Остаться навсегда - Тайна шевалье де Жу

Пролог

На наш человеческий взгляд это было просто кошмарное место. Здесь в полном мраке, в атмосфере из метана и углекислоты медленно копошились какие-то чёрные, членистоногие твари. Они трогали круглыми сплющенными телами друг друга, соприкасались, шевелили усами и при этом пощелкивали жвалами. У них имелось по десять-двенадцать ног, состоящих из разного количества сегментов, а еще по столько же черных глаз, которые, казалось бы, ничего не могли рассмотреть в такой тьме. На самом деле они видели куда больше нашего. А ещё эти существа слышали, чуяли, осязали, а также чувствовали такое, что людям с их пятью органами чувств даже объяснить было бы сложно.

С их точки зрения не было ни могильной тьмы, ни одного похожего индивида в их сообществе. Ну ни единого. Вот, например, тот, кого называли Ми-ми Зеленый 325/16 слушал, как пощелкивает рядом Плузин Куртас Лазурный 25/16, из его подразделения. А послушать было что, ведь Ми-ми родился в инкубаторе и все, что он знал о жизни, заложили в него с помощью учебных программ, а Плузин появился на свет, если так можно сказать для существ, живущих во тьме, из яйцеклада самки, как, впрочем, и другие жители из поселения Лазурных. У него была мать, которая заботилась о нем. Так что он повидал, осознал и почувствовал куда как больше Ми-ми, и не упускал случая поделиться приятными воспоминаниями. Конечно шансы вернуться домой, на родную планету у него были минимальны, да, в принципе, его там уже никто особо не ждал. Но все равно вспоминать было приятно.

Тело Ми-ми было вовсе не таким уж антрацитово черным, как нам показалось на первый взгляд, а трехцветным, в основном конечно темным, но ноги – черно-зеленоватые, голова с жвалами поблескивала малиновым, а все остальное хотя и черное, но тоже с переливами. По цвету ног его и называли, подобно тому, как его дружка Плузина, как правило кликали, а точнее отщелкивали, Лазурным.

В их шестнадцатом отряде имелось не так уж много особей из самостоятельных племен. Как Плузин умудрился попасть в штурмовики – это просто уму непостижимо. Как будто во всевозможные технари, в операторы плазменных орудий, в интенданты да адъютанты не требовался персонал. Да и просто офицеров-координаторов необходимо довольно много. Туда в основном брали таких парней как он - с планет. А в штурмовики же в основном направлялись родившиеся в инкубаторах - так уж повелось. Почему так было принято - не его Ми-ми дело, есть кому решать такие вопросы.

Плузин умудрился завалить все тесты - ну не его это. Зато уж поболтать он любил и особенно часто рассказывал, как он помогал матери надстраивать этаж в их двести пятьдесят шести уровневом жилище:

- Прибыли два мастера по возведению семейных коконов, а вызвали трех и с ними еще два робота. А у мамы уже яйцеклад шевелится, она естественно волновалась. У роботов, прикинь, все время садились аккумуляторы и мне пришлось выбираться наружу и висеть на уровне сто восемьдесят пятого этажа, пока они закрепляли крепежную арматуру…

Эту историю Плузин уже рассказывал Ми-ми как-то раз. Или два. И тот прекрасно понимал, что парень гордится своим поступком, ведь в жилищах поселений, как правило нет сообщения с внешним миром, поскольку все нормальные существа живут в подземных туннелях и полостях, а если под землей из-за чего-то не хватает места, то надземные, поверхностные жилища - наглухо закрыты со всех сторон. Тех, кто оказывается снаружи, как правило, охватывает ужас, а если ты на большой высоте, открытый всем ветрам, то вообще можно свихнуться.

Сам то Ми-ми был переделанный, ему ещё на уровне яйца вложили равнодушие к высоте, поэтому страхом открытого пространства он по определению не страдал. Но привычно отщелкал другу удивление и восхищение - иначе было просто нельзя, невежливо. Большая часть общения особей их расы составляло взаимное расхваливание и выражение симпатии всеми возможными способами: звуками, запахами и телепатическими сигналами.

И вот в их, назовем это так, беседу, хотя рассказывал один, а другой в основном слушал, вклинился приказ командования, раздавшийся как по акустической трансляции, так и телепатически:

- Внимание! Шестнадцатому отряду, приготовится к атаке.

Их командир, которого все уважительно звали 16/1 повторил команду:

- Шестнадцатые, на загрузку.

Штурмовики, потянулись к выходу, переползая через своих товарищей, которые от души желали им успеха, тарахтя вслед теплые и ободряющие слова.

Когда Ми-ми находился у дверей, его коснулись щупальца и в сознании раздался голос командира:

- Зеленый, в твой катер поставили капсулу для перевозки пленного.

- Лечу на половине заправки? - уточнил сообразительный Ми-ми.

- На десяти процентах, - сообщил командир отряда, - так что держись в последнем ряду тихо, ни во что не вмешивайся, ведь тебе может не хватить горючего не только на форсаж, но и на маневрирование.

У Ми-ми всё в душе опустилось до самого не хочу. Сразу почувствовав его состояние, командир подбодрил, напомнив:

- Ты лучше всех покидаешь тело и справляешься с пленными.

Это значило только одно, Ми-ми снова придется вылетать в открытый космос без физической оболочки, оставив её на крейсере, чтобы, разгрузив таким образом катер, избавившись от аппаратуры поддержания биологической жизни, взять на борт чертову капсулу для предполагаемого пленника.

- Эти червяки миньоо, такие здоровенные, - сказал командир словно оправдываясь.

Ми-ми конечно всё понимал. Здесь в далеком-далеком космосе, в момент разворачивания одного из эпизодов борьбы двух цивилизаций, вообще все всё понимали. Членистоногая раса вабофиа вообще отличались среди прочих разумных существ, живущих в обитаемой части вселенной, взаимопониманием и сплоченностью.

А насчет того, что он «лучше всех покидает тело» в этом не было ничего необычного. Ми-ми и модифицировали для этого, и «справлялся с пленными», он естественно лучше. Хотя случилось это всего только раз. Тогда все прошло в штатном режиме, его похвалили.

Немного отстав от остальной части своей команды, он проследовал к своему катеру, вокруг которого работали автоматические манипуляторы. Один из техников привез капсулу хранилище тел и подсоединил её к катеру, выглядевшему словно некий серо-коричневый каменный астероид - это было сделано для маскировки.

Забравшись в капсулу хранилище, и задвинув за собой герметическую створку, Ми-ми, нажал на специальную кнопку, и, не дожидаясь, когда техник закончит все манипуляции, легко покинул свое тело, переместившись в небольшой командный модуль абордажного боевого катера. Долго существовать вне тела было опасно, с каждым мгновением сознание становилось всё тоньше, пока не растворялось полностью. Хотя несколько секунд ничего не решали, но по инструкции он должен был дождаться команды. Однако Ми-ми делал это не в первый раз, к тому же знал техника уже давно, с Ми-си они были считай братья, родились в одном инкубаторе:

- Счастливо, торопыга, - попрощался тот с Ми-ми, быстро щелкнув по невзрачному корпусу штурмового катера и послав мысленный сигнал.

В бестелесном виде все стало гораздо отчетливее чем когда Ми-ми перебирал по палубе своими многочисленными ногами-манипуляторами. Он сразу ещё сильнее и отчетливее почувствовал разлитое вокруг напряжение. Как только последние штурмовики загрузились в свои катера, причина изменения состояния стала ясна - противник, отступая, исчез в подпространстве.

Крейсер устремился в погоню, направляемый опытным адмиралом. Тот находился в боевой рубке. Это был мощный вабофиа, намного превышающий размерами простых юрких штурмовиков. Здесь же находился штурман, который рассчитав маршрут, предупредил адмирала о возможной ловушке. Для этого им даже не пришлось соединятся усиками.

Адмирал межзвездной флотилии не отреагировал на предупреждение, во-первых, потому, что и сам это знал, а во-вторых, прыжок в гиперпространство уже начали. Время изменилось, превратившись одновременно в вечность и краткий миг.

Выскочив в обычное пространство, и снова увидев звезды, адмирал на передовом крейсере сразу же отдал боевой приказ:

- Пять малых боевых кораблей, в том числе три тяжелых штурмовых истребителя, а также две группы захвата на абордажных ботах и группы легких флаеров выдвинуться для окружения и захвата врага.

Эскадра покинула крейсер, на корпусе которого она преодолевала гиперпространство. Пять кораблей ринулись вперед, в окружении легких катеров, которые могли маскироваться под бесформенные камни астероиды.

Но маскировка не помогла. Преследователей вабофиа и в самом деле ожидала засада и подстава. Во-первых, вынырнувшие из подпространства корабли - попали под мощный заградительный огонь. И вдобавок - в их сторону устремляется выброс звездного протуберанца, который не очень опасен для корабля преследуемого ими противника, разумных червей миньоо, но весьма неприятен для межзвездной техники умелых, многоруких и многоногих пауков, вабофиа. Их корабли резко ослабели, включив антигравитационную и противолучевую защиту, защищаясь от неимоверного жара огромной звезды.

Воспользовавшись этим, коварный враг открыл по преследователям мощный огонь на поражение.

Особенно туго пришлось штурмовым катерам. На одном из этих флаеров ждал команды Ми-ми. Точнее это был даже не совсем уже он, а некая бестелесная сущность, управляющая своим катером и по сути созданная только лишь для этого. Поэтому мгновенно сориентировавшись в обстановке, он принял решение атаковать вражеский корабль всей мощью имеющегося в его распоряжении оружия и энергии. Он выстрелил во вражеский крейсер, в последней отчаянной попытке помочь своим. Плюнул в противника во всю силу своего довольно маломощного оружия, подобно тому, как это сделали другие. А сам - сразу устремляется прочь от смертельных щупалец-плазмы, всполохов ядерных мега-взрывов, изрыгаемых гигантской раскаленной звездной. В этот спасительный рывок пилот вложил крохи остававшейся энергии своего хотя и крохотного, но боевого корабля.

Его катер по траектории плоскости галактики устремился прочь от нагоняющего его и всех остальных выброса звезды. Энергия протуберанца была поистине огромна. Пилот, не веря в возможность спастись, и не желая испытывать мучения, сгорая заживо, только и успел, что отключится, впасть в нечто подобное летаргическому сну. Благо отключить пришлось только сознание, тело у него не было.

Не то чтобы он очень боялся умереть в мученьях, если его флаеру не удастся покинуть гравитационное поле огромной звезды, и она затянет его в свою пылающую корону. Ведь боли во внетелесном состоянии он не чувствовал. Скорее он ощутил дикий ужас от надвигающегося одиночества, ведь большие корабли спасались, уклоняясь от сжигающего звездного протуберанца и затягивающего их смертельного гравитационного поля. О спасательной операции нечего было даже мечтать.

Сознание Ми-ми затуманилось, и почти погасло, не отключившись, однако, полностью, но уже не способное ни анализировать ситуацию, ни… страдать от одиночества - самого страшного, что только могло случиться с представителем расы вабофиа. При этом равнодушная ко всему автоматика катера продолжала работать…

Через неизвестное количество времени робот навигатор пробудил пилота для того, чтобы сообщить, что его безжизненный флаер пролетает мимо какой-то звезды. Ми-ми взглянул внетелесным взором на приборы, на судовые часы, на которых значилось что-то вроде 999 999 999. То есть они отсчитали весь имевшийся в них ресурс. В сознании пилота мелькнула надежда, что они вышли из строя из-за агрессивной радиации, гравитационного поля и радиации звезды, от которой он улетал.

Но той огромной звезды, от излучения которой он спасался, поблизости уже не было, автоматика разбудила его потому, что он подлетел к другой, вокруг которой существовала даже планетарная система, но увы, при самом беглом анализе стало понятно: коричневый карлик, и ее планеты истощены, а значит, с точки зрения пилота, безжизненны и бессмысленны. Навигатор выдал ему данные, что он пролетит по своей траектории мимо этой угасающей звезды, лишь отчасти изменив траектории, устремляясь далее в космическое пространство, навстречу другим светилам, близ которых он мог на что-то рассчитывать.

Затем последовало еще несколько пробуждений, но звезды, мимо которых его медленно проносила сила инерции, оказывались такими же неподходящими для остановки. Либо это были звезды без планет, либо опасные космические облака.

Он летел в пустоте мимо звезд и туманностей, мимо холодных одиноких планет. И вот наконец, после тысячи таких пробуждений, сигнализация сообщила, что подходящая звездная энергия зафиксирована. Вабофиа называли ее «нисхати». Автоматика не могла ошибиться. Он проносился мимо желтой звезды с планетами, напоминавшими его собственную родную систему. Это могло стать спасением. Если только у него хватит оставшихся крох энергии для того, чтобы изменить траекторию и подлететь к нужной планете. Нельзя было рисковать.

Путешествие его небольшого космического корабля в поисках безопасного места для остановки произошло в автоматическом режиме. В безвыходной ситуации случилось то, что случилось, ему не пришлось даже принимать важное решения, чтобы выжить. И вот теперь, чтобы изменить траекторию и подлететь к нужной планете, ему приходилось использовать оставшуюся энергию с умом. В таких ситуациях каждое решение имеет значение и может привести к фатальным последствиям, что у вабофиа, что у нас с вами.

Больше он не отключал свое сознание. Прошло по земным меркам не одно столетие, прежде, чем полуживой из-за разряженного аккумулятора флаер приблизился к огромной планете, газовому гиганту. Ми-ми с большим трудом опустился на орбиту этой планеты, так, чтобы энергия, вполне подходящая для подзарядки топливных батарей его небольшого корабля, бешеная кипучая сила, что исходит от газового гиганта мощным потоком - начала оживлять системы его флаера.

Катер в принципе не был приспособлен для того, чтобы заряжаться самостоятельно, в том смысле, что его не конструировали для этого, заправку своих батарей он должен был осуществлять на борту крейсера. Но в данном случае произошло что-то вроде погружения боевого катера в саму энергию, и она проникала в него, пропитав насквозь, в том числе в батареи, которые Ми-ми включил на режим зарядки, потратив на это последние граны бортовой энергии.

И подзарядка началась. Но нее ушло тоже немало лет. Огромная планета неслась по своей орбите, кружась вокруг такой далекой отсюда звезды, а Ми-ми ждал. Он не мог опуститься на планету ниже, поскольку там шла беспрерывная борьба неких существ, отдаленно напоминавших его самого - не внешне, а по своей бестелесной сущности, но они были дикие, первобытные. Яростно, как одержимые они боролись друг с другом, видимо бессмертные, такие похожие и при этом яростно ненавидящие себе подобных. Во всяком случае Ми-ми так понял происходящее внизу, возможно превратно. Ему показалось, что его, словно крохотную искру жизни, попросту проглотят обитающие внизу дикие яростные существа, которых он чувствовал, осязал.

Наконец подзарядив батареи своего небольшого корабля, опустошенные когда-то, безумно давно отчаянным залпом по врагу и стремительным побегом, пилот решил пока не связываться с непонятной цивилизацией газового гиганта, а вместо этого - обследовать другие планеты системы.

Не без внутреннего трепета он включил маршевые двигатели, работающие на гравитационной тяге. Они заработали и крохотный боевой катер стал удаляться от мощного газового гиганта. Как только пилот отлетел на определенное расстояние и его звездный флаер удалился от живительных потоков энергии, Ми-ми понял, что все системы аппарата пропитались энергией и теперь она стала отчасти рассеиваться в космическом вакууме, следуя за ним невидимым шлейфом, отчасти продолжая наполнять аккумуляторы.

Ближайшая к газовому гиганту планета оказалась совершенно пуста. Он полетал над ее поверхностью и не заметил ровным счетом ничего интересного. Над этой планетой струилась разреженная атмосфера, но жизни не было.

Он устремился далее, ближе к желтой звезде и следующая планета на пути к ней оказалась населена. По большей части некой совершенно чуждой ему жизнью, близкой скорее к червям миньоо. Однако эта жизнь была для него не так опасна, как те мощные существа газового гиганта. По сравнению с теми, местная живность казались ему какими-то то ли муравьями, то ли микробами, то ли мелкими букашками. Но планета могла ему подойти для существования. Хотя такое прозябание казалась бессмысленным в полном одиночестве, постигшем его.

Что ему делать с этим одиночеством, да и с самим собой, Ми-ми не знал. Он ведь был простым пилотом, чья судьба - служить общему делу, как и у всех представителей его расы, будь то адмирал, штурман или офицеры. Но он вовсе не адмирал, и даже не капитан, которые, наверное, могли что-то придумать, оставшись в такого рода одиночестве, пусть даже покончить собой. Ми-ми не давали инструкции сделать этого, когда он останется один, только если его возьмут в плен, а сейчас он вроде бы свободен.

Не свободен только от воспоминаний, от тяги к своим. Он очень хотел выполнять знакомые, намертво вбитые в него обязанности штурмового пилота, хотел вернутся в свою команду, которой наверняка уже и не существует. Ведь сколько прошло лет с тех пор как он улетел куда-то в пустоту, спасаясь от воздействия огромной звезды - не известно. Миллионы?

Наш герой продолжил свое неспешное путешествие в поисках безопасного места для остановки, планеты, которая может подойти ему для существования. Место, где он может найти убежище. Он должен оценить все риски и выбрать это место, хотя особого выбора то и не было.

Да, в этой планетной системе, крутящейся вокруг желтой звезды имелось еще несколько планет газовых гигантов, но они в этот момент располагались за звездой, к ним нужно было еще лететь, минуя ее, скорее всего по сложной орбите. Вокруг них кружились спутники. Можно было конечно их обследовать и найти там дружественную форму жизни. Но батареи его корабля заполнены, и пилот решил пока опуститься на подвернувшуюся голубую планету. Она представляла собой что-то промежуточное между газовым гигантом и той безжизненной маленькой планетой с разреженной атмосферой, мимо которой он уже пролетел.

Глава 1

Глава 1

Пилот на своем звездном катере, имевшем вид небольшого космического астероида, опустился на планету на поросшем зеленой растительностью холме. По этому лесу тут и там бродили всевозможные живые существа, о которых Ми-ми не имел ни малейшего представления, хотя это были волки, лоси и даже медведи, а также множество других больших и малых зверей и прочей живности.

Однако пилот выделил среди них одинокого черного ворона и решил сделать его своими глазами и ушами. Для этого пришелец из далеких глубин космоса и времени, выбрался из своего катера-камня в виде прозрачного и неощутимого облачка и довольно медленно, направился к ворону - быстро двигаться вне тела он не мог. Не мог и долго находиться вне тела, или вне устройства приемника его, скажем так, души.

Ворон сидел на ветви дерева совершено спокойно, лишь вертя головой по сторонам и Ми-ми без труда вселился в него, овладев сознанием птицы. Мозг ворона оказался невелик, а сам он очень приметлив и шустер. Ворон прекрасно всё видел своими небольшими глазами и слышал ушами, которых вовсе не было заметно на его заросшей перьями голове.

Перенеся свое сознание в тело птицы, Ми-ми начал отчетливо видеть и слышать всё, что происходит вокруг. И во внетелесном облике он как-то воспринимал этот мир, но воспринимаемое отличалось от того, что он увидел, услышал и прочувствовал. Использование других живых существо, как разумных, так и не разумных для разведки и наблюдения не являлось каким-то новым явлением у их расы, а наоборот довольно широко использовано в различных областях, включая военные операции и научные исследования. Однако, в данном случае, пилот использовал этот метод для своей собственной безопасности и получения информации о планете.

Пилот хотя и не спеша, вдумчиво, но все равно - буквально за какую-то пару мгновений узнал, что ворон, в которого он вселился, ещё молод, постиг его несложную жизнь, исчезающие воспоминания, зарождающиеся стремления. Он выяснил, что это самец и пока не обрел себе спутницы жизни. Вселившись в его не слишком-то сложное, хотя и памятливое сознание, подчиняющееся нескольким основополагающим жизненным посылам, Ми-ми решил полететь в этом теле далее - обследовать простирающуюся перед ним землю.

Свой флаер он оставил в горном лесу, ведь тот имел вид навершия скалы, большого серо-коричневого камня. Такого рода боевым системам придавали форму любого природного или искусственного объекта. Пилот мог связываться с навигатором флаера мысленной командой удаленно. Но не так удаленно, как хотелось бы, лишь, говоря современным языком, до расстояния нескольких километров, так что полёт на крыльях ворона был предприятием рискованным, хотя отслеживающий его движения катер в автоматическом режиме мог подняться в небо, чтобы подлететь к нему поближе. Другого управления кроме мысленного не существовало. По сути дела, теперь пилот и являлся чистой мыслью, вселившейся в черную крылатую тварь.

Солнце только еще встало над горизонтом планеты, и пилот направил своего ворона навстречу его лучам. Он сменил флаер на привычный на этой планете, живой и крылатый движущийся объект и по сути, как управлял штурмовым катером в космосе, так и теперь управлял вороном. Ему нравилось находится внутри летательного аппарата, для этого он и был когда-то создан.

Через несколько часов полете, когда солнце поднялось уже довольно высоко, у неширокой и пустынной дороги ворон и пилот внутри него - пилот глазами ворона, хотя птица тоже приложила к этому усилие, они оба - увидели некую конструкцию, отличающуюся от окружающего ландшафта. Это оказалось искусственное сооружение, два бревна, соединенные концами и одно из них вкопано в землю.

На той части конструкции, что находилось на трехметровой высоте параллельно земле, на толстой, старой, ворсистой веревке висело полуразложившееся тело. Радом с ним и на нем сидели птицы, наподобие лесного ворона, только помельче. Увидев своего дальнего родственника, серые вороны, громко закаркали и разлетелись прочь от виселицы. Ворон же приземлился на её край, чтобы немного отдохнуть. Ми-ми, направлявший его, но занявший его сознание не полностью, оставляя какую-то часть птичьей воли свободной, не препятствовал летуну это сделать.

Глаза у подвешенного трупа оказались выклеваны, а изо рта вылезали опарыши. Их то вороны склевывали. Лесной собрат отвлек серых от этого увлекательного занятия. Птица Ми-ми покосилась на опарышей, но они показались ему слишком мелкими. Он взмахнул крыльями и полетел дальше. Впрочем, вскоре его внимательный глаз обнаружил в траве зазевавшегося мышонка. Черные крылья, сложились, носатая тварь резко спикировала, ударила мышонка своим мощным клювом, потом схватила и деловито заглотнула, резко действуя дергающейся головой.

Потом, насытившись таким образом и повинуясь команде пилота, птица снова полетела дальше на запад. Наконец вдали показался город за невысокой крепостной стеной. Перелетев ее, ворон сел на остроконечную крышу одного из домов. Внизу по узкой улочке шли по своим делам разные люди. Сказать точнее, для звездного пилота, овладевшего сознанием лесной птицы, это пока еще были некие существа, напоминающее тело, висевшее на веревке за городом. Но в отличии от него живые, теплые, издающие некие звуки.

Одно из этих существ увидело сидящего на крыше ворона и показав на него пальцем что-то громко закричало. Птица обратила на кричащего внимание и вслед за ней, и Ми-ми приметил этого человека - пьяного, худого оборванца. Оставив тело и душу черного ворона, космический пришелец бестелесно слетел вниз, и вселился на этот раз в кричащего пьяницу.

Его мозг оказался куда больше и сложнее мозга ворона, но вряд ли умнее. Зато пилот вскоре узнал, что человеческий город, в который он попал, называется Доль, а местность вокруг Бургундией. Владельца же тела звали Гастон. Он родился в этом городе то ли двадцать шесть, то ли двадцать семь лет тому назад, зарабатывал себе на жизнь чем придется, лет пять тому попробовал было записаться в кнехты, но скоро сбежал домой, точнее, в родной город. Родители его умерли, своего дома у него не имелось, ночевал он где придется. Сегодня вот напился дармового пива, которым его угостил удачливый купец.

Гастону хотелось сразу всего: и отлить, и поесть чего-нибудь. Есть было нечего, денег тоже ни гроша, а отлить - труда не представляло, поэтому Гастон отстегнул гульфик, и, глядя на ворона, доставил себе маленькую радость, во весь рот улыбаясь при этом - принялся справлять малую нужду, прямо посреди улицы, ни от кого не таясь. Он бил струей по камням мостовой, отчего янтарные брызги попадали ему на старые разношенные вхлам сандалии и махал рукой ворону, который, отставленный своим хозяином, так и остался сидеть на крыше:

- Ей ворон, - кричал Гастон, махая рукой. – Унеси меня отсюда.

Ворон не понимал этого человеческого карканья. А Ми-ми, засевший в голове молодого пьяницы, только начинал забирать его тело под свой контроль. Гастон при этом растерялся, явственно осознав, что является лишь крохотной пылинкой в огромной вселенной.

Пока пилот осваивал сознание и память Гастона, а тот нечто невероятное, поселившееся в его голове, из-за угла дома показалась огромная карета, запряженная четверкой лошадей. После того, как по ним стеганул кнут кучера, кони прибавили хода, и, не обращая внимания на людей, идущих туда-сюда по улочке, рванули тяжелый экипаж вперед.

Гастон же чувствовал желание расправить плечи, точнее крылья, которых нет, и оттолкнуться от земли, что вызвало в нём чувство паники. Ненадолго мир потерял цвета, становясь черно-белым, но зато с невероятной четкостью мелких, быстро движущихся деталей. Он ловит себя на том, что следит за пылинкой, кружащей в солнечном луче, как когда-то следил за мышонком в траве.

Было призрачное, но отчетливое ощущение на языке — солоноватый вкус теплой крови и жесткость перьев, застрявших между зубов, которых тоже нет. Это воспоминание-вкуса пришло без причины и так же внезапно исчезло.

Но захотелось каркать в самый неподходящий момент, когда к телу приближалась карета, в горле у Ми-ми возникает мышечный спазм, позыв издать короткий, хриплый крик. Он подавил его, но ощущение комка в глотке ненадолго осталось до того самого момента, когда оглобля ударила Гастона в спину, он упал, и по нему прошли сначала копыта коней, в потом и колеса тяжелой кареты.

Жизнь тут же вылетела из тела, подобно тому, как вылетала их него желтоватой струей моча, а вместе с жизнью, выскочил из тела и Ми-ми, который тут же вселился в другого человека, находящегося рядом, сверху, в карете. Точнее в молодую женщину.

В этом экипаже ехали молодой барон Корнейль де Жу де Моноте вместе со своей юной и прекрасной, горячо любимой женой Альбофледой, урожденной баронессой де Жеври. Она была беременна и скоро ей предназначалось родить.

- Потерпи милая, - говорил ей юный муж, держа ее за руку. – Мы скоро приедем.

Их снова немного тряхнуло после того, как теперь задние, большие колеса кареты переехали через тело сбитого бедняги.

- Вот черт! - выругался барон.

- Не «черт», - поправила его милая пятнадцатилетняя жена, задумавшись на мгновение. – А… Гастон. Да, его звали Гастон, и он засмотрелся на черного ворона. Не стоило ему этого делать.

- Их всех как-нибудь зовут, либо Гастонами, либо Пьерами, - равнодушно ответил юный шевалье, державший жену за руку.

Глаза Альбофледы сделались какими-то туманными. Она смотрела в сторону своего дорогого Корнейльа, но словно бы не видела его.

- Что с тобой? – спросил молодой муж. – Тебе больно?

Она не отвечала, потому что её сознание пыталось осмыслить то, что с чем она соприкоснулась. Пред мысленным взором юной женщины пронеслось такое, что ни осознать, ни прочувствовать в должной мере она не могла – вся необъятность вселенной, которою не по своей вине познал Ми-ми, и вот теперь поделился с нею. Зато он сам узнал, что место на планете, в которое он попал, местные жители называют Бургундией, а время 1330 год после рождества Христова.

- Я паучок, - прошептала женщина, знавшая всё это, пытаясь сформулировать то, что она почувствовала. – Я крохотная букашка.

Она ведь думала, что после того, как батюшка разрешил ей выйти замуж за Корнейльа, для них двоих наступило полное, ничем не затуманенное, счастье. Они уже три месяца как женаты, а близки уже почти год. И вот перед ее мысленным взором пронеслось то, по сравнению с чем их жизнь ничего не значит.

И при этом какая-то сухость во рту и желание выпить чего-нибудь, чтобы затуманить сознание. Это желание было не её, чужое и навязчивое, но стойкое и неприятное как как зуд. А ещё чувство пустоты в кошеле. Это вызывало бессознательное движение руки, которой она сейчас не управляла к поясу, на котором висел кошель, чтобы проверить на месте ли последняя монета, поискать несуществующую дыру в несуществующих штанах. А ещё неприятное чувство отчаянной бедности.

И обрывок мелодии. В самые тихие моменты, в промежутках между стонами Альбофледы, в его голове звучали уличные песенки, простые, глупые и бесконечно тоскливые. Она не могла их вспомнить целиком, но мелодии возвращались снова и снова.

Это вызывало вспышку безотчетного страха. Внезапный, ничем не обоснованный укол паники при виде богато одетых слуг — остаточное чувство унижения и боязни быть побитым, которое было привычным фоном для Гастона.

Корнейль, не понимая, что происходит в душе любимой подруги, взял ее за руку:

- Альбофледа, что ты говоришь? Ты не паучок и не крохотная букашка. Ты самая прекрасная из женщин, ты умна и красива, ты мой подарок небес. И я люблю тебя.

Он улыбнулся ей и погладил её руку.

- Мы вместе, Альбофледа, и я всегда буду рядом, чтобы помочь тебе. Мы сможем идти по этому миру вместе и делиться друг с другом своими мыслями и чувствами. И я уверен, что мы сможем пройти через все трудности вместе, потому что мы любим друг друга.

Альбофледа улыбнулась в ответ и прильнула к нему. Корнейль нежно обнял ее и поцеловал в лоб:

- Мы вместе, Альбофледа, и никакие трудности не смогут разлучить нас, - прошептал он. - Мы будем любить друг друга и поддерживать в любых обстоятельствах. А сейчас давай забудем обо всем и просто помолимся. Поблагодарим бога за счастье. Ведь когда ты рядом со мной, и я чувствую твою любовь.

Альбофледа улыбнулась в ответ и почувствовала, как её сердце наполняется теплом и радостью. Она понимала, что вместе с мужем они смогут пройти через любые трудности и преодолеть любые препятствия, потому что их любовь была непоколебимой и сильной.

- Спасибо, Корнейль, - едва слышно прошептала она. – Спасибо, что ты всегда рядом и готов поддержать меня. Я тоже люблю тебя.

Так разговаривая, хотя больше говорил юный муж, они подъехали к замку, котором после недавней смерти отца владел Корнейль. Их карету узнали и кроме того, ранее вперед был послан гонец.

Слуги, подчиняясь окрикам хозяина, вынесли Альбофледу из кареты. Она время от времени начинала кричать. Ей было больно и Ми-ми испытывал все ощущения вместе с нею. Вот только физические чувства у представителей его расы отличались от человеческих. Боль была ему, конечно, довольно неприятна, но казалась чем-то непонятным и чужеродным.

Альбофледу же перенесли в комнату и там ею занялась повитуха, поскольку ей пришло время родить.

В то время никто не задумывался над обезболиванием и единственной поддержкой во время родов, доступной помощью женщинам, для того чтобы перенести этот процесс, были увещевание и молитва. Ну и про сохранение жизни как матери, так и ребенка во что бы то ни стало не было и речи. Ведь на все божья воля. Она рожала на чистой кровати и то хорошо. Крестьянки могли родить под кустом или в чистом поле.

Рожала она долго. Несколько раз переворачивали большие песочные часы, стоявшие неподалеку. Наконец показалась голова младенца. Он хотя и не торопился, но появился на свет благополучно и даже «в рубашке». Все возблагодарили небеса, но вот только кровь у роженицы все никак не останавливалась. Она все больше бледнела и слабела.

Он родился в предрассветном мраке, когда факелы в покоях уже догорали, а ветер бил в узкие окна, как будто пытался проникнуть внутрь. Его первый звук, крик — смешался с шёпотом повитухи: «Господи, сын…» Мать не услышала. Её руки, только что прижавшие тебя к груди, внезапно обмякли. Он не запомнил её лица, но запомнил навсегда запах лаванды и крови, витавший в воздухе.

Его быстро унесли, завернув в шерстяное одеяло с гербом семьи. Руки, державшие его, были грубыми, но осторожными — это была кормилица, которая уже приготовилась заменить тебе мать. «Тише, маленький барон, — шептала она».

К сожалению, смерть во время родов — это трагическое событие, которое иногда может произойти. Тем более, в те времена, когда роды были очень опасным и рискованным процессом для матери. Медицинские знания были ограниченными. Болезни, которые мы сегодня легко лечим, по большей части быть фатальными для матери или ребенка.

Смерть роженицы была распространена. По некоторым оценкам, смертность матерей во время родов могла достигать одну из сто счастливых родов. Отсутствовали понятия гигиены и асептики. Про инфекции после родов никто не знал, а они могли привести к смерти. Роды часто проводились дома, без участия опытных акушеров или врачей. Но это все знаем мы с вами, но ни Альбофледа, ни Корнейль, ни даже Ми-ми этого не знали.

В какой-то момент он понял, что ему нужно убираться из занятого им тела. Это выглядело уже некой тенденцией - здесь на новой для него планете. Он не нашел ничего лучше, как вселиться в тело едва родившегося младенца и там ему показалось очень хорошо, спокойно и уютно. Даже лучше, чем в голове лесного ворона. Не было никаких мыслей, одни только ощущения и желания, например, очистить кишечник, что он с удовольствием и проделал.

Отец ребенка после того, как его молодая жена перестала подавать признаки жизни, предался стенаниям, но Ми-ми его не слушал. Ему было хорошо. Вдобавок к познанию боли он познал еще радость самого начала жизни, не омраченной никаким знанием. Разве что некие отголоски не управляющие им, но как шум в ушах или навязчивая мелодия. Они мешали концентрации, делают восприятие нового опыта размытым, заставляют его постоянно фильтровать не только чувства текущего хозяина, но и призраков предыдущих. Это была постоянная, изматывающая борьба за чистоту собственного «я» в какофонии чужих жизней. Он начинал бояться, что, теряя одно тело за другим, теряет и частичку себя, растворяясь в этом чужом мире.

Глава 2

Горе, постигшее замок де Моноте, было безмерным. Молодой барон Корнейль, потеряв горячо любимую юную жену Альбофледу, впал в черную меланхолию. Ребенка, названного Жилем в честь умершего деда, старого барона, он едва замечал, видя в нём не столько сына-наследника, сколько виновника своей потери. Младенца отдали на попечение кормилицы и маленькой свиты, состоящей из служанки и оруженосца, поместив, по традиции, в южном крыле донжона, где когда-то вырос и сам молодой барон. Впрочем, сейчас он стал просто барон, а "молодым бароном" стал его младенец сын.

В жизни бывает всякое. Вот, например, пару лет тому, в 1328 году от Рождества Христова умер король Франции Карл IV, вообще не оставив наследника по мужской линии - смерть же не спрашивает титулов и званий, забирая себе всех подряд.

А для Ми-ми, теперь запертого в теле младенца, началось существование, полное новых, странных испытаний. Он опять стал своего рода «пассажиром» в некой «капсуле», хотя на этот раз – капсуле живой, но лишенной прав и силы. Его «полёт» теперь заключался в наблюдении за миром через подслеповатые младенческие глаза. Он видел кормилицу, крестьянку по имени Мари, которая напевала грустные песни на бургундском наречии, слышал перешептывания служанок о «проклятии де Моноте» и о том, что ребенок «родился в рубашке, но забрал жизнь матери».

Чувствовал он и холодное безразличие отца. Однажды Корнейль вошёл в покои, пропахший вином и конюшней. Он долго смотрел на сына и тот уловил волну его чувств: боль, упрек, ледяное отстранение:

- Ты, отнявший у меня солнце, — прошептал барон, — сам останешься в тени.

…Его первые дни — состояли из созерцания потолка из тёмного дерева, мерцания свечей, лиц, склоняющиеся над колыбелью. Отец приходил ещё пару раз. Ми-ми запомнил его голос — хрипловатый, как будто он вообще не пользовался им для нежных слов по отношению к кому-либо, кроме скоропостижно ушедшей супруги: «Пусть будет сильным, — услышал он. — Ему предстоит унаследовать не только замок, но и его защиту».

Бабушка, мать барона, принесла серебряный крестик:

— Твоя мать хотела, чтобы ты носил его всегда, — сказала она, целуя в лоб. — Она мечтала, что ты станешь не только воином, но и мудрым правителем.

Ей, бабушке было едва под сорок, возраст, который в XIV веке считается зрелым и уважаемым. Годы не сломили её, а отточили, как ограненный алмаз. Её лицо, когда-то красивое, теперь несло печать перенесенных потерь - высокие скулы, тонкие губы, собранные в постоянную, едва заметную складку решимости. Но главное — это глаза. Темные, пронзительные, они видели насквозь. В них читалось усталость, но не слабость, а тяжесть знания о том, что такое пережить смерть мужа, или ранее Великий голод 1315-1317 годов.

Её крестик оказался холодным.

Он учился слушать раньше, чем говорить. Замок был чем-то вроде оркестра, где каждый звук имеет значение. Утро — это скрип деревянных колёс, поднимающийся мост, крики конюхов, блеяние овец, которых гонят на луг. Днем начинался стук молота из кузни, ругань повара, смех оруженосцев во дворе, звон их мечей на шуточных поединках. Вечером шёпот служанок, пение барда в зале, потом храп стражи у дверей. Ночью - вой ветра в башнях, шорох мышей, крадущихся по соломе.

Иногда поутру раздавался звук труб — это отец созывал вассалов. Тогда всё замирали, даже кухня притихала.

Но Ми-ми был не просто ребенком, а ещё и сгустком чужого опыта. Он анализировал и систематизировал информацию, как делал это с данными звездных карт, изучал язык, не просто запоминая слова, которые он в теории уже знал, благодаря Гастону и Альбофледе, в головах которых побывал, а ещё осваивая интонации и контекст. Он наблюдал за иерархией слуг, вычисляя, кто обладает реальной властью, а кто лишь рядится в её подобие.

Он ещё толком не знал, лишь догадывался, что каждый, кто вокруг, играл свою роль в его судьбе. Кормилица пахла молоком и травами, а её руки всегда были тёплые. Она почти никогда не говорила о его матери, явно боясь, что кто-то услышит.

Отец появлялся редко, но, когда приходил, все вставали. Его рука, ложившаяся на маленького сына, была тяжела: «Ты должен быть достоин своего имени, — говорил он. — де Жу не плачут».

Был ещё управляющий замком, байлиф, метр Пьер. Он постоянно что-то бормотал, глядя в свои свитки: «Когда-нибудь тебе придётся считать не только монеты, но и жизни» — это был плотный невысокий человек в темной одежде. В детские покои он наведывался чуть ли не чаще, чем его отец, всё проверяя какие-то расходы. Его глаза, холодные и проницательные, скользили по Жилю с оценкой барышника, взвешивающего товар. Ми-ми уловил исходящую от него опасность — ту же, что исходила от змеи в лесу. Похоже было, что Пьер видел в нем не наследника, а попросту пустое место.

Но жизнь шла своим чередом. Настала пора крестить наследника. Домовая церковь располагалась в южной башне замка — небольшая, узкая, построенная ещё дедом нынешнего барона. Её стены были грубо оштукатурены, и известь местами осыпалась, но над алтарём всё ещё висел потемневший образ Богоматери, принесённый из Клюни. Перед ним на коленях стоял барон Корнейль. Его лицо было бескровным, а глаза затуманены.

Его жена, Альбофледа умерла и теперь всё, что осталось от неё — это ребёнок, такой крошечный, что, казалось, его может унести порыв сквозняка. Барон держал малыша осторожно, словно что-то хрупкое, готовое разломиться в руках.

У дверей стояли двое, выбранные крестными родителями: баронесса мать, Элоиза, во вдовьих чёрных одеждах и рыцарь Ансельм де Фуа их сосед. Свечи, которые они держали, капали воском на каменный пол, заставляя полумрак мерцать живыми бликами.

Священник, монах из приорства Сен-Марсель — вошёл почти бесшумно. Его монашеский куколь закрывал часть лица, так что видны были только усталые глаза. Он начал службу латинскими словами, привычными и для барона, и для его предков:

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti… - Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…

Хор в домовой церкви не положен, поэтому певчих заменял один брат Жан, замковый капеллан, читающий псалмы высоким, дрожащим голосом. Этот тонкий фальцет эхом отражался от стен, создавая впечатление, будто в маленьком помещении поют ангельские голоса.

По традиции, всё начиналось с изгнания злого духа, которым, как верили, может быть отмечена любая человеческая душа, ещё не очищенная крещением.

Священник коснулся лба ребёнка:

— Exi ab eo, spiritus immunde… - «Отойди от него, дух нечистый…»

Барон вздрогнул. Для него эти слова звучали слишком похожими на какое-нибудь заклинание. Он сделал шаг назад, будто опасаясь, что и его самого обвеет чернотой. Потом священник поднёс крупинку освящённой соли к губам младенца:

— Accipe sal sapientiae… «Прими соль мудрости…»

Жиль, едва потрогав соль губами, тихо пискнул, и это был первый его звук с начала службы. Крестная мать, бабушка тихо выдохнула, будто именно этого — хоть какого-то знака жизни — она ждала всю церемонию.

Медная купель, установленная на каменной ножке, была наполнена водой ещё до рассвета. Воду согревали в кухонном котле, чтобы она не была слишком холодной. Над ней священник медленно делал крестные знамения:

— Benedico te, aqua… «Благословляю тебя, вода…»

Затем он окунул пальцы в сосуд с миррой и начертал маленький крест на груди младенца. Тонкий запах масла, смешанный с ароматом ладана, заполнил помещение.

— Имя? — спросил священник.

— Жиль Корнейль Беранр, — тихо произнёс барон так, будто впервые позволяя себе вслух признать ребёнка живым.

Священник принял младенца от барона и осторожно склонился над купелью. Трижды, соблюдая древний обряд, он налил воду на голову ребёнка:

— Ego te baptizo in nomine Patris… et Filii… et Spiritus Sancti.

Малыш вскрикнул — уже громче, по-настоящему. Будто именно этот звук подтвердил, что он принадлежит миру живых.

В домовой церкви не было богатого облачения, но по традиции крестные надели на младенца белое полотно — простое, льняное, с вышитым крестиком на вороте. Это был знак очищения.

Рыцарь Ансельм держал свечу рядом с алтарём. Он стал мягче в лице, хотя был человеком сурового вида и мало к кому питал нежность.

Священник поднял ребёнка чуть выше и сказал:

— Accipe lumen Christi… «Прими свет Христов…»

Крестная и бабушка Элоиза зажгла свою свечу от огня алтарного светильника. Барон смотрел, как свет отражается в глазах младенца.

В этот миг в замке зазвонил колокол — тихо, умеренно, без торжества, сдержанно. Барон заранее велел звонарю «не бить радостно». Его жена ещё не остыла в гробовой комнате.

Когда священник завершил последнюю молитву, все вышли, дав барону время побыть одному. Он стоял с ребёнком на руках у самого алтаря — неподвижный, словно статуя.

— Твоя мать хотела бы увидеть это, — сказал он почти шёпотом. — Но ты — то, что от неё осталось. Значит… значит, будешь жить за двоих.

Он наклонился и коснулся губами головы младенца. В это мгновение за окном прошёл ветер. Свеча слегка затрепетала, будто сама церковь вздохнула над новой судьбой рода де Жу де Моноте.

В этом замке, на бургундской земле, говорили на языке ойль, старофранцузском с местным акцентом. Титулы здесь были не пустые слова. Он для многих был «Мессир» — так его называли слуги. «Монсеньором» — называл его управляющий, байлиф. А ещё «Фильс де Жу» — «сын Жу», и это казалось важнее любого титула. В этом была его кровь, его земля, его честь. Здесь, в Бургундии, он наследник фьефа, и это значит, что его тело принадлежит роду, душа — Богу или местному священнику, а будущее — герцогу Бургундскому, которому отец присягнул на верность.

Всё вокруг было весьма непросто, поэтому Ми-ми решил, что пришла пора включать в дело интерфейс его легкого флаера, звездного катера, оставленного неподалёку, в лесу. Ведь он был заточен на «захват языка», на пленение врага, а также благополучное возвращение на основной корабль. Для него снова стало важно если не благополучное возвращение, то хотя бы просто благополучие. Отдав удаленно команду, он вскоре увидел интерфейс, новый слой информации, наложенный на реальность.

В отличие от расплывчатых чувств ворона или хаотичных мыслей Гастона, здесь в замке жизнь потребовала большей структуризации. Перед его мысленным взором, едва он сконцентрировался, возникли четкие символы и строки, в которые искусственный интеллект его совсем небольшого космического корабля не без успеха обратил привычные ему команды, действия и оценки:

СТАТУС:

Раса: Человек.

Имя: Жиль Корнейль Робер де Жу, де Моноте.

Скрытый статус: Пристанище диверсанта.

Уровень: Первый. Новорожденный младенец, наследник.

Состояние: Сытость, вмешательство извне.

Здоровье: 15/15

Выносливость 5/5

НАВЫКИ:

Адаптивное сознание - позволяет вселяться в другие организмы и выживать в чужих когнитивных системах, уровень максимальный. Восприятие чужих воспоминаний - позволяет получать обрывки памяти и навыков предыдущих носителей, уровень уникальный. Инстинктивный плач - пассивный. Сосательный рефлекс – пассивный.

Ми-ми на мгновение отвлекся от физических ощущений просматривая интерфейс. Система оценки реальности была ему знакома, напоминая системы диагностики их кораблей, но перенесенная на биологическую систему. Внезапно появилось новое уведомление, замигавшее тревожным оранжевым цветом.

Системное уведомление:

Обнаружена аномалия: Мульти-душа. В одном теле зарегистрировано более одной доминирующей сознательной сущности.

Инициировать процесс синтеза душ или поглощения? Цель: стабилизировать статус души.

Награда за успех: присвоение уникального класса, разблокировка древа навыков «Чужак», значительное увеличение параметров. В случае провал возможно: распад сознания, постепенная потеря здоровья до нуля.

Ми-ми не просто «вселился». Он запустил тикающие часы. У него было какое-то время, чтобы либо подчинить себе сознание ребенка, либо слиться с ним в нечто новое. Иначе — небытие. И вот он погрузился во внутренний океан нерешительности, в целую вселенную, рождающуюся в тишине между вопросом и ответом.

