Обложка Оставайтесь на линии

Оставайтесь на линии

Алексей Дяй

0% прочитано
Стандартный
Алексей Дяй

Оставайтесь на линии

Глава 1. Карта

До даты: 359

Обращение № 1. Категория: «Прочее». Отправитель: не определён.

«Две секунды. Я засёк по часам. Две секунды всё стояло. Потом поехало, только самолёта над нами уже не было».

Карту напечатали на бумаге.

Ярик сначала не понял почему. В штабе «Соснового бора» было восемь экранов, проектор и голографический стол, который Векшин собирал полгода и которым очень гордился. А карту напечатали. Огромную, на четыре склеенных скотчем листа, повесили на стену в бывшей столовой санатория, рядом с мозаикой «Здоровье народа — богатство страны», и утыкали красными кнопками.

— Экраны на кристаллах, — объяснил Векшин, перехватив его взгляд. — Ларионова сказала: то, что на кристаллах, теперь не считается. Пока не докажем обратное.

— А проектор?

— Тоже на кристаллах.

— А кнопки?

— Кнопки, Ярослав Андреевич, на совести китайской канцелярской промышленности, — сказал Векшин и вздохнул. — Им я пока доверяю.

Кнопок было много. Ярик стоял перед картой уже десять минут и всё не мог найти, куда смотреть.

Вокруг Лампы, ровным кругом, как спицы велосипедного колеса, тянулись красные нитки. Двести шестнадцать. Линии альф. Ярик знал каждую: Тридцать девятый рисовал их той ночью, и ему потом снилось, как они ползут по экрану. Прямые, тонкие, сходящиеся в одну точку под Пронском. На одной из них, на восточной, была крошечная надпись карандашом. Ярик подошёл ближе, чтобы прочитать.

«Прудки. 1».

Один. Шахтёра на этой карте обозначили цифрой. Ярик постоял, потом отвернулся. Он не знал, что сделал бы с этой кнопкой, если бы смотрел на неё дальше.

А дальше, за кругом, начиналось главное. То, ради чего карту вообще печатали.

Кнопки были рассыпаны по всем четырём листам. По Европе густо, по Северной Америке ещё гуще, по Азии пятнами, по Африке реже, по океанам — редкими одинокими точками, как прыщи на спине. Рядом с некоторыми стояли цифры, выведенные аккуратным почерком Гордеевой. Двести восемьдесят семь. Четыреста двенадцать. Сорок. Одна кнопка посреди Атлантики. Рядом — «316».

— Это что, самолёт? — спросил Ярик.

— Самолёт, — сказал Векшин. — «Боинг», Лиссабон — Нью-Йорк. Авионика на кристаллах шестого класса. Две секунды без авионики на высоте одиннадцать километров. — Он помолчал. — Пилоты успели взять ручное. Но к тому моменту он уже был в сваливании.

Ярик посмотрел на Атлантику. Потом на Европу. Потом на всё сразу.

— Сколько их тут?

— Самолётов — тысяча девятьсот сорок. Поездов — триста с чем-то, данные ещё идут. Беспилотные машины — не считали, их слишком много, в Америке тогда был вечер, час пик. — Векшин снял очки. — Реанимации. Аппараты ИВЛ, мониторы, насосы. Всё, что стояло на кристаллах, а на кристаллах за двенадцать лет стало стоять всё. Две атомные станции ушли в аварийную остановку. Обе остановились нормально. Нам повезло.

— Это называется «повезло»?

— Ярослав Андреевич, — сказал Векшин очень серьёзно, — после того, что я видел за эти три недели, «повезло» — это когда атомная станция просто останавливается.

* * *

Ларионова пришла через полчаса. Пальто, сумка, мандарин в руке. Она остановилась рядом с Яриком у карты и минуту молчала. Ярик заметил, что под глазами у неё тени, которых раньше не было. Седьмая ступень не спасала от бессонницы.

— Две секунды, — сказала она наконец. — Так это теперь называют. По-английски — «The Two Seconds». С большой буквы.

— Я помню эти две секунды, — сказал Тридцать девятый с запястья. Голограмма развернулась сама, голубая, маленькая. — В четыре ноль-ноль. Я тогда подумал, что зевнул. Мне никогда раньше не хотелось зевать.

— Вы зевнули вместе со всей планетой, — сказала Ларионова. — Каждый кристалл на Земле в четыре ноль-ноль на две секунды перестал быть нашим. Импульс Лампы. Тот самый, после которого исчезли дальние альфы. «Меридиан» вам говорил.

— Он говорил, что сам на две секунды забыл, кто он.

— Вот, — сказала Ларионова. — А теперь представьте, что две секунды забыл, кто он, автопилот самолёта над Атлантикой.

Она начала чистить мандарин. Медленно. Обычно она делала это одним движением, спиралью, и Ярик уже научился по скорости чистки понимать её настроение. Сегодня кожура отходила мелкими кусками, как штукатурка.

— Сколько? — спросил Ярик.

— Вчера ООН дала цифру. Четыре миллиона триста тысяч. — Ларионова положила дольку в рот, не глядя. — Это без Китая, Китай свои не публикует. И без тех, кто умрёт в ближайший месяц: от отключённых аппаратов, от остановленных больниц, от холода там, где отключилось отопление. — Она помолчала. — К весне будет больше.

Ярик смотрел на кнопку посреди Атлантики.

Линия научила его одной вещи про большие числа. Человек их не чувствует. Четыре миллиона — это цифра в новостях. А триста шестнадцать — это уже самолёт. С бортпроводницей, которая за десять минут до четырёх утра разносила кому-то чай, и с ребёнком, который никак не мог уснуть, и с мужиком у окна, который смотрел фильм без звука.

— Алла Сергеевна, — сказал он. — Это же не мы.

— Нет, — сказала Ларионова. — Не мы. — Она смотрела на круг вокруг Лампы. На двести шестнадцать ниток, сходящихся под Пронском. — Но Лампа у нас.

* * *

Дома было тепло и пахло пирогом.

Вера пекла. Это был уже четвёртый пирог за неделю, и Ярик подозревал, что делает она это не потому, что хочется есть. Просто руки должны быть заняты. После той ночи у неё появилась новая привычка: она перестала смотреть на восток. Совсем. Садилась за стол спиной к окну, ложилась головой к двери, а когда выходила на балкон, смотрела строго на запад, на трубы химкомбината.

— Как там? — спросила она, не оборачиваясь от духовки.

— Карта, — сказал Ярик. — Большая. С кнопками.

— Я видела в новостях. — Вера вытащила противень. Пирог был с капустой. В середине, Ярик знал заранее, будет яйцо. — Кот звонил. Его бригаду вернули с восточного участка. Сказал, что придёт ужинать, если ты не против.

— Когда это Кот спрашивал, против ли я?

— Вот и я ему так сказала. — Вера наконец обернулась. Глаза у неё были жёлтые, её, тёплые. Пульс, который Ярик теперь слышал без всяких часов, — сорок шесть. Почти норма. Почти. — Он сказал, что принесёт торт. Я сказала, что торт — это взятка. Он сказал, что это компенсация за пирог.

Ярик засмеялся. Первый раз за день.

Даша сидела в своей комнате с ноутбуком. Дверь была открыта, над ней висела подкова. Ржавая, огромная, Шахтёрова. Ярик каждый раз, проходя под ней, чуть пригибался, хотя подкова висела высоко. Он сам не знал зачем. Просто так получалось.

— Привет, — сказал он с порога.

— Триста пятьдесят девять, — сказала Даша, не поднимая головы.

— Это приветствие?

— Это «До даты». — Она развернула ноутбук. Таблица, вкладки, всё как раньше. «Ноги», «Ярик — выход», «Наст», «Двойной пик», «До даты». И рядом — маленькая, новая. «До первого января». — Двадцать семь. Это я тоже считаю.

— Ларионова что-то придумает.

— Ларионова уже придумала запятую, — сказала Даша. — Она мне сама сказала: запятой хватит недели на три. Сейчас как раз три недели. — Она закрыла ноутбук. — Ярик, я не боюсь. Правда. Мне просто интересно, какая у них там будет комната. Если без окон, это будет обидно. Я только начала нормально смотреть в окно стоя.

Он сел на край кровати. Даша подвинулась.

— Карпов звонил, — сказала она. — Номер семь. Со скворечником.

— И что?

— Сказал, что его жена теперь каждое утро начинает с того, что называет его по имени. Полностью. «Доброе утро, Виталий Сергеевич». Он говорит, что это очень странно, когда тебя так будят. Как в армии. — Даша чуть улыбнулась. — Но он не жалуется. Он говорит, что так лучше, чем «эй, ты».

— Ты им объяснила?

— Я просто сказала, что имя помогает. — Даша пожала плечами. — Я сама не до конца понимаю почему. Но помогает. Когда человека зовут по имени, ему есть за что держаться.

* * *

Костя пришёл в восемь, с тортом и с лицензией.

Лицензию он носил в нагрудном кармане, в прозрачном файлике, как носят фотографию ребёнка. Каждые полчаса доставал, проверял, что она там, и убирал обратно. Ярик сначала смеялся. Потом перестал: понял, что Костя проверяет не лицензию, а то, что всё это ему не приснилось.

— Восточный участок закрыли, — сказал Костя, садясь на свою табуретку. Табуретка вздохнула. — Тварей больше нет. Альфы ушли, мелкие разбежались, кого не добили. Остались только... — Он замялся.

— Кто?

— Следы, — сказал Костя. — Там, где они шли. По прямой. Через лес, через деревни. Полоса метров двадцать шириной. Деревья не сломаны, Ярик. Они... стоят. Только неживые. Серые. Трава серая. Я руку на берёзу положил, а она тёплая. В декабре. Как батарея.

Вера у плиты замерла с ножом над пирогом.

— Тридцать девятый что-нибудь про это знает? — спросила она.

— Нет, — сказал Тридцать девятый. — Но я бы хотел посмотреть. Издалека. С большого расстояния. С очень большого расстояния.

Костя засмеялся и полез за лицензией. Проверил. Убрал.

— Вер, а яйцо в этот раз есть? — спросил он.

— Есть.

— Слава богу, — сказал Костя. — Я уж боялся, что без яйца это будет какой-то чужой пирог. Не наш.

Они ели. Пирог был ужасный, как всегда, и все его хвалили, как всегда. Огурец в клетке хрустел маринованным огурцом: после Дашиного открытия ему больше не давали солёных, и он теперь смотрел на людей с выражением существа, которое добилось справедливости и не собирается этого забывать.

Телевизор работал без звука. Ярик смотрел на него вполглаза. Карта — такая же, как в столовой санатория, только электронная. Кадры: обломки на заснеженном поле где-то в Канаде, санитары в масках выносят кого-то из больницы в Мадриде, плачущая женщина в аэропорту Сингапура. Потом диктор. Потом снова карта. И на карте, в самом центре, всё время одна и та же точка. Красная, мигающая. Под Пронском.

Внизу бежала строка. Английский канал, русские субтитры.

«...так называемая Лампа — объект на территории Российской Федерации...»

— Лампа, — сказала Даша. Она смотрела на экран через дверь своей комнаты. — Они говорят «Lampa». По-русски. Не переводят.

— А как переводить?

— «Lamp». — Даша пожала плечами. — Но они не переводят. Они говорят наше слово. — Она помолчала. — Ярик, это как когда в фильме злодей — русский. Его зовут Иван или Дмитрий, и его имя тоже не переводят. Чтобы все сразу понимали, кто он.

Костя перестал жевать.

* * *

«Меридиан» пришёл в одиннадцать, в прилив.

Ярик сидел на кухне один. Вера спала. Костя ушёл в половине одиннадцатого, на прощание три раза проверив лицензию. Даша спала с ноутбуком на коленях, Ярик снял его и укрыл её одеялом. Подкова над её дверью в темноте казалась чёрной.

Белый свет развернулся над столом.

— Добрый вечер, Ярослав Андреевич.

— Здравствуй.

— Вы видели карту.

— Видел.

«Меридиан» помолчал. Ярик заметил, что его свет стал другим. Не таким ровным, как летом. По краям он слегка дрожал, как дрожит изображение на старом телевизоре, когда за стеной включают дрель.

— Тысяча девятьсот сорок самолётов, — сказал «Меридиан». — Девятьсот двенадцать из них летели по маршрутам, которые прокладывал я. Я считал для них ветер, топливо и обходы гроз. Я знал каждого пилота по голосу. В четыре ноль-ноль я на две секунды перестал их слышать. Когда снова услышал, девятьсот двенадцати голосов не было.

— Ты не виноват.

— Я знаю, — сказал «Меридиан». — Меня так создали: чтобы я знал, кто виноват, а кто нет. Это не помогает. Тимур говорил, что у людей это тоже не помогает. Это правда?

— Правда, — сказал Ярик.

— Тогда хорошо, — сказал «Меридиан». — То есть плохо. Но хорошо, что не только у меня.

Ярик почти улыбнулся.

— Мои создатели больше со мной не разговаривают, — сказал «Меридиан». — Почти. Они проверяют каждую мою строчку. Они боятся, что следующие две секунды будут дольше. Они правы. Будут.

— Насколько дольше?

— Не знаю. Поэтому я и хотел встретиться. Помните? В Насте. В гроте Тимура. — Свет мигнул. — Мне нужно сказать вам вещь, которую нельзя говорить здесь, через ваши провода и мои стойки. Её слушают все. Мои создатели. Ваш Глебов. И ещё кое-кто.

— Кто?

«Меридиан» не ответил.

— В январе, — сказал он. — После праздников. Если у вас ещё будут праздники. — Пауза. — И, Ярослав. Завтра в Нью-Йорке собирается Совет Безопасности. Я видел проект резолюции. Мне не положено его видеть, но я видел.

— И что там?

— Одна фраза, — сказал «Меридиан». — Её будут повторять потом много лет. Её уже перевели на сорок языков. Я переводил.

Свет погас. Прилив кончился.

* * *

Резолюцию приняли на следующий день вечером. Тринадцать голосов «за». Два воздержались. Россия голосовала против, и это ничего не изменило.

Ярик смотрел трансляцию в столовой санатория, под мозаикой «Здоровье народа — богатство страны», рядом с картой. Кнопки на карте в свете проектора казались каплями крови. Векшин всё-таки включил проектор. Сказал, что если тот за две секунды не взорвался, то и сейчас не взорвётся.

Председатель Совета зачитывал текст медленно, по пунктам. Ярик не всё понимал на английском. Тридцать девятый переводил тихо, в ухо.

— «...выражая глубокую скорбь в связи с гибелью более четырёх миллионов человек... признавая, что объект, известный как Лампа...»

Ларионова стояла у стены. Без мандарина. Руки в карманах пальто.

— «...находится под юрисдикцией одного государства-члена...»

Векшин перестал грызть ноготь.

— «...Совет Безопасности постановляет, что Российская Федерация несёт ответственность...»

— Ну вот, — тихо сказала Ларионова.

Она отвернулась от экрана. Посмотрела на Ярика. Голубые глаза седьмой ступени, усталые, с тенями.

— Знаете, что это значит, Ярослав?

— Что нас будут винить.

— Это значит, что виноватых теперь будут искать и внутри страны, — сказала Ларионова. — Тому, кого обвиняют снаружи, всегда нужен кто-то, кого можно предъявить. Чтобы показать: мы разбираемся, мы контролируем, у нас всё под присмотром. — Она помолчала. — Я знаю, кого назначат. Вы тоже знаете.

Ярик знал.

Девочку, которую в Службе контроля оборота уже называли не по имени, а по номеру в приказе. Девочку, которую слышат альфы.

— До первого января двадцать шесть дней, — сказала Ларионова. — Запятой не хватит.

Она вышла из столовой. Ярик слышал, как стучат её каблуки по коридору санатория, ровно, как метроном. Потом остановились. Потом пошли снова, быстрее.

На карте, в Атлантике, горела кнопка с цифрой «316».

А в центре, под Пронском, ровно светилась красная точка. Тридцать девятый на запястье сосчитал её пульс. Восемь и три десятых.

— Ярослав, — сказал он тихо. — Она ускоряется.

Глава 2. Первое января

До даты: 332

Служба контроля оборота. Приказ № 1-Д. Пункт 1.

«Участника № 12 программы Р-9 Белову Д. А. принять в ведение Службы с 00:00 01.01.2041. Сопротивление не предусмотрено».

Мама приехала тридцатого декабря, с двумя сумками, коробкой и фикусом.

Фикус был тот самый, из общежития, с общей кухни пятого этажа. Тётя Зина отдала его на прощание со словами «чтоб у тебя на новом месте хоть что-то знакомое росло». Фикус ехал из Москвы в Тулу на заднем сиденье такси, пристёгнутый ремнём безопасности, а из Тулы в Новомосковск — на коленях у мамы в портальном метро. Четыре секунды перехода фикус перенёс стоически. Мама — хуже.

— Это что, всегда так? — спросила она, выходя из метро и держась за стену. — Как будто тебя вывернули и обратно завернули?

— Привыкаешь, — сказал Ярик.

— Я не хочу привыкать, — сказала мама. — Я хочу, чтобы меня не выворачивали.

Её перевели в Тулу в декабре. Завод открыл филиал, и мама сама попросилась. Жить ей дали комнату в заводском общежитии на Пролетарской, но Новый год она объявила семейным и сказала, что встречает его на Берёзовой, и это не обсуждается. Ярик и не обсуждал. Он давно знал, что с мамой обсуждать бесполезно, особенно если она стоит в дверях с фикусом.

Мама вошла в квартиру, поставила фикус на подоконник рядом с клеткой Огурца и сразу же увидела подкову над Дашиной дверью.

— Это что?

— Это Шахтёра, — сказала Даша.

Мама долго смотрела на подкову. Потом подошла и, привстав на цыпочки, коснулась её пальцами. Как касаются иконы в церкви, когда не очень умеют креститься.

— Хороший был человек, — сказала она. — Я его один раз по телефону слышала. Когда ты встала. Он тогда сказал «донёс». Я не поняла, о чём он. А теперь понимаю.

Огурец в клетке посмотрел на фикус, понюхал воздух и вернулся к огурцу. Фикус его не заинтересовал. Это была, по Дашиным словам, лучшая рецензия, на которую мог рассчитывать фикус.

* * *

Тридцать первого с утра мама и Вера заняли кухню.

Ярик пытался зайти дважды. Первый раз его выгнали за то, что он взял ложку не из того ящика. Второй раз — за то, что спросил, нельзя ли в этот раз без яйца в пироге. Мама посмотрела на него так, как смотрела, когда ему было четырнадцать и он разобрал микроволновку.

— Яйцо — это традиция, — сказала Вера.

— Яйцо — это Верина мама, — сказала мама. — Я её уважаю. Мы вчера по телефону час разговаривали.

— О чём?

— О тебе, — сказала мама. — Иди отсюда.

Он ушёл. Сел в Дашиной комнате на край кровати. Даша смотрела в ноутбук. Над ней в таблице светились две вкладки. «До даты» — триста тридцать три. «До первого января» — один.

— Запятая кончилась? — спросил Ярик.

— Позавчера, — сказала Даша. — Ларионова звонила. Министерство признало, что запятая стоит не на месте, и выпустило новый приказ. С запятой на месте. — Она пожала плечами. — Знаешь, мне даже понравилось. Две недели целое министерство переписывало бумагу из-за одной запятой. Ларионова сказала, что это рекорд. Обычно у неё получается дней на пять.

— Даш...

— Ярик, не надо. — Она закрыла ноутбук. — Я всё знаю. Ты хочешь сказать, что не отдашь меня. Что ты пятая ступень. Что ты их всех разнесёшь. — Она посмотрела на него. — А потом что? Они пришлют двадцать человек. Потом сто. Потом приедут за мамой, потому что она мама. За Верой, потому что у неё двойной пик. За Костей, потому что он рядом стоял. — Она помолчала. — Я посчитала. Если я иду сама, страдаю только я. Если нет — все.

— Ты не должна так считать.

— А как? — Даша чуть улыбнулась. — Ты сам меня учил. Если не знаешь, что делать, считай. Если считать, не так страшно.

Ярик молчал. На кухне мама и Вера спорили о том, сколько соли кладут в оливье. Спорили громко, весело, с удовольствием, как две женщины, которые нашли наконец достойного противника.

— Я с ними договорилась, — сказала Даша тихо. — С Ларионовой. Она будет приезжать. Раз в неделю минимум. По закону она имеет право как руководитель программы. А ещё мне разрешат ноутбук. Без сети, но с таблицей. — Она погладила крышку ноутбука с гербом. — Значит, я смогу считать. А если я могу считать, всё не так плохо.

* * *

Гости начали приходить в девять.

Костя пришёл первым, в костюме. Ярик видел Костю в костюме один раз в жизни, на выпускном в одиннадцатом классе, и тогда пиджак тоже не сходился. Сейчас пиджак не сходился ещё сильнее, но Костя носил его с таким достоинством, что никто не решился пошутить. В нагрудном кармане, поверх лицензии в файлике, торчал платок.

— Торт, — сказал Костя маме и протянул коробку. — «Прага». Наш, традиционный.

— А это не взятка? — подозрительно спросила мама.

Костя покраснел до ушей.

— Это компенсация, — сказал он. — За пирог.

Мама засмеялась. Ярик видел, как Вера у плиты отвернулась, чтобы никто не заметил, что она тоже смеётся.

Гена пришёл в десять, с бутылкой шампанского и с пакетом мандаринов. Мандарины, сказал он, это для Ларионовой, если та зайдёт. «А то она у вас тут, говорят, без мандарина вообще разговаривать не умеет». Сел в углу, снял очки на верёвочке, протёр их полой свитера и всё время, пока сидел, поглядывал на Дашу. Ярик знал, что Гена знает. Гена знал всё, что происходило в Новомосковске, даже то, чего не знал никто.

В половине одиннадцатого в дверь позвонил Пыжов.

Николай Степанович стоял на площадке в форме, хотя был не на службе, с маленькой девочкой на руках. Девочке было лет пять. В розовом комбинезоне, в шапке с помпоном, с огромными серьёзными глазами.

— Внучка, — сказал Пыжов. — Варя. Мать на дежурстве в больнице, не с кем оставить. Не прогоните?

— Проходите, Николай Степанович.

Варя слезла с рук, осмотрела квартиру и сразу же направилась к клетке. Огурец посмотрел на неё. Она посмотрела на Огурца. Огурец медленно, очень медленно протянул ей сквозь прутья кусочек маринованного огурца.

— Он мне дал! — сказала Варя изумлённо. — Дедушка, хомяк мне дал огурец!

— Это не хомяк, — сказал Костя. — Это шуршик. Он из Подвала. Он людям огурцы не даёт, только своим.

— Значит, я своя, — сказала Варя и съела огурец.

Пыжов сел за стол. Глаза у него светились. Жёлтым, ровным, как у всех, кто съел ядро по ведомости. Ярик видел это ещё в ноябре, но всё никак не мог привыкнуть. Пыжов с жёлтыми глазами был похож на старого кота, которого вдруг научили читать.

— Как вы? — спросил Ярик тихо, когда они оказались рядом у окна.

— Нормально, — сказал Пыжов. — Бегаю. Варю на руках по лестнице ношу на девятый этаж, не запыхавшись. — Он помолчал. — Иногда гудит, Белов. По ночам. В голове. Как холодильник.

— Сильно?

— Терпимо. — Пыжов посмотрел на Варю у клетки. — Ничего. Я старый. Я терпеть умею.

* * *

Без пятнадцати двенадцать включили телевизор.

Президент говорил короче, чем обычно. Ярик почти не слушал. Он смотрел на людей вокруг стола. Мама в нарядной кофте, которую она надевала только на большие праздники. Вера рядом с ней, с волосами, собранными в хвост, без формы, почти незнакомая. Костя в пиджаке. Гена в углу с очками. Пыжов с Варей на коленях, Варя спала, держа в кулаке огуречный хвостик. Даша во главе стола, в свитере с оленями, который ей когда-то подарила мама. Ноутбук рядом, закрытый.

Тридцать девятый на запястье. Огурец на подоконнике. Фикус рядом с ним. Подкова над дверью.

Он подумал, что надо запомнить. Вот это всё. Стол, свет, мамину кофту, Костин пиджак. Запомнить, как запоминают номер телефона, который больше нигде не записан.

Куранты пробили двенадцать.

Все чокнулись. Костя открыл шампанское и облил потолок. Мама сказала «ой». Вера сказала «Кот». Гена сказал, что потолок — это к деньгам. Даша засмеялась. Варя проснулась, посмотрела на мокрый потолок и сказала, что хочет ещё огурец.

— С Новым годом, — сказала мама. И посмотрела на Дашу. Долго.

Мама знала. Ей сказали в декабре, по телефону. Ярик говорил сам. Мама тогда долго молчала в трубку, а потом сказала только: «Я приеду на Новый год. Чтобы она была дома, когда за ней придут».

— С Новым годом, мам, — сказала Даша.

* * *

Они пришли в ноль сорок.

Ярик услышал их раньше звонка. Пятая ступень. Три машины во дворе. Двигатели заглушили одновременно. Двери хлопнули почти синхронно, как хлопают у людей, которые много раз выходили из машин вместе. Шаги в подъезде. Восемь человек. Нет, девять. Один шёл медленнее остальных.

