рудники. Приговор уже вынесен.

Он ждал нового взрыва. Ожидал, что герцог потребует немедленно выдать ему этого Томаса. Но реакция оказалась иной.

Виктор Эдмонд медленно, очень медленно повернулся и посмотрел в окно. Его спина, прямая и непоколебимая, была обращена к ректору. Он стоял недвижимо несколько секунд.

Когда он снова обернулся, на его лице не осталось и следа ярости. Оно было пустым. Холодным. Как гладь озера перед бурей. И от этого становилось еще страшнее.

— Икирсон... — тихо произнес герцог, пробуя это имя на вкус. — Он спас ей жизнь.

— Да, — подтвердил Гринвель.

— Мне нужно увидеть свою племянницу, — голос Виктора Эдмонда не оставлял пространства для возражений.

Гринвель, сохраняя внешнее спокойствие, мягко произнес:

— Ваша светлость, мы пошлем за мисс Крайнс. Но позвольте предложить вам немного отдохнуть с дороги, пока её разыщут. Поездка была долгой, а дела требуют ясной головы.

Герцог медленно повернул голову, и его взгляд, тяжелый и пронзительный, впился в ректора.

— Отдохнуть? — его губы искривились в холодной усмешке. — Моя племянница чудом избежала гибели, а я должен... отдохнуть?

— Сейчас время утреннего завтрака для студентов, — невозмутимо продолжил Гринвель. — И, насколько мне известно, сразу после этого у мисс Крайнс запланировано занятие по физической подготовке у мастера Икирсона. Лучше встретиться с ней в спокойной обстановке, когда она не будет спешить между уроками.

Он сделал небольшую паузу, давая словам подействовать. Затем добавил, понизив голос:

— И ещё кое-что, ваша светлость. Чтобы не усугублять ситуацию с инспектором Гибсом, я... попросил одного из наших преподавателей провести своё, неофициальное расследование. Без ведома стражи. Уверяю вас, это дело не останется без внимания.

Виктор Эдмонд замер, оценивая сказанное. Глаза его немного утратили прежнюю ярость, в них появилась тень холодного расчета. Он молча кивнул — короткий, сдержанный жест.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Я подожду.

— Благодарю за понимание, — Гринвель слегка склонил голову. — Позвольте мне лично проводить вас в гостевые покои. Они расположены этажом выше, оттуда открывается прекрасный вид на внутренний сад.

Ректор вышел из-за стола и жестом пригласил герцога следовать за собой. Виктор Эдмонд бросив взгляд на портрет основателя академии на стене, вышел из кабинета, оставив за собой тяжёлое, но уже не такое грозовое молчание.

***

Утро вместе с усталостью принесло и раздражительность. Мари собиралась на завтрак, стараясь игнорировать это раздражение.

Когда они с Саем уже сидели за столом и обсуждали битву на Войстине, произошедшую почти пять веков назад, к ним присоединился Макс. С грохотом поставив свой поднос на стол, он выпалил:

– Ну, Маришка, готовься! – в голосе брата звучала тревога.

Он плюхнулся на стул и начал выкладывать еду из подноса.

– Готовиться к чему? – спросила Мари, чувствуя, как сердце сжимается от нехорошего предчувствия.

– Дядя! – произнёс он, и всё сразу стало ясно, словно раскат грома среди ясного неба.

Мари совершенно забыла о его приезде! Более того они с братом так и не придумали, как уговорить дядю. Сердце заколотилось, как бешеный барабан, отбивая ритм её тревог.

– Ты видел его? – спросила она, стараясь сохранять спокойствие.

– Да, – ответил Максик. – Встретил у входа. Я шёл сюда, а он направился в кабинет ректора, – сообщил парень.

– А я? – невольно вырвалось у неё.

– А ты, Маришка, скорее всего, вещи собирать пойдешь, – отшутился Макс.

Хоть Максимилиан и знал что сестра переживает из-за решения дяди, все же был уверен, что не на столько. Поэтому спокойно пускал в ход шутки. Которые в свою очередь больно кололи в сердце девушку, ведь в них могла быть доля правды.

– Может быть, он всё-таки решит оставить тебя? – предположил Сай.

– Нет, с какой стати? – уверенно заявил Максик. – После всего, что с ней тут произошло, дядя точно её заберёт. Зуб даю! – закончил он, словно ставя точку в её судьбе.

Страх, как ядовитая змея, ужалил её в самое сердце, и она резко оборвала брата.

– Макс, прекрати!

На глазах у неё выступили слёзы. Брат понял, что перегнул палку, но было уже поздно. Мари захлестнула обида пополам с отчаяньем. Неужели все её старания напрасны, и она вернётся к началу? Неужели всё зря? Она наивно верила, что найдёт улики, и дядя поймёт, что она способна на большее, и оставит её здесь. А сейчас, когда реальность предстала перед ней во всей своей жестокости, когда дядя был не где-то там, за морем, а уже в кабинете ректора, возможно, решая её судьбу, она осознала, насколько ничтожными и бесполезными были её попытки. Словно она пыталась остановить время, которое неумолимо уносило её назад, к исходной точке.

Голова Мари ломилась от тяжести мыслей.

– Я пойду, – произнесла она едва слышно, быстрым движением убирая слезу.

Девушка встала со стола и вышла из трапезной. Ей не хотелось сейчас идти к дяде, она не была готова к встрече. Поэтому она вышла и направилась в свою комнату, желая спрятаться от всего мира.

Мари не замечала никого, поднимаясь по широкой каменной лестнице на пятый этаж общежития, ноги несли её к спасению. Преодолев ступени, она сунула руку в карман за ключом, её руки дрожали.

Подцепив пальцем металлический ключ, она уже готова была его вытащить, как почувствовала лёгкий толчок в плечо. Она столкнулась с кем-то. Ключ со звоном упал на пол, и, словно от этого звука, Мари вернулась в реальность.

Парень, с кем Мари столкнулась, первый потянулся за ключом. Повозившись всего несколько секунд, он поднял ключ с пола и протянул ей.

– Держи, – произнёс он спокойно, а Мари, словно окаменев, вздрогнула, так и застыв с протянутой рукой.

– Благодарю! – бросила она Дорсу и быстро забрала ключ.

Мари сделала шаг вправо, намереваясь обойти парня и поскорее скрыться в своей комнате, но он отзеркалил ее, шагнув ей навстречу. Она сделала шаг влево, и он вновь повторил её движение, специально загораживая ей путь.

– Дорс, что тебе нужно? – спросила она раздраженно.

– А ты дашь мне всё, что захочу? – ухмыльнулся парень, смотря на нее наглым и самоуверенным взглядом.

– Я дам тебе только то, что ты заслуживаешь! – с вызовом ответила Мари и резко пнула его в голень.

Парень рыкнул от боли и согнулся, подкошенный. И только Мари собиралась беспрепятственно пройти, как Дорс вдруг выпрямился и припечатал её к стене, выставив по обе стороны от неё руки, заключая в плен.

– А ты строптивая! – выдохнул он практически ей в лицо, его дыхание обжигало её кожу. Мари упёрла ладони о его грудь, отталкивая изо всех сил, желая отбросить от себя эту назойливую тень, однако это мало чем помогало, его руки были словно стальные тиски.

– Но ничего, я готов тебя укротить! – прошептал он.

Мари отвернула голову, стараясь избежать его мерзкого дыхания.

– Не смей! – прокричала она, собрав всю свою смелость. – В прошлый раз мало от брата получил?

– Не переживай, Мари-иш-шка! – усмехнулся он. – Брат нам скоро не помешает, – оттолкнувшись от стены, парень ушёл прочь, словно хищник, который отступил, но всё ещё был опасен.

"Что это значит?" – пронеслось в голове у Мари, её сердце бешено заколотилось от страха и тревоги.

***

Дорс развернулся и зашагал прочь. Он не оборачивался, чувствуя на спине ее растерянный и гневный взгляд.

За поворотом, на узком пролете между пятым и четвертым этажом, где его никто не мог видеть, он остановился. Его самоуверенная ухмылка не сходила с лица. Он засунул руку в карман и вытащил кусок жирного, дешевого мыла. Теперь на его гладкой поверхности отчетливо отпечатался идеальный слепок — форма ключа от комнаты Мари.

Он поднес мыло к глазам, внимательно изучив оттиск. Каждая бороздка, каждый зубчик. Идеально.

Дорс бросил короткий, оценивающий взгляд наверх, в сторону небольшого коридора, ведущего к единственной двери с номером 501. Уголки его губ поползли вверх в жестокой, торжествующей ухмылке. Доступ был у него в кармане. В прямом смысле.

Аккуратно, чтобы не смазать отпечаток, он завернул мыло в носовой платок и снова сунул его в глубь кармана. Затем, насвистывая под нос бравурный мотивчик, он побрел вниз, на четвертый этаж, поступь его была легкой, а на душе — спокойно и ядовито-сладостно. План сработал как по нотам.

Глава 15

Она ввалилась в комнату, с трудом справившись с дрожащими пальцами, едва повернув ключ в замке. Изнутри всё выворачивало наружу — ярость и страх сплелись в один тугой клубок, рвущийся из груди. Казалось, именно это и стало той самой последней каплей, что переполнила чашу её терпения до краёв.

«Да сколько же можно! Почему всё так подло?»

Бессмысленно металась по комнате, пытаясь обуздать бушующие внутри эмоции, но тщетно. Мари кипела, и с каждым мгновением гнев оттеснял страх, словно пламя, поглощающее тьму. Она так устала! Устала быть слабой! Устала от того, что любой в этой академии может причинить ей боль, стоит лишь ему захотеть.

«Неужели я настолько слаба?» — мысленно выдохнула она.

«Да, ты ужасно слаба!» — безжалостно прозвучал в голове ответ.

«Ну уж нет! Я не сдамся! Я не вернусь домой!» — глаза её вспыхнули решимостью, высушивая набежавшие слёзы.

«Если понадобится — вцеплюсь в свою мечту зубами. Я буду бороться за неё, и ни этот подонок Дорс, ни дядя, ни кто бы то ни было другой не заставят меня уйти отсюда!»

Студентка бросила взгляд на висящую на вешалке форму. Резким движением смахнула непрошеные слёзы и твёрдо направилась её надевать.

***

Икирсон привычным жестом дернул дверь и шагнул в кабинет ректора. Гринвель сидел за столом, устало потирая переносицу. На столе перед ним лежали разбросанные документы — свидетельство бурного утра.

— Доброе утро, ректор, — голос Икирсона был таким же твёрдым и неизменным, как всегда.

Гринвель опустил руку и с короткой, безрадостной усмешкой взглянул на вошедшего.

— Утро, Сэм, навряд ли можно назвать добрым.

— Слышал, герцог Эдмонд прибыл, — констатировал факт Икирсон.

Ректор тяжело кивнул, его плечи слегка опустились под тяжестью недавнего разговора.

— Да. Мы уже... побеседовали.

— Где он сейчас? — спросил Сэм без предисловий.

Ректор с лёгким удивлением поднял брови.

— А зачем он тебе?

Икирсон стоял прямо, его лицо не выражало никаких эмоций, когда он произнёс чётко и ясно:

— Я хочу попросить у него руки его племянницы.

В кабинете повисла оглушительная тишина. Гринвель замер, его рука с пером застыла на полпути к чернильнице. Он медленно моргнул, переваривая услышанное, а затем коротко и сдавленно рассмеялся.

— Ну и утречко, Сэм — с неподдельным изумлением выдохнул он, откидываясь на спинку кресла.

Гринвель с внезапно вернувшимся оживлением покачал головой, и его усталая улыбка становилась все шире.

— Ну, ты, я смотрю, время зря не теряешь, — он с некоторым облегчением провёл рукой по волосам. — Что ж, возможно, теперь внимание его светлости переключится с несчастного ректора на тебя. Он в гостевых покоях, на этаже выше.

— Благодарю, — сухо кивнул Сэм, разворачиваясь на каблуках, и вышел из кабинета так же стремительно, как и появился.

Его шаги гулко отдавались в каменном коридоре. Он быстрым, решительным шагом преодолел лестничный пролёт, ведущий в гостевой флигель. Уже издалека у дверей в апартаменты герцога он увидел охрану — двух стражников в ливреях Эдмондов и... рыжеволосую девушку в обтягивающем кожаном доспехе, которая с нескрываемым интересом изучала приближающегося мужчину.

Когда Сэм подошёл ближе, Элления плавно вышла вперёд, блокируя ему путь. Её взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по его широким плечам, суровой осанке и непроницаемому лицу.

— Кто? — её голос был спокоен, но в нём чувствовалась стальная уверенность профессионала.

— Сэмюэль Икирсон. Преподаватель мисс Крайнс, — отчеканил он, не снижая темпа и останавливаясь прямо перед ней.

Элления хмыкнула, заинтересованно скользнув взглядом с ног до головы.

— Жди, — коротко бросила она и, повернувшись, бесшумно вошла в апартаменты.

Герцог Виктор Эдмонд сидел в глубоком кресле перед камином, в котором весело потрескивали поленья. Он устало смотрел на огонь, пальцы сложены домиком перед лицом. Его мысли были далеко, перебирая обрывки недавнего разговора с ректором... У входа все так же статуей стоял Киргон, не выражая ровным счетом ничего.

— Ваша светлость, — голос Эллении заставил его вздрогнуть. — Снаружи мужчина. Называет себя Сэмюэлем Икирсоном. Говорит, он преподаватель леди Мари.

Он медленно поднял голову, отвлекаясь от тяжёлых дум. Икирсон. Тот самый.

Герцог замер на мгновение, затем медленно опустил руки.

— Впусти его.

Дверь распахнулась, и в покои вошёл Сэмюэль Икирсон. Он остановился посреди комнаты, его поза была прямой, но без подобострастия. Два мужчины измеряли друг друга взглядами — один, воплощение светской власти и холодного расчёта, другой — грубой силы и непоколебимой воли.

— Ваша светлость, — голос Икирсона был ровным и глуховатым.

— Лорд Икирсон, — отозвался Виктор, не предлагая сесть. — Ректор сообщил мне о вашей роли в спасении моей племянницы. Приношу благодарность от дома Эдмондов.

— Я выполнял свой долг.

— Долг? — Герцог приподнял бровь. — Большинство преподавателей ограничиваются учебным планом. Не каждый бросается на защиту студента с оружием в руках.

— Не каждый студент — леди Мари, — невозмутимо парировал Сэм.

Он сделал шаг вперед, его тень удлинилась и легла на ковер между ними. Прямая поза не изменилась, но в его невозмутимости появилось напряжение.

— Именно поэтому я здесь, ваша светлость. Я пришел просить у вас руки леди Мари.

Слова повисли в воздухе, четкие и неопровержимые. Герцог не двинулся с места, но тишина в комнате стала гуще и тяжелее.

— Руки... моей племянницы, — наконец произнес Виктор, и в его голосе не было ни удивления, ни гнева — лишь ледяная осторожность. — Смелое заявление. Особенно для человека, который только что напомнил мне о ее уникальном положении.

Наступила тяжёлая пауза. Виктор медленно поднялся с кресла и подошёл к камину, поворачиваясь к Сэму спиной.

— Я знаю ваш дом, лорд Икирсон. Лорды Стоунхолда. Мощное графство. Для многих такой союз был бы желанным. — Он обернулся, и его взгляд стал острым, как клинок. — Но если бы я искал для племянницы лишь выгодную партию, она уже была бы обручена с наследным принцем. Но он ей не понравился. А я... я не в праве заставлять её. Так что скажите мне, что заставляет человека вашего положения просить руки девушки, из-за которой в академии одни скандалы?

Сэм не дрогнул под этим испытующим взглядом.

— Я не пришёл к вам как лорд Стоунхолда. Я пришёл как мужчина, который намерен просить разрешения на брак с женщиной, которую он любит.

Виктор усмехнулся, но в его глазах не было веселья.

— Любите? Или чувствуете ответственность? Долг чести? Я видел, как смотрят мужчины на мою племянницу. В их взглядах — восхищение, жажда, выгода. Но не это я ищу для неё.

— Я не стану оскорблять ваш ум или её достоинство ложью, — голос Сэма приобрёл низкий, почти рычащий оттенок. — Да, я чувствую ответственность. Но не за рану на её теле. А за свет в её глазах, который гаснет, когда ей больно. За её упрямство, которое сводит с ума и заставляет гордиться одновременно. Я пришёл к вам, потому что уважаю ваше право как её опекуна. Но моё намерение жениться на ней не зависит от вашего ответа. Оно зависит только от её.

Герцог замер, впервые за все это время он выглядел по-настоящему удивлённым. Он видел многих претендентов — льстивых, напыщенных, робких. Но никогда — настолько прямолинейных.

— Вы понимаете, что таким тоном можно нажить могущественного врага? — мягко спросил Виктор.

— Я понимаю, что честность — единственный язык, который я могу предложить человеку вашего калибра.

Виктор Эдмонд медленно кивнул, его пальцы сомкнулись на мраморной полке камина.

— Её отношение к вам? — спросил он прямо. — Я не отдам её даже самому достойному, если её сердце будет против.

На сей раз Сэм запнулся. Суровые черты его лица смягчились на мгновение.

— Я... не уверен. Она... — он искал слова, что было для него несвойственно, — ...она либо злится на меня, либо дразнит. Иногда кажется, что и то, и другое одновременно. Но когда наши взгляды встречаются... — Он не закончил, но герцог понял.

Виктор отвернулся к огню. Тишину нарушало лишь потрескивание поленьев.

—Я проведу здесь время до Дня Освобождения Островов, за это время я намерен убедится в искренности сказанных вами слов и подумаю над вашими словами, лорд Икирсон. Но знайте: моё решение будет зависеть не от ваших титулов и слов, а от одного — будет ли она с вами счастлива. Всё остальное — ничто.

— Этого достаточно, — коротко кивнул Сэм. — Благодарю за аудиенцию.

Он развернулся и вышел так же прямо и бесшумно, как и вошёл. Виктор Эдмонд остался стоять у камина, впервые за долгие годы чувствуя не раздражение, а проблеск интереса к мужчине, который посмел просить руки его племянницы, не предлагая ничего, кроме честности и своей воли.

***

Девушка вошла в малую арену уже практически со звоном, но в зале Икирсона не было. Парни уже стояли в строю, ожидающие преподавателя. Мари подошла и встала рядом с Саем.

– Как ты? – спросил парень полушёпотом.

– Нормально, – так же тихо ответила она, не желая показывать свои истинные чувства.

– Мари, не переживай, если нужно, я тоже попробую поговорить с твоим дядей, – предложил Сай, желая её поддержать.

– Ты? – удивлённо спросила Мари.

– Я не обещаю, что уговорю, но я попытаюсь, – ответил Сай.

– Спасибо тебе, Сай, – с благодарностью сказала Мари. – Ты очень хороший друг. Но я не собираюсь просто так сдаваться. Мне здесь есть что терять, поэтому буду бороться за это место!

– Хорошо, – ответил Сай. – Что-то Сэм задерживается.

Мари тоже заметила, что Икирсона всё ещё нет, хотя занятие уже началось. Они все стояли в строю и ждали. Минут двадцать его не было, а после двери открылись и вошёл Сэм, его движения были быстрыми и уверенными. Он вошёл в приподнятом настроении. У неё вдруг мелькнула мысль: "Что, если он говорил с дядей? Что, если её уже отчислили, и сейчас он рад, что не нужно будет больше её учить?" Её сердце сжалось от страха, и она занервничала вдвойне сильнее. Заметив Мари, мужчина удивлённо вскинул брови, но ничего не сказал. Он лишь встал на своё место перед строем и начал:

– Добрый день, господа, добрый день, Мари, – произнёс Икирсон уверенно.

Все дружно ответили приветствием, а Сэм продолжил, его глаза, будто, изучали каждого, кто стоял перед ним.

– На прошлом занятии мы разбирали запрещённые приёмы, – сказал он. – Сегодня мы будем учиться технике борьбы в стойке. В неё входят стойки, захваты, броски, защита от бросков, передвижение и обманные движения, – объяснял он. – И начнём мы с бросков. Их суть в том, чтобы вывести соперника из равновесия путём отрыва всего его тела или одной конечности от опорной поверхности. Разделяют несколько видов бросков. Дин, выйди, пожалуйста, – попросил Икирсон.

Парень вышел к нему и встал напротив.

– Существует следующая группа бросков: Броски руками, – Сэм неуловимым движением зацепил руками ногу студента, и тот с грохотом повалился вниз. – Здесь идёт захват одной или обоих ног, – пояснил он. – К следующей группе относятся броски ногами. Это подножки, подхваты, зацепки, броски через голову. Всех показывать не буду, продемонстрирую самое простое – подножку, – сказал Икирсон.

К этому моменту Дин уже поднялся и встал в позу нападения. Икирсон выставил ногу перед ним, блокируя его передвижение, и, словно молния, перекинул через свою ногу, повалив его на пол.

– Третья группа – это броски туловищем. Соперника выводят из равновесия подбивом туловища. К таким броскам относятся: через бедро, спину и прогибом. Давай, Дин, иди сюда, – велел Икирсон.

Парень поднялся и нехотя подошёл к мастеру. Мужчина приблизился к нему настолько, что смог свободно захватить одной рукой его правую руку, а вторую завести ему за спину. Рывок, и Дин опять валялся на мате.

– Вот эти три приёма сейчас вы и будете отрабатывать, – объявил Икирсон. – Разошлись по парам! – велел он.

Мари собралась встать вместе с Саем, как Икирсон сказал:

– Все, кроме вас, мисс Крайнс ! Вы сегодня сидите на скамье и наблюдаете, – заявил преподаватель.

Спросить почему, Мари побоялась. Ёё сердце сжалось от страха. "Это либо потому, что он знает, что у неё женские дни, либо потому что уверен, что ей больше не понадобятся эти занятия", – подумала она с грустью. "Ну конечно, зачем надрываться и учить её, если всё равно исключат?" – пронеслось в её голове.

Она послушно направилась к скамьям, но в душе у неё всё перевернулось от обиды.

«Вот уж не думала, что настолько не нравлюсь ему.» Аж слёзы навернулись, но она быстро смахнула их, так что никто не заметил.

Так и прошло её занятие. Все занимались, а она сидела и смотрела на них, чувствуя себя лишней. К концу урока ей от обиды так больно было, что она готова была сорваться с места со звоном колокола и трусливо убежать в комнату, плакаться в подушку. От прошлого настроя перевернуть мир не осталось и следа.

Нет, если бы Икирсон так себя не повёл, она была бы всё так же настроена по-боевому, но ей было обидно, что она ему настолько неприятна, что он явно отстраняет её и от занятий,… и от себя!

Студенты были измотаны, движения вялы, настроение — на нуле. Усталость накатывала волнами. Но колокол, словно волшебная палочка, вернул всех к жизни.

Все, включая Мари, поднялись и направились на построение.

– На следующем занятии отрабатываем то же самое, – твёрдо объявил Икирсон. – Все свободны! Крайнс, зайдите ко мне в кабинет, – добавил он, и сердце девушки сжалось от тревоги.

"Вот и всё! Отчислили!" – пронеслось в её голове.

Икирсон шёл впереди, Мари следовала за ним. Он обдумывал, как лучше ей признаться. Стоит ли говорить сейчас о своих чувствах или подождать? Сделать предложение, Сэм пока не мог. И не потому что он даже не признался ей в любви, об этом парень и не думал. Он считал, раз есть чувства, и он в них уверен то нужно начинать разговор именно с предложения. А чего ждать? Однако было чего ждать. Условие герцога четко гласили, ни о какой помолвки не могло быть и речи до Дня Освобождения Островов. Оставалось признаться в чувствах. Но как это сделать?

«Как это вообще делают?» - подумалось ему. Нужно было мягко сообщить, так что бы не спугнуть напором, и не показаться слишком сухим в признании.

Открыв дверь кабинета, он пропустил Мари вперёд. Девушка была бледна и напугана. Бледность объяснить он мог, а вот причина испуга оставалась для Икирсона загадкой.

– Я разговаривал с твоим дядей, Мари.

Девушка сжала кулаки, глаза её забегали.

Икирсон хотел продолжить, но заметил слёзы на её щеках. Взволнованный, он подошёл ближе, и Мари невольно отступила.

– Что случилось, Мари? – Он обхватил её лицо ладонями, бережно стирая слёзы пальцем. Но Мари неожиданно разозлилась. Она отшатнулась и прошипела:

– Не делайте так! Зачем вы подходите, если я вам так неприятна? Вы ведь рады, что меня исключили, а теперь делаете вид, что беспокоитесь!

Икирсон опешил.

– Почему ты решила, что ты мне неприятна?

– Вы думаете, я не вижу? – Она смахнула слёзы рукавом. – После разговора с дядей вы пришли радостный, даже решили, что нет смысла меня обучать, посадили на скамью…

– Нет смысла тебя обучать? – Икирсон облегчённо вздохнул и рассмеялся. – Ну ты и фантазёрка! Я усадил тебя не потому, что тебя нет смысла обучать, а из-за… твоего состояния! Я дал тебе сегодня отдохнуть, а ты всё равно пришла. И с твоим дядей я разговаривал не об исключении. Его не будет! С чего ты взяла, что тебя отчисляют?

– Как не будет? – Мари снова вытерла слёзы, которые мгновенно иссякли.

– Вот так! Мы с ним поговорили… А сюда я тебя позвал, чтобы сообщить, что с завтрашнего дня, в семь вечера, ты будешь заниматься со мной индивидуально! Ты много пропустила, к тому же и так отставала. Если хочешь перейти на второй курс, будем подтягивать тебя по предмету.

Мари ошарашенно уставилась на него, затем завизжала от радости и бросилась ему на шею. Икирсон растерялся, но едва он подумал о том, как сильно ему хочется обнять её в ответ, как Мари опомнилась и отпрянула.

– Ой, простите! Я просто очень обрадовалась.

Он нервно сглотнул:

– Всё в порядке. На этом всё, можешь идти.

Мари кивнула и выбежала из кабинета, оставив Икирсона наедине со своими мыслями.

Глава 16

Окрыленная радостной новостью, Мари помчалась по коридорам академии, едва касаясь ногами каменных плит. Ее сердце билось в унисон с быстрыми шагами — она остается! После слов Икирсона мир преобразился: даже суровые стены из серого камня казались теперь прекрасными, а сквозь высокие арочные окна лился поистине золотой свет.

«Найду Сая, все расскажу! И Максику обязательно позлорадствую», — с наслаждением думала она, мысленно передразнивая брата: «Точно исключат, зуб даю!» Губы сами растянулись в улыбке.

Но комната Сая оказалась пуста. Постучав в дверь к брату, она тоже не получила ответа. Легкое беспокойство зашевелилось внутри. «Странно, куда же они все подевались?»

Ее поиски в трапезной и по коридорам тоже ни к чему не привели. И когда она уже проходила через холл первого этажа, ее окликнул запыхавшийся секретарь ректора.

— Мисс Крайнс! Я с ног сбился, разыскивая вас! — он вытер вспотевший лоб. — Ваш дядя ждет вас. Я провожу!

Мари кивнула и пошла за ним. Рыжеволосый юноша, похожий на встревоженного мотылька, семенил впереди, бормоча что-то о «строжайшем указании его светлости». Они поднялись по парадной лестнице в гостевой флигель, где воздух пахнет дорогим деревом, а ковры поглощают любой звук.

И вот, в конце длинного, богато убранного коридора, Мари увидела знакомую фигуру. Возле высоких дубовых дверей, прислонившись к стене в своей неизменной позе хищницы на отдыхе, стояла Элления. Ее рыжие волосы, собранные в практичный пучок, казались единственным ярким пятном в этом строгом интерьере.

Увидев ее, Мари забыла и о секретаре, и о важности момента. Широко улыбнувшись, она, словно девочка, пустилась бежать по мягкому ковру.

— Элля!

Стражница повернула голову. Холодные, оценивающие глаза смягчились, а в уголках губ появилась знакомая насмешка.

— Ну, здрасьте, наша буря в миниатюре, — протянула она, распрямляясь. – Мари на бегу бросилась в объятия своей хорошей подруги. Оторвавшись друг от друга, Элления скользнула взглядом по лицу Мари. — Выглядишь довольной.

Мари счастливо кивнула, запыхавшись.

— Да! И ты представляешь...

— Тсс, сорванок, — Элления подняла руку, прерывая ее, и ее лицо внезапно стало серьезным. Она понизила голос до конспиративного шепота. — Радуешься ты немного рановато. Старик сегодня просто рвет и мечет. После разговора с тем... ректором — камни плавились. Так что, — она ткнула пальцем в грудь Мари, — мой тебе совет: заходишь туда — никакого трепа и улыбок до ушей. Включи скромность, которую ты, я знаю, где-то глубоко в себе закопала. Будь осторожна. Сегодня он не в духе для твоих фокусов.

Веселье, которое секунду назад переполняло Мари, улетучилось, словно его и не было. Радостное возбуждение сменилось холодной, тяжелой волной тревоги. Она сглотнула, кивнула Эллении, и ее рука, тянувшаяся к массивной дверной ручке, вдруг стала тяжелой и ватной.

Дверь в гостевые покои герцога была для Мари тяжелее любых академических ворот. Она замерла на пороге, сжимая в ладонях складки своей формы. Все ее боевое настроение, вся радость от слов Икирсона испарились, уступив место старому, как мир, детскому страху перед гневом этого человека.

Возле двери стоял Киргон. Он улыбнулся девушке уголком губ, что было для него сверх проявлением чувств. Мари неуверенно помахала ему рукой, произнося скромное «привет», и тут же перевела встревоженный взгляд на фигуру у окна.

Виктор Эдмонд стоял спиной. Он услышал шаги, но не обернулся сразу. Воздух в комнате был густым и тяжёлым.

— Дядя? — тихо позвала Мари.

Он медленно повернулся. Его лицо было усталым, но не гневным. Он смотрел на нее так, словно видел впервые — долгим, пронзительным взглядом, впитывающим каждую деталь.

— Подойди, — его голос был низким и, к ее удивлению, лишенным привычной повелительности. Это была просьба.

Она несмело сделала несколько шагов, останавливаясь в паре метров от него. Он не сводил с нее глаз, и этот молчаливый осмотр был хуже любой бури. Вдруг его взгляд, скользящий по ее лицу, задержался на шее. На том самом месте, где тонкая розовая линия, похожая на ниточку, пересекала кожу чуть ниже линии челюсти. Его лицо не изменилось, но в глазах что-то дрогнуло, словно в них проступила тень.