Как же ему поступить? Всё начинается с малого — с вопроса, брошенного в гладкую поверхность сознания: «Да» или «нет»? Камень упал беззвучно, но расходящиеся круги уже не остановить. Сначала — легкая рябь, едва уловимое беспокойство. Мир еще ясен, но эта его ясность стала зыбкой.

Словно двойники, голоса в храме разума. Один — трезвый, осторожный, пересчитывающий риски. Он строит стены из «а что, если» и «нужно подумать». Его аргументы — это крепость из логики, скрепленные раствором страха. И тут же, как эхо, рождается второй — с горящими глазами и ветром в голосе. Он не строит, а рисует на стенах фрески возможностей.

А разум становится полем биты этих двух правд, подобно маятнику, что раскачивается между ними, с каждым взмахом набирая скорость. Каждая новая идея пожирает предыдущую. Это бег по кругу в комнате с зеркальными стенами, где отражения множатся до бесконечности, и уже не понять, где ты настоящий.

Но тут появилось другое уведомление, на этот раз от его уникального навыка.

Сработал навык: Восприятие Чужих Воспоминаний. Источник воспоминаний: Альбофледа де Жу де Жеври. Фрагмент памяти:«...Корнейль, такой сильный и красивый на турнире. Отец говорит, что союз выгоден, но я люблю его. Я хочу подарить ему сына. Я буду хорошей матерью. Святая Дева, услышь мою молитву...»

Обрывок чистого, светлого чувства ударил по сознанию Ми-ми, вызвав смятение. Это была не тоска Гастона и не простые инстинкты ворона. Это была любовь. И он, космический скиталец, стал свидетелем, соучастником, а может быть… косвенной причиной её конца? Впервые он почувствовал нечто, похожее на вину. Поэтому задействовал программу Инициация процесса синтеза душ, чтобы хоть как-то уменьшить своё вмешательство…

…Дни превратились в недели. Ми-ми, теперь Жиль, учился существовать в симбиозе с младенческим сознанием. Он не подавлял его, а направлял, используя свою дисциплину, чтобы ускорять развитие, фокусировался на задачах. Подолгу прислушивался к разговорам нянек, священников, отца.

Какая-то его часть порой засыпала, но разведчик Ми-ми не спал никогда, ведь вабофиа в этом не нуждались. Звуки сначала были бессмысленным шумом, но постепенно его сознание, привыкшее к анализу сложных данных, начало вычленять отделяя основное от второстепенного.

Он изучал, запоминал, видел. То, как горюет Корнейль, как некоторые слуги смотрят на него с жалостью, а другие — с расчетом…

…Через месяц затворничества кормилица стала понемногу выходить с Жюлем в замок в сопровождении юного оруженосца и на руках у кормилицы, если на то была воля либо барона, либо старой баронессы. Воздух чаще всего был прохладен и прозрачен, неся в себе дымок из кухонной трубы, и аромат свежеиспеченного хлеба, доносящийся из пекарни в нижнем дворе, стойкий дух конюшни.

Внутренний двор был сердцем замка. Здесь пахло кожей, воском и влажным камнем. Из конюшни доносится фырканье и спокойный, властный голос старшего конюшего. Он, бывший солдат, отдавший коням полжизни, отдавал распоряжения конюхам:

— Этьен, чище скреби гребнем! Господин сегодня поедет на соколиную охоту, его вороной должен блестеть!

Мальчишки-подконюшие носились с вёдрами воды и охапками сена, ловя на себе критический взгляд.

Из дверей кухни, что в цокольном этаже главного зала, вырывался соблазнительный аромат. Внутри — царство главного повара, маэстро Анри. Полный, вспотевший, с поварским ножом на поясе, он командовал пятеркой помощников:

— Жаннет, овощи! Переверните цыплят на вертеле! Быстрее, огонь не ждёт!

Помощники и поварята метались меж котлов. Здесь все слова кратки, а обращения — почти что окрики, но в них слышен отлаженный ритм давней совместной работы.

Иногда они проходили под поднятой на цепях решёткой-герсой во внешний двор. Здесь кипела жизнь. У колодца, болтали крестьянки в грубых серых платьях, принёсшие творог и яйца из деревни, что ютилась у подножия замкового холма. Их мужья уже трудились в поле, на барщине, обрабатывали господскую запашку.

Дальше в тени крепостных стен, у кузницы, слались ритмичные удары молота по наковальне. Кузнец Мартен, могучий, с покрытыми старыми ожогами руками, выковывал подкову для одного из баронских коней. Его ученик давил на мехи, заставляя угли пылать адским жаром. Рядом, за стенкой, в своей тесной мастерской, оружейник, наводил последний лоск на лезвие меча. Этот был не просто кузнец, а художник смерти.

Чуть поодаль, из пивоварни, доходит густой, сладковатый запах сусла. Там пивовар Матье, запачканный солодом, колдовал над бочками. Ведь его пиво — «жидкий хлеб» и для господ, и для всей замковой челяди.

Глава 3

Во время шествия по замку, впереди шёл юный, едва достигший пятнадцати лет, оруженосец Сериль, с рукой на рукоятке кинжала, за ним следовала кормилица с младенцем Жилем на руках и замыкала шествие служанка. Воздух в каменных галереях был прохладен и пахнул дымом и влажным камнем.

Задачей оруженосца - было объявлять прибытие юного барона. С тех пор, как его направили в южную часть донжона, где в колыбели, укутанный в грубое шерстяное одеяло, лежал наследник, маленький, сморщенный, красный, словно свежее клеймо на ляжке лошади, Сериль был почти неотлучно подле наследника.

В момент появления знатного младенца все снимали головные уборы, вставали и кланялись. В том числе старший рыцарь, мессир Жоффруа, сам возложивший на Сериля эту новую обязанность, присматривать за младенцем лично, ведь кормилица Изабо и служанка Эммелин просто ухаживали за ним, а оберегать должен был юноша. Любая оплошность отныне могла стоить жизни самому оруженосцу.

Порой детский писк, жалобный, подобный скулежу щенка. В груди юноши что-то сжималось от жалости и страха. Кормилица пыталась успокоить ребёнка, а Сериль вспоминал молодую баронессу. Он видел её лишь дважды, и оба раза её взгляд был устремлен куда-то далеко, за пределы замковых стен, как будто она слышала некий тайный зов. В последние месяцы она стала совсем бледной и тихой, подобно тонкой струйке дождя на стекле.

Слуги шептались, что смерть забрала её стремительно, словно ветер задувает слабое пламя свечи, не дав ей даже вскрикнуть. И вот теперь на руках кормилицы возлежал её сын — её последний вздох, воплотившийся в этом хрупком маленьком существе.

Кормилица и служанка, перешептываясь, не обращая внимания на оруженосца. Кормилица, качая младенца, тихо ворковала, напевая и в её напевах слышалось, что в том духе, что сам барон после смерти супруги ходит по замку, словно раненый волк, и что она, простая кормилица, бессильна перед его горем.

Ребенок внезапно затих, будто поняв её слова или просто утомившись от своего крика. Сериль, оглянувшись через плечо, заглянул в личико младенца. Тот перевел на него свой взгляд, и в этих глазах было что-то недетское, нечто, существующее помимо боли в животике и вызванного этим плача.

Мимо них прошёл караул, и Сериль, машинально провозгласил:

– Его милость сын и наследник барона, - на что войны подняли свои алебарды вверх, а старший приложил руку к груди над сердцем, а все они вместе нестройно ответили: Noël! (по-старофранцузски «С нами Бог!») и Montjoie Saint-Denis! (в честь святого Дионисия).

Сериль же глядя на ребенка, подумал, что если Богу угодно, чтобы этот мальчик стал бароном, то начать свою жизнь он должен хотя бы с чьей-то любви и чьего-то тепла. Ещё вчера он был лишь учеником, чистившим доспехи, а сегодня стал первым человеком, которого будет помнить будущий барон.

Они проследовали в Большой Зал. Здесь было просторнее. Высокие стрельчатые окна лили свет на каменные плиты пола. У камина, способного вместить целое дерево, со своим молодым бароном и старой баронессой неспешно беседовали их вассалы.

Сир Готье, седой, с шрамом через щёку, ветеран бесчисленных стычек был человек немногословный, но его мнение ценилось, он знал, как вести себя в бою, как договариваться с соседями и как выжить в мире, где закон часто диктует сила. Сегодня он выглядел особенно мрачно, как будто он ждал чего-то неприятного.

Молодой, лет двадцати пяти, с горящими глазами и нетерпеливыми движениями, сир Юг — полная противоположность Готье. Его плащ украшала свежая вышивка с гербом рода де Моноте. Юг был полон амбиций, мечтал о подвигах и славе, но пока его опыт ограничивается охотой на волков. Он уважает Готье, но иногда спорил с ним, пытаясь доказать, что мир меняется, и нужно быть готовым к новым вызовам.

Барон Корнейль, услышав о прибытии сына объявленном Серилем сказал:

— Ну что, господа, вот будущее Моноте. Бог дал нам наследника. Теперь наш род, как я надеюсь, милостью Божьей не прервётся.

Сир Готье кивнул, его лицо осталось серьёзным:

— Это хорошо, монсеньор. Но наследник — это не только радость, но и ответственность. Нужно подумать о его будущем. Кто станет его наставником? Кто научит его владеть мечом и управлять землями?

— Я готов взять на себя обязанности учителя! – тут же подхватил сир Юг, улыбнувшись, - научу его всему, что знаю сам, фехтованию, верховой езде!

— А еще следует научить его, - хмыкнул Готье, - не терять голову.

– Нужно ли отправлять мальчика на воспитание в более знатный двор, например, к герцогу Эду или оставить его здесь? – размышляя вслух, проговорила баронесса.

– Об этом пока думать рано, - с поклоном ответил Готье. – К этому можно вернуться лет через десять.

– Но как укрепить союз с другими баронами через брак? – продолжала старая Баронесса, - раньше об этом думал мой муж старый барон Жиль, теперь придется мне.

Сир Готье, отхлебнув вина, спросил обратившись к барону:

– Речь идет про новый брак вашей милости монсеньор или пришла пора задуматься о будущем сына и внука?

– О своем новом браке мне не хочется думать, - ответил молодой барон, - а о будущем ты считаешь говорить рано?

— Думать не рано, - уточнил Готье. - Но, если начнётся война, нам придётся выставить людей для герцога. Это многое изменит, всё что мы обдумывали придется обдумывать повторно.

Барон Корнейль нахмурился:

— Да. Мы должны будем выполнить волю герцога. Главное не потерять своих людей и не дать разорить наши земли.

— Если война начнётся, монсеньор, я готов сразиться с англичанами! – Заверил сир Юг возбуждённо. - Говорят, их Чёрный Принц уже прославился в турнирах!

— Турниры — это не война, Юг, - Готье покачал головой. - На войне нет правил. И если англичане придут, они не будут сражаться по рыцарским обычаям.

– Знаете, сир Готье, - сказал баронесса, вздыхая, и глядя в окно, — вот смотрю я на наши земли и думаю... вроде бы ничего не происходит. Никто не воюет, чума не косит. Тишина да благодать. Но чувствую, что что-то назревает.

– Герцог Эд Четвёртый мудрый правитель, – ответил сир Готье. – Но он у себя в Дижоне, замки подправляет, дороги контролирует. Деньги в казне водятся, торговля идёт. На самом деле он… свой корабль к буре готовит.

– Именно! – согласилась баронесса. - Взять его женитьбу на Жанне Французской. Он женился на самой королевской дочери! Это ж какой узел завязан? Теперь наш герцог — шурин самому королю Филиппу, новому, из династии Валуа. Теперь он не просто герцог, а первый советник при троне. Живёт в Париже.

Сир Юг продолжал о своем:

– В прошлом году английский король, юный Эдуард, приезжал и аж колено преклонил перед нашим Филиппом, признал, что его земли во Франции — наши. Унизительно это для гордого островитянина. Явно не просто так. Пахнет кровью, господа. Герцог наш уже фламандцев усмирял по просьбе короля, а теперь, гляди, и с англичанами сведёт счёты.

– Верно! – согласился сир Готье. - И всё это время у нас в Бургундии, кипит работа. Погреба наполняются новым урожаем. Наше вино скоро весь мир будет пить. Герцог умён — он силу не в одной мече видит, а в полном амбаре и крепких стенах.

– Так оно и есть, - сказала баронесса. - Наше герцогство из просто богатого края превращается в опору французской короны. Эд Четвёртый тихо, без лишнего шума, пристроил Бургундию куда надо.

– Что ж, выпьем за тихие годы, - предложил сир Готье, - что готовят к новым временам. И дай Бог, чтобы нашему урожаю и нашим сыновьям хватило мира.

– Аминь, - подытожил барон, продолжив размышлять. - Нужно ли укреплять замок и нанимать дополнительных людей?

– Островитяне используют длинные луки, - блеснул эрудицией Юг, но барон Корнейль перевел разговор на более насущные темы. Он вынужден был думать больше о своем замке, чем о том, что происходит далеко:

— Сир Готье, ты ездил на север наших земель. Как там обстоят дела с разбойниками?

— Плохо, монсеньор. Банда из пяти человек осела в лесу у реки, - ответил тот. - Они грабят купцов и даже напали на одного из ваших арендаторов. Нужно послать людей, чтобы проучить их.

— Я могу взять десять вооруженных слуг, - предложил сир Юг. - И разобраться с ними!

Барон кивнул:

— Хорошо. Но не забывай, что разбойники — это не рыцари. Они не будут сражаться честно. Будь осторожен. А как обстоят дела с урожаем? Если зима будет суровой, нам не хватит запасов.

— Урожай средний, - ответил Готье. - Но, если мы продадим часть вина и шерсти, сможем купить зерно в Дижоне.

— Монсеньор, я хотел попросить вашего разрешения, - сказал сир Юг, воспользовавшись паузой, - Я хочу участвовать в турнире в Дижоне весной. Это шанс прославить ваш род!

Барон Карлейль улыбнулся:

— Турниры — это хорошо, Юг. Но помни, ты представляешь не только себя, но и наш дом. Не опозорь нас.

Сир Готье добавил:

— И не трать все деньги на новые доспехи. Лучше купи хорошего коня.

Юг рассмеялся:

— Я уже присмотрел коня у купцов из Фландрии! Говорят, он быстрее ветра!

Баронесса, перекрестившись сказала:

— Сегодня утром ворона села на башню и каркала три раза. Это к беде…

Барон Корнейль махнул рукой:

— Не слушай её, мама. Вороны каркают каждый день.

- Всегда лучше перестраховаться, - возразил сир Готье. - Может, стоит принести молитву святому Мартину, возжечь свечи, пожертвовать ему хлеба, вина и гуся.

— Если верить каждому знамению, - сказал сир Юг, - мы никогда не выйдем из церкви!

— Ладно, ладно, - сказал барон. - Пусть наш замковый капеллан брат Жан займётся этим. Но не стоить тратить на это слишком много вина.

Разговор протекал неспешно, перескакивая с одного на другое, перемежаясь воспоминаниями и обсуждением мелочей — от качества нового вина до сплетен о соседях. Барон Корнейль время от времени поглядывает на спящего наследника, а рыцари то и дело отвлекались на лай собак или крики слуг во дворе. Время от времени кто-нибудь подбрасывал полено в камин, и искры разлетаются по комнате, как будто символизируя их надежды и страхи.

Рядом, затаив дыхание, стояли оруженосцы, юноши в скромных, но чистых туниках. Один держал плащ своего господина, другой его перчатки. Их долг был внимать, учиться и служить без возражений.

К барону Карнейлю обратился капитан гарнизона, суровый и молчаливый сир Олдрик де Ланжи, которого иногда называли коннетаблем замка. Он только что закончил утренний обход укреплений:

– Сир, лучники жалуются на растянутые тетивы, — доложил капитан.

– Что ты посоветуешь мой друг? - спросил барон.

– Велеть оружейнику осмотреть все луки к вечеру. Нельзя расслабляться, даже в мирное время, — ответил капитан. Его голос негромок, но каждое слово отдаётся эхом во всей иерархии замка, превращаясь в действие.

Получив распоряжение сир Олдрик, с поклоном, удалился.

В дальнем конце зала, за массивным дубовым столом, уставленным свитками и счетными палочками, сидит человек, от чьего спокойного голоса зависит благополучие всего замка. Это был байлиф, мэтр Пьер. К нему подошёл с отчетом стюард:

– Мессир, запасы соли пополнены, как вы и приказывали».

– Хорошо. Распорядись выделить бочку пива для работников, чинящих стену у северной башни.

Взгляд байлифа остёр и проницателен. Он — правая рука барона, и его власть над хозяйственной жизнью замка почти абсолютна. К нему обращаются почтительно «мессир», а его приказы для всех, кроме семьи барона — закон.

Мэри, покачивая маленького Жюля вспоминает, пока рядом никого нет, что из своих покоев на галерею любила выходит баронесса:

Каждый тут был на своём месте, винтик в механизме. Их голоса, от властного приказа до почтительного шёпота, их взгляды, полные почтения, усталости или гордости, сплетаются в единую симфонию, где каждый знал своё место и свой долг.

Если выглянуть в окно можно было заметить, как из своего дома, мельник Гийом, краснолицый и дородный, с важностью принимал мешок зерна от арендатора. Он человек состоятельный, и в его обращении сквозила уверенность: «Не задерживай, народ, моё жерновое колесо ждать не будет!».

Время для синтеза душ подходило к концу. Ми-ми чувствовал, как сознание ребенка и его собственное начинают вибрировать в резонанс, иногда вызывая головные боли и временное помутнение зрения. Он не пытался поглотить детскую душу — это было бы равно убийству. Вместо этого он пошел по пути синтеза, пытаясь найти общую основу.

Процесс завершен: синтез душ – успех. Статус аномалии ликвидирован. Получен класс «духовный наследник». Основная черта класса - позволяет не только получать случайные воспоминания, но временно активировать и использовать навыки предыдущих носителей.

Разблокировано древо навыков: Память диверсанта.

Он не был больше ни Ми-ми, ни просто Жилем. Он стал синтезом опыта звездного пилота, инстинктов ворона, уличной смекалки Гастона, любви Альбофледы и чистоты младенца. Он был Жилем де Моноте, но с памятью, простирающейся дальше звезд.

Он открыл древо навыков Память Чужака. Там были ветки:

Воронье Зрение (Активное) - Временно обрести зрение, как у ворона (панорамное, высокая детализация движения).

Дар Любви (Активный) - На короткое время усилить свою харизму или успокоить другого, проецируя чистую эмоцию Альбофледы.

Интуиция диверсанта (Пассивная) - Чувствовать исходящую от людей угрозу или ложь.

Космическое осознание (Пассивное) - Повышает скорость обучения и анализа любой информации.

Жиль лежал на руках у кормилицы, поглядывая вокруг своими большими, слишком взрослыми для младенца глазами. В них словно бы отражались далекие звезды, которых он видеть не должен, но которые помнил. Вся надежда теперь была на это хрупкое детское тело. А его оружием — память ворона, хитрость бродяги, любовь матери и разум пришельца. Игра на выживание в Бургундии 1330 года только началась...

…Камни донжона, прогретые утренним солнцем, хранили прохладную сырость в своих толщах. На узкой галерее верхнего яруса, у бойницы, обращенной к востоку, стоял караульный – старый Жербе́, в потертом камзоле и проржавевшей кольчуге. Ветер, гулявший над долиной, трепал его седые пряди.

Внезапно он замер, прильнув к замковой стене. Вдали, на ленте дороги, поднимавшейся от реки, показалась точка. Затем она расплылась в темную, подвижную гусеницу. Жербе́, не отрывая глаз, потянулся к медному тазу, висевшему рядом на сыромятном ремне. Подняв деревянную колотушку, он трижды ударил – глухо, натужно. Звук не был громким, но он уходил вглубь кладки, вниз, по каменным жилам замка.

Минуту спустя по узкой винтовой лестнице, жужжа, как шершень, взлетел мальчик-посыльный.

– Видишь? – бросил ему Жербе́, не оборачиваясь.

– Вижу, - ответив тот. - Всадники. Человек десять. Впереди… впереди знаменщик.

Жербе́ кивнул, его мозолистый палец следил за движением точки:

– Знамя не разобрать. Но не наши цвета. И едут не как купцы – строем. Ступай, доложи коннетаблю. Пусть поднимет малую стражу.

Мальчик исчез. А в замке, будто муравейник, тронутый палкой, началось тихое, отлаженное движение. Не было криков, беготни – лишь скрежет железа да мерные шаги. Ворота еще не закрывали – спешить значило проявить страх, но двое дюжих молодцов уже взялись за рычаги механизма опускной решетки. На стенах, в бойницах, замерли лучники, не натягивая тетив, но положив стрелы на полки. Внутренний двор опустел.

На площадку у ворот вышел коннетабль замка, Олдрик де Ланжи, застегивая на горле кожаный акетон. Он молча встал рядом с Жербе́.

– Близко, – хрипло сказал старый воин. – Смотри.

Теперь можно было разглядеть детали. Десять всадников. Впереди – оруженосец с длинным древком, на котором трепетал узкий вымпел. Синее поле, золотая птица… не орел, нет, скорее, сокол.

– Де Жеври, – отрывисто произнес коннетабль. – Герб дома де Жеври. Не иначе брат покойной госпожи.

Он обернулся к стоявшему наготове сержанту:

– Открыть ворота. Принять с почестями. Но страже не расходиться. И доложи мессиру, скажи, что Гильом де Жеври, брат его супруги, к замку подъезжает.

Сержант скрылся в арке. А коннетабль ещё мгновение смотрел на приближающихся всадников. Они уже сбавили ход, переходя с рыси на шаг. Солнце ярко бликовало на наконечниках их копий. Это не было нападение, а визит. Но в Бургундии 1330 года от года даже визит рыцаря – это всегда демонстрация силы, проверка бдительности. Замок среагировал правильно.

Глава 4

Рыцарь Гильом де Жеври, брат покойной Альбофледы приехал в замок в сопровождении пяти оруженосцев. Молодой мужчина, двадцати пяти лет от роду вошел в Большой зал. В его движениях была уверенная точность, а во взгляде — холодная ясность, появляющаяся у людей, познавших, что такое точный удар и хрип умирающего противника. Его простые латы были без герба, не блистали, но были безупречны, а у бедра висел длинный меч в потертых ножнах — инструмент для убийства, а не украшение.

Барон Корнейль поднялся ему навстречу. Он был похож на башню, из которой вынули сердцевину - внешне держался, но внутри зияла пустота. Его голос прозвучал приглушенно:

— Гильом, замок твоей сестры открыт для тебя. Благодарю, что приехал.

Гость отвесил короткий, почтительный поклон, но в его глазах, когда он выпрямился, не было ни тени подобострастия, а лишь суровая, холодная уверенность:

— Мессир. Я принёс вам слова скорби, какие только можно найти. Любимая сестра Альбофледа была для нашей семью светом и радостью. Просить господа об иной судьбе — безумие, но принять его волю — пытка.

Они обменялись ритуальными фразами, формальностями, за которыми скрывалось невысказанное, затем барон показал жестом в сторону кормилицы. Гильом сделал шаг к ней, его взгляд упал на младенца на её руках и сталь в его позе дрогнула. Он замер, и все его воинственное спокойствие разом ушло. Глаза, изменились, в них мелькнуло нечто неуловимое —изумление, узнавание. Он медленно, будто сквозь толщу воды, подошел к ребенку и пригляделся:

— Я назвал его Жилем, — тихо произнес барон. Младенец с детским равнодушием смотрел на незнакомца в железном доспехе. И в этот миг свет из высокого стрельчатого окна упал на его лицо, высветив разрез синих-синих глаз, изгиб губ — это была не просто схожесть, а словно воскрешение. В чертах маленького Жиля, как в чистом зеркале, ожил портрет Альбофледы.

Гильом чуть побледнел, и его скулы резче обозначились на загорелом лице. Он медленно снял с руки кожаную перчатку и, словно боясь спугнуть видение, коснулся тыльной стороной ладони щеки ребенка:

— Ma sœur… — прошептал он так тихо, по-бургундски, на языке детства и утраты, его слова едва долетели до окружающих. Затем поднял взгляд на барона Корнейля, и в этом взгляде уже не было просто формального соболезнования. Он увидел перед собой не могущественного сеньора, а сломленного горем человека, в котором лишь тень прежней мощи. А в его сыне — живая память о сестре, её последний дар, её продолжение.

Решение созрело в нём мгновенно, без обсуждения, без просьб:

— Мессир, — сказал он, и его голос вновь обрел стальную твердость, но теперь в ней звучала не чужая скорбь, а личная ответственность. — У Жиля есть тот, кто о нём позаботиться. Отныне он, как и его покойная мать, навеки в моем сердце.

Формальный визит закончился. Начиналось нечто иное — зов крови и синих глаз. Взяв ребенка на руки Корнейль, тоже посмотрел на него, но уже не как на напоминание о потере, а как на последнюю частичку Альбофледы, которую ему было дано защитить:

— Ты мой сын, — сказал он тихо, и в его голосе впервые зазвучала нежность. Жиль ухватился за его палец своей маленькой рукой. Ми-ми, глядя в глаза этого человека, видел не только горе, но и пробуждающуюся решимость.

А когда взгляд Гильома скользнул с младенца на бледное, осунувшееся лицо барона Корнейля, в его глазах — тех самых, что минуту назад смягчились от умиления — произошла невидимая метаморфоза, мгновенная рябь на стальной глади. Глаза сузились, морщинки вокруг них, только что расслабленные, едва уловимо напряглись снова, но уже в иной конфигурации — не сочувствия, а расчёта. Уголки его рта, готовые дрогнуть в печальной улыбке, вместо этого замерли в неподвижности.

Это был взгляд охотника, замечающего, как жертва неосознанно подставляет горло. Тёплая влага воспоминаний испарилась из его глаз, оставив после себя сухую, кристаллическую ясность, в которой на одно дыхание отразилось не лицо сестры, а нечто иное — абсолютная, почти осязаемая хрупкость того, кто сейчас держал ключ ко всему этому.

Но он тут же опустил ресницы, сделав вид, что отводит взгляд, подавленный волнением. Когда же он снова поднял глаза на барона, в них уже сияла лишь благородная скорбь и решимость любящего дяди. Никто ничего не увидел, ни кормилица, тоже смиренно потупившая взор, ни сам Корнейль, в чьем собственном взгляде плавала лишь мучительная тоска и пробуждающаяся тревога. Всё растворилось, как капля яда в бочке вина — бесследно и навсегда отравив собой всё, что должно было последовать за этим…

… Ветер выл за толстыми каменными стенами. В подвал спустились только самые близкие. Здесь, в прохладном помещении, где хранились запасы вина и солений, временно разместили дубовый гроб, отделанный серебряными накладками — последний приют юной баронессы, умершей в родах.

Баронесса-мать, одетую в траурное платье из чёрного бархата, поддерживали две служанки. Её лицо было бледным, но глаза горели твёрдой решимостью. Рядом стоял Корнейль, молодой барон, чьи руки сжимали край гроба, словно пытаясь удержать то, что уже ушло. Его взгляд был прикован к лицу супруги, которое, несмотря на смертельную бледность, казалось спокойным, почти живым. Гильом де Жеври, брат покойной, стоял сзади. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалась вся глубина скорби.

Священник, приглашённый из ближайшего монастыря, начал чтение заупокойной молитвы. Его голос эхом разносился по сводчатому подвалу, смешиваясь с шорохом крыс и скрипом деревянных балок. Он окропил гроб святой водой, и капли, падая на дерево, казалось, превращались в слёзы.

Когда молитва закончилась, четверо слуг в чёрных одеждах осторожно подняли гроб на плечи. Движения их были медленными и синхронными — никто не имел права оступиться. Баронесса первой вышла из подвала, её фигура освещалась дрожащим светом факелов, зажжённых вдоль лестницы. За ней последовали Корнейль и Гильом, а за ними — гроб, покрытый чёрным бархатом с серебряной вышивкой — гербом рода.

Лестница из подвала вела наружу, где уже собрались вассалы, крестьяне и слуги замка. Все преклонили колени, когда гроб проносили мимо. Женщины тихо плакали, мужчины крестились. Кто-то шептал молитвы, кто-то просто молчал, сжимая в руках горсть земли — символ возвращения плоти к праху. В замке, привыкшей видеть и пиры, и смерти, хоронили юную баронессу Альфобледу, нежный огонёк, погасший слишком рано.

Замковая церковь, небольшая, но величественная, стояла в конце внутреннего двора. Её каменные стены казались древними и мудрыми, как сама смерть. Двери церкви были распахнуты, и внутри горели свечи.

Процессия двинулась медленно. Впереди шёл священник с кадилом, за ним — затем гроб, который несли слуги, и наконец — остальные баронесса с Корнейлем. Гильом шёл сзади, его рука лежала на рукояти меча — последняя дань уважения сестре, которую он когда-то клялся защищать.

Священник чётко произносил латинские молитвы: Requiem aeternam dona eis, Domine... Его голос то поднимался, то проваливался в шёпот, и от этого казалось, будто сама молитва блуждает между мирами. Позади ступала траурная процессия. Ткани их одежд были тёмными, но не все — в доме не хватало чёрного сукна, и некоторые надели тёмно-синие или серые плащи, что делало скорбь ещё более земной и осязаемой.

Когда гроб внесли в церковь, раздался колокольный звон. Не громкий, не торжественный — тихий, печальный, как стон земли, принимающей дочь. звенел колокол замковой капеллы, и каждый удар отдавался в груди так, будто камень падал в глубокий колодец.

Внутри капеллы стояли зажжённые восковые свечи. Их огонь дрожал от сквозняка, и казалось, будто сами свечи вздрагивают от горя. Носилки поставили у алтаря, священник окропил тело святой водой, и началась служба. Пели тихо, так плачут над умершим ребёнком, так прощаются с теми, кому не дали прожить долгую жизнь.

Мать Альфобледы держалась до последнего, но, когда священник произнёс слова о чистоте души и её возвращении к Создателю, она не выдержала. Пальцы её затряслись, и, закрыв лицо руками, баронесса внезапно всхлипнула так громко, что этот звук отозвался эхом под сводами. Камеристка тут же подхватила её под локоть.

Когда тело вынесли к фамильному склепу, ветер нахлынул внезапно, развеяв дым свечей и утащив с рук одной из женщин лёгкий платок. Казалось, сама природа поднимает голос. Земля вокруг склепа была мягкой после ночного дождя, и каждый шаг оставлял глубокий след. Мужчины медленно опустили гроб в каменный саркофаг, священник произнёс последние слова, бросил первую горсть земли.

Родные и слуги сделали то же. Корнейль подошёл к гробу и прикоснулся к крышке. Баронесса положила рядом букет из роз — тех, что росли в саду замка и были любимыми цветами покойной. Священник возложил на гроб серебряную пластину с именем и датами жизни. Затем слуги закрыли саркофаг каменной плитой.

Когда крышку саркофага закрыли, разом стихли все разговоры, шёпот, плач. Только колокол ударил ещё один раз — долгий, тягучий, словно точка в конце жизни, которая была слишком короткой.

В склеп под церковью, среди каменных саркофагов предков, юную баронессу ждал последний покой. Когда все вышли из церкви, двери склепа закрыли. Над входом зажгли маленькую лампаду.

Баронесса обернулась к Корнейлю и сказала:

— Она всегда будет с нами. В этих стенах, в наших сердцах.

Её сын кивнул. Он знал, что завтра жизнь продолжит свой ход — будут охоты, пиры, битвы. Но сегодня, в эту ночь, он ещё позволит себе горевать. А над замком, среди звёзд, появится ещё одна — та, что ушла слишком рано.

Похороны прошли тихо. Но стоило в склепе опуститься последней пригоршне земли, как Гильом уже предложил вместе с молодым бароном Корнейлем де Жу де Монтон отправиться в лес на охоту.

А пока в замке продолжалась суета. Слуги вытирали пыль с дубовых столов в большом зале, расстилали на них белые льняные скатерти, вышитые серебряной нитью — символом чистоты и памяти. В центре зала установили длинный стол, на котором разместили иконы, свечи и серебряный крест — атрибуты поминального обряда. Воздух был наполнен ароматом ладана, который курился в бронзовых кадильницах, расставленных по углам.

Старая баронесса, в чёрном платье из тяжёлого шёлка с серебряным поясом, лично следила за каждой деталью. Её лицо, обычно суровое и строгое, сегодня казалось ещё более уставшим, но в глазах горела непоколебимая решимость — память о невестке должна была быть достойной.

Корнейль, одетый в тёмно-синий камзол с чёрной отделкой, стоял у окна, глядя на двор, где собирались первые гости. Его мысли были далеко — он вспоминал смех своей супруги, её лёгкую походку, её руки, которые так любили играть на лютне по вечерам...

В большом зале уже горел огромный камин, отбрасывая тени на каменные стены, украшенные гобеленами с сценами из Священного Писания.

Гильом де Жеври, подошёл к Корнейлю и молча обнял его, как это делают только близкие люди, не нуждающиеся в словах.

В зал вошёл священник в парадных ризах. Он встал у главного стола, на котором лежала икона Богородицы, и начал чтение молитв. Его голос, низкий и мелодичный, наполнил зал, и все присутствующие преклонили колени.

После молитв священник окропил стол святой водой, и слуги внесли поминальные блюда: чёрный хлеб, мёд, вино и пироги с начинкой из сушёных фруктов — символическая трапеза, которая должна была накормить душу усопшей. Каждый гость должен был отведать кусочек хлеба и запить его глотком вина, чтобы почтить память покойной.

Корнейль уселся за стол первым. Он взял кусок хлеба, надломил его и положил половину на серебряное блюдо — это был дар усопшей. Затем он выпил вино из серебряного кубка, который когда-то принадлежал его жене.

После трапезы гости начали делиться воспоминаниями. Вспоминали её смех, который всегда раздавался на пирах и поднимал настроение даже в самые тяжёлые времена.

Затем в зал вошли менестрели. Они сели у камина и начали играть на лютне и флейте. Их песни были грустными, но красивыми — о любви, которая не знает смерти, о душе, улетающей в небеса, но всегда остающейся рядом с теми, кто помнит.

Баронесса слушала, закрыв глаза. Она знала, что сегодня её дочь по сердцу ушла в иной мир, но её память останется в этих стенах навсегда.

Присутствующие подходил к Корнейлю и баронессе, кланялись и произносил слова утешения. Гильом остался последним. Он положил руку на плечо барона и сказал:

— Завтра мы могли бы поехать на охоту, как она любила. Пусть этот день будет данью её памяти.

Корнейль кивнул. Он тоже думал, что охота станет не просто развлечением, а еще одним способом почтить ту, кто навсегда осталась в его сердце.

А Жиль, которого отнесли в его покои, намеревался вырасти из беспомощного младенца в того, кому если и не суждено осваивать звездные просторы, то бурные коловращения земной. человеческой жизни он освоить вполне мог.

Поэтому он, когда его младенческое сознание уснуло, покинул мирно посапывающее тельце и переместился в тело ворона, того самого, который отчего-то с некоторых пор поселился в замке. Оказалось, что ворону понравилось, переселение в него сознание разумного Нечто. Для ворона это оказалось подобным приобщению к чему-то мощному и сокровенному, к чему-то незабываемому.

Но для инопланетного разума, это был никакой ни мистический опыт, а всего лишь тактическое действие. Его план стать полноценным человеческим существом, аристократом требовал дополнительной разведки. Хрупкое младенческое тело было чем-то вроде биологической тюрьмы, к тому же донимавшей его волнами голода, хаотичных эмоций и невозможностью контролировать даже собственные конечности, что сводило с ума развитое существо, мыслившего категориями звездных полётов.

Сон младенца стал передышкой, и инопланетный разведчик обнаруживший поблизости знакомый резонанс сознания — острый, дикий, но удивительно восприимчивый, переместился в него.

Разум Ми-ми не был привязан к конкретной биологической форме. Он представлял собой сложнейший паттерн информации и сознания, способный воздействовать на менее сложные нейронные сети. Мозг ворона, одного из самых умных животных на Земле, с его развитыми отделами, отвечающими за память, распознавание лиц и решение задач, оказался более чем подходящим «интерфейсом». Он был сосудом для инстинктов и базовых программ, который Ми-ми мог воспользоваться с помощью своего высшего интеллекта, не вступая в конфликт, как в человеческом мозге, уже занятом некой личностью.

Тем более, что ворон добровольно выбрал более высокоорганизованный для него разум. Для птицы его присутствие оказалось подобно мощному наркотику или человеческому просветлению. Его собственное сознание расширилось. Он, пусть ненадолго, но начал видеть мир в многомерных связях. Инстинкты поиска пищи, полета, осторожность - остались, но были усилены и поставлены на службу стратегическому мышлению. Ворон получил беспрецедентные для своего вида возможности выживания и влияния на окружение, а Ми-ми, он же Жиль — идеального шпиона и курьера.

Ворон в замке — часть пейзажа, его не замечают. Он летающая камера наблюдения. Стены, рвы, охрана для него не преграда, может оказаться в поле, на кухне и в башне за минуты.

Жиль научился модулировать команды в виде образов и импульсов, которые ворон мог транслировать сородичам. Постепенно создавалась сеть пернатых информаторов по всему региону. Ворон стал глазами и ушами юного барона. Когда младенец Жиль глубоко спал, другая его часть могла летать вокруг.

Речь шла уже не просто о выживании. Через восприятие ворона юный барон изучал всё вокруг, в том числе, человеческую природу без прикрас. Его первоначальная миссия выжить уступала место более прагматичной — взять под контроль. Идеальным инструментом должен был стать союз человека с его верным вороном.

Из беспомощного младенца Жиль превращался в теневое божество замка, в невидимого властителя. Он учился править, пусть сначала стаей ворона. Затем в его распоряжение должна была попасть сеть слуг и вассалов. И когда Жиль, наконец, подрастёт, у него будет не просто знания, а тысяча глаз в небе, союзник, который знает все тайны королевства, сидя на ветке под его окном. Их симбиоз должен был полезен всем, и первый шаг к этому был сделан в тот миг, когда звёздный разум нашёл приют в чёрных крыльях и хитром глазу земной птицы…

Которая, облетев замок, подлетела к окну покоев, в коих разместили дядю. Ворон присел на окно, а Ми-ми на время покинул его, чтобы проникнуть в мысли де Жеври.

Гильом ощущал в груди не скорбь, а холодную, выверенную ясность. Образ сестры, воскресший в лице племянника, слился в его сознании с очертаниями низеньких зубчатых стен Жеври — его собственного небольшого родового замка, бедного, но гордого, затерянного в лесах.

Замок же Корнейля казался жирным куском, а его законный наследник — крошечным, беззащитным ключом к его неприступным воротам. Мысль оформилась не как преступный умысел, а как долг, как исправление чудовищной ошибки судьбы. Разве может молодой барон, этот сломленный человек дать мальчику ту закалку, что необходима для сохранения таких владений? Ребенок должен расти среди своей настоящей крови, среди людей, которые помнят, кто он есть. И замок… замок естественным образом перейдет под опеку того, в чьих руках будет расти его наследник. Это была не кража, а спасение. Спасение наследства, памяти, судьбы.

Глава 5

Из лесистой котловины тянулся сизый туман после долгой ночи. Первые лучи солнца едва коснулись каменных стен замка де Моноте, когда в его внутреннем дворе началась суета. Воздух был прохладен. Тишина нарушалась криками пробудившихся птиц и стуком копыт лошадей, которых выводили из конюшни.

Корнейль де Жу де Моноте, молодой барон стоял у главного входа, облачённый в тёмно-зелёный охотничий камзол, отделанный золотой вышивкой. На его плечах был накинут короткий плащ из мягкой оленьей кожи, защищавший от утренней сырости. Рядом с ним был Гильом де Жеври в длинном просторном сюрко из грубой ткани, подпоясанном широким кожаным поясом, на котором висел меч — верный спутник повсюду, даже на охоте.

Слуги торопливо готовили могучих жеребцов с блестящими, ухоженными гривами. Конюх подал Корнейлю его любимого скакуна — вороного по кличке Гром, известного своей выносливостью и спокойным нравом. Гильом предпочёл этого коня, чьи мускулы играли под кожей при каждом движении. На седлах уже были закреплены колчаны со стрелами, а за спинами охотников висели луки из тисового дерева, с натянутыми тетивами из сухожилий.

Собаки — гончие с острыми глазами — вертелись у ног хозяев, предвкушая предстоящую погоню. Псарь, низкорослый мужчина с грубым лицом, держал их на поводках, успокаивая строгим голосом.

Когда всё было готово, Корнейль дал знак трубачу, и раздался нервный звук рога — сигнал к началу охоты. Ворота замка медленно распахнулись, и процессия выехала на дорогу, ведущую к лесу. Впереди скакали егеря, знавшие каждый уголок этих мест. Они вели охотников по едва заметным тропинкам, где дичь была особенно обильна.

Лес встретил их прохладой и шелестом листвы. Солнечный свет пробивался сквозь кроны деревьев, рисуя на земле причудливые узоры. Корнейль и Гильом ехали молча, наслаждаясь утренней свежестью и предвкушая азарт погони.

Вдруг один из егерей, едущих далеко впереди, поднял руку — среди кустов, мелькнуло что-то. Это был олень, гордо несущий свою ветвистую голову. Собаки насторожились, их тела напряглись, готовые ринуться вперёд по команде.

Корнейль махнул псарю и тот отпустил поводки. Борзые рванули вперёд, поднимая облака листвы. За ними, не отставая, помчались всадники. Гром, почувствовав азарт хозяина, устремился по узкой тропе, ловко обходя корни деревьев. Гильом держался рядом, его гнедой конь мощно отталкивался от земли, будто чувствуя важность момента.

— Сир мы погоним его к Серой лощине, - крикнул старший егерь.

Олень, услышав лай собак, бросился вглубь леса, петляя между стволами. Его светлая шкура мелькала между зелёными зарослями. Корнейль приподнялся на стременах, напряжённо всматриваясь в чащу. Сегодняшняя охота — не просто развлечение. В этих краях, где феодальные распри и споры за земли были обычным делом, успешная охота на благородного зверя символизировала силу и удачу рода де Моноте и барон вместе с пятеркой телохранителей и его шурин со своими людьми направились в обход загонщиков и их жертвы.

Собаки почти догнали оленя, когда тот резко свернул к ручью. Загонщики перебрались через ручей, и погоня продолжилась. Лес вокруг них оживал, птицы взлетали с ветвей, мелкие звери прятались в норах, а ветер шептал что-то в листве.

Охота на оленя в лесу была методичной, гончие находили след, поднимали зверя и гнали его, а охотники, зная местность, старались перехватить его на определённом узком переходе, где можно было поразить животное копьем или из лука.

И вот примерно десятка всадников во главе с бароном достигли нужного места, приготовив стрелы и копья. Лай собак и звуки рогов приближались за деревьями. Наконец среди кустов показался олень и тут же несколько стрел вонзились в него, а барон с копьем подскочил к раненому животному и добил его.

Когда олень упал, Корнейль обернулся на своих спутников:

— Сегодня мы доказали, что удача с нами, — сказал он, вытаскивая копье из затихшего зверя. Гильом кивнул, а оруженосцы заулыбались, добыча обещала пир и славу дому де Моноте.

Вдали, над лесом, уже поднималось солнце, обещая тёплый день. А в замке, вероятно, уже готовились к возвращению охотников — с победой и трофеем. Корнейль повернулся в седле и тут раздался щелчок и зловещий свист рассек утренний воздух. Почти в тот же миг Гром под бароном вздрогнул, будто от удара молнии.

Арбалетная стрела, выпущенная из засады, вонзилась в мощную шею жеребца, захрипевшего, встав на дыбы. Когда его передние копыта взметнулись вверх, барон, не успевший ухватиться за гриву, полетел назад, ударившись головой о корни старого дуба.

Егеря бросились к нему. Корнейль, оглушённый падением, пытался подняться, но ноги подкашивались, кровь стекала по его виску. Раненый конь, всё ещё полный ярости, и страха бился на земле, тоже пытаясь встать. Лес наполнился криками, лязгом оружия, лаем собак и ржанием лошадей.

Барон, опираясь на подставленные руки, вытащил из-за пояса кинжал — единственное оружие, которое осталось у него после падения. Его взгляд метнулся по лесу, пытаясь обнаружить стрелявшего, но между деревьями было пусто. Только ветер шелестел листвой, будто насмехаясь над происходящим.

— Найти стрелявшего! — приказал Корнейль, стирая кровь со щеки. Его голос звучал твёрдо, но в глазах читалась настороженность. — Мы возвращаемся в замок, это не случайная стрела, кто-то знал наш маршрут.

Гильом де Жеври подъехал ближе, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах промелькнула тень разочарования.

— Возвращаться? — переспросил он, бросив взгляд на раненого коня и взволнованных егерей. — После одного неудачного выстрела? Это же всего лишь минутный испуг, мой барон. Лес прячет трусов, которые стреляют исподтишка, но не решаются показаться лицом к лицу.

— Если вы имеете в виду разбойники, — ответил Корнейль, — то они не стреляют арбалетными болтами.

Гильом усмехнулся, поглаживая гриву своего коня:

— Они хотят напугать нас. Если мы вернёмся сейчас, решат, что мы слабы. А слабость — приглашение к новым нападениям.

Корнейль посмотрел на него пристально. В голове барона уже складывалась картина, было слишком мало шансов, что стрела попадет в коня, а не в него. И слишком решительно Гильом пытается убедить его продолжить охоту:

— Мы возвращаемся, — настоял барон. Его голос звучал твёрдо, но в глазах читалась настороженность. Гильом де Жеври подъехал ближе, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах промелькнула тень разочарования. Он нахмурился, но кивнул с видимой неохотой:

— Хорошо, мой барон. Позвольте части моих людей остаться в арьергарде. На случай, если нас преследуют.

— Нет, — вмешался коннетабль замка Олдрик де Ланжи, он же капитан барона, быстро подъехавший на своём коне. Его рука лежала на рукояти меча, а взгляд был направлен на Гильома. — Все люди рыцаря де Жеври пойдут впереди, на виду.

Гильом резко повернулся к капитану, его лицо покраснело от гнева:

— Ты обвиняешь моих людей в предательстве?! — его голос дрогнул от негодования. — Мы рисковали жизнью рядом с вами, а теперь нас подозревают в измене?!