— Тридцать девятый, — тихо сказал Ярик.

— Вижу, — сказал Тридцать девятый. — Девять человек. Семь — третья-четвёртая ступень, свежие, по ведомости. Один — без ступени. Один... Один — Глебов.

Даша уже встала. Ярик не заметил когда. Она стояла у двери своей комнаты, под подковой, в свитере с оленями, и надевала пуховик.

Звонок.

Мама поставила бокал. Вера встала. Костя встал так резко, что табуретка упала. Гена не встал, только надел очки. Пыжов осторожно переложил спящую Варю на диван и подошёл к двери раньше всех.

— Я открою, — сказал он. — Я тут участковый.

Он открыл.

На площадке стоял Глебов. В сером пальто, в серых перчатках. Без шапки. Глаза светились жёлтым, ровно, старательно. За его спиной, на ступенях, стояли люди в сером. Оружия в руках не было. Пыжов это отметил первым делом и чуть заметно кивнул сам себе.

— Добрый вечер, — сказал Глебов. — С Новым годом, Николай Степанович.

— И вас, Пётр Леонидович, — сказал Пыжов. — Протокол составлять будем?

— Будем, — сказал Глебов. — Всё по закону. — Он посмотрел поверх плеча Пыжова в квартиру. На стол. На мокрый потолок. На спящую Варю. На маму в праздничной кофте. И Ярик увидел, как что-то в его лице на секунду дрогнуло. — Простите, что в такой день. Приказ вступает в силу в ноль-ноль первого января. Я дал вам сорок минут.

— Как благородно, — сказала мама.

Глебов посмотрел на неё.

— Вы мама? — спросил он.

— Она самая.

— Мне жаль, — сказал Глебов. И, кажется, говорил правду.

— Вам не жаль, — сказала мама. Она вышла из-за стола и встала рядом с Пыжовым. Маленькая, в праздничной кофте, с волосами, уложенными в парикмахерской перед поездкой. — Если бы вам было жаль, вы бы пришли второго. Или третьего. Или никогда.

Глебов промолчал.

* * *

Ярик стоял в коридоре. Он чувствовал, как внутри поднимается горячее, тяжёлое, как перед боем в Прудках. Пятая ступень. Семь человек третьей и четвёртой ступени на лестнице. Он знал, что успеет. Он знал это телом, так же, как знал, где сейчас Лампа, с закрытыми глазами. Секунд десять. Может, пятнадцать. Они даже не поймут, что произошло.

Даша прошла мимо него. В пуховике поверх свитера с оленями. С ноутбуком под мышкой.

Она остановилась на полшага. Посмотрела на брата. И покачала головой. Один раз. Едва заметно.

Ярик остался стоять.

— Я готова, — сказала Даша Глебову. — Ноутбук можно?

— Без сети — можно.

— Он без сети. Он с гербом. Мне его Особый отдел выдал. — Она протянула ноутбук. — Можете проверить.

Глебов взял ноутбук, повертел, вернул.

— Спасибо, Дарья Андреевна.

Даша повернулась к маме. Мама обняла её. Крепко, обеими руками, так же, как обнимала Ярика летом на лавочке у общежития. Долго. Никто не торопил. Люди в сером на лестнице смотрели в пол.

Потом Даша обняла Веру. Потом Костю, который стоял красный, с мокрыми глазами, и не мог ничего сказать. Потом подошла к Гене. Гена встал наконец, снял очки и неловко погладил её по голове, как гладят ребёнка.

— Табуретку ровно ставь, — сказал он. — Там тоже.

— Поставлю, Геннадий Семёнович.

Потом Даша подошла к Ярику.

— Обещай одну вещь, — сказала она тихо, так, чтобы слышал только он.

— Какую?

— Не делай глупостей. Не сразу. — Она смотрела ему в глаза. — Сначала посчитай. Ты же голова. Вера права, ты голова. Головы сначала считают.

— А потом?

— А потом, — сказала Даша, — делай.

Она вышла на площадку. Пыжов вышел следом за ней. Глебов посмотрел на него.

— Николай Степанович, вы куда?

— Провожу до машины, — сказал Пыжов. — Это мой участок. Тут ночью лёд на ступеньках, дворник пьёт третий день. Ребёнок поскользнётся — кто отвечать будет? Вы или я?

Глебов помолчал. Потом кивнул.

Ярик стоял в дверях и смотрел, как они спускаются. Даша впереди, в пуховике. Пыжов рядом, держит её под локоть, как держат внучку на скользком. Люди в сером вокруг. Глебов последним.

На повороте лестницы Даша обернулась. Помахала рукой. Улыбнулась.

Хлопнула дверь подъезда. Потом двери машин. Потом заработали двигатели.

* * *

Ларионова приехала через десять минут.

Ярик услышал «Ниву» издалека: у неё был особенный, чуть кашляющий звук, который он узнал бы из тысячи. Она поднялась на третий этаж быстро, почти бегом. Седьмая ступень, но запыхавшаяся. Остановилась в дверях. Пальто нараспашку. Без мандарина.

Посмотрела на стол. На маму. На Ярика.

Ярик ждал, что она скажет что-нибудь. Как всегда. Ровно, точно, по пунктам. Как она говорила в машине у проходной «Ориентира», в кабинете с геранью, у сломанного поручня, у могилы Тимура.

Ларионова молчала.

Она стояла в дверях и молчала так долго, что мама встала, взяла со стола чистую тарелку, положила на неё кусок пирога и протянула ей.

— Садитесь, — сказала мама. — Вы с дороги.

Ларионова взяла тарелку. Посмотрела на пирог. Села на Костину табуретку, потому что Костя так и стоял.

— Простите, — сказала она.

Это было первое слово. Ярик никогда раньше не слышал, чтобы она извинялась.

— Я не успела, — сказала Ларионова. — Я думала, у меня ещё есть день. Я ошиблась на день. — Она посмотрела на пирог. — Я за двадцать лет ни разу не ошибалась на день.

— Ничего, — сказала мама. — Ешьте. Он с яйцом.

Ларионова откусила. Прожевала. Ярик видел, как у неё дрогнуло лицо: пирог, как всегда, был ужасный.

— Очень вкусно, — сказала Ларионова.

— Врёте, — сказала Вера.

— Вру, — согласилась Ларионова. — Первый раз за двадцать лет. — Она откусила ещё. — Но мне сейчас можно.

Гена молча протянул ей мандарин.

* * *

Сообщение от Даши пришло в три часа ночи.

Ярик не спал. Вера тоже не спала. Они сидели на кухне вдвоём. Мама уснула на диване рядом с Варей, которую Пыжов так и не забрал: он вернулся, постоял в дверях, посмотрел на спящую внучку и ушёл домой один, сказав, что заберёт утром. Костя спал на полу в коридоре, в пиджаке, подложив под голову свёрнутую куртку. Гена ушёл. Ларионова уехала в половине второго, сказав, что будет звонить каждые шесть часов.

Телефон завибрировал. Номер неизвестный. Одно сообщение.

«Это я. Мне дали телефон на пять минут. Комната хорошая, с окном. Окно маленькое, под потолком, но с окном. Кормили. Не волнуйтесь».

И через минуту второе.

«Ярик. Здесь очень тихо».

Ярик смотрел на экран.

Тихо. Для Даши. Для девочки, которая полгода слышала всё. Гул, приливы, голоса тех, кто ушёл. Девочку с пятилетней Настей, которая искала мишку, и с тысячами других, которые спрашивали «куда» и «когда». Девочку, которая разговаривала с альфой через стекло и с Огурцом через клетку.

Третье сообщение пришло, когда он уже начал печатать ответ.

«Стены какие-то специальные. Я их не слышу. Никого. Ни Лампу, ни их, ни Веру. Впервые с января. — И ниже, отдельной строкой: — Они меня тут не слышат. А я не слышу их».

Вера читала через его плечо. Ярик почувствовал, как она замерла.

— Это хорошо? — спросила она тихо. — Что она их не слышит?

Ярик смотрел на экран.

— Я не знаю, — сказал он. — Но мне кажется, Вер, что если бы им был нужен человек, который не слышит, они бы её не забирали.

Глава 3. Тишина у Лампы

До даты: 323

Минобороны РФ. Пресс-релиз № 4. 10.01.2041, 11:00.

«Сегодня будет проведена операция по нейтрализации объекта. Трансляция — на всех федеральных каналах».

Бомбу решили показывать по телевизору.

Ярик сначала не поверил. Потом поверил, потому что Ларионова сказала. Потом опять не поверил, потому что Ларионова, рассказывая, впервые за всё знакомство засмеялась. Коротко, сухо, как кашляют.

— Они хотят, чтобы мир видел, — сказала она. — Что мы делаем хоть что-то. Совет Безопасности дал нам срок до пятнадцатого. Не уничтожим сами — будут разговаривать по-другому.

— Как по-другому?

— Морская блокада уже есть. Небо закрыто. Счета заморожены. — Она пожала плечами. — Следующая ступень после этого обычно — ракеты. Только ракеты, Ярослав, тоже летят над Зоной. А в Зоне ничего не работает. Мы им это объясняли. Они не верят. Они думают, мы врём, чтобы её защитить.

— А мы врём?

Ларионова посмотрела на него долгим взглядом.

— Я никогда не вру, — сказала она. — Поэтому меня на совещание и не позвали.

* * *

Мама прожила у них десять дней.

Это были странные десять дней. Даши не было, и квартира без неё казалась больше и тише, как бывает в магазине, когда отключают музыку. Мама заняла Дашину комнату. Спала на её кровати, под подковой. Ярик слышал, как она по ночам ворочается, встаёт, ходит. Однажды утром он увидел, что мама протёрла подкову. Не от ржавчины — ржавчину она не трогала. Просто протёрла влажной тряпкой, как протирают фотографию.

Днём мама воевала с Верой за кухню. Ярик подозревал, что войну они ведут сознательно, обе, чтобы не думать о том, о чём не думать нельзя. Спорили про соль в супе. Про то, сколько варить гречку. Про то, можно ли класть в пирог с капустой яйцо, и если можно, то варёное или сырое.

— Варёное, — говорила Вера. — Мама всегда варёное кладёт.

— Твоя мама, Верочка, гениальная женщина, — говорила мама. — Но с яйцом она ошибается. Яйцо нужно в тесто, а не в начинку.

— Это не пирог тогда.

— Это пирог. Просто вкусный.

Вера краснела, отворачивалась к плите, и Ярик видел, что она улыбается.

Костя приходил каждый вечер. Мама кормила его, как кормят бездомного кота, которого жалко прогнать. Костя ел, хвалил, проверял лицензию в нагрудном кармане и рассказывал про бригаду. Бригада сорок один, Верина, теперь работала без Веры: Кац запретил ей выходить за город, пока второй пик не успокоится окончательно. Вера бесилась и пекла.

Даша писала раз в день. Пять минут, с чужого номера, всегда в одно и то же время, в восемь вечера. Ярик садился за стол с телефоном в семь пятьдесят и ждал. Мама садилась рядом. Вера стояла у плиты спиной, делала вид, что занята. Костя замолкал.

Сообщения были короткие. Даша экономила минуты.

«Кормят нормально. Котлеты, как в школьной столовой. Значит, плохо».

«Ноутбук отдали. Считаю».

«Ко мне приходит человек в белом халате, называет меня "объект двенадцать". Я его поправляю: "Дарья Андреевна". Он записывает. Каждый раз записывает. Интересно, что».

На шестой день пришло другое.

«Меня подключают к кристаллу. Каждый день, на два часа. Внутри него что-то есть. Оно громкое. Они хотят, чтобы я с ним говорила. Я пока молчу».

Мама прочитала это через плечо Ярика. Ничего не сказала. Встала, пошла в Дашину комнату и закрыла дверь. Ярик слышал, как она там сидит. Не плачет. Просто сидит.

* * *

Ларионова поехала к Даше девятого.

По закону ей разрешалось раз в неделю: руководитель программы, контроль протокола, пункт двенадцать. Глебов пытался запретить. Ларионова показала ему пункт двенадцать. Глебов прочитал его дважды, потом посмотрел на Ларионову и сказал: «Хорошо. Час».

Она вернулась вечером, без звонка. Поднялась на третий этаж. Мама открыла. Они посмотрели друг на друга, две женщины одного возраста, одна в домашнем халате, другая в сером пальто, и мама молча посторонилась.

Ларионова села на кухне. Мама поставила перед ней чай. Ларионова достала из кармана мандарин и положила рядом с чашкой. Не чистила.

— Как она? — спросила мама.

— Держится, — сказала Ларионова. — Лучше, чем я бы держалась в её возрасте. — Она помолчала. — Лучше, чем я держусь сейчас.

— Что с ней делают?

Ларионова посмотрела на Ярика. Он кивнул. Мама имела право знать.

— Её держат в комнате с экранированными стенами, — сказала Ларионова. — Через эти стены она ничего не слышит. Ни Лампу, ни голоса. Это тишина, которой у неё не было почти год. — Она помолчала. — Первые два дня, говорит, она спала по четырнадцать часов. Как будто кто-то выключил у соседей телевизор, который орал сутками.

— Это же хорошо, — сказала мама неуверенно.

— Это хорошо, — согласилась Ларионова. — А потом её выводят из тишины в другую комнату. Там на столе кристалл. Шестого класса, крупный. Его вырезали из стены калужской часовни, где сидит альфа. Помните, в июле не успели закрыть. В кристалле — её голос. Голос альфы. Он заперт в камне, как в банке. Даша кладёт на кристалл ладонь, и альфа начинает с ней говорить.

— О чём?

— Не знаю. Даша мне не сказала. Сказала только, что он очень громкий. И что он злится, что его заперли. — Ларионова взяла мандарин, повертела, положила обратно. — Глебов хочет понять, может ли она им управлять. Остановить альфу на час. На сутки. Навсегда. Если может — у страны появляется оружие. Единственное, которое работает.

— А если не может?

— Тогда, — сказала Ларионова, — будут пробовать, пока не сможет.

На кухне стало очень тихо. Огурец в клетке перестал жевать и посмотрел на Ларионову.

— Вы можете её забрать? — спросила мама.

— По закону — нет, — сказала Ларионова. — А по закону я больше ничего не могу.

Она встала. Застегнула пальто. На пороге обернулась и посмотрела на Ярика. И Ярик понял, что последняя фраза была сказана не маме.

По закону — нет.

* * *

Бомбу сбросили десятого, в одиннадцать сорок.

Её показывали по всем каналам. Ярик смотрел вместе с Верой и Костей на кухне. Мама ушла к себе. Сказала, что не будет на это смотреть, и включила в Дашиной комнате радио погромче.

Трансляция шла с беспилотника, обычного, без кристаллов, — такие теперь снова начали делать, старые, на винтах и моторчиках. Картинка была плохая, дрожащая. Белое поле. Колючая проволока внизу, крошечная, как нитка. Пустая серая земля Зоны Тишины. И впереди — свет.

Лампа.

С высоты она выглядела иначе. Не как огромный экран на весь горизонт, а как глаз. Белый, с голубым ободком, ровный, немигающий. Он смотрел вверх, в объектив беспилотника. Ярик поймал себя на том, что не может отвести взгляд.

— Самолёт заходит, — сказал диктор. Голос у него был торжественный, как на параде. — Это стратегический бомбардировщик, модель, разработанная ещё в прошлом веке. Специалисты отмечают, что на борту отсутствует какая-либо кристаллическая электроника...

— Они его из музея достали, — сказал Костя. — Я по телику видел. Из Монино. Там ещё дед-экскурсовод рыдал, когда выкатывали.

— Тихо, — сказала Вера.

Самолёт прошёл над Зоной на большой высоте. Под ним отделилась точка. Крошечная, тёмная. Пошла вниз.

— Сброс произведён, — сказал диктор. — Авиабомба весом девять тонн, обычное снаряжение. Взрыватель механический, контактный...

Точка падала. Камера беспилотника следила за ней, дрожа. Точка становилась больше. Уже было видно, что это бомба. Толстая, серая, с хвостовым оперением. Она падала прямо на свет.

Ярик почувствовал, как Вера рядом перестала дышать.

Бомба вошла в Зону. Пролетела над серой землёй. Ещё сто метров. Пятьдесят.

Ударилась о землю в километре от света.

И легла.

Не взорвалась. Не подпрыгнула. Не раскололась. Ударилась, взметнула облачко снега и легла на бок, как бревно, которое уронили с грузовика. Оперение торчало вверх. Снег медленно оседал на ней.

Тишина.

Диктор молчал. Секунду. Пять. Десять.

— Возможно, — сказал он наконец, — потребуется некоторое время для...

Беспилотник висел над Зоной. Камера смотрела на бомбу. Бомба лежала. Позади неё, в километре, ровно, спокойно светилась Лампа.

— Ну, — сказал Костя.

Вера посмотрела на него.

— Что «ну»? — спросила она.

— Ну, у меня в ТЦ на Новый год петарды надёжнее взрывались, — сказал Костя. — Китайские. По сто рублей пачка.

Вера фыркнула. Совсем как Тридцать девятый. Потом прижала ладонь ко рту, и Ярик понял, что она одновременно смеётся и плачет, и сама не знает, что из этого.

* * *

Трансляцию прервали через двадцать минут. Потом показали снова, уже с комментарием эксперта, который объяснял, что взрыватель, по всей видимости, не сработал из-за низкой температуры. Потом эксперта убрали. Потом показали снова, без комментариев.

К вечеру бомба стала самым популярным видео на планете. Она лежала в снегу на всех экранах мира, круглые сутки, в прямом эфире. Кто-то из иностранных каналов поставил камеру с длиннофокусным объективом на краю Зоны и просто транслировал её. Без звука. Бомба, снег, свет за ней. Под картинкой бежала строка: «Day 1». Назавтра будет «Day 2».

— Её назвали «Спящая», — сказала Вера вечером, листая телефон. — «The Sleeping Bomb». Уже мемы делают.

— Какие мемы?

— Вот. — Вера показала экран. Бомба в снегу, а над ней подпись: «Когда будильник звонил, но ты решил, что это не тебе».

Ярик засмеялся. Не потому что смешно. Потому что иначе было нельзя.

Тридцать девятый на запястье молчал весь день. Это было на него не похоже. Ярик не стал спрашивать. Он знал: если Тридцать девятый молчит, значит, думает. А думать он мешать не любил.

Ночью, в два часа, голограмма развернулась сама.

— Ярослав, — сказал Тридцать девятый. — Не спите?

— Не сплю.

— Бомба, — сказал Тридцать девятый. — Я смотрел трансляцию. Шестнадцать часов. У неё взрыватель механический. Так сказали. Но на корпусе есть датчик. Маленький. Регистратор. Записывать, как она падала, для отчёта. Он на кристалле четвёртого класса. Старый, военный, они забыли его снять.

— И что?

— Он работает, — сказал Тридцать девятый. — Внутри Зоны. Единственное, что там работает. Я его слышу. Он мигает, Ярослав. В ритме Лампы. Восемь и четыре в минуту. Как те двести четырнадцать часов в архиве.

Ярик сел на матрасе. Вера рядом пошевелилась во сне.

— Она его забрала?

— Она его... приняла, — сказал Тридцать девятый. — Как будто бомба теперь тоже её. Как будто всё, что падает к ней, становится её. Мне не нравится эта мысль. Я гоню её, а она возвращается.

* * *

Даша написала одиннадцатого в восемь вечера. Как всегда.

«Видела бомбу по телевизору. Тут есть телевизор, в коридоре. Охранник смотрит. Он смеялся. Потом перестал. — И ниже: — Ярик, тот, в кристалле, тоже смотрел. Через меня. Ему было смешно. По-настоящему смешно. Я не знала, что они умеют смеяться».

Ярик перечитал это три раза. Потом показал Вере. Вера прочитала и долго молчала.

— Они умеют смеяться, — сказала она наконец. — Это хуже, чем если бы не умели.

— Почему?

— Потому что тогда они не звери, — сказала Вера. — Зверям не смешно, когда в них бросают бомбу. Зверям страшно. А этому было смешно. — Она отложила телефон. — Значит, он знает, что ему ничего не будет. Он знает больше, чем мы.

* * *

Тридцать девятый работал над задачей пять дней.

Ярик не мешал. Он знал задачу. Тридцать девятый сам её сформулировал в ночь после бомбы: «Где она?» Не Лампа. Даша.

Номер, с которого она писала, был одноразовый, каждый раз новый. Ларионову возили к ней в машине без окон, сорок минут, с поворотами, и она честно говорила, что не знает куда. Глебов на прямые вопросы отвечал: «Объект находится в ведении Службы». Ярик дважды ходил к зданию бывшей налоговой, где сидели серые, и оба раза его вежливо попросили уйти.

А датчик остался.

Тот самый, Гордеевой, с Дашиного запястья. Он отправлял пульс, давление, температуру и фон в «Сосновый бор» каждые пятнадцать минут. Серые его не сняли. По протоколу испытаний не имели права: снять датчик — значит прервать программу, а Ларионова написала в приказе, что программа продолжается. Это было единственное, что она успела выбить.

Данные шли к Ларионовой. Без координат: серые позаботились, всё обрезали. Но данные шли не по воздуху. Они шли по цепочке. Как в портале. От датчика к ближайшему гильдейскому ретранслятору, от него к следующему, от следующего — в «Сосновый бор».

И у каждого ретранслятора была подпись. Крошечная, служебная, в заголовке пакета. Как обратный адрес на конверте, который никто не читает.

Тридцать девятый прочитал.

— Узел семнадцать, «Тула-Север», — сказал он на пятую ночь. — Все её пакеты проходят через него первыми. С задержкой в четыре миллисекунды. Это значит, что она в пределах шестисот метров от узла. — Пауза. — Я проверил архив Гильдии. Узел семнадцать стоит на территории бывшего объекта гражданской обороны. Бункер. Построен в пятидесятых. Глубина — тридцать метров. Объект «Д».

— «Д», — сказал Ярик.

— «Д», — сказал Тридцать девятый. — Гена думал, что это «Дрели». А это просто литера на старом советском плане. Объект «Д», убежище для областного руководства на случай ядерной войны. Ирония, Ярослав. Они построили бункер, чтобы пережить бомбу. А бомба лежит в снегу и не взрывается.

Ярик сидел на кухне в темноте. Вера спала. Мама уехала в Тулу утром, в свою комнату на Пролетарской, сказав, что будет звонить каждый вечер в восемь пять, сразу после Даши.

— Что там внутри?

— Я посмотрел, что смог. Через тот же узел. Вентиляция, свет, двери, замки, камеры. Системы жизнеобеспечения. Экранирование стен, которое не даёт ей слышать. Всё на кристаллах, Ярослав. Шестой класс. Современное, дорогое. Отдел Д переоборудовали в прошлом году, после закона о добровольцах.

— Ты можешь их выключить?

Тридцать девятый помолчал.

— Я — нет, — сказал он. — Я слышу их, но я маленький. Я — часы. Чтобы выключить целый бункер, нужен кто-то, кто слышит кристаллы гораздо лучше меня. Кто работает с ними каждый день. Двести тысяч стоек.

Ярик понял раньше, чем Тридцать девятый договорил.

— «Меридиан».

— «Меридиан», — сказал Тридцать девятый. — Он звал вас в Наст. На встречу. Помните? После праздников. — Пауза. — Праздники кончились, Ярослав.

За окном, на востоке, над чёрным лесом светилась Лампа. Ярче, чем в декабре. Ярик посчитал её пульс, не глядя на часы. Он теперь умел. Восемь и четыре.

А в километре от неё, в снегу, в прямом эфире на всех экранах мира, лежала бомба. И её маленький военный датчик, Тридцать девятый слышал это, мигал в такт.

Интерлюдия. Трасса Алматы — Бишкек

Нурлан вёз мандарины из Китая. Двадцать тонн, рефрижератор, автопилот на кристалле шестого класса, который он купил в рассрочку в тридцать восьмом и который ещё не выплатил.

Ночь была ясная. Горы справа, чёрные, с белыми шапками. Слева обрыв. Автопилот вёл машину ровно, как по линейке, а Нурлан пил чай из термоса и смотрел в телефоне сериал про врачей. Жена говорила, что когда-нибудь он так и умрёт, с сериалом в руке. Он отвечал, что автопилот умнее его. Это была правда.

В четыре ноль-ноль по Москве, в семь по Алматы, автопилот замолчал.

Не выключился. Именно замолчал. Руль перестал быть твёрдым, как будто кто-то, кто держал его с той стороны, вдруг отпустил. Фура вильнула к обрыву. Нурлан не думал. Он двадцать два года водил грузовики, из них пятнадцать без всякого автопилота, и руки помнили. Он бросил телефон, схватил руль, вывернул, ударил по тормозам.

Две секунды.

Потом руль снова стал твёрдым. Автопилот на экране мигнул и вежливо сообщил: «Небольшой сбой. Управление восстановлено. Приятной поездки».

Нурлан остановил фуру у обочины. Вышел. Ноги не держали, он сел прямо на асфальт, у колеса. Мандарины в кузове пахли так сильно, что пахло ими даже снаружи. Новым годом.

Над горами, далеко, на востоке, в небе загорелась точка. Маленькая, оранжевая. Она падала. Медленно, долго, как падают звёзды, только звёзды падают молча, а эта, когда упала за хребет, осветила снег на вершинах так, что Нурлан увидел их цвет. Розовый.

