Остаться человеком

Глава 1

«Маленькая девочка впервые увидела военный парад и спросила: «Кто это?»

— Солдаты.

— А что такое солдаты?

— Они нужны для войны. Они сражаются, и каждый пытается убить как можно больше людей с чужой стороны.

Девочка замерла и задумалась.

— Знаешь... А я кое-что знаю.

— Да? И что же ты знаешь?

— Когда-нибудь объявят войну, и никто на нее не придет.»

Карл Сэндберг - американский поэт (поэма «Народ — да», 1936 г.).

1. Касса

12 часов утра 13 июля 1941 года, территории Западной Белоруссии

В одной из комнат опустевшего здания правления колхоза разыгралось трагическое действие. В углу у окна, за массивным конторским письменным столом, прижавшись к стене, стояла напуганная женщина лет двадцати пяти на вид. Напротив нее находились трое вооруженных мужчин весьма бандитского обличья. На столе стояло несколько открытых инкассаторских сумок, из которых виднелись пачки с купюрами советских денег.

— Смотри, какая фифа! Давненько у меня бабы не было, — сказал мужчина среднего роста, оскалив в плотоядной ухмылке зубы, половина из которых была в золотых коронках, и смачно сплюнул на дощатый пол.

Молодая женщина, одетая в блузку, юбку и туфельки на невысоком каблуке, испуганно сжалась еще сильнее.

— Я на такое не подписывался, — вмешался в разговор худощавый мужчина в кепке. — Брать кассу — одно, а насильником быть — совсем другое.

— Рябой, что ты заднюю-то включил? — нехотя оторвав взгляд от жертвы и повернувшись к подельнику, ответил главный бандит.

— Ферзь, у Рябого просто после отсидки, видимо, не стоит! — заржал третий уголовник, коренастый и побритый под ноль.

— Заткнись, Кабан! — рявкнул на крепыша Ферзь. — А ты, Рябой, не желаешь бабу потоптать, так на шухере пока покантуй.

— Не по воровским законам это, Ферзь! — сделал попытку возразить Рябой. — Не по понятиям…

Неожиданный удар под дыхло, нанесенный Ферзем, заставил Рябого утратить дар речи и согнуться пополам. Вторым ударом бандит сбил оппонента с ног и начал пинать его ногами, обутыми в новенькие командирские хромовые сапоги.

Закончив избиение поверженного уголовника, Ферзь повернулся к подельнику: — Ну что, Кабан, оприходуем девку.

— Не вопрос! — обрадовался крепыш, потирая потные ладони в предвкушении, но, переведя взгляд на лежащего на полу Рябого, спросил: — А с этим что делать будем?

— С этим? Мы этим защитничком позже займемся — перо меж ребер и прикопаем, — усмехнувшись, вынес приговор Ферзь бывшему сообщнику и неспешно, играя как хищник с добычей, стал обходить стол, приближаясь к женщине.

Кабан начал обходить стол с противоположной стороны, беря молодую женщину в кольцо. Бандиты так увлеклись, что не заметили появления в дверном проеме новых действующих лиц.

Первым в кабинет зашел широкоплечий, коренастый красноармеец с короткой шеей и бритой головой, на которой был намотан бинт, полностью закрывающий левое ухо. Он посмотрел на уголовников и оценил ситуацию. Следом за ним в помещение вошли еще двое: долговязый боец и парнишка с внешностью школьника старших классов.

Вошедший первым красноармеец среагировал мгновенно. Стремительно переместившись, он отрезал насильников от их винтовок, которые те оставили прислоненными к стене.

Ферзь повернулся на звук шагов и тут же получил мощный удар здоровенного кулака в челюсть. Удар получился сокрушительным: главарь впечатался в стену, выплевывая передние зубы вместе с золотыми коронками.

Кабан бросился на атаковавшего бойца. Два крепыша сошлись, вот только красноармеец оказался не только подготовленнее, но и злее. Уклонившись, он нанес точный удар в ухо оппоненту и в качестве финала со всей дури всадил ногой в армейском ботинке прямо между ног бандиту.

Кабан молча, схвавшись обеими руками за отбитое причинное место, свалился на пол и принял позу эмбриона, не способный даже скулить от боли.

Ферзь зашевелился и, встав на четвереньки, сделал попытку подняться, но ударом армейского ботинка коренастого бойца в голову был отправлен в продолжительный нокаут.

— Коля, ничего себе ты тут поработал! — восхитился долговязый, беря обе винтовки бандитов в руки и с восторгом смотря на героя боя.

— Да фигня это, Стёпа. Мы когда деревня на деревню ходили, и не такие побоища устраивали, — отмахнулся Николай и, посмотрев на всё еще пребывающую в состоянии шока молодую женщину, обратился к ней: — Вы не бойтесь, мы свои, советские. Я Николай, можно просто Коля. Это Степан и Кирилл, — представил товарищей девушке боец. — А вас как зовут?

— Наталья, — вздрогнув, ответила женщина, косясь на лежащих на полу бандитов.

— Приятно познакомиться, Наталья, — сказал Николай и поинтересовался: — А что вы одна тут делаете?

— Мы с Матвеем Ивановичем, нашим водителем, везли из сберкассы деньги, но машина заглохла. Я осталась с деньгами в пустом здании правления, а он пошел искать помощь. Я два дня уже здесь одна, — добавила Наташа и всхлипнула.

— У вас что, оружия нет? — удивился Степан, вмешиваясь в разговор.

— Есть, у меня наган. Он в кармане пиджака, — поспешно ответила девушка.

— Так почему вы его не применили? — искренне удивился Кирилл, всё еще стоящий в дверном проеме.

— Я про него забыла, — сказала девушка и растерянно посмотрела на присутствующих.

Степан подошел к сумкам с двумя винтовками, зажатыми в руках. С интересом заглянув внутрь, он тут же выдал: — Офигеть! Если это на четверых поделить, мы же богачами станем!

— И на кой тебе, Стёпа, советские рубли на оккупированной немцами территории? — как-то устало поинтересовался у товарища Николай.