Не говоря ни слова, он сократил расстояние между ними. Его движения были неестественно медленными и точными, как у хирурга. Большая, теплая рука легла ей на шею, большой палец почти невесомо провел по шраму. Мари замерла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как под его прикосновением учащенно бьется ее сердце.

— Говорили... кинжалом, — прозвучал его сдавленный шепот. Он не смотрел ей в глаза, его взгляд был прикован к этому крошечному шраму, который говорил о большем, чем все донесения мира.

Затем его взгляд упал на ее бок, будто он мог видеть сквозь ткань рубашки. Его пальцы разжались на ее шее и легли на левый бок, чуть ниже ребер, там, где скрывался второй, более серьезный шрам.

И тут его железная выдержка, державшая его все это время, дала трещину. Его пальцы сжали ткань ее рубашки, не причиняя боли, но с такой силой, в которой читалась вся его ярость, весь его ужас.

— Мне донесли, — он говорил, глотая слова, его голос дребезжал. — Но видеть это на тебе... Чувствовать это...

Он не закончил. Вместо этого он внезапно, почти грубо, притянул ее к себе, обхватив так крепко, что у нее снова перехватило дыхание. Это не был объятие любящего дяди. Это был жест человека, который в отчаянии ищет подтверждения, что самое дорогое еще не утеряно, что оно цело, дышит и теплое.

— Я чуть не опоздал, — прошептал он ей в волосы, и его голос наконец сорвался. — Я слышал, что мне говорят... но я не понимал... Пока не увидел тебя.

Мари, ошеломленная, растерянно обняла его в ответ. Все ее страхи, все обиды растворились в этом объятии, пропитанном таким искренним, таким животным страхом за нее.

— Дядя... все в порядке, — прошептала она, уткнувшись лицом в его дорогой камзол. — Я же жива. Я здесь.

Он отстранился, держа ее за плечи, и его лицо снова стало строгим, но теперь в его глазах читалось нечто иное — глубокая, неизгладимая боль.

— «Жива» — это недостаточно, Мари! — его голос снова набрал силу, но теперь в ней была не ярость, а отчаяние. — Ты должна быть в безопасности. Ты должна быть счастлива. А здесь... — он с силой выдохнул, — здесь на тебя охотятся, как на дичь!

И тут, сквозь ком в горле, Мари нашла в себе силы. Она посмотрела на него прямо, ее глаза блестели от навернувшихся слез, но в них горел огонь.

— Я не хочу уезжать, дядя. Пожалуйста.

Он смотрел на нее, и она видела, как в его глазах борются тысячи противоречий: властный опекун, привыкший командовать, и любящий родственник, видящий ее решимость.

— Этот... Икирсон, — сменил он тему, отпуская ее плечи. Его взгляд стал внимательным, изучающим. — Ты много с ним занимаешься?

— Да, — ответила Мари, и ее лицо озарилась робкой улыбкой, которая тут же померкла. — Он... очень строгий. Никаких поблажек.

— Строгий? — герцог приподнял бровь. — А как именно?

— Ну... — Мари отвела взгляд, вспоминая. — Он никогда не хвалит. Только критикует. Вечно придирается к мелочам.

Виктор внимательно следил за ее лицом, за тем, как горят ее щеки и как она невольно жестикулирует, рассказывая о преподавателе.

— И часто он так... придирается именно к тебе? — мягко спросил герцог.

— Да постоянно! — воскликнула Мари с внезапным жаром. — Он ко всем остальным хоть как-то снисходителен, а ко мне — никогда! Только и смотрит своим ледяным взглядом, как будто я ему лично что-то плохое сделала. И говорит всегда таким... таким ровным, глухим голосом, без единой эмоции.

Она говорила все это с горячностью, но Виктор, внимательно наблюдавший за ней, уловил нечто большее, чем просто досада. В том, как она произнесла «ледяным взглядом», было не раздражение, а какое-то странное, смущенное напряжение.

— И этот его взгляд... — продолжила она, чуть сбившись и глядя куда-то в сторону. — Он такой... пронизывающий. Кажется, он видит тебя насквозь, все твои ошибки и слабости. Я терпеть не могу, когда он на меня так смотрит!

Вот тут герцог едва заметно хмыкнул. Слишком уж много жара для простой неприязни.

— Мари, — он произнес ее имя тихо, почти нежно. — А он... он тебе сам... интересен? Как мужчина?

Мари вспыхнула так, будто ее окатили кипятком. Ее глаза округлились от ужаса и смущения.

— Что?! Нет! Конечно, нет! — она замахала руками, словно отгоняя навязчивую муху. — Это смешно, дядя! Он же... он же меня на дух не переносит! Я ему абсолютно не интересна, это сто процентов!

Она говорила слишком громко и слишком быстро, пытаясь убедить его и, в первую очередь, саму себя. Виктор молча наблюдал за этой бурей отрицания, и в уголках его губ появилось насмешливого понимания.

— Ясно, — он произнес спокойно, делая вид, что принял ее слова за чистую монету. — Просто интересно. Все-таки он спас тебе жизнь. Хотелось бы понять, что он за человек.

— Он... он хороший преподаватель, — сдавленно выдавила Мари, все еще пунцовая от смущения. — Очень знающий.

—Понятно. Что ж, рад, что у тебя такой... компетентный наставник.

Он отпустил тему, но в его глазах осталась затаенная усмешка. Он получил ответ гораздо более красноречивый, чем любое признание. Его племянница могла обманывать себя, но его, старого волка, было не так-то просто провести. И картина начинала складываться в нечто предельно интересное.

— Хорошо, пчелка, — наконец тихо произнес он, используя старое детское прозвище. — Покажи мне, на что ты способна. Но помни — я здесь. И с этого момента, ни один шаг не будет сделан без моего ведома. Понятно?

— Понятно, — прошептала она, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы, но на этот раз — от облегчения.

Он отпустил ее, и в его глазах читалась не только властность, но и та самая, давно забытая ею нежность, смешанная с непроходящей тревогой.

Слова дяди были исцеляющим бальзамом для ее измотанной души. Она остается! Не просто остается — он дал ей шанс, он поверил в нее! Из его покоев Мари выпорхнула, словно птица, выпущенная на волю из клетки. Ее сердце пело, а ноги сами несли ее по коридорам, едва касаясь пола.

«Нужно переодеться! Собраться! Не опоздать на занятие!» — проносилось в голове каскадом счастливых мыслей. Весь мир казался ей теперь подвластным и дружелюбным. Даже сама академия виделась ей в новом свете — будто надежная крепость, в которой ее ждало будущее.

Ворвавшись в свою комнату, она с легкостью сбросила с себя потрепанную форму. Каждое движение было наполнено энергией и целью. Она быстро надела свежую одежду, с наслаждением ощущая чистоту ткани на коже. Ловкими движениями собрала длинные волосы заплетая их в интересную косу. В кожаную папку полетели конспекты, кодексы, перо — не как груз, а как верные спутники в предстоящем интеллектуальном бою.

Она выскользнула из комнаты, и на этот раз ее бег по коридорам был полетом навстречу новой жизни. Она обгоняла других студентов, и на ее лице сияла такая яркая, ничем не омраченная улыбка, что некоторые оборачивались ей вслед с удивлением. Мысленно она уже была в аудитории, она жаждала погрузиться в сложные параграфы, доказать себе и всем, что она здесь не просто так. Энтузиазм бил через край, превращая необходимость учиться в захватывающее приключение. Она спешила не потому, что боялась опоздать, а потому, что не могла дождаться, когда же оно, наконец, начнется.

И вот ее аудитория. Занятия у мистера Дориана Вейса. Она его не понимала, но и не должна была понимать всех. Его уроки были для нее особым видом азарта — интеллектуальным фехтованием, которое держало в тонусе и заставляло мозг работать на пределе. И ей это безумно нравилось.

Влетев в класс, она первым делом почувствовала запах. Стоял густой, терпкий дух пота — ребята после занятий у Икирсона явно не удосужились заскочить в душ. Мари, мурлыкая под нос веселую мелодию, бросила папку на свою парту и тут же направилась к окну, чтобы исправить эту оплошность.

Она уже потянулась к ручке створки, но не успела коснуться, как с другого конца аудитории что-то грохнулось. Мари обернулась и увидела Бэйли, который мчался к ней наперерез, сбивая на своем пути парты и оставляя за собой хаотичный зигзаг из сдвинутой мебели.

— Давай я! — выпалил он, запыхавшись.

Мари окинула взглядом последствия его марш-броска и весело фыркнула. Картина вышла комичной.

— Спасибо, Бэйли. А ты очень целеустремленный, — с легкой насмешкой заметила она.

— Правда? А я и не знал! — его лицо просияло.

— Правда. Давай я назначу тебя официально ответственным за проветривание?

Бэйли довольно улыбнулся во всю свою желтоватую улыбку.

— Хорошо! — с энтузиазмом согласился он.

— Чудненько!

Девушка улыбнулась ему в ответ и направилась к своей парте, пока студент, приняв новую должность, деловито принялся распахивать первое, а затем и два остальных окна, впуская в переполненный мужскими ароматами класс струю свежего воздуха.

Дориан Вейс уже направлялся к аудитории. В его манере было что-то от метронома — точность, предсказуемость, холодный ритм. Подойдя к двери, он на мгновение замер. Дверь в аудиторию была распахнута настежь, а изнутри тянуло свежим, прохладным воздухом. Уголок его губ дрогнул. Это была ее черта.

Он вошел. Его взгляд скользнул по рядам и остановился на ней. Белокурая голова, склоненная над раскрытым томом, длинная коса золотистым водопадом падающая на страницы. Мари Крайнс. Вернулась.

На его лице не отразилось ничего, кроме привычной холодной маски, но внутри что-то щелкнуло. Досада? Раздражение? Или… легкое, почти неуловимое оживление? С ней было сложно, она спорила, высказывала абсурдные, с его точки зрения, идеи, но это нарушало утомительную монотонность.

Он прошел к кафедре, положил папку и, обводя аудиторию леденящим взглядом, начал, не повышая голоса:

— Прекрасная погода за окном располагает к прогулкам. Надеюсь, это не помешает нам сегодня погрузиться в сухие параграфы уголовно-процессуального кодекса. На прошлой неделе мы разбирали основания для задержания подозреваемого. Мисс Крайнс, — все головы повернулись к Мари. — Поскольку вы почтили нас своим присутствием после… вынужденного отсутствия, прошу вас озвучить формальные основания для задержания лица, застигнутого на месте преступления.

В его тоне была ядовитая учтивость. Он знал, что она пропустила тему. Он ждал ее замешательства, беспомощного молчания, которое позволило бы ему прочесть очередную лекцию о важности посещаемости.

Мари медленно поднялась. В ее глазах не было страха, лишь сосредоточенность. Она глубоко вдохнула.

— Согласно статье 91 УПК, — ее голос прозвучал четко и ровно, — задержание возможно, если лицо застигнуто при совершении преступления или непосредственно после его совершения. Либо если потерпевшие или очевидцы укажут на данное лицо как на совершившее преступление. Также, если на этом лице или его одежде, при нем или в его жилище будут обнаружены явные следы преступления.

Она сделала небольшую паузу, глядя прямо на Вейса.

— Однако, ключевым моментом является «явность» следов. Если, например, на подозреваемом обнаружены пятна, лишь отдаленно напоминающие кровь, без экспертизы это не может считаться явным следом, и задержание может быть оспорено защитой как незаконное.

В аудитории воцарилась тишина. Дориан Вейс смотрел на нее, его непроницаемое лицо впервые за долгое время выражало неподдельное удивление. Он ждал заученного параграфа, а получил анализ и выделение ключевой проблемы.

— И с чем связана такая осведомленность, мисс Крайнс? — спросил он, наклоняя голову. — Вы изучали кодекс в лазарете?

— Я занималась с сокурсником, профессор, — ответила она просто. — Чтобы не отставать.

Он молчал еще несколько секунд, изучая ее. Раздражение, которое он привык испытывать к ее дерзости, на сей раз смешалось с чем-то другим. С уважением. Против его воли. Она была не просто упряма. Она была умна и старательна.

— Прекрасно, — наконец произнес он, и в его голосе исчезла ядовитая нотка, сменившись ровной, профессиональной интонацией. — Вы верно выделили болевую точку процедуры. Садитесь, мисс Крайнс.

И пока она садилась, а он разворачивался к доске, чтобы продолжить лекцию, губы Дориана Вейса на мгновение, всего на одно неуловимое мгновение, дрогнули в подобии улыбки. Скучать по кому-либо было не в его правилах. Но он должен был признать — с ее возвращением воздух в аудитории вновь стал заряженным. И это было… стимулирующе.

***

Сэм сидел в своем кабинете, заваленном кипами бумаг. Первый год в должности декана давался тяжело — не хватало опыта, и этот хаос на столе был лишь отражением того, что творилось в его голове. Он откинулся на спинку кресла, закрыв глаза, но вместо отчетов перед ним стоял один и тот же навязчивый образ — озорные синие глаза и упрямо вздернутый подбородок.

Его спасал лишь легкий ветерок из распахнутого окна, но и он предательски донес отголоски звонкого смеха. Того самого. Икирсон резко поднялся, опершись руками о стол, и выглянул в окно.

По боковой тропинке, окаймленной редкими деревьями, шла троица. В центре, словно солнце, вокруг которого вращаются планеты, — Мари. Она что-то оживленно рассказывала, жестикулируя, а ее брат и кузен Сэма заливались смехом. Сэм сжал кулаки. Он снова злился. Злился, что этот смех не для него, что ее беззаботность не делится с ним, что он тут погряз в бюрократической трясине, а она там — сияющая, живая, недосягаемая.

Вдруг ее взгляд скользнул по фасаду академии. Она, конечно, не увидела его в темном окне, но Сэм резко отпрянул назад, словно школьник, пойманный на шалости.

— Идиот, — прошептал он себе, с силой проводя рукой по лицу. — Соберись. Думай о работе.

Но вместо цифр и отчетов мозг упрямо подкидывал воспоминания: как искрятся ее глаза, когда она злится, как вздрагивают ее ресницы, когда она сосредоточена... Завтра у него было индивидуальное занятие с ней. И послезавтра. Будь его воля, эти занятия никогда бы не заканчивались. Мужчина тяжело вздохнул, чувствуя, как предвкушение сжимает горло. Сложнее всего было обуздывать это дикое, первобытное желание, рвущееся наружу каждый раз, когда она была рядом.

Оставалось лишь дожить до семи вечера.

***

— Нет, нет, сто раз нет! Это точно не преподаватель! — Мари упрямо тряхнула головой, сверкая глазами.

Они с Саем сидели в ее комнате, поджидая опаздывающего Максимилиана. Спор о личности убийцы зашел в тупик.

— Смотри, — Сай, как истинный логик, отставил чашку и начал перечислять на пальцах. — Справиться с крупным выпускником, даже отравленным, — задача не для слабака. Студент бы не справился бесшумно. А преподаватель — мог.

— Ладно, сила есть, — не сдавалась Мари. — А мотив? Кто из них меня так ненавидит, чтобы подставлять? Меня же все любят!

Сай не сдержал улыбки.

— Серьезно? «Меня все любят» — это твой главный аргумент в детективном расследовании? Среди них может быть кто угодно. Мы не знаем всех их мотивов.

— Но чтобы подставить меня, нужна была личная неприязнь, верно? А я здесь всего пару-тройку недель. Никому насолить не успела. Значит, этот кто-то знал меня раньше. И он здесь.

— Либо убийца, либо заказчик, либо оба — в стенах академии, — кивнул Сай.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и на пороге, словно выжатый лимон, появился Максимилиан. Он был покрыт пылью и праведным гневом.

— Наконец-то! — кряхтя, он повалился на кровать. — Твой брат... он не человек, а машина для пыток! Пятьдесят кругов! И он сам бежал впереди нас, дыша ровно, будто на прогулке! А эти мешки с песком... — он безнадежно махнул рукой.

— Откуда он вообще взял мешки на всех? Вас же много! — удивилась Мари.

— Тебя только это волнует? — брат укоризненно посмотрел на нее. — Вчера мы их на реке натаскали. — Он печально перевел взгляд с сестры на Сая. — Может, мне к вам перевестись?

— Нет уж, — фыркнула Мари. — Сиди в своем стратегическом аду. А то потом будешь жаловаться, что от наук голова пухнет.

— И то верно, — вздохнул Макс. — Злой он какой-то в последнее время. Скорей бы он уже жени... — он резко замолк, бросив на сестру быстрый взгляд.

Мари уловила это мимолетное смущение.

— Скорей бы он что? — тут же подняла она бровь.

— Да ничего! Забудь. Ладно, время уже, скоро Элления приедет.

— Элления? — переспросил Сай.

— Личная охрана дядюшки, — пояснила Мари.

На лице Сая мелькнуло легкое недоумение. «Разве девушка может быть кем-то иным, кроме как объектом для охраны?» — промелькнуло у него в голове. Вслух, разумеется, он этого не произнес.

Выйдя в коридор, они сразу попали в гущу студенческой жизни. Вся их компания направились на второй этаж, в комнату Макса. Парень должен был переодеться прежде чем отправится вместе с Мари и дядей в Мирин, для легкой, вечерней прогулки.

Когда Максимилиан переоделся и выглянул из комнаты, коридор стих. И тут же ребята заметили причину внезапно воцарившейся тишины. Поднимаясь по лестничной площадке будто яркая тигрица шефствовала она. Элления. В обтягивающих кожаных штанах и короткой куртке, с беззаботной улыбкой на устах, она была глотком свежего воздуха в этом затхлом мужском царстве. Эффект был сродни тому, что произвела в свое время сама Мари. Десятки мужских глаз прилипли к ней, но Элления будто не замечала этого всеобщего внимания. Увидев друзей, она легко походкой направилась к ним, дав возможность всем желающим насладиться зрелищем.

— Привет, Маришка, привет Макс, — кивнула она, и ее взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по Саю.

— Элля, это наш друг, Сай. Сай — это Элления, — представила Мари.

Девушка внимательно, с ног до головы, оглядела парня, и на ее губах появилась хитрая ухмылка. Она протянула ему руку.

— Привет, Молчун.

Сая будто обожгло. Внутри все закипело, но внешне он остался невозмутим. Вместо рукопожатия он взял ее руку, перевернул ладонью вверх и с легким вызовом коснулся ее губами.

— Приятно познакомиться, Элления! — Имя в его устах прозвучало как-то слишком интимно, с легким вызовом, что сразу же вызвало у нее внутренний протест. Не понравилось и самоуверенное выражение его лица. Впервые в жизни у Эллении возникло иррациональное желание треснуть человека просто за то, как он смотрит — слишком пристально, слишком оценивающе. Она нахмурилась, резко отвела взгляд и сделала вид, что полностью поглощена разговором с Мари и Максом. А этот «Молчун» и не думал отвлекать ее. Он просто стоял и смотрел, а еще — она уловила краем глаза — он заметил, как другой студент у двери откровенно пялится на ее ноги в обтягивающих кожаных штанах. Теперь нахмурился уже Сай, и в его взгляде мелькнуло что-то опасное.

— Мы пойдем, — обратилась к нему Мари, прерывая короткую беседу. — Дядя пригласил прогуляться по Мирине. Ты не против, что мы тебя оставляем?

— Ни капли, — ответил Сай, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я как раз собирался в библиотеку. Хорошо вам отдохнуть.

— Увидимся за ужином, — кивнул Макс.

Сай ответил кивком, и его взгляд снова, будто против воли, прилип к фигуре телохранительницы. Он все не мог понять, как эта, на первый взгляд, хрупкая девушка может кого-то охранять. Элления, почувствовав его взгляд, лишь коротко хмыкнула и развернулась, демонстрируя полное равнодушие. Мари и Макс последовали за ней.

И тут Сай снова увидел того самого студента. Тот все так же смотрел вслед Эллении с неприкрытым восхищением, и его взгляд, скользящий по ее фигуре, вызвал у Сая прилив мгновенной, слепой ярости. Проходя мимо, Сай якобы случайно резко дернул дверь, которую тот приоткрыл. Дверь со стуком ударила студента по лицу. Тот вскрикнул, схватившись за нос.

— Прости, не заметил, — ледяным тоном бросил Сай, пожимая плечами, и направился в библиотеку, в святилище тишины и порядка, где можно было попытаться выбросить из головы образ наглой рыжеволосой бестии.

***

Мари не помнила, когда в последний раз проводила время так беззаботно. Дядя, заметно оживившийся, делился домашними новостями, Макс потешался над их братом Джулианом, удивляясь выдержке его молодой жены Луизы. Они заглянули в несколько магазинов, где герцог, не скупясь, приобрел для племянницы пару нарядных платьев и заказал идеальную подгонку ее форменного костюма. Теперь он сидел на ней безупречно, ничуть не хуже, чем на Эллении.

Спустя пару часов они устроились в уютной ресторации, потягивая ароматный кофе. Герцог выглядел значительно лучше: он вдыхал морской воздух полной грудью, чувствуя что два его мотылька рядом с ним, под его крылом.

Воспользовавшись паузой, Мари понизила голос:

— Дядюшка, скажи... ты никого из своих старых знакомых в академии не приметил?

Герцог сузил глаза, и в его взгляде вспыхнула привычная осторожность.

— Что-то случилось?

— Просто... у меня очень нехорошее предчувствие. Будто кто-то в стенах академии точит на нас зуб. Мне стало интересно, нет ли там кого-то из твоих... ну, знаешь, недоброжелателей.

Герцог Виктор на мгновение задумался, его пронзительный взгляд скользнул с Мари на Макса.

— Врагов, к сожалению, у меня хватает, но в академии я никого подозрительного не заметил. Я уже отправил письмо одному старому знакомому. Так что не забивайте себе голову, учитесь, а убийцу мы скоро найдем.

Мари с братом кивнули, но в глазах девушки читалась непоколебимая решимость. Она не могла просто так оставить все на волю случая, особенно когда дело касалось ее лично.

Мари, отхлебнув кофе с видом настоящего ценителя, снова оживилась. Ее глаза заблестели от нового воспоминания.

— А помнишь, дядя, того огромного рыжего кота, что жил в нашей оранжерее? Того, что ты назвал в честь какого-то маркиза?

— Как же, — герцог усмехнулся, отставляя чашку. — Маркиз де Пушистый Хвост. Он до сих пор там бесчинствует. Пару недель назад устроил засаду на посла из Кельдрии и разодрал ему штанину.

— О нет! — Мари фыркнула, едва не поперхнувшись. — И что ты сделал?

— Что сделал? — Виктор развел руками с преувеличенной серьезностью. — Пожал ему руку и повысил Маркизу порцию сливок. Наконец-то кто-то проучил этого зазнайку. Тот ходил по моим коврам в грязных сапогах.

Макс фыркнул, а Мари залилась счастливым смехом. Это было так на него похоже.

— Говоря о животных, — Макс подхватил нить, поворачиваясь к дяде с хитрой улыбкой. — Правда, что ты в юности участвовал в скачках на своем вороном коне и проиграл пари тете Алисе, из-за чего она носила твои старые дурацкие бриджи целый год?

Виктор Эдмонд изобразил возмущение, но в его глазах плясали веселые чертики.

— Это гнусная клевета! Во-первых, он был не вороной, а гнедой. Во-вторых, я не проиграл. Меня... подвели обстоятельства. А твоя тетя Алиса была самой стильной дамой в тех бриджах, какие только видела столица. Она до сих пор вспоминает тот случай с ужасом.

— С ужасом? — подняла бровь Мари. — А мне она говорила, что это был самый вольный и удобный год в ее жизни!

— Потому что я запретил ей появляться в них на публике после того, как она решила надеть их на королевский прием! — фыркнул герцог, и на этот раз он рассмеялся по-настоящему — громко и заразительно.

Герцог отхлебнул кофе и, с наслаждением выдыхая ароматный пар, перевел взгляд с одного племянника на другого.

— Ну, а с учебой как обстоят дела?

Макс и Мари тут же оживились, наперебой начав рассказывать.

— Я на прошлой неделе лучший результат на тактике показал! — выпалил Макс.

— А я у мастера Вейса по уголовному праву сложнейший казус разрешила! — не отстала Мари, ее глаза сияли. — И знаешь, дядя, я никогда не думала, что скажу это, но мне даже математика стала нравиться! Она такая... интересная. Логичная.

Макс фыркнул, перехватывая инициативу.

— Конечно, интересная! — воскликнул он с притворным возмущением. — Преподаватель-то из кожи вон лезет, чтобы сделать ее интересной именно для тебя!

Герцог поднял бровь, с интересом глядя на племянницу, которая тут же покраснела.

— Макс, ну что ты несешь! — фыркнула она, отводя взгляд. — Тебе везде так кажется!

— Да? — Макс не сдавался, с наслаждением раздувая скандальчик. — А почему тогда мастер Алрик Дон Фейр, когда ты подходишь к доске, смотрит на тебя так, будто ты не интеграл решаешь, а сонет сочиняешь? И краснеет при этом, как первокурсник! До нашей группы уже слухи дошли!

Мари сглотнула, пытаясь сохранить равнодушие.

— Он просто... очень увлечен своим предметом! И хочет, чтобы все его поняли. Он со всеми тактичен.

Но Виктор Эдмонд уже тихо смеялся, глубоко усевшись в кресле. В его смехе не было удивления — скорее, теплая снисходительность.

— Ну, поклонник у моей пчелки появился, ничего удивительного — промолвил он, и в его глазах мелькнула искорка забавы. — Алрик Дон Фейр... Фейры — почтенный, хоть и небогатый дом. Недурственно для начала.

— Дядя! — вспыхнула Мари еще сильнее. — Никакого начала! И никакого поклонника! Он просто хороший преподаватель!

— Конечно, конечно, просто хороший, — с наигранной серьезностью согласился герцог, подмигивая Максу. — Который краснеет и пишет сонеты у доски. Я все понимаю.

Мари застонала, пряча раскрасневшееся лицо в ладонях, в то время как дядя и брат продолжали весело подтрунивать над ней, наслаждаясь солнечным днем и ее смущением.

Они просидели так еще добрый час, перебрасываясь шутками и воспоминаниями. Виктор слушал их болтовню о студенческих проделках, о строгом мастере Вейсе, о том, как Макс пытался подкупить повара, чтобы тот готовил ему кельдрийские пряники, и смеялся, откинувшись на спинку стула. В эти моменты он был не властным герцогом, а просто дядей, чьи главные сокровища сидели напротив и смешили его до слез. И на время этот солнечный уголок ресторации стал их маленькой, неприступной крепостью, где не было места ни убийствам, ни интригам, ни чьей-то старой злобе.

***

Сэм Икирсон чувствовал нетерпеливое предвкушение. Два часа. Целых два часа наедине с Мари. И хотя это была всего лишь тренировка, одна мысль о ее близости заставляла сердце бешено колотиться. Пять минут восьмого. Она, наверняка, уже ждет. С этой мыслью он с силой толкнул тяжелую дверь малой арены.

Просторный зал, залитый мягким светом заходящего солнца, казался пустынным. И тут он увидел ее. В дальнем углу, подобно хрупкому цветку, проросшему сквозь камень, сидела Мари, скрестив ноги в позе лотоса. Заметив его, она плавно поднялась, и воздух, казалось, замер, сопровождая ее движение.

«Черт, — пронеслось в голове Икирсона. — Это усложняет задачу». Он рассчитывал, что мешковатая форма скроет то, что не следовало видеть. Просчитался. Ткань облегала ее тело, как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб, каждую линию. Он застыл, не в силах оторвать взгляд. На ее губах играла едва заметная улыбка — она видела его замешательство, этот сбой в программе «строгий преподаватель».

«Что ж, — мысленно усмехнулся он, собираясь с силами. — Пока один-ноль в твою пользу. Но игра только начинается».

На его лице расцвела уверенная, немного хитрая улыбка. Он направился к ней, предвкушая игру на грани фола, где победа была желанна, а поражение... поражение сулило свои удовольствия.

— Опоздали, мастер Икирсон, — ее голос прозвучал как колокольчик, с легкой насмешкой.

— Терпение — добродетель воина, мисс Крайнс, — парировал он, останавливаясь так близко, что уловил тонкий аромат ее мыла. — Надеюсь, вы готовы. Сегодня мы будем работать над ошибками. Но для начала… полоса препятствий.

— Беги! Не залипай! — голос Сэма гремел под сводами тренировочного зала, заглушая ее тяжелое дыхание. — Шаг левой, оттолкнулась, перенесла вес!

Мари мчалась по полосе препятствий, сердце колотилось где-то в горле. Брусья, канат, барьер... Все слилось в один сплошной мучительный маршрут. Она уже ненавидела каждое его бревно и каждую перекладину.

А Сэм стоял в стороне, скрестив руки на груди, и наблюдал. Сначала его взгляд был строгим и оценивающим, он ловил каждую ошибку, каждое неверное движение. Но потом... потом он начал замечать другое.

Он видел, как при прыжке через «окоп» мышцы на ее бедрах напрягались, как тетива, и на секунду он забывал, что должен крикнуть «Выше!». Он смотрел, как она, преодолевая барьер, на мгновение зависала в воздухе, и силуэт ее тела, очерченный мокрой от пота тканью формы, против его воли отпечатывался в сознании. Когда она карабкалась по канатной сетке, изгиб ее спины и упругая линия ягодиц заставили его сглотнуть и на пару драгоценных секунд полностью выпасть из реальности.

— Мастер Икирсон! — ее сдавленный, злой крик вернул его к действительности. Она висела на канате, не в силах подтянуться, и смотрела на него с немым вопросом. Он промолчал как раз тогда, когда ей была нужна подсказка.

— Шире расставь ноги! — наконец сорвалось с его губ, голос прозвучал хриплее, чем он планировал. — Используй инерцию!

Она снова попыталась, и он снова смотрел, завороженный игрой мускулов на ее плечах и шее. Время снова замедлилось. Он поймал себя на том, что думает не о технике, а о том, как эта самая техника подчеркивает ее грацию и скрытую силу.

— Время! — Его пульс отбивал какой-то дикий, нестройный ритм. — Слишком медленно. Сделай еще круг.

Мари, вся красная и запыхавшаяся, чуть не расплакалась от отчаяния, но послушно поплелась к старту. А Сэм отвернулся, делая вид, что поправляет снаряжение, чтобы скрыть дрожь в руках и навести порядок в своих мыслях. Эта тренировка становилась для него куда более суровым испытанием, чем для нее. Он гонял ее по полосе препятствий, но главным препятствием оказался он сам и его собственные, выходящие из-под контроля, мысли.

После изнурительных упражнений он подошел к стойке с тренировочным оружием и взял две деревянные рапиры. Одну он протянул ей. Их пальцы едва соприкоснулись, но этого было достаточно, чтобы по его спине пробежала молния.