— Я никого не обвиняю, а просто обеспечиваю безопасность моего барона, — холодно ответил сир Олдрик. — Если ты действительно верен де Моноте, тебе нечего скрывать.

Гильом стиснул зубы, его пальцы сжимали рукоять меча:

— Это оскорбление, Корнейль, — сказал он, обращаясь к барону. — Ты позволяешь своим людям бросать тень на моих?

Корнейль посмотрел на Гильома, затем на коннетабля. Он знал, что капитан прав, в таких обстоятельствах нельзя доверять никому. Но он также знал, что открытое недоверие может превратить союзника во врага.

— Мы все на грани, Гильом, — сказал Корнейль, пытаясь смягчить напряжение. — Но сейчас важнее разобраться во всём. Твои люди пойдут впереди, это не обвинение, а предосторожность.

Гильом молча кивнул, но его глаза горели холодным огнём. Он повернул коня и отдал приказ своим людям выдвинуться. Корнейль наблюдал за ним, понимая, что эта охота стала началом чего-то более опасного, чем просто неудачное нападение в лесу…

… Стены замка, обычно охраняемые десятком вооружённых людей, теперь казались почти беззащитными - часть воинов ускакала на охоту с бароном, оставив лишь нескольких молодых оруженосцев и старых ветеранов, которые неспешно патрулировали стены. Даже ворота были чуть приоткрыты, и лишь двое стражников лениво беседовали у входа, не ожидая опасности.

Именно в этот момент из леса, примыкавшего к внешним стенам, выскользнула группа теней. Пятеро крепких мужчин с оружием, спрятанным под плащами, двигались бесшумно, как ночные хищники. Их главарь, широкоплечий человек со шрамом через щеку, жестом приказал остальным ждать у низкой в этом месте стены, а сам, метнув крюк-кошку на зубцы, начал подниматься по верёвке.

Один из стражников у ворот вдруг, услышав еле слышный шорох обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как над стеной мелькнула тень:

— Тревога! — его крик разорвал тишину, но было уже поздно, разбойники перемахнули через стену и бросились дальше.

Двое оруженосцев, услышав крик, устремились навстречу нападавшим. Их мечи блеснули в солнечном свете, и завязалась короткая, но яростная схватка. Клинки звенели, разбойники ругались сквозь зубы, но молодые мечники сражались отчаянно, зная, что от их действий зависит жизнь тех, кто внутри замка.

Один из разбойников упал, сражённый ударом в грудь, но остальные прорвались внутрь. Главарь, проклиная неудачу, махнул рукой своим людям:

— К донжону! Быстро!

Старая кормилица, сидевшая у колыбели младенца Жиля, вздрогнула, услышав крики и шум снаружи. Она крепче прижала к себе спящего ребёнка, а служанка, бледная от страха, подбежала к двери и прижалась к ней ухом:

— Что там? — прошептала кормилица, пытаясь успокоить дрожащие руки.

— Бой! — ответила служанка, её голос срывался. — Кто-то нападает…

В этот момент в коридоре раздались шаги. Служанка и кормилица с наследником на руках заметались по комнате. Юный оруженосец, оставленный охранять покои, выхватил меч и выйдя встал перед быстро затворенной за ним дверью, его взгляд был твёрд, хотя дыхание стало тяжелым.

— Никто не пройдёт, — выкрикнул он, подбадривая себя, хотя сам понимал, как мало у него шансов против опытных убийц, когда показался главарь разбойников. Его меч был запачкан кровью, а глаза горели жаждой добычи.

— В сторону, — рыкнул он, шагая вперёд. Оруженосец с криком бросился ему навстречу. Мечи скрестились и в тесных коридорах началась отчаянная битва.

Сериль встал между разбойниками и покоями с колыбелью младенца Жиля. Его меч, вновь взметнулся над головой, взгляд горел решимостью. Он знал, что если падёт, его юный господин будет обречён.

Главарь разбойников, высокий и широкоплечий, с изуродованным шрамом лицом, шагнул вперёд, усмехаясь:

— Малец, отступи, и мы пощадим тебя, — сказал он, играя мечом. — А нет — умрёшь первым.

Сериль в ответ сделал выпад — быстрый, но слабый. Главарь легко парировал удар, отбросив мечи юноши в сторону, но Сериль успел отскочить, избегая ответного удара.

За спиной главаря появились ещё двое разбойников. Один из них, худой, с хищной улыбкой, двинулся влево, пытаясь вдоль стены обойти Сериля с фланга. Второй, коренастый и мощный, с тяжёлым топором в руках, занял позицию слева.

— Три против одного, мальчишка, — засмеялся главарь. — Даже если ты герой, тебе конец.

Сериль знал, что правды в этих словах больше, чем он хотел бы признать. Но он не мог сдаться.

Худой разбойник бросился вперед. Его меч мелькнул в воздухе, целясь в незащищённый бок Сериля. Юноша едва успел отклонить удар, но лезвие скользнув всё же рассекло его рукав, оставив на руке порез. Боль пронзила его, но он сжал зубы и контратаковал после чего его меч врезался в плечо нападавшего, заставляя того отступить с проклятием.

— Хорошо, щенок! — рыкнул главарь и ринулся вперёд.

Его меч обрушился сверху, и Сериль едва успел поднять своё оружие для блока. Удар отбросил его назад. Коренастый разбойник с топором воспользовался моментом и двинулся на него, но мечник резко развернулся и нанёс удар по ногам противника. Тот вскрикнул, но не упал.

Оруженосец понимал, что не сможет долго сдерживать троих. Но он должен был выиграть время. Каждый его взмах меча становился медленнее, дыхание сбивалось, а рана на руке жгла огнём. Тем не менее он продолжал сражаться, отбивая удары то справа, то слева, то отскакивая назад, чтобы не дать окружить себя.

Главарь снова мощно атаковал, его меч рассек воздух с свистом. Сериль попытался парировать, но был слишком медленным — лезвие прошлось по его предплечью, оставив рану. Кровь брызнула на каменный пол, но юноша даже не крикнул. Вместо этого он собрался и нанёс быстрый удар в бок главарю. Тот отпрянул, но меч всё же оставил на его плаще рваный след.

— Хватит играть! — прорычал главарь, теряя терпение. — Убейте его наконец!

Худой разбойник снова бросился вперёд, его кинжал целил в горло Сериля. Юноша едва успел отклониться, но почувствовал, как холодное лезвие царапает кожу на шее. Он ответил ударом в живот, заставив противника согнуться от боли.

Коренастый разбойник с топором воспользовался моментом и обрушил своё оружие на Сериля. Тот едва успел подставить меч, но сила удара сбила его с ног. Он упал на колени, его меч выскользнул из ослабевших пальцев, только и успев подумать, что если он не встанет сейчас, всё будет кончено. Он увидел, как главарь поднимает меч для финального удара. В его груди вспыхнула ярость — не только от боли, но и от мысли, что он подвёл своего барона, свою семью, своего маленького господина.

Собрав последние силы, он рванулся, схватил свой выпавший меч и с размаху бросил его в главаря. Металл ударил того в живот, заставив охнуть. Худой разбойник обернулся, и Сериль, не теряя времени, пнул его ногой в колено. Тот повалился с воплем.

Но Сериль, дрожа от напряжения и потери крови, тоже рухнул сначала на колени, а потом лицом в лужу собственной крови...

— Выбиваем дверь! – скомандовал главарь. Трое разбойников схватили тяжелую скамью и принялись как тараном колотить по двери.

После нескольких мощных ударов дверь с грохотом распахнулась, и трое разбойников ворвались в покои, готовые схватить наследника. Но вместо спящего младенца они увидели пустую колыбель, застеленную одеялом, сложенным так, будто под ним лежит ребёнок.

Главарь разбойников замер, сорвав одеяльце, его лицо исказилось от ярости:

— Где он?! — рыкнул он, схватив кормилицу за руку и встряхнув её. — Где ребёнок?!

Кормилица прижала руку к груди, едва стоя на ногах от страха.

— О-ох, господа… — прошептала она дрожащим голосом, — мы ничего не знаем! Баронесса забрала его с собой, она боялась, что здесь небезопасно…

Худой разбойник с кинжалом подошёл к служанке, молодой девушке с яркими зелёными глазами. Он обвёл её взглядом с ног до головы, и его губы искривились в ухмылке:

— А ты, красавица, что скажешь? — его голос стал мягче, почти ласковым. — Может, ты знаешь, куда спрятали мальчишку?

Служанка прикусила пухлую губу, её взгляд скользнул по разбойникам, оценивая их. Она сделала шаг вперёд, её платье облегало фигуру:

— Если вы пообещаете не делать нам вреда… — начала она, опуская ресницы и слегка наклоняясь вперёд, чтобы вырез платья открыл больше, чем следовало. — Я могу рассказать вам, где он.

Главарь фыркнул, но его взгляд задержался на её декольте:

— Говори, — буркнул он, хотя его внимание невольно начало рассеиваться.

Кормилица тем временем незаметно сдвинулась к столу, на котором лежали ножницы. Её пальцы медленно скользнули по ручке, но разбойники этого не заметили — их внимание было приковано к служанке.

— Он… в тайной комнате, — прошептала девушка, делая ещё один шаг ближе к разбойникам. — Баронесса велела спрятать его там, если что-то случится. Но я могу показать вам, где это… если вы будете добры ко мне.

Худой разбойник ухмыльнулся и протянул руку, чтобы коснуться её щеки.

— А если ты будешь к нам добра? — его пальцы скользнули вниз, к её шее.

Служанка стрельнула глазами, но не отступила:

— Тогда вы никогда не найдёте ребёнка, — сказала она, едва слышно. — А без него… зачем вам мы?

Главарь зарычал, но его взгляд метнулся между кормилицей и служанкой. Он чувствовал, что его обводят вокруг пальца, но жажда добычи и женские уловки сбивали его с толку:

— Хватит! — прорычал он, но в этот момент кормилица резко схватила ножницы и с силой вонзила их в руку худому разбойнику, который охнул от боли:

— А-а-а! Сука! — заорал он, отскакивая назад.

Служанка не теряла времени даром. Она схватила тяжёлый серебряный кубок со стола и со всей силы ударила им главаря по голове:

— Тревога! На помощь! — закричала кормилица, бросаясь к распахнутой двери.

Разбойники, оглушённые и дезориентированные, попытались схватить женщин, но те уже шмыгнули в коридор…

…А маленький Жиль в это время мирно лежал не в колыбели, а в сундуке, куда его спрятала преданная кормилица, едва услышав первые крики тревоги. В тот момент, когда кормилица и служанка выскочили вон, в комнате раздался внезапный шум крыльев. Через открытое окно, словно чёрная туча, ворвалась стая птиц — вороны с пронзительным криком бросились на разбойников.

Первые удары крыльев обрушились на главаря, который только что получил удар кубком. Птицы царапали ему лицо, клевали руки, бились о голову, не давая опомниться. Он замахал руками, пытаясь отогнать их, но пернатые нападали снова и снова, как будто их вела невидимая ярость.

— Что за дьявол?! — заорал главарь, спотыкаясь и падая на колени под напором крылатых нападающих.

Худой разбойник, истекающий кровью из раны на руке, попытался защититься, но ворон обрушился на его глаза, заставляя кричать от боли. Он замахал кинжалом, но промахнулся, лишь рассекая воздух. Птицы не отступали — они клевали, царапали, били крыльями, как будто мстили за нарушенный покой замка.

Коренастый разбойник с топором попытался бежать, но вороны с пронзительным криком спикировал на его голову, вцепившись когтями в волосы. Тот закричал и начал кружить на месте, пытаясь сбросить птиц, но они лишь крепче впивалась в него, не давая сбежать.

Кормилица и служанка, прижавшись к стене, наблюдали за этой невероятной сценой с открытыми ртами.

— Это знак! — прошептала кормилица, крестясь. — Сам Господь послал их защитить малыша по молитве Святого Франциска Ассизского!

Служанка тоже не могла отвести глаз от происходящего:

— Они разорвут их в клочья! — воскликнула она, наблюдая, как ворона клюёт главарю нос, заставляя того корчиться от боли.

В этот момент в комнату ворвались оруженосцы, но битва уже была почти закончена. Разбойники, избитые и деморализованные, пытались отбиться от птиц, но те не отступали. Один из оруженосцев, увидев эту сцену, перекрестился:

— Этого не может быть!

— Это чудо! — поправила его кормилица, подбегая к сундуку, где лежал маленький Жиль и откидывая крышку. - Нам помогли Святые Вероника и Гертруда!

А птицы, словно выполнив свою миссию, начали вылетать обратно в окно, оставляя после себя трех растерзанных, окровавленных разбойников.

Глава 6

Интерлюдия

Поздним вечером 1330 года, в Бургундии, в замке Тоннере в высоком каминном зале потрескивали смолистые поленья, отбрасывая пляшущие тени на резные дубовые балки. Воздух словно загустел от запаха жареного мяса, пряного вина и воска свечей. Герцог Бургундский Эд, скинув тяжелый парадный дублет, развалился в своем кресле у огня, попивая из массивного кубка. Его придворные, рыцари и клирики, расположились на дубовых скамьях, чувствуя себя вольготно после ужина.

— Ну что, мессир Гуго? — лениво обратился герцог к своему канцлеру. — Мир всё еще стоит на своем месте, или Господь наконец решил его перевернуть? Расскажите нам новости. От скуки здесь можно задохнуться, как в закрытом погребе.

Гуго де Арси — седовласый мужчина средних лет, с проницательным взглядом и манерами дипломата, выточенными годами службы при бургундском дворе, одетый в строгую сутану, подчёркивающую его статус канцлера — человека, отвечающего за герцогскую переписку, финансы и связи с королевским двором в Париже. Известен он был своим острым умом, умением находить компромиссы и обширными связями, переписываясь с канцлерами других княжеств, купцами из Фландрии и даже с папскими легатами в Авиньоне.

Канцлер сложил руки на животе, его умные глаза блеснули в огне камина:

— Мир, монсеньор, подобен старому вину — где-то перебродил и успокоился, а где-то ещё бурлит и пенится. Начнем, пожалуй, с Вашего кузена, короля Филиппа в Париже. До нас дошли слухи, что его сильно беспокоит молодой орел с севера. Тот, что клевещет на короля, рассылает памфлеты и сеет смуту, требуя свои якобы законные владения.

— Это о ком? — оживился Жан де Марвиль — человек средних лет, с аккуратной бородкой и внимательным взглядом, который кажется всегда сосредоточен на деталях, автор хроник, где скрупулёзно фиксировал события бургундского двора. Жан — не просто летописец, но и аналитик, умел выделять главное, замечать тенденции и предсказывать последствия тех или иных решений. При дворе его уважали за память и точность, он мог вспомнить, что говорилось на совете пять лет назад, и сравнить это с сегодняшними новостями. Жан часто обсуждал с герцогом не только прошлое, но и будущее — например, как лучше записать события для потомков или какие уроки можно извлечь из истории. Его голос всегда спокойный, рассудительный, а советы обдуманные. — Не о шотландском ли волчонке?

— Нет, о том, что поопаснее, о Роберте д’Артуа, — вступил в разговор другой Жан, сир де Шалон, бравый вояка со шрамом через бровь. — Я слышал от торговцев из Кале, английский Эдуард, тот самый, что в позапрошлом году корону надел, всё поглядывает на французские земли. Говорят, его сын, принц Уэльский, уже доспех свой изъездил в турнирах. Мальчишке двадцать лет, а пылу и жара — на целую армию. Чёрным Принцем его зовут за доспехи. Пахнет будущей большой ссорой, монсеньор.

Это был высокий, широкоплечий мужчина в дорогом, но поношенном доспехе — знак того, что его жизнь проходит не в залах, а на полях сражений. Сир Жан — опытный воин, участник множества кампаний, от фландрийских войн до турниров в Шампани с прямым характером и нетерпимостью к трусости, уважаем за честность и верность герцогу. Сир Жан часто бывал в Кале и других портах, где общался с купцами и наёмниками, поэтому его рассказы о подготовке англичан к войне всегда слушали с интересом. Он не любил долгих философских споров, предпочитая говорить о деле.

— Он слишком амбициозен и непредсказуем, — в задумчивости произнес герцог Эд. - Не знает меры в своих требованиях. Он опасен для короля и для всех. Его конфликт с короной может привести к хаосу. Он не заслуживает доверия… А большая ссора — это когда два соседа из-за межи дерутся. Когда же два короля делят трон — это уже война. Но пока пахнет лишь дорогими винами и шелками из Фландрии. Что еще?

Заговорил брат Клод, монах-бенедиктинец, недавно вернувшийся из Авиньона. Его лицо, бледное от ночных бдений над книгами, исказилось гримасой благочестивого негодования:

— В Авиньоне, монсеньор, наш святой отец Иоанн XXII ведет священную битву не мечом, а с пером! Он обличает еретиков и лжеучителей. Один францисканец, некий Уильям из Англии, осмелился утверждать, что папа может заблуждаться в вопросах веры! Представьте! И этот еретик измышляет какую-то «бритву», призывая не умножать сущности! Какое кощунство!

Уильям, если кто не догадался, это тот самый изобретатель «бритвы Оккама», а Клод де Шамплит, помянувший его – по виду худощавый, бледный мужчина с глубоко посаженными глазами, которые казались ещё темнее на фоне белого монашеского клобука. Его лицо несло следы ночных бдений над книгами и молитвами, а руки — аккуратные, с длинными пальцами, привыкли перелистывать фолианты. Это был аббат одного из бургундских монастырей, часто ездивший в Авиньон по делам церкви, где общался с кардиналами и богословами.

Придворные переглянулись, не понимая сути богословского спора, но кивая с видом знатоков.

— Сущности-сущностями, — перевел разговор на привычные рельсы сэр Анри, — а на востоке тем временем турки-османы под предводительством своего короля Орхана города у греков отбирают. Византийский император, Андроник, со своим дедом ругался, теперь вот с турками справиться не может. Говорят, народ у них бунтует, казна пуста. Жалкое зрелище, когда империя дряхлеет.

— Не все империи дряхлеют, — снова вступил канцлер Гуго. — Мой коллега из Праги пишет, что при дворе Иоанна Люксембургского невиданный расцвет. Король вечно в разъездах, а вот его сын, маркграф Карл, юноша не по годам мудрый, строит планы по превращению Праги в новый Рим. Говорят, собирается университет открыть и мост через руку Влтаву заложить такой, чтобы все ахнули.

— А в Гранаде, у этих неверных, — добавил кто-то из младших придворных, — дворец свой, Альгамбру, достраивают. Там фонтаны, что поют, и стены, словно кружево каменное. Грех, конечно, но… красиво, побери.

— Красиво… — задумчиво протянул герцог Эд, отхлебнув вина. — В Египте у мамлюков тоже красиво. И казна полна. А наш кузен Филипп только и делает, что новые налоги придумывает. Итак, подытожим: англичане готовятся к войне, папа спорит с монахами, греки разваливаются, чехи процветают, сарацины строят дворцы, а монголы, как мне в прошлом месяце докладывали, и вовсе свои бумажные деньги рисуют! Забавный мир.

Он откинулся на спинку кресла, глядя на огонь.

— И все это кружится, пляшет и сталкивается. Спасибо, друзья мои. Ваши рассказы куда интереснее любых баллад трубадуров. По крайней мере, мы знаем, что наша бургундская земля — пока что самое спокойное и разумное место во всей этой суматошной Европе. Наливайте-ка еще. Давайте пить за это. Это вино с склонов Кот-д’Ор — единственная радость после того, как та странная лихорадка унесла столько людей в Дижоне.

Герцог Эд, отпив, обвел взглядом собравшихся, и его взгляд упал на молчавшего до сих пор сеньора де Линьи, дальнего родственника, чьи владения лежали на границе с имперскими землями.

— Что же вы молчите, кузен? Ваше молчание тревожнее речей брата Клода о ересях. Или из ваших краев не дуют никакие ветры?

Сеньор де Линьи, мужчина с усталым, но благородным лицом путника, подумав ответил:

— Ветры дуют, монсеньор, и несут они порой странные вести. Вы говорили о монголах и их бумажных деньгах… Так вот, купцы из Генуи, что проезжали через мои земли, рассказывали вещи и поважнее, - на всем облике говорящего лежал отпечаток долгих путешествий. Его одежда — дорогая, но практичная, без излишней роскоши говорила о том, что он предпочитает удобство для верховой езды и долгих поездок. - В далеком Китае, под властью этих самых монголов из династии Юань, зреет большое недовольство. Люди шепчутся, что небеса отворачиваются. Бумажные деньги их обесценились так, что на воз одной такой расписки купить можно не больше, чем на горсть серебряных грошей. Народ беднеет, чиновники воруют, а по деревням, слышно, стали появляться тайные общества… «Красные повязки» их зовут. Говорят, они поклоняются будде грядущего, Майтрейе, и ждут перемен.

Жан — дальний родственник герцога, владелец земель на границе с имперскими территориями, что делает его идеальным посредником между Бургундией и Священной Римской империей. Он часто встречался с купцами из Генуи и Венеции, которые рассказывают ему о событиях на Востоке — от кризиса в Китае до торговли специями. Жан был известен своим умением слушать и анализировать информацию, поэтому его рассказы о далёких странах всегда вызывали интерес.

Брат Клод сокрушенно вздохнул и перекрестился:

— Ересь на ереси и ересью погоняет. Языческие суеверия!

Он был известен своей сугубой учёностью и строгими взглядами на веру, но при этом не чужд светским интересам, следил за спорами между папой и императором, за ересями и новыми течениями в богословии. Клод часто цитировал Отцов Церкви и осуждал еретиков, но его речь всегда изысканна, а аргументы — весомы. Придворные слушали его с уважением, хотя не всегда понимали суть богословских споров.

— Может, и суеверия, — парировал де Линьи, — но, когда человеку нечего есть, он готов поверить во что угодно. И если этот «будда грядущего» пообещает ему миску похлебки, он наденет красную повязку и пойдет за ним. Так что, монсеньор, на восточном краю света, возможно, готовится буря, последствия которой мы, может, и не ощутим, но о которой наши внуки, быть может, будут читать в хрониках.

Жан не любил преувеличений и пустых слов. Его рассказы — это всегда точные наблюдения, подкреплённые фактами, услышанными от купцов, монахов-путников или послов. Он говорил тихо, но так, что все затихали, чтобы расслышать каждую деталь. Его взгляд всегда направлен вдаль — не только географическую, но и политическую. Он понимал, что события на Востоке могут когда-нибудь отразиться и на Бургундии, поэтому считал своим долгом предупреждать герцога о возможных угрозах.

- Голод… - произнёс канцлер Гуго. - Он ломает империи быстрее, чем армии. Мы это уже видели. Дай Бог, чтобы не повторилось»

— Буря на краю света… — протянул герцог. — Это как смотреть на грозу из окна теплой горницы. Интересно, но не страшно. А что там с нашими соседями, итальянцами? Неужели все их заботы — торговать да деньги считать?

Канцлер Гуго кашлянул, привлекая внимание:

— С итальянцами, монсеньор, всё обстоит… поэтично. Хотя сам поэт, флорентиец Данте, о котором я вам как-то рассказывал, уже десять лет как предстал перед Господом, его «Комедия» живее всех живых. Ее переписывают, заучивают наизусть, спорят о ней в университетах Болоньи и Падуи. Он описал путешествие по Аду, Чистилищу и Раю так, как будто сам там побывал. И теперь каждый кардинал в Авиньоне ищет в ней намеки на своего соперника, а каждый горожанин — описание своего зятя. Сила слова, монсеньор, порой страшнее силы меча. Он заставил весь мир говорить на тосканском наречии.

При дворе его ценили и уважали за способность предвидеть политические перемены — будь то напряжённость с Англией или новые налоги короля Филиппа. Гуго не любил пустых разговоров, но всегда готов поделиться свежими новостями — будь то слухи о подготовке английского короля к войне или сплетни о папском дворе. Его голос звучал спокойно, но весомо, когда он говорил, герцог слушал.

— Вот как! — герцог усмехнулся. — Значит, пока одни воюют, а другие молятся, третьи творят новую моду на слова. Наше французское наречие, я полагаю, ничуть не хуже.

— Без сомнения, монсеньор, — учтиво склонил голову канцлер. — Но есть и другие вести. Из Гранады, того самого царства неверных, где строят свою Альгамбру, доходят не только рассказы о красоте. Говорят, их король, Юсуф I, человек просвещенный. Он не только фонтаны строит, но и собирает в своем дворце мудрецов — астрономов, врачей, поэтов. И пока брат Клод клеймит еретиков, арабы переводят труды Аристотеля и Птолемея, которые наши парижские магистры и в руках-то не держали.

Брат Клод всплеснул руками:

— И учатся они у этих неверных?! Погибель души!

— Возможно, — холодно заметил сэр Анри. — Но я бы предпочел, чтобы мой хирург учился у того, кто знает, как остановить кровь, а не только как спасти душу. В ранениях, монсеньор, равны и христианине и сарацины.

Канцлер Гуго добавил дипломатично:

— Именно через арабские переводы, брат Клод, к нам вернулся Аристотель. Без них не было бы и Фомы Аквинского, которого вы так чтите.

В зале на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском огня. Картина мира, которую только что нарисовали придворные, оказалась куда сложнее и многограннее, чем можно было предположить.

Герцог Эд медленно поднял свой кубок:

— Так-то вот, друзья мои. В Англии копят железо, в Авиньоне — чернила, в Праге — амбиции, в Китае — гнев, в Италии — слова, а в Гранаде — знания. А мы здесь, в Бургундии… — Он оглядел свой зал, свои владения, воплощенные в камне и дубе. — А мы сидим у камина и пьем вино, собранное с наших виноградников. Вино наше крепко и сладко, но иногда мне кажется, что мы выдерживаем его так долго, что оно может превратиться в уксус, пока мир вокруг кипит… И слушаем, как ветер приносит нам отголоски всего этого великого, грешного, сумасшедшего мира. Выпьем же за ветер. И за то, чтобы он не превратился в бурю у наших собственных ворот.

И в тишине ночи бургундского замка звон серебряных кубков прозвучал как крошечный, но твердый ответ на гул далекой, незнакомой и неуклонно меняющейся эпохи…

…А теперь позвольте представить Герцог Эд IV Бургундского и его окружение. Да герцог не просто персонаж, а реальный правитель, который с 1315 года пытался удержать своё герцогство в центре кипевших, как котел, европейских страстей. Его виноградники и каминный зал — островок относительного покоя, который он мастерски лавировал между мощными соседями. Гуго де Арси действительно его канцлер, а Жан де Марвиль, хронист. Глаза, уши и историческая память двора. Именно такие люди, скрупулёзно записывая события, подарили нам возможность заглянуть в то время. Если бы не они, мы бы не знали половины из того, о чём только что говорили. Клод де Шамплит реальный епископ, живший в те времена. И Жан де Линьи существовал в действительности.

Но главные действующие лица их беседы, те, чьи решения определяли судьбы континентов, наверное, более интересны. Это конечно Король Филипп, или Филипп VI Валуа, первый король Франции из новой династии. Его право на трон оспаривал английский монарх, и эта семейно-юридическая ссора стала запалом для Столетней войны.

«Молодой орёл» английский Эдуард — не кто иной, как Эдуард III. Тот самый, кто вскоре объявит себя королём Франции. А его сын, упомянутый «Чёрный Принц» (Эдуард Вудсток), станет легендарным и безжалостным полководец, символом английской военной мощи.

Папа Иоанн XXII в Авиньоне — одна из ключевых фигур христианского мира. Его борьба с ересями и светскими правителями, вроде императора Людовика Баварского — часть большой драмы о том, кому принадлежит высшая власть в Европе, Папе или королям.

Орхан и Андроник — два полюса силы на Востоке. Орхан I, османский бей, активно отгрызал куски от Византии, а император Андроник III Палеолог из последних сил пытался сохранить то, что осталось от некогда великой империи. Их противостояние решит судьбу Константинополя.

Отец и сын в Праге — Иоанн (Ян) Люксембургский, «король-рыцарь», вечно в разъездах, и его гениальный сын Карл (будущий император Карл IV). Именно Карл превратит Прагу в один из красивейших городов Европы, заложив Карлов мост и университет.

Просвещённый эмир Гранады — Юсуф I. При нём мавританская цивилизация в Испании достигла пика, а Альгамбра стала шедевром, который до сих пор поражает воображение, напоминая о сложном переплетении культур.

И на краю света... Мятежные «Красные повязки» в Китае — участники восстания, которое в итоге сбросит монгольскую династию Юань. А упомянутый ими Майтрейя — «будда грядущего» — был для них символом надежды на новую, справедливую эру. Их борьба казалась далёким эхом для бургундского двора, но именно в XIV веке мир впервые по-настоящему стал «глобальным» через торговые пути и слухи.

Вот такой получился вечер в 1330 году. Всё только начинается: война, чума, великие стройки и великие падения. А наш герцог Эд и его придворные, потягивая вино, лишь смутно чувствуют гул этой грядущей бури, доносящийся в рассказах о соседях. Надеемся, это маленькое путешествие в прошлое было увлекательным. Все персонажи реальны, а мир вокруг них — на тот момент времени - самый что ни на есть настоящий.

Глава 7

Двор замка де Моноте снова пробуждался в холодном, предрассветном тумане. Каменные стены, ещё влажные от ночной росы, слабо отражали свет зари, багрясь, словно предчувствуя кровь, которая скоро прольётся на этой земле. Слуги спешили расчистить пространство для поединка, расставляя щиты в широкий круг. Солома, брошенная на землю, тоже должна была обозначить пределы этого круга.

Олдрик уже был на ногах. Он почти не спал эту ночь, а если и дремал, то лишь урывками, сидя в кресле у очага. Его доспехи — простой, но крепкий нагрудник и шлем с забралом — лежали на столе, отполированные до блеска оруженосцем. Меч, тот самый, что он сжимал вчера, теперь покоился в ножнах, но Олдрик знал, сегодня он выползет из них не для разминки, а для битвы. Он не боялся смерти, но страшился проиграть, допустив падение авторитета Корнейля.

В углу покоев стоял нетронутый кувшин с вином. Олдрик не пил, он хотел, чтобы его рука была твёрдой, а разум ясным. Вместо этого он молился сам и слушал, как за стеной его оруженосец бормочет молитву, прося Святого Михаила, покровителя воинов, защитить его господина.

К тому времени, как первые лучи солнца коснулись зубцов замка, у ворот появилась небольшая процессия, во главе с бароном Анри де Вальмон, соседом и давний союзником даже не Корнейля, а ещё старого барона. Он прибыл с небольшим отрядом всадников. Его лицо, обычно открытое и дружелюбное, теперь было мрачно озабоченно. Он получил официальное приглашение, но события вчерашнего дня уже и так разнеслись по окрестностям, и некоторые бароны знали, что сегодня здесь будет решено нечто большее, чем судьба двух знатных господ.

Де Вальмона сопровождали два рыцаря в лёгких доспехах, в кольчугах, поверх которых надеты сюрко с гербом их господина. Они ехали на боевых конях, их щиты украшены той же геральдикой. Один из них нёс знамя барона — синее полотнище с серебряным орлом.

С ними были ещё три оруженосца, парни 16–17 лет, одетые в простые туники с нашитыми гербами. Они вели вьючных лошадей, нагруженных узлами с одеждой, оружием и подарками для хозяев в виде вина, специй, ткани.

Два стрелка из арбалета, одетые в зелёные кафтаны, следовали с арбалетами за сзади, наблюдая за окрестностями.

Были ещё старший слуга, седовласый мужчина в скромной коричневой одежде, который вёл учёт имуществ и следил за порядком в свите, да два пажа, мальчики 12–14 лет в ливреях де Вальмона, которые помогали барону слезть с лошади и несли его плащ.

Анри прибыл не как гость, а как союзник и посредник. Его свита держалась с достоинством, но не выказывая агрессии, зная, что находятся на чужой территории. Рыцари оставались на конях у ворот, пока барон не подал знак, что можно проезжать...

Прибыл ещё настоятель аббатства Святой Анны, брат Бернар. Его лицо, исчерченное морщинами, выражало спокойствие, но в глазах читалось напряжение. С ним был брат Луи, не просто ещё один монах — аббатство Святой Анны славилось своими целителями, и его присутствие здесь означало, что о Сериле есть кому позаботиться. Он был монах помоложе, лет двадцати пяти, с коротко стрижеными волосами и чисто выбритым лицом, как и положено монахам-бенедиктинцам в белой рясе, символе чистоты и врачевания, а через плечо перекинута сумка с хирургическими инструментами, где находились скальпели, щипцы, иглы и мешочки с сухими травами. На поясе у него висела фляжка с вином для дезинфекции ран и небольшой деревянный крест. Его руки были обмотаны чистыми льняными повязками.

В монастырскую свиту входили ещё два монаха-помощника, одетые в коричневые рясы, несшие сумки с лекарствами и свечи для молитв, четыре вооружённых слуги в простых туниках, но с мечами на поясе — аббатство часто подвергалось нападениям разбойников, поэтому монахи путешествовали под охраной. На двух мулах везли бочки с вином, мёдом и травами, а также святыми реликвиями, которые предназначались для благословения замка. Ехали молча, лица были серьёзны. Настоятель Бернар благословил замок крестным знамением, ещё не слезая с лошади. Брат Луи сразу спросил о раненом Сериле и попросил проводить его к нему — время имело критическое значение.

Корнейль встретил гостей у ворот. Его лицо было непроницаемо, но в глазах горел холодный огонь:

— Друзья мои, — сказал он, кивнув де Вальмону и настоятелю, — ваше присутствие здесь — честь для моего дома. Но боюсь, сегодня оно омрачено тенью предательства.

Барон де Вальмон спешился и крепко обнял Корнейля, похлопав его по плечу с дружеской теплотой, которую не могли скрыть даже мрачные обстоятельства их встречи:

— Я узнал о нападении на твоего сына, Корнейль. Клянусь Богом, если бы я знал, что Гильом способен на такое…

Анри был мужчина лет пятидесяти, с седеющей бородой, подстриженной в соответствии с модой того времени, коротко, в квадрат. Его лицо исчерчено морщинами, но взгляд оставался острым и проницательным. Он был одет в тёмно-синий камзол, цвета, символизирующего верность и благородство, с золотой вышивкой по краям, поверх которого накинут красный плащ с гербом его рода — серебряным орлом на лазоревом поле. На голове — бархатный шаперон, головной убор с длинным «хвостом», обёрнутым вокруг шеи, украшенный серебряной брошью.

На поясе у него висел короткий меч типа базелард, а на пальце — поблёскивала печатка с гербом, которой он скреплял письма. Его сапоги из мягкой кожи украшали металлические пряжки, а на шее висел золотой крест — подарок от епископа Дижона за услуги церкви.

— Мы ещё не знаем, кто стоит за этим, — перебил Корнейль, и для смягчения своей поспешности коснулся руки гостя, бросив взгляд в сторону южного крыла, где под стражей находился Гильом. — Но сегодня мы узнаем больше.

Настоятель Бернар склонил голову, со словами:

— Мы молились и за твоего сына, и за твоего воина, барон. Брат Луи готов сделать всё возможное, - сказал старший монах, лет шестидесяти по виду, с полностью седой бородой и проницательными серыми глазами. Его лицо изборождено морщинами, но взгляд спокоен и мудр. Он был одет в чёрную монашескую рясу из грубой шерсти, подпоясанную верёвкой с тремя узлами, символ обетов бедности, послушания и целомудрия. На шее у него висел деревянный крест, а на пальце — простое серебряное кольцо, знак его сана. В руках он держал посох из чёрного дерева, увенчанный серебряным навершием в виде голубя, символ Святого Духа.

— Да будет на то воля Господа, — ответил Корнейль. — Но сначала… я должен рассказать вам, что произошло.

В большом зале замка собрались те, кому Корнейль доверял больше всего: барон де Вальмон, настоятель Бернар, коннетабль Олдрик и несколько старших рыцарей. Стол был накрыт скромно — хлеб, сыр, вино, но никто не притрагивался к еде. В воздухе висело напряжение.

Голос Корнейля был спокоен, но каждый его слово отдавалось эхом в каменных стенах:

— Вчера на охоте меня подстерегла смерть, — он сделал паузу, давая гостям осознать вес своих слов. — Арбалетный болт прошёл близко, попав в коня. Но это было не случайно — стрелок целился в меня.

Де Вальмон нахмурился.

— Ты уверен? Может, это был несчастный случай?

— Нет, — Корнейль покачал головой. — Слишком удобно, слишком точно. И слишком подозрительно вел себя Гильом де Жеври вслед за этим.

Он оглядел собравшихся, остановив взгляд на настоятеле, как будто ища подтверждения:

— Де Жеври настаивал на продолжении охоты, несмотря на моё падение. Мы не стали этого делать. Его с людьми послали впереди, но их спины были так напряжены, как у тех, кто ждёт момента.

Олдрик встал рядом с бароном:

— Когда мы вернулись, замок был атакован, - продолжил он рассказ, обменявшись с бароном взглядами и его голос был хриплым от напряжения. — Ворота приоткрыты, стражники пострадали. Нападение было направлено прямо на покои наследника.

Барон де Вальмон вскинул брови:

— Это уже не просто попытка убийства, это война.

— Мы схватили троих нападавших, — продолжил Корнейль. —Они были живы, когда их приволокли ко мне. Но Гильом убил их, всех троих ударом меча. Без суда и без вопросов.

В зале воцарилась тишина. Настоятель Бернар перекрестился:

— Это грех, барон. Убийство без суда — тяжкий грех.

— Это не просто убийство, — возразил Корнейль. — Это было уничтожение свидетелей.

Де Вальмон резко встал:

— Ты обвиняешь Гильома в предательстве? В попытке убить твоего сына?

— Я обвиняю его в том, что он скрывает правду, — ответил Корнейль. — И сегодня он попытается ещё убить Олдрика на поединке. Если Олдрик проиграет, то Гильом выйдет из этого конфликта сильнее. Если победит Олдрик… нас обвинят в подлости.

Настоятель Бернар вздохнул:

— Вы считаете, что этот поединок ловушка?

— Да, дьявольская, — согласился Корнейль. — И мы должны быть готовы.

Пока в зале шёл совет, во дворе шла работа по подготовке. Гильом де Жеври, тем временем, оставался в южном крыле. Его люди, хотя и находились под стражей, держались гордо. Они знали, что, если их господин победит, их ждёт триумф. Если проиграет… они были готовы умереть за него.

Корнейль вышел на балкон, глядя на двор, где скоро начнётся поединок. Он знал: сегодня решено будет не только, кто из двоих останется жив. Сегодня решено будет, кто контролирует эти земли. И если Гильом выиграет… война только начнётся:

— Пусть Бог будет с нами, — прошептал он, о затем повернулся к Олдрику, который уже шёл к нему, застегивая нагрудник. — Ты готов?

Олдрик кивнул:

— Готов, сир.

И они спустились во двор, где их уже ждала судьба, или божественное предопределение:

— Я простой монах и не возьмусь дать разрешение на божий суд, - произнес Бернар, всё как следует обдумав. - Но как служитель Господа, я обязан напомнить вам: поединок — это не просто битва двух воинов. Это испытание, которое должно быть справедливым и освящённым волей Божьей.

Он сделал паузу, давая собравшимся осознать вес его слов:

— Если вы хотите, чтобы этот поединок имел силу божьего суда, он должен пройти по всем правилам церкви. Без обмана, без подвоха. Иначе это будет не суд Божий, а обычная резня, которая лишь умножит грехи на ваших душах.

Корнейль кивнул. Он не мог позволить себе, чтобы поединок выглядел как обычная месть:

— Тогда пусть будет по вашему слову, отец Бернар, — сказал барон. — Мы проведём поединок по всем канонам. Пусть Господь рассудит нас.

Он повернулся к Олдрику, который стоял с каменным лицом, готовый к бою.

— Олдрик, ты готов сразиться под взглядом Господа?

— Готов, сир, — ответил коннетабль, кладя руку на эфес меча.

Настоятель Бернар кивнул и предложил:

— Давайте узнаем мнение сира Гильома.

Барон сделал жест рукой и вскоре, минут через пять пришел де Жеври, словно того только и ждавший. Ворота южного крыла распахнулись, и оттуда вышел Гильом. Он шёл медленно, почти лениво, но в каждом его движении чувствовалась скрытая сила, как у хищника, готового к прыжку. На нём был простой, но дорогой доспех — чёрный камзол с серебряной отделкой, поверх которого накинут тёмно-красный плащ с гербом его рода. На поясе висел меч в простых, но крепких ножнах. Его лицо было спокойно, почти безмятежно, но глаза горели холодным, расчётливым огнём.

За ним следовали его люди — четверо рыцарей в лёгких доспехах, вооружённых мечами и щитами с гербом де Жеври. Они держались с достоинством, но в их глазах читалась напряжённость. Они знали, что, если их господин проиграет, их ждёт либо смерть, либо изгнание.

Гильом остановился у края круга и медленно снял плащ, передав его одному из своих оруженосцев. Затем он вынул меч из ножен и, держа его перед собой, поклонился Корнейлю и собравшимся баронам.

— Мой лорд, — сказал он громко, чтобы все слышали, — я здесь, чтобы доказать свою невиновность. Пусть Бог рассудит нас.

Его голос был спокоен, но в нём звучала сталь. Он не просил пощады, не оправдывался, а бросал вызов. Барон де Моноте лишь кивнул в ответ.

—Гильом де Жеври? – обратился манах. - Принимаешь ли ты условия Божьего суда?

Гильом медленно кивнул, его глаза блеснули.

— Принимаю, отец. Пусть Бог рассудит, кто из нас прав.

— Тогда так тому и быть, — сказал Бернар. — Но помните, тот, кто нарушит правила, будет проклят.

Настоятель Бернар взял на себя роль судьи и духовного арбитра. Он велел освятить место поединка, и монахи окропили круг святой водой, а сам Бернар прочёл короткую молитву.

Монахи проверили оружие — мечи обоих воинов были осмотрены на отсутствие яда или чего-то ещё запрещенного. Олдрик и Гильом должны были сражаться одинаковым оружием. Определили условия — поединок до первой крови, если это просто спор о чести или до смерти, если обвинение серьёзное, как в случае с предательством.

Корнейль, после короткого совета с де Вальмоном, объявил:

— До первой крови. Но если кто-то признает себя побеждённым или не сможет продолжать, суд Божий будет завершён.

Далее бойцы приняли присягу на Библии — оба воина должны были поклясться, что будут сражаться честно, без уловок. Гильом положил руку на книгу, данную ему Бернаром, и произнёс клятву с ледяным спокойствием. Олдрик повторил её, его голос был твёрд.

Когда всё было готово, настоятель поднял руку.

— Да начнётся суд Божий. Пусть победит правый.

Теперь поединок стал не просто личной дуэлью, а официальным судом, результат которого будет иметь правовые последствия. Если Олдрик победит, Гильом будет объявлен предателем не только Корнейлем, но и церковью, что лишит его поддержки со стороны других баронов и герцога. Если же победит Гильом — Корнейлю придётся отвечать перед церковным судом за ложные обвинения.

Гильом и Олдрик вступили в круг, чтобы начать не просто поединок, а испытание, освящённое церковью. И каждый знал - тот, кто проиграет, потеряет не только честь, но и милость Божью.

Солнце, поднявшись над стенами замка, осветило двор так, что тени от щитов, расставленных по кругу, легли на землю. Воздух был наэлектризован — даже птицы, обычно кружившие над башнями, замерли в молчании.

Олдрик был спокоен, но его глаза не отрывались от Гильома. Он выступил за будущее де Моноте, за жизнь его господина и его сына. Он поклонился Корнейлю, затем повернулся к Гильому.

— Я принимаю твой вызов, де Жеври. И пусть все увидят, кто предатель.

Его голос был твёрд, без дрожи. Он вынул меч и встал в боевую стойку.

Сигнал к началу поединка дал настоятель Бернар, подняв руку и произнеся короткую молитву. Гильом и Олдрик медленно двинулись друг к другу, их мечи скрестились с металлическим лязгом, который эхом разнёсся по всему двору.

Первые удары были осторожными, почти пробными. Оба воина знали, что любая ошибка может стать последней. Гильом атаковал быстро, его меч описывал дуги, пытаясь пробить защиту Олдрика. Но коннетабль блокировал каждый удар, отвечая своими, точными и расчётливыми.

Зрители замерли. Даже дыхание казалось громким в этой тишине. Каждый удар мечей отдавался в груди у всех, кто наблюдал за поединком. Барон де Вальмон сжал кулаки, его взгляд не отрывался от боя. Настоятель Бернар молился, его губы шептали слова на латыни.

Гильом, поняв, что Олдрик не уступит легко, изменил тактику, стал атаковать более агрессивно, его удары пошли сильнее и чаще. Олдрик держался, но было видно, что силы начинают покидать его. Один из ударов Гильома прорвал его защиту, и меч скользнул по доспехам Олдрика, оставив на них вмятину.

Но Олдрик не сдавался. Он собрал последние силы и нанес ответный удар, который заставил Гильома отступить. Они снова встали друг против друга, тяжело дыша.

— Ты слаб, Олдрик, — сказал Гильом с насмешкой. — Твоя честь не стоит и гроша.

Олдрик не ответил. Он просто двинулся вперёд, его меч снова скрестился с мечом Гильома. На этот раз удар Олдрика был точнее. Меч Гильома вылетел из его руки и упал на землю.

Гильом замер. Он знал, что по правилам поединка, если оружие выбито из руки, бой заканчивается, но он не сдавался. Вместо этого он резко бросился на Олдрика, пытаясь сбить его с ног. Олдрик едва успел отскочить, но Гильом был быстрее. Он схватил Олдрика за горло и повалил его на землю.

Двор взорвался криками. Все вскочили на ноги, но никто не вмешался — правила поединка запрещали это. Олдрик, лежа на земле, увидел над собой лицо Гильома, искажённое яростью.

— Ты проиграл, Олдрик, — прошипел Гильом. — И теперь умрёшь.

Он достал нож и поднял его над головой Олдрика. Но в этот момент раздался громкий крик:

— Стоп!

Это был Корнейль. Он встал и поднял руку, останавливая поединок и тут же к Гильому бросились люди двух баронов, чтобы остановить его руку, а также люди де Жеври, чтобы защитить его.

— Достаточно, Гильом, — провозгласил де Моноте твёрдым голосом. — Твой меч на земле, а Олдрик ещё жив. По правилам поединка, ты обязан остановиться.