— Так мы это... Ну, к нашим выйдем, и там они уже котируются, — возразил долговязый боец.

— Стёпа, если ты даже перейдешь линию фронта с этими баулами, то первый же встречный отряд Красной Армии тебя к стенке тут же и поставит. Как мародера и грабителя социалистической собственности, — подробно объяснил Николай.

— Так мы же не грабители! Мы же, наоборот, у бандитов это добро отбили, — растерялся долговязый. Он хотел было почесать затылок, но, забыв о винтовках, стукнул сам себя одной из них. Сказав короткое «ой» от неожиданности, боец застыл на месте.

— Стёпа, ты лучше отдай один ствол Кирилу и проверьте их, чем глупостями заниматься, — сказал Коля, связывая в этот момент ремнем руки Ферзя за спиной.

Долговязый боец тяжело вздохнул, бросил еще один взгляд на сказочные богатства в сумках и подошел к Кириллу, чтобы отдать ему одну из винтовок.

Николай уже связал Кабана его же ремнем, когда голос подал Рябой: — Мужики, можно мне с вами?

— А зачем ты нам, синий, нужен? — холодно поинтересовался Николай у третьего бандита.

В этот момент молчавшая до этого Наташа встряла в разговор: — Он меня защитить хотел! Может быть, мы его с собой возьмем? Он ведь наш — советский.

Мозг Николая на секунду завис. Какой еще «с собой»?! Мы ведь с этой кассиршей даже не знакомы, и вообще, зачем ему такая обуза, как эта девица... Хотя и очень красивая.

— Мужики, я пригожусь вам, а с этими оставаться не желаю, — продолжил Рябой, меняя положение тела с лежачего на сидячее и молча морщась от боли.

— А откуда вы такие красивые нарисовались? — поинтересовался Степан.

— Из исправительной колонии мы. Начальство нам амнистию объявило, а тут немцы. В общем, вынесли фашисты смертный приговор и нашим, и вертухаям. Многих порешили, мало кто уйти смог, — ответил Рябой.

— Сидельцы, — выдал вердикт долговязый.

— А почему против своих пошел? — задал очередной вопрос Николай.

— Так не по понятиям это, не по воровским законам, — ответил Рябой и снова поморщился от боли.

— Как тебя звать-то, законник? — спросил Коля, поправляя сползающий бинт на голове.

— Антон я, — представился бывший арестант.

— Ладно, Антоха, пойдешь с нами. И вы, Наталья, тоже, — неожиданно объявил о единолично принятом решении Степан и уточнил у Рябого: — Идти сможешь?

— Смогу, — сказал Антон, вставая на ноги. Боль в ребрах пронзила его тело, но он постарался не выдать этого перед присутствующими, лишь непроизвольно скривился.

— А почему тебя Рябым кличут? Вроде бы ты не рыжий и не конопатый, — полюбопытствовал Степан.

— Фамилия у меня Рябов, вот и погоняло пристало, — объяснил Антон.

— Так, всё, собираемся. Кирилл, Степан — берете по сумке с деньгами. Наталья, Антон — идете налегке, — выдал распоряжение Николай членам своего маленького отряда.

— А с этими что делать будем? — поинтересовался Кирилл, указывая на Ферзя и Кабана.

— А что с ними делать? Лежат себе, пусть и лежат дальше, — ответил товарищу Степан. Убивать людей, пусть даже таких, он морально не был способен. Одно дело — набить морды, совсем другое — лишить жизни.

— Деньги-то зачем с собой таскать? — искренне удивился Степан, просвещенный об их бесполезности после наставлений Николая.

— Как зачем?! — возмутилась Наталья. — Я подотчетное лицо! Я их должна доставить и сдать.

— Вот тебе и ответ, Стёпа! — улыбнулся Николай и дружески похлопал товарища по плечу.

Пестрая группа из пяти человек вооруженная двумя винтовками и наганом покинула кабинет управления, оставив на полу двух связанных уголовников.

Ферзь открыл глаза и, выплюнув сгусток крови с осколками выбитых зубов, прошепелявил: — Я тебя срисовал, сука... Когда пересечемся, пожалеешь, что родился!

Уводя товарищей прочь от здания правления, Николай еще не знал, что оставляет за спиной своего личного заклятого врага.

---------------------------------------------------------------------------------------

Глоссарий действующих лиц из первой главы:

Николай Митрофанов, 1914 года рождения, красноармеец;Степан Полозов, 1915 года рождения, красноармеец;Кирилл Фадеев, 1922 года рождения, красноармеец;Наталья Истомина, 1917 года рождения, старший кассир;Антон Рябов, 1910 года рождения, бывший заключенный;Ферзь, 1904 года рождения, бывший заключенный;Кабан 1912 года рождения, бывший заключенный.

Глава 2

2. Передислокация

20 часов вечера 12 июля 1941 года, территории Западной Белоруссии

— Павел Михайлович, я, конечно, понимаю, что сейчас обстановка сложная, что вы всё равно меня не послушаетесь, но как врач просто обязана вам рекомендовать покой как минимум на неделю, — эффектная блондинка в белом халате с уставшими глазами посмотрела на Павла, продолжая делать ему перевязку.

Старший лейтенант посмотрел врачу в глаза и попросту решил сбежать от наставлений, переводя разговор в другое русло: — Ксения Наумовна, какое состояние наших раненых? Какие прогнозы?

— Павел Михайлович, после операции пятеро тяжелораненых находятся в стабильном состоянии. Из Снигирева извлечены три пули. У Соснина пуля прошла в сантиметре от сердца. Из Шпагина извлечено две пули, из Михалева — три, из Лисичкина — одна. Еще и вот этот товарищ решил сам себе перевязку сделать, в итоге едва не истек кровью, — Стеблина взглядом указала Пантелеймонову на лежащего на лавке у стены незнакомого бойца в форме НКВД с неестественно бледным лицом и продолжила: — Ему сейчас переливание крови нужно делать, но у нас для этой процедуры нет ни оборудования, ни условий. Кроме того, у нас есть легкораненые.

