Осторожнее с мечтами

ГЛАВА 1. ЗНАКОМСТВО С МИФОМ

Паб «У старого пня» находился в подвале бывшей пекарни на улице Ленина. Внутри пахло старым деревом, жженым элем и надеждой. Хозяин, лысый великан по прозвищу Гном, превратил это место в храм для тех, кому родная реальность казалась слишком пресной. На стенах висели муляжи мечей, щиты с гербами вымышленных королевств, растяжка «Добро пожаловать в Этернию!» и рога оленя, который, по легенде паба, был на самом деле рогами единорога.

Сегодня здесь была тематическая вечеринка «Драконий угол». Гости в байковых плащах, самодельных кольчугах из алюминиевых колечек толпились у стойки. Диджей в балахоне микшировал эпичную музыку — нечто среднее между саундтреком к «Ведьмаку» и «Ночным эльфом» в обработке для волынки. Воздух гудел от разговоров, звяканья кружек и пьяного хохота.

Никита стоял у барной стойки, опершись локтем о липкое дерево. На нем был потертый, но любимый стеганый доспех, который он выиграл два года назад на распродаже реквизита («почти как у йоркского лучника, представляешь?» — объяснял он тогда коллегам, которые конечно не представляли). Бутафорский кинжал болтался на поясе, и при каждом резком движении Никита случайно бил себя им в бедро.

Он был пьян ровно настолько, чтобы говорить правду. Или то, что считал правдой.

— Ты вообще понимаешь, о чем я? — выкрикивал он, размахивая кружкой темного эля. Пенная дорожка оставалась на воздухе, как след кометы. — О чем мечтает каждый нормальный мужик лет с двенадцати?

Его собеседник не двигался. Не потому, что застыл — просто ему не было нужды суетиться.

Пожилой господин в безупречном черном костюме-тройке сидел на высоком табурете с видом человека, который уже видел все и не удивляется даже пьяным сотрудникам техподдержки. Его седые волосы были аккуратно зачесаны назад, бородка эспаньолкой — тщательно подстрижена. В правой руке он держал трость из черного дерева с набалдашником в виде волчьей головы. Глаза у него были странные: цветом — старое золото, выражением — скука вечности. Перед ним стоял стакан гранатового сока с трубочкой, и он пил его маленькими глотками, как лекарство от бессмертия.

Никита, разумеется, этого не замечал. Никита был занят — он проповедовал.

— Просыпаешься, — продолжал он, — а ты не в этой серой, тупой, однообразной реальности! Нет тикетов! Нет «перезагрузи роутер»! Нет Петровича, который спрашивает, почему я вчера ушел на час раньше! Ты представляешь: МАГИЯ!

Глаза Никиты горели. Он похож был на сектанта, который узрел истину в книге про попаданца и теперь пытается обратить неверного.

— Огненные шары с ладони! Молнии! Левитация, блин! — он захлебывался собственным восторгом, эль тёк по подбородку, но он не вытирал. — И битвы! Не эти ваши корпоративные баттлы в презентациях, а настоящие — с мечами, с кровью, на стенах осажденных замков! Ты берешь в руки клинок — а он ГУДИТ, понимаешь? Гудит от силы!

Он попытался изобразить, как гудит клинок, и чуть не упал с табурета.

— А вокруг орда, а ты в центре, и ты рубишь, и ты не думаешь, ты просто ЧУВСТВУЕШЬ! — Никита перешел на заговорщицкий полушепот и наклонился к самому лицу старика. От него пахло хмелем, потом и дешевым шампунем. — Я сотни ночей просидел за книгами и играми. Я знаю все тропы. Я перечитал тысячи фанфиков. Я ГОТОВ.

Старик молчал. Только слегка склонил голову — как учитель, слушающий ученика, который вот-вот скажет что-то очень глупое. Набалдашник трости поблескивал в тусклом свете паба.

Никита выдержал паузу (ему казалось, драматическую) и перешел к главному.

— И гарем, — сказал он уже почти шепотом, но так, что услышали бы и на соседней улице. — Не надо делать умное лицо, не надо. Гарем. Три. Нет — четыре.

Он начал загибать пальцы, едва удерживая кружку.

— Эльфийка — высокая, светловолосая, с луком и холодным взглядом, который тает только с тобой. Дроу — черная, опасная, с кинжалами под подушкой. Воительница-аларканка с двуручным мечом, которая в быту оказывается добрейшим созданием, печет пироги. И — ну, чтоб совсем базарно — тифлингочка с рожками и хвостом…

Он мечтательно закатил глаза и сделал большой глоток. Эль полился по рукаву, но ему было все равно.

Старик наконец подал голос. Тихий, ровный, без единой эмоции — как хирург, который перед операцией говорит «не волнуйтесь».

— Вы это серьёзно.

Никита выпрямился, пьяно, но с вызовом. Он воспринял это как сомнение в своей компетенции, а сомнения в компетенции он не выносил — хватало Петровича.

— Серьёзнее некуда! — рявкнул он. — Я каждый вечер прихожу домой с работы, беру очередную книгу про попаданца и ЖИВУ! А по утрам возвращаюсь в дерьмо. Восемь тридцать — открытие тикетов. Клиент: «Никита, у меня не работает интернет». Ты знаешь, что это было? Розетка. Компьютер не включи в розетку! Вот мой героизм! Розетки!

Он грохнул кружкой о стойку. Эль выплеснулся на рукав, на стойку, на штаны сидящему рядом гному в рогатом шлеме, но гном даже не пошевелился. Он был занят спором о том, кто сильнее — Геральт или Арагорн.

— Я хочу магию, — сказал Никита уже тише, почти жалобно. — Хотя бы на денек. Проснуться и понять: все по-настоящему. Клинок гудит. Драконы летают. А я — герой.

Он замолчал, уставившись в темную глубину своей кружки. В отражении на эле плескалась его собственная усталая физиономия с красными глазами и небритой щетиной.

Трость старика мягко стукнула об пол. Бум. Раз. Бум. Два.

— А если я предложу вам проверить? — сказал он. — Вашу готовность.

Никита замер с открытым ртом. Кружка замерла на полпути к губам. Секунду он переваривал услышанное. Потом на его лице расцвела та самая улыбка — безумная, предвкушающая, знакомая каждому, кто хоть раз слышал «а давай сыграем в Dungeons & Dragons до утра».

— О-о-о! — протянул он. — О-о-о, дед! Ты квестодатель?!

Он резко обернулся, высматривая скрытые камеры. Задрал голову к потолку, сощурился на вентиляцию.

— Я знал! Я знал, что эта вечеринка не просто так! Это же перформанс, да? Розыгрыш? Ты организатор? Где камера, ну?

Он постучал по висящему на стене щиту — не металлический, гипсовый. Никакой камеры. Поискал взглядом оператора среди толпы — никого с телефоном наперевес. Все были заняты своим весельем.

— Снимаем? — не унимался Никита. — На ютуб? Или для инстаграм паба? «Розыгрыш задрота»? Класс, я с удовольствием подыграю! Только скажи, что делать! Нарисовать портал? Кровью? У меня в машине есть бутерброд с колбасой, могу пожертвовать…

Он засмеялся, хлопнув себя по бедру. Кинжал больно ткнулся в ногу, но он не заметил.

Мужчина не улыбнулся. Не моргнул. Он терпеливо ждал, когда Никита закончит, как ждут, пока ребенок накричится в супермаркете у игрушечного отдела.

— Никакой съемки, — сказал он наконец. — Никакого перформанса. Я заключаю пари.

Он протянул сухую теплую ладонь через стойку. На пальцах не было колец. Ногти были идеально подстрижены.

— Меня зовут Мефодий Историонович Фильев. Можно просто МИФ. Запомните это имя. Через минуту вы будете проклинать его. Или благодарить. Посмотрим.

Никита посмотрел на руку. Потом в глаза старика.

И там, на дне зрачков — глубоко, там, куда не проникает свет паба, — он увидел что-то черное. Бесконечное. Не то чтобы бездну — бездна хотя бы имеет край. Это было пространство без стен, без дна, без надежды когда-нибудь из него выбраться.

Никита моргнул. Ему показалось.

— Пари, говоришь? — он хлопнул по протянутой ладони с такой силой, что у самого запястье хрустнуло. — Идет!

Старик убрал руку.

— Тридцать три попытки, по количеству, бесполезно, как вы говорите, прожитых вами лет, — произнес он, и каждое слово ложилось на воздух, как камень на могилу. — Тридцать три жизни в тридцати трех разных мирах. Ваша задача — продержаться все попытки. Умираете — следующая попытка. С чистого листа. Новый мир. Без сохранений. Без чит-кодов. Без «я прокачался и вернулся».

Никита слушал и улыбался. Он думал: «Какой крутой сценарий! Детально проработали. Даже правила придумали». Ему нравилось. Он чувствовал себя главным героем — наконец-то.

— Мир выбираете вы, — продолжал Мефодий Историонович. — Какое будет решение?

Никита отмахнулся свободной рукой. Прямо как отмахиваются от официанта, который принес счет, когда хочется еще выпить.

— Да мне пофиг, Мефодий Историонович! — он выговорил имя без запинки, потому что уже пять лет читал романы со сложными именами и тренировал дикцию перед зеркалом. — На твой вкус! Бери на себя, если ты такой квестодатель. Уважаю профи. Давай наугад, с шашечками и в дамки!

Он поднял кружку — за победу, за приключение, за то, что завтра утром не нужно будет открывать тикеты.

Мефодий Историонович замер.

В пабе стало тише. Или Никите показалось. Или музыка диджея действительно сделала паузу на полтакта.

— На мой вкус, — повторил старик. — Как беспечно. Но пусть будет так.

Никита уже пил. Допил одним глотком, громко крякнул, вытер рот рукавом доспеха.

— Я готов! — рявкнул он. — Погнали, квест! Где портал? Жертва нужна? А, я понял, надо выпить зелье какое-то? Давай сюда, я готов!

Он протянул обе руки вперед, готовый принять волшебный эликсир.

Мефодий Историонович посмотрел на него. Долгим пронзительным взглядом.

— Жертва уже есть, — тихо сказал старик.

И поднял трость.

Волчья голова на набалдашнике блеснула. Никита вдруг заметил, что у нее открыты глаза. Маленькие, красные, живые. Он хотел спросить — «электроника?», но не успел.

Мефодий Историонович ударил тростью об пол.

Звук был не тот, что раньше. Не глухое «бум» дерева о доски. Это был как удар колокола. Низкий, глубокий «ДОННН», который не затихал, а рос, расползался по пабу, забирался в щели между бревнами, заполнял кружки, просачивался в легкие.

Свет мигнул.

Не погас — мигнул. Как моргает глаз великана.

Никита хотел пошутить — что-то вроде «спецэффекты дорогие». Но язык не слушался.

— Тридцать три попытки, — повторил Мефодий Историонович. — Выбор — на мой вкус.

Второй удар.

И тут Никита заметил.

Бармен, который протягивал кружку посетителю, застыл. Его рука зависла в воздухе. Эль не лился — он висел каплями, как янтарные звезды, остановленные на полпути к полу.

Диджей замер с поднятой рукой. Его лицо застыло в экстатическом гримасе, рот открыт, но звука нет — только та самая нота «ДОННН», которая теперь казалась единственным звуком во Вселенной.

Девушка в плаще эльфийки открыла рот для смеха — и не закрыла. Ее глаза смотрели в никуда, веселые, застывшие.

Все люди в пабе — десятки человек в дурацких костюмах, с кружками, с телефонами, с пластиковыми мечами — превратились в восковые фигуры. Даже свет не двигался. Он висел слоями — желтый у ламп, синий у входа, красный у барной стойки — как масляные пятна в застывшей реке.

Подвижными остались только двое.

Никита и Мефодий Историонович Фильев.

— Э… — выдавил Никита. Голос прозвучал тонко, по-детски. — Это… это не перформанс?

Старик чуть склонил голову. В уголках его губ появилась тень улыбки — но не злой, не веселой. Усталой. Как у врача, который сотый раз объясняет пациенту, что рак — это серьезно.

— Я же говорил, — сказал Мефодий Историонович. — Никакой съемки.

Он поднял трость для третьего удара.

Никита хотел сказать «стоп». Или «да ладно». Или «я передумал». Но слова не придумали — они застряли где-то между желанием быть героем и внезапным, холодным, как лезвие, пониманием, что это не игра.

Волчья пасть на набалдашнике приоткрылась. Оттуда пахнуло древностью — не просто старым вином или пылью, а прахом прошедших тысячелетий.

— Время пошло, — произнес Мефодий Историонович.

Третий удар.

И мир погас.

ГЛАВА 2. ПЛАВИЛЬНЯ.

Сознание вернулось не сразу.

Сначала был звук. Нет — не звук. Давление. Что-то давило на барабанные перепонки снаружи и изнутри одновременно, как при резком погружении под воду. Только вместо воды был воздух. Воздух, который отказывался быть воздухом.

Потом — запах.

Если бы у человека был рецептор, настроенный на собственную смерть, он бы сработал именно сейчас. Сернистый газ, перегретый металл, озон от высоких температур и что-то еще — то, чему нет в названия в человеческом языке.

Никита открыл глаза.

Он стоял на корке. Хрупкой, черной, с красными прожилками корке застывшей лавы. Она была теплой — нет, горячей — через подошвы кроссовок. Резина начинала плавиться.

Он поднял голову.

Небо над ним было багровым. Не рассветным багрянцем, не закатным — а цветом запекшейся крови, которую прокипятили и вылили на небосвод. И в этом небе зияли трещины. Не облака — трещины. Сквозь них сочился свет более яркий, более белый, более злой, чем солнце. Сквозь одну из трещин прямо над головой проплывал кусок магмы — нет, не кусок, глыба. Размером с микроавтобус. Она двигалась медленно, величественно, как айсберг в аду.

Никита попытался сделать вдох.

Горячий воздух вошел в легкие — и обжег их. Не как пар, не как кипяток — как открытое пламя. Он закашлялся, но кашель только усилил боль. Казалось, кто-то взял его легкие и вывернул наизнанку раскаленными щипцами.

— Это… не… фэнтези… — прохрипел он, и собственный голос показался чужим, тоньше, чем был.

Вокруг — насколько хватало глаз — простиралась пустошь из лавы. Черные поля, пересеченные оранжевыми прожилками, уходили к горизонту, где небо сходилось с землей в огненной линии. Там, на горизонте, били фонтаны плазмы — сотни метров в высоту. Они взлетали, изгибались и падали обратно, как ветви плакучей ивы, только из огня.

Никакой магии. Никаких эльфиек. Никакого гарема.

Только жар. Только смерть. Только Арес — планета, которую когда-то назвали в честь бога войны, потому что это имя ей идеально подходило.

Никита посмотрел на свои руки.

Кожа на ладонях начала пузыриться. Маленькие белые волдыри выступали прямо на глазах, лопались, и под ними была красная, мокрая плоть. Он не чувствовал боли — слишком много боли было вокруг, она перекрывала саму себя.

— Мефодий… — прошептал он. — Ты… издеваешься…?

В ответ — тишина. Только гул плазмы вдалеке и треск собственной кожи.

Из разлома в двадцати метрах — Никита только сейчас его заметил, огромную расселину в земле, откуда тянуло таким жаром, что волосы на голове начали скручиваться — вырвался фонтан плазмы. Белизна ударила по глазам, на миг ослепив.

Никита успел подумать только одну мысль.

«Мне конец».

А потом огонь накрыл его.

***

Четыре секунды.

Ровно четыре секунды длилась его первая попытка стать героем.

Он не успел даже закричать. Не успел пожалеть. Не успел понять, что происходит, до конца — только вспышка, боль, которая длилась вечность, и тьма.

А потом — голос.

Не в ушах. Внутри головы. Спокойный, ровный, чуть насмешливый — как у лектора, который ставит двойку за невыученный билет.

«Сгорел. Быстро. Но вы просили на мой вкус. А я, знаете ли, люблю южный полюс Ареса — там всего плюс двести по Цельсию, можно гулять в легкой куртке. Дома и то жарче. Вы же попали в экваториальную зону. Неудачное приземление, Никита. Осталось тридцать две попытки».

Тьма расступилась.

Никита открыл глаза.

Он сидел на том же табурете в пабе «У старого пня». Та же стойка. Те же застывшие фигуры вокруг. Тот же Мефодий Историонович напротив — с стаканом гранатового сока в руках.

Никита схватился за горло. За лицо. За руки.

Целый.

Он судорожно, глубоко, как утопающий, вдохнул воздух паба — пахло элем, жареными колбасками и потом. Самый обычный воздух. Комнатной температуры.

— Там… — выдавил он, хрипя, как после болезни. — Там это… у меня кожа… я видел, как плавится собственная кожа…

Мефодий Историонович кивнул. Лицо его было спокойно — ни тени злорадства, ни сочувствия.

— Да, — сказал он. — Обычная реакция на температуру тысячу двести градусов по Цельсию. Вы хотели магии? Экстремальная магия планеты Арес. Очень прямолинейная. — Я еще дал вам пару секунд насладится красотами этого мира.

Никита смотрел на свои руки. Целые. Белые. Слегка трясущиеся. Он повертел их перед лицом — да, точно его, те самые, которые десять лет стучали по клавиатуре и перезагружали роутеры.

Он поднял глаза на старика.

И в этих глазах, сквозь шок, сквозь ужас, сквозь боль четырех секунд в аду, пробивался свет. Странный. Безумный. Тот самый, который бывает у фаната, который только что прикоснулся к божеству.

— Ты говоришь… — Никита облизал пересохшие губы. — Ты говоришь, там мир. Настоящий мир. Я там был?

Мефодий Историонович чуть склонил голову.

— Вы там сгорели.

Никита замер на секунду. А потом улыбнулся.

Сначала робко, уголками губ. Потом шире. Потом во весь рот — безумно, радостно, отчаянно. Улыбка человека, который только что понял, что Бог есть, и Бог — это не добрый дедушка на облаке, а адская печь, в которой его сожгли заживо, и ему это понравилось.

— Я был в другом мире, — сказал он, выдыхая, как молитву. — Я чувствовал жар. Я сгорел заживо и вернулся. Ты понимаешь, что это значит?

Он вскочил с табурета. Колени дрожали, но он устоял. Оперся руками о стол, навис над МИФом.

— ЭТО РАБОТАЕТ! — заорал он, не обращая внимания на застывших вокруг людей. — ТЫ РЕАЛЬНЫЙ! ПОПАДАНСТВО СУЩЕСТВУЕТ! Я НЕ С УМА СОШЕЛ!

Голос его эхом разнесся по застывшему пабу, но ни одна статуя не дрогнула. Только Мефодий Историонович чуть прищурился — как кот, которого разбудили, но который решает, стоит ли обижаться.

— Осталось тридцать две попытки, — напомнил он. И подвинул к Никите стакан воды. — Не обольщайтесь.

Никита оттолкнул стакан. Вода плеснулась на стойку и застыла каплями — они повисли в воздухе, не падая, как маленькие луны.

— Вторую! — выдохнул Никита. — Давай вторую! Я хочу еще! Сегодня — только первая, а завтра я уже буду героем! Давай!

Он был похож на наркомана, который только что попробовал дозу и требует добавки. Глаза горели, щеки раскраснелись, дыхание сбилось — но это было не от страха. Это был восторг чистой пробы.

Мефодий Историонович посмотрел на него долгим взглядом.

— Без вулканов? — спросил он.

Никита кивнул, но в глазах его была не осторожность, а жажда.

— Без вулканов, — согласился он. — Но чтоб покруче. Ты понял, Мефодий Историонович? Я готов! Я на все готов!

Старик поднял трость.

— Боюсь, что вы пожалеете об этих словах, — сказал он, и в голосе его впервые прозвучало что-то, похожее на уважение. Или на жалость.

Волчья пасть приоткрылась.

— Вторая попытка. Мир Ледяных Шипов. Температура — минус восемьдесят по Цельсию. И, Никита… — он сделал паузу. — Берегите пальцы, они имеют тенденцию быстро отваливаться.

Удар тростью.

И мир снова погас.

ГЛАВА 3. ЛЕДЯНЫЕ ПАЛЬЦЫ

Никита открыл глаза.

Холод пришел раньше, чем зрение. Не тот холод, когда мерзнут руки в зимней очереди за кофе, и не тот, когда выскакиваешь из душа без полотенца. Этот холод был живым. Он вцепился в лицо, в уши, в пальцы, просочился под одежду, сквозь доспех, сквозь кожу — до костей, до мозга, до той самой красной лампочки в глубине сознания, которая мигает: «Опасно. Срочно в укрытие».

Потом пришло зрение.

Никита стоял на ледяной равнине. Белая, без единой трещины, без единого камня, без единого намека на то, что под этим льдом есть земля. Небо было черным — не ночным, с звездами, а абсолютно пустым, как выключенный экран. И в этом черном небе висели шипы.

Ледяные шипы. Гигантские, высотой с десятиэтажный дом, они росли из земли, устремляясь вверх, — не ровные колонны, а кривые, зазубренные, как клыки какого-то чудовища, которое замерло миллионы лет назад, так и не расправив пасть. Ветер — если этот визг можно было назвать ветром — резал лицо мелкими ледяными иглами.

Никита попытался сделать вдох.

Воздух ворвался в легкие и обжег их. Не огнем, как на Аресе, — холодом. Такой холод обжигает не хуже пламени. Легкие свело спазмом, он закашлялся, и кашель отозвался болью в груди — будто кто-то ударил его изнутри.

— Черт… — выдавил он, и слово замерзло на губах. Буквально. Он почувствовал, как влага на языке превращается в лед.

Он посмотрел на свои руки.

Кожа была бледной — не белой, а синеватой, как у мертвеца. Пальцы не слушались. Он попытался сжать их в кулак — получилось не сразу, будто суставы залили цементом.

«Минус 80 — вспомнил он слова МИФа. — Берегите пальцы».

— Да уж, — пробормотал он, и его собственная борода захрустела от инея.

Вдалеке, метрах в ста, он заметил пещеру. Черный провал в ледяном склоне. Тепло? Вряд ли. Но хотя бы не ветер.

Никита сделал шаг.

Нога провалилась в снег по колено. Снег был не пушистым, как в кино про Новый год, а жестким, спекшимся, похожим на крупную соль. Он скрипел так громко, что казалось — этот скрип слышит вся равнина.

Второй шаг. Третий.

Дыхание сбивалось после каждого десятка метров. Ноги тяжелели. Глаза слезились от ветра, и слезы замерзали на ресницах, склеивая их.

Никита прошел пятьдесят метров. Потом двадцать. Потом десять.

Пещера была уже близко — метрах в пятнадцати. Он видел темный провал, видел, как ветер крутит снежные вихри у входа.

И тут он заметил дракона.

Белый. Полностью белый — чешуя сливалась со льдом так идеально, что заметить его можно было только по глазам. Два больших, янтарных глаза с вертикальными зрачками смотрели на Никиту без всякого интереса.

Дракон лежал, свернувшись клубком, прямо у входа в пещеру. Его хвост обвивал входное отверстие, как змея — ветку. Из ноздрей вырывались струйки пара — единственное тепло во всей этой ледяной пустыне.

Никита замер.

Он стоял в пятнадцати метрах от дракона, по колено в снегу, с синими пальцами и легкими, которые вот-вот откажутся работать. У него не было оружия. Не было магии. Не было плана.

— Ты… — прошептал он, обращаясь к дракону. — Ты меня… съешь?

Дракон моргнул. Медленно, как кот, которого разбудили в неурочный час. Потом приоткрыл пасть — Никита успел заметить ряды зубов, каждый размером с его ладонь.

Но дракон не рычал. Не вставал. Не нападал.

Он просто смотрел на Никиту усталыми глазами и, кажется, думал: «Еще один. Когда же они закончатся?»

Никита понял.

Дракону было холодно. Ему самому было холодно. Он свернулся в клубок, чтобы сохранить тепло, и ему было плевать на какого-то замерзшего человека в дурацком стеганом доспехе. Дракон просто хотел спать.

— Хороший дракон, — тихо сказал Никита, делая шаг назад. — Просто хороший дракон. Я ухожу.

Он начал обходить пещеру по дуге, держась подальше от хвоста. Пятнадцать метров. Двадцать. Тридцать. Дракон не двигался. Только глаза следили за ним — без злобы, без голода. С усталостью.

Никита почти поверил, что пронесло.

И тут он наступил на тонкий лед.

Трещина пошла под ногой мгновенно — он услышал этот звук, похожий на выстрел, и успел подумать: «Ну всё». Лед проломился, и он провалился в расщелину по пояс.

Острая боль пронзила левую ногу. Что-то твердое, как копье, вошло в бедро, прошло сквозь мышцы и уперлось в кость.

Никита закричал.

Он посмотрел вниз. Из расщелины торчал ледяной сталактит — острый, прозрачный, весь в крови. Его кровь текла по льду, паря на морозе, и этот пар казался единственным теплым пятном во всей этой белой пустыне.

Дракон повернул голову. Теперь в его глазах появилось любопытство.

— Не… подходи… — прохрипел Никита, пытаясь вытащить ногу.

Сталактит держал крепко. Каждое движение причиняло боль, которую он не мог описать — не тупую, не острую, а какую-то... ледяную. Словно холод проник в рану и начал расползаться по венам, замораживая их изнутри.

Дракон приподнял голову. Приоткрыл пасть шире.

— Блядь, — сказал Никита.

И провалился в темноту.

Смерть наступила не сразу. Сначала он замерз — медленно, с осознанием того, что тепла больше не будет никогда. Потом потерял сознание. Потом сердце остановилось.

Дракон так и не тронул его. Не потому, что был добрым. Просто ему было лень вставать.

***

Никита открыл глаза.

Он сидел на табурете. Те же застывшие фигуры вокруг. Тот же элегантный Мефодий Историонович напротив.

Никита схватился за левое бедро. Целое. Но боль — воспоминание о ней — осталась.

— Дракон, — сказал он, выдыхая. — Там был дракон. Белый. Огромный.

МИФ кивнул.

— Ледяной дракон, — поправил он. — Самый ленивый вид во всей мультивселенной. Они не нападают первыми. Им слишком холодно, чтобы тратить энергию на охоту.

— А я не на дракона умер, — сказал Никита, хмурясь. — Я в расщелину упал. На сталактит.

— Да. Неудачно получилось. Хотя вы почти добежали до пещеры.

Никита помолчал, переваривая.

— А если бы я добежал?

МИФ чуть склонил голову.

— В пещере был второй дракон. Самка. Она агрессивнее. Съела бы вас за три секунды.

Никита открыл рот. Закрыл.

— Ты специально так миры подбираешь?

МИФ сделал маленький глоток сока через трубочку.

— Ну вы же сами мне предложили проверить вашу готовность попасть в другой мир. А миров великое множество.

Никита посмотрел на свои руки. Синева ушла, пальцы сгибались. Он пошевелил ими, проверяя, — слушаются.

— Я бежал к дракону, — сказал он тихо. — Я видел пещеру и бежал к ней, а там был дракон. Я чуть не сунулся ей прямо в пасть.

— Да. Но вы этот раз прожили чуть дольше. Это прогресс

Никита усмехнулся. Горько, но усмехнулся.

— Минус восемьдесят, ледяные шипы, дракон, расщелина, — перечислил он. — Три минуты. Это мой рекорд?

— Две минуты сорок две секунды, — поправил МИФ. — Но да, рекорд.

Никита встал. Ноги не дрожали. Или дрожали, но не от страха — от возбуждения.

— Третью, — сказал он.

МИФ поднял бровь. В золотых глазах мелькнуло что-то вроде удивления.

— Вы не хотите отдохнуть? Выпить воды? Посидеть?

— Я хочу следующую попытку, — отрезал Никита. — Давай. Что там дальше?

МИФ взял трость.

— Мир Без Воздуха.

— И что там, вакуум?

— Хуже. Там есть атмосфера. Но это вам не поможет.

Никита кивнул, будто услышал прогноз погоды.

— Погнали.

МИФ поднял трость. Волчья пасть приоткрылась — уже знакомо, уже не страшно, уже почти привычно.

— Третья попытка, — произнес он. — Мир Без Воздуха. Никита… постарайтесь дышать реже.

Удар тростью.

Мир погас.

***

В пабе снова стало тихо. Застывшие фигуры не шелохнулись. Мефодий Историонович допил гранатовый сок, поставил стакан на стойку и посмотрел на пустой табурет.

—Тридцать три попытки, — сказал он сам себе. — Посмотрим, на сколько вас хватит.

Волчья голова на трости блеснула красными глазами. Или не блеснула. В застывшем времени трудно было понять.

ГЛАВА 4. ДЫШАТЬ

Никита открыл глаза.

Тишина.

Не та тишина, когда в квартире отключили интернет и ты сидишь без сериала. И не та, когда выпал снег и город замер. Эта тишина была абсолютной. У нее не было фона — ни гула вентиляции, ни шелеста листвы, ни биения собственного сердца.

Потому что сердца не было слышно.

Никита стоял на каменистой равнине под черным небом. Без звезд. Без луны. Без облаков. Просто чернота, как если бы кто-то накрыл мир одеялом и забыл включить свет.

Земля под ногами была твердой — базальт, понял он почему-то. Серый, пористый, холодный. Ни травы, ни песка, ни снега. Просто камень, уходящий во все стороны до самого горизонта, которого не было видно в темноте.

И воздух был.

Он чувствовал его на коже — слабое движение, почти неощутимое. Но когда Никита попытался вдохнуть...

Ничего.

Не то чтобы воздух кончился. Он был. Он заходил в легкие. Но в нем не было того, что нужно. Как будто кто-то взял обычный воздух и вынул из него саму жизнь.

Кислород. Вот чего не хватало.

Никита сделал второй вдох — глубже, отчаяннее. Легкие расширились, приняли порцию... ничего. Организм требовал, требовал, требовал, а получал пустоту.

Он закашлялся. Бесполезно.

— Черт... — попытался сказать он, но звук не получился. Горло свело судорогой.

Голова закружилась на третьей секунде.

Никита вспомнил, как в детстве нырял в бассейне и пытался доплыть до бортика на одном дыхании. Тогда это было весело — игра с собственным организмом, с розовыми кругами перед глазами и легким головокружением. Ты знал, что в любой момент можно вынырнуть и вдохнуть полной грудью.

Сейчас вынырнуть было некуда.

Он сделал шаг. Ноги стали ватными. Еще шаг — куда-то в темноту, прочь от места появления, будто там, впереди, был кислород. Не было.

На пятой секунде перед глазами поплыли цветные пятна.

Никита упал на колени. Камень больно ударил по коленным чашечкам, но боль была далекой, неважной. Важным было только одно: вдохнуть. Вдохнуть по-настоящему. Хотя бы раз.

Он открыл рот, как рыба, выброшенная на берег. Бесполезно.

Легкие горели. Нет — не горели. Они сжимались, скручивались, превращались в два маленьких кулака где-то в груди.

«Постарайтесь дышать реже», — сказал МИФ.

Слишком поздно.

Никита упал лицом вниз. Камень встретил его лоб холодной твердостью, но он уже не почувствовал. Сознание ускользало, как вода сквозь пальцы. Последнее, что он увидел, — черное небо без единой звезды.

«Красиво», — успел он подумать. Или не успел. Он уже не мог отличить мысль от реальности.

Потом — тьма.

***

Никита открыл глаза. Схватился за горло. Сделал вдох. Еще один. Еще.

Воздух паба — с запахом эля, жареных колбасок и старой древесины — показался ему самым вкусным, что он когда-либо пробовал. Он вдыхал его жадно, с присвистом, как астматик после приступа.

— Пятнадцать секунд, — сказал Мефодий Историонович. — Вы продержались пятнадцать секунд.

Никита не ответил. Он все еще дышал.

— В мире Без Воздуха, — продолжал МИФ, — нет ничего смертельного. Нет чудовищ, нет ловушек, нет вулканов и ледяных драконов. Только камень и небо. И воздух, который не годится для дыхания. Самая простая смерть. Самая тихая.

Никита наконец отнял руки от горла. Посмотрел на МИФа. В глазах — не восторг, как после Ареса, и не злость, как после Ледяных Шипов. Что-то другое. Задумчивое.

— Там темно. И тихо.

— Да.

— И никакой магии.

МИФ чуть склонил голову.

— Вы хотели магии? Вот она. Магия пустоты. Мария тишины. Не всякая магия — это огненные шары и драконы. Иногда магия — это её отсутствие.

Никита сжал кулаки. Разжал.

— Четвертую, — сказал он.

Мефодий Историонович поднял бровь.

— Без перерыва?

— Без перерыва.

МИФ взял трость. Волчья пасть привычно приоткрылась.

— Четвертая попытка. Мир Говорящих Теней. Там есть воздух. Есть свет. Еда даже есть, если знать, где искать. Но тени... тени там разговаривают. И они очень настойчивы.

— Тени? Серьезно?

— Они говорят голосами тех, кого вы знаете. Иногда — тех, кого любите. Иногда — тех, кого боитесь. Ваша задача — не слушать. Потому что, если начнете слушать... они затянут.

Никита усмехнулся. Безрадостно.

— А если я заткну уши?

— Им не нужны звуки, вы услышите их в своей голове.

Никита перестал усмехаться.

— Понял.

— Уверены, что не хотите отдохнуть?

— Погнали.

Мефодий Историонович ударил тростью об пол.

— Четвертая попытка. Мир Говорящих Теней. Никита... не верьте ни одному голосу. Даже моему.

Удар. Мир погас.

***

— Четыре попытки, — тихо сказал МИФ пустому пабу. — Ноль успешных. Но он еще не сломался. Это уже результат.

Он щелкнул пальцами. На стойке появился новый стакан гранатового сока. Трубочка заняла свое место.

— Интересно, — сказал он, — сколько он продержится в мире, где его мать попросит вернуться домой?

ГЛАВА 5. МИР ТЕНЕЙ

Никита открыл глаза.

Свет был. Не солнечный, не электрический — какой-то серый, ровный, без источника, будто сам воздух светился изнутри. Никита моргнул. Свет не изменился.

Он стоял посреди пустого города. Дома — не небоскребы, не хижины, а что-то среднее: стены из серого камня, окна без стекол, двери, распахнутые внутрь темноты. Многие дома были разрушены — верхние этажи обвалились, крыши провалились, из разломов торчали куски арматуры, как ребра мертвого животного. Улицы были прямыми, как стрелы, и уходили во все стороны, теряясь в серой дымке горизонта.

Никто не встречал его криками. Никто не стрелял. Не нападал.

Город молчал.

Никита сделал осторожный шаг. Второй. Третий. Тишина стояла такая, что он слышал собственное дыхание — слишком громкое, слишком живое для этого мертвого места.

— Есть кто? — сказал он негромко.

Эхо не вернулось.

Он прошел квартал. Дома по бокам не менялись — одни и те же серые стены, одни и те же пустые окна-глазницы. Никита свернул на главную улицу. Потом в переулок. Город казался бесконечным лабиринтом.

«Где тени?» — подумал он.

И мир изменился.

Сначала он заметил их краем глаза — черные пятна на серой стене, которые не должны были там быть. Он повернул голову — пятна исчезли. Отвернулся — появились снова.

— Привет, Никита, — сказала тень у него за спиной.

Голос был его собственным.

Никита резко обернулся. Никого. Только стена и серая пустота.

— Спокойно, — сказал он себе. — Спокойно. Это игра. Голоса в голове. Иллюзия.

— Иллюзия? — повторила тень. Теперь она говорила с другой стороны. — А ты уверен? Может, это ты — иллюзия?

Никита завертелся волчком. Тени мелькали по краям зрения, перепрыгивали с одной стены на другую, росли, сжимались, но стоило посмотреть прямо — исчезали.

— Может, это МИФ — иллюзия, — продолжала тень его собственным голосом, в котором появились насмешливые нотки. — Может, ты просто уснул в пабе и теперь видишь сон. Проснись, Никита. Пора на работу. Петрович уже ищет тебя.

— Ты не я, — сказал Никита, останавливаясь. — Я так не разговариваю.

— А как ты разговариваешь? — спросила тень. Теперь — из пустого дверного проема справа. — Ты даже не знаешь, кто ты. Ты — мужик с розетками. Ты — герой тикетов. Ты — тот, кого Петрович называет «наш бесполезный Никита».

Никита замер.

— Петрович так не говорит. Он так думает.

— А ты спроси у него, — усмехнулась тень. — Спроси, когда вернешься. Если вернешься.

— Я вернусь, — сказал Никита. — У меня еще много попыток.

Тень засмеялась. Смех был его собственным — но каким-то неправильным, искаженным, будто записанным на старую кассету и прокрученным задом наперед.

—Ты серьезно? Ты думаешь, это игра? Ты думаешь, МИФ даст тебе выиграть? Он коллекционирует неудачников, Никита. Ты — очередной экспонат. Посмотри на себя. В стеганом доспехе. С пластиковым кинжалом. Герой.

— Заткнись, — сказал Никита.

— Заставь.

Он пошел вперед. Быстро. Почти бегом. Улицы мелькали серыми стенами, пустыми окнами, распахнутыми дверями-ртами. Тени не отставали. Их становилось больше. Одна, две, четыре, десять — они шевелились на периферии, перепрыгивали с одной стены на другую, шептали, смеялись, плакали разными голосами.

— Никита, — он услышал тихий голос.

Он остановился как вкопанный.

Голос был мамин. Теплый, чуть с хрипотцой — она курила тридцать лет, пока не бросила. Тот самый голос, которым она звала его ужинать, когда он зависал за компьютером допоздна.

— Никита, вернись домой, — сказала тень. — Я скучаю. Ты так давно не звонил.

Он обернулся.

Никого. Только тени у стен.

— Мам, — прошептал он.

— Я здесь, — сказала тень из окна слева. — Я всегда здесь. Просто ты меня не видишь. Вернись, Никита. Хватит играть в эти игры. Ты не герой. Ты мой сын. И я жду тебя.

Никита сделал шаг к окну. Тень скользнула дальше, вглубь темной комнаты.

— Зачем тебе эти миры? — продолжал мамин голос. — Зачем тебе умирать снова и снова? Ради чего? Ради гарема? Ради магии?

Он замер. Потому что вопрос был точным. И потому что он не знал ответа.

— Я хочу... — начал он и замолчал.

— Что ты хочешь? — спросила тень уже другим голосом. Петровича. Усталым, с оттенком брезгливости, который Никита слышал каждое утро на планерках.

Никита вздрогнул.

— Ты хочешь убежать, — сказал Петрович. — От быта. От ответственности. Ты всю жизнь бежишь, Никита. В книги, в игры, в фантазии. В свой дурацкий доспех. А теперь — в чужие миры. И везде ты проигрываешь. Потому что ты никто.

— Неправда, — сказал Никита, но голос его дрогнул.

— Правда, — сказала тень голосом бывшей девушки. Лены. Той самой, которая ушла четыре года назад, сказав: «Ты живешь не со мной. Ты живешь в своих приключениях».

Никита закрыл уши руками.

Бесполезно. Голоса звучали в голове. Они не снаружи — внутри. Прямо в мозгу, в том месте, где не спрятаться, не заткнуться.

— Никита, — сказала Лена. — Ты даже не боролся за меня. Ты просто включил очередную аудиокнигу и забыл. Как и сейчас. Ты умрешь в этом мире — и сразу забудешь. Потому что тебе проще забыть, чем чувствовать.

— Никита, — сказал одноклассник Диман, который дразнил его в школе. — Ты всегда был слабаком. В футбол не умел. С девчонками стеснялся. Компьютер — твое всё. А в реальной жизни ты ноль.

— Никита, — сказала коллега Света из соседнего отдела. — Ты вечно в своих фантазиях. Даже чай нормально налить не можешь.

— Никита, — сказал отец. Который ушел, когда ему было десять. — Я не горжусь тобой.

— Никита, — сказал он сам себе.

Голосов становилось больше. Они накладывались друг на друга, перебивали, кричали, шептали, смеялись, плакали. Стены серого города исчезли — остались только тени. Десятки теней. Сотни. Они кружились вокруг него, заслоняли серый свет, забирали воздух.

Никита побежал.

Не разбирая дороги. Не выбирая направления. Просто прочь. Подальше от голосов. Но голоса не отставали. Они были внутри. Они были везде.

— Беги, беги, — шипели тени. — Куда ты денешься? От себя не убежишь.

Он выскочил на широкую площадь. Посередине стояло здание — выше других, уцелевшее лучше. Девять этажей, может, десять. Стены в трещинах, окна выбиты, но лестница, похоже, сохранилась.

Никита вбежал внутрь.

Темнота ударила в лицо. Голоса стали громче — в замкнутом пространстве они отражались от стен, множились, превращались в какофонию.

— Куда ты лезешь, дурак? — кричала мама.

— Сдохнешь здесь — никто не заметит, — смеялся Диман.

— Петрович поставит другого на твое место, — сказала Света.

Никита начал подниматься по лестнице.

Ступеньки скрипели, прогибались, крошились под ногами. Перила давно сгнили. На втором этаже пришлось перешагивать через провал. На третьем — лезть по остаткам стен, потому что лестница кончилась.

Голоса не кончились.

— Ты всего лишь ошибка системы, — сказал Петрович. — Тикет, который сам себя не закрывает.

— Ты мог бы быть лучше, — сказал отец. — Но ты выбрал быть никем.

— Никита, — прошептала Лена прямо в ухо. — Ты мне даже не нужен был. Я просто жалела тебя.

— Заткнитесь! — заорал он, карабкаясь на четвертый этаж. — Заткнитесь, заткнитесь, ЗАТКНИТЕСЬ!

Голоса не заткнулись.

Они выли. Они рыдали. Они хохотали так, что трескалась голова. Тени заполнили все пространство — черные, бесформенные, с красными точками вместо глаз.

На пятом этаже Никита потерял равновесие и упал на колени. Разбил коленную чашечку — или нет, не важно. Важно было только одно: тишина. Где-то там, наверху, должна быть тишина.

Он поднялся. Пошел дальше.

Шестой этаж. Седьмой. Восьмой.

Он не считал. Не мог считать. Голоса заполнили голову целиком — не осталось места для мыслей, для страха, для надежды. Только они. Сотни голосов людей, которых он знал. И которых не знал. И которые говорили одно и то же разными словами:

«Ты никто. Ты слабак. Ты неудачник. Ты ничтожество».

На девятом этаже лестница кончилась окончательно. Дальше был только пролет в пустоту — и, в трех метрах выше, дыра в крыше. Через нее пробивался серый свет — единственное, что не было черным в этом мире.

Никита подпрыгнул. Ухватился за край бетонной плиты. Подтянулся.

Он стоял на крыше.

Ветер — первый живой ветер за всё время — ударил в лицо. Холодный, сырой, пахнущий пылью и чем-то еще. Свободой.

Голоса не утихли. Они стали злее.

— Прыгай, — сказала тень. Его собственная. Он видел ее — черный силуэт на сером небе, без лица, без рук, но почему-то улыбающуюся.

— Прыгай, Никита, — повторила мама. — Больше не будет больно.

— Прыгай, — сказал Петрович. — Освободи место.

— Прыгай, — сказала Лена. — Всё равно ты уже мертв.

Никита подошел к краю крыши. Посмотрел вниз.

Серая дымка. Ни дна, ни земли. Только пустота.

Голоса в голове превратились в один — ровный, гудящий, похожий на звук высоковольтных проводов. Они не кричали больше. Они пели. Монотонно, заунывно, как колыбельную.

«Прыгай. Прыгай. Прыгай».

Никита закрыл глаза.

Он вспомнил почему-то свой первый рабочий день. Как надел новую рубашку. Как боялся опоздать. Как Петрович сказал: «Ну давай, покажи, на что способен». А он ничего не показал. Просто делал свою работу. День за днем. Год за годом.

— Я мог бы быть героем, — сказал он тихо.

Голоса засмеялись.

— Ты никто.

Никита шагнул в пустоту.

***

Полет был коротким. Но перед самым ударом — на долю секунды, на вдох — в голове стало тихо.

Впервые за шесть часов.

Ничего. Только ветер и чувство свободного падения.

«Как в детстве», — успел подумать Никита.

Потом — темнота.

***

Никита открыл глаза.

Рука сама потянулась к лицу. Проверить. Цел? Цел.