Гильом замер, свалка затихла не успев начаться. Но глаза его горели ненавистью.

— Это не конец, Корнейль, — сказал он, медленно вставая. — Это только начало.

Он поднял свой меч и отступил назад, его люди окружили его, готовые защитить, если понадобится.

Олдрик, всё ещё лежа на земле, тяжело дышал. Корнейль подошёл к нему и помог встать.

— Ты сражался достойно, Олдрик, — сказал он. Тот кивнул, его лицо было бледным от напряжения, но в глазах горела победа.

Настоятель Бернар подошёл к ним и положил руку на плечо Олдрика.

— Бог был с тобой сегодня, сын мой, — сказал он. — Но ничего ещё не закончилось, враг рода человеческого не успокоится.

Корнейль кивнул, глядя на Гильома, который уходил под охраной своих людей.

— Да, — сказал Корнейль. — И мы должны быть готовы.

Солнце уже высоко поднялось над замком, и двор снова наполнился суетой. Но атмосфера изменилась.

Корнейль собрал своих людей в большом зале. Он знал, что должен действовать быстро. Гильом не остановится, и следующий его шаг может быть ещё более опасным.

— Мы должны укрепить замок, — сказал Корнейль. — Удвоить охрану, послать гонцов к герцогу. Гильом не смирится с поражением, и мы должны быть готовы к новым каверзам.

Его люди кивнули. Они знали, что их господин прав. Противостояние только начиналось, и они должны были быть готовы защищать свой дом и честь до конца.

Глава 8

Двор замка де Моноте снова пробуждался в холодном, предрассветном тумане. Каменные стены, ещё влажные от ночной росы, слабо отражали свет зари, багрясь, словно предчувствуя кровь, которая скоро прольётся на этой земле. Слуги спешили расчистить пространство для поединка, расставляя щиты в широкий круг. Солома, брошенная на землю, тоже должна была обозначить пределы этого круга.

Олдрик уже был на ногах. Он почти не спал эту ночь, а если и дремал, то лишь урывками, сидя в кресле у очага. Его доспехи — простой, но крепкий нагрудник и шлем с забралом — лежали на столе, отполированные до блеска оруженосцем. Меч, тот самый, что он сжимал вчера, теперь покоился в ножнах, но Олдрик знал, сегодня он выползет из них не для разминки, а для битвы. Он не боялся смерти, но страшился проиграть, допустив падение авторитета Корнейля.

В углу покоев стоял нетронутый кувшин с вином. Олдрик не пил, он хотел, чтобы его рука была твёрдой, а разум ясным. Вместо этого он молился сам и слушал, как за стеной его оруженосец бормочет молитву, прося Святого Михаила, покровителя воинов, защитить его господина.

К тому времени, как первые лучи солнца коснулись зубцов замка, у ворот появилась небольшая процессия, во главе с бароном Анри де Вальмон, соседом и давний союзником даже не Корнейля, а ещё старого барона. Он прибыл с небольшим отрядом всадников. Его лицо, обычно открытое и дружелюбное, теперь было мрачно озабоченно. Он получил официальное приглашение, но события вчерашнего дня уже и так разнеслись по окрестностям, и некоторые бароны знали, что сегодня здесь будет решено нечто большее, чем судьба двух знатных господ.

Де Вальмона сопровождали два рыцаря в лёгких доспехах, в кольчугах, поверх которых надеты сюрко с гербом их господина. Они ехали на боевых конях, их щиты украшены той же геральдикой. Один из них нёс знамя барона — синее полотнище с серебряным орлом.

С ними были ещё три оруженосца, парни 16–17 лет, одетые в простые туники с нашитыми гербами. Они вели вьючных лошадей, нагруженных узлами с одеждой, оружием и подарками для хозяев в виде вина, специй, ткани.

Два стрелка из арбалета, одетые в зелёные кафтаны, следовали с арбалетами за сзади, наблюдая за окрестностями.

Были ещё старший слуга, седовласый мужчина в скромной коричневой одежде, который вёл учёт имуществ и следил за порядком в свите, да два пажа, мальчики 12–14 лет в ливреях де Вальмона, которые помогали барону слезть с лошади и несли его плащ.

Анри прибыл не как гость, а как союзник и посредник. Его свита держалась с достоинством, но не выказывая агрессии, зная, что находятся на чужой территории. Рыцари оставались на конях у ворот, пока барон не подал знак, что можно проезжать...

Прибыл ещё настоятель аббатства Святой Анны, брат Бернар. Его лицо, исчерченное морщинами, выражало спокойствие, но в глазах читалось напряжение. С ним был брат Луи, не просто ещё один монах — аббатство Святой Анны славилось своими целителями, и его присутствие здесь означало, что о Сериле есть кому позаботиться. Он был монах помоложе, лет двадцати пяти, с коротко стрижеными волосами и чисто выбритым лицом, как и положено монахам-бенедиктинцам в белой рясе, символе чистоты и врачевания, а через плечо перекинута сумка с хирургическими инструментами, где находились скальпели, щипцы, иглы и мешочки с сухими травами. На поясе у него висела фляжка с вином для дезинфекции ран и небольшой деревянный крест. Его руки были обмотаны чистыми льняными повязками.

В монастырскую свиту входили ещё два монаха-помощника, одетые в коричневые рясы, несшие сумки с лекарствами и свечи для молитв, четыре вооружённых слуги в простых туниках, но с мечами на поясе — аббатство часто подвергалось нападениям разбойников, поэтому монахи путешествовали под охраной. На двух мулах везли бочки с вином, мёдом и травами, а также святыми реликвиями, которые предназначались для благословения замка. Ехали молча, лица были серьёзны. Настоятель Бернар благословил замок крестным знамением, ещё не слезая с лошади. Брат Луи сразу спросил о раненом Сериле и попросил проводить его к нему — время имело критическое значение.

Корнейль встретил гостей у ворот. Его лицо было непроницаемо, но в глазах горел холодный огонь:

— Друзья мои, — сказал он, кивнув де Вальмону и настоятелю, — ваше присутствие здесь — честь для моего дома. Но боюсь, сегодня оно омрачено тенью предательства.

Барон де Вальмон спешился и крепко обнял Корнейля, похлопав его по плечу с дружеской теплотой, которую не могли скрыть даже мрачные обстоятельства их встречи:

— Я узнал о нападении на твоего сына, Корнейль. Клянусь Богом, если бы я знал, что Гильом способен на такое…

Анри был мужчина лет пятидесяти, с седеющей бородой, подстриженной в соответствии с модой того времени, коротко, в квадрат. Его лицо исчерчено морщинами, но взгляд оставался острым и проницательным. Он был одет в тёмно-синий камзол, цвета, символизирующего верность и благородство, с золотой вышивкой по краям, поверх которого накинут красный плащ с гербом его рода — серебряным орлом на лазоревом поле. На голове — бархатный шаперон, головной убор с длинным «хвостом», обёрнутым вокруг шеи, украшенный серебряной брошью.

На поясе у него висел короткий меч типа базелард, а на пальце — поблёскивала печатка с гербом, которой он скреплял письма. Его сапоги из мягкой кожи украшали металлические пряжки, а на шее висел золотой крест — подарок от епископа Дижона за услуги церкви.

— Мы ещё не знаем, кто стоит за этим, — перебил Корнейль, и для смягчения своей поспешности коснулся руки гостя, бросив взгляд в сторону южного крыла, где под стражей находился Гильом. — Но сегодня мы узнаем больше.

Настоятель Бернар склонил голову, со словами:

— Мы молились и за твоего сына, и за твоего воина, барон. Брат Луи готов сделать всё возможное, - сказал старший монах, лет шестидесяти по виду, с полностью седой бородой и проницательными серыми глазами. Его лицо изборождено морщинами, но взгляд спокоен и мудр. Он был одет в чёрную монашескую рясу из грубой шерсти, подпоясанную верёвкой с тремя узлами, символ обетов бедности, послушания и целомудрия. На шее у него висел деревянный крест, а на пальце — простое серебряное кольцо, знак его сана. В руках он держал посох из чёрного дерева, увенчанный серебряным навершием в виде голубя, символ Святого Духа.

— Да будет на то воля Господа, — ответил Корнейль. — Но сначала… я должен рассказать вам, что произошло.

В большом зале замка собрались те, кому Корнейль доверял больше всего: барон де Вальмон, настоятель Бернар, коннетабль Олдрик и несколько старших рыцарей. Стол был накрыт скромно — хлеб, сыр, вино, но никто не притрагивался к еде. В воздухе висело напряжение.

Голос Корнейля был спокоен, но каждый его слово отдавалось эхом в каменных стенах:

— Вчера на охоте меня подстерегла смерть, — он сделал паузу, давая гостям осознать вес своих слов. — Арбалетный болт прошёл близко, попав в коня. Но это было не случайно — стрелок целился в меня.

Де Вальмон нахмурился.

— Ты уверен? Может, это был несчастный случай?

— Нет, — Корнейль покачал головой. — Слишком удобно, слишком точно. И слишком подозрительно вел себя Гильом де Жеври вслед за этим.

Он оглядел собравшихся, остановив взгляд на настоятеле, как будто ища подтверждения:

— Де Жеври настаивал на продолжении охоты, несмотря на моё падение. Мы не стали этого делать. Его с людьми послали впереди, но их спины были так напряжены, как у тех, кто ждёт момента.

Олдрик встал рядом с бароном:

— Когда мы вернулись, замок был атакован, - продолжил он рассказ, обменявшись с бароном взглядами и его голос был хриплым от напряжения. — Ворота приоткрыты, стражники пострадали. Нападение было направлено прямо на покои наследника.

Барон де Вальмон вскинул брови:

— Это уже не просто попытка убийства, это война.

— Мы схватили троих нападавших, — продолжил Корнейль. —Они были живы, когда их приволокли ко мне. Но Гильом убил их, всех троих ударом меча. Без суда и без вопросов.

В зале воцарилась тишина. Настоятель Бернар перекрестился:

— Это грех, барон. Убийство без суда — тяжкий грех.

— Это не просто убийство, — возразил Корнейль. — Это было уничтожение свидетелей.

Де Вальмон резко встал:

— Ты обвиняешь Гильома в предательстве? В попытке убить твоего сына?

— Я обвиняю его в том, что он скрывает правду, — ответил Корнейль. — И сегодня он попытается ещё убить Олдрика на поединке. Если Олдрик проиграет, то Гильом выйдет из этого конфликта сильнее. Если победит Олдрик… нас обвинят в подлости.

Настоятель Бернар вздохнул:

— Вы считаете, что этот поединок ловушка?

— Да, дьявольская, — согласился Корнейль. — И мы должны быть готовы.

Пока в зале шёл совет, во дворе шла работа по подготовке. Гильом де Жеври, тем временем, оставался в южном крыле. Его люди, хотя и находились под стражей, держались гордо. Они знали, что, если их господин победит, их ждёт триумф. Если проиграет… они были готовы умереть за него.

Корнейль вышел на балкон, глядя на двор, где скоро начнётся поединок. Он знал: сегодня решено будет не только, кто из двоих останется жив. Сегодня решено будет, кто контролирует эти земли. И если Гильом выиграет… война только начнётся:

— Пусть Бог будет с нами, — прошептал он, о затем повернулся к Олдрику, который уже шёл к нему, застегивая нагрудник. — Ты готов?

Олдрик кивнул:

— Готов, сир.

И они спустились во двор, где их уже ждала судьба, или божественное предопределение:

— Я простой монах и не возьмусь дать разрешение на божий суд, - произнес Бернар, всё как следует обдумав. - Но как служитель Господа, я обязан напомнить вам: поединок — это не просто битва двух воинов. Это испытание, которое должно быть справедливым и освящённым волей Божьей.

Он сделал паузу, давая собравшимся осознать вес его слов:

— Если вы хотите, чтобы этот поединок имел силу божьего суда, он должен пройти по всем правилам церкви. Без обмана, без подвоха. Иначе это будет не суд Божий, а обычная резня, которая лишь умножит грехи на ваших душах.

Корнейль кивнул. Он не мог позволить себе, чтобы поединок выглядел как обычная месть:

— Тогда пусть будет по вашему слову, отец Бернар, — сказал барон. — Мы проведём поединок по всем канонам. Пусть Господь рассудит нас.

Он повернулся к Олдрику, который стоял с каменным лицом, готовый к бою.

— Олдрик, ты готов сразиться под взглядом Господа?

— Готов, сир, — ответил коннетабль, кладя руку на эфес меча.

Настоятель Бернар кивнул и предложил:

— Давайте узнаем мнение сира Гильома.

Барон сделал жест рукой и вскоре, минут через пять пришел де Жеври, словно того только и ждавший. Ворота южного крыла распахнулись, и оттуда вышел Гильом. Он шёл медленно, почти лениво, но в каждом его движении чувствовалась скрытая сила, как у хищника, готового к прыжку. На нём был простой, но дорогой доспех — чёрный камзол с серебряной отделкой, поверх которого накинут тёмно-красный плащ с гербом его рода. На поясе висел меч в простых, но крепких ножнах. Его лицо было спокойно, почти безмятежно, но глаза горели холодным, расчётливым огнём.

За ним следовали его люди — четверо рыцарей в лёгких доспехах, вооружённых мечами и щитами с гербом де Жеври. Они держались с достоинством, но в их глазах читалась напряжённость. Они знали, что, если их господин проиграет, их ждёт либо смерть, либо изгнание.

Гильом остановился у края круга и медленно снял плащ, передав его одному из своих оруженосцев. Затем он вынул меч из ножен и, держа его перед собой, поклонился Корнейлю и собравшимся баронам.

— Мой лорд, — сказал он громко, чтобы все слышали, — я здесь, чтобы доказать свою невиновность. Пусть Бог рассудит нас.

Его голос был спокоен, но в нём звучала сталь. Он не просил пощады, не оправдывался, а бросал вызов. Барон де Моноте лишь кивнул в ответ.

—Гильом де Жеври? – обратился манах. - Принимаешь ли ты условия Божьего суда?

Гильом медленно кивнул, его глаза блеснули.

— Принимаю, отец. Пусть Бог рассудит, кто из нас прав.

— Тогда так тому и быть, — сказал Бернар. — Но помните, тот, кто нарушит правила, будет проклят.

Настоятель Бернар взял на себя роль судьи и духовного арбитра. Он велел освятить место поединка, и монахи окропили круг святой водой, а сам Бернар прочёл короткую молитву.

Монахи проверили оружие — мечи обоих воинов были осмотрены на отсутствие яда или чего-то ещё запрещенного. Олдрик и Гильом должны были сражаться одинаковым оружием. Определили условия — поединок до первой крови, если это просто спор о чести или до смерти, если обвинение серьёзное, как в случае с предательством.

Корнейль, после короткого совета с де Вальмоном, объявил:

— До первой крови. Но если кто-то признает себя побеждённым или не сможет продолжать, суд Божий будет завершён.

Далее бойцы приняли присягу на Библии — оба воина должны были поклясться, что будут сражаться честно, без уловок. Гильом положил руку на книгу, данную ему Бернаром, и произнёс клятву с ледяным спокойствием. Олдрик повторил её, его голос был твёрд.

Когда всё было готово, настоятель поднял руку.

— Да начнётся суд Божий. Пусть победит правый.

Поединок был назначен на рассвете. Рыцари встали друг против друга на внутреннем дворе замка, окружённые толпой слуг, крестьян и знати. Правила были просты: сражение продолжается до первой крови или до признания поражения. Победитель получит честь, а проигравший будет изгнан.

Он стал не просто личной дуэлью, а более или менее официальным судом, результат которого будет иметь последствия. Если Олдрик победит, Гильом будет объявлен предателем. Хотя церковь не лишит его поддержки со стороны других баронов и герцога. Уже боле ста лет назад, в 1215 году Четвёртый Латеранский собор запретил участие духовенства в «Божьих судах» или ордалиях, что ослабило их авторитет.

Если же победит Гильом то и самому Корнейлю придётся как-то отвечать за ложные обвинения. Это снизит его авторитет.

Гильом и Олдрик вступили в круг, чтобы начать не просто поединок, а испытание, освящённое церковью. И каждый знал - тот, кто проиграет, потеряет не только честь, но и милость Божью.

Солнце, поднявшись над стенами замка, осветило двор так, что тени от щитов, расставленных по кругу, легли на землю. Воздух был наэлектризован — даже птицы, обычно кружившие над башнями, замерли в молчании.

Олдрик был спокоен, но его глаза не отрывались от Гильома. Он выступил за будущее де Моноте, за жизнь его господина и его сына. Он поклонился Корнейлю, затем повернулся к Гильому.

— Я принимаю твой вызов, де Жеври. И пусть все увидят, кто предатель.

Его голос был твёрд, без дрожи. Он вынул меч и встал в боевую стойку.

Сигнал к началу поединка дал настоятель Бернар, подняв руку и произнеся короткую молитву. Гильом и Олдрик медленно двинулись друг к другу, их мечи скрестились с металлическим лязгом, который эхом разнёсся по всему двору.

Первые удары были осторожными, почти пробными. Оба воина знали, что любая ошибка может стать последней. Гильом атаковал быстро, его меч описывал дуги, пытаясь пробить защиту Олдрика. Но коннетабль блокировал каждый удар, отвечая своими, точными и расчётливыми.

Зрители замерли. Даже дыхание казалось громким в этой тишине. Каждый удар мечей отдавался в груди у всех, кто наблюдал за поединком. Барон де Вальмон сжал кулаки, его взгляд не отрывался от боя. Настоятель Бернар молился, его губы шептали слова на латыни.

Гильом, поняв, что Олдрик не уступит легко, изменил тактику, стал атаковать более агрессивно, его удары пошли сильнее и чаще. Олдрик держался, но было видно, что силы начинают покидать его. Один из ударов Гильома прорвал его защиту, и меч скользнул по доспехам Олдрика, оставив на них вмятину.

Но Олдрик не сдавался. Он собрал последние силы и нанес ответный удар, который заставил Гильома отступить. Они снова встали друг против друга, тяжело дыша.

— Ты слаб, Олдрик, — сказал Гильом с насмешкой. — Твоя честь не стоит и гроша.

Олдрик не ответил. Он просто двинулся вперёд, его меч снова скрестился с мечом Гильома. На этот раз удар Олдрика был точнее. Меч Гильома вылетел из его руки и упал на землю.

Гильом замер. Он знал, что по правилам поединка, если оружие выбито из руки, бой заканчивается, но он не сдавался. Вместо этого он резко бросился на Олдрика, пытаясь сбить его с ног. Олдрик едва успел отскочить, но Гильом был быстрее. Он схватил Олдрика за горло и повалил его на землю.

Двор взорвался криками. Все вскочили на ноги, но никто не вмешался — правила поединка запрещали это. Олдрик, лежа на земле, увидел над собой лицо Гильома, искажённое яростью.

— Ты проиграл, Олдрик, — прошипел Гильом. — И теперь умрёшь.

Он достал нож и поднял его над головой Олдрика. Но в этот момент раздался громкий крик:

— Стоп!

Это был Корнейль. Он встал и поднял руку, останавливая поединок и тут же к Гильому бросились люди двух баронов, чтобы остановить его руку, а также люди де Жеври, чтобы защитить его.

— Достаточно, Гильом, — провозгласил де Моноте твёрдым голосом. — Твой меч на земле, а Олдрик ещё жив. По правилам поединка, ты обязан остановиться.

Гильом замер, свалка затихла не успев начаться. Но глаза его горели ненавистью.

— Это не конец, Корнейль, — сказал он, медленно вставая. — Это только начало.

Он поднял свой меч и отступил назад, его люди окружили его, готовые защитить, если понадобится.

Олдрик, всё ещё лежа на земле, тяжело дышал. Корнейль подошёл к нему и помог встать.

— Ты сражался достойно, Олдрик, — сказал он. Тот кивнул, его лицо было бледным от напряжения, но в глазах горела победа.

Настоятель Бернар подошёл к ним и положил руку на плечо Олдрика.

— Бог был с тобой сегодня, сын мой, — сказал он. — Но ничего ещё не закончилось, враг рода человеческого не успокоится.

Корнейль кивнул, глядя на Гильома, который уходил под охраной своих людей.

— Да, — сказал Корнейль. — И мы должны быть готовы.

Солнце уже высоко поднялось над замком, и двор снова наполнился суетой. Но атмосфера изменилась.

Корнейль собрал своих людей в большом зале. Он знал, что должен действовать быстро. Гильом не остановится, и следующий его шаг может быть ещё более опасным.

— Мы должны укрепить замок, — сказал Корнейль. — Удвоить охрану, послать гонцов к герцогу. Гильом не смирится с поражением, и мы должны быть готовы к новым каверзам.

Его люди кивнули. Они знали, что их господин прав. Противостояние только начиналось, и они должны были быть готовы защищать свой дом и честь до конца.

Глава 9

Ни победителя, ни побеждённого. Божий суд не дал ответа, но барон был удовлетворён, ведь если Бог не рассудил их, значит, спор не достоин его внимания. Он объявил, что Гильом должен быть изгнан. Его не могли лишить земли, титула или права носить герб. На то была воля герцога.

Гильом просто покинул замок под насмешки слуг и равнодушные взгляды знати. Его конь шёл медленно, как будто чувствуя тяжесть поражения. За спиной оставались стены, где когда-то он был уважаем, а впереди — неизвестность.

Олдрик сохранил честь. Гильом ушёл, но не сломленный — с жаждой мести. Он мог найти себе сторонников и через какое-то время вернулся, чтобы отомстить. А барон Корнейль, увидев, как хрупок Божий суд, больше никогда не доверял его приговорам…

Ветер нёс с холмов запахи леса, поля, дымок крестьянских очагов. Жиль, наследник барона де Монтоте, сжимал в тонких, детских пальчиках сорочку кормилицы, в то время как его губы чмокали на её соске, втягивая молоко, в это время его раненый телохранитель лежал в соседних покоях. Удары мечей и кинжалов не прошли для него безнаказанно. Разбойники встретили неожиданно яростный отпор, но цена была ужасна.

Сериль лежал на плаще, его грудь тяжело вздымалась, а из перевязанной раны на боку всё ещё сочилась кровь, пропитывая белую грубую ткань алым. На плече, где зияла другая глубокая рана, тоже была перевязка. Его лицо, обычно румяное от здоровья, теперь посерело. Каждый вдох давался с трудом, как будто кто-то сжимал его лёгкие железной рукой.

«Держись, Сериль», – безмолвно шептал Жиль, хотя никто его не слышал, а если бы услышал, то помимо страха, в его голосе прозвучала бы неподдельная, острая как боль жалость, ропот на судьбу, на собственное младенческое бессилие. При этом в сознании Жиля, за маской младенца, бушевали иные, страстные потоки мыслей. Разум жуткого по меркам людей паука фабофиа, еще помнивший себя как Ми-ми, анализировал ситуацию с беспристрастностью штурмового компьютера.

Тело ребёнка-хозяина было невредимо, цель – инфильтрация в местную среду – не скомпрометирована. Оруженосец же – переменная, близкая к нулю, на которую можно было попросту не обращать внимания и он бы так и сделал будучи, например, адмиралом:

«Смерть от потери крови и повреждения внутренних органов: вероятность 94%» - стандартный протокол предписывал невмешательство.

Но протоколы расы членистоногих коллективистов и стратегов, писались не для таких моментов. Ведь в них, в самой глубине их генетического кода, жил командный дух, ставящий ценность «своего» – того, кто разделил с тобой опасность – выше прагматичного расчета.

Сериль защитил не просто «тело-носитель», он словно бы защитил самого Ми-ми, сам того не ведая. И теперь ясное сознание, лишённое сентиментов, но преисполненное долга, отдавало приказ самому себе:

«Не оптимально, рискованно. Но - необходимо».

Взгляд Жиля на мгновение остекленел, став взглядом наблюдателя из глубин космоса. Потом младенец глубоко вздохнул, и его лицо исказилось от внутреннего усилия. Это было похоже на тончайшую хирургическую операцию, проводимую в полевых условиях без скальпеля - сознание, искра разума Ми-ми устремилась в угасающий источник жизни рядом.

Тело Сериля вздрогнуло. Глаза, затуманенные болью, на секунду широко раскрылись, и в них вспыхнул нечеловеческий, холодный свет звёздного странника.

Монах, ухаживающий за оруженосцем, не сводил с него глаз. Его раны были слишком глубоки, чтобы рассчитывать на скорое облегчение, но дыхание лежавшего вдруг стало ровным, почти спокойным, как у спящего, а не умирающего. Когда монах приложил руку ко лбу раненого, кожа тоже оказалась прохладной, будто Сериля уже не лихорадило, а он просто отдыхал после долгого пути:

- Необычно… — прошептал монах, — слишком спокойно для человека на грани смерти.

Его взгляд скользнул по лицу, по глазам, которые, казалось, не отрываясь, смотрели куда-то вдаль. Взгляд был слишком сосредоточенным. Монах почувствовал лёгкий холодок между лопаток. Он знал, конечно, что человек может переключать внимание с боли на другие мысли и желания, снижая её восприятие с помощью божьей молитвы. Оптимистичный настрой и вера в выздоровление могут активировать внутренние ресурсы организма, способствуя улучшению самочувствия.

Убеждённость в эффективности лечения, даже если оно не имеет реального воздействия на тело может запускать в нём процессы, облегчающие боль или симптомы. Усилия воли и позитивные эмоции стимулируют выработку естественных обезболивающих, которые снижают восприятие. Контроль над эмоциями и болью положительно сказывается на общем состоянии. Спокойствие и расслабление помогают организму восстанавливаться, улучшая кровообращение и обмен веществ.

Регулярные практики контроля боли могут менять человека, укрепляя. Но игнорирование её может привести к упущению серьёзных заболеваний, требующих медицинского вмешательства. Постоянное подавление боли усилием воли может вызвать ухудшение здоровья.

Все это монах знал, но дальше всё превратилось в кошмар обреченности. Тяжело раненый стал подниматься, что казалось невозможно. Но теперь действовала воля Ми-ми в теле Сериля, подавляющая агонию плоти.

Раненый смог сначала опереться на руки, встать, потом, миновав длинные коридоры замка доплестись вниз, до конюшни, где оседлал и забрался на коня. Каждое движение отзывалось в новом теле разрывной волной боли, которую разум фабофиа методично гасил, блокируя нервные импульсы, словно аварийные клапаны. Это было подобно управлению горящим, разваливающимся на ходу кораблём.

Кроме крестящегося монаха и слуги в коридорах перешёптывались, бросая косые взгляды, но Сериля-Ми-ми, скрючившись, держась за луку, а его взгляд, острый и целенаправленный, был устремлен в сторону Чёрного Леса. В его глазах, помимо муки от ран, читалось смятение, поверх которого уже ложилась печать спокойствия – работа сознания Ми-ми, остававшегося на посту.

Его хотели было как-то задержать, остановить, но ответом был спокойная команда: «Прочь с дороги!»

Так, выехав из ворот замка, он поскакали по дороге, сопровождаемый крутящимися в вышине воронами, затем углубились под сень вековых дубов и буков. Лес поглотил всадника. Здесь пахло грибами, сыростью и тайной. Через час пути, в глухой чащобе, где даже звериная тропа терялась, Ми-ми остановил коня близ огромного, валуна, темно-серого, почти чёрного, испещрённого прожилками кварца. Для любого глаза – просто часть пейзажа, ледниковый подарок, оставленный среди деревьев.

Для Ми-ми же это было даже больше, чем дом, которого он никогда не знал, это было частью его самого…

Сериль слез с коня и на негнущихся ногах подошел к основанию камня. Его уши, обострённые вниманием Ми-ми, ловили каждый шорох. Сам же космический скиталец, превозмогая накатывающую на глаза тьму, прижал человеческую ладонь к холодной, шершавой поверхности валуна в строго определённом месте. Под пальцами дрогнуло, подалось. Камень не раскрылся – он ожил. Площадка размером с дверь потеряла твёрдость, превратившись в подобие густой, мерцающей серебристой плёнки силового поля-шлюза, маскирующегося под текстуру гранита.

Втянув тело раненого внутрь, поле сомкнулось, и камень снова стал просто камнем. Внутри было тесно, стерильно и наполнено призрачным светом, исходящим от панелей, оплетавших стены. Воздух пах озоном и металлом. Корпус флаера класса «Скаут-невидимка» был способен к Ми-микрии, и, уже немыслимо много лет, изображал из себя крупный астероид, теперь спокойно лежащий на бургундской земле.

Медицинский модуль по меркам технологий фабофиа был чем-то вполне обычным, но для Земли XIV века это было чудом, граничащим с божественным вмешательством. Щупальца-манипуляторы, тонкие как паутина, выскользнули из панелей, зависли над кровавой раной.

Теперь Ми-ми действовал на автомате. Он подключил сканеры, голографические проекции внутренностей Сериля, разорванных и истекающих, повисли в воздухе. Раздалось мягкое жужжание. Лазерные скальпели бесшумно рассекли и ткань одежды, и ткани тела, начав работу: коагуляция сосудов, нейтрализация начинающегося сепсиса, очистка, нанесение регенеративного геля, стимулирующего деление клеток в десятки раз быстрее нормы.

К счастью, человеческий организм в чём-то напоминал строение злостных врагов фобафиа, червяков миньоо и автоматизированному врачу не пришлось сильно перестраивать лечебно-восстановительную методику.

Аппаратура боролась за жизнь тела Сериля, которое могло бы послужить мостом, живым проводником, удерживающим душу оруженосца от последнего прыжка в бездну, но, к сожалению, удерживать - уже было нечего.

Только тело Сериля лежало на холодной металлической поверхности медицинского модуля, и Ми-ми, глядя на него осознал, что перед ним не просто биологическая оболочка, а словно покинутый храм. Душа ушла, оставив после себя лишь эхо — слабые импульсы памяти, застывшие в нейронах, как отпечатки пальцев на пыльной поверхности.

Но что, если эти отпечатки можно оживить? Зажечь свет в опустевших комнатах сознания, даже если новый хозяин будет помнить, кому они принадлежали? Ми-ми знал, что для фабофиа тело — это инструмент, не более. Но с человеческой точки зрения, которая теперь была ему не совсем чужда тело хранило в себе что-то неуловимое, то, что не поддавалось сканированию и анализу. Возможно, это и была душа. Не просто энергетическая сущность, а сложенная из воспоминаний, страхов и надежд загадка, которую нельзя перенести, но можно попытаться воспроизвести. И если он войдёт туда, станет ли он Серилем? Или это будет всего лишь подделка, грустная пародия на жизнь, обречённая блуждать между мирами, не находя себе места?

Сознание Ми-ми, привыкшее оперировать холодными расчётами и стратегическими целями, вдруг столкнулось с невозможной дилеммой. Протоколы его расы предписывали оптимальные решения, но здесь не было оптимальных путей — только выбор между предательством и жертвой. Если он займёт тело Сериля, он спасёт ресурс, но не потеряет ли часть себя, растворившись в человеческих эмоциях, которые уже начали просачиваться в его разум. А если откажется — тело умрёт, и вместе с ним умрёт что-то в нём самом, то хрупкое, едва заметное чувство долга. Ми-ми надеялся, что душа — это не только то, что уходит после смерти, но и то, что заставляет тебя колебаться на краю пропaсти, когда все логические пути уже просчитаны, а ответ по-прежнему не ясен. И может быть, именно в этом колебании и кроется та самая человечность, которую он постигал.

Когда медицинские манипуляторы начали восстанавливать повреждённые ткани Сериля, Ми-ми вдруг представил, как бы отреагировал сам Сериль, окажись он в сознании. Вероятно, он бы испытал ужас — не от боли, а от осознания, что его тело стало полем битвы между жизнью и чем-то, что даже не смерть, а нечто худшее: подменой. Человек боится не столько умереть, сколько исчезнуть бесследно, быть стёртым, как надпись на песке. Но что, если вместо исчезновения его заменят? Если его руки будут двигаться, его губы — говорить, а его сердце — биться, но всё это будет делаться не им?

Для фабофиа это не имело значения. Тело — оболочка, сознание — программа. Но люди верили в нечто большее. Они называли это душой. И если душа Сериля действительно ушла, то Ми-ми мог бы занять её место, если бы не страх последствий, он сам мог стать призраком в чужой жизни, обречённым вечно смотреть на мир глазами другого, никогда не будучи им по-настоящему.

Но нужно было на что-то решаться. Ми-ми чувствовал, как боль отступает, сменяясь глубоким, искусственным сном, и как где-то далеко, в глубине этого нового тела, но никакой искры чужой, земной личности он уже не ощущал, кроме смутных фрагментарных воспоминаний о детстве, о мечте получить рыцарские шпоры, о верности юному господину…

Тот, кто так и не успел стать бароном Жилем ощущал в глубине холодного немого камня сердце спящего оруженосца. Одинокий инопланетный разведчик тихо печалился, думая не о миссии, а о другом. О том, что даже в этой дикой, тёмной, прекрасной и жестокой стране он нашёл того, кого мог назвать «своим», «собой», хотел отблагодарить жизнью и ради этого стоило рисковать всем, даже бесценной тайной своего существования, но, к сожалению, он опять столкнулся с одной из форм небытия, в которой исчезла большая часть личности оруженосца.

Ветер шелестел листьями, предвещая дождь. Камень-астероид хранил свою тайну. А в его недрах, чудом технологий, далёких планет, затягивались раны, нанесённые грубой сталью. Снаружи космический флаер снова выглядел просто камнем, над которым ветер шелестел листьями. Никто бы не догадался бы, что под его шершавой поверхностью бьётся сердце далёкой цивилизации. Ми-ми, в привычной ему полной темноте, почувствовал что-то похожее на тепло и покой. Это было нелогично, не оптимально, но Сериль, так или иначе, остался в живых и это меняло многое.

Внутри флаера время текло иначе. Измеряемые песочными и солнечными часами снаружи, здесь оно было поделено на строгие такты работы медицинских систем. Тело Сериля, погружённое в сон, похожий на смерть, медленно возвращалось к жизни под присмотром холодного, но безошибочного разума. Регенеративный гель сделал своё дело: края ужасной раны стянулись розоватым, свежим шрамом, который выглядел так, будто заживал неделями, а не часами. Внутренние повреждения были скорректированы, кровь синтезирована заново, жизненные показатели стабилизированы.

Ми-ми, чье сознание теперь прочно обосновалось в теле оруженосца, провёл полную диагностику:

«Носитель функционирует в пределах допустимых норм. Следы вмешательства требуют легендирования».

Его мысли были чисты, как стекло панели управления. Миссия продолжалась, и тело Сериля из переменной, близкой к нулю, превратилось в ценный актив, инструмент и, что немаловажно для фабофиа, в объект исполненного долга.

Когда силовое поле шлюза снова растворилось, из «камня» вышел уже не умирающий. На нём был накинут на столь уж искусно отреставрированный плащ. Бледный, истощённый, он твёрдо стоял на ногах. Его глаза, теперь навсегда несли в себе холодное сияние звёздного сознания Ми-ми.

— Я жив, — проговорил он, подойдя к коню, голос был хриплым, слабым, но в нём звучала непривычная, металлическая точность интонаций. — Молитва и… крепкая натура помогли мне.

Дорога к замку лежала через деревню, а там, на холме, стояла церковь Святого Мартина – грузная, приземистая, из серого камня, с колоколом, звавшим крестьян на заутреню и вечерню. Именно туда Ми-ми и направил коня.

—Сначала – к Богу, — отчеканил обновлённый Сериль, оглядываясь по сторонам. — Чтобы все видели, кому я обязан жизнью.

Он прекрасно понимал средневековое мышление, лучше любого нынешнего историка. Чудесное исцеление, совершённое вдали от глаз, без участия священника, молитвы или святой реликвии –прямая дорога на костёр по подозрению в колдовстве, сговоре с дьяволом. Нужно было вписать своё спасение в единственно приемлемую для этой эпохи канву Божественного промысла.

Они въехали в деревню. Крестьяне, бравшие воду у колодца, женщины с веретёнами у порогов – все замерли, уставившись на призрака. Возможно, они видели, как Сериль, весь в крови, уезжает в лес, и были уверены, что если что и увидят, то лишь его бездыханное тело. А он сидел в седле, хоть и как бледная тень самого себя.

— Святой Мартин помог! — предположил кто-то, тут же перекрестившись.

Сериль, не обращая внимания на шёпот, соскользнул с коня у самых дверей церкви и, тут же опустился на колени на каменные плиты паперти. Это был расчётливый, театральный жест, полный глубокого символизма. Он пополз к дверям как кающийся грешник или нищий духом, вымаливающий благодать.

Двери были открыты. Внутри пахло ладаном, воском и сыростью. Горело несколько свечей перед грубым деревянным распятием. Священник, отец Клеман, читавший требник, обернулся на шорох и замер:

— Сын мой? - произнес он вопросительно.

— Силою Господа нашего и заступничеством Святого Мартина, отче, — прошептал Серил на языке этой веры, вкладывая в слова всю мощь своего интеллекта, имитируя экстаз и смирение. — Я был при смерти… видел свет… и дал обет, если выживу, приползти сюда и возблагодарить…

Священник, с лицом, отражающим смесь изумления, суеверного страха и религиозного восторга, подошёл и дрожащей рукой возложил крест на голову:

— Встань, сын мой. Господь явно даровал тебе жизнь для великого служения. Ты — живое свидетельство Его милости и защиты, простёртой над домом де Монтоте!

Это было именно то, что нужно. Теперь исцеление получило официальную, благословенную трактовку. Исцеление не дьявольское, а божественное. Священник сам стал свидетелем его и глашатаем.

Сериль позволил помочь себе встать и опустился на узенькую скамью, закрыв глаза, якобы в молитве. На самом деле его сознание анализировало реакцию крестьян, уже собравшейся у дверей церкви, и оценивало успех операции. Риск был минимизирован, легенда создана. Тело Сериля теперь не только вылечено, но и освящено, защищено авторитетом Церкви. Он стал не подозрительным исцелёнцем, а благочестивым чудо-свидетелем.

В полумраке церкви, в дрожащем свете свечей, инопланетный разведчик, вселившийся в тело оруженосца, пытался сохранить свою тайну и жизнь того, чьё тело он теперь получил. И в этом не было лицемерия, лишь высшая стратегия и, в каком-то странном, космическом смысле, проявление того самого сострадания к «своим», что отличало его расу. Он спас тело Сериля, а теперь молитва спасала их обоих от костра. Все цели были достигнуты, миссия продолжалась.

Глава 10

Лишь спустя час-полтора, он покинул церковь и направился к замку. Отец Клеман, провожая его, благословил, приговаривая о великом заступничестве святого. Так получилось, что эти слова словно бы обогнали всадника - ворота замка уже были открыты, а на мосту стоял сам барон Корнейль де Моноте, теснились рыцари и слуги, лица которых были полны не столько радости, сколько суеверного страха.

Молодой барон был невысок, неширок в плечах, ненамного старше Сериля, но с холодными глазами цвета начищенной стали. Его взгляд, тяжёлый и подозрительный, встретил оруженосца прежде, чем тот успел спешиться:

— Ты живой, — произнес он, и это не было вопросом. В голосе звучало недоверие. — Отец Клеман прислал гонца, пишет о чуде, а я не понимаю чудес. Они всегда пахнут сделкой с силами, которых лучше не тревожить.

Ми-ми, удерживая тело и сознание Сериля в балансе между слабостью и волей, опустился на одно колено:

— Мессир, моя жизнь принадлежит вам и юному господину, — голос звучал слабо, но четко и без привычной робости. — Я был на краю, видел мрак. Но мысли о неисполненном долге и молитвы ко господу удержали меня. А потом было лишь ощущение света и силы, позволившей добраться до церкви.

Он не лгал, просто использовал образы, понятные этим существам. Барон шагнул вперед, и, наклонившись задрал куртку-катарди Сериля, рубашку под ней, обнажив затянутую розовой нежной кожей рану на боку, ткнул в нее пальцем. Ми-ми почувствовал боль, но не дрогнул, лишь слегка затаил дыхание, ведь боль в теле Сериля была на этот раз всего лишь сигналом, что это тело реагировало нормально.

— За сутки? — прошипел барон. — Как такое возможно? Монах говорил, что кишки видны.

— Господь поругаем не бывает, мессир, — раздался голос брата Бернара. С ним был и брат Луи, но тот помалкивал. — Чудеса Божии необъяснимы. Мы должны Его благодарить, а не испытывать!

— А я и благодарю, — холодно парировал барон, не отводя взгляда от Сериля. — Но я также охраняю свои земли и свою честь.

Сериль между тем слегка пошатывался, стоя на одном колене.

— Ты останешься, — не очень уверенно вынес свой приговор барон. — Но тебя поселят в башне у кузницы. И каждое утро тебе надлежит являться ко мне и к отцу Клеману для бесед о вере и долге, пока я не пойму, что именно вернулось в мой замок.

Пока избегнув костра, Ми-ми оказывался в если не в золотой, то в позолоченной клетке под постоянным наблюдением.

— А теперь иди, — барон махнул рукой. — Ты будешь нужен своему юному господину.

Сериль встал и медленно отвесил глубокий поклон. Его план сработал, он выжил. Но жизненное поле его существование сузилось до каменных стен замка, где каждый шаг, каждый вздох будут под пристальными, недоверчивыми взорами барона и его слуг.

Новая его задача заключалась в том, чтобы научиться жить в этих новых, тесных рамках. Отныне каждый день в замке Монтоте превращался в противостояние, где оружием были взгляды, намёки и сама тишина. Сериль, заточенный в башне, почувствовал себя подобно птице, которую взяли из гнезда птенцом и вырастили в клетке, всё естество требовало неба, память о некогда сильных крыльях была ещё свежа, но их и подрезали…

…Ежеутренние «беседы о вере и долге» проходили в малой зале, где холодный камин и стены, увешанные яркими гобеленами, навевали греховные мысли. Братья монахи Бернар и Луи скромно уехали, распрощавшись с бароном и челядью. В их услугах больше не было необходимости, как ранее в услугах Гильома де Жеври.

Корнейль де Монтоте сидел в резном кресле, подобно судье, а священник занимал место у окна, откуда падал рассеянный серый свет.

— Расскажи ещё раз о том мраке, — требовал барон, не сводя светло-серых глаз с оруженосца. — Что именно ты видел перед светом?

Сериль, стоя на почтительном расстоянии, повторял про набор образов: бездну, холод, тишину, разорванную лишь голосом долга и отдалённым, как звон через воду, пением псалмов. Он тщательно избегал деталей, которые могли бы выдать в нём не совсем того, кого видели люди своими глазами. Его рассказы были подобны миниатюрам в часослове — красивы, условны и безопасно благочестивы.

Отец Клеман при этом кивал, в его глазах горел неприкрытый восторг апологета. Он уже сочинял мысленно проповедь о смиренном оруженосце, которого Господь вернул с того света для укрепления веры малодушных. Каждое слово Сериля он вписывал в эту новую повесть.

Но барон доверчивым слушателем не был. Его вопросы, острые и неожиданные, как уколы кинжала, искали трещины в этом гладком повествовании:

— Ты говоришь, мысль о долге удержала тебя. О каком долге? О присяге господину или о чём-то ином, более личном?

— У меня нет и никогда не было мыслей о личном, - искренне признался Сериль, поскольку у отдельных особей расы чёрных пауков из далёкого космоса действительно было очень мало личного, они были значительно более коллективными существами, чем даже люди.

— Ты помнишь вкус своего последнего причастия перед нападением на замок? Вино было кислым или сладким? – вопросы барона становились всё более изощрёнными.

— Кислым, - Сериль отвечал, полагаясь не только на подготовку Ми-ми, но и на смутные, обрывчатые воспоминания самого оруженосца, которые, подобно осколкам зеркала, всё ещё хранились в глубинах разума. Он научился смешивать правду с вымыслом так искусно, что даже его собственное сознание порой не могло отличить одно от другого. Это был изнурительный труд, сравнимый с балансированием на острие бритвы, но он выживал.

Однако истинная опасность таилась не только в каверзных вопросах барона. Она сквозила и в том, как умолкали слуги, едва он входил в трапезную, как отшатывались от него. В растущей пропасти между ним и всем живым мирком замка. Чудо, спасшее ему жизнь, сделало его изгоем, наглядной памятью о смерти, напоминанием о том, о чём все предпочитали не думать.

Единственной, кто не смотрела на него с особым страхом или расчетом, была кормилица Изабо, чей ребёнок, сверстник маленького Жиля, умер накануне от горячки, она была для этого слишком проста. Для неё Сериль был никаким не чудом, а просто… ожившим трупом. Именно она, пронося мимо него охапку белья, однажды прошипела:

— Ты не здесь. Ты отнял чьё-то место под солнцем. И солнце это всё равно погаснет для тебя.

Изабо видела в нём воплощение самой несправедливости мироздания, но она не знала того, что, во-первых, солнце Ми-ми, его звезда давно для него погасла вдали, а, во-вторых, пауки не любили солнечного света. Но такое её отношение, лишённое расчёта и полное отчаяния, была всё-таки куда страшнее холодной логики барона для Сериля.

Он осознал, что заговор молчания вокруг него имеет много слоёв. Барон подозревал в нём мистическую угрозу, а значит и политическую тоже. Отец Клеман видел в нём некий инструмент, которым можно воспользоваться. Слуги — какой-то полуживой призрак.

Благо Сериль теперь был не один - стая ворон стала частью атмосферы замка. Иногда одна птица отделялась от черного хоровода и садилась на зубчатую башню, обращенную к северу. Смотрела туда, где кончался лес и начиналось забвение.

Они кружили, потому что не могли остановиться — как не мог остановиться ход времени. В их кругах была странная музыка, которую слышали только камни: грустная, монотонная, гипнотическая. Она рассказывала о рыцарях, не вернувшихся с поля боя, о дамах, умерших в ожидании, о письмах, пожелтевших в потайных ящиках.

Возвращаясь в свою башню, Сериль сквозь узкую бойницу смотрел на них, черных птиц, на проглянувшую сквозь разорвавшиеся тучи бледную луну, освещающую лес за стеной. Там, во мраке, царили простые и жестокие законы: голод, холод, борьба за жизнь. Здесь, в каменной клетке, законы были чуточку сложнее, но от того не менее смертоносны.

Он прижимался к холодному камню, чувствуя лбом его шероховатость. Его план сработал лишь отчасти. Сериль выжил, чтобы оказаться в центре собственной паутины, где каждая нить была натянута и готова лопнуть. Чудо стало его тюрьмой, а спасение приговором к новому, казалось бесконечному испытанию.