— Ксения Наумовна, мы сможем транспортировать тяжелораненых? — уточнил у хирурга старший лейтенант.

— Павел Михайлович, раненым нужен покой, иначе я ничего не могу гарантировать, — тяжело вздохнув, сказала врач.

— Ксения Наумовна, если мы не покинем эту деревню, то через несколько часов, максимум через сутки, немцы уничтожат всех, включая гражданских. Мне самому тяжело принимать такое решение, но мы должны передислоцироваться, — ответил Стеблиной Павел.

Пантелеймонову действительно было тяжело принимать решение по транспортировке тяжелораненых бойцов. Но он понимал, что в ином случае всё сделанное, в том числе гибель боевых товарищей, будет напрасно.

Врач завершила перевязку, и Павел, превозмогая боль, надел гимнастерку, которую к тому времени успела заштопать медсестра Агафья Ивановна. Поблагодарив Стеблину и её помощницу, Пантелеймонов покинул избу, служившую полевым госпиталем.

Выйдя во двор, Павел вздохнул полной грудью и сморщился от боли. Нужно действовать, притом очень быстро — времени у них катастрофически мало. Старший лейтенант уже принял решение: отряд будет уходить через лес в направлении деревень, где они встретили Березина. Местные жители ушли в пущи, их нужно найти и объединиться.

Пленные немцы под охраной лейтенанта Березина и двух его бойцов завершили работу похоронной команды. Погибшие красноармейцы были похоронены на деревенском кладбище. На каждой могиле была установлена табличка с данными бойца, включая его фамилию, имя, отчество, дату рождения и дату гибели. В этом очень помогла тетрадь Снигирева, куда он скрупулезно записал всю информацию по бойцам отряда. Особист даже сейчас, лежа в бессознательном состоянии в лазарете, приносил пользу людям, с которыми свела его судьба.

Убитых немцев похоронили за территорией кладбища. Каждый из них получил деревянный крест, сколоченный из досок, выдернутых из ближайшего забора, и каску поверх.

Астахов с недовольным видом наблюдал, как Гриша с двумя красноармейцами и группой пленных немецких солдат возвращается с кладбища. Егор не понимал таких нежностей с врагом. По его мнению, фашистов следовало прикопать там же, на кладбище, а не возиться с ними. Первый секретарь райкома партии, пусть и бывший, не одобрял все этой заморочки Пантелеймонова и Березина, только повлиять на двух несознательных индивидов при данных обстоятельствах не имел возможности.

Гаврилов с Крыловым завершили допрос пленного унтерштурмфюрера и теперь спорили о его дальнейшей судьбе. Денис предлагал пристрелить немца. Матвей Геннадьевич сомневался в правильности такого решения в отношении добровольно сдавшегося германца.

Бойцы, свободные от несения караульной службы, чистили оружие, общались друг с другом и гражданскими.

Трофейный немецкий танк стоял у одной из изб. На его корме комфортно устроились Журавлев и Суслов, о чем-то мирно беседующие друг с другом.

Павел направился к Егору, стоявшему особняком и наблюдавшему за тем, что происходит в лагере. По пути старший лейтенант остановился у бойцов отделения Крылова и попросил Ковалевича собрать весь командный состав.

Благодаря оперативности бойцов буквально через минуту Пантелеймонов уже находился в окружении Астахова, Гаврилова, Крылова, Березина и Малиновского.

— Товарищи командиры, — начал Павел. — Нам необходимо провести срочную передислокацию и увести отряд в лес. Как вы сами прекрасно понимаете, в деревне мы для врага — легкая добыча. Выйти из нее с гражданскими в процессе боя нам будет фактически невозможно. По этой причине предлагаю прямо сейчас собираться и выдвигаться. В качестве направления выбираем прежние позиции лейтенанта Березина. Попробуем установить повторный контакт с местными. Предложения, возражения имеются? — завершив короткую речь, спросил Пантелеймонов.

— Товарищ старший лейтенант, а как же трофейная техника и пленные немцы? — задал вопрос Денис.

— Предлагаю технику привести в состояние, не подлежащее ремонту, а пленных фрицев — расстрелять, — внес предложение Астахов.

— Расстреливать пленных подло и недостойно советского человека! — возмутился Гриша и тут же смутился своей смелости, но глаза лейтенанта выражали уверенность в правоте.

— Предлагаю компромисс, — сказал Павел. — Мы уничтожаем технику, пленных закрываем в амбаре и уходим.

— А может, нам хотя бы танк себе оставить? — с видом ребенка, у которого отбирают новенькую игрушку, спросил Крылов.

— Денис, как ты себе представляешь наше перемещение по лесу с танком? — поинтересовался Гаврилов, покручивая пальцами усы.

— Танк ведь немецкий, мы можем открыто по дороге ехать, — продолжил упрямствовать Крылов.

— Ага, до первого блокпоста, — усмехнулся штабс-капитан.

— Ну, мы можем уничтожить этот пост... — начал Денис, но, будучи неглупым человеком, сам осознал последствия прогулки на трофейном танке по тылам противника. Шума, конечно, будет немало, но исход, к сожалению, окажется закономерным.

— Предлагаю провести голосование, выношу на повестку дня: что делаем с пленными фашистами? — Астахов прервал фантазии о танке, переводя разговор к более насущным, с его точки зрения, проблемам. — Товарищи командиры, кто за расстрел — прошу поднять руки! — Говоря это, Егор первым поднял руку вверх. К нему тут же присоединился Крылов.

Политрук обвел взглядом Гаврилова и Малиновского. То, что Пантелеймонов и Березин будут против расстрела солдат врага, он знал заранее, но никак не ожидал такого от штабс-капитана и бывшего счетовода.

— Матвей Геннадьевич, Валентин Игоревич, а вы почему не участвуете в голосовании? — обратился к возможным сторонникам Астахов.