— Покажи мне базовую стойку, — скомандовал он, отступая на шаг и надевая маску беспристрастного инструктора.

Мари приняла позу. Она была почти идеальна. Почти.

— Локоть ниже, — его голос прозвучал прямо у ее уха. Он подошел сзади, его грудь почти касалась ее спины. Одна его рука легла на ее предплечье, корректируя положение, другая — на ее талию, выравнивая осанку. Он чувствовал, как она замерла, как участилось ее дыхание. — Не зажимайся. Сила — в расслабленности до последнего мгновения.

Он сделал шаг назад и встал напротив нее.

— А теперь атакуйте меня.

Она бросилась вперед. Ее выпад был быстрым, но предсказуемым. Он парировал его одним легким движением, и по инерции она чуть не врезалась в него. Он удержал ее за плечо, не давая упасть.

— Слишком прямолинейно, — прошептал он, его лицо снова было опасно близко. — В бою нужно думать. Предугадывать. Чувствовать противника. Попробуйте снова.

На этот раз она была хитрее. Сделала ложный выпад, попыталась обойти его с фланга. Он легко отразил и эту атаку, но в ее глазах он увидел не разочарование, а азарт. Искру вызова.

— Лучше, — признал он, и в его голосе прозвучала неподдельная теплота. — Гораздо лучше.

Они продолжили, и зал наполнился звуками их дыхания и сухим стуком дерева. Он был безжалостным тренером, заставляя ее повторять движения снова и снова, но каждый раз, когда она добивалась успеха, в его глазах вспыхивала молчаливая похвала. Он ловил ее на ошибках, его руки на ее теле были твердыми и казалось безличными, хотя на самом деле каждый миг прикосновений обжигал его изнутри.

Когда прошел час, Сэм оставил девушку отдыхать, а сам ненадолго вышел. Вернулся он спустя минут десять с небольшой коробкой, из которой доносилось настойчивое попискивание. Внутри на сене копошился крошечный желтый цыпленок.

— Знакомься, твой новый партнер по тренировкам.

Глаза Мари загорелись. Она бережно взяла птенца и прижала к груди.

— Какой милый, — залепетала она, гладя его по пушистой головке. — Совсем крошка... Да, мой хороший...

Икирсон терпеливо ждал, но Мари, кажется, полностью забыла о его существовании. Она повернулась к нему спиной, поставила цыпленка на пол и продолжала с ним ворковать.

— Крайнс, я долго тебя ждать буду? — наконец не выдержал он.

— Ой, простите! — она бросилась возвращать птенца в коробку. — А зачем он нам?

— Он — твое следующее задание, мисс Крайнс, — сказал Сэм с абсолютно невозмутимым видом.

Мари застыла в ступоре, глядя то на цыпленка, то на его.

— Вы... это шутка?

— На поле боя нет места шуткам, — парировал он, но уголки его губ дернулись в улыбке. — Задача проста: ты продолжаешь отрабатывать стойки и перемещения. А он... — он бережно поставил цыпленка ей на плечо. Тот неуклюже перебрал лапками, цепляясь коготкам за ткань. — ...является твоим дополнительным грузом. И твоей ответственностью. Если он упадет — ты проиграла.

Мари замерла, боясь пошевелиться. Цыпленок, почувствовав тепло ее шеи, устроился поудобнее и тихо запищал.

— Это безумие! — прошептала она, чувствуя, как крошечное тельце беззащитно доверяется ей.

— Это — контроль, — поправил он, снова беря в руки рапиру. — Ты должна двигаться достаточно плавно и уверенно, чтобы сохранить равновесие не только свое, но и его. Атакуй.

Сначала ее движения были скованными и робкими. Она боялась сделать резкий выпад, и Сэм легко парировал ее вялые атаки.

— Он не яйцо, Мари, он не разобьется. Он — часть тебя. Чувствуй его и действуй.

И что-то щелкнуло. Мари перестала бороться со своим телом и позволила ему двигаться — плавно, как вода. Она скользила по залу, ее стойки были скованы, но она старалась, а цыпленок на плече, словно зачарованный, лишь изредка попискивал, цепляясь за нее. Она не просто атаковала — она вела с Сэмом танец, в котором была не просто ученицей, а центром вселенной, несущей на себе хрупкую жизнь.

Он отступил под натиском ее внезапной уверенности, и в его глазах вспыхнуло не только удивление, но и восхищение. Она была непредсказуема. Как и он.

В конце концов, Сэм опустил рапиру.

— Достаточно, — произнес он, и в его голосе звучала странная, непривычная нежность. Он подошел и бережно снял цыпленка с ее плеча. Тот сладко запищал, устроившись в его большой ладони.

Сэм аккуратно переложил пищащий комочек в картонную коробку, застеленную мягкой тканью.

— Ты должна крепче держать оружие. Твои руки слишком слабые. Они должны быть стальными, а не спагетти.

Он двинулся к перекладине, и его улыбка обрела откровенно хищный оттенок. Коробка с цыпленком была водружена прямо под турником.

— Пять подтягиваний. Чистых.

— Вы это серьезно?! — Мари с ужасом смотрела на желтый пушистый комочек. — Он же беззащитный!

— Идеально. Прекрасный стимул не халтурить. Ты должна научиться отвечать за свою силу. Понять, что любая слабость может стоить жизни тому, кто от тебя зависит. — Икирсон указал на перекладину. — Подходи. Подстрахую.

Мари, не отрывая взгляда от цыпленка, медленно приблизилась.

— Я не смогу!

— Ты всегда так говоришь, а потом делаешь, — парировал он, его голос звучал почти нежно. — Тебе просто нужен правильный мотиватор.

— Это жестоко!

— Жизнь — штука жестокая. Ты должна быть готовой. Хотя бы физически. Давай, пять раз. Это только начало.

Сжав зубы, Мари подпрыгнула и ухватилась за холодный металл. Первое подтягивание далось с трудом, второе — чуть легче. На третьем руки задрожали, предательски ослабевая.

— Мистер Икирсон!

— Я здесь, — он стоял вполоборота, скрестив руки, наблюдая, как она повисает в немом отчаянии.

— Я сейчас упаду!

— Раздавишь цыпленка, — констатировал он с ледяным спокойствием.

— Мистер Икирсон!

— А?

— Вам кто-нибудь говорил, что вы садист?

— Знаешь, бывает. Раз или два в день.

— И все? Я думала, чаще.

— Давай, не отвлекайся. Сейчас всю энергию на болтовню потратишь.

Собрав волю в кулак, она из последних сил сделала еще два подтягивания.

— Всё! — выдохнула она, повиснув на руках. — Уберите его!

— Молодец. А говорила — не можешь, — он неспешно подошел, поднял коробку и отнес на скамейку.

Мари все еще висела, но когда он приблизился, ее пальцы разжались. Икирсон успел подхватить ее, и они вместе рухнули на песок. От неожиданности она зажмурилась, а он рассмеялся.

— Спокойно, — прохрипел он так близко от нее, что она почувствовала его дыхание на своей коже. — Понимаю, что рвешься в мои объятия, но здоровье дороже.

Мари приоткрыла глаза. Он смотрел на нее, она — на него. Его улыбка становилась все шире.

— Мистер Икирсон! — выдохнула она. — Я не...

— Да ладно тебе, это нормально... для девчонки, — поддразнил он.

— Это неправда! Отпустите! — ее лицо пылало от ярости и стыда.

— Хорошо, — он резко перевернул ее, оказавшись сверху. — Так лучше? — прошептал он, заглядывая в бездонную синеву ее глаз.

Она машинально кивнула, загипнотизированная его взглядом, но тут же опомнилась.

— То есть нет! — возмутилась она, но он уже поднимался, громко смеясь.

— Вы ужасный человек! — воскликнула она, хватая его за протянутую руку.

— Такой уж есть, — ответил он, улыбаясь. — Идем, тебя опять ждет полоса препятствий.

— Дайте передохнуть! Сил больше нет.

— Отдыхать будем на том свете. Пошли, бабочкина подружка, мышцы сами себя не накачают.

— Бабочкина подружка? — усмехнулась Мари, но покорно поплелась за ним.

Глава 17

Остаток тренировки пролетел в тумане измученного сознания. Мари поняла — хочет она того или нет, но придется выложиться до конца. Рисковать, проверяя, насколько преподаватель готов воплотить в жизнь свои «мотивирующие» угрозы, больше не хватало духа. Когда она в третий раз не прошла, а доползла до финиша полосы препятствий, Икирсон наконец произнес долгожданное: «На сегодня все».

Девушка так и осталась лежать на прохладном полу, перевернувшись на спину и пытаясь отдышаться. Пот заливал глаза, а мышцы горели огнем.

Сэм хмыкнул и присел рядом, его тень накрыла ее.

— В целом, неплохо, — в его голосе прозвучала редкая нота одобрения. — Работы, конечно, еще вагон, но я думаю, мы из тебя сделаем бойца. Первые тренировки всегда выматывают, потом втянешься.

— Надеюсь, — выдохнула она, уставившись в запыленные балки потолка. Она чувствовала на себе его взгляд.

— Зачем тебе все это? — вдруг спросил он, пристально глядя на ее разгоряченное лицо.

— А вам зачем? — парировала Мари, наконец повернув к нему голову. — Я про наши занятия.

— Ну, я преподаватель. Моя обязанность — учить студентов.

Мари усмехнулась, снова глядя в потолок, и покачала головой:

— Не верю. Голову даю на отсечение, я первая, кого вы так... «подтягиваете» индивидуально.

Сэм хмыкнул. Попала в точку. Помолчав, он произнес тише, почти про себя:

— Ты во многом первая.

Он поднялся, отряхнулся и направился к коробке, откуда доносилось настойчивое попискивание.

Вспомнив о птенце, Мари кое-как поднялась на ноги.

— Мистер Икирсон, а что с ним будет?

— Мм? С кем?

— С цыпленком.

— Верну в хозяйственный корпус. Пусть подрастет, а потом... отправится накормить какого-нибудь голодного студента, — Сэм ухмыльнулся, явно наслаждаясь моментом.

— Нет! — вырвалось у Мари, и она рывком бросилась к нему, преграждая путь. — Не отдавайте его в трапезную, прошу!

Она встала в позу, выставив руки, как будто могла физически остановить его. Сэм усмехнулся.

— А что же с ним делать, по-твоему?

Мари на мгновение задумалась, а затем уверенно заявила:

— Отдайте его мне.

— Тебе? — он рассмеялся. — И где ты его собираешься держать? В комнате общежития? Представляю, что скажет ректор, когда услышит «кукареку» под своим окном.

— Он еще маленький! Ну пожалуйста, мистер Икирсон! — она сложила ладони бутончиком и устремила на него самый жалобный взгляд, усиленно хлопая ресницами.

«Опять эти штучки!» — пронеслось в голове у Сэма, изо всех сил пытавшегося сохранить суровую маску.

— Крайнс, я не могу! Правила есть правила.

Он сделал шаг вперед, но и она шагнула навстречу, не отступая.

— Не пройдете! — заявила она с вызовом.

Сэм усмехнулся, поставил коробку на пол и скрестил руки на груди, глядя на нее сверху вниз.

— И как же ты мне помешаешь?

Девушка метнула быстрый взгляд на коробку, потом на него. Сэм тут же шагнул, заслонив ее собой, предугадывая ее намерения.

— А если, вот так? — с хитрой ухмылкой спросил он.

Ему стало дико интересно, как она будет выкручиваться. В том, что она добьется своего, он уже не сомневался. Глаза Мари забегали в поисках решения, и вдруг она посмотрела на него прямо и улыбнулась, и в этой улыбке была опасная игра.

— Мистер Икирсон! — Она сделала небольшой, почти танцевальный шаг навстречу.

— Да, мисс Крайнс? — он насторожился.

— Вы такой... хороший! — еще шаг. Губы преподавателя дрогнули — он чувствовал, что его разводят, но не мог оторваться.

— Неужели?

— Угу. А еще вы очень милый! — ее голос стал слаще меда, она приблизилась еще на шаг, сократив дистанцию до опасной.

— Да ты что? — он уже не мог сдержать улыбку.

— Да, — прошептала она, и ее голос стал тихим, интимным. — Знаете, мистер Икирсон...

Она намеренно тянула слова. Сэму стало не до смеха: Мари стояла так близко, что он чувствовал исходящее от нее тепло. Ее взгляд был пристальным, гипнотизирующим. Он сглотнул, изо всех сил стараясь сохранить маску безразличия.

— Да? — его собственный голос прозвучал хрипло.

— Сэм... — от этого шепота по спине побежали мурашки. Его имя на ее устах обрело невероятную силу. — Сэм не заслужил такой участи...

Мужчина замер, не понимая. Она улыбаясь закусила нижнюю губу, наблюдая за замешательством в его глазах.

— Сэм? — переспросил он ошарашенно.

Она кивнула, и ее глаза заискрились озорством.

— Цыпленок Сэм. Сэмми... Мой милый… милый Сэм, — она наслаждалась каждым мгновением его реакции.

Икирсон сначала уставился на нее в полном недоумении, а затем громко, от всей души, рассмеялся. Звук его смеха заполнил зал.

— Ладно, Крайнс, ты победила. Забирай своего Сэмми.

— Ура! — она ликующе взвизгнула, ловко обойдя его и подобрав коробку. — Не бойся, я о тебе позабочусь, мой маленький Сэм, — прошептала она птенцу.

— Только скажи, почему именно Сэм? — спросил он, все еще улыбаясь.

Мари, не задумываясь, бросила через плечо:

— Мне нравится это имя. — Она сделала паузу на пороге и обернулась, бросив на него долгий, игривый взгляд. — К тому же, все Сэмы падки на женские чары.

И, грациозно выгнув спину, она выпорхнула из зала, оставив его одного.

Сэм, пристально глядя ей вслед, с восхищением прошептал:

— Чертовка!

***

Дни сливались в череду занятий, тренировок и коротких ночей. Мари глотала знания и оттачивала приемы с упорством, которое не мог не отметить даже Икирсон. До уровня мастера ей было, как до луны, но прогресс был налицо.

Цыпленка Сэмми она, впрочем, в комнате не оставила. Сообразительность взяла верх над сентиментальностью. Она торжественно вручила пушистый комочек молодому конюху, сопровождая передачу щедрым вознаграждением и строгим наказом заботиться о птенце как о собственном дите.

Прошла неделя. В пятничный вечер друзья собрались в комнате Мари. Девушка не могла не заметить, что Сай вел себя странно: на занятиях он витал в облаках, а на прошлой неделе и вовся пропустил лекцию по гражданскому праву. Решив вывести его на чистую воду, она устроила этот небольшой сбор.

Сначала они болтали о пустяках, но атмосфера была напряженной. Наконец, Мари не выдержала.

— Сай, что с тобой происходит? — спросила она прямо. — Ты последние дни будто сам не свой.

Его зеленые глаза беспокойно забегали.

— Да ничего. Просто устал.

— Брось, — вступил Максимилиан. — Мы же друзья. Если проблемы, давай, выкладывай.

— Да нет никаких проблем! — Сай резко встал и начал метаться по комнате, как тигр в клетке.

— Серьезно? — Мари подняла бровь. — И ты думаешь, мы тебе поверим? Еще немного, и ты начнешь рычать от напряжения.

Он остановился, с силой провел рукой по волосам и тяжело вздохнул.

— Ладно... Обещаете не смеяться?

Брат и сестра переглянулись и в один голос ответили:

— Обещаем.

— Все дело в... Эллении, — выдохнул он.

— В Эллении? — переспросили они в унисон.

Сай тяжело рухнул на стул, развернув его и сев верхом.

— С того дня, как я ее увидел в коридоре... я больше ни о чем думать не могу. Я пытался все забыть — зубрил до посинения в библиотеке, изматывал себя на тренировках... Все бесполезно. Тогда я решил, что нужно действовать. Вчера я сбежал с занятий. Хотел поговорить с ней... но увидел, как она стоит с тем... с Киргоном. Они так легко болтали и она смеялась с ним... Я развернулся и ушел. Теперь даже спать не могу. Каждый раз, когда вспоминаю ее с ним, меня просто черная злость берет.

— Так ты влюбился! — воскликнула Мари, и ее лицо расплылось в улыбке. — Надо же! Да еще и в Эллю!

— Да, дружище, похоже, ты основательно влип, — с напускной серьезностью сказал Максимилиан. — Киргон — ее муж, и она, насколько мне известно, ждет от него ребенка.

Сай побледнел как полотно. Мари тут же треснула брата по затылку.

— Макс! Не смей так шутить! Видишь, человеку и так плохо!

Максимилиан фыркнул.

— Да ладно, просто хотел разрядить обстановку. Шучу я, они просто напарники. Она свободна, насколько я знаю.

— Ты уверен? — с надеждой в голосе спросил Сай.

— Абсолютно, — уверенно подхватила Мари. — Я с ней говорила. Она бы мне сказала, если бы у нее были отношения.

— Но... как мне ей понравиться? — с отчаянием спросил Сай. — Она такая... уверенная в себе, сильная. А я рядом с ней чувствую себя мальчишкой.

— Не робей, — подбодрил его Макс. — Под броней наемницы тоже бьется женское сердце.

— Слушайте! — внезапно воскликнула Мари, и ее глаза загорелись азартом. — А давайте мы вас сведем? У меня как раз родился гениальный план! О-о-очень гениальный!

***

На следующий день, ближе к полудню, Мари стояла в коридоре перед покоями дяди. У входа, недвижимый как скала, стоял Киргон. Его внимательные глаза моментально отметили ее приближение.

— Привет, Киргон! Как дела? — ослепительно улыбнулась Мари, подходя ближе.

— Все в порядке, — сдержанно кивнул телохранитель. По едва заметной искорке в его глазах она поняла — он рад ее видеть. — Кажется, у тебя прекрасное настроение.

— Просто замечательное! — воскликнула она. — Дядя и Элля внутри?

— Да, — коротко бросил он, продолжая стойку смирно.

— Идеально! — Мари скользнула во внутрь и громко крикнула: — Дядюшка, ты где?

— В кабинете! — донесся смогу из гостиной родной голос.

Девушка заглянула в открытую дверь. За столом, заваленным бумагами, сидел герцог в глубоком кресле. Напротив, у входа на стуле непринужденно развалившись, устроилась Элления.

— Всем привет! Дядя, как дела? — Мари подбежала и поцеловала его в щеку.

— Лучше не бывает! Даже эту кипу бумаг почти разгреб.

— А ты чего сияешь, как новенький соверен? — лениво поинтересовалась Элления. Мари заметила, что та выглядит несколько скучающей.

— О, а ты, кажется, не в своей тарелке. Но не беда! Я знаю, как поднять тебе настроение! — с хитринкой в глазах произнесла Мари.

— Неужели? — скептически хмыкнула телохранительница.

Мари подсела к ней на подлокотник кресла и обняла за плечи.

— Тебе не хватает настоящего приключения! — пропела она заговорщически.

— И что же ты предлагаешь?

— Шоппинг! — с триумфом объявила Мари и, обращаясь к дяде, продолжила: — Дядюшка, ты видел здешние наряды? Верно! Просто ужас! А ведь скоро бал. Мне не в чем пойти. Можно мы с Эллей поедем в Нэрнин? Там хоть выбор приличный.

— И это все, что заставляет тебя сиять? — прищурился герцог. — Или ты хочешь поразить кого-то особенного?

— Исключительно себя хочу порадовать! Вечность на балах не была, а тут такой случай. Да и без советника мне не обойтись. Так что отпустишь Эллю со мной?

— А где же твой брат?

— Какой из него советник по платьям? Где-то с Саем пропадает.

— Что ж, ладно. Элления, смотри в оба — Нэрнин не тихий Мирин.

— Будет исполнено, — без особого энтузиазма кивнула телохранительница, поднимаясь. — Доставлю ваше сокровище в целости и сохранности.

Мари, порхая, поцеловала дядю и помчалась за Элленией.

Добрых полчаса карета тряслась по горному серпантину. Девушки обсуждали предстоящий бал в честь Дня Освобождения Островов — грандиозное событие, куда были приглашены все родственники студентов.

Элления, обычно терпеть не могла и платья, и балы, на удивление оживилась. Открытость и заразительный энтузиазм Мари делали свое дело.

— Значит, нет никого особенного, ради кого ты готова рвануть за платьями аж в Нэрнин? — с прищуром спросила бывшая наемница, уже совсем отогревшись.

— А почему я не могу хотеть этого просто для себя? — сделала вид, что обиделась Мари.

— Можешь, конечно, — Элления отбросила мешающие рыжие пряди. — Просто не верю, что среди всех этих юных дарований в академии не нашлось ни одного, кто запал бы тебе в душу.

— Ну, они все такие... мальчишки, — сама удивившись своей оценке, ответила Мари. Даже старшекурсники вдруг стали казаться ей незрелыми юнцами.

— Значит, тебе нужен кто-то постарше? — ухмыльнулась Элления. — Например, тот самый грозный преподаватель боевых искусств... Видала я его, горяч, однако!

— Не говори о нем в таком тоне! — вспыхнула Мари.

— Так это он? — глаза Эллении заискрились. — Ради него весь этот сыр-бор?

Мари замолчала, а ответив, прошептала так тихо, что та еле расслышала:

— Откуда ты о нем знаешь?

— Братец твой проболтался, — рассмеялась Элления.

— Ах, Макс!

— А что, мужчина что надо. Правда, думала, тебя кто-то из сверстников привлечет, а не суровый преподаватель.

— Ты говоришь, будто я на них охочусь! Я пришла учиться, а получилось... само собой.

— А он-то в курсе твоих чувств?

— Конечно нет! Да ему мои чувства — не нужны.

Элления хмыкнула, оценивая подругу лукавым взглядом. Помявшись, решилась:

— А знаешь что? — начала она заговорщически. — Твой преподаватель, кажется, собирается сделать тебе предложение. На балу.

Сердце Мари провалилось в бездну, замерло, а затем заколотилось с бешеной силой. Она онемела, не в силах издать ни звука. Когда же смысл слов дошел до сознания, изумление сменилось гневом.

— Прекрати! — резко выдохнула она. — Не смей шутить на такие темы!

— Да я нисколько не шучу!

— И откуда тебе это знать?

— От Макса, — пояснила Элления, видя ее недоверие. — После того нападения на тебя, твой Икирсон в ярости чуть не прибил того студента, а потом вломился в лазарет среди ночи. Вот тогда он и признался твоему брату в своих намерениях. Да и дядя твой подтвердил.

Дыхание Мари перехватило. Неужели правда? Икирсон... Он ведь ни разу не подал виду. С другой стороны, Макс не стал бы врать о таком. И дядя тоже… И тут она вспомнила недавний вопрос брата в ресторации: согласилась бы она выйти за Икирсона?

Внутри все похолодело. Мари резко постучала по стенке кареты, заставляя кучера остановиться.

— Эй, ты в порядке? — встревожилась Элления.

— Мне нужно выйти! — с трудом выдавила Мари. — Воздуха не хватает.

Ее руки дрожали. Ступив на твердую землю, она жадно глотнула холодного горного воздуха. Элления выскочила следом.

— Прости, я не хотела... Не знала, что ты так отреагируешь.

— Ты уверена? — голос Мари дрогнул.

Элления развела руками.

— Я лишь передаю то, что слышала.

— Икирсон... испытывает ко мне... чувства? Неужели?

Вопреки ожиданиям Эллении, обморока не последовало. Вместо этого губы Мари растянулись в широкой, сияющей улыбке. Она закусила губу, пытаясь ее сдержать, но тщетно. Не выдержав, Мари рассмеялась, а потом, схватив ошарашенную Эллению за руки, принялась кружить ее в безумном танце, выкрикивая:

— Я нравлюсь Икирсону! Он хочет на мне жениться! Неужели правда?!

Внезапно смех оборвался. Мари застыла, и в ее глазах вспыхнула новая эмоция — решимость. Элления замерла, предчувствуя неладное.

— Но так не пойдет! — твердо заявила Мари. — Его нужно проучить!

На этот раз рассмеялась Элления.

— Зачем? — сквозь смех спросила она.

— Как зачем?! — вспылила Мари. — Он все это время меня изводил своим равнодушием! А теперь такое! Понимаешь?

Элления лишь покачала головой. Мари нахмурилась и принялась объяснять с горящими глазами:

— Он издевался надо мной! Делал вид, что я для него просто студентка, а сам... сам таил такие планы! А я-то извелась вся, думая, что он меня и в грош не ставит!

— Но ты ведь вела себя точно так же! Тоже скрывала свои чувства!

— Это совершенно другое дело! — запальчиво воскликнула Мари. — Девушка никогда не должна признаваться первой! Решено — я придумаю ему такую месть, что он никогда не забудет! — Она замолчала на секунду, а затем ее глаза хитро блеснули. — Знаешь что? Давай сделаем вид, будто ничего не знаем. Пусть все идет своим чередом.

Но по ее лукавому взгляду было ясно — в голове у Мари зреет коварный план, куда более изощренный, чем минутная вспышка гнева.

— Э-э... ладно... — неуверенно протянула Элления. — Честно говоря, ты меня пугаешь. Что ты задумала?

— Ничего особенного, — загадочно улыбнулась Мари. — Просто пойдем и купим мне платье. Самое ослепительное платье на свете. О да, этот бал он запомнит надолго. Пойдем-пойдем!

Вернувшись в карету, Элления невольно поежилась. Она ясно поняла: лучше не стоять на пути у этой девушки, когда та затевает нечто опасное.

Последующие часы стали испытанием на прочность. Магазины мелькали один за другим. Горы шелка, шифона и кружев вызывали у Мари лишь раздражение. Она срывала с себя одно «произведение искусства» за другим, ворча о безвкусице и заговоре портных. Элления, чей боевой дух иссяк еще во втором магазине, уныло коротала время в углу, уткнувшись в потрепанный роман.

В четвертой лавке мелькнуло милое голубое платье с пышной юбкой. «Для городского праздника сойдет, — отмахнулась Мари, — но для бала... слишком банально». Ей требовалось нечто... вызывающее. Платье-взрыв. Платье на грани приличия.

В пятом магазине надежда стала угасать. Мари бесцельно бродила между стеллажами, как вдруг к ним подошла юная модистка с улыбкой.

— Добрый день, миледи. Могу я быть вам полезна?

— Боюсь, вряд ли, — вздохнула Мари. — Мы объехали уже пол-города. Мне нужно нечто... исключительное. Все, что я вижу, слишком... обыденно.

— Исключительное? — Модистка многозначительно прищурилась. — Насколько исключительное? Насколько... смелое?

Мари на секунду задумалась, а затем, озорно сверкнув глазами, произнесла:

— На грани скандала. Чтобы у всех перехватило дыхание.

— Хм, — улыбка модистки стала еще загадочнее. — Готовы ли вы примерить нечто... вызывающее? В рамках приличий, разумеется.

— Давайте ваше самое вызывающее! — воскликнула Мари, чувствуя прилив адреналина.

Девушка исчезла в подсобке и вернулась с огромным свертком, закутанным в черную ткань, словно неся запретный артефакт. С торжественным видом она пронесла его за ширму. Напряжение нарастало с каждой секундой. Наконец, ширму с грохотом отодвинули.

Дыхание Мари застряло в горле. Даже Элления, выронив книгу, присвистнула от изумления.

Платье было воплощением дерзости. Глубоко-красный, почти бордовый бархат, цвет спелого граната, облегал манекен, словно вторая кожа. Лиф, расшитый светлым серебром, искрился зловещим блеском. Полупрозрачные рукава, усыпанные искрами, ниспадали с плеч призрачным шлейфом. Высокий разрез открывал стройную линию бедра, а плотный корсет подчеркивал хрупкость талии. Это платье было не просто красивым — оно было оружием.

«Дядя прибьет меня на месте», — мелькнуло в голове у Мари. Но жажда мести оказалась сильнее. Она должна была надеть это платье на бал. Должна была увидеть лицо Икирсона, когда она появится перед ним в этом алом искушении.

— Подобные модели сейчас на пике моды за границей, — мурлыкала модистка, наслаждаясь эффектом. — Конечно, не всякая дама осмелится надеть столь... смелый фасон. Но для тех, кто ценит дерзость...

— А это... вообще можно носить? — прошептала ошеломленная Элления.

— Не только можно, — голос Мари дрожал от предвкушения, — но и нужно! Я беру его!

Глава 18

Солнце, перевалившее за зенит, щедро заливало набережную Нэрнина. Тени от стройных платанов ложились на вымощенную камнем мостовую, создавая причудливый узор из света и тени. В соседнем переулке, куда почти не проникали солнечные лучи, стояли трое молодых людей. Сай нервно перебирал пачку банкнот, его пальцы заметно дрожали. Он то и дело поглядывал на променад, где в солнечном свете мелькали нарядно одетые дамы и господа.

Макс, непринужденно прислонившись к шершавой стене, наблюдал за другом с привычной ироничной усмешкой. Неподалеку переминался с ноги на ногу стоял Бык — широкоплечий детина с тяжелой челюстью и маленькими, злыми глазками.

— Слушай, я все еще не уверен, — голос Сая предательски дрогнул. — А вдруг что-то пойдет не так? Они могут получить травму... испугаться до истерики...

— Соберись, Сай, — Макс оттолкнулся от стены. — Все под контролем. Я лично проинструктировал этих «артистов». Никаких реальных угроз — чистая импровизация. Бык не дурак, он знает, чем рискует.

— Но... — начал Сай, но его перебил грубый голос.

— Вы там долго шептаться будете? — прорычал Бык, раздраженно почесывая массивный подбородок. — Время-деньги, аутсайдеры. У меня дела поважнее ваших любовных интриг.

— Вот, держи, — Сай поспешно сунул ему деньги. — Только, умоляю, без перегибов. Просто создайте видимость опасности. Ваши ребята требуют кошельки, бросают пару угроз... и все! Никакого насилия. Мы с Максом появимся как раз вовремя, вы изображаете паническое бегство... девушки спасены, все в выигрыше. Понял?

Бык, ловко пересчитывая купюры, усмехнулся.

— Понял, понял. Цирк с конями.

Сай сглотнул ком в горле, представляя возможные последствия. Сердце бешено колотилось в груди. Но отступать было поздно. Он тяжело вздохнул.

— Ладно. Начинайте этот... фарс.

***

Легкий морской бриз играл кружевами светло-персикового платья Мари, заставляя ленты на ее шляпке трепетать, словно крылья мотылька. Девушки беззаботно смеялись, разглядывая свои покупки. Элления в своем привычном черном кожаном костюме двигалась легко и бесшумно, но ее внимательные глаза постоянно сканировали окрестности.

