Осторожно, магия открывается!

Несколько слов перед началом

Уважаемый читатель!

Всё, что вы прочтёте дальше, — альтернативная история. Точка расхождения — март 1953 года. Сталин умер, но Хрущёв к власти не пришёл. А значит, не было ни разгона артелей, ни гонений на приусадебные хозяйства, ни прочих кампаний, которые в нашей реальности изрядно перекроили советскую экономику и быт. Артельщики и кустари выжили, частник не исчез с горизонта, а страна пошла по чуть иному пути — со своими перекосами, со своими странностями.

Впрочем, история упряма. Новосибирский Академгородок здесь есть. Новосибирский государственный университет — на месте. Комсомол — есть. Сухой закон в отдельно взятом студенческом коллективе — тоже принят, хоть и не единогласно.

А теперь — о совпадениях с нашей реальностью. Все персонажи, организации, призраки, коты, ведьмы и крысы вымышлены. Любое сходство с реальными людьми — живыми, мёртвыми или застрявшими между этими состояниями — совершенно случайно. Даже если вам покажется, что вы узнали свою комсомольскую группу, свою лабораторию или свою соседку по общежитию — вам показалось. Честное комсомольское.

Приятного чтения. И осторожно: магия открывается!

Глава 1

«Трезвость — норма жизни. Остальное — буржуазные происки». Из стенгазеты «За высокую сознательность!», подпись — «Актив группы»

Всегда считал комсомольские собрания неизбежным злом, но сегодняшнее было реальным перебором. Политинформацию я выслушал, можно сказать, не приходя в сознание — усталость после длинного учебного дня и голод напрочь отключили желание приобщаться к изменениям текущей политической обстановки. В конце концов, она не изменится, приобщусь ли я или нет.

Поэтому я сидел, размышляя, скоро ли закончится сборище и можно будет пойти пообедать. Часть выступлений пропустил, включился, когда до моего сознания достучалось окончание речи уже по последнему пункту собрания, включающего в себя обязательства.

— Таким образом, наша группа обязуется полностью отказаться от спиртных напитков на этот учебный год.

— Чего вдруг? — возмутился Толик. — Дело такое, добровольное. Вам надо — вы и обязуйтесь, а за всю группу нечего говорить.

Куратор, Эльвира Георгиевна Семенюшкина, недовольно поправила очки на тонком длинном носу и поджала губы, но ничего не сказала, понадеялась, что мы примем правильное решение. Ее полностью устраивало наше обязательство — оно как раз соответствовало нынешней политике партии. Трезвый образ жизни — наше всё.

— Для этого и нужно голосование, — радостно сказала комсорг Лилька Малышенко. — Чтобы мы поняли, нужно ли это всей группе или мне лично. Кто за?

Поднялся лес рук — ну насколько можно говорить о лесе в нашей не слишком большой группе.

— Против?

Поднялись жалкие три руки: моя, Толикова и Андрюхина. Да, не повезло нашей группе с мужским составом. Осталось нас всего пятеро, причем двое благополучно отсутствовали. По уважительной причине: Тимоха рисовал стенгазету под руководством Сашки. Сашка и меня бы привлек, но, к его огорчению, оформительских талантов мне при рождении недодали и даже почерк был отвратительно корявый, разобрать его мог только я сам.

— Воздержались?

Я огляделся, воздержавшихся не было.

— Большинством голосов принято, — возвестила Лилька. — Наташ, записала?

— Да, — кивнула Ерохина, которая у нас бессменно вела протоколы собраний.

— Это диктат! — возмутился Андрюха. — Сами можете хоть до конца жизни отказываться, а на кой черт вы за нас решаете? И у нас двоих нет. Они точно будут против.

— Пряхин, прекрати ругаться, — возмутилась Семенюшкина. — Ваша группа выдвинула очень хорошую инициативу, соответствующую линии партии. Жаль, что только на год. Но к следующему году вы поймете, скольких проблем вы избежали, отказавшись от этой пагубной привычки.

Андрей рядом со мной чуть ли не подпрыгивал от возмущения, готовясь сделать еще одно заявление, как только куратор замолчит. На мой взгляд, занятие это было абсолютно бессмысленное и бесперспективное. Из протокола комсомольского собрания этот пункт не уберут, но и выполнять его никто из нас троих не будет. Возможно, наплюет и кто-нибудь из девчонок. Но это вряд ли, группа у нас как на подбор получилась идейная. Сделаем жизнь лучше и начнем с себя и окружающих. Даже если окружающие будут против, все равно начнем с них. Вон какие радостные комсомольские лица.

Собрание было скучное, стандартное и от остальных, на которых мне доводилось присутствовать, отличалось только одним спорным пунктом. Спорным в прямом смысле этого слова, потому как что Толик, что Андрюха уже активно ругались с комсоргом и старостой, тоже отличавшейся излишней правильностью.

— Решение принято большинством голосов.

— Но мы против!

— Меньшинство должно подчиняться большинству!

— Требую внести в протокол нашу позицию. А то знаем мы вас, напишете единогласно.

— Мы никогда протоколы не подделываем! — взвилась комсорг.

Я глянул на часы и понял — еще немного, и столовая закроется, поэтому тихо-тихо стал передвигаться к выходу. Поскольку все увлеченно ругались, моего отступления никто не заметил, и я благополучно выскочил в коридор, а затем рванул в столовую.

Нет, поесть было можно много где, в том же кафетерии в переходе, там даже вкуснее, но в столовой принимали талоны на питание, а в кафетерии — нет, поскольку последний — от частника. А талонов у меня скопилось многовато — удалось получить второй комплект, и будет жалко, если они пропадут.

В столовой уже выбора практически не осталось, но двойную гречку с гуляшом, капустный салат, стакан сметаны и шаньгу я выставил на поднос. Добавил чай. Ни яиц под майонезом, ни сочников, ни какого-нибудь завалящего супчика — ничего приличного не осталось. В меню значились пельмени, но на раздаче их тоже не было. Оставался неаппетитный слипшийся рис и переваренные рожки. Расплатился талонами, на сдачу взял хлеб и устроился за столиком у окна.

Вскоре ко мне подсел Толик, тоже удравший с окончания собрания.

— Что делать будем, Романыч?

— Ничего, — ответил я. — Я на сухой закон не подписывался. И вообще, кто мы такие, чтобы лишать советское производство планового дохода? Это граничит с диверсией.

— Скажешь тоже, — хохотнул он. — То есть на голосование наплюем?

— Большинство обязано учитывать интересы меньшинства, иначе выходит диктат. Мы не за диктатуру, а за равноправие мнений. Равноправия на собрании не наблюдалось. А вот гендерный перекос — напротив.

Девки у нас в группе красивые как на подбор, но при этом дурные, на идеологии помешанные, хлебом не корми — дай какое-нибудь решение партийного съезда поддержать и в жизнь воплотить. Из них разве что Сидякова адекватная (и самая красивая, кстати), но и та — староста. А не будь она старостой… Впрочем всё равно ничего бы не было не с моим счастьем. Так что…

— Демагог, — хмыкнул Толик.

— Чего это вдруг? — удивился я. — Всё в соответствии со стратегией партии.

— Опыт не пропьешь, — одобрил он.

— А то.

Возбуждение Толика по столь незначительному для него поводу было совершенно непонятным. Сам он никогда не злоупотреблял крепким спиртным, разве что пиво уважал. Или пиво теперь тоже под вопросом?

Вставал я с легким чувством голода — еды явно оказалось мало. Вроде и живот забил, а такое чувство, как будто оно сразу там переварилось, как только попало. Или ухнуло в черную дыру — последнее было даже больше похоже на то, что я ощущал. Но то, что осталось в меню, аппетита уже не вызывало. Гречка еще была, но теперь к ней мог взять разве что рыбную котлету, которые я с детства терпеть не могу. Или, вон, вареный минтай, нагло разваливавшийся даже при одном взгляде на него.

Нет уж, рыба хороша только соленая и к пиву, а разваренное крошево ничего, кроме тошноты, не вызывает.

— Уходишь? — разочарованно спросил Толик, который оставался без понимающего его возмущение слушателя.

— Полставки лаборанта надо отрабатывать, — напомнил я ему. — Пробирки сами себя, увы, не моют.

Больше ничего приличного для подработки найти не удалось. Нет, на разгрузке вагонов можно было заработать и больше, но туда нужно было далеко тащиться, иной раз безрезультатно, а работа в НИИ имела свои преимущества, заключающиеся в нужных знакомствах и возможности изучить дело изнутри. Ну и навыки нарабатывались не только по мытью пробирок. А еще, хотя и нужно было приходить ежедневно, справлялся я со всем обычно за час-два, а дальше — делай что хочешь. Честно говоря, лаборант в вотчине Розалии Степановны Тарасенковой был не особо нужен, но для неё каждая выбитая ставка повышала значимость в собственных глазах, даже если этой ставки была лишь половина.

Так-то я собирался делать диплом вместе с Тимохой, одногруппником, другом и соседом по комнате одновременно, в вычислительной группе. И даже потихоньку втягивался в научную деятельность, выполняя небольшие и не особо важные задания. Но сегодня собрание затянулось, и пока я выполню лаборантские обязанности, все разбегутся, так что мне останется разве что засесть за одним из мониторов от БЭСМ и погонять Xonix пару часов. Или как получится — выставить могли в любой момент. В лаборатории, куда я устроился на подработку, компьютер был, даже персональный, у завлаба, которая строго-настрого запрещала кому бы то ни было к нему подходить даже для набивки текста, а игрушка на нем ей бы вообще показалась святотатством.

В сторону компа поглядывали многие, потому что машинка предполагалась отнюдь не только в качестве печатной. ДВК-2М — предмет зависти даже наших вычислителей, которым личные компьютеры только снились, а у нашей завлабши он не просто был, но и вместе с принтером. ГДРовский Robotron печатал на отдельных листочках, а не на рулончиках, как было на принтере в вычислительной группе. И всё это богатство было в единоличном пользовании завлабши. Розалия Степановна больше занималась показухой, чем работала, но у нее были связи куда выше, чем мог похвастаться любой в нашем институте, компьютеры выбивала она лично, поэтому всем казалось справедливым, что один стоит у нее, а второй… Второй стоял у директора. И наверняка покрывался пылью.

Сегодня мне дел оставили неожиданно много, так что я провозился не два и не четыре, а все шесть часов, так что к моменту, когда последняя среда была приготовлена, в лаборатории оставались только я и аспирант Костя Парфехин, который что-то там высчитывал на листочке бумаги, временами используя калькулятор в дополнение к собственным мозгам.

— Всё, Кость, я тоже пошел, — сообщил я.

— Ага, — кивнул он, не отвлекаясь от расчетов. — Счастливо.

Стоило взяться за ручку двери, как она дернулась, и я чуть не столкнулся с Оленькой Ларишевой, работавшей в соседней лабе.

Было ей лет двадцать пять, но была она настолько маленькая, кругленькая и кудрявая, что иначе как Оленькой ее никто не называл.

— Ой, Ромчик, как здорово, что ты не ушел, — пропела она и заглянула за мое плечо, для чего ей пришлось приподняться на цыпочках. — Костик, и ты здесь. Мальчики, мне нужна ваша помощь.

— Прошлый раз, когда я тебе помог, заполучил фингал под глаз, — напомнил Костя. — Так что я пас.

— Это было случайное совпадение, — уверила Оленька.

— Еще одного случайного совпадения я не переживу. У твоего мужа очень тяжелая рука. А глаза мне дороги. Они мне нужны для работы.

— Костя, но я ему уже объяснила, что он ошибся.

— Ага, а после твоего объяснения он заявился ко мне и сказал, что переломает обе ноги, если увидит рядом. Нет, я пас.

Про патологическую ревность Оленькиного мужа знали все ближайшие лаборатории. Если ему удавалось прорваться в институт и он обнаруживал рядом со своей женой лицо мужского пола, то устраивал некрасивую сцену ревности, часто с мордобоем. Последнее — если кандидат был особо подозрительным и при этом субтильным.

— Мне всего лишь нужно открыть сейф. Ключ застрял — и ни туда ни сюда.

— Могу флакончик с маслом дать. Покапаешь — провернется.

— Костик, но я же извинилась.

Она явно хотела заполучить в открыватели сейфа именно Костю, как самого надежного, и я ушел бы, если бы она не перекрывала проход. Отодвигать девушку в сторону казалось несколько нетактичным. К тому же существовала ненулевая вероятность, что она переключится на меня. Она и переключилась, сразу как Костя ничего не ответил на фразу про «извинилась».

— Ромчик, открой мне сейфик, а? Ну пожалуйста.

Она сделала уже совсем жалобную физиономию. Но у меня к такому иммунитет.

— Оленька, мне тоже скандал с твоим мужем не нужен.

— Ромчик, я тебе пирожки отдам. Кастрюльку только завтра вернешь.

— Ромка, не ведись, — беззлобно бросил Костя. — Там наверняка один пирожок на огромную кастрюльку.

— Обижаешь, два, — честно призналась Оленька. — Но там и дел всего ничего. Открыть, подождать, пока я препарат вытащу, и закрыть. Целых два пирожка.

Желудок заинтересованно забурчал при слове «пирожки».

— С чем хоть? — сдался я.

— Это уж как повезет. Были с капустой, были с мясом. Внизу лежали с капустой, но их же переворошили все.

— Пирожки вперед.

— Ромка, не доведет тебя голод до добра, — весело сказал Костя. — Но плату вперед — это правильно.

— Жадные вы и меркантильные, — проворчала Оленька.

— Это залог целостности и здоровья, когда дело касается тебя. Мне нужны целыми как ноги, так и руки.

Мне они тоже были нужны, но я понадеялся, что за то время, что съем пирожки и провожусь с сейфом, муж Оленьки не появится. Хотя мог бы подумать, что, если отзывчивый Костя наотрез отказывается — это не просто так. Пирожки застили глаза, не иначе.

Они оказались утренними, и один — даже с мясом, вкуснющий. Хотя капустный тоже был вкусным. Слопал я их с огромным удовольствием, хотя Оленька ныла, что я должен сначала сейф открыть, а уж потом объедаться.

Сейф был в так называемом кабинете завлаба, закутке, отгороженном от основного помещения довольно тонкой фанерной перегородкой, но с запирающейся дверью.

Ключ действительно торчал в двери сейфа и не шел ни туда ни сюда по вполне понятным причинам: торчал он под едва заметным углом. Пришлось выправить положение, после чего он провернулся и без смазки.

Оленька распахнула дверцу и извлекла оттуда обычную литровую банку, закрытую полиэтиленовой крышкой. А в банке лежали горошины, подозрительно похожие на черный перец.

— Это что? — спросил я.

— Понятия не имею. По договору с частником проходит у нас как испытание неизвестного вещества на мышах. Вливаем раствор в рот, — охотно начала она рассказывать. — И уже могу сказать, что вещество совершенно безвредное — никаких изменений не наблюдается. Прекрасно растворяется, вообще без проблем. Нет изменений ни в поведении, ни в физиологии.

— Можно глянуть?

— Глянь, — неохотно согласилась Оленька. — Только с собой не забирай. Они подотчетные.

— По счету, что ли?

Я достал горошинку, покрутил в пальцах.