— Егор Вениаминович, знаете... Бить врага в бою — это одно, а убивать сдавшихся — как-то подло и низко, — сказал в ответ политруку молчавший в течение всего совещания Малиновский.

«Чего и следовало ожидать от контры», — подумал про себя Егор в адрес белогвардейского офицера и проворовавшегося счетовода. Вслух же он произнес: — Знаете, товарищи, вы ведете себя глупо и безрассудно, не отдавая отчета последствиям принятых решений.

— Егор Вениаминович, вы сами устроили голосование. Из шести человек только двое проголосовали за расстрел. Следовательно, пленных — в амбар и под замок, технику — на уничтожение, — подвел итоги Пантелеймонов.

Астахов сложил руки за спину и с видом проигравшего, но не побежденного молча покинул совещание. Внутри Егор негодовал, в голове пронеслась мысль: «Если бы Павел не был моим другом, придушил бы...» Другом? Политрук сам удивился ходу мысли. Он назвал этого человека, пусть мысленно, но другом. «Да уж, совсем ум за разум зашел», — решил бывший секретарь райкома партии.

Сейчас в отряде было тридцать четыре бойца, считая пятерых перебежчиков и легкораненых. Среди пятидесяти четырех гражданских нашлось семь женщин из персонала исправительной колонии и членов семей сотрудников, умеющих не только обращаться с оружием, но и способных нести армейскую службу. Старший лейтенант поделил вооруженных людей на пять групп по семь-восемь бойцов в каждой. Командиром первого отделения остался Крылов, второе возглавил Малиновский, третье — Щербенев, четвертое — Гаврилов, пятое — Сазонов. Командиром взвода был назначен Березин.

После распределения по группам люди приступили к выполнению поставленных задач по подготовке и проведению передислокации. Группе Крылова было поручено уничтожение техники, и сейчас Денис спорил с Дмитрием.

— Я не покину боевую машину! — уперся Журавлев.

— И что ты намерен в ней делать? — возмутился Денис, которому и самому не хотелось терять такое мощное оружие.

— Воевать буду. Я уже один раз оставил свой танк, — ответил Дмитрий. Сейчас он очень ярко вспомнил момент, когда получил информацию о капитуляции Франции и приказ командира бригады сдать машины немцам.

В это время раненых, боеприпасы переносили в лес, гражданские пытались помочь чем могли бойцам Красной Армии, спасшим их от немецкого плена. Пленных солдат загнали в амбар и закрыли. Егор, бродивший возле, бубнил себе под нос так, чтобы слышали другие, что было бы неплохо спалить этот сарай вместе с фашистами.

Пантелеймонов был весь в работе по передислокации, ничего нельзя было забыть и упустить: медсанчасть Стеблиной с ранеными, гражданские, боеприпасы, продовольствие, бойцы…

От работы Павла оторвал подбежавший, взволнованный Васюченко: — Товарищ командир, там, на дороге немецкие танки, — доложил молодой боец.

— Господин старший лейтенант, разрешите мне задержать противника, — обратился к старшему лейтенанту Журавлев. Дмитрий, не желавший уничтожать свою машину, увидел в этом свой шанс дать танковый бой врагу. Да, это были личные счеты французского командира танка с немцами, и он не мог упустить этой возможности.

— Дмитрий, вы ведь один не сможете управлять танком, — резонно попытался образумить французского лейтенанта Павел.

— Я пойду, — коротко сказал Суслов.

— А я за ними присмотрю, — по-мальчишески радостно заявил Денис.

Глава 3

3. Митрофанов

13 часов дня 13 июля 1941 года, территории Западной Белоруссии

Николай последним покинул здание правления колхоза. Он осмотрелся вокруг, осознавая, что их маленькой группе нужна провизия, — ведь именно ради нее они и зашли в эту деревню, — и, обратившись к своим товарищам, сказал: — Так, народ, нам нужно пройтись по избам, поискать снедь, какую сможем найти. Думаю, местные не обидятся. Берем еду и выдвигаемся.

— Да, поисть[1] сейчас бы не помешало, а то уже кишка кишке бьет по башке, — проворчал Степан, опираясь на винтовку и крутя головой. Сейчас он больше всего напоминал журавля.

— Делимся на команды и начинаем обход. Степа, ты с Натальей идешь по тем дворам, — Николай указал рукой направление налево от правления. — Я и Антон идем в противоположную сторону. Кирилл, остаешься здесь. Присмотришь, чтобы эти хлопцы не вылезли раньше времени, и проследишь, чтобы немчура внезапно не объявилась. Встречаемся у правления.

Раздал указания товарищам Митрофанов.

Если честно, то Николай бы предпочел компанию Натальи, а не Антона, вот только не мог он сейчас опираться лишь на свои личные пожелания. Степу он знал уже два месяца, а Антона видел впервые. По этой причине решил лично присмотреть за этой неизвестной фигурой, появившейся в его компании.

Кирилл, получив назначение в часовые, тут же забрался на крышу дровяного сарая и занял на ней удобную позицию, позволяющую ему вести наблюдение за окрестностями и одновременно не выпускать из вида здание правления колхоза — по сути дела, это была изба, только двухэтажная.

Две группы выдвинулись в противоположных направлениях. У Степы — мосинка, у Наташи — наган. Николай и Антон остались без огнестрельного оружия. Когда Митрофанов распределял изъятые у бандитов винтовки, он действовал по принципу справедливости в том виде, в котором он его видел сам. Николай рассудил так: раз он распределяет, то не имеет права первым вооружать себя. Но безоружным он не был — у него оставалась припрятана «лимонка», а у Антона в качестве оружия имеется финка.

Митрофанов, двигаясь к ближайшему двору, был насторожен: если кто из местных и остался в деревне, то он может воспринять их рейд по дворам как откровенный разбой и принять соответствующие меры, которые могут не понравиться их маленькой команде. Николай вспомнил, как еще в начальной школе он с товарищами воровал горох и как отведал заряд соли ниже поясницы от сторожа — деда Василия…

Николай еле сдержался, чтобы не почесать то самое место, получившее трофейной соли, но вовремя взял себя в руки…

Митрофанов родился в деревне. Отец его сгинул в период Гражданской войны. На чьей стороне он воевал и где сложил голову — никто в семье не знал. Мать Николая осталась одна с пятью детьми на руках. Если бы не родня, то сгинули бы они в те голодные послереволюционные годы, но свои не оставили, и они выжили.Коля был предпоследним ребенком, младше его была лишь сестра Любаня.