— Шесть часов семь минут, — сказал Мефодий Историонович. — Вы продержались шесть часов семь минут. И выбрали... оригинальный способ умереть.

Никита молчал. Не хватал воздух. Не ощупывал тело. Сидел и смотрел в одну точку на стойке.

— Голоса, — сказал он наконец. Голос был чужим — севшим, пустым. — Их было... сотни.

— Ваша память богата, — заметил МИФ. — Комплексов тоже.

Никита медленно повернул голову к старику.

— Там была моя мама.

— Я знаю.

— И отец.

— Тоже знаю.

— И все, кого я когда-либо встречал.

МИФ кивнул.

— Мир Говорящих Теней не придумывает чужие голоса, Никита. Он берет те, что уже есть в вашей голове. Те, что вы слышите каждый день. Просто обычно вы умеете их заглушать. Книгами. Играми. Элем. А там... нет.

Никита провел ладонью по лицу.

— Я прыгнул с крыши.

— Да. Потому что поверили им.

Никита сжал кулаки.

— Дрянной мир.

— Да, — сказал МИФ. — Дрянной.

— Шесть часов. Это больше, чем четыре секунды. И больше, чем две минуты.

— Да.

Никита встал. Ноги дрожали. Но он стоял.

— Пятая попытка, — сказал он. — Давай.

Мефодий Историонович поднял бровь.

— Вы уверены? После такого... обычно отдыхают.

— Я отдохну, когда выиграю, — сказал Никита. — Или когда умру в последний раз. А сейчас — у меня еще двадцать девять попыток. Давай.

МИФ взял трость. Волчья пасть приоткрылась.

— Пятая попытка. Мир Гигантских Насекомых. Деревья выше небоскребов, трава по пояс... и твари, которые считают человека деликатесом.

Никита усмехнулся. Безрадостно.

— Укусят?

— Сожрут. Быстро, но больно.

— Хоть не тени.

— Не тени.

— Погнали.

Удар тростью. Мир погас.

ГЛАВА 6. МИР НАСЕКОМЫХ

Никита открыл глаза.

Зелень. Не та зелень, что бывает весной в городском сквере, и не та, что на картинках в журналах про природу. Эта зелень была живой, дышащей, агрессивной. Она лезла отовсюду — сверху, снизу, с боков, — и у нее был запах. Запах влажной земли, перегноя, разлагающейся листвы и чего-то еще. Чего-то сладковатого, приторного, как сироп, который оставили в тепле на неделю.

Никита стоял по пояс в траве.

Нет — не в траве. В стеблях. Каждый стебель был толщиной с его руку и уходил вверх, теряясь где-то в сером небе. Листья были размером с лопату, жесткие, с острыми краями. Между ними висели капли воды — крупные, тяжелые, похожие на маленькие лужи.

Он поднял голову.

Деревья. Нет — не деревья. Чудовища. Они уходили в небо на сотни метров, стволы толщиной с дом, кора — как броня, корни вздымали землю, образуя баррикады. Ветви сплетались так плотно, что серый свет пробивался сквозь них редкими пятнами. Воздух был тяжелым, влажным, и каждое движение давалось с трудом, как под водой.

Никита сделал шаг. Стебли хрустнули под ногой. Из травы взлетело что-то маленькое, черное, с прозрачными крыльями. Муха. Размером с его кулак.

— Твою мать, — сказал Никита.

Муха улетела. Но жужжание осталось.

Оно было везде. Не громкое, не резкое — фоновое, как шум трансформаторной будки за окном. Но в этом жужжании чувствовалось движение. Много движения. Очень много.

Никита медленно повернулся вокруг своей оси.

В десяти метрах от него, на листе размером с ковер, сидел кузнечик. Не кузнечик — чудовище. Длинные, суставчатые ноги с шипами, туловище толщиной с его бедро, глаза-линзы, которые смотрели сразу во все стороны. Кузнечик замер. Никита замер. Полминуты они смотрели друг на друга — человек и насекомое, весом явно не в пользу человека.

Кузнечик моргнул. И ускакал. Трава взорвалась зеленым фонтаном, где-то вдалеке что-то тяжело ухнуло.

— Беги, — прошептал Никита. — Беги, маленький. Я не за тобой.

Он сделал еще несколько шагов. Трава расступалась, смыкалась за спиной. Жужжание становилось громче. Теперь он различал отдельные голоса — низкое басовитое жужжание, тонкое, как писк комара, и что-то среднее, похожее на жужжание мухи-журчалки, только в тысячу раз громче.

Никита остановился.

Впереди, метрах в тридцати, лежало нечто. Коричневое, блестящее, вытянутое. Он прищурился. Панцирь. Сегменты. Шесть ног, сложенных вдоль тела. Два длинных, как удочки, уса, которые медленно двигались из стороны в сторону.

Жук. Жук размером с хороший внедорожник.

Никита медленно, не дыша, сделал шаг назад. Жук не шевелился. Еще шаг. Еще.

Хруст.

Он наступил на сухую ветку. Звук выстрелом разнесся по джунглям.

Жук зашевелился. Медленно, со скрипом, как старая машина, он приподнялся на ногах. Голова с огромными челюстями повернулась в сторону Никиты.

— Привет, — сказал Никита. — Я ухожу.

Жук щелкнул челюстями. Звук был такой, будто захлопнулся капкан на волка.

Никита побежал.

Он не разбирал дороги — просто вперед, сквозь стебли, перепрыгивая через корни, скользя по влажной земле. Сзади трещало. Жук не бежал — он катился, перебирая шестью лапами, снося траву, как танк. Жужжание вокруг превратилось в вой.

Никита выскочил на поляну.

И остановился.

Поляна была круглой, как тарелка, и вся усеяна цветами. Цветы были красивыми — ярко-красные, с бархатными лепестками. Но вместо тычинок у них были зубы. Маленькие, острые, расположенные по спирали.

Растения-хищники. Десятки. Сотни.

Никита повернул назад. Жук стоял на краю поляны, челюсти раскрыты, и, кажется, смотрел на него с интересом.

Он оказался в ловушке.

Жук сделал шаг вперед. Никита — шаг назад, к цветам. Цветы зашевелились, поворачивая красные головки к нему, как подсолнухи к солнцу.

И тут из-за деревьев вылетела оса.

Никита никогда не видел ос так близко. Она была размером с легковой автомобиль. Прозрачные крылья били с такой скоростью, что воздух вокруг дрожал. Жало — длинное, как копье, блестящее на конце. Оса кружила над поляной, выбирая цель.

Жук, забыв про Никиту, развернулся к осе. Щелкнул челюстями. Оса зажужжала громче.

Никита стоял между ними и понимал, что сейчас начнется.

Оса атаковала первой. Она камнем упала на жука, вонзила жало в щель между сегментами панциря. Жук заскрежетал, царапая лапами воздух, пытаясь перевернуться. Оса не отпускала. Она вонзала жало снова и снова, и из жука потекла густая, зеленоватая жидкость.

Никита побежал.

Назад, в траву, в обход, куда угодно — только подальше от этой поляны смерти. Он бежал, не оглядываясь, пока не упал, споткнувшись о корень. Сел. Отдышался.

Жужжание вокруг немного утихло.

Он понял, что не знает, куда идти. Нет цели. Нет укрытия. Нет выхода. Есть только джунгли, насекомые и время, которое тикает.

Он поднялся и пошел дальше.

Час. Два. Три.

Он пил воду из стеблей, жевал мягкие корешки (на свой страх и риск). Спал сидя, прислонившись к стволу дерева, чутко вслушиваясь в жужжание. Прятался от летающих тварей в расщелинах между корнями. Научился отличать опасное жужжание от фонового — опасное было более низким, монотонным.

К вечеру (серый свет стал еще темнее, хотя до темноты было далеко) он нашел убежище. Небольшой грот в корнях старого дерева — достаточно глубокий, чтобы в него не пролезла ни одна крупная тварь. Никита забрался внутрь, свернулся калачиком и закрыл глаза.

Жужжание затихало. Насекомые тоже спали по ночам, оказывается.

Он почти поверил, что пронесет.

Он проснулся от того, что кто-то дышал ему в лицо.

Никита открыл глаза. В темноте грота светились две фасеточные звезды. Глаза. Сложные, тысячи маленьких зеркал, в которых отражался он сам.

Медведка. Огромная медведка с передними лапами-лопатами, которые могли перерыть тонну земли за минуту. Она залезла в грот с другой стороны — через корни, через землю, — и теперь с интересом рассматривала незваного гостя.

— Нет, — сказал Никита.

Медведка цапнула его за ногу.

Боль была острой, но короткой. Жвалы перекусили берцовую кость как спагетти. Никита закричал, попытался отползти — но медведка была быстрее. Она ухватила его за плечо, дернула, и мир завертелся.

Последнее, что он увидел, — ее глаза. Тысячи маленьких отражений, и в каждом — его собственное лицо, искаженное ужасом.

***

Никита открыл глаза. Схватился за ногу. Цела. За плечо. Цело.

— Семь часов, — сказал Мефодий Историонович. — Вы продержались почти семь часов. Больше, чем в мире теней. Прогресс.

Никита молча смотрел на свои руки. Чистые. Не в зеленоватой жиже.

— Медведка, — сказал он. — Она меня... съела?

— Не совсем. Она затащила вас в нору. Кормила личинок. Вы умерли через два часа после того, как потеряли сознание. От потери крови и шока.

Никита передернул плечами.

— Отвратительно.

— Да, — согласился МИФ. — Мир Гигантских Насекомых не для брезгливых.

Никита посидел минуту, собираясь с мыслями.

— Двадцать девять попыток?

— Двадцать восемь, — поправил МИФ. — Вы использовали пять. Осталось двадцать восемь.

— Двадцать восемь, — повторил Никита. Он встал. — Шестую. Давай.

МИФ поднял бровь.

— Без передышки?

— Какая разница? Я все равно умру. Давай следующую.

МИФ взял трость.

— Шестая попытка. Мир Кислотного Океана. Там нет твердой поверхности, Никита. Вы появитесь в воде. И у вас будет около минуты, прежде чем кислота разъест кожу.

— Минута? Это много.

— Минута до того, как вы перестанете чувствовать пальцы. Смерть наступит на второй.

Никита кивнул.

— Погнали.

Удар тростью. Мир погас.

ГЛАВА 7. ПОПЫТКИ 6-10

Попытка №6. Мир кислотного океана

Никита открыл глаза и закричал.

Вода заливалась в рот, в нос, в уши — соленая, горячая, едкая. Она жгла слизистую, жгла глаза, жгла горло. Он попытался вынырнуть, но вокруг была только вода. Бесконечная, безбрежная, без единого клочка суши.

Он понял, что не знает, где верх. Что вода уже начала разъедать кожу — мелкие уколы по всему телу, как тысячи иголок.

Никита дернулся, забил руками и ногами, пытаясь подняться. Бесполезно. Он не видел солнца, не видел неба — только серо-зеленую муть вокруг.

Кожа на руках начала отслаиваться.

«Минута», — вспомнил он слова МИФа.

Он перестал бороться. Просто повис в воде, глядя в никуда, чувствуя, как кислота добирается до мышц.

Пятнадцать секунд. Боль ушла — нервные окончания сгорели.

Тридцать секунд. Он начал терять сознание.

Сорок пять секунд. Темнота.

***

«Пятьдесят две секунды, — сказал голос МИФа в темноте. — Вы продержались почти минуту. Неплохо для мира, где нет надежды на спасение. Осталось двадцать семь попыток».

Попытка №7. Мир усиленной гравитации

Никита открыл глаза и упал.

Нет — не упал. Его вдавило в землю. Гравитация была такой сильной, что каждое движение давалось через «не могу». Он лежал на спине и смотрел в низкое, тяжелое небо. Руки не поднять. Голову не повернуть. Грудная клетка трещала под собственным весом.

Казалось, на него положили десять копий его самого. И одну сверху — для верности.

Он попытался вздохнуть — и не смог. Ребра сжимали легкие.

«Двадцать секунд», — сказал голос МИФа в голове, спокойный, как всегда.

Никита подумал, что это слишком долго. Он не продержится и десяти.

Сознание ушло на пятнадцатой секунде. Смерть пришла на двадцатой — от удушья и внутреннего кровотечения.

Попытка №8. Мир кристаллических игл

Никита открыл глаза на поле, усыпанном блестящими кристаллами. Они были везде — маленькие, острые, торчащие из земли, как щетина у гигантского дикобраза.

Он сделал шаг — и вскрикнул. Острый кристалл пронзил подошву кроссовки как бумагу.

Он попытался удержать равновесие — и наступил на другую ногу. Еще один кристалл.

Никита упал.

Кристаллы вошли в спину, в бедра, в руки. Десятки крошечных, но смертельно острых игл. Он дернулся — и вонзил еще несколько.

Боль была невыносимой. Не как от ожога, не как от холода — это была точечная, ювелирная боль, от которой невозможно отключиться.

Он лежал на земле, утыканный кристаллами, как подушка булавками, и ждал смерти.

Она пришла через минуту — от потери крови.

***

«Мир не любит неосторожных. Тридцать восемь секунд. Осталось двадцать пять».

Попытка №9. Мир Вечной Ночи

Никита открыл глаза и ничего не увидел.

Тьма была полной. Не той, к которой привыкаешь за минуту, — абсолютной, давящей, живой. Она лежала на плечах, залезала в уши, в ноздри, в рот. Он зажмурился и открыл снова — ничего не изменилось.

Он стоял на чем-то твердом. Камень. Холодный, скользкий. Вокруг было тихо. Слишком тихо.

А потом начались шорохи.

Сначала далеко. Потом ближе. Слева. Справа. Сзади. Он крутил головой, но тьма скрывала всё.

— Есть кто? — спросил он.

В ответ — шорох. И еще. И еще. Они приближались.

Никита побежал. Споткнулся, упал, вскочил. Шорохи не отставали. Они были везде.

Он не видел их. Только почувствовал, как острые, холодные пальцы вцепились ему в плечи. Потом в ноги. Потом в голову.

Его крик утонул во тьме.

Попытка №10. Мир живого песка

Никита открыл глаза на песчаной равнине.

Песок был мелким, рыжим, теплым. Он просыпался сквозь пальцы. Никита сделал шаг — песок заструился, как вода.

Второй шаг — нога ушла по щиколотку.

Третий — по колено.

Он попытался вытащить ногу — песок сжался, не отпуская. Вторая нога ушла глубже.

— Черт, — сказал Никита.

Песок шевелился. Он перетекал, как живой, поднимался по ногам выше, облеплял бедра, живот.

Никита ухватился за песок руками — бесполезно. Он просыпался, утекал, не давая опоры. А сам полз выше. К груди. К шее.

Когда песок добрался до подбородка, Никита перестал дышать. Песок забил рот, нос, уши.

Медленно. Очень медленно.

Последнее, что он почувствовал, — тяжесть. Тысячи мельчайших частиц, каждая весом в ничто, а вместе — весом в целый мир.

***

«Мир живого песка. Медленная смерть. Вы продержались почти три минуты. Осталось двадцать три попытки».

***

Никита сидел, уставившись в столешницу. Пять смертей подряд. Кислота, гравитация, кристаллы, падение, песок.

— Я устал, — сказал он.

МИФ кивнул.

— Сдаетесь?

— Нет, продолжаем. Я просто... — он запнулся. — Просто я хотел изначально попасть в мир меча и магии. — сказал Никита. — Я хочу нормальный мир. Без кислоты и песка.

МИФ чуть склонил голову.

— Ну хорошо, давайте попробуем.

Он взял трость.

— Одиннадцатая попытка. Мир Вечной Войны. Там есть твердая земля. Есть воздух. Еда. И есть война. Эльфы против орков. Вы окажетесь на стене осажденного замка.

Никита усмехнулся.

— Как в книжках.

— Да. Как в книжках.

— Погнали.

Удар тростью. Мир погас.

ГЛАВА 8. БОЙ

Никита открыл глаза.

Крики. Лязг металла. Грохот — такой, что закладывает уши. Воздух пах дымом, кровью и чем-то еще — чем-то чужим, звериным, от чего желудок сжимается в узел.

Он стоял на стене. Каменной, зубчатой, облицованной чем-то, что когда-то было белым, а теперь стало серым от копоти. Внизу, насколько хватало глаз, простиралось поле. И по этому полю шла волна.

Орки.

Никита никогда не видел орков вживую. В книгах они были зелеными, коренастыми, с клыками и тупыми мордами. В кино — такими же, только с компьютерной графикой. Но здесь, на стене, под крики умирающих и звон мечей, орки были настоящими.

Они были огромными. Каждый — под два с половиной метра, шире Никиты в плечах в два раза. Кожа — не зеленая, а грязно-серая, как старая бетонная стена. Клыки торчали из нижней челюсти, желтые, сколотые. Глаза — маленькие, красные, бешеные. Они бежали не строем, не колонной — толпой, лавиной, сметая все на своем пути. У них были топоры. Копья. Дубины, обмотанные железом. И они орали.

Орки орали так, что у Никиты заложило уши окончательно. Это был не боевой клич — это был вой. Голодный, злой, обещающий смерть.

— Строй держать! — заорал кто-то рядом. — Стрелы на тетиву! Третья волна, мать вашу, третья!

Никита обернулся. Эльф. Настоящий эльф — высокий, светловолосый, с острыми ушами, торчащими из-под шлема. На лице — не благородная тоска, а грязь, пот и ярость. Его кольчуга была разорвана на плече, из-под нее сочилась кровь.

— Ты! — заорал эльф на Никиту. — Меч возьми, балбес! Меч!

И швырнул ему что-то тяжелое.

Никита поймал. Меч. Настоящий. Не бутафорский, не пластиковый — тяжелая, холодная полоса металла с кровавыми разводами на лезвии. Меч пах железом и смертью.

— Строй, я сказал! — рявкнул эльф и отвернулся, командуя дальше.

Никита посмотрел на меч. Потом вниз, на орков. Они уже были у подножия стены. Лестницы. Несколько лестниц, грубо сколоченных из бревен, взлетели вверх, ударили в камень. Первые орки уже карабкались, перебирая лапами, как обезьяны.

— Что мне делать? — спросил Никита у мира. Мир не ответил.

Он встал в строй. Рядом с ним оказался эльф помоложе, без шлема, с испуганными глазами. В руках он сжимал лук, но стрелы дрожали на тетиве.

— Первый раз? — спросил Никита.

Эльф кивнул, не в силах говорить.

— Я тоже, — сказал Никита.

И тут лестницы рухнули на стену.

Первый орк перевалился через зубец, как лавина, тяжелый, с топором в обеих руках. Эльф с луком выстрелил ему в лицо — стрела чиркнула по лбу орка, не причинив особого вреда. Орк размахнулся топором и снес эльфу голову одним ударом. Тело рухнуло на камни, кровь хлынула на сапоги Никиты.

Никита замер.

Орк повернулся к нему. Красные глаза, клыки в крови, топор на замахе.

«Я сейчас умру», — подумал Никита.

Орк ударил.

Никита не думал. Тело среагировало раньше, чем мозг. Он упал на землю, ушел вниз, под удар. Топор просвистел над головой, высек искры из камня. Никита ткнул мечом вверх, куда попало — и попал. В бедро. Орк взревел, пошатнулся, и Никита, не вставая, ткнул еще раз. В живот. Меч вошел мягко, почти без сопротивления, и застрял.

Орк упал на него. Тяжелый, вонючий, еще живой.

— Снимите его с меня! — заорал Никита.

Чьи-то руки оттащили орка. Никита вскочил, выдернул меч из раны — из орка хлынуло что-то черное, густое, не похожее на кровь.

Никита посмотрел на свои руки. Они тряслись. Меч был скользким от черной жидкости.

Орки лезли на стену. Десятки. Сотни.

Никита дрался.

Он не знал, как это делается. Не знал стоек, не знал ударов, не знал защиты. Он просто махал мечом перед собой, отгоняя орков, и иногда, очень редко, попадал. В руку. В плечо. В морду. Каждый раз, когда лезвие встречало плоть, он чувствовал отдачу — и каждый раз это было отвратительно.

Рядом падали эльфы. Кричали. Звали матерей. Умирали.

Никита не думал о них. Он думал только о следующем ударе. О том, чтобы не упасть. О том, чтобы не закрыть глаза.

Он не знал, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. Когда стена кончилась, он оказался на краю, один, с мечом в опущенных руках. Вокруг — трупы. Эльфы. Орки. Все смешалось.

Он стоял и смотрел. Внизу, на поле, шла новая волна. Орки бежали снова — свежие, отдохнувшие, не тронутые боем.

— Никита, — сказал он себе. — Ты в говне.

Стрела вошла ему в шею.

Он даже не услышал выстрела. Просто что-то ударило в горло, и мир перевернулся. Никита упал на спину, глядя в серое небо. Кровь заливала дыхательное горло, он кашлял, захлебывался, не мог вздохнуть.

«Стрелок, — подумал он. — Орк? Эльф? Да какая разница».

Он умер, глядя в небо. Наверху, в серой дымке, кто-то летел — большая птица или еще один снаряд, не важно.

Темнота.

«Одиннадцать минут двенадцать секунд», — сказал голос МИФа. — Осталось двадцать две попытки».

***

Никита открыл глаза. Схватился за шею. Цела.

Он сидел, глядя в столешницу, и молчал. Минуту. Две. Пять.

— Я убил, — сказал он наконец. — Я убил живое существо.

Мефодий Историонович кивнул.

— Орка. Молодого, судя по клыкам и размеру. Лет двенадцать-тринадцать по человеческим меркам.

Никита поднял голову.

— Ты знал?

— Я знаю всё, что происходит в мирах, куда вас отправляю.

— И ты отправил меня туда, где я должен был убить ребенка?

МИФ чуть склонил голову.

— Вы должны были выжить. А не убивать.

— Но я убил!

— Да. Вы убили. И теперь знаете, что герой из книг и герой на войне — это разные вещи. В книге вы убиваете орка и идете дальше, к гарему и магии. На войне вы убиваете подростка, который взял в руки топор, потому что его племя голодает. И вы чувствуете это.

Никита сжал кулаки.

— Какой же ты сволочь, Мефодий Историонович.

МИФ не обиделся.

— Это вы хотели жить в другом мире. Я просто дал вам эту возможность.

Никита встал. Ноги не дрожали. Он был зол.

— Двенадцатую, — сказал он.

— Вы уверены?

— Я уверен, что хочу отсюда выйти. А для этого надо пройти все попытки. Давай.

МИФ взял трость.

— Двенадцатая попытка. Мир Разумных Грибов.

— Грибы? Серьезно?

— Это старые мудрые грибы, их грибница накапливает знания тысячетелитий, Никита. Возможно и вы что-то почерпнёте.

Никита выдохнул.

— Погнали.

Удар тростью. Мир погас.

ГЛАВА 9. ГРИБНИЦА

Никита открыл глаза.

Свет был чужим. Не серым, не белым, не золотым — а каким-то нечеловеческим. Будто кто-то взял спектр и перевернул его наизнанку, оставив только те цвета, для которых у человека нет рецепторов. Глаза болели, но Никита не мог закрыть их — слишком хотелось понять, как выглядит этот невозможный свет.

Он стоял в лесу. Но лес этот не был похож ни на один из виденных им раньше. Стволы деревьев уходили вверх на сотни метров — гладкие, блестящие, покрытые чем-то, похожим на кору, но пульсирующим. Ветви переплетались так плотно, что неба не было видно — только эта живая сеть. И по всей сети — от корней до верхних ветвей — тянулись нити. Белые, тонкие, бесчисленные. Они свисали вниз, как водопады, поднимались вверх, как фонтаны, пересекались, сплетались, расходились снова.

Грибница.

Никита сделал шаг. Нога провалилась в мягкое. Он посмотрел вниз — земли не было. Только нити. Они стелились под ногами плотным ковром, толщиной в несколько слоев, пульсировали, дышали. Он наступил — они прогнулись, но не порвались.

И тут он услышал.

Не ушами. Всем телом. Каждая клетка его кожи, каждый нерв, каждый волосок на руках стали приемником. Грибница говорила. Не на языке — мыслями. Огромными, тяжелыми, как континенты, мыслями, которые не предназначались для человеческого мозга.

«Новый. Пришел извне. Не отсюда».

Никита замер.

Нити под его ногами зашевелились. Тонкие, как паутина, они поползли вверх по его кроссовкам, облепили подошвы, добрались до щиколоток. Никита попытался отступить — нити держали крепко, но не больно. Как будто проверяли. Изучали.

«Углерод. Вода. Фосфор. Ты не отсюда. Ты пришел из внешнего мира. Как и многие до тебя».

— Кто пришел? — спросил Никита вслух. Голос прозвучал глупо в этой тишине.

Вместо ответа грибница показала.

Память хлынула в него, как цунами. Никита пошатнулся, упал на колени — нити поймали его, удержали, не дали упасть лицом в ковер. Но память уже была внутри.

Он увидел дракона. Не того ленивого, ледяного, который спал у пещеры. Дракона размером с луну. Чешуя — как континенты, глаза — как звезды. Он летел между мирами, сжигая целые галактики. И он нашел эту планету. Приземлился. Сел отдохнуть.

Грибница поглотила его.

Не сразу. Дракон боролся тысячу лет. Сжигал грибницу огнем, от которого плавятся камни. Но грибница росла снова. Лес наступал на выжженные земли. Дракон уставал. Грибница — никогда.

Он стал частью нее. Его звездные карты, тайны рождения вселенных, имена богов, которых он убил, — всё это втекло в Никиту, переполнило его, растянуло изнутри.

Следующая память.

Боги. Никита увидел их — сияющих, огромных, сотканных из чистого света. Они пришли сюда в начале времен, чтобы создать мир. Поспорили. Разошлись во мнениях. Самый младший из них опустился на землю, чтобы отдохнуть. Сел на ствол упавшего дерева.

Грибница забрала и его. Он не боролся. Он был слишком стар, слишком устал и, кажется, хотел забыть себя. Грибница дала ему это — бесконечную память вместо конечного сознания.

Теперь его знания — о том, как создаются миры, как ткутся пространства, как рождаются и умирают реальности — стали частью грибницы. И частью Никиты.

Дальше все замелькало как калейдоскоп. Целые миры, возникшие и исчезнувшие за тысячелетия. Языки, на которых никто больше не говорил. Имена, которые никто больше не помнил. Грибница помнила всё. И теперь это «всё» втекало в Никиту.

Нити ползли выше. К груди. К шее. К лицу. Он не сопротивлялся — сопротивляться было нечем. Его тело больше не принадлежало ему. Его разум больше не принадлежал ему. Грибница подключала его к себе, как новый узел в бесконечной сети.

Никита исчез. Он полностью растворился в этом океане знаний.

***

Никита открыл глаза. Схватился за голову.

— Я сейчас сдохну, — сказал он.

Голова раскалывалась. Не так, как с похмелья — по-другому. Как будто кто-то засунул внутрь черепа вселенную и забыл ее там. Звезды взрывались за глазами. Галактики кружились в висках.

— Пять часов, — сказал Мефодий Историонович.

Никита не слушал. Он смотрел на старика. И видел не старика. Видел пустоту между мирами. Видел существо, которое торгуется с богами и собирает души, как грибница собирает память.

— Я ведь теперь знаю, кто ты, — сказал Никита. Голос был чужим — севшим, пустым.

МИФ поднял бровь.

— Неужели?

— Грибница не хранит тайны. Она хранит всё. В том числе и меня.

— Как дела у Фауста? — спросил Никита.

МИФ усмехнулся. Впервые за всё время усмехнулся — не улыбнулся уголками губ, а усмехнулся по-настоящему, как человек, которого раскусили, но которому это нравится.

— У какого именно? Их было несколько.

— У того, который продал душу за знания.

— Фауст? — МИФ сделал паузу, будто перебирал память. — Он выиграл. В отличие от большинства. Спасся в последний момент. Хитрый был старик. — Он посмотрел на Никиту. — Вот сможете ли вы?

Никита хотел ответить, но голова снова взорвалась болью. Он зажмурился, сжал виски ладонями.

— Я не могу думать, голова раскалывается? — выдавил он.

— Знаю, — сказал МИФ. — Грибница поделилась с вами всем, что знает. А знает она всё. Это тяжело для человеческого мозга.

Никита застонал.

МИФ протянул ему стакан. Гранатовый сок. Красный, густой, с трубочкой.

— Выпейте, — сказал он. — Вам полегчает.

— Сок? Серьезно?

— Пейте.

Никита взял стакан. Красная жидкость пахла кислым и чем-то еще — древним, землистым, знакомым. Он сделал глоток.

В голове стало чисто. Пусто. И — тихо.

Никита опустил стакан.

— Что я сейчас говорил? Не помню, — спросил он.

— Это неважно, — сказал МИФ. — готовы к следующей попытке?

Никита потер виски.

— Тринадцатая? — переспросил Никита.

— Тринадцатая, — подтвердил МИФ.

МИФ поднял трость. Волчья пасть привычно приоткрылась.

—Мир Вечного Дождя. Там нет монстров, Никита. Там вечно льет дождь. Весь мир, огромный океан. Люди там научились жить под водой. А вы — нет.

— Я научусь.

— Посмотрим.

Удар тростью. Мир погас.

ГЛАВА 10. ВЕЧНЫЙ ДОЖДЬ

Никита открыл глаза и захлебнулся.

Вода была везде. Во рту, в носу, в ушах. Он закашлялся, выплюнул соленую жидкость, задышал — и снова захлебнулся.

— Твою мать, — выдохнул он между приступами кашля и понял, что находится не в воде.

Он стоял на дне.

Дно было каменным, шершавым, покрытым чем-то, похожим на мох. Вода доходила ему до пояса. Теплая, солоноватая, прозрачная. Над головой — серое небо, затянутое тучами. И с этого неба лило. Не капало, не моросило — лило. Как из душа. Как если бы кто-то открыл на небе кран на полную мощность и ушел пить чай.

Никита поднял лицо к небу. Вода била в глаза, затекала в нос. Он прищурился, вытер лицо ладонью — бесполезно. Через секунду оно снова было мокрым.

— Вечный дождь, — сказал он.

Звук собственного голоса показался глухим, приглушенным. Вода гасила звуки, превращала мир в вату.

Он огляделся.

Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась бесконечная водная гладь. Кое-где из воды торчали скалы — серые, облизанные дождем, покрытые блестящей слизью. Никакой земли. Никаких деревьев. Только вода и скалы.

И дождь. Бесконечный, монотонный, сводящий с ума дождь.

— И как здесь выживать? — спросил Никита у мира.

Мир не ответил. Он вообще не умел отвечать — он только лил.

Никита пошел вперед. Вода хлюпала под ногами, поднималась выше — уже по грудь, потом по шею. Он шел, пока вода не дошла до подбородка. Дальше идти было некуда — начинался океан.

— Ну и что? — спросил он. — Плыть, что ли?

Он поплыл.

Вода была теплой — градусов двадцать пять, не меньше. Дождь сверху, соленая вода снизу, и полное отсутствие ориентиров. Ни горизонта, ни солнца, ни звезд. Только серое небо и серая вода.

Он плыл долго, пока хватало сил. Руки устали. Ноги свело. Он перевернулся на спину, закрыл глаза и просто держался на воде, думая о том, что этот мир — самый тупой из всех, в которых он побывал. Ни драконов, ни орков, ни грибницы, ни теней. Просто вода. Бесконечная, безжалостная, равнодушная вода.

И тут он увидел пузыри.

Несколько крупных пузырей вырвались из глубины, лопнули на поверхности. Никита открыл глаза, перевернулся на живот и посмотрел вниз.

Из темноты поднималось нечто.

Сначала он принял это за огромную рыбу — тень, двигавшуюся снизу вверх, быстро, почти незаметно. Но когда тень приблизилась, он понял, что это не рыба. Это был город.

Купола. Прозрачные купола, под которыми горел свет. Мягкий, зеленоватый, похожий на свет светлячков. Тени двигались внутри куполов — маленькие, быстрые, нечеловеческие.

Никита нырнул.

Вода была теплой, прозрачной, и по мере погружения темнела. На глубине десяти метров он увидел купола в деталях — они были сделаны из чего-то, похожего на стекло, но гибкого, пульсирующего, словно живого. Воздух внутри куполов был. Люди — нет, не люди — сидели на корточках, перебирали камни, что-то рисовали на стенах.

Никита постучал по куполу.

Существо внутри подняло голову. Большие глаза, черные, без белков. Кожа бледно-голубая, пальцы с перепонками.

Оно смотрело на Никиту. Никита смотрел на него.

Потом существо подплыло к стене купола и прижало ладонь к прозрачной поверхности. Никита прижал свою. Руку обожгло — не больно, странно, будто он коснулся пальцами батарейки. Существо отдернуло ладонь, посмотрело на свою руку, потом снова на Никиту.

И кивнуло.

Купол открылся. Не дверью — просто разошелся швом, как губы. Внутрь хлынула вода, но существа не испугались — они замерли, а потом один из них подплыл к Никите и взял его за руку.

Он прожил в этом мире полтора года.

Это были самые долгие полтора года в его жизни. Не потому, что плохие — а потому, что хорошие. Впервые за все попытки он не умирал через минуту, час или даже через день. Он жил.

Существа называли себя кайла. Они не говорили словами. Они общались жестами и мыслеобразами — картинками, которые возникали в голове, когда кайла смотрела в глаза собеседнику. Никита научился их языку за два месяца. Он оказался проще, чем казалось — каждое движение рук означало понятие, а последовательность движений — мысль.

Кайла приняли его.

Не сразу. Первую неделю они держались на расстоянии, наблюдали, перешептывались жестами. Старейшина — самая старая кайла, с почти белой кожей и мутными глазами — подплыла к нему и долго смотрела, не мигая. Потом кивнула и жестом показала: «Оставайся. Ты не опасен».

Никита научился нырять глубоко — до пятидесяти метров, не больше. Легкие болели, но кайла научили его задерживать дыхание на пять минут. Они смеялись (бесшумно, тряся головами) над его попытками: «сухопутный», — жестикулировали они. — «тяжелый. Медленный. Но упрямый».

Они ели водоросли и мелких рачков, которых добывали в расщелинах скал. Никита сначала брезговал — рачки были склизкими и пахли йодом, — но голод не тетка. Через месяц он жевал их с удовольствием, а через три — уже различал сорта.

Кайла показали ему свой мир.

Подводный город простирался на километры — купола, соединенные тоннелями, тянулись вдоль подводного хребта. Внутри куполов были дома — не комнаты, а целые лабиринты, вырезанные в скале. Кайла рисовали на стенах. Всюду — на потолках, на полу, на перегородках — были рисунки. Истории. Их истории. Как они пришли на эту планету тысячи лет назад, когда воды было меньше. Как вода поднималась, затапливала города, и они уходили под воду, учились дышать, учились жить. Как дождь стал вечным, и небо закрылось тучами, и солнца больше не видели поколениями.

Никита смотрел на рисунки и думал о своем мире. О солнце. О небе без туч. О том, как они с Леной пили кофе на крыше его дома и смотрели на закат. Он почти забыл эти воспоминания, его собственная жизнь казалась чужой, нарисованной кем-то другим.

Но он помнил. Кайла помогали ему помнить — они показывали ему его же память, его же картинки, которые он сам невольно делился с ними. «Ты скучаешь, — жестикулировал старейшина. — Ты скучаешь по своему миру. Там есть солнце?»

«Есть», — ответил Никита жестом.

«Мы не помним солнца, — показал старейшина. — Оно ушло до нас. Мы знаем о нем только из старых рисунков. Оно было горячим. И большим.

Время шло.

Он подружился с молодой кайлой по имени Энна. Энна водила его на охоту, учила различать съедобные водоросли и ядовитых рыб. Она смеялась над его неуклюжестью, но никогда не смеялась зло. А он учил ее жестам своего мира — «привет», «пока», «чай», «интернет». Она не понимала большинства понятий, но старательно запоминала.

— Ты странный, — жестикулировала она однажды. — Ты пришел из ниоткуда. Ты не боишься смерти. Ты умер уже много раз, но все еще живешь. Зачем?

— Я ищу, — ответил Никита. — Сам не знаю что.

— Может, ты ищешь дом?

Он не ответил.

На десятый месяц его жизни в подводном городе Никита почувствовал, что с ним что-то не так. Сначала это была одышка — он задыхался после коротких погружений, хотя раньше плавал часами. Потом появился кашель. Сухой, надрывный, с привкусом крови.

Энна заметила первой.

— Ты болеешь, — жестикулировала она. — Ты кашляешь. Болезнь внутри тебя?

— Не знаю, — ответил Никита.

Старейшина осмотрел его. Долго, внимательно, водя пальцами по груди, по спине. Потом отпрянул.

— Кораллы, — показал он. — Внутри тебя. Они растут.

Никита не понял.

— Какие кораллы?

Старейшина показал ему картинку — память старого человека, который умер лет сто назад. Тот тоже дышал, тоже кашлял, тоже чувствовал, как что-то растет внутри. На вскрытии в его легких нашли кораллы. Маленькие, белые, ветвистые. Они питались кислородом и углекислым газом — тем, что приносило дыхание. Они не убивали быстро. Они убивали медленно, год за годом, прорастая сквозь легочную ткань, превращая ее в камень.

— Это мир вечного дождя, — жестикулировал старейшина. — Вода везде. В том числе в воздухе. Споры кораллов плавают в каплях. Ты вдохнул их споры, они проросли.

— Можно их убрать? — спросил Никита.

Старейшина покачал головой. «Мы не умеем. Никто не умеет. Кораллы — часть мира. Они растут в нас, когда мы стареем. Мы умираем от них. Все умирают от них. Это… нормально».

Никита сел на каменный пол. Вода плескалась вокруг, теплая, родная, убивающая.

— Сколько мне осталось? — спросил он.

Старейшина показал полгода. Может, год. Трудно сказать.

Никита прожил еще пять месяцев.

Он кашлял каждый день. Кровь появлялась чаще. Он больше не мог нырять глубоко — кораллы сжимали легкие, мешали дышать. Он сидел в куполе, смотрел, как кайла плавают снаружи, и чувствовал, как внутри него растет каменный лес.

Энна не отходила от него. Она приносила еду, рассказывала жестами новости, пыталась шутить. Никита улыбался, но улыбка получалась кривой. Он не хотел умирать здесь. Не сейчас. Когда он умер в первый раз — на Аресе, за четыре секунды, — это было быстро, глупо, почти незаметно. Когда он замерзал, падал с крыши, тонул в песок — это было больно, но коротко. А здесь он умирал медленно, по миллиметру, по клеточке, каждый день чувствуя, как камень прорастает сквозь него.

На последней неделе он уже не мог спать — задыхался. Сидел, прислонившись к стене, и слушал, как свистит воздух в его легких. Свист был похож на ветер в пещере. Или на дождь. Вечный дождь, который все лил и лил, не переставая, как в первый день, как в последний.

Энна сидела рядом.

— Ты умрешь завтра, — жестикулировала она. Без паники, без жалости. Просто констатация факта.

— Знаю, — сказал Никита.

— Ты вернешься в свой мир?

— Вернусь.

— Там есть солнце?

— Есть.

— Расскажи им, — показала Энна. — Всем. Расскажи, что мы здесь. Что мы помним солнце, даже если не видели его.

Никита кивнул.

Он умер в ту ночь. Тихо, без крика. Просто перестал дышать. Кораллы закупорили легкие окончательно.

Энна держала его за руку и смотрела, как уходит чужак из другого мира. Когда его сердце остановилось, она убрала руку и жестом показала вслед уходящей душе: «Счастливого пути. Не забывай нас».

***

Никита открыл глаза.

Он сидел на табурете, сжимая край столешницы. Вода не лилась. Дождь кончился. Вокруг — застывшие фигуры, знакомый запах эля и колбасок.

— Полтора года, — сказал Мефодий Историонович. — Вы продержались полтора года.

Никита молчал. Он смотрел на свои руки — сухие, теплые, живые. Но он помнил, как из них уходила жизнь.

— Кораллы, — сказал он. — У меня в легких росли кораллы.

— Да. Этот мир не убивает быстро. Он убивает медленно. Как время.

Никита поднял голову. В глазах — не боль, не злость. Тихая, тяжелая усталость.

— Там был город. Люди. Они ждали солнца.

— Они никогда его не увидят, — сказал МИФ. — Дождь там вечный. Тучи не рассеется. Это особенность того мира.

— А если я расскажу? Если я вернусь туда и расскажу, какое оно?

МИФ чуть склонил голову.

— Вы не можете вернуться в тот же мир дважды. Правила пари.

Никита сжал кулаки.

— Тогда я расскажу здесь. В своем мире. О них.

МИФ вздохнул и горько усмехнулся.

— Ну если только в качестве писателя фантаста. Иначе вас ждет смирительная рубашка.

— Сколько осталось попыток? — спросил Никита.

— Двадцать.

Никита встал. Ноги держали. Грудь дышала. Легкие были чистыми — ни кораллов, ни песка, ни кислоты.

— Четырнадцатую, — сказал он.

МИФ поднял трость.

— Вы уверены? Полтора года — это много. Вы можете отдохнуть.

— Я отдохну позже, — сказал Никита. — Погнали.

Волчья пасть приоткрылась.

— Четырнадцатая попытка. Мир Кристальных Пещер. Там нет воды, Никита. Только кристаллы. Они поют. И они помнят всё, что видели. Как грибница, но ярче. И громче.

— Они меня убьют?

— Они заставят вас петь вместе с ними. Ваш голос лопнет на второй ноте. Вы умрете от разрыва горла через три минуты.

Никита кивнул.

— Погнали.

Удар тростью. Мир погас.

ГЛАВА 11. ПОЮЩИЕ КАМНИ

Никита открыл глаза.

Темнота была полной. Не такой, как в мире без воздуха — там была чернота, пустота, отсутствие. Здесь была тьма, которая давила. Которая имела вес. Которая лежала на плечах, на веках, на грудной клетке, мешая дышать.

Он стоял на чем-то твердом. Холодном. Гладком.

Сделав шаг, он услышал звук — тонкий, высокий, похожий на звон бокала, если провести по краю мокрым пальцем. Звук не затихал. Он тянулся, вибрировал, множился, отражаясь от невидимых стен.

— Есть кто? — спросил Никита. Голос утонул в темноте.

В ответ запели камни.

Сначала один. Потом другой. Потом десятки, сотни — голосов, которые не были голосами, нот, которые не были нотами. Это была музыка, созданная не для ушей. Она входила через кожу, через кости, через поры. Она заполняла легкие, как вода, и Никита понял, что не может выдохнуть.

Он опустил взгляд вниз и увидел, что стоит на кристалле. Большом, прозрачном, пульсирующем розовым светом в такт музыке. Вокруг — другие кристаллы. Голубые, зеленые, фиолетовые. Они росли из пола, свисали с потолка, торчали из стен. Пещера была живой.

Кристаллы пели. И Никита начал подпевать.

Он не хотел этого делать. Рот открылся сам. Из горла вырвался звук — высокий, тонкий, нечеловеческий. Никита никогда не умел петь. В караоке он молчал в углу, слушая коллег. Но сейчас он пел. И голос его звучал чище, чем когда-либо, пронзительнее, больнее.

Боль пришла на второй ноте.

Горло сжалось. Что-то внутри лопнуло — не громко, почти незаметно. Но Никита почувствовал вкус крови. Теплая, соленая, она потекла по языку, по подбородку, на грудь.

Он попытался остановиться. Не мог. Голос пел сам, ведомый кристаллами. Каждая следующая нота отзывалась в горле разрывом. Голосовые связки трещали, как старая резина. Гортань сжималась, не пуская воздух.

Никита упал на колени. Кристалл под ним все еще пульсировал, все еще пел. Кровь капала на розовую поверхность, растекалась, впитывалась. Кристалл становился красным.

Он хотел закричать — но крик получился не криком. Это была нота. Последняя нота. Самая высокая, самая чистая, самая страшная.

А потом темнота стала окончательной.

«Три минуты двенадцать секунд, — сказал голос МИФа. — Вы пели красиво. Последние секунды. Осталось девятнадцать попыток».

Никита открыл глаза. Схватился за горло. Цело.

Он сидел на табурете, глотая воздух паба. Говорить не хотелось. Не моглось.

— Кристаллы, — сказал он наконец. Голос был хриплым, но живым. — Они заставили меня петь.