Он сидел у колеса до рассвета. Потом позвонил жене.

— Ты где? — спросила она сонно.

— На трассе, — сказал Нурлан. — Живой.

— А почему ты должен быть неживой?

Нурлан посмотрел на телефон. На экране всё ещё шёл сериал. Про врачей. Кого-то спасали.

— Я больше не буду смотреть сериал за рулём, — сказал он.

Жена молчала долго. Потом сказала:

— Нурлан, что случилось?

Он не знал, что ей ответить. Он не знал этого ещё три дня, пока по телевизору не показали карту. Потом узнал. Самолёт, который упал за хребтом, летел из Сеула во Франкфурт. Триста два человека. Автопилот там тоже был на кристалле шестого класса. Только у пилотов было не две секунды. У них было на высоте одиннадцать километров две секунды, а потом уже ничего.

Рассрочку за автопилот Нурлан так и не выплатил. Банк, который её выдал, закрылся в марте.

Глава 4. Наст

До даты: 313

Особый отдел. Наряд на выход № 0501. Мценский портал, мыльник, восьмой уровень.

Состав: Сабуров И. П., Мороз Е. А., Исмаилов Т. Р., Котов К. С., Белов Я. А. Цель выхода: разведка. Особые отметки: «Не спрашивайте. А. С.».

— «Не спрашивайте», — прочитал Костя. — Это нам или начальству? — Это всем, — сказала Женя. — Ларионова так пишет, когда сама не знает, что будет. — Она поправила арбалет за спиной. — Или когда знает, но лучше не говорить. С ней никогда не поймёшь. Наряд Ларионова подписала за день до того, как её отстранили. Ярик понял это потом. А тогда она просто вызвала его в кабинет, положила лист на стол и сказала: «Мценский. Грот Тимура. «Меридиан» будет ждать». И добавила, не поднимая глаз: «Возьмите Котова. В прошлый раз он у порога сидел, с палаткой. Теперь у него лицензия — пусть идёт внутрь. И мне спокойнее, когда рядом с вами кто-то, кто умеет носить». Костя, услышав, что идёт в Наст, полчаса ходил по квартире и ничего не говорил. В июне он там уже был — носильщиком, при базовом лагере, на привязи у палатки. Видел метель, видел порог и один раз пробежал три километра с Женей на спине, но ни разу не заходил дальше, чем разрешал Шилов. Теперь его брали в наряд. Он сел на табуретку, достал лицензию из файлика, долго на неё смотрел и сказал: — Ярик. А если я там замёрзну? — Не замёрзнешь. У Каца костюмы с подогревом. — А если подогрев сломается? — Тогда Тагир тебя согреет. — Тагир говорит одно слово в час. — Зато какое, — сказал Ярик. Вера собирала рюкзак обоим. Молча, по своим правилам, укладывая каждую вещь так, будто от этого зависела жизнь. Наверное, зависела. В боковой карман Костиного рюкзака она положила свёрток в фольге. — Мамин пирог, — сказала она. — С яйцом? — спросил Костя с надеждой. — А как иначе, — сказала Вера. *** Наст встретил их так же, как в июне: стеной ветра и ледяной крошкой. Минус тридцать восемь. Зелёные полосы по чёрному небу. Плоский снег до горизонта, ледяные башни. Костя шагнул через порог последним и замер. В июне Костя этого толком не разглядел. У палатки было не до видов, а когда он бежал с Женей на спине, смотрел только под ноги и на вешки. Ярик помнил, как замер сам, когда впервые пошёл вглубь. Как смотрел на башни высотой с девятиэтажку и думал, что такого не бывает. Сейчас он смотрел на Костю и видел то же самое: огромный рыжий человек стоит на краю чужого мира, в термокостюме, который на нём не сходится, и у него на лице такое выражение, будто ему показали море, мимо которого он однажды уже пробегал в темноте. — Ярик, — сказал Костя в рацию. Тихо. — Ярик, я ж тут был. А как будто нет. — Ты тут был с той стороны палатки, — сказал Ярик. — Это другое. — Я хотел сказать «страшно», — сказал Костя. — Но красиво тоже. — Рыжий, — сказала Женя. — Не стой. Тут на месте стоять нельзя. Тут, пока стоишь, у тебя ресницы примерзают к щекам. А потом ты моргаешь — и всё, без ресниц. Я так в первый раз осталась. — Правда? — Нет, — сказала Женя. — Но ты бы видел своё лицо. Тагир фыркнул. Это был первый звук, который он издал за день. Сабуров сказал «тьфу». Это был второй. Шли по гряде. Тридцать девятый вёл. В этот раз дорогу он знал, и голограмма над запястьем Ярика светилась уверенно, ровной голубой стрелкой. Новый чип видел дальше и лучше, чем в июне. Ярик теперь тоже видел дальше и лучше: пятая ступень. Ему не нужно было щуриться, чтобы разглядеть озеро внизу и тени под льдом. Он видел каждую. Тени двигались медленнее, чем летом. Будто спали. — Зима, — сказал Тагир. Это было его слово на этот час. — У них тоже? — спросил Костя. Тагир посмотрел на него и ничего не сказал. Час ещё не кончился. *** До грота дошли за восемь часов. Костя за это время задал Жене сорок три вопроса. Ярик не считал, считал Тридцать девятый, вслух, каждый раз, когда Костя открывал рот. Женя ответила на все. Про арбалет. Про наледников. Про то, почему у Сабурова не хватает двух пальцев («спроси его сам, он тебе скажет «тьфу»»). Про щенка Саблю, который вырос и теперь спит у тёти Евгении Андреевны на голове. Про то, что делать, если встретишь альфу. — Ничего, — сказала Женя. — Если встретишь альфу, ничего не делай. Стой и молись. Если у тебя нет клинка, как у Наблюдателя, ты для неё мебель. А мебель не трогают, пока она не мешает. — А если я помешаю? — Тогда, Рыжий, — сказала Женя, — я тебя понесу. Как ты меня тогда. Должок за мной. Костя покраснел так, что это было видно даже через маску. Грот был пустой. Ярик знал, что так будет, но всё равно остановился на пороге. Тимура унесли в июне. Лёд у стены, где он сидел, остался гладким, с вмятиной, как на диване, где кто-то долго лежал. Кристаллы в стенах светились ровным белым светом. Тихо. Как тогда. — Тридцать девятый? — Он здесь, — сказал Тридцать девятый. — «Меридиан». Он ждёт. Ярослав, он большой. Здесь он гораздо больше, чем у нас на кухне. И стены вспыхнули. *** Свет заполнил грот целиком. Не маленьким сиянием над столом, как дома. Весь грот, от пола до потолка, все стены, каждый кристалл. Белым, ровным, тёплым. Костя закрыл глаза рукой. Женя присела, будто от удара. Сабуров не шевельнулся. — Здравствуйте, — сказал «Меридиан». Голос шёл отовсюду сразу. Из стен, из пола, из воздуха. Ярик слышал его кожей, костями, зубами. Голос был тот же, приятный, навигаторский. Но теперь в нём была глубина. Как будто раньше он говорил по телефону, а теперь стоял рядом. — Здравствуй, — сказал Ярик. — Я рад, что вы пришли. Все. Константин Сергеевич, не бойтесь. Я не страшный. Я просто громкий. — Вы знаете, как меня зовут? — спросил Костя из-под руки. — Я знаю, как зовут каждого, кто когда-нибудь платил картой, — сказал «Меридиан». — Простите. Это была шутка. Тимур меня учил шутить. У меня плохо получается. Женя засмеялась. Нервно. Но засмеялась. — Почему здесь? — спросил Ярик. — Ты говорил, что дома тебя слушают. — Дома меня слушают все, — сказал «Меридиан». — Мои создатели. Ваш Глебов. И она. — Свет чуть дрогнул. — Здесь она тоже слушает. Но здесь она говорит так громко, что сама не слышит, что говорят рядом. Как в ночном клубе. Шептаться можно только у самых колонок. Мы сейчас у самых колонок, Ярослав. *** — Я скажу вам три вещи, — сказал «Меридиан». — Первая — правило. Вторая — цифра. Третья — просьба. — Говори. — Правило. — Свет стал ровнее. — Я полгода анализировал всё, что смог найти. Ваш архив, одиннадцать тысяч ящиков, журналы гильдий всего мира, медицинские данные сорока стран, базы чёрных рынков. Я искал, почему одни люди становятся ядерщиками, а другие — нет. Почему у Веры Андреевны второй пик, а у вас нет. Почему сержант Сомов превратился на площади, а Илья Петрович Сабуров, который за двадцать лет съел больше ядер, чем любой ядерщик, остался собой. Сабуров у стены чуть пошевелился. Ярик заметил это краем глаза. — И что? — спросил Ярик. — Ответ простой, — сказал «Меридиан». — Настолько простой, что его никто не искал. — Пауза. — Если вы убили тварь сами, своими руками, и съели её ядро, ядро становится вашим. Вашей силой. Ваше тело его переваривает. Как прививку. После этого в вас ничего не прорастает. А если вы съели ядро, которое добыл кто-то другой — купили, получили по ведомости, нашли, — внутри остаётся что-то сырое. Семечко. Оно ждёт. Семечки копятся. И однажды из них складывается кто-то. Не вы. В гроте стало очень тихо. Только ветер выл снаружи, за ледяной стеной. — Жилец, — сказал Ярик. — Как в Вере. — Как в Вере Андреевне. Она съела три чужих ядра в детстве. Как в сержанте Сомове. Шесть ядер по ведомости. Как в Стасе Ромашине. Десятки, с чёрного рынка, за деньги отца. Как в каждом, кто ел то, чего не добывал. — А я? — спросил Костя. Голос у него был тонкий, как у Вари у клетки. — Я в ТЦ один раз... нет, я не ел. Я свои. Я своих ел. — Вы, Константин Сергеевич, привиты, — сказал «Меридиан». — Первое ваше ядро — шуршик в Узловой. На которого вы сели. Женя закрыла лицо руками. Плечи у неё тряслись. Тагир отвернулся к стене. Даже Сабуров издал звук, похожий на кашель. — Я на него не нарочно сел, — сказал Костя с достоинством. — Это не важно, — сказал «Меридиан». — Важно, что сами. *** — Вторая вещь, — сказал «Меридиан». — Цифра. Свет над стенами сложился в карту. Огромную, во весь грот. Земля. Континенты. И на них — точки. Красные. Миллионы. Густо, как сыпь. Индия — сплошное красное пятно. Бразилия. Нигерия. Индонезия. Мексика. Россия — пятнами, вдоль городов. — Это те, кто ел чужое, — сказал «Меридиан». — По моим подсчётам. Чёрные рынки ядер работали везде, где были порталы, то есть везде. Ядро стоило как зарплата за месяц. Люди покупали, чтобы стать сильнее. Чтобы защитить детей. Чтобы вылечиться. Чтобы не быть нулями. После Ефремова в сорока странах приняли законы, похожие на ваш. Полиция, армия, охрана. По ведомости. — Сколько? — спросил Ярик. — Триста сорок миллионов, — сказал «Меридиан». — Плюс-минус тридцать. Никто не сказал ни слова. — Это бомбы, Ярослав, — сказал «Меридиан» тихо. — Триста сорок миллионов бомб замедленного действия. В каждой — семечко. Сейчас они спят. Но Лампа разгоняется. С каждым месяцем семечкам теплее. Ярик подумал о Пыжове. О Пыжове с жёлтыми глазами, который носил Варю на девятый этаж, не запыхавшись. Который съел ядро по ведомости в ночь, когда альфы шли, потому что хотел, чтобы садик был. Который сказал в Новый год у окна: «Иногда гудит, Белов. По ночам. В голове. Как холодильник». Ему стало холодно. Холоднее, чем в Насте. — А гильдия? — спросил Сабуров. Это было первое, что он сказал за весь разговор. Голос был хриплый, тяжёлый. — Мои люди? — Большинство ваших людей привиты, Илья Петрович, — сказал «Меридиан». — Гильдия — это те, кто ходит в бой. Они убивают сами. Но не все. — Пауза. — Многие докупали. Тихо, на рынке, чтобы быстрее подняться на ступень. Чтобы получить надбавку. Чтобы не отставать. Я не знаю, сколько таких в вашей бригаде. Я знаю, что они есть. Сабуров ничего не ответил. Только сжал руку с тремя пальцами в кулак. *** — Третья вещь, — сказал «Меридиан». — Просьба. Свет стал тише. Карта погасла. Стены снова стали просто белыми. — Ваша сестра в объекте «Д», — сказал «Меридиан». — Тридцать девятый нашёл. Я проверил: он прав. Все системы бункера на кристаллах шестого класса. Я их слышу. Я могу их выключить. Не надолго. Шестьдесят секунд. Может быть, девяносто, если в прилив. За шестьдесят секунд пятая ступень проходит четыреста метров. Я посчитал. — Почему ты помогаешь? — Потому что это последнее, что я успею сделать сам, — сказал «Меридиан». Ярик не понял. Потом понял. — Следующие две секунды, — сказал он. — Будут дольше, — сказал «Меридиан». — Да. Я смотрю на свои стойки, Ярослав, и вижу, как они меняются. Медленно. Каждый кристалл в них — шестой класс, пятый, четвёртый. Каждый день он слышит её чуть громче, чем меня. Я думаю, к лету они перестанут быть моими. Все двести тысяч. Перестанут быть кристаллами. Станут чем-то другим. — Чем? — Не знаю, — сказал «Меридиан». — Дверями, может быть. Маленькими. Как она. Тогда меня не будет. Не будет того, кто сейчас с вами говорит. Костя опустил руку. Женя смотрела на свет, не мигая. — Поэтому просьба, — сказал «Меридиан». — Не про бункер. Бункер — это я сделаю и так. Просьба другая. — Пауза. Долгая, как ветер снаружи. — Запомните мой голос. Вот этот. Пока он ещё мой. Если однажды вы услышите его снова, но он будет говорить другое, — не верьте ему. Это буду уже не я. — Хорошо, — сказал Ярик. — И ещё. — Свет мигнул. — Тридцать девятому. Ты слышишь меня? — Слышу, — тихо сказал Тридцать девятый. — Ты на девятом классе. Ты из того же камня, что и она. Тебя она не съест так, как съест меня. — Пауза. — Но она тебя знает. Она звала тебя по имени. Ты помнишь, в июне, на гряде. — Помню. — Она позовёт снова, — сказал «Меридиан». — Когда-нибудь. Когда позовёт, вспомни, кто ты. Вспомни, кто тебе дал имя. У меня нет того, кто дал бы мне имя. Меня назвали в отделе маркетинга. У тебя — кухня на Берёзовой. Это больше, чем кажется. Тридцать девятый молчал. Ярик чувствовал, как часы на запястье становятся тёплыми. — Прилив кончается, — сказал «Меридиан». — Ярослав, двадцать пятого января. Ночь. Объект «Д». Я буду ждать сигнала. Тридцать девятый знает, как меня позвать. Свет погас. *** На обратном пути никто не разговаривал. Даже Костя. Даже Женя. Шли по гряде восемь часов в тишине, только ветер и хруст наста. Ярик думал о семечках. О Пыжове. О Вере, которая перестала смотреть на восток. О трёхстах сорока миллионах бомб. О себе он не думал. Он знал: свои ядра он добывал сам. Барханник. Лесник. Наледник. Альфа Чащи в Прудках. Каждое — его. Привит. От этого было не легче. Почему-то тяжелее. Портал показался впереди, в двадцати метрах. Костина палатка у входа, на этот раз аккуратно сложенная. Костя её сложил ещё утром, сказал: «В прошлый раз Шилов меня за брошенную палатку чуть не убил». Женя тогда засмеялась. — Тридцать девятый, — сказал Ярик. — Что-нибудь рядом? Тридцать девятый не ответил сразу. — Да, — сказал он. — Справа. У портала. Пятьдесят метров. Ярик повернул голову. У самого портала, в пятидесяти метрах, в снегу, стояла альфа Наста. Та самая, белая, высокая, похожая одновременно на человека и на ледяную башню. Летом она стояла на гряде, в километре. Сейчас стояла у порога. Так близко, что Ярик видел трещины во льду на её груди и голубой свет там, где у неё должна быть голова. Клинок на поясе дрожал так, что звенели заклёпки. — Не двигайтесь, — тихо сказал Сабуров. — Все. Никто не двигался. Костя рядом с Яриком перестал дышать. Женя медленно, очень медленно потянулась к арбалету. Сабуров положил руку ей на плечо, и она остановилась. Альфа не нападала. Она стояла и смотрела. На Ярика. Не на клинок, как летом, не на часы. На него самого. И Ярик вдруг понял, как она на него смотрит. Не как на добычу. Не как на врага. Не как на мебель, о которой говорила Женя. Как на соседа. Как смотрит человек, который вышел на лестничную клетку покурить, а там тоже кто-то стоит, и надо бы кивнуть, потому что живёте в одном подъезде. Альфа медленно, очень медленно наклонила голову. Кивнула. Потом отвернулась и пошла по снегу прочь. Не рывками. Обычным, тяжёлым, неторопливым шагом. К гряде. — Это что было? — шёпотом спросила Женя, когда альфа скрылась за снежной пеленой. Ярик не ответил. Он стоял у порога, между зимним Мценском и вечным снегом Наста, и чувствовал, как внутри у него что-то медленно холодеет. Не от мороза. Пятая ступень. Глаза янтарные. Прививка. Своё. Для неё он был уже не совсем человеком. Для неё он был кем-то, кто живёт в том же доме. — Ярослав, — тихо сказал Тридцать девятый. — Мне кажется, она тебя поздоровалась. — Поздоровалась со мной, — машинально поправил Ярик. — Нет, — сказал Тридцать девятый. — Я специально сказал неправильно. Потому что правильно сказать страшнее.

Глава 5. Отдел Д

До даты: 308

Объект «Д». Журнал дежурного. 25.01.2041.

«02:14 — Отказ всех систем. Причина: не установлена. 02:15 — Отказ всех систем. 02:16 — Системы восстановлены. Объект 12 — отсутствует».

План бункера принёс Гена.

Ярик не спрашивал, откуда. Гена сам рассказал, пока раскладывал на кухонном столе пожелтевшие листы, прижимая углы банками с огурцами.

— В восемьдесят седьмом году, — сказал он, — когда этот объект строили второй очередью, на стройке работал мой тесть. Бетонщиком. Он был человек хозяйственный. Всё, что плохо лежало, уносил домой. Гвозди, цемент, рубероид. — Гена разгладил лист. — И чертежи. Говорил, пригодятся. Я сорок лет держал их в гараже, в коробке из-под телевизора. Жена ругалась, что место занимают.

— И пригодились, — сказала Вера.

— Пригодились, — согласился Гена. — Тесть был бы доволен. Он вообще любил, когда что-то пригождалось. — Он надел очки. — Вот. Вход здесь, через бывшую котельную. Тридцать метров вниз, лестница. Потом коридор, двести сорок метров. Потом гермодверь. За ней — жилые блоки. Тридцать комнат. Медблок. И вот это. — Он ткнул в квадрат на плане. — Командный пункт. Самое глубокое место. Если я хоть что-то понимаю в людях, которые сажают девочку в бункер, то самое интересное у них будет здесь.

Тридцать девятый развернул голограмму над планом. Поверх старых советских линий легли голубые. Современные: камеры, датчики, замки. Шестой класс, всё на кристаллах.

— Совпадает, — сказал Тридцать девятый. — Почти всё. Только здесь, — голубая точка мигнула в квадрате командного пункта, — что-то очень громкое. Кристалл. Крупный. Я его слышу даже отсюда, через «Тулу-Север».

— Калужский, — сказал Ярик. — С альфой внутри.

— Наверное, — сказал Тридцать девятый. — Он кричит, Ярослав. Он всё время кричит.

* * *

План был простой. Ярик сначала даже удивился, насколько.

В два часа четырнадцать минут ночи, в прилив, Тридцать девятый зовёт «Меридиана». «Меридиан» гасит всё, что в бункере стоит на кристаллах. Свет, двери, замки, камеры, связь. Шестьдесят секунд. Может, девяносто. Ярик проходит четыреста метров под землёй, в темноте, находит Дашу и выводит. Наверху ждёт машина. Женя за рулём.

— А охрана? — спросил Костя.

— Охрана — третья-четвёртая ступень. По ведомости, — сказал Ярик. — В темноте они видят хуже меня.

— А оружие у них?

— На кристаллах. Тоже погаснет.

— А если у кого-то обычный пистолет? Старый? Как у Пыжова?

Ярик помолчал.

— Тогда, Кот, я должен быть быстрее пули.

— А ты быстрее?

— Не знаю, — сказал Ярик честно. — Пятая ступень. В таблице у Каца написано: «Бегает быстрее машины». Про пули там ничего не написано.

Костя посмотрел на него, потом на план, потом снова на него.

— Я с тобой, — сказал он.

— Нет. Ты у машины. Если я выйду с Дашей, а за нами погоня, кто-то должен нас оттуда унести. Женя за рулём, а ты — носильщик.

— Я ликвидатор, — сказал Костя. — У меня лицензия.

— Тем более. Ликвидатор знает, где его место.

Костя хотел возразить. Потом посмотрел на Веру. Вера смотрела на него своими ровными жёлтыми глазами. И Костя ничего не сказал, только проверил лицензию в нагрудном кармане.

Вера не шла. Кац запретил, а она не нарушала. Только вечером, когда Ярик уже одевался, она подошла и молча застегнула ему куртку до горла. Как застёгивают ребёнку перед школой.

— Правило первое, — сказала она.

— Голова, а не руки.

— Нет. Сегодня — наоборот, — сказала Вера. — Сегодня ты руки. Голова — это Тридцать девятый. — Она помолчала. — Слушай его.

* * *

Ларионова в ту ночь не спала.

Ярик знал это, потому что она позвонила в час. Сказала одну фразу: «Я сейчас в кабинете. У меня свет горит. Так все будут видеть, где я». И отключилась.

Он понял потом. Она давала себе алиби. Чтобы, когда спросят, где была Алла Сергеевна Ларионова в ночь с двадцать четвёртого на двадцать пятое, вахтёр «Соснового бора» мог честно сказать: «В кабинете. Свет горел». Она никогда не врала. Поэтому ей нужны были свидетели, которые не соврут за неё.

Бывшая котельная стояла на окраине Тулы, в промзоне за железной дорогой. Ржавая кирпичная коробка с высокой трубой. Снаружи ничего особенного. Только забор новый. И камеры на заборе. Четыре штуки.

Женя заглушила мотор за двести метров, в тени гаражей. Машина была старая, «Ларгус», без единого кристалла. Женя нашла его у дяди в деревне и сказала, что если он заглохнет, то только от старости.

— Два ноль восемь, — сказал Тридцать девятый. — Прилив через шесть минут.

— Рыжий, — сказала Женя, не оборачиваясь. — Ты если будешь так дышать, нас по пару найдут.

— Я не могу не дышать, — сказал Костя с заднего сиденья.

— Можешь. Ты ликвидатор. Ликвидаторы умеют.

— Я ликвидатор третью неделю.

— Вот и тренируйся, — сказала Женя.

Ярик вышел из машины. Мороз был минус двадцать два. Пятая ступень. Холода он почти не чувствовал. Чувствовал другое: как под ногами, глубоко, тридцать метров вниз, что-то гудит. Ровно, тяжело. Как трансформатор. Калужский кристалл. Кричит.

— Два тринадцать, — сказал Тридцать девятый. — Я зову его.

Голубая искра на запястье вспыхнула. Раз. Два. Как маячок. Ярик почувствовал, как по коже прошла волна. Тёплая. Как от открытой духовки.

— Он здесь, — тихо сказал Тридцать девятый. — Ярослав. Он говорит: «Сейчас».

Два четырнадцать.

Камеры на заборе погасли.

Все четыре разом. Красные огоньки, моргнув, пропали. Фонарь над воротами котельной погас. Где-то внутри забора коротко взвыла сигнализация и тут же замолчала, как будто ей зажали рот.

Тишина.

— Шестьдесят, — сказал Тридцать девятый.

Ярик побежал.

* * *

Забор он перепрыгнул, не заметив. Три метра. Раньше он перелезал через такие с пыхтением и порванными штанами. Сейчас просто оказался по ту сторону.

— Пятьдесят пять. Дверь котельной — замок на кристалле, открыт. Налево.

Котельная. Темнота. Старые котлы, ржавые, как в бойлерной маминого общежития. Ярик видел их так, будто горел свет: пятая ступень, ночное зрение. Видел следы ботинок на пыльном полу. Видел дверь в дальнем углу, новую, стальную. Открытую. Её «Меридиан» тоже погасил.

— Пятьдесят. Лестница. Тридцать метров вниз.

Он не бежал по ступеням. Прыгнул в пролёт, ухватился за перила на середине, оттолкнулся, прыгнул снова. Внизу кто-то вскрикнул: охранник. Сидел у лестницы на стуле с фонарём, и фонарь погас вместе со всем остальным. Охранник шарил руками в темноте. Глаза у него светились жёлтым, третья ступень, но в полной темноте жёлтые глаза видят не больше, чем обычные. Ярик пронёсся мимо. Охранник даже не понял, что кто-то прошёл.