В восемь лет пошел в школу, в которой проучился четыре года. Особого рвения в учебе или тяги к знаниям он не испытывал: читать-писать научился — и ладно. Мать пыталась привить чаду любовь к знаниям, но тут даже старый отцовский ремень не помогал, так что родительница опустила руки. Тем более рабочие руки семье были очень нужны.

С двенадцати лет Митрофанов начал работать в колхозе. Лодырем он не был, но вот его неудержимая тяга к приключениям и это странное чувство справедливости вечно делали Николая главным героем новых неприятностей и проблем. То подерется, то затеет какую-нибудь игру со сверстниками — на выдумки мальчик был очень находчив.

Время шло, малец подрастал и скоро стал юношей: крепким, достаточно сильным. Красотой не блистал, но, как говорится, уродом тоже не был. Тут начались деревенские танцы, девушки, драки за девушек, драки деревня на деревню — и везде Николай был одним из первых.

Когда Митрофанов решил податься в город, председатель колхоза сильно горевать не стал. Честно говоря, Иван Никитич даже украдкой перекрестился на радостях — конечно, повозмущался, но больше для вида, при этом бумагу подписал без лишних проволочек. В итоге Николай оказался в городе.

Куда пойти работать в городе восемнадцатилетнему деревенскому пареньку без профессии? Конечно же, на стройку разнорабочим. Николай силой не обделен, смекалка тоже имеется, к тому же в стране, где кипит строительство заводов и фабрик, всегда пригодятся руки, растущие из нужного места.

В городе жизнь Митрофанова стала еще насыщеннее: тут и народу больше, и есть где развернуться. Николай, являясь одновременно прекрасным работником и нарушителем спокойствия, умудрился сменить не одну работу — то с соседней бригадой драку устроит, то мордобой за честь прекрасной девы.

В итоге в апреле 1941 года Митрофанов оказался в числе призывников, а ведь в августе Коле должно было исполниться двадцать семь лет. Поспособствовал отбытию на воинскую службу каменщику его последний бригадир, решивший, что служба и из не таких кадров делала людей.

Служить в армии Николай никогда не стремился и данную смену деятельности воспринял очень нерадостно. Да и откуда радости, если тебе два года в пехоте ходить строем.

Армия встретила Митрофанова, как и тысячи других призывников со всех уголков огромной страны. Вот только и тут Николай успевал проявлять свой характер: то в самоволку уйдет, то из увольнительной опоздает. Вот только воинская дисциплина и не с такими справлялась.

В роту, в которую распределили Митрофанова, также зачислили Степана Полозова — заносчивого, вечно недовольного потомственного казака лет двадцати пяти. Два мужчины тут же высказали претензии друг другу. Закончилось все взаимным мордобоем, а затем совместными нарядами вне очереди. Только это не остудило пыл молодых людей: после третьей драки и очередных нарядов казак и крестьянин неожиданно прониклись друг к другу глубоким уважением. Нет, друзьями они не стали, но драки прекратились.

Войну рота Митрофанова встретила в Белоруссии, в части, расположенной недалеко от Узды.

Воевать, а тем более умирать ни Митрофанов, ни Полозов не хотели категорически. Как говорил Степа, воевать за советскую власть — неблагодарное дело: вот его батя, уральский казак, в Гражданскую за красных воевал, ногу потерял, а что в итоге получил? В колхоз загнали, да еще и казачества лишили. У Николая дядька, матери старший брат, в Империалистическую воевал. Так как выпьет, любил молодежи байки потравить о своей боевой молодости. Дядька Артем к германцам в плен угодил, так он рассказывал, что в плену, конечно, не сахар, но немцы — люди приличные и жить у них можно.

В итоге после первого же боя два горе-воителя вместе с такими же, как они, по сути, добровольно сдались в плен, при этом искренне считая себя чуть ли не самыми умными и ловкими.

Когда колонна из пятидесяти пленных, ведомая всего пятью немецкими конвоирами, была освобождена напавшим из засады неизвестным отрядом Красной Армии, Николай, мягко говоря, испытал отнюдь не радостные чувства, как и большинство его товарищей по несчастью. Для них война уже закончилась: их ждет плен, а там они дождутся конца войны и придут домой. А тут эти — всё испортили.

Три командира, двое из которых были в форме НКВД, вышли на дорогу перед военнопленными. Старший лейтенант государственной безопасности обратился к ним:— Товарищи бойцы, я старший лейтенант государственной безопасности. Предлагаю вам присоединиться к нашей группе и совместно выходить из окружения.

Николай, конечно, не смог промолчать:— Слышь ты, комиссар, а кто тебе сказал, что мы воевать хотим?

— Мы свое отвоевали уже, — поддакнул ему Степа.

— Немцы нас в плен взяли, для нас война закончилась! — крикнул Федор.

— По-моему, это дезертирство и саботаж, — спокойно констатировал лейтенант НКВД, держа кисть правой руки на кобуре своего ТТ.

— За такое сразу к стенке надо, — согласился третий командир без знаков различия на форме.

— Да мы вас сейчас самих к стенке поставим! — взвизгнул невысокий невзрачный боец и, обращаясь к своим, добавил: — Братцы, валим комиссаров и жидов!

Толпа колыхнулась в сторону командиров. В этот момент из леса вышло отделение: часть бойцов была в форме НКВД, часть — простая пехота.

Пленные при появлении новых действующих лиц на мгновение замерли, но, решив, что противников немного и стрелять они не решатся, снова забурлили. Они уже собрались всей кучей навалиться на солдат, когда из-за укрытия выступило еще одно отделение, и среди этих были только обычные красноармейцы.