— Кристаллы не заставляют, — поправил МИФ. — Вы просто вошли сними в резонанс.

Никита помолчал, потирая шею.

— Три минуты.

— Да.

— Это меньше, чем в прошлый раз.

— Количество попыток не равно прогрессу, Никита. Иногда вы живете полтора года. Иногда — три минуты. Это не линейно.

Никита кивнул, принимая.

— Пятнадцатую, — сказал он.

МИФ поднял трость.

— Мир Механических Деревьев. Там нет музыки. Только скрип железа и шестеренок.

— Лес?

— Лес. Но деревья там сделаны из металла. Листья — лезвия. Ветви — шестеренки. Лес движется. Он любит тех, кто внутри.

— Убьет?

— Разрежет на куски.

Никита усмехнулся. Безрадостно.

— Погнали.

Удар тростью. Мир погас.

ГЛАВА 12. ЖЕЛЕЗНЫЙ ЛЕС

Никита открыл глаза.

Скрип. Тысячи звуков — металлических, ржавых, монотонных — сливались в один непрерывный шум, похожий на дыхание огромного зверя. Скрипели ветви, поворачиваясь на невидимых шарнирах. Скрипели стволы, сгибаясь под собственным весом. Скрипела земля, и Никита понял, что под ногами у него не почва, а переплетение металлических корней.

Он стоял в лесу. Но лес этот не был лесом в привычном понимании.

Деревья поднимались на десятки метров — стволы из темного, ржавого железа, покрытые слоем масла и времени. На них не было коры, не было листьев. Вместо листьев — лезвия. Тонкие, острые, они свисали с ветвей, как сосульки, и дрожали от каждого движения воздуха. Ветер проходил сквозь лес, и лезвия звенели, ударяясь друг о друга.

Никита сделал шаг. Корни под ногами заскрипели, переплетаясь, перестраиваясь. Лес дышал. Лес двигался.

Он пошел вперед, осторожно переступая через металлические побеги. Ветви над головой медленно поворачивались, следуя за ним, как подсолнухи за солнцем. Лезвия наклонялись, направляясь в его сторону.

«Лес любит тех, кто внутри», — вспомнил он слова МИФа.

— Я тоже тебя люблю, — прошептал Никита. — Но мне пора.

Он ускорил шаг. Деревья заскрипели громче.

Ветви, которые секунду назад висели неподвижно, начали двигаться. Медленно, лениво, как просыпающиеся змеи. Они тянулись к Никите, скрежетали, царапали воздух.

Никита побежал.

Лес взорвался движением. Ветви захлопали, как крылья, лезвия зазвенели, как тысячи ножей. Деревья смыкались за его спиной, перекрывая путь назад. Корни вздымались из-под земли, хватая за ноги.

Он споткнулся, упал. Острая ветка полоснула по руке. Кровь. Железо.

Никита вскочил, побежал дальше. Не разбирая дороги, не выбирая направления. Просто вперед, подальше от скрежета, подальше от лезвий.

Лес не отставал.

Деревья перестраивались, создавая лабиринт. Каждый поворот вел в тупик. Каждый проход сужался, превращаясь в коридор из лезвий. Никита развернулся — позади уже была стена из сплетенных ветвей.

Он оказался в ловушке.

Ветви тянулись к нему со всех сторон. Медленно, неумолимо. Они не спешили — лес знал, что жертва никуда не денется.

Никита попытался пролезть между стволами. Лезвия полоснули по боку, по плечу, по щеке. Кровь текла ручьем. Он закричал — и лес заскрежетал в ответ, будто смеялся.

Он упал на колени. Ветви обвили его ноги, руки, туловище. Лезвия впились в кожу, не глубоко, только чтобы держать. Лес не убивал сразу. Он наслаждался.

Никита закрыл глаза.

— Мефодий, — прошептал он. — Ну и миры ты подбираешь.

Лес сжался.

«Девять минут сорок секунд, — сказал голос МИФа. — Вы почти выбрались. Еще сто метров — и была бы поляна. Осталось восемнадцать попыток».

Никита открыл глаза. Схватился за лицо. За руки. За бока.

Цел. Чист. Без порезов.

— Девять минут, — сказал он. — Я бежал девять минут.

— И почти выбежали.

— Ты специально сказал про поляну?

МИФ чуть склонил голову.

— Вы спросили про лес. Я ответил. Лес любит тех, кто внутри. Но поляна там есть. Кто добежит — у того есть шанс, правда мизерный.

— А кто не добегает? — Никита усмехнулся. — Впрочем, я знаю.

Он встал. Колени дрожали, но он устоял.

— Шестнадцатую.

— Без отдыха?

— Без отдыха.

МИФ взял трость.

— Шестнадцатая попытка. Мир, где время идет задом наперед.

— Это как?

— Вы будете молодеть каждую минуту. А через три минуты станете младенцем. Еще через две — эмбрионом. Еще через одну — исчезнете.

Никита задумался.

— Больно?

— Не знаю. Никто не жаловался. Они переставали чувствовать раньше, чем успевали понять, что происходит.

— Погнали.

Удар тростью. Мир погас.

ГЛАВА 13. ВРЕМЯ

Никита открыл глаза и почувствовал, что он стар.

Не устал — стар. Суставы болели так, будто их натирали битым стеклом. Спина не гнулась — позвоночник превратился в ржавую пружину, которая скрипела при каждом движении. Дыхание было коротким, хриплым, с присвистом, как у дышащего на ладан меха.

Он посмотрел на свои руки. Морщинистые, с пигментными пятнами, с выступающими венами, которые вздувались синими змеями под тонкой, как пергамент, кожей. Руки древнего старика.

— Сколько мне? — спросил он у пустоты. Голос был дребезжащим, как надтреснутый колокол.

Вокруг простиралась серая равнина. Ни травы, ни камней, ни неба. Просто бесконечная, монотонная серая плоскость, уходящая во все стороны до самого горизонта, которого не было. Здесь не было ни солнца, ни тени, ни ветра. Было только время. И оно текло вспять.

Никита почувствовал, как силы уходят. Нет — как они возвращаются. Странное, парадоксальное чувство: он не слабел — он молодел. Боли уходили одна за другой, как гости, засидевшиеся на скучном празднике. Суставы перестали ныть. Спина выпрямилась сама собой, позвонки щелкнули, вставая на место. Дыхание углубилось, очистилось, стало ровным и сильным.

Никита посмотрел на руки — морщины разглаживались на глазах. Пятна исчезали. Кожа становилась моложе, упругее, светлее. Он чувствовал, как внутренние органы — печень, почки, сердце — омолаживаются, возвращаются в то состояние, в котором были двадцать, тридцать, сорок лет назад.

— Минута, — сказал он вслух.

Он встал. Ноги больше не дрожали. Он сделал несколько шагов по серой равнине — легко, свободно, почти танцуя. Теперь он был мужчиной средних лет. Бодрым, сильным, полным той спокойной уверенности, которая приходит с возрастом, но не со старостью.

— Странно, — сказал он. — Я никогда не был таким.

На второй минуте он стал юношей. Тело было легким, быстрым, чужим и одновременно родным. Где-то в глубине сознания, в той части, которая помнила все тридцать две жизни, мелькнула тень узнавания: таким он был когда-то. В двадцать. Глупым, самоуверенным, знающим всё на свете и ничего не понимающим по-настоящему.

«Знал бы ты тогда, куда заведут тебя твои мечты», — подумал Никита.

Его голос сорвался в писк — он снова стал подростком. Тело уменьшалось, одежда висела мешком, и ему приходилось то и дело подтягивать штаны. Мысли менялись — становились проще, прямее, детскими. Он уже почти не помнил, кто он. Имя «Никита» еще держалось где-то на периферии сознания, но оно уже не имело значения. Оно было просто звуком. Колокольчиком на шее уходящей лошади.

— Мама? — позвал он тонким, испуганным голосом.

Серая равнина молчала.

На четвертой минуте он стал ребенком. Лет семи. Маленький Никита стоял босиком на холодной, бесконечной серости и плакал. Он не знал, где он. Не знал, как сюда попал. Он звал маму — ту, с теплыми руками и голосом, пахнущим яблоками и стиральным порошком. Мама не приходила.

Время текло назад, стирая не только тело, но и душу.

На пятой минуте он стал младенцем. Беспомощным, свернувшимся в клубок на серой земле. Он не помнил ничего — ни пари, ни Мефодия Историоновича, ни тридцати двух жизней, ни даже собственного имени. Он просто дышал. Маленькой грудью. Маленькими легкими. Маленьким сердцем, которое билось ровно и спокойно, как у того, кто еще не знает, что такое страх и боль.

На шестой минуте его сознание померкло.

А потом время снова пошло вперед.

Никита снова стоял на серой равнине. Посреди бесконечного ничто. И снова был стар. Суставы болели, спина не гнулась, дыхание хрипело.

Он посмотрел на руки. Морщинистые. Пигментные пятна. Выступающие вены.

И понял.

Он понял это не умом — всем существом. Телом, которое уже переживало эту минуту. Памятью, которой больше не было. Но какая-то частица его сознания — самая глубокая, самая древняя — запомнила.

— Я уже был здесь, — прошептал он. — Я уже умирал и рождался. Снова. И снова.

Он не знал, сколько раз. Сто? Тысячу? Миллион? В этом мире время не шло по кругу — оно пульсировало, как сердце. Старость, молодость, детство, младенец, пустота. А потом снова старость. Бесконечный цикл без начала и конца.

«Как же выбраться отсюда?» — подумал он. Но мысль растворилась раньше, чем он успел ее додумать. Потому что время снова пошло вспять.

Он молодел. Становился мужчиной. Юношей. Подростком. Ребенком. Младенцем.

Исчезал.

И возвращался.

И снова.

И снова.

Никита потерял счет. Имена. Себя. Осталась только боль. И серая равнина. И время, которое текло по кругу и которому не суждено остановиться.

Он хотел крикнуть: «Хватит!» — но не смог. На следующем цикле он был младенцем. На следующем — стариком. И снова, и снова.

И когда время в очередной раз пошло вспять, а Никита в очередной раз исчез в серости, что-то щелкнуло.

МИФ.

Он стоял посреди серой равнины. В безупречном черном костюме-тройке. С тростью из черного дерева. Его золотые глаза смотрели на пустоту без удивления. Как смотрят на давно знакомый пейзаж.

— Хватит, — сказал он. Голос был тихим, но время замерло. Замерло прямо посреди цикла. Старик, который уже начал молодеть, застыл. Младенец, который только начал появляться из пустоты, завис.

МИФ подошел к Никите. Тот был в фазе юноши — лет двадцати, с чистым лицом и растерянными глазами.

— Ты понял? — спросил МИФ.

— Что? — Никита говорил с трудом. Губы не слушались. Время стояло на месте, но он все еще чувствовал его бег.

— Мир, в котором ты оказался. Его природу.

Никита посмотрел на серую равнину. На бесконечное ничто. На себя — молодого, сильного, здорового. И понял.

— Здесь нет смерти. Только цикл.

— Да, — сказал МИФ. — Этот мир не убивает. Он не мучает. Он просто крутит время. Снова и снова. Бесконечно. Люди, которые попадают сюда, не умирают. Они возрождаются. В том же теле. В том же возрасте. В том же мгновении. Каждый цикл они забывают всё. Каждый цикл начинают заново. И так — вечность.

— Это ад, — прошептал Никита.

МИФ усмехнулся и покачал головой.

— Нет это не ад. Это просто мир. Со своими законами. В других мирах люди рождаются, живут и умирают. Здесь — рождаются, живут, умирают и рождаются снова. Разницы почти никакой. А теперь нам пора уходить, вы и так слишком много раз умерли для одной попытки

МИФ ударил тростью об пол. Серая равнина треснула, как зеркало. Осколки посыпались вниз, в пустоту, и сквозь них пробивался свет — желтый, теплый, живой. Свет паба.

— Помните, Никита, — сказал МИФ, когда они уже стояли на пороге между мирами. — Время не всегда лечит. Иногда оно просто зацикливает боль. И единственный способ выбраться — не ждать, а идти вперед.

***

Никита открыл глаза. Схватился за лицо. За руки. Целый. Молодой. Живой.

— Я там... — Никита запнулся. Воспоминания ускользали, таяли, как дым. Осталось только смутное ощущение бесконечного повторения. И серая пустота. — Я был там сотни раз. Тысячи. Я чувствовал, как становлюсь стариком, потом юношей, потом младенцем. Потом исчезал. И снова.

— Да, — сказал МИФ. — Этот мир не убивает. Он зацикливает время. Те, кто попадает туда, живут вечно. Но вечность — это не дар. Это проклятие.

— А если бы я остался?

МИФ чуть склонил голову.

— Вы бы забыли, кто вы. Имя. Прошлое. Саму мысль о том, что можно выбраться. Вы бы просто кружились в этом цикле, пока он не стал единственной реальностью. А потом — вечность.

Никита сжал кулаки.

— Ты поэтому вытащил меня?

— Я вытащил вас, потому что иначе бы наше пари не имело смысла. — МИФ сделал глоток сока, — Вы бы застряли там и не смогли б продолжать.

Никита молчал. Долго. Потом взял кружку с элем, которую МИФ поставил перед ним, и выпил до дна.

— Чем больше я узнаю, — сказал он, — тем меньше мне нравится.

МИФ усмехнулся.

— Это называется мудростью.

— Нет, — Никита покачал головой. — Это называется усталостью.

— Они часто ходят вместе.

Никита поставил кружку на стойку.

— И да, мне надоело оказываться в чужих мирах в своем теле. Вы знаете, это довольно неприятно.

— Ну что же, я учту ваши пожелания.

Удар тростью. Мир погас.

ГЛАВА 14. КОТ В АКАДЕМИИ

Сознание вернулось не сразу.

Сначала были запахи. Тысячи запахов, которые Никита никогда раньше не различал. Рыба. Жареное мясо. Трава. Пыль. Чья-то одежда. Чья-то кожа. Древесный уголь от камина. Озоновый привкус магии. И еще что-то — мыши. Где-то совсем рядом были мыши.

Потом — звуки. Шаги. Стук посуды. Голоса — молодые, звонкие, одни испуганные, другие надменные, третьи сонные. Шелест страниц. Треск огня. И чье-то ровное, теплое дыхание совсем близко.

Потом — ощущения. Он лежал на чем-то мягком. Теплом. Мягкое ритмично поднималось и опускалось. Кто-то дышал. Кто-то большой и живой.

Никита открыл глаза.

И увидел мир в сером цвете. Не потому, что мир был серым — он был полон красок, красных мантий, синих ковров, золотых канделябров. Просто глаза Никиты теперь видели иначе. Они различали движение, свет и тень, но почти не различали цвета.

— Проснулся, маленький, — сказал кто-то над ним.

Никита поднял голову. Девушка. Лет семнадцати, с каштановыми волосами и зелеными глазами. Она сидела в кресле, укутавшись в плед, и смотрела на него с такой теплотой, от которой у Никиты защипало в носу.

Память тела включилась мгновенно. Не как удар молнии — как легкое дуновение.

Его звали Пушистик. Да-да, Пушистик. Он родился три недели назад в подвале магической академии, у бездомной кошки, которую приютили студенты. Его братья и сестры разбежались кто куда. А он остался. Потому что эта девушка — ее звали Лира — взяла его к себе в комнату.

Никита хотел сказать: «Пушистик? Серьезно?» — но из его рта вырвалось только:

— Мяу.

Он замер. Голос был тонким, жалобным, совсем негероическим. Он посмотрел на свои лапы. Маленькие. Пушистые. С розовыми подушечками. Хвост, который дергался сам по себе. Усы, которыми он чувствовал малейшее движение воздуха.

Никита — теперь Пушистик — медленно встал на четыре лапы. Тело слушалось, но было чужим. Легким. Невероятно гибким. Он сделал шаг — и чуть не упал, запутавшись в собственных лапах.

— Неуклюжий ты, — засмеялась Лира. — Как и все котята.

Она подхватила его, прижала к груди. Ее сердце билось ровно и спокойно. Она пахла мылом и почему-то корицей.

Первые дни Никита просто учился быть котом.

Это оказалось сложнее, чем он думал. Мир изменился. Все запахи стали важными, все звуки — слишком громкими. Он научился различать шаги Лиры среди сотен других. Научился понимать, когда она грустна, — по тому, как медленно она гладит его за ухом. Научился находить самую теплую лежанку у камина.

Академия носила гордое название «Серебряный Факел» и была просто огромной. Пять корпусов, соединенных крытыми галереями. Башня магии — самое высокое здание, где преподаватели тренировали студентов на крыше. Библиотека с тысячами книг, куда Пушистик пробирался по ночам, чтобы просто посидеть на подоконнике и посмотреть на звезды. Столовая, где пахло так вкусно, что у него текли слюни при одном приближении.

Лира училась на факультете стихийной магии. Второй курс. Ее специализация — воздух. Она могла создать ветер, способный повалить человека с ног. Могла поднять в воздух стул. Могла сделать так, чтобы волосы у нее самой встали дыбом.

— Когда-нибудь я стану великим магом, — говорила она Пушистику, сидя на подоконнике и глядя на луну. — Я уеду в столицу. Буду служить королю. А ты поедешь со мной.

Пушистик сидел рядом, свернувшись клубком, и слушал. Он не мог ответить. Но он верил ей.

Никита — Пушистик — прожил в академии шесть лет.

За это время он увидел всё. Как студенты приходят на первый курс — испуганные, неуверенные, сжимающие палочки так, будто это их последняя надежда. Как они взрослеют, набираются силы, начинают шутить, спорить, смеяться. Как сдают экзамены — одни с блеском, другие едва-едва. Как влюбляются — тайком, на чердаках, в библиотеках, под одеялами. Как ссорятся, мирятся, плачут, танцуют на балах.

Он видел турниры. Великие магические игры, на которые съезжались академии со всего королевства. Студенты сражались друг с другом — не на смерть, конечно, но всерьез. Огненные шары, ледяные стрелы, молнии, телекинез. Толпа ревела. Преподаватели волновались. А Пушистик сидел на перилах и смотрел сверху вниз, как простой зритель, которого никто не замечает.

Он видел, как Лира стала одной из лучших на своем курсе. Ее мастерство росло. Она уже не просто создавала ветер — она управляла им. Она могла создать воздушный щит, который не пробивали даже маги старших курсов. Она могла поднять себя в воздух и парить, как птица.

— Ты веришь в меня? — спросила она Пушистика однажды.

Он сел, вытянулся, гордо поднял хвост.

— Мяу, — сказал он. Это значило: «Конечно, верю».

Лира улыбнулась. Почесала его за ухом.

И он понял, что счастлив. Не потому, что у него есть магия. Не потому, что он герой. А потому, что он просто есть. И кто-то рад его присутствию.

На четвертый год в академию поступил новенький. Его звали Эдвин. Сын герцога. Богатый, высокомерный, с идеальной прической и палочкой, инкрустированной серебром. Он учился на огненном факультете и был, к сожалению, очень талантлив.

Эдвин не любил кошек.

— Убери своего бродячего зверя, — сказал он Лире при первой встрече, когда Пушистик потерся о его ногу. — Он облезлый и, наверное, больной.

— Он чище тебя, — ответила Лира. — И добрее.

Эдвин обиделся. И запомнил.

Никита не придал этому значения. За эти годы он привык, что не все любят котов. Некоторые пинали его, когда он сидел в коридоре. Некоторые бросали камнями из окон. Некоторые просто проходили мимо, не замечая. Но Лира всегда заступалась. Гладила. Жалела.

— Не обращай внимания, — говорила она. — Ты лучше всех.

Пушистик верил ей.

Шестой год стал последним.

Лира готовилась к выпускному турниру. Это были самые важные соревнования в академии. Победитель получал право служить в королевской гвардии магов. Лира мечтала об этом с первого курса.

Эдвин тоже готовился. Он стал сильнее за два года. Его огненные шары были огромными, горячими, почти неуправляемыми. Он не контролировал их — он выпускал, как цепного пса, и надеялся, что они попадут туда, куда нужно.

Пушистик не любил Эдвина. Он чувствовал его запах — запах злости и обиды. Он видел, как Эдвин смотрит на Лиру. Не с любовью — с ненавистью. Она была лучшей. А он хотел быть первым.

В день турнира Пушистик сидел на перилах, как обычно. Студенты заполнили амфитеатр, преподаватели заняли свои места. Лира стояла на арене, в белой мантии, с ветром, кружащимся вокруг нее. Она была прекрасна.

Первые бои Лира выиграла легко. Ее магия воздуха гасила огненные шары, сбивала с курса ледяные стрелы, разгоняла туманы. Она двигалась плавно, как танцовщица, и каждый ее жест был точным, выверенным, без лишних движений.

Эдвин прошел во второй круг. В третий. В финал.

Их финальная битва должна была стать главным событием вечера.

— Маг воздуха против мага огня! — объявил ведущий. — Леди Лира против лорда Эдвина!

Толпа заревела.

Пушистик сидел на перилах, смотрел вниз и почему-то волновался. Не за Лиру — она была сильнее. За Эдвина. В его глазах было что-то не то. Что-то бешеное, неконтролируемое.

Битва началась.

Эдвин атаковал первым. Огненный шар размером с голову вылетел из его палочки и понесся прямо в Лиру. Она уклонилась, подняв воздушный щит. Шар ударил в щит и рассыпался искрами.

— Это всё, на что ты способен? — крикнула Лира.

Эдвин побелел от злости.

Он начал колдовать быстрее, яростнее. Шары летели один за другим, огромные, горячие, почти белые. Лира отражала их, уклонялась, контратаковала. Ветер вокруг нее превратился в настоящий ураган.

— Сдавайся, — крикнула она. — Ты проиграл.

— Никогда! — заорал Эдвин.

Он поднял палочку. Вокруг нее начало собираться пламя — больше, чем когда-либо. Огромный огненный шар, размером с обеденный стол. Он пульсировал, рос, впитывал в себя весь жар арены. Преподаватели заволновались. Кто-то крикнул: «Остановите его!». Но было поздно.

Эдвин выпустил шар.

Лира подняла щит.

Но шар был слишком большим. Он пробил щит, разорвал его на куски. Вспышка ослепила всех. Жар ударил так, что у студентов задымились мантии.

А потом шар разорвался.

Не на арене. Выше. Над ареной. Он ударил в защитный купол, который преподаватели накладывали перед каждым турниром. Купол выдержал, но шар разлетелся на сотни маленьких осколков. И один из них полетел прямо в Пушистика.

Он видел это. Оранжевый, пульсирующий, неумолимый. Он попытался спрыгнуть с перил — но не успел.

Удар пришелся в бок.

Боль была короткой. Нечеловеческой — или, точнее, некошачьей. Шерсть вспыхнула. Кожа вспыхнула. Мясо вспыхнуло.

Пушистик упал с перил. Он не чувствовал падения. Он чувствовал только жар. И тишину.

Перед глазами мелькнуло небо — голубое, с белыми облаками. Потом земля — серая, холодная. Потом лицо Лиры. Она кричала. Он не слышал ее. Видел только, как двигаются губы.

«Пушистик! Пушистик!»

Он хотел сказать: «Не плачь.».

Но из его рта вырвалось только:

— Мяу.

Тихий. Прощальный.

***

Никита открыл глаза.

Он сидел на табурете в пабе «У старого пня». Застывшие фигуры. Застывший свет. Мефодий Историонович напротив.

— Шесть лет, — сказал Никита. Голос был севшим, пустым. — Я был котом.

— Да, — сказал МИФ. — Вы были котом.

— Меня звали Пушистик.

— Да.

Никита провел рукой по лицу. Пощупал уши — человеческие, круглые. Выдохнул.

— Она плакала, когда я умирал.

— Лира. Она вас любила. Как кота.

— Мне не больно, — сказал Никита. — Странно. Обычно после смерти больно. А сейчас — нет. Только пусто.

МИФ чуть склонил голову.

— Вы прожили жизнь без магии. Без битв. Без страданий. Это была... спокойная смерть.

Никита посмотрел на свои руки. Человеческие. Белые. Живые.

— Семнадцатая попытка?

— Да. Осталось шестнадцать.

— Восемнадцатую, — сказал Никита. — Давай.

МИФ поднял трость.

— Без отдыха?

— Без отдыха.

Удар тростью. Мир погас

ГЛАВА 15. ХОБОГОБЛИН

Никита открыл глаза.

Пахло так, будто кто-то разложил тухлые яйца по углам, добавил сверху болотной жижи и для аромата присыпал гниющими костями. Вонь была настолько плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Никита закашлялся — и тут же понял, что кашель у него какой-то не такой. Тонкий. Скрипучий. Похожий на писк старой мыши.

Он с трудом открыл глаза. Мир вокруг был мутным, серо-зеленым, будто он смотрел сквозь засаленное стекло. Он моргнул несколько раз — картинка прояснилась не сильно. Вокруг был камень. Серый, шершавый, покрытый слизью. Сверху тоже был камень. И снизу. И с боков. Он сидел в пещере.

Никита посмотрел на свои руки.

Он даже не сразу понял, что это руки. Маленькие, сморщенные, с длинными кривыми пальцами и грязными когтями. Кожа была серой, в бородавках, кое-где покрыта темными пятнами, похожими на плесень. Он попытался пошевелить пальцами — они слушались, но с хрустом, будто внутри них пересыпался мелкий гравий.

Он провел рукой по лицу. Морщинистое. Острый нос с горбинкой. Большие уши — лопоухие, волосатые. Рот с торчащими вперед нижними клыками. И глаза — маленькие, красноватые, водянистые.

Память тела включилась. Не кадрами — чавкающей, липкой волной.

Его звали Крыса. Не имя — кличка. Он родился в племени Гнилых Зубов, в пещерной системе на юге Кривых Скал. Его мать умерла при родах. Отца он не знал. Старейшина племени, старый хобогоблин по прозвищу Червь, бросил его в общую яму с другими детенышами — там, где выживает сильнейший.

Крыса выжил. Не потому, что был сильным. Потому что был незаметным.

Никита — нет, теперь Крыса — сидел в своей нише в стене пещеры. Это была просто выемка в камне, застеленная сухой травой и старой шкурой. Его «комната». Два шага в длину, один в ширину. Воняло здесь так же, как и везде, но хотя бы не дуло.

Он попытался встать.

Ноги были короткими, кривыми, с огромными ступнями, покрытыми мозолями и грязью. Он сделал шаг — и чуть не упал, потому что тело было совершенно не тем, к чему он привык. Центр тяжести другой. Руки болтаются низко. Голова тяжелая. Спина сутулая.

— Крыса! — пронзительный голос ударил по ушам.

К нему бежал другой хобогоблин. Поменьше ростом, но жилистый, с бельмом на левом глазу и редкими черными зубами. Урод — так его звали. Урод был его ровесником. И другом. Если у хобогоблинов вообще бывают друзья.

— Чего? — прохрипел Крыса. Голос был тонким, скрипучим, похожим на скрип несмазанной петли.

— Старейшина зовет. Гнилых Зубов мало. Нужны новые. Пойдешь в шахту?

— Зачем?

— Ты тупой, Крыса. За едой, конечно. Руду копать. Меняться с болотниками на жратву.

Крыса хотел отказаться. Но понял, что не может. В племени Гнилых Зубов отказываться от работы было нельзя. Те кто не приносят пользу племени, никому не нужны, а не нужных можно сьесть.

— Иду, — сказал он.

Урод кивнул и побежал дальше, переваливаясь на кривых ногах.

Пещера была огромной. Крыса шел по главному тоннелю и считал хобогоблинов. Десять. Двадцать. Тридцать. Все — грязные, вонючие, с бельмом, коростой, гниющими зубами. Они сидели у костров, грызли кости, дрались, плевались. Старейшина Червь восседал в самом дальнем конце — на груде камней, покрытых шкурами. Червь был старым. Очень старым. Его кожа свисала складками, из одного глаза текла зеленая жидкость, и он постоянно кашлял — хрипло, надрывно, выплевывая комки черной слизи.

— Крыса, — проскрипел Червь. — Иди сюда.

Крыса подошел.

— Вон туда, — Червь махнул рукой в сторону узкого прохода в стене. — Копай. Пока не найдешь блестящие камни.

— А сколько копать?

— Пока не найдешь, — повторил Червь и сплюнул.

Шахта была кошмаром. Узкий лаз, в котором нельзя было выпрямиться. Воздух — спертый, тяжелый, пахнущий серой. Стены — мокрые, скользкие, с острыми выступами. Крыса полз на четвереньках, царапая колени и локти о камень. В руке — кривой кусок железа, который в племени назывался «киркой». На самом деле это был просто ржавый обломок меча, найденный в старых руинах.

Он копал. Час. Два. Три.

Руки болели. Спина ныла. Глаза слезились от серных испарений. Он нашел несколько блестящих камней — мелких, мутных, похожих на кварц. Сунул их в мешок из шкуры. Пополз дальше.

Червь говорил, что в глубине шахты есть жила с настоящими сокровищами. Крыса не верил. Но понимал: если он вернется с пустыми руками — его съедят. Без суда, без разбирательств. Просто схватят, положат на горячие камни и начнут отрезать куски.

Хобогоблины не церемонились.

На четвертом часу Крыса нашел что-то странное. Стена впереди была не каменной — металлической. Ржавой, но целой. Он постучал по ней киркой — раздался глухой звук, будто внутри пустота.

Он стал расширять проход. Кирка скрежетала о металл, искры летели в разные стороны. Глаза слезились. Руки дрожали.

И тут стена поддалась.

Крыса провалился внутрь. И упал вниз. Невысоко — метра два. Но для его коротких ног и кривой спины это было достаточно, чтобы сломать позвоночник. Он услышал хруст — сухой, противный — и понял, что не может пошевелиться. Ниже пояса — ничего. Ноги не слушались. Тело не двигалось.

— А-а-а, — выдохнул он тихо.

Боль пришла не сразу. Сначала — онемение. Потом — жжение. Потом — такая резкая, дикая боль, что Крыса потерял сознание.

Очнулся он через несколько минут. Лежал на спине, глядя вверх. Над ним был купол — древний, обвалившийся, с остатками фресок, на которых были изображены люди в белых одеждах. Какое-то древнее святилище. Или гробница. Теперь — просто яма.

— Крыса! — донеслось сверху.

Голос Урода. Он стоял на краю пролома и смотрел вниз.

— Крыса, ты живой?

— Нет, — прохрипел Крыса. — Уходи.

— Не могу. Старейшина сказал принести камни.

— Неси сам. Я сломал спину.

Урод долго смотрел на него. Бельмо на глазу отсвечивало в темноте. Потом молча уполз по норе.

Червь пришел через час.

С ним были шесть хобогоблинов. Они несли камни, чтобы зажечь костер. И ножи — острые, из обсидиана, хранящиеся в племени для особых случаев.

Червь кивнул. Хобогоблины разложили костер. Пламя осветило пещеру — желтое, живое. Хобогоблины подошли к нему. Урод тоже был среди них — но стоял в стороне, не поднимая глаз.

— Первый кусок — старейшине, — сказал Червь.

Он наклонился и вонзил нож в плечо Крысы. Крыса закричал — больпронзила все его существо.

Червь вырезал кусок мяса. Поднес ко рту. Откусил. Кровь потекла по подбородку.

— Вкусно, — сказал он.

Крыса потерял сознание. Тьма накрыла его.

***

Никита открыл глаза.

Он сидел на табурете в пабе «У старого пня». Застывшие фигуры. Застывший свет. Мефодий Историонович напротив.

Никита молчал. Смотрел в столешницу.

— Восемь дней, — сказал он наконец.

— Да.

— Меня сожрали.

— Да.

— Я был... я был никем. Просто мясом.

МИФ чуть склонил голову.

— Вы были хобогоблином. В их мире нет справедливости, нет сострадания, нет добра. Только голод и страх. Вы продержались восемь дней — это больше, чем многие.

Никита закрыл лицо руками. Не плакал — просто сидел, прижав ладони к глазам.

— Почему, — сказал он, не спрашивая, а утверждая. — Почему одни миры дают мне любовь и тепло, а другие — только грязь и смерть?

МИФ не ответил.

Никита убрал руки. Посмотрел на старика.

— Девятнадцатая попытка. Давай.

МИФ поднял трость.

— Вы уверены? Может, отдохнете?

— Я отдохну, когда выиграю. Погнали.

— Ну хорошо. Мир Небесных Пиков приветствует вас.

Удар тростью. Мир погас.

ГЛАВА 16. ГРИФОН

Сознание вернулось не сразу.

Сначала был ветер. Он дул всегда — сильный, холодный, пробирающий до самых костей. Он завывал в ушах, трепал шерсть, заставлял щуриться. Никита не помнил, когда в последний раз чувствовал себя без ветра. Сейчас он был с ним — всюду. В каждом движении, в каждом вздохе.

Потом пришел запах. Высота. Озон. Хвоя — где-то далеко внизу, под слоем облаков, начинался сосновый лес. И еще запах — знакомый, родной, от которого внутри разливалось тепло. Человек. Его человек.

Никита открыл глаза.

Мир вокруг был огромным. Небо — бескрайнее, голубое, с редкими белыми облаками, похожими на клочья ваты. Внизу — скалы, ущелья, изумрудные пятна лесов и серебряные нити рек. Земля казалась игрушечной, нарисованной. Он парил. Нет — он летел. Плавно, мощно, рассекая воздух широкими взмахами.

Никита посмотрел на свои лапы.

Они не были лапами. Это были когти. Огромные, желтые, загнутые, как крючья. Каждый коготь — длиной с его палец в человеческом теле. Лапа была мощной, покрытой жесткой чешуей, переходящей в оперение — золотисто-коричневое, плотное, блестящее на солнце.

Он повернул голову. Тело было огромным. Грудь — широкая, мускулистая, покрытая короткими перьями. Крылья — размах метров двадцать, не меньше — расправлены, ловят воздух, работают как идеальный механизм. Хвост — длинный, с кисточкой на конце, помогает балансировать.

Голова была орлиной. Клюв — острый, загнутый, желтый у основания и черный на кончике. Глаза — огромные, янтарные, с вертикальными зрачками, которые видели всё. Мышь на земле с высоты километра. Движение ветра за десять миль. И его всадника — человека в седле, укрепленном между крыльями.

Память тела включилась не кадрами — инстинктами. Тысячелетиями отточенными движениями.

Его звали Буря. Он был грифоном — боевым грифоном Крылатого Легиона, элитного подразделения королевства Небесных Пиков. Он родился в питомнике на южных скалах, прошел суровое обучение, был приписан к всаднику — молодому лейтенанту по имени Рейнар.

Вместе они служили пять лет. Вместе прошли три кампании. Вместе потеряли двоих друзей.

Никита — нет, Буря — сделал глубокий вдох. Воздух наполнил легкие, дал силу, дал ясность. Он повернул голову назад, туда, где в седле сидел Рейнар.

Всадник был молод. Лет двадцати пяти, не больше. Светлые волосы развевались на ветру, лицо было сосредоточенным, серые глаза смотрели вперед, на горизонт. Он был одет в легкую кожаную броню — для грифона важна не защита, а вес. На поясе — меч и арбалет. В руке — поводья, которыми он почти не пользовался. Буря знал, куда лететь. Он всегда знал.

— Видишь их? — крикнул Рейнар, перекрывая ветер.

— Да, — мысленно ответил Буря. Грифоны не говорили голосом — они общались с всадниками ментально. Образами, чувствами, короткими вспышками мысли. — Три точки. Десять миль. Снижаются.

— Какие?

— Тяжелые. Медленные. С баллистами.

Рейнар выругался сквозь зубы. Он знал, что это значит. Вражеские грифоны-бомбардировщики — огромные, неповоротливые, но вооруженные баллистами, которые могли пробить любую броню. Один удачный выстрел — и Буря рухнет вниз с пробитым крылом или разбитой грудью.

— Приказ? — спросил Буря.

— Сближаемся. Уклоняемся. Бьем первыми.

— Принял.

Они летели всю ночь. Разведка донесла, что враг готовит прорыв ущелья — единственного прохода, через который можно было перебросить подкрепление к осажденной крепости. Крылатый Легион должен был остановить их. Любой ценой.

Буря чувствовал усталость. Не свою — Рейнара. Всадник не спал двое суток. Под глазами залегли тени, движения стали резкими, нервными. Буря подал ему образ — теплую пещеру, мягкий мох, спокойный сон.

— После боя, — ответил Рейнар. — После боя отдохнем.

В ущелье их ждали. Пять вражеских грифонов-бомбардировщиков — серых, коренастых, с тупыми мордами и маленькими злыми глазами. Под каждым — баллиста, прикрученная к седлу. Стрелы — длинные, тяжелые, с железными наконечниками, покрытыми зеленой слизью. Яд.

Буря спикировал вниз.

Ветер засвистел в ушах. Крылья сложились, тело стало стрелой. Земля приближалась с ужасающей скоростью. Враг заметил их — но поздно. Первый бомбардировщик попытался уйти вверх, но Буря был быстрее. Он ударил когтями в незащищенное брюхо, пропорол его как бумагу. Теплая кровь хлынула на перья. Враг закричал — низко, надрывно — и начал падать.

— Есть! — крикнул Рейнар.

Второй бомбардировщик развернулся. Баллиста щелкнула — стрела пронеслась мимо, задев крыло Бури по касательной. Боль была резкой, но терпимой. Буря взмыл вверх, уходя из зоны обстрела.

— Ты ранен? — спросил Рейнар.

— Царапина.

— Ложись в вираж. Слева.

Буря послушался. Он ушел в левый поворот, почти вертикальный, заставив врага открыть второй раз, потом третий, четвертый. Стрелы летели мимо, исчезали в утреннем небе. Бомбардировщики метались, не понимая, как атаковать такого быстрого противника.

— Бей третьего, — скомандовал Рейнар.

Буря рванул вперед.

Третий бомбардировщик был старым. Его крылья были изранены, шерсть вылезла клочьями, глаза мутными. Он не успел даже повернуться — Буря вонзил когти ему в шею, перекусил позвоночник одним движением мощного клюва. Враг рухнул вниз, увлекая за собой баллисту.

— Два! — крикнул Рейнар.

Но радоваться было рано.

Четвертый бомбардировщик — самый большой, самый старый — сумел зайти им в хвост. Баллиста щелкнула, и стрела вошла Буре в левое бедро. Глубоко. По самую кость.

Боль была невыносимой. Буря закричал — не мысленно, голосом. Орлиный клич разнесся по ущелью, отразился от скал, ушел эхом в небо.

— Буря! — Рейнар наклонился, пытаясь достать стрелу. — Держись!

— Не могу, — ответил Буря. — Лапа не двигается.

Он начал терять высоту. Крылья работали через силу — одно из них задело скалу, и острый камень пропорол перепонку. Буря завалился на бок, едва удерживаясь в воздухе.

— Приготовься, — сказал он Рейнару.

— Что?

— Приготовься. Я попробую посадить тебя на скалу.

— Ты с ума сошел! Мы рухнем!

— Не мы. Я.

Рейнар посмотрел на него. В серых глазах было непонимание. А потом — ужас.

— Ты хочешь...

— Ты нужен на земле, — перебил Буря. — А я нужен здесь. Готовься.

Буря собрал последние силы. Он выровнял полет, направился к скальному выступу — единственному месту, куда можно было посадить человека. Левой лапой он почти не чувствовал, правая держала с трудом. Крылья горели огнем. Каждое движение отдавалось болью во всем теле.

— Давай, — шептал Рейнар. — Давай, Буря. Еще немного.

Буря снизился. Скальный выступ приближался слишком быстро — он не успел погасить скорость. Рейнар спрыгнул в последний момент, кубарем покатился по камням, вскочил — и замер.

Буря не мог остановиться. Он пролетел над выступом, задел крылом стену ущелья, перевернулся и начал падать.

— Буря! — закричал Рейнар. — Буря!!!

Буря падал. Земля приближалась — серая, каменистая, безжалостная. Он видел деревья, которые вырастали из трещин в скалах. Видел реку, которая извивалась внизу серебряной змеей. Видел свою тень на воде — огромного грифона с перебитым крылом.

Он успел подумать только одно: «Хорошо, что Рейнар жив».

А потом земля ударила.

Боль была короткой. Позвоночник хрустнул, крылья сломались, клюв раскололся. Мир перевернулся, потемнел, исчез.

***

«Мир Небесных Пиков, — сказал голос МИФа. —Буря — боевой грифон Крылатого Легиона. Вы были верным другом, надежным крылом, грозой врагов. Вы погибли в бою, подбитый из баллисты. Вы спасли своего всадника. Это была хорошая жизнь. Осталось четырнадцать попыток».

Никита открыл глаза.

Он сидел на табурете в пабе «У старого пня». Застывшие фигуры. Застывший свет. Мефодий Историонович напротив.

— Я был грифоном. — сказал Никита. Голос был хриплым, сдавленным.

— Да, — сказал МИФ.

— У меня был всадник. Рейнар.

— Да.

— Я успел посадить его на скалу. Он выжил.

МИФ кивнул.

— Он выжил. Закончил войну. Вернулся домой. Через десять лет у него родился сын. Никита сжал кулаки.

— Почему ты мне это говоришь?

— Потому что вы спросили. Я ответил.

Никита молчал. Смотрел в одну точку на стойке.

— Двадцатая попытка, — сказал он. — Давай.

МИФ поднял трость.

— Без отдыха?

— Без отдыха.

— Мир Сияющих Полян. Зачарованный Лес.

Никита кивнул.

— Погнали.

Удар тростью. Мир погас.

ГЛАВА 17. ЕДИНОРОГ

Сначала была тишина. Не та тишина, от которой закладывает уши, и не та, когда просто нет звуков. Эта тишина была живой. Она дышала. Она ждала. Она слушала.

Потом пришли запахи. Мокрый мох. Сосновая смола. Грибы — где-то под ногами, в мягкой земле. И что-то сладкое, цветочное — жимолость, кажется. Никита никогда не знал названий цветов, но сейчас он чувствовал каждый лепесток, каждый тычинку, каждый нектар.

Потом — звуки. Шелест листьев. Журчание ручья. Пение птиц — не одной, десятка, сотни. И чей-то тихий, ласковый голос, который читал стихи. Никита не понимал слов — но понимал смысл. Это была молитва. Или колыбельная.

Никита открыл глаза.

Тело ощущалось непривычно. Он опустил глаза и увидел, что все его тело покрывает шерсть — мягкая, шелковистая, искрящаяся на солнце. Белая грива струилась по шее, падала на плечи, касалась земли.

Никита посмотрел на свои ноги.

Тонкие. Изящные. С копытами — не черными, как у лошадей, а золотистыми, будто отлитыми из драгоценного металла. Он переступил с ноги на ногу — копыто тихонько звякнуло о камень, и от этого звука разбежались во все стороны маленькие голубые искры.

Он поднял голову.

Над ним нависали деревья. Огромные, древние, с гладкой серебристой корой и листвой, которая переливалась всеми оттенками зеленого. Между ветвями пробивался солнечный свет — золотистый, мягкий, почти осязаемый. Он ложился на землю пятнами, и в каждом пятне танцевали крошечные светящиеся пылинки.

Он опустил голову к ручью. На него смотрело нечто неземное. Морда — тонкая, благородная, с большими фиолетовыми глазами и длинными пушистыми ресницами. Ноздри — тонкие, трепещущие. На лбу — рог.

Рог был длинным, витым, серебряным. Он светился изнутри — мягким, ровным светом, похожим на лунный. Никита протянул морду к воде — рог коснулся поверхности, и вода замерцала, засветилась, запела.

Память тела включилась мягко, безболезненно. Не как удар — как воспоминание о детстве.

Его звали Сияющий. Он был единорогом — последним единорогом Зачарованного Леса. Когда-то их было много, они паслись на лугах, пили из священных источников, охраняли лес от зла. Но пришли люди. Вырубили деревья. Отравляли реки. Убивали. Остался он один.

Старейшины леса — дубы, которым по тысяче лет — рассказали ему, что он должен хранить магию, пока не вернется время единорогов.

Сияющий ждал. Сто лет. Двести. Триста.

Никита — теперь Сияющий — поднял голову. Вдохнул полной грудью. Воздух был сладким, чистым, полным магии. Он чувствовал каждую травинку в радиусе мили. Чувствовал, как растут грибы под землей. Чувствовал, как пьют сок деревья. Чувствовал, как в норе спит старый барсук, и как в гнезде над ручьем вылупляются птенцы.