Они приближались к уютной ресторации на набережной, как вдруг из зловонного переулка вывалилась группа мужчин.

Первая мысль Мари: «Началось!» На ее губах даже мелькнула улыбка — она ожидала увидеть нанятых Максом «актеров». Но улыбка мгновенно исчезла.

Эти мужчины в грязных лохмотьях с грубыми, небритыми лицами выглядели слишком реалистично. В их движениях не было и тени театральности — только животная агрессия. Верзила с якорем на шее резко шагнул вперед, преграждая путь.

— Какие дамочки! — прохрипел он, окидывая Мари оценивающим взглядом, от которого у нее похолодело внутри. — Хотите развлечься с настоящими мужчинами?

Мари с ужасом поняла — это не игра. В глазах бандитов она увидела не притворную, а настоящую угрозу. Страх сковал ее движения, заставив инстинктивно отступить.

Элления мгновенно оказалась перед ней, словно тень. Ее холодный взгляд молниеносно оценил ситуацию: шесть человек, ножи за поясами, единственный путь к отступлению — назад, к людной набережной.

Верзила ухмыльнулся, обнажив кривые желтые зубы. — Чего испугалась, красотка? Мы ребята хорошие. Просто повеселиться хотим.

— Оставьте нас! — голос Мари дрожал, но звучал твердо.

— Оставить? — засмеялся тощий веснушчатый тип. — Мы только начали знакомиться!

Он потянулся к ее руке, но Элления молниеносно перехватила его запястье. Хруст костей прозвучал оглушительно громко. Хулиган вскрикнул от боли.

— Руки прочь, — голос Эллении был спокоен, но в нем звучала сталь.

— А ты кто такая, чтоб указывать? — нахмурился главарь, делая угрожающий шаг.

Элления смерила его скучающим взглядом и тяжело вздохнула, будто ей предложили разгрузить вагон угля.

— Я — та, кто собирается выпустить на вас стресс, накопившийся за час споров о том, что «коралловый — это не розовый, а принципиально иной цвет». — Ее пальцы привычным движением коснулись рукоятей кинжалов. — Не отнимайте у меня эту скромную радость.

Мари фыркнула, подбоченившись с видом оскорбленного художника:

— Но коралловый и правда не розовый!

Элления закатила глаза так выразительно, будто обращалась к Богу с мольбой о божественном вмешательстве.

Верзила, переводивший взгляд с одной на другую, мерзко хмыкнул:

— Не переживайте, девочки. Мы найдем, куда применить ваш... пыл.

Воздух сгустился, словно перед грозой. Последнее слово повисло в тишине, и в следующее мгновение мир взорвался движением.

***

— Кажется, у нас конкуренты, — прошипел Бык.

Сай и Макс резко обернулись. Увидев настоящих бандитов, окруживших девушек, они онемели. В руках одного из нападавших блеснул нож.

— Это... не наши, — прошептал Сай, бледнея.

— Черт возьми! — выругался Макс.

Они бросились на помощь без раздумий. Бык с подельниками, решив не связываться, растворились в переулке.

Сай и Макс ворвались в эпицентр драки с отчаянным криком, но их студенческий запал сразу же наткнулся на жестокую реальность. Это были не уличные задиры, а настоящие бандиты — тяжелые, привыкшие к боли мужчины. Первый же удар в живот сложил Макса пополам, вышибив из него воздух. Он рухнул на колени, но ярость, знакомая по уличным разборкам с братьями, заставила его мгновенно вскочить. Пропуская боль мимо сознания, он рванулся вперед, поймал руку нападавшего и с разворота врезал ему головой в переносицу. Тот с проклятием отшатнулся, хватая за лицо.

Сай, полагаясь на ловкость, уворачивался от града ударов. Его тренировки в зале научили его технике, но здесь не было мягких матов и четких правил. Песок скользил под ногами, а удары сыпались со всех сторон. Он поймал руку одного из громил и попытался сделать бросок, но тот даже не пошатнулся, лишь злобно усмехнулся и со всего размаха врезал ему в лицо. Прозвучал хруст костей носа. Боль, острая и ослепляющая, пронзила Сая. Он отлетел к стене, мир поплыл перед глазами, залитый кровью.

Но сквозь кровавый туман он увидел, как второй бандит заносит руку над спиной Эллении. Мысль о том, что ей может быть больно, оказалась сильнее его собственной боли. С рыком, больше похожим на стон, он рванулся вперед. Вместо попытки броска, он просто вцепился в нападающего, повалив его на землю в отчаянном объятии, и начал наносить короткие, яростные удары в корпус, какие только мог.

Макс, отбиваясь от своего противника, увидел это и, собрав последние силы, рванулся к ним. Вместе они смяли бандита, и тот, оглушенный неожиданным отпором, откатился в сторону.

Элления, тем временем, спокойно обезвредила своего нападающего, ловко вывернув ему руку. Увидев, что двое их товарищей уже поднимаются, а студенты, истекая кровью, но полные решимости, готовы драться дальше, бандиты, плюнув, начали поспешно отступать. Драться с остервенелыми юнцами, которым нечего терять, не входило в их планы. С проклятиями они скрылись в переулке.

Элления, смахнув с лица прядь волос, окинула взглядом поле боя. Ее глаза сразу нашли Макса.

— Цел? — бросила она коротко.

— Бывало... и лучше, — с трудом выдохнул он, потирая ушибленные ребра. — Но жив.

Затем ее взгляд упал на Сая. Он сидел на земле, прислонившись к стене, и безуспешно пытался зажать окровавленный нос рукавом рубашки. Его очки слетели на мостовую, а взгляд был мутным от боли и дезориентации.

Элления медленно подошла и присела перед ним на корточки.

— Дай посмотреть, — сказала она, и ее голос прозвучал неожиданно мягко. Она аккуратно отвела его руку и внимательно осмотрела повреждение. — Сломан. Но вправлять умею.

В этот момент их взгляды встретились. Девушка смотрела на Сая с деланной серьезностью, а тот, завороженный, совсем забыл про боль. Казалось, время остановилось...

— Не бойся, — сказала она с обманчивой нежностью, и в ее глазах мелькнула опасная искорка.

Сай кивнул, полностью расслабившись. В этот миг ее пальцы резко и точно дернули — нос с щелчком встал на место.

Сай застонал, сглотнув крик, и слезы выступили на глазах. Перед ним проплыли разноцветные круги, но сквозь них он увидел, как Элления весело рассмеялась.

— Видишь, не умер! — она хлопнула его по плечу и, повернувшись к остальным, крикнула: — Ну, хромоногие герои, двигаемся!

Мари, наблюдая за этой сценой, покачала головой с укором:

— Ну ты даешь, Элля! Хоть бы понежнее...

— Понежнее — это с девочками, а не с мальчишками! — задорно парировала Элления, оборачиваясь и подмигивая Саю.

Тот, все еще сидя на земле, сквозь гримасу боли ухмыльнулся в ответ.

— Ничего... живой, — пробормотал он, стараясь говорить внятно сквозь распухший нос.

Элления, всё ещё хихикая, подобрала с мостовой его очки.

— На, Молчун, — протянула она их Саю, сверкнув беззаботной улыбкой.

Но вместо того, чтобы взять очки, его пальцы обхватили её запястье. Резким, уверенным движением он рванул её на себя, одновременно поднимаясь во весь рост. Элления, не ожидавшая такого, налетела на него, впечатавшись в его грудь. Её удивлённый взгляд встретился с его горящим — теперь уже без тени боли, только с непоколебимой решимостью.

— Благодарю, — тихо, но чётко произнёс он, не отпуская её руки и не отводя глаз.

На мгновение в глазах наёмницы мелькнула настоящая, неподдельная растерянность. Затем она резко, почти грубо, вырвала свою руку.

— Не за что, — буркнула она, отступая на шаг.

Она резко развернулась и быстрыми шагами направилась к Мари, схватила её под руку и потянула за собой в сторону академии.

— Поздно уже, надо спешить! — бросила она через плечо голосом, в котором вдруг проскользнула несвойственная ей нервная нотка.

Мари, удивлённо переводившая взгляд с подруги на Сая, позволила себя увлечь.

— Элл, ты в порядке? — тихо спросила она.

— Абсолютно! — слишком быстро и бодро ответила Элления, глядя прямо перед собой и ускоряя шаг, будто пытаясь убежать от собственного внезапно забившегося чаще сердца.

***

Проливной дождь застал Мари врасплох, когда она возвращалась из библиотеки. Она замерла под каменным козырьком у главного корпуса, с тоской глядя на сплошную стену воды. Площадь была пустынна, сумеречный свет угасающего дня растворялся в серой пелене ливня. Занятия давно закончились, и до общежития нужно было преодолеть добрых пятнадцать минут бега по открытому пространству.

— Непогода застала вас врасплох, мисс Крайнс?

Мари вздрогнула и обернулась. Рядом стоял преподаватель Алрик Дон Фейр. Молодой человек с мягкими чертами лица и застенчивым взглядом, который он сейчас старательно отводил в сторону, к потокам дождя.

— Мастер Дон Фейр, — кивнула она, снова глядя на ливень с комичным отчаянием. — Кажется, погода решила проверить мою скорость бега. Думаю, я провалю этот экзамен с треском.

Алрик тихо рассмеялся, и его карие глаза на мгновение встретились с ее взглядом, чтобы тут же снова ускользнуть.

— Э... да, весьма суровые условия для спринта. Мне как раз в преподавательский флигель, — он показал рукой в ту же сторону, куда ей нужно было идти только немного дальше.

— Как удобно! — оживилась Мари, ее глаза снова заискрились озорством. — Значит, вы сможете засвидетельствовать мою героическую попытку не утонуть по дороге.

Алрик кашлянул в кулак и вдруг с решительным видом снял свой форменный пиджак из тонкого темно-синего сукна.

— Позвольте... — он растянул пиджак над ее головой, создавая импровизированный навес. — Я провожу вас.

— Ой, нет, что вы! — запротестовала Мари. — Вы же промокнете, и ваш пиджак испортится!

Он лишь покачал головой, и на его губах дрогнула робкая, но твердая улыбка.

— Это сущие мелочи, мисс Крайнс. Поехали?

Он шагнул под дождь, продолжая держать пиджак над ней, и Мари, тронутая его решением, поспешила за ним. Они бежали по мокрым плитам, и Мари ойкала и посмеивалась, когда брызги отскакивали от ее башмаков. Алрик, весь мокрый и растрепанный, украдкой смотрел на ее смеющееся лицо, так близко к своему плечу, и не верил, что она сейчас рядом с ним.

И в этот самый миг порыв ветра, коварный и внезапный, рванул с крыши скопившуюся воду — целый водопад тяжелых, ледяных капель обрушился на них обоих, с ног до головы.

Они замерли на месте, как вкопанные. Вода ручьями стекала с их волос, одежды. Алрик все еще инстинктивно держал пиджак, который теперь был безнадежно промокшим тяжелым грузом.

Мари медленно подняла на него глаза, с которых стекала вода. Она видела его растерянное, смущенное лицо, его мокрые волосы, липнущие ко лбу. И не выдержала. Звонкий, заразительный смех вырвался из ее груди, такой искренний и беззаботный, что заглушил шум дождя.

— Ну вот! — воскликнула она, выскальзывая из-под его бесполезного пиджака. — Теперь уж точно прятаться нет смысла!

И, раз уж она промокла до нитки, Мари с радостным взвизгом подставила лицо небу и закружилась прямо под струями ливня, раскинув руки.

— Мисс Крайнс! — попытался протестовать Алрик, его голос дрожал от холода и смятения. — Вы простудитесь! Это безрассудно!

Но ее смех был таким заразительным, а картина этой хрупкой девушки, кружащейся в столь непринужденной свободе под дождем, была настолько прекрасной, что все его тревоги вдруг показались мелкими и неважными. Он видел, как капли сверкают на ее ресницах, как ее промокшая платье облегает плечи, а по лицу стекают струйки воды.

И он сдался. С широкой, непривычной улыбкой Алрик скинул свой совершенно промокший пиджак, бросил его на мокрую скамейку и сам шагнул под потоки воды, подставив лицо небу.

— А, будь что будет! — крикнул он, и его собственный смех, тихий и сдержанный, смешался с ее веселым хохотом.

Они стояли во внутреннем дворе, два промокших до нитки безумца, и смеялись над внезапным ливнем, над своей неудачной попыткой укрыться и над этой внезапной, прекрасной свободой.

Они добежали до крыльца её общежития, как два уставших, но счастливых ручейка. Вода стекала с них на каменные ступени, их смех эхом разносился под сводами входной арки.

— Спасибо вам, мастер Дон Фейр! — выдохнула Мари, всё ещё сияя и отряхивая мокрые пряди волос. — Это было... самое веселое путешествие под дождём в моей жизни!

Она присела в шутливом, немного нелепом реверансе, и её глаза смеялись, полные озорства и благодарности.

Алрик смотрел на неё, и всё внутри у него переворачивалось. Он видел, как капли дождя стекают по щекам, как её грудь вздымается от учащённого дыхания, и его сердце бешено колотилось, выстукивая одну-единственную мысль: он не может позволить этому закончиться. Не сейчас. Не так.

— Мари... — его голос прозвучал хрипло и непривычно громко.

Прежде чем она успела выпрямиться, он резко, почти отчаянно, шагнул вперёд. Его рука обвила её талию, сильные пальцы впились в мокрую ткань платья, прижимая её к себе так стремительно, что у неё вырвался короткий вздох.

Мир для Мари внезапно сузился, потерял четкие очертания. Он состоял теперь только из размытого пятна его лица так близко, что она могла разглядеть каждую мокрую ресницу, каждую каплю, застрявшую в его волосах. Запах — мокрой шерсти его пиджака, дождя и чего-то неуловимого, чисто мужского, ударил в голову, вызвав лёгкое головокружение.

Его губы прижались к её губам сначала неуверенно, но затем настойчивее. Она была так мала в его объятиях, так хрупка. Он чувствовал, как вздымается её грудь, прижатая к его мокрой рубашке. Её губы были мягче, чем он мог себе представить, прохладные от дождя и потрясающе нежные.

Мари застыла на мгновение в шоке, затем попыталась отстраниться, слабо уперев руки в его грудь. Но её движение лишь пробудило в нём что-то дремавшее и дикое. Его рука на талии Мари сжалась сильнее, прижимая её ещё ближе, а другая рука скользнула ей на затылок, запутавшись в мокрых прядях, не давая отступить.

Разум утонул в густом, тёплом тумане желания. Он уже не думал ни о чём, кроме её близости, её запаха, смешанного с дождём, и податливой мягкости её губ под его губами.

Лишь со второй, уже отчаянной попытки, ей удалось с силой оттолкнуть его. Звонкая пощечина оглушила тишину подъезда.

Они замерли, тяжело дыша. Её губы горели, пульсируя от грубого прикосновения. В глазах стоял настоящий, животный страх — не от самого поцелуя, а от той неуправляемой силы, которую она в нём увидела.

Не говоря ни слова, она резко развернулась и залетела в здание, захлопнув дверь. Алрик остался стоять один, с пылающей щекой и ледяным осознанием содеянного, слушая, как её торопливые шаги затихают в глубине коридора.

Мари забежала в комнату и с глухим стуком захлопнула дверь, прислонившись к ней всей тяжестью. Сердце бешено колотилось, выпрыгивая из груди. Дождевая вода с её платья и волос ручьями стекала на пол, но она не замечала ни луж, ни промозглого холода, пробирающего до костей.

В ушах стоял оглушительный звон. Она провела пальцами по губам, пытаясь стереть чужое, навязчивое прикосновение. Это был её первый поцелуй. Ее первый поцелуй!!! И его украли! Он должен был принадлежать не ему!

И тогда, сквозь этот хаос, невольно возникло другое лицо. Суровое, с жесткими чертами и пронзительными зелеными глазами. Сэм.

«А что, если бы...» — мысль пронеслась подобно молнии. Что, если бы это был он? Алрик с его робким обожанием вызывал лишь жалость и гнев. А Сэм... Сэм был бы другим.

Она представила его твердые, уверенные руки на своей талии — не цепкие, как у Алрика, а сильные, властные, но и уважающие ее волю. Она вспомнила, как те же руки поправляли ее стойку на тренировке — требовательно, но без лишней фамильярности. Его низкий голос, который мог звучать как насмешка, но в тишине ее воображения превращался в шепот, полный сдержанной страсти у самого уха.

Она представила, как его губы — уверенные, знающие, чего хотят, — касаются ее губ. Не по-воровски, не украдкой, а с прямым, открытым вызовом, на который она могла бы ответить или отвергнуть. И от одной этой мысли по телу разлилось странное, смущающее тепло, совсем не похожее на леденящий шок от поцелуя Алрика. Это было жгучее, тревожное, но желанное чувство.

Именно оно вырвало из памяти воспоминание недавней тренировки.

***

Выполняя подъем по канату, она заметила его взгляд, скользнувший по ее фигуре. Рубашка задралась, открывая больше, чем следовало.

— Мистер Икирсон, я больше не могу, — сказала она, стараясь звучать измученно.

Он словно очнулся.

— Плохо, Крайнс, очень плохо, — строго произнёс он. — Тебе нужно чаще подниматься по канату, чтобы руки привыкли к нагрузке.

«Ага, конечно, именно поэтому мне необходимо чаще подниматься, — усмехнулась про себя Мари, с трудом сдерживая рвущийся наружу смешок.

Мари послушно начала спускаться, медленно переставляя руки и ноги. И почти у самого пола вдруг резко отдёрнула руку, издав при этом максимально театральный вскрик:

— Ай! Ай-ай-ай! — запричитала она, хватаясь за палец.

Сэм в мгновение оказался рядом.

— Что случилось? — беспокойно спросил он.

Изображая вселенские страдания, Мари чуть ли не со слезами на глазах протянула ему руку.

— Зано-оза-а! — жалобно протянула она.

— Заноза? — Икирсон перевёл взгляд с её пальца на канат. — Но это же канат, здесь нет дерева!

— Откуда мне знать, есть там дерево или нет? — взвыла Мари, продолжая сжимать многострадальный палец. — Видимо, какой-то кусочек всё-таки был! Очень больно!

— Покажи.

Прищурившись, он принялся внимательно рассматривать кончик её пальца, вертя его и так и этак, пытаясь обнаружить хоть какие-то признаки занозы.

— Ничего не вижу, — наконец произнёс он, не отрывая взгляда от пальца.

— Вот тут! — Мари ткнула в самый кончик.

Сэм хмурился, щурился, подносил палец Мари ближе к свету, даже потащил её к окну, где, несмотря на вечернее время, было всё-таки светлее, чем под тусклыми люстрами, висевшими под потолком.

Всё это время Мари изо всех сил боролась с желанием расхохотаться. В конце концов, её выдержка дала слабину, и Икирсон заметил, как дрогнули её губы, растягиваясь в улыбке. Он замер, внимательно посмотрел сначала на неё, потом снова на её палец. Сдерживаться становилось всё труднее, и Мари прикрыла рот ладонью, пряча предательскую улыбку. Сэм нахмурился, в его глазах мелькнул недобрый огонёк.

— Кажется, уже не болит! — не спрашивая, а утверждая, произнёс он. — Видимо, заноза вышла сама!

Мари, уже не скрывая улыбки, сияющей и в глазах, и на губах, молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Ну что ж, тогда палец необходимо обработать, — серьёзно произнёс Икирсон, не сводя с неё глаз.

— М-м? — только и успела пробормотать Мари, как вдруг почувствовала, что Сэм потянул её палец к себе и… обхватил его губами. Улыбка вмиг слетела с её лица. Она ошарашенно уставилась на Икирсона, а тот, словно наслаждаясь её замешательством, медленно, очень медленно высвободил её палец, не отрывая от неё взгляда. Теперь улыбался он. И улыбка эта была довольной, как у кота.

— Ну вот, теперь всё точно в порядке, — произнёс он, развернулся и, не дожидаясь ответа, направился к очередной перекладине, бросив через плечо:

- Ну же, идем, Крайнс, твой палец спасен, нет причин отлынивать.

***

Именно это воспоминание больше всех поднимало в ней азарт, все чаще и больше провоцировать его.

Мари видела, как он борется с собой, как пытается скрыть под маской строгого наставника бушующее в нем пламя. И ей нравилось это. Нравилось дразнить его, испытывать его терпение, чувствовать свою власть над этим сильным, сдержанным мужчиной.

Завтра — праздник в Нэрнине. Она постарается забыться в веселье. Забудет об этом внезапном поцелуе Алрика. Забудет убийства и нападения. Будет просто танцевать. А послезавтра... бал. День, когда ее месть свершится. Сэм признается ей, откроет душу. И она примет его чувства. Но сначала... сначала он испытает все отчаяние, что испытывала она.

Мари с силой оттолкнулась от двери, срывая с себя мокрое платье. Ей нужно было прийти в себя, стряхнуть навязчивое прикосновение. Но образ Икирсона — упрямый, ясный и бесконечно более опасный — уже поселился в её сознании. Он заставлял сравнивать, сомневаться и с удивлением осознавать, что грубоватый воин пробуждает в ней куда более глубокий и тревожный отклик, чем робкий поклонник.

Глава 19

Полдень субботы. Кабинет Сэма Икирсона был залит осенним солнцем, но преподаватель боевых искусств не замечал ни мягкого света, ни праздничного настроения окружающий, а лишь хаос на своем столе. Он лихорадочно перебирал бумаги, пытаясь привести в порядок документы перед торжественной церемонией. В этот момент дверь распахнулась, и на пороге возникла худая, поджарая фигура Риннера Кейвиля — его коллеги и, пожалуй, единственного человека в академии, с кем он позволял себе откровенничать.

— Собираешься присоединиться к человечеству? — Кейвиль облокотился о косяк, его глаза весело блестели. — Зал уже забит под завязку.

— Чертова бюрократия, — проворчал Икирсон, с силой захлопывая папку. — Сам придумал эти отчеты, сам теперь и страдаю.

— Справедливо, — рассмеялся Риннер, дружески хлопнув его по плечу. — Зато твоя новая программа и впрямь работает. Ребята с военного факультета стали драться как черти.

Сэм бросил на приятеля недовольный взгляд, но тщетно пытался скрыть довольную ухмылку. Собрав последние бумаги, он направился к выходу.

Сегодня академия отмечала День Освобождения Островов — один из главных праздников в году. После студенческих постановок предстояло официальное выступление ректора и деканов факультета. Свою речь Сэм отрепетировал еще на прошлой неделе — несколько сухих, но теплых фраз о патриотизме и важности образования. Что еще мог сказать бывший солдат, ставший преподавателем?

Они вошли в переполненный зал, где уже витал возбужденный гул сотен голосов. Сэм занял место в первом ряду, но его внимание было приковано не к сцене. Его глаза беспокойно скользили по рядам, выискивая одно-единственное лицо в этой пестрой толпе.

Рядом послышался сдержанный смешок.

— Не так очевидно, дружище, — прошептал Кейвиль, делая вид, что внимательно изучает программу. — Ты вертишь головой, как мальчишка на первом свидании.

— Не знаю, о чем ты, — буркнул Икирсон.

— Она сидит в середине зала. — Невозмутимо продолжил Риннер.

Сэм недовольно фыркнул, но не удержался и обернулся. И сразу увидел ее. Мари, увлеченно смотрела в сторону сцены, где сейчас неумело играли актеры-студенты. Сердце Сэма болезненно сжалось. Он застыл, завороженный ее улыбкой, пока Кейвиль не толкнул его локтем.

— Господи, Сэм, — прошептал он, с трудом сдерживая хохот. — Ты ее сейчас съешь глазами.

— Заткнись, — проворчал Икирсон, снова поворачиваясь к сцене, но образ Мари стоял перед глазами.

Спустя некоторое время Риннер снова наклонился к нему:

— Кстати, мне птичка одна напела, что герцог везет своих племянников сегодня в Нэрнин. На главную площадь.

Сэм почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Зачем ты мне это говоришь? — старался он звучать равнодушно, но голос все же дрогнул.

Кейвиль лишь многозначительно улыбнулся и снова сделал вид, что поглощен выступлением.

***

Вечер окутал Нэрнин бархатной пеленой. Главная площадь сияла тысячами огней — бумажные фонарики качались на ветру, создавая причудливую игру света и тени. Воздух был напоен ароматом осенних цветов и звуками живой музыки.

Морские волны ударялись о берег, создавая пушистую пену. На небе ярко светили звезды.

В самом сердце главной площади, на специально сооруженном помосте, городской оркестр исполнял приятные ноты вальса, и под его звуки десятки пар кружились в танце, их нарядные одежды мелькали в свете огней.

Среди этого веселья, словно два ярких мотылька, порхали Мари и Макс. Она — в легком платье цвета морской волны, он — в нарядном камзоле. Они смеялись, пытаясь повторить сложные па танца, то и дело наступая друг другу на ноги, но их это лишь веселило еще больше.

Неподалеку, в тени роскошного балкона, с которого открывался вид на всю площадь, стоял герцог Виктор Эдмонд. В его руке бокал с вином, а выражение лица было спокойным и удовлетворенным. Он наблюдал, как его племянники беззаботно веселятся, и в его глазах светилась редкая, мягкая умиротворенность. К нему то и дело подходили важные господа в дорогих одеждах, с поклоном обращаясь: «Ваша светлость, герцог Эдмонд, какой сюрприз встретить вас здесь!» Виктор вел светские беседы, но его внимание всегда возвращалось к Мари и Максу.

К герцогу, только что отпустившему очередного чиновника, подошел полноватый мужчина в строгом, но поношенном сюртуке. Его лицо было испещрено морщинами, а взгляд — цепким и неприятным.

— Ваша светлость, — мужчина склонил голову, но в его поклоне не было подобострастия, лишь холодная формальность. — Позвольте представиться — инспектор городской стражи Харин Гибс. Слышал, вы оказали нам честь своим визитом.

Виктор Эдмонд медленно повернул к нему голову. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах что-то вспыхнуло и тут же погасло. Он едва заметно кивнул, не предлагая ни сесть, ни выпить.

— Инспектор. Какими ветрами?

— По долгу службы, ваша светлость. Праздник — горячая пора для стражи, — Гибс сложил руки за спиной. — Да и расследование дел в академии никто не отменял. Идет полным ходом.

— Расследование... — герцог произнес это слово с легкой, притворной задумчивостью, сделав глоток вина. — Ах, да. Тех самых неприятных инцидентов. Я слышал, у вас появилась... версия. Вы подозреваете в этом мою племянницу.

Это не был вопрос. Это была констатация факта, произнесенная тихим, ровным голосом, от которого по спине Гибса пробежал холодок. Он попытался сохранить невозмутимость.

— Следование букве закона требует рассмотрения всех версий, ваша светлость. Пока леди Мари является одной из свидетельниц, мы...

— Видите ту девушку? — герцог мягко перебил его, указывая кончиком своего бокала на Мари, которая в этот момент кружилась в вальсе. Его лицо внезапно озарила вежливая, почти светская улыбка, но глаза герцога оставались ледяными и неподвижными, прикованными к лицу Гибса. — Она сейчас счастлива. Беззаботна. И я, инспектор, сделаю всё, чтобы её глаза всегда сияли именно так.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание, как яд.

— А если на её ресницах появится хоть одна слезинка, вызванная чьей-то... назойливостью, — он произнес это слово с оттенком легкого презрения, — я не стану разбираться, кто прав, а кто виноват. Я просто сотру причину её огорчения с лица земли. Вместе со всем, что его окружает. Включая назойливых инспекторов. Я надеюсь мы поняли друг друга, господин Гибс?

Гибс побледнел, но не отпрянул. В его глазах вспыхнула вспышка гнева.

— Вы мне угрожаете, ваша светлость? — его голос дрогнул, но не от страха, а от возмущения. — Или вы полагаете, что титул станет щитом от правосудия, если на руках окажутся неоспоримые улики?

Губы Виктора тронула та же ледяная, вежливая улыбка.

— Боже упаси! Я людям не угрожаю, инспектор. — Он сделал легкую паузу, и его взгляд стал абсолютно пустым, как взгляд хищника перед броском. — Я людям... обещаю. А что до улик... Уверяю вас, если они и появятся, то исключительно те, которые я сочту нужным вам предоставить.

На сей раз Гибс дрогнул. Он понял, что имеет дело не просто с влиятельным вельможей, а с силой, для которой закон — лишь один из инструментов, и не самый главный. Он резко кивнул, больше не в силах выдержать этот давящий взгляд.

— Доброго вечера, ваша светлость.

Больше он не находил слов. Развернувшись, Гибс быстро зашагал прочь, растворившись в толпе, чувствуя на своей спине тяжелый, как свинец, взгляд герцога Эдмонда. Виктор же снова повернулся к площади, к своей племяннице, и его лицо снова стало спокойным и умиротворенным, будто он только что обсуждал погоду, а не заключал молчаливое соглашение о правилах игры, в которой он был и игроком, и судьей.

Музыка сменилась с вальса на что-то легкое и томное. Мари, запыхавшаяся и раскрасневшаяся от танцев, с облегчением отступила к краю площади, где у столика с прохладительными напитками стояла Элления.

— Не думала, что можно так запыхаться от того, что просто кружишься по кругу! — рассмеялась Мари, обмахиваясь веером.

Элления ухмыльнулась, собираясь ответить, но вдруг заметила, как взгляд Мари застыл и ее улыбка мгновенно исчезла. Она резко пригнулась и спряталась за подругой, словно пытаясь стать невидимой.

— Эй, что с тобой? — удивленно спросила Элления.

— Не смотри назад, — прошипела Мари, вцепившись ей в рукав. — Там, у фонтана... мужчина, брюнет, в темно-синем камзоле. Высматривает кого-то.

Элления, не привлекая внимания, скользнула взглядом в указанном направлении и тут же заметила молодого человека, который беспокойно озирался по сторонам.

— Ну, симпатичный же, — с легкой насмешкой заметила она. — И что с того?

— Это Алрик Дон Фейр, наш преподаватель математики! — выдохнула Мари, ее голос дрожал от смеси паники и досады. — Только, ради всего святого, пусть он меня не видит!

— И почему это? — Элления подняла бровь, но в ее глазах уже загорелся неподдельный интерес.

— Потому что... — Мари закрыла лицо руками и сквозь пальцы прошептала: — Потому что он вчера вечером меня поцеловал!

Глаза Эллении округлились от изумления, а затем ее лицо расплылось в самой довольной и хитрой ухмылке, какую только можно представить.