Товарищи Митрофанова замерли в нерешительности. Они осознали, что перед ними не несколько человек, а крупная вооруженная группа, к тому же неизвестно, сколько еще бойцов осталось под прикрытием леса. «Да сколько же их тут?» — подумал Николай.

— Бойцы, я не собираюсь агитировать вас или призывать одуматься. Я предлагаю тем, кто желает продолжить воевать с врагом, присоединиться к нашему отряду, — сказал старший лейтенант, внимательно смотря на них.

Толпа пленных стояла в нерешительности. Люди не знали, как вести себя в подобной ситуации.

— Так, граждане предатели, вы понимаете, что это измена Родине? Это высшая мера наказания — расстрел! — с презрением во взгляде добавил лейтенант НКВД.

— Считаю, что необходимо поставить к стенке зачинщиков, а остальных заставить кровью искупить свое предательство, — высказал мнение мужчина без знаков различия.

— Мужики, присоединяйтесь к нам, бросайте этих комиссаров! Пускай сами воюют, если им так хочется! — сделал попытку переманить на свою сторону бойцов отряда Федор.

— Хватит, я не собираюсь возиться с толпой кисельных гимназисток и тратить на них ресурсы, — холодно сказал старший лейтенант государственной безопасности, обращаясь к пленным, и продолжил: — Я дал вам еще один шанс, вы от него отказались. Марать о вас руки я не собираюсь.

— Слышь, комиссар, ты кого тут назвал бабой? — возмутился Митрофанов. Этот хлыщ назвал его бабой! Николай и за меньшее морды бил. — Ты за бабу сейчас ответишь!

Грянул выстрел, и ухо Митрофанова обожгло. Вскрикнув от неожиданности и боли, Николай схватился за простреленную часть тела. Толпа пленных дернулась, но её остановил голос незнакомца из укрытия:— Еще одна провокация, и моя рота открывает огонь уже не по лопухам, а по пустым головам. Всем всё ясно?

Из толпы пленных послышались недовольные возгласы, но предпринимать какие-либо конкретные действия они не решились.

— Всё, отходим, — дал приказ старший лейтенант, и группа, держа под прицелом возбужденную толпу, начала отходить к лесу.

Пленные все еще стояли посреди дороги. Николай краем глаза, сквозь боль в продырявленном ухе, заметил, как несколько человек, стараясь не привлекать внимания товарищей, скрылись на противоположной стороне дороги, причем один из уходящих прихватил с собой немецкую винтовку.

Постепенно все начали приходить в себя. В них никто не стрелял, не гнал обратно на передовую — неизвестный отряд просто взял и ушел в лес, как будто его никогда и не было.

— Так, мужики, спокойствие, — сказал Петр. — Нам просто нужно спрятать тела немецких конвоиров и потом спокойно сдаться снова в плен. Германцы сейчас добрые, возможно, нам снова повезет.

Трупы оттащили в придорожные кусты, и группа из сорока пяти человек поплелась по пыльной дороге на запад, мечтая познать все прелести плена.

---------------------------------------------------------------------------------------

Обозначения:

[1] исть - чаще всего так говорили носителей южнорусских говоров и жителей регионов, граничащих с Украиной, а также от жителей Сибири.

Глава 4

4. Плен

18 часов дня 10 июля 1941 года, территории Западной Белоруссии

Петр возглавил группу дизертиров и повел их открыто по дороге на запад, в поисках тех, кто сможет обеспечить им плен и спокойную жизнь вдали от войны.

Идти далеко не пришлось: буквально через полчаса горе-вояки столкнулись с немецким пехотным полком, двигающимся на восток. Это были свежие силы врага, еще не познавшие всей горечи поражения. Уверенные в себе, они напоминали сытого волка, поэтому пленные без каких либо эксцессов были присоединены к такой же группе сдавшихся в плен красноармейцев.

Так как командный состав полка не собирался возиться с военнопленными, то было решено сбыть со своих рук всю эту разношерстную команду при первом удобном случае.

Только перед тем как избавиться от этой толпы недолюдей оберст пожелал лично полюбоваться на «полудиких русских варваров».

Пленных построили в две шеренги, в общей сложности более двухсот человек. Оберст в сопровождении нескольких офицеров прошелся вдоль строя, смотря сверху вниз на это сборище.

Николай и Степан стояли в строю, стараясь быть как можно незаметнее, хотя долговязому Полозову и Митрофанову с кривой повязкой из бинтов на голове сделать это было достаточно сложно.

Оберст встал напротив строя пленных, окинул их взглядом, которым обычно помещик смотрит на собачьи фекалии, и обратился к гауптману:— Von Kleist, seien Sie so gütig und fragen Sie dieses russische Gesindel, ob sich unter ihnen Kommandeure, Kommunisten und Juden befinden? [1]

Клейст — статный, аккуратный молодой офицер — повернулся к пленным и с легким акцентом на русском языке спросил:— Среди вас имеются командиры, коммунисты и евреи?

Построенные в две шеренги военнопленные в количестве двухсот восьми человек представляли собой весьма пестрое сборище, и сейчас эти люди замерли перед щеголеватым офицером, осознавая, что именно сейчас решается их судьба.

Полозов и Митрофанов так же молчали. Они не знали, есть ли среди окружающих их людей командиры, коммунисты или евреи, но если бы даже и знали, то не сказали бы об этом врагу.

Нависшую в строю тишину нарушил голос:— Господин офицер, здесь есть командир, вот он! — конопатый боец без головного убора указал пальцем на мужчину, стоявшего в строю в одной нательной солдатской рубашке.

Гауптман аккуратно расстегнул кобуру на поясном ремне, достал маузер и выстрелил. Пуля попала ровно между глаз говорившему красноармейцу, который тут же мешком картошки свалился перед строем.

— Не люблю предателей, — сказал на русском Клейст, так же аккуратно и спокойно убирая пистолет назад и окидывая взором замершим в строю пленных.