Следующее движение в этой игре должен был сделать не барон, не священник, не кормилица, а он сам. Ибо чтобы перестать быть пешкой, нужно было самому начать расставлять фигуры. Ход в этой партии казался ясен: нужно было найти того, кто не боялся бы его как ожившего призрака, а уважал как равного, как такого же и тогда мог бы возникнуть союз.

Ми-ми согласился бы даже на вторую или третью роль, ведь он начинал всего лишь маленьким разведчиком на гигантском корабле, ещё более огромной звездной империи. Но пока что вокруг были лишь стены, холод и тяжёлый, недоверчивый взгляд барона, другие взгляды, следившие за ним даже сейчас, из-за тёмных стен высокой замковой башни…

…Крестный ход, устроенный отцом Клеманом вокруг замка, не успокоил окрестный люд, а словно бы лишь подлил масла в огонь. Сериль, бледный и отрешенный в простой власянице поверх рыцарского катарди, прошёл рядом со священником. Крестьяне взирали на него, и в их глазах читался не благоговейный ужас, а злоба.

Чудо оказалось им слишком избирательным, слишком непрактичным. Оно спасло одного — знатного оруженосца, в то время как их дети плакали от голода, а скот издыхал. Барон, наблюдавший со стены, видел этот суеверный страх, который выгорал, оставляя пепел озлобления. Чудеса хороши, когда полон живот и цела крыша над головой. В голодную зиму они становятся непозволительной роскошью, почти оскорблением.

В рыцарской среде раскол углублялся. Молодые, впечатлительные и набожные, теперь почтительно склоняли голову, встречая Сериля. Они начали видеть в нём не просто знак, но талисман, живое доказательство того, что доблесть и вера могут победить саму смерть. Они заговаривали с ним наедине, расспрашивая о «том свете» с пылкостью неофитов.

Ветераны же, напротив, лишь укреплялись в своём презрении: «Ты размягчаешь им мозги, мальчик, — бросил однажды Серилю, проходя мимо капитан замка. — Рыцарю нужен стальной живот и холодная голова, а не видения и розовые шрамы. Из-за таких, как ты, и проигрывают битвы — грезят о ангелах, когда нужно рубить головы».

Но Сериля всё-таки стали понемногу допускать к делам замка — не к важным делам, но к обычным обязанностям оруженосца, к наблюдению. Корнейль будто испытывал на прочность и его, и своих вассалов: сможет ли «воскресший» вписаться в обычную жизнь? Или его присутствие неизбежно всё отравит? Каждое поручение было ловушкой, проверкой на слабину.

А младенец Жиль, с которым они виделись каждый день, при виде Сериля, удивительным образом затихал и успокаивался, смотрел, тянулся к нему ручками. Его детский, не сфокусированный ещё взгляд становился странно пристальным, будто он узнавал что-то или кого-то.

Это тоже пугала Корнейля больше любых капризов. Однажды, зайдя в покои, барон застал картину: Сериль, по какому-то случаю оказавшийся рядом, с улыбкой стоял у колыбели, а Жиль, схватив его протянутый палец, не отпускал, уставившись в его лицо широкими, серыми, как у отца, глазами.

— Что он делает? — голос Корнейля прозвучал резко, выдавая напряжение.

Сериль осторожно высвободил палец:

— Он просто любопытствует, мессир. Дети так изучают мир.

— Мир? — Барон шагнул вперёд, заслонив сына собой. — Или то, что в него вползло? Не обманывай меня. Я вижу, как он на тебя смотрит.

Его подозрительность перерастала в навязчивую идею. Он даже начал вести дневник, где фиксировал все странности Сериля.

В тот вечер барон снова взялся за перо. Его письмо архиепископу получилось отчаянное: «Я не могу убить знак свыше, в который веруют многие из моих людей. Но я не могу и принять его, ибо не понимаю. Он влияет на моего сына. Что делать, когда долг правителя и страх отца говорят на разных языках?»

Ответ пришёл с первым зимним ветром. Он был краток и неумолим: «Ваши опасения достойны похвалы. Доминиканец брат Амори уже получил соответствующие инструкции. Он будет действовать руководствуясь своим долгом. Вам надлежит оказывать ему всяческое содействие. Церковь должна отделить милость Божью от дьявольского искушения. Ожидайте его прибытия до Рождества»…

Короткие осенние дни уступили место долгим зимним ночам. Сериль, живший с проклятием своего «возвращения» стал тенью, призраком замка, научился читать шепот слуг, понимать язык взглядов. Он узнал, что одна из девиц, горничная беременна от конюха и оба в ужасе, что старый повар молится дохристианскому духу источника, чтобы тот уберёг его внука от падучей.

Слуги шептались о том, что Сериль — не первый, кто вернулся с того света, что в замке есть комната, куда никто не заходит, потому что там «что-то живет». А он собирал эти мелкие, незначительные грехи и страхи, как скупой рыцарь собирает монеты. Они сделались его единственной валютой в мире, где он сделался беспрестанным должником.

Но он начал потихоньку платить - невинным советом, вовремя подброшенным полезным, случайной услугой. Он не делал из этого тайны, но и не афишировал, просто позволял людям понять, что тот, кого они боятся, может быть нужен. Так, из страха и нужды, начал плестись новый, призрачный заговор…

Всё изменилось в день, когда в замок, сопровождаемый двумя монахами-доминиканцами, въехал брат Амори. Он не был похож на измождённого аскета – крепкий мужчина лет пятидесяти, с умными, быстрыми глазами, в которых читался не фанатизм, а холодный, методичный интеллект. Его руки были ухоженными, с тонкими пальцами писца. Он не стал устраивать допросов с пристрастием. Вместо этого деловито попросил показать ему место «чуда» — церковь, а после решил воспользоваться замковой библиотекой.

Брат Амори интересовался не столько видениями Сериля, сколько историей замка. Он отчего-то принялся изучать хроники рода Монтоте, вёл долгие беседы с отцом Клеманом о местных преданиях, расспрашивал старожилов о знамениях и необычных смертях. Он, казалось, искал не доказательства святости или ереси конкретного оруженосца, а некий повторяющийся сюжет. Оруженосец явно интересовал иезуита меньше, чем сам барон.

Именно он, сидя однажды с Корнейлем у камина, произнёс слова, от которых у барона похолодела кровь:

— Ваш род, мессир, если верить некоторым пергаментам, странным образом притягивает несчастья. Не только этот оруженосец, были вспышки непонятных болезней, необъяснимые убийства, видения. Мы называем это «пятном на душе рода». Иногда оно стирается молитвой и пожертвованиями. Иногда… требуется более радикальное очищение. Огонь — великий врачеватель.

Оказалось, что были легенды о предыдущих чудесах и трагедиях, связанных с родом Монтоте. Например, история о предке барона, который тоже воскрес после смерти, но потом исчез при загадочных обстоятельствах.

А Серилю между тем приснился сон. Прежде Ми-ми вообще не знал никаких снов. На этот раз он увидел замок Монтоте, объятый пламенем. Увидел барона, стоящего на горящей стене с младенцем на руках. И брата Амори, который, стоя в стороне, не тушил пожар, а что-то записывал в толстую книгу, его лицо было освещено не только огнём, но и глубочайшим, почти научным интересом.

Проснувшись в холодном поту, Сериль подошёл к окну. Он понял, что главной угрозой был не барон с его подозрениями, не кормилица с её ненавистью. Главной угрозой был системный, безличный разум, видевший в нём не человека и даже не демона, а интересный случай, «пятно», которое нужно либо стереть, либо препарировать.

Очень хотелось улететь вместе с воронами. Но казалось, что, если они когда-нибудь улетят, замок рассыплется в прах — ибо только их черные крылья удерживали его от окончательного растворения в тумане. Они были стражей и проклятием, печалью и верностью.

Да, ему придётся искать своё место в этом мире. А ещё его менять. Нужно было найти ту самую «дверь», о которой шептались. И, возможно, она была не метафорой. Может, это «чёрная книга», о которой говорили, или старый колодец во дворе, о котором говорили меньше, но там по преданиям иногда показывал другое лицо, не такое как у человека в него заглянувшего.

Только вера отца Клемана в чудо осталась прежней. Он видел в Сериле чуть ли не пророка и ждал от него «знамений», пытаясь использовать его для укрепления своего влияния в замке и округе. Игра входила в новую фазу, где ставкой была уже не только его странная, вторая жизнь, но и судьба всего замка и его обитателей…

Снегопады усилились, превратив дороги в непроходимые белые пустыни и отрезав Монтоте от остального мира. Эта изоляция сгустила атмосферу в замке до состояния тягучего, тревожного сиропа. Брат Амори вёл свою работу методично и без спешки. Он уже не спрашивал Сериля о чуде. Их беседы проходили в крохотной келье, приспособленной для исповеди. Дымная лучина отбрасывала на стены гигантские, пляшущие тени:

— Твои затянувшиеся раны, покажи их мне.

Сериль равнодушно приподнял рубаху. На его ребрах, оставались следы зажившего шрама. Амори склонялся над ними, не прикасаясь, и зарисовывал их с методической точностью, медленно, не поднимая глаз:

— Ты знаешь, что такое «пятно на душе рода»? — спросил он, наконец, откинувшись на спинку стула.

Сериль только пожал плечами.

— Это когда грех одного становится проклятием для всех, — продолжил Амори, наблюдая за его реакцией. — И порой его можно стереть только вместе с родом.

В келье стало так тихо. И только черные птицы кружили над замком. Они кружили беззвучно, описывая медленные спирали в сыром небе. Замок стоял, погруженный в молчание веков, а в сумерках, когда последний луч цеплялся за верхушки башен, их силуэты сливались с наступающей тьмой — и тогда казалось, что сам замок отрывается от земли и начинает медленно вращаться в темноте, тяжелый и печальный, унося с собой все потерянные истории. И только тихий шелест черных крыльев напоминал, что некоторые вещи никогда не умирают — они просто становятся невидимыми, но продолжают кружить, кружить, кружить...

Глава 11

Тем временем, молодой барон Корнейль разрывался между долгом, опасением и невольным зарождающимся, интересом. Наблюдая, как брат Амори ведёт свои изыскания, он начал понимать, что доминиканец не просто выявляет возможного еретика в его замке, а изучает некий феномен, частью которого оказался и сам род де Монтоте. Письмо архиепископа, лежавшее в его потайном ларце, приобрело новый, зловещий смысл.

Его замок, его семья, его история стали объектом холодного, постороннего исследования. И это настораживало больше, чем любое подозрение в сверхъестественном. Именно это заставило его впервые за долгое время обратиться к Серилю не как к подозреваемому, а как к источнику знания, если не возможному союзнику.

Барон вызвал его на стену в безлюдный час, когда ледяной ветер выл в бойницах:

— Доминиканец нашёл в наших архивах то, о чём я не знал, — сквозь стиснутые зуба произнёс барон, глядя в белую мглу. — Заявил о некоем «пятне». О том, что моя кровь привлекает таких, как ты. Чувствовал ли ты что-то когда умирал? Тебя сюда потянуло?

Сериль, кутаясь в плащ, ответил по возможности честно:

— Я помню только мрак. Никакого выбора, мессир. Потом словно верёвка, привязанная к сердцу, привела сюда. Но я думал только о долге перед вами и господином Жилем.

Корнейль долго и недоверчиво поглядев на него, мрачно кивнул. Слова доминиканца хотя бы давали объяснение всем несчастьям: смерть жены, беззащитность маленького сына, голод, мор. Может, он сам источник проклятия?

— Если это так, — прошептал он, больше себе, чем Серилю, — то ты не при чём, ведь независимо от того есть ты или тебя нет, пятно останется. Оно ведь появилось до тебя и будет после тебя.

Сериль, стоя на стене, смотрел на редкие огоньки деревни внизу. Ветер гудел в его ушах. Мнился шепот земли под замком, древний и холодный. Конечно, если всё это не пустые фантазии этих людей?

Но Сериль, как когда-то Ми-ми, не был убежденным лидером, трибуном и провозвестником, он был подвержен влиянию окружающего, а если в команде считают, что обстоит так, то что он такое, чтобы утверждать иначе! Но, во всяком случае их интересы — барона и «воскресшего» оруженосца впервые, хотя и призрачно, но - совпали.

А на дворе меж тем катились долгие, как смола, часы зимних суток. Одних, других, третьих. Эта тихая, осторожная перемена в настроении замка - не укрылась от прочих. Старые страхи и заблуждения оказались крепче и глубже нового страха, вызванного чудесным выздоровлением Сериля. Но трещина в монолите всеобщего отрицания ему пригодилась, став щелью в доспехах реальности, куда можно было просунуть лезвие сомнения. Он действовал при этом не как заговорщик, а терпеливо как садовник - не оправдывался, не умолял, а просто… существовал.

Время в замке текло странно, для господ тягуче и тревожно, будто перед грозой, а для челяди — привычной чередой мелких событий, от рассвета до заката и даже чуть позже. Горничные шептались в углу о беременной служанке: «Говорят, конюх обещал на ней жениться, если родится мальчик. А если девочка — сбежит в город!» «Да он и так сбежит, если барон узнает!»

Пьяный солдат рассказал небылицу о том, как однажды ночью видел в лесу деву с козлиными ногами, которая пела так сладко, что у него отвалились уши. Все кричали, что он врёт, но сам он клялся «святым Петухом», что это правда.

Старый менестрель, слепой на один глаз, бренчал на лютне и напевал песню про рыцаря, который потерял штаны на турнире — все хохотали, кроме Сериля, который не понимая шутки, но сделал вид, что улыбается.

И к нему новому стали привыкать. Надолго ли совпали ли их интересы с бароном, не призрачно ли это состояние – было не столь уж важно. Здесь и сейчас оказалось существенно, что Корнейль хотел сохранить свой род и замок, доминиканец Амори алкал нового знания, а в случае чего и очищения огнем, Сериль же хотел просто жить дальше и желательно было понять, как этого добиться.

Замок, тем временем, если разуметь под ним не просто холодные камни, а тех, кто его населял, тоже стремился выжить, переждать холодную зиму. И в этом смертельном заговоре холодов, у голодного ропота за очагами, у древних камней и людей имелись свои собственные интересы, которые вот-вот должны были заявить о себе. Едва стихали шаги господ в коридорах, как внизу, на людской половине, время меняло свой ход.

Наступал час простых радостей.

Когда барон удалялся в свои покои, а брат Амори уходил в библиотеку, в трапезной замка собрались слуги, солдаты, кухарки и даже несколько оруженосцев помоложе. Сериль, незаметно наблюдающий за всем этим, видел, как жизнь в замке бьёт ключом, несмотря ни на что, а быть может даже вне зависимости от его собственных непонятных прочим страхов.

В зале зажигали огромный камин, над которым на вертеле поджаривалась целая туша кабана — последняя роскошь перед Рождеством. Запах жареного мяса, лука и пива перебивал грустные мысли. На столах появлялись миски с горячей похлёбкой, ароматный хлеб, кувшины с вином, пивом и сидром.

Служанка Сибур полная, румяная, с вечно красными от жара щеками беззлобно переругивалась с конюхом Жаком из-за какого-то понятного только им пустяка. Их перепалка переросла в состязание по поеданию лука — кто съест больше, не заплакав. Жак проиграл, но винил в этом не лук, а Сибур, которая хитрая ведьма.

Старый повар Анри, тайно молившийся духу источника, при этом бормотал:

— Пусть хоть сегодня Бог простит нам обжорство!

Молодые оруженосцы соревновались, кто дальше плюнет вишнёвой косточкой. Один из них, рыжий парень по имени Пьер, попал прямо в чашу своего компаньона, и тот, вместо того чтобы разгневаться, лишь расхохотался, требуя налить ему ещё…

Меж тем брат доминиканец Амори приближался, как ему казалось, к разгадке тайны, что терзала его пытливый ум. Терпеливо сопоставляя видения экюйе* Сериля с древними летописями и сказаньями рода де Монтоте, он узрел некую закономерность.

Он даже составил карту, на которую наносил места, где утонула девица, и там забил ключ с красноватой водой, а где молния спалила амбар в ясный день, из-за чего несколько крестьян в разные годы жаловались на один и тот же кошмар «каменного человека в лесу». И в центре этой паутины, как чёрная жемчужина, всегда оказывался замок Монтоте. Невольно задумаешься, а нужны ли все эти летописи?

Придя к Корнейлю с этой картой, разложив её на столе, бесстрастным, как у лекаря, ставящего смертельный диагноз, голосом монах произнёс.

— Видите закономерность, мессир? Это не случайность. Это география греха или, если угодно, слабое место в ткани мира. Ваш оруженосец — не причина, а лишь стержень нарыва, который созревает здесь издавна. Его сны, его знаки — это гной, сочащийся из раны. Мы можем вырезать стержень, отправив его в Дижон. Но рана останется и будет гноиться дальше, пока не поглотит всё. Вам нужно решить: готовы ли вы к радикальному очищению своих земель?

Эти слова ударили барона сильнее чем он мог ожидать. Это был не вопрос личной веры или суеверия. Это был приговор его земле, его правлению, и даже наследию его сына.

Брат Амори сидел за столом, утопая в пергаментах, как в опавшей пожухлой листве. Его пальцы скользили по строкам хроник, словно по жилам истории. Он не читал — он выслушивал текст, как врач слушает дыхание пациента, ища хрип, свист, посторонний шум.

Когда Сериль, за которым послали, вошёл, доминиканец даже не поднял головы, но его перо замерло над листом, как нож над горлом:

— Ты снова солжёшь? — сказал он негромко, не оборачиваясь. — Но не так, как раньше. Теперь ты солжёшь по привычке, а не по расчёту. Интересно, почему?

Сериль опешил. Амори же лишь медленно повернул страницу.

— Вы имеете в виду, брат, - наконец сообразил, как на это ответить Сериль, - что раньше я лгал словами, а теперь молчанием?

Молодой барон только одобрительно хмыкнул и кивнул Серилю, а тот низко поклонился господину…

Тем временем его странная связь с младенцем крепла. Жиль не просто переставал плакать, теперь, когда Сериль входил в покои наследника под бдительным взором Изабо, ребёнок тянул к нему руки и лепетал что-то нечленораздельное, но настойчивое.

Однажды, когда Сериль, движимый необъяснимым импульсом, тихо пропел старую колыбельную, Жиль затих, уставился на него и… улыбнулся. Первую осознанную, широкую улыбку, которую ни барон, ни кормилица до сих пор не видели.

Для Корнейля, которому всё докладывали, это было ошеломляюще и странно. Его сын, наследник крови, узнавал и принимал того, в ком он сам видел угрозу. Это ломало все его логические построения. Либо в Сериле действительно было что-то божественное, либо в его собственном наследнике уже проявлялось то самое «пятно», настолько могущественно-дьявольское, что обманывало даже невинную душу.

Ведь брат Амори пришёл к мысли, что сам замок Монтоте, воздвигнутый на древнем, проклятом разломе земли, есть не что иное, как зерцало дьявола. Не случайность, но знак, ключ к пониманию Божьего промысла… или, что куда вероятней, к обнаружению сатанинского наваждения, искажающего самую ткань мира.

Свечи дрожали, рисуя на пергаменте узоры судьбы. Книги казалось, шептались, перелистывая сами себя, под порывами сквозняка. И пыль танцевала в лучах, как духи забытых веков…

Изоляция Монтоте была неполной. Гонцы с огромным трудом, но пробивались. Новости были тревожными и создавали фон, на котором внутренний кризис замка обретал должный масштаб, не такой уж и крупный.

От сюзерена, герцога Бургундского: Пришло извещение о повышении феодального взноса в связи с подготовкой к возможному конфликту с французской короной. Герцог, лавирующий между Филиппом VI и Эдуардом III, нуждался в деньгах и верных вассалах. Любые намёки на нестабильность в замке, на суеверия или конфликт с Церковью могли сделать Корнейля ненадёжным в глазах сюзерена.

Барон Корнейль де Монтоте оказался в тисках. С одной стороны — доминиканец, рисующий апокалиптическую картину проклятого места и требующий отдать его человека для дальнейших пыток с пристрастием. С другой — сын, чья привязанность к Серилю ломала все аргументы страха. С третьей — внешний мир, давящий обязательствами и ожидающий безупречной лояльности.

Поле битвы сместилось, уходя из освещенных залов и библиотек, даже не в мрак затхлых подземелий, к самым корням легенд и страхов. Исход теперь зависел не от теологии или политики, не от того, что скрывалось в каменных недрах под замком Монтоте, а от событий в далёком мире.

Наконец пред лицом барона де Монтоте и отца Клемана брат Амори изрёк свой приговор:

— Сие явление, не есть ни чудо, ни простая ересь. Оно порождено местом и родом. Оруженосец Сериль — сосуд сей скверны. Его видения — не пророчества, но эхо греховных путей, что уклоняются от воли Господней. Оставить его в нынешнем состоянии — всё равно что хранить горящий уголь в соломе.

— Что же предлагаете вы? — вопросил барон Корнейль, и голос его был холоден, как зимний камень.

— Его надлежит удалить отсюда и предать изучению в Дижоне, под надзором мудрейших отцов Церкви. Мы должны постичь механизм сей скверны, дабы искоренить её. Во славу Господа… и во очищение вашего рода, мессир.

Отец Клеман при этом побледнел, ибо понял, что конец его надеждам на святыню, могущую прославить эти земли. Барон же увидел в этом прямую угрозу. Отдать Сериля — значит отдать часть тайны своего рода, признать свою «испорченность» перед лицом Церкви. Это политическая и родовая капитуляция.

Переглянувшись с приходским священником, барон Корнейль произнёс:

— Мы собрались здесь, чтобы понять природу того, что произошло. Я не хочу слухов, паники или необдуманных обвинений. Говорите по существу.

Отец Клеман, худощавый с горящими глазами, не заставил себя ждать:

— Брат мой Амори, монсеньор барон, как можно сомневаться? Сериль вернулся к нам не по воле дьявола, но по воле Господа! Разве не написано в Евангелии от Иоанна: «Аз есмь воскресение и жизнь»? Его возвращение — чудо, знак того, что Бог благоволит нашему замку! Возможно, это испытание нашей веры или даже предвестие великих перемен, но мы должны принять его как дар и молиться, чтобы понять Божий промысел.

— Сериль не проявляет признаков одержимости, - подтвердил барон, - не боится креста, молится усердно, ведёт себя смиренно. А в истории Церкви известны случаи чудесного воскрешения, например Лазарь или дочь Иаира...

Сказав в сё это Корнейль встал, его голос был спокоен, но твёрд:

— Отец Клеман, ваша вера достойна уважения, но мы не можем строить выводы на одних лишь чудесах. Сериль не был мёртв — он был лишь тяжело ранен, а потом в глубоком обмороке. Вспомните историю о рыцаре Гиле, который очнулся через три дня после погребения! Да, его возвращение странно, но это не чудо — это явление, которое можно объяснить естественными причинами. Мы должны изучить обстоятельства: получил ли удар по голове? Возможно, холод замедлил его дыхание до неуловимого уровня.

— Сериль сам говорит, что не помнит «выбора», — деликатно согласился со своим бароном отец Клеман, — это может указывать на потерю сознания, а не на воскрешение.

Брат Амори, поднаторевший в научных диспутах, слушал всё это внимательно. Затем он поднялся, заговорив:

— Вы оба правы… и оба ошибаетесь. Отец Клеман, вы принимаете желаемое за действительное. Барон, вы отвергаете возможность сверхъестественного, не имея доказательств. Но истина, как всегда, нуждается в изучении. Мы должны рассмотреть этот случай через призму как богословия, так и наблюдений.

Во-первых, Сериль не просто «очнулся» — он описывает ощущения. Он говорит о «тяге», о видениях, о голосах. Все это требует анализа. Во-вторых, труды Фомы Аквинского учат нас, что дьявол может имитировать чудеса, чтобы ввести верующих в заблуждение. Но как отличить истинное чудо от обмана? Только через тщательное наблюдение и сопоставление с Писанием. Я предлагаю следующее: мы проверим его реакцию на святыни, его знания о вере и его физическое состояние. Только так мы сможем понять, что перед нами: Божий дар, естественное явление или козни врага рода человеческого.

— Необходимо систематическое наблюдения за Серилем, - деликатно согласился отец Клеман. - Сопоставление его случая с трудами отцов Церкви.

Барон Корнейль подвёл итог:

— Хорошо. Продолжайте наблюдать. Но помните: если кто-то попытается использовать его для своих целей — я прекращу это. Сериль мой оруженосец, и я не позволю, чтобы его превратили в предмет необоснованных поползновений.

Взгляд барона встретился со взглядом Сериля, терпеливо стоящего у двери. В стальных глазах Корнейля мелькнуло нечто новое — не доверие, а расчётливый союз против общего врага. Он медленно поднялся.

— Брат Амори, ваш усердие достойно всяческой похвалы, — сказал он, и каждый звук его голоса был отточен, как клинок. — Однако чудесное спасение, как бы мы его ни трактовали, произошло на моей земле и по молитвам моего священника. Вопрос его веры и души — прежде всего вопрос моей ответственности и моей чести. Я не могу допустить, чтобы его вырвали из-под моего покровительства, пока не исчерпаны все средства для его… духовного врачевания здесь. Ну и зима, дороги трудны. У нас с вами ещё есть время.

Это был завуалированный, вызов. Игра вступила в новую фазу. Теперь Сериль был не просто подозреваемым, а разменной монетой в борьбе между местной властью и набирающей силу машиной централизованной Церкви. Хотя пока брат Амори не стал настаивать открыто.

Ну и зима вцепилась в Монтоте мертвой хваткой. Предложение брата Амори о переводе Сериля в Дижон повисло в воздухе леденящей угрозой. Барон, формально сославшись на непроходимость дорог и свой сюзеренный долг, выигрывал время. Но это было время, отравленное тенью возможного в будущем суда.

Дни стали похожи друг на друга, как звенья цепи. Каждый новый рассвет не приносил ясности, лишь отмерял толику выигранного или проигранного времени.

В темном углу за шторкой кормилица Изабо кормила грудью чужого ребёнка, если уж её собственный умер, но молоко не пропало, а рядом с ней молодая прачка шептала:

— Говорят, если прижать к груди монету, молоко станет сладким. Правда?

— Правда, отвечала Изабо, но только если монета серебряная и украдена!

Две служанки играли в «прятки с поцелуями» — одна закрывала глаза, другая целовала её в щеку, а потом нужно угадать, кто это был. Сериль смущённо отворачивался, когда молодой оруженосец Тибо крался к девушкам, чтобы украсть поцелуй.

Конюх Жак, вечно в лёгком подпитии, поскольку с лошадьми зимой мало возни, пытался станцевать с метлой, изображая «танец семи покрывал», и падал в кучу соломы, вызывая взрыв смеха.

Сериль, проходя мимо, стоял в тени, прижавшись к стене, чуждый этим радостям, не понимая толком, не осознавая всей душой, почему люди смеются над глупостями, почему им так важно прикоснуться друг к другу, почему они пьют, зная, что завтра будет голод и холод. Но он видел, как жизнь пробивается сквозь трещины страха…

Однако пока внизу текло рекой пиво и звучал смех, в верхних покоях время сгущалось, кристаллизуясь в тишине пергаментов и тяжести мыслей. Пальцы барона Корнейля, стоящего у полок библиотеки, скользили по корешкам книг, как по шрамам памяти: здесь запись о предке, чей меч был тяжелее грехов, а вот молитвенник испачканный чем-то похожим на кровь по краям — чья это кровь? Барон сжал кулак, в его жилах бился ледяной поток, словно бы что-то древнее, будящее эхо в камне.

Очередной пергамент зашуршал под пальцами Амори, как лед под сапогом путника. Внезапно свеча погасла. Тени слились в фигуру Сериля, неподвижную, как изваяние.

— Что теперь? — спросил Корнейль. Сериль смотрел на горизонт, где небо сливается с землёй.

— Теперь мы узнаем правду.

Барон кивнул. В его руках оказался свиток, последняя глава летописи де Монтоте, которую ему с поклоном вручил брат Амори и как только он вышел Корнейль бросил её в огонь.

Пламя принялось лизать слова и пепел поднимался к небу, как стая чёрных птиц. Замок вздыхал. Его камни спали, но не долго, пока не истекли те несколько недель, что перевернули жизнь замка Монтоте, время, насыщенное страхом, надеждой и тайной.

На рассвете, когда замок ещё молчал, как после битвы. Амори уехал, унося с собой труды и сомнения. Барон провожал его стоял на стене, его плащ развевался. Верный Сериль был рядом.

*Экюйе – то же что и «сквайр», то есть оруженосец или вооружённый.

Глава 12

Отец Клеман сидел у камина в своей келье, наблюдая, как огонь пожирает сухие ветки. Его пальцы, узловатые от возраста, поглаживали крест на груди, но мысли были далеки от молитв. Он думал о том, что Сериль стал для них Божьим даром. Не просто человеком, а дарованием свыше, живым доказательством того, что Господь не оставил этот грешный мир: «Если люди увидят, что чудо возможно, они вернутся к вере, — думал он. Они перестанут шептаться о ведьмах и проклятиях, перестанут винить барона в неурожае. Они будут усердно молиться».

Он знал, что Сериль не святой, но это не имело для него значения. Символы - важнее истины, если нужно, он превратит его в пророка, в живую реликвию. А если Сериль откажется? «Тогда его ждёт костёр», — холодно думал Клеман. - Но не как еретика, как мученика. А кровь мучеников всегда укрепляет веру»…

Тем временем брат Амори, доминиканец, не спал уже третью ночь, останавливаясь в холодных придорожных постоялых дворах. Он с грустью вспоминал свою комнату в замке Моноте, где пахло воском, пергаментами с показаниями крестьян, рыцарей, даже кузнеца — все говорили о Сериле, о его ране: «Ересь, — шептал Амори, - или что-то хуже».

Он вообще-то не очень верил в чудеса. Зато верил во власть церкви, которой служил орден доминиканцев. Если Сериль — еретик, его казнь укрепит её авторитет. Если он демон, его уничтожение сделает Амори героем. А если он ни то, ни другое? Он улыбнулся кривой, жёлтозубой улыбкой: «Я найду решение. Всегда находил».

Барон Корнейль стоял на стене замка, наблюдая, как ветер гоняет снег по двору. Его руки были сжаты в кулаки. Сериль был проблемой, которую можно превратить в возможность. Раз крестьяне боялись его, значит, это можно использовать, чтобы держать их в повиновении. Рыцари разделились из-за него — следовательно, его можно иметь в виду, чтобы их контролировать.

Но была одна проблема, которую барон не мог игнорировать – Жиль, его сын. То, что младенец особым образом реагировал на Сериля, пугало его больше, чем все чудеса и проклятия вместе взятые: «Что, если он не просто человек? Что, если он пришёл за моим сыном?»

Корнейль стиснул зубы: «Я буду использовать его, пока не станет ясно — друг он или враг. А когда станет, я решу, что с ним делать».

Сериль же сидел в своей башне, глядя на отражение в куске старого зеркала. Он уже не пытался ничего понять - выжить бы. А для этого — можно поиграть по их правилам. «Хорошо, — подумал он. - Если им нужны чудеса — я дам им эти чудеса. Если им нужна вера — я стану их пророком. Если им нужна угроза — я изображу демона. Но я не позволю им сломать меня»…

Внутри каменной крепости продолжалась своя жизнь, в тесноте и холоде. Барон и его семья в лице матери и сына, были обеспечены всем, кроме спокойствия. Их донжон был самым теплым местом в замке, где горели камины и ковры на стенах не пропускали холод внутрь.

Дни Корнейля и его матери старой баронессы Элоизы проходили в управлении делами замка, владения требовали присмотра и отчетов даже в холода. Они принимали гонцов, вели переговоры, молодой Барон принимал участие, а охоте на кабана или волка, если погода позволяла и слушал менестрелей. Старая баронесса вышивала у огня. Но даже здесь по углам скапливался иней, а вино в кубках иногда подергивается льдинками.

Рыцари и оруженосцы составляли военный костяк замка. Зима — время ухода за оружием и доспехами, которые чистили от ржавчины, чинили кольчуги, порой тренировались в большом зале, или во дворе, если было не слишком холодно. Оруженосцы прислуживали за столом, учлись воинским премудростям, чистили коней наряду с конюхами. Вечера проходили за рассказами о прошлых битвах и в спорах о достоинствах мечей, алебард, топоров.

Прислуга и ремесленники, повара, конюхи, кузнец, плотник - находились в непрестанных трудах, чтобы и замок работал, и самим не замерзнуть. Они спали в общих помещениях у очагов, их забота была видна повсюду.

Крестьян зимой в замке находилось даже больше обычного. Часть работала здесь постоянно, другие приходили из ближайшей деревни по необходимости — продать что-то, попросить совета или правосудия у сеньора. Их одежда была груба, некрасива и пропахла дымом.

Небольшая каменная часовня с узкими окнами закрытыми витражами — была духовным и социальным центром замка зимой. Внутри дыхание прихожан клубится паром, а местный капеллан Жан читал молитвы, закутавшись в плащ поверх толстой сутаны.

Утреня проходила ещё до рассвета, она предназначалась для самых ревностных, служба велась в полумраке, при свете масляных лампад. Месса служилась позже, часто в присутствии сеньора и его семьи. Проповеди отца Клемана звучали чаще и суровее, поскольку зима — символ бренности жизни, время для покаяния и размышлений.

Яркими пятнами выделялись церковные праздники: Рождество, Святки, Богоявление. В Рождество часовню украсили ветвями ели и падуба-остролиста, звучали особые песнопения. После мессы состоялся скромный по меркам знати пир в зале, где на один вечер грани между сословиями чуть стирались к общей радости.

Вечерня знаменовала конец дня. Её посещение — акт благодарности за прожитый день и просьба о защите в ночи. Звуки латинских псалмов разносились по замку, смешиваясь с запахом ладана и воска.

Вся жизнь зимой была упорной борьбой за тепло, свет и пропитание. Дровосеки разносили запасы дров и угля, заготовленные с осени, но постоянно тающие. Камин в зале и на кухне топили без остановки, в других покоях — экономно. Люди носили по несколько слоев одежды, даже в помещении. Шкуры животных и грубые ткани используются как занавеси и утеплители.

Осенние заготовки таяли на столах: солонина, копченая свинина и рыба, вяленая дичь, репа, лук, капуста из подвала, овсяная и ячменная каша, твердый черный хлеб. Свежего мяса было мало — резали только самых слабых домашних животных, плюс. Повара проявляли чудеса изобретательности, используя дорогие зимние специи, перец, сушёный имбирь, чтобы сделать поинтереснее однообразную пищу. Пиво и кислое вино пили все, поскольку они были калорийнее и безопаснее простой воды.

Подкрепившись, кузнец продолжил починку инструментов, плотник усердно ладил бочки, двери, телеги. Женщины пряли шерсть, ткали, чинили одежду, вышивали при тусклом свете сальных свечей. Псари и егеря были в почете. Охота — не только развлечение, но и способ пополнить запасы.

Стража на стенах сменялась чаще, чтобы не замерзнуть. Расчистка снега в бойницах и поддержание в порядке всего остального являлись их важной обязанностью.

Темнота наступала рано, поэтому свечи и факелы были ценным ресурсом. Замок рано погружался в сон, прерываемый лишь обходами стражи. Новости из внешнего мира приходят редко, что рождает тревогу и слухи.

Зима 1330 года в замке стала привычным временем суровых испытаний, но и глубокой общности. Холод и тьма уравнивают всех перед лицом природы, но жесткая структура феодального общества и ритм церковного года давали хоть какую-то опору. Это жизнь в миниатюре, сосредоточенная вокруг немногих тёплых мест, очага, алтаря, стола сеньора существовала в окружении безмолвного, заснеженного мира за стенами, который мог и победить эту организованную, дышащую каменную твердыню…

Весть о прибытии делегации из Дижона достигла замка за три дня до их появления. Гонец прискакал на лошади в пене, а сам полуживой от холода:

— Герцог Бургундский отправляет своего представителя, Мон Пэра мессье Клода де Шамплит, с важной миссией, — сообщил он, падая на колени перед бароном. - Они хотят увидеть чудо.

Корнейль выслушал его, не меняя выражения лица:

— Чудо? — это слово теперь преследовало его, как тень. - Подготовьте лучшие покои. И проследите за Серилем. Он не должен говорить с ними без моего разрешения…

Вскоре брат Клод де Шамплит, монах с глазами политика прибыл в сопровождении трёх вооружённых слуг и молодой женщины в мужском плаще со служанкой и своей свитой.

Де Шамплит был высокий, худощавый, с лицом, которое казалось высеченным из камня. Его глаза — холодные, серые — осматривали всё вокруг, как будто оценивая стоимость каждой вещи в замке.

На нём был тяжёлый шерстяной хабит, длинное, грубой ткани одеяние с капюшоном, чёрного цвета, поверх которого был накинут плащ из толстой шерсти тоже с капюшоном, с подкладкой из меха кролика. Пояс из верёвки — символ монашеского обeта, был повязан поверх хабита. Плащ застёгивался на груди простой фибулой.

Кожаные башмаки на ногах были дополнительно обёрнуты тканью и мехом. Монахи редко носили меховые перчатки, но в сильные морозы невозможно было обойтись без простых рукавиц.

Его лицо обрамляла короткая борода, а взгляд был сосредоточенным и строгим — как у должно у человека, сочетающего духовную жизнь с служением светской власти.

Клод де Шамплит, будучи приближённым герцога Эда, иногда появлялся при дворе, но его одежда оставалась скромной, аккуратной, однако без излишеств, хотя и не изношенной.

— Герцог Бургундский, — сказал он Корнейлю во время ужина, — очень заинтересован вашим случаем.

Его голос был мягким, почти ласковым, но в нём звучала сталь:

— В Дижоне говорят, что Бог явил здесь своё присутствие. Или… — он сделал паузу, — что-то другое.

Корнейль не ответил сразу. Он предполагал, что герцог мог искать повод для ужесточения своей власти. Бургундия была раздроблена, а молодой герцог Эд II, внук короля Франции стремился её укрепить. И если чудо в Монтоте окажется не божественным, а еретическим… это станет отличным предлогом для вмешательства и наведения порядка, как это понимали в Дижоне.

— Сериль — всего лишь оруженосец, — сказал Корнейль. — Его выживание — милость Божья.

Брат Клод улыбнулся, дескать: «Посмотрим».

— Брат Клод, вы встретились с доминиканецом Амори? – спросил его барон.

— Еще нет, мессир, - ответил тот, смакуя глоток подогретого гипокраса, густого и пряного. Его взгляд скользнул по залу, оценивая убранство, лица рыцарей, богатство утвари. - Но, несомненно, наша встреча предстоит. Брат Амори известная личность. Его рвение похвально.

Он сделал небольшую паузу, позволяя тишине за столом стать чуть более тягостной.

— Однако я предпочитаю составить собственное мнение, прежде чем выслушивать чужие выводы, - продолжил он, и в его серых глазах мелькнул холодный, аналитический огонек. - Особенно когда дело касается таких деликатных материй. Герцог желает не просто доклада, а понимания явил ли Господь здесь знамение, дабы укрепить веру в этих землях? Или же мы имеем дело с сомнительным фанатизмом, а то и с чем-то более опасным для души и для порядка…

Корнейль почувствовал, как невольно напряглись его мышцы. Слова гостя были гладкими, как отполированный камень, но в них сквозила угроза. «Порядок» - было ключевое слово. Порядок, который герцог намеревался навести повсюду.

— А ваша спутница, брат Клод? - перевел барон разговор, кивнув в сторону молодой женщины, которая сидела чуть поодаль, рядом со своей служанкой. Она не прикасалась к еде, лишь изредка подносила ко рту кубок. Ее лицо, обрамленное капюшоном плаща, было бледным и необычайно спокойным, а взгляд казался устремленным куда-то внутрь себя. - Я не ожидал увидеть в вашей свите даму.

Брат Клод позволил себе еще одну тонкую, почти невидимую улыбку.

— Трудно сказать кто в чьей свите? Жанна де Бар — это не моя спутница в обычном смысле слова. Женский взгляд, особенно взгляд посвященной Богу, порой бывает яснее самого проницательного ума мужчины. Она поговорит с тем, кого вы зовете Серилем. Наедине.

В желудке у Корнейля похолодело. Это был новый, непредвиденный ход. Доминиканец с его пытками и вопросами был понятен, как грязная лужа. Эта же молчащая сейчас женщина с прозрачными глазами — не понятна. Она могла увидеть что-то в его сыне, в Жиле. Или вытащить на свет то, что Сериль возможно тщательно скрывал.

— Я не уверен, что это уместно, - сказал барон, стараясь, чтобы в голосе звучала лишь отеческая забота. - Сериль ещё слаб. Его душа нуждается в покое, а не в новых испытаниях.

— Именно покой души мы и стремимся обрести для него и для всех, мессир, - мягко, но неумолимо парировал брат Клод. - Уверяю вас, графиня не причинит ему вреда. Её методы тихие. Она их применит завтра, после мессы. Если, конечно, вы не видите в этом помехи воле вашего сеньора, герцога Эда?

Это был не вопрос, а напоминание об иерархии. Корнейль стиснул челюсти.

— Конечно нет. Пусть будет по-вашему.

Тем временем в своей башне Сериль, глядя на мерцающий огонек свечи, чувствовал, как по спине пробегает холодок, не имеющий ничего общего с морозом за стенами. Он видел в окно, как въезжала делегация. Видел строгое лицо монаха и бледное, как лунный свет, лицо женщины. Он понял, что игра только что стала сложнее. Готовиться нужно было не к одному допросу. И если с доминиканцем он смутно представлял, как вести партию, то как действовать дальше не знал вообще.

А в капелле, стоя на коленях перед алтарем, отец Клеман молился не о смирении или ясности, а о силе обратить внимание герцога в свою пользу. Он видел в приехавших не угрозу, а новых, могущественных зрителях для того спектакля, который задумал. И он был полон решимости продолжить свою игру.

Замок же затих в ожидании. Но это было не мирное молчание, а затаившаяся перед прыжком общая воля…

Молодую женщину, прибывшую с делегацией, представили как Жанну де Бар — племянницу влиятельного бургундского сеньора. Она была одeтa в мужской камзол и плащ, а её волосы скрывались под капюшоном.

Она наблюдала за окружающими с любопытством, которое не пыталась скрыть. А Корнейль наблюдал за нею, ощущая, что контроль над ситуацией ускользает. И только Сериль предчувствовал, что его время выбирать ту или иную сторону подходит к концу.

Жанна де Бар-сюр-Сен была дочерью графа Эдуарда I де Бара и племянницей короля Франции. Она уже прославилась своим независимым характером, участием в политических интригах и даже военных конфликтах, например, поддерживала своего брата Эдуарда II де Бара в борьбе за власть.

Представительница одного из влиятельных лотарингианских родов, в долгой дороге, которая заняла целую неделю, была одета с учётом своего высокого статуса, климата и моды начала XIV века. На ней был плащ из тяжёлой шерсти или бархата — длинный, с меховым подбоем из горностая, застёгивающийся на золотую фибулу. Мех был не только теплом, но и символом статуса.

Она носила котт — длинное платье с рукавами, сшитое из шерсти, с высоким воротником. Под коттом короткий жакет для тепла. На голове у нее был барбет, украшенный жемчугом и вышивкой, а поверх него — капор-шаперон из меха. На руках перчатки из тонкого меха с вышивкой.

Обувь — пулены, узкие туфли с длинными носами, но закрытые меховыми сапогами. В качестве украшения — пояс с подвесками, кольцами, ожерельями из жемчуга и драгоценными камнями.

В её платье преобладали тёмные оттенки бордо, тёмно-синего, зелёного, чёрного — они подчёркивали благородство и были практичны особенно зимой.

Пока Жанна знакомилась с бароном её кортеж, отражающий статус располагался в замке. Это были две личные служанки и камеристка, которые помогали её одеваться, следили за гардеробом. Паж, молодой дворянин, выполнял мелкие поручения. Он же исполнял обязанности герольда, объявляя о её прибытии графини в города и замки.

Её охрана состояла из двух рыцарей в доспехах и парадной одежде, с гербом рода де Бар. Включая оруженосцев и лучников для защиты на дорогах воинов охраны было шестеро. А еще было у неё и духовное сопровождение в лице исповедника, монаха для молитв и духовного утешения. Вместе с Жанной ехали и две служанки.

Обоз состоял из кучера и возницы на запятках, следящего за повозками с багажом, продуктами и подарками. Повара и слуги готовили пищу и организовывали привалы.

Жанна приехала бы в закрытой повозке с меховыми одеялами, запряжённой четверкой лошадей. Для верховой езды она использовала дамское седло с подножкой. Они делали остановки в монастырях, замках союзников и королевских резиденциях. Зимой дороги были опасны, поэтому путь планировался заранее. Кортеж избегал лесов и болот, где могли скрываться разбойники.

Глава 13

Жанна вспоминала как зима 1330 года сковывала Бургундию своим хрустальным дыханием. Над Дижоном, где шпили герцогского дворца терялись в низком свинцовом небе, витал запах дымка от горящих в очагах яблоневых поленьев, когда в покоях, утепленных фламандскими гобеленами, она, вдовая графиня де Бар-сюр-Сен приняла решение присоединится к Клоду де Шамплит, чтобы съездить в Лотарингию, вопреки сезону и осторожным советам своего кастеляна.

Бургундия и Лотарингия были отдельными феодальными образованиями. Первая сосредоточилась на внутренних делах и укреплении своих позиций в составе Франции, а вторая оставалась самостоятельным герцогством, часто вовлечённым в конфликты с соседними территориями. Но между ними, точнее между герцогами Эдом IV и Рудольфом I, не было ни серьёзных споров, ни союзов, их отношения оставались нейтральными.

Кортеж вышел из восточных ворот на рассвете, когда первый синеватый рассвет только зацепил зубцы стен. Жанна не просто путешествовала — она двигала с собой частицу двора. Впереди ехали двое вооруженных рыцарей с гербом Бар — золотые рыбы на лазурном поле с золотыми же крестами. За ними следовала закрытая повозка на деревянной раме, затянутая вощёной тканью и плотными шерстяными занавесями. Внутри, на слоях ковров и меховых полостях, восседала сама графиня.