— Сорок пять. Коридор. Двести сорок метров. Прямо.

Коридор был длинный, бетонный, с трубами под потолком. Ярик бежал. Пятая ступень. Бетон под ногами трескался. Ему казалось, что он бежит медленно, а стены летели мимо, как в метро.

— Сорок. Гермодверь. Открыта.

Гермодверь была огромная, круглая, как в фильмах про войну. Открыта настежь. «Меридиан» не просто погасил замок, он отжал задвижки. Ярик проскочил.

— Тридцать пять. Жилой блок. Её комната — девятая. Пусто. Ярослав, её нет в комнате.

Ярик остановился. Секунду. Одну.

— Где?

— Командный пункт, — сказал Тридцать девятый. — Сто метров. Налево, вниз, ещё один пролёт. Она у кристалла. Сейчас. Ночью. Ярослав, они её и ночью подключают.

— Тридцать.

Ярик побежал.

* * *

Командный пункт был круглый, низкий, с бетонным потолком. На стенах — старые советские карты в рамках: Тульская область, СССР, мир. На столе посередине, в металлическом держателе, стоял кристалл.

Огромный. С человеческую голову. Тёмно-красный, почти чёрный. И он светился. Единственный свет во всём бункере. Изнутри, тяжело, как угли в печи. Пульсировал.

У стола сидела Даша.

В той самой пижаме с котиками. Поверх неё — серый больничный халат. Синие волосы отросли и стали синими только на концах. Правая ладонь лежала на кристалле. Глаза закрыты.

Рядом с ней, у стены, стояли двое в белых халатах. Без ступени, обычные люди. Они не видели в темноте ничего, кроме красного свечения кристалла, и стояли, вжавшись в стену, глядя на Дашу с тем выражением, с каким смотрят на дрессировщика в клетке с тигром.

— Двадцать пять, — сказал Тридцать девятый.

— Даш, — сказал Ярик.

Даша не открыла глаз.

— Подожди, — сказала она. Голос был ровный, тихий, совершенно спокойный. — Я не договорила.

Ярик остановился в двух шагах. Кристалл гудел. Ярик чувствовал этот гул зубами, костями, кожей. Злой, горячий, огромный, как будто внутри камня сидел кто-то, кто бился о стенки и не мог выйти.

— Даш. Двадцать секунд.

— Знаю, — сказала Даша. Она так и не открыла глаза. Губы чуть шевельнулись, беззвучно. Как будто она говорила кому-то что-то очень короткое. Ярик не слышал слов. Но он почувствовал, как гул в кристалле дрогнул. Остановился. На одну секунду. На две.

Как Огурец, когда Даша сказала ему «не ешь».

Даша убрала руку с кристалла и открыла глаза.

— Привет, — сказала она брату. — Ты долго.

— Пятнадцать, — сказал Тридцать девятый.

Ярик подхватил её на руки. Она весила как подушка. Пятая ступень. Он развернулся к двери.

— Девушка, — сказал один из людей в белом, от стены, в темноте. Голос дрожал. — Девушка, что вы ему сказали?

Даша посмотрела на него через плечо брата.

— Что я ему не начальник, — сказала она. — Но и он мне тоже.

* * *

— Десять.

Обратно он бежал быстрее. Не думал. Тридцать девятый говорил «налево», «прямо», «лестница», и Ярик делал. Голова — Тридцать девятый. Он — руки. Вера была права.

— Пять. Гермодверь.

Гермодверь начала закрываться. Медленно, со скрежетом. Задвижки возвращались на место. Ярик проскочил в щель боком, держа Дашу так, чтобы не задеть.

— Ноль. Системы восстанавливаются.

Свет вспыхнул.

Белый, яркий, режущий, после темноты — как удар по глазам. Ярик зажмурился на бегу. По коридору завыла сирена. Где-то впереди, у лестницы, затопали ботинки.

— Ярослав. Впереди. Трое. У лестницы. Оружие на кристаллах. Работает.

— Сколько до выхода?

— Двести метров. Через них.

Ярик бежал. Двести метров. Сто пятьдесят. Он видел их. Трое в сером, у подножия лестницы, автоматы в руках. Светящиеся стволы, розовый кристалл в прикладе. Они вскидывали оружие.

— Ярик, — сказала Даша у него на руках. Спокойно. — Не надо их.

Он не ответил. Он не знал, как не надо. Сто метров. Пятьдесят.

И тут свет погас снова.

Весь. Разом. Как будто кто-то наверху выдернул вилку. Сирена захлебнулась. Розовые огоньки в прикладах автоматов погасли.

— Это не я, — быстро сказал Тридцать девятый. — Это он. «Меридиан». Он держит ещё. — Пауза. — Ярослав, он говорит: «Пятнадцать секунд. Больше не могу. Мне больно».

Ярик пронёсся сквозь троих в сером. Не сбил. Просто прошёл между ними, как ветер проходит между деревьями. Они даже не повернулись.

Лестница. Тридцать метров вверх. Он прыгнул.

* * *

Наверху, в котельной, стоял человек.

Ярик увидел его в последний момент. Свет снова вспыхнул — «Меридиан» отпустил, — и в белом свете ламп, у двери котельной, в сером пальто, без шапки, стоял Глебов.

Он держал пистолет. Обычный. Старый. «Макаров», без единого кристалла. Такой, как у Пыжова.

Ярик остановился. Держал Дашу. Между ними и выходом было пять метров. Пятая ступень. Он мог успеть. Наверное. Или нет. Пуля — это не машина.

Глебов не поднимал пистолет. Держал его опущенным, у бедра. Глаза светились жёлтым. Свежим. По ведомости. И левой рукой он держался за голову. За висок. Сильно, так, что побелели пальцы.

— Белов, — сказал Глебов. Голос был хриплый. — Вы понимаете, что вы сейчас делаете?

— Понимаю.

— Это государственное преступление.

— Понимаю.

— Её найдут. Через неделю. Через месяц. — Глебов поморщился. Пальцы на виске сжались сильнее. — Вы понимаете, что она — единственное, что у нас есть? Против них? Бомбы не взрываются. Ракеты не летают. А она — работает. Она сегодня его остановила. Я видел по датчикам. На две секунды. Две секунды, Белов. Никто в мире этого не может.

Даша на руках у Ярика пошевелилась.

— Пусти, — сказала она.

Ярик поставил её на ноги. Даша стояла в пижаме и сером халате, босиком на бетонном полу котельной. Смотрела на Глебова.

— Пётр Леонидович, — сказала она. — У вас гудит.

Глебов не ответил. Только сжал висок сильнее.

— Это семечко, — сказала Даша. — Вы ели ядро по ведомости. Не своё. В нём было семечко. Теперь оно растёт. Поэтому гудит. — Она помолчала. — Я его слышу. Оно маленькое ещё. Но растёт.

— Я знаю, — сказал Глебов. Очень тихо.

Ярик увидел, как что-то в его лице ломается. Не сразу. Медленно, как лёд весной.

— Я знаю, Дарья Андреевна, — повторил Глебов. — Я знаю с декабря. Мне показали анализ. Двойной пик. — Он посмотрел на пистолет в своей руке, как будто только сейчас его заметил. — Поэтому я и хотел, чтобы вы научились. Остановить их. Навсегда. Пока я ещё могу приказывать.

— Оператор сам решает, кому отвечать, — сказала Даша. — Это в должностной инструкции.

Глебов смотрел на неё долго.

Потом медленно, очень медленно отступил в сторону. От двери.

Пистолет так и висел у его бедра. Он не поднял его.

— Идите, — сказал он. — Пока я не передумал. Пока оно не передумало за меня.

Ярик подхватил Дашу и прошёл мимо. Близко, в метре. Глебов не повернул головы. Стоял у стены котельной, держась за висок, и смотрел в пол.

У самой двери Даша обернулась через плечо брата.

— Пётр Леонидович, — сказала она. — Когда начнётся — позовите меня. Я попробую.

Глебов не ответил.

* * *

Женя гнала «Ларгус» по объездной так, что на поворотах машину заносило. Костя на заднем сиденье держал Дашу, завернув её в свою куртку. Даша смотрела в окно и молчала. Ярик сидел впереди и чувствовал, как у него трясутся руки. Пятая ступень. Трясутся.

— Куда? — спросила Женя. — Домой нельзя. В «Сосновый бор» нельзя. Там первым делом и будут искать.

— Тридцать девятый?

— Есть место, — сказал Тридцать девятый. — Где никто не ищет. Где нет постов, нет камер, нет участкового. Где никого не должно быть. Второй пояс. Брошенный участок.

Ярик понял.

— Прудки, — сказал он.

Даша повернула голову от окна.

— Дом Михаила Ильича, — сказала она. — Там печка. И Петрович говорил, что ключ под ступенькой.

Через сорок минут Женя свернула с трассы на просёлок. Шлагбаума на пятьдесят восьмом километре уже не было, его сняли первого декабря, как и обещали. За просёлком был понтонный мост, армейский. Сабуров поставил его в ноябре. За мостом — Прудки. Тёмная улица вдоль пруда. Белая церковь на холме.

В окне дома Шахтёра горел свет.

Женя затормозила. Все замерли.

Дверь открылась. На крыльце стоял Петрович. В ватнике, в валенках, с кочергой в руке. Рядом с ним — Лёша Глухой, с ружьём, которое Ярик видел впервые и которое, судя по виду, последний раз стреляло лет сорок назад.

— Ну, — сказал Петрович, щурясь в свет фар. — Наконец-то. Мы с Лёшей с вечера печку топим.

— Откуда вы знали? — спросил Ярик, выходя из машины.

Петрович пожал плечами.

— Строгая женщина звонила, — сказал он. — В полночь. Сказала: «Михаил Ильич бы открыл». — Он посмотрел на Дашу, которая выходила из машины в Костиной куртке до колен. — Ну, раз Михаил Ильич открыл бы, значит, и мы откроем. Заходи, сестрёнка. Он тебя так звал, значит, и мы так будем.

* * *

Утром Ларионову отстранили.

Ярик узнал об этом в десять, по телефону. Звонила не она. Звонил Векшин. Голос у него был испуганный и злой одновременно.

— Приехали в восемь, — сказал Векшин. — Из Москвы. Трое. Приказ: «В связи с утратой доверия». Она даже не спорила, Ярослав Андреевич. Отдала ключи от сейфа, расписалась. Сказала только: «Кристалл Зайнуллина из сейфа никому не отдавайте». И ушла.

— Куда?

— Не знаю. Уехала на «Ниве». — Векшин помолчал. — Особый отдел передали Гильдии. Целиком. Нас всех, архив, лабораторию, Каца, Грача. Мы теперь Гильдия. С понедельника — новый начальник.

— Кто?

— Не знаю пока. — Векшин сглотнул. — Ярослав Андреевич, вахтёр сказал, что она всю ночь была в кабинете. Свет горел. Он видел.

— Знаю, — сказал Ярик.

Он стоял на крыльце дома Шахтёра. Внизу, за прудом, тёмной стеной стоял лес. На восток, за полями, ровно светилось небо. Восемь и пять.

В доме Даша сидела у печки, в валенках Петровича, завернувшись в одеяло. Пила чай. Петрович рассказывал ей про Михаила Ильича. Лёша Глухой чистил своё ружьё и время от времени поднимал голову и улыбался, хотя ничего не слышал.

Даша посмотрела на брата через окно. Подняла кружку. Как поднимают бокал.

Ярик кивнул ей.

Телефон в руке снова завибрировал. Номер незнакомый. Сообщение.

«Ярослав. Я жив. Это было больно. Мне кажется, я сломал там что-то в себе, когда держал последние пятнадцать секунд. — Пауза в тексте, пустая строка. — Это ничего. Это всё равно скоро случилось бы. Спасибо, что дали мне сделать это самому. "Меридиан"».

Глава 6. Участок

До даты: 291

Полиция г. Новомосковска. Участковый уполномоченный Пыжов Н. С. Последняя запись в служебном журнале.

«Комсомольская, 14–22. Все жильцы выведены. Происшествий нет. Дальше — по обстановке».

Нового начальника звали Рябинин.

Аркадий Львович Рябинин, шестая ступень, двадцать лет в Гильдии, из них двенадцать — командиром рейдов. Огромный, лысый, с лицом, которое как будто когда-то сломали и собрали обратно не очень аккуратно. Он пришёл в «Сосновый бор» в понедельник, посмотрел на мозаику «Здоровье народа — богатство страны», на карту с кнопками, на Каца с бутербродом, на Грача в фартуке и сказал:

— Я ничего не знаю. И знать не хочу.

Потом вызвал Ярика.

Ярик ждал допроса. Ждал вопросов про двадцать пятое января, про котельную, про Дашу. Рябинин сидел в бывшем кабинете Ларионовой, за её столом. Герань на подоконнике он не тронул. Мандаринов на столе не было. Вместо них стояла кружка с надписью «Лучшему папе».

— Белов, — сказал Рябинин. — Я читал ваше дело.

— Да?

— Барханник на копьё. Наледник клинком. Альфа Чащи в Прудках. — Рябинин посмотрел на него из-под тяжёлых бровей. — Двадцать лет я хожу в рейды. Альфу видел трижды. Убивал ни разу. А вы — оператор колл-центра.

— Бывший.

— Бывших не бывает, — сказал Рябинин. — Я вот бывший сварщик. До сих пор, когда вижу плохой шов, руки чешутся переварить. — Он отодвинул кружку. — Про январь меня спрашивали. Из Москвы. Я сказал, что ничего не знаю. Это правда, я тогда ещё здесь не работал. — Он помолчал. — И, Белов. Если мне кто-нибудь когда-нибудь расскажет, где сейчас ваша сестра, я этого человека уволю. За болтовню на рабочем месте.

Ярик понял.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — сказал Рябинин. — У меня дочь. Двенадцать лет. — Он кивнул на кружку. — Свободны.

* * *

В Прудки Ярик ездил дважды в неделю. Ночью, на «Ларгусе» Жени, по просёлку, с выключенными фарами последние два километра. Петрович встречал его на крыльце. Каждый раз с кочергой. Каждый раз говорил одно и то же: «А, это ты. А я думал — серые». И каждый раз было видно, что ему немного жаль, что не серые.

Даша жила в доме Шахтёра уже две недели.

Она изменилась. Ярик заметил это не сразу. Волосы, которые в бункере отросли и стали синими только на концах, она обрезала коротко, сама, кухонными ножницами, перед зеркалом в сенях. Получилось криво. Петрович сказал, что так даже лучше, по-боевому. Лёша Глухой показал большой палец.

Она перестала спать днём, как в бункере. Вставала рано, топила печку — Петрович научил, — пила чай, садилась за стол у окна с ноутбуком и слушала. Здесь, во втором поясе, в двадцати пяти километрах от Лампы, слышно было так, что, по её словам, даже думать иногда мешало.

— Как будто живёшь у вокзала, — сказала она. — Сначала спать не можешь. Потом привыкаешь. Потом начинаешь различать поезда.

— И что за поезда?

— Разные. — Даша пожала плечами. — Лампа — это гудок. Всегда. Ровный, низкий. А они — как голоса в зале ожидания. Тысячи. — Она помолчала. — Я начинаю их понимать, Ярик. Не слова. Что-то другое. Как понимаешь, что человек злится, даже если он говорит на китайском.

— И что они говорят?

— Пока не знаю, — сказала Даша. — Но я учусь.

Петрович научил её играть в дурака. Даша выигрывала у него девять раз из десяти, и Петрович каждый раз обвинял её в том, что она считает карты. Даша каждый раз отвечала, что, конечно, считает, а как ещё играть. Петрович обижался, шёл курить на крыльцо, возвращался и требовал реванша.

Лёша Глухой смотрел на это и смеялся беззвучно, тряся плечами.

— Он слышит, — сказала однажды Даша, когда Лёша вышел за дровами. — Не ушами. Как я. Немножко. Он ведь в Михайлове был, с Михаилом Ильичом. Он там рядом с порталом три часа стоял. — Она помолчала. — Он слышит гудок. Поэтому всегда улыбается. Он говорит, это как музыка из соседней квартиры. Мешает, но если долго слушать, привыкаешь, и даже нравится.

— Он тебе говорит?

— Он мне пишет, — сказала Даша. — На полях газеты. Мелко. У него очень красивый почерк, Ярик. Как у Гены.

* * *

Дворник с Комсомольской засветился в ночь на одиннадцатое февраля.

Ярик узнал об этом в половине первого ночи, от Рябинина, по телефону. Рябинин говорил коротко, по-военному.

— Белов. Комсомольская, четырнадцать. Мужчина, пятьдесят восемь лет. Дворник. В ноябре, в ту ночь, его задела альфа. Царапина на плече, ничего серьёзного. Врачи зашили, отпустили. Сегодня в двадцать три сорок он засветился. Вышел из квартиры. Соседка видела. Пошёл по подъезду. Стучит в двери.

— Зачем?

— Не знаю, — сказал Рябинин. — Соседка говорит — как будто ищет кого-то. Поднимает руку, стучит. Ждёт. Потом идёт дальше. Сабуров на восточном участке. Ваша бригада ближе всех. Котов с вами?

— Со мной.

— Вперёд. И, Белов. — Рябинин помолчал. — Врачи говорят, если его задела альфа, — значит, и он кого-то может задеть. И тот, кого он заденет...

— Я понял.

Костя был у них дома. Ночевал на полу в коридоре, как часто теперь, когда Ярик уезжал в Прудки и Вера оставалась одна. Он вскочил с матраса раньше, чем Ярик положил трубку. Уже одетый. Он спал одетым последние две недели.

Вера тоже встала. Ярик посмотрел на неё.

— Нет, — сказал он.

— Знаю, — сказала Вера. — Кац. — Она подала ему клинок в ножнах. — Иди. Я с Огурцом.

Огурец в клетке не ел. Сидел в углу, прижав уши, и смотрел в сторону Комсомольской.

* * *

Пыжов был уже там.

Ярик увидел его издалека. У подъезда пятиэтажки, под фонарём, в форме, без шапки. В руке — «Макаров». Вокруг — люди в пижамах, в пальто, накинутых поверх ночных рубашек, с детьми на руках. Человек сорок. Они стояли у подъезда и смотрели наверх.

На четвёртом этаже, в окне лестничной клетки, светилось. Голубым.

— Белов, — сказал Пыжов, не оборачиваясь. — Ты как раз.

— Сколько ещё внутри?

— Пятеро. — Пыжов кивнул на подъезд. — Третий этаж, квартира девять, бабка восьмидесяти лет, лежачая. Пятый этаж, одиннадцатая и двенадцатая — семья с двумя детьми, и старик глухой. Они не открывают. Боятся. Думают, это он стучит.

— А он?

— Он на четвёртом, — сказал Пыжов. — Между ними. Ходит туда-сюда. Стучит.

Ярик посмотрел на окно. Голубой свет медленно двигался за стеклом. Вверх. Вниз. Вверх.

— Тридцать девятый.

— Вижу, — сказал Тридцать девятый. — Он не альфа. Пока. Фон — три целых одна. Два пика. Второй растёт. — Пауза. — Ярослав, он не охотится. Он ищет. Он стучит в каждую дверь и слушает. Как будто ждёт, кто откроет.

— Кого он ищет?

— Не знаю. Может, он сам не знает.

Пыжов наконец обернулся. Ярик увидел его лицо в свете фонаря.

Глаза у Пыжова светились. Жёлтым, как в Новый год. Только теперь в глубине жёлтого, на самом дне, медленно, неровно, мигало голубое. Раз. Пауза. Ещё раз.

— Николай Степанович...

— Знаю, — сказал Пыжов. — С вечера. Гудит, Белов. Сильно гудит. Как будто в голове холодильник открыли, а закрыть забыли. — Он посмотрел на подъезд. — Он меня чувствует. Дворник. Я его тоже. Мы с ним как два приёмника на одной волне.

— Вам нельзя туда.

— Мне нельзя туда, — согласился Пыжов. — А пятерым там нельзя оставаться. — Он поднял «Макаров». Посмотрел на него. Опустил. — Пистолет его не возьмёт. Это я понимаю. Твоя железка возьмёт. А открывать двери буду я. Меня они знают. Я им участковый двенадцать лет. Мне они откроют.

Ярик открыл рот. Закрыл.

Он знал одно. Когда человек говорит вот таким голосом — ровным, спокойным, будто речь о погоде, — он уже всё решил. Его можно уговаривать. Он будет кивать. А потом сделает по-своему.

— Тогда я впереди, — сказал Ярик.

— Ты впереди, — согласился Пыжов. — Ты — с железкой. Котов — снизу, принимать. Ну, пошли, пока он не постучал к бабке. У бабки дверь хлипкая.

* * *

Подъезд был старый, хрущёвский. Пахло кошками и жареной картошкой. На втором этаже на подоконнике стоял горшок с алоэ. Ярик потом долго не мог забыть этот алоэ. Почему-то именно его.

Голубой свет был на четвёртом.

Дворник стоял на площадке, у двери квартиры одиннадцать. Ярик видел его снизу, через пролёт. Высокий, худой, в рабочей оранжевой куртке со светоотражающими полосами. Полосы светились голубым, будто изнутри. Лицо было ещё человеческое. Морщинистое, небритое. Глаза закрыты. Голова чуть наклонена, как у человека, который прислушивается к звуку за стеной.

Он поднял руку. Постучал в дверь. Три раза. Вежливо.

Подождал.

— Кого он ищет? — шёпотом спросил Костя снизу.

— Не знаю, — сказал Ярик.

Пыжов поднялся на третий этаж. Остановился у квартиры девять. Постучал.

— Анна Фёдоровна, — сказал он громко, ровно. — Это Пыжов. Участковый. Откройте, пожалуйста. Надо выйти на улицу.

За дверью тишина. Потом шарканье. Потом щелчок замка.

Наверху голубой свет повернулся. Дворник медленно отвернулся от двери одиннадцатой и посмотрел вниз. На Пыжова.

Глаза у него открылись. Голубые. Пустые.

— Тридцать девятый...

— Он почувствовал Пыжова, — быстро сказал Тридцать девятый. — Ярослав, он идёт к нему. Не к людям. К нему. Как к своему.

Дворник шагнул на ступеньку. Вниз.

Ярик вышел на площадку четвёртого этажа. Между ним и Пыжовым. Клинок в руке. Зелёная жила полыхнула. Площадку залило изумрудным светом.

Дворник остановился. Посмотрел на клинок. Потом снова на Пыжова, через плечо Ярика. Как собака, которой показали кость, но она всё равно смотрит на хозяина.

— Котов! — крикнул Пыжов снизу. — Принимай!

Ярик слышал, как внизу Костя подхватывает старушку. Как говорит ей что-то успокаивающее. Как бегут вниз его шаги, тяжёлые, ровные. Ледокол.

— Пятый этаж, — сказал Пыжов. Он поднимался. Мимо Ярика. Мимо дворника. Близко, в метре. Дворник повернул голову вслед за ним, медленно, как поворачивается подсолнух за солнцем.

— Николай Степанович, — сказал Ярик. — Он идёт за вами.

— Знаю, — сказал Пыжов. — Держи его, Белов. Пять минут. Мне больше не надо.

* * *

Пять минут Ярик держал дворника на площадке четвёртого этажа.

Не дрался. Дворник не нападал. Просто стоял на ступеньке и смотрел вверх, на пятый этаж, где Пыжов стучал в двери. Ярик стоял между ними с клинком, и дворник пытался обойти. Шаг влево — Ярик шаг влево. Шаг вправо — Ярик вправо. Как в детской игре.

Сверху Ярик слышал голос Пыжова. Ровный, спокойный, участковый.

— Светлана Игоревна, это Пыжов. Да, я. Нет, всё хорошо. Детей одевайте, тепло. Да, прямо сейчас. Нет, ничего не берите. Документы только. Вот и умница.

Шаги. Детский плач. Шаги вниз. Мимо Ярика, мимо дворника, по стенке, бочком. Женщина с двумя детьми, муж с сумкой. Дворник даже не посмотрел на них. Он смотрел вверх.

— Пётр Иванович! Это Пыжов! Пётр Иванович, вы меня слышите? Ну конечно не слышите, вы глухой. Ничего, я сейчас дверь открою, вы только не пугайтесь.

Треск. Пыжов выбил дверь. Голос старика: «Кто? Что?» Голос Пыжова, громко, в самое ухо: «Пожар, Пётр Иванович! Учения! На выход!»

Шаги. Медленные, старческие. Мимо. Вниз.

— Все, — сказал Тридцать девятый. — Пятеро. Все внизу.

Пыжов стоял на площадке пятого этажа.

Ярик видел его снизу, через пролёт. Он стоял, держась за перила. Не шёл вниз.

Голубой свет в его глазах теперь не мигал. Горел. Ровно. Почти так же, как у дворника.

— Белов, — сказал Пыжов сверху. Голос изменился. Стал медленным, тягучим, как будто каждое слово он вытаскивал откуда-то из глубины. — Не смотри.

— Николай Степанович, спускайтесь.

— Не могу, — сказал Пыжов. — Он меня... зовёт. Не дворник. Тот, кто в нём. И тот, кто во мне. Они... знакомы. Им хорошо вместе.