— Von Kleist, warum haben Sie diesen Russen erschossen? [2] — поинтересовался оберст у своего подчиненного.

— Herr Schäfer, dieser Russe hat sich schlecht über das deutsche Volk und den Führer geäußert, [3] — невозмутимо ответил командиру гауптман.

— Sie haben absolut richtig gehandelt, [4] — одобрил Клейста оберст.

Николай и Степан ошарашенно смотрели на франтоватого вражеского капитана. Когда конопатый сдал своего командира, а немец достал пистолет из кобуры, все ожидали, что сейчас пулю получит мужчина в нательной рубашке, но пуля настигла предателя. Это был весьма неожиданный финал.

Гауптман пробежался по строю взглядом своих холодных, как воды северного моря, глаз и ленивым тоном, словно сытый кот, поинтересовался у пленных:— Среди вас еще командиры, комиссары, коммунисты и евреи имеются?

Ответом на его вопрос была гробовая тишина.

Офицеры удалились неспешным шагом к своему автомобилю, пленных снова построили в колону и движение продолжилось, лишь у дороги сиротливо осталось лежать тело убитого предателя.

Николай услышал, как один незнакомый ему боец спрашивает у товарища:— Что это сейчас было?

В ответ ему красноармеец, идущий рядом, сказал: — А чего тут непонятно? Иуд никто не любит, даже фашисты.

Оберст Шеффер совершенно не горел желанием возиться с пленными, и если бы не немецкий прагматизм, то расстрелял бы всю эту толпу прямо на обочине. Вот только, во-первых, не хотелось переводить боеприпасы на это стадо, а во-вторых, этот скот еще мог послужить Великой Германии. Для себя он решил, что при первой же возможности передаст всех этих пленных подразделению занимающемуся конвоированием военнопленных.

Вскоре такая возможность представилась, колонна встретилась с командой СС, конвоировавших другое сборище русских в расположение временного концентрационного лагеря для военнопленных.

Сбыв этот груз с рук, Шеффер не забыл заполнить соответствующие формуляры и получить расписку о передаче пленных — оберст всегда отличался педантичностью.

Двести семь пленных, в числе которых были Николай и Степан, влились в колонну из шести сотен бойцов, конвоируемых всего лишь одним штурмом СС.

Колонна двигалась по пыльной дороге на запад. Навстречу ей сплошным потоком шла немецкая техника и солдаты — всё это двигалось на восток. Уверенные в своей победе, враги маршировали навстречу своему очередному завоеванию.

Концентрационного лагеря достигли уже ночью. Он представлял собой несколько строений, обнесенных колючей проволокой, и вышки. Пленных загнали внутрь, где прямо под открытым небом находились другие такие же, как они, люди.

Митрофанов и Полозов продолжали держаться вместе. Дружбы между ними так и не было, но среди незнакомых людей они оставались друг для друга тем маленьким островком прошлой жизни и стабильности.

В четыре часа утра немцы подняли пленных и, разбив на группы человек по сто, стали выводить в специально отведенный, огороженный отдельно от общего лагеря закуток.

Николай и Степан оказались в одной сотне. Их снова построили в две шеренги, и немец с молниями в правой петлице, говоривший на ужасном русском, спросил, есть ли среди них раненые. Он добавил, что если такие есть, то им следует выйти из строя, так как их отправят в госпиталь.

Митрофанов, решивший в этот момент, что это его шанс — ведь он имеет ранение, а в госпитале явно лучше, чем в лагере, — сделал шаг вперед вместе с другими ранеными.

Один из немцев, окинув крепкую фигуру Николая взглядом, криво усмехнулся и сказал своему товарищу рядом: — Dieser Russe sieht sehr stark aus, er kann uns noch für Arbeiten nützlich sein [5].

Фриц направил на Николая карабин, не давая ему пройти вместе с другими ранеными. По этим действиям фашиста Митрофанов понял, что госпиталя ему не видать как своих ушей. «Опять не повезло», — пронеслось в голове, но качать права перед вооруженными вражескими солдатами он не стал и послушно вернулся в строй.

Степа с легкой иронией в голосе поинтересовался:— Что, отдых в санатории и знакомство с немецкими медсестрами обломились?

— Иди ты... и без тебя тошно, — отмахнулся от сослуживца Николай, чувствуя себя обделенным законным правом раненого на лечение и уход.

Пленные, оставшиеся по эту сторону колючей проволоки, смотрели, как раненых ведут к грузовой крытой машине. Неожиданно задний борт откинулся, и показалось дуло пулемета. Только сейчас Николай заметил, что рядом с обреченными нет конвоиров.

Пулеметный расчет с борта заработал прямо по скоплению раненых. С флангов немцы из карабинов начали стрелять по тем, кто пытался уйти в сторону.

— Вот и полечились в госпитале... — сказал стоявший рядом боец, снимая пилотку с головы.

«Твою же мать!» — пронеслось в голове Митрофанова. Я ведь мог оказаться среди них! Внутри у Николая что-то оборвалось. Сейчас он оцепенело смотрел, как фашисты добивают выживших красноармейцев.

Рядом стоял бледный как полотно Степан.

— Суки... — коротко выдавил он.

Группу, в которую входили Митрофанов и Полозов, немцы погнали убирать тела убитых и очищать территорию от следов бойни. Сейчас они стаскивали к огромной яме тела тех, с кем еще полчаса тому назад стояли рядом.

После окончания так называемой уборки пленных загнали обратно на территорию лагеря, вернее, на вторую его половину, где находились те, кто, со слов надзирателей, прошел первичный отбор.

Два дня Николай и Степан провели среди таких же пленных, как они. За это время кормили лишь раз: немцы просто швырнули им сырой картофель, который к тому же оказался гнилым.

Да, не такой плен у немцев описывал дядя Митрофанова. То, что за эти дни они увидели со Степаном, скорее напоминало филиал ада на земле.

Утром третьего дня после прибытия в концентрационный лагерь пленных согнали и построили перед приехавшими офицерами.