— Что-о-о? — протянула она, наклоняясь ближе. — Такого скрывать от меня нельзя! Немедленно все подробности, Крайнс! От начала и до конца!

Мари, вся пунцовая от смущения, попыталась было увильнуть, но Элления взяла ее руку с видом следователя, не терпящего возражений.

— Ладно, ладно! — сдалась Мари, понизив голос до шепота. И, украдкой поглядывая, не смотрит ли Алрик, она, заливаясь краской, путано и сбивчиво рассказала о вчерашнем происшествии под дождем.

Тем временем Алрик, так и не найдя того, кого искал, с разочарованным видом развернулся и скрылся в гуще празднующей толпы.

Мари, заметив это, наконец выдохнула с таким облегчением, будто только что избежала самой страшной опасности в жизни.

— Фух... Ушел.

— Слабак, — фыркнула Элления, все еще сияя от услышанного. — Испугался одной пощечины и сбежал. Хотя... — она многозначительно посмотрела на Мари, — судя по твоему рассказу, ты ему все-таки нравишься. Или нравилась, пока ты не вправила ему челюсть.

— Я не вправляла ему челюсть!

— Ну, так что? — Элления подперла подбородок рукой, смотря на Мари с нескрываемым весельем. — Преподаватель математики, говоришь? И не просто вздыхает украдкой, а так… решительно действует. Прямо в дождь! Романтик, черт возьми.

— Перестань! — Мари снова почувствовала, как по щекам разливается румянец. — Это было ужасно! Он просто набросился, как… как…

— Как влюбленный мальчишка, который не знает, как ещё обратить на себя внимание, — безжалостно закончила Элления. — А ты что хотела? Ты же сама говорила — он всегда такой тихий, застенчивый. Видимо, чувства переполнили беднягу.

— Он мог бы просто признаться! — вспыхнула Мари, всё ещё ощущая на губах то странное, влажное прикосновение.

— И что? Ты бы ответила ему взаимностью? — Элления прищурилась.

Мари замолчала, смотря куда-то в сторону. Нет, конечно же нет. Но теперь она не могла просто отмахнуться от него, как от назойливого поклонника. Он перешёл грань. Он заявил о своих чувствах самым прямолинейным способом, какой только мог найти.

— Вот именно, — как будто угадав её мысли, сказала Элления. — Теперь не отбрешешься. Парень ясно дал понять, что ты ему не безразлична. Очень даже не безразлична. Другой вопрос, — она многозначительно покачала головой, — что ты теперь будешь делать. Избегать его до конца академии? Или…

— Никаких «или»! — Мари резко встряхнула головой, пытаясь отогнать смущающие мысли. — Я… я просто не хочу с ним сейчас сталкиваться. Мне нужно время, чтобы… всё обдумать.

— Обдумать, как ты сломала бедному математику сердце? — язвительно спросила Элления.

— Я не ломала! Он сам… — Мари снова запнулась, понимая, что оправдания звучат всё более жалко.

Он сам всё сделал. Он обозначил свои чувства. И теперь этот неловкий, стремительный поцелуй висел между ними, меняя всё. И как бы Мари ни отнекивалась, она понимала — Элления права. Отнекиваться уже не вариант. Факт состоялся. И ей придётся как-то с этим жить.

— Элл, — Мари безнадежно вздохнула, глядя на подругу потерянным взглядом. — Ладно, допустим, ты права. Что мне теперь делать?

Элления фыркнула, скрестив руки на груди.

— Ох уж эти твои вечные ухажеры! Ты для них как мед, а они — назойливые пчелы. Одного отшила — другой тут как тут. Хоть табличку на себя вешай: «Осторожно, бьёт по лицу и разбивает сердца».

— Я не бью! Ну, один раз... — Мари надула губы, словно обиженный ребенок. — И я не мед! И не хочу, чтобы они так... налетали!

— А как, по-твоему, надо? — Элления ухмыльнулась. — Присылать официальное прошение с гербовой печатью? «Милостивая государыня, имею честь изъявить вам свои сердечные чувства, ожидаю вашего ответа в трёх экземплярах»?

Мари невольно рассмеялась, но тут же снова насупилась.

— Не смеши! Я серьёзно. Он же теперь на каждом занятии будет... А я буду краснеть и путаться. Это же ужасно неудобно!

— Слушай сюда, — Элления наклонилась ближе, ее тон стал чуть более серьезным, хотя в глазах все еще играли чертики. — Во-первых, перестань вести себя как пойманная воровка. Ты ничего не украла. Он поступил как нахал — хоть и романтичный, — а ты его за это наказала. Квиты. Держись на занятиях как ни в чем не бывало. Смотри на него свысока, как на несчастного грешника.

— Свысока? — скептически переспросила Мари. — А если он опять...

— Если опять полезет с нежностями, — Элления многозначительно похлопала по рукояти одного из своих кинжалов, — напомни ему, что у тебя уже есть опыт в отражении нежелательных атак. Без пощечины, конечно. Но взгляд... О, я научу тебя такому взгляду, что он сам почувствует, как у него отрастают ледяные сосульки.

Мари снова задумалась, на этот раз представляя, как она смотрит на Алрика ледяным взором Эллении. Картинка вышла забавной.

— А если... если мне станет его жалко? — тихо спросила она. — Он же такой... растерянный.

— О, господи! — Элления закатила глаза с таким драматизмом, будто играла в народном театре. — Ну конечно, он бедный и несчастный, а ты чуть не утонула в луже собственного великодушия! Решай, мед: либо ты его жалеешь и прощаешь, либо выдворяешь из своего цветущего сада. Сидеть на двух стульях — верный способ оказаться на полу. И, поверь, будет больно.

Мари тяжело вздохнула, сжимая в руках свой веер. Простота и открытость ее натуры сталкивались с необходимостью принять сложное решение, и ей это решительно не нравилось.

— Ненавижу все это, — простонала она. — Почему нельзя, чтобы все было просто?

— Потому что ты не булка с изюмом, милая, — с неподражаемым ехидством заключила Элления. — Ты — целый пир с сюрпризом. И некоторым этот сюрприз ну очень хочется распробовать. Так что выбирай — либо откусываешь сама, либо отдаешься на съедение первому наглецу.

***

В тени старой ратуши, в прохладе от древнего камня, стоял Сэм Икирсон. Он намеренно выбрал это уединенное место, откуда мог видеть её, оставаясь невидимым. Его взгляд, тёмный и пристальный, был прикован к Мари. Она отмахивалась веером, что-то оживлённо рассказывая рыжеволосой наемнице. Они были поглощены беседой, и он не решался вторгнуться в этот круг.

Как подойти? Как произнести эти простые слова? «Мисс Крайнс, разрешите пригласить вас на танец». Звучало чопорно и глупо, как заученная фраза из придворного учебника. «Мари, потанцуем?» — Слишком прямо, почти фамильярно. Он сжал кулаки, чувствуя, как по телу разливается знакомое напряжение перед боем, но здесь не было врага, которого можно было бы сокрушить мечом. Врагом была его собственная неуверенность.

«Завтра, — сурово напомнил он себе. Завтра на балу ты опустишься перед ней на одно колено. Что, если она откажет? Что, если все это время тайных надежд, коротких взглядов и мучительных сомнений окажутся напрасными?»

Его размышления прервало внезапное движение. Перед ним, словно материализовавшись из самого воздуха, наполненного музыкой и смехом, возникла женщина. Её платье лимонно-желтого цвета было настолько ярким, что резало глаз, а тёмные локоны, уложенные в замысловатую причёску, оттеняли загадочную, чуть высокомерную улыбку на её губах.

— Добрый вечер, — её голос был сладким, как патока, и обволакивающим, как дым. — Вы выглядите таким... одиноким. Не позволите составить вам компанию в этот прекрасный вечер?

Сэм напрягся, каждый мускул его тела протестовал против этого вторжения. Он заставил себя ответить с холодной, отстранённой вежливостью:

— Благодарю за предложение, но я не ищу общества.

— Как жаль, — она сделала шаг ближе, и волна тяжёлых, удушающих духов окутала его. — Такой статный мужчина... и в одиночестве? Это настоящее преступление против прекрасной половины Нэрнина.

Прежде чем он успел отреагировать, её пальцы с длинными острыми ногтями легким, навязчивым движением коснулись его плеча. Сэм почувствовал, как по спине пробежала неприятная дрожь, смесь раздражения и брезгливости. Он изо всех сил пытался сохранить самообладание, сжимая челюсти до боли, но женщина была настойчива, как назойливое насекомое, не понимающее отказа.

***

Мари, отхлебнув прохладительный напиток, с хитрой улыбкой повернулась к Эллении, сидевшей напротив за круглым столом, заставленным бокалами и десертами. Вокруг них стоял веселый гул голосов других гостей, создавая уединенный островок посреди праздника.

— Ну, а как дела на твоем личном фронте, Элл? — с притворной невинностью спросила Мари, подперев подбородок рукой. — Никто не пытается подкатить к грозной наемнице герцога?

Элления нахмурилась и отодвинула свой бокал.

— У меня есть работа. И она не предполагает болтовни о всякой ерунде.

— О, ну конечно, — не отступала Мари, ее глаза блестели от азарта. — Работа. А я-то думала, ты, например, могла бы рассказать про Сая. Вы ведь выглядите такой... слаженной парой.

— Мы не пара! — отрезала Элления с такой быстротой, что это выдавало ее с головой. Ее щеки слегка порозовели. — Этот... этот ходячий мозг с очками только мешается под ногами!

— Ну-ну, — Мари захихикала, видя, что попала в цель. — А как именно он мешается? Он же, наверное, пытается ухаживать? Это должно быть забавно. Расскажи!

Элления тяжело вздохнула, глядя в сторону, но Мари заметила, как уголки ее губ задрожали, прежде чем она снова нахмурилась.

— Представь себе, — с преувеличенным раздражением начала Элления, — он узнал, что я люблю острую пищу, и притащил мне целую корзину каких-то редких перцев. Положил на стол и такой: «Экспериментальным путем установлено, что капсаицин способствует выработке эндорфинов». А сам стоит и уши краснее этих перцев!

Мари фыркнула, представляя эту картину.

— Ну, это же мило! Он пытается тебя порадовать.

— Мило? — сказала Элления с презрением. — Когда я попробовала один, он так испугался, что побежал за молоком и пытался прочитать мне лекцию о первой помощи при ожогах слизистой! А вчера... — она закатила глаза, — подкараулил после тренировки и протянул новую точилку для кинжалов. Сказал: «Я сконструировал ее с учетом оптимального угла для вашего стиля боя». И показывал чертежи целых полчаса!

Но пока она говорила это, ее строгое выражение лица снова пошатнулось. Воспоминание о том, как Сай, весь взволнованный, объяснял устройство точилки, заставило ее губы непроизвольно дрогнуть в улыбке. Она тут же с силой сжала их, пытаясь сохранить суровую маску.

— Ага, — протянула Мари с торжествующим видом. — Я вижу, как тебе это ужасно не нравится. Прямо сквозь слезы страдаешь.

— Заткнись, — беззлобно проворчала Элления, отворачиваясь, чтобы скрыть предательскую улыбку, которая все же пробилась сквозь ее защиту. — И не вздумай ему ничего говорить.

— Он всё-таки милый, — не унималась Мари, подперев подбородок. — И заботливый. Помнишь, как он боролся с теми бандитами? Пусть не так умело как ты, он просто мягкий.

— Не напоминай, — проворчала Элления, но в её глазах мелькнула тёплая искорка. — Я не люблю слишком мягких. Нужно, чтобы мужчина был... с характером.

— Характер у него есть! — возразила Мари. — Просто он другой. Не воинственный, а... умный. И преданный. Тебе стоит дать ему шанс, узнать его получше.

В этот момент к их столику подошёл стройный молодой человек в нарядном камзоле и с изящным поклоном обратился к Мари:

— Простите за беспокойство, леди. Не удостоите ли вы меня честью на следующий танец?

Мари, уставшая от внимания кавалеров, вежливо, но твёрдо улыбнулась:

— Благодарю вас, но я немного устала.

Поклонник разочарованный, удалился. Подруги переглянулись, и Мари снова принялась уговаривать Эллению:

— Вот видишь? А Сай никогда не подошёл бы так просто. Он бы сначала неделю наблюдал, изучал твоё настроение...

Элления покачала головой, но на её губах играла задумчивая улыбка.

— Может, ты и права... — наконец сдалась она. — Наверное, мне стоит присмотреться...

В этот момент взгляд Мари скользнул по толпе и зацепился за яркое жёлтое пятно. Она невольно прищурилась, всматриваясь. И тут сердце её упало. Возле колоннады стоял Икирсон. А рядом с ним, почти прижимаясь, — та самая девушка в ослепительном лимонном платье.

— Мари? Что там такое? — Элления нахмурилась, следя за взглядом подруги, и сама повернулась к колоннаде. Её взгляд мгновенно нашёл знакомую мощную фигуру. — А-а-а... — на её губах появилась ухмылка. — Кажется, твой суровый мастер мечей тоже не скучает. И, похоже, привлёк внимание местной фауны.

Мари даже не вздрогнула от её шутки. Она не сводила глаз со Сэма и той девушки, чья рука сейчас лежала на его плече. Её пальцы с такой силой сжали бокал, что костяшки побелели. Губы были поджаты в тонкую, злую полоску.

— Что, ревнуешь? — безжалостно поддразнила Элления, наблюдая за её реакцией.

— Ревную! Почему она трогает его? — прошипела она.

Элления удивлённо подняла бровь, оценивая эту тихую бурю ревности. Она привыкла видеть Мари весёлой и беззаботной.

— Ну так чего ты ждёшь? — с вызовом и привычной ей сталью в голосе, сказала Элления. — Иди и убери её руку.

Мари перевела взгляд с Сэма на Эллению. Та смотрела на неё спокойно и уверенно, словно давая разрешение.

— Знаешь, Элля... Ты права, — её голос прозвучал очень спокойно. Она подхватила в руки веер и отодвинув стул, холодно улыбнулась. — Никто не имеет права трогать мое! Я сейчас, милая!

Мари выпрямилась во весь рост, подбородок гордо вздернут. Её движения были плавными и уверенными — настоящая львица, шествующая через толпу к своей добыче. Она приблизилась к Сэму бесшумно, и, прежде чем он успел осознать её появление, её рука уже легла на его локоть, а всё её тело мягко прижалось к его руке.

Сэм вздрогнул от неожиданности, его взгляд метнулся с навязчивой незнакомки на Мари. В его глазах читалось полное недоумение, но лишь на мгновение.

— Прости, милый, я немного задержалась, — бархатным голосом произнесла она.

Затем она подняла глаза на девушку в жёлтом. Её взгляд стал холодным и убийственно-оценивающим, скользнув по дерзкой руке на плече Сэма. Молчаливого сообщения было достаточно: русалка с позором отдернула ладонь, будто обожжённая.

Сэм не заставил себя ждать. Его собственная рука накрыла пальцы Мари, прижимая её ладонь к своему локтю, закрепляя этот внезапный союз.

— Ничего страшного, дорогая, — его низкий голос прозвучал на удивление естественно, хотя в глубине глаз плясали огоньки смеха и удивления. — Я как раз начал скучать.

Девушка в жёлтом, пробубнив что-то невнятное, развернулась и быстро засеменила прочь, растворяясь в толпе.

Как только она скрылась из виду, напускная сладость Мари испарилась. Она попыталась освободить руку, но пальцы Сэма сомкнулись крепче.

— Позвольте, мистер Икирсон, — Мари, всё ещё пылая от ярости и смущения, попыталась отступить, но он мягко удерживал её руку на своём локте.

— Позволить? Нет уж, Крайнс. Раз уж ты так эффектно вызвалась играть роль моей спутницы, то доведи дело до конца. — Его губы тронула едва заметная улыбка. — Не хотите ли протанцевать со мной?

И, не дожидаясь ответа, он уверенно повёл её за собой. Туда, где оркестр уже начинал свою новую композицию, а пары становились в круг.

Музыка залилась, и Сэм закружил Мари. Он вел уверено, смотря лишь в ее голубые глаза, будто не видел никого больше, будто и вовсе мир был пустым. Никого, кроме нее. А девушка тем временем вдруг растеряла всю свою ярость. Сердце билось где то в горле, она разволновалась, а глаза неуверенно бегали, лишь бы не смотреть на него. Потому что один лишь взгляд и она пропадет. Она это точно знала.

— Что, моя спасительница уже пожалела, что ввязалась в чужие дела? — вальсируя, Сэм притянул её чуть ближе, чем того требовали приличия.

— Я просто защищала инвестиции, — парировала Мари, следуя его ведению. — Плохо же, если моего наставника по боевым искусствам уведет девица в желтом платье.

Он заставил её сделать изящный поворот.

— А я думал, ты ревновала.

— Ревновала? К вам? — она фыркнула, но не смогла скрыть улыбку. — Просто вы... терпимы как учитель. Придется искать другого мастера, если вас уведут.

— Терпим? — он поднял бровь, вращая её в такт музыке. — После всех этих индивидуальных занятий? Жестоко, Крайнс.

— Если мой план по спасению преподавателя провались... — она сделала вид, что задумалась. — тогда, возьму того рыжего инструктора из портового квартала. Говорят, он учит с юмором.

Сэм внезапно раскрутил её так, что мир поплыл перед глазами.

— Он, может, и смешной, но долго тренировать не будет.

— Это почему же?

— Сложно тренировать со сломанными ногами. — Он сказал это тихо, почти серьезно, и Мари внезапно перестало хотеться искать другого наставника.

Музыка замолкла внезапно. Казалось что танец должен был длится бесконечность. Но бесконечность оказалась слишком короткой. Мари подняла взгляд на Сэма, и вместе с тем почувствовала тяжелый взгляд за спиной. Она телом чувствовала, ее ждут.

— Мне пора. — прошептала она с грустью.

Сэм хотел еще что-то сказать, но слова будто бы застряли. Девушка сделала шаг назад.

— До свидания, мистер Икирсон.

Она присела в едва заметном реверансе и шелк ее платья мягко коснулся земли.

— До свидания… Мари! — наконец выдохнул Сэм.

Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь, чувствуя его взгляд на своей спине. Её ждал герцог Виктор Эдмонд. Он молча принял её под руку, его твёрдая ладонь уверенно легла на её талию, направляя к тёмной, роскошной карете с гербом Кастельгара. Максимилиан уже ждал внутри, развалившись на сиденье.

Дверца захлопнулась с глухим стуком, отсекая шум праздника. Карета дёрнулась и плавно покатила в ночь, увозя их обратно в академию.

Когда карета скрылась из виду, площадь внезапно осиротела. Огни фонарей потускнели, музыка смолкла, будто её и не было. Сэм неподвижно стоял на том же месте, чувствуя, как пустота медленно заполняет пространство вокруг.

Он повернулся и пошёл прочь. Праздник кончился.

***

Это была тихая ночь и громкая одновременно. Три города ярко праздновали. Шум разносился на километры, веселье не стихало. Но не доходило до стен утопающий в ночи и в тишине академии. Отбой есть отбой. Не смотря на празднества, дисциплина превыше всего. Жизнь кипела, но тихо, за дверьми своих комнат.

Пятый этаж утопал в полумраке. Свечи на одинокой люстре догорали, звенела тишина.

Нежданные шаги глушились потертым ковром. Кто-то медленно, ступень за ступенью поднялся к маленькому коридору. Он стоял напротив единственной двери. Кто-то скрытый глубоким капюшоном, в черном, будто сама ночь, плаще, прислушивался. И слышал лишь тишину. Он достал из кармана ключ. Медленно подошел и засунув металл в замочную скважину тихо отварил дверь.

Сквозь приоткрытое окно раздувая занавеску дул прохладный ветерок. Луна светила серебром, оттесняя мрак комнаты.

Первое что он почувствовал, запах цветов. Нежных запах, так пахли ее волосы. Он помнил.

Некто обернулся. Его цель была обозначена. Кровать стояла в углу, на ней раскинув белокурые волосы спокойно спала Мари. Он сделал несколько шагов, тихих, медленных и остановился возле нее. Незнакомец присел на корточки, напротив ее лица. Какого это было видеть ее такой, без эмоций, спокойной? Он знал. И уже давно.

Незнакомец подцепил локон ее волос и наклонившись вдохнул запах. Рука его потянулась к лицу. В каких то несчастных миллиметрах, будто бы касаясь ее, очерчивая контур, он проходился от лица вниз, к шее, к плечам.

Его истинная цель была здесь. Достаточно было преодолеть эти миллиметры и он мог бы получить то, что действительно хотел. Месть была не его, и его не интересовала. Его интересовала она. Но даже решись он отказаться идти за братом, эта белокурая чертовка все равно бы здесь не далась. Он прекрасно помнил, как она своим криком подняла на уши всю академию. И что стало с тем идиотом – Томом? Нет, он намерен был довести с ней игру до конца. А для этого, никто не должен ему помешать. Он подождет, благо осталось не долго.

Незнакомец поднялся и вытащил с кармана сверток. Он подошел и аккуратно поддев край матраца у ног подсунул сверток туда.

На этот раз он долго не смотрел. Он развернулся и вышел так же тихо как и пришел. Так же тихо как и прошлые несколько ночей.

Академия утопала в тиши. Но это была тишина перед бурей.

Глава 20

Седобородый мужчина ступил на гравий. Он шел тяжелыми шагами в грубых ботинках, нарушая шарканьем утреннюю тишину. Вокруг еще отдавало синевой, солнце не вступило еще в свои права. Подходя ближе к проходному у ворот, солдат услышал девичий смех. Он хмурясь почесал бороду, и уверенно подошел к будке. Деревянная дверь со скрипом отварилась. Внутри сидели двое. Молодая, пухлая девица, с пожизненно красными щеками и его напарник, худощавый Билл.

- Ваш хохот слышно на другом конце Рейвенкрофта! – недовольно проворчал седобородый Лойс. – Джини, иди-ка в свою трапезную, не мешай ради Бога!

- Ты как всегда ворчишь. – Кисло кривясь от испорченый беседы, ответила девица. Но все же кокетливо помахав ручкой Биллу спрыгнула с порожка и зашагала обратно в академию.

- Ну в самом деле, Лойс. Я тебе жизнь твою личную тоже как-нибудь попорчу!

- Можешь не стараться. У меня ее нет! Лучше поднимай свою тушу и иди открывать ворота.

- Что, пора?

- Пора!

***

Еще до обеда к академии начали подъезжать кареты. Родственники студентов съезжались на бал, и многие, как оказалось, привезли с собой незамужних дочерей — присмотреть потенциальных женихов среди будущей элиты королевства. Но это даже к лучшему — какой бал без прекрасных дам?

Стены академии были заполнены под завязку. Забиты были и покои верхнего этажа для высокопоставленных вельмож.

Везде творилась суета, студенты были готовы в парадных мундирах уже к двум часа. Они прогуливались в компании родственников делясь последними новостями.

Шло время. День сменялся вечером. Солнце лениво пришлось последними лучами и утонуло в горизонте. Зажглись свечи. Огней было много. Вот-вот должен был начаться бал, а пока в главный академический зал по очереди проходили ученики со своими родными, которых громко объявлял глашатай. Вскоре зал наполнился.

Герцог нервно расхаживал по холлу, его шаги отдавались эхом под высокими сводами. Каждый взгляд на массивные двери главного зала, откуда доносились приглушённые голоса и музыка, лишь усиливал его раздражение. Максимилиан, прислонившись к мраморной колонне, наблюдал за дядей с лёгкой усмешкой.

— Она что, собирается наряжаться до самого утра? — проворчал Виктор, в очередной раз бросая взгляд к массивным настенным часам. — Бал уже начался, а её до сих пор нет!

— Дядя, успокойся, — Макс лениво поднял бровь. — Они же всегда столько времени проводят перед зеркалом. Пудрят носик, поправляют пряди... Это священный ритуал.

— Пудрят носик? — герцог резко остановился, его взгляд мог бы прожечь сталь. — Сколько же нужно этой пудры, чтобы так долго возится?

— Ну, ты же сам говорил, что она должна выглядеть безупречно, — пожал плечами Макс. — Видимо, безупречность требует жертв. В данном случае — нашего терпения.

— Наше терпение скоро закончится, а её пудра — нет! — прошипел Виктор, снова начиная мерять шагами холл.

***

Девушка сидела перед зеркалом. Платье надето, прическа готова, украшения на ней.

— Последний штрих, — произнесла Элля. Она достала из бархатной коробочки серебряную диадему. Небольшую, аккуратную, изящную. — Вот и все!

Мари встала, придерживая складки бархатного платья, отошла в сторону, а наемница убрала стул. Мари смотрела на себя и удивлялась.

— Где же ты научилась так красиво укладывать волосы?

— Я не всегда была наемницей, — с усмешкой произнесла та.

Мари развернулась. Платье было великолепным. Кровавое, с россыпью серебряных камней на туго затянутом корсете. Воздушные рукава спадали с хрупких плеч, а юбка, вопреки традициям, плотно облегала фигуру, ниспадая вниз тяжелыми бархатными складками. Сделав шаг вперёд, обнажилась часть ноги через высокий разрез. В контрасте с винным цветом платья её кожа казалась фарфоровой.

— Ой-ой, опасное платье! — присвистнула Элля.

— Дядюшка меня точно убьет!

— Зато все остальные леди умрут от зависти, — ухмыльнулась Элления. — Ну что, готова свергать сердца и ломать карьеры?

— Я готова просто дойти до зала, не споткнувшись об эти складки, — вздохнула Мари.

— Тогда пошли. Принцы уже наверняка заждались.

Они вышли из комнаты. В коридорах общежития царила гробовая тишина — все обитатели уже находились на балу. Однако в просторном холле у главного выхода их ждал неожиданный гость. Алрик Дон Фейр, бледный, но собранный, стоял в центре зала. Увидев Мари на вершине лестницы, он замер, и по его лицу пробежала волна совершенно немого восхищения. Она спускалась медленно, бархат платья мягко шурша о каменные ступени, и каждый её шаг отдавался в его напряжённом сердце.

Элления, шедшая следом, одним взглядом оценила ситуацию. Её глаза сузились, заметив бледность и решимость на лице преподавателя.

— Я подожду снаружи, — бросила она. — Но не задерживайся.

Мари молча кивнула, не сводя глаз с Алрика. Как только тяжёлая дверь захлопнулась за Элленией, молодой человек сделал неуверенный шаг вперёд. Воздух между ними стал густым и тяжёлым.

— Вы... — его голос сорвался, и он сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — Вы выглядите потрясающе, мисс Крайнс.

Мари остановилась в паре шагов от него, её осанка была безупречной, а взгляд — твёрдым. Она знала, что должна сказать.

— Благодарю вас, мастер Дон Фейр, — её голос прозвучал ровно и вежливо, но в нём не было и капли тепла. Она сделала небольшую паузу прежде чем продолжить. — Я ценю вашу любезность. И я искренне надеюсь, — она подчеркнула это слово, — что мы сможем забыть о прошлом... недоразумении.

Она продолжила, не давая ему вставить слово:

— Ваши занятия по прикладной математике действительно одни из самых интересных в моём расписании. Я была бы рада и дальше посещать их... без тени неловкости между нами.

— Забыть? — он прошептал, и в его голосе зазвучало отчаяние. Он покачал головой, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Мари... мисс Крайнс... Мои чувства — это не недоразумение, которое можно стереть с доски. Они никуда не исчезли. Вы мне дороги. И мне плевать на условности, на карьеру, на всё!

Мари тихо вздохнула, глядя на него с лёгкой жалостью. Она собралась с духом, чтобы нанести последний, решающий удар.

— Мастер Дон Фейр, — начала она, и её тон стал ещё более отстранённым, почти клиническим. — Я должна быть с вами абсолютно честна. Моё сердце занято.

Она сделала ещё одну паузу, наблюдая, как эти слова медленно достигают его сознания.

— Вы мне симпатичны как человек и как блестящий преподаватель. Но лишь так, и не более. Я не хочу причинять вам ещё больше боли, затягивая эту ситуацию или давая ложную надежду. Поэтому я говорю прямо и сейчас.

Он стоял, словно поражённый громом. Его плечи напряглись, но взгляд не опустил, в его глазах горел странный огонь — смесь отчаяния и упрямства.

— Я... ценю вашу прямоту, — выдавил он, и слова давались ему с трудом. — Но я... я не сдамся. Да, я могу казаться робким, нерешительным... но когда я действительно чего-то хочу, я становлюсь самым целеустремлённым человеком на свете. А я хочу вас. — Он сделал непроизвольный шаг. Что заставило Мари шагнуть назад, опасно поглядывая на него. — Я не буду вас преследовать, не буду докучать... но я всегда буду рядом. На расстоянии вытянутой руки.

Девушка с грустью поняла, что её слова разбились о глухую стену его одержимости. Он не слышал её отказа, слыша лишь собственное желание.

— Мне пора, — сказала она твёрдо, без колебаний. Её голос не дрогнул. — Я и так уже опаздываю на бал.

Не дожидаясь его ответа, она плавно обошла его и направилась к выходу. Её плечи были отведены назад, осанка — безупречной. Она не оглянулась.

Алрик остался стоять в центре пустого холла, слушая, как за её спиной захлопывается тяжёлая дверь. В воздухе повис лишь тонкий, горький шлейф её духов — мучительное напоминание о том, что он только что потерял то, чем никогда не обладал.

Мари вышла из здания и на мгновение замерла на ступенях, позволив прохладному вечернему воздуху окутать её разгорячённое лицо. Она горько вздохнула, прежде чем направиться к Эллении.

— Ну что, разобралась с влюблённым математиком? — Элления скрестила руки на груди, и на её губах играла язвительная ухмылка. — Надеюсь, не пришлось применять боевые приёмы?

Мари мягко улыбнулась, подходя ближе.

— Всё гораздо прозаичнее. Я просто сказала ему правду.

— Правду? — Элления подняла бровь. — Какую, например? Что он умён, но скучноват? Или что его шансы равны нулю, даже если он выведет формулу идеальной любви?

— Я сказала, что моё сердце занято, — просто ответила Мари, глядя на огни главного корпуса и делая шаг в эту сторону. Нужно было спешить.

Элления присвистнула, уже без насмешки, шефствуя рядом.

— Прямо в лоб? Бедняга. Надеюсь, у него под рукой был флакон с нюхательной солью. А он что?

— Он сказал, что не сдастся, — Мари покачала головой, и её рука непроизвольно потянулась к волосам, пальцы стремились накручивать прядь волос по старой привычке.

Но едва кончики пальцев коснулись уложенных локонов, рука Эллении мягко, но решительно перехватила её запястье.