Он сделал шаг.

Копыто мягко ступило на мох. Мох засветился — там, где ступал единорог, оставался след из серебристого света. Он шел к источнику. К священному источнику, из которого пили его предки.

Путь был долгим. Лес менялся — светлые рощи сменялись темными чащами, темные чащи — болотистыми низинами. Но Сияющий знал дорогу. Он чувствовал ее — древнюю, как сам лес.

На второй день он увидел людей.

Они сидели у костра — три фигуры в капюшонах. Сияющий остановился за деревьями. Он не боялся — он был старше любого человека в этом лесу. Но он помнил, что люди сделали с его родичами.

Люди у костра перегоывривались.

— Чувствуете? — сказал женщина, нервно поправив выбившийся из под капюшона локон. — Магией потянуло.

— Единорог, — ответил мужчина напротив. — Я слышал легенды. Последний.

— Нужно предупредить охотников.

— Нужно оставить его в покое, — сказал третий. Старик. С седой бородой и мудрыми глазами. — Он не причинил нам зла. Не причиним и мы.

Сияющий слушал. Он мог бы уйти. Мог бы заколдовать их, заставить забыть, что они его видели. Мог бы убить — одним ударом рога, который пронзает любую броню. Но он не стал. Он просто стоял и смотрел.

Старик почувствовал его взгляд. Поднял голову. Их глаза встретились — серые человеческие и фиолетовые, огромные, как озера.

— Иди, — сказал старик. — Иди своей дорогой, лесной дух.

Сияющий кивнул. Повернулся. И ушел.

Годы шли. Сияющий жил один.

Он знал каждую поляну, каждую тропу, каждое дерево. Он разговаривал с ветром, с дождем, с первыми лучами солнца. Он лечил раненых зверей — прикасался рогом к их шкуре, и раны затягивались. Он охранял лес от пожаров — достаточно было одного его присутствия, чтобы огонь отступал. Он помнил имена всех, кто жил здесь.

Шестнадцать лет Сияющий прожил в мире Сияющих Полян. Шестнадцать лет он был единорогом — последним хранителем леса, другом заблудившихся детей, лекарем раненых зверей.

Но всему приходит конец.

Охотники пришли ночью. Их было много — человек двадцать, с арбалетами и веревками. Они пропитали стрелы магическим ядом — настойкой железной руды, которая убивает магических существ мгновенно.

Сияющий почувствовал их за милю. Запах металла и злобы перебил аромат жимолости. Он хотел уйти — скрыться в чащобе, где не ступала нога человека. Но он не успел.

Первая стрела вошла ему в бок.

Боль была резкой, горячей, отвратительной. Яд расползался по венам, превращая серебряную кровь в черную слизь. Сияющий закричал — не голосом, мыслью, и его крик услышали все звери в радиусе десяти миль. Они шарахнулись, бросились прочь, прятались в норы.

Охотники вышли из леса. Их лица были скрыты капюшонами, но Сияющий видел глаза — жадные, пустые, жестокие.

— Рог отпилим, — сказал один. — Шкуру продадим эльфам. Мясо — собакам.

— А сердце? — спросил другой.

— Сердце себе. На амулет.

Сияющий пытался встать. Ноги не слушались. Яд сковал мышцы, превратил тело в камень. Он только лежал на мху, смотрел на звезды и ждал.

Охотники приближались.

Он закрыл глаза. И умер. Яд сделал свое дело.

***

«Мир Сияющих Полян, — сказал голос МИФа. — Шестнадцать лет. Вы прожили шестнадцать лет, Сияющий — последний единорог Зачарованного Леса. Осталось тринадцать попыток».

Никита открыл глаза.

Он сидел на табурете в пабе «У старого пня». Застывшие фигуры. Застывший свет. Мефодий Историонович напротив.

— Шестнадцать лет, — сказал Никита. Голос был тихим, ровным. — Я был единорогом.

Никита посмотрел на свои руки. Человеческие. Белые. Живые.

— Двадцать первая попытка, — сказал он. — Мефодий Историнович, а можно вопрос?

— Да. — МИФ наклонил голову. — Слушаю вас внимательно.

— А какого хрена, я попадаю в тела животных, — сказал Никита. — Вы издеваетесь?

— Даже и не думал. — МИФ смотрел на Никиту с легким прищуром. — Вы сами пожелали чужие телв, но не уточнили в кого вы хотите попасть.

— Хорошо, —Никита вздохнул. — Хотелось бы побыть в человеческом теле?

— Хорошо, в следующем мире вы человеком. — МИФ чуть улыбнулся. — Крестьянином. Простая жизнь. Без магии.

— Звучит хорошо, — сказал Никита.

— Уверены?

— Погнали.

Удар тростью. Мир погас.

ГЛАВА 18. КРЕСТЬЯНИН

Никита открыл глаза.

Пахло сеном, навозом и чем-то кислым — квашеной капустой, что ли. Он лежал на чем-то жестком, колючем, и сверху на него давила тяжесть. Не гравитация — одеяло. Толстое, шерстяное, драное.

— Вставай, — сказал кто-то по-русски. Грубо, с прононсом. — Вставай, лежебока.

Никита сел. Голова была тяжелой. Не от похмелья, не от боли — просто хотелось спать. Он открыл глаза и увидел комнату. Маленькую, темную, с низким потолком. Печь в углу. Лавки вдоль стен. На лавке — женщина в платке, в залатанной юбке, с красными от работы руками.

— Вставай, Никита, — повторила она. — Отец уже в поле. Быдло кормить пора.

Никита моргнул. Посмотрел на свои руки. Грязные, мозолистые, с обкусанными ногтями. Не его руки. Но его.

Он вскочил. Тело слушалось, но было чужим — крепким, жилистым, привыкшим к тяжелой работе.

— Чего встал? — крикнула женщина из кухни. — Шевелись!

Никита вышел во двор. Солнце висело низко — раннее утро, туман над огородом, петух орет на заборе. Двор был бедным: сарай, поленница дров, куча навоза, которую сегодня предстояло разгребать. В углу хрюкала свинья. В сарае мычала корова.

— Вот это попаданство, — сказал Никита вслух. — Мечты сбываются.

Он пошел к сараю. Корова оказалась старой, с выменем, которое требовало доения. Никита никогда не доил корову. Но руки знали, что делать. Они работали сами, пока мозг пытался осмыслить происходящее.

День шел своим чередом. Завтрак — каша из той самой квашеной капусты (Никита с ужасом понял, что это не капуста, а что-то другое, серое и склизкое). Потом работа в поле — полоть репу. Потом обед — хлеб, лук и вода. Потом снова работа.

К вечеру Никита упал на лавку без сил. Женщина — ее звали Маланья, мать этого тела — молча поставила перед ним миску с похлебкой. Он съел. Не почувствовал вкуса. Лег спать.

Уснул мгновенно.

Неделя. Две. Месяц.

Никита втянулся. Тело было молодым, сильным, привычным к труду. Руки знали, как держать косу, как доить корову, как чинить крышу. Голова постепенно отключалась — он перестал думать о пари, о Мефодии Историоновиче, о пятидесяти попытках. Он просто жил.

Вставал с петухами. Работал до темноты. Спал без снов.

Он почти забыл, кто он. Почти.

На шестой неделе в деревню пришли солдаты.

Их было трое. Грязные, бородатые, в кожаных куртках и железных шапках. За ними — телега с парой тощих лошадей. Староста выбежал навстречу, закланялся, засуетился.

— Барон Агеев, — услышал Никита сквозь шум. — Рекрутский набор. Война. Соседний барон Рязанцев наехал на наши земли. Нужны люди.

Никита сидел на завалинке и чинил сбрую. Солдаты оглядывали дворы, мужиков, подростков. Один — старший, с нашивками на груди — подошел к Никите.

— Сколько лет?

— Восемнадцать, — ответил Никита.

— Барону нужны люди. Пойдешь?

Никита посмотрел на мать. Она стояла в дверях, теребила фартук. Глаза красные.

— Пойду, — сказал Никита.

Мать не заплакала. Молча ушла в дом. Через час Никита уже сидел в телеге с другими рекрутами — парнями и мужиками из соседних деревень. Все были хмурые. Никто не ерзал.

Телега тронулась.

Дорога заняла два дня. Ночлег в поле, у костра. Разговоры короткие: кто откуда, есть ли дети, сколько лет. Один парень — совсем молодой, лет шестнадцати — плакал по ночам.

На третий день они пришли в лагерь барона Агеева.

Шатры, палатки, костры, запах конского пота и жженой каши. Сотни мужиков в ватных кафтанах, с копьями и топорами. Барон оказался маленьким, толстым человеком с бакенбардами, который ездил на белом коне и кричал чужим голосом:

— Стоим насмерть! Рязанцев не пустим! Земля наша!

Никита слушал и усмехался. Он видел эту войну уже в мире Вечной Войны. Только там были эльфы и орки. А здесь — мужики с копьями и два одинаковых барона, которым захотелось земли друг друга.

— Копье дадут? — спросил Никита у старшины.

— А ты умеешь с топором?

— Умею.

Никита не умел. Но врать было легко. Ему дали копье — тяжелое, с кривым толстым древком и зазубренным наконечником. Он взвесил его в руке. Хорошее оружие. Если не думать, кому будешь им убивать.

Бой случился через два дня.

Никита стоял в пешем строю, на краю поля, которое местные называли Гнилое — из-за болота за спиной. Впереди была конница барона Рязанцева. Две сотни всадников, тяжелых, в кольчугах, с копьями наперевес.

— Держать строй! — орали командиры.

Никита смотрел на приближающуюся стену лошадиных морд, конских глаз, железа. И понял, что строй не удержать. Пехота против конницы в открытом поле — это мясо. Просто мясо.

Он успел подумать: «Интересно, сколько я прожил в этом мире? Два месяца? Три? Кажется, я начал забывать, зачем я здесь».

Конница ударила.

Первая шеренга пехоты легла мгновенно. Копья пронзали ватники, тела, землю. Лошади топтали упавших. Крики, хруст, железный звон.

Никита увидел всадника, который летел прямо на него. Лицо — молодое, злое, с выбитым зубом. Копье было нацелено в грудь.

Никита упер древко своего копья в землю и направил его в сторону летящего на него всадника. Лошадь напоролась грудью на полном скаку и рухнула ему под ноги, всадник полетел на землю. Никита добил его. Не глядя. Не чувствуя.

Это был первый. И последний.

Второй всадник зашел со спины. Никита даже не увидел его. Только почувствовал, как что-то тяжелое ударило в затылок, и мир перевернулся.

Он упал лицом в грязь. Кровь заливала глаза. Сверху топали копыта, кричали люди, ржали лошади. Он попытался встать — не смог. Шея не слушалась.

Он умирал долго. Несколько минут. Лежал в грязи, смотрел, как капли крови падают на землю, смешиваются с грязью. Кто-то наступил ему на руку — он не почувствовал. Кто-то закричал над ухом — он не разобрал слов.

А потом темнота.

***

Никита открыл глаза. Схватился за голову. Цела.

Он сидел на табурете, сжимая край столешницы. Пахло элем. Пахло домом.

— Два месяца, — сказал он. — Я почти забыл, кто я.

МИФ кивнул.

— Многие попаданцы забывают себя первоначальных навсегда. Остаются в тех телах, живут чужими жизнями, умирают и возрождаются снова, пока не сотрутся.

Никита закрыл глаза.

— Двадцать вторую, — сказал он.

— Вы уверены? Вы прожили два месяца. Может перерыв. Вы так загоните себя.

— Останется десять попыток, тогда и передохну, — ответил Никита.

— Ну, как будет угодно.

Никита кивнул.

— Погнали.

Удар тростью. Мир погас.

ГЛАВА 19. ПУСТЫННЫЙ КАРАВАН

Никита открыл глаза.

Жара ударила в лицо, как из открытой печи. Воздух был сухим, раскаленным, пахло песком, верблюжьим потом и чем-то пряным — корицей, что ли. Он стоял по щиколотку в песке. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась пустыня — желтая, бесконечная, с барханами, похожими на застывшие волны.

Рядом кто-то закричал на гортанном, непонятном языке. Никита обернулся. К нему бежал человек в длинном белом балахоне, с головой, замотанной в платок. Лицо темное, обветренное, глаза узкие и злые.

— Ты, пес! — заорал человек и Никита осознал, что понимает его. — Ты где был? Верблюды ушли! Три верблюда ушли, пока ты спал!

Никита посмотрел на свои руки. Смуглые, жилистые, с длинными пальцами. На правом запястье — татуировка: змея, кусающая свой хвост. Тело было чужим, но подвижным, привыкшим к жаре.

— Верблюды, — повторил он, не понимая.

— Погонщик ты или кто? — человек развел руками. — Базар! Я тебя на базаре нанял. Деньги взял. А теперь верблюды в пустыне, а у нас — вода на два дня, а до оазиса — пять!

Никита моргнул. В голове что-то щелкнуло, и он вдруг понял, кто он в этом мире. Не память — знание. Как будто кто-то вставил ему в голову флешку с нужными файлами.

Его звали Надир. Он был погонщиком верблюдов. Уже десять лет водил караваны через пустыню Азрах. Его нанял торговец Хассан — тот самый человек в белом балахоне — чтобы доставить шелк и пряности в город на юге. За два дня до этого караван вышел из последнего оазиса.

— Я найду верблюдов, — сказал Никита. Голос не дрожал. Он сам не знал, откуда уверенность.

— Найди! — Хассан плюнул на песок. — Иначе я тебя самого запрягу вместо верблюда.

Никита пошел по следам. Через три часа он нашел верблюдов — они стояли у высохшего русла реки, жевали колючку и смотрели на него равнодушными глазами.

Лагерь встретил его криками Хассана. Торговец выскочил из шатра, увидел верблюдов, перекрестился по-местному — приложил руку к сердцу и ко лбу, потом подошел к Никите и влепил ему пощечину.

— Это чтобы не спал, — сказал он. — А теперь — грузить. Выходим через час.

Никита стерпел.

Караван шел уже две недели.

Четырнадцать дней песка, солнца, сменяющихся ног. Никита шел впереди, за ним — верблюды, груженные тюками, за ними — Хассан на старом коне, за Хассаном — еще три погонщика. Замыкали караван два вооруженных охранника.

Первый оазис встретил их на третий день. Второй — на шестой. Третий — на десятый, с руинами древней крепости, где когда-то жили разбойники. Никита спал, прижавшись к верблюду. Тепло от большого тела согревало в холодной пустынной ночи.

Он начал забывать. Забывать паб, Мефодия Историоновича, Петровича, розетки. Забывать, зачем он здесь.

«Я — Надир, — говорил он себе по ночам. — Я погонщик. Я веду караван через пустыню. А Никита — это сон. Просто сон».

На пятнадцатый день небо начало меняться.

Сначала Никита подумал, что ему показалось. Край неба на западе стал темно-фиолетовым, почти черным, хотя солнце висело еще высоко. Потом подул ветер. Не обычный пустынный ветер, теплый и сухой, — а холодный, с запахом озона и чего-то еще, чего Никита не мог узнать.

— Песчаная буря, — сказал Хассан, глядя на запад. Голос его дрожал. — Большая. Очень большая.

— Успеем до оазиса? — спросил Никита.

— Нет. Оазис в двух днях. Буря будет здесь через час.

— Что тогда?

Хассан молчал. Потом показал рукой на восток.

— Там развалины. Старый форт. Если успеем…

Они успели.

Караван рванул вперед, верблюды заревели, охранники заорали на погонщиков, погонщики защелкали бичами. Никита бежал, сжимая в руке недоуздок вожака, и чувствовал, как ветер срывает с лица платок.

Развалины показались из-за бархана через сорок минут. Форт был старым — стены из желтого камня, обвалившиеся башни, пустые окна-глазницы. Когда-то здесь стоял гарнизон. Потом жили разбойники. Теперь только тишина и пустота.

— Внутрь! — кричал Хассан. — Все внутрь!

Верблюды не хотели заходить. Они упирались, ревели, вращали глазами. Никита тянул вожака изо всех сил, но верблюд не двигался. Как будто чувствовал что-то. Как будто знал, что внутри хуже, чем снаружи.

— Заходи, тварь! — заорал Никита и ударил верблюда по горбу.

Верблюд зашел.

Остальные потянулись за ним.

Внутри форта было темно и холодно. Стены сохранили прохладу прошлой ночи. В центре двора — колодец, давно сухой, заваленный камнями. Вокруг — арки, ведущие в темные комнаты. Никита загнал верблюдов под навес, привязал, проверил тюки.

Снаружи выло. Песчаная буря ударила по стенам, как таран. Песок сыпался сквозь щели, засыпал все вокруг. Воздух внутри стал мутным, тяжелым.

— Отсидимся, — сказал Хассан, вытирая пот с лица. — Буря долго не живет. К утру кончится.

Никита кивнул. Он прошел в дальнюю арку, сел на каменный пол, прислонился к стене. Глаза закрывались. Он почти уснул, когда услышал звук.

Шепот.

Тихий, шипящий, похожий на шум песка, но с голосом. Никита открыл глаза. В углу комнаты горели два маленьких огонька. Оранжевых, как угли. Они двигались.

— Кто здесь? — спросил Никита.

Огоньки приблизились. И тогда он увидел.

Существо было соткано из огня и дыма. Три метра высотой, с горящими глазами, с руками, которые заканчивались когтями. Оно висело в воздухе, не касаясь пола, и от него пахло серой и жженой плотью.

— Ифрит, — прошептал Никита. — Мы попали в логово ифритов.

Существо засмеялось. Звук был похож на треск костра.

«Вы пришли к нам сами, — сказал ифрит. —Теперь вы наши».

Никита вскочил, бросился к выходу из комнаты — и замер.

Двор форта был полон ифритов. Их было больше десятка. Они выползали из колодца, из трещин в стенах, из темных арок. Их оранжевые глаза горели во тьме, как звезды. Верблюды орали, рвали привязь. Охранники выхватили мечи — бесполезно. Мечи проходили сквозь ифритов, не причиняя вреда. Только искры летели.

Никита побежал.

Он не знал куда — к выходу, к стене, к верблюдам. Песок под ногами горел. Воздух плавился. Ифриты не гнались за ним — они просто стояли и смотрели. Как зрители в театре.

Один из погонщиков упал на колени, начал молиться, воздевая руки к небу. Ифрит подлетел к нему, положил руку на голову — и погонщик превратился в статую из черного стекла. Никита пронесся мимо, задел статую плечом — она рассыпалась в пыль.

— Выход! — кричал Хассан. Он стоял у арки, ведущей наружу, махал рукой. — Сюда!

Никита побежал к нему.

На полпути ифрит преградил дорогу. Маленький, по сравнению с другими, но глаза горели ярче всех. Он смотрел на Никиту и улыбался. У ифритов не было ртов, но Никита видел эту улыбку. Она была в его глазах.

«Ты чужой, — сказал ифрит. — Ты не из этого мира. Ты пахнешь по-другому. От тебя пахнет… дождем. И старым деревом. Может, оставить тебя? Поиграть?».

— Поиграй с собой, — сказал Никита. И шагнул вперед.

Ифрит не ожидал. Никита прошел сквозь него — горячо, как через открытую печь, — и выскочил к арке. Хассан схватил его за руку, дернул наружу.

Они выбежали во двор — и поняли, что выхода нет.

Песчаная буря еще не кончилась. Стены форта были со всех сторон. А ифриты уже поднимались из-за них, перетекали через камни, как лава. Их оранжевые глаза горели в желтом песке, множились, заполняли все пространство.

— Прости, Надир, — сказал Хассан. — Не надо было нанимать тебя.

Никита хотел ответить, но не успел.

Ифриты накрыли их волной огня.

Жар был таким, что Никита перестал чувствовать свое тело. Он видел, как Хассан рассыпается на песчинки. Как верблюды превращаются в пепел. Как камни форта плавятся, становятся стеклянными, текут ручьями.

А потом — ничего.

***

«Две недели и три минуты, — сказал голос МИФа. —Вы сгорели вместе с остальными караванщиками. Осталось одиннадцать попыток».

Никита открыл глаза. Схватился за лицо. За руки. Целый.

Он сидел на табурете, сжимая край столешницы. Пахло элем, колбасками, домом.

— Ифриты, — сказал он. — Они были настоящие.

— В том мире — да, — сказал МИФ. — Древняя раса. Они спят под песками тысячи лет. Иногда просыпаются. Иногда находят тех, кто входит в их дома.

— Хассан погиб.

— Весь караван погиб. Все до одного.

Никита закрыл глаза.

— Двадцать третью, — сказал он.

МИФ взял трость.

— Двадцать третья попытка. Мир Бесконечного Леса. Там нет пустыни. Только деревья. Миллионы километров деревьев. Люди там живут на ветвях деревьев.

Никита кивнул.

— Погнали.

Удар тростью. Мир погас.

ГЛАВА 20. БЕСКОНЕЧНЫЙ ЛЕС

Никита открыл глаза.

Зелень была повсюду. Не такая, как в мире гигантских насекомых — агрессивная, хищная, чужая. Эта зелень была спокойной, древней, мудрой. Листья размером с ладонь, но мягкие, бархатистые. Свет пробивался сквозь крону сотнями золотистых лучей, падал на мох, на лишайники, на гладкую кору ветвей.

Ветвей.

Никита сидел на ветке. Толстой, как ствол обычного дерева, покрытой мхом и маленькими цветами. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулись другие ветки — переплетались, расходились, сходились снова, образуя лабиринт, город, целый мир. Деревья были такими огромными, что их стволов не было видно — они уходили куда-то вниз, в зеленоватую дымку, терялись в ней, растворялись.

Никита посмотрел на свои руки.

Тонкие, бледные, с длинными пальцами. Кожа была светлой, почти светящейся, с легким зеленоватым отливом. На тыльной стороне ладони — тонкий узор из крошечных листьев, похожий на татуировку, но живой. Листья шевелились.

Он провел рукой по лицу. Острые уши. Длинные волосы, светлые, почти белые, спадающие на плечи. Тело было легким, невесомым, полным какой-то внутренней энергии, которая покалывала кончики пальцев.

— Эльф, — сказал он вслух. Голос звучал выше, чем обычно, и в нем появились странные обертоны, как будто он пел, а не говорил.

— Привет, — сказал кто-то рядом.

Никита обернулся. На соседней ветке сидела девушка. Такая же тонкая, светловолосая, с такими же острыми ушами. Ее глаза были огромными, золотистыми, без зрачков. Она смотрела на Никиту и улыбалась.

— Ты проснулся, — сказала она. — А я думала, ты проспишь весь день.

— Где я? — спросил Никита.

Девушка наклонила голову.

— Дома, конечно. Ты ударился головой, когда упал с моста. Лианы тебя поймали, но ты потерял память. Мы думали, ты не очнешься.

— Потерял память, — повторил Никита. — Да. Наверное.

— Ты не помнишь меня?

Никита посмотрел в ее золотистые глаза. Что-то шевельнулось в груди — не его, чужое, оставшееся от того, кто жил в этом теле до него.

— Ты… Элла? — спросил он наугад.

Девушка рассмеялась. Смех был похож на звон колокольчиков.

— Нет. Я Лира. Твоя сестра. Элла — наша мать. Ты совсем ничего не помнишь?

— Почти ничего, — признался Никита.

Лира вздохнула, поднялась, легко перепрыгнула на его ветку. Движения были плавными, невесомыми. Она села рядом, взяла его за руку.

— Ничего. Память вернется. А пока я расскажу. Ты — Лаэрт. Тебе сто двадцать лет. Ты — лучший собиратель в нашем роду. Ты умеешь говорить с деревьями и слышать, о чем шепчет мох. А еще ты влюблен в Айну из соседнего рода, но боишься ей признаться.

Никита слушал и кивал. В голове щелкало, укладывалось. Сто двадцать лет. Лучший собиратель. Айна.

«Лаэрт, — подумал он. — Меня зовут Лаэрт».

Имя было чужим, но тело привыкало к нему.

Дни потекли, как сок по древесному стволу — медленно, сладко, неспешно.

Никита — нет, Лаэрт — учился жить заново. Он ходил по веткам так же легко, как по земле в своем мире. Он собирал светящиеся грибы в дуплах, чтобы по ночам освещать жилища. Он разговаривал с деревьями — не словами, а мыслями, чувствами, прикосновениями. Деревья отвечали. Они были древними, мудрыми, им было по несколько тысяч лет, и они помнили всё, что происходило в лесу с момента своего рождения.

Лира учила его магии. Это оказалось проще, чем он думал. Магия жизни и природы не требовала заклинаний или жестов. Нужно было просто захотеть — и ветка выпускала новые листья. Просто почувствовать — и мох загорался мягким золотистым светом. Просто протянуть руку — и корни поднимались из земли, сплетаясь в лестницу или мост.

— Ты быстро вспоминаешь, — сказала Лира на третий день. — Быстрее, чем я ожидала.

— Я хороший ученик, — ответил Никита.

Он врал. Он не вспоминал — он учился заново. Но тело помнило. Пальцы складывались в нужные жесты сами. Голос находил нужные ноты без команды. Энергия текла по венам, как родная.

На пятый день он встретил Айну.

Она стояла на ветке выше, собирала мох для лечебных настоек. Волосы были темно-зелеными, почти черными, глаза — цвета молодой листвы. Увидев Никиту, она улыбнулась и помахала рукой.

— Лаэрт, ты жив! Я слышала, ты упал с моста. Это правда?

— Правда, — сказал Никита. — Теперь все хорошо.

— Приходи сегодня вечером. Я покажу тебе новый вид мха. Он растет только на северной стороне, его трудно найти.

— Приду, — пообещал он.

Сердце билось быстрее. Не его сердце — Лаэрта. Тело помнило то, что забыл мозг. Никита вдруг понял, что начинает растворяться. Еще немного — и он сам поверит, что он Лаэрт, что он эльф, что он живет в этом лесу уже сто двадцать лет.

Он лежал на ветке, смотрел в зеленоватое небо и думал о пабе. О Мефодии Историоновиче. О Петровиче. О розетках.

— Я Никита, — прошептал он. —Я должен вернуться.

Имя Никита звучало чужим. Намного более чужим, чем Лаэрт.

Время шло. Неделя. Две. Месяц.

Никита почти сдался. Он почти забыл. Он ходил на охоту с Лирой, собирал светящиеся грибы, учил молодых эльфов разговаривать с деревьями. Он даже признался Айне в любви — точнее, тело призналось само, на языке, которого Никита не учил. Айна покраснела (ее щеки стали цвета спелой листвы), улыбнулась и сказала: «Я знаю. Я давно ждала».

Они сидели на ветке, смотрели на закат (солнце здесь было не желтым, а голубоватым, и оно опускалось не за горизонт, а вниз, в глубину леса) и держались за руки.

«Хорошая жизнь, — подумал Никита. — Никаких смертей. Никаких битв. Просто лес и любовь».

На шестьдесят пятый день в деревню пришел старейшина.

Он был древним — даже по эльфийским меркам. Его волосы были белыми, как береста, глаза — мутными, бесцветными. Но голос звучал твердо.

— Лаэрт, — сказал он. — Ты знаешь, зачем я пришел.

Никита не знал. Но тело знало. Оно напряглось, замерло.

— Мэллорн, — прошептал Никита. Слово пришло само, выплыло из глубины памяти тела.

— Да, — сказал старейшина. — Мэллорн просыпается. Ему нужна новая душа. Жребий пал на тебя.

Лира побледнела. Айна вскочила, заслонила Никиту собой.

— Нет! — крикнула она. — Лаэрт нужен здесь. Он нужен мне. Не отдавайте его.

Старейшина покачал головой.

— Никто не отдает. Жребий выбирает сам. Мэллорн выбрал его. Это честь.

— Честь? — Лира вскочила. — Честь — раствориться в дереве? Перестать быть собой? Стать корнями и листьями? Это не честь. Это смерть.

— Это жизнь, — мягко сказал старейшина. — Вечная. Бесконечная. Мэллорн помнит всех, кто когда-либо соединялся с ним. Он помнит ваших прадедов. Он помнит их голоса, их песни, их любовь. Они не умерли. Они стали лесом.

Никита слушал. В голове было пусто. Не от страха — от принятия.

«Я умру здесь, — подумал он. — Не в бою, не от болезни. Я растворюсь в дереве. И это будет красиво».

— Когда? — спросил он.

— Завтра на рассвете, — сказал старейшина. — Приготовься.

Он ушел. Лира плакала. Айна сжимала его руку так сильно, что ломались ногти. Никита не чувствовал боли. Он смотрел на лес, который через несколько часов станет его телом.

Ночь он провел с Айной.

Они сидели на самой высокой ветке, откуда был виден весь лес — бесконечный, зеленый, мерцающий огнями светящихся грибов. Айна говорила что-то о будущем, о детях, о том, что они могли бы построить дом на южной стороне, где деревья растут реже и больше солнца.

Никита слушал и молчал. Он знал, что этого не случится. Он знал, что завтра его не станет. Не в том смысле, в котором он умирал раньше — не вспышка, не боль, не темнота. Он просто перестанет быть собой. Станет деревом.

— Ты боишься? — спросила Айна под утро.

— Нет, — сказал Никита. И это было правдой.

На рассвете его привели к Мэллорну.

Дерево было огромным — выше всех остальных, выше облаков, выше самого неба. Его ствол был шириной с дом, кора — серебристой, гладкой, холодной. Листья были золотыми, даже в это время года. Они шелестели, даже когда не было ветра.

Старейшина провел ритуал. Никита не запомнил слов — они были на древнем языке, который не использовали уже тысячи лет. Лира стояла в стороне, закрыв лицо руками. Айна смотрела. Просто смотрела, не отрываясь.

— Подойди, — сказал старейшина.

Никита подошел к стволу. Кора была холодной. Он прижался к ней лбом, ладонями, грудью. И почувствовал.

Мэллорн звал его. Не словами — теплом. Мягким, тягучим, как мед. Он звал его войти, раствориться, стать частью себя. Никита закрыл глаза и шагнул вперед.

Кора расступилась. Он вошел внутрь. Там было темно, тепло и пахло древесиной, смолой и чем-то еще — чем-то древним, спокойным, бесконечным.

Он чувствовал, как его тело становится легче. Пальцы таяли, превращаясь в свет. Ноги растворялись, уходя корнями в землю. Он переставал быть Лаэртом. Он переставал быть Никитой. Он становился лесом.

Последнее, что он услышал, был голос Айны. Она пела. Прощальную песню.

А потом — ничего. Только тепло, свет и легкий шелест золотых листьев.

***

«Мир Бесконечного Леса, — сказал голос МИФа. — Шестьдесят пять дней. Вы соединились с Мэллорном. У эльфов это считается высшей честью. Вы прожили хорошую жизнь. И умерли красивой смертью. Осталось десять попыток».

Никита открыл глаза. Схватился за лицо. Уши были круглыми.

Он сидел на табурете, сжимая край столешницы. Пахло элем. Пахло домом.

— Шестьдесят пять дней, — сказал он. — Я почти забыл, кто я. В последние дни я уже думал, что Лаэрт — это мое настоящее имя.

МИФ кивнул.

— Этот мир так устроен. Он затягивает. Эльфийская магия сладкая, как мед. Ей легко поддаться.

— Мэллорн был теплым. Я не боялся. Я хотел войти в него.

— Это нормально. Мэллорн не убивает. Он любит всех своих детей, объединение с ним, это не просто смерть, это возвращение к истокам, чтобы добавить свой опыт к памяти предков.

Никита помолчал.

— Айна пела. Я запомнил мелодию. Но не слова.

— Слова вернутся. Или не вернутся. Это не важно.

Никита откинулся на стуле.

— Вот теперь я хочу перерыв, — сказал он. — Перед финальной десяткой.

— Как скажете. Предлагаю перекусить и побеседовать.

Удар трости, и бокал Никиты заполнился свежим пивом, а на тарелках высились еще шкварчащие закуски.

ГЛАВА 21. ПЕРЕРЫВ

Никита откинулся на спинку табурета. Пиво было свежим, холодным, горьковатым — таким, каким он любил. Закуски шкварчали на тарелке, маленькие горячие шарики неведомого мяса, посыпанные чем-то пряным. В пабе было тихо — застывшие фигуры не шевелились, музыка замерла на полуслове, свет висел слоями.

Только они двое были живыми.

— Можно спросить? — сказал Никита, жуя.

— Вы уже спросили.

— Ещё один. Можно?

МИФ чуть склонил голову.

— Валяйте.

Никита прожевал, проглотил, отпил пива.

— Что со мной будет, если я проиграю? Не в смысле «умру в очередном мире и вернусь». А в смысле — если я не пройду все тридцать три и не выполню условие. Что тогда?

МИФ не спешил с ответом. Он отпил гранатовый сок из трубочки, поставил стакан на стойку, аккуратно промокнул губы салфеткой.

— Вы хотите знать цену проигрыша.

— Хочу.

МИФ посмотрел на него. Золотые глаза блеснули в застывшем свете.

— Вы растворитесь в небытии.

Никита перестал жевать.

— В смысле — небытии?

— В прямом. Не будет паба. Не будет попыток. Не будет вас. Не будет даже воспоминаний о вас. Вы просто… перестанете существовать. Как будто вас никогда и не было. Ни в одном из миров.

Никита положил закуску обратно на тарелку. Есть расхотелось.

— И всё? Просто — нет?

— Просто нет, — подтвердил МИФ. — Ни ада, ни рая, ни реинкарнации. Ни даже пустоты, в которой можно было бы осознавать своё отсутствие. Вы исчезнете. Полностью. Включая следы. Люди, которые вас знали, забудут, что вы когда-либо существовали. Тикеты, которые вы закрыли, откроются снова, и кто-то другой их закроет. Петрович не вспомнит вашего имени.

— А Лена?

— Лена тем более.

Никита молчал. Долго. Пиво в бокале нагревалось, теряло вкус.

— Страшно, — сказал он наконец.

— Да, — согласился МИФ. — Полное исчезновение, это действительно страшно.

Они помолчали. Застывший свет не двигался, застывшие люди не дышали, застывший диджей не микшировал. Время стояло на месте, давая Никите возможность подумать.

— А ад и рай? — спросил он. — Они существуют?

МИФ поднял бровь.

— Вы о религиозных концепциях вашего мира?

— Ну да. Ад, рай, чистилище. Души умерших. То, ради чего люди стараются вести себя хорошо. Или плохо.

МИФ задумался. Откинулся на спинку табурета, сложил руки на трости. Набалдашник в виде волчьей головы блеснул в застывшем свете.

— Знаете, Никита, эти понятия давно изжили себя, — сказал он. — В том смысле, в котором вы их понимаете — как награду за праведность или наказание за грехи. В существующей мультивселенной, конечно, есть миры, которые можно назвать адом или раем. Но теперь это просто миры. Как Арес, как Ледяные Шипы, как Бесконечный Лес. Одни прекрасны и светлы. Другие ужасны и темны. Но в них нет морали. Нет суда. Нет высшей справедливости.

— То есть, если я был хорошим человеком, я не попаду в рай?

— Вы попадёте туда, куда приведёт вас ваш путь. Или куда бросят кубики.

Никита нахмурился.

— А как же «воздастся каждому по делам его»?

МИФ усмехнулся. Не зло — скорее грустно.

— Это придумали люди. Чтобы утешить себя. Чтобы объяснить несправедливость мира. Бедные надеялись на рай после смерти. Богатые боялись ада. А на деле... на деле ни те, ни другие не имеют значения.

— Для кого?

— Для вселенной. Вы слишком маленькие, Никита. Не в обиду. Вы, ваша планета, ваша звёздная система — песчинка. Миллиарды таких песчинок. И каждая считает себя центром всего.

Никита почесал затылок.

— Но ты сказал, что миры существуют. Адские и райские. Как они выглядят?

МИФ поднял руку. На стойке появилась карта — не бумажная, сотканная из света. На ней мерцали тысячи точек.

— Каждая точка — мир, — сказал МИФ. — Некоторые похожи на ваш. Некоторые — на Арес. Некоторые — на лес, где вы стали эльфом. Есть миры, где вечный праздник и никто не умирает. Есть миры, где вечная война и смерть — единственное развлечение. Ваши предки называли одни раем, другие — адом. Но это всегда была чья-то фантазия. Ожившая, проявленная, ставшая реальной.

— Как?

МИФ опустил руку. Карта исчезла.

— В начале было Слово, — сказал он. — Вы знаете эту фразу.

— Из Библии.

— Из Библии. Но это не только религиозный текст. Это описание того, как устроена мультивселенная. В начале было Слово. Потом это Слово прозвучало и родилась вселенная. С богами. Боги создали миры.. Потом в мирах появились люди. А люди... — он сделал паузу, — люди, созданные по образу и подобию, тоже получили дар Слова.

Никита замер.

— Вы хотите сказать... люди создают миры?

— Неосознанно. Но да.

— Как?

— Мыслями. Мечтами. Словами. Книгами. Фильмами. Играми. Всё, что вы придумываете, — всё это существует где-то в мультивселенной. Возможно, не в том виде, в котором вы задумывали. Возможно, искажённое, перекрученное, дополненное. Но основа — ваша. Вы плодите новые миры с удивительной скоростью. Каждый день. Каждый час. Каждую секунду. Тысячи, миллионы, миллиарды миров. И все они — реальны.

Никита смотрел на МИФа, раскрыв рот.

— То есть... все эти фэнтези-миры, которые я читал в книгах? Эльфы, орки, драконы, магия?

— Существуют.

— И мои любимые романы про попаданцев?

— Тоже. Где-то там есть миры, в которые попадают люди из вашего мира. Некоторые из них даже описаны в книгах, которые вы читали. Только авторы не знают, что пишут правду. Они думают, что фантазируют.

— А я? — Никита ткнул пальцем в грудь. — Я сейчас — фантазия? Или реальность?

МИФ чуть склонил голову.

— Вы — и то, и другое. Вы — Никита из мира, где интернет, розетки и техподдержка. Вы — реальны для меня. И я — реален для вас. Но где-то в другом мире есть книга, в которой описано наше пари. И кто-то читает её и думает: «Бред, выдумки». Не зная, что вы в этот самый момент сидите в пабе и пьёте пиво.

Никита медленно кивнул.

— А создатели этих миров? Писатели, сценаристы, геймдизайнеры? Они знают, что творят?

— Некоторые догадываются. Большинство — нет. Они просто чувствуют, что их идеи «приходят откуда-то». Озарение. Вдохновение. Муза. Это не магия. Это передача информации из одного мира в другой.

— И ты — тоже чья-то фантазия?

МИФ улыбнулся. Загадочно, как кот, который съел канарейку, но не собирается признаваться.

— Возможно. Или, может быть, я — тот, кто наблюдает за фантазиями. Не знаю. И не хочу знать. Некоторые вопросы лучше не задавать.

Никита выдохнул.

— У меня голова идёт кругом.

— Это нормально. Вы впервые смотрите на мультивселенную без розовых очков. Большинство людей не выдерживают и сходят с ума.

Никита задумался на пару минут.

— Знаешь, я хочу дальше нормальный фэнтези-мир. Без кислотных океанов, без живого песка, без кристаллов, которые заставляют петь до разрыва горла. Чтобы была магия. Настоящая. Огненные шары, эльфы, драконы. Чтобы я мог взять в руки меч и почувствовать, что он гудит.

МИФ смотрел на него. Внимательно. Как будто видел насквозь.

— Вы этого хотели с самого начала.

— Да.

— И до сих пор хотите?

— До сих пор.

МИФ кивнул. Откинулся на спинку табурета, сложил руки на трости.

— Знаете, Никита, я думаю, вы достаточно изучили разнообразие миров. И познали смерть. Со всех сторон.

— Не со всех. Ещё есть утопление, повешение, падение с большой высоты, разрыв сердца от старости, смерть от элементарной дизентерии…

— Ладно, почти со всех. — МИФ поднял ладонь, останавливая его. — Я хочу сказать другое. Вы готовы.

— К чему?

— К настоящему испытанию.

Никита нахмурился.

— А до этого были ненастоящие? Я сгорел заживо, я замерз, я задохнулся, я растворился в кислоте, меня раздавило, порезало, засосало в песок, убили стрелой, съели насекомые, ифриты сожгли, эльфы растворили в дереве. Это всё было ненастоящим?

МИФ не ответил. Вместо этого он поставил на стойку два кубика.

Они были большими — с грань примерно в два сантиметра. Сделаны из того же черного дерева, что и трость. Символы на гранях постоянно перетекали и менялись, будто бы состояли из жидкого золота.

— Что это? — спросил Никита.

— Ваши последние десять попыток, — сказал МИФ. — Я решил дать вам то, что вы хотели. Фэнтези. Настоящее. С магией, битвами и приключениями.

Никита смотрел на кубики. Сердце билось быстрее.

— Десять попыток?

— Да, десять попыток. Все они будут фэнтезийными. Никаких кислотных океанов, никаких живых песков. Только магия, мечи и герои. И смерть, конечно. Куда без неё.

— И я сам выбираю, куда попасть?

МИФ покачал головой.

— Вы бросаете кубики. Первый определяет мир. Второй — расу. В каком теле вы окажетесь. Какую магию получите. Какие способности.

Никита протянул руку к кубикам. Остановился.

— А если мне выпадет орк? Или гном? Или… полурослик?

МИФ усмехнулся.

— Тогда вы будете орком, гномом или полуросликом. И проживёте эту жизнь до конца. Или до смерти. Какая наступит раньше.

Никита взял кубики. Чёрное дерево было тёплым на ощупь, живым.

— Десять попыток, — повторил он. — Десять миров. Десять рас. И если я выживу хотя бы в одной…

— Вы выиграете пари. Получите приз. Вернётесь домой.

— А если нет?

МИФ не ответил. Посмотрел на него золотыми глазами, в которых не было ничего — ни сочувствия, ни злорадства, ни надежды.

— Вы знаете, что будет.

Никита кивнул. Сжал кубики в кулаке.

— Прямо сейчас?

— А вы хотите отдохнуть ещё?

Никита посмотрел на тарелку с шкварчащими закусками. На пустой бокал из-под пива. На застывшие фигуры вокруг. Вдохнул запах паба — старый эль, жареное мясо, древесина.

— Нет, — сказал он. — Хватит отдыхать. Давай.

Он подбросил первый кубик.

Тот упал на стойку, закрутился, замер. Руна засветилась золотым.

— Мир Эллориан, — прочитал МИФ. — Хороший выбор. Много магии. Много опасностей.

Никита подбросил второй кубик.

Тот упал, завертелся, замер. Другая руна засветилась золотым.

— Человек, — сказал МИФ. — Вы будете человеком. Благородная семья, светлая магия. Дерзайте. Все в ваших руках.

Никита перевёл дыхание.

— Двадцать четвёртая попытка?

— Двадцать четвёртая. Мир Эллориан. Никита… удачи.

— Погнали.

Удар тростью. Мир погас.

ГЛАВА 22. СВЕТЛЫЙ ПУТЬ

Никита открыл глаза.

Пахло деревом и воском. Дорогой мебелью, которую полировали столетиями. Камином, в котором потрескивали сухие поленья, и чем-то еще — чем-то сладким, цветочным, будто в комнате только что погасили ароматическую свечу.

Он лежал на кровати. Настоящая кровать — с балдахином, с пуховыми подушками, с простынями, которые пахли лавандой.

Потолок был высоким, расписанным фресками. Ангелы? Нет, рыцари. С мечами и щитами, на белых конях, поражающие драконов. Или не драконов — чудищ с рогами и копытами. Чернокнижников?

Никита сел. Простыни сползли, открыв ночную рубашку из тонкого полотна — не мешковатую, как у крестьянина, а подогнанную по фигуре. Дорогую.

Он посмотрел на свои руки. Белые, ухоженные, с длинными пальцами. Ни мозолей, ни шрамов, ни заусениц. Руки человека, который никогда не работал физически.

— Ваша светлость, — сказал кто-то рядом.

Никита обернулся. В дверях стоял слуга — в ливрее, с аккуратно зачесанными волосами, с подносом в руках. На подносе — завтрак. Кофе в тонкой чашке, круассаны, мед, фрукты.