Один из вновь прибывших был худощавым мужчиной со знаками различия штурмбаннфюрера. Он обратился к голодным, уставшим людям на чистом русском языке:

— Есть ли среди вас казаки? Сейчас у вас появился реальный шанс не только послужить на благо Третьего рейха, но и отомстить комиссарам и жидам за все те унижения, через которые прошли вы и ваши семьи. Предлагаю желающим послужить на благо Великой Германии сделать два шага вперед.

Пленные остались в строю, желающих не было. Даже если у кого-то и возникла подобная мысль, то воспоминания о том, что фрицы сделали с ранеными, напрочь отбили это желание.

Говоривший явно истолковал неподвижность людей перед собой по-своему и продолжил:

— Раз среди вас нет казаков, то я предлагаю всем, кто не желает сгнить заживо в этом лагере, присоединиться к числу победителей. Есть добровольцы?

Вперед, не оглядываясь на своих товарищей, вышел один пленный. Он немного сутулился и заметно нервничал. За ним из строя шагнули еще двое. В шеренгах недовольно зашумели, следом вышло еще четырнадцать человек.

— И это все? — разочарованно поинтересовался штурмбаннфюрер. — Я думал, вы умнее.

Коля одними губами, так, чтобы слышал лишь Степа, спросил:

— А ты чего не вышел? Ты же у нас казак.

Полозов так же одними губами ответил:

— Служить этому зверью? Нет уж, увольте. Лучше сразу сдохнуть.

Штурмбаннфюрер, больше не сказав ни слова, вместе со своей свитой и группой перебежчиков покинул импровизированный плац, оставив пленных один на один с охраной.

Вперед выступил гауптштурмфюрер. Он осмотрел пленных и через переводчика — невысокого, запуганного человека из числа военнопленных — сообщил присутствующим, что весьма рад тому, как они выбрали его «гостеприимный» лагерь, отказавшись от всех тех прелестей, которые им только что предлагал штурмбаннфюрер. Теперь же будут отобраны самые сильные и выносливые для работ на благо Великой Германии, так как Третий рейх не собирается кормить бездельников.

Николай и Степан не горели желанием пахать на благо врага и попытались затеряться среди других военнопленных, только их планам не суждено было исполниться.

Один из охранников заприметил их, когда они шептались перед строем. Немец не понял, о чем конкретно разговаривали эти двое, но нарушение дисциплины было налицо. — Ey, ihr zwei geschwätzigen Russen! Ihr wollt сегодня wohl unbedingt freiwillig arbeiten [6], — оскалив в улыбке свои передние лошадиные зубы, сказал эсэсовец, тыча стволом карабина в Митрофанова и Полозова.

Николай и Степан совершенно не знали немецкого языка, но этого фрица они поняли — тут и без слов всё было ясно. Так они оказались в числе тех, кому предстояло расчищать железнодорожные пути от остатков состава, угодившего под авианалет.

Немцы пригнали пленных на место и, оцепив территорию, контролиролируя процесс. Работа была тяжелой и грязной, особенно для двух сотен несколько дней толком ничего не евших людей.

Первая половина дня прошла в работах. Перерыв на обед эсэсовцы объявили только для себя, заставив военнопленных вкалывать не только без еды, но и без отдыха. В два часа дня раздался гул самолетов, и в небе показались пять машин со звездами на крыльях, в которых кто-то из пленных опознал СБ (АНТ-40).

Немцы засуетились. Пленные — кто со страхом, кто с надеждой — уставились в небо.

Унтерштурмфюрер заорал, коверкая русские слова:— Всем на землю! Лежать! Быстро!

Кто-то подчинился приказу, но большинство людей остались на ногах. Эсэсовцы открыли огонь из карабинов, заставляя пленных лечь и бояться поднять головы.

В это время бомбардировщики зашли над целью и начали сброс авиабомб уничтожая железнодорожные пути. Всё вокруг превратилось в настоящий хаос…

С мыслью «Ну его на фиг, такой плен!» Николай вскочил с земли и, петляя как заяц, побежал в направлении леса. Он уходил от воронок и пригибался при очередном взрыве. Правее от него бежал Степан, еще несколько человек пытались уйти чуть левее.

Немцы открыли огонь по беглецам. Вот только при авианалете, особенно если ты сам трясешься за свою шкуру, попасть по движущимся целям — достаточно сложная задача.

Митрофанов буквально влетел в чащу — как сказал бы дед Панкратий, «прямо как лось». Рядом слышалось тяжелое дыхание Полозова. Они бежали по лесу еще минут тридцать, прежде чем осмелились остановиться и перевести дух.

---------------------------------------------------------------------------------------

Перевод:

[1] Von Kleist, seien Sie так gütig und fragen Sie dieses russische Gesindel, ob sich unter ihnen Kommandeure, Kommunisten und Juden befinden? — Фон Клейст, будьте так любезны, спросите у этого русского сброда, есть ли среди них командиры, коммунисты и евреи?

[2] Von Kleist, warum haben Sie diesen Russen erschossen? — Фон Клейст, почему вы застрелили этого русского?

[3] Herr Schäfer, dieser Russe hat sich schlecht über das deutsche Volk und den Führer geäußert. — Господин Шеффер, этот русский дурно отзывался о немецком народе и Фюрере.

[4] Sie haben absolut richtig gehandelt. — Вы поступили абсолютно правильно/

[5] Dieser Russe sieht sehr stark aus, er kann uns noch für Arbeiten nützlich sein. — Этот русский выглядит очень сильным, он еще может пригодиться нам на работах.

[6] Ey, ihr zwei geschwätzigen Russen! Ihr wollt сегодня wohl unbedingt freiwillig arbeiten. — Эй, вы двое разговорчивых русских! Вы оба явно желаете быть добровольцами и поработать сегодня.

---------------------------------------------------------------------------------------

Глоссарий действующих лиц из главы:

1. Лукас Шеффер, 1896 года рождения, оберст Вермахта;

2. Конрад фон Клейст, 1917 года рождения, гауптман Вермахта.