— А, нет, моя дорогая, — голос наёмницы прозвучал твёрдо, почти по-матерински. — Я знаю эту твою дурацкую привычку. Целый час укладывала эти волосы не для того, чтобы ты их сейчас растрепала. Никаких нервных локонов. Сегодня ты должна быть безупречной.

Мари медленно опустила руку, сжав её в свободной ладони.

— Спасибо, Элл. Я даже и не замечаю!

— Не за что, — та отпустила её запястье и снова приняла свою привычную небрежную позу. — Теперь давай, принцесса. Вперёд, на войну, которая называется бал. И помни — сломанные сердца можно починить, а испорченную причёску — никогда.

Мари зашла в холл, и герцог, окинув её с головы до ног, медленно поднял брови. В его глазах читалось изумление, смешанное с нарастающим раздражением.

— Это что такое, позволь спросить, моя дорогая? — прозвучало тихо.

Мари, понимая, что всё зависит от её следующего шага, озарила комнату ослепительной улыбкой. Она грациозно покрутилась перед ним, бархат платья мягко зашуршал.

— Дядюшка, — заговорила она сладким голоском, — ты у меня самый добрый!

В углу тихо хихикнул Макс. Герцог закатил глаза, всем видом показывая, что прекрасно видит её тактику, но уже чувствуя, как его оборону размывает волна нежности.

— Самый терпеливый, — продолжала Мари, делая шаг в его сторону, — и вообще... помнишь, как я уговорила того упрямого графа с Южных Островов подписать тот скучнейший торговый договор? Ох, и вражда же была до этого договора, да, дядюшка? — Она сложила руки в молитвенном жесте. — Я тебя люблю!

Герцог прикрыл лицо ладонью, но плечи его слегка дрогнули. Он сдался.

— Ты неисправима, — досадливо произнёс он. Виктор попытался вернуть себе строгость. — Но веди себя прилично. И, ради всего святого, постарайся не соответствовать... э-э... вызывающему стилю своего платья.

— Обижаешь, дядюшка! — воскликнула она с наигранной невинностью, широко раскрыв глаза. — Я сама скромность!

На его губах, наконец, дрогнула неподдельная улыбка.

— Да, да, конечно, скромность ты моя, — он сдался окончательно, с лёгким смешком качая головой. — Идём. Мы и так уже последние.

Перед тем как шагнуть в широкие распахнутые двери зала, Макс наклонился к сестре, и его шепот прозвучал с притворным ужасом:

— Платье просто ужасное. Прямо кровь из глаз.

Мари лишь коротко хмыкнула в ответ и, не поворачивая головы, прошептала:

— Если так понравилось, что аж зубами скрипишь, так и скажи. После бала подарю, будешь дома в нём ходить.

Брат тут же, стараясь быть незамеченным, не больно щипнул её в бок. Мари взвизгнула: «Ай!» — и тут же ответила ему локтем в ребро. Но сдержать смех не смогла — тихое хихиканье вырвалось у них обоих.

Впереди идущий герцог Виктор, не оборачиваясь, тихо, но властно шикнул на них через плечо:

— Тихо. Уже заходим. Ведите себя прилично. Хотя бы попытайтесь.

Его ровный, спокойный тон действовал лучше любого выговора. Двое «заговорщиков» мгновенно выпрямились, сгладили улыбки с лиц и, обменявшись последними весёлыми взглядами, приготовились к торжественному входу.

Прошел уже час, а Сэм так и не нашел Мари в толпе. Закралась мысль, а что если она вообще не придет на бал?

— Сэми, милый, посмотри на эту девочку. Какая очаровашка. Ну же, подойди познакомься! – Бормотала тетя Ливея возле племянника. Мужчина закатил глаза и хотел было уйти, но вдруг, что-то привлекло его внимание, там, возле входа, откуда заходили гости.

Он замер как вкопанный. Время словно остановилось. Через парадные дверей шла Мари — в платье цвета спелой вишни, которое облегало ее фигуру. Яркий свет играл в серебре на ее корсете, а глубокий вырез на бедре заставлял сердце Сэма бешено колотиться.

Он не мог дышать. Все подготовленные речи, все доводы разума растворились в ее сияющем образе. Ему дико захотелось схватить ее и унести прочь — подальше от этих жадных взглядов.

Рядом раздался сдержанный смешок Сая.

— Мам, да не нужны ему другие девушки! — Довольно произнес он.

Тетя Ливея с недоумением посмотрела на сына, потом на застывшего Сэма, не отрывающего взгляда от Мари, и вдруг все поняла.

— Боже мой! — воскликнула она. — Какую невесту ты нашел! Ну чего ты стоишь, мальчик, беги же к ней!

Сэм и сам уже двигался к Мари, прокладывая путь через толпу. Его шаги были уверенными, целеустремленными. Но судьба приготовила ему испытание — на пути встал болтливый лорд Геринц.

Отбиваясь от назойливого собеседника, Сэм не сводил глаз с Мари. И видел, как ее один за другим приглашают на танец. Она ловила его взгляд, и на ее губах играла загадочная улыбка. Вот она вроде бы свободна и смотрит на него как сбоку подходит другой и она улыбаясь ему уходит на новый танец. Она видела его! Сэм не знал почему, но она видела и делала это специально. Сначала Сэм подумал что она в обиде, но Мари улыбалась, улыбалась и вновь уплывала от него. Будто бы играла! Она играла с ним, как кошка с мышкой, и он осознал это.

Когда Мари, закончив очередной танец, направилась к выходу в сад, Сэм забыв обо всем на свете, двинулся к ней.

В лунном свете сада ее фигура казалась волшебным видением. Сэм подошел ближе, жадно вдыхая аромат ее духов.

— Мари, — его голос прозвучал хрипло.

Она медленно обернулась.

— Мистер Икирсон? Как вы меня нашли?

— Я шел за тобой, — отбросив все условности, признался он. — Хватит игр.

— Игр? — она подняла бровь. — О чем это вы?

— Ты танцевала, нарочно избегая меня, — Сэм сделал шаг вперед. — Ты видела меня, но делала вид, что не замечаешь.

— Я не понимаю вас!

— Что я сделал, что ты так поступаешь со мной?

В глубинах ее голубых глаз вспыхнул вызов, но она быстро взяла себя в руки. Она так же мило улыбнулась ему и ответила.

— Мне пора, мистер Икирсон. Дядя наверное уже ищет меня.

— Я хочу поговорить с тобой.

— О, вы это слышите! Это же моя любимая мелодия!

— Мари!

— Я не могу пропустить эту мелодию!

— Хватит, — его голос прозвучал низко и властно. — Хватит убегать.

— Но…

В этот момент его терпение лопнуло. Прежде чем она успела сделать и шага, он резко, но бережно подхватил её и перебросил через плечо, как добычу. Мари ахнула от неожиданности.

Уверенно понес её в самую дальнюю, скрытую вьющейся розой беседку. Там он так же бережно поставил её на ноги, но не отпустил, держа за плечи.

Он сделал глубокий вдох, и слова полились наружу — грубые, неотёсанные, но такие искренние, что каждое из них обжигало душу.

— Ты ворвалась в мою жизнь, как ураган, — начал он, его голос был низким и с хрипотцой. — Своим упрямством, своей дерзостью... Своей улыбкой, чёрт возьми. Ты перевернула всё с ног на голову. Я, который всегда всё контролировал, каждое своё движение, каждую мысль... я потерял голову из-за тебя. С самого начала.

Он шагнул ближе, его глаза не отрывались от её.

— Я видел, как ты сражаешься, как падаешь и снова поднимаешься. Я видел огонь в твоих глазах, и он сводил меня с ума. Каждый раз, когда ты смотрела на другого, я превращался в безумца. Когда ты смеялась, я хотел быть причиной этого смеха. Когда ты плакала, я готов был разорвать того, кто причинил тебе боль.

Его рука сжала её ладонь.

— Я не поэт. Не буду сыпать красивыми словами. Но я скажу так: ты — самая сильная и самая прекрасная женщина, которую я когда-либо знал. И я хочу провести остаток своей жизни, доказывая тебе это каждый день. Хочу быть стеной между тобой и всем миром. Хочу быть тем, на кого ты можешь опереться. Всегда.

Он опустился на одно колено, и его взгляд стал ещё серьёзнее, если это было возможно.

— Мари. Будь моей женой. Дай мне право защищать тебя, заботиться о тебе, любить тебя. Дай стать частью твоей жизни, как ты стала частью моей.

Мари смотрела на него, и мир перевернулся. Она знала, что это случится, но не верила, что это будет по-настоящему. А сейчас... Сэм Икирсон, суровый, несгибаемый воин, стоял перед ней на коленях и просил её руки. Сэм, о котором она мечтала с первых дней в академии. По её щекам беззвучно потекли слёзы. Она нервно улыбнулась, ущипнула себя за руку и прошептала:

— Не сон...

Мари, не в силах больше вымолвить и слова, просто кивнула, прикрывая ладонью смех и слёзы. А потом, собрав всё мужество, уверенно выдохнула:

— Да!

На его лице расцвела улыбка — простая, счастливая, какой она никогда не видела. Он потянул её за руки, бережно надел на её палец изящное кольцо с сапфиром, окружённым бриллиантами, а затем подхватил её на руки и закружил.

Мари смеялась, обняв его за шею, и забыла обо всём — о бале, о страхах, о такой ненужной мести. Остались только его сильные руки, державшие её, и его нежные губы, которые медленно, не спеша, прижались к ее губам в настоящем и взаимном поцелуе. В этот миг для неё существовало только это — его любовь, ставшая вдруг такой осязаемой и вечной.

Глава 21

В эту самую минуту, из-за ствола векового дуба за ними наблюдал незнакомец. Его лицо скрывала тень капюшона, но острый взгляд неотрывно следил за парой. Особенное внимание он уделял белокурой девушке. Уголок его губ дрогнул в холодной усмешке. Сделав бесшумный шаг назад, он растворился во тьме, словно призрак.

***

Герцог стоял у огромного камина, в окружении влиятельных людей. Он обсуждал дела когда заметил сбоку двоих. Икирсон вел Мари под руку. Виктор сразу заметил кольцо. Сразу все понял. Первое о чем он подумал. Сапфир. Под цвет ее глаз, ей действительно шло. Виктор подметил эту тонкость, то как молодой человек выбрал подходящее именно ей кольцо, без жажды покрасоваться дорогим. Он поднял взгляд на лицо Мари. Глаза светились. Этого хватило, что бы дрогнула маска властного герцога и показался родной дядя. Он понял все без слов, но Сэм все же сказал.

— Ваша светлость, — он выпрямился и произнес уверенным, спокойным голосом. — Я просил у леди Мари её руки, и она оказала мне честь, дав своё согласие.

Наступила напряжённая пауза. Герцог медленно перевёл взгляд с лица Сэма на сияющее, счастливое лицо племянницы. Виктор Эдмонд глубоко вздохнул.

— Мари? — произнес он мягко. — Это твоё истинное желание?

— Да, дядя, — её голос дрожал от счастья, но звучал твёрдо. — Всей душой.

Герцог изучающе посмотрел на Сэма.

— Сэмуэль Икирсон, лорд графства Стоунхолд, сын графа Роланда Икирсона. Вы клянётесь беречь её как величайшую ценность? Не только мечом, но и верностью сердца?

— Клянусь своей жизнью и честью, — без колебаний ответил Сэм. — Она будет под самой надёжной защитой — моей любовью.

Уголки губ Виктора дрогнули в едва заметном смягчении.

— Тогда... будьте счастливы. Мое благословение!

Он сделал шаг вперёд и, вопреки строгому этикету, коротко обнял обоих — крепко, по-отечески.

— Добро пожаловать в семью, сын.

Позже, когда узнала о помолвке тетя Ливея, мать Сая, женщина обняла Мари с такой теплотой, что у девушки навернулись слезы.

Пришло время вечернего пиршества. Утомленные танцами гости приступили к изысканным яствам. Герцог Эдмонд, мистер Гринвиль и еще несколько преподавателей оживленно беседовали на политические темы, обсуждая последние новости. Мари и Максимилиан перешептывались о своем, не интересуясь этими "скучными" делами. Брат, уже не раз поддевший сестру на тему замужества, продолжал свои шутки. Поначалу ее это смущало, затем смешило, а потом и вовсе стало раздражать. Макс, никогда не влюблявшийся, понятия не имел, что это за чувство, и воспринимал происходящее лишь как повод поддеть сестру, что он активно и делал.

После сытной трапезы подали напитки и десерты. Мари принесли вино, но дядя попросил убрать его и заменить соком, зная ее отношение к алкоголю.

Это услышал Икирсон, сидевший напротив. Он взглянул на Мари, и на его лице появилась улыбка. Мари точно знала, почему он улыбнулся. Он, как и она, вспомнил мандрагоровую настойку, и ее губы, вторя улыбке преподавателя, дрогнули. Ей тоже стало смешно при воспоминании о том моменте, и она, как могла, прятала улыбку, прикрывая ее рукой. От этого Сэм стал улыбаться еще шире.

Дядя, распробовав десерт, с наслаждением сделал глоток вина, расхваливая великолепный вкус пирожного. Мари, уставшая за вечер, стала заметно неуклюжей. К тому же брат, с самого начала вечера подмечавший их переглядывания с Сэмом, под конец пиршества решил подшутить над ней именно на этот счет. Девушке это так надоело, что она резко дёрнула рукой и нечаянно задела локтем бокал, стоявший рядом с дядей, — как раз в тот миг, когда тот тянулся к нему, чтобы сделать новый глоток.

Бокал с грохотом разбился о пол, рассыпавшись сотнями сверкающих осколков. Все взгляды устремились в их сторону. Мари вся покраснела от злости на брата, в голове у неё уже созревал коварный план мести. Тут же подбежавшие слуги принялись убирать разлитое вино и осколки.

– Прошу, успокойтесь оба! — строго сказал дядя. — На нас уже все смотрят!

– Да, прости, дядя, — пробормотала племянница, бросив на брата гневный взгляд. Тот лишь усмехнулся в ответ.

– Максимилиан, хватит задевать сестр… — начал было дядя.

Но слова застряли у него в горле. Его лицо побелело, глаза расширились от внезапного ужаса. Он судорожно схватился за горло и застыл. Мужчина дёрнулся, всё ещё сжимая горло, сдавленно захрипел и начал цепляться за скатерть, за стул, за всё, что попадалось под руку. В его глазах кипела паника. Наконец тело герцога обмякло и с глухим стуком рухнуло на пол.

— ДЯДЯ! — закричала Мари, бросаясь к нему.

В зале поднялась паника. Икирсон мгновенно оказался рядом.

— Никому не трогать еду и посуду! — громко скомандовал он.

Ректор Гринвель распорядился позвать лекаря. Кто-то метнулся собирать осколки разбитого бокала для экспертизы.

— Найдите слугу, который подавал вино! — сказал Сэм Эллении.

Та коротко кивнула, схватила первого попавшегося слугу за грудки и, шипя, спросила: «Кто подавал вино?» Тот, запинаясь, испуганно ткнул пальцем в сторону выхода, где мужчина в ливрее пытался незаметно покинуть зал.

Тут же прогремел голос ректора:

— Никому не покидать стены академии! Закрыть ворота! Немедленно закрыть все выходы!

Набежали стражники, тяжёлые двери захлопнулись. Вскоре из соседнего коридора появились трое лекарей академии с носилками. Мари плакала, держа голову дяди на коленях. Её руки отчаянно дрожали, а на алый бархат её платья капали крупные, тяжёлые слёзы.

— Максимилиан, отведи сестру в гостевой кабинет, — распорядился Сэм.

Когда герцога унесли в лазарет, а перепуганные гости стали оглядываться друг на друга с подозрением, будто убийца мог оказаться рядом, прибыли инспектора и началось расследование. Слуга, подававший вино, бесследно исчез, но спустя два часа его нашли и доставили обратно в академию.

Ближе к ночи Икирсон, сидевший на скамье у кабинета в лазарете, увидел подошедшего офицера.

— Меня отправили узнать насчёт яда, — мрачно произнёс тот. — Известно ли уже, чем именно отравили его светлость?

Сэм мрачно покачал головой. Уже битый час лекари боролись за жизнь герцога. Были вызваны лучшие врачи из Нэрнина. Состояние оставалось стабильно тяжёлым — герцог еле дышал, но всё ещё дышал. Никто не мог понять, что это за яд.

Офицер отдал честь и собрался уходить, но Сэм остановил его.

— Слугу не нашли? — тихо спросил он.

— Нашли, мистер Икирсон. Уже допросили.

Сэм подскочил с места и в два шага очутился рядом с молодым человеком.

— Ну и? — раздражённо выдохнул он.

— Так племянница герцога, та самая леди, что учится здесь, она и отравила его. Её уже взяли под стражу и увезли.

Мир под ногами у Сэма поплыл. На секунду в голове воцарилась пустота.

«Мари!» — пронеслось у него в голове, прежде чем он сорвался с места и помчался прочь из лазарета. Он бежал к воротам, где уже столпились люди. За воротами на земле сидел Макс, придерживая окровавленный нос, а по дороге, далеко внизу, в ночь уже уносилась карета.

— Куда? — только и спросил Сэм, подбежав.

— В дом правосудия в Мирине.

Не теряя ни секунды, Сэм приказал оседлать ему самого быстрого коня. Через пять минут два всадника уже мчались в темноту ночи.

Тем временем Мари, закованная в холодные, непосильно тяжёлые кандалы, шла по мрачным коридорам тюрьмы. Её била крупная дрожь — от страха, от паники, от пронизывающего до костей сырого холода, поднимавшегося от каменных плит. Дыхание сбивалось, превращаясь в прерывистые, белые клубы на ледяном воздухе. Платье, ещё недавно бывшее предметом восхищения, безнадёжно испачкалось и волочилось по грязному, покрытому плесенью полу, цепляясь за каждую неровность. Она почти не видела дороги — глаза застилали слёзы, а в ушах стоял оглушительный звон собственного ужаса.

— Отдыхайте, мисс Крайнс! — ехидно бросил следователь Гибс, с грохотом захлопывая решётку камеры. — Вы, вероятно, устали от стольких убийств.

Голос её не слушался, слова рождались хриплым, чужим шёпотом.

— Вы... вы действительно верите в эту чушь?!

— Это не вера, а правда. И скоро вы сами во всём признаетесь!

Когда его шаги затихли в коридоре, последние силы покинули её. Мари опустилась на скользкие, липкие от грязи камни в углу камеры, не в силах сдержать содрогающих её рыданий. Горькие, обжигающие щёки слёзы текли ручьями. "Только бы дядя выжил... только бы он был жив..." — эта мысль стучала в висках, единственная ниточка, связывающая с рассудком.

Время тянулось мучительно медленно. В камере стоял густой смрад — удушающая смесь плесени, мочи и отчаяния. Жалкая матрасина в углу выглядела так, будто на ней испустили дух десятки заключенных.

Внезапно из соседней камеры раздался хриплый, исступлённый смех.

— Говорила, что не убивала! — с ликованием в голосе крикнул Томас, тот самый студент, что когда-то напал на неё.

Мари промолчала, судорожно сглотнув ком в горле и уткнувшись лицом в колени, пытаясь стать меньше, незаметнее.

— Чего молчишь? Справедливость восторжествует! Ты ответишь за всё!

— Она восторжествует... когда меня отсюда выпустят, — выдавила она тихо, почти беззвучно.

— Бабы везде несут хаос! — продолжал он исступлённо. — Из-за тебя меня отправляют на каторгу!

— Из-за твоей же глупости! — вспыхнула она, поднимая заплаканное лицо. — Кто тебя просил нападать на меня?

Он разразился потоком брани, но Мари уже не слушала. Сквозь пелену слёз и дрожь её мысли лихорадочно работали, цепляясь за детали, пытаясь найти опору в этом кошмаре. "Двое убийц... Один хромает... Яд разный... Сапожника убили после того, как я узнала про хромоту... Кто-то подслушал наш разговор с Максом!"

Это означало, что второй преступник — кто-то из академии. Студент или преподаватель.

Время шло, не известно сколько она просидела так, пока ее мысли не прервал скрип открывающейся двери. В коридоре появились трое стражников.

— На допрос, Крайнс, — бросил один из них, открывая решетку.

Надевая на нее холодные кандалы, стражник с добрыми глазами, уже в возрасте, тихо прошептал:

— Держись, девочка.

Его сочувственный взгляд дал Мари крупицу надежды. Поднимаясь по мрачной лестнице на допрос, она мысленно повторяла: "Я должна выжить. Я должна все выяснить. Ради дяди.."

Ее шаги эхом отдавались в каменных стенах, а сапфир на пальце слабо мерцал в тусклом свете факелов — напоминание о том, что за стенами этой тюрьмы ее ждет любовь и надежда.

Комната для допросов тонула в полумраке, освещенная единственной керосиновой лампой, отбрасывающей пляшущие, уродливые тени на стены, покрытые засокшими пятнами неизвестного происхождения. Воздух был спёртым и тяжёлым, пах потом, страхом и керосином. За грубым деревянным столом, испещрённым царапинами и пятнами, сидел Гибс. Его мундир был расстёгнут, на лбу блестели капельки пота, а на лице застыла маска усталого, почти физиологического превосходства. В углу, стараясь слиться с грязной штукатуркой, стоял его помощник Элим — молодой парень в помятой рубашке, который нервно перебирал пальцами, глядя в пол.

– Присаживайтесь, мисс Крайнс, – Гибс жестом, не терпящим возражений, указал на стул напротив. Сиденье было намертво прибито к полу.

Мари медленно, будто каждое движение причиняло боль, опустилась на деревянную поверхность. Холодные цепи на её запястьях громко звякнули о стол, этот звук казался оглушительным в давящей тишине. Её некогда красивое платье было испачкано в грязи и чём-то тёмном, волосы спутаны, но в глазах, запавших от усталости, ещё теплился крошечный огонёк сопротивления.

– Смотрю, вы время зря не теряли, – Гибс язвительно, почти по-собачьи, обнюхивающе кивнул на обручальное кольцо на её пальце. Его взгляд был оскорбительно пристальным.

Мари машинально, защищаясь, прикрыла левую руку правой. Этот робкий жест не ускользнул от следователя, и в его глазах мелькнуло удовлетворение хищника.

– Думаю, сейчас вам уже некуда деваться, – почти лениво он вытряхнул на стол содержимое холщового мешочка. Предметы с грохотом покатились по дереву. – При обыске в вашей комнате. Нож, которым был зарезан Кай. На клинке ещё остались следы. Брошь в виде розы — идентичная той, что нашли в лавке у сапожника, я так понимаю эта вещь была парной. И пузырёк... с остатками яда. Признавайтесь, мисс Крайнс. Не заставляйте меня применять... более действенные методы.

Мари молчала, изучая его лицо, впитывая каждую черту. Слишком рьяно... Слишком яростно он на неё набрасывался с самого начала. Почему? Что стояло за этой личной ненавистью?

– Не молчите же, – его голос стал низким и жестким. Он ударил кулаком по столу, заставив её вздрогнуть. – Говорите!

– Мне интересно, – её собственный голос прозвучал хрипло, – почему вы изначально решили, что это я? Ещё с первого допроса...

– За что вы убили свою первую жертву? – перебил он, перекрикивая её.

– Вот именно! За что я могла убить человека, которого едва знала?

– Давайте реконструируем события, – Гибс резко наклонился вперёд, его лицо оказалось в сантиметрах от её, дыхание пахло табаком и луком. – Кай проявил к вам неуместный интерес. Вы разозлились, выхватили у него нож и вонзили ему в горло...

– А сапожник? Зачем мне было убивать старика? – попыталась она отстраниться, но цепи не давали это сделать.

– А может, наоборот? – голос Гибса стал вкрадчивым, ядовитым, он водил пальцем перед её лицом. – Вам не понравилось, что он игнорировал юную прелестницу? Вы даже подарили ему брошь, чтобы он думал о вас! А когда он отверг ваш «дар»...

Мари почувствовала, как по телу прошла волна тошноты, а желудок сжался в комок.

– Вы... отвратительны.

– Эта мерзость — ваша, мисс Крайнс, – он плюхнулся обратно на стул, широко ухмыляясь. – Я лишь соединяю факты. Ваши факты.

– Ваши "факты" кривы и нелепы. В них нет ни капли логики!

– Слуга, которого мы поймали, подробно описал, как вы кружите мужчинам головы, как завлекаете их, – Гибс откинулся на спинку стула, сложив руки на животе. – А та юная леди из лазарета, ваша подружка, подтвердила: вы сами ей хвастались, что пришли в академию не за знаниями, а за мужским вниманием. Вы больны, мисс Крайнс. Вы убиваете, когда не получаете желаемого внимания.

Мари сжала кулаки до побеления костяшек, чувствуя, как ногти глубоко впиваются в ладони, оставляя кровавые полумесяцы.

– Тогда зачем мне нужно было убивать Кая, если я, по-вашему, так отчаянно в нём нуждалась? – её голос сорвался на крик.

– Его внимание было... чрезмерным. Грубым. Не в вашем изысканном вкусе, – Гибс усмехнулся, и в этой усмешке была ледяная жестокость. – Вот вы и решили его... аннулировать.

Она поняла — бесполезно. Слово за словом, факт за фактом — всё было перевёрнуто, изуродовано и обращено против неё. Любая попытка защиты превращалась в новое обвинение. И улики, подброшенные с такой наглой тщательностью, и свидетели, вроде Авроры... Эта ядовитая змея воспользовалась случаем, чтобы раздавить соперницу одним точным ударом.

– Подпишите признание, и все ваши мучения прекратятся, – его голос прозвучал почти ласково, когда он плавным жестом подвинул к ней лист бумаги. Помощник подошел и поставил чернильницу с пером рядом.

– Что это? – её голос был чужим шёпотом.

– Ваше полное и добровольное признание в двух убийствах и пока что только попытке убийства по предварительному сговору. Всё уже красиво изложено.

– Вам нужна не правда, – она покачала головой, чувствуя, как накатывает горькое, беспомощное понимание. – Вам нужна только моя подпись. Но я не признаю того, чего не совершала.

Гибс медленно поднялся. Его тень, искажённая светом лампы, гигантской и уродливой глыбой поползла по стене, поглощая её собственную.

– ПОДПИШИ! – его рёв оглушил её, заставив инстинктивно отпрянуть. Спинка стула больно впилась в спину. – Пока мы ведём с тобой цивилизованный разговор!

Мари взяла бумагу в закованные руки. Цепи звякнули. Гибс удовлетворённо ухмыльнулся, бросив многозначительный взгляд на бледного Элима. Но улыбка сползла с его лица, сменяясь ледяной яростью, когда девушка, не сводя с него глаз, медленно, с мертвой торжественностью, разорвала лист пополам.

– Моё признание было и остаётся одним, – прозвучало тихо, но отчётливо в гробовой тишине. – Я невиновна.

Гибс замер на секунду, его пальцы сжались в белые кулаки. Затем он резко кивнул Элиму:

– Выйди. Думаю, этому... учиться тебе ещё рано.

Когда дверь захлопнулась, защелкнувшись на тяжёлый замок, атмосфера в комнате изменилась мгновенно. Воздух стал густым, вязким, как сироп, насыщенным немой угрозой. Гибс очень спокойно убрал предметы со стола положив на единственную полку и с грохотом отодвинул стол в сторону, освобождая пространство перед Мари. Свет лампы теперь падал прямо на неё.

– Что ж, начнём наше... частное занятие, – его голос прозвучал низко и обволакивающе, как последний приговор.

Первый удар обрушился на неё внезапно — короткий, жёсткий апперкот в солнечное сплетение. Воздух с силой вырвался из лёгких, не успев превратиться в крик. Мир поплыл, закружился, и она рухнула на колени, потом на холодный каменный пол. Боль, острая, тошнотворная и жгучая, разлилась по всему телу, сковав диафрагму.

– Признавайся, стерва! – его крик оглушал, сливаясь с звоном в ушах. Он грубо вцепился в её волосы и дёрнул, заставляя запрокинуть голову. Его перекошенное яростью лицо оказалось в сантиметрах от её. – Признавайся, пока я тебя на куски не разобрал!

Он швырнул в её лицо клочки разорванного признания. Бумага больно хлестнула по коже. Затем последовал новый удар — тяжёлый башмак с размаху врезался ей в ребра. Хруст, короткий и сухой, отозвался внутри огненной вспышкой. На этот раз темнота нахлынула сразу, густая и безжалостная, поглощая боль, страх и унижение.

Когда сознание вернулось, она лежала, скрючившись, на холодном, липком полу камеры. Каждый вдох давался с трудом, отдаваясь тупой, разрывающей болью в груди и боку. Во рту был вкус крови и пыли.

"Дядя... – пронеслось в помутневшем сознании, – только бы он был жив..."

Это была единственная мысль, тонкая, как паутинка, пробивавшаяся сквозь кромешный ад боли и отчаяния.

На следующий день всё повторилось, но Гибс избрал новую, изощрённую тактику. Он не бил её — по крайней мере, не сразу. Вместо этого он медленно расставил на столе ряд холодных, отполированных до блеска металлических инструментов. Его толстые пальцы с наслаждением поглаживали каждую щипцы, каждое лезвие, каждую иглу, пока он подробно, с почти любовной интонацией, описывал их назначение.

«Вот этим, видишь? — его голос был сладким, как яд, — обычно вырывают ногти. Но если ввести под углом... можно достать до кости. А эта красавица... — он взял в руки тонкий шип, — идеально проходит под ребро. Не убивает сразу, нет. Но с каждым вдохом... агония будет нарастать.»

Его крики и шёпот сливались в один непрерывный поток угроз и изощрённых оскорблений. Он наслаждался её страхом, смаковал каждую дрожь, пробегавшую по её телу, каждый судорожный вздох, каждый рефлекторный вздраги, когда он водил холодным металлом по её щеке, почти касаясь века.

«Дрожишь, ведьма? — он тяжело дышал, его глаза блестели. — Хорошо. Очень хорошо. Это значит, ты ещё жива. Но мы это исправим.»

К третьему такому допросу Мари почти перестала реагировать. Она сидела, уставившись в одну точку на стене позади него, став немой, безжизненной куклой. Тело отказывалось подчиняться, сознание мутилось от боли, страха и полного истощения. Даже когда он прикладывал раскалённый кончик ножа к её запястью, выжигая небольшую метку, она лишь глубже уходила в себя, в ту единственную точку, где не было этой комнаты, не было его, не было боли.

Когда её в очередной раз бросили в камеру, она без сил свернулась калачиком на ледяных камнях. Слёз больше не было — только пустота, выжженная, безразмерная, как пустыня. Боль стала фоном, постоянным и нудным, как шум в ушах.