Её тёплый сюрко из тёмно-синего бархата был оторочен горностаем, а руки сжимали медную грелку с тлеющим углем. Рядом, на отдельном сиденье, сидела её фрейлина и ковчежец с документами: письма от Филиппа VI Валуа, герцога Бургундского Эда IV, печати, подтверждающие её статус племянницы королевы Франции Изабеллы и вдовы лотарингского сеньора. Она была живым символом союза двух земель, и каждая деталь её облачения, от вышитой сумы для молитвенника до манеры слегка кивать головой при обращении, подчеркивала это.

Римская дорога, ещё хранившая память о легионах, была признана лучшим путем. Но и она под снегом становилась коварной. Колеса повозки скрипели, проваливаясь в колеи, скрытые сугробами. Возница, закутанный в овчину, ругался сквозь ледяные усы. Время от времени к занавеске подъезжал старший из рыцарей, сир Анри:

— Всё благополучно, мадам. До Лангра осталось несколько льё.

Её мысли были уже в Нанси, где предстояло обсуждать дела опеки над землями мужа и тонкую игру между интересами Франции и независимостью Лотарингии. Брак сделал её ключевой фигурой в этом регионе, и это путешествие - его подтверждением.

К вечеру показались огни Лангра, вознесенного на свой холм. Ночлегом стал гостеприимный монастырь. Игумен, почтительно склонив голову, встретил её у ворот. Теплая братская трапезная, запах тушеной чечевицы и хлеба, тихое пение Повечерия-комплектория. Здесь, в келье, графиня чувствовала себя в безопасности, но даже туту её окружала аура власти — двое слуг проверяли постель, рыцари несли ночную вахту у дверей.

Следующий день встретил их ледяным ветром с равнин Шампани. Дорога сузилась, превратившись в лесную тропу. Это были опасные места — в чащобах Аргоннского леса зимовали голодные и отчаянные отщепенцы, но вид хорошо вооруженных всадников и гербов на попонах лошадей был лучшим отпугивающим средством. На переправе через Марну ожидала заминка: паром скован льдом у берега. Пока слуги и местные крестьяне долбили лед, Жанна наблюдала из повозки. Её взгляд был спокоен и отстранен — задержку учли, как возможную в пути.

Грамота от герцога Бургундского, предъявленная сеньору ближайшего замка, обеспечила не только паром, но и ночлег в его укрепленном доме. У камина, попивая подогретое вино с пряностями, она вела вежливые, ни к чему не обязывающие беседы с хозяином, зондируя политические настроения региона.

На другой день они преодолели самый тревожный отрезок. Лес смыкался над дорогой, ветви, обремененные снегом, скрипели, словно кости великанов. Рыцари ехали, не снимая рукавиц с рукоятей мечей. Здесь свита двигалась максимально компактно, а вперед выслали легкого конного разведчика. Но обошлось — лишь стая воронов, вспорхнув с придорожного дуба, отметила их проход.

Наконец они подъехали к очередному замку Монтоте, вросшему в холм. Холод не просто щипал кожу – он впивался в кости, несмотря на меха и грелки. Барон Корнейль встретил их у ворот, стройный, одинокий, юный и печальный. Она представилась просто: «Жанна де Бар», не стала упоминать титулы — здесь, в этой каменной глуши, они звучали бы как насмешка.

Он низко поклонился, возможно узнав кто перед ним, и она увидела в его взгляде не интерес, а настороженность. За его спиной толпились рыцари и слуги — бледные, заиндевевшие лица, дыхание, застилавшее воздух паром. Запахи снега, конского навоза и дыма ударили в ноздри, знакомые и вечные.

Дорога была долгой, и усталость казалась не только телесной, но глубже — душевной. Каждый день пути в этой застывшей белизне, каждый ночлег в промерзлых монастырских кельях вытягивал из неё силы. Она чувствовала себя не путницей, а призраком, движущимся через сонный, заледеневший мир.

Когда она вошла в главный зал замка, тепло от камина обожгло лицо, словно пощечина. Ноги почти не слушались. Но расслабляться было нельзя. Каждый взгляд здесь был взвешивающим. Она была чужой — женщиной, да еще и со свитой приближённого лица самого герцога. Ей лучше было бы быть не графиней, а тенью, которая только видит и запоминает.

Трапеза в дымном зале оказалась грубой и обильной: солонина, черный хлеб, кислое вино, разбавленное водой и согретое пряностями. Сидели за длинным столом: брат Клод — холодный и расчетливый, как его жезл, барон — мрачный и погруженный в свои мысли, его мать, старая баронесса, — с лицом, похожим на высохшее яблоко, и глазами, которые всё видели.

Жанна почти не говорила, лишь наблюдала. Говорил в основном брат Клод. Он мягко, но неумолимо вел беседу к некоему Серилю, к какому-то странному «чуду». Она видела, как барон напрягался при этом имени, как его пальцы сжимали кубок. В воздухе висело что-то невысказанное — страх, жадность, расчет. Это был не ужин, а первый акт допроса. Она пила вино, но вкуса не чувствовала.

Ей выделили покои в донжоне — относительно теплые, но пропитанные сыростью и запахом старого камня. Жаровня потрескивала, отбрасывая прыгающие тени на стены, обитые потертыми коврами. Служанки принесли горячей воды, помогла снять дорожный плащ, барбет, вместе с тяжестью дня медленно сползая с плеч. Но отдыха не было, лишь тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в бойницах и далекими шагами стражи на стенах.

Она подошла к узкому окну, протерла иней. На дворе, в синеве зимней ночи, метель закрутила новый танец. Этот замок был не убежищем, а ловушкой — для всех. Для барона, для этого таинственного Сериля, заточенного в башне, и теперь — для неё. Она предполагала, что завтра ей возможно предстоит встретиться с ним.

Но усталость накрыла её волной, хотя сон не шел. Она прислушивалась к звукам замка — к его каменному сердцебиению и думала о том, что самое холодное здесь — не мороз за стенами, а тихий, расчетливый ужас, который поселился в его обитателях. Она приехала как наблюдатель, но уже чувствовала, как ледяные щупальца этой истории тянутся и к неё самой. Отдых был короткой передышкой между двумя мирами — дорогой, что осталась позади, и бездной, что ждала впереди.

Не в силах заснуть, Жанна вспомнила этих людей, их имена и роли вставали в её памяти, обретая новые, очертания. Она поняла, что отец Клеман, тот самый благостный капеллан, на деле видел в Сериле лишь символ. Он готов был ему простить участь мученика на костре, лишь бы укрепить свою власть и веру паствы, а истина его не интересовала.

Она осознала, что брат Амори, доминиканец, побывавший тут и уже уехавший был одержим не поиском чуда, а укреплением власти Церкви. Его не волновала суть происходящего, он искал лишь повод для возвышения бы его и ордена.

Жанна поняла, что барон Корнейль пытался использовать Сериля как рычаг для управления людьми и устранения внутренних раздоров в замке. Но его парализовал иррациональный страх за сына, который превращал холодный расчёт в паническую нерешительность.

Она не видела самого Сериля, который в своей башне, загнанный в угол, лишь выживал любой ценой.

Вся жизнь зимнего замка — от суровых будней до церковных праздников — теперь казалась ей ареной, где разворачивалась эта тихая, но жестокая драма. И её собственное прибытие в составе делегации было вторжением, которое подтолкнуло каждого из этих людей к новым шагам.

Метель началась в ночь — не внезапно, а с тихого, неумолимого завывания в щелях. К утру мир за стенами исчез. Окна моей комнаты залепило плотным, слепым саваном из снега; не было ни неба, ни земли, только белая, кружащаяся ярость. Дороги стерлись. Путники оказались в ловушке — не только Жанна и её люди, но и сам замок оказался отрезан от всего живого.

Эта вынужденная остановка многое изменила. Из гостьи — пусть и незваной — она превратилась в пленницу обстоятельств, и барон Корнейль смотрел на неё теперь иначе. В его взгляде читалось: «Вы теперь часть проблемы. Часть того, что я должен переждать и проконтролировать».

Дни слились в одно тягучее, монотонное полотно. Утренние мессы отца Клемана стали длиннее, проповеди — апокалиптичнее: Бог гневается, мир на пороге испытаний, и только вера — и, подразумевалось, руководство таких, как он — может указать путь. Его взгляд всё чаще останавливался на Жанне, будто включая и её персону в свою сложную игру.

Брат Клод, напротив, внешне казался спокойным. Он проводил часы в беседах с бароном, с его матерью. Его вопросы были тихими, как падающий снег, и такими же проницательными. Он изучал расклады, слабости, союзы. Жанна видела, как его глаза скользили по лицам за столом, отмечая, кто поддерживает взгляд барона, а кто отводит глаза при упоминании Сериля.

Метель стала союзником Жанны, создав пространство для тихих наблюдений. В замке, запертом бурей, истинные характеры проступали яснее. Она видела, как рыцари сбивались в кучки для игры в кости, и как их смех обрывался, когда в зал входил кто-то из приближенных барона. Она слышала шепот служанок у колодца во внутреннем дворе — они боялись не метели, а «того, что в северной башне», и перешептывались о младенце-бароне, который, по слухам, плакал беззвучно, когда ветер дул с определенной стороны.

Она несколько раз пересекалась со старой баронессой Изабеллой за вышиванием у большого камина в её покоях. Она говорила мало, но её вовсе не старческие, зоркие глаза видели всё. Однажды, глядя на бушующий за окном снег, она сказала тихо, будто сама себе: «Буря скрывает следы. И внутри, и снаружи». И взглянула на Жанну. Это не было дружелюбием, а предупреждением.

И конечно, тишина вокруг этого Сериля. Его башня, и без того отчужденная, в эти дни стала настоящей гробницей. Пищу ему передавали через стражу, не заходя. Никто не говорил о нем громко, но его незримое присутствие висело в воздухе — тревожное, как давление перед грозой. Барон явно тяготился присутствием гостей именно теперь, когда контроль был ему жизненно необходим. Каждый лишний свидетель, особенно связанный с герцогом, был для него угрозой.

Ветер выл как обезумевший дух. Жанна стояла у своего окна и думала, что все они: барон, монах, капеллан, загадочный узник и она сама — оказались заперты в этом каменном сосуде не просто снегом. Их заперли здесь их собственные страхи, амбиции и тайны. Метель лишь отрезала пути к бегству, заставив каждого смотреть в лицо тому, что он принес с собой. И она чувствовала, как под толщей повседневности — обедов, молитв, бессмысленных разговоров о погоде — зреет что-то тяжелое и неотвратимое. Они ждали не просто просвета в облаках, а развязки.

Однажды проснувшись поутру и поняв, что метель, кажется, слабеет она приказала служанке подготовить её «охотничий костюм». Его основу составил короткий пурпуэн, стеганый, подбитый шерстью, сшитый из дорогой ткани алого бархата. У него была высокая, плотно застегивающаяся горловина с пуговицами из позолоченного серебра. Узкие, длинные рукава, плотно облегающие предплечье, с рядом декоративных пуговиц от локтя до запястья. Короткий подол, доходящий примерно до середины бедра, подчеркивающий, что под ним нет женского платья.

Только шоссы самый скандальный элемент. Это не просто штаны, а две отдельные, плотно облегающие ноги «трубы» из тонкой шерсти. Темно-синие они крепились шнурками к поясной к специальному поясу. На женском теле, привыкшем к скрывающим контуры платьям, эта демонстрация формы ног была бы невероятно дерзкой.

Чтобы завершить образ и не замерзнуть в каменных залах, она накинула короткий, до колен, плащ-пелерину без рукавов, с капюшоном. Он был из более тяжелой шерсти, подбит белым мехом песца и застегнут на дорогую аграфу или фибулу на правом плече, оставляя свободной переднюю часть костюма.

В качестве обуви были узкие кожаные туфли с умеренно длинными заостренными носами — «пуленами», которые только входили в моду при бургундском дворе. На них был вышит герб и растительные узоры.

Широкий кожаный пояс, богато украшенный тиснением, металлическими бляхами и миниатюрным кошельком-киссой подчеркивал талию и низ пурпуэна, являясь символом дворянского статуса.

В головном уборе она проявила остроумие, соединив мужское и женское. Вместо мужского шаперона она надела изящную парчовую шапочку с подвязанным под подбородком тонким шарфом-горжэ, тогда как её волосы были убранными в две изящные косы под сеткой, что ещё больше подчеркнуло бы контраст мужского платья и женской прически.

Жанна появилась не как эдакая грубо переодетая амазонка, а представляла собой идеализированный образ юного знатного кавалера той эпохи. Костюм подчеркнул её стройность, ловкость и, что главное — власть. Она переняла не просто одежду, а визуальный язык мужской автономии и права на действие.

Реакция в зале была бы мгновенной. Барон Корнейль замер бы, его кубок застыл на полпути ко рту. Он увидел не дерзкую женщину, а политического соперника, напомнившего ему о своем происхождении и связях, которые куда выше его, баронских.

Брат Клод оценил этот жест как блестящую дипломатическую и театральную провокацию. Он понял, что недооценил свою спутницу.

Рыцари и оруженосцы застыли бы в смешанном чувстве шока, восхищения и смущения. Их мир четких границ пошатнулся.

Отец Клеман увидел бы в этом греховную гордыню и вызов божественному порядку, подтверждение своих самых мрачных подозрений о разлагающем влиянии внешнего мира.

Этот поступок в запертом метелью замке стал не просто развлечением от скуки, а политическим актом и психологическим взрывом, изменившим восприятие Жанны де Бар всеми обитателями Монтоте.

— Как я успела понять, дорогой барон, - обратилась она к немного смущённому хозяину замка, - что вы лишились одного из ваших оруженосцев. – Поэтому я хотела бы вам его на время нашей вынужденной задержки заменить.

— Сударыня вы дали нам гораздо больше своим присутствием, - куртуазно возразил барон.

Как женщина, вовлечённая в политику, она могла не проявить любопытства к «чуду» Сериля, конечно не как к мистике, а как к инструменту влияния.

— Кого из ваших оруженосцев зовут Серилем? – спросила она. – Это имя постоянно раздается в замке так словно карканье ворон или шелест их чёрных крыльев.

— Увы, графиня, его здесь нет, - развел руками барон. – Его чудесное исцеление вызвало волну тревожащих слухов. Из Дижона даже приезжал монах, как будто нам мало нашего замкового капеллана брата Жана и отца Клемана из местной церкви. На её крыльцо Сериль, как говорят, пришёл молиться, благодаря Господа за исцеление.

Жанна посмотрела на священника и тот смиренно склонил голову, стараясь не глядеть на её стройные ноги.

— Прошу к столу сударыня, господа, - пригласил собравшихся хлебосольный барон.

— Отчего я не вижу здесь ни вашей матери, ни жены, - спросила Жанна присаживаясь.

— Моя мать и я соблюдаем траур, оттого она редко появляется на людях, простите её, - отозвался барон. – А моя жена, мать моего сына любезная Альбофледа моему сердцу, умерла в родах.

— Domine, animam eiusaccipe, - произнёс отец Клеман. - Господь прими её душу.

Все осенили себя двуперстным знамением.

— Это вы простите меня барон, - скорбно произнесла Жанна, - я сама вдова и понимаю вашу скорбь. Но что случилось с этим Серилем?

— Мне не хотелось бы рассказывать всех подробностей, - ответил барон. – Хотя я оповестил об этом герцога и совет баронов. Если коротко, то этот оруженосец защищал моего сына и получил раны, от которых должен был умереть, но выжил.

— Он спас вашего сына, - удивленно произнесла Жанна, - и вы вместо того, чтобы посвятить его в рыцари, удалили от себя в холодную башню.

— Там хорошо топят, насколько я знаю, - попытался ей улыбнуться барон. – Я проверял.

— Если позволите монсеньор, - подал голос капитан гарнизона Олдрик де Ланжи и после милостивого кивка барона, продолжил, - Сериль славный рубака, он показал себя настоящим воином, но он ещё очень молод, ему рано становится рыцарем.

*Жанна де Бар († 1361), дама де Бар-сюр-Сен, знаковая фигура своего времени. Племянница королевы Франции Изабеллы и вдова Фридриха IV, сеньора де Линьи, находилась на пересечении интересов французской короны и лотарингской знати.

Глава 14

Она могла себе это позволить - облачится в мужское платье. Ей едва перевалило за двадцать — возраст, когда для иных женщин лишь начиналась жизнь у прялки. Но у неё уже была репутация дамы, которая смотрит в глаза судьбе, не опуская ресниц. В окружении шептались, усматривая в этом нечто иное — вызов, дарованный свыше или ниспосланный из преисподней.

Жанна де Бар не просила — она изъявила позволила себе легкое, почти невесомое упоминание за ужином, обращенное между тостом и блюдом из дичи:

— Мне сказывали, мессир, что среди ваших людей есть один необычный оруженосец. Было бы любопытно взглянуть на того, о ком ходят такие… противоречивые слухи.

Это была проверка не только оруженосца, но и самого барона. Согласится ли он? Как всё представит?

Корнейль, пойманный между необходимостью соблюдать гостеприимство и глухой неприязнью к предмету разговора, кивнул с каменным лицом:

— Как пожелаете, мадам. Только он человек простой и диковатый.

Вскоре Сериля привели. Он вошел не так, как входят слуги — робко, потупив взор, а как входят в знакомое, но нелюбимое место, тихо, осознавая каждый шаг, взгляд, опущенный не из смирения, а из привычного отстранения. Низко поклонившись, он остановился на почтительном расстоянии, застыв у края луча света, падавшего из высокого бойницы-окна. Пылинки танцевали в столбе света между ним и Жанной.

Она изучала его неспешно, как изучают редкую рукопись. Платье её было тёмным, как спелая слива, и этот цвет делал её светлый взгляд ещё острее, а кожу почти фарфоровой. Молчание в зале стало густым, тягучим.

Сериль не был красавец, но в чертах проступала упрямая, нестандартная четкость, будто высеченные ветром и внутренним напряжением. Руки, привыкшие к тяжести меча и узде, но пальцы при этом длинные и чуткие. А глаза были самой странной чертой - цвета промокшего пепла, они не бегали, не выражали ни страха, ни подобострастия. В них мнилась глубина неподвижной воды, под поверхностью которой угадывалось сложное, медленное движение. В них читалась не лета, а некая иная мера времени и память, не похожая на человеческую.

Жанна увидела не просто молчаливого юношу, а контраст - плечи воина и взгляд затворника. Он не прятал эти глаза, но и не предлагает в них заглянуть — они просто были, как факт природы. Где-то там, под одеждой таились следы недавней раны, о которой шептались.

— Как твоё имя? — голос Жанны прозвучал ровно, без снисходительности, но и без тепла. Это был голос женщины, привыкший получать ответы.

— Сериль, мадам, - он еще раз низко поклонился.

— И ты служишь оруженосцем у мессира де Моноте?

— Да, мадам. — В его ответах не было ни запинки, ни излишней готовности, только точность.

Она сделала паузу, давая словам отзвучать в памяти:

— Говорят, тебе сопутствует удача в бою. И… в выздоровлении.

При этих словах в воздухе повисло невысказанное. Барон Корнейль, стоявший чуть поодаль, едва заметно напрягся. Сериль же лишь чуть склонил голову, не опровергая и не подтверждая. Однако его молчание не казалось пустым, а наполненным, оно словно говорило: «Вы слышали то, что слышали. У меня нет объяснений, которые я готов дать».

Жанна откинулась на спинку кресла, не сводя с него глаз. Любопытство в ней сменилось холодным, аналитическим интересом. Этот человек был гвоздём, на котором держались противоречивые слухи. В нём чувствовалось что-то неуловимо иное, нарушающее привычный порядок вещей. Он не был ни дерзок, ни груб, однако непрозрачен. А для правительницы непрозрачность — либо угроза, либо потенциальный инструмент огромной силы.

— Достаточно, — наконец произнесла она, поняв, что юноша не склонен повторять то, что видимо не раз рассказывал и слегка кивнула. — Благодарю тебя, Сериль. Можешь идти.

Он поклонился — поклоном не слуги, но солдата, — развернулся и вышел тем же ровным, неслышным шагом.

Жанна повернулась к барону, и на её губах играла лёгкая, ничего не значащая светская полуулыбка:

— Интересный юноша, — сказала она, отводя взгляд к окну, будто уже думая о чём-то другом. — В нём чувствуется… потенциал.

Но в её уме уже щёлкнул точный, безошибочный механизм оценки: опасность или орудие? Изгой или находка? Одно она поняла точно, что этот Сериль не принадлежал Моноте. Он был как острый клинок, завёрнутый в холстину — бесполезный здесь, на полке, но способный решить множество проблем в умелых руках. И Жанна де Бар считала свои руки очень умелыми.

Замок Моноте был не просто скоплением башен и стен. Он был мирок, сотканный из ощущений. Сериль, пока его сопровождали из башни и обратно, хотя он и сам прекрасно знал дорогу, чувствовал запахи. Первым всегда ощущался дым. Не просто весёлый дым костра, а старый, въевшийся в самую сердцевину камня, густой и печальный дым очагов, а также сожжённых писем, расторгнутых договоров, забытых обетов. Он висел в залах вечным призраком, напоминая о прошлых зимах и угасших распрях.

Поверх него — травы: горький чабрец, едкая полынь, холодящая мята. Аромат, собранный когда-то заботливой рукой в замковых рвах. Запах болезней, бдений, долгого ожидания у постели. Запах заботы, ставшей ненужной.

А в основе всего — гниль. Тихая, глухая, как тление старых гобеленов. Гниль сырых подвалов, сгнивших запасов, балок, вобравших в себя влагу столетий. Гниль самого времени, неспешно разлагающего даже камень на беззвучную пыль.

Он слышал звуки. Скрип каждой двери был свой: тяжкий стон дубовых врат, тонкий писк потайной двери в библиотеке, жалобный визг ставни в западной башне. Это был язык замка, на котором он жаловался на бремя лет.

Между скрипами жил шёпот. Он струился по коридорам, как подземный ручей. То ли ветер в щелях, то ли отголоски давних слов — обрывки молитв, сплетен, признаний в любви или измене. Без слов, но с ясной, леденящей душу интонацией.

А над этим мирком — крики ворон. Не карканье, а именно крики — резкие, рвущие ткань неба, как когти рвут шёлк. Они не предрекали и не сообщали. Они лишь констатировали факт своего чёрного владычества над этими руинами и серым небом.

Он ощущал прикосновения - холод камня под ладонью был вечным. Он просачивался в кости, неся не зимнюю стужу, а глубинное, космическое безразличие материи, помнящей прикосновения давно истлевших рук, но забывшей их тепло. Дотронься до стены — и почувствуешь, как время вытягивает из тебя твою мимолётную, горячую жизнь.

И в сердце этого холода — лишь жаровня в его башне, к которой он вернулся. Туда подкинули новых углей, которые грели лицо и руки, оставляя спину во власти могильного холода. Это вечное противостояние — пламя в ладонях и лёд в позвоночнике — и было сутью Моноте. Отзвук битвы, давно завершённой, но чья память жила, как незаживающая рана. Замок был вечной паузой в падении. И сторожили эту паузу чёрные птицы…

А в этом время в сердце молодого барона зародилось некое чувство, столь же тихое и неотвратимое, как таяние снега на тёплом камне под февральским солнцем. Оно пришло не со страстью юношеской вспышки, а выросло из общего молчания двух овдовевших душ. Его притягивала не просто красота гостьи, отточенная, как лезвие, а та непоколебимая внутренняя крепость, с которой она правила, он, воин по духу, инстинктивно узнал родную стихию. Её спокойная уверенность была для него глотком чистого воздуха после удушья подозрений Моноте, а её ум — огнём, у которого так хотелось согреть свои всегда холодные от тревог руки.

Жанне, было приятно это тонкое, почтительное внимание. В нём, этом знатном рыцаре с глазами, видевшими уже много, не смотря на свою молодость, она чувствовала преданность и понимание, не требующее слов. Его зарождающаяся привязанность - были лестью для ума и бальзамом для усталой от одиночества женской души. Но её сердце, подобно хорошо охраняемой цитадели, было уже занято, а мысли обращены к другому — не к призраку прошлого, а к сложной партии будущего, к политическим расчётам и союзам, где личным чувствам отводилась роль пешек.

Её голос был тих, но ясен, как звон колокольчика:

— Мессир, — сказала она, глядя прямо на него, — я ценю вашу преданность и вижу благородство ваших чувств. Но моя душа и долг принадлежат иному пути. Мы оба знаем тяжесть утраты. Предлагаю вам дружбу и совместную молитву о душах тех, кого мы любили и кто нас покинул.

Их союз был скреплён общей печалью и предназначением. Они помолились бок о бок в домовой часовне, в присутствии окружения и брата Жана, замкового капеллана. Их голоса, сливаясь в тихом шепоте Pater Noster, парили под сводами, унося ввысь память о его погибшей жене и её покойном супруге в этой совместной молитве, ритуале разделения горя.

Жанна де Бар подошла к этому не как просительница, а как стратег, играющий на нескольких досках одновременно. Её убеждение было тонкой тканью, сплетённой из лести, политического расчёта и неоспоримой логики, где каждая нить укрепляла другую. Она начала не с просьбы, а с констатации факта, обрамлённого уважением:

— Мессир де Моноте, ваша крепость — воплощение порядка и силы. И то, как вы воспитали своих людей, достойно высшей похвалы. Взять хотя бы вашего оруженосца, Сериля. Его хладнокровие в той стычке с разбойниками была не просто удача, это выучка. Такая преданность и искусство рождаются только под началом мудрого сеньора.

Так она сразу возвышала барона, делая Сериля не его проблемой, а достижением, затем перейдя к сухой, но убедительной логике:

— Мне предстоит дальнейший зимний путь. Дороги небезопасны, а мой статус привлекает как излишнее внимание, так и чьи-то надежды. Мне требуется не просто телохранитель, а человек, чья верность проверена и доблесть неоспорима, а рыцарь, связанный личной клятвой. Но набирать в своё ближайшее окружение чужих людей — рискованно. Гораздо разумнее получить гарантии от человека, чью честь я уважаю.

Она делала паузу, давая словам проникнуть в мысли барона:

— Посвятив его в рыцари, вы не просто одарите его. Вы создадите живую, нерушимую связь между нашими домами. Его успех на моей службе будет и вашим успехом.

Здесь Жанна могла коснуться того, о чем барон, возможно, даже не решался сказать вслух. Она говорила мягко, но убедительно:

— Кроме того, мессир, сильные духом молодые люди, подобные ему, часто скучают и томятся в стенах даже самых сильных крепостей. Их энергия, не нашедшая достойного выхода, может обратиться вовнутрь. Подарите ему цель за пределами Моноте. Пусть он служит вашему дому на более широком поле. Это избавит вас от возможных будущих трений и даст ему возможность прославить ваше имя при дворе герцога. Это не потеря воина, а выгодное вложение вашего ресурса и подтверждение мудрости.

Она завершала, снова переводя всё в плоскость взаимного уважения и формального жеста:

- Я не прошу вас отдать своего человека. Я прошу вас позволить мне стать вашей союзницей в его судьбе. Даруйте ему рыцарское звание перед отъездом — пусть вся округа увидит вашу щедрость и силу вашего рода. А я, в свою очередь, буду считать его своим личным рыцарем, всегда помня, кому обязана. Это укрепит наши связи куда надежнее любой пергаментной хартии.

Таким образом, Жанна не просила, а предлагала барону безупречную сделку: из потенциально неудобного загадочного оруженосца он получал верного вассала за пределами своих стен, политический союз с влиятельной графиней, усиление своего престижа и изящное решение внутреннего вопроса. Отказ в таких условиях выглядел бы не как осторожность, а как мелкая скупость и отсутствие дальновидности…

Тесная башня, отведённая Серилю стала почти что святилищем нового, тревожного культа. Но Матье Вильнёв, которого прислал к Серилю брат Клод был не просто лекарем, а настоящим следопытом на грани запретного, коллекционером диковин, для которого человеческое тело было лишь сложным сосудом, а душа — недоказанной гипотезой. Представ перед Серилем, он спросил:

— Говорят, твоя рана, полученная в стычке с разбойниками, затянулась за одну ночь? — начал он без предисловий, его пальцы, нервные и цепкие, как щупальца, перебирали чётки. — Феномен, необъяснимый феномен! Утром остался лишь розовый шрам, будто затянувшийся год назад. Я не видел ничего подобного. Не помню описаний ни в трудах Авиценны, ни в записках алхимиков Рейна.

Сериль молчал, ведь молчание было его единственной броней. Он понял, что этот человек ищет не болезнь и лекарство против неё, а охотится на аномалию. Для него Сериль был не пациентом, а живой загадкой, ходячим нарушением законов природы, которое нужно расшифровать, разобрать на составные части, как сложный механизм.

Раскрой он свою тайну — и он перестанет быть человеком, рыцарем, даже чудом. Он превратится в объект, в curiositas, вещь, которую можно препарировать умственно, а затем, чего доброго, и физически. Живой диковиной, объектом коллекционирования и изучения, запретной тайной, которую нужно открыть любой ценой, нарушив естественные и божественные границы, инструментом для удовлетворения суетной, горделивой жажды знания, лишённой нравственного компаса.

— Ты веришь, что это было Божье вмешательство? — настойчиво допытывался аптекарь, пристально всматриваясь в лицо Сериля, будто пытался прочесть по движению зрачков скрытый текст его души. — Милость свыше? Знак избранности?

Сериль медленно поднял взгляд. В глазах Матье горел особый, огонь учёной жадности, смешанный с религиозным фанатизмом. Это был взгляд человека, который готов сжечь книгу, чтобы изучить состав её пепла.

«Нет, — пронеслась холодная мысль в голове Сериля. — Я не просто не верю в перст Божий, а точно знаю, что не тот случай. Хотя… Бог, если Он есть, действует через законы мироздания, а не вопреки им. Мой дух просто помнит иную формулу бытия, а потому стремится к целостности, а не к подчинению ранам и тлению этого мира».

Но вслух он не сказал ничего. Вместо этого обратился к аптекарю иначе:

- Ты же сам веришь в науку. Возьми же свой и постарайся с их помощью спасти душу — свою или чужую. Служи Истине.

Матье вздохнул, но в его вздохе не было разочарования — лишь азарт охотника, нашедшего особенно хитроумного зверя:

— Ни философского камня, ни эликсира жизни наука пока не открыла. Но твоя точка зрения - тоже ответ, — прошептал он. — Порой самые громкие истины звучат в тишине. Я могу подождать. Наука терпелива.

Сериль понял, что его рана зажила, но осада, где летели не каменные ядра, а вопросы, а полем битвы явилось его теперь уже собственное, подвластное ему тело, только началась…

Ночь перед церемонией его посвящения была не просто тихой, а словно вылитой из чистого, беспросветного молчания. Снег, падавший на зубцы Моноте, поглощал все звуки с жадностью. Казалось, сам замок, каменный исполин, затаил дыхание, замер в тягостном ожидании рассвета, который многое изменит. Сериль долго стоял у стрельчатого окна, вглядываясь в своё отражение в льдистом стекле — бледное, размытое, почти призрачное. Его посетил барон Корнейль, сообщив:

— Ты станешь рыцарем, — произнёс он ровным и холодным голосом. — Станешь называться шевалье. Получишь титул и с обязанности.

Сериль поднял глаза не увидел на лице барона ни гордости, ни симпатии:

— Это великая честь, мессир, - произнёс он тем не менее.

Уголок губы Корнейля дрогнул в подобии усмешки:

— Это моё решение. Ты слишком опасен, чтобы оставаться здесь. И слишком ценен, чтобы тебя просто убить. Жанна де Бар просила для себя сопровождения. Ты поедешь с ней как рыцарь её свиты.

И тогда Сериль понял, что титул не награда, а условие изгнания, облачённое в яркие одеяния. Барон не верил в чудеса, он верил в контроль. А что может быть лучше, чем отправить живое воплощение необъяснимого подальше от своих стен, освятив это обрядом?

А у барона де Моноте состоялся ещё разговор с Клодом де Шамплитом, путешествующим по поручению герцога Эда.

— Герцог Эд отправил вас с важной миссией, - сказал барон, пытаясь выяснить подробности у монаха, но тот отвечал уклончиво, не желая раскрывать все детали.

Монах Клод, скромно улыбаясь, принял из рук хозяина кубок:

— Благодарю за гостеприимство, барон, - сказал он с улыбкой. - На этот раз путь мой лежит на юг. Герцог пожелал, чтобы я посетил земли, где солнце греет даже зимой.

Барон де Моноте приподнял бровь:

—Неужели в Прованс? Или, быть может, вы решили наведаться к нашему святому отцу в Авиньон?

Монах Клод де Шамплит осторожно отпил вино:

— Авиньон — город достойный, но нет. Моя дорога лежала дальше, за горы, где древние камни хранят память о цезарях, а улицы шепчут на языке Данте.

Барон де Моноте улыбнулся, понимая намёк:

— Италия! Ну конечно. Но отправить миссию зимой через Альпы? Но что могло быть настолько важным, чтобы рисковать жизнью в этих горах?

Монах Клод де Шамплит, складывая руки на столе произнёс:

— Герцог Эд заботится не только о душах своих подданных, но и о благе Бургундии. Италия - это не только центр веры, но и место, где сплетаются нити торговли, политики и даже... брачных союзов.

— Неужели герцог присмотрел невесту для своего наследника среди итальянских красавиц? – удивился барон. - Или, быть может, вы везёте послание к самому королю Неаполя?

— Я лишь скромный слуга церкви, барон, - ответил монах уверенно, но туманно. - Моя задача — передать слова герцога тем, кто может их услышать, и привезти ответы тем, кто ждёт. Рим, Неаполь, Милан... В каждом из этих городов есть те, кто может стать другом Бургундии.

Барон де Моноте задумчиво покрутил кубок в руках:

— Друзья нужны, это верно. Особенно когда ветер войны начинает дуть с севера. Отец Клод, надеетесь помолиться у гроба святого Петра? Или всё время проведёте в переговорах с купцами и дипломатами?

— Конечно, барон, - ответил собеседник. - Я не забыл о своём долге перед Богом. Рим — город, где небо ближе к земле, а стены Ватикана хранят мудрость веков. Но и торговля, и политика — тоже часть Божьего промысла.

— Ну что ж, отец Клод, надеюсь, ваша миссия принесёт Бургундии больше пользы, чем головной боли. А теперь давайте выпьем за то, чтобы ваш следующий путь был менее тернист!

Клод де Шамплит поднял кубок в ответ:

— За Бургундию, барон. И за тех, кто ею правит.

Глава 15

Ранним утром бледный свет заструился сквозь узкие витражи капеллы замка Моноте, рассекая клубящийся дымок ладана. Всю ночь Сериль после исповеди простоял на коленях, на холодном каменном полу перед алтарем. Он не спал, вглядывался во тьму, прислушиваясь к биению собственного сердца и отдаленному завыванию ветра в бойницах. Его будущие латы, меч и шпоры лежали рядом, тускло поблескивая в свете одинокой лампады.

Обряд посвящения в рыцари, акколада был не просто церемонией, а словно вторым рождением, таинством, в котором сплетались воедино дух, кровь и сталь.

Сеньор де Моноте, его господин, придя утром, ненадолго опустился рядом с ним на одно колено. Капеллан замка, брат Жан, нарушая тишину, заговорил на языке церкви и вечности, начав с благословения оружия и духа будущего рыцаря.

Латинские слова, округлые и тяжелые, как галька, падали в тишину: «Domine Deus noster, caeli et terrae conditor, tribue famulo tuo Serilii fortitudinem et courageum… «Господи Боже наш, Творец неба и земли, даруй рабу Твоему Серилю силу и мужество, чтобы он достойно нёс бремя рыцарского звания. Очисти его сердце от греховных помыслов, наполни его верностью, справедливостью и милосердием. Да будет он защитником слабых, слугой истины и воином Твоим на земле. Христом, Господом нашим. Аминь»

Замковую капеллу осветили свечи, чьё пламя трепетало на сырых каменных стенах, рождая пляску ненадёжных теней — будто сама душа замка не могла найти покоя. Здесь собрались рыцари и оруженосцы замка, чтобы поучаствовать в обряде. Среди них были и местные, Жоффруа, Юг, а также гости замка из сопровождения графини Жанны де Бар и Клода де Шамплита.

Наступила долгожданная кульминация. Сеньор поднял меч трижды коснулся плоской стороной клинка плеч и головы оруженосца –правое плечо, левое и темя. Каждое прикосновение сопровождалось формулой, в которой земная власть сеньора подтверждалась волей Небес и которую барон повторял за монахом: In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, te militem consecro… «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, я посвящаю тебя в рыцари. Да будет меч твой орудием справедливости, а сердце твое – крепостью веры. Будь храбр, честен и милостив, и да пребудет с тобою благословение Господа нашего Иисуса Христа вовек»

Когда барон возлагал тяжёлый меч на плечи и голову Сериля, холодный металл жёг сквозь ткань и волосы на макушке:

— Клянёшься ли ты служить Богу, нашему герцогу, мне, своему сеньору, - спросил барон, - и благородной даме, которой будешь предан до последнего вздоха?

— Клянусь, — прозвучал ясный голос.

В тот миг, когда сталь коснулась его правого плеча, Сериль почувствовал что-то вроде внутреннего жжения, но не огненного, а скорее светового, будто в потаённой комнате его существа внезапно вспыхнула лампада, освещая забытые углы. Что-то дремавшее в нём — проснулось:

Новый статус: «Рыцарь» - создаётся своё древо навыков.

Улучшение базовых параметров:

Выносливость: +20% за счёт окончательного излечения и адаптации к физическим нагрузкам.

Интеллект: +15% благодаря «Космическому Осознанию» и новым сведениям.

Харизма: +10% за счёт эффекта от «Дар Любви» и нового статуса рыцаря.

Уклонение: +25% благодаря «Интуиции диверсанта».

Барон вручил ему меч, который Сериль, поцеловав вложил в ножны, после того как его чресла обернули поясом другие рыцари и последней частью ритуала стало закрепление на его ноги шпор, для чего принесли небольшую скамейку и Серил поставил на неё поочерёдно тяжелые сапоги. Склонившиеся оруженосцы были преисполнены важностью порученной им миссии.

Новый рыцарь, чей голос чуть дрогнул от волнения, положив свои сложенные ладони между рук сеньора, произнес клятву вассала на народном, бургундском наречии:

- Я, Сериль де Жу, вверяю себя вам, мой сеньор, и клянусь верой и преданностью,что стану вашим верным человеком, от всего сердца и без измены,чтобы хранить и защищать вашу честь и ваши земли,против всех, кто живёт и умирает, кроме моего Творца и святой Церкви.Я никогда не подниму оружие против вас и не раскрою ваших тайн,и буду служить вам в мире и на войне, советом и делом,пока жив, с помощью Божьей и Пресвятой Богородицы.Да поможет мне Бог, эти святые Евангелия и Святой Бенигн.

А затем, снова обратив взор к алтарю, он прошептал молитву, которой его научил отец Ансельм: Domine, benedic me ad servitium Tibi et domino meo Walterio… «Господи, благослови меня на службу Тебе и моему сеньору. Даруй мне силу защищать слабых, мудрость отличать добро от зла и верность до конца моих дней. Пусть мой меч будет всегда направлен на защиту праведных, а сердце мое – открыто для милосердия. Аминь»

Церемония слилась с мессой. Капеллан, осеняя рыцаря крестным знамением, возгласил псалом, который был боевым гимном и личной молитвой каждого воина: Diligam te, Domine, fortitudo mea! Dominus petra mea et robur meum et salvator meus! «Возлюблю Тебя, Господи, крепость моя! Господь – каменная скала моя и ограждение мое, Избавитель мой!

И наконец, прозвучало призывание могучих небесных покровителей, тех, кто сражался с Драконом и низвергал восставших ангелов: Sancte Michael Archangele, defende nos in praelio; sancte Georgi, miles Christi, ora pro hoc milite novo. Ut ab omnibus insidiis diaboli et periculis bellorum liberetur. Amen «Святой Михаил Архангел, защити нас в битве; святой Георгий, воин Христов, молись о сем новом рыцаре. Да избавится он от всех козней диавольских и опасностей войны. Аминь»

Обряд акколады завершился. Теперь перед сеньором де Моноте стоял не оруженосец, но рыцарь. Дым ладана, слова молитв, холод прикосновения стали и жар клятвы сплелись в нем в единое целое. Он вышел из прохлады капеллы в утро своего первого дня, неся на плечах не только тяжесть новых доспехов, но и всю тяжесть христианского рыцарского идеала – хранить веру, служить господину и защищать слабого.

С противоположной стороны капеллы за ним наблюдала Жанна де Бар. Её взгляд, не упускал ни одной детали. Она видела напряжённую линию его плеч, сдержанность движений, отсутствие особой радости на лице новоиспечённого рыцаря. Он был не таким, как предполагала его юность. В нём таилась глубокая, тревожная загадка. И она, Жанна, женщина, чей ум был её главным оружием, намеревалась это загадку разгадать.

После ритуала вассальной клятвы следовало символично преломить хлеб за одним столом — этот древний обычай, олицетворял единство, доверие и общую судьбу сеньора и его вассалов. В бургундской традиции XIV века такой жест стал кульминацией церемонии в замке.

Солнце уже вовсю светило сквозь узкие стрельчатые окна большого зала, отбрасывая золотые блики на каменные стены, увешанные гобеленами с сценами охоты и битв. Очаг потрескивал, наполняя воздух запахом горящих поленьев и пряностей. За длинным дубовым столом собрались сеньор, барон де Моноте, его вассалы, и новый рыцарь, только что принесший клятву.

Барон взял с подноса, который принёс слуга, большой круглый хлеб — тёмный, с хрустящей коркой, испечённый по старинному бургундскому рецепту с добавлением мёда и орехов. Хлеб был благословлён капелланом замка и посыпан солью — символом нерушимого союза.

— Mes compaignons, — сказал Корнейль и его голос эхом отозвался в зале. - Мои спутники, сегодня мы уже не просто господин и вассалы, но единая плоть и единая кровь под защитой Бога и святого Бенигна. Разделим этот хлеб, как отныне будем делить радости, печали и битвы.

Он преломил хлеб на четыре части и передал первую самому молодому рыцарю — тому, чей голос дрогнул во время клятвы. Сериль, поклонившись, принял кусок, отломил от него маленький кусочек и вернул сеньору. Так хлеб пошёл по кругу: каждый отламывал часть и передавал соседу, пока все не отведали от одного каравая.

Слуги подали густое, тёмно-рубиновое вино. Барон поднял кубок:

— À la loyauté! Et à la Bourgogne! («За верность! И за Бургундию!»)

Рыцари повторили тост, и зал огласился звоном кубков, смехом и обещаниями, которые, как все верили, будут крепче каменных стен замка.

Уже облачённый в новые доспехи, Сериль испросил позволения проститься с младенцем, сыном барона, крохой Жилем. Корнейль кивнул, скрестив руки на груди.

Сериль прошёл по знакомым коридорам, войдя в покои юного наследника, подошёл к резной колыбели. Ребёнок, обычно плаксивый, тут же затих. Большие, ясные глаза уставились на гостя. Потом Жиль и вовсе протянул к нему пухлые ручонки. Сериль, не раздумывая, взял младенца на руки, ощутив тепло этой хрупкой, жизни. И тогда младенец, может быть, впервые засмеялся. Тихий, чистый, хрустальный смех прозвенел в мрачной комнате, как упавшая на каменный пол серебряная ложка. В серых глазах младенца он увидел не бездумную радость, а словно бы узнавание. Как будто этот крошечный человек, недавно пришедший в мир, уже знал его. И ждал.

«Что ты такое? И что такое мы?» — пронеслось в голове Сериля. Но вопрос остался беззвучным. С осторожностью, он вернул Жиля в колыбель, развернулся и вышел из покоев, не оглядываясь на недоуменные взгляды за своей спиной.

Смех младенца оказался настолько неожиданным и совершенным, что служанка, по имени, кажется, Эммелин и кормилица Изабо замерли. Сериль же ощущал небывалую лёгкость и тревогу одновременно. Его сердце билось учащенно, а мысли кружились вокруг маленького сына барона, который проявлял к нему особое внимание, невозможное для ребёнка.

Для Сериля-Ми-ми это было очевидно, человеческое дитя поступало также, как прежде ворон, чье тело тоже послужило некоторое время вместилищем для космического странника. Но в отличие от ворона их с наследником души составляли одно целое, Серилю он стал как брат близнец...

Жанна де Бар, когда Сериля снова спустился вниз, решила испытать новичка. спросив осторожно, изучая его реакцию:

— Ты будешь скучать по замку, Сериль?

Сериль слегка опустил голову, пытаясь совладать с нахлынувшими чувствами. Чуть поколебавшись, ответил искренне:

— Он был моей семьёй...

Эти слова присутствующие оценили. Даже сам барон посмотрел на Жана чуть иначе. Ситуация становилась сентиментальной. Но тут раздался резкий звук трубы. Пришла команда собирать оружие и снаряжение к выезду отряда почти готовому отправиться в путь, воцарилась суета, далёкая от священной торжественности: грузили поклажу на лошадей, проверяли упряжь. И в этой суматохе проступила другая, тихая драма расставания.

Сериль, облачённый в новые латы, стоял во внутреннем дворе, чувствуя себя чужим и нелепым среди привычных лиц. Он был уже не своим, не обычным оруженосцем, спящим в общей казарме у конюшен, но ещё и не совсем чужим.

Первыми к нему подошли оруженосцы, его вчерашние собратья по соломенным тюфякам. Они стояли кучкой, сдвинувшись плечом к плечу, некоторые смотрели в землю. Чувства их были сложными, в них перемежались и зависть, и грусть.

– Так что, теперь мы тебя «сир» называть должны? – буркнул наконец Пьер, самый младший.

Сериль хотел улыбнуться, сказать что-то бравурное, но вместо этого просто протянул руку для пожатия:

– Запомните меня как просто Сериля.

– Удачи тебе, рыцарь, - сказал другой. - Не опозорь нашу конюшню.

Они толпой, неловко, похлопали его по спине и быстро растворились, словно стесняясь собственной сентиментальности.

Из тёмного прохода у кухни вышла старая Мари, с узелком, с чем-то завёрнутым в грубое полотно. Глаза её, выцветшие от дыма очагов, были мокрыми:

– Возьми, мальчик, – её голос скрипел, как несмазанная дверная петля. – Сыр, хлеб, сало. Дорога дальняя., на одних молитвах далеко не уедешь.

Она сунула узелок ему в руки, и её жилистые пальцы, привыкшие к тесту и вёдрам, на мгновение сжали его ладонь с силой, которой он не ожидал.