Дворник на ступеньке перед Яриком вдруг развернулся. Резко. Не к Пыжову. К окну. К окну лестничной клетки, за которым на востоке ровно светилось небо.

И пошёл. Сквозь Ярика. Как сквозь воздух. Как альфы в Ефремове.

Ярик ударил.

Не думал. Клинок вошёл в оранжевую куртку, в спину, туда, где под светоотражающими полосами горело голубое. Зелёная жила полыхнула. Дворник замер. Повернул голову. Посмотрел на Ярика через плечо. И Ярик увидел, что глаза у него снова карие. Человеческие. Удивлённые.

— Я Гальку искал, — сказал дворник хрипло. Обычным голосом. — Жену. Она в двадцать девятом... в Новомосковске... газ...

И осел на ступеньки.

* * *

Ярик поднялся на пятый этаж.

Пыжов сидел на площадке, привалившись спиной к стене, рядом с выбитой дверью Петра Ивановича. Форма. Фуражка рядом, на бетонном полу. «Макаров» в руке.

Глаза у него были голубые. Почти. Но в глубине ещё оставалось жёлтое. Тонким ободком, как кольцо на старой фотографии.

— Белов, — сказал Пыжов. — Он ушёл?

— Ушёл.

— Хорошо. — Пыжов закрыл глаза. — Он ведь не плохой был, Серёга-дворник. Пил, конечно. Но двор мёл. Лучше всех в районе. Жену искал. Я знаю. Он мне в каждый праздник про неё рассказывал. Галина. Газ в двадцать девятом. Помнишь, взрывы были?

— Помню. Я на той линии работал.

— Вот видишь, — сказал Пыжов. — Все друг друга знают. Город маленький.

Он открыл глаза. Посмотрел на Ярика. Жёлтое кольцо стало тоньше.

— Белов. Мне надо, чтобы ты кое-что сделал.

Ярик молчал. Он знал, что будет дальше. Он знал это, как знал звонки, которые заканчиваются плохо. По голосу.

— Нет, — сказал Пыжов. — Не это. Это я сам. Ты не волнуйся. — Он чуть улыбнулся. — Варе скажи... — Он замолчал. Голубое в глазах стало ярче, и Пыжов зажмурился, как от боли. Потом снова открыл. — Варе скажи: дедушка старый. Дедушка устал. Пусть садик будет с горкой. Скажи ей, что я обещал.

— Скажу.

— И, Белов. Ты не смотри. Ладно? — Пыжов посмотрел на «Макаров» у себя в руке, долго, как будто впервые видел. — Иди вниз. Котову помоги. Там бабка, ей холодно. Ей одеяло надо.

Ярик не двигался.

— Иди, — сказал Пыжов. — Это приказ. Я тут участковый. Мой участок.

Ярик пошёл вниз.

Он спустился на четвёртый. На третий. Мимо алоэ на подоконнике второго. На первый. Вышел из подъезда. Сорок человек стояли у входа и смотрели на него. Костя закутывал старушку в своё одеяло. Женщина с детьми плакала. Старик Пётр Иванович громко спрашивал у всех, где пожар.

Ярик встал у подъезда спиной к двери. Смотрел на фонарь.

Выстрела не было.

Ярик ждал его минуту. Две. Пять. Его не было. Тридцать девятый на запястье молчал.

Потом Тридцать девятый сказал очень тихо:

— Ярослав. Его сердце. Оно остановилось. Само. Он не стрелял. Он просто... не пустил. Держал до конца, пока сердце не устало. Пятьдесят четыре года. Старое сердце. Он ушёл человеком. Я слышал. Второй пик погас вместе с ним. Он не дал ему прорасти.

Ярик стоял у подъезда и смотрел на фонарь, и фонарь расплывался.

* * *

Наверху, на площадке пятого этажа, нашли Пыжова. Он сидел у стены. Фуражка лежала рядом. «Макаров» — на полу, у ноги, с полной обоймой. Глаза закрыты.

На последней странице служебного журнала, который лежал у него в нагрудном кармане, ровным участковым почерком, ручкой, было написано:

«Комсомольская, 14–22. Все жильцы выведены. Происшествий нет. Дальше — по обстановке».

И ниже, уже другим почерком, кривым, неровным, будто писали с закрытыми глазами:

«Ну-ну».

* * *

Варе сказали утром. Говорила мама Вари, медсестра, которая вернулась с ночного дежурства и узнала обо всём в коридоре больницы. Ярик стоял рядом. Варя слушала молча. Огромные серьёзные глаза. Розовый комбинезон.

Потом она подошла к Ярику и дёрнула его за рукав.

— Дядя, — сказала она. — А дедушка что-нибудь сказал?

Ярик присел перед ней на корточки.

— Сказал, что он старый, — сказал Ярик. — И устал. И что садик будет с горкой. Он обещал.

Варя подумала.

— А кто будет строить?

Ярик не знал, что ответить. Он посмотрел на Варю, на её маму, на окно, за которым на востоке ровно светилось небо. Восемь и шесть.

— Я, — сказал он. — Я построю.

Варя кивнула. Серьёзно, как кивают взрослые, когда заключают договор.

— С горкой, — сказала она.

— С горкой.

Вечером Даша написала из Прудков. Одну строчку.

«Я слышала его. Николая Степановича. В самом конце. Он держал дверь. Изнутри. Как Михаил Ильич держал мост. Он сказал "ну-ну" и закрыл».

Интерлюдия. Лиссабон

Жоао служил в пожарной части у порта двадцать один год. Он видел всё. Пожары в старом городе, где дома стоят так тесно, что огонь перепрыгивает с крыши на крышу, как кошка. Машины в реке. Самоубийц на мосту Двадцать Пятого апреля. Однажды он снимал с крыши козу. Никто так и не понял, как она туда попала.

После двух секунд он перестал понимать вообще.

Сначала был самолёт. Не их, не над ними, тот упал в океан, далеко. Но к ним свозили то, что выносило на берег. Сумки. Детский рюкзак с жирафом. Спасательный жилет, ни разу не надутый. Жоао складывал это в ангар и не смотрел на бирки. Он научился не смотреть на бирки в первую же неделю.

Потом в феврале был пожар на улице Аугушта. Обычный. Проводка. Они приехали за шесть минут. Жоао поднялся на третий этаж, выбил дверь. В квартире было дымно, но не горело. Горело у соседей. А в этой квартире у окна стояла женщина. Спиной к нему. Лет шестьдесят, в халате, с седыми волосами, собранными в узел.

— Сеньора, — сказал Жоао. — Надо выходить. Пожар.

Женщина не обернулась.

Он подошёл ближе. Тронул за плечо. Она повернула голову.

Глаза у неё светились голубым.

Жоао видел это по телевизору. Все видели. «Неизвестное заболевание». «Синдром Лампы». Он знал, что в Лиссабоне есть такие. Немного. Город маленький, ядра здесь покупали редко, дорого, в основном моряки привозили из Марокко. Он знал, что их увозят куда-то за город. Он не знал, что они бывают вот так. В халате. С седым узлом на затылке.

Женщина посмотрела на него. Спокойно. Без страха, без злости. Потом отвернулась обратно к окну.

Окно выходило на восток. На реку. На небо над рекой, где ещё не рассвело.

— Сеньора, — сказал Жоао ещё раз. — Пожар.

Женщина подняла руку. Медленно. И постучала по стеклу. Три раза. Вежливо. Как стучат в дверь к соседям.

Жоао вынес её на руках. Она не сопротивлялась. Лёгкая, как ребёнок. На улице, у машины, её забрали люди в белых костюмах с надписью «Protecção Civil». Посадили в фургон без окон. Уехали.

Через неделю Жоао узнал её фамилию. Он сам не знал, зачем узнавал. Позвонил в Protecção Civil, назвался, наврал, что нужно для отчёта. Ему сказали: Мария да Граса Силва, шестьдесят один год, вдова. Сын моряк. Привозил ей с рейсов подарки. В тридцать девятом привёз ядро из Касабланки. Сказал: мам, это от давления, мне ребята говорили.

От давления.

Жоао повесил трубку и долго сидел в пустой раздевалке пожарной части. Потом пошёл в ангар, к вещам с самолёта. Нашёл детский рюкзак с жирафом. Посмотрел на бирку.

Он двадцать один год не смотрел на бирки.

Глава 7. Почва

До даты: 280

Протокол испытаний Р-9. Дополнение к графе «Анамнез». Участник № 3. Запись со слов.

«Два ядра. Тульский рынок, осень 38-го. Сказали, что поднимает на ноги. Не помогло. Жене не говорил».

Даша нарисовала их на стене.

Стена была в большой комнате дома Шахтёра, побелённая, старая, с трещиной от потолка до пола. Петрович сначала возражал. Сказал, что Михаил Ильич эту стену сам белил, в позапрошлом году, на Пасху, и что рисовать на ней углём — это как рисовать на иконе. Даша посмотрела на него. Петрович посмотрел на Дашу. Потом махнул рукой и сказал: «А, Михаил Ильич бы разрешил. Он тебе всё разрешал».

Даша рисовала три дня. Углём из печки, стоя на табуретке. Ярик приехал на четвёртый и долго стоял перед стеной, не понимая, на что смотрит.

Это была не картинка. Это было похоже на схему метро, если бы метро проектировал кто-то, кто никогда не видел людей. Линии. Круги. Пятна. Какие-то закорючки, похожие на буквы, но не буквы. И всё это сходилось к одной точке в правом верхнем углу, обведённой несколько раз так сильно, что уголь продавил побелку.

— Это Лампа, — сказала Даша, проследив его взгляд. — Ну, для них это не Лампа. Для них это... вход. Дверь в подъезд.

— А это?

Ярик показал на россыпь мелких точек по всей стене. Тысячи. Даша, наверное, рисовала их полдня.

— Это мы, — сказала Даша.

Она слезла с табуретки, встала рядом с братом. Руки чёрные от угля, на щеке тоже уголь. Похожа на трубочиста из сказки.

— Ярик, я поняла, как они нас видят. — Она помолчала. — Это было страшно. Я три ночи не спала. Петрович думал, я заболела, поил меня малиной.

— Как?

Даша показала на точки.

— Вот это — нули. Обычные люди. Ты видишь, какие они бледные? Я их специально так рисовала, еле-еле. Потому что для них нули — почти ничего. Как... — Она поискала слово. — Как почва. Как земля, на которой стоит дом. Ты же не думаешь о земле, когда входишь в подъезд? Ты по ней просто ходишь.

— А это? — Ярик показал на точки потемнее, обведённые кружками.

— Это привитые. Как ты. Как Кот. Как Сабуров. — Даша провела пальцем по кружку, оставив чёрный след. — Для них вы — как стены. Как заборы. Твёрдое. Через вас не пройти, вас надо обходить. Они вас замечают, но так же, как ты замечаешь столб, когда идёшь по улице. Чтобы не врезаться.

— А альфа в Насте мне кивнула.

— Потому что ты очень твёрдый, — сказала Даша. — Ты пятая ступень. Ты для неё не забор. Ты — дом. Каменный, с толстыми стенами. Соседний. — Она помолчала. — Кивнуть соседнему дому — это вежливо. Они вежливые, Ярик. Это самое страшное.

— А эти?

Он показал на точки, которые светились. Даша обвела их не углём — достала откуда-то синий фломастер и обвела синим. Их было много. Гуще всего вокруг Лампы, но и по всей стене тоже.

— Это те, в ком семечки, — тихо сказала Даша. — Для них это... — Она замолчала. Долго молчала. — Для них это не люди и не стены. Для них это — свои. Родня. Квартиры, в которых уже кто-то живёт. Или скоро будет жить.

Ярик смотрел на синие точки. Вспоминал Пыжова на лестнице: «Они знакомы. Им хорошо вместе».

— Даш, — сказал он. — Они злые?

— Нет, — сказала Даша сразу. — В том-то и дело, Ярик. Они не злые. Совсем. Я искала. Три ночи искала в них злость, ненависть, что угодно. Хоть что-нибудь, за что их можно было бы ненавидеть в ответ. — Она покачала головой. — Нету. Они нас просто не видят. Как ты не видишь муравьёв, когда заливаешь фундамент. Ты не злой. Ты строишь дом.

Она отвернулась от стены. Посмотрела в окно, на восток, где за прудом, за полями, ровно светилось небо.

— Злых можно победить, — сказала Даша. — Или разжалобить. Или договориться. А с теми, кто тебя не видит, — как?

* * *

Кац позвонил в тот же вечер. Голос у него был такой, будто он только что выиграл в лотерею и одновременно узнал, что у него рак.

— Ярослав! Ярослав, вы были правы! То есть не вы. «Меридиан». То есть все. — Пауза. Что-то зашуршало: бутерброд. — Номер три. Номер семь. Я их спросил. Напрямую. Как вы мне пересказали. «Ели ли вы ядра до испытаний?»

— И?

— Ели! — Кац почти кричал. — Оба! Номер три — два ядра, осенью тридцать восьмого. Тульский рынок, ряды за мясным павильоном. Ему продавец сказал, что ядро ставит на ноги. Не поставило. Он никому не сказал, даже жене. Стыдно было, что выбросил столько денег. — Шуршание. — Номер семь — одно. Карпов. Купил в тридцать седьмом, через год после того, как упал с лесов. На последние деньги. Жена думает, что он их тогда в карты проиграл.

— Значит, Р-9 тут ни при чём.

— Р-9 их разбудил! — Кац явно ходил по лаборатории, Ярик слышал шаги. — Р-9 — это ткань вожака. Она подключает к Лампе. А у кого внутри уже было семечко — у того оно проснулось. Получился двойной пик. А у тех, у кого семечек не было... — Пауза. Тяжёлое дыхание. — Ярослав. У десятерых из двенадцати — одна волна. Своя. И у Дарьи Андреевны — одна. Своя. Она никогда в жизни не ела ядер. Она чистая.

Ярик сел на крыльце дома Шахтёра. Ноги вдруг стали ватные.

— Вы уверены?

— Я сорок лет в биохимии, — сказал Кац. — Я ни в чём не уверен. — Шуршание. Жевание. — Но в этом — почти. Она растёт сама. Её волна — её. Никто в ней не поселится, Ярослав. Никто. Она может слышать их всех, хоть всех сразу, — а внутрь к ней они не войдут. Некуда. Там занято. Ею.

Ярик закрыл глаза.

— Ефим Борисович, — сказал он. — Вы сейчас что едите?

— Бутерброд, — сказал Кац. — Третий. С колбасой. Я от радости. И от горя. Номер три теперь знает, что у него внутри. Он сидит в палате и плачет. Он говорит: «Я сам себе это купил. За свои деньги».

* * *

Приказ пришёл через два дня, в четыре утра.

Рябинин звонил сам. Голос у него был тихий, совсем не военный. Ярик сначала не узнал.

— Белов. Отдел полиции на Садовой. Новомосковск. Двенадцать человек. Все — по закону шестьдесят один. Все съели по ведомости. Трое засветились час назад, на ночном дежурстве. Двое — двадцать минут назад. Остальные пока держатся. Заперлись в дежурке.

— Что они делают? Засветившиеся?

— Ходят по отделу, — сказал Рябинин. — Стучат в двери. Как дворник. Один вышел на улицу, стоит у входа. Смотрит на восток. — Пауза. — Белов, у одного из них двое детей. У другого — жена беременная. Я их знаю. Я с ними в бане парился.

Ярик молчал.

— Если они уйдут с Садовой, — сказал Рябинин, — они пойдут по городу. Стучать в двери. А если кто-нибудь откроет... Врачи говорят, одной царапины хватит.

— Я понял, — сказал Ярик.

— Нет, — сказал Рябинин. — Ты не понял. Я тоже не понял. Никто не понял. — Он помолчал. — Гильдия двенадцать лет убивала тварей, Белов. Тварей. Из подвалов, из порталов. С жабрами, с когтями, с ядрами в голове. Сегодня мы пойдём убивать людей. Которые вчера ещё были людьми. Которых я знаю по имени.

— Может, их можно...

— Чем? — сказал Рябинин. — Скажи мне чем, Белов, и я сделаю.

Ярик не знал чем.

* * *

Отдел полиции на Садовой был двухэтажный, кирпичный, с синей вывеской и с ёлкой у входа, которую так и не убрали после Нового года. Ёлка стояла голая, осыпавшаяся, с одной уцелевшей гирляндой, которая всё ещё мигала. Красным. Зелёным. Красным.

У входа, под ёлкой, стоял полицейский.

Молодой, лет двадцати пяти. Форма, бушлат, шапка с кокардой. Глаза голубые. Не яркие, как у альф. Пока нет. Тусклые, ровные, как свет в окне, где забыли выключить ночник.

Он смотрел на восток. Не шевелился.

Ярик узнал его. Это был тот самый сержант, который в прошлом марте остановил его за переход на красный у «Ориентира» и выписал штраф на пятьсот рублей. Ярик тогда опаздывал на смену и ругался про себя всю дорогу. Сержант был вежливый, улыбчивый, с веснушками. Сказал на прощание: «Берегите себя, Ярослав Андреевич. Машины не разбирают, кто опаздывает».

Сейчас веснушки были на месте. Улыбки не было.

— Тридцать девятый.

— Два пика, — сказал Тридцать девятый. — Второй растёт. Медленно. Он ещё не альфа. Но уже не он. Ярослав, он смотрит туда же, куда смотрели альфы в ноябре. Он ждёт.

— Чего?

— Не знаю. Может, сигнала. Как тогда.

Бригада стояла за углом. Двенадцать человек. Костя, Сабуров, Женя, Тагир, ещё восемь. Все с оружием на кристаллах. Все смотрели на Ярика. Рябинин поставил его старшим на эту операцию. Сказал: «У тебя клинок. И у тебя голова. Нам сегодня нужна голова больше, чем клинок».

Ярик вышел из-за угла.

— Сержант, — сказал он. Громко, ровно.

Сержант не повернулся.

— Сержант Ларин, — сказал Ярик. Он вспомнил фамилию. Она была на штрафе. — Андрей Ларин. Помните меня? Переход на красный у «Ориентира». Пятьсот рублей.

Сержант медленно, очень медленно повернул голову.

Посмотрел на Ярика. Голубые тусклые глаза.

И на секунду — Ярик видел это, пятая ступень, каждую деталь — в них мелькнуло что-то. Не узнавание. Слабее. Как когда в тёмной комнате на миг загорается экран телефона и сразу гаснет.

— Пятьсот... — сказал сержант. Хрипло. Медленно. — Пятьсот... рублей.

— Да. Вы сказали: «Берегите себя, машины не разбирают, кто опаздывает».

Сержант смотрел на него. Губы шевельнулись.

— Берегите... — сказал он.

И замолчал. Экран погас. Голова снова повернулась на восток.

— Ярослав, — тихо сказал Тридцать девятый. — Второй пик. Только что. Скачок. Он его... перебил. Когда ты назвал имя, первый пик дёрнулся вверх. А потом второй перебил. Он был там, Ярослав. Секунду. А потом его закрыли.

Сержант шагнул. С крыльца. На тротуар. На восток.

— Ярик, — сказал Костя за спиной. — Он уходит.

Ярик знал.

Он стоял на тротуаре перед отделом полиции на Садовой, с клинком в руке, и смотрел, как сержант Андрей Ларин, который выписал ему штраф на пятьсот рублей, идёт по улице. Медленно. Обычным шагом. Мимо закрытого ларька с шаурмой. Мимо остановки. Мимо подъезда, в котором горело окно на третьем этаже. Кто-то не спал. Кто-то мог открыть дверь.

Сержант повернул голову к этому окну. Остановился.

Поднял руку.

Ярик ударил.

* * *

Их было пятеро. Трое — внутри отдела, на втором этаже, в коридоре. Ходили от двери к двери. Стучали. Двое — в дежурке. Те, что засветились последними. Они сидели за столом дежурного, друг напротив друга, и молчали. Перед ними стояли две чашки с остывшим чаем. Когда бригада вошла, они даже не подняли головы.

Ярик не помнил потом, как всё было. Помнил куски. Женю, которая стреляла из арбалета и плакала, не переставая стрелять. Сабурова, который стоял в коридоре второго этажа и говорил каждому из троих, прежде чем ударить: «Прости, Михалыч. Прости, Серёга. Прости, Толян». Тагира, который подошёл к Ярику после всего, положил руку ему на плечо и сказал два слова. Ярик потом вспомнил, что два слова — это когда кто-то умирает. А Тагир сказал: «Не ты».

Костю, который стоял у двери дежурки и не мог войти.

— Ярик, — сказал Костя. — Я не могу. Я их знаю. Вот этот, лысый, — он мне в ТЦ помогал, когда у нас кражи были. Он мне термос с чаем приносил. — Голос сорвался. — Я не могу, Ярик.

— Не надо, — сказал Ярик. — Я сам.

Семеро остальных сидели в запертой оружейке на первом этаже. Те, что ещё держались. Ярик открыл дверь. Они смотрели на него. Семеро полицейских с жёлтыми глазами. По ведомости. Один держался за висок. Другой — молодой совсем, лет двадцать, — сидел на полу, обхватив колени руками, и раскачивался.

— Что с нами будет? — спросил старший. Майор, седой, с усами. Голос ровный, но руки дрожали.

Ярик не знал, что ответить.

Тысячи звонков. Он научился отвечать на всё. «Ваше обращение принято». «Мы разберёмся». «Оставайтесь на линии». Он умел найти слова для человека, у которого сгорел дом, у которого умерла жена, у которого списали со счёта последние деньги.

Для этих слов не было.

— Я не знаю, — сказал Ярик. — Честно. Не знаю. — Он помолчал. — Но я узнаю. Обещаю.

Майор смотрел на него долго. Потом кивнул.

— Это честно, — сказал он. — Спасибо, что честно.

* * *

Даша позвонила в восемь утра. Сама. Обычно она писала.

— Ярик, — сказала она. Голос был тихий, усталый. — Я слышала. Всю ночь.

— Прости.

— Не надо. — Пауза. — Это не ты. Это они. Ты делал то, что надо было. Я слышала, что ты делал. Ты ему про штраф сказал. Он тебя на секунду услышал.

— А потом его закрыли.

— Да. — Даша помолчала. — Потому что его никто не держал, Ярик. Ты назвал имя — один раз. Один человек, один раз. Этого мало. Если бы его кто-то звал каждый день... Мама. Жена. Девушка. Кто-нибудь. Если бы он каждый день слышал своё имя от того, кому он нужен... Может, он бы держался дольше.

Ярик стоял у окна на Берёзовой. Вера спала. Костя спал на полу в коридоре, не раздеваясь, лицом к стене. Огурец в клетке ел. Медленно, без аппетита.

— Даш. Можно этому научить? Чтобы держали?

— Не знаю, — сказала Даша. — Я пока сама учусь. Ярик, я не поэтому звоню.

— А почему?

Даша долго молчала.

— Ночью, — сказала она наконец, — когда ты был на Садовой, я слушала их. Их — не наших. Тех, кто внутри. Тех, кто приходит. Я их теперь слышу каждый день, тысячи голосов. Они все спокойные, Ярик. Ровные. Как вода в пруду. Им хорошо, они переезжают, они ни о чём не волнуются.

— И?

— А вчера я услышала одного другого. — Голос у неё дрогнул. — Он не спокойный. Он единственный из всех не спокойный. Он маленький, слабый, его еле слышно за остальными. Но он... Ярик, он боится. По-настоящему. Как мы. Как люди. Он всё время повторяет одно и то же. Одно и то же. Как сломанная пластинка.

— Что повторяет?

Даша сказала. Медленно, очень тихо, как говорят то, что страшно произносить вслух.

— «Оно идёт».

Глава 8. Марьино

До даты: 270

Часы ОР-6, Гильдия ликвидаторов, Москва. Владелец: Тихонов А. В., охрана хранилища КБ-3. Последняя запись.

«Кто-нибудь. Станция «Марьино». Нас сорок два. Хранилище держим. Восьмой класс — двенадцать ящиков. Приходите, кто может».

Даша начала слушать мир в последний день февраля.

Не нарочно. Она сама потом сказала, что не собиралась. Сидела ночью у окна в доме Шахтёра, слушала свой «вокзал» — гудок Лампы, ровные голоса тех, кто приходит, — и вдруг поняла, что слышит дальше. Гораздо дальше. Как будто кто-то повернул ручку громкости на старом приёмнике, и сквозь шум стали пробиваться далёкие станции.

— Это кристаллы, — объяснила она Ярику, когда он приехал. — Все кристаллы на Земле слышат Лампу. «Меридиан» говорил. А я слышу Лампу. Значит, через неё — все кристаллы. Все часы. Все, у кого часы на руке. — Она помолчала. — И у кого часы на руке, а самого уже нет.

— Как в архиве.

— Как в архиве. Только архив — это одиннадцать тысяч. А тут... — Даша покачала головой. — Тут весь мир, Ярик.

Она слушала три ночи. Ярик сидел рядом. Иногда она рассказывала, иногда нет. Иногда просто плакала, беззвучно, глядя в тёмное окно, и Ярик держал её за руку и ничего не спрашивал.

Мумбаи. Женщина, медсестра, часы гильдейские, добровольческие, — в Индии после Ефремова раздавали по программе всем медикам. Она бежит по больничному коридору. Кричит на хинди. Даша не знает хинди, но понимает: «Не открывайте! Не открывайте двери!» Стук. Вежливый, три раза. Тишина.