Дверь скрипнула. Стражник, не глядя на неё, поставил миску с мутной похлёбкой. Но вместо того чтобы сразу уйти, он нерешительно замер, а затем тихо присел на корточки, его лицо скрылось в тени.

– Ты бы поела, — его голос прозвучал неожиданно мягко и человечно после рёва Гибса. – Знаю, на вид как помои, но на вкус... сноснее.

Мари не шевельнулась, не подарила ему ни единого признака того, что слышит.

– Если бы мог, принёс бы тебе пирожное, — он тихо вздохнул. – Ты любишь пирожные? С кремом... — он помолчал, будто собираясь с мыслями. – Послушай... Не давай им повода радоваться. Этот Гибс... он садист. Ему нравится, когда ломаются. Ты должна есть. Хотя бы немного.

Щелчок замка, когда он уходил, прозвучал оглушительно громко в гробовой тишине камеры.

Прошло несколько долгих минут. Мари медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, подняла голову. Её затуманенный взгляд упал на глиняную миску. Дрожащей, исхудавшей рукой она потянулась к ней. Превозмогая тошноту и боль в рёбрах, она зачерпнула немного жижицы и поднесла ко рту. Это было не просто питание — это был тихий, упрямый акт сопротивления.

***

Кабинет Икирсона погрузился в темноту, но Сэм не зажигал свет. Он сидел за столом, уставившись в пустоту, сжав в кулаке брачный контракт, который они с Мари должны были подписать на следующей неделе. Бумага смялась под давлением его пальцев. Каждое тиканье часов на стене отдавалось в висках холодной, отточенной яростью. Он мысленно прокручивал все возможности, все нити, за которые можно было дернуть. Гибс был не просто чиновником — он был препятствием, и у каждого препятствия есть своя цена.

За последние сорок восемь часов он не сомкнул глаз, используя все своё влияние, имя, связи. Он метался между академией и домом правосудия, писал письма, требовал встреч. Но бюрократическая машина была неповоротливой и равнодушной. Стало ясно одно: единственным человеком, от которого сейчас что-то зависело, был Гибс. И Сэм решил пойти прямым путём — путём сделки.

Он застал следователя в его кабинете. Гибс неспешно доедал пирожное, и по его лицу расползлась самодовольная ухмылка, когда он увидел Икирсона.

— А, мистер Икирсон! Какими судьбами? — он сделал вид, что занят бумагами, заставляя Сэма ждать у стола.

Сэм чувствовал, как каждый нерв в его теле напряжен до предела, но он заставил свой голос звучать ровно и почтительно.

— Мистер Гибс. Я пришел с просьбой.

— Слушаю вас, — Гибс отложил перо и сложил руки на столе, наслаждаясь моментом.

— Я прошу разрешения навестить мисс Крайнс. Всего на пять минут. Я... мне нужно убедиться, что с ней все в порядке.

Гибс приподнял бровь, изображая удивление.

— Навестить? Опасную преступницу, обвиняемую в двойном убийстве и покушении на родственника? Вы шутите, мистер Икирсон?

— Она не преступница, — голос Сэма дрогнул, несмотря на все усилия. — Она неспособна на это. И она моя невеста. Я просто хочу ее увидеть.

— Ваша невеста, — Гибс растянул слова, смакуя их. — Очень трогательно. Но, боюсь, закон един для всех. В Королевском указе четко гласит: обвиняемым в особо тяжких преступлениях свидания запрещены до окончания следствия. Никаких исключений.

— Я не прошу свидания. Я прошу... возможность просто посмотреть на нее через решетку. Услышать ее голос. Я могу внести залог, любые гарантии!

Его лицо исказила маска ложного сожаления.

— Понимаю ваши переживания. Как мужчина — понимаю. Но как служитель закона... — он развел руками. — Руки связаны. Она опасна. Кто знает, какие приказы она может отдать своему сообщнику, какое влияние оказать? Нет, нет и нет.

В груди Икирсона что-то оборвалось. Он видел не следователя, а палача, который получал удовольствие от его мучений.

— Просто… — прошептал Сэм, и в его голосе впервые зазвучала отчаянная мольба, —…скажите, что ей нужно. Я все сделаю.

— Ей нужно только одно, мистер Икирсон. Чистосердечное признание. Вот что может ей помочь. А вам... — он оценивающе окинул Сэма взглядом, — вам я советую хорошенько подумать. Вы видный мужчина, у вас блестящее будущее. Неужели вы хотите связать его с убийцей?

Ярость, горячая и слепая, ударила Сэму в голову. Он едва сдержался, чтобы не схватить этого человека за горло.

— Она невиновна, — сквозь стиснутые зубы прошипел Икирсон. Но вздохнув глубоко, уже спокойнее произнес. — Ваши условия?

— Условия? — Гибс отложил перо, его интерес был явно разбужен. — Какие же?

— Вы — человек практичный. Я полагаю, ваша... принципиальность в этом деле имеет определённую цену. Назовите её. Я хочу увидеть мисс Крайнс и убедиться, что с ней всё в порядке. Любая сумма, которая компенсирует ваши... административные трудности.

Гибс откинулся на спинку стула и тихо засмеялся — сухим, неприятным смешком, в котором не было ни капли веселья.

— Мистер Икирсон, вы думаете, всё можно купить? — он покачал головой с преувеличенным сожалением. — Вы ошибаетесь. Некоторые вещи не продаются. Например, моя репутация. Или моя должность. Которую я могу потерять, пойдя на поводу у родственника обвиняемой.

Сэм внимательно смотрел на него, и в его взгляде не было ни тени прежней почтительности, только холодный анализ.

— Я вас понял. Речь идёт не о принципах, а о страхе. Кто-то выше поставил вас на это дело, и вы боитесь ослушаться. Или вам пообещали что-то более ценное, чем мои деньги. Карьерный рост, например.

Лицо Гибса на мгновение исказилось, выдав его. Он быстро взял себя в руки.

— Вы слишком много фантазируете.

— Нет, — тихо, но чётко произнёс Сэм. — Я просто вижу ситуацию такой, какая она есть. И поскольку вы отказываетесь от разумного компромисса... — Он сделал паузу, его голос приобрёл стальные, отточенные нотки. — Придёт день, мистер Гибс. Он придёт, и вы вспомните мои слова! Я давал вам возможность, давал шанс, и вы его упустили!

Гибс нервно усмехнулся.

— Вы мне угрожаете?

Сэм подошёл вплотную к столу, наклонился и, глядя ему прямо в глаза, произнёс с ледяной уверенностью:

— И я клянусь вам, мистер Гибс, — он выделил его имя, — я клянусь, что для вас не будет более горькой ошибки, чем эта!

Он выпрямился, хмыкнул и резко развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжали стёкла в окнах. Гибс вздрогнул от неожиданного грохота, а от прозвучавших слов по его спине пробежал табун странных, леденящих мурашек.

Сэм шёл по коридору, его шаги были твёрдыми и быстрыми. Унижение сменилось холодной решимостью. Если Гибс не продаётся, значит, его нужно сломать. Икирсон вернулся в свой кабинет, но теперь его взгляд был сосредоточен не на протоколах, а на досье самого следователя Гибса. Каждый человек имеет слабости. Каждый ошибается. И Сэм поклялся найти эту ошибку и использовать её, чтобы стереть этого человека в порошок.

Он подошёл к окну и уставился в сторону тюрьмы, сжимая подоконник так, что костяшки побелели.

«Держись, Мари, — мысленно обещал он. — Они играют не по тем правилам. Теперь и я буду играть по своим. И я уничтожу всех, кто посмел тебя тронуть».

***

В дверь преподавательской постучали. Помещение было пусто, за исключением одного человека. Мистер Вейс сидел за своим дальним столом в углу и что-то яростно, резким, не свойственным ему почерком выводил на пергаменте. Дверь со скрипом отворилась, впуская студента-первогодку.

— Мастер Вейс, можно с вами поговорить? — попросил Сай, нервно поправляя очки.

Не отрываясь от своих записей, Дориан раздражённее обычного бросил в ответ:

— Вы и так говорите, Саймон. Говорите быстрее, что вам нужно, и уходите. Вы мне мешаете!

Сай тихо подошёл и положил на стол пергамент, сложенный конвертиком. На этот раз Дориан отвлекся от писанины и уставился на студента.

— Что это? — непонимающе спросил он.

— Оружие убийства, мастер. Убийства Кая!

Эти слова заставили его медленно положить перо и повернуться к парню полным корпусом. В воздухе повисло напряжённое молчание.

— Поясните! — сухо приказал Вейс.

— Мари подставили. Мы это поняли ещё в самом начале.

— Я понимаю ваше стремление защитить подругу, но…

— Она говорила: их двое! — перебил его студент, его глаза горели за стёклами очков. — И вот вам их описание. Двое знакомых, старший и младший. Второй, возможно, студент. Один из них умеет стрелять из духовой трубы, так же один из них едва заметно хромает. Они решили подставить её во вторник вечером, заказывали у мистера Дивелона две пары обуви самого маленького размера — ту самую обувь, которую носила Мари изначально. Один стоял у трибун, он же и выстрелил из духовой трубки...

Тут он развернул конверт и показал маленькую, зловеще поблёскивавшую иглу.

— ...и выстрелил этой иглой, смазанной ядом. Яд подействовал, и Кай умер. Мгновенная смерть, яд другой, чем отравили дядю Мари. Яд очень сильный, так как небольшая доза убила парня за считанные секунды. Его добили, разрезав горло, только для того, чтобы связать убийство с Мари. Следы обуви отличались. На первый взгляд — одно и то же, но если присмотреться, носок и наружная часть стопы уходили глубже. Скажите, мастер, в каком случае может быть такой след?

— В случае если стопа не вмещается в обувь, — почти автоматически, учёным тоном, ответил Вейс.

— Вот именно, мастер! Её обвинили ложно. Ей грозит виселица, а убийцы будут жить!

— Это всего лишь твоя фантазия! — вспылил Вейс, вставая. — Не стремись всё вывернуть ей в угоду! Она отравила своего дядю!

Он нервно сложил кусок пергамента с иглой и сунул свёрток обратно в руки Сая. Парень не уходил, а стоял и смотрел на него с внезапным, горьким разочарованием.

— Я восхищался вами! — он крепче сжал сверток, его голос дрогнул. — Был уверен, что вы за правду. Я понимаю ситуацию, мастер. Мы дети, шестнадцатилетние первогодки. Но сколько улик и доказательств собрала сторона инспектора и сколько мы с Мари за неделю?

Сай громко хлопнул ладонью по столу, и, убирая руку, оставил перед преподавателем тот самый злополучный свёрток.

— Лучше освободить пять виновных, чем осудить одну невиновную!

Он резко развернулся и вышел, будто оставляя последствия на его совести. Принципы! У него были принципы! Но так же у Вейса всё же была и совесть! Он нахмурился и, бросив взгляд на свёрток, сдавленно хмыкнул.

— Научил на свою голову! — пробормотал он, беря в руки улику номер один.

Глава 22

Седьмой день. Седьмой допрос. Мари сидела на стуле, прикованная к нему кандалами , и от неё, прежней — живой, яркой, упрямой, — почти ничего не осталось. Лицо было бледным и осунувшимся, под глазами залегли тёмные, почти синие тени. Взгляд, обычно такой ясный, был туманным и отсутствующим, устремлённым в какую-то точку на стене. Она была похожа на потухший факел, от которого остался лишь тлеющий уголёк где-то глубоко внутри.

Гибс медленно расхаживал перед ней, постукивая ладонью по тяжёлому металлическому щипцу, лежавшему на столе.

— Ну что, мисс Крайнс? Снова молчим? Я могу сломать тебе палец. — Довольно произнес он. — Всего один. Маленький, мизинчик. Это очень больно, поверь. Или, может, вырвать ноготь? Звук, который ты издашь, будет музыкой.

Она даже не вздрогнула. Её тело, измождённое голодом, бессонницей и постоянным страхом, казалось, утратило связь с разумом. Гибс, раздражённый её безразличием, резко схватил её за запястье и с силой прижал палец к краю стола. Он подцепил щипцами ноготь, грозясь действительно вырвать с корнями его. Мари даже не моргнула.

— Крепкий орешек, — прошипел он, выпуская её руку. — Но я тебя расколю. Знаешь, откуда я только что? Из лазарета. Твой дядя... — он сделал паузу, наблюдая за ней. — Ему осталось совсем ничего. Дни. Может, часы. Лекари разводят руками. Он угасает на глазах.

И вот тогда это случилось. Словно разряд тока прошёл по её обмякшему телу. Она медленно, очень медленно подняла голову, которая до этого бессильно склонялась набок. Шея выпрямилась с невероятным усилием. И её взгляд, туманный и пустой секунду назад, впился в лицо Гибса с такой силой, с такой первобытной паникой и ужасом, что он инстинктивно отступил на шаг.

— Нет... — вырвалось у неё хриплым, разбитым шёпотом. Потом её тело дёрнулось, кандалы звякнули, застучав по дереву. — НЕТ! — это уже был крик, полный отчаяния и боли. — Отпустите! Мне нужно к нему! Я ДОЛЖНА его видеть! Я ДОЛЖНА!

Она рванулась, пытаясь высвободиться, металл впивался в запястья, но она не чувствовала ничего, кроме всепоглощающего ужаса. Слёзы, которых она была лишена все эти дни, хлынули потоком, смешиваясь с грязью на её щеках.

Гибс засмеялся. Это был низкий, довольный смех охотника, наконец-то загнавшего зверя в ловушку.

— Вот оно. Вот и твоё слабое место.

Когда приступ отчаяния прошёл, она безвольно обвисла на стуле, тихо всхлипывая от изнеможения, боли и беспомощности. И Гибс понял — он почти добил её. Он взял со стола свежий лист бумаги и плавно протянул его к ней.

— Всё может закончиться. Очень скоро. Ты устала, я вижу. Просто подпиши. И этот кошмар прекратится. Ты сможешь попрощаться с дядей. Мы даже разрешим. Или... ты хочешь, чтобы он умер, так и не увидев тебя?

Мари медленно подняла взгляд на заявление. Секунду она смотрела на него, затем её плечи расправились. Она выпрямила спину, подняла голову, и когда она заговорила, её голос, ещё недавно разбитый и плачущий, приобрёл твёрдые, металлические нотки. Она сидела не на стуле в застенках, а будто на троне, с холодным величием взирая на подданного.

— Я, дочь Роберта Крайнса, племянница самого могущественного герцога королевства, Виктора Эдмонда, законного правителя герцогства Кастельгара, должна подписать признание? Признание в убийстве? Своего дяди? Да я скорее заживо себя закопаю, чем трону своего человека!

Она смерила его взглядом, полным ледяного презрения.

— А вы, инспектор, хоть используйте все свои эти побрякушки, вы останетесь ничтожеством! Ничего не поменяется. Вы как были в детстве ничтожным, так и остались, даже стали хуже. Вас мамочка хоть иногда называла добрыми словами! Но мамочки уже нет! Как и следов ваших добрых дел! Теперь вы для всех — моральный урод, поднимающий свою самооценку через боль и страх чужих, более слабых людей. Но вы слишком трусливы, чтобы посягать на крупную дичь. Вы в целом трусливы! Вы просто… как вас называли? Ах да – крысеныш!

За этими словами, впившимися острее любого ножа, лицо Гибса исказилось от чистой, неподдельной ярости. Он не слышал больше ни слов, ни смысла — только уничижительную правду, которая жгла его изнутри. Он с размаху ударил её по лицу с такой силой, что голова её дёрнулась, и сознание мгновенно поглотила тёмная, густая пустота. Но он даже не понял, что она этого и добивалась — ей надоел этот цирк, она жаждала небытия, пусть даже на время.

Однако прежде, чем её бесчувственное тело унесли в камеру, он ещё какое-то время вымещал свою ярость на нём, пиная и толкая уже бездыханную форму. Ибо чёрта с два, эта девчонка попала в самую точку, и он ненавидел её за это ещё сильнее.

***

Прошла еще неделя. Никто не приходил. На седьмом допросы закончились. О ней будто бы забыли. Только лишь добрый стражник в свои смены приходил и отдавая еду подсовывал ей мазь. Ей изуродовали тело, разбили на части душу. Но удивительным образом Мари упрямо цеплялась за жизнь. Она лежала на холодном полу и вспоминала Сэма. Каждый раз она вспоминала его. Его поцелуй, его признания. Она не смотря крутила на пальце кольцо. Ей приходилось зажимать пальцы, что бы не потерять его. Пальцы похудели, как и вся она почти не оставляя на теле мяса.

Глухой звук тяжёлых замков, лязг железа, и дверь её камеры со скрипом отворилась. На пороге стояли двое тюремщиков, безмолвные и мрачные, как сама эта каменная гробница.

— Выходи. — Бросил один из них.

Мари попыталась подняться, но её тело, измождённое днями голода, стресса и боли, отказалось слушаться. Ноги подкосились, и она бы рухнула обратно на грязную солому, если бы стражи не подхватили её под мышки. Они понесли её, почти волоком, по бесконечным мрачным коридорам подземелья. Её босые ноги едва касались холодного, шершавого камня пола. Всё её существо дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью — отзвук бесконечного ужаса, боли и полного истощения. Она ожидала очередного допроса в душной комнате с Гибсом, но путь оказался иным.

Поворот за поворотом, они двигались вверх. Давление в ушах изменилось, воздух стал менее спёртым. Тёмные, сырые подземельные коридоры начали меняться — стены стали светлее, исчезли наплывы плесени. И вот, в одном из переходов, она увидела узкое, высокое окно под самым потолком. Солнечный свет, яркий и почти невыносимый после вечной полутьмы, ворвался в коридор и ударил ей прямо в глаза. Резкая, жгучая боль заставила её инстинктивно зажмуриться, прикрывая лицо дрожащей рукой.

— Куда? — Почти шепотом спросила она.

— В суд! — Коротко ответил ей один из стражников.

Впереди, в конце освещённого коридора, маячили огромные двустворчатые двери из тёмного дерева. По обе стороны, словно каменные изваяния, стояли стражники в полной экипировке.

И тут Мари, собрав всю свою волю, прошептала охрипшим, чужим голосом:

— Стойте.

Тюремщики, удивлённые, замедлили шаг.

— Я сказала, стойте! — голос её окреп, в нём послышались стальные нотки, которых, казалось, уже не должно было остаться. — Я пойду сама. На своих ногах. Не как тряпка.

Стражи переглянулись. Один из них хмыкнул, но у самых дверей они остановились и поставили её на ноги. Девушка тут же пошатнулась, мир поплыл перед глазами, но она устояла, впившись пальцами босых ног в холодный камень пола. Она выпрямила спину, сделала глубокий, прерывистый вдох.

Двери с глухим стуком распахнулись.

И свет, настоящий, ослепительный свет огромного зала, обрушился на неё. После полумрака тюрьмы это было подобно удару молнии. Боль в глазах стала невыносимой, но она опустила руки, сжала кулаки и гордо подняла голову. Не видя абсолютно ничего, кроме ослепительного белого пятна, через которое проступали лишь смутные тени, она сделала первый шаг. Потом второй. Её босые, израненные ноги медленно, шаркая, перемещали её вперёд по проходу между рядами. Она шла неся своё измождённое тело с таким достоинством, будто на ней было не рваное платье, и не кандалы на запястьях, а фамильные драгоценности с изысканными нарядами. Она была тенью, призраком, но призраком с непокорённой душой.

В переполненном зале суда, среди безликой толпы на скамьях для зрителей, сидели двое. Максимилиан, бледный, с напряжёнными до белизны костяшками пальцами, впившихся в дерево сиденья. Рядом с ним Саймон, его обычно спокойное лицо было искажено тревогой.

Сэм Икирсон стоял у стены в огромном зале суда. Каждая секунда ожидания была для него пыткой. Он использовал все свои связи, все рычаги влияния, лишь бы добиться этого дня, этого шанса увидеть её, добившись общественности суда.

И вот двери открылись. Макс замер, его взгляд устремился на фигуру в проёме. Он не узнал ее. Это была какая-то тень, бледная, почти прозрачная кукла, неуверенно шаркающая босыми ногами. Лицо... он искал черты сестры, но находил лишь впалые щёки, синяки под глазами и пугающую пустоту во взгляде. Его сердце сжалось в ледяные тиски. Он никогда не видел её такой — сломленной, уничтоженной. В голове не находилось слов, чтобы описать этот леденящий душу ужас.

И Сэм увидел её.

Сначала это была лишь тень в ослепительном потоке света из коридора. Но когда его зрачки привыкли, мир вокруг рухнул. Он не видел ни судей в чёрных мантиях, ни любопытствующих зевак, заполнивших скамьи. Он видел только её.

Мари. Его Мари. Та, чей смех звенел беззаботностью, чьи глаза искрились озорством во время споров, чьё присутствие наполняло его жизнь светом. Теперь она была будто призрак. Её когда-то роскошные волосы висели грязными нитями.

Платье болталось на ней, как на вешалке, подчёркивая болезненную хрупкость. Она шла, шаркая босыми, исхудавшими ногами по холодному полу, но голова её была гордо поднята. И в этой гордости, в этом немом вызове, который она бросала всему залу, была такая бездонная боль, что у Сэма перехватило дыхание.

Он не осознавал, что движется. Его ноги сами понесли его вперёд, сквозь шум в зале, мимо рядов. Шаг. Ещё шаг. Он видел, как она из последних сил заставляет своё измученное тело подчиняться.

— Мари... — её имя сорвалось с его губ шёпотом, полным непередаваемой боли.

В этот момент стражи подвели её к массивной клетке из толстых железных прутьев, установленной перед судейским возвышением. Дверь с оглушительным лязгом захлопнулась, заточив её внутри. И этот звук стал тем последним камнем, который обрушил плотину его самообладания.

— НЕТ!

Его крик, дикий, разрывающийся от ярости и отчаяния, прокатился по залу. Он ринулся вперёд, к этой клетке, не видя ничего на своём пути.

— Отпустите её! Что вы с ней сделали?! Что вы сделали с ней?!

На мгновение воцарился хаос. Скрежет металла, крики, тяжёлое дыхание. Несколько дюжих стражников навалились на Сэма, выкручивая ему руки за спину. Он отчаянно сопротивлялся, его взгляд прилип к клетке, к ней.

И их взгляды встретились.

Впервые за все эти недели ада, унижений и одиночества она увидела его. Её глаза, полные боли и тумана, вдруг ожили, в них вспыхнула искра — надежды, любви, спасения. Губы её задрожали, она прикрыла рот ладонью, но сдержать рыданий было невозможно. Она бросилась к прутьям, вцепилась в них исхудавшими пальцами и потянулась к нему, через всё пространство зала, через железную решётку, будто через пропасть.

— Сэм... — её шёпот был едва слышен, но он прочёл его по губам.

Его с большим трудом скрутили и потащили прочь. Он не сопротивлялся больше, вся его ярость ушла, сменившись леденящей душу решимостью. Он не сводил с неё глаз, впитывая каждый штрих её измождённого лица, каждый проблеск боли в её глазах, каждый след страдания. Он запоминал. Он клялся себе, что этот образ, образ его замученной, но непокорённой невесты, станет для него топливом. Топливом для мести.

Макс инстинктивно дёрнулся с места. По его телу прокатилась волна жгучей, беспомощной ненависти — ко всем этим людям в мантиях, к этим бездушным законам, к Гибсу, который наслаждался зрелищем. Он хотел кричать, рваться, крушить.

Но сильная рука Сая резко потянула его вниз, заставляя грузно опуститься на скамью.

— Ты хочешь, чтобы и тебя вывели? — прошипел Сай, его пальцы впивались в плечо Макса. — Успокойся! Мы нужны ей, Макс, ты слышишь? Мы нужны ей здесь!

Макс выдохнул — не вздох, а низкий, звериный рык, полный ярости и бессилия. Но он остался на месте, его взгляд, полный ненависти, впился в спины стражников, уводивших Сэма.

А в наступившей гробовой тишине зала, нарушаемой лишь шепотками и скрипом дверей, раздался новый звук. Приглушённый, но оттого ещё более пронзительный. Мари, за решёткой клетки, безвольно опустилась на колени. Её плечи затряслись, и она тихо, безнадёжно разрыдалась.

Дориан Вейс, преподаватель уголовного права и судопроизводства, стоял, как и подобает служителю Закона, — прямо, с бесстрастным, почти каменным выражением на худощавом, аскетичном лице. Для него Уложение было не просто сводом правил, а фундаментом мироздания, скрижалями, на которых держалось цивилизованное общество.

Но сейчас в его уме с навязчивой чёткостью звучали слова Сэма Икирсона, брошенные ему когда-то в пылу спора: «Закон — всего лишь буква, Дориан. А ведают им всего лишь люди».

И сейчас он видел, во что превращается возведённый в абсолют закон, когда его приводят в движение люди с грязными руками и чёрствыми сердцами. Он смотрел на клетку. На девушку за решёткой.

Он помнил её на том, втором допросе, в стенах академии. Мари. Яркая, умная, немного дерзкая. Она шла на контакт, её глаза горели желанием докопаться до истины. Она озвучивала информацию, делясь всеми мыслями без утайки, веря в их систему, в их правосудие.

А теперь... Теперь она - испуганное, затравленное существо, опустошённое до самого дна. И Дориан, с его двадцатилетним опытом, мог голову дать на отсечение: до такого состояния человека доводят не статьи Уложения, а целенаправленное, жестокое давление. Кто-то пользовался своим положением. Ломал её. И делал это с удовольствием.

Его взгляд, холодный и аналитический, медленно скользнул с плачущей Мари на фигуру, сидевшую за столом обвинения. Инспектор Гибс. И Дориан увидел его лицо. Искажённое не злобой, а чем-то более отвратительным — тихим, глубинным удовлетворением. Он даже не пытался это скрыть. Он ловил каждый звук её рыданий, каждый вздрагивающий вздох, и это доставляло ему удовольствие.

В этот миг что-то надломилось в Дориане Вейсе. Не в его вере в Закон. А в вере в людей, которые его вершат. Каменная маска на его лице дрогнула. Губы плотно сжались, скулы выступили резче. Его знаменитое, выдержанное годами самообладание начало давать трещины, сквозь которые пробивалась ледяная, беспощадная ярость. Ярость учёного, увидевшего, как варвары жгут его библиотеку. Ярость праведника, ставшего свидетелем глумления над самой сутью справедливости.

Начался суд. Застучали молотки. Обвинение встало и Гибс запел свою старую песню. Он говорил уверенно, выставлял гипотезы за факты. Выложил доказательства. Начали вызывать свидетелей. Слугу, которого Мари в жизни не видела, Аврору которая с нескрываемой улыбкой передавала слова Мари, добавляя что-то от себя. Судьи слушали. Они задавали вопросы и Мари но Мари молчала все так же сидя на полу и уткнувшись в него. Она лишь хотела что бы все это закончилось.

Пришло время защиты. Защиты? Мари хмыкнула. Разве есть у нее защита? Но зазвенел голос Дориана, заставив Мари резко вскинуть голову. Она не верила своим глазам. Ее защитник тот, кто постоянно презирал ее, цеплялся к ней. Сейчас собирается ее защитить?

Он поднял голову и обратился к председательствующему судье. Его голос, чистый и холодный, как горный ключ, прозвучал на удивление громко и четко в гробовой тишине зала.

— Ваша честь. Дориан Вейс, преподаватель юриспруденции Академии Рейвенкрофт. Настоящим заявляю, что с этого момента являюсь личным защитником обвиняемой, леди Мари Крайнс.

Судья кивнул. Вейс слегка повернулся, и его темные, насмешливые глаза впервые за все время встретились с ее широко раскрытыми от непонимания синими глазами. В его взгляде не было ни капли тепла или сочувствия. Лишь холодная, стальная решимость и, возможно, тень того самого интеллектуального вызова, который она когда-то бросала ему на своих занятиях.

Он не стал ее утешать или что-то объяснять. Просто кивнул ей, коротко и деловито, словно говоря: «Игра началась». А затем он повернулся к суду, и все его существо преобразилось. Из скучающего циника он в мгновение ока превратился в грозного оратора и стратега.

— Господа судьи, — начал он. — То, что мы здесь видим, не имеет ничего общего с правосудием. Это — фарс. И я здесь для того, чтобы доказать вам это.

Дориан Вейс медленно поднялся со своего места. Он не спеша поправил манжеты и подошел к центру зала. Его движения были такими же ленивыми, но теперь в них чувствовалась скрытая мощь готовящейся к прыжку пантеры.

— Инспектор Гибс, вы дали нам захватывающую, но, увы, совершенно фантастическую историю, — начал он, и его голос был холоден и ровен. — Давайте проверим ее на прочность с помощью двух ваших же лучших союзников — логики и физики.

Он повернулся к судьям.

— Господа, начнем с географии. Инспектор утверждает, что Кай «нашел» леди Мари на стадионе. Позвольте напомнить вам погодные условия того вечера. Шли непрерывные, проливные дожди. Грунт стадиона был размокшим, превратившись в грязь. Леди Мари, как было установлено, находилась там одна, занимаясь физической подготовкой.

Он сделал паузу, давая судьям представить эту картину.

— Теперь вопрос: если Кай подошел к ней с главного входа, его следы должны были бы быть четкими, ведущими прямо к месту их предполагаемой встречи. Были ли они обнаружены? — Вейс посмотрел на Гибса. Тот молчал. — Нет. Протокол осмотра места происхождения гласит: «Следы не идентифицированы ввиду их многочисленности и размытости». Странно, не правда ли? Будто его и вовсе не было там.

— Он мог подойти с другой стороны! — выпалил Гибс.

— Конечно, — парировал Вейс. — Но тогда он должен был бы увидеть ее издалека, идти к ней целенаправленно. И все это — под проливным дождем, чтобы... завести светскую беседу? Маловероятно. Но допустим. Перейдем к самой сцене убийства.

Он взял со стола схему стадиона.

— Инспектор рисует нам картину спонтанной ссоры. Но посмотрите на план. Тело Кая было обнаружено не на открытом пространстве, где его могли бы увидеть, а в стороне, возле кустов. Если бы ссора была спонтанной и эмоциональной, она началась бы там, где они встретились — в центре поля. Но нет. Кто-то отвел тело в сторону. Или... тело уже находилось там. Где какие-либо признаки борьбы? Ни следов волочения, ни сломанной травы, ни порванной одежды на обвиняемой. Словно Кай не пытался защищаться. Словно он был застигнут врасплох. Удар был нанесен сзади?

— Спереди! — поспешно поправил Гибс. — Она стояла к нему лицом!