— Не по счету, но тебе она зачем? А мне на еще один день проверки. Ничего в них особенного нет. Уж не знаю, что там хотят найти…

Я покрутил горошину в пальцах еще немного. Поначалу она мне казалась шершавой, потом в пальцах уже скользила, становясь всё глаже и глаже. Если бы не это, я бы ее в жизни от перца не отличил. Но Оленька оказалась права: ничего интересного в этой фиговинке не было. Я уже хотел было бросить обратно в банку, но не успел.

Внезапно Оленька напряглась и неожиданно мощным для ее комплекции движением задвинула меня за стол шефа, а потом еще и на макушку нажала, намекая, что нужно под стол залезть. Всё это сопровождалось столь явной пантомимой ужаса, что я сопротивляться не стал, юркнул куда запихивали — и вовремя, потому что дверь распахнулась с громким хлопком, а Оленька заворковала:

— Олежек, как здорово, что ты подошел. Если бы ты знал, как я замучилась с этим сейфом. Он у меня ни в какую не хотел открываться, а Костя отказался помогать, потому что тебя боится.

— Еще бы он не боялся.

Самодовольство из этого типа так и сочилось, отравляя атмосферу настолько, что захотелось вылезти из-под стола и восстановить уважение к нашему аспиранту. Но тогда может влететь уже Оленьке.

— Ты же поможешь сейф закрыть и в виварий проводишь? Уже темно, а я так боюсь ходить по темноте, ты же знаешь. Ой, постой, мне еще развести надо, но мы сначала сейф закроем, хорошо? Вода уже у меня на столе.

Она трещала, ни на минуту не закрывая рот, а я чувствовал себя полным идиотом. Если Олежек внезапно решит заглянуть под стол завлаба, он будет несколько обескуражен и преисполнится самых черных подозрений.

Олежек этого делать не стал, сейф запер, и они ушли под монотонный бубнеж Оленьки. Надеюсь, что она это делает не постоянно, иначе я могу понять неадекватность ее мужа — это кто угодно свихнется, если тебе в уши жужжат круглосуточно без перерывов. Когда голоса совсем пропали, я вылез из-за стола, тихо подошел к двери и подергал за ручку, но сразу выяснилось, что гадская Оленька меня закрыла в кабинете завлаба. Замок был простенький, я попытался открыть его с помощью моих ключей, но ни один не подошел.

Возможно, в одном из ящиков письменного стола лежали запасные ключи, но там тоже всё было заперто на ключ. Теперь я прекрасно понимал, почему Костя так противился оказать помощь Оленьке — у ее мужа был самый настоящий нюх на появления рядом с женой лиц мужского пола.

Дверь была хлипкой, как и стена, но от желания выдавить это всё на фиг пришлось отказаться — вернуть всё как было не получится, и я заработаю в недруги целого завлаба. Значит, нужно всё проделать очень аккуратно.

Я раздумывал над вопросом, смогу ли я так приподнять дверь, чтобы она выскочила из шарниров, выйти и поставить ее обратно. Пришел к выводу, что не выйдет.

Провозился я часа два, пытаясь открыть дверь. Я уже смирился, что поиграть сегодня не выйдет и придется спать в этом закутке, совсем для сна не приспособленном.

Спас меня Костя. Он собрался уходить, обнаружил мою куртку на вешалке и сообразил, что меня так долго нет не потому, что сбываются самые страшные кошмары Оленькиного мужа. Постучал в дверь, дождался моего страдающего ответа, договорился с вахтером, взял ключи, не отмечаясь у него в журнале, и вызволил меня из плена, поскольку Оленька к этому времени уже благополучно упилила домой под ручку с мужем. Не помог бы Костя, сидеть бы мне до утра.

— Спасибо, Костя. Я твой должник. Никогда бы не подумал, что мне так срочно понадобится умение вскрывать замки.

— Не связывайся с Ларишевой, — заявил мне Костя. — И замки открывать не придется. Тебе еще повезло. У ее мужа рука тяжелая.

Он потрогал глаз, по которому уже не было видно, что его повреждали, но воспоминания еще были живы. Я согласился, что повезло, и рванул в общагу. И только по дороге вспомнил, что так и не вернул «горошек» в банку. Где он сейчас, я понятия не имел, но ничуть не переживал по этому поводу. У Оленьки такого «горошка» полная банка, исчезновение одного, который завтра уборщица сметет и выбросит, не повлияет ни на что. Я был в этом уверен и, как оказалось, совершенно напрасно.

Глава 2

«Бегство от врагов социалистической родины не поощряется, но в исключительных случаях, при численном превосходстве противника, допускается как тактический манёвр. (Из методички «Действия комсомольца в экстремальной ситуации»)

Всю ночь меня лихорадило. Температура поднималась, а потом падала чуть ли не с периодичностью в пять минут. Кости ломило, зубы так и норовили выпрыгнуть изо рта без помощи Оленькиного мужа. Короче, мне было очень и очень плохо, и я уже решил первым делом поутру потащиться в больничку. Но часа в четыре все внезапно закончилось, и я уснул так, что поутру меня еле растолкали. И то, как растолкали? Я приподнял голову, глянул на Тимоху, расплывающегося передо мной в радужных пятнах, и сказал:

— Болею я, отвянь.

Получилось достаточно хрипло, чтобы тот поверил и забеспокоился.

— Врача вызвать?

— Да вроде получше, — признал я, прислушиваясь к себе. — Что-то скоротечное было. Температуры точно нет. Сейчас разве что круги перед глазами гуляют.

Круги то появлялись, то исчезали. Точнее, не круги даже, а пятна, совершенно не оптимистичные пятна разных цветов и размеров, появляющиеся на фоне зеленой дымки, окружающей тело соседа. Причем появлялись что пятна, что дымка, только когда зрение было расфокусированным, стоило сосредоточиться на Тимохе, как он сразу обрел четкость без каких-нибудь намеков на камуфляжную расцветку.

— Ну у тебя и видок, — нахмурился он. — Вон какими фингалами обзавелся под оба глаза — хоть без фонарика в темноте ходи. Вчера вроде не было. Или все же побили?

Про свои злоключения я вчера коротко обсказал, даже про то, как сидел под письменным столом завлаба, а потом — как раздумывал на нем устроиться на ночь. Никакой драки в моем рассказе не было.

— Лихорадило ночью. Счас все норм.

Голос прозвучал неожиданно чисто. Сон пропал, да и чувствовал я себя почти хорошо, причем с каждой минутой все лучше и лучше. Ничего не напоминало о ночной лихорадке. Разве что есть захотелось жутко. Я бы даже сказал не есть, а ЖРАТЬ!

— Или свет так падает… — задумался Тимоха.

— Харе орать, — буркнул Сашка Янковец, наш третий сосед по комнате. — Поспать дайте, мне ко второй паре сегодня.

Я удивился, потому что пары у нас одни, но видно куда-то потопает Сашка по комсомольским нуждам, вот и собрался прогулять. Тимоха сразу прикрутил громкость и прошептал:

— Всё, отстал. Спи дальше.

— Да я уже проснулся.

Мы выбрались в блок умываться, и я добавил:

— До столовой сбегаю, пока не закрыли. Совершу волшебное превращение талонов в еду.

— У тебя еще остались? — удивился он.

— Двойной комплект у старосты выбил, — похвастался я.

— Кажись, не в первый раз?

Честно говоря, я беззастенчиво пользовался хорошим отношением Сидяковой, которая ко мне неровно дышала. Скажешь: «Женечка» — и она уже на все готова, даже отдать лишний комплект талонов на питание. И даже если она расставалась со своими, чувства вины я не испытывал: в универе ела она редко, а дома ее наверняка хорошо кормили и талоны за это не брали. Талоны, пропечатываемые строго на конкретный месяц, принимали по всему общепиту студгородка, кроме нескольких мест, которые принадлежали частникам. Те бумажки на еду не обменивали, принимали только деньги.

— Уметь надо.

Я опять прислушался к ощущениям. Слабости не было и следа, я довольно бодро прошел в блок к раковине и, пока освобождался туалет, почистил зубы и умылся. Тело окончательно пришло в тонус, а круги под глазами (действительно напоминавшие фингалы) рассасывались в реальном времени. Каждый раз, когда я бросал взгляд в зеркало, они становились всё менее и менее выраженными, пока не пропали совсем. Я даже засомневался, что они вообще были. Но Тимоха же их тоже видел?

Я решил, что где-то испачкался ночью, размазал, а утром все это ушло с умыванием, и успокоился. К тому же не было никаких признаков ночной лихорадки. Горло не болело, нос не протекал, глаза не краснели, пятен на мне тоже не наблюдалось. Если что и было, то оно уже благополучно прошло. Чувствовал я себя даже не сносно, а отлично. Как будто и не было этой ночной лихорадки. Как будто она просто приснилась. В последнее было бы очень легко поверить, если бы не появляющиеся на периферии зрения пятна.

— Ты как? — спросил Тимоха.

— Жрать идем? — вопросом на вопрос ответил я, показывая, что со мной всё нормально.

До столовой мы домчались, потому что на улице было противно и холодно. Снег пока не лежал, но лужи уже замерзли и противно хрустели под ногами. А еще ни Тимохе, ни мне не хотелось опаздывать. Вылететь у нас проще простого, я сам на первом курсе чуть это не провернул, оказался на грани отчисления. Еле-еле вылез и повторять это не планировал. Как говорится, грабли — лучший учитель, второй раз наступать на одни и те же желания нет. В столовой опять вернулась странная пятнистость зрения. Это скорее было красиво, но меня не покидала мысль, что я свихнулся. Я благоразумно не стал об этом говорить Тимохе, решил, что на зрении отразилась ночная лихорадка. А вот если эта особенность не пройдет, тогда надо будет обеспокоиться. Или сходить к окулисту?

Размышлял я об этом уже в аудитории, выкладывая общую тетрадь для конспекта и стараясь не обращать внимания на постоянно всплывающие на соседях пятна, отчего казалось, что все вокруг — жертвы загадочной лихорадки, подсвечивающей места поражения даже через одежду.

— Предлагаю устроить им бойкот, — буркнул плюхнувшийся рядом Пряхин. Кому — им, уточнять необходимости не было.

— Как ты это представляешь? Нас пятеро, их — двадцать. Они твоего бойкота не заметят.

— О чём речь? — Спросил Тимоха.

— Вчера на комсомольском собрании приняли сухой закон для группы, — пояснил я.

— Они сдурели? — возмутился друг.

— Так и я про что, — обрадовался Пряхин поддержке. — Нужно же что-то делать? Это произвол, когда принимают обязательство вопреки тому, что часть группы резко против.

— С чего бы? Мне все равно, будут они пить или не будут, — возразил я.

— То есть ты не считаешь себя частью группы?

— Я не считаю обязательным принимать на себя дебильные обязательства. Толяну я вчера это объяснил.

Правый локоть Пряхина был покрыт грязно-бурым пятном. Причем на втором локте пятна не было. В мозгу что-то щелкнуло, и я спросил:

— Слушай, Андрюх, а у тебя правый локоть не болит?

— Болит, зараза, — подтвердил он. — Вчера вписался в косяк неудачно. Сильно заметно?

— Да так… — ответил я, раздумывая, не может ли быть такое, что я вовсе не свихнулся, а начал видеть то, что называется аурой.

Честно говоря, раньше я считал, что чушь про ауры несут только шарлатаны, но сейчас… сейчас я начал допускать, что вижу что-то странное. Или всё же свихнулся, а мой мозг подсознательно накладывает картинку на поведение одногруппника, который наверняка руку бережет?

Вопрос — свихнулся или нет — окончательно решился, когда внезапно посреди аудитории возникла полупрозрачная старушка в синем халате с ведром и тряпкой и заворчала, перекрывая лектора:

— Ишь натоптали, ироды. Ноги кто вытирать будет? Нет у вас никакого уважения к чужому труду. А доска-то доска… Кто ее вытирать-то будет, а? Натоптали, нагадили. Свиньи, а не студенты.

На ее вопли никто не среагировал, лектор даже голос не повысил, всё так же монотонно начитывая курс, хотя призрачная старушка заехала ему тряпкой по брюкам. Тряпка прошла сквозь, но уборщицу это ничуть не отрезвило, она продолжила ворчать и ругаться даже тогда, когда я закрыл глаза. Галлюцинация получилась на редкость живучей.

— По стене ползет утюг. Не пугайся — это глюк, — пробормотал я себе под нос, открывая глаза и убеждаясь, что ничего не изменилось.

— Ром, ты чего? — шепнул Тимоха.

— Чего-то мне опять поплохело.

Не пугаться не получалось. Похоже, в голове что-то разладилось после ночной лихорадки. Была надежда, что просто нужно отдохнуть и отоспаться, но призрачная… Почти как бабка-уборщица, которая закончила ругаться и, деловито размахивая шваброй, прошла через дверь. В аудитории неожиданно стало тихо. Настолько тихо, насколько это вообще возможно, когда лектор громко говорит, а студенты вовсю записывают.

Просидел я с закрытыми глазами до конца лекции. Вроде даже получше стало: пятна перед глазами выцвели, а призрачных старушек больше не появлялось.

Предупредив Сидякову, пообещавшую прикрыть в случае чего, я пошел в гардероб. По дороге заметил знакомый синий халат и рванул с утроенной скоростью. Правда, это оказалась и не уборщица, и не призрачное лицо, а вполне себе реальный плотник, отправившийся что-то чинить, — ящик с инструментами в руках не просвечивал. Впрочем, как и сам плотник. До комнаты я добрел, стараясь ни на ком не задерживать внимания. Сашка к этому времени ушел, и вообще в общаге было непривычно тихо, поэтому уснуть оказалось легко. Стоило полежать немного с закрытыми глазами, как я отключился.

Проснулся ближе к вечеру. Разноцветная дымка на людях осталась, но теперь только тогда, когда я на них концентрировался. То есть уже можно было смотреть нормально, не пугаясь камуфляжной расцветки собеседника. На тренировку решил сегодня не идти, только в институт. Розалия Степановна не приветствовала пропусков, не подкрепленных справкой. Мы с ней нечасто пересекались, но если бы я не пришел — в лаборатории было кому доносить. И это я не про Костю, которого здесь держала только гарантированная защита — у Розалии Степановны защищались все, потому что, если кто-то посмел бы открыть рот на человека из ее лаборатории, его ждали бы неприятности. К чести завлабши, отстойных кандидатов она не брала. Если от нее кто-то защищался, это был крепкий середнячок, которого не стыдно было показать коллегам. Таланты к нашей завлабше не шли, как она ни пыталась кого-нибудь заманивать радужными перспективами. Как и не задерживались люди у нее после защиты, причем старались уходить так, чтобы не испортить с ней отношений, потому что дама была весьма и весьма злопамятной. К моему удивлению, сегодня Розалия Степановна сидела за своим столом и медленно печатала, выискивая каждую букву на клавиатуре. Для нее было бы куда быстрее написать от руки и отдать машинистке, но понты… Они дороже денег.

— Роман, вы вовремя, — обрадовалась она возможности отвлечься. — Я намедни подумала, что для вас работа лаборантом — слишком мелкое занятие. Вы уже думали, где хотите делать диплом?

— В начале третьего курса об этом думать рано, — осторожно ответил я, понимая, куда дует этот весьма вонючий ветер.

— Самое время, — уверенно парировала она. — Не поверю, что вы уже не прикидывали, куда приложить свои мозги и руки.

— У меня программирование неплохо идет, поэтому думаю в сторону матбиологии. Договоренности уже есть, программу пишу.

Там доступ к БЭСМке по вечерам практически безлимитный. Можно и поработать, и поиграть. Проверено.

— Все величайшие открытия делаются на стыке направлений, — наставительно сказала Розалия Степановна. — Совместная работа двух лабораторий даст вам, Роман, прекрасный старт в научной деятельности.

— Боюсь, как бы ни получилось, что не преуспею ни там, ни там, Розалия Степановна, — попытался я отмазаться так, чтобы ее не обидеть.

Все же такие ненапряжные полставки на дороге не валяются. Эту-то я получил случайно, у компьютерщиков ставок лаборантских не было. Как и лабораторной посуды, которую следовало мыть.

— Глупости, Роман, вы справитесь, — бросила она столь уверенно, что я понял: откажусь — заполучу даму в кровные враги. А это чревато не только потерей половины ставки. Розалию Степановну опасались куда более маститые ученые, чем мне светило стать. — Решено. Я займусь вами лично. Кадры следует растить самим.

Пока она всего лишь оставила задание. Такое же ненапряжное, как и работа здесь. Но я-то понимал, что это всего лишь замануха, и в дальнейшем она меня припашет куда сильней. Не зря же не только Костя засиживался допоздна, и не только с расчетами — вовремя из этой лаборатории уходила только завлабша.

Вот она, та ложка дегтя, которую я подсознательно ждал. Любой вариант будет так себе. Разве что как-то убедить ее в моей старательности, но криворукости. Чтобы у нее осталось впечатление хорошего парня, который ничего не может сделать нормально, только посуду помыть. Последнее я уже показал, так что резкое изменение навыков наведет ее на нехорошие мысли о том, что делать диплом у нее я не хочу. А вот хочу, но руки из жопы — вполне понятная причина для того, чтобы она от меня отказалась сама.

Настроение мне разговор изрядно подгадил, особенно когда выяснилось, что теперь в институт придется забегать и перед занятиями, чтобы эксперимент получился как надо. Розалия Степановна уже даже запланировала мое выступление на научной студенческой конференции, хотя я пока ровным счетом ничего не сделал.

— Всё же было хорошо, — обратился я к Косте, когда она наконец ушла. — Что случилось-то?

— Ей один из давних оппонентов кровь подпортил, вот шлея под хвост и попала. Она сначала всех в лаборатории вздрючила, пар спустила, потом внезапно решила, что ты перспективен в плане научного развития.

— И почему она не решила, что бесперспективен?

— Ну вообще ты зря выкаблучиваешься. Она может очень хороший старт дать, а может, напротив, завалить. И не возьмут тебя ни в один из наших институтов, поедешь в тмутаракань.

— Я уже понял, что не отвертеться.

Вечно мыть пробирки я не собирался, конечно, — занятие бесперспективное, но и к дрозофилам я относился без любви, прямо скажем. Да, они не воняли, как мыши и крысы, но, на мой взгляд, были куда более мерзкими. К матбиологии я склонялся и из-за Тимохи, который, как и я, был уверен, что именно за ней — будущее, а не за скрещиванием мерзких мух. Если все можно будет просчитать, не будет необходимости в многочисленных экспериментах.

Ушел я в результате с работы намного позже, даже не подозревая, что одним этим фактом дополнительно разозлил группу парней, дожидающихся меня за институтом. Пошел-то я не по освещенным улицам, а, как обычно, срезал через лесок до общаги. Сосны, луна и всё такое — романтика.

— Заставил ты себя ждать, гаденыш, — раздался мерзкий звук голоса Оленькиного мужа.

— У вас ко мне какие-то претензии?

— Вполне конкретные. Я тебя научу держать свои грязные руки подальше от моей жены, понял, ублюдок?

Они меня явно не запинывать собрались, потому что Оленькин муж поигрывал арматуриной. Прилетит такая в голову — конкретный труп. Мой. Один на один я бы с ним пободался, но не с группой поддержки из трех человек, у каждого из которых могли быть свои сюрпризы в рукавах. Арматурин я больше не видел, но это не означало, что их не было.

Поэтому я сделал единственно правильный ход в такой ситуации: развернулся и драпанул. Да, это было совсем не героически. Но я не находил ничего героического в том, чтобы броситься грудью на четверку бойцов и получить от них люлей. Причем даже не по своей вине, а по причине больного воображения Ларишева.

Бегал он, прямо скажем, хорошо — видно, не я один пытался избежать конфликта таким образом, и Оленькин муж натренировался. Он даже умудрился достать меня арматуриной, но вскользь, не причинив особого ущерба. Я выхватил арматурину у него из рук и поднажал, рассчитывая на свою верткость, завернул за угол соседнего института и со всей дури влетел в темный овал, висевший над землей. Затормозил, потому что дальше бежать было некуда: впереди стена, и, кажется, каменная.

— Вы получаете предмет: Ключ от всех дверей, — раздался приятный женский голос.

Передо мной закачалась невзрачная пластинка с изображением старинного фигурного ключа. Поскольку она была на шнурке, я схватил ее и развернулся, чтобы дать отпор Ларишеву, — края у пластинки были тонкими, удар такими выйдет болезненным.

Но отбиваться оказалось не от кого. Я лишь успел увидеть, как последние два парня, бежавшие за мной, приблизились к этому проходу и как будто в нем растворились. Но не растворились, потому что я слышал, как переговариваются снаружи.

— Куда он делся?

— Вот только что передо мной был — и вдруг исчез. Спрятался, поди.

— Эй, трус, ты где? Выходи? Мы не больно побьем, — хохотнул кто-то.

— Это уж как получится, — проворчал Ларишев.

В это место они по какой-то причине попасть не могли, хотя вход — вот он, совсем рядом. Само же место было совсем небольшим и напоминало крохотную пещерку с каменными стенками, мхом, который рос в щелях, и с чем-то похожим на алтарь посередине помещения.

Глава 3

«Пункт 8. Самовольное изъятие подопытных биоматериалов из сейфов закрытых лабораторий квалифицируется как хищение социалистической собственности. Исключение составляют случаи, когда изъятие совершается ради научного эксперимента». Из циркуляра «О порядке обращения с опытными образцами»

— Ну и где твой загадочный овал? — скептически спросил Сашка.

С соседями случившимся я поделился сразу. Невозможно же такое держать в себе, особенно если выяснилось, что я вовсе не свихнулся, а действительно начал видеть что-то странное.

Алтарь оказался вовсе не алтарем, а чем-то вроде терминала, на который выводились либо карта с разноцветными точками (или что другое, потому что я видел лишь россыпь разноцветных точек, без привязки к улицам и зданиям), либо описание лишайника из этого помещения, либо рецепт пастилок. Описание и рецепт голос предложил распечатать я согласился и получил два плотных листа хорошей бумаги с яркими картинками, стилизованными под старину.

Сашка сразу отнесся с предубеждением, заявив, что тупые выдумки недостойны звания комсомольца. Тимоха же выразил желание посмотреть и потащил с собой и Сашку. И сейчас мы стояли на месте, где был вход в ту загадочную пещеру, из которой я вынес пластинку, два листка с красивыми иллюстрациями и слабо светящийся в темноте лишайник. Собранное я особо не разглядывал, больше уделил внимания помещению, в котором оказался. Отсиделся, лишайник надергал, и всё — рванул в общагу, чтобы не попасться мстителям за Оленькину честь. Один на один Ларишев не рискнул, учел и то, что я сильнее, и то, что занимаюсь самбо, поэтому привлек группу поддержки. Когда я выходил, их слышно уже не было, но они могли затаиться поблизости и напасть из засады. Или разглядеть наконец мое убежище. Не может же такого быть, что видел я его только один?

Сейчас же мы с друзьями стояли на том самом месте, и там не было ничего: ни ларишевской кодлы, ни входа в то странное место.

— Может, мы его не видим? — предположил Тимоха. — Или место не то?

Сашка громко заржал, как застоявшаяся лошадь.

— Ну так пусть Ромка в него зайдет и исчезнет. Слабо, да?

— Эта штука пропала, — неохотно признал я. — Она была именно здесь. Висела в воздухе и светилась.

Сашка закатил глаза, как избалованная девица, показывающая, что все вокруг не стоят кончика ее ногтя.

— И, кроме тебя, ее никто не видел? Что и требовалось доказать. Знаете, что я вам скажу, парни? Я вас два года уже знаю. Вы вроде поумнеть должны были, но ваши розыгрыши всё тупее и тупее, — зло бросил он. — За два года могли бы повзрослеть. Но нет, как были недоумками, так и остались. На какой возраст рассчитана твоя шутеечка, Роман? Старшая группа детского сада?

Он потоптался на месте, намекая, что у него подмерзают ноги. Это вполне могло так и быть. Время уже холодное, а Сашка форсит, продолжая носить туфли на тонкой подошве.

— Я не выдумываю и не разыгрываю. У меня доказательства есть, — возмутился я.

— Доказательства? Два пустых листа, текст и изображение на которых видишь только ты, и травка, которую ты предложил заварить? Ты серьезно? Думаешь, я буду пить всякое неизвестное дерьмо? Ты еще закурить его предложи, чтобы уж наверняка. Вы не развиваетесь, вы деградируете. И какие вы после этого комсомольцы?

Увы, Сашка был прав: написанное на листка не видел ни он, ни Тимоха. Почему так вышло мне было совершенно не понятно. Текст-то никуда не исчезал я его всё время видел.

— Листы и правда необычные, — вступился за меня Тимоха. — Бумага такая красивая и жесткая.

Сашка только зло на него глянул и сплюнул под ноги.

— Два сапога, блин, пара. То орете по утрам как бабуины, то тупые розыгрыши устраиваете. Да пошли вы оба. Достали, идиоты, — буркнул он. — Вместо того чтобы готовиться к английскому на завтра, гуляю с вами по холоду. Мне комендантша обещала место в маленькой комнате, отселюсь от вас — и забуду на фиг. Потому что, когда вы вдвоем начинаете свои тупые розыгрыши проворачивать… Задрали, короче. Прямо сейчас пойду и переговорю опять. Мне, как комсоргу курса, положены льготы, вот и воспользуюсь.

— Саш, ты чего несешь? Мы же друзья? — удивился Тимка.

— Друзей так тупо не разыгрывают, — отрезал он, опять плюнул на землю и пошел в общежитие. Быстро пошел — обычно ходил куда вальяжнее, но в этот раз слишком замерз, чтобы изображать из себя важную шишку.

Да уж. Кажется, я только что потерял друга. Точнее, человека, которого я считал другом, а он нас — нет.

— Правда, Романыч, шутка вышла так себе, — заметил погрустневший Тимоха. — Я бы тоже, может, к английскому готовился, а не тащился сюда с фотоаппаратом.

С фотоаппаратом Тимоха таскался везде и всегда а к английскому готовился очень и очень редко, поэтому претензия его была мне по меньшей мере, странна.

— Ты уже давно собираешься готовиться. Сколько тебя помню — всё собираешься.

— Ну, моя мечта понимать много-много языков никуда не делась. Просто до нее пока руки не дошли. А ноги дошли вот сюда, на место твоего розыгрыша.

— Да почему розыгрыша? У меня доказательства есть.

— Пустые листочки — это не доказательство. Сашку вон потеряли.

— Мы его походу, раньше потеряли. Для него это стало поводом нас послать. И не одни листочки я получил. Мне еще предмет выпал, — вспомнил я, понимая, что металлическая пластинка — это совсем не портал, недоступный для части людей.

И куда только портал делся? Я же когда вышел — обернулся и проверил. Пятно было на месте и растворяться не торопилось. Вышло время? Или рассчитан он был только на одно посещение?

Вышел я тогда нескоро. Пока ждал, когда преследователи уберутся, успел изучить не столь большое помещение. Откуда шел голос, так и не выяснил. Быть может, если бы голос сказал еще что-то, я бы непременно определил источник. А так лишь пристально изучил оба напечатанных листа, напоминавших страницы старинных фолиантов. На одном была изображена Кладония Радиата (Cladonia Radiata) — тот самый лишайник, что здесь рос, и присутствовало полное описание. На другом — рецепт пастилок бодрости, в который входила Кладония и вода, желательно дистиллированная. Странный рецепт. Для получения результата нужно было отмерить определенное количество в стеклянную посуду, а потом напитать энергией символ, который следовало вычертить в собственном воображении непосредственно над раствором.

Оба листа были из странной плотной, но тонкой бумаги, с четкими буквами и красивыми рисунками. Так и казалось, что их откуда-то вырезали и оставили… приманкой? Но я на нее купился. Теперь начинало казаться, что это задумка Ларишева, который непременно уверит всех в том, что я свихнулся.

— Это типа ключ, который? — уже с неменьшим сарказмом, чем Сашка, сказал Тимофей. — И как они открывают? Что-то конкретное? Или тоже здесь открывают, а здесь — нет?

Я пожал плечами и огляделся. Ближайший замок был на двери в цоколе, к которой нужно было спуститься по выщербленным ступенькам. Замок был висячий, тяжелый и проржавевший, наверное, еще до моего рождения. Ни на что особо не надеясь, я спустился и приложил пластинку к замку — и внезапно она коротко засияла по контуру ключа, и замок раскрылся. Без звука, в полнейшей тишине и при полном моем офигении, поскольку мне уже самому начинало казаться, что ничего не было и всё это какой-то тупой розыгрыш.

— И как? — послышался насмешливый голос Тимки.

— Тим, спустись, сам увидишь.

Я при нем прикладыванием пластинки закрыл замок, потом открыл, потом опять закрыл, потому что лезть в подвал не собирался. Что может быть интересного в подвале института математики, рядом с которым мы стояли?

— Офигеть, — выдохнул Тимофей, когда наконец убедился, что я его не разыгрываю. — Как это вообще работает?

— Ты у меня спрашиваешь?

Он постучал по закрывшемуся в очередной раз замку, убедился, что тот продолжал оставаться всё тем же ржавым доисторическим чудовищем, которое уже совсем скоро развалится при неосторожном обращении.

— Нужно проверить на других замках. Но если это сработает… Это же вообще… — Он недоверчиво на меня вытаращился. — До сих пор не могу поверить, что ты меня не разыгрываешь.

Я протянул ему пластинку.

— На. Сам проверь на любом замке.

— Да где тут еще проверять? О, пойдем в наш институт. Там замков хватает.

Вахтерша, дюже въедливая бабулька в вечном красном беретике (стоит ли удивляться, что между собой ее называли Красной Шапочкой, хотя из детского возраста она вышла настолько давно, что уже и сама не помнила, каково это быть девочкой), не хотела нас впускать ни в какую. Говорила, что поздно уже, и грудью вставала на нашем пути. А нам всего-то было надо пройти для небольшой проверки. Но тут я вспомнил, что в институт можно зайти больше чем одним способом, и потянул пытающегося договориться Тимоху на выход.

На улице эмпирическим путем выяснилось, что в Тимохиных руках ключ не работает, и что с его помощью можно открывать окна — артефакт каким-то немыслимым образом сдвинул шпингалет, после чего мы спокойно залезли в мужской туалет на первом этаже. Оставалось пройти так, чтобы нас не засекла вахтерша. Хотя…

— А зачем нам дальше тащиться? Мы уже убедились, что ключ работает.

— А пастилки проверить? Трава нужная есть…

— Это не трава, а лишайник.

— Один хрен, зеленое, — отмахнулся он. — Там дистиллированная вода рекомендована.

— Для проверки можно и недистиллированную взять.

— Нет уж, проверять — так по полной. Айда наверх, наберем воды. Рядом с нашей лабой как раз есть кран.

В институте действительно была еще одна водопроводная система для дистиллированной воды, подавалась она откуда-то снизу, и краны находились в коридорах. Возможно, в каких-то лабораториях были и собственные краны, но я об этом не знал, не особо интересуясь дистиллированной водой, поскольку мне она нужна не была — с ней даже чай не заваришь, выйдет отвратный.

Пастилки я делал в одной из комнат вычислительной группы, дверь в которую пластинкой открывал я, поскольку в руках Тимохи пластинка оставалась обычной пластинкой и не работала как артефакт. Рецепт пастилок был несложный и выглядел достаточно странно, чтобы я опять засомневался в здравости собственного ума.

— И как этот символ напитывать энергией?

— Ты говорил: написано — сначала представить, — напомнил Тимоха. — Ты представил? Вот только представишь — и дело пойдет.

Представить оказалось просто, а дальше всё застопорилось, поскольку я никак не мог взят в толк, что же нужно. А потом как будто в голове что-то щелкнуло и символ начал вырисовываться слепящей энергий, после чего в траву влетела зеленая молния, моментально превратившая субстрат в прозрачный и гомогенный. А еще схватывающийся настолько быстро, что я едва успел вытряхнуть содержимое на лист бумаги, на котором и разровнял. Оставалось разделить на порции.

— Офигеть! — только и сказал Тимоха, вытаращившись на результат. — Пробовать будем?

— Завтра, — уже спокойно ответил я. — Там же бодрость идет в комплекте. Этак мы не уснем еще. Давай с утра?

— Так, а если попробую приготовить я.

Тимоха делал всё в точности по инструкции, но символ который я ему нарисовал на листе чтобы он смог увидеть, напитать энергией не получалось, а значит никаких зеленых молний в траву не било, ничего не загустело, и травяная жижа так и оставалась травяной жижей, пока символ не выплел я.

Тимоха расстроенно глядел, как я разравниваю новую партию субстанции под пастилки.

— То есть, выходит, ты маг? Или получил магию в той пещере?

— Скорее раньше, когда начал видеть цветные пятна.

— Пятна?

Пришлось рассказать обо всем. Про лихорадку он знал, а вот про расстройства зрения после нее — нет.

— А началось это после того, как ты подержал в руках загадочное вещество?

— Может быть. Без проверки не понять. Но скорее всего. Может, и совпадение, что после этого попал в портал и получил ключ.

— Точно, ключ! Мы же можем проверить! — обрадовался Тимоха. — Он и к сейфу подойдет. На мне и проверим.

— Предлагаешь спереть подотчетное вещество? С неизвестным влиянием на организм.

— Почему неизвестным? Известным.

— Где же известным, если его только проверяют. И я не уверен, что связано. Может, я эту горошину просто посеял на нервах.

— Они его долго проверяют?

— Ларишева сказала, что уже первую партию подопытных мышей вскрывали, изменений не было.

— Значит, безопасное. Нет, я себе не прощу, если не попробую, — решил Тимоха. — Пойдем, я сам открою, если ты так боишься.

— Да не боюсь я, просто я не уверен, что связано, а вещество подотчетное, — пояснил я. — У их лабы проблема будет. Причем не у Ларишевой, а у заведующего.

— Ничего. Придумают что-нибудь. Мы вон тоже не просто так, а ради эксперимента. Не обогащение, а знание — вот наш путь. Ты еще скажи, что Сашка бы не одобрил.

Последний аргумент оказался решающим. В институте в это время никого почти не было, да и нацелились мы не на самые ценные вещи, но всё равно чувствовал я себя преступником, пока мы лазили по чужой лаборатории, открывая две двери и сейф.

Навскидку в банке горошин было столько же, как и в прошлый раз. Похоже, Оленька временами забивала на проверку. Поэтому я, подумав, тоже отсыпал три штуки в треснутую пробирку, замеченную в мусорной корзине. Заткнул я ее бумажкой оттуда же и убрал добычу во внутренний карман куртки.

Тимоха свою горошину держал двумя пальцами, пока я закрывал все замки. И горошина заметно таяла, впитываясь через кожу.

— Исчезает. Ничего не чувствуешь?

— Пока ничего, — сказал Тимоха. — Но давай всё же в общагу двинем.

Выходили мы тем же путем, что и заходили: через окно мужского туалета первого этажа. Ключ сработал отлично, вернув задвижку на место.

— Домушники бы у тебя эту штуковину с руками оторвали, — хохотнул Тимоха. — Но если серьезно, нельзя спалить. Хорошо, что ты Сашке не показывал. Вообще больше никому не говори. Он посчитал розыгрышем, другие решат, что тебе пора в психушку.

— А те, кто поверят, решат исследовать. Нас.

— Именно. Поэтому больше никому.

И вроде на всё про всё ушло не так много времени, но когда мы вернулись в общагу, не обнаружили ни Сашку, ни его вещей. Даже холодильник, взятый им напрокат, был утащен из комнаты. Наши продукты были заботливо выложены на стол.

— Значит, давно договорился, — сказал Тимоха. — Не мог он так быстро найти комендантшу и переехать.

— Я тебе сразу сказал, что это предлог. У него, поди, уже и ключ на руках был. Только прямо сказать зассал.

— Ну и хрен с ним, — решил он. — Честно, Романыч, он в последнее время правильным стал до отвращения. Причем только внешне правильным. Держались вместе больше по привычке. С первого курса вместе, как-никак. Но кто знал, что оно вот так?..

Расстроились мы оба. Как уже говорил, я их обоих считал друзьями, а оно вон как обернулось: не выдержала дружба комсомольского возвышения одного из нашей троицы, треснула, и комсорг курса от нас откололся, посчитав, что имеет право на преференции.

— Холодильник только жалко. Сейчас в прокате хрен найдешь что.

Но всё равно решили поутру сходить глянуть, что там есть. Пока же продукты вывесили в авоське в форточку, чтобы не испортилось ничего, после чего выпили чаю, опять вспомнив Сашку недобрым словом, потому что вместе со своими продуктами он упер и Тимохино малиновое варенье. Потом скажет, что случайно. Когда варенье закончится.

А оно лишним бы не было, потому что к Тимофею ночью пришла точно такая же лихорадка, как и ко мне, а утром он пожаловался на пятна перед глазами.

— Пятна пятнами, а прочитай-ка попробуй-ка составить символ, — предложил я.

И подсунул ему подготовленный стакан с лишайником в воде, на этот раз обычной, из-под крана. Тимоха промучился еще дольше меня, по справился. Пастилки получились мутноватые, но он сразу же сжевал одну.

— А ничо так, вкусно. На мармелад похоже. О, есть захотелось. Пятна, кстати, не такие уж заметные. Нормальные пятна. Ты вообще на редкость равномерный. Позитивненький такой, желто-зеленый.

Кстати, Тимоха тоже выглядел желто-зеленым в аурном спектре (а я уже уверился, что это именно она, аура, как бы дико это для меня ни звучало), значит, это отличие мага от обычного человека которые кажутся просто бледно-зелеными. Это, конечно, всего лишь теория и она требует подтверждения, но как отправной пункт сойдет.

Пастилка оказала и небольшое лечебное действие, потому что Тимоха приходил в себя куда быстрее меня. Первой пары у нас не было, но мы прогулялись до столовой, потому что активация магических сил (сомнений, что это они, больше не осталось) потребовала много энергии.

— Романыч, я чо подумал. Вдруг там эта штука открывается в определенное время, — заговорщицки прошептал он, пока мы двигались вдоль раздачи, заставляя подносы. — Тогда нужно подойти аккурат тогда, когда тебя в нее загнали. А лучше чуть раньше. Ты точное время помнишь?

— Если бы… — досадливо поморщился я. — Только что ушел позже обычного. Ой, блин, нужно же мух перетрясти…

Помянув недобрым словом Розалию Степановну, я засобирался в институт: туда придется зайти перед занятиями. Бодрый Тимоха вызвался сходить со мной, потому что ни сна, ни усталости у него не осталось. Выглядел он почти как дедушка Ленин. Который живее всех живых, а не лежащий в мавзолее, разумеется. И свое состояние Тимоха оценивал как отличное.

Шли мы через лесок, вливаясь в ручеек тех, кто шел на работу. Шли быстро, потому что мне еще тащиться в универ, и желательно не опаздывать.

— Я чо думаю, Романыч, дистиллированная вода не обязательна. Это чтобы лишних примесей не было. Лишайник этот тоже может иметь что-то на себе. Мы же его не моем.

— Может, и зря. Кто знает, что может быть на поверхности.

— Собачки там точно не бегают.

Шли мы так, чтобы выйти к институту математики, посмотреть на место, в которое я вчера вляпался. И я даже не удивился, увидев призывно мерцающий овал именно там, где он находился вчера.

Глава 4

«Пункт 14. Самовольное проникновение в мерцающие овалы без письменного разрешения деканата строго воспрещается». Из правил внутреннего распорядка

— Я первый, — решительно бросил Тимоха.

— Может, вдвоем?

— А если там новое появляется при каждом входе, а мы засчитаемся за одного? Или вообще засчитается, что ты уже получил и больше никому ничего не дадут? Нет, нужно не терять возможности получить что-то каждому. Ты туда уже заходил. Пока не убедимся, что каждый заход что-то дает, нужно заходить по одному. И по очереди. Вчера первым заходил ты, сегодня — я. Завтра опять первым пойдешь.

Это было логично справедливо и правильно, как ни крути, поэтому я отошел в сторону и стал ждать, пока он выйдет. Вышел Тимоха быстро. В руках держал в точности такие же листы, как были у меня, и пластинку с символом ключа.

— Похоже, артефакты выдают одинаковые. Остальное такое же?

— Давай пока не закрылось, заходишь в портал, а потом будем разбираться?

Я спохватился и нырнул в марево овала. На входе в этот раз мне ничего не выдали, на терминале предлагали всё то же: карту, рецепт и описание лишайника. Даже опять предложили напечатать. Но мне-то зачем? У меня уже есть копия. А вот карту печатать не предлагали хотя я бы не отказался. Порыскав в поисках такой опции, я убедился, что функционал здесь слабый и печать не поддерживает.

Карта указывала местоположение: мое — черной стрелочкой, направленной острием вниз, а этого портала (или что оно такое?) — ярко-зеленым кружочком. Чуть уменьшив размер карты, я обнаружил, что кружочков рядом хватает. Отличались они размерами и цветом от зеленого через желтый к красному. А значит что? Значит, таких мест хватало. Из портала я высунул только голову и сказал:

— Тим, нужно сфотать карту. На ней явно такие же места. По всем сходим.

— Ох ты ж, — восхищенно выдал друг. — Романыч, ты голова. Точно, надо сфотать, привязать к местности и проверить. Цвета можно будет по интенсивности серого определять.

— Заодно выясним, что означают разные цвета и прозрачность.

— Счас новую пленку заряжу и отщелкаю, как в лучших домах Лондона. Который зе кэпитал оф грейт британ.

Он попытался войти в портал — но, увы, выяснилось, что тот пропускает внутрь только одного. Пришлось мне выйти, после чего он заскочил, и теперь уже мне пришлось мерзнуть снаружи в ожидании.

Вышел он нескоро — как объяснил по выходе, отщелкал даже не одну пленку, а две, чтобы уж наверняка захватить все ближайшие точки. Пока он внутри фотографировал, я размышлял над цветовой дифференциацией точек и даже пришел к кое-какому выводу.

— Я вот думаю, портал этот исчезал, ведь так? А на карте он должен быть обозначен всегда. Может, полупрозрачность — это как раз недоступность?

— А цвета?

— Выясним экспериментальным путем.

— Я на листочек ближайшие точки перерисовал. С расстоянием непонятно, но направление есть. Совсем недалеко желто-зеленый. Пойдем?

— Можем опоздать на вторую пару.

— Да и фиг с ней. Ее и прогулять можно. Да ведь, Романыч? Я ж сдохну, если не узнаю, что там. Ты ж не хочешь моей смерти?

Я согласно кивнул. То, что мы нашли, было куда интереснее политэкономии, нудную лекцию по которой читала тумбообразная тетенька. Отвратно читала, но на ее лекции старались ходить, потому что она запоминала тех, кто не посещал, и валила потом на экзаменах. Правда, это по большей части относилось к девчонкам. К парням она относилась настолько снисходительно, что даже тройку у нее никто за последние годы не получал, не говоря уж о пересдачах, на которые она регулярно отправляла студенток. Часто пропускать было чревато и для нас — нервы знатно помотает, но на несколько пропусков лекторша глаза закроет. В отличие от завлабши — та не закроет даже на один.

— Пойдем, но сначала в институт. Розалия Степановна не дремлет. Сожрет и косточки выплюнет, если ее поручение не буду выполнять.

Мы рысью домчались до института. По дороге я постоянно крутил в голове запомненную карту, пытаясь понять, почему разные цвета и размеры у кружочков. Это же не просто так, это же о чем-то должно говорить.

В лаборатории уже была одна из дам, наушничающих Розалии Степановне. Смотрела она, как я перебираю пробирки с мухами, благостно, но это не гарантирует, что она скажет что-то хорошее начальнице. Но мне было важнее, что она в принципе увидела мое появление.

Тимоха нетерпеливо прохаживался в коридоре, когда я вышел. Со мной заходить не стал. Заявил, у нас там атмосфера, перенасыщенная ядовитыми парами. Я это тоже заметил, поэтому предпочитал появляться либо в конце рабочего дня, либо даже после него. Но, как я уже говорил, полставки лаборанта на улице не валяется. Конечно, устроиться ночным сторожем было бы куда лучше, но таких вакансий не нашлось.

— Идем же, — сказал Тимоха. — В этот раз входишь первым.

Цвет этой точки меня беспокоил. А еще она была куда больше, чем та, в которую мы заходили. Идти первым не хотелось категорически.

— Почему я?

— Договорились же по очереди. Прошлый раз первым заходил я. В этот раз ты.

— Слушай, давай добежим до общаги и возьмем арматурину? Она у меня под кроватью лежит.

— Ссышь?

— Разумная предосторожность, — не согласился я. — Не зря же судьба в лице Ларишева подогнала мне оружие? На что-то же она намекала?

Он скептически хмыкнул, но до общаги мы сбегали, завернув на обратном пути к почти родному порталу. Тот уже закрылся. Итак, порталы (по меньшей мере этот) открывались и закрывались. Выяснить бы, хаотично или по расписанию — на карте никаких отметок не было.

До нового портала мы добежали минут за десять. Он оказался рядом с глухой стороной дома, практически в зарослях, так что нашего исчезновения никто не заметит.

Я взвесил в руках арматурину и сделал шаг вперед.

— Получен символ разрезания.

Вспыхнул символ, намертво врезавшийся в память, и сразу же на меня налетела пара верещащих упитанных крыс, мутировавших до размера хорошего поросенка. К сожалению, совсем не от поросят достались им длинные желтые клыки, с которых падала подозрительно зеленая слюна. Я икнул, сделал шаг назад и понял, что портал перестал быть проницаемым. А значит, если я не отобьюсь, то меня сожрут заживо.

Дипломат, встречаясь с оскаленными харями, трещал и проминался, грозясь развалиться. Как до сих пор не открылся — та еще загадка. Как же вовремя Ларишев подкинул мне арматурину — нужно будет сказать ему спасибо при встрече.

Железным прутом я зарядил правой крысе по скалящейся харе, левой достался отбрасывающий удар дипломатом, отчего тот треснул и раскрылся. Вещи из него вывалились под ноги.

Крыса, которой достался удар арматуриной, заверещала и бросилась на меня с усиленной яростью. Неожиданно для себя я создал показанный на входе символ и, проведя через арматурину, направил на крысу. Та моментально развалилась почти пополам, отчего стала походить на диковинный полураскрытый стручок. От неожиданности уставившись на это чудо, я чуть не пропустил нападение второй, успел ударить символом в самый последний момент. Но с тем же результатом.

Я огляделся. Других крыс не заметил — они или закончились, или хорошо прячутся. Прятаться было где. Эта пещера заросла кустами и вообще была значительно больше. Откуда-то просачивался солнечный свет, хотя, подняв голову к потолку, я не увидел никаких щелей.

Трава тоже росла в изобилии и, кажется, разных видов. Дорожка, скорее всего, к терминалу была присыпана желтым жизнерадостным песочком, который моя драка с крысами не испачкала.

Я наклонился, собрал учебники в покореженный дипломат. Твари оказались бронебойными. На всей поверхности металла верхней крышки хватало и вмятин, и царапин. И даже одна дыра появилась. Этак я дипломатов не напасусь. Но если бы не он — дыра появилась бы во мне. Это было бы намного хуже. Когти у них на стерильные не похожи. А так отделался малой кровью, можно сказать. Разве что дипломат придется заводить новый. Или лучше взять сумку, а в такие места ходить со щитом.

Я пошел по тропинке, постоянно прислушиваясь, не раздастся ли шорох. Но ветви не шелестели даже от ветра. Хотя я не удивился бы, если бы он здесь появился. Или начался дождь, снег, град... Магия — а это была именно она — могла преподнести сюрпризы, и не всегда приятные.

Но больше защитников этого места не нашлось. На терминал в этот раз можно было вывести либо карту со стрелочкой теперь уже над этим порталом (я проверил: посещенный ранее портал выглядел сейчас полупрозрачным, что подтверждало теорию о полупрозрачности меток порталов, недоступных сейчас), либо описание напавшей на меня крысы — Крыса Ядовитозубая (Rattus venenatis), либо рецепт зелья антидота. Предложение распечатать прозвучало, и я им сразу воспользовался, получил очередные красивые листы, после чего уже изучил описание пристально.

Зубы у крыс действительно оказались ядовитыми, слюну можно было собрать и использовать для изготовления зелий — жаль, что тару не захватил, иначе я бы уже получил запас ингредиента, столь необходимого во многих зельях, список которых прилагался к описанию тварей. И столь же для меня бесполезного, потому что нужных рецептов у меня не было, а в описании были одни названия. Мясо крыс в пищу можно было употреблять спокойно, даже без термической обработки. Я так-то даже не думал в эту сторону, но как прочитал о возможности съесть, сразу вспомнил, что крысы выглядели упитанными и мяса на них много. К тому же поедание магических животных могло добавить магии и мне. Да и вообще, они меня почти съели, значит, будет справедливо, если съем их и я.

Рецепт же состоял исключительно из растительных ингредиентов, часть которых определить возможности у меня не было. Скорее всего, описание чего-либо из этого списка я получу в другом портале. Когда опять придется драться с крысами или с кем похуже…

Смысла набирать неизвестную траву не было, поэтому пошел на выход. Перед порталом подхватил крыс за хвосты. Навскидку каждая весила килограмм пятнадцать. Даже если отбросить вес шкуры и костей, всё равно выходит приличный кусок мяса. Может, оно и мерзкое на вкус — в описании о вкусовых качествах ничего не говорилось, но оставлять добычу не хотелось прямо на уровне основных инстинктов.

Под одной из крыс обнаружился крошечный бутылек со светящейся каплей. Я повертел его в руках, но никакого обозначения на нем не нашел, но всё равно решил не оставлять — если не знаю, что это и для чего, не факт, что потом не понадобится. Вряд ли здесь валяются случайные вещи. Бутылек я отправил в карман, потому что стеклянная бутылочка могла не пережить падения из дипломата, который я хоть и придерживал пальцем, но это ничего не гарантировало.

Тимоха буквально выпал в осадок, когда я вывалился из портала.

— Это что?

— Еда, — мрачно ответил я. — Мы теперь как древние люди, ну или как современные маги, должны добывать себе еду сами.

— Вот ведь мерзкие хари… А их обязательно было того?

— Когда стоит вопрос: того тебя или их — ответ для меня однозначен. Они меня чуть не сожрали. Ты на их когти глянь.

Я показал, что случилось с дипломатом, и Тимоха присвистнул.

— Охренеть. Нужно было сбежать…

— Портал не выпускал. Видно, как зайдешь, нужно дойти до терминала и там отметиться. Или защитников грохнуть.

С последним я справился, но не проверил после их гибели, смогу ли выйти. Да и не особо актуально это стало — опасность же исчезла.

— Туда надо идти со щитом. И с правильным оружием. Арматурина как?

— Арматурина очень помогла. Мне еще символ дали. Без него я бы там сразу лег.

— Что за символ?

— Разрезание.

Тимоха посмотрел на тушки и поежился. Но давать заднюю не стал, разве что сказал:

— Нужно мне этот символ выучить до того, как туда заходить.

Нужно оно, конечно, было, но передать Тимохе символ не получилось. Сколько я ни вырисовывал, напитывая энергией, повторить он не смог.

— То ли учитель ты хреновый, то ли персонализированная штука, — огорченно решил он. — Ну и ладно. Если ты отбился, то я смогу. Дашь дипломат? Он всё равно уже на выброс. Оба-на, закрылся…

Портал действительно закрылся. Либо время существования было ограничено, либо завязано на посещении, после которого он существует сколько-то там минут.

— Придется в другой идти, — решил он.

— По факту, без подготовки мы можем только в зеленые ходить. Желтые — уже опасные. Туда надо идти и при оружии, и подготовленными. Дипломат мой теперь только на выброс. Нужна металлическая пластина, но такая, чтобы не привлекала внимания.

— Тазик? — предложил Тимоха и сам же заржал.

— Зря ржешь. Тазик против крыс был бы куда лучше дипломата. Сейчас сгоняем в общагу, я заменю дипломат на сумку и пойдем на занятия.

— Может, в книжный? Карту купим. Ром, у меня внутри прямо зудит. Как будто мы теряем время.

— Тим, получится ли что из этого, непонятно, а из универа выпрут — и привет, армия. Времени в результате потеряем больше. Нужно понять, как совмещать. И ходить только по зеленым, пока не наберем нужных навыков. Одежда тоже нужна. Если бы крыса добралась до моих ног, нужно было бы менять не только штаны.

— Тогда пойдем по зеленым?

— Близко нет, — напомнил я. — А ехать куда-то… Это нужно, во-первых, точно определить место, чтобы не попасть случайно вместо зеленой точки на красную, а во-вторых, настраиваться на поездки постоянные. У меня лишних денег нет.

— Проездные купим на следующий месяц, до него всё равно пять дней осталось.

Студенческий проездной стоил два рубля пятьдесят копеек, но, похоже, без этих трат никуда. Мне тоже казалось, что не займемся плотно — отстанем от тех, кто уже занимается. В том, что такие имелись, я был уверен.

— Пока ходим по ближайшим. Может, какой откроется через час-два. И учти, что у нас могут появиться конкуренты.

— Это ты правда решил есть?

— Тимох, чистое же мясо, — удивился я. — Чем оно хуже другого. Вон соседки недавно чернобурую лису ели.

Жертву эксперимента, которая после всех проверок пошла под нож. Мясо в основном досталось сотрудникам, но и студентке немного перепало. С нами тогда поделились тушенным вариантом с картошкой.

— Так то лиса, а это крыса. И лиса, кстати, была так себе: жесткая и не особо вкусная, хотя ее в уксусе вымачивали.

— Всё равно попробуем. Не пропадать же мясу? Вон какое жирненькое.

— Да уж не диетическое, — согласился Тимоха.

— И вообще, их нужно на запчасти разобрать. Пишут, что в алхимии используются активно.

— И шкура хорошая… Как проносить будем? Такие туши незаметно не протащишь.

В этом он был совершенно прав. Пришлось опять активировать символ и под завистливые Тимохины вздохи разделывать крыс на куски, чтобы было непонятно, что мы тащим. Головы, лапы и хвосты я сложил отдельно, завернув в собственную рубашку, благо символ сразу запекал место разруба, не позволяя крови вытекать. Оставлять их рядом с местом портала нельзя. Потом в другой забросим. Если после того, как съедим и сварим, по останкам можно будет понять, что это было.

А пока я сложил мясо в авоську, и мы отправились в общагу, чтобы разгрузиться перед занятиями. Неплохо бы еще распечатать фотки, но это мы сделаем потом.

Глава 5

«Помните: комсомолец, вступивший в переговоры с мелкобуржуазным пережитком прошлого (даже если этот пережиток является призраком), обязан действовать строго в рамках устава ВЛКСМ и не поддаваться на уговоры типа „где один — там и десять“».

(Из листовки «Бдительность — наше оружие!»)

До своего блока дошли беспалевно, а вот там сразу наткнулись на соседку, про которую не так давно вспоминали в связи с мясом чернобурки.

— Чо тащим? — заинтересовалась она.

— Мамонта, — ответил ей Тимоха. — Настоящий мужчина должен добыть своего мамонта. Вот мы как раз вдвоем с Романом и добыли — каждый по одному.

— Мелкие какие-то мамонты…

— Какие времена, такие и мамонты, Ир, — заметил я, поддерживая Тимоху. — Ты можешь сказать, где водятся покрупнее?

— Не, мальчики, серьезно, это что?

— Ондатра, — заявил Тимоха. — Эксперимент проводили. Сочли неудачным, сегодня под нож поголовье отправили. Нам просто повезло.

— Ондатры куда мельче, и у них совсем не такая шерсть. Я бы сказала, на крысиную похожа, но таких крыс тем более не бывает.

— Поэтому и сочли неудачным результатом. Зачем советским людям нужны мутировавшие ондатры, если с них можно получить только мясо, а шерсть пойдет на выброс.

— Я вообще не помню, чтобы у нас кто-то занимался ондатрами.

— Секретная разработка. Хочешь ножку?

Вопрос был неожиданным и задавался, исключительно чтобы прекратить расспросы, но Ира ответила сразу.

— Что за вопрос? Конечно, хочу.

В результате я ей щедро выдал четвертинку тушки, решив, что мы себе еще набьем. Всё равно придется туда возвращаться. Зачем? Зачем было туда вообще ходить? Я пока сам этого не понимал, но манила тайна. И возможность получить ништяки.

— Твоя Тарасенкова — пробивная тетка, — заключила Ира, с чего-то решив, что мясо мне перепало исключительно из-за знакомства с этой замечательной женщиной. — Была бы директором института — мы бы все в шоколаде были.

— Почему тогда ты делаешь диплом не у нее? — удивился я.

— Она дипломников не берет, только аспирантов.

Серьезно? С чего ей внезапно приспичило сделать исключение для меня? Появилась надежда, что пройдет пара месяцев — и Розалия Степановна опять решит не связываться с дипломниками, чтобы не портить собственное реноме.

— Так, Ирочка, молчишь как партизан, откуда мясо, — спохватился Тимоха. — Иначе у Романа проблемы будут, ферштейн?

— Ферштейн, Тимочка. Молчу как партизан на допросе. И вообще можно сказать, что кролика из деревни привезли, — предложила она вариант.

— Великовата туша для кролика…

— Да кто там смотреть будет? Кролик — и точка.

Она решительно качнула кудрявой головой и убежала к себе складывать мясо в холодильник. Свое мы ей не доверили, хотя она предлагала. Но это такое дело — начнет отрезать по одной-две отбивных, а в результате мы получим одни кости на суп. И хорошо, если к ним выделят пару картофелин. У нас был вариант получше: в авоську — и за форточку. А там уже решим, что делать с мясом. Если съедобное — источник известен. Только перед следующим походом тазиком всё же стоит обзавестись. Причем толстеньким эмалированным. И держалку к нему присобачить какую-нибудь, чтобы из рук сразу не выбили.

— Всё, Тимох, рванули, — спохватился я. — У нас практикум по аналитической химии.

— Точно. Его отрабатывать придется, — всполошился друг. — Дерьмо…

К третьему курсу мы уже определились с направлением, в котором будем работать, и я был уверен, что моя работа с химией, тем более аналитической, никогда не пересечется. Но тем не менее зачет по этой дисциплине требовалось получить, для чего требовалось сдать все лабораторные, и желательно в срок. Потому что, когда сдаешь не в срок, это и времени занимает больше, и придираются к тебе сильнее. Но самое противное на таких занятиях, что все задания индивидуальны: ни с кем не скооперируешься и не сфилонишь.

Мы с Тимохой как раз успели к началу занятия, даже подождать немного пришлось. Каждый получили по пробирке с анализируемым веществом и разошлись по свободным местам. Дальше я уже не отвлекался ни на него, ни на ненужные сейчас мысли. Ни даже на маячившую прямо перед носом надпись «Ни грамма спирта-ректификата на левые нужды!» Потому что любое отвлечение приведет к тому, что придется задержаться или прийти потом. Нет уж, лучше разделаться сразу.

Работа была муторной и требовала высокой аккуратности. Вообще, работа с серной кислотой требует особой аккуратности — не зря выдаваемые халаты были все в мелких дырочках.

Добавив строго по инструкции медленно, по каплям, горячий раствор хлорида бария к горячему раствору серной кислоты и не вынимая из стакана стеклянной палочки, которой размешивал, я накрыл стакан с осадком сульфата бария листом фильтровальной бумаги и поставил на водяную баню. Стоять там этой мути нужно было час, чем я воспользовался, чтобы ненадолго отойти, потому что уже давно улавливал знакомый голос.

Тимоха увязался за мной, решив, что как раз сможем обсудить планы без свидетелей. За стаканами мы попросили присмотреть Сидякову. Она девочка ответственная, не пропустит, если вдруг что-то пойдет не так. Да и за своим смотрит, никуда не уйдет.

— Ходют тут всякие, топчут, — раздалось злое бормотание совсем близко.

Тимоха на него внимания не обратил, а вот я сразу сделал стойку. Прошлый раз я считал, что уборщица была вывертом моего воспаленного сознания, сейчас же она стала источником информации. Возможно, мусорной, но другой у меня не было.

Завернув за угол, я сразу увидел рядом с плакатом «Решения XXVII съезда КПСС — в лабораторные практикумы!» призрака, ушедшего в стенку полой халата, но при этом продолжающего активно махать шваброй с грязной тряпкой. Возможно, там, на призрачном уровне, ситуация с полами была хуже, чем у нас, и требовала постоянной корректировки.

— Бабушка, вы чего такая злая? — спросил я, остановившись напротив.

— Какая я тебе бабушка? — взъелась она. — Тоже мне внучок нашелся.

— Хорошо. Гражданка, вы чего такая злая?

— Погодь, ты меня видишь, что ли?

Швабра из ее рук выпала, опрокинув призрачное ведро. Призрачная, но наверняка грязная вода расплескалась, но уборщица на это даже не обратила внимания.

— И видим, и слышим, — подтвердил Тимофей. — А что, не должны?

— Нормальные люди меня не видят.

— А мы ненормальные, — хохотнул он. — Погодь, Романыч, она же просвечивает?

— Твой дружок по жизни тупой али тормозит с недосыпа? — ехидно спросила бабка.

— Это призрак, — пояснил я побледневшему Тимохе.

— Так, значится, видите. Не думала, не гадала, что смогу с живыми поговорить.

Она довольно потерла руки и улыбнулась. Как-то страшновато по-ведьмински. Наверняка так улыбалась Баба-Яга, готовясь запихнуть очередного Ивашку в печь.

— А с неживыми можете? И много вас, призраков, в универе?

— Сколь ни есть, тебе дела нету, — отрезала она, как-то потихоньку превращаясь из злобной технички в уверенную в себе и довольно красивую даму лет пятидесяти. — А ведь ранее меня никто не видел, а тут сразу двое. В программу, что ли, попали?

— В какую программу?

— Да так, ходят у нас слухи, что научились силу передавать. Не совсем силу и не сами. Да и обратимо, если неправильно сделать.

— Что сделать? — подался к ней Тимоха.

Со стороны мы, наверное, странно смотрелись: стоим и болтаем со стеной. Хорошо, как раз время занятий было, и по коридорам никто не шлялся.

— Информация тебе нужна, милок? — гнусно захихикала она, превращаясь опять во вредную бабульку. — Информация — товар дорогой.

— Деньги-то вам теперь зачем? — удивился Тимоха.

— Милок, а кто о деньгах-то говорит?

— Извините, не могли бы вы представиться, — прервал я их беседу, — потому что неудобно к вам обращаться гражданка или товарищ.

— Скажешь тоже, товарищ… — она пошла рябью от возмущения. — Не товарищ ты мне.

— Меня зовут Романом, моего друга — Тимофеем, — продолжил я, делая вид, что не замечаю ее возмущения. — А как обращаться к вам?

— Изабелла Германовна, — величественно качнула она головой, на которой вместо синей косынки внезапно проявился бархатный тюрбан с пером.

Ох, непростая ты тетка, Изабелла Германовна. Не похожа ты на обычную советскую уборщицу ни повадками, ни одеждой, ни именем-отчеством…

— Так что же вы хотите за информацию, Изабелла Германовна? — спросил я. — Только учтите, что если наше превращение в видящих вас обратимо, то мы скоро не сможем с вами общаться.

Она окончательно потеряла вид уборщицы. Синий халат сменился бархатным платьем в тон тюрбану, на шее появилось длинное жемчужное ожерелье, а в руке — мундштук с тонкой дымящейся сигаретой. Ведро же со шваброй видоизменились в большого черного кота, который широко зевнул и замер, глядя на нас с явной насмешкой.

Перед нами стоял призрак другой женщины. Разве что лицо продолжало оставаться возрастным и злым, но и то на нем появилось подобие макияжа. При жизни эта особа явно за собой ухаживала и вряд ли была уборщицей. Во всяком случае, я был уверен, что, если начну выяснять, никакой Изабеллы Германовны среди тружениц ведер и швабр не найдется.

— Переживу, — хохотнула она. — Я и раньше говорила, что всех их переживу — так и вышло.

— Значит, вам ничего не надо… — я притворился, что мне всё равно. — Ладно, Тимох, пойдем в столовую, не станем мешать Изабелле Германовне мыть полы, а то не успеет выполнить дневную норму.

— А ну стоять! — гаркнула она, зло прищурившись. — За информацию согласна взять оплату помощью. Во-первых, мои кости требуется перезахоронить…

— Всего лишь за информацию? — пренебрежительно бросил Тимоха. — Ищи других дураков.

— Эта информация позволит вам и дальше владеть силой. Или не понравилось?

— Интересно, конечно, — согласился я. — Но мы раньше как-то жили без нее, проживем и в случае, если пропадет.

— Эй, вы чего здесь делаете? — влез между нами Пряхин. — Вы ж в столовку собирались, я слышал. А сами в стенку пялитесь и бубните.

— И палитесь, — с насмешкой сказала Изабелла Германовна. — Бу!

Она подплыла к Пряхину и ткнула его пальцем в плечо. Тот призрака не видел, но почувствовал, что что-то не то, скривился и заозирался.

— Чего стоите-то?

— Думаем, куда идти — в буфет или столовую.

— Айда в буфет?

— Сейчас пойдем, обсудить кое-что надо.

— Следующее комсомольское собрание? Точно, нужно со всеми отсутствовавшими на прошлом переговорить и устроить альтернативное с отменой пункта по сухому закону.

— Андрюха, да забей ты на это. На фиг нам нужно еще одно собрание? Делать нам больше нечего, ага. Давай иди, куда собирался, не задерживайся. У нас разговор не для посторонних ушей.

— Деловые, блин, колбасы, — обиженно бросил он.

Но нас оставил, и мы смогли вернуться к разговору с Изабеллой Германовной.

— Может, куда подальше отойдем? — предложил Тимоха. — Сейчас и остальные наши подтянутся. Все захотят поболтать — и мы ни о чем не договоримся.

— Давайте в пустую аудиторию? — предложила Изабелла Германовна, плавно проплыла по коридору, потом всосалась в одну из дверей. Вскоре из двери показалась ее недовольная голова: — Где вы там? Здесь пусто.

Аудитория была не только пустая, но и закрытая. Воровато оглядевшись, я достал свой ключ и приложил к замку, он щелкнул, и мы вошли внутрь небольшой аудитории. Дверь за собой я так же запер, чтобы к нам никто не вломился, пока мы разговариваем.

— Итак, продолжим наши переговоры, — важно сказала Изабелла Германовна. — Вы, как настоящие комсомольцы, обязаны мне помочь.

— Покажите мне место в уставе, где говорится о помощи призракам? — не сдержался Тимоха.

У меня тоже создалось впечатление, что нас собираются развести.

— «Всегда ставить общественные интересы выше личных», — процитировала она, победно на нас глядя.

Но не на тех напала: Тимоха знал устав ВЛКСМ наизусть, это здорово помогало поставить зазнавшегося комсорга на место. А иной раз и в споре с Сашкой помогало. Тот знал устав не хуже и всегда мог придумать, как вывернуть беседу в свою пользу. Нынче он вообще с нами не разговаривал, при встрече принимал вид несправедливо оскорбленного нашей дуростью и даже не отвечал на приветствия.

— Тю, — присвистнул Тимоха. — Когда это вы стали обществом? Про вас скорее вот здесь: «Вести решительную борьбу со всеми проявлениями буржуазной идеологии, с тунеядством, религиозными предрассудками, различными антиобщественными проявлениями и другими пережитками прошлого». Вы — мелкобуржуазный пережиток прошлого и религиозный предрассудок.

Изабелла Германовна сдержалась, хотя ее изображение зарябило и попыталось опять перейти в форму уборщицы.

— Мелкобуржуазные пережитки — это то, что владеет вашими умами. Вы комсомольцы или куркули? Неужели вы не способны помочь слабой женщине?

— Помогать антисоциальным личностям — не наш путь, — поддержал я Тимоху.

— Если вы по принадлежности меня к ведьмовскому роду ориентируетесь, — не без ехидцы заметила она, — то вы сейчас сами на этой же стороне, как владеющие магией.

— Мы получаем образование, которое принесет пользу стране.

— А с чего вы взяли, что у меня не было такого образования? И с чего вы взяли, что магия не приносит пользу стране? Почему тогда проводят испытания по веществу, пробуждающему магию?

— Чувствуется, Изабелла Германовна, у вас большой опыт убеждения, — сказал я. — Но мы пока не услышали ничего по поводу того, в чем вам следует помочь.

— Начну я издалека, — сказала Изабелла Германовна и опять приняла вид уборщицы. — Не могу долго держать свою форму. Был у меня враг. Он меня не только убил, но и привязал мой дух к этому месту, да еще и в конкретном виде. Более того, я обязана отыгрывать роль, мне уготованную, чего мне, как вы понимаете, никак не может понравиться. За информацию вы меня освобождаете от привязки и от этого вида. Вам даже не придется перезахоронить мои кости, так и быть.

Выглядела она человеком, предлагающим выгодную сделку. Для себя, разумеется. Для нас она наверняка была сопряжена с потерями.

— А вы уверены, что это нам по силам? — уточнил я.

— Что по силам? Выкопать кость моего указательного пальца правой руки и сжечь его в муфельной печи? — удивилась она. — С этим даже дебил справится.

— Дебил может и справится, но дебила потом прибьет тот, кто убил вас. За нарушение его злодейских планов.

— Ой, мальчики, — захихикала она, — об этом можете не беспокоиться. Он тоже уже умер. Говорят, его дух так и улетел, не сумел задержаться и отомстить.

И вид у нее стал довольный-предовольный, швабра — так та вообще чуть ли не мурлыкала от удовольствия, сразу напоминая, что на самом деле за ней скрывается кот. Получается, эту дамочку убили вместе с котом? Опасное это дело — магия…

— В качестве жеста доброй воли. Ваша магия пробудилась в результате использования таких маленьких неровных шариков, правильно?

— Предположим, — почти согласился я. — И что?

— Чтобы она закрепилась, нужен курс из десяти драже. Принимать раз в неделю. Перорально.

— Перорально? У меня через кожу всосалось.

— Значит, у тебя были хорошие данные для пробуждения. Магия чувствует свое, — ответила она. — Можете и дальше принимать так же, главное — регулярно. Но лучше глотать.

Мы с Тимохой переглянулись. По всему выходило, что банку нужно было забирать полностью. Что будем делать, если окажется, что эксперимент завершен, а остатки возвращены заказчику? Моего запаса в три штуки даже на меня не хватит, не то что на нас обоих.

— Что, не знаете, где брать остальное? — захихикала Изабелла Германовна.

— Знать-то знаем, но если возьмем — заметят.

— И вычислят, — добавил Тимоха. — И очень даже может быть, что как раз те, кто убил того, кто убил вас. Сами понимаете, нам с ними не справиться. Так что ваша информация для нас не сказать что бесполезна, но однозначно опасна.

— Символы какие уже использовали? — спросила она.

— Да, когда делали пастилки бодрости.

— Тогда сможете. Есть простенький символ по иллюзии подобия. Будет разводиться как настоящее вещество. И выглядеть так же.

— Воровать нехорошо…

— А эти вы честно получили? — хмыкнула она. — Где один — там и десять.

Мы с Тимохой переглянулись. Изабелла Германовна явно была несознательной гражданкой при жизни и теперь, после смерти, толкала и нас на эту скользкую тропинку.

— О боже мой, — закатила она глаза. — Считайте, что являетесь испытателями-добровольцами, настолько добровольцами, что даже денег за свои испытания не просите. Это вещество безвредно для живого, а для мышей оно еще и бесполезно, потому что магию в них не пробудишь.

Так-то она была права. Мы слишком увязли уже в этом деле, чтобы взять — и отказаться, как следует настоящему комсомольцу. Но это если посмотреть с одной стороны, с другой — мы вроде как действительно испытываем вещество, а еще развиваем себя как магов, чем должны принести стране пользу. Но идти на поводу у несознательной гражданки? Которая остается несознательной даже в призрачном виде?..

— Ладно, уговорили, — решил за нас обоих Тимоха.

— Ути-пути, уговорила я их. Хрен бы вы согласились если бы не понимали мою правоту. Символ покажу сразу, как сожжете мою кость. Сил нет уже в таком виде ходить, — непреклонно бросила она.

— Это слишком маленькая плата, — заметил Тимоха. — Один символ за такую важную работу.

— Комсомольцы должны помогать старушкам.

— Вы не старушка, вы — привидение еще не старой и красивой женщины, — заметил уже я.

Комплимент я отправил не зря, ведьма сразу подобрела.

— И чего вы хотите?

— Больше информации. Мы вам помогаем отвязаться от универа, а вы нам показываете символ и выдаете всю информацию о системе пробуждении магии. Причем дадите клятву, что ничего не утаите.

Не знаю почему я сказал последнюю фразу, но она была правильной: лицо Изабеллы Германовны скривилось в отвращении. А значит, без клятвы бы она нас обманула сто пудов.

— Я мало знаю. У меня магия уже была сразу. Про ваше пробуждение могу рассказать только то, что слышала.

— Поклянитесь, что расскажете всё.

— И что передадите символ, — вставил Тимоха. — Тот самый, для иллюзий.

Ведьма вертелась как уж на сковородке, но в конце концов клятву дала, и судя по ее обреченному виду — из таких, что не нарушишь. После этого отправились и мы выполнять ее просьбу.

Кость оказалась захоронена в земле в зеленой зоне главного корпуса. Ковыряться пришлось на виду у проходящих мимо студентов и преподавателей. Мы усиленно делали вид, что так и надо, рыхля землю инструментами, место хранения которых нам указала Изабелла Германовна. Наконец палец, точнее уже кость, был извлечен.

— Не обязательно, чтобы он рассыпался, — радостно говорила Изабелла Германовна, провожая нас опять в лабораторию. — Главное, чтобы конструкт отгорел и я получила свободу.

Глава 6

«Пункт 15. Трудоустройство комсомольца на склад с привидениями не противоречит уставу ВЛКСМ, в том числе и в ночную смену». (Из инструкции по работе с кадрами в аномальных условиях)

Поскольку пришлось перерывать не всю площадь зеленых насаждений, а копать на вполне определенном участке, то на практикум мы успели вернуться вовремя. Как раз было пора проверять полноту осаждения сульфат-ионов, для чего нужно было добавить несколько капель хлорида бария и посмотреть, не появится ли муть. Муть не появилась ни у меня, ни у Тимохи — наверное, посчитала, что ее достаточно в нашей жизни и незачем добавляться еще в химрастворы.

В процессе удалось удачно подкинуть фалангу пальца Изабеллы Германовны в муфельную печь. Надеюсь, ее там не заметят, пока от кости не останется ничего. От привязки к этому месту Изабелла Германовна освободилась к концу занятия, судя по тому, что опять превратилась в утонченную особу в вечернем платье и с котом. От синего халата и ведра с грязной водой не осталось даже следа. Особа, несмотря на возраст, выглядела элегантно и очень нагло. И пригласила нас на беседу в ту же аудиторию, в которой мы с ней договаривались.

Мы переставили стаканы с сульфатом бария в шкаф — продолжение интересного занятия будет нас ждать в следующий приход сюда. И рванули на выход. Пряхин опять пристроился к нам.

— Ребят, давайте протест хотя бы заявим? Мужики мы или где?

— Заявляй, мы подпишем, — сказал Тимоха. — Давай остальных вербуй, пока не разбежались.

— Да куда здесь разбежишься? — вздохнул он. — Только до столовой, потом опять на занятиях встретимся.

— Нужно встречаться с уже готовыми вариантами протестов. Вон Толик показался, он согласен с лозунгом «Чем больше выпьет комсомолец — тем меньше выпьет хулиган». С ним всяко чего-нибудь наваяете.

Смеляков действительно как раз вышел, правда вместе со старостой, которой что-то жарко доказывал. Сидякова слушала его откровенно через не могу, кривилась и что-то пыталась возражать. Наверное, опять уговаривает прикрыть на пропусках. В любом случае от нас отвлеклись, мы этим воспользовались и пробрались в нужную аудиторию, опять ее за собой заперев.

Изабелла Германовна нас уже ждала, усевшись на преподавательский стол и покусывая мундштук. Сигаретка в нем пыхала дымом, красивыми такими колечками, которые очень быстро теряли плотность и рассеивались.

— Вы долго, — недовольно сказала ведьма. — Неприлично заставлять даму ждать. Запомните это, если хотите добиться успеха в жизни.

Дамой ее можно было назвать с большой натяжкой, но и обращаться «товарищ призрак» тоже не стоило, потому что товарищем она нам не была.

— Как смогли, вырвались. Свою часть уговора мы выполнили. Теперь ждем для начала обещанный символ.

Они с котом синхронно фыркнули, после чего Изабелла Германовна научила нас нужному символу. Оказался он довольно простым.

— С использованием справитесь, — уверенно заявила она. — Должна разве что предупредить, что работает этот символ только на том, что можно съесть или выпить, а употребление подделки дает фальшивое чувство насыщения, но реально не насыщает.

— Это вы так худели, что ли? — бесцеремонно поинтересовался Тимоха.

— Один из способов использования, — недовольно подтвердила Изабелла Германовна.

— А другие какие?

— Вас они не касаются, — отрезала она. — Это не та информация, которая имеет отношение к вашему типу магии.

Подозреваю, что других вариантов просто не было. Главный секрет ведьм — жрать и не толстеть — оказался весьма прост: они жрут иллюзии, а с этого веса не наберешь. Зато жрут на полную катушку.

— Что не так с нашим типом магии?

— Она получена неестественным путем.

— Естественным — это каким? При рождении? Или передачей силы от колдуна или колдуньи, когда они умирают?

— Так, — качнула она ногой. — Это вас не касается. У вас другая система. Разработана по внедрению магии в людей, раньше с ней не сталкивавшихся. Использует энергию магии, разлитую в окружающей среде, и внедряет ее в человека.

— А порталы?

— Какие еще порталы?

Пришлось обрисовать места, куда мы попадали. Про полученное там умолчали мы оба. Если она не хочет делиться информацией по ее типу магии, то с чего это должны делать мы?

— Это не порталы, это лакуны. Осколки других миров, привязанных к нашему и соединенных в одну систему для тренировки и отсеивания магов. Побочный продукт по вытягиванию магической энергии. Квинтэссенция магии, практически разумная.

— Отсеивания?..

— Умирать будут тупые, — пояснила она. — Потому что выйти из такого, как вы его назвали, портала можно, только выполнив определенную задачу. По сложности лакуны очень сильно отличаются. В самых простых нужно всего лишь набрать ингредиентов или прикоснуться к печатающей рецепты штуковине. Но таких мало, в основном опасные.

— Насколько сильно?

— Вплоть до смертельного исхода, если полезете неподготовленными. Лакуны дают возможность выучить символ или получить артефакт. Последнее — как повезет. Да и первое тоже. Лучше учиться магии с наставником. Безопаснее.

— А вы?..

— Я не могу быть наставницей парней, — отрезала она. — А вы еще и инициированы через задницу.

Заявление было подозрительным.

— Горошины, которые делают из людей магов, откуда они?

— Когда была жива, слышала, что по поручению правительства создается система по созданию и воспитанию магов. Про эксперименты по созданию пробуждающего вещества я слушала уже после своей смерти, когда та скотина, что меня убила, приходила поглумиться. Сейчас я при всем желании ничего не добавлю. И это всё, что я могу вам рассказать.

— Негусто, — заметил Тимоха. — А что та скотина еще рассказывала?

— Что бы ни рассказывала — вам дела нет. Чем могла — помогла. Рассказала всё, что знала про вашу ситуацию, — Изабелла Германовна усмехнулась и растаяла, бросив напоследок: — У меня и свои дела есть.

— Понятно, что ничего непонятно, — пробурчал Тимофей. — Мы рисковали, а получили пшик.

— Почему же? Мы получили полезный символ, который опробуем сегодня же. И еще узнали, что влезли в правительственную программу, что не есть хорошо.

— Даешь заднюю?

— Мы уже влезли. Вылезать из такого — глупо. Пожалуй, это самое важное из того, что сказала… — Я хотел произнести «старуха», но подумал, что она может сидеть в шкафу и подслушивать. На что способен оскорбленный призрак, я не знал и не горел желанием узнавать. — Изабелла Германовна. После символа, разумеется. На остальное мы не особо и рассчитывали. Заодно понятно стало, что цвет на карте отвечает за уровень опасности.

— Точно, нам нужно купить карту и тазики.

— Тимох, если мы начнем постоянно шарашиться с тазиками по улицам, к нам рано или поздно вызовут скорую. Или привлечем внимание других структур. Вариант с тазиками прошел бы, если бы это не было секретной госпрограммой. Нужно собирать оружие и защиту такое, чтобы оно не привлекало внимания. Пройтись поначалу по нескольким зеленым — и собрать все навыки, что они дают. И нужно действовать так, чтобы это не отражалось ни на учебе, ни на моей работе. Мелькать в одном и том же месте не слишком часто. И вообще, продумать всё надо, чтобы не влипнуть.

— До книжного и обратно? — предложил Тимоха. — Успеем поесть до компьютерного класса, если быстро обернемся.

Зудело внутри не только у него, но и у меня, поэтому я согласился, и мы рысцой добежали до книжного, где купили карту города, максимально подробную из возможных. А потом рысцой же вернулись в универ и побежали в столовую.

К этому времени выбора практически не осталось, один плюс — что талоны берут и что-то можно положить в желудок, который уже настойчиво требовал еды и необязательно вкусной.

— Ничего, — оптимистично сказал Тимоха, — у нас дома есть мясо, потушим на ужин с картошечкой и лучком. До того как на дело идти.

— Картошка закончилась, — напомнил я.

— Схожу, пока ты отрабатываешь свою ставку, — предложил Тимоха. — А потом пойду фотки проявлять. Будем совмещать точки с картой.

После последней пары мы разбежались. Он пошел до овощного магазина, а я — в институт, отрабатывать как ставку, так и надежды Розалии Степановны, которая в этот раз посмотрела на меня без всякой приязни, и вовсе не потому, что ей что-то наговорили в нашей лаборатории.

— Не ожидала от вас, Роман, такого поведения, — сказала она. — Трусость — это самый серьезный мужской порок. Таким людям в нашей лаборатории не место.

— Простите, Розалия Степановна, о чем вы говорите? — опешил я.

— О том, как вы трусливо убежали от мужа Оленьки Ларишевой, не дав возможности ему с вами поговорить.

— Серьезно? — возмутился я. — Их было четверо, и у Ларишева в руках была арматурина, которую он собирался использовать в качестве единственного аргумента. Разговаривать они точно не собирались.

— У меня другие сведения, — не смутилась она.

— То есть вы считаете меня не только трусом, но и лгуном? — возмутился я.

— Розалия Степановна, я вам говорил, что Ларишев никогда один не ходит, — вмешался Костя. — Всегда с группой поддержки. И если Роман убежал, то сделал всё правильно.

— Вспоминаете свои синяки, Константин, и ищете им оправдание? — холодно сказала она. — Никогда не думала, что мужская часть нашей лаборатории будет столь неприглядно выглядеть. Увы, Роман, я не смогу быть вашим научным руководителем. Диплом вам придется делать в другой лаборатории.

— Мне очень жаль, Розалия Степановна, — сказал я, испытывая чистый незамутненный восторг.

— Также я не хочу, чтобы вы продолжали у меня работать. Мне достаточно одного Константина в качестве напоминания о том, что нынче мужчины не столь мужественны. Надеюсь, вы мне пойдете навстречу и напишете заявление сами, а не устроите бабскую истерику, как вы это сделали с Ларишевым.

Это уже было намного хуже. Деньги мне были нужны, но эта тетка всё равно меня выживет, поэтому я молча взял лист бумаги, накатал заявление, она его величественно завизировала и указала мне на дверь. Костя проводил меня сочувствующим взглядом, но со мной не вышел: окончательно ему портить отношение с завлабшей не с руки.

И надо же такому случиться, что в коридоре я сразу наткнулся на гнусно усмехающегося Ларишева. Наверное, я заразился от Тимохи привычкой сначала делать, а потом думать, потому что я взял его руку на болевой и ткнул носом в ближайший шкаф.

— Пусти, козел! — взвизгнул он.

— Говорят, ты хотел со мной поговорить. — Я завернул его руку еще сильнее, так что он поднялся на цыпочки, чтобы боль стала поменьше. — Говори.

— Не о чем мне с тобой разговаривать.

— Мальчики, не надо драться, — заголосила выскочившая Оленька. — Да что это такое, и дня не проходит, чтобы из-за меня кто-нибудь не подрался.

В ее голосе было не сожаление, а настоящая гордость за себя любимую, но представление дальше устраивать желания не было — и без того на вопли уже повыглядывали люди из лабораторий. Ларишева я еще раз ткнул мордой в шкаф и сказал:

— Еще раз ко мне подойдешь — нос сломаю, понял?

— Ромочка, не надо его бить, я всё равно тебя не полюблю, — захныкала Оленька. — Я люблю только Олега.

— Ларишева, — сказал я, — ты вообще нормальная? Стравливаешь парней для поднятия своей самооценки, поскольку ты на фиг никому не нужна. Мне-то уж точно.

— Роман, недостойно комсомольца добиваться чужой жены, — заявила вышедшая на звуки скандала Розалия Степановна. — Почему вы еще здесь? Вы должны были отнести заявление директору. До чего мы дожили. Два комсомольца делят женщину, как будто мы в пещерном веке.

— Я уже месяц как не комсомолец, — буркнул Ларишев, с ненавистью на меня глядя.

— А я никого не делю. Ларишева — вообще не в моем вкусе.

— Тогда почему вы ей не даете прохода, Роман? — вопросила Розалия Степановна.

— Да я ей единственный раз помог открыть сейф, и то за пирожки, черт бы их побрал!

— Роман, не чертыхайтесь, это характеризует вас не с лучшей стороны. Во времена моей молодости таких неприглядных историй не было. Комсомольцы отличались куда более высокой моралью.

Оправдываться дальше смысла не имело, сейчас еще добавят подробностей до полного и окончательного моего падения в чужих глазах. Хотя всё было не так безнадежно: Оленьку хорошо знали в соседних лабораториях, а особенно в ее собственной — сотрудница ларишевской лаборатории уже что-то шептала Розалии Степановне.

После разговора с Ларишевым листок немного помялся, но некритично, я донес его до приемной и оставил у секретарши. Та ознакомилась и важно кивнула — мол, можешь уходить, дальше от тебя ничего не зависит.

Чувства после освобождения от Розалии Степановны были двоякими: диплом я у нее делать не собирался, но терять ненапряжную подработку было обидно. Где я еще такую найду? В нашем институте — точно нет. Здесь все ставки расписаны и заняты.

Расстроенный, я побрел к гардеробу и уже на выходе из института на меня налетел Костя со словами:

— Розалия Степановна передумала.

— Вот счастье-то, — проворчал я. — А она передумала только относительно лаборантской ставки или всего остального тоже?

— Она ничего не говорила, но подозреваю, что всего остального тоже. Не хочешь возвращаться?

— Работа мне нужна, — признал я. — Но не диплом там. И что, если она будет еженедельно передумывать? Туда-сюда — оно мне надо?

— У нее пунктик по обиженным женщинам, ты же знаешь.

Я знал, как и остальные в лаборатории. Третий муж Розалии Степановны, гад такой, променял ее на более молодую особу, из-за чего Тарасенкова нервно воспринимала всё, что касалось чужих романов, разбивающих семьи. При этом прежние два брака разрушила она и ничуть по этому поводу не переживала. Поговаривали, что и преференции она получает исключительно в результате нежных воспоминаний какого-то партийного функционера. Именно воспоминаний — нынче Розалия Степановна на этом рынке уже не котировалась.

— Ларишева под боком никуда не денется, — напомнил я. — Значит, скандал — всего лишь дело времени.

— Стерва она еще та, — согласился Костя. — Значит, не вернешься?

— Буду искать работу в другом месте. Тарасенковой скажи, что опасаюсь ухудшить ее отношения с соседней лабораторией.

— Ну, она правда раскаивалась в своем поспешном решении.

Я скептически хмыкнул.

— Скажи лучше, что не хочешь там практически в одиночку оставаться.

— Гадюшник тот еще, — согласился Костя. — Знал бы раньше — не полез.

— Ну вот. Я, считай, легко отделался, если Тарасенкова зла не затаит.

— Ей уже порассказали про Ларишеву…

— Как бы она меня со скандалом выгнала, не извинилась. Возвращаться — себя не уважать, — подытожил я.

Я уже развернулся, чтобы идти в общагу, предвкушая, как займусь разработкой планов по развитию, как Костя сказал:

— Говоришь, работа нужна ненапряжная? Сторож подойдет? На склад в Старом поселке. Но предупреждаю, там долго никто не задерживается.

— Почему? Проблемы с выплатами или начальством?

— Да нет. Болтают о привидении, но ты же в эту потустороннюю фигню не веришь?

— Не верю, — даже не соврал я, потому что не верил, а знал точно: привидения есть.

— Ну вот, там текучка большая, хотя иногда даже продукты подбрасывают, — ответил Костя. — Но поди ж ты, пережитки прошлого сильнее.

— Меня пережитки не пугают. Куда и когда нужно подойти?

— Да хоть сейчас. Он на складе должен быть. Андрей Стародубцев. Скажешь — от меня.

Работа в моем положении была слишком серьезным пунктом, чтобы пренебречь возможностью устроиться на склад, поэтому вместо общежития я поехал в Старый поселок по адресу, записанному мне Костей. Складов там было несколько. И даже одна овощебаза, рядом с которой я внезапно увидел портал. И вроде бы он должен быть зеленым, то есть доступным мне на нынешнем уровне без оружия.

Рабочий день уже заканчивался, поэтому я решил в первую очередь пойти на склад и договориться о работе. Андрей Стародубцев, к которому меня направил Костя, моему появлению обрадовался.

— Завтра выйдешь?

— У меня трудовой на руках нет.

— Без оформления отдам за смену, — предложил он. — Заодно поймешь, сможешь у нас работать или нет. Оформим потом, как трудовую получишь.

— В принципе смогу выйти.

— Ладно. Так-то с восьми до восьми смена. Успеешь — решил он.

— Если что, я только в ночные могу. Днем учусь.

— Да с дневными у нас всё норм. С ночными проблема. Сегодня вон тоже мужик доработал и уволился. Жду тебя завтра.

Я вышел со склада, посмотрел на портал, но бросаться в него не рискнул. Вдруг я неправильно запомнил и вместо зеленого портала меня ждет ярко-красный? Нет уж, наложим все точки на карту и посмотрим.

Глава 7

«Лицам, вступившим в переговоры с призрачной категорией, настоятельно рекомендуется не поддаваться на провокации». (Из рекомендаций отдела по работе с аномальными явлениями)

Тимоху известие о моей новой работе не порадовало.

— Романыч, какого черта? Какой еще сторож? С дуба рухнул?

— Тим, мне деньги нужны, — напомнил я.

— Ром, я тебе уже в который раз повторю. Там твоей вины нет. Платить ты ничего не должен. И вообще, ей государство пенсию платит.

— На массаж не хватает. Хороший массаж — за хорошие деньги.

— Вот ведь сволочи, на чужом горе наживаются. Он же не помогает.

Мне тоже так казалось, но…

— Надежду дает.

— И толку от той надежды? Если бы массаж мог помочь, уже помог бы. И, кстати, — оживился он. — Мы же можем какой-никакой целительский навык получить.

— Я об этом думал, — признался я. — Но там наверняка не всё так просто. Ты же видел Изабеллу Германовну?

— И?

— Будь ей подвластны целительские методы, разве бы она выглядела на такой возраст?

— Хам, — припечатала ведьма, высунувшись из стены. Ох, не зря я подозревал, что она подслушивает. — Невоспитанный хам, а еще комсомолец. Обидеть бедную беззащитную женщину каждый норовит. Думаете, если я умерла, то не смогу постоять за свою честь?

И я почему-то был уверен, что не просто сможет, а устроит столько пакостей, что нам не поздоровится. Ситуацию следовало срочно спасать.

— Чем я вас обидел? Да, вы не выглядите на восемнадцать, но тридцать пять — куда более удачный возраст для ваших целей. Еще молодая и красивая, но уже внушающая доверие.

Выглядела призрачная дама на все пятьдесят, так что моя грубая лесть должна была пройти. Но морда кота, высунувшаяся чуть ниже хозяйской, скривилась настолько скептически, что сомнений не осталось: не пройдет. Если уж кот не поверил, то его хозяйка — и подавно.

— И вообще, приличные женщины не подсматривают за мужчинами, — заметил Тимоха. — Это противоречит социалистической морали.

Он это знал точно, потому что влетел на практике на длинную нудную лекцию со стороны кураторши, когда его засекли за подглядыванием в бане. Подглядывал он только в кураторском воображении, а на деле случайно проходил мимо. Зато теперь щеголяет в нужных и ненужных моментах полученными идиомами.

— Мне можно, я беспартийная. И я не подсматривала, а подслушивала — понимать надо разницу. Хотела обратиться к вам за помощью, но не стану.

Она всосалась в стену, но никакой возможности поговорить откровенно не будет — я был уверен, она опять греет уши и как только услышит что-то о себе, сразу высунется. И чего она к нам присосалась? Мы же ее всё, отпустили?

Тимоха покосился на стену с большим сомнением, изобразил пальцем знак вопроса, я ему так же жестом показал, что тоже думаю, что ведьма затаилась.

— Изабелла Германовна, а чего вы вообще к нам прицепились? — спросил я. — Мы вам помогли, поскольку как сознательные комсомольцы не могли пройти мимо вашей беды…

— Ой не могу! — захихикала она, высунув голову из стены. — Сознательные комсомольцы? Да вы барыги натуральные. Ничего без платы не делали. И я с вами честь по чести расплатилась.

— Мы с вами тоже. И прямо скажем, ничем таким вы за помощь не заплатили. Ничего важного не рассказали.

— Боже мой, какой душный молодой человек, — пожаловалась ведьма коту, тоже высунувшему из стены морду. Тот подтверждающе мяукнул.

— Вот и прекращайте таскаться за нами, если мы такие душные, — предложил Тимоха. — Мы вам ничего не должны, вы считаете, что нам — тоже. Так что адью.

Он даже рукой помахал в сторону стены, чтобы уж ведьма всосалась в нее окончательно и высосалась где-то подальше от нас. К сожалению, способностями экзорциста он не обладал.

— Мы в ответе за того, кого приручили, — ответила Изабелла Германовна, процитировав Экзюпери.

— Вы не питомец, чтобы приручаться. Да и мы лучше кота заведем отдельно, без дополнения в виде дам.

— При чем здесь я? Я в ответе за вас, поскольку толкнула на скользкий путь обмана государства.

— Какого еще обмана? Мы, вообще-то, невольные участники важного правительственного эксперимента. Можно сказать, страдаем на благо страны.

— Оно и видно, как страдаете. Планируете расхищение социалистической собственности.

Причем с ее подачи планируем. Но других вариантов я не видел. Не подходить же к Оленьке с просьбой отсыпать нам горошин на эксперимент? Точно, мы проводим эксперимент, о чем я сообщил ведьме:

— Не расхищение, а предотвращение нецелевого использования, и вообще мы проводим эксперимент. И собственность, кстати, не социалистическая. Проверку делают для частника.

— Собственность ничего не меняет.

Ведьме явно было что-то от нас нужно, но она хотела поставить нас в положение просителя, которому потом выставит счет. И мне почему-то казалось, что счет будет куда значительней, чем полученная информация. Нет уж, сами разберемся. Тимоха посчитал так же.

— Чо вам еще надо? — не выдержал он. — Эх жаль, что не получили навык, изгоняющий духов.

Ведьма приняла вид оскорбленный и всосалась в стену как грязная вода — в слив раковины, следом за ней исчез и кот. Следов подслушивания вроде бы не было, но…

— Изабелла Германовна, у вас ухо высовывается, — для проверки сказал я.

— Невоспитанное мужло, — раздалось из стены.

А потом я внезапно… почувствовал, что она удаляется. Это было странно, но вовремя. Стало понятно, что можно опять говорить свободно, не опасаясь подслушивающего и подглядывающего призрака. Это понял и Тимоха, вернувшись к теме, которую мы обсуждали до вклинивания ведьмы в наш разговор.

— Ну ладно, положим, что от благотворительности ты не откажешься. Но к чему соглашаться на работу у черта на куличках? Нам в институт нужно.

— Сходим этой ночью. Дальше что нам там делать? Дистиллированную воду набирать? Так это и днем можно.

— Зачем дистиллированную? В подвале есть автомат с газированной. Только без сиропа, к сожалению.

Он грустно вздохнул, как будто это была единственная серьезная проблема в его жизни.

— Тимофей Батькович, в вашем возрасте переживать о халявной газированной воде, которая в нехалявном виде стоит копейка стакан? Сколько ты ее выпьешь? Мы же институт не бросаем. Задачи есть, выполнять будем, только появляться станем реже. И потом, я не сказал главного. Рядом с тем складом, куда я устроился сторожем, есть овощебаза.

Тимоха закатил глаза.

— Овощебаза — это офигеть какое преимущество.

— Да, если рядом с ней зеленый портал. Там вроде порталов рядом еще два. Один красный, один зелено-желтый.

— Так, давай с мясом разберемся и будем составлять примерные планы, когда и куда идти.

Голову и лапы, как самые демаскирующие части, Тимоха предложил порубить и посмотреть, не получится ли сделать из них сальтисон. Рубить и сдирать шкуру пришлось мне, но я оказался не в обиде, поскольку рубка была с учетом символа не слишком сложной, а Тимоха честно взялся готовить картошку с мясом — для чего у нас были и картошка, и лук, и двухкомфорочная плитка, на которую мы втроем скидывались в начале нашей совместной жизни, как и на чайник. Как это еще Сашка не затребовал себе что-то при уходе? Хотя бы деньги. Он-то тоже скидывался.

Отходы мы сбрасывали на газету — было их не слишком много, в основном куски шкуры. Шкура оказалась очень крепкой. Подозреваю, что одежда из нее прекрасно справилась бы с защитой. Но проверять я не собирался, да и клочки оказались не слишком большие.

Пока мясо готовилось, мы перенесли на карту с фотографий простым карандашом примерное расположение ближайших зеленых порталов насколько удалось восстановить цвет по черно-белой фотографии. Точное сможем определить только после проверки. Кстати, я не ошибся: увиденный мной портал действительно был зеленый. Его я отметил зеленым карандашом нарисовав рядом и те два что были посерьезнее.

Приготовленное мясо на вкус получилось очень и очень. Оно оказалось мягким, сочным и необычайно вкусным. Честно говоря, я бы и больше съел. А еще чувство, когда ешь добытое лично тобой — оно бесценно.

— Маловато будет. Видать, эти крысы отжирались на правильной диете, — вздохнул Тимоха и грустно посмотрел на сковородку, которую мы выскребли. — Откормленные, жирненькие. Хорошо, но мало.

Голова и лапы продолжали томиться на слабом нагреве, вывариваясь до неопознаваемой мягкости. Пахло от варева приятно, а еще возникало желание добавить той травки, что входила в рецепт зелья бодрости. Но пока я не разберусь, что и как здесь работает, обойдусь без экспериментов.

— Может, еще сделаем? — предложил я.

— Нельзя наедаться перед делом. И вообще, мы планировали разобраться с порталами.

Он достал карту с пометками и ткнул в определенную точку.

— Вот перспективный. Не точка, а пятно. Видать, портальная комната там огромная.

— Это через весь город ехать. И там вроде красное пятно было. А вот у кинотеатра «Победа» — зеленая. Туда надо.

— В субботу двинемся. Всего две пары. Проверить нужно все, чтобы хотя бы примерно знать, что там внутри.

— Все зеленые, — возразил я. — В желтые — только с защитой.

За обсуждениями мы не заметили, как стрелки часов добрались до одиннадцати. Двери общежития в это время всегда запирались, но у меня имелся волшебный артефакт, позволивший выйти через аварийный выход. Причем выйти незамеченными, потому что дежурный собачился с кем-то опоздавшим через основную дверь для прохода. И смысл собачиться, если поругается и пустит? Или не пустит? На принцип пойдет — всякое бывает.

Мы покинули общагу тихо и незаметно, пробежали через лесок и столь же тихо и незаметно проникли в институт, где нынче царили темнота и тишина. Свет горел разве что в нескольких лабораториях, и ларишевская к ним не относилась.

Залезли мы в нее вдвоем с Тимохой, закрыв за собой двери на замок. И занялись копированием горошин. Как выяснилось, копию этим символом можно было получить только одну, зато идеальную. Копию с копии тоже сделать было нельзя. Поэтому каждую горошину приходилось обрабатывать отдельно, а уже потом ссыпать в прихваченную банку. В результате получилось две банки, на первый взгляд ничем друг от друга не отличающихся. На второй — тоже.

Вот тогда я осознал, что мы действительно маги, а еще — что знаем недопустимо мало. Нужно было всё же узнать у Изабеллы Германовны по поводу учебников. Если программа экспериментальная, по ней должны быть материалы.

Я закрыл сейф, и мы уже собрались уходить, когда услышали в коридоре шаги, замерли у двери, но с той стороны шаги тоже замерли у этой же двери, и раздался Оленькин голос. Что она говорила, я не вслушивался, разве что обращение к Олегу вычленил. В кабинет завлаба мы ретировались еще до того, как в замок вставили ключ — хорошо, что артефакт открывает и закрывает мгновенно и бесшумно.

Пришлось прятаться и дальше, благо под завлабовским столом места хватило на обоих, но, если нас здесь обнаружат, скандала не миновать. Здесь беседой с кураторшей или выговором на комсомольском собрании не отделаешься. Для милиции, которую Олег непременно вызовет, наше желание добровольно поучаствовать в эксперименте не станет веской причиной для того, чтобы отпустить. Разве что в психушку — это, пожалуй, единственный вариант избежать ареста в нашем случае.

Кажется, мы одновременно с Тимохой подумали о том, что неплохо было бы получить символ невидимости, а не вот это вот всё. Зачем умение вскрыть любой замок, если меня потом можно засечь за противоправным действием?

Оленька процокала каблуками до основного выключателя, и к нам начал пробиваться свет под дверью.

— Олег, может, не надо? — неожиданно сказала она. — Это преступление.

— Брось, никто не узнает. Мы просто поменяем одну банку на другую. Они вообще ничем не отличаются.

— Чем-то отличаются, если попросили заменить.

— Олюньчик, ну сдохнет десяток мышек — и что? У вас их столько, что это будет вообще незаметно. Не на людях же проверяете. Давай меняй быстро — и пошли, пока никто не заметил.

— А может…

— Не может. Деньги я взял, значит, мы должны вынести. Зачем менять одну банку на другую — не наша головная боль.

Оленька протяжно вздохнула, загремела ключами, открывающими каморку завлаба, процокала к выключателю… Я сжался в комок, и тут Олег сказал:

— Свет не включай. Еще заметит кто, что ты к завлабу заходила. Этого света хватит. Тебе не эксперимент проводить, а банки заменить.

Что характерно, от дверей он не отходил — наверное, чтобы в случае чего заявить, что никак не участвовал в преступлении. Подумаешь, подождал жену, которая что-то забыла в лаборатории…

Оленька еще раз вздохнула, доцокала до сейфа, вытащила одну банку и поставила другую, после чего они с мужем быстро ушли, погасив свет.

Мы с Тимохой вылезли из-под стола и бросились к окну, из которого было видно крыльцо института. Ларишевы вышли быстро, но передавать ничего никому не стали. Олег, в руках которого была плотная матерчатая сумка с угадываемой внутри банкой, воровато огляделся и шмыгнул за угол института. Оленька осталась его ждать у крыльца под фонарем. Она зябко куталась в пальтишко и испуганно озиралась по сторонам.

— А вовремя мы изъяли, — заметил Тимоха. — Можно сказать, предотвратили преступление.

— Если его никто не предотвратил до нас, — скептически сказал я. — Похоже, не мы одни такие умные.

— И как проверить, настоящие у нас или нет?

— Ненастоящие не копировались, — напомнил я.

— А если там не такие ненастоящие, а другие?

— Проверим только экспериментальным путем.

Олег вернулся без груза. Ручка сумки торчала из кармана его пальто. Значит, отдал банку. Вопрос — кому? И еще один вопрос: нужно ли нам в это лезть?

Из лаборатории мы выбрались с рекордной скоростью и сразу рванули на лестницу, откуда обзор был на другой подход к институту. Но с той стороны никакого движения не наблюдалось. Либо заказчик ждал Олега у торца, либо уже ушел. Не прояснилась ситуация и когда мы выбрались на улицу. Вокруг было тихо и пустынно. Был бы снег — можно было бы поискать следы, но снега пока не было.

— Интересно, кто это был… — сказал Тимоха.

— Могу рассказать, — раздался голос Изабеллы Германовны. — Не бесплатно, разумеется.

— Кто-то нас обзывал барыгами…

— И сейчас от своих слов не отказываюсь. Вы молодые, полные сил комсомольцы, а я бедная одинокая женщина, у которой ничего нет. Даже тела. Знали бы вы, как это печалит…

Ведьма проявилась. В этот раз она куталась в широкое меховое манто. Коту манто не досталось, поэтому он жался к ногам ведьмы, как будто действительно чувствовал холод. И если кто-то выглядел одиноким и несчастным, то только он. При этом я прекрасно понимал, что призрачный кот страдать от холода не может априори, а поди ж ты — подсознательно его всё равно хотелось согреть. А вот Изабелла Германовна выглядела именно так, как положено ведьме: нагло. Ей помогать не хотелось совсем.

— Не сказать, чтобы вы были совсем без имущества, — бестактно отметил Тимоха. — Вон какая шуба. Сразу видно — несознательный элемент с нетрудовыми доходами.

— Боже мой, мальчик, я могу создать любую одежду на себе, от этого она не станет материальней, — раздраженно бросила она. — И я уже поняла, что вы бесплатно палец о палец не ударите. Отвратительно меркантильное воспитание. Не могу отнестись с пониманием такого подхода в отношении себя. И тем не менее у меня есть нужная вам информация, незнание которой ставит под удар не только вашу магию, но и ваши жизни.

Она замолчала, давая понять, что больше из нее ничего полезного без дополнительной оплаты не получить.

— И что вы хотите взамен?

— Это разговор не для улицы, — отрезала она. — Вернетесь в общежитие — обсудим.

И опять исчезла. Из видимости, тем не менее продолжая находиться рядом с нами. Это ощущалось как неприятное холодное дуновение ветра. Возможно, поначалу мы ее не засекли рядом, потому что приняли это дуновение за природное. Но стоило понять, чем они отличаются, как я понял, что могу не только указать направление, но и сказать, сколько до привидения. И летела она совсем рядом, наверняка собираясь слупить с нас по полной.