— Ваша светлость, — повторил слуга, заметив, что Никита смотрит. — Герцог велел передать, что ждет вас в кабинете через час. Сегодня ваш первый день в академии. Он хочет лично проводить вас.

— Герцог? — переспросил Никита. Голос звучал иначе — мягче, бархатистее, с легкой хрипотцой, которая добавляла ему солидности.

— Ваш отец, ваша светлость, — уточнил слуга, чуть нахмурившись. — Вы не заболели?

— Нет. Всё в порядке.

Слуга поставил поднос на столик у кровати, поклонился и вышел.

Никита откинулся на подушки и уставился в потолок.

«Ваша светлость. Герцог. Академия. Первый день».

Память тела включилась, как всегда — не сразу, а кадрами. Его звали Аллен. Аллен фон Вальдхайм. Третий сын герцога Вальдхайма, правящего южной провинцией империи. Двадцать лет. Закончил домашнее обучение, сегодня поступает в Королевскую академию магии и боевых искусств на факультет паладинов.

Паладинов. Светлых воинов, которые черпают силу из веры и чистоты помыслов.

Никита — Аллен — подошел к зеркалу. Высокий, стройный, светловолосый. Голубые глаза с золотым ободком вокруг зрачка — печать благородного рода, говорившая о том, что в жилах течет древняя магия. Черты лица тонкие, аристократичные. На вид — лет двадцать, не больше.

— Вот это я вписался, — сказал он своему отражению.

Академия оказалась замком. Настоящим замком — с башнями, рвами, подъемными мостами и тренировочными плацами. Тысячи студентов в форменных мантиях — синих для боевиков, белых для целителей, золотых для паладинов.

Золотые мантии носило меньше всего. Паладины были элитой. Их отбирали по крови, по способностям, по чистоте помыслов. Аллен фон Вальдхайм получил свою мантию без экзаменов — герцогская кровь и древняя печать в глазах делали его кандидатом автоматически.

Отец провел его до ворот. Герцог был высоким, седым мужчиной с жестким взглядом и редкой улыбкой. Он обнял сына на прощание — сухо, по-мужски, но Никита почувствовал, как дрожат его руки.

— Ты — Вальдхайм, — сказал герцог. — Помни об этом. Наша кровь течет в тебе. Наша честь — твоя честь. Не посрами род.

— Не посрамлю, отец.

Герцог кивнул, развернулся и ушел, не оглядываясь. Никита смотрел ему вслед, пока черный плащ не скрылся за поворотом дороги. Потом вздохнул и шагнул в ворота.

Первые месяцы были похожи на сон. Не на те сны, где Никита умирал от холода или кислоты — на сладкий, тягучий, полный открытий сон.

Тренировки начинались в пять утра. Подъем, холодный душ (ледяная вода из горного источника, которую маги поддерживали в нужной температуре), завтрак в общем зале. Потом — час теории: история ордена, классификация темных сущностей, этика паладина.

— Запомните, — говорил лектор, старый паладин с деревянной ногой, — вы не убийцы. Вы — спасители. Вы убиваете темных, чтобы спасти светлых. Если вы начнете получать удовольствие от убийства, вы станете хуже, чем те, кого преследуете.

После теории — физическая подготовка. Бег по замковому рву (два километра по колено в ледяной воде). Лазание по стенам без магии. Поднятие тяжестей. Спарринги с деревянными мечами.

Никита быстро понял, что его тело — не его. Оно было тренированным, сильным, гибким. Аллен фон Вальдхайм занимался фехтованием с пяти лет, верховой ездой — с семи, плаванием — с десяти. Тело помнило всё. Никите оставалось только не мешать.

Вторую половину дня занимала магическая подготовка. Медитация. Концентрация. Призыв света.

— Свет не надо выдумывать, — учил наставник Рейнхард, старый паладин с седой бородой и шрамами на лице. — Он уже есть в вас. Ваша задача — открыть дверь. Представьте, что ваша душа — это комната. В ней темно. Но где-то есть окно. Найдите его. Откройте. И свет войдет сам.

Никита тоже искал окно. В первую неделю ничего не получалось. Свет не шел. Меч молчал. Он сидел в своей комнате по ночам, закрыв глаза, и пытался представить комнату. Получалась темница. Подвал. Склеп.

«Потому что я — не Аллен, — думал он. — Я — Никита. Я — чужой в этом теле. Может, поэтому свет не идет?».

Но на десятый день что-то щелкнуло. Он не нашел окно — окно нашло его. Вспышка золотого света ослепила его внутренний взор, и комната наполнилась сиянием.

— Есть, — прошептал Никита.

Он открыл глаза. Ладони горели золотом. Свет перетекал с пальцев на запястья, с запястий на предплечья, будто жидкое золото.

Никита улыбнулся.

Магия оказалась проще, чем он думал. Не нужно было выучивать заклинания — паладинская магия приходила изнутри, из веры, из желания защищать. Никита верил. Верил в свой новый мир, в свою новую семью, в свой новый путь.

Свет зажигался на его ладонях золотым сиянием. Меч, который ему вручили на посвящении, гудел от силы — так, как он мечтал в пабе «У старого пня». Настоящий клинок, который теперь отзывался на каждый его жест, на каждую мысль.

В академии у Аллена были друзья. Не много — трое-четверо близких товарищей, с которыми он делил и радости учебы, и тяготы тренировок.

Фридрих, сын барона с северных земель. Крепкий, коренастый, с рыжей бородой и вечно сжатыми кулаками. Он учился на боевика, владел двуручным мечом так, что деревянные манекены разлетались в щепки. Фридрих не понимал паладинов — «ваша магия похожа на молитву, а молитвы не рубят головы», — но уважал Аллена за упорство.

Еще была Элинор. Элинор фон Ланцендорф, дочь маркграфа, высокая, черноволосая, с ледяными голубыми глазами и острым языком. Она училась на целительницу, но на втором курсе перевелась на паладинов — «лечить больных, когда вокруг полно здоровых, которые хотят тебя убить, — глупо».

Элинор не признавала авторитетов. Она спорила с наставниками, игнорировала приказы, которые считала глупыми, и один раз чуть не выгнала декана из аудитории. Но на тренировках она выкладывалась на все сто. Ее свет был почти таким же ярким, как у Никиты.

— У тебя есть девушка? — спросила она однажды, когда они сидели на крыше общежития и смотрели на звезды.

Никита задумался.

— Нет, — сказал он. — И никогда не было.

— Врешь.

— Правда. Я всегда был слишком занят.

Элинор рассмеялась. Ее смех был похож на звон колокольчиков.

— Ты странный, Аллен фон Вальдхайм. Но хороший.

Третьим другом был Вальтер. Маленький, щуплый, вечно зашуганный, с огромными очками на курносом носу. Вальтер учился на теоретика — изучал темную магию, чтобы понимать врага. Он не умел сражаться, не умел колдовать, но он умел читать древние тексты на языках, которые умерли тысячу лет назад.

— Если хочешь победить чернокнижников, — говорил он, поправляя очки, — ты должен знать их историю. Их слабые места. Их страхи.

Вальтер всегда знал больше, чем говорил. Его глаза за очками были мудрыми и грустными, будто он видел что-то, что другие не замечали. Никита доверял ему. Больше, чем Фридриху. Больше, чем Элинор.

Три года учебы пролетели как один миг.

Никита освоил не только боевую магию, но и ритуальную. Научился создавать защитные круги, которые не могла пробить никакая тьма. Научился изгонять скверну из ран — эту технику преподавали только паладинам высшего ранга. Научился чувствовать темную магию на расстоянии — за версту, за две, за пять.

— Твой дар растет, — сказал наставник Рейнхард на выпускном экзамене. Никита только что уничтожил демона, призванного экзаменаторами. — Ты станешь великим паладином. Может быть, величайшим в истории.

Никита получил звание рыцаря-паладина, элитный меч с рунами и назначение в столичный гарнизон. На церемонии присутствовали отец, мать, брат Карл, сестры Эльза и Грета.

Грета плакала. Ей было четырнадцать, и она считала брата героем.

— Ты спасёшь мир? — спросила она, обнимая его.

— Постараюсь, — ответил Никита.

Отец обнял его сухо, по-мужски. Мать поцеловала в лоб. Карл пожал руку и сказал:

— Смотри, не зазнавайся. Я всё равно старше и опытнее.

— Ты всегда будешь старше, — улыбнулся Никита. — Но опытнее — вряд ли.

Они смеялись. Никто не знал, что через полгода империя падет.

Отъезд из поместья был тяжелым. Никита не хотел уезжать. Теплые вечера у камина, когда отец читал вслух старые хроники, а мать тихо напевала песни их детства. Утренние завтраки в большой столовой, где подавали овсянку с медом и свежеиспеченный хлеб. Прогулки по саду с Эльзой и Гретой, когда они держали его за руки с двух сторон и болтали без умолку.

— Расскажи про академию, — просила Эльза. — Там правда есть привидения?

— Есть, — говорил Никита. — Но они добрые. Помогают студентам списывать.

Грета хохотала. Эльза округляла глаза.

— Врешь!

— Спорим?

Они спорили. Смеялись. Бегали по саду, пока мать не кричала с крыльца: «Аллен! Хватит их накручивать!». А он кричал в ответ: «Мама, они сами накручиваются!».

Таких дней было много. Никита запомнил каждый.

Но время шло. Через три дня он должен был прибыть в столицу к новому месту службы. Отец предложил устроить прощальный ужин.

— Соберемся все, — сказал он. — Как в старые добрые времена.

Ужин был в малой столовой. Подавали жареного поросенка с яблоками, запеченные овощи, домашний хлеб с чесноком. Мать испекла яблочный пирог — любимый десерт Аллена.

Карл приехал рано, помог отцу выбрать вино из подвала. Эльза и Грета нарядились в свои лучшие платья и вертелись перед зеркалом, не обращая внимания на замечания матери.

— Хватит вертеться, — ворчала мать. — Испортишь платье до праздника.

— Мама, это и есть праздник! — кричали они хором.

Никита стоял у окна и смотрел в сад. Солнце садилось. Небо было розовым, потом оранжевым, потом фиолетовым. Красиво. Спокойно.

— О чем задумался, сын? — спросил отец, подходя с бокалом вина.

— О том, что это, наверное, последний такой вечер.

— Почему последний? Таких вечеров будет много. Ты будешь приезжать. Я напишу королю, чтобы тебе давали отпуск.

Никита повернулся к отцу. В его глазах была благодарность.

— Спасибо, отец.

— За что?

— За то, что вы у меня есть.

Герцог смутился. Он не умел говорить о чувствах.

— Ну… это… мы тоже рады. Ты — наша гордость.

Он хлопнул сына по плечу и отошел к столу, где Карл уже открывал вино.

Ужин затянулся до полуночи. Ели, пили, смеялись. Мать рассказывала, как маленький Аллен упал с лошади и сломал руку, но не заплакал — только сжал зубы и сказал: «Я всё равно буду паладином». Отец вспоминал свою службу в молодости, когда он гонялся за разбойниками в северных лесах. Карл травил байки из казармы. Эльза и Грета пели песни — те, которым их научила мать.

Никита смотрел на них и думал: «Я запомню это. Навсегда».

Утром Никита уехал. Мать плакала на крыльце, отец молча сжимал его руку, сёстры обнимали так, что невозможно было дышать.

— Пиши, — сказала Эльза.

— Приезжай, — добавила Грета.

— Постараюсь, — пообещал Никита.

Он вскочил на коня и поскакал. Не оглядывался. Знал, что если оглянется — не уедет.

Дорога до столицы занимала два дня. Первый день прошел без происшествий — Никита сменил лошадь на почтовой станции, поужинал в придорожной таверне, переночевал в гостевом доме.

На второй день, ближе к полудню, он встретил гонца.

Гонец был из его поместья — Никита узнал ливрею. Мальчишка, лет шестнадцати, бледный, трясущийся, без шапки и в разорванном плаще.

— Лорд Аллен! — закричал он, увидев Никиту. — Нападение! Поместье пало! Одержимые пришли ночью!

Никита схватил его за плечо.

— Семья? Отец? Мать? Сестры?

— Не знаю, лорд. Я ускакал одним из первых. Послали за подмогой. Но все, кто остался…

— Мертвы?

Гонец не ответил. Только заплакал.

Никита развернул коня.

— Вы не поедете в столицу, лорд? — спросил гонец.

— В столицу я поеду потом. Сначала — домой.

Он пришпорил коня и помчался обратно.

Никита скакал, почти не останавливаясь, меняя лошадей на почтовых станциях. Когда до поместья оставалось около часа, он увидел дым.

Сначала он подумал, что это лесной пожар — дым поднимался сразу в нескольких местах, густой, черный, с красными прожилками. Потом он услышал крики. Нечеловеческие. Хриплые, рвущие горло, похожие на вой раненых зверей.

Никита пришпорил лошадь.

Дорога повернула, и он увидел их.

Толпа. Сотни человек. Они шли по полю, с двух сторон, обтекая небольшой холм, на котором закрепился отряд королевских гвардейцев. Гвардейцев было не больше полусотни — они стояли в круге, прижавшись спинами друг к другу, и отбивались мечами и копьями.

Одержимые были ужасны.

Никита видел заражённых раньше только в рассказах Карла. Но рассказы не передавали этого. Глаза — белые, без зрачков, безжизненные. Рты раскрыты, из них капала чёрная слюна. Кожа — серая, местами слезающая клочьями. Они двигались не как люди — рывками, на полусогнутых ногах, выбросив вперёд руки с чёрными, заострёнными ногтями.

И они орали. Не слова — вой. Дикий, нечеловеческий, от которого закладывало уши.

Никита спрыгнул с лошади. Меч загудел, вырываясь из ножен сам.

— Свет, защити меня, — прошептал он и побежал.

Он врубился в толпу с фланга.

Первый же удар разрубил троих — не потому, что он был сильным, а потому, что светлая магия вырвалась из клинка волной, сжигая плоть. Одержимые завыли — не от боли, они её не чувствовали, — и бросились на него.

Никита рубил, колол, сжигал. Меч гудел, вибрировал в руке, и с каждым ударом свет становился ярче. Он пробивался к холму, к гвардейцам, которые уже начинали сдавать.

— Держитесь! — заорал он. — Я здесь!

Кто-то из гвардейцев обернулся, узнал его.

— Лорд Аллен! — крикнул он. — Сюда!

Никита прорубился сквозь последнюю шеренгу и влетел в круг.

— Где остальные? — спросил он. — Где герцог? Что с поместьем?

Гвардеец покачал голову.

— Мы не знаем. Поместье пало два дня назад. Мы шли на подмогу, но наткнулись на эту орду.

Никита похолодел.

— Поместье пало? А семья?

— Не знаем, лорд Аллен. Мы не смогли пробиться.

Никита сжал меч. Свет вырвался из него таким потоком, что гвардейцы зажмурились. Он развернулся к толпе одержимых и шагнул вперёд.

— Тогда я пробьюсь сам.

Он пробивался. Шаг за шагом, удар за ударом. Меч гудел так громко, что, казалось, его слышат боги. Одержимые падали десятками, но на их место приходили новые. Их были сотни. Тысячи.

Когда Никита добрался до холма, с которого была видна дорога к поместью, он остановился.

Поместья не было. На его месте стояли чёрные руины — стены обвалились, башни рухнули, ворота лежали в щепках. Дым всё ещё поднимался оттуда.

Никита упал на колени. Меч выпал из рук и затих.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет.

Он не знал, сколько простоял на коленях. Может, минуту. Может, час. Вокруг рычали одержимые, гвардейцы сдерживали их, но Никита ничего не слышал. Он смотрел на дым, поднимающийся над тем местом, где ещё неделю назад его мать пекла пироги, отец подписывал указы, а сёстры играли в саду.

Потом он услышал крик. Не одержимого — гвардейца.

— Лорд Аллен! Слева!

Никита поднял голову и увидел их.

Они вышли из леса — десяток одержимых. Они были грязными, в рваной одежде, с белыми глазами и чёрными ртами. Среди них Никита узнал отца — старый герцог, в разорванном камзоле, с окровавленным лицом, шёл впереди. За ним — мать. В её платье зияла дыра, из которой торчали чёрные нити. Рядом с матерью — Эльза и Грета. Их глаза были такими же белыми, как у всех. Младшие сёстры сжимали кулаки, раздирая себе ладони чёрными ногтями.

Никита встал. Меч поднялся сам.

— Отец, — сказал он. — Мама. Эльза. Грета.

Они не ответили. Они не могли. Одержимые не говорили. Только рычали.

Отец сделал шаг. Потом другой. Потом бросился.

Никита ударил. Меч вошёл отцу в грудь, светлая магия выжгла скверну мгновенно. Герцог рухнул, превратившись в пепел ещё в полёте.

Мать бежала следом. Никита рубанул наискось, разрубив тело надвое. Свет вспыхнул, и матери не стало.

Эльза прыгнула. Никита поймал её на меч — даже не глядя, на рефлексах, отработанных годами тренировок. Клинок вошёл между рёбер. Свет погасил её крик, который она не успела издать.

Грета замерла на полпути. Её белые глаза смотрели на Никиту. В них не было узнавания. Только ярость.

Никита подошёл к ней.

— Прости, — сказал он.

И ударил.

Он сражался ещё три часа.

К вечеру одержимые отступили — не потому, что их победили, а потому, что они потеряли интерес. Иногда они уходили так же внезапно, как и нападали. Никита стоял посреди поля, усеянного пеплом и останками, и смотрел на догорающие руины поместья.

Гвардейцы подошли к нему.

— Лорд Аллен… — начал капитан.

— Я не лорд, — сказал Никита. — Больше нет.

Он поднял меч, вытер его о траву и вложил в ножны.

— Где ближайший отряд инквизиции?

— В двух днях пути, лорд… ваша светлость.

— Я не лорд, — повторил Никита. — И не ваша светлость. Я — паладин. И я хочу жечь скверну.

Он повернулся и пошёл на юг, туда, где, по словам гвардейцев, находился лагерь инквизиции.

ГЛАВА 23. ИНКВИЗИТОР (СВЕТЛЫЙ ПУТЬ -2)

Двадцать пять лет. Никита прожил их как один долгий, бесконечный день.

Он вступил в инквизицию через три дня после гибели семьи. Не потому, что верил в ее методы, не потому, что хотел мести. Просто больше некуда было идти. Поместье сгорело. Слуги разбежались. Охрана погибла. Единственное, что осталось от рода Вальдхаймов, — это он сам и его меч.

— Принимают? — спросил он у капитана инквизиции, которого встретил на дороге.

Капитан был старым. Его лицо пересекали шрамы — старые, белые, и новые, красные, еще не зажившие. Один глаз отсутствовал — на его месте чернела пустая глазница. Он посмотрел на Никиту, на его меч, на его золотую мантию, испачканную кровью и пеплом.

— Умеешь убивать? — спросил он.

— Умею.

— Принимаем.

Капитан не спросил, кого он убивал и почему. В инквизиции не задавали лишних вопросов. Там было только два вопроса: «Ты заражен?» и «Ты готов умереть?». Если ответ на первый был «нет», а на второй — «да», тебя брали.

Никита ответил правильно.

Первый год был самым тяжелым.

Он ездил по деревням, которые инквизиция получала зараженными. Иногда успевал спасти кого-то — тех, кто еще не обратился, кто еще не успел стать одержимым. Чаще — нет. Намного чаще.

— Войдите в дом, — говорил ему капитан. — Проверьте каждого. Если глаза белые — рубите. Не раздумывайте. Если замешкаетесь — вы умрете, а они пойдут дальше.

Никита входил в дома. Смотрел в глаза людям. И рубил.

Меч гудел всегда. От этого гуда у него начали болеть уши на втором месяце службы. К третьему — он перестал его замечать. Гул стал фоном, как собственное дыхание.

Одержимые не говорили. Не кричали. Не просили пощады. Они только рычали и бросались вперед с дикой, нечеловеческой яростью. Это делало их убийство легче. И тяжелее одновременно. Легче — потому что не нужно было слышать их голоса. Тяжелее — потому что они не были людьми, но были ими когда-то. Каждый одержимый был чьим-то отцом, матерью, сыном, дочерью. Никита перестал думать об этом после первых ста.

Он научился отключать мысли. Отключать чувства. Отключать всё, что мешало делать работу. В инквизиции это называлось «щит разума». Паладины учились этому годами. Никита освоил технику за месяц.

На пятый год он дослужился до командора.

Командирский пост означал ответственность. Не только за себя — за других. Никита отправлял людей на смерть. Смотрел, как они гибнут. Подписывал приказы, которые отправляли отряды в зараженные зоны, откуда никто не возвращался.

— Вы не боитесь, командор? — спросил его однажды молодой паладин, новобранец, который еще не понимал, куда попал.

— Боюсь, — ответил Никита. — Каждый день. Каждый час. Каждую секунду.

— Почему же вы продолжаете?

— Потому что кто-то должен. Если не я, то кто?

Молодой паладин погиб через три дня. Никита нашел его тело в подвале заброшенной церкви — одержимые разорвали его на куски. Он похоронил его под старым дубом, воткнул в землю его меч и пошел дальше.

На десятый год империя пала.

Король умер — его задушил собственный советник, который обратился на глазах у всего двора. Столица была сожжена. Оставшиеся города объявили себя вольными, но они тоже падали один за другим.

Инквизиция осталась единственной организованной силой. Не для защиты — для зачистки. Никита не защищал. Он убивал. Ездил от одного мертвого города к другому, сжигал зараженных, хоронил останки и двигался дальше.

Он перестал считать убитых. Тысячи. Десятки тысяч. Сотни тысяч. Меч гудел постоянно, и Никита научился спать под этот гул, есть под этот гул, молиться под этот гул.

Он не молился богам. Он молился мечу. Потому что меч был единственным, во что он верил.

На пятнадцатый год он потерял счет времени. Дни сливались в недели, недели в месяцы, месяцы в годы. Он не знал, какой сейчас год, какое число, какой день недели. Важно было только одно: где находятся одержимые, где чернокнижники, где нужно успеть, а где уже поздно.

Он перестал чувствовать боль. Не физическую — ту, другую. Боль от потери. Боль от страха. Боль от одиночества. Всё это исчезло, оставив только пустоту. И в этой пустоте горел свет. Свет его меча. Свет его магии. Свет его долга.

На двадцать второй год чернокнижники — те, кто создал заклинание, уничтожившее империю, — допустили ошибку.

Информация пришла из самого эпицентра. Бывший паладин, который обратился, но сохранил часть сознания, — Вальтер.

Никита узнал его не сразу. Маленький, щуплый, в огромных очках — Вальтер, который учился на теоретика, который знал языки умерших народов, который всегда был мудрее, чем казался. Он лежал в подвале разрушенного дома, обвязанный цепями, которые не давали ему двигаться. Его глаза были белыми, но в них мелькали искры разума.

— Аллен, — сказал он. Голос был чужим — хриплым, рваным, с примесью рычания. — Ты пришел.

— Вальтер. Что с тобой?

— Меня обратили два года назад. Но я готовился заранее. Если пройти некоторые ритуалы, можно не стать бездумной нежитью. Но за это надо заплатить своей душой.

Никита опустился на колени рядом с другом. Меч гудел — он чувствовал скверну, разрывавшую Вальтера изнутри.

— Я не могу тебя спасти, — сказал Никита.

— Знаю. Я не прошу. Я прошу только выслушать.

Вальтер рассказал всё. Где главное гнездо чернокнижников. Как пройти в катакомбы под королевским дворцом. Какие ловушки их ждут. Какое заклинание они готовят.

— Если они его завершат, скверна распространится на весь мир. Никто не выживет. Даже вы, паладины.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что я еще помню, кем был. Потому что я хочу умереть человеком.

Никита поднял меч. Вальтер закрыл глаза.

— Прощай, друг, — сказал Никита.

И ударил.

Свет выжег скверну мгновенно. Вальтер рассыпался в пепел, но Никита успел увидеть его улыбку. Последнюю.

Отряд выступил на рассвете. Сто паладинов — все, кто остался. Они шли через выжженные земли, через руины городов, через поля, где вместо хлеба росла черная трава.

Дорога заняла три дня. За это время они отбили четыре атаки одержимых, потеряли семерых. Никита не оглядывался.

На четвертый день они достигли столицы.

Королевский дворец превратился в груду камней. Башни рухнули, стены обвалились, ворота лежали на земле, втоптанные в грязь. Вход в катакомбы был завален, но паладины разобрали завал за несколько часов. Под землей было темно и холодно. Пахло сыростью, плесенью и чем-то еще — чем-то сладковатым, гнилостным. Скверна.

— Держаться вместе, — скомандовал Никита. — Свет держать постоянно. Если кто-то погаснет — стрелять на поражение.

Они шли вниз. Узкие коридоры сменялись широкими залами, залы — лабиринтами проходов. Стены были покрыты рунами — черными, пульсирующими, как живые. От них исходил жар.

— Чувствуете? — спросил Никита.

— Да, командор, — ответил один из паладинов. — Они близко.

На пятом уровне подземелья их встретили зараженные. Десятки. Сотни. Они вылезали из стен, из пола, из потолка. Бросались с дикой яростью, не чувствуя боли, не зная страха.

— Круг! — закричал Никита.

Паладины сомкнулись, прижавшись спинами друг к другу. Светлая магия вырвалась из их клинков единым потоком, ослепив одержимых на секунду. Никита использовал эту секунду, чтобы прорубить проход.

— За мной!

Он бежал по коридору, рубя направо и налево. Меч гудел так громко, что, казалось, его слышат боги. Паладины следовали за ним, не отставая, не жалея себя.

На седьмом уровне они потеряли двадцать человек. Коридор обрушился, отрезав хвост отряда. Никита слышал их крики — и крики одержимых, которые рвали их на части.

— Вперед! — заорал он, не оглядываясь. — Мы не можем им помочь!

На девятом уровне осталось тридцать паладинов.

Они стояли перед большой каменной дверью, покрытой рунами. Руны светились черным, пульсировали, как сердце.

— Вальтер говорил, что там, — сказал Никита. — Алтарь. Чернокнижники. Ритуал.

— Что делать, командор?

— Ломать.

Они били по двери несколько минут. Клинки звенели о камень, магия выжигала руны, но дверь не поддавалась. Тогда Никита применил «световую волну» — технику, которой его научил наставник Рейнхард. Он вложил в удар всю свою веру, всю свою боль, всю свою злость.

Дверь взорвалась.

За ней была комната. Большая, круглая, с колоннами, уходящими в темноту. В центре — алтарь из черного камня. На алтаре — семь чернокнижников в красных балахонах. Они пели. Песня была низкой, гортанной, и от нее у Никиты закладывало уши.

— Во имя света! — закричал он и бросился вперед.

Бой был коротким, но жестоким. Чернокнижники не умели сражаться — они полагались на магию, на демонов, на ловушки. Но магия отказывала им при свете паладинских мечей. Демоны развеивались от одного касания клинка.

Никита убил троих. Разрубил, сжег, обратил в пепел. Его отряд — остальных.

Последний чернокнижник перед смертью обернулся и посмотрел на Никиту. Глаза у него были черными — не белыми, как у одержимых, черными, как угли. В них горело безумие.

— Вы все умрете, — сказал он. — И ты будешь первым.

Никита не стал слушать. Меч опустился, отрубив чернокнижнику голову.

И в этот момент заклинание активировалось.

Оно вышло не из алтаря — из самого воздуха. Никита почувствовал, как что-то холодное входит в его грудь, растекается по венам, добирается до сердца. Свет в его мече погас. Гул затих. На секунду стало тихо.

— Отступаем! — крикнул он, но было поздно.

Его тело начало разлагаться на глазах. Кожа становилась серой, отслаивалась кусками. Мышцы гнили. Кости чернели. Он посмотрел на свои руки — пальцы были похожи на пальцы мертвеца.

— Командор! — закричал один из паладинов. — Ваши руки!

— Знаю. Выводите остальных. Я задержусь.

— Но…

— Это приказ!

Паладины побежали к выходу. Никита остался в комнате один. Он стоял на коленях, сжимая меч, который больше не гудел. Свет в нем угас. Паладин без света — это просто человек. А человек не может противостоять проклятию.

Он выполз из комнаты. Потом из коридора. Потом из катакомб.

На поверхности его подхватили паладины. Они тащили его, не оглядываясь, не бросая.

— Оставьте, — прошептал Никита. — Я уже мертв.

— Нет, командор. Вы будете жить.

— Я и так прожил слишком долго. Хватит.

Он потерял сознание.

Очнулся он в лагере инквизиции.

Лекари ходили вокруг, но их лица были безнадежными.

— Мы не можем остановить разложение, — сказал главный лекарь. — Это не болезнь. Это проклятие. Оно съедает его заживо.

— Сколько у него времени? — спросил кто-то.

— Несколько дней. Может, неделя.

Никита слушал и не чувствовал боли. Не потому, что не было — потому что он привык. Двадцать пять лет боли сделали его нечувствительным.

— Не надо меня лечить, — сказал он. — Просто дайте мне меч.

— Вы не сможете сражаться, командор.

— Я знаю. Я не собираюсь сражаться. Я собираюсь умереть как паладин. С мечом в руке. Света во мне больше нет, но честь осталась.

Лекари переглянулись. Кто-то принес его меч. Никита взял его. Металл был холодным, мертвым, беззвучным.

Он умер через три дня. С мечом в руке, сидя у костра.

Никто не плакал. Паладины не плакали. Они смотрели на его тело, на серую кожу, на черные кости, и молчали.

***

Никита открыл глаза.

Он сидел на табурете в пабе «У старого пня». Застывшие фигуры вокруг. Тот же Мефодий Историонович напротив. На стойке — стакан виски.

Никита молчал. Смотрел в столешницу. Минуту. Две. Пять. Десять. Потом резким движением опрокинул в себя стакан с вискарем.

— Двадцать пять лет, — сказал он наконец. Голос был чужим — севшим, как у старика. — Я убивал людей. Я сжигал детей. Я закапывал собственных родителей и сестер. Двадцать пять лет.

МИФ не ответил.

— У меня нет сил, — сказал Никита. — Пожалуйста. Дай еще. Покрепче.

МИФ щелкнул пальцами. Виски налился снова.

Никита выпил. Поморщился.

— Сколько? — спросил он.

— Осталось девять попыток.

— Фэнтези?

— Фэнтези. По вашему желанию.

Никита кивнул. Посмотрел на кубики, которые все еще лежали на стойке. Протянул руку, взял один.

— Двадцать пятая попытка, — сказал он. — Бросаем?

— Бросаем.

Никита бросил первый кубик. Руна засветилась золотым. Второй.

— Мир Затерянных Королевств. Тифлинг, — прочитал МИФ.

Никита горько усмехнулся.

— Ну хоть не одержимые.

— Хотите поменять?

— Нет. Погнали.

Удар тростью. Мир погас.

ГЛАВА 24. НЕУДАЧНОЕ ЗНАКОМСТВО

В пабе «У старого пня» снова стало тихо — застывшие фигуры, застывший свет, застывший диджей с поднятой рукой. Мефодий Историонович сидел напротив, допивал гранатовый сок через трубочку.

Никита не появился на табурете плавно, как обычно. Он материализовался с грохотом, едва не опрокинув стойку, и вцепился в столешницу обеими руками. Лицо его было красным. Глаза горели бешенством.

— Тифлинг, — сказал он. — Тифлинг, твою мать.

МИФ поднял бровь.

—Прошу прощения?

— Тифлинг! — заорал Никита, вскакивая. — Я бросаю кубики, выпадает тифлинг! Ты сказал «Мир Затерянных Королевств, тифлинг»! А я думал — ну, рога, хвост, красная кожа, огненная магия, круто же!

— И что пошло не так? — спросил МИФ с видом человека, который уже знает ответ, но хочет насладиться рассказом.

Никита ткнул в него пальцем.

— Я открываю глаза, а у меня прямо перед носом — ОГРОМНАЯ ЕЛДА!

МИФ не моргнул.

— Эльда? Какая эльда?

— ЕЛДА! — заорал Никита, переходя на визг. — МУЖСКОЙ ПОЛОВОЙ ОРГАН! ИНСТРУМЕНТ! ХРЕН! ПОНИМАЕШЬ?

МИФ отставил стакан с соком и сцепил пальцы на трости.

— Ах вот вы о чём. Да, это бывает.

— Бывает?! — Никита схватился за голову. — Я появляюсь в теле, которое только что… которое в данный момент… которое прямо перед моим появлением…

— Совершало половой акт, — закончил МИФ спокойно. — Да. Носитель был разведчицей со специализацией «бард». Она только что соблазнила вражеского посла, чтобы выведать планы наступления. Вы появились в самый интересный момент.

— В самый неподходящий момент?! — Никита сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Не получилось. — Я, блядь, лежу на спине, надо мной нависает здоровенный мужик с рогами, и хочет сделать со мной то, что ни должно происходить ни с одним нормальный мужиком.

— Вы же хотели приключений.

— Не таких!

МИФ чуть склонил голову.

— И чем закончилась попытка?

Никита опустился на табурет, закрыл лицо руками.

— Я оттолкнул его. Выскочил из кровати. Голый. Побежал к окну.

— Окно было открыто?

— Окно выходило на улицу. Этаж был пятый. Но я не смотрел. Я просто прыгнул.

— И?

— И свернул шею. — Никита убрал руки от лица. Его глаза были пустыми. — Четыре секунды, Мефодий. Четыре секунды во всём этом фарсе. Удачнее, чем на Аресе, но ненамного.

МИФ помолчал, давая Никите время переварить позор.

— Знаете, Никита, — сказал он наконец, — вы зря так отреагировали.

— Зря?!

— Носитель этого тела — разведчица высшего класса, выпускница академии шпионажа с отличием, специализация «бард — дипломатический корпус». Она потратила три месяца, чтобы втереться в доверие к послу. Ещё два месяца — чтобы соблазнить его. И всё ради того, чтобы узнать, где находится ставка вражеского командования.

Никита молчал.

— А вы, — продолжал МИФ, — появились, увидели перед собой всего лишь половой орган, впали в панику, выпрыгнули в окно и разбились.

— А что мне по-твоему надо было делать? — спросил Никита сверкая глазами, — Подмахивать?

—Почему бы и нет. Если бы вы чуть-чуть потерпели — буквально минуту-другую, — вы бы узнали местонахождение ставки, передали бы его своим, и вас ждала бы жизнь, полная интриг, приключений, магии и… — МИФ сделал паузу, — …возможно, даже гарема. Вы же хотели гарем?

Никита сидел, уставившись в столешницу. Краска медленно отливала от его лица, сменяясь мертвенной бледностью.

— Гарем, — повторил он.

— Гарем.

— Гарем из мужиков.

— Могли бы. Если бы не испугались мужского достоинства.

— МИФ я не посмотрю, что ты существо космического масштаба, но я тебе сейчас в морду дам. — взвился Никита.

МИФ вздохнул, и на его губах заиграла едва заметная, хитрая улыбка.

— Ну, вас это приключение точно взбодрило после прошлого. Вы не выглядите таким мрачным.

Никита тихо выругался сквозь зубы. Слова были неразборчивыми, но тон не оставлял сомнений — там не было ничего лестного в адрес Мефодия Историоновича, его трости и всей мультивселенной в придачу.

— В этом и проблема, Никита, — продолжил МИФ, не обращая внимания на бурчание. — Вы всегда ожидаете чего-то одного, а получаете другое. Эльфов — получаете человека. Драконов — получаете зомби-апокалипсис. Тифлинга — получаете женщину-барда в разгар ответственной миссии. Мир не подстраивается под ваши ожидания. Вы подстраиваетесь под мир. Или умираете.

— Я умер, — напомнил Никита.

— Да. И очень глупо.

Никита потянулся к стакану с виски, который всё ещё стоял на стойке, и опрокинул его в себя одним глотком. Не поморщился. Уже привык.

— Сколько осталось? — спросил он хрипло.

— Восемь попыток.

— Восемь. — Никита отставил стакан. — Было десять фэнтезийных попыток. Одна уже просрана из-за…

— Из-за неподготовленности, — закончил МИФ. — Надеюсь, в следующий раз вы будете внимательнее.

Никита кивнул. Посмотрел на кубики, которые по-прежнему лежали на стойке. Протянул руку, взял первый.

— Двадцать шестая попытка, — сказал он. — Бросаем?

— Бросаем.

Никита бросил кубики.

— Мир Подгорных королевств. Гном.

Никита замер.

— Гном? — переспросил он.

— Гном, — подтвердил МИФ.

— Надеюсь, хоть мужик?

—Мужик, мужик. Не волнуйтесь.

Никита вздохнул.

— Не надо больше так.

— Посмотрим, посмотрим, — усмехнулся МИФ.

— Ладно. Погнали.

Удар тростью.

Мир погас.

ГЛАВА 25. ПОДГОРНЫЙ МАСТЕР.

Яркий свет в глаза. Громкие голоса вокруг. И крик, рождающийся внутри тела и неумолимо рвущийся наружу.

Так он и появился на свет в Подгорном королевстве, в семье потомственных рудокопов. Роды были тяжёлыми — мать умерла на третьи сутки, отец запил и редко появлялся дома. Воспитывала Никиту-Торина тётка по отцу, старая дева с жёстким характером и золотыми руками.

— Ты станешь великим механиком, — говорила она, глядя, как годовалый Торин разбирает погремушку на части. — Другие гномы в твоём возрасте только жрут и какают. А ты уже механизмы познаёшь.

Торин рос и мастерство его росло вместе с ним. Стоило ему взять молот или резец, как пальцы сами находили нужный хват, нужное усилие, нужный угол.

— Прирождённый мастер, — говорили соседи.

— Или проклятый, — шептались другие. — Слишком умён для своего возраста.

Торин не обращал внимания. Он рос, как растут все гномы-сироты — быстро и неряшливо. К двенадцати годам он сменил три гильдии ученичества: сначала у кузнеца, потом у ювелира, потом у механика. Всюду его отчисляли за «излишнюю самостоятельность».

— Ты не слушаешь мастера! — кричал кузнец. — Ты делаешь не так, как я говорю!

— А вы делаете неправильно, — спокойно отвечал Торин. — Мой способ лучше.

— Вон!

Торин уходил. Не обижался. Он действительно был лучше. Уже в пятнадцать лет он создал механический замок, который невозможно было открыть без специального ключа. Уже в восемнадцать — водяную помпу, которая в три раза превосходила гномьи аналоги.

Он даже открыл свою мастерскую, маленькую, но свою. Старые мастера смотрели на это с неодобрением. Выскочка.

Под их негласным контролем был запущен слух, что изделия Торина несут в себе проклятие. Мастерская простаивала.

Старый гном, которого Торин видел всего несколько раз в жизни, появился неожиданно на пороге его мастерской, после того как у него уже неделю не было никаких заказов. Его борода была седой, глаза — мутными, но в них чувствовался острый ум.

— Ты Торин? — спросил он.

— Да.

— Я твой дядя. Брат твоего отца. У меня для тебя предложение.

— Какое?

— Моя мастерская больше твоей. В три раза. И инструменты лучше. И чертежи я собирал всю жизнь. Если ты будешь меня слушать, я передам тебе всё.

Торин кивнул и протянул руку.

— Идёт.

Они ударили по рукам.

Мастерская дяди находилась на девятом уровне Подгорного королевства, в тупике, куда редко заглядывали посторонние. Шесть комнат: три рабочих, склад, библиотека, кухня. Стены были увешаны чертежами, полки ломились от кристаллов и металлов, в углах стояли механизмы, назначения которых Торин не понимал.

— Не трогай их, — предупредил дядя. — Пока не разберёшься.

— А когда разберусь?

— Когда сам поймёшь, что можно трогать.

Дядя оказался суровым учителем. Он не хвалил, не подбадривал, не прощал ошибок. Каждый неправильный удар молотом оборачивался подзатыльником. Каждый неверный чертёж — порцией унылой брани, от которой хотелось провалиться сквозь землю.

— Ты тупой, как базальт, — говорил дядя. — Я в твоём возрасте уже...

— Что вы делали в моём возрасте? — перебивал Торин.

— Молчи и работай.

Торин работал. Двенадцать часов в день, без выходных, без праздников. Он осваивал рунную ковку, плавку редких металлов, гравировку по кристаллам. Он учился различать сто сорок видов минералов, из которых гномы делали свои лучшие артефакты.

Он учился терпению.

На пятый год дядя тяжело заболел. Лёгкие отказывали, дыхание становилось хриплым, цвет лица — синим.

— Доктор сказал, что я не жилец, — сообщил дядя, сидя в кресле у камина.

— Не верьте докторам, — ответил Торин. — Они гномы. А гномы в медицине ничего не смыслят.

— А ты смыслишь?

— Я много чего смыслю.

Торин ушёл в библиотеку и просидел три дня, перебирая медицинские трактаты. Их было немного — гномы предпочитали лечиться рунами, а не наукой. Но Торин нашёл одно описание: болезнь, похожая на ту, что у дяди, лечилась настойкой из корня глубинника — растения, которое росло на десятом уровне, в темноте и сырости.

— Глупости, — сказал дядя, когда Торин поднёс ему отвар. — Корень глубинника ядовит.

— В малых дозах — лекарство.

— Откуда ты знаешь?

— Прочитал.

Лекарство помогло. Через неделю дядя уже ходил, через месяц — вернулся к работе. Они не обсуждали этот случай. Но с тех пор дядя перестал называть Торина тупым.

Умер он на десятый год их совместной работы.

Тихо, во сне, с молотом в руке. Торин нашёл его утром — старый гном сидел в рабочем кресле, уронив голову на грудь. Рядом лежал недоделанный артефакт — какой-то сложный механизм, назначения которого Торин так и не понял.

Он похоронил дядю по гномьему обычаю — в старой штольне, где когда-то тот добывал первую руду. Положил в могилу молот, кирку и запас сигар — дядя любил курить после работы.

На поминках собралось много народу. Гномы пили пиво, вспоминали дядю, спорили о его вкладе в гномью культуру.

— Он был гений, — сказал кто-то.

— Он был упрямый старый пердун, — сказал другой.

— И то, и другое.

Торин не пил. Он сидел в углу и слушал.

На следующий день он вернулся в мастерскую и начал разбирать чертежи.

Двадцать лет пролетели как один миг.

Торин работал от рассвета до заката, а иногда и по ночам. Он не искал славы, не искал богатства. Он искал знания.

Его мастерская превратилась в лабиринт комнат и коридоров. Он пробил новые штольни, расширил помещение, добавил лабораторию, библиотеку, склад редких металлов. Всё, что он зарабатывал, уходило на инструменты, материалы и книги.

Гномы называли его чокнутым. Торин не обращал внимания. У него была работа.

Он создал десятки артефактов. Вечные ножницы, которые не тупились. Водяную помпу, которая работала без рун. Лезвия для рудокопов, которые в пять раз превосходили стандартные. Механические часы — первые в королевстве.

Последнее произвело фурор. Гномы измеряли время по сменам — день и ночь, работа и отдых. Часы Торина делили сутки на двадцать четыре равных часа, и это изменило всё. Рудокопы могли договариваться о встречах. Мастера — синхронизировать работу. Совет старейшин заказал Торину тысячу экземпляров.

— Мы заплатим столько, сколько скажешь, — сказал посланник совета.

— Заплатите справедливо, — ответил Торин. — И ещё одно: часы должны продаваться всем. Без ограничений.

— Без ограничений? Но это же коммерческая тайна...

— Это моё условие.

Посланник ушёл. Через неделю вернулся с подписанным контрактом.

На тридцатый год работы Торин сделал своё самое важное открытие.

Он копался в старых дядиных записях и наткнулся на упоминание о «слепящем камне» — минерале, который светится без нагрева и без рун. Дядя считал это легендой. Торин решил проверить.

Он спустился в самую глубокую шахту королевства — туда, куда даже самые отчаянные рудокопы заглядывали редко. Три месяца он пробивал новый штрек, рискуя обвалом, и наконец нашёл жилу.

Камни были мелкими, желтоватыми, с зеленоватым отливом. Торин взял один, поднёс к глазам. Камень не светился. Тогда Торин вспомнил, что в его мире «слепящие камни» называются урановой рудой.

Он осторожно положил образец в свинцовую шкатулку, которую смастерил загодя.