— А, спереди! — Вейс подчеркнуто оживился, как будто ждал этого. — Тогда это еще интереснее. Вы утверждаете, что леди Мари, в порыве эмоций, схватила кинжал и нанесла один, но точный удар, перерезавший горло. Правильно?

Гибс, почуяв ловушку, кивнул с неохотой.

— Вы когда-нибудь видели, что происходит, когда перерезают горло, инспектор? — мягко спросил Вейс. В зале воцарилась мертвая тишина. — Это фонтан крови. Бьющей под давлением, горячей, алой жидкости, которая заливает все в радиусе нескольких футов. Если бы леди Мари стояла к нему лицом и нанесла такой удар, ее форма, ее лицо, ее руки — все было бы залито кровью. Это физически неизбежно.

Он повернулся и указал на Мари.

— Однако, как свидетельствуют десятки людей, включая мастера Элдриджа и мастера Икирсона, которые видели ее сразу после тренировки, на леди Мари не было ни капли крови. Ее форма была чиста, если не считать грязи от стадиона. Куда же делся этот фонтан, инспектор? Или кровь Кая была настолько вежливой, что решила не пачкать герцогскую племянницу?

В зале раздался сдавленный смешок. Лицо Гибса побагровело.

— Вы так красочно описали сцену убийства, инспектор, — продолжил Вейс, его голос обрёл лезвийную остроту. — Но вынужден вас разочаровать. Орудие, лишившее жизни Кая, было совсем иным.

Он сделал театральную паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием.

— При повторном, на сей раз детальном осмотре места преступления, в дренажной канаве у трибун была обнаружена вот эта вещь.

Слуга подал ему небольшой предмет, завёрнутый в ткань. Вейс развернул её, демонстрируя суду и публике тонкую металлическую трубку длиной с ладонь.

— И вот это, – он достал иглу из того же свертка – Духовая трубка. Прибор для тихого и эффективного убийства. Экспертиза установила, что внутри найдены микроскопические следы яда, идентичного тому, что мы обнаружили на воротнике рубашки Кая.

В зале пронёсся гул. Вейс поднял руку, требуя тишины.

— Это полностью меняет картину произошедшего. Убийц было двое. Один, укрывшись на трибунах, выстрелил в Кая отравленной иглой. Это объясняет, почему юноша, будучи тренированным бойцом, не оказал никакого сопротивления. Он был парализован или убит ядом мгновенно. Он не упал — его тело застыло на месте. И тогда второй убийца подошёл сзади и нанёс удар кинжалом, чтобы замаскировать истинную причину смерти и инсценировать бытовую ссору.

Он отложил трубку и взял со стола протокол осмотра, его голос стал ещё более пронзительным.

— Но и это ещё не всё. Вы, инспектор, упорно твердили о «единственных чётких следах», которые, по вашему мнению, принадлежали леди Мари. Вы были правы лишь в одном — размер отпечатка совпадает. Но вот постановка стопы... Здесь начинается самое интересное.

Он подошёл к доске, где были закреплены зарисовки.

— Настоящие следы леди Мари, оставленные ею во время пробежки, имеют равномерное углубление. Леди Мари носит самый маленький размер обуви в Академии. А теперь взгляните на «уликовые» следы, которые вы нам представили. — Он указал на контуры. — Они углублены в носке и по внешнему краю стопы. Знаете, когда такое происходит? Только в одном случае: когда человек с большой ногой пытается втиснуть её в малую обувь!

Вайс обвёл зал взглядом, позволяя зрителям представить эту картину.

— И расположение этих фальшивых следов весьма показательно. Они ведут от трибун — где, по нашей версии, прятался убийца с духовой трубкой — к беговой тропе, но удивительно, настоящие следы мисс Крайнс и ложные находятся на расстоянии более метра. А от тела — такие же неудобные, кривые следы — уходят вглубь парка, по направлению к озеру. Кто-то очень сильный и с крупной стопой обул крошечные башмачки леди Мари, чтобы оставить нам этот «подарок».

Он медленно подошёл к столу обвинения и, склонившись к побледневшему Гибсу, тихо, но так, что слышал каждый в первом ряду, спросил:

— Вся эта инсценировка, инспектор, кричит о том, что леди Мари хотели подставить. Хладнокровно и расчётливо. И теперь самый главный вопрос: кто, скажите на милость, мистер Гибс, был так в этом заинтересован? Кто направил вас по ложному следу, заставив игнорировать настоящие улики — духовую трубку и следы мужчины, бегущего к озеру в маленьких башмаках? Может, этот человек вам знаком?

Гибс вскочил с места, его лицо исказила маска подлинного, дикого возмущения.

— Это... это неслыханная клевета! Вы намекаете, что я замешан в этом?! У меня есть алиби!

— Я ни на что не намекаю, — парировал Вейс, отступая назад с видом невинности. — Я лишь задаю вопросы, на которые следствие, возглавляемое вами, почему-то не нашло ответов. Я лишь констатирую факты. А факты, инспектор, кричат о том, что леди Мари — жертва. Жертва преступления и жертва вопиющей профессиональной некомпетентности... или чего-то похуже.

Он вернулся на своё место, оставив Гибса в состоянии, близком к истерике, а зал — в состоянии шока.

К концу заседания в зале не осталось ни одного человека, кто сомневался бы в невиновности девушки. Даже суровые лица судей смягчились.

Судья предоставил Мари последнее слово.

Она медленно поднялась. Её голос, тихий, но чёткий, заставил зал замереть.

— Я не буду просить о пощаде, ибо не в чем меня винить, — начала она, не отрывая взгляд от пола. Голос давался с трудом, он ломался, но Мари откашлялась и из последний своих сил продолжила, тихо, но ее хорошо все слышали — Я оказалась здесь не из-за стечения обстоятельств. Меня привели сюда целенаправленно. И я уверена в одном: - девушка подняла взгляд прямо на Гибса - тот, кто так искусно подстроил всё это, кто убил двух невинных людей, чтобы запятнать моё имя... он здесь. В этом зале. Он не упустил бы возможности посмотреть, как его жертва отправляется на эшафот. Он дышит этим воздухом. Смотрит на меня прямо сейчас.

Она обвела зал медленным, тяжёлым взглядом, в котором не было страха, лишь ледяная ярость и горькое знание. Казалось, её синие глаза на секунду задерживались на ком-то в толпе.

Судья удалился для вынесения приговора. В зале царила нервная, но почти уверенная тишина. Дориан Вейс, разложив перед собой бумаги, с лёгкой, почти торжествующей ухмылкой смотрел на Гибса. Он мысленно уже составлял доклад о вопиющей некомпетентности следствия.

И вот судьи вернулись. Их лица были каменными. Председательствующий поднялся.

— Суд, выслушав стороны, постановил: по всем пунктам обвинения... подсудимая Мари Крайнс... виновна. Приговаривается к высшей мере наказания — казни через повешение. Приговор привести в исполнение с восходом солнца через трое суток.

Сначала в зале воцарилась гробовая тишина, словно никто не мог осмыслить услышанного. А потом всё взорвалось.

Но самое страшное происходило не в зале, а на скамье защиты.

Дориан Вейс застыл. Его идеальное, насмешливое выражение лица исказилось. Глаза, всегда полные скучающего интеллектуального превосходства, расширились от чистого, немого шока. Он смотрел на судью, не веря своим ушам. Всё его существо, вся его вера в неумолимую логику и силу Закона только что была публично, цинично растоптана. Он не просто проиграл дело. Он стал свидетелем убийства Правосудия.

Но Мари уже не смотрела на него. Она смотрела на Макса. Он стоял, не двигаясь, его обычно живое и насмешливое лицо было абсолютно белым, маской неверия и ужаса. Он смотрел на сестру, и в его глазах читалась не просто боль, а крушение всего мира.

И тогда Мари закрыла глаза. Внешний шум для неё прекратился.

Глава 23

Слезы иссякли. Она распахнула глаза, ее взгляд метнулся по залу, выхватывая лица: злорадные, осуждающие, равнодушные. Ни в одном из них не было той хищной, холодной удовлетворенности, которую она искала. Хаос нарастал, люди толкались, создавая идеальную ширму для того, кто наблюдал из тени.

И вдруг... Карие глаза. Они смотрели прямо на нее из-за колонны. И в их глубине плескалась ледяная, едва уловимая насмешка. Элим Вархис. Помощник инспектора, всегда такой услужливый, такой… незаметный!

Встретив ее ошеломленный взгляд, он улыбнулся — широко, откровенно, смакуя ее крах. Это была улыбка палача, любующегося своей работой.

— За что? — беззвучно прошептали ее губы.

Вархис едва заметно покачал головой, развернулся и пошел к выходу. И тут она увидела. Его ногу. Легкая, едва заметная хромота. Та самая, которую описывал сапожник. Кровь застыла в жилах, превратившись в лед. Все детали, все улики с страшной ясностью сложились в единую картину.

Чья-то грубая рука вцепилась в ее локоть, выдергивая из ступора. Мари не сопротивлялась. Весь мир свелся к удаляющейся, хромающей фигуре, которая уносила с собой последнюю призрачную надежду.

***

Дверь в небольшую подсобную комнату при зале суда распахнулась, и на пороге замер Дориан Вейс. Его обычно бесстрастное лицо было бледным, в глазах — неприкрытый шок и смятение.

Сэм, стоявший у стола мгновенно обернулся на скрип. Взгляд двух мужчин встретился, и Сэм всё понял без слов. По тому, как держался Дориан, по тени вины, лежавшей на его чертах.

— Какое наказание? — голос Сэма прозвучал тихо и хрипло.

Дориан не смог выдержать его взгляда и опустил глаза.

— Казнь. Через три дня.

Сэм отшатнулся, словно от физического удара. Силы разом покинули его, и он грузно опустился на стул, став совершенно белым. Его глаза безумно бегали по комнате, не находя точки опоры, а мозг лихорадочно просеивал возможности, лазейки, отчаянные планы.

Дориан, выдержав паузу, заговорил с нарочитой, вымученной деловитостью:

— Мы... мы подадим на апелляцию. Немедленно. Будем добиваться передачи дела в Нэрнинский суд. Там судья... мой старый знакомый, он...

Тут из груди Сэма вырвался короткий, сухой, страшный смешок. Он поднял на Дориана взгляд, в котором не осталось ничего, кроме ледяной, обжигающей ярости.

— Дориан, — перебил он его. — Ты так и не понял. Они арестовали её незаконно. Издевались над ней, ломали — и всё это вне всяких процессуальных норм! А сейчас ты предлагаешь оставить её там, в этой яме, ещё на какое-то время, и наивно верить, что твой «знакомый» в Нэрнине вдруг очнётся и всё исправит? — Сэм с силой ударил кулаком по столу. — Ты действительно думаешь, они тебе ответят? Нет!

Он резко встал, отбрасывая тень на потрясённого Дориана.

— Извини, Дориан. На этот раз мы будем делать по-моему.

— Что... что ты намерен делать? — выдавил Вейс.

Сэм не ответил. Он замер, нахмурившись, его взгляд ушёл куда-то вглубь себя, в те тёмные закоулки, куда он никогда не позволял заглядывать приличному профессору Икирсону. И в этой внезапной, сосредоточенной тишине было нечто куда более пугающее, чем любая вспышка гнева.

***

Вновь темница, вновь запах сырости и плесени. Четыре стены. Каменный гроб. Завтра рассвет. Скоро Нэрнин. И... казнь. Она сидела на грязным матрасе, и слезы хлынули с новой силой — беззвучные, истощающие. Грудь разрывало от бессильной ярости и леденящего душу ужаса. Хотелось исчезнуть, испариться, чтобы не чувствовать, не знать, не ждать...

Ее сморил тяжелый, беспокойный сон, но он был недолог. Резкий лязг ключа в замке там, где-то в конце коридора, заставил ее вздрогнуть и сесть на койке. Рассвет? Нет, было еще темно. Шаги... Двое. Но это не были тяжелые, мерные шаги стражников. Один из них — легкий, с едва уловимым пришептыванием... Хромающий. Предчувствие сдавило горло. Она уже знала, кто пришел.

В тусклом свете факела в проеме за решеткой появился он. Элим Вархис. Но это был не тот робкий помощник. Его лицо искажала маска высокомерного торжества.

— Ну, здравствуй, Маришка, — его голос, пропитанный сладкой ядовитостью, резанул по нервам. — Удивлена?

Мари молчала, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.

— Я тоже рад тебя видеть, — он усмехнулся, наслаждаясь ее немым ужасом. — В последний раз.

— Почему? — выдохнула она.

— Почему? — он притворно задумался. — Спросила бы у своего дядюшки, будь он в сознании. Но не волнуйся, скоро он присоединится к тебе.

— Он жив! — девушка подскочила с кровати.

— Пока что, — холодно парировал он. — Я дам ему прийти в себя. Дам ему насладиться вестью о казни его любимой племянницы. Узнать, что его родная кровь будет висеть на веревке, как последняя преступница. И вот тогда, когда его сердце разорвется от боли... тогда я прикончу его. Месть должна быть полной.

— Не смей трогать его! — ее крик, полный отчаяния, бесследно утонул в каменных стенах.

— Тихо, тихо, — он сделал успокаивающий жест, словно усмиряя непослушного щенка. — Твои крики бесполезны.

— Зачем... все это? — ее голос дрожал, но она смотрела ему прямо в глаза, впитывая каждое слово, каждую деталь своего смертного приговора.

— Ах, да... Ты ведь носишь фамилию отца. Гордая наследница, — его голос стал жестким. — Знаешь как мое настоящее имя? Элим Крайнс. Вархис — фамилия выдуманная.

Мир под ногами Мари поплыл. Брат?

— Наш общий отец бросил мою мать ради твоей. Мне было два года. Я вырос на ее слезах и на ненависти. Она умерла у меня на глазах, затравленная, сломленная. А твой дядя, твой благородный герцог, был ключевым свидетелем на суде! Он лгал, Мари! Лгал, чтобы избавиться от прошлого своего зятя! Они уничтожили ее, как надоедливое насекомое!

Он впился пальцами в прутья решетки, его лицо исказила гримаса чистой ненависти.

— Сначала мы хотели убить тебя на стадионе. Но этот Кай помешал. И тогда мы придумали нечто более... изящное. Пусть тебя казнят как убийцу. Пусть твой дядя переживет позор и гибель родной крови. Это куда страшнее простой смерти, согласись?

— Второй... это Дорс, — прошептала она, и кусочки пазла с ужасающей ясностью сложились в голове. Тот самый человек, который всегда был рядом.

— Браво, сестренка! — он аплодировал, и звук хлопков отдавался в камере, как удары грома. — Да, мой младший брат Дорс. Это он подговорил того идиота Томаса. Это он снял слепок с твоего ключа. Это он подбросил тебе улики. Мы работали в идеальном тандеме. И завтра наша месть свершится.

Он повернулся, чтобы уйти, и бросил через плечо:

— А теперь, прошу прощения. Меня ждут. Оставляю вас... в двоем.

«Нас?» Сердце Мари упало. Из тени, за его спиной, вышел тот, кого она боялась увидеть больше всего. Дорс. Его лицо было искажено той же маниакальной ненавистью, что и у его брата. Прозвучал хриплый, знакомый смех отскакивая от стен эхом.

— Нет... — это шепот, вырвавшийся из самой глубины души. Она медленно, шаг за шагом, отходила назад, пока не уперлась спиной к холодному, неподвижному камню, пытаясь в него вжаться, исчезнуть. — Только не это...

Элим с наслаждением наблюдал, как бледнеет лицо Мари. Его пальцы медленно вытащили из кармана тяжелый тюремный ключ. Он протянул его Дорсу.

— Развлекайся, брат. Ты это заслужил.

Ухмылка Дорса, мерзкая и сладострастная, заставила кровь похолодеть в жилах Мари. Каждый инстинкт кричал об опасности.

— Нет... — вырвался у нее сдавленный шепот.

Вархис, бросив на них последний оценивающий взгляд, направился к выходу. Его шаги эхом отдавались в каменном коридоре. Дорс же, наоборот, приблизился к решетке. Звон ключа, вставляемого в замок, прозвучал слишком громко, заставив мелко затрястись.

— Не делай этого! Умоляю! — ее голос дрожал.

— Тсс-с-с, Мари-и-ишка, — он протяжно прошипел, поворачивая ключ с отвратительным скрежетом. — Все будет хорошо. Я ведь здесь! Я здесь!

Дверь с тяжелым стоном отворилась. Дорс вошел, захлопнул дверь за собой и снова повернул ключ.

Руки Мари задрожали. Если раньше хоть какие-то правила, хоть какая-то видимость закона защищали ее от Дорса, то теперь она осталась наедине с хищником в его логове.

Он сделал шаг вперед. Его голос, низкий и грубый прорезал гнетущую тишину:

— Ну что, Мари-ишка... Теперь-то я могу называть тебя так?

Она вжалась в угол, пытаясь стать меньше. Дорс усмехнулся, наблюдая, как по ее лицу разливается животный страх.

— Бежать некуда, — констатировал он с наслаждением. — Мы здесь одни. Как я и обещал, твой драгоценный братец нам больше не помеха.

Его хриплый смешок снова заставил ее содрогнуться.

— Прошу... не надо... — последние искры достоинства пытались разжечь огонь в ее потухших глазах.

— Просишь? — он приподнял бровь с удивлением. — Это интересно. О чем еще будешь просить?

— Не надо этого, — голос ее окреп, в нем зазвучала горькая решимость. — Вы добились моего смертного приговора. Разве этого мало?

— Ма-ло! — он отрезал, и его лицо исказила гримаса болезненной страсти. — Мне твоя смерть была не нужна! Это идея Элима. А я... я забрал бы тебя с собой. Спрятал бы где-нибудь далеко-далеко. И ты была бы только моей. Моей красивой, живой игрушкой.

От этих слов, произнесенных с извращенной нежностью, Мари стало физически дурно. В этот миг быстрая смерть на виселице показалась ей милосердным избавлением.

Его рука протянулась и коснулась ее щеки. Она резко отдернулась, отвернувшись к стене. Пальцы Дорса впились в ее подбородок и с силой развернули ее лицо к себе.

— Теперь ты моя, — прошептал он, наклоняясь так близко, что она чувствовала его запах — смесь пота, дешевого вина и злобы.

И вдруг... в сознании, как вспышка молнии, возник образ Икирсона на тренировке: «Против более сильного противника — одно точное движение. Основание ладони в горло». Собрав всю ярость, весь страх, все отчаяние в один комок, она резко дернулась и с силой, которой сама от себя не ожидала, ударила его основанием ладони в кадык.

Раздался хриплый, захлебывающийся звук. Дорс отшатнулся, схватившись за горло, его глаза вылезли от неожиданности и боли. Мари рванулась к нему, сунула руку в карман, нащупала холодный металл ключа и, вырвав его, бросилась к решетке. Пальцы дрожали, скользили. Ключ никак не попадал в замочную скважину. Не успела. Чудовищный удар в спину швырнул ее на каменный пол. Воздух вырвался из легких с болезненным хрипом.

Дорс навалился на нее всей тяжестью, пригвоздив к полу. Его ладонь грубо сжала ее челюсть, заставляя замолчать. Потом его губы, жесткие и влажные, впились в ее рот в мерзкой пародии на поцелуй. Она вырывалась, билась, царапалась, пыталась укусить — все было бесполезно. Его руки, сильные и жестокие, сдирали с нее платье. Звучал треск рвущейся ткани.

Он оторвался от ее губ, его дыхание было горячим и прерывистым

— НЕТ! — ее крик, полный абсолютного, животного ужаса, разбился о равнодушные камни.

— Это то самое платье... с бала... — просипел он, срывая с нее лоскутья бархата. — Я видел тебя в нем... такой недоступной... вся для него. Но не он, слышишь, никто другой не получит тебя первой!

Его губы обожгли кожу на ее шее, оставляя багровые следы. Она чувствовала, как ее воля, ее дух разрывают на части.

— Такая сла-адкая, Маришка! — его голос хрипел от вожделения.

Он пригвоздил ее к полу, его рука грубо сжала ее бедро, а голова склонилась к обнаженной груди. Мир поплыл, сознание готово было отключиться...

И вдруг чья-то железная хватка отшвырнула Дорса от нее, как надоедливого пса. Над ней возникла знакомая фигура — тот самый стражник с добрыми глазами. Его лицо сейчас было искажено не жалостью, а холодной, профессиональной яростью.

Мари, рыдая, судорожно подтянула к себе клочья разорванного платья, пытаясь прикрыть наготу, и отползла в угол, свернувшись калачиком.

— Время вышло, — голос стражника прозвучал с холодной яростью.

Дорс, потирая ушибленную руку, поднялся с пола. Его лицо побагровело от бешенства.

— Убирайся к черту! Назови цену, я заплачу! Просто уйди!

— Я сказал — ВРЕМЯ ВЫШЛО! — стражник выхватил меч из ножен. Сталь зловеще блеснула в тусклом свете.

Дорс заскрипел зубами, его взгляд на секунду встретился с полным ненависти взглядом Мари. Мгновения тишины прервались порывом отчаянной ярости Дорса. Он с силой ударил кулаком о стену.

— Черт с тобой! – отдышавшись произнес он, - Все равно ты сдохнешь, а я останусь последним, кто к тебе прикоснулся!

Резко развернувшись, он вышел, с силой хлопнув дверью. Эхо его шагов медленно затихло в коридоре, оставив после себя гнетущую, звенящую тишину, разорванную лишь прерывистыми, захлебывающимися всхлипами Мари.

Истерика выворачивала Мари наизнанку. Слезы текли ручьями, смешиваясь с грязью на щеках. Она рыдала, свернувшись в защитный клубок в углу камеры, и каждый вздох обжигал горло. Усталость, отчаяние, унижение — все слилось в один сплошной клубок боли, от которого не было спасения.

Стражник постоял молча, наблюдая за ее горем, и тихо вышел, щелкнув замком.

Она не знала, сколько времени провела в этом оцепенении. Когда он вернулся и снова открыл дверь, она инстинктивно вжалась в стену, сердце заколотилось в предчувствии новой угрозы. Но он лишь осторожно положил на пол рядом с ней маленький сверток.

— Пирожное, — тихо сказал он, отходя к решетке и опускаясь на корточки, чтобы казаться менее опасным. — Не знал, какое ты любишь, выбрал на свой вкус.

Новая волна слёз подступила к глазам, но на этот раз в них была не только боль, но и капля недоумения. Она медленно выпрямилась, всё ещё обнимая колени дрожащими руками, пытаясь инстинктивно прикрыть лохмотья платья, стыдясь своего вида.

Мужчина снял с себя не мундир — символ системы, которая её сломала. Вместо этого его пальцы расстегнули пряжку на толстом, тёплом камзоле из грубой шерсти, который он носил под униформой. Он был простым, без знаков отличий, тёмного, немаркого цвета.

Мари замерла, в мгновение ощутив острый страх. Стражник снял камзол и терпеливо ждал, держа его в руках, давая ей время осознать его действия.

Он бережно, не делая резких движений, накинул камзол на её плечи. Ткань была тяжёлой и грубой, но невероятно тёплой от тела, пахла дымом и кожей — простыми, земными запахами, так непохожими на смрад тюрьмы. Он был огромен на ней, полностью скрывая изрезанное платье, и его вес, как якорь, немного успокаивал её дрожь.

— Я люблю ванильное, — прошептала она охрипшим голосом, когда бородатый мужчина отошел. — С шоколадной глазурью...

— Вот это да, — он мягко улыбнулся. — Похоже, сегодня твой счастливый день. Я как раз купил ванильное с шоколадом. Можешь проверить.

Она недоверчиво потянулась к свертку. Внутри и правда лежало пирожное, точь-в-точь как она любила. Но комок в горле не позволял даже думать о еде. Она отложила его и посмотрела на стражника.

— Как вас зовут?

— Рейн.

— А я Мари.

— Очень приятно, Мари. У тебя... красивый голос. Его приятно слушать, — он снова улыбнулся, но, заметив ее напряженный взгляд, поспешил добавить: — Не бойся. Я не причиню тебе зла. — Он демонстративно отодвинулся еще чуть дальше.

Некоторое время они молчали. Тишину нарушил Рейн.

— Тебя здесь сильно обижали. Видно, ты кому-то серьезно перешла дорогу.

— Я всего лишь хотела учиться, — горько усмехнулась она.

— Мм...

— Я мечтала стать детективом. Но... вы правы. Я просто оказалась не в том месте и не в то время.

— Это про того парня? — в его голосе прозвучало сочувствие.

При воспоминании о Дорсе ее снова бросило в дрожь.

— Нет. Помощник следователя. Элим.

— Да? — Рейн нахмурился.

— Он... мстил мне. За свою мать. А я стала разменной монетой. — Голос ее снова задрожал. — Я бы... я бы смирилась, если бы была уверена, что дядю после моей смерти не тронут.

Он задумчиво помолчал.

— Не думай о них сейчас. Подумай лучше о пирожном, — он сделал движение, чтобы подняться.

— Рейн, подождите, — она произнесла это почти инстинктивно.

Он вопросительно посмотрел на нее.

— Не уходите... — в ее голосе снова зазвучала мольба. — Не оставляйте меня одну.

Он оглянулся на дверь, пожал плечами.

— Ладно. До смены еще есть время, а ты у нас тут единственная заключенная. Составлю компанию.

Он снова устроился у решетки и начал говорить. О простых вещах. О погоде, о жизни в городе, о смешных случаях на службе. Рейн рассказывал о своей семье. Его дома ждут трое дочерей. Старшая из них похожа на Мари. Он старался заполнить тишину, отвлечь ее от мрачных мыслей. Она изредка вставляла короткие реплики, и постепенно дрожь в ее руках утихла. Пирожное она все-таки съела, крошечными кусочками, словно это была не еда, а символ той малой человечности, что еще оставалась в этом аду. Усталость окончательно сломила ее, и она уснула, сидя в углу, под мерный, успокаивающий голос Рейна.

***

Икирсон спешился на краю леса. Первые лучи солнца золотили верхушки деревьев. Сухие ветки хрустели под ногами. Мужчина огляделся. Вокруг стояла тишина. Он потянул за поводья лошадь, набитую вещами и направил ее в глубь леса.

Теперь оставалось только ждать. Сердце бешено колотилось в груди. «Держись, Мари, — мысленно повторял он. — Я близко. Я не дам тебя забрать».

***

Резкий, оглушительный лязг кандалов вырвал Мари из тяжёлого, беспокойного забытья. В камеру, не спрашивая, вошли четверо стражников. Их лица были каменными масками. Один, не глядя ей в глаза, грубо схватил её за руку и с глухим щелчком защелкнул холодные, отполированные до блеска кандалы. Рейна, того единственного, кто проявлял к ней каплю человечности, среди них не было.

Последнее утро её жизни было холодным и промозглым, пропитанным запахом мокрого камня и страха. Таким оно и должно было запомниться. Её грубо вытолкнули во двор, где серое, низкое небо давило на плечи, и втолкнули в тюремную повозку — убогую деревянную коробку с крошечным решётчатым окошком. Стражники молча заняли места, и карета с глухим стуком колёс тронулась в свой последний путь.

Мир плыл за решетками маленького окна, как в дурном, кошмарном сне. Утренняя тишина, прерываемая лишь монотонным скрипом колёс и редким ржанием лошадей, давила на уши, на душу, на разум. Где-то там, за стенами, в тёплых домах, люди ещё спали, обнимали своих детей, строили планы на день. А её, живую, мыслящую, чувствующую, везли на узаконенное убийство. Она смотрела на свои руки — грязные, исхудавшие, с синяками и ссадинами от кандалов. Так, в грязи и одиночестве, и должна была закончиться её жизнь. Опозоренной. Забытой.

Повозка болезненно подпрыгнула на ухабе, и в памяти, словно укол, всплыл тот самый танец с Икирсоном. Твёрдая опора его рук, его тёплый, уверенный взгляд, полный безграничного обожания и гордости... Сапфир на её пальце, поймав единственный лучик света, пробившийся сквозь решётку, тускло блеснул, словно последнее прощание. Сэм... Макс... Дядя... Горькие, бессильные слёзы снова потекли по её щекам, оставляя полосы на грязной коже. Она никогда не станет детективом, о котором мечтала. Не наденет белое платье и не произнесёт клятву верности. Не увидит, как выздоравливает дядя, не услышит его смех. Всё украдено. Всё кончено.

Внезапно повозку резко дёрнуло, отшвырнув её к противоположной стенке. Звенящую тишину утра разорвали дикие крики, оглушительный скрежет металла о металл, яростный топот копыт и приглушённые удары. Мари вжалась в грязный угол, сердце замерло в груди, отказываясь биться. Что происходит? Нападение? Она, обезумев от страха, подползла к окошку, но увидела лишь мелькающие тени, убегающих в панике лошадей конвоя и тёмные фигуры стражников. Так же внезапно, как и начались, крики стихли. Воцарилась зловещая, давящая тишина, куда более страшная, чем предсмертный шум.

Кто-то шёл к повозке. Тяжёлые, уверенные, неспешные шаги. Она сжалась в комок, пытаясь стать невидимой. Раздался первый удар по замку — оглушительный, металлический, заставивший её вздрогнуть всем телом. Мари зажмурилась, уткнувшись лицом в колени, пытаясь спрятаться от реальности. Второй удар, более сильный. Сердце заколотилось в паническом ритме, крича о спасении, в которое она уже не верила. Неужели он? Тот, кто хотел сделать её своей игрушкой, решил доделать начатое и забрать её из-под носа у палача? Третий удар... Мари вскрикнула, прижав ладони к лицу. Нет! Если они всё же решат увезти её, то унесут лишь бездыханное тело! Больше она не дастся им ни на что! Пусть сломает их планы, пусть своей смертью сейчас, но она вырвется из их рук!

Дверь с душераздирающим скрежетом отворилась. Поток слепящего серого света хлынул внутрь, озарив её жалкую фигурку. Мари закричала, забиваясь в угол ещё сильнее, отчаянно пытаясь защититься.

— Нет! Не трогайте меня! Не смейте!

Но некто в мгновение оказался рядом, опустившись на колени перед ней. Мари задергалась, рыдая, отбиваясь слабыми руками.

— Тс-с-с! Тише, тише... Это я! Это я, Мариш! — прозвучал над самым её ухом голос. Тот самый голос. Голос, который она боялась навсегда забыть.

Он бережно, но твёрдо взял её за плечи и повернул к себе. В полумраке повозки, озарённая скудным светом сзади, стояла его фигура. Искажённое болью и яростью, но самое родное лицо.

Сэм.