– Возвращайся. А то, кто мне дрова колоть будет? Новые-то лентяи…

Она не договорила, махнула рукой и, шаркая сабо, скрылась обратно в своё царство запахов тушёной капусты и дыма. Этот узелок, пахнущий домом, был дороже мешка золота.

Конюх с лицом, как измятая кожа, и добрыми, как у старого пса, глазами, привел под уздцы его боевого коня, Гнедка, уже оседланного и беспокойно переступающего с ноги на ногу. Старый товарищ по выездкам смотрел на Сериля умным, печальным взглядом:

– Помнишь, как ты его объезжал? – спросил конюх. – Раз семь с него слетел. Я тогда думал, воина из тебя не выйдет.

Сериль подошёл к Гнедку, провёл ладонью по его теплой, бархатистой морде. Конь тяжело вздохнул, и его дыхание, пахнущее овсом и летом, окутало лицо рыцаря.

– В путь, друг, – прошептал он так тихо, что только конь мог услышать.

Вытер вытер лицо рукавом грязной куртки, то ли от пота, то ли от проступившей слезы:

– Ладно, хватит. Госпожа графиня ждёт.

Уже когда труба протрубила сбор, из кузни вышел сам кузнец Анри, человек-гора с обожжёнными руками. В тёмных глазах не было ни лести, ни подобострастия, только оценка:

– Меч у тебя хорош, - сообщил он. - Но важно, ещё кто им рубит. Не торопись, руби один раз, но наверняка.

Это был единственный совет по воинскому делу, который Сериль получил в это утро и последний в замке. Когда кортеж тронулся, Сериль на гнедом жеребце ехал рядом с повозкой графини. Проезжая под решёткой ворот, он обернулся в последний раз, проведя взглядом по стене, ну которой у бойниц стояли стражники. Они не махали, не кричали, будучи частью этого серого камня, частью его прошлой жизни. Тоже провожали не рыцаря, а мальчика, который рас на их глазах, которого тут порой бранили, но которого знали. И вот отпускали его в мир, где правили сталь, и кровь.

Сериль повернулся к дороге. Жанна де Бар перебирала чётки из слоновой кости. Её губы шептали знакомые молитвы, но лицо, обрамлённое мехом капюшона, оставалось непроницаемо-спокойным, как поверхность лесного озера под первым льдом. Правительница не имеет права выказывать страх; её тревоги должны таять, не достигнув взгляда.

Двое рыцарей из кортежа графини и их оруженосцы поздравляли нового спутника с первым испытанием, напутствуя идти вперёд смело и уверенно. Сам Сериль чувствовал себя немного потерянным, всё ещё под властью недавних переживаний.

Бернар де Фонтенуа, был известен своим мастерством владения копьем, Анри де Куртенэ, прославившийся победой над еретиками во время Крестового похода пастушков. Каждый из них поделился личным советом, помогающим преодолеть трудности похода и укрепляющим решительность и уверенность молодых рыцарей.

Кортеж Жанны де Бар двигался неспешно по дороге, ведущей от Дижона на восток. Шесть латников в добротных бригантинах и хауберках ехали впереди, сзади и по бокам крытой повозки. А рядом с занавешенным входом в повозку следовал юный Сериль. Его начищенные латы слегка скрежетали, а новый меч непривычно тяжело стучал по стремени. Посвящение в рыцари отняло много сил и глаза его слипались.

В какой-то момент он и другие заметили фигуру у обочины. Это был монах. Но не бенедиктинец или цистерцианец, а один из тех бродячих проповедников, что плодились непонятно откуда. Одежда его, некогда серая ряса, превратилась в тряпье. Он сидел на заснеженном камне, обхватив колени, и монотонно раскачивался вперёд-назад. Но когда авангард всадников поравнялся с ним, качание прекратилось, монах поднял голову:

– Мир путникам, – голос у него был сухой, лишённый всякой интонации. – И благословение им, если оно поможет против того, что рыщет в этих лесах.

Оруженосец следовавший впереди, бородатый гигант по имени Бернар, нахмурился:

– Пропусти проповедь, брат. Дорога длинная, а день короткий.

Монах уставился не на него. Затем его взгляд, глубоко утонувший в глазницах, скользнул по доспехам Сериля, задержался на занавеске повозки и вернулся к юному рыцарю. Взгляд этот был липким, полным немого укора:

– Рыцарь, – прошелестел монах. – Ты ищешь славы? Здесь её не найдёшь. Только вечный покой.

Сериль почувствовал, как у него зашевелились волосы на затылке. Он огляделся по сторонам. Тут из повозки послышался мягкий, но властный женский голос:

– Не будем терять времени.

Но тут монах вскочил на ноги, и его худое тело затряслось не то от страха, не то от исступления:

— Разбойники! – он закашлялся горьким, беззвучным смехом. – Но, если бы это были просто живые люди с живой жаждой золота! Их можно было бы умилостивить, купить, убить! Нет, молодой господин… Нет, благородная дама…

Он попытался подойти к повозке, но охранники инстинктивно сомкнулись.

— Они приходят с туманом, – вещал оборванец и его голос вдруг стал низким, навязчивым. – Не слышно ни скрипа колёс, ни конского ржания, ни даже звона их оружия.

Монашек провожал кортеж, проезжающий мимо своим воспалённым взглядом, желая убедиться, что его слушают:

– Они видят будто кошки, а лица их скрыты белыми личинами. Гладкими, как скорлупа яйца, с одними только дырьями для глаз, вбирающих в себя свет, как болотная топь.

Последний из оруженосцев арьергарда хмыкнул, но уже не так уверенно:

— Маски – дешёвые страшилки для крестьян.

В высящемся вдоль дороги лесу по-прежнему было тихо.

Глава 16

Сзади раздавался голос оборванного монаха:

– Прошлой полной луной они напали на купеческий обоз из Лиона. Я шёл позади, надеясь на милостыню и видел. Удар – и человек падает, без крика, будто его свечу задули. Некоторых они увели с собой в глубь леса, к старым каменоломням. Туда, где, говорят, стонали последние заживо замурованные альбигойцы. Оттуда никто не возвращался. Никогда.

Монах ковылял за конвоем графини крича:

– Их зовут «Призраками из Шалона». Это души тех, кто погиб в стычках, на чьи кости никто не пролил святой воды, чьи имена забыты в веках. Они не знают покоя и ненавидят не богатство, а саму жизнь - её тепло, шум, надежды. Они хотят всё это погасить, как они погасили свет в глазах тех, кого увели.

В повозке графини стояла тишина. Никто в конвое тоже не сказал ни слова. Монах, выдохнув свою страшную исповедь, казалось, съёжился, стал меньше:

– Дорога будет мимо Чёрного Оврага, а затем через мост, кричал он вслед. - Не останавливайтесь там на ночлег, не разводите огонь. И если сгустится туман, и вы услышите шорох… молчите. Молитесь про себя и надейтесь, что они сегодня сыты.

Сказав это, он отступил назад к краю леса, и растворился меж стволов так же бесшумно, как описанные им призраки. Ещё долгое время никто не произносил ни слова. Первым нарушил тишину рыцарь Бернар:

– Бред помешанного. Двигаемся дальше!

Но охрана графини была уже не та. Всадники озирались не с привычной профессиональной скукой, а с напряжённым вниманием, руки то и дело ложились на рукояти мечей. Глядя на сгущающиеся перед ними сумерки, они думали уже не о рыцарской славе, а о глазах, вбирающих свет, как болотная топь. И впереди, точно зловещая метка на их пути, представлялся вход в длинный, поросший елями Чёрный овраг.

Конвой медленно двигался вперёд. Звяканье доспехов и фырканье лошадей звучали теперь неестественно громко, вызовом гнетущей тишине окружающего леса. Бернар ехал во главе, прямой и жёсткий, как клинок. Он чувствовал на своей спине тяжёлые взгляды людей, их ожидание.

Когда тень от елей накрыла их, и воздух стал чуть теплее, Бернар резко поднял руку:

— Стой! - он развернул коня, чтобы видеть всех. Лица воинов в сгущающихся сумерках были бледными масками. Голос, глухой от металла, стал твёрже и человечнее, зазвучал на этой внезапной, мёртвой тишине:

— Вы слышали бредни. Монах наголодался до видений, — начал Бернар, и его слова падали, как камни в холодную воду, не вызывая ряби. Он видел, что его люди хотят не верить в слова прохожего, но страх уже пустил корни.

Предводитель вздохнул, поменяв тактику:

— Ладно, допустим, он не лжёт. Допустим, там, — он кивком указал куда-то за стены оврага, — бродят тени, голодные духи. Что из того? Ведь с нами Крест Господень и заступничество Девы Марии.

Он проехался вдоль конвоя, глядя в глаза каждому:

— Они ненавидят жизнь? Прекрасно! Но мы-то с вами — живы. В наших жилах течёт кровь, а не болотная слизь. Мы дышим, мы ругаемся, когда седло натирает. У нас есть имена! Я — Бернар де Фонтенуа, мой добрый друг и брат Анри де Куртенэ. Ты — Гийом Мясник, тебя так прозвали под Аженом. А ты — юный Клодон, который боится темноты, но ни за что в этом не признается.

Названные им выглядели не как блестящие воины, а как суровая, неотъемлемая часть зимнего пейзажа — занесённые снегом глыбы, обтянутые выделанной кожей, железом и грубой шерстью. Они излучали не благородство, а устрашающую, надёжную мощь. И когда их ладони ложилась на рукоять оружья, это был не нервный жест, а спокойное, привычное движение мастера, проверяющего инструмент перед работой. Некоторые неуверенно хмыкнули.

— Они забрали купцов? Те — не воины, - продолжал Бернар. - У купцов в глазах был страх потери золота. А у вас? В ваших глазах должен гореть огонь ярости, веры во Христа, в сеньора, в свою верную руку! Они хотят этот огонь погасить? Пусть попробуют! Но гаснут свечи, а наш костёр можно лишь залить их кровью. Или отступить перед ним.

Бернар выхватил меч и сталь с коротким свистом рассекла влажный воздух. Затем он вложил клинок в ножны, звук был решительным:

— Мы не будем молиться шёпотом. Разведём ночью самый большой костёр, какой только можно в этом проклятом овраге. И будем орать песни такие громкие и похабные, что от них у призраков, будь они трижды прокляты, оглохнут уши на всю их вечную посмертную маету. Мы пройдём, потому что мы — живые, которым негоже бояться теней.

Он снова оглядел всех и его голос окончательно превратился в металлический лязг приказа:

— Вперёд! И пусть тот, кто первый услышит шорох, крикнет так, чтобы его услышали в Дижоне! Мы устроим им шум, какой они за свои бесконечные века и не слыхали!

Бернал подъехал к Серилю, который оставался рядом с каретой графини де Бар, выглянувшей из окна и проговорил уже более тихим голосом:

— Кроме того, у нас есть свой… призрак, - при этом он с жесткой улыбкой глянул на юного рыцаря и низко поклонился графине.

Конвой тронулся дальше. Страх не исчез, продолжая висеть в воздухе, густой, как обещанный туман. Но к нему теперь примешалось что-то новое — вызов. Руки на мечах сжимались не в судорожном ужасе, а в готовности.

Они ехали по заснеженному лесу не как жертвы, а как непрошеные, шумные гости, готовые нарушить вековой покой. И в этом был первый, маленький акт неповиновения Смерти. А пока они ехали, самые зоркие из них могли поклясться, что в глубине лесной чащи, меж стволов, на мгновение мелькнули и погасли бледные точки — словно чьи-то холодные, безжизненные глаза, наблюдающие за их дерзким, живым пламенем.

Графиня Жанна слегка приподнялась на своих мягких подушках, её лицо было задумчиво и даже немного печально, хотя взгляд блестел игривым блеском:

— Сир Сериль... – тихо начала она, едва уловимо улыбаясь. Голос её был мягким, почти интимным. Она посмотрела на молодого рыцаря долгим взглядом. — Знаете, почему женщины любят храбрых мужчин?

Тот, застигнутый врасплох, смущённо пожал плечами, пытаясь собраться с мыслями, по привычке огляделся по сторонам, наблюдая за своей зоной ответственности, справа по пути движения каравана:

—Потому что они защищают честь и достоинство дам? –предположил он.

Жанна улыбнулась, приоткрыв вуаль тонкой рукой, украшенной кольцами:

— Нет, дорогой сир рыцарь, не только поэтому, - проговорила она. - Женщины любят смелых мужчин, потому что чувствуют себя ближе к чему-то истинному. К настоящей жизни, понимаете? Когда мужчина смело смотрит смерти в лицо, его дыхание становится глубже, кожа теплее, глаза ярче...

Она остановилась, давая словам проникнуть глубоко в сознание Сериля, потом заговорила вновь, мягко и доверительно:

— Вот почему наши предания полны рассказов о подвигах. Люди рассказывают истории о героях, потому что боятся умереть зря, прожив тусклую, серую жизнь, подобную той самой тьме, что ожидает нас всех потом.

Голос её приобрёл оттенок властности, смешанной с женской нежностью:

— Послушайте меня внимательно, мой друг. Настоящая доблесть — это не только умение убивать врагов. Это ещё и умение жить вопреки всему. Быть настоящим мужчиной значит нести радость, тепло и веру в лучшее. Отдать своё тело битве легко, сложнее отдать душу живой любви, страстям, желаниям. Остаться живым — вот настоящее мужество.

Тот, кого звали Гийом Мясник, ехавший чуть поодаль, прислушивался с восхищением. Он не был похож на рыцаря с геральдическим щитом и изящным плащом. Гийом был человеком дела, и его облик в зимнюю пору говорил об одном - выживании и грубой силе. Приземистый, мощный, словно вырубленный из дубового корневища, он сидел в седле с той естественной, небрежной устойчивостью, с какой камень лежит на склоне. Его силуэт в мехах и стёганой одежде казался шире и массивнее, чем у остальных всадников.

Лицо, обветренное до красно-коричневого цвета, было обрамлено спутанной, заиндевелой бородой и волосами пепельного оттенка, торчащими из-под простого железного шапеля. Этот недорогой шлем с полями был практичен, не ограничивая обзор, защищал от удара сверху и от снега с дождём. Из-под его полей виднелись внимательные, прищуренные глаза серого, как зимнее небо, цвета.

Поверх стёганого гембизона на нём был надет кожаный акетон, усиленный по груди, плечам и спине вшитыми металлическими пластинами, этакая бригантина простейшего образца. Не латы его сеньора рыцаря, а трудовая броня ремесленника войны. К рукавам акетона были привязаны на ремнях стальные парные наплечи, на руках кожаные перчатки.

На ногах — толстые шерстяные чулки шоссы и кожаные шауссы, поверх которых для тепла и дополнительной защиты грубые обмотки и крепкие кожаные башмаки пигаши с толстой подошвой, поверх которых в сильный мороз надеты ещё и деревянные патуны — подставки на ремнях, чтобы ноги не тонули в снегу и не мокли в слякоти.

На всё этого великолепия была наброшен длинный, безрукавый сюрко из грубого коричневого сукна, подбитый овчиной. Он доходил почти до колен, спасая от ветра. Шея была обмотана толстым шерстяным шарфом.

Главная его гордость и причина прозвища — большая секира, боевой топор с широким, отлично наточенным лезвием на длинной, утолщающейся к концу рукоятью из ясеня, потемневшую от пота и крови. Топор висел у седла на простом кожаном ремне, всегда наготове. На поясе, помимо кинжала, мисерикорда, болталась окованная железом дубинка, билль.

А графиня между тем продолжала:

— Теперь взгляните на нас, женщин. Нам дано гораздо больше шансов ощутить вкус жизни. Каждый миг, каждая встреча, каждое слово наполнены тайнами и возможностями. Так зачем тратить нашу драгоценную энергию на страхи? Давайте смеяться над тенями, играть с опасностью, танцевать на грани возможного. Только тогда мы сможем сказать себе честно: да, я жил, я любил, я сражался и победил.

Последняя фраза прозвучала торжественно, будто бы сама судьба дала ей разрешение провозгласить нечто важное. Графиня откинулась обратно на подушки, чуть уставшая, но удовлетворённая эффектом своего выступления.

Сериль понимал, что эта женщина открыла ему двери в свой мир — яркий, горячий, полный страстей, где женщина могла вести мужчину за собой, завораживая его своим очарованием и мудростью.

— Простите мою несдержанность, госпожа, — наконец выдавил он, осторожно поднимая взгляд. — Мне кажется, что вы открыли передо мной новые горизонты. Однако я всё ещё не понимаю одну вещь…

Жанна лукаво усмехнулась, показывая два ряда жемчужных зубов.

— И что же именно вам непонятно, юный герой?

Сериль постарался сделать голос максимально учтивым и проникновенным, понимая, что ступает на тонкий лед:

— Почему такая прекрасная дама, как вы, путешествует среди зимы, с таким небольшим эскортом? Разве не опасно подвергать себя подобным испытаниям?

Графиня сделала паузу, играя пальцами золотистой цепью на шее:

— Видите ли сир рыцарь, – ответила она, мягко улыбнувшись, – настоящая опасность вовсе не в призраках или грабителях. Она в однообразии, рутине, унынии. Там, где перестаёшь мечтать, расти, любить — начинается твоя настоящая погибель. А путешествие, когда душа трепещет от ожидания встречи с неизвестным — разве это не прекрасно?

И тут на круп коня Сериля, спикировав сверху, опустился большой черный ворон. Это вызвало удивление как графини, так и стражи:

— Хватай его, убей! – выкрикнул Гийом.

— Это мой друг, - громко ответил Сериль. – Он хочет мне рассказать не ждет ли нас засада. Но перед этим его нужно накормить.

Серил наклонился к перемётной суме, достал оттуда узелок с припасами, подаренными кухаркой из замка и вытащив оттуда кусок сала, стал откусывать от него и кормить ворона, который с большим удовольствием всё сглатывал.

— Ну что… Эврар, - громко спросил Сериль ворона, только что придумав ему имя. – Не ждёт ли нас опасность впереди.

Ворон ответил громким карканьем и взмыл в небо.

— Что он тебе сказал? – спросил удивлённый Гийом.

— Займи моё место, - распорядился Сериль. – Охраняй госпожу, а я посоветуюсь с сиром Бернаром.

Он ускорил коня и подскакав к возглавлявшему колонну рыцарю сказал:

— Сир Бернар, - мне кажется ловушка ждет нас не в самом овраге, а гораздо раньше.

— С чего ты этой взял? – недовольным тоном спросил старший рыцарь.

— Пока мы ехали, я всё время молился деве Марии и святому Бенигну, - уверенно ответил Сериль. – И вот на меня снизошло откровение.

При этом юноша осенил себя крестным знамением, которое вслед за ним повторил и Бернар.

На самом деле помогал Серилю не святой по молитве и даже не ворон, а космический флаер Ми-ми, всё это время неотлучно следовавший за колонной конвоя. Способный увидеть маневры врага на расстоянии десятков тысяч километров, он легко обнаружил разбойников находясь на расстоянии всего лишь одного километра над лесной дорогой…

— И что советует тебе Святой Бенигн? – спросил рыцарь, ничего этого не знавший, но попавший под влияние уверенного тона.

— Переднему дозору следует спешиться, - ответил Сериль, мгновение подумав. – Они что-то затеяли в тысяче шагах впереди.

— Возможно разбойники усеяли дорогу «шос-трапами», - тоже основательно поразмыслив, предположил Бернар, - и наши лошади начнут спотыкаться, сбрасывая всадников? Эти штуки ещё называют «железные шипы» или «ловушки для копыт».

— Я могу пойти первым, - предложил Сериль.

— Нет, – резко ответил предводитель. – Клодон, спешивайся и веди коня под узду. Пошарь дорогу впереди, нет ли там сюрпризов.

Оруженосец, крикнув: «Да, сир!» тут же выполнил команду и пошёл вперед. Клодон был одним из тех юношей, чьё лицо ещё не успело открыться рубцами битв, но глаза уже хранили в себе тень опыта, приобретённого не столько в боях, сколько в наблюдении за ними.

Его фигура, подтянутая и гибкая, говорила о постоянном действии — не той напряжённой, как у рыцарей, лёгкой, почти кошачьей. Он двигался бесшумно, словно боясь потревожить воздух, и в этом была его сила: умение оставаться незаметным, когда это потребовалось.

Лицо — с чуть изогнутыми бровями, казалось бы, должно было выглядеть юным и беззаботным, но внимательный взгляд обнаружил в нем что-то почти взрослое, взгляд человека, который уже успел увидеть смерть, и понял, что она не всегда приходит с громом и блеском, иногда крадясь тихо, как тень.

Он носил простую, но добротную одежду: стёганый гембизон, поверх которого был надет короткий сюрко из грубой шерсти, украшенный гербом его сеньора.

На поясе у него высел короткий меч. Но главной гордостью Клодона была его наблюдательность. Он замечал то, что другие пропускали: странный изгиб ветки, необычный след по снегу, едва уловимый шорох в лесу.

Когда Бернар отдал приказ, оруженосец мгновенно соскочил с коня, взял животное под уздцы и двинулся вперед, его шаги были уверенными, но осторожными. Он знал, что от его бдительности зависит жизнь тех, кто следовал за ним. Он осторожно ощупывал снег, ища под ним подвох. В его глазах не было страха — только решительность. Он не был героем, но оставался верным.

Снег падал редкими, тяжёлыми хлопьями, прилипая к железным пластинам разнообразных лат и укрывая ветви елей. Дыхание людей выходило белыми облачками, металл мечей и топоров покрывался инее.

Конвой графини де Бар двигался медленно, пробиваясь через снег на едва заметной тропе к Чёрному овраг — узкой расселине, где деревья стояли так плотно, что казалось, будто они срослись в единую стену, готовую встретить непрошеных гостей.

Внезапно тишину разорвал звук — не крик, не лязг оружие, странный, скрежещущий шорох.

— Prêts à recevoir! — предупредил Бернар о приближении противника. - «Готовьтесь к атаке!»

Лошади зафыркали, нервно потряхивая головами. Гийом Мясник, пальцы которого уже давно сжимали рукоять секиры, обернулся и увидел, как из-за деревьев выскользнули тени.

Они и в самом деле двигались не как люди — не торопясь, но и не медля, словно сам лес подавал их из своих недр. Их одежду, если это можно было назвать одеждой, были серыми, слива сливаясь с морозным туманом, а лица прятались под капюшонами, оставляя видимыми только глаза — блёклые, как лёд на лесных озёрах.

Глава 17

Тут, в промежутке, где лесная дорога сужалась, как бутылочное горлышко, между клинком Сериля и нападавшими было не больше пяти шагов. Меч в его руке не просто задрожал, он словно запел тонкую, противную ноту, вибрируя от нетерпения стали, жаждущей впиться в чужое тепло. Он сосредоточился, заставляя дрожь уйти из пальцев в морозную землю, в никуда.

— Делай «монету»! — рявкнул Бернар. Всадники сомкнулись вокруг кареты. Сериль занял своё место. Слева от него, прикрывая фланг, встал Гийом Мясник, приземистый, кряжистый, он напоминал дуб, вросший в промерзшую землю. Двуручная секира в его ручищах казалась не оружием, а продолжением тела и ремесла — будто он сейчас не людей рубить собрался, а разделывать туши. Гийом дышал ровно, с ленцой, выпуская из ноздрей пар. Смерти он явно не боялся, лишь бы удар противника не прилетел быстрее, чем - с замахом, по-настоящему, от души - его собственный.

— Tirez! – раздался возглас Клоделя и сухо треснула тетива. Стальной болт взвизгнул, разрезая морозный воздух, и где-то коротко вскрикнули, а потом лес рванул на них. Сериль видел то, что происходит перед ним и одновременно озирал округу сверху, с высоты птичьего полета, видя выделенные маркером силуэты тёплых тел на лесной дороге и в лесу — это были люди и кони, кортеж и разбойники.

Вот Гийом взметнул свою секиру тяжелым, неотвратимым маятником и обрушил вниз со свистом. Удар пришелся подскочившему разбойнику в плечо, ломая ключицу и уходя вглубь, к сердцу. Нападавший, неудачно попытавшись заслониться, рухнул, не пикнув, только хруст костей, да на снег упали тяжелые алые брызги, которые задымились на морозе.

Но остальные всё равно пёрли молча, без лихих выкриков и улюлюканья. Это было страшнее всего, ведь они шли, как идут на работу или на убой, но в их глазах читалась тупая уверенность, что их тут больше, они сильнее, увереннее, злее, а потому сомнут всадников.

Бернар встретил двоих. Его длинный меч описал широкую дугу, заставив разбойников отшатнуться, но они тут же полезли снова. Один, юркий, как хорек, проскочил под рукой и с размаху вогнал нож в бок коня Бернара. Лошадь взвилась на дыбы и рыцарь, проклиная всё на свете, едва успел спрыгнуть, уходя из-под тяжелой туши.

Упав на одно колено, больно ударившись о мерзлую землю он тут же поймал руку с кинжалом и уже в следующее мгновение его меч вошел разбойнику под ребра. Тот выдохнул с удивлением, как будто только сейчас понял, что убить могут и его, и замер, глядя в небо пустыми глазами.

Сериль отметил всё это краем глаза, в то время как трое разбойников выскочили на него самого. Он ушел в глухую оборону, работая клинком. Рядом, прикрывал его левый бок, Луи, мальчишка-оруженосец, держащий щит так, словно это был последний оплот в мире. Один из разбойников бросился на Луи, целясь пикой в горло. Сериль даже не думал — тело сработало быстрее, он сделал выпад, вкладывая в копейщика весь свой вес и сталь вошла точно в основание шеи.

Кровь хлынула на снег, Луи дернулся, но щит продолжал сжимать. Сериль выдернул меч и уздечкой со стременами пустил коня кружить не месте, оглядываясь по сторонам.

Гийом Мясник к этому моменту уже вошел в раж. Секира ходила ходуном, находя цели с методичностью молота в кузнице: череп — хруст, плечо — хруст, ребра — чавкающий разлом. Кто-то из разбойников успел полоснуть его по ноге, распоров штанину и кожу, но Гийом даже не заметил. Он просто развернулся на пятке и обрушил удар на голову обидчика. Тот упал лицом в снег, даже не дернувшись.

Сериль перевел дух, когда понял, что рядом никого нет. Все, кто лез на него, валялись под ногами, а он лишь смутно помнил, как их разил. Один ещё хрипел, зажимая распоротое горло, но на него уже никто не смотрел. Бернар, тяжело дыша, стоял над последним поверженным, уперев руки в колени.

В лесу звенящая тишина. Только тяжелое, рваное дыхание семерых выживших, да карканье ворона на ветви ели.

Сериль огляделся, насчитав десяток остывающих тел, лежащих вповалку, уродливо выделяясь темными кулями на белом снегу. Кровь стекала по насту, впитывалась в него, оставляя багровые разводы, добиралась до корней деревьев, окрашивая кору в липкий, маслянисто-красный цвет. Пахло железом, лошадиным потом, страхом и смертью — тем особенным запахом, который никогда ни с чем не спутаешь.

Луи, наконец, опустил щит, его трясло. Гийом спешившись, вытер лезвие секиры о снег, сплюнул густую слюну и коротко глянул на Бернара.

— Живы? — спросил тот, все ещё не веря в тишину. Вместо ответа Мясник лишь хмыкнул, покосившись на свою распоротую ногу.

В тот зимний день на лесной тропе, сжатой морозом и тенью деревьев, сразились две силы: отчаянная жажда жизни и выучка, со слепой уверенностью в превосходстве. Рыцари, скованные долгом и честью, стояли плечом к плечу, превратив страх в сталь и ярость, а разбойники, молчаливые, как сама смерть, шли вперед, уверенные, что их множество сокрушит горстку путников. Но сталь, хладнокровие и отчаянная стойкость оказались крепче.

Кровь, пролитая на снег, стала не только свидетельством битвы, но и границей между жизнью и смертью — той хрупкой чертой, которую каждый из выживших переступил, чтобы снова вдохнуть ледяной воздух зимнего леса. Когда всё стихло, остались только тяжелые вздохи, карканье ворона и осознание, что сегодня судьба была милостива. Но лес хранил молчание, и никто не знал, что ждёт их завтра.

Сериль обернулся на карету. Оттуда, из-за чуть приоткрытой шторки, на них смотрели. Он коротко кивнул — мол, порядок, графиня, работа сделана. Больше десятка трупов на снегу. Семеро живых над ними и тишина, которая стоит дороже любых слов.

Графиня Мария смелее выглянула из повозки. Её лицо было бледным, но глаза горели:

— Вы сражались как львы, — сказала она тихо, но её голос был услышан.

— Это были не люди, — буркнул Гийом Мясник. — Тени. Но и тени можно убить, если рука тверда.

Бернар оглядел поле боя. Его люди стояли, тяжело дышали, но живые. Они победили и в этом было что-то большее, чем просто выживание —победа жизни над тенью, тепла над холодом. Он, тяжело дыша, оперся о меч, воткнутый в снег:

— Сериль, — хрипло позвал глава каравана, кивнув в сторону леса, туда, где меж стволов еще витал пар от разгоряченных тел убегавших. — Возьми Луи, пройдите по их следу. Если там осталось их гнездо — выжги всё.

Юный рыцарь молча кивнул. Луи, всё ещё бледный, сжимал окровавленный кинжал, но взгляд его уже обрел осмысленность. Они немедля двинулись прочь от кареты, туда, где темнела чаща.

Следы вели на северо-восток, вдаль от большой дороги. Разбойники не особенно таились — примятую прошлогоднюю листву, сломанные ветки и конечно многочисленные следы на снегу мог бы не увидеть лишь слепой. Сериль шёл первым, держа меч наготове, вслушиваясь в тишину. Луи старался ступать след в след, но то и дело поскальзывался на обледенелых корнях.

Через полчаса движения по лесу спокойным конским шагом, они оказались на поляне, где возвышалась некая грубая массивная конструкция, большущий шалаш, похожий на бурелом. Рядом догорало кострище, над которым едва курился дымок. Пахло гарью, мясом и ещё чем-то тошнотворным.

Сериль поднял руку, останавливая Луи. Он прислушался, из-под навеса не доносилось ни звука и он, спешившись шагнул внутрь.

Полутьма встретила сыростью и смрадом. Глаза привыкали медленно. Луи, вошедший следом, чиркнул огнивом, запалил факел, который быстро соорудил из ветоши. Пламя выхватило из мрака низкий неровный свод, закопченные бревна-стволы и груду тряпья в углу.

Сериль подошел ближе, брезгливо откинул носок сапога край рогожи. Под ней оказалась женщина. Молодая, может, лет двадцати, с растрепанными светлыми волосами, в разорванном крестьянском платье. Шею стягивала веревка, въевшаяся в кожу. Луи попятился, зажимая рот рукавом. Коснувшись бледного лица рукой, Сериль убедился, что она мертва.

Они не спеша осмотрелись. Это было настоящее логово с ворохами сена и листвы, несколько топчанов, из веток, обглоданные кости, заплесневелая краюха, опрокинутая кружка. В углу громоздились какие-то тюки, мешки, бочонки.

Сериль подошел к ним. Первый тюк — сукно, добротное, фландрское, с печатью купеческой гильдии. Рядом — связка собольих шкурок, которые тянули на целое состояние. Ещё небольшой мешок оказался с монетой. Сериль запустил руку, нащупал холод металла. Турские гроши, вперемешку с венецианскими дукатами и даже парой флорентийских флоринов — видно, грабили не раз. Луи подсвечивал факелом, и глаза его округлялись.

— Господи... — выдохнул он.

— Это с купцов, — негромко и равнодушно предположил Сериль, разглядывая монеты и соображая, что ещё было надо разбойникам с такими деньгами и почему они не оставили свой промысел.

Дальше, за тюками, нашлось оружие. Тут был и сломанный арбалет без болтов и ржавые мечи — не чета их собственным, топоры, несколько кинжалов, один с красивой рукоятью, явно снятый с убитого рыцаря. Сериль поднял его, повертел — на лезвии запеклась кровь.

Ещё один ларь — окованный железом, запертый. Сериль ударил по замку обухом кинжала раз, другой — дерево треснуло. Внутри лежали бумаги. Пергаменты с печатями, долговые расписки, письма — может, важные, может, никчемные — пусть Бернар и госпожа графиня разбираются.

В углу стояло несколько корзин. В них — сухари, вяленое мясо, мешочек с солью, пара головок сыра - припасы разбойников. Сериль взял кусок мяса, понюхал — есть можно.

— Забираем всё ценное, — сказал он Луи. — Оружие, монеты, товары. Остальное сжечь.

Луи кивнул. Он уже справился с собой. Выходя, Сериль обернулся. Пламя факела выхватывало из мрака неровные стены, остывший очаг. Снаружи морозный воздух ударил в голову, как вино. Сериль глубоко вдохнул, прогоняя из легких смрад, ещё раз напоследок обратил внутренний взор к своему небесному соглядатаю.

Картинка, которая проецировалась ему в мозг показывала, что в разбойничьем балагане кроме, них двоих с Луи, а также их лошадей рядом, был ещё кто-то живой и тёплый. Других тел поблизости не было, разве что вдали быстро двигалась прочь вдоль дороги человеческая фигура, догонять которую не было смысла.

Сериль вынул меч и снова нырнул под полог огромного бревенчатого укрытия. Ветка хрустнула под сапогом, и из глубины расщелины донесся звук - тихий, сдавленный всхлип. Сериль шагнул дальше и в самом углу, в щели под низким потолком на куче прелой соломы, скорчилась фигура:

— Не подходи, — прозвучал хриплый, срывающийся голосок. Сериль остановился, оценил взглядом девочку, лет пятнадцати-шестнадцати. Оборванная, в лохмотьях, из которых торчали худые, в синяках и ссадинах ноги. Грязные спутанные волосы, дикий, затравленный взгляд.

— Я не трону, — сказал Сериль, не делая резких движений.

— Врёшь, — выдохнула она. — Все вы врёте. Те сначала тоже говорили, а потом...

Она не договорила. Сериль увидел крепкую верёвку, одним концом охватывающую лодыжку девушки, другим — накрепко привязанную к толстому суку.

— Луи, — приказал Сериль, не оборачиваясь. — Принеси вина или воды.

Мальчишка метнулся выполнять. Девочка переводила взгляд с одного на другого.

— Уходите, — прошептала она. — Они вернутся. Всегда возвращаются.

— Больше не вернутся, — возразил Сериль медленно опускаясь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Мы их всех положили там, у дороги.

Она смотрела на него долго, не мигая. Глаза — огромные, темные, с безуминкой — обшаривали его лицо, кольчугу, меч, бурые пятна на одежде, ища подвох.

— Врёшь, — повторила она, но уже тише, без прежней уверенности.

Сериль равнодушно пожал плечами:

— Хочешь жить — пошли с нами, - предложило он. - Хочешь умереть здесь в холоде и одиночестве — оставайся.

Уговаривать, сюсюкать, упрашивать ему не хотелось. Но тут раздался всхлип. Сериль снова посмотрел на девушку, которая сидела, обхватив себя руками и мелко дрожа. Теперь, когда страх её отпустил, она чуть расслабилась, перестав казаться сжатым комочком, он увидел, как она худа — кожа да кости. Сквозь прорехи рубахи виднелись ребра, синеватые от холода. На шее — багровый след от веревки, на запястьях — ссадины от пут.

Вернулся Луи с бурдюком, замер глядя на их находку:

— Господи Иисусе... — выдохнул он.

— Перережь, — коротко бросил Сериль про верёвку. — Осторожно, не задень ногу.

Пока Луи возился с верёвкой — неумело, но старательно, Сериль протянул девушке бурдюк:

— Пей неспеша, - предложил он.

Она отпила жадно, давясь и проливая вино на подбородок. Руки тряслись так, что Серилю пришлось придержать бурдюк. Вблизи она пахла потом, дымом и ещё чем-то неопределенным — запахом долгого, беспросветного страха.

Луи, сопя перерезал верёвку, отступил на шаг, не зная, что делать дальше. Девушка уставилась на свою освобожденную ногу — на щиколотке осталась красная полоса, кожа была стерта.

— Как звать? — спросил Сериль.

Она подняла глаза, в которых плескалось что-то, чему он не мог подобрать названия. Надежда? Неверие? Усталость?

— Мари, — прошептала она. — Мари из Осера.

— Сколько ты тут?

Она дернула плечом, будто от холода.

— Не знаю. Месяц? Два? Я сбилась...

Сериль кивнул. Месяц в этой дыре, на верёвке, в руках у тех, кого они сегодня порубили. Эта девчонка, выжившая здесь, вызывала странное чувство — не только жалость, но и долю уважения.

— Идти сможешь? – спросил он. Она, помедлив мгновение, попыталась это сделать. Ноги чуть не подломились — видимо мышцы атрофировались без движения. Сериль подхватил её под мышки, не давая упасть. Тело под лохмотьями горело жаром — начиналась лихорадка.

— Луи, — бросил он через плечо. — Бросай лишнее, забираем только монеты, бумаги, оружие и её.

Сериль подхватил девушку на руки. Она была чуть ли не легче пустой котомки. Прижалась к его груди, обхватив за шею тонкими, дрожащими руками и вдруг уткнулась лицом в кольчугу. Плечи ее затряслись — беззвучно, без всхлипов. Просто слезы текли по грязным щекам, оставляя светлые дорожки.

Луи молча собрал трофеи, то и дело косясь на них. Сериль вышел из-под навеса, прижимая к себе эту ношу, и остановился, глядя вокруг. Снег пошел снова — редкие, крупные хлопья.

Он взгромоздил находку на круп коня, даже не посмотрел, как Луи поджигает разбойничье зимовье и вскоре они двинулись обратно по своему следу. Девушка молчала, только иногда вздрагивала всем телом. Луи шел след в след, навьюченный добычей, и молчал. Только у самой опушки, когда впереди замаячили силуэты у кареты, он вдруг спросил:

— Мессир Сериль, а что с ней будет?

Тот ответил не сразу. Ехал, глядя прямо перед собой, чувствуя холод металла кольчуги.

— Либо выживет, — сказал он наконец. — Либо нет.

Девушка подняла голову, посмотрела на него. В глазах — темных, бездонных — больше не было прежнего отстранённого безумия, только усталость и что-то похожее на благодарность. Сериль встретил ее затуманенный взгляд и замолчал.

У кареты их ждали. Бернар, увидев ношу спросил:

— Это ещё что за добыча? Она с ними была? — в голосе рыцаря послышались стальные нотки. Но тут графиня Мария спрыгнула на подножку, не дожидаясь, пока ей подадут ей руку:

— Бернар, молчите! — оборвала она. Её взгляд, острый и цепкий обвел дрожащую фигурку в руках молодого рыцаря. — Осторожно. Несите сюда. Живо! Мари-Клэр, освободи место, достань что-то чистое.

Камеристка, сидевшая внутри, заохала, но подчинилась беспрекословно. В карете пахло душистыми травами и воском, было сравнительно тепло и сухо, резко контрастируя с промозглым воздухом снаружи. Сериль успел разглядеть что внутри обивка из тёмно-красного бархата, с тяжёлыми шторами из золотой парчи, защищающими от ветра и любопытных взглядов.

Камеристка, женщина лет 35–40, стройная, с аккуратной причёской — волосы собраны в тугой пучок под белым чепчиком, украшенным кружевами, в тёмно-синем платье из плотного шерстяного сукна, с белым передником и серебряным крестиком на груди. На поясе — связка ключей от сундуков с драгоценностями и бельём. Она сидела напротив графини и принялась выполнять её распоряжение.

Тут было еще две служанки, одна молодая девушка, лет 18–20, с румяными щеками и светлыми косами, заплетёнными вокруг головы. Её глаза блестели любопытством. На ней было простое платье из льна коричневого цвета, с грубым передником и деревянным крестиком на верёвке, поверх которого для тепла овчинный жилет. На ногах — кожаные туфли. Она сидела у ног графини, держа в руках корзину с яблоками, сыром и хлебом. время от времени предлагает графине перекусить.

Вторая служанка была крепкая женщина лет 25, с загорелыми от работы на солнце руками. Её лицо было добродушное, но в глазах читалась усталость. Она была в сером шерстяном платье с заплатками на локтях, поверх которого накинут тёплый плащ. На поясе — кожаный кошелёк.

Сериль аккуратно, стараясь не задеть головой девушки о низкий потолок, усадил Мари на обитую бархатом скамью. Та сразу же вжалась в угол, поджав ноги и затравленно озираясь на роскошь вокруг, на золоченые подсвечники, на меха, которыми были укрыты сиденья, на руки графини, унизанные кольцами.

— Тише, тише, маленькая, — голос Жанны изменился, потерял командные нотки и стал мягче, хотя и не утратил властности. Она опустилась рядом с девушкой, не обращая внимания на то, что мнет дорогое платье. — Посмотри на меня.

Она взяла лицо Мари в ладони, заглядывая в глаза. Та попыталась дернуться, но что-то в лице графини заставило её замереть.

— Ты в безопасности. Слышишь меня? — Мария говорила медленно, чеканя каждое слово. — Я Мария де Бар. Эти люди, мои слуги. Они убили тех псов, что держали тебя. Все!

Девушка смотрела на неё, и по лицу снова потекли слезы — уже не беззвучно, а с тихим, надрывным воем, похожим на скулеж раненого зверька.

— Мари из Осера, — сообщил Сериль, всё ещё стоящий на подножке. — Так она назвалась.

— Из Осера? — переспросила графиня, и бровь её удивленно взметнулась. — Это же день пути верхом. Как ты здесь оказалась?

Девушка не ответила, только затряслась сильнее. Мария нахмурилась, но расспросы прекратила. Она повернулась к камеристке:

— Немного вина не помещает. И причешите её. И нужен плащ, что попроще, шерстяной. Только быстро!

Пока камеристка суетилась, графиня обернулась к Серилю. В ее глазах читалось что-то новое — не просто благодарность за спасение, а более глубокое понимание:

— Ты хорошо сделал, что привез её, — сказала она тихо, чтобы слышал только он.

Сериль пожал плечами, чувствуя себя неуютно под этим взглядом:

— Она была живая.

Графиня усмехнулась одними уголками губ, но усмешка вышла не насмешливая, а какая-то... понимающая.

— Ладно, ступай. Мы справимся.

Глава 18

Глава кортежа графини де Бар, рыцарь Бернар распоряжался, успевая перевязывать ногу Гийома и костеря последними словами разбойников, что возможно было уже излишним, ведь все они были убиты. Луи молча выкладывал перед ним трофеи из лесного логова: монеты, бумаги, оружие. При виде денег Бернар присвистнул, при виде бумаг — нахмурился:

— Это надо показать графине, — пробормотал он, бегло просматривая какой-то пергамент с печатью.

Гийом Мясник, сидя на опрокинутом бревне, держась за ногу, перетянутую чистой тряпицей. Он проводил взглядом Сериля, вышедшего из кареты, и проворчал:

— Девку-то зачем притащил? Она ж обуза теперь, кормить, поить, охранять.

Тем временем в карете Мария де Бар, орудуя гребнем, самостоятельно распутывала колтуны в волосах Мари, хотя проще было поручить это служанкам. Девушка отпивала вино маленькими глотками и дрожь понемногу отступала.

— Значит, тебя зовут Мари, — задумчиво проговорила графиня. — Хорошее имя, богородичное.

Девушка подняла на неё глаза — в них всё ещё плескался страх, но сквозь него пробивалось недоверчивое, робкое удивление:

— Госпожа... — прошептала она сипло и хотела ещё что-то сказать, но не договорила. Однако и без слов понять её было нетрудно, она побывала в руках разбойников и теперь в собственных глазах, да и в глазах любого, сделалась испорченной вещью, падшей женщиной. Дорога ей была одна — в монастырь, в услужение последней судомойкой, а то и в петлю. Но Мария накрыла своей белой рукой скрюченные, грязные пальцы девчонки.

— Богородица неспроста уберегла тебя от смерти в том лесном аду, — произнесла она проникновенно, но при этом жестко. —Всё остальное дело поправимое. Поняла?

Мари всхлипнула, но недоверчиво кивнула на не очень понятные слова, сказанные уверенным голосом. А графиня выглянула в окошко, где Бернар, шустро закончив на подножку кареты с бумагами, произнес только два словам: «Мадам, это может быть интересно», после чего принялся отдавать последние распоряжения перед отправлением.

Графиня, приняв их его рук листы взглянула в окно кареты и увидела Сериля, который сидел на коне чуть поодаль, всматриваясь в лес: «Странный воин, — подумала она опять. — Деву из логова вынес, как святыню. Что за чудо или чудака послал мне Господь?»

— Трогаемся, — скомандовал Бернар. Обоз скрипнул колесами, кони тронулись с места. Позади, на окровавленном снегу, остались лежать тела, а впереди, в сгущающихся сумерках, ждал замок, теплый очаг и итог пути, который мог оказаться неприятнее любой засады.

Мария опустила глаза на документы. Тут был, например, пергамент с печатью герцога Бургундского с о следующим текстом: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь. Мы, Мария пфальцграфиня Бургундская, объявляем сию грамоту всем, кому надлежит знать: купцу Жану Лебону из Дижона даровано право беспошлинной торговли шерстью и вином на территориях нашего графства в течение пяти лет, начиная с дня Рождества Христова 1328 года. Ни один из наших вассалов или чиновников не смеет препятствовать сему или взимать пошлины под страхом нашего гнева и штрафа в сто ливров. Дано в Дижоне, в лето Господне 1328, за нашей печатью. Мария пфальцграфиня Бургундская» Тут же стояла печать с изображением бургундского графского герба.

Другой пергамент представлял уже засаленный клочок с подписью и крестом неграмотного: «Я, Пьер де Монфор, рыцарь, признаю себя должным Гийому Ле Ру, купцу из Бона, сумму в пятьдесят ливров за поставку оружия и провианта. Обязуюсь вернуть долг к Пасхе 1330 года. В случае невыплаты соглашаюсь на конфискацию моего имущества в деревне Шалон. Свидетели: Жан Лефевр, нотариус; Этьен Дюбуа, трактирщик. Пьер де Монфор и крест вместо подписи». На обороте оказалась пометка разбойников: «Угрожать семье, если не заплатит!»

Обоз двинулся дальше, в сторону Ломбардии. Позади остались неупокоенные трупы разбойников вытоптанный лошадьми путь, который ветер уже заметал свежим снегом.