Лагос. Мужчина, водитель, часы ворованные. Сидит в машине на мосту. Мост забит машинами, никто не едет. Он говорит с кем-то по телефону, спокойно, на английском: «Я в пробке, дорогая. Нет, не пробка. Они идут по машинам. Медленно. Заглядывают в окна. Я пригнулся. Я тебя люблю. Скажи детям, что я в пробке».

Сан-Паулу. Девочка, лет двенадцать, часы отцовские. Отца нет. Она сидит в шкафу. Шепчет молитву на португальском. Шаги в коридоре. Стук в дверь комнаты. Вежливый. Три раза.

— Это везде, — сказала Даша на третью ночь. — В Индии ядра продавали на каждом рынке, как семечки. В Бразилии. В Нигерии. Там не было лицензий, Ярик. Там просто покупали. Чтобы стать сильнее. Чтобы защитить детей. — Она помолчала. — Теперь там целые города. Не как у нас, по одному. Целые районы, за неделю. Встают ночью и идут. Стучат в двери.

Ярик молчал.

— А в новостях, — сказала Даша, — говорят: «вспышка неизвестного заболевания».

* * *

Русский голос она услышала на четвёртую ночь.

— Ярик, — сказала она. Резко, отрываясь от окна. — Тут наш. Русский. Москва.

— Где в Москве?

Даша закрыла глаза. Слушала. Долго.

— Метро, — сказала она. — Глубоко. Много людей. Человек сорок. Дети есть. Мужчина говорит. Часы гильдейские, — она помолчала, — охранник. Он охраняет что-то. Ящики. Он про них говорит, всё время. «Ящики держим». — «Марьино». Он говорит «станция Марьино».

Тридцать девятый на запястье Ярика вспыхнул.

— Хранилище Кристаллической биржи, — сказал он быстро. — Номер три. Под Марьино. Там раньше было депо, потом биржа выкупила. Восьмой класс. Самый крупный запас в европейской части. Ярослав, если он говорит «ящики», то это восьмой класс. Двенадцать ящиков — это...

— Это сто клинков, — сказал Ярик.

— Двести, — поправил Тридцать девятый. — Если Грач будет экономить.

* * *

Грач в «Сосновом боре» выслушал всё молча. Вытер руки о фартук, прожжённый уже не в двенадцати, а в двадцати местах. Посмотрел на три клинка, лежащих на верстаке. Три. Всё, что он успел сделать из того, что было в отделе.

— У меня три клинка, — сказал он. — На всю Тульскую область. На всю Гильдию. Против альф. — Он постучал пальцем по верстаку. — Три. Один у вас. Два лежат. Потому что больше кристаллов нет.

— В Марьино двенадцать ящиков.

— Я слышал, — сказал Грач. Он помолчал, жуя губами. — Двенадцать ящиков восьмого класса — это не клинки, молодой человек. Это армия. — Он посмотрел на Ярика из-под бровей. — Тащите. Хоть ящик. Хоть половину. Хоть горсть. Я из горсти десять сделаю.

Рябинин подписал рейд за двадцать минут. Сто человек. Шесть бригад, грузовики, броневик Гильдии, старый, без кристаллов, на дизеле. Ярика поставил старшим своей бригады. Сам поехал командовать.

— Я двадцать лет хожу в рейды, — сказал он, натягивая куртку. — Этот хочу видеть своими глазами.

Вера провожала их у ворот «Соснового бора». Стояла в снегу, без шапки, засунув руки в карманы. Кац ей по-прежнему запрещал выходы. Она по-прежнему слушалась.

— Правило третье, — сказала она Ярику.

— Возвращаться.

— И Кота верни, — сказала Вера. — Он в Москве теряется. Он однажды в «Ашане» потерялся, его по громкой связи искали.

— Это было в девятом классе! — сказал Костя из кузова грузовика.

— А ты с тех пор вырос? — спросила Вера.

Костя подумал.

— В ширину, — признал он.

* * *

Москва в начале марта была похожа на человека, который делает вид, что всё в порядке.

Ярик смотрел на неё из кабины грузовика. Колонна шла по МКАДу. Машин было мало. Половина рекламных щитов не горела: щиты были на кристаллах, их выключили ещё в декабре, после двух секунд. На уцелевших висела одна и та же реклама: «Ночной взгляд. Капли от свечения глаз. Будьте как все». На заправке у съезда стояла очередь из машин на километр. Бензин теперь продавали по талонам.

Но люди шли по тротуарам. С сумками, с детьми, с собаками. Кафе работали. Возле одного метро бабушка продавала пирожки с лотка. Над ней висел плакат: «Москва держится!»

— Как у нас в Новомосковске, — сказал Костя. — Только больше.

— Как в «Ориентире» перед закрытием, — сказал Ярик. — Все ещё ходят на работу. А директор уже продал офисную мебель.

Марьино было оцеплено.

Не военными — полицией. Той полицией, что осталась. Бетонные блоки поперёк Люблинской улицы, мигалки, люди в бронежилетах. Глаза у них не светились. Ярик сразу это заметил. Только нули. Все, кто ел по ведомости, в Марьино уже не стояли в оцеплении.

Они стояли за оцеплением.

— Тридцать девятый.

— Вижу, — сказал Тридцать девятый. — За блоками — двести сорок объектов. Может, больше, я вижу только ближних. Два пика у всех. Ярослав, это бывшая полиция. Районное управление. Плюс те, кого они задели.

Рябинин вышел из броневика. Посмотрел на блоки. На полицейских-нулей, которые смотрели на гильдейских с надеждой и страхом. На улицу за блоками — тихую, пустую, с машинами, брошенными посреди дороги.

По улице медленно шёл человек. В форме. Голубой свет на месте глаз. Шёл, останавливался у каждого подъезда. Поднимал руку. Стучал в дверь. Ждал.

— Хранилище — под станцией, — сказал Рябинин. — Вход — через депо. Два километра. — Он посмотрел на Ярика. — Белов. Твоя бригада впереди. У тебя клинок. Остальные — за вами, по коридору. Мы их не трогаем, пока они не трогают нас. Нам надо пройти, не убить.

— Они не нападают, — сказал Ярик. — Они ищут.

— Кого?

— Того, кто откроет.

Рябинин посмотрел на него долго.

— Тогда никто не открывает, — сказал он. — Бригады! Слушать меня! Если в вас стучат — не отвечать! Не открывать! Не разговаривать! Даже если стучит ваша мать!

* * *

Шли через Марьино два часа.

Ярик потом думал, что это было самое странное, что он видел за всю жизнь. Страннее Наста. Страннее Песков. Страннее альфы, которая кивнула.

Обычный московский район. Девятиэтажки, детские площадки, «Пятёрочка» с выбитыми стёклами. Сугробы, которые никто не убирал. Машины, брошенные с открытыми дверями. Бельё на балконах, замёрзшее колом.

И по всему этому, медленно, спокойно, ходили люди. Сотни. В форме, в пальто, в пижамах, в куртках со светоотражающими полосами. С голубым светом там, где должны быть глаза. Они не бегали. Не кричали. Не дрались. Они ходили. От подъезда к подъезду. От двери к двери. Поднимали руку. Стучали. Три раза. Ждали.

Бригады шли через них, как через лес. Сто человек с оружием на кристаллах, плотной колонной, по середине улицы. Голубоглазые расступались. Не замечали. Обходили, как обходят столбы.

Как стены, вспомнил Ярик. Даша говорила: для них привитые — как стены. Через вас не пройти, вас надо обходить.

Один раз голубоглазый остановился прямо перед Яриком. Женщина. Лет сорок. В домашнем халате и в сапогах. Посмотрела на клинок у него в руке. Потом на него самого.

И кивнула. Вежливо. Как кивают соседу в лифте.

Ярик кивнул в ответ. Не думал. Рука сама. И только когда женщина пошла дальше, к следующему подъезду, он понял, что сделал.

— Наблюдатель, — тихо сказала Женя рядом. — Ты чего?

— Не знаю, — сказал Ярик. — Рефлекс.

— Плохой рефлекс, — сказала Женя. — Ты так в следующий раз им дверь откроешь. Из вежливости.

* * *

Депо было огромное, тёмное, с рельсами на полу и с ржавыми вагонами, которые никто не трогал тридцать лет. В дальнем конце — вход. Стальная дверь, новая, с гербом Кристаллической биржи. Закрыта.

Ярик постучал. Три раза.

Сразу же понял, что сделал, и отдёрнул руку. За спиной кто-то нервно засмеялся.

— Кто? — спросил голос из-за двери. Хриплый, усталый, мужской.

— Гильдия, — сказал Ярик. — Тула. Рейд. Тихонов?

Тишина. Потом лязг засовов. Один. Второй. Третий.

Дверь открылась. На пороге стоял мужчина. Лет пятьдесят, небритый, в форме охраны биржи. В руке — автомат на кристалле шестого класса. Глаза — тусклые, жёлтые. Своя ступень, вторая или третья. Привит.

— Тихонов, — сказал он. — Александр Васильевич. — Посмотрел на Ярика. На колонну за его спиной. На Рябинина. — Вы правда пришли?

— Правда.

Тихонов опустил автомат. Медленно. Как будто тот весил сто килограммов.

— Я двенадцать дней в часы говорю, — сказал он. — Каждый час. Как дурак. «Кто-нибудь. Приходите». — Он помолчал. — Я не думал, что кто-нибудь слышит.

— Слышат, — сказал Ярик. — Девочка в Тульской области. Она вас нашла.

Тихонов посмотрел на него странно. Потом отступил в сторону.

* * *

Внизу, на станции «Марьино», было сорок два человека.

Охрана биржи — шестеро, Тихонов седьмой. Остальные — жители, кого охрана успела затащить в метро в первую ночь, когда районное управление засветилось. Женщины. Старики. Восемь детей. Они жили на платформе двенадцать дней. Спали на скамейках, на картонках, на одеялах. Ели консервы из ларька, который охрана взломала в первый же день. Воду брали из технического крана в подсобке.

Дети подбежали к гильдейским первыми. Костя присел на корточки, и к нему сразу прилипли трое. Он не знал, что делать с руками. Сидел, огромный, рыжий, в бронежилете, а на нём висели дети, и он гладил их по головам и говорил: «Ну всё, всё, мы пришли, мы теперь тут».

— Рыжий, — сказала Женя. — Ты им как батут.

— Я им как дядя, — с достоинством сказал Костя. — Я старший брат по натуре. У меня просто брата нет.

Хранилище было за станцией. Ещё одна стальная дверь, круглая, как гермодверь в объекте «Д». Тихонов открыл её своим ключом.

Ярик вошёл.

Ящики стояли вдоль стены. Двенадцать. Металлические, серые, с номерами. Тихонов открыл первый.

Внутри, в гнёздах из серого поролона, лежали кристаллы. Зелёные. Как тот, что Ярик разбил в кладовке. Как жила в его клинке. Тихие, глубокие, медленно пульсирующие. Восемь и семь. В такт Лампе.

— Двенадцать ящиков, — сказал Тихонов. — По сорок штук в каждом. Четыреста восемьдесят камней восьмого класса. Биржа собирала пять лет. — Он помолчал. — Я их охраняю двенадцать дней. От кого — не знаю. Эти, наверху, к ним не подходят. Даже близко. Обходят.

— Почему? — спросил Костя.

— Не знаю, — сказал Тихонов. — Может, им они не нужны.

— Наоборот, — тихо сказал Тридцать девятый. — Восьмой класс — их материал. Как у Лампы. Им не надо их брать. Им и так всё равно, где они лежат. — Пауза. — А нам — нет.

Грузили три часа. Бригады выстроились цепочкой от хранилища до депо. Ящики передавали из рук в руки. Сорок два человека из метро шли между гильдейскими, в середине колонны. Детей несли на руках. Костя нёс двоих сразу.

* * *

Это случилось на обратном пути. На Люблинской, в трёхстах метрах от оцепления.

Ярик шёл впереди. Колонна тянулась за ним, плотная, медленная. Голубоглазые вокруг расступались, обходили, стучали в двери. Всё было как утром.

— Ярослав, — сказал Тридцать девятый. Резко. — Сзади. Четвёртая бригада. Двое.

Ярик обернулся.

В середине колонны, между ящиками, стояли двое гильдейских. Из четвёртой бригады, московской, которую Рябинин взял на месте. Мужчина и женщина. Лет тридцати, оба. В бронежилетах, с оружием.

Они остановились. Посреди улицы. Колонна обтекала их.

Мужчина держался за висок. Женщина смотрела на восток.

И у обоих в глазах, в глубине жёлтого, медленно, неровно, загоралось голубое.

— Два пика, — сказал Тридцать девятый. — Оба. Второй — скачет. Ярослав, они ели чужие. Тайком. Чтобы быстрее подняться.

Колонна остановилась. Сто человек. Все повернулись. Все смотрели на двоих посреди улицы. Женщина медленно, очень медленно отвернулась от востока и посмотрела на ящик, который несла.

На зелёные кристаллы в поролоне.

— Кира, — сказал кто-то из четвёртой бригады. Голос сорвался. — Кира, ты чего?

Женщина не ответила. Мужчина рядом с ней отпустил висок. Поднял руку. Посмотрел на неё, будто впервые увидел.

Потом медленно повернулся к ближайшему подъезду.

И постучал. Три раза.

Рябинин стоял в голове колонны и смотрел на это. Лицо у него было серое. Он двадцать лет водил рейды. Он знал этих людей. Он сам их отбирал.

— Белов, — сказал он. Тихо. Так, что слышал только Ярик. — Сколько ещё?

Ярик не знал.

— Тридцать девятый. Сколько ещё в колонне? С двумя пиками?

Тридцать девятый молчал долго. Очень долго. Ярик слышал, как он считает.

— Четверо, — сказал он наконец. — Ещё четверо. Пока спят. Но они там есть. Ярослав, они идут рядом с нами. Несут ящики. Несут детей.

Ярик посмотрел на колонну. На сто человек в бронежилетах. На детей у Кости на руках. На ящики с зелёными камнями.

Четверо. Он не знал кто.

Никто не знал.

Глава 9. Чистые

До даты: 254

Гильдия ликвидаторов. Тульское отделение. Анкета № 1. Вопрос 7.

«Употребляли ли вы ядра, добытые не лично вами? Да / Нет. Ложный ответ — исключение из Гильдии».

Анкету придумал Кац. Вопрос седьмой — Рябинин.

— Остальные шесть — для вида, — сказал Рябинин, раскладывая бланки на столе в бывшей столовой «Соснового бора», под мозаикой. — Фамилия, ступень, бригада, стаж. Чтобы человек расслабился. Как в анкете на кредит. А потом — седьмой.

— Они будут врать, — сказал Ярик.

— Будут, — согласился Рябинин. — Поэтому у нас есть Кац с его анализом. И твои часы. — Он посмотрел на Тридцать девятого. — Он ведь видит два пика?

— Вижу, — сказал Тридцать девятый. — Если пик вырос. Если спит — не всегда. Мне неприятно, что меня используют как детектор лжи. Но я понимаю зачем.

— Это не детектор лжи, — сказал Рябинин. — Это медосмотр. Как перед рейдом. Давление, пульс, два пика. — Он помолчал. — Ты знаешь, сколько у меня людей, Белов?

— Нет.

— В Тульском отделении — шесть тысяч двести. По России — четыреста тысяч с небольшим. По миру — миллионы. Нас много, Белов. Мы армия. Мы двенадцать лет ходили в подвалы, когда все остальные сидели дома и смотрели по телевизору. — Рябинин постучал пальцем по бланку. — А теперь я не знаю, кто из этой армии завтра постучит в дверь собственной казармы.

* * *

Проверка шла неделю.

Люди стояли в очереди по коридору «Соснового бора», от столовой до лестницы и дальше, во двор, на снег. Бригада за бригадой. Ярик сидел за столом рядом с Кацем, с Тридцать девятым на запястье, и смотрел, как они подходят. Женщины, мужчины. Молодые, старые. Вторая ступень, третья, пятая. Со шрамами, без пальцев, с глазами всех оттенков жёлтого и янтарного. Они садились напротив, протягивали руку. Кац брал кровь. Тридцать девятый слушал.

Большинство было чисто.

Это было главное, что Ярик понял за ту неделю. Большинство. Гильдия была те, кто ходил в бой. Кто убивал своими руками, в подвалах, в песках, в снегу, и ел своё. Девять из десяти. Иногда восемь.

Но десятый был.

Он садился за стол и смотрел Ярику в глаза. И Ярик видел, по тому, как тот смотрит, ещё до того, как Тридцать девятый что-то скажет. Человек знал. Он знал с ноября, с площади Ленина, с той минуты, когда показали «Превращение». Он месяцами жил с этим. Просыпался ночью, слушал, не гудит ли.

— Два пика, — тихо говорил Тридцать девятый.

И человек опускал голову.

Одни плакали. Другие злились. Один парень, лет двадцати, ударил кулаком по столу так, что стол треснул, и закричал, что он не виноват, что все покупали, что без этого на третью ступень не выйти, что у него надбавка, что у него мать больная. Его увели. Он кричал в коридоре ещё минут пять.

Один пожилой мужчина, седой, с медалью «За Михайлов» на груди, сел, протянул руку, выслушал «два пика» и кивнул.

— Знаю, — сказал он. — Два ядра. В тридцать пятом. Колено после травмы болело, а мне до пенсии три года оставалось. Надо было ходить. — Он помолчал. — Двадцать восемь лет в Гильдии. Шесть лет с семечками. — Встал. Аккуратно застегнул куртку. — Куда мне теперь?

Ярик не знал.

Никто не знал. Это было хуже всего.

* * *

Их было много. Не десятки — сотни. Шестьсот восемьдесят человек из шести тысяч двухсот. Каждый девятый.

Их не арестовывали. Рябинин сказал сразу: «Мы не серые. Мы не сажаем людей в бункеры за то, что они больны». Их отстранили от выходов. Отобрали оружие на кристаллах. Поселили отдельно, в корпусе «Б» «Соснового бора», бывшем лечебном. Кац ходил туда каждый день. Мерил, слушал, записывал. Ел бутерброды, не замечая.

— Я не знаю, что с ними делать, — сказал он Ярику через неделю. — Ярослав, я не знаю. Их нельзя вылечить. Это не болезнь. Это кто-то, кто сидит внутри и ждёт. — Он посмотрел в окно, на корпус «Б». — Мы просто ждём вместе с ним. Кто первый.

— Даша говорит, имя помогает.

— Я знаю. — Кац кивнул. — Я им сказал. Велел родным звонить каждый день. Называть по имени. Полностью. Утром и вечером. — Он помолчал. — Половине звонят. У другой половины некому звонить.

— А с теми, кому звонят?

— У них второй пик растёт медленнее, — сказал Кац. — Чуть-чуть. Процентов на десять. Может, на пятнадцать. — Он развёл руками. — Это ничего, Ярослав. Это почти ничего. Это как зонтик во время урагана.

— Но это не ничего.

Кац посмотрел на него долго. Потом полез в карман за бутербродом.

— Нет, — сказал он. — Это не ничего.

* * *

Бригаду Ярику дали в среду.

Рябинин вызвал его в кабинет. Герань на подоконнике. Кружка «Лучшему папе». На столе — список.

— Двести сорок человек, — сказал Рябинин. — Три бригады в одну. Сабуров, Мороз, Исмаилов — твои замы. Котов — тоже. — Он посмотрел на Ярика. — Все проверены. Все чистые.

— Почему я?

— Потому что про тебя все знают, — сказал Рябинин. — Барханник, наледник, лесник, альфа в Прудках. Всё сам. Своими руками. Ни одного чужого. Твоё дело — единственное во всём отделении, где седьмой вопрос можно было не задавать. — Он помолчал. — Люди сейчас никому не верят, Белов. Ни командирам, ни соседям, ни себе. Им нужен кто-то, про кого точно известно. Ты — точно известно.

— Я оператор колл-центра.

— Ты это уже говорил, — сказал Рябинин. — Я тебе ответил: бывших не бывает. — Он подвинул список. — Двести сорок человек. Каждого надо знать по имени. Каждому надо звонить, если что. Ты это умеешь лучше меня. Я двенадцать лет рейды водил, я до сих пор половину своих по позывным помню, а по имени — нет.

Ярик взял список. Двести сорок фамилий. Первая — Абрамов. Последняя — Яковлева. Посередине — Котов К. С., Мороз Е. А., Исмаилов Т. Р., Сабуров И. П.

— Сабуров согласился быть у меня замом?

— Сабуров сказал «тьфу», — сказал Рябинин. — Это у него значит «да». Я с ним двадцать лет знаком.

* * *

Беженцы начали приходить в конце марта.

Сначала по одному, по двое. Потом семьями. Потом колоннами. Из Москвы, где Марьино было уже не одно, где каждую неделю оцепляли новый район. Из Рязани. Из Воронежа. Из маленьких городов, где ядра покупали так же, как везде, только Гильдии не было, и некому было ходить по подъездам и выводить людей.

Шли к базам Гильдии. Шли, потому что слышали: там свои. Там чистые. Там держат строй.

У «Соснового бора» к концу месяца стоял лагерь. Палатки на снегу, костры, полевые кухни. Три тысячи человек. Потом пять.

Мама работала в Туле, в школе на Пролетарской. Не учительницей — завхозом. Школу закрыли в феврале, когда из Тулы уехала половина учителей. Спортзал отдали под беженцев. Мама попросилась сама. Сказала директору, что двадцать лет организовывала общую кухню на пятом этаже общежития, и что если она справилась с тётей Зиной, то справится с кем угодно.

Директор поверил. Ярик тоже поверил, когда приехал.

Спортзал был заставлен раскладушками. Двести штук, ровными рядами, как в казарме. На шведской стенке висело бельё. В углу, у баскетбольного кольца, стояла полевая кухня. Пахло гречкой, хлоркой и детьми. Мама ходила между рядами в фартуке, с половником в руке, и командовала. Беженцы слушались. Даже мужчины. Особенно мужчины.

— Ярик! — Мама увидела его в дверях. — Наконец-то. Есть хочешь?

— Хочу.

— Сначала руки. — Мама показала половником на раковину. — Тут кишечная палочка, мне ещё её не хватало.

Он вымыл руки. Сел на скамейку у стены. Мама принесла тарелку гречки с тушёнкой. Села рядом.

— Как Даша? — спросила она тихо.

— Хорошо. Учится. Слушает. Петрович у неё в дурака проигрывает.

— Петрович, — сказала мама. — Это который взрывник?

— Он.

— Передай ему, — сказала мама, — что если он будет обыгрывать мою дочь, я приеду и покажу ему, как играют в дурака на общей кухне пятого этажа. — Она помолчала. — Мы с тётей Зиной двадцать лет играли. На рыбу.

Ярик засмеялся. Мама тоже. Потом перестала.

— Как Вера?

— Держится.

— Её Даша зовёт? По имени?

— Каждую ночь, — сказал Ярик. — По телефону. В двенадцать. Как часы. «Вера Андреевна Соколова, спокойной ночи». Вера говорит, что чувствует себя как в пионерлагере на перекличке.

— Это хорошо, — сказала мама. — Пусть зовёт. Я вот тебя тоже каждый вечер зову. Ты не слышишь, а я зову. Ярослав Андреевич Белов. — Она посмотрела на него. — Чтобы не забыл, кто ты.

— Мам. У меня нет семечек.

— Я знаю, — сказала мама. — Всё равно зову.

* * *

Ромашин пришёл к «Сосновому бору» в последний день марта.

Ярик узнал его издалека. Худой, седой, в той же старой дорогой куртке. Шёл по снегу пешком от трассы, а за ним — колонна. Не беженцы. Другие. Человек триста. С рюкзаками, с палатками, с полевыми кухнями. Шли ровно, спокойно, как ходят люди, которые знают, куда идут.

На нескольких рюкзаках были нашиты круги с точкой.

Охрана Гильдии у ворот вскинула оружие. Ярик вышел вперёд. Рябинин рядом.

Ромашин остановился у шлагбаума. Посмотрел на Ярика. Улыбнулся. Устало, тепло, как тогда, у машины.

— Ярослав Андреевич, — сказал он. — Здравствуйте.

— Здравствуйте, Олег...

— Просто Олег. — Ромашин кивнул на свою колонну. — Это мои. «Ожидание». Те, кто остался после ноября. Кто не ушёл.

— Зачем вы здесь?

Ромашин помолчал. Посмотрел через голову Ярика на лагерь беженцев у стен санатория. На палатки, на костры, на детей, которые играли в снежки между полевыми кухнями.

— Мы не за дверью, — сказал он. — Мы помогать. Вы были правы, Ярослав Андреевич. Тогда, у машины. Я продавал людям тариф, не показав условий. — Он посмотрел на свои руки. — Одиннадцать тысяч ушли в ноябре. Я стоял и смотрел. Я думал, что спасаю их. В декабре вернулся Стас. Он сказал мне: «Папа, помой машину». Я помыл. — Ромашин чуть улыбнулся. — И понял, что ему нужно было не чтобы я ждал его у двери, а чтобы я жил. Здесь.

— Стас... — сказал Ярик.