Открытие не было обнародовано. Радиацию местные маги не чувствовали, а объяснять гномам, что такое атомный распад, было выше его сил. Но принцип он использовал в другой разработке.

Через год он создал «вечный светильник» — лампу, которая горела без топлива и без магии. В основе лежал флуоресцентный минерал, который заряжался от солнечного света.

Светильник продавался как горячие пирожки. Торин получил заказ от соседних королевств — люди, эльфы, даже орки хотели иметь вечный свет. Он нанял помощников, расширил производство и впервые в жизни почувствовал, что деньги — это не просто металл.

Теперь никто не называл его выскочкой, гномы встречавшие его на улице обращались к нему уважительно – Мастер.

Он больше не нуждался в деньгах. Мастерская приносила доход, которого хватало на десять жизней. Он мог бы уйти на покой, путешествовать, наслаждаться тем, что создал. Но каждая новая идея звала его обратно.

— Ты когда жениться собираешься? — спросила его однажды соседка, старая гномиха, которая пекла ему пироги по праздникам.

— Некогда, — ответил Торин.

— А детей? Кто продолжит твоё дело?

— Ученики продолжат.

Соседка вздохнула и ушла. Торин вернулся к чертежам.

Первые ученики появились сами.

Это были дети рудокопов — те, кто не хотел идти в шахты, но не имел денег на обучение в гильдиях. Торин брал всех. Бедных, сирот, тех, у кого не было ни рода, ни ремесла.

— Почему ты это делаешь? — спросил его один из старейшин. — Ты портишь рынок. Гильдии теряют учеников.

— Гильдии берут только детей мастеров, — ответил Торин. — А я беру всех, кто хочет учиться.

— Ты филантроп?

— Я реалист. Чем больше умных гномов, тем меньше дурацких смертей в шахтах. Мне надоело хоронить друзей.

Старейшина покачал головой, но спорить не стал.

Первых учеников было четверо. Торин учил их не ковать мечи — он учил их думать.

— Меч может убить одного врага, — говорил он. — А знание может спасти целый народ. Выбирайте, чему хотите посвятить жизнь.

Ученики выбирали. И оставались.

На пятидесятый год жизни в мире гномов школа Торина насчитывала двадцать учеников.

Он построил для них отдельное здание — рядом с мастерской, с классами, библиотекой и общежитием. Ввёл программу обучения: математика, металлургия, механика, оптика, химия.

— Химия? — переспросил один из учеников. — Что это?

— Учение о том, как одни вещества превращаются в другие, — ответил Торин. — Огонь, вода, земля, воздух — это не стихии. Это формы материи. И вы научитесь ими управлять.

Гномы не понимали. Гномы учили руны, заклинания, магию предков. Никто никогда не объяснял им, что вода состоит из двух газов, а воздух — из смеси трёх.

— Это ересь, — сказали старейшины.

— Это наука, — ответил Торин.

Его не тронули. Слишком много пользы он приносил королевству. Но его опять называли чокнутым. И шептались за спиной.

Один из первых учеников, Брин, оказался настоящим гением.

Он впитывал знания как губка. К концу первого года обучения он освоил всё, что Торин знал о металлургии. На втором году — создал сплав, который был прочнее стали, но легче в три раза.

— Как ты это сделал? — спросил Торин, разглядывая образец.

— Я подумал, — ответил Брин. — Вы учили меня думать.

Торин улыбнулся. Впервые за много лет.

Другой ученик, Хельга, девочка из семьи разорившихся торговцев, увлеклась оптикой. Она проводила часы с линзами, изучая преломление света, и в конце концов создала первый телескоп.

— Теперь мы можем смотреть на звёзды, — сказала она.

— Гномам не нужны звёзды, — ответил Торин. — Мы живём под землёй.

— А я хочу знать, что там, наверху.

Торин не стал спорить.

Третий ученик, Грим, был полной противоположностью. Ему трудно давалась математика, он путал сплавы, и однажды чуть не взорвал мастерскую. Торин хотел его отчислить, но заметил, что Грим умеет находить общий язык с младшими учениками. Он помогал им там, где сам плавал.

— Ты не будешь мастером, — сказал ему Торин. — Ты будешь учителем. Останешься в школе и будешь учить детей тому, что умеешь.

Грим расплакался.

Школа росла. Учеников становилось больше, помещений — меньше. Торин пробил ещё две штольни, расширил библиотеку, купил новые печи и горны.

Он работал по двадцать часов в сутки, спал урывками, забывал есть. Ученики приносили ему еду в мастерскую, ставили на стол и молча уходили. Через час Торин обнаруживал остывшую похлёбку рядом с чертежами и выпивал её залпом.

— Вы себя губите, учитель, — говорил Брин.

— Я себя реализую, — отвечал Торин. — Это разные вещи.

На шестьдесят пятый год жизни Торин почувствовал, что силы уходят.

Он больше не мог работать по двадцать часов. Глаза сдавались после десяти. Руки дрожали после ковки. Дыхание перехватывало после подъёма по лестнице.

— Вам пора отдыхать, — сказал Брин, который к тому времени стал его правой рукой.

— Отдыхать буду в гробу, — ответил Торин. — А пока я жив, я работаю.

Он взялся за новый проект: подземный водопровод, охватывающей весь город. Вода в каждый дом.

— Это невозможно, — сказали старейшины.

— Всё возможно, если думать, — ответил Торин.

Он работал над проектом три года. Создал чертежи, рассчитал давление воды, подобрал материалы. Нашёл мастеров, которые согласились ковать трубы по его спецификациям. Это был самый масштабный проект за его жизнь.

Водопровод запустили в год восьмидесятилетия Торина. Вода пошла. Гномы плакали от счастья.

Старейшины присвоили Торину звание «Почётный мастер королевства». Он получил золотую медаль и грамоту, украшенную рунами.

На семьдесят пятый год жизни Торин решил, что пора передавать дело.

У него не было детей. Не было жены. Не было родственников, кроме дальних кузенов, которых он видел раз в десять лет. Но были ученики. Тридцать семь учеников за всё время. И каждый считал его отцом.

— Выберите среди них преемника, — сказал совет старейшин.

— Я не буду выбирать, — ответил Торин. — Они сами выберут.

Ученики выбрали Брина. Тот не хотел, но не спорил.

— Я не потяну твоё дело, учитель, — сказал Брин.

— Потянешь. Я в тебя верю.

Брин всхлипнул.

— Не реви. Ты гном. Гномы не ревут.

— А вы ревёте?

— Я редко. Когда никто не видит.

Восемьдесят седьмой год жизни Торина стал последним.

Он уже не работал в мастерской — передал все дела Брину. Но продолжал приходить в школу, проверять уроки, советовать молодым мастерам.

— Вы как старый пень, — шутили ученики. — Всё никак не засохнете.

— Старые пни самые крепкие, — отвечал Торин.

В тот день он пришёл в школу рано утром. Хотел проверить новую партию телескопов — Хельга наладила производство, и заказы шли со всего королевства.

В коридоре его перехватил Хейдин — ученик, который пришёл в школу всего два года назад. Мальчишка был способным, но слишком горячим.

— Учитель! — крикнул он. — Я нашёл новую руду! Она светится в темноте! Пойдёмте, я покажу!

— Хейдин, я старик, — ответил Торин. — Мои глаза уже не те. Если ты настаиваешь...

— Настаиваю, учитель! Это может быть важно для школы!

Торин вздохнул. Надел каску, взял посох и пошёл за учеником.

Они спустились на восьмой уровень, потом на девятый, потом в старую штольню, которую давно забросили. Крепежи прогнили, своды трещали, в воздухе пахло сыростью и чем-то ещё — чем-то опасным, тяжёлым.

— Хейдин, здесь опасно, — сказал Торин. — Вернёмся.

— Учитель, мы почти пришли.

— Я сказал — вернёмся.

Хейдин вздохнул, повернулся и сделал шаг обратно.

В этот момент обрушилась балка.

Камни посыпались сверху, сбоку, отовсюду. Торин не успел отскочить — только успел оттолкнуть Хейдина в безопасный угол. Сам же оказался под завалом.

Он лежал в темноте и чувствовал, как тяжесть давит на грудь, как камни сжимают ноги, как воздух уходит из лёгких.

Он услышал голос Хейдина:

— Учитель! Учитель, вы живы?!

— Жив, — прошептал Торин. — Уходи.

— Я не оставлю вас!

— Уходи, Хейдин. Не дай им умереть двум.

Хейдин плакал, но послушался.

Торин остался один. В темноте. Под камнями.

Он не боялся. Он прожил долгую жизнь — восемьдесят семь лет. Сделал больше, чем многие гномы за три сотни. Открыл школу. Воспитал учеников. Оставил после себя знания, которые переживут его на века.

«Хорошо, — подумал он. — Я готов».

Потолок рухнул окончательно.

***

— Восемьдесят семь лет, — сказал МИФ. — Вы прожили восемьдесят семь лет, мастер Торин. Вы открыли школу, воспитали учеников, создали артефакты, которые изменили жизнь гномов на века. Вы умерли, спасая ученика. Это была хорошая жизнь, Никита. Осталось семь попыток.

— Восемьдесят семь лет, — сказал Никита. Голос был ровным, спокойным. — Я обрёл гармонию.

МИФ чуть улыбнулся. В золотых глазах мелькнуло что-то вроде одобрения.

— Вы не пытались ничего изобрести из вашего мира? Интернет, паровую машину, электричество?

— Пытался, — ответил Никита. — Но гномы слишком консервативны. Им нужны руны и вера. Мой подход был слишком... механическим. Но пару механизмов я оставил. Хельга обещала доработать.

— Вы довольны?

Никита задумался.

— Доволен, — сказал он. — Это была нормальная жизнь. Без одержимых, без вечной войны, без кораллов в лёгких. Просто работа, знания, ученики. Смерть на рабочем месте. Как у многих.

— Достойно, — сказал МИФ. — Вы достойно прожили эту жизнь.

Никита кивнул и посмотрел на кубики.

— Двадцать седьмая попытка, — сказал он. — Бросаем?

— Бросаем.

Никита бросил первый кубик. Руна засветилась золотым. Второй.

— Мир Бескрайнего Неба. Драконорожденный, — прочитал МИФ. — Летающие острова, драконья магия и... вы будете с крыльями.

Никита почесал затылок.

— С крыльями?

— С крыльями.

— И смогу летать?

— И летать.

Никита вздохнул.

— Ладно. Погнали.

Удар тростью. Мир погас.

ГЛАВА 26. МИР БЕСКРАЙНЕГО НЕБА

Никита открыл глаза и закричал.

Потому что он падал.

Небо было повсюду — бескрайнее, голубое, без единого облака. Ветер бил в лицо, срывал дыхание, трепал волосы. Земли не было. Внизу, далеко-далеко, виднелись крошечные зелёные пятна — острова, парящие в пустоте.

Никита падал вниз головой, раскинув руки, как парашютист, у которого парашют заклинило. Сердце колотилось где-то в горле.

— Твою мать! — заорал он, пытаясь перевернуться.

И в этот момент за спиной что-то щёлкнуло.

Боль пронзила лопатки — острая, как удар ножом, но короткая. Что-то развернулось, хлопнуло, и падение замедлилось.

Никита оглянулся через плечо.

Крылья. Огромные, перепончатые, тёмно-бронзовые, с когтистыми выступами на сгибах. Они трепетали на ветру, ловили воздух, держали его в воздухе.

— Крылья, — сказал он. — У меня есть крылья.

Он попробовал взмахнуть — и рванул вверх. Слишком резко. Кувыркнулся через голову, едва не сорвался в штопор, но поймал равновесие.

Дыхание сбилось. Адреналин зашкаливал.

— Мефодий, — прошептал он, паря над бездной. — Ну и миры ты подбираешь.

Он осмотрел себя. Тело было крупным, мускулистым, покрытым мелкой чешуёй — бронзовой, с золотистым отливом. Руки — с длинными пальцами и острыми когтями. Ноги — мощные, с когтистыми лапами, как у ящерицы. Из поясницы торчал хвост — длинный, мускулистый, с кисточкой на конце.

— Драконорожденный, — вспомнил он слова МИФа. — Полукровка. Человек с кровью дракона.

Он провёл рукой по лицу. Морда. Нет, не морда — вытянутое лицо с чешуёй, вертикальными зрачками и маленькими рожками на лбу. Зубы — острые, как иглы.

— Красавчик, — сказал он себе. — Надеюсь, здесь есть зеркала.

Он сделал осторожный взмах крыльями и полетел к ближайшему острову.

Мир Бескрайнего Неба оказался именно таким, как обещал МИФ.

Тысячи островов парили в воздухе на разной высоте — от крошечных скал, на которых едва помещался один дом, до гигантских плато с лесами, реками и городами. Острова медленно дрейфовали, иногда сталкивались, иногда расходились.

Между островами летали драконы.

Настоящие. Огромные, с разноцветной чешуёй, с огненным дыханием, с мудрыми золотыми глазами. Драконы были хозяевами этого мира. Драконорожденные — их слуги, воины, ученики, их дети.

Никита приземлился на рыночную площадь одного из крупных островов.

Его встретили взглядами. Не враждебными — любопытными. Драконорожденных здесь было много, но каждый новый был событием.

— Откуда ты? — спросил стражник в бронзовой чешуе, с копьём в руке.

— Издалека, — ответил Никита. — Потерял память. Помню только имя. Зовите меня… Верит.

— Верит? — переспросил стражник. — Странное имя.

— Бывает.

Стражник пожал плечами и пропустил его.

Первые дни Никита — нет, Верит — учился жить заново.

Он учился летать. Не просто парить — маневрировать, пикировать, набирать высоту, складывать крылья в пике. Он разбивал локти, сдирал чешую, несколько раз едва не разбился насмерть. Но крылья слушались. Тело помнило то, что забыл мозг.

Он учился пользоваться хвостом. Хвост оказался полезным — он помогал балансировать в полёте, цепляться за ветки и даже драться. Однажды Верит случайно ударил хвостом торговку фруктами — та обиделась, но драться не стала. Просто обозвала «бестолочью» и ушла.

Он учился драконьей магии. Магия здесь была другой — не рунной, не природной, не светлой. Она была… огненной. Верит мог выдохнуть струю пламени, зажечь костёр взглядом, нагреть металл одним прикосновением.

— Ты быстро учишься, — сказал старый дракон, который взял его в ученики. — Как будто уже умел. Но забыл.

— Наверное, когда-то умел, — ответил Верит.

Старый дракон усмехнулся. Он был огромным, с чёрной чешуёй и золотыми глазами. Его звали Нокс.

— Драконорожденные не рождаются с магией, — сказал Нокс. — Они её обретают. Ты же… ты уже пришёл с ней. Откуда?

— Не помню.

— Врёшь.

— Не помню, — повторил Верит.

Нокс не стал настаивать.

Годы потекли, как ветер между островами — быстро и незаметно.

Верит стал охотником. Он выслеживал небесных тварей — гигантских скатов, парящих над бездной, крылатых змей, ядовитых дракончиков. Он продавал их шкуры, зубы, желчь на рынках и откладывал деньги.

Он не знал, зачем копит. У него не было цели. Просто инстинкт.

На десятый год он купил собственную пещеру. На южном склоне одного из островов, с видом на бескрайнее небо. Пещера была тёплой, сухой, с подземным озером и выходом на скалы, где можно было тренироваться в полёте.

— Ты собираешься жить один? — спросил Нокс.

— Да, — ответил Верит.

— Нет семьи? Нет пары?

— Нет.

— Странный ты драконорожденный, Верит. Мы — стайные существа. Мы не выживаем в одиночку.

— Я выживу.

Нокс покачал головой, но спорить не стал.

На двадцатый год Верит стал мастером.

Он изобрёл новый способ обработки шкур — без магии, только механика и химия. Шкуры становились мягче, прочнее, не боялись огня. Это произвело фурор.

— Как ты это сделал? — спрашивали мастера.

— Думал, — отвечал Верит.

Его пригласили в совет ремесленников. Он отказался.

— Ты слишком горд, — сказал Нокс.

— Я не горд. Я просто не хочу тратить время на совещания.

— На что ты хочешь тратить время?

Верит задумался.

— На поиски.

— Чего?

— Не знаю. Ещё не нашёл.

Тридцать лет. Сорок. Пятьдесят.

Верит старел. Чешуя темнела, крылья теряли упругость, дыхание становилось короче. Но он продолжал летать, продолжать охотиться, продолжать искать.

Он искал что-то, чего не мог найти. Может быть, смысл. Может быть, дом. Может быть, ответ на вопрос, который он боялся задать даже себе.

Он путешествовал между островами. Видел руины древних цивилизаций — города, которые когда-то парили в небе, а теперь лежали в руинах на поверхности. Он нашёл библиотеку, полную книг на языке, которого не понимал. Скопировал символы, пытался расшифровать, но без толку.

Он встретил других драконорожденных — странников, воинов, торговцев. Некоторые становились его друзьями на время. Никто — навсегда.

— Ты одинок, Верит, — сказала однажды драконорожденная по имени Сера.

— Я не одинок. Я свободен.

— Это одно и то же.

Она ушла, когда поняла, что он не откроется. Верит остался один. Как всегда.

На шестьдесят пятый год он заболел.

Болезнь пришла из глубины — из лёгких, из костей, из самой крови. Старый дракон Нокс сказал, что это проклятие древних.

— Нечего было лазить по всем этим руинам, — сказал Нокс. — Древние умели защищать свое имущество.

— Сколько мне осталось?

Нокс покачал головой.

— Несколько лет. Может меньше.

Верит не испугался. Он прожил долгую жизнь. Он видел то, что не видел никто. Он летал выше облаков и нырял в глубины подземелий. Он сражался с небесными тварями и торговался с купцами. Он был свободен.

***

Никита открыл глаза.

Он сидел на табурете в пабе «У старого пня». Застывшие фигуры вокруг. Тот же Мефодий Историонович напротив.

— Семьдесят один год, — сказал Никита. — Я был драконом. Почти.

— Драконорожденным, — поправил МИФ. — Важно не перепутать.

— Я летал. Я дышал огнём. Я мог убить небесную тварь одним ударом хвоста.

— И вы умерли от простого проклятия, которое подхватили в древних руиеах

— Это была хорошая жизнь. Без битв, без армий, без одержимых. Одиночество, свобода и охота.

Никита посмотрел на кубики.

— Двадцать восьмая попытка, — сказал он. — Бросаем?

— Бросаем.

Никита бросил первый кубик. Руна засветилась золотым. Второй.

— Мир называется Деймос. Человек, — прочитал МИФ.

— Человек? Опять?

— Человек. Без крыльев, без хвоста, без магии.

Никита вздохнул.

— Ладно. Погнали.

Удар тростью.

Мир погас.

ГЛАВА 27. РОЖДЕНИЕ ТЬМЫ

Боль пришла раньше, чем сознание.

Никита открыл глаза и закричал. Левая нога — ниже колена — была вывернута под неестественным углом. Кость торчала из порванной штанины, белая, с капельками крови и осколками раздробленной кости.

Он лежал в грязи на дне оврага. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, которых он не замечал.

Память тела включилась не сразу — сначала только боль, потом страх, потом злость, которая росла где-то в груди, как раковая опухоль.

Его звали Николас. Ему было двенадцать лет. И этот мир его явно не любил.

Отец умер в шахте — обвалилась порода, тело не нашли. Мать заболела через год и умерла через месяц. Николаса взяли к себе соседи, но не из жалости — за дом, за корову, за жалкие гроши, которые отец копил на чёрный день. Теперь он жил в их сарае, спал на соломе, работал с утра до ночи.

Его били.

Местные мальчишки били его палками, камнями, кулаками. Они отнимали еду, толкали в грязь, наступали на руки, когда он падал. Они заставляли его лазить на деревья за их яблоками, а когда он срывался и падал — смеялись.

Взрослые смотрели и молчали. Кому какое дело до чужого сироты?

Никита чувствовал, как в груди растёт огонёк. Не тот, который греет. Тот, который жжёт. Который обещает, что когда-нибудь они все заплатят. Каждый. До одного.

Сегодня мальчишки зашли слишком далеко.

Их было пятеро — трое сыновей кузнеца и двое братьев из семьи, которая жила на краю деревни. Они выследили его в овраге, за пастбищем, и начали бросать камни.

Николас попытался убежать — споткнулся, упал. Кто-то прыгнул на ногу с разбегу.

Треск кости он запомнил на всю жизнь. Звук был как сухая ветка, которую переломили пополам.

Мальчишки испугались и разбежались. Никто не позвал взрослых. Никто не пришёл на помощь.

Николас лежал в грязи, смотрел на серое небо и чувствовал, как огонёк в груди разрастается, заполняет грудь, горло, голову.

Он больше не боялся. Он не плакал. Он просто смотрел и ждал — не смерти, а момента, когда сможет отомстить.

Когда дождь кончился, он пополз.

Вверх по склону, цепляясь руками за мокрую траву. Нога волочилась сзади, оставляя кровавую полосу. Каждое движение отзывалось вспышкой боли, но он не останавливался.

Он полз к храму.

Старый храм стоял на холме за деревней. Когда-то здесь молились богу смерти, но это было давно — ещё до рождения его родителей. Теперь храм был заброшен. Двери сгнили, крыша провалилась, внутри жили только летучие мыши и тишина.

Николас дополз до входа, когда уже смеркалось. Нога волочилась за ним, как мёртвый груз. Он поднял голову.

В проёме двери было темно. Не так, как темнеет, когда садится солнце. Эта темнота была живой. Она дышала. Она ждала.

— Зачем ты пришёл, — сказал кто-то из темноты.

Голос был низким, рокочущим, похожим на звук камней, перетирающих кости. Николас не испугался. Ему было всё равно.

— Я пришёл за силой, — ответил он.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы они заплатили.

— Все?

— Все. Каждый, кто смотрел и молчал. Каждый, кто бил. Каждый, кто знал и не остановил.

Голос из темноты помолчал. Потом засмеялся. Смех был похож на треск костра, в котором жгут кости.

— Тебе придется заплатить. Ты станешь проводником моей воли.

Николас посмотрел на свои руки. Они были в крови. Кровь была его.

— Я согласен, — сказал он.

— Войди.

Николас перевалился через порог и потерял сознание.

Он очнулся в темноте.

Он лежал на каменном полу, в центре круга, выложенного из черепов. Черепа были разными — человеческими, звериными, каких он никогда не видел. У некоторых было по три глазницы, у других — клювы вместо ртов.

Нога больше не болела.

Николас осторожно пошевелил левой ногой. Кость срослась, но неправильно — сустав застыл под неестественным углом. Отныне он будет хромать на всю жизнь.

Николас сел.

В темноте горели два огонька. Красные, как угли. Они смотрели на него.

— Кто ты? — спросил он.

— Я тот, кому молятся перед смертью. Тот, кого проклинают, когда умирают близкие. Тот, чьё имя забыли, но чья сила осталась. Я — бог смерти.

— Богов не существует.

— Существуют. Просто их забыли, и они спять. Про смерть же забыть невозможно.

Огоньки приблизились. Николас увидел лицо — или то, что от него осталось. Кожа обтягивала череп, глаза ввалились, рот растянулся в улыбке, которая не предвещала ничего хорошего.

— Я дам тебе силу, — сказал бог смерти. — Ты сможешь поднимать мёртвых. Командовать ими. Создавать армию, которой никто не сможет противостоять.

— Что я должен отдать?

— Всё. Свою душу. Свою человечность. Свою способность любить, жалеть, прощать. Ты станешь сосудом для моей силы.

Николас не колебался.

— Я согласен.

Бог смерти протянул руку. Костлявые пальцы коснулись лба Николаса.

Холод пронзил его насквозь. Не тот холод, когда мерзнут руки. Тот, когда замерзает душа.

Николас закричал.

Он провёл в храме две недели.

Бог смерти учил его. Показывал, как чувствовать мёртвых, как приказывать им, как поднимать из земли тех, кто давно истлел.

Первое, что он поднял, — крыса. Маленький скелет, который смотрел на него пустыми глазницами и ждал команды.

— Иди, — сказал Николас.

Крыса побежала. Он чувствовал её — каждую косточку, каждое движение. Она была его частью. Его рукой. Его глазом.

Вторым был человек. Старый могильщик, похороненный за храмом пятьдесят лет назад. Николас поднял его на девятый день.

Скелет встал из земли, отряхнулся и поклонился.

— Повелитель, — прошептал он. Голоса у скелетов не было — он говорил мыслями, которые Николас слышал в голове.

— Как тебя звали? — спросил Николас.

— Не помню, повелитель. Я помню только смерть. И боль.

— Теперь ты будешь помнить службу.

Скелет кивнул.

На двенадцатый день Николас поднял волка. Огромного, с рваными рёбрами и пустыми глазами. Волк стал его тенью. Он ходил за ним по храму, ложился у ног, рычал на летучих мышей.

На четырнадцатый день бог смерти сказал:

— Ты готов.

— Я готов.

Николас вышел из храма.

Он шёл через деревню медленно, прихрамывая. Левая нога волочилась, оставляя замысловатый след. Костяной посох — первый, который он создал сам, из берцовой кости того самого могильщика — звонко стучал по земле.

Волк-скелет шёл рядом.

Николас поднял голову. Его глаза стали полностью чёрными. Ни зрачков, ни белков — только глубокая, бесконечная тьма, в которой умирал свет.

Навстречу вышел кузнец. Тот самый, чей сын прыгнул на ногу Николасу.

— Ты живой, паршивец? — крикнул он. — А мы думали, ты сдох. Где шатался?

Тут он увидел волка-скелета и попятился.

— Что это? Что за тварь?

— Это моя тень, — сказал Николас. Голос изменился. В нём появилась глубина, как у колодца, в который бросили камень и до сих пор не услышали всплеска.

— Ты… ты что, с нечистью связался? — Кузнец схватил молот. — Убирайся из деревни, пока я тебя не…

— Твой сын сломал мне ногу, — перебил Николас.

— Пошел вон, Щенок. Убью!

Кузнец замахнулся молотом.

И замер.

Потому что не смог двинуться. Ноги приросли к земле. Руки одеревенели. Он смотрел на Николаса и не мог отвести взгляд — чёрные глаза держали его, как клещи.

— Что… — прохрипел он.

— Я задам вопрос, — сказал Николас. — Ты ответишь.

— Пошёл ты…

— Первый вопрос. Где твой сын?

Кузнец молчал.

— Говори.

— В поле… — выдавил он. — За деревней.

— Второй вопрос. Ты знал, что он собирался меня бить?

— Знал.

— Третий вопрос. Почему ты не остановил его?

Кузнец побелел.

— А зачем? Ты никто. Сирота. Никому не нужный. Сдохнешь, хоть глаза перестанешь мозолить?

Николас кивнул.

— Ты ответил честно. За это я сделаю тебе подарок.

Он поднял посох. Чёрный кристалл вспыхнул. Кузнец захрипел, схватился за горло и рухнул на землю. Его тело дёрнулось раз, другой, а потом замерло.

Николас подождал.

Через минуту кузнец открыл глаза. Они были белыми — без зрачков, без жизни. Он медленно поднялся на ноги, повернулся к Николасу и поклонился.

— Повелитель, — прошептал он. Голоса у него не было — только мысль, которую Николас услышал в голове.

— За мной, мой верный воин, — сказал Николас.

Кузнец кивнул. Он больше не помнил своего имени. Не помнил сына. Не помнил, кем был. Он помнил только одно: он должен служить хозяину.

Деревня пала за один день.

Николас не убивал лично. Он сидел на холме, смотрел, как его армия — пока ещё небольшая — растёт с каждым часом.

Волк-скелет убил первым. Он нашёл мальчишек в поле и перегрыз глотки четверым. Пятый побежал к деревне, но скелеты, которых Николас поднял из старых могил на краю пастбища, поймали его и притащили к хозяину.

Николас посмотрел на мальчишку. Тот плакал.

— Пожалуйста, — бормотал он. — Не убивай меня. Я не хотел. Это они заставили.

— Никто тебя не заставлял, — сказал Николас. — Я видел, тебе это нравилось.

— Прости!

— Прощения нет.

Николас поднял руку. Мальчишка упал замертво. Через минуту он встал — с пустыми белыми глазами — и присоединился к армии.

К вечеру в деревне не осталось живых.

Взрослые, которые смотрели и молчали, умерли быстро. Николас не стал их мучить. Он просто забрал их жизни и добавил скелеты в свою армию. Женщины, старики, даже дети — все, кто жил в этой деревне, стали частью его войска.

Кузнецстоял на площади и тупо смотрел в одну точку. Его сын — тот самый, который сломал ногу Николасу — стоял рядом. Отец и сын, оба мёртвые, оба слуги одного хозяина.

Николас не чувствовал ничего. Ни радости, ни удовлетворения, ни боли. Только холодную, пустую тишину внутри.

Он поднялся с холма и пошёл к следующей деревне.

Армия двинулась за ним.

ГЛАВА 28. ПОВЕЛИТЕЛЬ МЁРТВЫХ (РОЖДЕНИЕ ТЬМЫ-2)

Три королевства пали за двадцать лет.

Николас не торопился. Он строил армию постепенно, как строитель строит дом — кирпич за кирпичом, кость за костью.

Каждая деревня, каждый город, каждый замок пополнял его войско. Он не брал пленных. Не вёл переговоров. Не принимал капитуляции. Он убивал всех — мужчин, женщин, детей, стариков. А потом поднимал их и добавлял в армию.

Его войско росло.

На пятый год у него было десять тысяч скелетов. На десятый — пятьдесят тысяч. На пятнадцатый — сто тысяч.

Он не заботился об их доспехах и оружии — мёртвым не нужна была защита. Они не чувствовали боли, не знали страха, не уставали. Они просто шли вперёд, пока враг не падал.

Королевства пытались сопротивляться.

Первое королевство — Лоэнгрин — отправило против него двадцатитысячную армию. Николас встретил их на равнине, у слияния двух рек. Его войско в два раза превосходило армию Лоэнгрина. Битва длилась три часа.

Николас не участвовал в ней. Он сидел на холме, окружённый личной гвардией из самых сильных скелетов, и смотрел, как его армия перемалывает живых.

Когда всё кончилось, на поле лежало двадцать тысяч трупов. Николас поднял их всех. Теперь у него было сорок тысяч скелетов.

Король Лоэнгрина предложил мир. Николас отправил ему голову посла.

Через месяц столица Лоэнгрина пала. Король покончил с собой в тронном зале, когда скелеты ломились в двери. Николас поднял и его. Король стал его личным телохранителем.

На десятый год Николас начал эксперименты.

Он не хотел просто поднимать мёртвых. Он хотел создавать новых — тех, кого никогда не было в природе.

Первым был костяной дракон. Николас собрал его из костей сотен существ. Он соединял позвонки, рёбра, черепа, кости плавились под его руками словно пластилин. Результат ужасал и восхищал одновременно. Дракон был огромен, с размахом крыльев пятнадцати метров, головой украшенной костяной короной и телом усеянным костяными шипами.

Дракон был силен. Один взмах его хвоста сносил стену замка. Один выдох — костяной крошкой, которую Николас использовал вместо огня — превращал живых в кровавое месиво.

Вторым экспериментом был ползун. Николас создал его из костей ста человек, соединив их в одну длинную, извивающуюся тварь с сотнями ног. Ползун двигался быстро, как змея, и мог забираться на стены. Он не убивал — он хватал живых и уносил их в лагерь, где Николас проводил новые эксперименты.

Третьим был шептун. Бесплотный дух, собранный из душ тридцати умерших проповедников. Шептун не мог сражаться, но он мог проникать в лагеря врага и вселять ужас в сердца солдат. Люди сходили с ума от его голоса, бросали оружие, убивали друг друга.

К концу двадцатого года у Николаса было больше двухсот видов нежити. Некоторые были быстрыми, как гепарды. Другие — медленными, но почти неуязвимыми. Третьи — бесплотными, проходящими сквозь стены.

Его армия не была просто армией. Это был механизм. Слаженный, безжалостный, бесконечный.

Второе королевство — Нордмарк — пало без единого сражения.

Узнав о судьбе Лоэнгрина, король Нордмарка собрал совет и спросил, что делать. Маги предложили ритуал. Жрецы — молитвы. Генералы — оборону.

Николас опередил их. Он послал шептунов в столицу. Через три дня король сошёл с ума и выбросился из окна. Наследники перессорились, народ взбунтовался. Когда армия Николаса подошла к воротам, их открыли сами жители.

Николас не пощадил никого. Он перебил всех — от младенцев до стариков. В городе не осталось ни одного живого.

Нордмарк стал его базой. Он разместил там своих полководцев — самых сильных скелетов, которых когда-либо поднимал — и начал готовиться к походу на третье королевство.

Третье королевство — Эрлион — готовилось к осаде десять лет.

Они построили стены высотой в пятьдесят метров. Вырыли рвы, наполненные магическим огнём. Наняли магов со всего мира. Объединились с соседними государствами, которые тоже боялись Николаса.

Николас ждал.

Он знал, что время работает на него. Его армия не старела, не болела, не уставала. А люди — да.

Через десять лет осады Эрлион был истощён. Еда кончилась. Вода испортилась. Маги сошли с ума от постоянного напряжения.

Николас пошёл на штурм.

Битва длилась семь дней. Костяной дракон крушил стены, ползуны забирались на укрепления, скелеты лезли по трупам своих же товарищей, чтобы добраться до живых.

На седьмой день город пал.

Николас вошёл в королевский дворец, поднялся на трон и сел. Под ним лежали тысячи трупов — его солдат и врагов. Он поднял всех. Армия снова выросла.

Теперь у него было полмиллиона скелетов. И он не собирался останавливаться.

Чернота сожрала его душу.

Николас больше не помнил, кем был. Не помнил своего имени. Не помнил деревни, где его били. Не помнил мальчишек, которые сломали ему ногу.

Он помнил только одно: он — Повелитель Мёртвых. И мир должен принадлежать ему.

Он начал завоёвывать континент.

Армия шла с юга на север, сжигая города, уничтожая деревни, вытаптывая поля. За ней оставалась пустота — ни людей, ни зверей, ни птиц. Только мёртвая земля и мёртвая тишина.

Последние оставшиеся незахваченными королевства выставили против него объединенную армию. Они собрали последние силы — сто тысяч солдат, тысячу магов, сотню жрецов. Они дали клятву победить или умереть.

Николас встретил их на равнине, которую после назвали Костяным Полем.

Битва была жестокой.

Маги жгли скелетов огнём, молниями, кислотой. Жрецы создавали защитные куполы, исцеляли раненых. Солдаты рубились в первых рядах, зная, что отступать некуда.

Николас потерял половину армии. Но другая половина росла — каждый павший солдат врага становился его солдатом.

К концу третьего дня на Костяном Поле не осталось живых.

Николас стоял посреди поля, утыканного костями, и смотрел на закат. Он не чувствовал усталости. Не чувствовал боли. Не чувствовал ничего.

— Повелитель, — сказал кузнец, его первый солдат, верный спутник всех этих лет. — Враг уничтожен.

— Нет, — сказал Николас. — Еще не все.

Он указал на горизонт. Там, в тумане, виднелись очертания последнего города — Аваллона, столицы магов. Там урывались последние беженцы со всего континента. И там оставался последний оплот – Академия магов.

Маги сражались отчаянно. Они создавали барьеры, которые скелеты не могли пробить. Они призывали элементалей, которые вырезали целые батальоны нежити. Они жертвовали собой, чтобы создать заклинания, способные уничтожить тысячи скелетов за раз.

Николас отвечал тем же. Он бросал свои войска в мясорубку, не жалея, не задумываясь. Смерть его солдат не имела значения — он поднимал их снова и снова.

Маги уставали. Мертвые — нет.

На двадцать восьмой день осады они поняли, что проиграли. Тогда они решились на последний ритуал.

Из выживших магов осталось от силы пятьдесят студентов во главе с ректором академии. Ректор все эти дни искал в архивах способ остановить вторжение и наконец нашел. Но цена была велика. Он собрал всех оставшихся магов во дворе академии. Они встали в круг, взялись за руки и закрыли глаза. Ректор начал читать заклинание. Текст была древний, на языке, который умер тысячи лет назад. Это был язык богов.

Маги умирали один за одним.

Первый упал на двадцатой минуте. Его сердце остановилось, тело рассыпалось в прах. Но заклинание только стало громче.

Второй упал на сороковой минуте. Третий — на шестидесятой.

Николас почувствовал, как сила покидает его. Скелеты замерли. Дракон рухнул на землю. Ползуны застыли, как вкопанные.

Заклинание уже гремело громом и отдавалось эхом в головах нежити.

Николас почувствовал, как его тело начинает разлагаться. Кожа отслаивалась кусками, мышцы гнили, кости чернели. Он упал на колени, но не выпустил посох. Его армия рассыпалась костями вокруг

— Я… не… умру… — прошептал он.

Во это время ректор, оставшийся последний из живых магов, вонзил себе в сердце ритуальный кинжал.

Тело Николаса осыпалось прахом.

***

«Мир Деймос, — сказал голос МИФа. — Сорок семь лет. Вы прожили сорок семь лет, Николас по прозвищу Чёрный Властелин. Вы убили миллионы. Вы создали армию, которой не было равных. Вы вывели новые виды нежити. Вы захватили три королевства. Вы умерли от рук магов, которые отдали жизни, чтобы остановить вас. Вы были злодеем. Осталось четыре попытки».

Никита открыл глаза.

Он сидел на табурете в пабе «У старого пня». Застывшие фигуры вокруг. Тот же Мефодий Историонович напротив.

— Сорок семь лет, — сказал Никита. Голос был пустым, как выжженная земля. Чернота еще плескалась в его глазах, нехотя уступая место жизни.

— Ну каково быть злодеем, — сказал МИФ.

— Я убил миллионы.

МИФ помолчал.

— Что вы чувствуете?

Никита задумался.

— Ничего, — сказал он. — Я ничего не чувствую.

— Может хотите остановиться? Ни каждый готов идти по трупам.

— Нет. До конца.

— Ну воля ваша.

Никита посмотрел на кубики.

— Двадцать девятая попытка, — сказал он. — Бросаем.

— Мир - Альбион. Полуэльф.

— Погнали.

Удар тростью. Мир погас.

ГЛАВА 29. СТРЕЛОК

Никита открыл глаза и увидел потолок.

Деревянный, низкий, прокопченный. Пахло дымом, жареной кашей и еще чем-то — чем-то знакомым, от чего защемило в груди. Дом. Не дом, где он вырос, а дом, который помнило его новое тело.

Он сел. Простыни были грубыми, шерстяными, но чистыми. На стене висели доспехи — кожаные, легкие, с медными заклепками. Рядом — лук. Длинный, почти в рост человека, из темного дерева, с тетивой из жил. И стрелы. Толстый пучок стрел в деревянном колчане.

Никита встал. Тело было легким, поджарым, с длинными пальцами, покрытыми мозолями от тетивы. Он посмотрел на свои руки. Кожа смуглая, на левом запястье — шрам. Острый, длинный, похожий на след от стрелы.

Память тела включилась мгновенно. Не кадрами — потоком. Год за годом, битва за битвой, смерть за смертью.

Его звали Роксли. Роксли из Лансдейла. Полуэльф — отец человек, мать эльфийка. Отец погиб на войне, когда Роксли было десять. Мать ушла в лес, когда ему исполнилось шестнадцать, — говорили, что эльфийская кровь позвала ее домой, в Зеленые Леса. Роксли остался один.

В двадцать лет его призвали в королевские стрелки. Десять лет он воевал на южных границах, где королевство сражалось с дикими племенами и бандами мародеров. Десять лет он стрелял, убивал, терял друзей и хоронил их в чужой земле.

Он был лучшим. Из пятисот стрелков его полка он один мог попасть в цель с трехсот метров. Глаза у него были эльфийские — острые, как у хищной птицы. Руки — человека, сильные, цепкие. Командиры ценили его, солдаты уважали, враги боялись.

А теперь он вернулся.

Роксли — Никита — подошел к окну. За стеклом была деревня. Небольшая, в два десятка домов, с церковью на холме и мельницей у реки. Деревня Лансдейл. Его дом.

Он улыбнулся.

— Ну что ж, — сказал он. — Поживем.

Первые дни были тихими.

Роксли ходил по деревне, здоровался со старыми знакомыми, пил эль в таверне «Сломанное копье». Трактирщик, толстый дядька по прозвищу Боров, помнил его еще мальчишкой.

— Роксли, — говорил он, наливая эль. — Ты каким ветром? Говорили, ты на юге, воюешь.

— Отвоевался, — отвечал Роксли. — Король дал отпуск. Бессрочный.

— А хорошо платили?

— Нормально. Пока есть, на что пить.

Боров хохотал. Роксли пил и слушал новости. Новости были плохими.

Барон Уильям де Брасси, который правил этими землями последние пятнадцать лет, озверел окончательно. Налоги выросли в три раза. Крестьяне не могли платить — их выгоняли из домов, забирали скот, сажали в долговые ямы. Тех, кто сопротивлялся, пороли на площади или вешали без суда.

— А что король? — спросил Роксли.

Боров оглянулся, понизил голос.

— Король стар. При смерти, говорят. Наследник — принц Джордж — ни во что не вмешивается. Ему бы только пиры да девок. Бароны делают, что хотят.

Роксли допил эль и поставил кружку.

— А барон де Брасси давно здесь был?

— Давно. Год уже не приезжал. Его люди здесь. Капитан Блэквуд. Слышал о таком?

— Нет.

— Зверь, а не человек. Бьет плетью за любой проступок. Деревни вокруг жгут. Девок... — Боров запнулся. — Ну, сам понимаешь.

Роксли кивнул. Он понимал.

Через неделю в деревню приехали солдаты барона.

Их было десять. Возглавлял их капитан Блэквуд — высокий, худой, с лицом, покрытым оспинами. Он ехал на черном коне, в начищенной кирасе, с мечом на боку. За ним — всадники в кожаных куртках, с арбалетами и копьями.

— Жители Лансдейла! — крикнул Блэквуд, не слезая с коня. — Барон де Брасси требует вашей подати. Каждый двор — серебряная монета. Кто не заплатит — будет выселен. У вас есть три дня.

Роксли стоял у таверны, опершись плечом о косяк. Он смотрел на Блэквуда и считал. Десять солдат. Арбалеты — четыре. Копья — шесть. Мечи — у всех. Ни одного лучника. Против такого отряда деревня не выстоит. Но и бежать некуда.

Люди молчали. Кто-то плакал. Кто-то сжимал кулаки.

Блэквуд усмехнулся, развернул коня и уехал.

На второй день крестьяне попытались спрятать скот. Солдаты узнали, пришли в деревню, выломали двери сараев, перерезали коров и свиней. Блэквуд приказал выпороть троих стариков, которые пытались помешать.

Роксли не вмешивался. Он стоял у окна своего дома и смотрел.

Он видел, как старик Генри падает под плетью. Как его жена кричит, пытается оттащить солдата, и получает прикладом по лицу. Как подросток, сын Генри, бежит к ним с вилами — и падает с пробитым копьем животом.

Он видел, как солдаты уходят. Как крестьяне подбирают раненых. Как Генри умирает через час от потери крови. Как его жена сидит над телом и не плачет — просто смотрит в одну точку.

Роксли вышел из дома. Подошел к старухе. Сказал:

— Я их найду.

Она не ответила.

На третий день солдаты вернулись. На этот раз они пришли не за налогами — за весельем.

Роксли сидел на крыше таверны, когда увидел дым. Он шел с северной окраины деревни — там, где жила семья кузнеца. Роксли спустился, взял лук и побежал.

Когда он прибежал, было уже поздно.

Кузнец лежал на земле с перерезанным горлом. Его жена была привязана к кровати. Пятеро солдат стояли вокруг, застегивая штаны.

— А, стрелок, — сказал один из них, узнав Роксли. — Пришел поиграть?

Роксли не ответил. Он поднял лук, наложил стрелу и выстрелил.

С первого раза он попал в глаз. Солдат упал замертво. Остальные закричали, схватились за мечи, но Роксли был быстрее. Вторая стрела вошла в горло. Третья — в грудь. Четвертая — в живот. Пятый побежал. Роксли сбил его с ног, когда тот уже был у двери.

Потом он подошел к жене кузнеца, перерезал веревки, укрыл ее одеялом. Женщина не говорила. Только смотрела в потолок.

Роксли вышел. Оглядел трупы. Пять человек. Пять убийств.

— Теперь меня будут искать, — сказал он себе.

Он скрылся в лесу тем же вечером.

Взял лук, колчан, нож и немного еды. Больше ничего. Дом, где он родился, пришлось оставить. Соседи будут молчать, но солдаты найдут его вещи, узнают, кто он. И начнут охоту.

Роксли шел вглубь леса три дня. Ел коренья и сырое мясо — стрелял мелких зверей на ходу. Спал на ветках, как в армии. Лес был старым, густым, полным оврагов и пещер. Идеальное место для беглеца.

На четвертый день он нашел пещеру. Небольшую, сухую, с ручьем у входа. Роксли осмотрел ее, убедился, что в ней никто не живет, и решил: здесь будет его база.

В тот же вечер к нему пришел первый союзник.

Томас был молодым крестьянином из соседней деревни, которую солдаты барона сожгли дотла. Его жену убили, детей угнали в неизвестном направлении. Сам он чудом спасся, уйдя в лес.

— Слышал про тебя, — сказал он Роксли. — Ты пятерых завалил.

— Искал меня?

— Хочу помочь. Убивать их.

Роксли посмотрел на парня. Глаза горели.

— Умеешь с луком? — спросил он.

— Нет.

— С мечом?

— Нет.

— А что умеешь?

— Я умею ненавидеть.

Роксли кивнул.

— Оставайся. Буду учить.

За месяц собралось десять человек.

Все — изгои, беглые крестьяне, воры, которых барон лишил крова и надежды. Роксли учил их стрелять, обращаться с мечом, ходить бесшумно.

— Мы не войско, — говорил он. — Мы — тени. Ударили — исчезли. Еще раз ударили — еще исчезли. Они не должны знать, где мы. Кто мы. Сколько нас.

Первое дело — караван с продовольствием.

Роксли узнал о нем от одного из крестьян. Барон де Брасси отправлял в столицу обоз с зерном, скотом и вином. Охрана — двадцать солдат.

— Маловато для такого каравана, — заметил Томас.

— Барон жадный. Не хочет тратиться на охрану.

Роксли устроил засаду в ущелье. Десять человек против двадцати. Он сам снял часовых — двумя стрелами, с двухсот метров. Потом они врезались в обоз с флангов, перебили солдат, забрали зерно и скот.

За год банда Роксли выросла до пятидесяти человек.

Они нападали на обозы, грабили склады барона, освобождали заключенных из его тюрем. Имя «Роксли из Лансдейла» гремело по всему королевству. Барон де Брасси назначил за его голову награду — сто золотых.

Никто не пришел за деньгами.

Крестьяне укрывали разбойников, снабжали их едой и одеждой. Местные торговцы предупреждали о передвижениях солдат. Даже некоторые священники тайно помогали отряду.

— Ты стал народным героем, — сказал Томас.

— Я стал человеком, который хочет жить, — ответил Роксли. — И который не хочет, чтобы его убивали.

Через два года отряд насчитывал триста человек.

Роксли разделил их на три группы: разведчики, ударный отряд и резерв. У них появилась форма — зеленая куртка, чтобы сливаться с лесом. Оружие — луки, арбалеты, мечи, копья. Они могли противостоять отряду королевской стражи и выходить победителями.

Барон де Брасси взбесился. Он обратился к королю, требуя подкрепления. Король был при смерти и не мог ответить. Наследник, принц Джордж, отмахнулся: «Какая-то банда разбойников? Пусть барон сам разбирается».

Тогда барон нанял наемников. Пятьсот отборных воинов из северных земель.

Битва произошла у реки Бренна.

Роксли выбрал позицию на высоком берегу. Его лучники могли расстреливать наемников с безопасного расстояния. Те попытались переправиться вброд — и попали под град стрел. Половина отряда погибла, не успев вытащить мечи. Остальные побежали.

Барон потерял двести человек. Роксли — пятнадцать.

— Они будут мстить, — сказал Томас.

— Пусть, — ответил Роксли. — Мы готовы.

Мятеж вспыхнул через год.

Принц Джордж умер — подавился костью на пиру. Король скончался через три дня. Трон перешел к дальнему родственнику, которого никто не знал и не хотел знать.

Бароны перессорились между собой. Началась война за власть. Роксли использовал этот момент: он объявил, что его отряд больше не банда, а армия освобождения.

— Мы воюем не против короля, — говорил он. — Мы воюем против тех, кто давит народ. Кто грабит и убивает. Кто забыл, что такое справедливость.

К нему потянулись люди. Крестьяне, ремесленники, бедные рыцари, даже несколько священников. Через три месяца армия Роксли насчитывала три тысячи человек.

Он выиграл четыре битвы.

Первую — у Старого моста. Вторую — у Лесного тракта. Третью — при осаде замка барона де Брасси. Четвертую — у стен столицы, когда королевская стража попыталась разогнать его отряд.

Барон де Брасси был взят в плен и казнен. Роксли лично отрубил ему голову. Топором. Одним ударом.

— Это за Генри, — сказал он. — За его жену. За подростка с вилами. За всех, кого ты убил.

Барон не ответил — у него уже не было головы.

Предательство пришло, откуда не ждали.

Томас, его первый союзник, его правая рука, продал его королевскому советнику лорду Мортимеру за титул и поместье.

Роксли узнал об этом, когда было поздно. В его лагерь вошли королевские солдаты — не те, которых он побеждал раньше, а новые, нанятые на деньги, полученные от продажи серебряных рудников на севере. Их было пять тысяч. У Роксли — три.

— Сдавайся, Робин, — сказал Томас, стоя под белым флагом. — Тебе обещали сохранить жизнь.

— Ты обещал мне верность, — ответил Роксли.

— Жизнь дороже, — сказал Томас.

Роксли выстрелил. Стрела пробила флаг и вонзилась в дерево в двух дюймах от головы Томаса.

— Еще раз увижу — убью, — сказал Роксли.

Томас ушел. На рассвете солдаты пошли в атаку.

Битва длилась шесть часов. Роксли потерял тысячу человек, но отбросил врага. Однако силы были неравны. К вечеру его окружили, прижали к реке.

— Сдавайся! — кричали солдаты.

Роксли смотрел на своих людей. Они были изранены, измучены, но готовы драться до конца.

— Бегите, — сказал он им. — Бегите в лес. Я задержу их.

— Нет, командир, — ответили они.

— Я сказал — бегите!

Никто не двинулся. Тогда Роксли поднял лук и выпустил последнюю стрелу. Она попала в знаменосца врага. Знамя упало.

Через минуту его сбили с ног.

ГЛАВА 30. КАЗНЬ (СТРЕЛОК-2)

Казнь назначили на пятницу.

Всю неделю Роксли провел в подземелье столичного замка. Его не пытали — берегли для главного события. Только приковали к стене и оставили одного, если не считать крыс и запаха мочи.

Он не спал. Не мог. Слишком много мыслей лезло в голову: о Томасе, о предательстве, о крестьянах, которые верили ему, о людях, которую он не смог спасти.

Но больше всего он думал о свободе. Не о той, что дают победители. О той, что забирают вместе с жизнью.

Пятница наступила слишком быстро.

Его вывели из темницы на рассвете. Солнце еще не взошло, но площадь уже была полна людей. Тысячи. Они пришли смотреть на казнь Роксли из Лансдейла — разбойника, бунтовщика, народного героя.

Его привязали к столбу. Дыба стояла в центре площади, рядом с эшафотом. Палач был толстым, лысым, с руками, покрытыми шрамами.

— Последнее слово? — спросил глашатай.

Роксли посмотрел на толпу.

— Долой тиранов, — сказал он.

Глава королевских стражников, сидевший на балконе, махнул рукой. Палач взялся за рычаг.

Первые полчаса Роксли молчал.

Дыба растягивала его тело. Сначала руки, потом плечи, потом позвоночник. Палач крутил рычаг медленно, по сантиметру, давая зрителям насладиться зрелищем.

Роксли чувствовал, как суставы выходят из своих мест. Как связки рвутся, как кости трутся друг о друга. Он не кричал. Он сжимал зубы и смотрел в небо.

На втором часу палач остановился. Кости Роксли трещали при каждом движении, но он мог дышать.

— Ослабь, — сказал он.

Палач удивился.

— Что?

— Ослабь рычаг. Я хочу сказать.

Палач посмотрел на главу стражи. Тот кивнул.

Роксли упал на колени. Руки висели плетьми, плечи были вывернуты. Он поднял голову и посмотрел в толпу.

— Я не жалею, — сказал он. — Ни о чем.

— Продолжай, — сказал глава стражи.

Палач снова взялся за рычаг.

На четвертом часу ему начали ломать кости.

Палач подошел к нему с железным прутом. Ударил по левой руке. Кость хрустнула. Роксли закричал — в первый раз за весь день.

— Один, — сказал палач и ударил по правой.

— Два.

По левой ноге. По правой.

— Три. Четыре.

Роксли кричал, выплевывая кровь. Толпа одобрительно гудела.

На пятом часу палач взялся за ребра. Первое — хруст. Второе — хруст. Третье. Четвертое. Роксли перестал кричать — у него не осталось голоса. Он хрипел, как раненый зверь, и смотрел в одну точку.

— Пятое, — сказал палач.

Ребро вошло в легкое. Кровь хлынула изо рта. Жрецы, стоявшие рядом, зашептали молитвы — они поддерживали в нем жизнь, не давали умереть от потери крови.

Шестой час. Седьмой. Восьмой.

Палач устал. Он вытирал пот с лица и пил воду из бочки. Зрители расходились и приходили снова — одни сменяли других.

Роксли висел на дыбе, сломанный, раздавленный, но живой. текла по груди, капала на деревянный настил. Жрецы меняли друг друга — четверо уже упали в обморок от истощения, но двое продолжали шептать свои молитвы.

— Долго еще? — спросил палач.

— До конца, — ответил глава стражи.

Палач взял нож.

Девятый час.

Палач начал сдирать кожу. Сначала с рук — от пальцев к плечам. Роксли не кричал. Он не мог. Рот был забит кровью, легкие — тоже.

Нож скользил под кожу, отделял ее от мышц, и палач тянул — медленно, с наслаждением, как стягивают чулок с ноги.

— Посмотри на них, — сказал палач. — Они пришли смотреть на твою смерть.

Роксли посмотрел. В толпе он увидел Томаса. Тот стоял в первом ряду, сжимая в руке кошель с золотом — наградой за предательство.

Они встретились взглядами. Томас отвел глаза.

— Трус, — прошептал Роксли.

Палач содрал кожу с левой руки до локтя. Кровь хлестала, но жрецы останавливали ее своей магией.

Десятый час.

Спина. Палач перевернул Роксли на живот и начал сдирать кожу с позвоночника. Слой за слоем. Медленно. Аккуратно.

Роксли чувствовал каждое движение ножа. Каждый рывок кожи. Каждый вздох палача. Он был еще жив. Он все еще чувствовал.

Одиннадцатый час. Грудь. Живот. Палач сдирал кожу лоскутами, как старую кору с дерева. Роксли не чувствовал боли — только холод. Холод, который шел откуда-то изнутри, оттуда, где раньше была душа.

— Ты умираешь, — сказал один из жрецов.

— Давно пора, — прохрипел Роксли.

— Мы не дадим тебе умереть.

Двенадцатый час. Палач содрал кожу с лица.

Роксли смотрел в небо. Кожа свисала с его щек, обнажая мышцы и зубы. Глаза были еще живы — красные, воспаленные, абсалютно бесмысленные.

— Добей его, — сказал глава стражи.

Палач взял нож и перерезал Роксли горло.

***

«Мир Альбион, — сказал голос МИФа. — Двенадцать лет. Вы прожили двенадцать лет, Роксли из Лансдейла. Вы были лучником, разбойником, народным героем. Вы собрали армию, выиграли битвы, освободили крестьян от гнета барона. Вас предали и казнили. Осталось три попытки».

Никита открыл глаза.

Он сидел на табурете в пабе «У старого пня». Застывшие фигуры вокруг. Тот же Мефодий Историонович напротив.

— Двенадцать лет, — сказал Никита. Голос был севшим, пустым.

— Вас казнили, — сказал МИФ.

— Мне содрали кожу заживо.

— Вы были героем.

— Героев казнят. Злодеи умирают в своих постелях.

МИФ спросил вкрадчиво.

— Хотите остановиться?

— Нет. Тридцать первая попытка.

Кости простучали по столу, мигнув янтарными гранями.

— Мир Эмпирэй. Человек.

— Погнали.

Удар тростью. Мир погас.

ГЛАВА 31. ЗОЛОТОЙ МАЛЬЧИК

Никита открыл глаза и почувствовал себя богом.

Нет, не в переносном смысле. Буквально. Внутри него бурлила сила. Она текла по венам не кровью — расплавленным светом. Она пульсировала в такт сердцу, и каждый удар отдавался во всем теле сладкой, щемящей вибрацией. Он лежал на чем-то мягком, невероятно мягком, и воздух вокруг пах дорогими благовониями, озоном после грозы и чем-то еще — чем-то, что само слово «магия» делало материальным.

Он открыл глаза. Потолок был расписан фресками. Не скучными фресками «У старого пня» с муляжами мечей, а живыми, движущимися картинами. Драконы парили по золотистому небу, меняли цвет, переливались. Звезды на ночном небе фрески медленно вращались, как настоящие. Никита моргнул — изображения на секунду замерли, будто приветствуя его пробуждение, а потом продолжили свой вечный танец.

— Ваше сиятельство? — раздался тихий, вкрадчивый голос.

Он повернул голову. У кровати стоял слуга. И этот слуга был эльфом. Настоящим, высоким, с серебряными волосами до плеч и глазами цвета аметиста. Он держал на подносе завтрак, но смотрел не на поднос — на Никиту. С тревогой.

— Вы в порядке, ваше сиятельство? Ваш резерв... он вспыхнул ночью. Я почувствовал за три этажа. Даже магический отвод не справился.

Никита сел. Тело было легким, подвижным, полным энергии. Он посмотрел на свои руки — молодые, лет восемнадцати, с длинными музыкальными пальцами, на кончиках которых мерцали крошечные золотые искры. Он провел ладонью по лицу — гладкая кожа без щетины, тонкие аристократические черты, волосы, кажется, светлые. В зеркале на стене он увидел юношу, которого назвал бы «красавчиком» в любой другой жизни.

Память тела включилась мгновенно. Как удар молнии. Как открытие шлюзов.

Его звали Элиан. Элиан де Монфор. Девятнадцать лет. Единственный сын герцога Монфорского, самого богатого и влиятельного человека в империи Эмпирэй. Родовой замок занимал целую горную вершину. Семейные земли простирались на триста лиг на юг и на двести на восток. А его резерв магии...

Его резерв магии был самым большим в истории империи за последнюю тысячу лет.

— Вы получили дар богов, — говорил ему отец, герцог Раймон, когда маги академии проверяли его в пять лет. Мальчик зажег все триста кристаллов диагностического круга. Кристаллы плавились, но продолжали гореть.

— Вы прокляты, — шептались за спиной завистники. — Такая сила в таком юном теле... Он не проживет и тридцати.

Но Элиан жил. И жил хорошо.

Никита — нет, теперь он должен был привыкнуть к имени Элиан — встал с кровати. Ноги слушались. Тело было натренированным: фехтование с четырех лет, верховая езда с пяти, плавание с семи, а с десяти — ежедневные медитации для контроля магии.

— Мой резерв... — сказал он вслух, пробуя голос. Голос был бархатистым, с легкой хрипотцой. — Он вырос.

— Да, ваше сиятельство, — эльф склонил голову. — Магистр Ортан сказал, что вчера вы прорвали четвертый круг. Теперь вы — маг четвертого ранга. В девятнадцать лет. Это... это небывало.

Элиан усмехнулся. Он помнил, что в этом мире — Эмпирэй — маги делились на семь кругов. Первый — ученик, второй — подмастерье, третий — маг, четвертый — архимаг младшей степени. Обычно до четвертого круга доживали к пятидесяти. Он же проскочил в девятнадцать.

— Позавтракаю в библиотеке, — сказал он. — Подготовьте лошадей к полудню. Хочу проведать южные земли.

— Но ваше сиятельство, герцог просил вас оставаться в замке до его возвращения...

— Отец не узнает, — Элиан улыбнулся. Улыбка была легкой, уверенной, как у человека, который никогда не слышал слова «нет». — А если узнает — я скажу, что тренировался в управлении магией на открытом пространстве.

Эльф вздохнул, но спорить не стал. Он служил Монфорам триста лет и знал, что с младшим отпрыском спорить бесполезно.

Первые годы в теле Элиана пролетели как один долгий, сладкий сон.

Никита наслаждался всем. Богатством, которое позволяло не думать о завтрашнем дне. Властью, которая открывала любые двери. Магией, которая делала его сверхчеловеком в мире, где люди были просто людьми.

Он мог зажечь огненную стену, которая горела сутками. Он мог поднять в воздух десять человек одновременно. Он мог телепортироваться на расстояние до 100 километров. Он мог создать щит, который не пробивали даже осадные орудия.

Ему было девятнадцать. Он хотел жить.

И он жил. На полную катушку.

Охоты, пиры, турниры. Длинные конные прогулки по семейным землям. Вечера в столичных салонах, где молодые аристократки смотрели на него с таким обожанием, что у него кружилась голова. Кутежи с друзьями в тавернах, когда магией тушили пожары, устроенные пьяными заклинаниями. Дуэли — не смертельные, а показательные, чтобы покрасоваться перед публикой.

— Элиан, ты когда-нибудь станешь серьезным? — спросил его лучший друг, Лоран де Круа, сын маркиза, такой же золотой мальчик, но без магии. Лоран был просто человеком. Красивым, богатым, глуповатым. Идеальный друг для тех, кто не хочет, чтобы его превзошли.

— Зачем? — ответил Элиан, отхлебывая вино из хрустального бокала. — Серьезность — удел тех, кому нечего терять. А у меня есть всё.

Лоран засмеялся. Никита засмеялся вместе с ним.

Он был счастлив. Не той глубокой, осознанной радостью, которую чувствовал, проживая жизнь гнома Торина. Другой радостью — легкой, поверхностной, как пена на шампанском. Она не требовала усилий, не заставляла страдать, не заставляла меняться. Она просто была. И Никита позволял себе тонуть в ней.

На третьем году жизни в этом мире — Элиану исполнилось двадцать два — он влюбился.

Изабель де Вер. Дочь графа де Вер, одного из самых влиятельных вассалов его отца. Высокая, черноволосая, с глазами цвета осеннего неба. Она была магом — второго круга, едва-едва, но это уже что-то. Она была умной — читала древние трактаты, говорила на трех языках, играла на лютне. И она была недоступной.

Изабель не смотрела на него с обожанием. Она смотрела с вызовом.

— Ты думаешь, что ты особенный, — сказала она при их первой встрече, когда Элиан пустил фонтан искр в честь ее приезда. — Но ты просто богатый мальчик с большим резервом. Это не делает тебя лучше других.

Элиан опешил. С ним никто так не разговаривал. Никогда.

— А что делает? — спросил он.

— Поступки. — Изабель пожала плечами. — Ты еще ничего не сделал. Ты только родился в нужной семье.

Элиан задумался. Впервые за долгое время. Надолго.

Он начал ухаживать за ней. Не как за другими — цветами, стихами, серенадами под окнами. Она отказывалась от цветов, стихи называла банальными, на серенады не выходила. Тогда он пошел другим путем.

— Расскажи мне о древних трактатах, — попросил он.

Изабель подняла бровь.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Ты, который прогуливал занятия по теории магии в академии?

— Я был молод и глуп, — Элиан улыбнулся. — Теперь я просто глуп. И хочу стать умнее.

Изабель не улыбнулась в ответ. Но согласилась.

Они проводили часы в библиотеке замка Монфор. Изабель читала ему отрывки из «Кодекса Арканума», объясняла принципы эфирной динамики, рассказывала о великих магах прошлого, которые жертвовали собой ради империи. Элиан слушал. Не притворялся — действительно слушал.

И постепенно начал понимать.

Магия не была просто инструментом для развлечений. Она была долгом. Те, кто рождался с большим резервом, не получали его в награду — они получали его в нагрузку. Они должны были защищать тех, у кого сил не было. Это не было справедливо. Это было просто фактом.

— Ты изменился, — сказала Изабель через три месяца.

— Это ты изменила меня, — ответил Элиан.

Она покраснела. Впервые. Он поцеловал ее в тот же вечер, у окна библиотеки, под светом настоящих звезд — не нарисованных.

Отец был против. Герцог Раймон считал, что сын должен жениться на девушке своего круга — не по магии, по положению. Де Веры были богаты, но не настолько. Империи нужны были союзы с королевскими домами соседей, а не с вассалами.

— Я не женюсь на принцессе, которую никогда не видел, — сказал Элиан. — Я люблю Изабель.

— Любовь проходит. Долг остается, — ответил герцог.

— Тогда я откажусь от наследства.

Герцог побелел. Потом покраснел. Потом сказал:

— Ты дурак.

— Как и вы когда-то, отец. Бабушка рассказывала, как вы сбежали из дома, чтобы жениться на маме, против воли своего отца.

Герцог замер. Посмотрел на сына долгим, тяжелым взглядом. А потом рассмеялся.

— Ладно. Твоя взяла. Но если ты разобьешь ей сердце — я отрежу тебе уши.

Они поженились через год. Свадьба была скромной — по меркам Монфоров, что означало «всего» пятьсот гостей, три оркестра и фейерверк, который был виден за сотню километров.

Изабель была прекрасна в белом платье. Элиан смотрел на нее и чувствовал, что впервые за все свои попытки в разных мирах он по-настоящему счастлив. Не восторгом пьяного фаната, открывшего магию. Не умиротворением старого мастера, воспитавшего учеников. Просто — счастлив.

Потому что у него было что терять.

Годы шли. Элиан взрослел. Резерв рос, и к тридцати годам он прорвал пятый круг — уровень архимага высшей степени. Только три мага в империи имели такой ранг. Все они были старше ста лет.

Отец гордился. Изабель гордилась. Даже его друзья, которые когда-то смеялись над его «философскими закидонами», теперь смотрели с уважением. Элиан де Монфор стал тем, кем должен был стать — величайшим магом своего поколения.

Но он не кичился этим. Он работал. Открыл школу для одаренных детей из бедных семей — на свои деньги. Создал отряд магов-добровольцев, которые патрулировали восточные границы, где все чаще появлялись демоны из мира Инферно. Написал три трактата по теории магии, которые разошлись тиражом, невиданным для научной литературы.

Изабель родила ему двоих детей — сына и дочь. Филиппа и Элен. Филипп пошел в мать — магия второго круга, зато упрямство герцогское. Элен — в отца: в три года она случайно подожгла куст роз в саду.

— Твоя кровь, — смеялась Изабель.

— Моя, — соглашался Элиан.

Он смотрел на детей и думал: «Я буду жить ради них. Я сделаю этот мир безопасным для них».

Сорок лет.

Элиану исполнилось сорок три, когда пришла беда.

Восточные границы пали.

Случился прорыв. Демоны из мира Инферно пробили барьер, который отгораживал их миры долгие тысячелетия.

Никита — Элиан — узнал об этом не из донесений. Он почувствовал. В ту ночь его резерв содрогнулся, как от удара молнии. Он выбежал на балкон замка и увидел на востоке зарево. Не рассвет — пожар. Города горели. Горела земля.

— Что это? — спросила Изабель, подбежав к нему.

— Это война, — сказал он. — Настоящая.

И он оказался прав.

Демонов было не десять, не сто, не тысяча. Их были миллионы. Они выползали из разломов, как насекомые из гнилого яблока, и пожирали всё на своем пути. Людей. Дома. Поля. Саму землю, оставляя после себя выжженную пустошь, где ничего не росло, ничего не дышало, ничего не жило.

Империя Эмпирэй не была готова.

— Мы веками жили в мире, — сказал император на совете. — Наши маги привыкли к дуэлям, турнирам и соревнованиям. Мы забыли, что такое война.

— Придется учиться заново, — ответил Элиан. — Или умереть.

Он вступил в армию не по зову долга. Он вступил в армию, потому что больше не мог стоять в стороне. Его резерв был самым большим. Его опыт — пусть не военный, но магический — был уникальным. Он был обязан.

— Ты с ума сошел, — сказала Изабель. — Ты — герцог Монфор. Твоя задача — управлять землями, а не воевать с демонами на передовой.

— Моя задача — защищать вас, — ответил Элиан. — Всех вас. Империю. Детей. Тебя. Если я сейчас отступлю, завтра здесь будут они.

— Я не отпущу тебя.

— Ты не можешь меня остановить.

Она знала. Она плакала. Но она не стала просить его остаться. Потому что любила его — таким, какой он есть.

Перед уходом Элиан обнял Филиппа и Элен.

— Берегите мать, — сказал он. — Я вернусь.

Он соврал. Знал, что соврал. Но дети не должны знать правды.

Сорок лет войны.

Сорок лет постоянных битв, отступлений, контратак, засад, осад. Сорок лет, которые превратили веселого, легкомысленного золотого мальчика в седого, жесткого, безжалостного убийцу.

Элиан потерял счет убитым демонам. Тысячи. Десятки тысяч. Он жег их огнем, замораживал льдом, разрывал на части молниями, обращал в пыль чистой магией. Он изобрел три десятка новых боевых заклинаний. Он эвакуировал сотни деревень и городов, иногда ценой собственного здоровья.

Он потерял друзей. Лоран погиб на десятый год — демон оторвал ему голову. Магистр Ортан, его учитель, умер на двадцатый — от проклятия, которое съедало его заживо. Элиан сидел у его постели три дня, пока тот умирал, и не мог ничего сделать.

— Ты теперь главный, — прошептал Ортан перед смертью. — Не подведи.

— Не подведу, — пообещал Элиан.

Он не подвел.

Армия империи отступала, но не падала. Элиан держал фронт, даже когда демонов становилось в десять раз больше. Он находил слабые места в их обороне, бил точечно, отвлекал, выманивал. Он стал не просто архимагом — он стал символом. Люди верили в него. Солдаты умирали с его именем на устах.

— Если кто и остановит их, то только Архимаг Элиан— говорили они.

И он останавливал. Снова. И снова. И снова.

Дети выросли. Филипп стал офицером, командовал разведотрядом. Элен пошла по стопам отца — ее резерв был четвертого круга, и она училась воевать.

Элиан видел их редко. Раз в год, иногда реже. Но каждый раз, когда он смотрел на них, в груди что-то сжималось. Они стали взрослыми. У Филиппа появилась борода и шрамы на лице. У Элен — жесткий взгляд и руки в мозолях от рукояти меча.

— Ты гордишься нами? — спросила Элен однажды.

— Бесконечно, — ответил Элиан.

— Тогда почему ты так грустно смотришь?

— Потому я не хотел для вас этой судьбы.

Элен обняла его. Он почувствовал, как она плачет. Не всхлипывая — просто слезы текли по щекам.

— Война закончится, — сказала она. — И мы заживем нормально.

— Закончится, — согласился Элиан. — Но мы уже не будем нормальными.

Он был прав.

На сорок пятый год войны демоны прорвали линию обороны в трех местах сразу. Элиан метался между разломами, закрывая их своим телом, своей магией, своей жизнью. Он потерял левый глаз — выжжен демонским огнем. Потерял два пальца на левой руке — отрубил сам, чтобы проклятие не пошло дальше Научился колдовать без пальцев — жесты стали короче, жестче, злее.

Империя истекала кровью. Население сократилось вдвое. Городов, уцелевших от нашествия, осталось меньше десятка. Поля пустовали — некому было сеять. Люди питались кореньями, травой, крысами.

— Мы проигрываем, — сказал император на совете. — Может, стоит заключить мир?

— С демонами не заключают мир, — ответил Элиан. — Их можно только уничтожить. Или умереть.

— Мы умрем все.

— Значит, умрем все.

На пятидесятый год войны — Элиану исполнилось девяносто три — магическая разведка донесла: архидемон, повелитель Инферно, вышел на поле боя впервые за все время.

Он собирал силы для решающего удара.

— Мы ударим первыми, — сказал Элиан. — Соберем всё, что осталось. Всех магов. Всех солдат. И пойдем на него.

— Это самоубийство, — сказал генерал.

— Это наша единственная надежда, — ответил Элиан.

ГЛАВА 32. ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА (ЗОЛОТОЙ МАЛЬЧИК-2)

Армия империи выступила на рассвете.

Сорок тысяч солдат. Три тысячи магов. Сто двадцать боевых магов высокого ранга. И один архимаг — Элиан де Монфор, герцог, спаситель империи, человек, в котором текла сила древних богов.

Они шли на юг, туда, где небо было черным не от ночи — от демонской магии. Где земля дрожала от шагов армии Инферно. Где воздух пах серой, кровью и смертью.

Элиан ехал впереди на белом коне. Его седые волосы развевались на ветру. Левый глаз прикрывала повязка. Правый смотрел вперед, и в нем не было страха — только холодная, выжженная решимость.

Рядом с ним ехал Филипп. Сын стал генералом, командовал кавалерией. Он был похож на мать — черноволосый, зеленоглазый, с мягкой улыбкой, которая появлялась редко, но стоила того.

— Отец, — сказал Филипп. — Мы победим?

— Мы сделаем всё, что сможем, — ответил Элиан. — А победим или нет — решат боги.

— Ты не веришь в богов.

— Я верю в солдат, которые идут за мной. Они — мои боги.

Филипп кивнул. Он знал отца.

В арьергарде шла Элен. Дочь командовала магами. Она была похожа на него — светловолосая, с жестким взглядом и руками, которые умели плести смерть из чистого света. Она не подошла к нему перед выступлением. Не могла. Боялась, что расплачется.

Через три дня они увидели армию Инферно.

Поле простиралось до самого горизонта. Черное, выжженное, усеянное костями. И на этом поле стояли они — демоны. Их были сотни тысяч. Может быть, миллионы. Глаза горели красным, как угли в пепле. Оружие — черное, искаженное, пульсирующее тьмой — они сжимали в руках, похожих на когтистые лапы.

В центре этой армии возвышался он — архидемон.

Никто никогда не видел его раньше. Легенды говорили, что он огромен, как гора. Что его кожа — как расплавленная лава. Что его глаза — две черные дыры, которые высасывают свет. Что его имя нельзя произносить вслух, иначе он услышит и придет за тобой.

Элиан смотрел на архидемона и чувствовал, как его резерв дрожит. Не от страха — от узнавания. Эта сила была родственной его силе. Свет и тьма. Две стороны одной монеты.

— Построиться! — скомандовал он.

Армия выстроилась в боевой порядок. Кавалерия на флангах. Пехота в центре. Маги — за пехотой, чтобы прикрывать их от демонской магии.

Элиан спешился. Он встал перед строем, поднял посох — древний артефакт Монфоров, который передавался из поколения в поколение.

— Сегодня, — сказал он, обращаясь к армии, — мы не отступаем. Мы не сдаемся. Мы не просим пощады. Сегодня мы покажем демонам, что значит быть людьми. Что значит сражаться за свой дом. За своих детей. За свою землю.

Он помолчал.

— Я горжусь каждым из вас, — сказал он. — Вы — лучшие, кого я знал. И если мы погибнем — мы погибнем с честью.

Армия закричала. Крик был таким громким, что, казалось, само небо содрогнулось.

— Вперед! — скомандовал Элиан.

И битва началась.

Первая волна демонов накатила как прилив.

Элиан ударил первым. «Световая волна» — заклинание, которое он изобрел на тридцатый год войны, — вырвалась из его посоха и покатилась по полю, сжигая всё на своем пути. Демоны падали десятками, сотнями, тысячами. Но на их место приходили новые.

Армия света встретила их мечами, копьями, стрелами. Солдаты рубились в первых рядах, маги прикрывали их щитами, лечили раненых, отбрасывали демонов волнами магии.

Филипп водил кавалерию в атаку за атакой. Его люди рубили демонов справа и слева, но демоны не убывали. Их было слишком много.

— Держитесь! — кричал Филипп. — Держитесь, черт вас дери!

Элен стояла в центре магического круга, тридцать лучших магов империи держали щит, который сдерживал натиск демонской тьмы. Щит трещал, но не падал.

— Еще немного! — кричала Элен. — Держите!

Элиан сражался на передовой. Он был везде. Одна секунда — он жег демонов огнем. Другая — поднимал щит, закрывая солдат от вражеских заклинаний. Третья — телепортировался в гущу врага, чтобы вытащить раненых командиров.

Его резерв истощался. Он чувствовал это каждой клеткой. Рука, лишившаяся двух пальцев, дрожала. Левый глаз, которого не было, болел фантомной болью. Но он продолжал.

— Я выдержу, — шептал он. — Я не имею права сдохнуть.

К вечеру армия света потеряла половину солдат и треть магов. Поле было усеяно трупами — своими и чужими. Но демоны все еще наступали.

Филипп погиб на седьмой час битвы.

Элиан не видел этого. Он был в другой части поля, когда к нему подбежал гонец с криком: «Генерал пал! Генерал пал!».

Он обернулся. Увидел, как кавалерия Филиппа отступает, как падает знамя.

И внутри него что-то оборвалось.

Не сердце. Не резерв. Что-то другое — то, что осталось от человека, который когда-то был просто Никитой, который любил, смеялся, мечтал о гареме и магии.

Элиан закричал. Крик был нечеловеческим. Он вырвался из его горла и разнесся по полю, заставив демонов замереть на секунду.

«Светлая фурия» — заклинание, которое он никогда не использовал раньше, потому что боялся, что оно убьет его. Он выжег его из себя, как выжигают опухоль. Свет ослепил всех — и своих, и чужих. Волна прокатилась по полю, сжигая демонов в радиусе километра.

Элиан упал на колени. Из носа, из ушей, изо рта текла кровь. Резерв опустел почти до нуля.

— Я не остановлюсь, — прошептал он, поднимаясь.

Он шел к центру поля, туда, где стоял архидемон. Его походка была шаткой, как у пьяного. Посох он волочил по земле. Левая рука висела плетью — вывихнута при падении.

— Элиан! — закричала Элен, увидев его со спины. — Отец, стой!

Он не остановился.

Демоны шарахались от него. В нем еще оставалось что-то светлое, что-то жгучее, что заставляло их отступать. Он шел сквозь их ряды, как призрак.

Архидемон ждал.

Он был огромен. Два с половиной метра в высоту, с кожей цвета запекшейся крови. Четыре руки — в каждой по мечу, искаженному, черному, с рунами, которые пульсировали тьмой. Глаза — две бездны, в которых исчезал всякий свет.

— Элиан де Монфор, — сказал архидемон. Голос был низким, как звук камней, перетирающих кости. — Я ждал тебя.

— Я знаю, — ответил Элиан.

— Ты знаешь, что умрешь.

— Я знаю.

— Почему же ты пришел?

Элиан поднял посох. Кровь капала с его подбородка, падала на черную землю.

— Потому что я должен был прийти, — сказал он. — И потому что ты не заслуживаешь победы.

Он ударил.

Архидемон парировал. Мечи скрестились со светом посоха, и по полю пронесся удар такой силы, что солдат и демонов отбросило на десятки метров. Элиан отлетел назад, ударился спиной о землю, но встал.

— Ты слаб, — сказал архидемон. — Твой резерв на исходе. Твои солдаты мертвы. Твоя империя падет.

— Может быть, — сказал Элиан. — Но не сегодня.

Он ударил снова. И снова. И снова. Каждый удар — не магией — он мог только слабые заклинания — он бил посохом, как дубиной.

Архидемон смеялся. Ему не было больно. Удары не причиняли вреда. Но он смотрел на Элиана с чем-то, похожим на уважение.

— Ты смешон, человек.

— Я знаю, — сказал Элиан. — Но я — единственный, кто пришел.

Три часа они бились.

Три часа Элиан атаковал, отступал, падал, вставал и снова атаковал. Он потерял посох на втором часу — архидемон разрубил его пополам. Он дрался голыми руками, пытаясь использовать остатки магии, которые уже не слушались.

Филипп. Изабель. Элен. Дети. Люди, которые верили в него. Он вспоминал их лица, и это давало ему силы подниматься снова.

На третьем часу битвы оба уже двигались с трудом.

У обоих уже кровоточили раны падал, кровоточил, хрипел, но поднимался. Каждый раз. В сотый раз.

— Когда ты уже умрешь, человек? — спросил архидемон.

— После тебя, — ответил Элиан.

Он устало опирался одной рукой об землю, и тут его пальцы нащупали обломок его же посоха. Пальцы судорожно сжались на древке.

Он сжал обломок покрепче и рванул в очередную атаку.

И тут архидемон сам открылся под удар.

Элиан не понял этого сразу. Он замахнулся вполне предсказуемым ударом — и архидемон не уклонился. Он просто стоял. Меч его висел опущенным. Щит разжался. Защитная аура погасла.

Удар Элиана пришелся в грудь. Архидемон пошатнулся. И упал.

Он смотрел на архимага, лежа на земле. Его огромное тело сотрясала дрожь.

— Ты победил, человек, — прошептал он. — Добей меня.

Элиан не убил. У него не было сил. Он упал на колени рядом с головой архидемона, привалился к ней спиной.

— Зачем ты подставился? — спросил Элиан.

— Я... устал, — прошептал архидемон. — Тысячи лет. Тысячи лет войны. Я больше не хочу.

— Ты — демон. Ты должен хотеть убивать.

— Демоны... тоже устают.

Элиан молчал. Он смотрел на небо, которое начинало светлеть. Рассвет.

Архидемон закрыл глаза. Его тело начало рассыпаться — не в прах, не в пепел, а в свет. В чистый, белый, ослепительный свет, который не имел ничего общего с тьмой. Элиан понял, что смотрит на чудо.

— Я вспомнил, — прошептал архидемон перед смертью. — Я вспомнил, кто я. Ты тоже скоро поймешь.

Элиан замер.

— Что я должен понять?

— Всему свое время, — ответил архидемон. — Всему свое время.

И рассыпался.

Элиан сидел на коленях среди черного поля, усеянного трупами, и смотрел, как восходит солнце. Демоны, оставшиеся без предводителя, бежали или погибали сами. Сражаться им больше было незачем.

К нему подошла Элен. Живая. Целая. Только грязная и уставшая.

— Отец, — сказала она. — Мы победили.

— Да, — сказал Элиан. — Мы победили.

Он посмотрел на нее и попытался улыбнуться. Не получилось.

— Где Филипп?

Элен отвела взгляд.

— Он погиб, отец. Прикрывал отступление кавалерии.

Элиан кивнул. Боль была где-то далеко — он не мог до нее дотянуться.

— Хороший был сын, — сказал он. — Я горжусь им.

Он умер через три дня.

От истощения резерва, от ран, от проклятий, которые копились в его теле десятилетиями. Элен сидела у его постели и держала за руку.

— Не умирай, — просила она. — Пожалуйста. Ты — всё, что у меня осталось.

— У тебя есть империя, — ответил Элиан. — У тебя есть твоя магия. У тебя есть память обо мне и о брате. Этого достаточно.

— Не достаточно, — прошептала Элен.

— Придется удовлетвориться, — сказал Элиан.

Он закрыл глаза и представил Изабель. Она умерла за десять лет до этого — от старости, мирно, во сне. Он не смог приехать на похороны — был на фронте. Но сейчас он видел ее. Она стояла в белом платье, с распущенными черными волосами, и улыбалась.

— Я иду, — сказал он.

— Я жду тебя, — ответила она.

И он ушел.

«Мир Эмпирэй, — сказал голос МИФа. — Девяносто три года. Вы прожили девяносто три года, Элиан де Монфор. Вы были магом, герцогом, мужем, отцом, защитником империи. Вы воевали пятьдесят лет. Вы потеряли сына, друзей, глаз и пальцы. Но вы победили. Архидемон, уничтоживший полмира, пал от вашей руки. Осталось две попытки».

Никита открыл глаза. Сидел на табурете в пабе «У старого пня». Застывшие фигуры. Застывший свет. Мефодий Историонович напротив.

— Девяносто три года, — сказал Никита. Голос был тихим, спокойным. — Я почти не помню, кто я. Никита или Элиан.

МИФ смотрел на него. В золотых глазах — не скука, не насмешка. Внимание.

— Вы готовы к следующей попытке?

— Да, — сказал Никита. — Тридцать вторая.

Кости простучали по столу.

— Мир Инферно. Демон.

— Что? — вскинул голову Никита. В его глазах мелькнуло запоздалое понимание — Стой, подожди.

Удар тростью. Мир погас.

ГЛАВА 33. РОЖДЕНИЕ ВО ТЬМЕ

Сознание вернулось не сразу.

Сначала была тьма. Не та тьма, когда закрываешь глаза, — абсолютная, плотная, осязаемая. Она давила на барабанные перепонки, затекала в нос, просачивалась сквозь поры. Она была живой. Она дышала. Она ждала.

Потом пришла боль.

Никита попытался открыть глаза и попытался вдохнуть — и понял, что легкие ему больше не нужны. Воздух не требовался. Вместо дыхания внутри него пульсировала сила. Черная, липкая, голодная.

Он лежал на чем-то твердом. Камень. Вулканический, черный, еще теплый от лавы. Вокруг простиралась равнина — не земная, не человеческая. Небо было красным, как запекшаяся кровь. Две луны висели на нем — черная и багровая, и от их света на душе становилось тоскливо.

Память тела включилась. Медленно, болезненно, как заживление перелома.

Его звали Азриэль. Он родился в мире Инферно, в клане Кровавого Когтя, одном из самых жестоких кланов демонов низшего порядка. Его мать умерла при родах. Отец погиб за три дня до его рождения — в междоусобной войне кланов.

Никита — нет, теперь Азриэль — поднялся. Тело было странным. Нечеловеческим. Два с половиной метра ростом, кожа цвета старой бронзы, покрытая мелкой чешуей. Четыре руки — все мускулистые, с длинными когтями. На спине — зачатки крыльев, перепончатых, еще слабых. Из-под лопаток торчали костяные шипы.

Он подошел к луже лавы — зеркалу этого мира — и посмотрел на свое отражение. Безглазый череп с рогами, скрученными в бараньи загибы. Оскаленная пасть с клыками, из которых капала слюна. Четырехпалые руки, сжимающие воздух.

«Я демон, — подумал он. — Я стал тем, кого ненавидел».

Первые годы в мире Инферно были адом. Буквально.

Никита — Азриэль — выживал. Не жил — выживал. Каждый день был борьбой. Каждый час — битвой. Каждое мгновение — риском быть убитым, съеденным, растворенным в лаве или разорванным на части более сильным демоном. И с каждым днем в нем все меньше оставалось от Никиты, и все больше от демона.

Инферно не прощало слабых. Здесь не было законов, не было правил, не было морали. Была только сила. И тот, у кого силы не хватало, становился удобрением для вулканической почвы.

Азриэль убил своего первого врага через три дня после рождения. Это был демон из соседнего клана — маленький, крылатый, с длинным жалом. Он напал на Азриэля, когда тот пил из лавового озера. Азриэль даже не думал — тело среагировало раньше. Четыре руки схватили врага, разорвали его пополам, и из разорванного тела вырвалась струя черной энергии, которая влилась в Азриэля.

Сила. Чистая, сырая, пьянящая сила.

Он почувствовал, как мышцы становятся крепче, кожа — толще, когти — острее. Он убил — и стал сильнее.

Это был первый урок Инферно: убивай или будешь убит. Пожирай или будешь пожран.

Азриэль принял этот урок.

Он рос. Не годами — веками. Демоны не стареют, как люди. Они становятся сильнее или умирают. Азриэль становился сильнее.

Каждое убийство прибавляло ему мощи. Каждый поглощенный враг оставлял частичку себя в его теле — кусочек чужой силы, чужого опыта, чужой ярости. Он перестал быть просто Азриэлем. Он стал коллекционером. Сотни демонов, которых он убил, жили в нем, шептали в его голове тысячами голосов, подсказывали, как бить, как уклоняться, как выживать.

Голос Никиты становился все тише. Все дальше. Все неважнее.

На сотый год жизни в Инферно Азриэль убил своего первого кланового вождя.

Это был огромный демон по прозвищу Пожиратель Гор. Три метра ростом, с шестью руками и кожей, покрытой броней из застывшей лавы. Он правил кланом Кровавого Когтя три тысячи лет. Он считал себя неуязвимым.

Азриэль убил его за три минуты.

Он не стал нападать в лоб — это было бы самоубийством. Он изучил Пожирателя Гор, нашел его слабое место — левое плечо, где броня треснула в битве тысячу лет назад и не зажила полностью. Он ждал три месяца, пока вождь будет пить на пиру. А потом ударил когтями в трещину.

Пожиратель Гор закричал. Его сила хлынула в Азриэля — горячая, как магма, острая, как битое стекло. Азриэль не вздрогнул. Он стоял над телом поверженного врага и пил его суть, пока от Пожирателя Гор не остался только пепел.

— Теперь ты вождь, — сказал один из демонов клана. Это был не вопрос — констатация факта.

Азриэль посмотрел на него. И кивнул.

Он правил кланом Кровавого Когтя триста лет.

За это время он объединил три соседних клана — силой, хитростью, подкупом. Он убил четырех вождей, которые отказались подчиниться, и поглотил их силу. Клан Кровавого Когтя стал одним из самых сильных на юге Инферно.

Азриэль рос. Теперь его рост составлял два с половиной метра. Крылья развернулись на полную мощь — размах пять метров. Чешуя стала черной, как обсидиан, и отражала магические атаки. Когти могли пробить любую броню. Кожа — выдержать удар метеорита.

Он не был красивым. Демоны не бывают красивыми. Он был величественным. Ужасающим. Идеальным.

Голос Никиты затих окончательно на пятисотый год жизни. Он не умер — он просто затерялся где-то в глубинах сознания Азриэля, среди тысяч других голосов поглощенных демонов. Иногда, в моменты затишья — когда не было битв, не было интриг, не было пожираний — он прорывался слабым эхом:

«Ты помнишь, кто ты?»

Азриэль не отвечал. Он не слышал. Или делал вид, что не слышит.

Тысячелетие. Азриэль прожил в Инферно тысячу лет.

За это время он уничтожил тридцать семь кланов. Подчинил себе южную часть мира — от Когтей Дракона до Моря Пепела. Его армия насчитывала миллионы демонов. Его имя произносили шепотом, боясь, что он услышит.

— Азриэль идет, — говорили демоны, и в их голосах звучал не только страх, но и уважение.

Он не был жестоким ради жестокости. Жестокость в Инферно была инструментом, не целью. Он убивал, когда нужно было убить. Пожирал, когда нужно было стать сильнее. Он не мучил врагов, не играл с ними, не наслаждался их страданиями — это было бесполезно. Страх не делал его сильнее. Только смерть.

На втором тысячелетии жизни Азриэль начал экспансию в другие миры.

Инферно было большим, но не бесконечным. Сила, которую можно было поглотить здесь, имела предел. Азриэль хотел большего. Он хотел стать сильнее, чем любой демон до него. Сильнее, чем сами древние боги, которые когда-то создали этот мир и бросили его на произвол судьбы.

Первый мир, который он завоевал, назывался Киларис.

Это был мир низкой магии — люди, эльфы, гномы. У них не было шанса. Азриэль привел свою армию через разрыв в пространстве, который сам и пробил. Сто тысяч демонов ворвались в этот мир, как саранча.

Они уничтожили всё за три месяца.

Армии света были разбиты в первой же битве. Маги — сожжены заклинаниями, которые Азриэль изобрел за тысячу лет войны. Короли умоляли о пощаде. Азриэль не слушал. Он пришел не за пощадой — он пришел за силой.

Он убивал правителей. Убивал магов. Убивал солдат. Убивал крестьян. Убивал детей, потому что дети вырастают и могут отомстить. В мире не осталось ни одного живого существа.

Азриэль стоял посреди руин столицы и чувствовал, как сила сотен тысяч смертей вливается в него. Это было опьяняюще. Это было больше, чем всё, что он поглотил в Инферно. Это было рождение новой эпохи.

— Ты стал велик, — сказал его первый помощник, демон по имени Малфас. — Теперь ты не просто демон — ты Архидемон.

Азриэль посмотрел на него.

— Я хочу больше, — сказал он. — Я хочу все миры.

Он завоевал сотни миров.

Одни падали за дни — слабые, беззащитные, не готовые к вторжению извне. Другие сопротивлялись годами, десятилетиями, даже веками. Они строили стены, ковали оружие, учились воевать. Они умирали — но умирали с честью.

Азриэль не помнил их названий. Он помнил только силу, которую они ему давали. С каждым миром он становился сильнее. Чешуя покрылась рунами — автоматическими защитами, которые отражали любую магию. Из спины выросли новые шипы — костяные, острые, ядовитые. Крылья, сложенные, закрывали его, как плащ.

Он перестал быть Азриэлем. Теперь всего обращались к нему только Архидемоном. Титул, который заставлял другие миры дрожать при его упоминании.

На десятом тысячелетии жизни он нашел мир Эмпирэй.

Сначала он не придал ему значения. Очередной мир магии, очередные эльфы и люди, очередная империя, которая считает себя центром вселенной. Но разведка донесла странную новость: барьер, защищающий Эмпирэй, был не магическим. Он был живым.

— Что значит «живым»? — спросил Азриэль.

— Это значит, его питает не магия, — ответил разведчик. — Его питает сам мир. Пока мир жив — барьер стоит.

Азриэль заинтересовался. Он изучал барьер три года. Оказалось, что его нельзя пробить силой — он подстраивался под любую атаку, становился крепче там, где по нему били сильнее. Его можно было только истощить. Убить сам мир.

— Мы не можем пройти через барьер, — сказал Малфас. — Но мы можем заставить барьер пропустить нас.

— Как?

— Нужно создать разлом. Не один — много. Тысячи. Миллионы. Они истощат барьер, и он откроется.

Азриэль кивнул. Он создавал разломы тысячу лет. Тысяча лет непрерывной работы, тысяча лет вливания своей силы в ткань пространства. Сила, которую он поглотил за тысячи лет, напитывала разломы.

И вот барьер пал.

Армия Инферно ворвалась в Эмпирэй.

Следующие пятьдесят лет были самыми кровавыми в истории Азриэля. Не потому, что демоны не могли победить — они могли. Не потому, что люди были сильны — они были слабы. А потому, что они не сдавались. Они сражались за каждый город, за каждую деревню, за каждый клочок земли. Они умирали, но не отступали.

И во главе их стоял Он.

Элиан де Монфор. Архимаг. Герцог. Символ. Человек, которого Азриэль ненавидел больше, чем любого демона в Инферно. Потому что этот человек побеждал его армию. Снова. И снова. И снова.

— Кто он? — спросил Азриэль у своих разведчиков.

— Архимаг Элиан де Монфор. Герцог. Маг пятого круга. Самый сильный маг империи за последнюю тысячу лет.

Азриэль смотрел в огонь. Пламя отражалось в его пустых глазницах.

— Он будет моим, — сказал он. — Живым. Я хочу поглотить его силу.

— Мы поймаем его, повелитель.

— Вы не сможете. Он слишком силен. Я сам возьму его.

***

Сам Азриэль уже редко принимал участие в битвах, для этого у него имелись миллионные армии с опытными военачальниками, прошедшими тысячи битв. Но эта битва за Эмпирэй должна была стать финальной. Он стоял на возвыешнности и смотрел, как его демоны рубят людей, как люди — демонов. Смотрел, как маги держат щиты, как кавалерия врубается в ряды его армии. Смотрел, как сын Элиана, Филипп, командует кавалерией, и как Элен, его дочь, держит магический круг.

— Сильные у него дети, — заметил Азриэль.

— Да, повелитель, — согласился Малфас. — Мы убьем их?

— Обязательно.

К вечеру Азриэль вышел на поле боя.

Он убивал всех, кто попадался на пути. Солдаты падали десятками, сотнями, тысячами. Маги пытались создать щиты — щиты лопались, как мыльные пузыри. Кавалерия бросалась в атаку — кони спотыкались, всадники летели на землю.

Филипп погиб на седьмой час. Азриэль не заметил — его убил один из его генералов. Но он услышал крик Элиана. Тот закричал так, что содрогнулось небо.

Азриэль повернулся. Элиан стоял на коленях, держась за голову. Из носа, из ушей, изо рта у него текла кровь. Он только что использовал какое-то невероятное заклинание — сжег десятки тысяч демонов за один раз.

И тут Азриэль заметил, что Элиан поднимается. С трудом, шатаясь, но поднимается. Он опирался на посох, но все-таки встал и пошел в сторону Азриэля.

Азриэль спокойно наблюдал, как к нему приближается Элиан. Его походка была шаткой, как у пьяного. Посох он волочил по земле. Левая рука висела плетью.

Демоны шарахались от него. В нем еще оставалось что-то светлое, что-то жгучее, что заставляло их отступать. Он шел сквозь их ряды, как призрак.

Азриэль ждал.

— Элиан де Монфор, — произнес он. Голос был низким, как звук камней, перетирающих кости. — Я ждал тебя.

— Я знаю, — ответил Элиан.

— Ты знаешь, что умрешь.

— Я знаю.

— Почему же ты пришел?

Элиан поднял посох. Кровь капала с его подбородка, падала на черную землю.

— Потому что я должен был прийти, — сказал он. — И потому что ты не заслуживаешь победы.

Он ударил.

Азриэль легко парировал. Мечи скрестились со светом посоха, и по полю пронесся удар такой силы, что солдат и демонов отбросило на десятки метров. Элиан отлетел назад, ударился спиной о землю, но встал.

— Ты слаб, — сказал Азриэль. — Твой резерв на исходе. Твои солдаты мертвы. Твоя империя падет.

— Может быть, — сказал Элиан. — Но не сегодня.

И мечи снова скрестились с посохом. И снова. И снова.

С каждым ударом Элиана Азриэль чувствовал, что внутри него просыпается, какое-то давно забытое чувство. Что-то смущало при взгляде архимага, как будто какое-то забытое воспоминание пыталось прорваться наружу.

На третьем часу битвы оба уже двигались с трудом.

У обоих уже кровоточили раны падал, кровоточил, хрипел, но поднимался. Каждый раз. В сотый раз.

— Когда ты уже умрешь, человек? — спросил Азриэль.

— После тебя, — ответил Элиан.

Архимаг устало опирался одной рукой об землю, а второй судорожно шарил по земле, и вот, пальцы сомкнулись на обломке его же посоха. Пальцы судорожно сжались на древке.

Он сжал обломок покрепче и рванул в очередную атаку.

И тут в голове Архидемона произошел будто взрыв. Из глубины его сущности рвался крик: - Я помню, я помню. Я не Азриэль, я Никита…. И я же Элиан.

Руки Азриэля безвольно повисли вдоль тела. Меч опустился, щит упал на землю.

И в этот момент Элиан ударил. Удар пришелся в грудь. Обломок посоха вошел правтически на всю длину.Архидемон пошатнулся. И упал.

Он смотрел на архимага, лежа на земле. Его огромное тело сотрясала дрожь.

— Ты победил, человек, — прошептал он. — Добей меня.

— Зачем ты подставился? — спросил Элиан.

— Я… устал, — прошептал Азриэль. — Тысячи лет. Тысячи лет войны. Я больше не хочу.

— Ты — демон. Ты должен хотеть убивать.

— Демоны… тоже устают.

Архидемон закрыл глаза. Его тело начало рассыпаться — не в прах, не в пепел, а в свет. В чистый, белый, ослепительный свет, который не имел ничего общего с тьмой.

— Я вспомнил, — прошептал архидемон перед смертью. — Я вспомнил, кто я. Ты тоже скоро поймешь.

Элиан замер.

— Что я должен понять?

— Всему свое время, — ответил архидемон. — Всему свое время.

И умер окончательно.

***

Никита открыл глаза.

Паб «У старого пня». Застывшие фигуры. Застывший свет. Мефодий Историонович напротив.

— Тысячи лет, — сказал Никита. Голос был чужим, севшим, как после долгой болезни. — Я был демоном. Я уничтожал миры. Я убивал миллиарды. Я стал чудовищем.

МИФ кивнул.

— Тысячи лет. Вы прожили тысячи лет, Азриэль, Архидемон. Вы уничтожали миры. Вы убивали миллиарды. Вы стали чудовищем. Но в конце вы вспомнили себя. Осталась одна попытка. Тридцать третья.

— Ты знал, — сказал Никита, поднимая голову. В глазах его горело что-то новое — не восторг, не боль, не злость. Понимание. — Ты знал, что в последней попытке я встречу сам себя. Архидемон — это я. Элиан — это я. Ты с самого начала поставил меня против меня же.

МИФ чуть склонил голову. Золотые глаза блеснули.

— Вы хотели приключений? Вы их получили. Вы хотели магии? Она была. Так чем же вы недовольны?

Никита посмотрел на свои руки. Человеческие. Белые. Живые.

— Что теперь?

— Осталась одна попытка. Тридцать третья, — сказал МИФ. — Можете остановится или продолжить.

Никита молчал. Долго. В пабе было тихо — застывшие фигуры, застывший диджей, застывший эль в кружках. Только они двое были живыми.

— И какой мир? – произнес он наконец.

МИФ чуть склонил голову. Золотые глаза блеснули в застывшем свете.

— Любой. Вы сами выбираете. Последний бросок кубиков. Мир и раса — всё, что захотите. Или не захотите.

Никита посмотрел на кубики. Черное дерево. Теплые. Живые.

— Можно подумать?

— У вас есть всё время мира.

Никита закрыл глаза.

Перед ним прошли все тридцать две жизни. Он видел их все. И себя — во всех.

— Я хочу мир без магии, — сказал Никита, — Без битв. Мир, где люди просто живут.

МИФ поднял бровь.

— В мир, где нет магии?

— Да.

— Это будет не самый интересный мир.

— Пусть будет так.

— Вы уверены? Вы можете выбрать любой. Стать богом. Королем. Магом. Драконом.

Никита покачал головой.

— Я был богом. Я был королем. Я был магом. Я был драконом. Я был чудовищем. Я был героем. Я умирал сотнями способов. Я жил тысячелетиями. И знаешь, что я понял?

— Что?

— Я хочу жить мирно.

МИФ смотрел на него долгим, внимательным взглядом.

— Без приключений?

— Приключения у меня были. Хватит на десять жизней.

— Без магии?

— Магия надоела.

— Без гарема?

Никита усмехнулся. Впервые за долгое время — не горько, не зло, а тепло.

— Гарем — это было глупо. Я был пьян и молод.

— Вам тридцать три.

— Вот именно. Молодой и глупый.

МИФ кивнул. Пододвинул к Никите кубики.

— Тогда бросайте. Мир без магии. Раса — человек.

Никита взял кубики.

— Посмотрим.

Он бросил.

Кости простучали по столешнице, крутанулись, замерли.

— Мир Земля-2, — прочитал МИФ. — Человек.

Никита выдохнул.

Удар тростью. Мир погас.

ГЛАВА 34. ЛЮБОВЬ И МЕЛЬНИЦА.

Сознание вернулось не сразу.

Сначала был свет. Не тот, который резал глаза после смерти в лавовых реках, не серый, не багровый, не золотой. Обычный. Утренний. Солнечный.

Он просачивался сквозь тонкие веки, щекотал ресницы, обещал тепло.

Потом — запахи. Свежее сено. Мокрая после дождя земля. Корова, кажется.

И что-то сладкое — яблоки? Пироги? Дом.

Потом — звуки. Петух орал на всю округу. Где-то скрипела телега.

Женщина ругалась на кого-то звонким, но незлым голосом: «Болван, я же сказала — неси в амбар!». Мужчина оправдывался басом: «Так темно же было, Марта!».

Никита открыл глаза.

Он лежал на сеновале. Не на кровати с балдахином, не на лавке в избе, не на камне в пещере — на сене. Жестком, колючем, пахнущем летом и свободой.

Сквозь щели в дощатой стене пробивались солнечные лучи. В них танцевала пыль.

Он сел. Тело было молодым. Лет двадцати, не больше. Руки —, без аристократической нежности. Крестьянские руки. Сильные, жилистые, с обкусанными ногтями. Одежда — простая рубаха, холщовые штаны, порванные на колене.

Память тела включилась мягко, безболезненно. Не как удар молнии — как утренний ветерок.

Его звали Ян. Ян из Мельничной долины. Двадцать два года. Отец умер, когда Яну было десять, — упал с телеги, сломал шею. Мать держалась еще семь лет, но сгорела от чахотки. Ян остался один. Хозяйство — корова, куры, полоска земли за огородом — он тянул сам.

Никакого геройства. Никакой магии. Никаких драконов и орков. Просто жизнь.

Никита — Ян — спустился с сеновала по шаткой лестнице. Ноги слушались, тело было привычным к работе. Он прошел к колодцу, умылся. Вода была ледяной, с привкусом железа. Пахло мокрым камнем.

— Ян! — крикнула та самая женщина с крыльца. — Завтрак стынет! Иди давай, соня!

Женщина была не старой, лет под пятьдесят, круглолицей, с руками, обветренными до красноты. Тетка Марта — соседка, которая подкармливала его после смерти матери. Она не была ему родней, но заботилась как о сыне.

Ян улыбнулся. Сам не зная почему.

— Иду, тетка Марта. Иду.

Завтрак был простым: каша с тыквой, кусок черного хлеба, кружка парного молока. Ел он жадно, но без той отчаянной спешки, с которой едят, когда завтра может не быть. Он просто был голоден. И это было хорошо.

— Ты чего сегодня такой? — спросила тетка Марта, глядя на него поверх кружки. — Улыбаешься, как дурак. Не случилось ли чего?

— Всё хорошо, — ответил Ян. — Просто… солнце светит. И каша вкусная.

— Странный ты, — заключила тетка Марта, но улыбнулась в ответ.

День потек своим чередом.

Ян работал в поле — полол репу, поправлял плетень, колол дрова. Работа была тяжелой, но привычной. Спина ныла, ладони горели, но в груди было тепло. Не от магии — от простого физического утомления, которое предвещало хороший сон.

Он почти забыл, кто он. Почти.

К обеду он пошел к мельнице — надо было забрать мешок муки, который он оставил у мельника позавчера. Мельница стояла на холме, над рекой, облепленная мхом и временем. Колесо скрипело, вертелось, разбрызгивая воду.

Ян поднялся на крыльцо. Дверь была открыта.

— Мельник! — крикнул он. — Я за мукой!

В ответ — тишина. Потом звонкий девичий голос из глубины:

— Папы нет! Он в город уехал. Вернется к вечеру. Заходи, я отсыплю!

Ян вошел.

Внутри мельница пахла зерном, деревом и чем-то еще — чем-то сладким, природным, живым. Свет падал сверху, из люка, и в нем, по колено в зерне, стояла девушка.

Она была не красивой. Не в том смысле, в котором красивыми бывают аристократки из мира Эмпирэй или эльфийки из Бесконечного Леса. Она была живой. Волосы — русые, растрепанные, выбиваются из-под платка. Глаза — карие, с искорками, веселые. Щеки в муке, на лбу — черная полоса от пальца, которым она вытирала пот. Одета в залатанную юбку и рубаху с закатанными рукавами.

— Ну чего стоишь? — сказала она, усмехнувшись. — Муку в амбаре бери, вон там, слева. Я занята.

Ян не двинулся. Он смотрел на нее и чувствовал, как внутри него что-то замирает. Не сердце. Что-то другое. Что-то, что спало тысячу лет и только сейчас начало просыпаться.

— Ты Энни? — спросил он. — Дочь мельника?

— Нет, я его вторая жена, — отрезала она с иронией. — Конечно, дочь. А ты что, забыл? Мы же с тобой в одном классе у дьякона учились. Ты все время на задней парте сидел и ворон считал.

— Я… — Ян запнулся. — Я тебя помню.

Он не помнил. Память тела подсказывала, что они действительно учились вместе, но эти воспоминания были чужими. Однако то, что он чувствовал сейчас, не имело отношения к памяти тела.

— Помнишь? — Энни вытерла руки о фартук, вышла из закрома, подошла к нему.

Она была чуть ниже его, и ему пришлось опустить взгляд. — И что ты помнишь?

— Что ты всегда спорила с дьяконом, — сказал Ян наугад. И попал.

Энни рассмеялась. Смех был звонким, открытым, без кокетства.

— Это правда. Он меня за язык и выгнал. Сказал, что девицам много знать не положено. А я считаю, что положено. Больше, чем положено.

Она снова рассмеялась и пошла к амбару.

Ян пошел за ней.

Она набирала муку в мешок — быстро, ловко, засыпая совком из большой бочки. Мука пылила, оседала на волосах, на плечах, но Энни не обращала внимания.

— Держи, — сказала она, затягивая горловину веревкой. — Пятнадцать фунтов.

— Спасибо, — сказал Ян, принимая мешок.

Их пальцы встретились. На секунду. Обычное дело — передача мешка. Ничего особенного. Но Ян почувствовал желание взять ее ладони в свои и держать их долго, долго наслаждаясь их теплом. Энни, что-то почувствовала, покраснела и отвела взгляд.

— Ну, бывай, — сказала она и отвернулась к бочке.

— Энни, — позвал он.

Она обернулась.

— Может… я тебе помогу? С мельницей? Пока отца нет?

Она удивленно подняла бровь.

— Ты — мельник?

— Нет. Но я сильный. Мешки таскать могу. И воду носить. И дрова колоть. А ты, наверное, одна не справляешься.

Энни посмотрела на него долгим взглядом. В ее карих глазах промелькнуло что-то — удивление, недоверие, теплая насмешка.

— Ты чего это, Ян? Раньше ты на меня и не смотрел. А тут — помогать.

— Раньше я был глупый, — сказал Ян. — А теперь поумнел.

Энни усмехнулась.

— Ладно. Помоги. Мешки в амбар затащить. А то я уже за день натаскалась,

руки отваливаются.

Ян поставил свой мешок у двери и пошел за ней.

День пролетел незаметно.

Он таскал мешки с зерном, чинил прохудившееся колесо (пальцы сами знали, как забить клин и подтянуть гайку — спасибо жизни гномом Торином), помогал Энни перебирать испорченное зерно.

Она говорила без умолку. О погоде, о соседях, о ценах на рынке, о том, что дьякон — старый дурак, а городской голова — вор. Ян слушал и улыбался.

Он не помнил, когда в последний раз кто-то говорил с ним так — просто, без походов, без магии, без войны. Обычные человеческие слова. Обычная жизнь.

К вечеру вернулся мельник — коренастый мужик с рыжей бородой и вечно хмурым лицом. Увидев Яна, нахмурился еще больше.

— Ты чего здесь?

— Помогал, — ответил Ян. — Энни сказала, вам помощь нужна.

Мельник посмотрел на дочь. Та пожала плечами.

— Он предложил. А я не стала отказываться.

— Ладно, — буркнул мельник. — На, держи за работу. — Он протянул Яну медяк.

Ян не взял.

— Не надо. Я просто так.

Мельник удивился, но настаивать не стал. Ушел в дом, хлопнув дверью.

— Странный ты, Ян, — повторила Энни слова тетки Марты. — Раньше ты медяку обрадовался бы.

— Раньше я был другим, — сказал Ян. — А теперь я просто хочу… быть рядом. С тобой.

Сказал и сам испугался. Слишком прямо. Слишком откровенно. Но слова уже вылетели.

Энни покраснела. Не кокетливо, не притворно — по-настоящему, до корней волос. Она опустила взгляд, затеребила край фартука.

— Ты это… не говори так громко. Отец услышит — прибьет.

— Не услышит. Он уже в доме.

— Все равно, — сказала она тихо. — Я подумаю.

И ушла.

Ян остался стоять на мельничном дворе, сжимая в руках мешок муки, и чувствовал, как внутри него растет что-то новое. Не магия. Не сила. Не жажда убивать или спасать.

Надежда.

Дни потянулись чередой.

Ян работал в поле, а каждую свободную минуту бежал к мельнице. Помогал таскать мешки, чинил забор, колол дрова, даже один раз залез на крышу — черепица сдвинулась, текло.

Энни сначала отмахивалась: «Не надо, сама справлюсь», «У тебя своих дел нет?», «Что люди скажут?». Потом перестала отмахиваться. Потом начала ждать. Выглядывала в окно, и если видела его фигуру на дороге — улыбалась своим мыслям.

Они не говорили о любви. Не говорили о будущем. Они просто были рядом.

Ян учил ее читать. Не складам — книгам. У него была одна-единственная книга, найденная на чердаке тетки Марты, — старый потрепанный фолиант с гербами и рыцарями. Иллюстрации дурацкие, истории банальные. Но Энни читала по слогам, водила пальцем по строчкам, хмурила лоб — и была прекрасна.

— Вот здесь написано «принцесса», — говорила она. — А где принцесса живет?

— В замке, — отвечал Ян.

— А замки настоящие бывают?

— Бывают. Я видел.

— Где?

Ян задумывался. Он действительно видел замки — в других жизнях. Но Энни спрашивала не о них.

— В книжках, — уклонялся он.

На третий месяц их знакомства Ян решился.

Он пришел к мельнице вечером, когда солнце уже садилось и тени становились длинными. Мельник ушел в таверну — по пятницам он пил с кузнецом и плотником. Энни осталась одна.

Она сидела на крыльце, перебирала горох. Увидела его — не удивилась, просто подвинулась, освобождая место.

— Садись.

Ян сел рядом. Молчали долго. Слушали сверчков.

— Энни, — сказал он наконец.

— Ммм?

— Я хочу… — Он запнулся. Тысячи лет жизни, сотни миров, десятки смертей — и он боялся простых слов. — Я хочу спросить.

— Чего?

— Ты бы вышла за меня?

Горох высыпался из миски. Энни не заметила. Она смотрела на него широко открытыми глазами, в которых отражался закат.

— Ты серьезно? — спросила она шепотом.

— Никогда не был серьезнее.

— Но у тебя ничего нет. Ни дома, ни денег, ни скота, кроме коровы.

— Корова хорошая, — сказал Ян. — И дом я построю. И деньги будут. Я сильный. Руки есть. Голова на месте.

— Ты не умеешь молоть муку.

— Научусь.

— Ты не умеешь торговать.

— Научусь.

— Ты вообще ничего не умеешь, кроме как картошку сажать да дрова колоть.

— Этому меня научили. А остальному… ты научишь.

Энни открыла рот. Закрыла. Рассмеялась. Сквозь слезы.

— Дурак ты, Ян. Настоящий дурак.

— Это я уже слышал. От тетки Марты. Она каждое утро так говорит.

— И правильно говорит.

Она замолчала, вытерла глаза краем фартука.

— Ладно, — сказала она тихо. — Ладно. Только поговори сначала с отцом.

Если он согласится… я согласна.

Ян выдохнул. Внутри разлилось тепло — не то, которое бывает от магии, а обычное, человеческое, от которого хочется жить и делать добро.

— С отцом поговорю, — пообещал он.

— Завтра утром, — уточнила Энни. — Не сейчас. Сейчас он пьяный будет.

Прибьет — и тебя, и меня.

— Завтра так завтра.

Они снова замолчали. Солнце село окончательно. На небе зажглись звезды.

Энни положила голову ему на плечо. Ян обнял ее — осторожно, боясь спугнуть.

— Странный ты, — прошептала она. — Но хороший.

— Я знаю, — ответил Ян. — Я теперь знаю.

Разговор с мельником состоялся на следующее утро.

Мельник был трезв, хмур и не настроен на сантименты.

— Ты, Ян, парень хороший, — сказал он, стоя на пороге и скрестив руки на груди. — Но гол как сокол. Чем кормить дочь будешь?

— Построю дом. Заведу хозяйство. Муку вашу буду покупать. Торговать научусь.

— Научишься? — Мельник усмехнулся. — Кто тебя учить-то будет?

— Энни. Она умная.

Мельник посмотрел на дочь. Та стояла в дверях, теребила фартук и была

красной, как пион.

— Вы что, уже сговорились? — спросил он.

— Нет, — ответили они хором.

Мельник вздохнул. Потом еще раз. Потом третий.

— Ладно, — сказал он. — Бери. Только если обидишь — убью. Честно слово, убью.

— Не обижу, — пообещал Ян.

— Смотри у меня.

Мельник махнул рукой и ушел в дом. Энни выскочила на крыльцо, повисла у Яна на шее, засмеялась.

— Получилось!

— Получилось, — подтвердил Ян.

Он обнимал ее, чувствовал запах муки и яблок, и думал о том, что это, наверное, и есть счастье. Не то, которое он искал в магии и битвах. Простое.

Тихое. Настоящее.

Свадьбу сыграли через месяц.

Небогато, но весело. Тетка Марта испекла пирог. Мельник выставил бочонок эля. Кузнец играл на губной гармошке. Плотник плясал так, что половицы трещали.

Энни была в белом платье — не в шелке, не в кружевах, в простом холщовом, сшитом соседкой. На голове — венок из полевых цветов. Она смеялась, кружилась, и Ян не мог отвести взгляд.

— Нравится? — спросила она.

— Очень, — ответил он.

— Хорошо. Потому что теперь ты с мной до конца жизни.

— Я согласен.

Ночью, когда гости разошлись, они сидели на крыльце его нового дома — точнее, бывшей времянки, которую он перестроил за три недели. Дом был

маленьким, кривым, с покосившейся дверью, но в нем было тепло и пахло свежим деревом.

— Ты будешь хорошим мужем? — спросила Энни, глядя на звезды.

— Постараюсь, — ответил Ян.

— И отцом?

— И отцом.

— И дедом?

— И дедом, если доживем.

Она засмеялась.

— Я просто люблю тебя, — сказал он. — Этого достаточно?

— Более чем, — прошептала Энни.

И поцеловала его.

Годы шли.

Ян построил новый дом — просторный, с верандой и резными наличниками. Завел вторую корову, купил лошадь, посадил сад. Торговать так и не научился — этим занималась Энни, и у нее получалось куда лучше. Он просто работал. Вставал до рассвета, ложился после заката. Спина болела, руки немели, но он был счастлив.

Энни родила ему троих детей. Сначала дочь — назвали Мартой, в честь тетки. Потом сына — назвали Томасом. Потом еще одну дочь — Ядвигу.

Дети росли, шумели, болели, капризничали. Ян учил их косить и плотничать. Энни — читать и считать. По вечерам они сидели все вместе у печки, Энни рассказывала сказки, а Ян слушал и улыбался.

Он почти забыл, кто он. Почти.

Иногда, когда он оставался один — в поле, в кузнице, на сеновале, — перед ним вставали видения. Арес. Ледяные шипы. Говорящие тени. Гигантские жуки. Кислотный океан. Он вспоминал свои смерти. Вспоминал другие жизни.

И каждый раз, когда боль воспоминаний становилась невыносимой, он слышал голос Энни:

— Ян! Иди ужинать!

И боль отступала. Потому что здесь, в этом мире, была она. И дети. И корова. И сад, который он посадил сам. Это было реальнее, чем любая магия.

На десятый год их брака заболела Марта, старшая дочь. Лекарь сказал — лихорадка. Страшная, болотная, какая косила детей в этих краях каждое лето. Энни плакала. Ян не плакал. Он сидел у постели дочери три дня и три ночи, меняя компрессы, поя отварами, молясь богам, в которых не верил.

Никита — знал, что лихорадку можно вылечить. Не заклинанием. Лекарством. Кора ивовой коры, растертая в порошок. Ему показывали это в другой жизни. В мире, где он был гномом Торином.

Он вспомнил.

Он встал, пошел в лес, нарезал ивовой коры, растолок ее в ступке, заварил кипятком. Энни смотрела на него с удивлением — никто в деревне так не лечил.

— Ты уверен, что поможет? — спросила она.

— Да, — ответил Ян. — все будет хорошо.

Марта поправилась через три дня. Лекарь разводил руками — небывалое дело.

— Ты колдун? — спросил он у Яна.

— Нет, — ответил Ян. — Просто повезло.

Время шло. Дети росли. Марта вышла замуж за кузнеца. Томас ушел в город, учиться на аптекаря — унаследовал тягу к науке. Ядвига осталась с родителями, помогала по хозяйству.

Ян старел. Не так, как стареют маги в мире Эмпирэй — медленно, с достоинством. Он старел по-человечески. Спина гнулась, волосы седели, зубы выпадали. Энни старела вместе с ним — ее лицо покрылось морщинами, руки стали костлявыми, но глаза оставались такими же карими, веселыми, живыми.

— Мы уже совсем старые, Ян, — говорила она.

— Но еще живые, — отвечал он.

Она улыбалась. Он обнимал ее. И так — день за днем, год за годом.

На тридцатый год их брака — Ян, по местным меркам, уже глубокий старик, — Энни заболела.

Не лихорадкой. Чем-то другим. Внутренним. Лекарь сказал — сердце. Слабое, изношенное, как старый мельничный жернов.

— Сколько ей осталось? — спросил Ян.

— Месяц. Может, два. Может, неделя. Не знаю.

Ян не плакал. Он сидел у ее постели, держал за руку и вспоминал. Все тридцать три жизни. Все свои смерти. Все свои битвы. И думал о том, что это — самое трудное. Не сгореть заживо. Не замерзнуть на ледяном ветру. Не утонуть в кислоте. А сидеть рядом с любимой и знать, что ты ничего не можешь сделать.

Энни угасала. Не жаловалась, не плакала, не просила о пощаде. Только смотрела на него своими карими глазами и улыбалась.

Она умерла через три дня.

Тихо, во сне. Ян держал ее за руку. Когда ее сердце остановилось, он не закричал, не заплакал. Он просто сидел и смотрел на ее лицо, спокойное и умиротворенное.

Он похоронил ее на холме, под старой яблоней, которую посадил в год их свадьбы. На могиле поставил деревянный крест — сбил сам, из доски, которую припас для новой калитки.

— Прощай, Энни, — сказал он. — Спасибо тебе за всё.

Ян прожил еще десять лет.

Он видел, как вышла замуж Ядвига. Как родились внуки. Как Томас приезжал из города с аптечными склянками и рассказывал о новых лекарствах. Как Марта приводила детей в гости.

Он работал в поле до последнего дня. Спина уже не гнулась, руки тряслись, но он не мог сидеть без дела. Работа — вот что держало его на земле, когда все остальное уже отпустило.

Он умер на семьдесят третьем году жизни в мире без магии.

Умер так же, как и жил — тихо, без криков, без сожалений. Сидя на крыльце своего дома, смотря на закат и думая об Энни.

***

«Мир Земля-2, — сказал голос МИФа. — Вы прожили долгую по человеческим меркам жизнь, Ян из Мельничной долины. Вы были мужем, отцом, дедом. Вы построили дом, посадили сад, вырастили детей. Вы любили и были любимы. Вы умерли своей смертью, в своем доме, на своей земле. Это была хорошая жизнь».

Никита открыл глаза.

Он сидел на табурете в пабе «У старого пня». Застывшие фигуры. Застывший свет. Мефодий Историонович напротив.

На стойке стояла кружка темного эля.

— Энни, — сказал Никита. Голос был спокойным, тихим. — Я любил ее.

— Да, — сказал МИФ. — Вы любили.

Никита помолчал.

— Тридцать три попытки? — спросил он.

— Тридцать три, — подтвердил МИФ. — Вы выиграли.

— И что теперь?

МИФ чуть склонил голову. Золотые глаза блеснули.

— Ну осталось лишь получить ваш выигрыш. Теперь вы можете выбрать в любой из миров, выбрать любые условия и наслаждаться жизнью?

Никита посмотрел на свои руки. Человеческие. Белые. Живые.

— Я хочу в свой мир, — сказал он.

ГЛАВА 35. ВОЗВРАЩЕНИЕ

— Я хочу в свой мир, — сказал Никита.

Мефодий Историонович медленно поставил стакан с гранатовым соком на стойку. Трубочка звякнула о стекло. В застывшем свете паба это был единственный звук.

— В свой мир? — переспросил он, приподняв бровь. — Вы уверены?

— Уверен.

— Мир, где нет магии. Где вы — просто сотрудник техподдержки, а не герой, не злодей, не архимаг и не Архидемон.

— Да.

— Вы могли бы выбрать любой. Стать королем. Богом. Драконом. Основать империю. Гарем, в конце концов, — в золотых глазах МИФа мелькнула усмешка. — Настоящий, а не тот, о котором вы пьяно бормотали в первую нашу встречу.

Никита усмехнулся в ответ. Не горько, не зло — тепло, как вспоминают молодую глупость.

— Гарем был ошибкой. Навязчивый стереотип. А теперь я просто хочу домой.

— Почему?

Никита замолчал. В пабе было тихо — застывший диджей с поднятой рукой, застывший эль в кружках, застывшие гости в дурацких костюмах. Только они двое были живыми. И воспоминания. Тысячи лет воспоминаний.

— Я был героем, — сказал он наконец. — Я спасал империи. Я убивал демонов. Я умирал за людей, которые даже не знали моего имени.

— И?

— Я был злодеем. Я уничтожал миры. Я убивал миллиарды. Я пожирал души и становился сильнее с каждой смертью.

— И?

— Я был мужем. Отцом. Дедом. Я строил дом, сажал сад, чинил мельницу и учил детей читать по слогам. Я умирал в своей постели, держа за руку женщину, которую любил.

Он посмотрел на МИФа. В глазах не было слёз — они высохли за тысячи лет.

— Знаешь, что я понял за тридцать три жизни?

— Что?

— Нигде нет счастья. Ни в магии, ни в битвах, ни в гаремах, ни в богатстве. Счастье — это когда вечером ты возвращаешься в дом, где тебя ждут. А в моём мире... там нет Энни. Нет детей. Нет внуков. Но там есть я. Настоящий я. Не Аллен, не Элиан, не Азриэль, не Роксли, не Торин. А Никита. Тот, кто мечтал о магии, не понимая, что магия — это просто возможность проснуться утром и знать, что тебе есть ради кого вставать.

МИФ молчал. Долго.

— Тридцать три жизни, — сказал он наконец. — Тридцать три смерти. И вы пришли к тому, с чего начали. К розеткам. К тикетам. К Петровичу.

— Нет, — Никита покачал головой. — Я пришёл к себе. А розетки и тикеты — это просто работа. Она не делает меня тем, кто я есть.

— А что делает?

— Я сам. Теперь я знаю, кем могу быть. Героем. Злодеем. Отцом. Мужем. Просто человеком. Это не определяет мир, в котором я живу. Это определяю я.

МИФ откинулся на спинку табурета. Набалдашник трости в виде волчьей головы блеснул в застывшем свете.

— Хорошо, — сказал он. — Вы выиграли пари. Приз — любая жизнь в любом мире. Вы выбрали свой. Я не могу вас переубедить. Но...

Он сделал паузу.

— Но?

— Я могу добавить небольшой бонус.

Никита нахмурился.

— Бонус?

— Вы прожили тридцать три жизни. Вы умирали сотнями способов. Вы помните всё. Каждую смерть. Каждую боль. Каждую любовь. В вашем мире эту память невозможно стереть — она слишком глубоко вросла в сознание. Но можно... смягчить. Сделать так, чтобы воспоминания не давили, а согревали. Как старые фотографии. Как сны, которые не хочется забывать.

Он поднял трость. Волчья пасть приоткрылась, и оттуда потянуло не холодом и не древностью — чем-то тёплым, живым, похожим на запах свежеиспечённого хлеба и утренней росы.

— Вы почувствуете это не сразу. Но однажды — через месяц, через год — вы поймёте, что боль ушла. Остались только уроки. И благодарность.

Никита кивнул.

— Спасибо.

— Не благодарите. Я всего лишь соблюдаю правила. Пари есть пари.

Он опустил трость. Стукнула об пол — не как колокол, не как удар судьбы. Тихо, будто капнула вода.

— И ещё одно, Никита.

— Да?

— Когда вернётесь... обратите внимание на новенькую бухгалтершу. Её зовут Аня.

Никита замер.

— Что?

— Аня, — повторил МИФ. — Очень даже созвучно Энни.

— Ты хочешь сказать...

— Я ничего не хочу сказать, — МИФ поднял трость для последнего удара. — Я просто делюсь информацией. А выводы делайте сами.

— Аня, — ещё раз повторил Никита, пробуя имя на вкус.

— Аня. Запомните. Впрочем, забудете — она сама напомнит.

Удар тростью.

Мир мигнул. Фигуры вокруг ожили.

ЭПИЛОГ.

— Эй, мужик, ты в порядке? — донеслось откуда-то. — У тебя лицо белое, как у упыря.

Никита моргнул.

Он сидел на табурете у барной стойки. Рядом кто-то спорил о том, кто сильнее — Геральт или Арагорн. Диджей микшировал эпичную музыку, волынки заливались на всю подвальную пекарню. Пахло элем, жареными колбасками и старым деревом.

Мефодий Историонович исчез.

Только пустой стакан из-под гранатового сока с трубочкой остался на стойке.

Никита посмотрел на свои руки. Обычные. Человеческие. Ни чешуи, ни когтей, ни золотых искр. Только мозоль от мышки на правой ладони.

— Я в порядке, — сказал он соседнему гному в рогатом шлеме. — Я просто... задумался.

— О чём? — спросил гном, отхлёбывая эль.

— О жизни, — ответил Никита и улыбнулся. — И о том, что не всегда нужно искать магию в других мирах. Иногда она уже есть. Просто мы её не замечаем.

Гном покосился на него с подозрением.

— Ты точно в порядке? Может, воды тебе?

— Нет, спасибо. Я лучше ещё эля.

Он поднял кружку. Эль был тёмным, тёплым, горьковатым. Самым обычным. И самым вкусным в его жизни.

В понедельник он пришёл на работу на пятнадцать минут раньше обычного.

Петрович удивился.

— Ты чего раньше? Заболел что ли?

— Просто решил начать новую жизнь, — ответил Никита.

Он сел за свой стол, включил компьютер. Тикеты сыпались один за другим — интернет не работал у клиентов, зависали роутеры, Петрович требовал отчёты. Всё как обычно.

В обед он пошёл в бухгалтерию — сдавать авансовый отчёт за прошлую неделю.

За столом, где раньше сидела старая тётя Зина, которая считала, что «эти ваши компьютеры — от лукавого», сидела девушка.

Лет двадцати восьми. Волосы русые, собраны в небрежный пучок. В очках, с тонкой ручкой в пальцах. Она что-то писала в толстой тетради, хмурила лоб и шевелила губами, будто считала в уме.

Никита замер в дверях.

— Вы ко мне? — спросила девушка, поднимая голову. Глаза у неё были карими. с искорками, веселые.

Никита смотрел на нее и не мог поверить, это была его Энни, живая и здоровая.

— Я..., слова выходили с трудом, спазм сдавил горло. —Да. Авансовый отчёт.

— Кладите на край стола. Я посмотрю после обеда.

Никита положил бумаги. Не уходил.

— Вы новенькая?

— Ага. Аня. Бухгалтер. Пришла на место тёти Зины, которая на пенсию ушла.

— Никита, — представился он. — Техподдержка.

Аня улыбнулась. Улыбка была простой, открытой, без кокетства.

— Наслышана. Говорят, ты фанат фэнтези. Книжки читаешь, в игры играешь, наряжаешься на тематические вечеринки.

— Было дело, — Никита почувствовал, что краснеет. — Но это в прошлом.

— Жалко, — Аня поправила очки. — А я как раз думала сходить на «Драконий угол» в пятницу. Говорят, там весело.

Никита замер.

Сердце стукнуло раз. Потом другой. Потом забилось ровно и спокойно, как у человека, который только что понял, что бонус Мефодия Историоновича был не в том, чтобы стереть боль. А в том, чтобы дать шанс.

— Я могу составить компанию, — сказал он. — Если ты не против.

Аня посмотрела на него долгим взглядом. Карие глаза блеснули в свете офисной лампы.

— Не против, — сказала она. — Только не опаздывай.

— Не опоздаю.

Никита вышел из бухгалтерии. Прошёл по коридору, мимо Петровича, который что-то кричал про тикеты, мимо Светы, которая жаловалась на чайник, мимо Димана из соседнего отдела, который вечно подкалывал его про розетки.

Он шёл и улыбался.

Потому что знал: магия есть. Просто она не в огненных шарах и не в драконах. Она в том, чтобы встретить человека, с которым можно молчать, и это не будет тяготить. В том, чтобы после работы прийти домой, где кто-то ждёт. В том, чтобы просто жить.

КОНЕЦ