А Мария продолжала читать, предоставив наконец спасённую Марию рукам заботливых служанок. Среди пергаминов ей попался и лист бумаги, на котором грубым почерком было выведено: «Брату моему по крови и чести, Бертрану Черному. Знаю, что ты в беде после нападения на обоз герцога. Мои люди готовы укрыть тебя в пещерах близ Лангра. Привези золото, и мы разделим его по-братски. Берегись патрулей — граф де Бар выслал своих рыцарей на поиски. Да хранит тебя Бог и наш покровитель, святой Никола. Твой верный, Рауль Одноглазый» Буквы были неровные, чернила местами размазаны — письмо писалось в спешке, но лист украшал восковой оттиск печати с изображением волка — символа разбойничьей банды.

Мария грустно усмехнулась этому привету из прошлого. Оказывается, её покойный муж насолил этой банде, а теперь её рыцари закончили дело.

Показавшиеся впереди горы встретили их настоящей канителью. Перевал был занесён снежным саваном, и дорогу приходилось угадывать, пробиваясь сквозь хрустящую белизну. Повозка скрипела и вязла, лошади, роя копытами в сугробах, фыркали облаками пара.

Мария пересела в дамское седло своей смирной иноходцы — так было удобнее и взору открывалась панорама бескрайней, заснеженные долины внизу, лежащей в немом оцепенении под свинцовым небом. Они пересекали границу, заканчивалась Бургундия, где-то впереди ждала Лотарингия — земля, ставшая ей второй родиной и полем сложной политической игры.

Вскоре кортеж графини Жанны де Бар въехал в ворота монастыря Клерво. Их встретил привратник-цистерцианец, который жестами, соблюдая устав молчания, указал места для людей и лошадей. Рыцарь Бернар де Фонтенуа держался настороженно в незнакомом месте и попросил Анри де Куртенэ и Сериля спешиться и проверить гостевой двор.

Монахи, не говоря ни слова, принесли путникам горячую похлёбку, хлеб и пиво. Оруженосцы Луи и Гийом были заняты делом, помогая кучеру и форейтеру графини, потом расседлывая своих коней и проверяя сбрую. Они переговаривались шёпотом, словно заражаясь тишиной аббатства. Антуан, оруженосец рыцаря Анри пытался пошутить насчёт постной еды, но под строгим взглядом патрона осекся.

Служанки хлопотали вокруг хозяйки графини. Мари Дюпон разложила на жёсткой монастырской постели привезённые покрывала, а Жаннетта Леру помогала ей, напевая под нос песенку.

Сама графиня Мария вышла во внутренний дворик клуатр, ощущая тут необычный покой. Вой ветра в арках смешивается с далёким пением псалмов. К ней подошёл брат Тома, которому она поспешила об этом сообщить, и он ответил ей, что даже в самом строгом молчании иногда кроется великая милость Божья.

В этот момент на карнизе появляется ворон Сериля. Птица коротко каркнула. Монах-привратник, проходящий мимо, лишь поднял глаза на птицу и, не проронив ни слова, исчез в тени аркады. Сериль улыбнулся, глядя на своего черного сопровождающего.

К Жанне вышел и настоятель монастыря, встретивший её приветливо:

— Госпожа моя графиня, какая нелёгкая судьба привела вас сюда? Вы пришли отдохнуть душой в нашем монастыре или нужда заставила искать убежища?

— Отец мой, моё прибытие вызвано непростыми обстоятельствами, - ответила Мария, после того как с реверансом прикоснулась губами к кольцу с крестом на пальце монаха. - Моя дорога пролегает через опасности, угрожающие мне, моей собственности и моим людям. Разбойники атаковали мой караван, но милостью Божией, наши рыцари устранили угрозу. Теперь мы везём бумаги, изъятые у преступников, которые требуют внимательного изучения.

— Что же это за бумаги, госпожа, - поинтересовался монах, - столь важные, что вы сами занялись ими?

— В них, отец мой, - ответила Мария, - содержатся свидетельства о привилегиях некоторых торговцев, о задолженности знатного лица и послание одного предводителя разбойников другому, обещающее разделить добычу и призвать друг друга к помощи. Но, помимо этого, нашелся свиток, содержащий еретическое учение, осуждаемое Церковью. Мне хотелось бы сообщить вам о нём.

— Позвольте взглянуть на него, госпожа, - сказал аббат. - Если там заблуждения против веры, мы обязаны действовать решительно.

Мария передала ему потрёпанный свиток с выцветшими чернилами, местами исправленный, на котором было написано: «...ибо Церковь лжёт, говоря, что спасение только через неё. Истинный Бог — в сердце каждого, и не нужны ни попы, ни индульгенции. Мы, дети света, знаем: Христос не умирал за грехи, ибо греха нет, есть только невежество. Кто познает себя, тот познает Бога. Берегитесь креста — он символ лжи, сказал брат Жак из Лиона, лето Господне 1329». На полях — рисунки «еретического» креста с перекладиной внизу и надпись: «Сжечь, если найдут!»

Аббат прочел свиток внимательно и серьёзно, морщась от содержания:

— Это учение катаров, госпожа, - пояснил он. - Оно давно осуждено Римским престолом. Подобные идеи ведут души человеческие к погибели. Наш долг — уничтожить подобные свидетельства и искоренить ересь там, где она проявляется.

— Именно так, отец мой, - согласилась Мария. - Вот почему я решила передать вам эту бумагу. Но скажите, как нам поступить с теми людьми, которые могли подвергнуться влиянию подобного учения?

— Мы должны проявлять осторожность и терпение, - ответил монах. - Те, кто искренне заблуждается, нуждаются в наставничестве и покаянии. Тех же, кто упорствует в своём неверии, придётся наказать согласно законам Церкви и государства.

— Будьте уверены, отец мой, что я приложу усилия, чтобы защитить свою землю и своих людей от подобной угрозы, - сказала графиня. - А теперь позвольте поблагодарить вас за гостеприимство и мудрые советы. Наши дела ждут нас и мы должны вернуться к своим обязанностям.

— Пусть Господь благословит вас, госпожа, и защитит в ваших трудах, - напутствовал гостью настоятель. - Ваш приход принес нашему скромному монастырю честь и радость. Мы будем молиться за вас и вашу семью.

Среди бумаг и пергаментов был еще один текст, который графиня не показала аббату: «Кому надлежит знать сие, да будет ведомо, что Отенен де Шалон граф Монбельяра, вассал нашего господина графа Бургундского, ведёт тайные переговоры с герцогом Лотарингским о передаче крепости Монбар в обмен на военную поддержку. В доказательство сего прилагается копия письма с печатью де Шалона, где он просит герцога выслать отряд для захвата упомянутого замка.

Если сие станет известно нашему господину графу Бургундскому, то граф де Шалон лишится всех своих земель и титулов. Тот, кто желает остаться в тени, просит передать сие письмо герцогу Бурбонскому, дабы он мог принять меры.

Написано в лето Господне 1330» На обороте — пометка разбойников: «Продать за 50 ливров. Если не получится — шантажировать де Шалона!»

Графиня Мария де Бар приняла благословение настоятеля, и, кивнув на прощание, направилась в отведённые ей покои. Монастырь Клерво жил своей размеренной жизнью, в которой появлению знатной госпожи с вооружённым кортежем отводилась роль досадной, но терпимой помехи строгому распорядку. Она ушла, а аббат остался стоять в клуатре, глядя на снег, который оседал подобно пеплу.

В гостевом доме, сложенном из грубого камня, было холодно. Монахи не протапливали до тепла покои для мирян — грех это, нежить плоть. Служанки графини, Жаннетта Леру и Мари Дюпон, хлопотали, разворачивая привезённые покрывала и подушки на жёстких лежаках, устланных соломой. Пахло сыростью, ладаном и кислой капустой — похлёбку для челяди уже принесли в общем котле.

Рыцарь Бернар, грузно ступая по подмерзшей грязи в своих доспехах, обходил кортеж. Всё было уже сделано, лошади расседланы и заведены в монастырскую конюшню, где пахло сеном и навозом, повозка поставлена под навес, люди накормлены похлёбкой с чёрствым хлебом.

Оруженосец Луи, парень лет семнадцати, возился у очага, чистил сбрую, то и дело дыша на окоченевшие пальцы. Рядом с ним, сидел Гийом, который стащил с ноги окровавленный сапог и теперь разматывал тряпки, которыми Бернар перевязал ему рану:

— Чтоб их черти драли, — ворчал Гийом, разглядывая длинный порез на голени. Кровь запеклась, рана была не глубокой, только кожу содрало.

— Повезло тебе, — отозвался Луи, не поднимая головы от сбруи. — Могло и по жиле полоснуть.

— Не полоснуло же, — огрызнулся Гийом. Он с трудом натянул сапог обратно, зашипел от боли, но стерпел. Поднялся, прихрамывая, прошёлся. Луи остался сидеть, всё так же чистя сбрую.

Анри, молодой рыцарь, зябко кутаясь в плащ уже дважды обошёл периметр, вдоль стен монастыря, убедившись что ворота на запоре, внутри тишина. Он зябко переминался с ноги на ногу и думал о том, что в трапезной, наверное, уже раздали ужин и там тепло. Ночь выдалась морозной, ветер гулял по открытому пространству, задувая за шиворот.

Его сменил Сериль, хлопнув по плечу. Он доедал краюху хлеба и кусок сыра, выйдя из трапезной. В темноте лица не разглядеть, только блестят глаза. Анри хмыкнул и отправился в тепло.

Внутри гостевого дома, в покоях графини, было чуть теплее, благодаря камину. Мария де Бар сидела в тяжёлом кресле, обитом потемневшей кожей, и смотрела, как служанки расстилают постель. Простыни были свои, привезённые, тонкого полотна, но матрас — монастырский, набитый соломой и пахнущий мышами. Ничего не поделаешь, не в замке.

— Госпожа, может, подстелить ещё одно покрывало? — спросила Жаннетта Леру. — Здесь дует от стен.

— Стели, — коротко ответила графиня. Она устала. Не столько от дороги, сколько от напряжения последних дней. Нападение, кровь, крики, а теперь ещё эти бумаги, которые жгли руки. Ей расстегнули верхние крючки платья, давая вздохнуть свободнее.

Спать не хотелось. Вернее, хотелось, но страх не отпускал. Каждый шорох заставлял вздрагивать и вжимать голову в плечи. Она слышала, как во дворе перекликаются дозорные, как фыркают где-то лошади, как скрипит под ветром одинокая ставня.

Мари, спасённая из разбойничьего логова, сидела в углу на лавке, закутанная в шерстяное одеяло поверх чужого платья. Она мелко подрагивала, но не столько от холода, сколько от лихорадки. Никто не орал, не плевал в её сторону, не хватал за руки. Две служанки переговаривались вполголоса, разбирая вещи, но к ней не обращались — свои заботы не отпускали.

Мари Дюпон, та, что помоложе, взяла оловянную кружку с бульоном из углей камина:

— На, пей, — сунула кружку спасённой Мари Дюпон. — Трясёт-то как. Ну ничего, отойдёшь.

Мари приняла кружку обеими руками, обернутыми в подол. Сделала маленький глоток. Бульон был наваристым, с привкусом дыма. Она пила мелкими глотками, и дрожь понемногу унималась. Смотрела в огонь, на красные угли, и молчала.

Жаннета Леру вздохнула, достала из своей сумки краюху хлеба, отломила половину, протянула Мари.

— На, пожуй. За весь день, поди, маковой росинки во рту не было.

Мари взяла хлеб, откусила маленький кусочек, жевала медленно, с трудом.

— Ты не бойся, — сказала Жаннета, устраиваясь на своей лежанке. — У нас госпожа добрая, не даст в обиду. А эти, что на дворе, — она кивнула в сторону окна, — они люди служивые, им приказ дан, они его и исполнят. Никто тебя пальцем не тронет.

Мари молчала, только жевала хлеб. Потом проглотила и спросила тихо-тихо:

— А тот рыцарь... который меня нёс... он кто?

Леру пожала плечами:

— Чужой он здесь. Графиня его подобрала по дороге. Странный, молчит всё время да на ворона своего смотрит. А в бою лютый. Сегодня он тех разбойников, сказывают, как кур перерезал.

Мари опять замолчала. Она вспомнила, как он нёс её на руках, как прижимал к себе, загораживая от летящих стрел. Вспомнила, как пахло от него железом, потом и кровью. Но почему-то именно этот запах, смешанный с запахом дыма и лошадиного пота, показался ей тогда самым надёжным в мире.

Она доела хлеб, завернулась в одеяло и легла, повернувшись лицом к камину. Жаннета уже посапывала. Мари тоже спала, изредка всхрапывая во сне. А Мари лежала и смотрела, как угасают последние угли, как серая зола покрывает красные головешки.

Где-то за окном каркнул ворон. Один раз, коротко и хрипло. И стих.

Мари закрыла глаза. Завтра будет новый день. Что он принесёт — неизвестно. Но сегодня, впервые за много дней, она засыпала не в страхе, что её разбудят грубые руки и ударом пнут в бок. Сегодня она засыпала в тепле, пусть и у чужого камина, под охраной вооружённых людей и под покровительством знатной дамы.

Глава 19

Сериль прошёлся вдоль внутренней стороны монастырских стен. Дело было не в его подозрительности или особом старании выслужиться, он просто собрался покормить своего Ворона. Тот, спикировав, устроился у него на плече и с удовольствием съел несколько кусочков сыра и хлеба.

Молодой рыцарь хорошо помнил свои ощущения в теле этого ворона. Мир становился тогда чётким, контрастным, обостренным, движущимся. Ворон жил траекториями: «мышь — цель». Его восприятие конечно не сужалось до утилитарных функций носителя, но Ми-ми в целом нравилось это состояние, потому что оно напоминало управление штурмовым катером — минимум сантиментов, максимум реакции. И сердце нынешнего Сериля это воспоминание наполняло сентиментальными чувствами.

Он не мёрз, будучи способен в случае чего повышать температуру своего тела. Всё было тихо. Только ветер гулял меж строений, да Луна освещала припорошенные верхушки деревьев. Ворон приоткрыл один глаз, усевшись на плечо хозяина, который походил ещё немного, но потом решил, что и ему нужно найти угол, где можно приткнуться до утра. Хоть в конюшне, на сене, вместе с лошадьми — там было достаточно тепло.

Пройдя через двор, мимо монастырских повозок и кареты графини, мимо гостевого дома, где в маленьком окошке давно погас свет, он заметил, что только в одном окне, наверху, ещё теплился слабый огонёк — может, графиня не спала, может, не задули свечу специально - не стоило гадать.

За тяжёлой дверью конюшни, внутри было темно, пахло лошадьми, сеном и навозом. Кони завозились, зафыркали, узнавая его. Юный рыцарь прошёл в угол, где было припасено свежее сено, опустился на него, не снимая лат. Ворон, влетевший следом, устроился на перекладине под самой крышей.

Тут уже сопели два оруженосца, которым не хватило места, Гийом и Луи, между которыми Сериль и протиснулся, невольно вспомним тьму космического корабля и десятки ножек пауков вабофиа. Закутавшись в плащ, он закрыл глаза. Через минуту, другую все спали.

И монастырь Клерво затих окончательно. Монахи давно разошлись по кельям, погасив все огни. Только теплилась лампада перед образом Богородицы, да где-то в глубине каменных переходов мерно стучали деревянные башмаки ночного сторожа, обходившего владения.

Ночь накрыла всё своим чёрным крылом. И не было в ней ничего, кроме усталости, холода и короткого сна. Гийому Мяснику снилось, что он гонит обоз по тёплой летней дороге. Луи снилась его мать, пекущая хлеб. Анри де Куртенэ снилась какая-то девушка из трактира, которую он встречал месяц назад. Марии де Бар снились все они, её верные войны. А Мари не снилось ничего. Она просто спала — впервые за долгое время крепко, без снов и без страха. Спала, свернувшись калачиком у камина, под двумя шерстяными одеялами, и её больше не трясло.

На следующее утро она проснулась в выделенной для женщин комнате, где пахло ладаном и воском. За окном было бело от снега. Она не знала, почему её везут с собой, почему монахи смотрят на неё не с презрением, а с состраданием. Но она знала одно, что есть знатная женщина, которая дала ей шанс. И юноша, который был с нею добр.

Утро принесло с собой новые заботы, новые решения и новый день пути по заснеженной дороге в Ломбардию. На рассвете, когда кортеж покинул Клерво, цистерцианцы даже не вышли их проводить — лишь скрип открываемых ворот послужил им прощанием. Впрочем, настоятель клервоского аббатства благословил их, хотя и молча. Графиня Мария, садясь в карету, чувствовала, что эти считанные часы тишины дали ей сил перед последним дневным переходом до Нанси.

Ветер гнал по двору сухую позёмку. Снег поскрипывал под колёсами повозок, застревал в ремнях упряжи, цеплялся за копыта лошадей. За воротами стоял лес — чёрный, неподвижный, словно вырезанный из ночи…

Сериль время о времени следил за летящим над ними вороном и сигналами с флаера. Его собственные чувства тоже были острее, чем у тел прочих людей, его спутников. Одновременно с сигналом флаера и карканьем ворона он ощутил лёгкую дрожь — не в земле, а в себе самом, будто в костях прошла тонкая вибрация, оттого что где-то неподалёку тяжёлый зверь ступил на наст. Потом пришло ощущение чужого внимания. Множества взглядов, направленных из полутьмы.

Он медленно поднял голову. Небо было затянуто тяжёлыми зимними тучами. Где-то не очень высоко, за облаками едва заметная двигалась крошечная точка — достаточно высоко, чтобы человеческий глаз не мог её различить. Сериль прикрыл веки, соединяясь со своим флаером, летевшем в небесах, над тучами:

— Волки, — произнёс сказал он. Бернар обернулся:

— Где?

Ответ уже выходил из леса. Сначала из сугробов потянулись тени. Потом вспыхнули желтые глаза. Два, четыре, десять - слишком много, чтобы сосчитать.

Стая двигалась молча. Волки не выли и не рычали — только текли вперёд широким серым валом. Крупные тяжёлые звери. Шерсть гладкая, двигались они уверенно, почти неторопливо.

Бернар мгновение смотрел на приближающиеся силуэты, потом рявкнул:

— В круг! Коней в круг, живо! - люди бросились выполнять распоряжение старшего. Лошади забили копытами, взвились на дыбы, чувствуя запах хищников. В округе был голод, падёж скота, который ослабил людей и притупила страх у зверей. Если волки уже попробовали человечину и привыкли к ней, то подобные людоеды в большой стае могла представлять угрозу для любого каравана.

Гийом, прихрамывая латами, выдернул из-за пояса топор. Луи поднял копьё, прицелился и метнул. Оно вошло в грудь первому волку почти до древка. Зверь перекувырнулся через голову, подняв фонтан снежной пыли и остался лежать, но стая даже не замедлила шага. А потом всё произошло сразу, серые тела рванулись вперёд. Они били не в людей, а в лошадей.

Три волка одновременно прыгнули на переднюю кобылу. Один вцепился в морду, второй повис на шее, третий, скользнув под брюхо, рванул клыками сухожилие на задней ноге. Лошадь заржала — пронзительно, почти по-человечески — и рухнула на колени, увлекая за собой упряжь.

Сериль уже двигался, воспринимая окружающее не просто как совокупность живых существ, а как носителей сознания и оболочки. Его собственная идентичность — это чистая воля, мысль и способность к управлению, а способ его существования был в движении, навигации. Тело, не важно ворона ли или, человека — это сложный, но временный движущийся аппарат. Он с одинаковым интересом «тестировал» ворона как скоростной маневренный дрон-разведчик и человека, уже иную, неповоротливую биомашину с довольно хаотичной «операционной системой» в виде эмоций.

Смерть для него — это не трагедия, а возможная техническая неполадка или завершение сеанса связи. Он в своё время не почувствовал ужаса от смерти Гастона, лишь досаду от внезапного «извлечения» и необходимость срочной «перезагрузки» в новом теле. Для него смерть — это толчок, за которым следует мгновенное перемещение. И он первым начал двигаться.

Для остальных это была ещё кровавая неразбериха — ржание лошадей, мельтешение серых тел, лязг металла и хрип. Для него же мир вдруг обрел хрустальную ясность. Каждое живое существо в поле восприятия стало светиться и очерчиваться: люди — ровным теплом, лошади — тревожными сполохами, волки — холодными, колючими искрами хищного голода. Пустые оболочки, временные носители и его взаимодействие с ними.

Первый волк, тот, что рвал сухожилия задней лошади, даже не успел поднять голову. Сериль просто оказался рядом — короткий, экономичный выпад острейшим копьём почти без замаха, без крика. Острие вошло зверю точно под лопатку, пробило сердце и вышло с другой стороны. Сериль уже сместил центр тяжести, выдергивая копьё, когда туша ещё только начала заваливаться на бок.

Рядом конь Анри де Куртенэ, боевой жеребец, наученный не бояться ни стали, ни огня, встал на дыбы. Его передние копыта, подкованные тяжелым железом, резко и точно обрушились на череп ближайшего волка. Хруст костей и конь, храпя и вращая налитым кровью глазом, уже разворачивался, ища следующую цель своим копытам.

Но волков было слишком много. Они текли серой, беззвучной рекой, которая почувствовала нашла брешь.

Мари, выглянув из оконца кареты, закричала от ужаса:

— Молчи! — голос Марии де Бар потонул в общем гвалте. Сериль увидел это краем глаза.

Его сознание, натренированное управлять штурмовыми катерами в миллионах километров пустоты, рванулось вверх по незримой нити, туда, где над тучами, в ледяной стратосфере, висел флаер. Наносекунда на оценку обстановки, ещё одна — на команду.

В тот же миг с неба, пробив плотную пелену облаков, ударил невидимый, но чудовищной силы вихрь. Это был не ветер, а удар сфокусированной энергии, гравитационный таран от гравикомпенсаторов флаера, работающих в режиме кратковременной перегрузки. Группу волков попросту смело, отшвырнуло на десяток футов, перекрутило в воздухе и с размаху швырнуло о ствол придорожной сосны. Звери обмякли кулями, сломав хребты.

Люди вокруг лишь покачнулись, ослепленные внезапной снежной бурей, закрутившейся на пустом месте. Кони шарахнулись, но удержались на ногах. А Мари, оглушенная, с рваной раной на руке, смотрела, как юный рыцарь уже не скачет, а словно парит среди серой смерти.

Он не рубил, а резал пространство. Каждое его движение было продолжением предыдущего, единой, плавной линией. Меч и копьё жили в его руках, перетекая из одного удара в другой. Волк, прыгнувший со спины, напоролся на клинок, который Сериль выставил назад под правильным углом. Тот, что метил в ногу, получил удар носком сапога в скулу и этого хватило, чтобы зверь, заскулив, отскочил. Сериль знал, куда бить.

Рядом тяжело дышал Гийом Мясник. Его топор уже дважды вяз в волчьих костях. Огромный детина, привыкший к силовым рубкам, сейчас выглядел неуклюжим на фоне другого изящного убийцы. Луи, прикрывая раненую лошадь, ткнул копьем в морду очередному хищнику, но древко переломилось. Волк клацнул зубами в дюйме от его руки, но вдруг дернулся и затих — из его бока торчало метательное копье, которое метнул Бернар.

Боевые кони продолжали творить чудеса. Жеребец Анри, которого волки пытались свалить, оказался не по зубам стае. Он крутился, бил задними копытами, кусался сам, хватая зубами за волчьи загривки и встряхивая, ломая позвоночники. Конь Гийома, тяжелый першерон, просто давил волков копытами в снег и хруст его шагов мешался с предсмертным визгом.

А в центре этого ада, там, где смешались люди, кони и хищники, Сериль на мгновение замер. Его клинок был опущен. Снег, поднятый ударом флаера, тихо оседал на его плечи, на забрало, на лезвие меча, с которого ещё капала кровь, мгновенно замерзая алыми бусинами - перед ним стоял вожак.

Крупный, старый, с седым загривком и мутными, но все ещё горящими желтым огнем глазами. Шерсть стояла дыбом. Вожак, оскалившись смотрел на Сериля и в этом взгляде было что-то похожее на понимание того, что перед ним не добыча. Не противник даже. Перед ним — иная форма жизни. Холодная смерть, принявшая обличье человека.

Сериль чуть склонил голову набок, словно прислушиваясь к чему-то. Ворон, круживший над побоищем, каркнул пронзительно и зло. Флаер над тучами мигнул сигналом подтверждения связи.

Вожак сделал шаг назад. Из его пасти вырвался короткий, приглушенный рык — не угроза, приказ. И потерявшая своих стая, словно только и ждала этого, начала отступать. Серые тени втягивались обратно в черноту леса, подбадривая раненых, оставляя мертвых. Через минуту лес снова стал снова молчаливым и пустым.

Наступила оглушительная тишина. Только тяжелое дыхание людей, ржание коней да хрип умирающей лошади, которую волки всё же завалили в самом начале.

Бернар вытер рукавом лицо, оглядел поле схватки. Десять, двенадцать серых туш, две свои лошади. Но ни одного погибшего человека.

— Чудо… — выдохнул он осипшим голосом. — Настоящее чудо Господне.

Гийом, опираясь на окровавленный топор, который он упер в колено, смотрел по сторонам, на спокойного Сериля, который, словно только что не порубил стаю голодных зверей, а просто совершил утренний моцион.

— Ты… — Гийом запнулся, подбирая слова. — Ты не человек, парень. Ты демон, каких свет не видывал. Я видывал рубак, но чтоб так…

Сериль поднял на него взгляд, спокойный, без тени усталости или торжества.

— Господь всемогущ, — ответил он, на всякий случай осенив себя двуперстым крестным знамением, поскольку его уже подозревали в демонизме в замке. — Все мы под защитой Девы Марии.

Из кареты, поддерживаемая служанкой, выглянула графиня де Бар. Ее лицо было бледно, но глаза горели, когда она повернулась к Серилю. Она тоже видела его «танец на коне», как он двигался. Видела, как снег взвился столбом. Что-то в ней всколыхнулась ледяной волной, старая, полузабытая вера предков в духов и чудищ:

— Что это было, мессир? — спросила она ровным голосом, но взгляд её был пристальным. Он склонил голову в легком поклоне:

— Я вместо со всеми выполняю свой долг, госпожа. Охраняю вас.

Обоз перестроили. Раненую лошадь добили, и её тело оставили лежать в качестве дани для выживших волков. Люди молчали, поглядывая на молодого рыцаря с новым, сложным чувством. Не страхом, но благоговейным трепетом перед чем-то загадочным, что было сильнее и старше их мира.

Когда повозки тронулись, увозя их прочь от окровавленного снега, Сериль на мгновение задрал голову к небу. Тучи разошлись ровно настолько, чтобы в разрыве блеснула крошечная точка, холодная и далекая. Флаер менял позицию, ложась на новый курс. Ворон, сидевший на крыше кареты, каркнул и расправил крылья, готовый взлететь.

Впереди был Нанси, люди, которые, как он точно знал, могли быть куда изощреннее волков…

…На пятый день пути, когда в утренней морозной дымке, словно мираж, проступили острые шпили, Мария де Бар позволила себе лёгкую улыбку. Её пальцы в тонких кожаных перчатках откинули тяжёлую занавеску повозки. Путешествие, полное скрытых и явных угроз и лишений, завершилось. Она прибыла не измученной скиталицей, а уверенной госпожой.

Но если бы кто-нибудь в тот момент поднялся на одну из башен и посмотрел на медленно входящий в город караван, он увидел бы лишь обычную картину той жизни: карету, несколько конных воинов, усталых лошадей, снег на крышах и дым из труб. Жизнь всегда выглядит обыденно, пока она не превращается в историю. Только спустя годы хронисты начинают понимать, что именно в такие тихие дни, незаметные въезды через скрипящие ворота меняют ход вещей.

В хрониках будущего, если им суждено быть написанными, этот день в Нанси упомянут лишь короткой строкой. Но хронисты не будут знать, что над облаками в тот день двигалась крошечная точка. Не будут знать о вороне, который видел больше, чем любой человек. И уж тем более не узнают, что один из рыцарей каравана смотрел на мир так, как смотрят на шахматную доску — ожидая следующего хода. История любит такие скрытые начала.

Нанси тогда ещё не знал, что принимает в свои стены не просто графиню и её спутников. Город жил привычным ритмом: колокола звали к мессе, на площади спорили торговцы солью и сукном, в кузницах звенело железо. Люди говорили о налогах, о войнах на юге, о голодных зимах и о волках, которые в те годы всё чаще выходили к дорогам. Мир казался им старым, неизменным и понятным — миром, где Бог высоко на небесах, а люди внизу, между монастырём, рынком и полем. Но иногда в такие миры приходят существа и явления, для которых границы эпох ничего не значат.

Сериль, ехавший рядом с повозкой, смотрел на городские стены почти без интереса. Камень, дерево, люди — всё это были лишь формы. Сложные, удивительные, но всё же формы. Он знал города, где башни поднимались на километры. Он помнил пустоту между звёздами, где расстояния измеряются не дорогами, а световыми годами. И всё же именно здесь, среди снега, дыма и грубых деревянных ворот, происходило нечто важное. Потому что история редко движется только великими армиями и королями. Чаще её сдвигают странные совпадения.

В монастырях говорят, что всё происходит по воле Божьей. Философы же иногда пишут, что мир — это цепь причин, где каждое событие рождает другое, что судьба похожа на реку и иногда в её русло падает камень, который меняет течение. В тот день в Нанси упало сразу несколько таких камешков. Вместе со своим кортежем в город въехала женщина, которой предстояло изменить судьбу, девушка без прошлого и странник, чья дорога началась даже не на этой планете, а где-то далеко, за облаками.

Глава 20

Большой зал герцогского замка в Нанси не был так уж велик, но сегодня казался тесным от присутствия слишком многих интересов. Под балдахином с лотарингским крестом сидел мальчик — Рауль Лотарингский. Его ноги едва касались резной подставки, обитой посветлевшим от времени бархатом. Плащ из горностая лежал на плечах тяжело, как и власть, которой он ещё только учился владеть.

За его правым плечом стояла регентша, высокая женщина с узким лицом и неподвижным взглядом. Её рука покоилась на спинке трона, не касаясь сына. Это была граница, которую понимали все в зале.

Восковые свечи потрескивали. Вдоль стен стояли рыцари в плащах поверх кольчуг, советники с печатями на шнурах, люди, привыкшие считать силу не словами, а копьями.

Двери распахнулись. В зал вошла графиня де Бар в тёмном платье без лишних украшений, но сшитое из дорогого сукна. Серебряный пояс, узкий крест на груди. Никакой пышности, только строгость. Мария жена Эдуард I де Бара, ныне отсутствующего, занятого делами и потому она говорила здесь его голосом, остановившись на должном расстоянии и склонив голову:

— Монсеньор герцог, да хранит вас Господь и святой Николай, покровитель ваших земель и города.

Мальчик поднялся. На мгновение слова, выученные с утра, вылетели из его головы, но регентша едва заметно наклонила голову, поощряя сына и прошептала подсказку:

— Госпожа графиня, Лотарингия приветствует вас в Нанси, - повторил сын. - Мы принимаем вас под нашей кровлей, и под нашим словом.

В лице Рауля Лотарингского ещё оставалась детская мягкость, но взгляд уже учился задерживаться дольше, чем было удобно собеседнику. Плащ из горностая лежал на плечах тяжело — не по росту, как некогда лежал на плечах его отца, Ферри IV Лотарингский, при котором слово герцога редко нуждалось в повторении.

Последние слова он произнёс тише, чем хотел. Но недостаточно тихо, чтобы это осталось незамеченным. Графиня уловила и позволила себе едва заметную, почти покровительственную улыбку:

— Я благодарна за приём, монсеньор. Дороги тяжелы этой зимой. Земля промёрзла глубже, чем в годы после великого голода.

Несколько старших советников переглянулись, Великий голод 1315–1317 годов всё ещё помнили слишком хорошо.

Регентша шагнула вперёд:

— Зима испытывает стены и запасы зерна, госпожа. Но куда сильнее она испытывает договоры.

Это уже было сказано не о погоде. Графиня медленно перевела взгляд на неё.

— Потому я и здесь, мадам. Мой супруг удерживает свои обязательства вне Барского графства, и потому на мне лежит забота о его землях. А границы в наши дни становятся предметом толкований.

Она сделала паузу:

— И слишком быстрых сборов, - где-то у стены звякнула шпора.

Рауль нахмурился:

— Лотарингия не собирает копий против Бара, — сказал он, чуть громче, чем следовало. — Мы не враги.

— И не должны ими стать, — мягко ответила графиня. — Но в отсутствие графа каждый барон считает себя вправе советовать, а каждый сосед — напоминать о старых привилегиях.

Она чуть наклонила голову:

— Я приехала не просить милости. Я прошу ясности, подтверждённой словом и печатью.

Регентша сузила глаза:

— Какой именно ясности желает графство Бар?

— Подтверждения хартий и соглашений, заключённых при прежних герцогах и признанных в пределах Священная Римская империя. Признания неприкосновенности границ. И заверения, что в годы юности герцога никто не станет испытывать прочность этих слов.

В зале стало тихо. Всё это прозвучало слишком прямо. Рауль сжал пальцы на меховой опушке:

— Я держу свои земли так же, как держали их мои предшественники — от Империи и по праву крови.

Графиня посмотрела на него внимательно:

— Я знаю, монсеньор. Но люди, что собирают наёмников в Брабанте, этого не понимают.

Регентша заговорила, не отрывая взгляда от гостьи:

— Герцогство ценит мир с Баром. Однако и графство должно подтвердить свою верность Империи… и не приносить новых оммажей королю Филипп VI без должного уведомления.

Имя повисло в воздухе, как и тень Иоанна Люксембургского, чьи люди уже появлялись при дворах западных земель.

Графиня не отвела взгляда:

— Бар стоит на границе. Мы слышим и Париж, и Империю. Но слышать — не значит склоняться.

— А если Франция потребует большего? — спросил Рауль. Это был уже не выученный вопрос.

Графиня выдержала его взгляд.

— Тогда, монсеньор, мы будем помнить, кто первым подтвердил нам мир — и под чьей печатью это было сделано.

Кто-то из рыцарей едва заметно кивнул. Регентша задумалась лишь на мгновение. Перед ней стояла супруга, правящая от имени мужа, женщина, связанная, но не скованная.

Даже если Елизавета не говорила, но в том, как она держала руку на резной спинке, читалось, власть здесь не прерывалась, лишь сменила голос:

— Герцог подтверждает прежние договорённости, — произнесла она. — Мир. Границы. И взаимную защиту в пределах ленов, признанных Империей.

Рауль кивнул уже увереннее.

— Под нашей печатью.

Графиня склонила голову.

— Бар примет это слово и ответит тем же, уверены мой супруг и я.

Повисла пауза, а затем в тиши раздалось:

— Говорят, английский король снова вспоминает о своих правах за морем.

Имя Эдуард III не прозвучало — но его услышали все.

— Весной многие будут искать, кому служить, — добавила графиня. Теперь это было сказано открыто, мир трещал.

Регентша чуть кивнула:

— Тогда тем важнее помнить, где проходят настоящие границы.

Рауль посмотрел на графиню:

— Лотарингия желает вашему дому прочности, - сказал он.

— А я желаю вам долгой жизни, монсеньор, — ответила она. — Потому что чем дольше вы живёте, тем меньше причин у соседей проверять силу ваших стен.

На этот раз мальчик улыбнулся почти без усилия. За окнами падал снег. Вдоль стен стояли взрослые мужчины: рыцари, вассалы, советники — обменялись взглядами. Не было клятв на реликвиях. Не было скреплённых печатями хартий. Но в мире, который медленно склонялся к большой войне, иногда достаточно было и этого.

Тут же в зале, подле трона стоял канцлер, худощавый человек с узкими пальцами, в которых почти постоянно оказывался шнур с герцогской печатью. Он не вмешивался, но его взгляд следил не за людьми — за словами, словно уже перекладывая их в форму хартий.

Рядом с ним — сенешаль, широкоплечий, с тяжёлым поясом и рукой, привыкшей к рукояти меча. Он смотрел не на графиню, а на её свиту, оценивая расстояния, число людей и то, как быстро они смогут покинуть зал, если разговор пойдёт не тем путём.

Вдоль правой стены, чуть в тени, стоял человек из Дома де Водемон. Он держался спокойно, почти отстранённо, но слишком внимательно следил за каждым словом Рауля. В его взгляде не было враждебности — только счёт. Младшая линия герцогского дома умела ждать.

Неподалёку, переговариваясь вполголоса, стояли люди из Дома де Бофремон. Их земли лежали ближе к границам, и потому каждое слово о мире или войне для них означало не абстракцию, а будущие пожары и сбор людей. Они чаще других смотрели на графиню — и на её рыцарей.

Чуть в стороне, почти не двигаясь, стоял представитель Дома д’Апремон. Он слушал молча, но иногда едва заметно наклонял голову, будто примеряя услышанное к собственным интересам. Такие люди редко говорили первыми — но их слово могло решить, сколько копий выйдет в поле.

У дальней стены, в полосе света от высоких окон, стоял Роже де Варен. Его руки были спрятаны в складках облачения, лицо спокойно. Он не участвовал в разговоре — и тем сильнее ощущалось его присутствие. При нём слова становились ближе к клятвам, даже если никто не произносил имени Бога вслух.

Напротив них всех, ближе к дверям, стояла свита графини. Впереди — её рыцари, плащи ещё не успели просохнуть после дороги. Среди них выделялся сир Бернар — глава каравана. Он стоял чуть впереди остальных, не пересекая дозволенной границы, но и не отступая. Его взгляд скользил по залу с привычкой человека, отвечающего не за честь, а за безопасность.

Чуть позади него — юноша, недавно принятый в свиту, Сериль. Его доспех был проще, чем у остальных, и на нём ещё не было следов долгих кампаний. Но он держался прямо, не теряясь в чужом зале. В его взгляде было нечто иное, чем у старших рыцарей — не расчёт и не усталость, а внимательность, почти жадная. Он смотрел на герцога, на регентшу, на баронов — словно пытался запомнить, как именно выглядит власть, когда она говорит.

Иногда он задерживал взгляд на Рауле чуть дольше, чем позволял этикет, но это мог заметить только тот, кто сам привык наблюдать.

Графиня Мария стояла впереди них, неподвижная, собранная. За её спиной были люди, способные сражаться. Перед ней — люди, способные решать, будет ли для этого повод. Никто в зале не двигался без необходимости. Но каждый уже сделал свой выбор — или готовился сделать его, как только прозвучит следующее слово.

Слова графини повисли в воздухе, тяжелые, как расплавленный свинец. Рауль почувствовал, как мать едва заметно выдохнула — там, за его спиной, где никто не мог этого видеть. Разговор состоялся, но напряжение не ушло. Оно лишь сменило форму.

— Герцог принимает ваше слово, — голос регентши прозвучал ровно, без тени торжества. — Канцлер подготовит хартию. Скрепим её печатями.

Графиня Мария кивнула, но не сделала шага назад. Она смотрела поверх головы Рауля.

— Я рада, что мы поняли друг друга, — сказала она.

Регентша не дрогнула. Но Рауль почувствовал, как её пальцы впились в спинку трона.

В зале снова стало так тихо, Раулю захотелось вскочить, сказать что-то взрослое, тяжёлое, что заставит эту женщину замолчать. Но вместо этого он лишь сильнее задышал.

Графиня первой отвела взгляд:

— Я утомила вас, монсеньор, — она склонила голову перед Раулем со всей возможной мягкостью.

— Вы останетесь под нашей кровлей, — быстро сказал Рауль, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — До тех пор, пока погода не позволит вам двинуться в ваши владенья.

Графиня сделала глубокий реверанс:

— Благодарю, монсеньор, потом встав пятясь отступила. Рауль почувствовал, как кто-то коснулся его плеча — мать наконец позволила себе это движение:

— Ты был хорош, — сказала она тихо.

— Она считает меня мальчиком, — ответил он, глядя на закрытые двери.

— Потому что ты мальчик, — голос регентши стал жестче. — Но герцогом ты будешь дольше, чем она проживёт.

Рауль поднял на неё глаза. Впервые за сегодня он почувствовал не страх и не желание понравиться — а что-то другое, холодное, твёрдое.

— Да, мама.

Сзади кашлянул канцлер, напоминая о себе:

— Хартия, мадам будет подготовлена до заката.

Регентша кивнула, не оборачиваясь.

— Подготовь. Но добавь пункт: если французские отряды перейдут Мозель выше Нанси, Бар должен предоставить Лотарингии право первого прохода через свои земли. Без предупреждения.

Канцлер замер.

— Мадам, это… это может быть воспринято как акт недоверия.

— Это акт предусмотрительности. — Она наконец повернулась к нему. — Графиня сегодня получила всё, что хотела. Филипп Валуа только что утвердился на престоле, и ему нужно доказывать свою силу. А доказывают силу те, кто нажимает на слабые границы. Наши границы.

Она помолчала и добавила тише:

— А за морем Эдуард Английский только и ждёт, чтобы Филипп ошибся. И когда они столкнутся, нашим землям понадобятся не хартии. А дороги, по которым можно быстро пройти… и люди, которые знают, куда идти.

Рауль уже собирался сесть, когда регентша едва заметно коснулась его руки не останавливая, а направляя. Это было тем самым знаком, который в зале понимали без слов - разговор завершён, но не окончен.

Мальчик задержался на мгновение, словно собирая в себе остатки той уверенности, что только что помогла ему выдержать взгляд графини. Теперь он говорил медленнее:

— Госпожа графиня… раз вы под нашей кровлей и между нами достигнуто согласие, Лотарингия просит вас разделить с нами стол сегодня.

Слова прозвучали ровно. Не как просьба — и не как приказ. Так, как должно звучать право хозяина.

Взгляд графини на мгновение задержался на нём дольше, чем прежде. Она чуть склонила голову — не глубже, чем позволял её статус, но достаточно, чтобы признать жест.

— Для меня будет честью, монсеньор.

Рауль кивнул, уже без прежней скованности:

— И ваши люди будут приняты согласно их достоинству.

Это он добавил сам — и регентша за его спиной не вмешалась. Только после этого она сделала шаг вперёд, переводя сказанное в порядок:

— Стол будет накрыт. Канцлер распорядится о местах.

Тот склонил голову, уже мысленно распределяя зал — не хуже, чем поля на карте. Сенешаль коротко взглянул на свиту графини, прикидывая не почёт, а расстояния. Произошёл едва заметный сдвиг. Люди обменялись взглядами — напряжение не исчезло, но обрело форму, в которой с ним можно было жить.

Графиня отступила на полшага, завершая разговор по всем правилам. За ней, почти синхронно, сдвинулась её свита. Рыцари выпрямились. Оруженосцы опустили взгляды. Даже самые молодые из них почувствовали: сейчас произошло нечто большее, чем просто приглашение.

Грядущий обед означал, что слова признаны, что ни одна из сторон не отступила — и не была вынуждена отступить. И потому мир, пусть и хрупкий, получил форму, которую можно было разделить за одним столом.

Двери зала закрылись, и напряжение, державшее людей, не исчезло, оно лишь сменило форму, разошлось по коридорам, осело в камне, перешло в взгляды.

Свита графини покидала донжон, без суеты, но со внутренней собранностью. Бернар де Фонтенуа держался чуть впереди, оценивая не только путь, но и возможные отклонения от него. Его внимание было направлено на детали — на открытые проходы, на людей у стен, на расстояния между колоннами. Анри де Куртенэ шёл рядом, внешне расслабленный, но наблюдавший за поведением лотарингских рыцарей. Он отмечал ту едва заметную настороженность, которая оставалась после переговоров.

Оруженосцы двигались иначе. Гийом не скрывал любопытства и постоянно оглядывался, впитывая обстановку замка, как нечто почти легендарное. Луи, напротив, держался сосредоточенно, его взгляд время от времени опускался к ремням, пряжкам, рукоятям — привычка проверять готовность не покидала его даже в гостях. Пьер Лефевр скользил глазами по пространству рассеяно, отслеживая линии обзора, потенциальные укрытия и уязвимые места. Антуан Дюбуа, быстро подстраивался под ритм остальных, его движения были точны и экономны.

Сама графиня Мария сохраняла ту же собранность, что и в зале. Её поведение не менялось с переходом из зала приёмов в коридоры — это было частью силы. Она не спешила, не замедлялась, не оборачивалась без необходимости. Для её людей это означало, что разговор в зале завершён, но не исчерпан.

В отведённых покоях жизнь сразу приобрела иную структуру. Служанки быстро восстановили привычный порядок. Мари Дюпон действовала уверенно, распределяя задачи без лишних слов, возвращая окружению графини ощущение контроля. Берта занималась одеждой и вещами, обращаясь с ними так, словно от их состояния зависело не только удобство, но и положение. Жанна Леру двигалась быстрее всех, её энергия наполняла пространство, но даже она постепенно подстраивалась под общий ритм сдержанности. Девочка Мария оставалась в стороне, наблюдая за происходящим молча, но внимательно, впитывая не столько действия, сколько отношения между людьми.

В соседних помещениях рыцари позволили себе больше свободы, но и там разговоры не переходили границы. Обсуждение шло не о сказанном, а о том, что осталось между словами. Опытные люди чувствовали, что достигнутые договорённости — лишь временная форма равновесия, воспринимая происходящее как необходимую фиксацию положения, но не как его изменение. Они оценивали политическую сторону, понимая, что за формулировками скрываются будущие обязательства, которые могут быть истолкованы по-разному. Оруженосцы и младшие члены свиты пытались осмыслить увиденное, но их понимание ещё только складывалось.

Брат Тома держался в стороне, но его присутствие влияло на атмосферу. Он не вмешивался, однако сама его неподвижность и сосредоточенность вносили в происходящее ощущение более широкой перспективы, в которой политические решения соотносились с моральным порядком.

В это же время в другой части замка работа продолжалась в ином ключе. Регентша не позволила разговору остаться лишь устным соглашением. Она переводила его в форму, которая могла быть закреплена и использована. Её мышление было направлено на предвидение — не текущего состояния, а возможных отклонений от него. Канцлер фиксировал формулировки, стремясь сохранить баланс между точностью и приемлемостью. Сенешаль, вероятно, уже начинал сопоставлять сказанное с реальными возможностями войск и дорог.

Рауль находился на границе этих двух миров. Он уже участвовал в разговоре, но ещё не управлял его последствиями. Произошедшее стало для него опытом — не только политическим, но и личным. Он начал различать разницу между словами, которые произносятся, и словами, которые имеют вес.