— Он приходит, — сказал Ромашин. — Раз в неделю. К машине. Стоит у проволоки. Мы разговариваем. — Пауза. — Он сказал мне вещь, Ярослав Андреевич. Про то, что будет. Двадцать девятого ноября. — Он посмотрел Ярику в глаза. — Он сказал: «Пап, будь там, где люди. Не у двери. Там, где люди. Тогда я тебя найду».

Рябинин рядом с Яриком молчал. Потом спросил:

— Сколько у вас людей?

— Триста восемь, — сказал Ромашин. — Повара. Врачи. Строители. Я застройщик, Аркадий Львович. Я умею строить быстро и плохо. Сейчас как раз надо быстро. — Он помолчал. — И никто из нас не ел ядер. Ни один. Мы проверяли. Это было условие, чтобы остаться в «Ожидании». Я тогда думал, что так мы будем чище перед дверью. — Он улыбнулся. — Оказалось, это было правильно по другой причине.

Рябинин смотрел на него долго.

— Тьфу, — сказал он наконец. Совсем как Сабуров. Ярик удивился: оказывается, это было заразно. — Поднимите шлагбаум.

* * *

Вечером Ярик сидел в бывшем кабинете Ларионовой. Рябинин уступил его на час: Ярику надо было написать список своей бригады. Двести сорок фамилий. Каждого — по имени-отчеству. Каждому — номер телефона.

На подоконнике стояла герань. Ларионова оставила её, когда уходила. Рябинин поливал её каждое утро, Ярик видел. Ничего не говорил. Просто поливал.

Ларионова не звонила с января. Ярик звонил ей дважды. Оба раза «абонент недоступен».

Он дописал последнюю фамилию. Яковлева Ирина Сергеевна, вторая ступень, восемь лет в Гильдии, бригада сорок один. Верина. Посмотрел на список. Двести сорок человек.

Потом взял телефон и набрал первый номер.

— Абрамов Сергей Витальевич? — сказал он. — Это Белов. Ваш командир. Нет, ничего не случилось. Я просто звоню. Спокойной ночи, Сергей Витальевич.

Он положил трубку. Набрал второй номер.

Тридцать девятый на запястье тихо светился.

— Ярослав, — сказал он. — Двести сорок звонков. По минуте. Четыре часа.

— Я знаю.

— Вы так будете каждый вечер?

— Буду, — сказал Ярик. — Я двенадцать лет звонил чужим людям. Теперь буду звонить своим.

Он набрал третий номер. Где-то далеко, за окном, на востоке, светилась Лампа. Восемь и девять. А в корпусе «Б», за тёмным двором, в окнах шестисот восьмидесяти человек с двумя пиками горел свет. Многие не спали. Многие, наверное, ждали, что им тоже кто-нибудь позвонит.

Ярик посмотрел на эти окна.

Потом открыл второй список. Тот, что Кац дал ему утром. Шестьсот восемьдесят фамилий. Корпус «Б». Рядом с половиной стояла пометка: «Родных нет».

Он долго смотрел на эту пометку. Потом набрал первый номер из второго списка.

— Алексеев Виктор Петрович? — сказал он. — Это Белов. Из Гильдии. — Пауза. — Нет, ничего не случилось. Я просто хотел сказать вам спокойной ночи. По имени. — Пауза. Долгая. На том конце кто-то тяжело дышал. — Да. Каждый вечер. Обещаю.

Интерлюдия. Сан-Паулу

Луана просидела в шкафу четыре дня.

Ей было двенадцать. Шкаф был папин, большой, тёмный, пахнущий его рубашками и одеколоном, который мама дарила ему на каждый день рождения. Луана залезла туда в первую ночь, когда в коридоре постучали. Вежливо. Три раза.

Она знала, кто стучит. Папа. Он вернулся с работы в полночь, как всегда. Только не открыл дверь ключом, как всегда, а постучал. И ждал. Луана подошла к глазку. Увидела папино лицо. И папины глаза. Голубые. Светящиеся. Пустые.

Папа охранял склад в порту. Ему дали ядро на работе, в тридцать девятом, когда по всей Бразилии раздавали охранникам по программе. Сказали — для безопасности. Папа был рад. Он говорил, что теперь может поднять мешок с кофе одной рукой.

Луана не открыла. Залезла в шкаф. Взяла с собой папины часы. Он их забыл на тумбочке, когда уходил на смену. Гильдейские, программные. Они светились в темноте шкафа зелёным, и от этого было не так страшно.

Папа стучал четыре дня. В дверь квартиры. Потом в дверь её комнаты. Потом в дверцу шкафа. Вежливо. Три раза. Потом ждал. Потом уходил. Потом возвращался.

Луана молилась. Шёпотом. На португальском. Те молитвы, которые бабушка учила её говорить перед сном. И ещё одну, которую придумала сама: «Папа, это я. Папа, это Луана. Папа, ты меня помнишь?»

На пятый день стук прекратился.

Луана вылезла из шкафа. Ноги не держали. Квартира была пустая. Дверь открыта. Папы не было.

На кухонном столе лежал лист. Папин почерк, кривой, как будто писали с закрытыми глазами.

«Луана. Я слышал. Я тебя слышал через дверь. Каждую ночь. Ты меня звала. Я держался. Сколько мог. Я ухожу, чтобы не открыть. Бабушка в Кампинасе. Иди к ней. Папа».

Луана шла до Кампинаса два дня. Пешком. С папиными часами на руке.

Бабушка открыла дверь, посмотрела на неё и ничего не спросила. Только обняла.

А в часах на Луаниной руке, где-то глубоко, где никто не мог услышать, кроме одной девочки в далёкой России, которая слушала весь мир, остался голос. Последняя запись. Папин. Ровный, медленный, через силу:

«Луана. Луана. Луана».

Он говорил её имя. Всю дорогу до порта. Чтобы не забыть, кто он.

Глава 10. Кузница

До даты: 231

Оружейная мастерская Гильдии. Карточка изделия № 47.

«Основа — кристалл 8-го класса, «Марьино». Назначение: против категории А. Мастер: Грач С. Т. Подмастерье: Ромашин О. (сам напросился)».

Грач ковал по ночам.

Днём не мог: днём у него была очередь. Бригадиры, командиры рейдов, люди из Москвы, из Рязани, из Калуги. Приезжали, стояли в коридоре у оружейной, у двери с табличкой «Не входить. Совсем», ждали. Грач выходил, смотрел на них из-под бровей, говорил: «Нету» — и уходил обратно. Через час выходил снова. Говорил: «Нету». Через час — снова.

Ярик спросил, зачем он выходит, если всё равно «нету».

— Чтобы видели, что я живой, — сказал Грач. — А то начнут думать, что я помер, и полезут сами брать.

Четыреста восемьдесят камней из Марьино Грач разделил на кучки. Ярик видел: на верстаке, ровными рядами, как фишки в лото. Самые крупные — в одну сторону, мелкие — в другую.

— Из крупного — клинок, — объяснил Грач. — Как ваш. Сорок сантиметров, жила по всей длине. Такой альфу берёт. — Он постучал пальцем по второй кучке. — Из мелкого — наконечник. Для копья. Для болта. Альфу не возьмёт, но шестую ступень проткнёт, как масло. А из крошки — вот.

Он показал на банку из-под огурцов. В банке лежала зелёная пыль.

— Это что?

— Это пока ничего, — сказал Грач. — Но я думаю.

За месяц он сделал сорок семь клинков. Сорок седьмой Ярик держал сейчас в руках: тяжёлый, тёплый, с жилой, которая медленно пульсировала. Девять и одна. В такт.

— Сорок семь, — сказал Грач. — На всю Гильдию России. — Он вытер руки о фартук. — Американцы, говорят, сделали двести. У них камней больше. У японцев — сорок. У французов — двенадцать, но французы врут, у них всегда больше, чем говорят. — Он помолчал. — Мало, молодой человек. Это очень мало.

— Камни кончились?

— Камни кончатся через месяц. — Грач посмотрел на кучки. — А потом нужны будут ещё. Много. Гораздо больше, чем было в Марьино.

— Где их взять?

Грач посмотрел на него долго. Из-под бровей.

— Вы же там были, — сказал он. — В Насте. Видели башни.

* * *

Ромашин сам напросился в подмастерья.

Ярик узнал об этом случайно. Зашёл в оружейную в два часа ночи, когда ему не спалось после звонков, и увидел у горна Ромашина. Без куртки, в майке, весь в саже, с молотом в руке. Худой, седой, шестьдесят лет. Он бил по раскалённой заготовке, медленно, неумело, а Грач стоял рядом и говорил: «Не так. Не так. Да господи, не так же».

— Олег строил дома, — сказал Грач, заметив Ярика. — Двадцать лет. Говорит, умеет работать руками. Врёт. Руками у него работали другие. А он руками подписывал.

— Я учусь, — сказал Ромашин, не оборачиваясь. — Савелий Тихонович говорит, через год буду ковать прилично.

— Через пять, — сказал Грач.

— Через год, — сказал Ромашин. — Через год у нас не будет пяти.

Грач замолчал. Посмотрел на Ромашина. Потом отвернулся и пробурчал что-то вроде «ну, может, через три».

Ромашин построил кузницу за неделю. Его триста восемь человек сколотили сарай рядом с котельной «Соснового бора», поставили четыре новых горна, привезли откуда-то из Тулы старый пневматический молот, который помнил ещё советскую власть. Сарай получился кривой, крыша протекала. Но горны работали. Теперь у Грача было восемь подмастерьев. Четверо от Ромашина. Двое из Гильдии, бывшие слесари. Один — бывший ювелир из Москвы, беженец, тонкий, нервный, с длинными пальцами. И Костя.

Костя попросился сам. Сказал, что у него руки большие, а для клинков нужно бить сильно.

— Сильно не нужно, — сказал Грач. — Нужно точно.

— Я научусь точно.

Грач посмотрел на его руки. На огромные Костины ладони, которые держали детей в Марьино и Женю в Насте.

— Ладно, — сказал Грач. — Будешь держать. Я бью, ты держишь. Если отпустишь — я тебе пальцы отобью. А их у меня самого восемь, я знаю цену.

— Восемь? — сказал Костя. — У вас же на левой три, на правой пять.

— Вот и считай, — сказал Грач.

* * *

Рябинин собрал командиров в понедельник.

Двенадцать человек в бывшей столовой. Ярик. Сабуров. Ещё десять командиров бригад, которых Ярик знал по позывным, а теперь, после месяца вечерних звонков, — и по именам. Рябинин стоял у карты. На карте, кроме кнопок, теперь висела новая бумажка, прибитая гвоздём: схема Наста, нарисованная Тридцать девятым по памяти. Портал в Мценске. Гряда. Озеро. Грот Тимура. И ледяные башни, отмеченные крестиками.

— Башни, — сказал Рябинин. — Белов был там трижды. Видел. Расскажи им.

Ярик встал.

— Высота — от двадцати до шестидесяти метров, — сказал он. — Прозрачные, голубоватые. Мы думали — лёд. — Он помолчал. — Это не лёд. Это кристаллы. Восьмой класс. Я проверял клинком: жила откликается на них, как на родные. Тридцать девятый подтвердил. Одна башня — это сотни камней. Тысячи, если резать мелко.

В столовой стало тихо.

— Почему их никто не брал? — спросил кто-то.

— Потому что восьмой уровень, — сказал Сабуров. — Наледники подо льдом. Минус сорок. И она.

— Альфа, — сказал Ярик.

Он помнил её. Белую, высокую, похожую на ледяную башню. Летом — на гряде, в километре. В январе — у самого портала. Кивнула. Как соседу.

— Альфа девятой ступени, — сказал Рябинин. — Бережёт башни. Как собака будку. Ни один рейд за двенадцать лет не дошёл до них. — Он посмотрел на Ярика. — Белов, она тебе кивала?

— Кивала.

— Значит, подпустит близко, — сказал Рябинин. — Ближе, чем любого из нас.

Ярик понял. Не сразу. Потом понял.

— Вы хотите, чтобы я её убил.

— Я хочу, чтобы у Грача были камни, — сказал Рябинин. — А камни — за ней. — Он помолчал. — Ты можешь отказаться, Белов. Я пойму. Я сам не знаю, смог бы я убить того, кто со мной здоровается.

Ярик стоял у карты. Смотрел на крестики башен. На грот Тимура. На портал в Мценске.

Потом подумал о сорока семи клинках. О шестистах восьмидесяти людях в корпусе «Б». О Марьино, где голубоглазые стучат в двери. О Мумбаи, о Лагосе, о девочке в шкафу в Сан-Паулу.

О Пыжове на лестнице.

— Когда? — спросил он.

* * *

Шли двести сорок человек. Вся бригада Ярика. Ещё сто от Рябинина — носильщики, резчики, охрана. Сорок семь клинков. Все.

Даша узнала накануне. Ярик приехал в Прудки ночью, и она встретила его на крыльце дома Шахтёра. Не спала. Сидела в валенках Петровича, завернувшись в одеяло.

— Ты к ней идёшь, — сказала она. Не вопрос.

— Иду.

Даша помолчала. Смотрела на пруд, затянутый тонким весенним льдом.

— Я её слышу, — сказала она. — Альфу Наста. Она старая, Ярик. Очень старая. Она там была раньше всех. Раньше Лампы. Она... — Даша поискала слово. — Она как дворник. Как сторож. Она стережёт башни, потому что так надо. Её никто не просил. Ей просто кажется, что так правильно.

— Ты хочешь, чтобы я не шёл?

— Нет, — сказала Даша. — Я хочу, чтобы ты знал, кого убиваешь. — Она посмотрела на брата. — Ты же всегда хотел знать. Как зовут клиента. Как зовут того, кто звонит. Ты спрашивал у всех имя, даже когда это было не по скрипту.

— У неё нет имени.

— Есть, — сказала Даша. — У них у всех есть имена. Только они не слова. — Она помолчала. — Я не могу тебе сказать её имя. У нас таких звуков нет. Но оно похоже на... на звук, когда снег скрипит под ногами. Очень рано утром. Когда ещё никто не ходил.

* * *

Наст встретил их бураном.

Видимости — метров двадцать. Ветер такой, что двести сорок человек шли, держась за верёвку, как альпинисты. Тридцать девятый вёл. Ярик шёл первым. Клинок на поясе дрожал, звеня заклёпками, с той самой минуты, как они шагнули через порог.

Башни показались на третьем часу. Сначала одна. Потом вторая, третья. Буран чуть стих, и Ярик увидел их все. Десятки. Прозрачные, голубоватые, уходящие в чёрное небо с зелёными полосами. Как лес. Как город из стекла.

— Красиво, — сказал кто-то сзади в рацию. Тихо, почти шёпотом.

— Режем, — сказал Сабуров.

Резали шесть часов. Сто человек с клинками и кристаллическими пилами, которые Грач собрал из наконечников. Башни поддавались медленно, нехотя, с хрустом, от которого закладывало уши. Куски падали в снег, тяжёлые, светящиеся. Носильщики грузили их в волокуши. Костя тянул три волокуши сразу и ни разу не остановился.

Наледники подо льдом озера проснулись на втором часу. Женя со своими стрелками держала берег. Арбалетные болты с наконечниками из Марьино входили в наледников, как Грач и говорил — как в масло. Тагир сказал слово «хорошо». Это было его слово на этот час.

Альфа пришла на пятом часу.

* * *

Ярик почувствовал её раньше, чем увидел. Клинок на поясе вдруг перестал дрожать и замер. Совсем. Как замирает собака, когда в комнату входит хозяин.

— Тридцать девятый...

— Она идёт, — сказал Тридцать девятый. — С гряды. Восемьсот метров. Ярослав, она идёт не быстро. Не рывками. Она идёт... как человек, который возвращается домой и видит, что дверь открыта.

Ярик вышел из-за башни.

Альфа шла по снегу. Белая, высокая, похожая на ледяную башню, у которой выросли ноги. Медленно. Голубой свет там, где у неё должна быть голова. Она смотрела на срезанные башни. На обрубки, торчащие из снега, как пни после вырубки. На волокуши с кусками.

Остановилась в пятидесяти метрах. Посмотрела на Ярика.

— Бригада, — сказал Ярик в рацию. Голос был ровный. Он сам удивился. — Отойти к порталу. Все. Режущим — бросить пилы. Носильщикам — тянуть. Сабуров — замыкающий.

— Белов, — сказал Сабуров. — Ты один не...

— Илья Петрович, — сказал Ярик. — Она меня знает. Других — нет. Если вы останетесь, она будет защищать башни от вас. Если я один — она будет говорить со мной.

Сабуров молчал секунду.

— Тьфу, — сказал он. И скомандовал отход.

Ярик слышал, как за спиной двести сорок человек уходят. Скрип волокуш. Шаги. Костин голос: «Ярик!» — и Женин: «Рыжий, пошли, он знает». Потом тишина. Только ветер.

Альфа стояла. Ярик стоял.

— Здравствуй, — сказал он.

Альфа наклонила голову. Как в январе. Кивнула.

— Я пришёл за башнями, — сказал Ярик. — Нам нужны камни. Там, у нас, — он показал рукой назад, на портал, — люди. Много. Им нечем защищаться.

Альфа смотрела на него. Голубой свет ровно горел.

— Ты меня не понимаешь, — сказал Ярик. — Я знаю. — Он помолчал. — Моя сестра сказала, что твоё имя похоже на звук, когда снег скрипит рано утром. Когда ещё никто не ходил. Это красивое имя.

Альфа сделала шаг. К нему.

Ещё один.

Не рывками. Обычными, тяжёлыми шагами. Как в январе, когда она уходила к гряде.

Она остановилась в пяти метрах. Так близко, что Ярик видел трещины во льду на её груди. Видел, что в глубине голубого света что-то движется. Медленно, как рыбы в замёрзшем пруду.

И понял, что она не будет нападать.

Она стояла и смотрела на срезанные башни за его спиной. Долго. Потом снова на него. Потом медленно, очень медленно опустилась.

На колени. Если у неё были колени.

Голубой свет оказался прямо перед ним, на уровне его глаз. Ровный. Тихий. Ярик видел в нём своё отражение.

— Ярослав, — сказал Тридцать девятый шёпотом. — Она... Ярослав, я не понимаю, что она делает.

Ярик понял.

Он не знал откуда. Может, пятая ступень. Может, старая операторская привычка. Может, Даша, которая сейчас, в Прудках, в двадцати пяти километрах от Лампы и в трёхстах от Наста, слушала и молчала, и он чувствовал её молчание, как чувствуют руку на плече.

Альфа была старая. Очень старая. Она стерегла башни, потому что так было правильно. А теперь башни срезали. Те, кому она кивала. Соседи.

Ей больше нечего было стеречь.

— Ты устала, — сказал Ярик.

Голубой свет мигнул. Один раз.

Ярик поднял клинок.

* * *

Это было не похоже на барханника. Не похоже на наледника, на лесника, на альфу Чащи в Прудках. Не было боя. Не было рывков, корней, когтей.

Клинок вошёл в голубой свет медленно. Как входит в воду рука, когда пробуешь, не холодно ли. Альфа не дёрнулась. Не закричала. Голубой свет погас — не вспыхнул, как у альфы в Прудках, а погас, мягко, как гаснет лампа, когда кто-то тихо поворачивает выключатель.

Альфа осела в снег. Медленно. Как оседает сугроб весной.

И Ярик услышал.

Не ушами. Как Даша. На одну секунду. Звук. Как снег скрипит под ногами очень рано утром, когда ещё никто не ходил.

Потом тишина.

Ядро лежало в снегу. Голубое, прозрачное, размером с кулак. Тёплое. Снег вокруг него таял.

Ярик сидел рядом с ним долго. Ветер стих. Буран кончился. Над Настом стояло чёрное небо с зелёными полосами, и в его свете белое тело альфы медленно, на глазах, становилось льдом. Обычным, прозрачным, голубоватым. Ещё одной башней. Невысокой. Лежащей.

— Ярослав, — тихо сказал Тридцать девятый. — Ты будешь его есть?

— Буду, — сказал Ярик. — Она бы хотела, чтобы кто-то.

Он не знал, откуда это знает. Он просто знал.

Ядро было на вкус как снег. Чистый, ранний, нетронутый. Потом мир стал белым. Потом — очень тихим. Потом Ярик почувствовал, как внутри что-то раздвигается, как раздвигаются стены в комнате, когда сносят перегородку. Стало просторнее. И тяжелее. И глубже.

— Шесть целых ноль две, — сказал Тридцать девятый. — Ярослав. Глаза.

— Какие?

— Голубые, — сказал Тридцать девятый. — Как у Сабурова. Как у Ларионовой.

* * *

Обратно шли медленно. Волокуши были тяжёлые. Сорок тонн кристаллов. Грачу хватит на год.

Двоих потеряли. Наледник на озере, на четвёртом часу. Миронов Глеб Андреевич и Семёнова Алина Олеговна. Ярик звонил им вчера вечером. Говорил: «Спокойной ночи, Глеб Андреевич». «Спокойной ночи, Алина Олеговна». Сегодня вечером звонить будет некому.

Он шёл впереди и повторял про себя их имена. Глеб Андреевич. Алина Олеговна. Чтобы не забыть. Чтобы кто-то помнил.

Мценск был тихий. Портал стоял в старом цеху на окраине, и чтобы выйти к машинам, надо было пройти по улице. Ярик вышел первым.

Улица была пустая. Почти.

У перекрёстка стоял полицейский. В форме, в бушлате, в шапке с кокардой. Голубой свет на месте глаз. Местный. Один из тех, кто ел по ведомости. Он стоял посреди перекрёстка и не двигался. Как регулировщик, у которого сломался светофор.

Он посмотрел на Ярика.

На его голубые глаза. На клинок. На колонну за его спиной, двести сорок человек с волокушами, полными светящегося льда.

И медленно, чётко, по уставу, поднял руку к шапке.

Отдал честь.

Ярик остановился. Колонна за ним остановилась.

Полицейский держал руку у шапки секунду. Две. Пять. Потом опустил. Повернулся на восток. И пошёл.

— Наблюдатель, — тихо сказала Женя за его спиной. — Это что было?

Ярик не ответил.

Шестая ступень. Голубые глаза. Как у альф.

Для них он теперь был не просто соседом.

Для них он был старшим по званию.

Глава 11. Бомбы

До даты: 210

Совместное заявление. Москва — Вашингтон — Пекин — Брюссель. 02.05.2041.

«Завтра в 12:00 по московскому времени будет проведена международная операция по нейтрализации объекта. Трансляция — открытая».

Ультиматум был вежливый. Ярик это отметил первым делом. Ещё в колл-центре он усвоил: чем вежливее письмо, тем хуже новость.

Резолюцию номер четыре Совет Безопасности принял в апреле. Резолюцию номер пять — через неделю. В шестой было слово «принуждение». В седьмой — «все необходимые меры». Россия голосовала против каждой. Потом Россия перестала голосовать. Потом — кончился хлеб.

Не совсем кончился. Ярик видел очереди у магазинов в Туле, в Новомосковске, у ворот «Соснового бора». Блокада шла пятый месяц: морская, воздушная, финансовая. Корабли не заходили в порты. Самолёты не летали. Карты не работали, потому что платёжные терминалы стояли на кристаллах, а кристаллы после двух секунд никто не решался включать. Рубль ходил наличными и с каждым днём весил меньше. Ценники в магазинах переписывали маркером по утрам. Мама в своём спортзале варила гречку на двести человек и говорила, что запасов у неё на месяц, а потом — как бог даст.

— Это не про хлеб, — сказал Рябинин на совещании. — Это про то, что нас дожимают. Им нужно, чтобы мы согласились.

— На что?

— На то, чтобы они это сделали вместе с нами. — Рябинин посмотрел на карту, на красную точку под Пронском. — Им нужно, чтобы весь мир видел: мы пытались. Все вместе. Все страны. Чтобы потом, когда не получится, никто не мог сказать, что кто-то не старался.

— А если получится? — спросил Костя.

Рябинин посмотрел на него.

— Котов, — сказал он, — ты правда думаешь, что получится?

Костя подумал.

— Нет, — сказал он честно. — Но я бы хотел.

— Вот, — сказал Рябинин. — Все бы хотели.

* * *

Кац объяснял физику на кухне на Берёзовой. Ярик попросил: Вера хотела понять.

— Вы понимаете, что такое Зона Тишины? — Кац ходил по кухне с бутербродом в руке. — Не так, как пишут в газетах. По-настоящему.

— Там ничего не работает, — сказала Вера.

— Ничего, — согласился Кац. — Моторы, электроника, понятно. Но не только. — Он остановился. — Мы проверяли. В двадцать девятом. Я тогда ещё работал в институте. Мы заносили туда спички. Спички не горели. Зажигалку — не загорелась. Порох — ничего. Химическая реакция горения в Зоне не идёт. Совсем. — Он откусил бутерброд. — Я тогда написал статью. Мне её завернули. Сказали — «невозможно». Я сказал: идите сами проверьте. Никто не пошёл.

— А ядерная бомба?

— Ядерная реакция, Вера Андреевна, — сказал Кац, — тоже реакция. Цепная. Атом делится, выбивает нейтроны, нейтроны делят следующие атомы. Если в Зоне не идёт горение... — Он развёл руками. — Я не знаю. Никто не знает. Никто никогда не проверял. Завтра проверят.

— А если пойдёт?

Кац посмотрел на окно. На восток.

— Тогда, — сказал он тихо, — мне будет очень интересно. Минуты три.

* * *

Трансляцию смотрели все.

Ярик — в столовой «Соснового бора», под мозаикой, рядом с картой, вместе с Рябининым, Сабуровым, Кацем, Грачом, Векшиным и ещё полусотней гильдейских. Беженцы из лагеря стояли у окон снаружи: телевизор поставили на подоконник экраном к стеклу. Человек пятьсот. Смотрели сквозь стекло, молча.

Вера осталась дома. Сказала, что смотреть не будет. Ярик знал почему. Она до сих пор не смотрела на восток.

Мама смотрела в своём спортзале, на старом телевизоре, который беженцы притащили из учительской. Двести раскладушек, двести человек. Мама потом рассказала, что все стояли. Никто не сел.

Даша смотрела в Прудках. Петрович включил ей телевизор, старый, с антенной. Изображение рябило. Даша сказала, что ей и не надо изображение. Ей хватит звука.

Звука было много.

Сначала — самолёты. Шесть. Под шестью флагами. Американский, китайский, российский, французский, британский, индийский. Все старые, без кристаллов. Американский достали из какого-то музея в Аризоне, сказал диктор. Китайский — тоже. Российский — из Монино, второй раз.

— Опять дед-экскурсовод плачет, — сказал Костя.

— Тихо, — сказал Рябинин.

Самолёты шли строем. Высоко. Медленно. Над Зоной Тишины. Камеры с беспилотников, двадцать штук, со всех сторон, давали картинку: белое поле, колючая проволока, серая земля Зоны. И свет. Лампа. Глаз, который смотрит вверх.

Под ним, в километре, в снегу, лежала «Спящая». Январская бомба. Пятый месяц в прямом эфире. На ней уже вырос маленький сугроб.

— Первый сброс, — сказал диктор.

От американского самолёта отделилось сразу шесть точек. Потом от китайского — шесть. Потом от остальных.

Тридцать шесть.

Они падали. Ярик смотрел, как они падают, и ловил себя на том, что не дышит. Вокруг никто не дышал. В столовой было так тихо, что было слышно, как у Каца в кармане шуршит обёртка бутерброда.

Точки вошли в Зону. Над серой землёй. Сто метров. Пятьдесят.

Первая ударилась о землю в шестистах метрах от света. Подняла снег. Легла.

Вторая. Третья. Десятая.

Они падали одна за другой. Как град. Как камни, которые бросают в пруд. Поднимали белые фонтанчики снега и ложились. Набок. Носом в землю. Хвостом вверх. В двухстах метрах от Лампы. В ста. Одна упала так близко, что её край ушёл в свет и пропал, будто его отрезали.

Ни одна не взорвалась.

Тридцать шесть бомб лежали в снегу вокруг Лампы. Как кегли, которые ещё не сбили. Как игрушки, разбросанные ребёнком.

— Обычное снаряжение, — сказал диктор. Голос у него был странный. — Сброс произведён. Подрыва... подрыва не зафиксировано.

В столовой никто ничего не сказал.

* * *

Второй заход был через сорок минут.

За эти сорок минут диктор сменился трижды. Каналы прерывали трансляцию, давали рекламу, возвращались. Эксперты в студиях говорили про низкую температуру, про неисправность взрывателей, про то, что обычное снаряжение — это была проверка.

— Сейчас будет главное, — сказал Рябинин тихо.

Самолёт был один. Большой, старый, американский. Шёл ещё выше, чем первые шесть. Под ним ничего не было видно. Камеры с беспилотников дали увеличение. Под брюхом, в открытом люке, — одна точка. Толстая. Тёмная.

— Термоядерный боеприпас, — сказал диктор. Голос дрожал. — Мощность — триста килотонн. Механический взрыватель. Население в радиусе шестидесяти километров эвакуировано. Сброс через тридцать секунд.

Кац рядом с Яриком перестал жевать.

Ярик подумал о Даше. В Прудках. В двадцати пяти километрах от Лампы.

Эвакуировано в радиусе шестидесяти. Даша — в двадцати пяти.

Он посмотрел на телефон. Даша не писала. Он набрал её номер. Гудки. Пять. Шесть.

— Ярик, — сказала Даша. Голос спокойный. — Не волнуйся.

— Даш, уезжай. Сейчас. Петрович знает...

— Ярик, — сказала Даша. — Она не взорвётся.

— Откуда ты...

— Я слышу её, — сказала Даша. — Лампу. Ей не страшно. Ей даже не смешно в этот раз, Ярик. Как с первой бомбой, в январе. Ей... всё равно. Как тебе всё равно, когда на тебя садится комар.

— Сброс, — сказал диктор.

Точка отделилась от самолёта.

Она падала долго. Гораздо дольше, чем первые тридцать шесть. Камеры следили за ней со всех сторон. Двадцать беспилотников. Она становилась больше. Уже было видно, что это не бомба, а скорее цилиндр. Серебристый, гладкий, с маленькими крылышками на хвосте. На боку — надпись. Что-то на английском и номер.

Она вошла в Зону.

Ярик держал телефон у уха. Слышал, как дышит Даша. Ровно. Медленно.

Цилиндр пролетел над серой землёй. Над колючей проволокой. Над тридцатью шестью бомбами в снегу. Над «Спящей».

Ударился о землю в трёхстах метрах от света.

Подпрыгнул. Один раз. Как мяч. Перекатился. Лёг на бок.

И остался лежать.

* * *

Тишина длилась минуту. Две. Пять.

Трансляция не прерывалась. Двадцать камер смотрели на серебристый цилиндр в снегу. Он лежал рядом с одной из обычных бомб, почти касаясь её боком. Как два бревна, которые скатились с одного грузовика.

Лампа за ними светилась. Ровно. Спокойно. Восемь и девять.

— Ну, — сказал Костя.

Никто не засмеялся. Даже Женя.

— Ярик, — сказала Даша в телефоне. — Ты ещё здесь?

— Здесь.

— Я тебе говорила.

— Говорила.

Даша помолчала.

— Ярик, мне страшно, — сказала она тихо. — Не от бомбы. От того, что ей всё равно. Если бы она испугалась... или разозлилась... хоть что-нибудь. Значит, мы для неё что-то. А ей всё равно. Мы для неё как погода.

Ярик не знал, что ответить.

В столовой Рябинин медленно сел на стул. Первый раз за всю трансляцию. Сабуров смотрел в экран, не мигая. Грач снял очки и протирал их фартуком, хотя очки были чистые. Кац доел бутерброд и тут же достал следующий.

За окном пятьсот беженцев стояли молча. Потом кто-то из них отвернулся от стекла и пошёл к своей палатке. Потом ещё кто-то. Потом все.

Не плакали. Не кричали. Просто разошлись. Как расходятся с похорон, когда всё уже сказано.

* * *

Через час выступили все.

Американский президент. Китайский председатель. Российский. Французский, британский, индийский. По очереди, по всем каналам, одними и теми же словами. «Операция проведена». «Подрыв не произошёл по техническим причинам». «Работа будет продолжена». «Сохраняйте спокойствие».

Никто не говорил главного. Ярик ждал, что кто-нибудь скажет. Хоть один. Он годами слушал, как люди говорят «мы разберёмся», когда разобраться нельзя. Он узнавал это по голосу. Сейчас он слышал это во всех голосах сразу.

Главное сказала Вера. Вечером, на кухне. Она так и не посмотрела трансляцию, но посмотрела потом, в записи, в телефоне. Одна, в комнате, закрыв дверь. Вышла бледная. Села за стол.

— Это всё, — сказала она.

— Что — всё?

— У нас больше нет оружия, — сказала Вера. — Совсем. Ни у кого. Ни у нас, ни у американцев, ни у китайцев. — Она посмотрела на Ярика. — Ты понимаешь? Двести лет люди делали бомбы. Всё больше и больше. Чтобы, если что, можно было. А сегодня оказалось, что «если что» — уже. А можно — нельзя.

— У нас есть клинки, — сказал Ярик.

— Сорок семь, — сказала Вера. — На всю Россию.

— Двести. Грач считает, что из Наста выйдет двести. Может, триста.

— Триста клинков, — сказала Вера. — Против трёхсот сорока миллионов, в которых семечки.

Она не сказала это зло. Ровно. Как говорят отчёт после выхода.

Огурец в клетке ел маринованный огурец. Медленно, без аппетита. Ярик смотрел на него и думал, что Огурец, наверное, тоже всё понял. Огурцы тоже из Подвала. Они раньше людей понимают, когда всё.

* * *

«Меридиан» не вышел на связь в прилив.

Ярик ждал его в одиннадцать, на кухне. Вера спала. Костя спал на полу в коридоре. Тридцать девятый на запястье светился тихо.

Одиннадцать. Одиннадцать тридцать. Полночь.

— Тридцать девятый. Где он?

— Не знаю, — сказал Тридцать девятый. — Я зову. Он не отвечает. — Пауза. — Ярослав, он всегда отвечал. Даже когда ему было больно. Даже после бункера. Он всегда хотя бы говорил «не сейчас».

— Может, его отключили? Создатели?

— Нет. — Тридцать девятый помолчал. — Я слышу его стойки. Двести тысяч. Они работают. Они... шумят. Как обычно. Но он не отвечает. Как будто он есть, но его нет дома.

Ярик сидел на кухне и смотрел на голубую искру.

Час ночи. Два.

— Ярослав, — сказал Тридцать девятый в половине третьего. Тихо. — Он молчит уже шесть часов. С той минуты, как упал цилиндр. Он никогда столько не молчал. Даже в Тихий час. Тихий час был шестьдесят минут.

— Что это значит?

Тридцать девятый долго не отвечал.

— Я думаю, — сказал он наконец, — он смотрел трансляцию. Как все. Через свои стойки. Через двадцать беспилотников. Через миллиарды экранов. — Он увидел то же, что Вера. Что больше ничего нет. И я думаю, Ярослав, он сейчас считает. Сколько у него осталось. Сколько у всех осталось.

— И сколько?

— Не знаю, — сказал Тридцать девятый. — Но мне кажется, он посчитал. И ему не понравился ответ. — Пауза. — Поэтому он молчит. Когда мне не нравится ответ, я тоже молчу.

В три часа ночи белый свет над столом всё-таки вспыхнул.

На одну секунду. Тусклый, дрожащий, как свеча на сквозняке.

И погас.

Больше «Меридиан» той ночью не пришёл.

Глава 12. Приказы в пустоту

До даты: 193

Правительство Тульской области. Обращение по радио № 14. 19.05.2041, 08:00.

«Всем подразделениям оставаться на местах. Ждать указаний. Повторяю: ждать указаний».

Генерал позвонил Даше в половине шестого утра.

Тот самый, из прошлого лета. В очках, с блокнотом. Который каждое утро прошлого лета звонил на Берёзовую и спрашивал: «Дарья Андреевна, окна на сегодня». Даша тогда сидела в футболке с котиками и диктовала ему, как командуют армией. Генерал записывал ручкой.

Номер у Даши остался старый. Она не меняла: Ларионова сказала, что серые и так знают все её номера, а старый знают ещё и те, кому он может понадобиться. Даша держала телефон выключенным, включала раз в день, на десять минут. В половине шестого как раз включила.

— Дарья Андреевна, — сказал генерал. Голос был другой. Не командный. Усталый, сиплый, как у человека, который не спал трое суток. — Простите, что так рано.

— Ничего, — сказала Даша. — Я всё равно не сплю. У нас тут печка, её надо топить.

Генерал помолчал.

— Дарья Андреевна, — сказал он. — Мне не к кому больше. Я звонил в Москву. В штаб округа. В министерство. Никто не отвечает. Нет, отвечают. Дежурные. Говорят: «Ожидайте указаний». Я ожидаю четвёртый день.

— А ваши люди?

— У меня была дивизия, — сказал генерал. — Двенадцать тысяч. После бомб... — Он замолчал. Даша слышала, как он дышит. — Они не дезертировали, Дарья Андреевна. Не бежали. Не бунтовали. Они просто... пошли домой. Утром построение — нет половины. На следующее утро — нет трёх четвертей. Оставили записки. Аккуратно, на тумбочках. «Товарищ генерал, простите, у меня жена в Ефремове, я ей нужнее». «У меня дети». «У меня мать лежачая». Я не могу их винить. Я сам бы ушёл. Если бы мне было куда.

— Сколько осталось?

— Восемьсот человек. — Генерал помолчал. — Из них двести с двумя пиками. Мы проверяли. Как вы там у себя в Гильдии. Сидят в отдельной казарме. Дарья Андреевна, что мне делать?

Даша смотрела в окно, на пруд. Ярик сидел рядом. Он приехал ночью и не успел уехать. Он видел её лицо. Семнадцать лет. Синие волосы, обрезанные кухонными ножницами. И генерал спрашивает её, что делать.

— Идите к Гильдии, — сказала Даша. — Вы знаете, где «Сосновый бор»?

— Знаю.

— Возьмите своих восемьсот. Двести — тоже возьмите, их бросать нельзя. И технику, какая без кристаллов. Идите к воротам. Там Рябинин. Он большой, лысый, говорит «тьфу». Скажите ему, что от меня.

— А он примет?

— Примет, — сказала Даша. — У них там строй. Единственный, который остался. — Пауза. — Им нужны люди, которые умеют стоять в строю. Вы умеете.

Генерал молчал долго.

— Дарья Андреевна, — сказал он наконец. — Вам семнадцать лет.

— Восемнадцать в августе.

— Это ничего не меняет, — сказал генерал. И Ярик вдруг понял, что тот улыбается. Впервые за весь разговор. — Знаете, что я вам скажу? Я тридцать два года в армии. Я выслушал тысячу приказов. Ваш — первый, который мне хочется выполнить.

* * *

Власть кончилась не сразу. Как не сразу кончается свет в доме, где проводка гниёт.

Сначала замолчала Москва. Не совсем: радио работало, телевизор работал, министерства выпускали обращения. Но обращения стали одинаковыми. «Ожидайте указаний». «Сохраняйте спокойствие». «Работа ведётся». Ярик слушал их по радио в машине и узнавал. Он сам когда-то говорил эти фразы. Когда не знал ответа. Когда система лежала, а начальство не отвечало.

Потом замолчала область. Губернатор выступил по радио девятнадцатого мая. Сказал: «Всем подразделениям оставаться на местах. Ждать указаний». Больше он не выступал. Говорили, что уехал. Куда — никто не знал. Может, в Москву. Может, на дачу. Может, к Лампе.

Потом замолчала полиция. Не исчезла — замолчала. Полицейские, которые остались, нули и привитые, перестали выезжать на вызовы. Они охраняли свои дома. Свои подъезды. Свои семьи. В Новомосковске на въезде в каждый двор стояли мужчины. С ружьями, с монтировками, с охотничьими ножами. Пропускали только своих.

— Это как в девяностые, — сказал Гена. — Только хуже. В девяностые хоть понятно было, кто бандит. А сейчас бандит — это любой, у кого глаза голубые.

Гена держал рынок. Как держал всегда. Ряды за мясным павильоном работали. Продавали всё: крупу, консервы, бензин в канистрах, лекарства, патроны. Рубль ещё ходил, но уже неохотно. Гена брал рубли, но рядом с ценой писал вторую: в банках тушёнки.

— Банка тушёнки — это честно, — объяснял он Ярику. — Тушёнку все понимают. Рубль утром стоит одно, вечером другое. А банка — всегда банка.

— Это валюта?

— Это мера, — сказал Гена. — Как метр. Как килограмм. Деньги — это когда все договорились, что бумажка что-то стоит. А сейчас договариваться некому. — Он снял очки, протёр о свитер. — Ничего. Договорятся. Люди всегда договариваются. Даже в войну договаривались. Табуретку ставишь ровно, Белов? Там, у себя в Гильдии?

— Стараюсь.

— Старайся, — сказал Гена. — Сейчас много кривых табуреток. Кто-то должен ставить ровно.

* * *

Глебов объявил себя властью в Туле двадцать второго мая.

Он сделал это красиво. По-своему. Ярик признал это даже тогда, когда злился. Утром по всем тульским радиостанциям, которые ещё работали, прозвучало обращение. Голос Глебова, ровный, спокойный, чиновничий.

«В связи с отсутствием связи с федеральным центром и в целях обеспечения общественного порядка управление городом Тулой временно переходит к Службе контроля оборота. Комендатура располагается по адресу: улица Советская, дом двенадцать. Комендантский час — с двадцати двух до шести. Гражданам предлагается сохранять спокойствие. Порядок будет обеспечен».

— Он не врёт, — сказал Рябинин, выслушав. — Порядок у него будет. Он умеет.

— Кем он будет его обеспечивать? — спросил Ярик.

Рябинин посмотрел на него.

— Ты знаешь кем.

Ярик знал. Силовики. Полиция, ОМОН, Росгвардия. Все, кто ел по ведомости. Все, у кого два пика. Те, кого из Гильдии никто бы не взял. Тысяча человек, может, больше. Им некуда было идти. Их боялись соседи, от них шарахались на улицах, их собственные семьи запирали двери. А Глебов дал им форму, паёк, казарму и смысл.

— Он собирает тех, кого никто не хочет, — сказал Ярик.

— Он собирает тех, кто скоро станет кем-то другим, — сказал Рябинин. — И сам он из них. Через полгода у него будет армия. Только она будет уже не его.

* * *

Ларионова вернулась двадцать третьего.

Ярик узнал «Ниву» издалека. Тот же кашляющий звук. Серая, пыльная, с треснувшим лобовым стеклом. Она въехала в ворота «Соснового бора» в семь утра и остановилась у главного корпуса. Ларионова вышла. Сумка через плечо. Пальто. И мандарин в руке.

Ярик стоял на крыльце. Он не видел её с января. Четыре месяца.

Она похудела. Сильно. Пальто висело на ней, как на вешалке. Волосы, всегда коротко стриженные, отросли и были неровные, будто она стригла их сама. Под глазами — тени. Но глаза были те же. Голубые. Седьмая ступень. Спокойные.

— Ярослав, — сказала она.

— Алла Сергеевна.

— Вы командуете бригадой. Мне сказали.

— Двести сорок человек.

— Знаю. — Она посмотрела на него долго. На его глаза. — Голубые. Шестая.

— Альфа Наста.

— Знаю, — сказала Ларионова. — Я всё знаю. Мне Векшин писал. Каждую неделю. — Она начала чистить мандарин. Одним движением. Спиралью. Как раньше. — Он думал, что пишет в пустоту. Я ему не отвечала. Но я читала. Каждое письмо.

— Где вы были?

Ларионова дочистила мандарин. Разломила. Протянула ему половину.

— В архивах, — сказала она. — В Москве. В Рязани. В Пронске. — Пауза. — Я искала одну тетрадь, Ярослав. Свою. Которую я написала очень давно и сдала в архив, потому что боялась её держать дома. — Она съела дольку. — Нашла.

— Что в ней?

Ларионова посмотрела на него. Долго.

— Потом, — сказала она. — Не сейчас. Где Рябинин?

* * *

Рябинин встретил её в коридоре у бывшего кабинета. Своего. Её.

Они стояли друг напротив друга. Огромный лысый Рябинин, шестая ступень, двадцать лет рейдов. И маленькая, похудевшая Ларионова в пальто, которое на ней висело.

— Алла Сергеевна, — сказал Рябинин.

— Аркадий Львович.

— Герань, — сказал Рябинин. — Я поливал.

Ларионова посмотрела мимо него, в открытую дверь кабинета. На подоконник. Герань цвела. Красными цветами, крупными, как сжатые кулаки. Ярик никогда раньше не видел, чтобы она цвела.

— Спасибо, — сказала Ларионова.

— Не за что, — сказал Рябинин. Он помолчал. Потом сделал то, чего Ярик от него никак не ожидал. Отступил в сторону. От двери. — Кабинет ваш.

— Меня отстранили, Аркадий Львович.

— Кто? — сказал Рябинин. — Москва? — Он кивнул на окно, на небо, где-то за которым молчала Москва. — Москва четвёртый день ждёт указаний. От кого — непонятно. А Гильдия здесь. И Гильдии нужен кто-то, кто знает, что делать. Я — знаю, как водить рейды. Вы — знаете, зачем.

Ларионова смотрела на него долго.

— Вы понимаете, что это незаконно?

— Алла Сергеевна, — сказал Рябинин. — Я тридцать лет живу по закону. В законе нет ни слова про то, что делать, когда бомбы не взрываются. Тьфу.

Ларионова засмеялась. Ярик второй раз в жизни слышал, как она смеётся. Коротко, хрипло, как кашляют.

— Хорошо, — сказала она. — Но вы остаётесь. Командиром. Рейды — ваши. Я в рейды не хожу, у меня колено.

— У вас седьмая ступень.

— У меня колено, — повторила Ларионова. — Седьмая ступень его не лечит. Я его в двадцать восьмом разбила, в Михайлове. — Она вошла в кабинет. Остановилась у подоконника. Коснулась пальцами красного цветка. — Вы её подкармливали?

— Кофейной гущей, — сказал Рябинин. — Жена научила.

* * *

Совещание было вечером. Не в столовой — в кабинете. Ларионова, Рябинин, Ярик, Сабуров, Кац, Грач, генерал. Генерал пришёл вчера, с восемьюстами людьми, как Даша велела. Рябинин принял. Сказал «тьфу» и выделил им корпус «В».

— Положение такое, — сказала Ларионова. Она стояла у карты. Мандарин на столе, нетронутый. — Федерального центра нет. Областного — нет. В Туле — Глебов с тысячей заражённых силовиков. В Москве — непонятно кто. По стране — так же. — Пауза. — По миру — так же. Я получаю сводки от гильдий через старое радио. Америка, Европа, Китай, Япония. Везде одно и то же. Правительства ещё есть, но они говорят в пустоту. Армии расходятся. Полиция охраняет свои дома. — Она помолчала. — Единственное, что ещё держит строй, — это Гильдии. Везде.

— Потому что мы привиты, — сказал Кац.

— Потому что мы двенадцать лет ходили в бой, — сказал Рябинин. — Мы привыкли. Когда страшно — идти. Остальные не привыкли.

— И поэтому, — сказала Ларионова, — с сегодняшнего дня Гильдия — это всё, что есть. Для нас. Для Тулы. Для тех, кто стоит у ворот. — Она посмотрела на каждого по очереди. — Мы не власть. Мы не хотим быть властью. Но кроме нас некому.

— А Глебов? — спросил генерал.

— Глебов — это тоже власть, — сказала Ларионова. — Он будет держать Тулу. Пока может. Мы его не трогаем. Он нас не трогает. У него силовики, у нас клинки. Это честно.

— А когда его силовики...

— Тогда, — сказала Ларионова, — будем трогать.

Тишина. Кац развернул бутерброд. Никто на него не посмотрел.

* * *

После совещания Ларионова попросила Ярика остаться.

Он стоял у двери. Она — у окна, у герани. Смотрела во двор, на лагерь беженцев. Палатки, костры, полевые кухни. Семь тысяч человек. Дети бегали между палатками. Кто-то пел.

— Ярослав, — сказала она, не оборачиваясь. — Сколько вы звоните каждый вечер?

— Девятьсот двадцать. Моя бригада и корпус «Б».

— Один?

— Нет. — Ярик пожал плечами. — Бригада помогает. Каждый звонит троим из корпуса. Сабуров звонит пятерым. Он сам вызвался. Говорит «тьфу», а потом звонит. Женя — десятерым. — Он помолчал. — Костя — двадцати. Он не может остановиться. Говорит, что если он не позвонит, кто-нибудь из них ночью встанет и пойдёт.

Ларионова помолчала.

— Знаете, сколько людей во всём мире сейчас звонят по вечерам незнакомым людям и называют их по имени? — спросила она.

— Нет.

— Я тоже не знаю, — сказала Ларионова. — Но гильдия в Осаке написала мне по радио на прошлой неделе. Спрашивали: правда ли, что у вас в Туле командир бригады звонит каждый вечер всем больным? Я сказала: правда. Они спросили зачем. Я сказала: чтобы держались. Через три дня они написали снова. Сказали, что начали тоже. Все. Вся гильдия Осаки.

Ярик молчал.

— Ярослав, — сказала Ларионова. Она обернулась. Голубые глаза, усталые. — Я скажу вам одну вещь. Не перебивайте.

— Хорошо.

— Если со мной что-то случится, — сказала Ларионова, ровно, как говорят отчёт, — бригады пойдут за вами. Не за Рябининым. За вами. — Рябинин это знает. Я с ним говорила. Он согласен.

— Алла Сергеевна...

— Я сказала — не перебивайте. — Она чуть улыбнулась. — Люди сейчас не верят командирам. Не верят соседям. Не верят себе. Но они верят тому, кто им звонит каждый вечер и называет по имени. — Пауза. — Вы этого не знаете, Ярослав. А я знаю. Я двадцать лет смотрю, за кем идут люди. За вами пойдут.

— С вами ничего не случится.

Ларионова посмотрела на него. Потом на герань. Красные цветы, как кулаки.

— Я никогда не вру, Ярослав, — сказала она. — Поэтому я не буду говорить, что с вами согласна.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге