Остап Кролик - Невероятные Истории

Глава 1 - Погоня

— А ну стой, ушастый! — Не сегодня! —

По шиферным крышам вечернего Парижа мчались двое — высокий стройный мужчина с усами в сине-белой жандармской униформе и худощавый мальчишка лет пятнадцати, с большим мешком за спиной и… белыми кроличьими ушами?

*Выстрел!

Пуля просвистела мимо, разбив какой-то горшок на соседнем балконе. Эхо ударилось в каменные стены и прокатилось по округе, смываясь в шум вечернего города. Следом — звонкий, хулиганский смех мальчишки.

— Ха-ха! Мимо! —

На календаре — шестнадцатое июля, 1901го года. И те, кто сейчас носился по крышам, уже были старыми знакомыми — до крови.

Парень с мешком бежал с поразительной лёгкостью: казалось, он не касался шиферных плит, а прыгал с одной на другую, как кузнечик. Жандарм позади, сжимая в руке пистолет, метался между мансардами, ругаясь и стараясь не поскользнуться. Но последний патрон просвистел мимо, лишь зацепив мешок.

Из прорехи вылетели синие банкноты — по сто, и двести франков. Подхваченные весенним ветром, они понеслись куда-то в ночное небо.

Если вы до сих пор не догадались, перед вами — очередная (и явно не последняя) погоня между доблестным защитником закона, инспектором Иолином Фарисом, и столь же «доблестным» освободителем чересчур богатых особ от их недуга под именем «состояние» — Остапом Кроликом.

— Ты не уйдёшь! — рявкнул жандарм и бросился вперёд.

Но парень лишь усмехнулся и вновь, словно саранча, перепрыгнул через узкий провал между крышами. Ему не впервой было удирать от этого назойливого типа — и уж точно не в последний раз.

Северо-восточный ветер гулял над Парижем, качая бельё на верёвках и разнося запахи булочных, жареных каштанов и угольных печей.

Остап поднял взгляд к небу — тяжёлому, лиловому, в рваных облаках — и улыбнулся шире. Он знал, куда бежит.

Жандарм тоже знал пару трюков. Засунув пустой пистолет в кобуру, он резко выставил руку вперёд — и из рукава выстрелила серебристая цепь, будто язык хамелеона. Мгновение — и цепь обвилась вокруг ноги воришки.

Тот рухнул лицом в шифер, глухо стукнувшись и замер.

— Ага! Попался! — радостно выкрикнул инспектор, почти не веря своей удаче.

Он уже выхватил наручники, когда вдруг тело мальчишки издало короткое «пуф!» — и рассыпалось в облако серого дыма.

— Нееееет! — пронзительно выкрикнул Фарис, отпрыгивая назад.

Из клубящегося тумана, в трёх метрах впереди, возник оригинал — живой, невредимый, с нахальной ухмылкой. Он стоял у самого края крыши, ветер трепал его светлые волосы и кроличьи уши.

— Не сегодня, инспектор, — сказал он, подмигнув.

Он поднял руку к небу, и прямо из облаков спустилась верёвочная лестница. Остап ухватился за неё и, смеясь, взмыл вверх, растворяясь в закатном свете и лёгком летнем бризе.

А где-то далеко внизу зазвучали первые звуки ночного Парижа — крики газетчиков, скрип колёс по мостовой и негромкий смех в уличных кафе. И лишь инспектор Фарис стоял на крыше, глядя вверх, где исчезал его извечный враг… и, пожалуй, единственный, кто умел по-настоящему жить.

Глава 2 - Банда Мелиссы

— Уф... — с облегчением выдохнул Остап и посмотрел вверх.

Наложенная им иллюзия невидимости постепенно начала спадать, открывая то, что всё это время скрывалось за толстым слоем облаков и вечерних сумерек.

Дирижабль был, по меркам своего класса, не из особенно крупных, если, конечно, так можно сказать про десятиметровую махину грязно-зелёного цвета, напоминающую рыбу без плавников и глаз.

Дверь гондолы открылась, и лестницу начали подтягивать вверх. Под ним раскинулся ночной Париж — золотые огни, тонкие линии улиц и крыш, словно россыпь светлячков на бархатном море. Всё казалось нереальным, волшебным — видом, что удаётся увидеть лишь раз за жизнь.

Если удаётся.

Остап не удержался и, довольно смачно харкнув вниз, пробормотал себе под нос:

— Эх, вот и осуществил одну маленькую мечту.

Он довольно улыбнулся, ставя в голове невидимый крестик в списке «вещей, которые надо сделать перед смертью».

Но тут его резко затащили внутрь — две пары крепких мужских рук — и на этом красота закончилась.

Послышался щелчок. Перед его лицом возникло дуло охотничьей двустволки.

— О? Я так понимаю, это был ваш план с самого начала? — спросил Остап с лёгкой скукой.

Ещё один щелчок — но теперь кто-то дёрнул за верёвочку лампы, и в гондоле зажёгся свет.

В комнате стояли двое мужчин и женщина. Мужчины — если и не близнецы то весьма похожие друг на друга, высокие, широкие в плечах и с характерной арабской внешностью. А женщина, весьма тучная в фигуре, имела голубую кожу и розовые волосы — которые выдавали в ней представителя светлого народа. Фею.

Все трое были одеты в тёмно-зелёные рабочие комбинезоны, каски и пилотские очки. Но они были не простыми механиками или членами команды этого дирижабля.

Эта троица, были известны как «Банда Мелиссы». Грангсетеры, и по совместительству его наниматели и, теперь, бывшие товарищи.

— А ты и вправду великий комбинатор, — ухмыльнулась Мелисса. — Джеральд, отними у него мешок!

Джеральд, тот близнец, что был без усов, молча кивнул и выхватил мешок из рук Остапа. Тот всё ещё крепко держал своё добро и явно не собирался отдавать, но дуло ружья, направленное ему в грудь вторым близнецом — тем, у кого под носом красовалась густая щётка, — заставило его пересмотреть позицию.

— Теперь это наше. Время делать заячье рагу! — объявил усатый, ухмыльнувшись и перехватывая ружьё поудобнее.

Мелисса лишь пожала плечами. Она и Джеральд ушли внутрь, волоча за собой, как выяснилось, весьма увесистый мешок.

Остап и усатый остались одни.

— Слушай, Хатаб, ты правда хочешь меня убить и съесть? — спросил парень.

Гуль Хатаб кивнул и кровожадно улыбнулся, блеснув рядами острых, как у акулы, зубов — так что сразу стало ясно, кем были он и его брат: гулями, любителям тёмными существами и любителями мяса, особенно свежего.

Остап вздохнул:

— Но ты ведь знаешь, что я не человек, а оборотень? А если у тебя после этого вырастут такие же уши, как у меня?

Хатаб покачал головой:

— Неа. И то, что ты альбинос и уже не ребёнок, делает тебя только вкуснее.

Он разрушил второй и третий аргумент Остапа, не оставив тому ничего, кроме сарказма.

Закатив глаза, полукролик отменил на себе иллюзию человеческого облика. На полу больше не лежал рыжий мальчишка в поношенной одежде — теперь там был он сам: существо наполовину человек, наполовину кролик, в элегантном чёрном фраке, с длинными тонкими конечностями и головой настоящего зайца.

— У меня всё равно магия кончилась. Я беспомощен, как младенец. Видать, конец великому Остапу Кролику! — произнёс он театрально, будто смирился со своей судьбой.

Хатаб приготовился выстрелить, облизываясь и предвкушая вкус добычи, как вдруг раздался женский вопль:

— Нееееет! Не трогай его!!!

Мелисса с грохотом ворвалась через дверь. Грубо оттолкнув гуля в сторону, она схватила Остапа за шиворот и принялась трясти.

— Где она?! Где третья купюра?!

Всегда работает, — подумал Остап и с невозмутимым выражением морды пожал плечами:

— Проголодался и съел. У нас, кроликов, такое бывает.

— Не ври мне! Что ты с ней сделал на самом деле?! — завизжала фея и отвесила ему две звонкие пощёчины.

Остап поднял палец, словно прося тишины, потом постучал себе по виску и хитро улыбнулся.

Глаза Мелиссы расширились до размеров тарелок.

— Ах ты ушастый гад... — прохрипела она, осознав смысл жеста. — Ты и правда съел купюру и запомнил комбинацию!

— Что поделаешь, — пожал плечами оборотень, — теперь прошу отпустить меня. А то, знаете ли, нервы слабенькие, память дырявенькая — могу с перепугу забыть одну циферку.

Скрежет зубов феи заглушил даже гул моторов дирижабля. На её лице читалось желание откусить ему голову и медленно прожевать, наслаждаясь каждым мгновением.

Задушить? Нет. Это было бы слишком гуманно.

— Хорошо... — прошипела она. — Сегодня ты будешь жить. Но завтра, когда мы достигнем цели, я лично выпущу из тебя кишки.

Хатаб! Пошли!

Она схватила гуля за шиворот и, пинками и подзатыльниками, вытолкала его вглубь гондолы.

Остап наконец поднялся, отряхнулся и, хмыкнув, последовал за ними.

---

— Ребята, мы приближаемся к горе Эгюий! — с восторгом объявила Мелисса через слуховые трубы и, словно нарочно, заставила дирижабль наклониться вправо.

Её экипаж чуть с перепугу не повыпадал из кроватей — точнее, из гамаков, натянутых в одном из грузовых отсеков.

Помимо гулей Хатаба и Джеральда, в банду входили дварф преклонных лет по имени Пэтто, тролльша Хэллена и эльф с африканскими корнями (и весьма сомнительной ориентации), по кличке Мрембо.

Хатаб ругнулся на арабском, Джеральд глухо буркнул что-то вроде молитвы, а старый дварф, потерев себе пятую точку на которую приземлился, недовольно заскрипел:

— Да чтоб меня... на гайке подвесили... ну нельзя жи так по утрам, а?! Мои суставы уже не для полётов!

На соседнем гамаке эльф Мрембо томно зевнул, зачасал свои дреды назад и отодвинув маску для сна с лица, протянул:

— Ах, … я так больше не могу жить! Сколько мне придётся ещё спать рядом с гулями и дворфом, которые храпят как буря в Сахаре? Я — эльф! Я — искусство! Мне нужен здоровый сон. А вы... вы просто невыносимы!

Хэллена, тролльша с руками как у кузнеца и голосом как у медведя, громко хмыкнула:

— Ой, мля... Заткнись, худОжник, пока я не нарисовала те синяк на твоей черномазой харе.

— Варварка, — фыркнул афро-эльф, натягивая обратно на себя одеяло, — я храню грацию и стиль в этой группе, а ты — булыжник на ногах.

Хэллена скривилась и показала ему средний палец.

Что до Остапа, то ему, к большому сожалению, не досталось ни гамака, ни подушки. Он провёл ночь связанный, с кляпом во рту, в машинном отсеке, где от вибрации каждую минуту трясло так, что зубы отбивали марш.

Естественно у него не было сна и в одном глазу.

Когда главарь банды совершила свой манёвр, он, не в силах удержаться, покатился в строну аки картошка по полу, и получил подзатыльник от одного из рычагов, к которому слишком близко приблизился.

Ну всё! Никаких больше заказов, — зло подумал Остап, морщась.

Гора Эгюий находилась в массиве Веркор, в Предальпах — где-то километрах в шестидесяти к югу от Гренобля. Серый известняковый гигант, окружённый отвесными стенами, казался отдалённой крепостью богов.

По сведеньям, она имела высоту аж в 2 085 метров и являлась относительно ровной известняковой столовой горой, что была окружена отвесными крутыми скалами. У её подножья лежал лес, но окружающий ландшафт является достаточно сложным для пересечения, что делало её почти неприступной.

Считалось что он настолько дикий, что туда даже птицы редко залетали.

Однако, нет ничего не возможного и первый подъём на гору был осуществлен 26 июня в 1492 год группой дворфов, после которого гора официально считалась покорённой.

Вот только во второй раз, подобное чудо так и не смогли повторить, якобы...

Никто не знал, но 13 октября 1804 года, на эту самую гору, всё-же в тайне поднялись. Точнее кто-то.

Барон Махимус Фон Люнэр — хитрый, алчный и чертовски умный фей, который сколотил своё состояние официально на золотых рудниках, а не официально на галлюциногенном алкоголе и опиуме. С помощью тогда запрещённого транспортного заклинания он — перенёс на эту живописную равнину, сейф со всем своим состоянием.

И весьма немалым состоянием, Барон по сути переправил весь свой чёрный капитал до копейки, увековеченный в 3 500 золотых слитках.

Просто бешеные деньги, которые полиция и налоговые не должны были найти.

Вот только... в самый решающий момент, как на зло, у него под рукой не оказалось простой бумажки, на которой можно было записать место и пароли от трёх замков сейфа.

Решение нашлось у него в кармане: четыре денежные купюры по 1000 королевских франков, которые для такого богача как он, были разве что носовыми платками.

Фей уколол сёбе палец и записал что ему было нужно прямо на них, а вернувшись, спрятал купюры среди обычной налички.

Не знал старик тогда, что 80 лет после его смерти, его забытый капитал понадобится его обанкротившимся родственникам.

А конкретней одной родственнице — Мелиссе Фон Люнэр. И её банде.

Так, началась серия невероятных и порой абсурдных ограблений банков и кассовых аппаратов по всей Франции, где из сейфов и хранилищь внезапно могли исчезнуть все купюры с тысячным номиналом.

Газеты писала о невероятной магии и шутниках. Полиция твердила о ворах-антимонархистах, которые явно хотели оставить какой-то политический посыл. Так как на купюрах, было изображено лицо одного из бывших королей и Дворец Версай.

На деле же, украденный у полиции артефакт, который ищет следы крови. Ну и конечно, ловкость рук, невероятная харизма — и никакого мошенничества.

— Подъём, балбесы! — рявкнула Мелисса, хлопнув по металлической трубе. — Через десять минут — мостик!

Спросонья, растрёпанные и с синяками под глазами, но всего за три минуты, вся банда — включая даже Остапа — уже стояла на капитанском мостике и смотрела в большой иллюминатор гондолы.

И вовсе об этом не пожалели

Перед ними открывалась картина, словно из сна: безоблачное голубое небо, а посреди белоснежного моря облаков — серая громада горы, как одинокий остров в небесном океане. Теперь можно было понять, почему Эгюий считалась одним из Семи чудес Дофине.

— О, святой Шайтан, какая махина, — пробормотал Хатаб, глядя вниз.

— Ха, вот бы туда кабак поставить, — мечтательно сказал Пэтто, прикидывая расстояние. — С видом на облака, и чтоб пиво само к тебе долетало.

Мремба сделал вдох и медленно сказал:

— Я назвал бы это «Ода Безумию на высоте двух тысяч метров».

Хэллена фыркнула:

— Я бы назвала это «ещё одна лятская гора, на которой можно нах навернуться».

Мелисса начала торжественную речь перед своей разношёрстной командой:

— Господа и дамы! Сегодня сбываются мечты каждого из вас. Сейф моего покойного дядюшки — чтоб он горел в аду вечно! — будет наш, и только наш! Мы долго шли к этому, Мы грабили, прятались, чуть не сдохли от налоговой! И вот… момент истины!

Мдаже связались с этим жалким червём, чкоторый сейчас ползает у нас под ногами...

— О, значит, я не включён в «вас»? — съязвил Остап, за что тут же получил пинок в плечо от дворфа и косые взгляды от остальных.

Мелисса хмуро посмотрела на него, и продолжила: — Да, мы связались с этим зайцем...

— Я кролик! — опять вставил свои пять копеек Остап и снова получил пинок.

— Мы сссвязались с этим кретином, — прошипела Мелисса, резко оборачиваясь к нему со злым взглядом, — чтобы он помогал нам грабить банки. И теперь, когда у нас есть все купюры, мы наконец можем открыть сейф и забрать нашу заслуженную награду!

Прозвучали аплодисменты, и вся команда, как один, трижды крикнули: — Ура!

Остапа подобрала тролльша и перекинула себе через плечо, аки мешок кортошки.

— Ох, Хэллена, даже ты меня не любишь? — наигранно спросил полукролик, строя щенячий взгляд.

Тролльша лишь зарычала, словно собака, и молча потащила «третью купюру» к входному отсеку гондолы.

---

Дирижабль приближался к массиву медленно и осторожно. Нужно было сбавить скорость, снизить высоту, а потом сбросить якоря. Процесс, казалось бы, простой — но ветер часто усложнял задачу. Однако в этот раз судьба благоволила разношёрстной компании гангстеров: якоря зацепились за скалы с первого раза.

Дирижабль замер, дверь гондолы распахнулась, и почти все, кто был внутри, выпрыгнули на зелёную лужайку, что венчала вершину горы.

— Так! — скомандовала Мелисса. — Мы разделимся! Каждый берёт лопату и копает! Кто первый найдёт сейф — орёт громче всех!

— А если не найдём? — пробурчал Пэтто. — Я стар, мои суставы говорят «нет».

— Тогда найдём твою могилу, старик, — рыкнул ему Мелисса и первая направилась почти к самому краю равнины.

Остапа тоже развязали, вручили лопату и заставили работать со всеми. Сначала оборотень, конечно, хотел уклониться от сомнительной чести, жалуясь на плохую спину и шаткое здоровье, но злобный взгляд Хэллены ясно давал ему понять: иначе его будут бить. Больно. Возможно, ногами.

Однозначно! Я больше никогда никому не помогу. Кроме себя, — думал ушастый, обиженно вкалывая в поте лица.

Прошёл час.

Второй.

Третий.

Шестой.

Поляна утратила свой прежний вид, превратившись в грязное месиво из земли и вывороченных сорняков.

Пот, ворчание, звяканье металла.

И вдруг — характерный звон: «КЛИНГ!»

Все разом замерли.

— Металл! — заорал Пэтто, и толпа рванула к месту раскопок.

Остап облегчённо выронил лопату и отошёл в сторону, давая наследникам дорогу.

И как же они копали! Мелисса, забыв про достоинство, гребла землю руками, и хрюкая не хуже той же трольши, которая с самого начала использовала свои огромные когтистые лапы — ведь лопатой было слишком медленно.

Прошёл ещё час.

Уставшие и перепачканные, они вытащили из ямы металлический сейф, размером с целый шкаф.

— УРА! Оно наше!!! — кричали они, обнимаясь и танцуя вокруг находки.

Никто не заметил, как «третья купюра» — то есть Остап — мелкими шажками направлялся обратно к дирижаблю.

Первой взяла себя в руки Мелисса, вытирая слезу рукавом.

— Начинаем вскрытие! Тащите кролика!..

Все обернулись — но только чтобы увидеть, как Остап, затащив якорь, закрыл дверь гондолы и запустил двигатели.

— Стоооой!!! — заорали все хором, бросаясь следом.

Но было поздно.

Попутный ветер подхватил дирижабль и унёс его за край скалы, оставив растерянную банду стоять на месте своей несбывшейся мечты.

Глава 3. Дом, милый дом, Париж

Ветер ещё не успел остыть после горного полёта, а дирижабль уже ковылял над равнинами. За бортом мелькали черепичные крыши, реки, поля и редкие заводские трубы, будто тонкие свечи на торте мира. Остап стоял у руля, сжимая штурвал одной рукой, а другой небрежно держал ломтик хлеба, который он зачем-то стащил с капитанского ужина.

— И вот ты, Остап, опять победил, — пробормотал он себе под нос, — снова всех надул, обвёл вокруг ушей и остался жив. Да ты просто чудо природы, не иначе.

Он зевнул. Глаза щипало от усталости, некогда белоснежная шерсть пахла керосином и пото, а фрак был заляпан в трёх местах невесть чем — возможно, землёй, возможно, чужой глупостью.

На горизонте показался воздушный порт— большой, шумный, весь в флагах и вывесках.

А дальше, виделся сам город.

Лион, место, где можно было продать всё: от редкого артефакта до собственного слова чести. В порту кипела жизнь: краны скрипели, чайки пикировали над водой, а детвора гонялись за паромными катерами, крича «Салют, капитан!» и «Брось верёвку!».

Остап прикусил губу, оценивая ситуацию. Дирижабль был, мягко говоря, не его. Но для кого-то другого — это могла быть мечта всей жизни.

Так или иначе, ему нужно было как можно срочно избавится от него. Приняв заранее с помощью магии иллюзий, облик мужчины приклонных лет, в кожаной куртке пилота и с внушительными усами, да признаками внешности зверолюдов. Точнее волколака, со звериными ушами и хвостом.

Он ступил вниз и прищурившись, сразу заприметил у причала молодого мужчину — долговязого, в явно новом пиджаке, с портфелем и лицом, полным наивных надежд. Тот оглядывал корабли и дерижабли так, словно выбирал себе не средство передвижения, а судьбу.

Вот он, мой билет домой, — подумал Остап и изобразил самую обаятельную из своих ухмылокой

— Э-эй! Сынко, поди-ка сюда... - позвал он того.

Через час сделка была совершена. Парня звали Эжен Делор; он мечтал стать капитаном «торгового транспорта» между Лионом и Тулоном. Но как на зло, единственное что ему для этого не хватало, это собственное судно. Наивный, он хотел наняться на один из пассажирских дирижаблей, чтобы заработать. Но тут встретил Остапа. Или как он думал - знакомого своего деда по материнской линии. В ближайшем кабаке, они славно посидели (за счёт этого самого парня) и когда пришла речь о дирижабле — остап взял да подарил ему своё судно. Ну, не совсем за даром, символически Делор заплатил 120 франков, и с гордостью пожал Остапу руку, после того как они подписали официальные документы.

Увы, он заметит это лишь через пару дней, что подпись в купчей вспыхнула бледно-голубым пламенем и исчезла сразу пару часов после подписания.

— Береги её, друг мой, — сказал Остап, хлопая нового владельца по плечу. — Летает, как птица. Ну, если птица в форме гигантского огурца. Хо-хо-хо!

Он посмотрел вслед, как Эжен восторженно поднимается по трапу, и тихо хмыкнул про себя.

Иногда мир сам просит, чтобы его обманули. Я просто исполняю просьбы человечества.

Он поправил фрак, сунул лапы в карманы и зашагал в сторону города.

Лион встретил его запахом жареных каштанов, кофе и свежей типографской краски. Газетчики орали про политику, про новую выставку, про убийство в Марселе. Крики торговцев, звон экипажей, шипение паровых труб — всё смешивалось в один живой аккорд.

Остап остановился у газетной лавки, выудил из кармана монету и купил свежий номер Le Phare de Lyon.На первой полосе, разумеется, красовалась заметка:"Неуловимый вор с белыми ушами снова сбежал. Жандармерия в ярости."

— Эх вы, — сказал он тихо. — Хоть бы настоящую фотографию поставили. А не очеондной рисунок

Он засмеялся, свернул газету и направился к железнодорожной станции. Поезд до Парижа отходил через полчаса — как будто сам Бог расписание составлял.

В купе Остап растянулся на мягком сиденье и закрыл глаза.Колёса стучали: тук-тук, тук-тук, тук-тук — будто отбивали ритм его собственной жизни.«Бежать, хитрить, выживать».

Он задремал на полдороге, и снился ему дирижабль, летящий ввысь, только на этот раз без него.

На борту — вся банда, машут ему вслед, а Мелисса швыряет лопату, крича: «Верни купюру, гадина-а-а-а!»Он хохотал во сне, а потом вдруг замолчал — потому что понял, что смеётся один.

Поезд прибыл на рассвете. Париж, сонный, укутанный в туман, казался не городом — а гигантским кошельком, где каждая улица — отдельная монета. Остап шагнул на платформу, щурясь от света газовых фонарей, и расправив плечи, кивнул.

— Дом, милый дом, Париж— пробормотал он. — Или, по крайней мере, то, что я называю домом, пока кто-то не придёт за арендой.

О

н поймал извозчика, коротко назвал адрес и сел в дребезжащий экипаж. Колёса гремели по булыжникам, лошади фыркали паром, а в окне проплывали вывески: «Café des Miracles», «Antiquités magiques», «Théâtre du Ciel». Париж дышал жизнью, даже в шесть утра.

Квартира Остапа располагалась в старом доме на Монмартре — на третьем этаже, под самой крышей. Дверь открывалась со скрипом, и в нос сразу бил запах пыли, табака и чего-то сладкого — старой ванили, впитавшейся в деревянные балки.

Он скинул пыльный фрак прямо на пол и уселся в своё любимое кресло, чьи пружины знали больше секретов, чем все жандармы Франции вместе взятые.

— Ну вот, Остап Кролик снова в строю, — сказал он, глядя в потолок. — Один, свободен и… без гроша, как обычно.

Он достал из внутреннего кармана старые позолоченные часы, крутил их в лапах, как будто в отражении крышки был ответ на все вопросы жизни.

Оставшийся день он провёл лениво, с наслаждением холостяка. Сначала сварил кофе в медной турке, щедро насыпав туда сахара — «потому что жизнь сама по себе горькая». Потом вытащил старую газету, использовал её как подставку под тарелку и с аппетитом съел пироженое, найденное в холодильной камере.

На полке стояли книги — половина украденных, половина выменянных. Томик Бодлера соседствовал с «Практическим руководством по алхимии для любителей» и сборником кулинарных рецептов дворфов.

В углу тихо булькала медная лампа, в которой плавало слабое магическое пламя. Дорогая игрушка, но Остап не мог без неё заснуть: огонь шептал на старофейском языке и будто успокаивал.

Вечером он принимал ванну, по привычке напевая:

— Ах, Париж, город грёз и долгов, где каждая улыбка чего-то стоит...

Он подкинул в воду щепотку синего порошка — остаток от старого дела, — и поверхность на миг вспыхнула миниатюрными молниями. Кролик довольно заурчал: тёплая вода и лёгкая магия делали чудеса.

Позже, завернувшись в халат, он сел к письменному столу. На столе — бутылка абсента, стопка писем, карта Франции и тетрадь с надписью: «Идеи (не проверенные)».

Он зажёг свечу, обмакнул перо и стал писать, разговаривая с собой вслух.

— Первое. Никогда больше не связываться с эльфами. Они, конечно, красивые, но глупые, как мои сапоги. Второе — найти, наконец, нормальную работу. Хотя... да кого я обманываю?

Он откинулся на спинку стула, усмехнулся и глотнул абсента.

— Знаешь, Остап, — сказал он своему отражению в оконном стекле, — ты ведь не вор. Ты просто человек, который умеет видеть слабости других и превращать их в капитал. Это талант, а не грех.

Отражение молчало. На улице шумели экипажи, за стеной спорили соседи. Париж жил, а Остап впервые за долгое время почувствовал... пустоту.

Он вспомнил лица из команды — Мелиссу с её вечным сарказмом, гнома Пэтто, что ворчал на всех подряд, тролльшу Хэллену, которая могла одним взглядом заставить замолчать медведя. Даже афро-эльфа — тот, хоть и дурак, но умел петь под аккордеон. Ну и, хорошо вскрывал сейфы.

И ведь неплохая компания у нас была, — подумал Остап, глядя в потолок. — Пока не решили, что золото дороже доверия.

Он поднялся, подошёл к окну и распахнул ставни.

Ночной Париж сиял огнями, будто кто-то рассыпал по нему звёзды. Где-то вдали играла шарманка, и певец пел про удачу, что приходит лишь к тем, кто её не ждёт.

— В точку, — усмехнулся Остап. — Вот только не сказано, что она обычно приходит с дубинкой.

Он постоял у окна, затянулся сигарой и выдохнул дым в холодный воздух.

Да, осенние ночи в Париже были не просто тёмными — они были густыми, как чернила, пролитые на старую карту. Воздух звенел от отдалённых звуков музыки, стука копыт, редкого смеха, что тянулся из кабачков на соседней улице.

Остап стоял у окна, курил и думал. Думал не о деньгах, не о погоне или мести.

Он думал — о себе.

— Странно, — пробормотал он, глядя, как дым рассеивается в ночи. — Вроде всё как всегда. Ушёл сухим из воды, жив, свободен. А радости — никакой.

Он выдохнул, взял со стола бокал с абсентом, подошёл к креслу и сел, поглаживая хрустарь когтистыми палтцами. На коленях лежал старый плед, в котором когда-то грелась девушка с рыжими волосами и слишком хитрыми глазами. Он прогнал воспоминание.

«Честность — не профессия, — сказал он себе, — это слабость. И, как показывает практика, смертельно заразная».

На столе шуршали письма. Среди них, одно выделялось — конверт цвета старой крови, без адреса, но с чётким восковым оттиском в виде герба в форме мантикоры с короной.Он долго на него смотрел, потом усмехнулся:

— Да ну вас всех, — пробормотал он, — сегодня я отдыхаю.

Он откинулся в кресле и стал наблюдать, как капли дождя скользят по окну, отражая огни улиц. Внизу, под фонарём, шёл старик со свёртком газет, а следом за ним семенила девочка в красной шали, продавая цветы. Город жил своей жизнью — не знал ни Остапа, ни его махинаций, ни его усталости.

Он зевнул и снова заговорил с собой:

— Вот скажи, старина Кролик… зачем тебе всё это? Почему просто не купить лавку где-нибудь в Провансе, не продавать магические перья и не пить вино до конца дней?

Молчание. Лишь тихое потрескивание свечи.

— Потому что, — сам себе ответил он, — без погони я не живу. Без риска я просто... исчезаю.

Он поднялся, достал со стены карту Европы и приколол к ней булавку в район Амстердама. Потом задумался и рядом прилепил вторую — в Прагу.

— Там ведь в Швейцарском банке алхимиков до сих пор хранится то самое зеркало Тени, — сказал он вслух, как будто кому-то объясняя. — Никто так и не смог его достать. Никто, кроме, может быть... одного ушастого гения.

Он подмигнул самому себе в зеркале, налил ещё немного абсента и чокнулся с собственным отражением.

— За великие аферы будущего. И за то, чтобы в следующий раз всё кончилось… чуть лучше.

Ближе к полуночи Остап улёгся на кровать. Квартира погрузилась в полумрак. На подоконнике горела керосиновая лампа, а в тени лежал мешочек — тот самый, с деньгами, которые он успел выкрасть из дередабля до побега.

Он перевернулся на бок, подложил под голову лапу и шепнул в темноту:

— Вот и сказке конец. Пока что.

Где-то вдалеке зазвучала шарманка — грустная, немного фальшивая мелодия о любви, о свободе и о воре, который всегда ускользает из плена. Остап усмехнулся.

— Знают ведь, черти, о ком поют.

И, впервые за долгие месяцы, он спокойно заснул.

Глава 4. Незнакомка в Белом

Утро.

Солнце пробивалось сквозь занавески, лениво ложась на его морду. На кухне шипел чайник, а где-то под дверью шуршала свежая газета — Le Monde Magique.

Остап, зевая, потянулся, подошёл к двери и поднял газету.

На первой полосе крупными буквами было напечатано:

> «Загадочное исчезновение аристократки и путешественницы Мелиссы Фон Люнер. Предположительно исчезновение, произошло при экспедиции на гору Эгюий. Единственный выживший — неизвестен»

Остап хмыкнул.

— Путешественница...

Да, официально, Мелисса и её банда были вовсе не гагстерами, а вполне себе респектабельными и уважаемыми особами. Путешественниками и исследователями. Про то что они промышляли грабежом, в странах своих так называемых экспедиции, и убили и похители не мало людей. А ещё, наживались на кровавом бизнесе с магической рудой в Южной Африке.

Нет. Об этом "никто" не знал.

Остап, конечно был аферистом и вором, не упускавшим возможности заработать или где-то да секономить. Но у него были принцыпы — как у Робен Гуда. Если оно можно так назвать.

Он не крал у тех кто и так был на дне общества. Бедняков, простых рабочих, калек, или матерей одиночек. У них и так, почти ничего не было за душой. Зачем делать им жизнь хуже.

Также Остап не любил кровь и насилие без хорошей на то причины. В его жизни иногда имелись ситуации, где приходилось защищать свою жизнь оружием и кулаками. Но оборотень предпочитал, оставлять только на этом.

Убить кого то, запугать, или прибегать к насилию, как метод для достижения цели.

Нет. Эти границы он чётко поставил себе, и не собирался перешагивать за них. В мире было достаточно жестокости.

Он пролистал страницу дальше и увидел заметку поменьше:

> «В Париж прибыл известный торговец редкими магическими артефактами. По слухам, известный путешественник и вельможа с Востока. Говорят, он готов купить любой предмет с историей — за очень щедрую цену…»

Остап ухмыльнулся, отложил газету и пробормотал:

— Кажется мне, скоро пора в путь.

Он быстро принял душ, оделся, но... покидать квартиру не спешил.

Оборотень решил, что лучше будет если он какое-то время заляжет на дно. Так сказать, будет тише воды, и ниже травы. Да и следующее дело, нужно будет хорошо обдумать, просчитать и главное не оставить ничего чисто на случай.

Случай с Бандой Мелиссы, показала ему, что даже если ты ожидаешь предательства и нож в спину — от порезов всё равно больно.

Но, Остап не так уж горевал или злился. Большую часть своей карьеры, он работал один.

Ему не нужны были друзья — те, что так легко могут предать или уйти, “разочаровавшись” в нём.

Нет, нужны были хорошие и полезные знакомые: люди, с которыми можно поговорить тет-а-тет, узнать свежие новости и сплетни, взять пару долгов и обещаний. Ну или поужинать в дорогом ресторане за их счёт.

Главное, чтобы каждый жил своей жизнью и не задавал лишних вопросов.

Остап подошёл к столу, где лежала гора писем. Со вздохом он сел, и начал их сортировать:

Большая часть — счета и налоги. Потом напоминания от издателей. Третьи — приглашения на званные вечера. И наконец — одно, особенное письмо, которое он годами не открывал. Просто носил с собой.

Как и часы.

Стоило кое-что пояснить об Остапе. Точнее — о месье Кролле, поэте и писателе.

Официально, житель этой квартиры — мелкий, но читаемый поэт и автор коротких сатирических историй. Своими скромными трудами, что печатаются в газетах, он честно зарабатывает себе на чашечку кофе с крусоном и эту двухкомнатную каморку.

Иногда его зовут на званые вечера — читать стихи, остроумно язвить, петь или показывать мелкие магические трюки. Удобно, если хочешь завести нужное знакомство, выбрать новую жертву… или просто узнать пару

---

Вечер стоял тихий, ленивый, из тех, когда даже кошки не хотят выходить на улицу. Париж зевал. Лампы уже горели, а дождь тихо стучал по подоконнику квартиры Остапа Кролика. Он сидел, как всегда, в кресле у окна, с чашкой крепкого кофе, и перебирал в руках вечернюю газету, больше для привычки, чем для чтения.

— “Мир несправедлив, налоги выросли, Герцогиня Адриано родила близнецов, которых всё равно никто, до их дебюта в светском обществе не увидит…” — пробормотал он, бросая газету в сторону. — Удивительно, как всё стало так скучно без вечной погони.

Он уже собирался налить себе ещё кофе, когда раздался тихий, неуверенный стук в дверь. Не резкий, не угрожающий, скорее вежливый — но с оттенком отчаяния.

Остап вздохнул:

— И кого это не лёгкая, принесла в такой час?...

Он подошёл, и открыл дверь.

На пороге стояла молодая девушка.

В мокром дождевом пальто, с длинными светлыми волосами, в простом, но когда-то явно дорогом белом платье. Глаза — серо-зелёные, усталые, будто видели слишком много. В руках — маленький кожаный саквояж.

— Простите... вы — тот кого называют Мисье Кроллом? — спросила она тихо. Голос дрожал, но в нём чувствовалась сталь.

Он вскинул бровь.

— А кто спрашивает? Кредитор? Редактор? Или, может, очередная вдова пострадавшего банкира?

— Алиса де Монтрё, — представилась она, делая лёгкий книксен, хоть её внешний вид давно уже не располагало к аристократическим манерам.

— Я пришла... потому что мне сказали, что вы — сын Леонида Фон Франкенштейна.

Воздух в комнате будто застыл.

Остап медленно оперся о косяк двери.

— Давно я не слышал это имя. Слишком давно. Кто вам его назвал?

— Никто. — Она сделала шаг вперёд. — Я... я нашла упоминание в старом архиве Академии наук. В записях о... Механизме Смены Судьбы. Машине, которую он создал... и которая, как говорят, может исцелять проклятых.

Оборотень тихо усмехнулся, будто услышал старую, глупую шутку.

— Механизм Смены Судьбы, говорите? Мадам, если бы мой отец когда-либо построил нечто, что “исцеляет проклятых”, то поверьте — мир был бы куда тише.

— Но он действительно это сделал, — твёрдо ответила Алиса. — И только вы можете помочь мне её найти.

Остап попытался закрывать дверь.

— Извините, но я не принимаю посетителей после заката, — бросил он через плечо. — Особенно красивых, особенно мокрых и особенно с легенда ми. Идите обратно домой или откуда вы ещё прибыли. Удачного вам вечера.

Но девушка не ушла. Она стояла у двери, как статуя, и оглянувшись по коридору тихо сказала:

— Я ведьма, Мисье Кролл... И возможно скоро потеряю контроль.

Он остановился. Повернулся. Посмотрел ей прямо в глаза.

— Это такая угроза или приглашение на ужин?

— Проклятие, — ответила она серьёзно . — Старое, родовое. Оно годами сжирает меня изнутри. Мне остался месяц... может, чуть больше. И я превращусь в свирепого магического монстра. Но так как вы не верите моим словам. Я... я дакажу вам.

Она поставила саквояж на пол, открыла его и достала обожжённый и пожелтевший клочок бумаги. На нём — аккуратный чертёж, и как подпись внизу и ициалы: Л.Ф.

Выражение морды Остапа изменилось

— Это... чертёж моего отца, — прошептал он, подойдя ближе.

Он взял листок из руки девушки, сел за стол, и провёл подушечками когтистых пальцев по линиям.

Каждая черта была ему до боли знакома. Эта... аккуратность, витиеватость, чернила. И мелкие заметки на латыни, как характерное сочетание безумия и гениальности — всё Леонид Фон Франкенштейн.

— Где вы это нашли? — спросил он, весьма серьёзно, не отрывая взгляда.

— В подвале дома моего отца. Он когда-то был его спонсором и другом. До того как всё... случилось.

— “Случилось” — слишком мягко сказано, — усмехнулся Остап. — Мой Отец исчез. Пропал без вести. Как будто его вычеркнули из реальности.

— Потому что машина работала, — сказала Алиса. — Но он использовал её не на том, на ком следовало.

Полукролик поднял взгляд.

— А вы... довольно много знаете для умирающей.

Она улыбнулась едва заметно.

— Когда тебе осталось мало, многое становится неважным. Даже ложь.

Молчание растянулось.

Остап встал, прошёлся по комнате, и зажёг ещё одну лампу.

— И вы решили, что я... знаю, или помогу вам помочь найти устройство, которое мой отец спрятал, чтобы его не нашли даже власти?

— Да. — Просто. Без дрожи.

— И почему, ради всех святых и нечистых, я должен помочь именно вам?

— Потому что вы — его сын. — Она подняла взгляд. — И, может быть, единственный, кто сможет закончить то, что он начал.

Остап усмехнулся.

— Хорошо звучит. Почти трогательно. Только вы забыли добавить: “и потому что мне это выгодно”.

Алиса посмотрела на него, глаза сверкнули.

— Да. Выгодно. Я хочу жить. И если для этого нужно уговорить вора, афериста и такого же проклятого как я — я уговорю.

Остап рассмеялся впервые за весь вечер — искренне, громко, до слёз.

— Вот теперь я вас уважаю. Я решил что вы просто наивная барышня. Но оказывается, вы навели свои справки о мне.

Жестом он пригласил девушку зайти, помог ей снять мокрое пальто, и даже предложил тёплый плед.

Та не отказалась, так как явно всеми силами не хотела показывать, что на самом деле сильно дрожала от холода.

Образовалась некая неловкая пауза.

Оборотень достал из верхних шкафов бутылку, налил два бокала, и подал один своей гостье.

Та, посмотрела несколько растерянно. Но Остап улыбнулся ей.

— За честность, и наше знакомство, мадам де Монтрё. Самую редкую магию из всех. Да и... за бокалом вина наши дела пойдут гораздо лучшк. Не находите?

Она подняла бокал, и кивнула.

---

Лампа тихо потрескивала, отблески света мягко гуляли по стенам. За окном дождь всё ещё шёл, но теперь — лениво, устало, будто сам Париж выдохся от суеты дня.

Остап сел напротив Алисы, за старый круглый стол. Стол этот видел многое — и карты, и контракты, и поцелуи, и допросы. Сегодня он стал свидетелем чего-то другого.

Оборотень покачал бокал, глядя на игру света в рубиновом стекле.

— Ну что ж, мадемуазель де Монтрё, — сказал он, приподняв бровь. — Я вас выслушаю. Раз уж вы пришли ко мне под дождём, ночью, с чертежом моего отца — расскажите, во что я ввязываюсь.

Алиса осторожно взялась обеими руками за бокал, словно боялась его уронить.

— Вы в самом деле спрашиваете, кто я? Это... Очень хороший вопрос с вашей стороны. Но я уже сама не уверена, что знаю. А что нет.

Она сделала глоток. Но потом сделала лицо человека, кто явно в своей жизни много не пил.

Тишина заполнила комнату. Был слышен только стук дождя о подоконник и далёкий звук колокола с Нотр-Дама.

— Как бы начать.... Моя мать умерла, когда мне было всего пять лет, — начала Алиса, тихо, будто читала молитву. — Это была болезнь. Обычная. Сперва лихорадка, а потом она больше не проснулась. Мой отец... Граф де Монтрё, однако не особо оплакивал её. Их брак, как это и бывает среди аристократов, был лишь по расчёту. Сделка и бизнес, ничего больше. Однако моя мать, не соблюла свою часть контракта.

Алиса пожала плечами.

— Он всегда мечтал о сыне. Наследнике. А Я, для него была... не больше чем ошибкой природы. В лучшем случае просто единицей капитала.

Она чуть улыбнулась — устало, горько.

— Но, когда мне исполнилось двенадцать, у меня обнаружили ведьмовскую метку. Я тогда не сразу поняла, что со мной происходит. Только — странные сны, и непонятные ощущения вблизи магических вещей. Огонь сам по себе загорался в камине, зеркала трескались если я злилась. Отец понял первым. И с того дня дверь особняка для меня закрылась. Меня заперли и запрещали выходить на улицу. До этого, я училась в интернате для девочек. После... были лишь учителя и доктора, которые менялись чуть-ли не каждый день.

Остап не перебивал. Лишь крутил бокал в пальцах, взгляд его блуждал по отблескам лампы.

— Я жила в тишине, среди слуг, которые меня боялись. Иногда он приходил и... изображал из себя родителя— приносил еду, подарки, но на самом деле... смотрел, будто на какого-то зверя в клетке. А потом и вовсе перестал навещать.

Через семь лет, его бизнес рухнул, из-за того что он переигрался на бирже. Всё, что мы имели, за какие-то месяцы ушло кредиторам. Но большая часть, была скорее прибрана руками родственников с обеих сторон. А сам Граф де Монтрё, Отец... умер год назад. Несчастный случай. Хотя... Вы наверное это и так читали в газетах.

Она замолчала.

Стук дождя усилился.

— После похорон я пыталась выжить как могла и умела. Так сказать... устроиться в жизнь, — продолжила Алиса чуть позже, почти шёпотом. — пыталась устроится гувернанткой, преподавать пианино, а потом и вовсе была лишь чернявой служанкой. Но стоило кому-то увидеть метку — и двери закрывались.

Месьё Кполл... сейчас, мне даже некуда идти. У меня ни дома, ни имени, и почти не каких сбережений. Только это проклятие и клочок бумаги, который, кажется, не зря оказался у меня в руках.

Она посмотрела на Остапа прямо, без жалости к себе.

— Вот и всё, месье. Вот почему я пришла.

Остап некоторое время молчал. В его взгляде было что-то непонятное — смесь скуки, задумчивости и лёгкой усталости.

Он отпил вина, вздохнул.

— Трогательно, — произнёс он наконец. — Очень. Почти как в одном из романов, что печатают в “Le Coeur Mystique”.

Алиса чуть нахмурилась.

— Вы сейчас смеётесь?

— Я живу этим, мадам, — ответил Остап и чуть усмехнулся. — Смехом и сомнением. Это помогает не сойти с ума.

Он поставил бокал и посмотрел на неё внимательнее.

— Ваш отец... не побоюсь этих слов, был холодным и честолюбивым. Метка ведьмы. Запертая девочка. Всё это слишком... знакомо.

Алиса удивлённо подняла взгляд.

—Я... - хотела она сказать, но Остап жестом руки остановил её.

— Не поймите меня неправильно. Вы мне не соврали. Мы звери, может такое чувствать.— он показал на свой нос.

— Что я имел в виду, так это что мой отец тоже, — продолжил он, глядя в пустоту. — Был не самым лучшим примером семьянина. Скорее, он был вовсе не семьянин, а учёным. Или, точнее, безумцем с харизмой и допуском в лабораторию.

В четыре года, у меня проявилась ликантропия.

Когда он узнал об этом. То с тех пор стал даже всё чаще пропадать — то в университете, то в каких-то экспедициях. Матери приходилось справляться одной. Она была слабым, но... добрым человеком.

Когда отец исчез, мы остались совсем одни с долгами и позором. Моя мать, была вынуждена вернуться в свой родной город и работать в угольной шахте. Из-за чего вскоре заболела чёрными лёгкими, и умерла в муках.

А я... стал никем. Ни человеком, ни зверем, ни сыном.

Он усмехнулся.

— Так что, мадам. Не знаю что вы о мне слышали. Но пожалуй, я не самый удачный выбор для спасителя. Но и вы — не самый удачный клиент.

Алиса не ответила. Её взгляд был внимательным, спокойным, будто она рассматривала не его слова, а то, что скрывалось за ними.

— Вы могли бы отказать, — тихо сказала она. — Но вы до сих пор меня не выгнали. Почему?

Остап пожал плечами.

— Наверное, потому что вы вежливая. И не стреляли в меня, как большинство моих знакомых женщин.

Он встал, прошёлся по комнате, глядя на чертёж, оставшийся на столе.

— Этот лист... вы ведь понимаете, что если он настоящий — то проклятье, не самым худшим из ваших бед.

Любая Магическая Академия и Институты, правительство, даже церковь — всем нужно то, что может изменить судьбу

Алиса чуть кивнула.

— Я понимаю. Но я не хочу власти. Я просто хочу жить.

— Хотеть жить — уже преступление, — пробормотал Остап. — Особенно для проклятых.

Он обернулся, встретился с ней взглядом.

— Хорошо. Допустим, я помогу. Допустим, этот чертёж приведёт нас к машине моего отца. Что потом?

Вы вылечитесь — а я что получу? Кроме благодарности, которая обычно длится пять минут?

Она чуть нахмурилась.

— Что вы хотите?

— Правду, — ответил он просто. — И чтобы никто не пытался меня убить.

Алиса медленно улыбнулась.

— Это редкое условие для вора.

— А я редкий вор, — парировал он.

Он снова сел напротив неё.

Вино почти закончилось, лампа потрескивала, отбрасывая на стены тени, похожие на призраков их прошлого.

— Значит так, — сказал Остап, потянувшись за пером и бумагой. — Если мы уже в одной с вами лодке, нужно заранее определить берега.

Вы — заказчица, я — исполнитель. Половина добычи, если таковая появится, на 59% моя. Взамен я обещаю — никаких ножей в спину. И помощь в мере моих возможностей и способностей.

Ну, по крайней мере, с моей стороны.

— И никаких тайн? — спросила Алиса.

— Кроме тех, без которых жизнь теряет вкус, — усмехнулся Остап.

Она тихо кивнула.

Молчание вернулось в комнату. Где-то с улицы донёсся смех, лай собак и звон трамвая. Париж жил своей жизнью.

Остап глянул на окно, где отражался он сам — кроличьи уши, усталый взгляд, вино, лампа, девушка с тенью проклятия на лице.

И подумал:

Может, именно в этом и есть судьба — не в механизмах, не в чертежах, а в людях, которые приходят в твою жизнь, когда ты меньше всего этого хочешь.

Он вздохнул, потушил лампу.

— Так как вы сказали, что идти вам некуда. А я как джентльмен, просто не могу отправить беззащитную даму, в ночь, при такой мерзкой погоде, то разрешаю вам остаться. По крайней мере, на время нашего с вами сотрудничества.

Спальня там, Ванная дверью справа— сказал он. — Я сплю на диване, вы — на кррвате. Не перепутайте. И ради вежливости, не трогайте ничего на моём письменном столе. Особенно ящики.

— Почему? — спросила она.

— Скажем, там вещи, которые могут вам как даме не совсем понравиться, — ответил Остап. — Но лучше, если вы об этом не узнаете.

Алиса чуть улыбнулась.

— Доброй ночи, месье Кролл.

— Доброй ночи, мадам де Монтрё, — отозвался он, глядя, как она уходит в тень коридора.

Когда шаги стихли, Остап тихо пробормотал:

— И зачем оно мне...

Он допил остатки вина, посмотрел на чертёж, лежащий на столе, и добавил уже себе под нос:

— Пожалуй, потому что давно не было по-настоящему интересных проблем?

Глава 5 — Доверяй, но проверяй!

Утро пахло кофе, бумагой и пылью. Париж после ночного дождя выглядел как вымытый: мокрая мостовая блестела, и в лужах отражались вывески булочных и афишных стендов. В квартире Остапа было непривычно тихо. Только тиканье настенных часов и сиплый звук кипящего чайника напоминали, что жизнь продолжается.

Остап сидел за столом в своём жилете, без сюртука, с газетой, сложенной треугольником, и выглядел вполне довольным собой. На подоконнике стояла потухшая лампа, а рядом на подоконнике в плетённой корзине, остывали свежие круассаны.

— “Вчерашний вечер, конечно, удался,” — подумал он. — “Дама с проклятьем, внезапно возникший чертёж моего отца, воспоминания, вино… почти как плохой театр, но с интересным реквизитом.”

В этот момент послышались осторожные шаги. Из спальни, ещё сонная, но в свежем платье нежно-синего цвета, появилась Алиса. Волосы девушки были распущены, лицо бледное, но взгляд — уже внимательный. Она осторожно зевнула и села напротив, укутавшись в плед.

— Доброе утро, — сказала тихо. Но заметив газету, опустила виновато взгляд — Или, скорее, добрый день... — В этом доме время течёт, как захочет, — ответил Остап, не отрываясь от газеты. — Для некоторых — день, для некоторых — ночь.

Алиса чуть улыбнулась. — Может быть.

— А для воров — его так вообще нету, — хмыкнул он.

Остап аккуратно сложил газету и, наконец, посмотрел на неё. — Вам удалось поспать?

— Почти, спасибо вам... — ответила она. — хотя, сначала мне снились кошмары, и ваша ночная лампа какая-то странная... Но потом была просто тишина, и я смогла вздремнуть.

— Тишина — это уже неплохое достижение. Особенно для тех, кто живёт под проклятием.

Она не ответила. Только посмотрела в окно, где за стеклом шла уличная жизнь — торговцы, фонари, конные экипаж. Соседи слева и справа также просыпались и начинали свой день

— Париж не меняется, — сказала она тихо. — Даже когда ты рушишься изнутри.

— Париж вообще не замечает людей, — заметил Остап. — Ему всё равно, живёшь ты или умер. Главное — чтобы платил налоги.

Он встал, налил ей кофе. Она удивлённо посмотрела: — А вы... умеете быть вежливым, месье Кролл. — Боже упаси! Мадам, что вам только о мне такого рассказали? Но... это не вежливость. А привычка. Особенно к тем, кто не угрожает мне пистолетом с утра. Ии... не обокрал меня на следующее утро.

Она усмехнулась и взяла чашку обеими руками. — Я не хочу быть вам обузой мисье Кролл. Просто… вчера было холодно.

Остап покачал головой — Ах, не извиняйтесь так. У вас просто редкий талант, говорить искренне. Это настораживает. Но я бы не сказал, что это что-то плохое. Давайте так: За время нашей совместной работы, вы свободны считать мою квартиру, вашем местом проживания. Так как аренду вы мне в ближайшее время не сможете платить. Вы можете предоставлять услуги.

—Ус... луги? - девушка стала выглядеть неуверенно и растерянно, — а какого вида услуги? —переспросила она осторожно.

Остап закатил глаза

— Ну, судя по всему, не те о которых вы подумали.

— Извините?! Я... — уже полная смущения и возмущения хотела сказать девушка. Но оборотень просто хитро ухмыльнулся и пошевелил усами и носом.

— Это шутка. Эдак мой фирменный... и некоторые говорят, что, плохой юмор. Если вы хотите работать со мной, то вам к сожалению придётся терпеть подобное.

— Шутки?

—Шутки, каламбуры, сомнительные замечания на грани приличного. Может быть ещё пара унизительных ситуаций. И вполне возможно, что вы нахватаетесь от меня плохого.

Он ухмыльнулся, и снова сел, глядя на чертёж, лежащий на столе. Линии, формулы, подписи — всё в нём было странно знакомо и болезненно лично. Но он пока не хотел это показывать.

Алиса, отпив кофе, добавив туда много сахара и сливок

— Скажите, а вы видели, как ваш отец работал над механизмом? — спросила она, всё также осторожно.

Остап молчал несколько секунд. Потом просто пожал плечами

— Возможно и видел. Но я был ещё ребёнком. Мадам, вы должны понять что мой отец... в своё время работал над множеством проектов. Не только над одной Машиной что изменяет судьбу. У него было много экспериментов в сфере биологии, некромантии, ботаники и алхимии. А я в основном проводил время с матерью или с нашей тогдашней гувернанткой. Для меня, лаборатория отца... была просто какой-то странной комнатой где нельзя было шуметь, и особенно что-то трогать.

Он вздохнул.

— Отец крайне не любил, когда кто-то мешает его гению. Даже если это был его сын. Помнится, я как-то умудрился разбить у него какую-то колбу с жидкостями. Так он сперва сильно накричал на меня, а потом ударил и выставил за дверь. После этого, мне вообще нельзя было туда захадить.

Алиса слушала внимательно. — Мой был таким же, — тихо сказала она. — Они, кажется, одинаковые. Люди, которые считают себя выше боли, выше семьи. Они не имеют ни терпения, ни понимания. Только, в отличии от возможно вашего, гнев Графа был чаще обращён в сторону тех, кто якобы должен был за мной следить. А те, вымещали свои обиды уже на мне.

Остап посмотрел на неё. — И всё же, иногда мы похожи на них больше, чем хотим признать. Мы тоже что-то строим из себя. Только по-своему.

Она не ответила, только задумчиво коснулась цепочки с кулоном на шее. Остап заметил это движение. — Что это? — Это? Талисман, — сказала она просто. — Один из последних подарков отца. Он должен был защищать меня. Возможно от самой себя.

Оборотень кивнул, но взглядом задержался чуть дольше.

Талисман? У таких, как она, ничего не бывает "просто украшением" . Не удивлюсь если это, какой-то жутко дорогой лично под неё сделанный артефакт.

Он потянулся к чертёжу, и посмотрел на него ещё раз, но гораздо внимательнее чем вчера.

— Извините. Но... здесь не хватает фрагмента, — он ткнул когтистым пальцем, —Тут оно обгорело. А вот здесь, явно было оторвано. Видите, линия кривая.

— Да, — ответила девушка как-то виновато. — Это... была страница из тетради. Я нашла её, когда ещё искала другие возможности продлить свою жизнь.

Остальная часть, думаю, может быть осталась где-то в архивах Института где... ваш отец вёл лекции. Я тогда не успела всё забрать — за мной кто-то следил.

Остап поднял взгляд. — Кто?

— Сама не знаю. Я видела одного... человека. Думаю, что человека... Я не смогла разглядеть, каких-то особо выразительных черт. Разве что, может быть высокий такой, в плаще, и котелке. Словно... какая-то тень.

Алиса, сжала губы и выглядела неуверенной и напуганной. Как возможно любая другая нормальная девушка, котрая столкнулась с подобным

— Он несколько дней следил за мной, и домом в котром я жила. Я не могла нормально есть и спасть. Всё время боялась что он придёт посреди ночи... Но потом, он вдруг исчез... и до сегодняшнего дня не появлялся.

Остап откинулся на спинку стула, скрестив руки.

Он нахмурился

Прекрасно! — буркнул он в мыслях про себя — Значит у нас есть будущая ведьма, старый недоделанный чертёж моего отца, неизвестная тень и преследование. Мне не хватает только проклятого кота, чтобы счесть всё это дурным знаком. Блеск!

—А раньше, вы не могли мне этого сообщить? Подобное значительно увеличивает уровень риска. Вы не думаете? Что, если я всё-же откажуть.

— А мне говорили, что вы любитель риска, — ответила она спокойно. Но явно пыталась его задеть за его эго. С чем не просчиталась.

— Любитель. Но только тогда, когда знаю, где выход.

Он взглянул к окну. На улице внизу стоял человек в тёмном пальто. Остап заметил его сразу — не двигается, не смотрит по сторонам. Просто стоит и смотрит вверх.

Оборотень не думал, что полиция, или кто-то из его врагов так скоро смог его вычислить. Нет, если так, они бы давно ворвались сюда и угрожали ему горячем утюгом у морды. Следственно...

— Эм... Мадам. Кажется, у нас гости, — сказал он, головой намекая на окно

— Где?

Девушка сразу обернулась, и привстала.

Остап остановил её, чтобы та не шибко близко подходила к окну и жестом показал

— На углу. Видите?

Алиса всё-же подошла ближе, но фигура уже растворилась в потоке прохожих.

— Вам не кажется, что это совпадение? — спросила она. — Совпадения редко случаются, — ответил Остап. — А вот плохо спланированные схемы, вполне.

Он окончательно встал из-за стола.

— Мне нужно не надолго выйти по делам... Просто, как обычно. Проверить слухи, взять новости у знакомых. Такие вещи.

— А я? — Думаю, вам стоит пока остаться здесь. Я конечно вас не держу, но просто хочу упомянуть что в этой квартире, имеется хорошая Магическая защита. Так что, советую до моего возвращения, двери не открывать, и в окна тоже шибко не смотреть.

— Я не ребёнок, месье Кролл.

— А я не ваш отец, чтобы спорить, — парировал он. — Но я умею чувствовать, когда воздух начинает пахнуть неприятности. И надвигающийся простудой.

Последняя фраза, была вовсе не странной попыткой отвлечения. Тонкий нюх оборотня, уловил от девушки, помимо запаха проклятья — ещё и слегка кисловатые ноты болезни. Из за вчерашнего дождя и вина, это ускользнуло из его внимания. Но сейчас, запах был чётко разлечим.

Он подошёл ближе, положил руку ей на плечо. — Мадам, если вы и вправду хотите дожить до конца месяца, вам стоит прислушиваться к моим советам.

Алиса кивнула. В её взгляде мелькнуло что-то — смесь благодарности и тревоги. Остап уже собирался уйти, но вдруг остановился у двери.

— И ещё одно, мадам де Монтрё. — Да? — Если кто-то постучит и назовёт моё имя — не верьте. А если кто-то будет орать и требовать чтоб я заплатил аренду. Просто отдайте ему три купюры из во-о-он... того мешка.

Он показал на мешок с деньгами.

Она не успела спросить почему, но он уже накинул плащ, сунул в карман старый револьвер и вышел, прикрыв дверь.

В комнате повисла тишина. Алиса стояла у окна, глядя, как туман стелется по улицам. Париж снова начинал жить — шумно, красиво и опасно.

Она прошептала себе под нос: — Если судьба действительно может быть изменена... пусть хоть раз она будет на моей стороне.

---

Дверь за Остапом закрылась с лёгким щелчком. Он не пошёл сразу вниз по лестнице. Остановился в полутени коридора, где пыльный свет керосиновой лампы едва касался стен, и задумчиво поправил перчатку.

— Ну что, месье Кролл, — пробормотал он, — посмотрим, кто там так интересуется твоим очаровательным гостем.

Он элегантным жестом махнул рукой перед своим лицом, словно смахивал невидимую вуаль. Его тело охватило белое облако.

Секунда.

Белый мех изчез, волосы на голрве стали длинными до спины и сменили цвет на золотистый оттенок. Кроличья морда втянулась, и стала человеческим лицом, с мягкими чертами. Уши также исчезли. В подъезде теперь стояла — Алиса де Монтрё.

Остап сотворил из иллюзий небольшое складное зеркальце.

Выражение лица девушки, было немного грустнее и чуть бледнее чем вчера, но — вполне правдоподобное.

Остап на секунду усмехнулся. — Не обижайтесь, мадемуазель, это чисто рабочий приём.

Он поправил причёску, расправил платье (на деле — иллюзия, но ощущалось вполне реально), тяжело вздохнул и, слегка сутулясь, вышел на улицу.

Париж встретил его влажным воздухом и запахом жареного хлеба. Улицы гудели: экипажы, телеги, торговцы, звон трамваев, крики газетчиков.

Он шёл медленно, опустив голову, словно после ссоры. В руках был не существующий чемодан, а на лице — выражение утраченной надежды.

Печальная женщина — лучшее прикрытие для хитрого вора, — подумал Остап. На неё не смотрят, ей сочувствуют. Но никто не задаёт вопросов.

И действительно — никто не обращал внимания. Кроме одного.

На перекрёстке, между булочной и аптекой, возник высокий мужчина в сером плаще и чёрном котелке. Котрый он опустил глубоко вниз, чтобы не было видно верхнюю часть его лица.

Стоял этот человек слишком долго. Только когда Остап прошёл мимо, тот медленно отлип от стены, развернулся, и последовал следом.

Попался, — усмехнулся мысленно оборотень. Теперь главное — не спугнуть его раньше времени.

Оборотень просто пошёл вдоль по улице. Не спеша и явно без особой цели. Шёл так минут двадцать, иногда останавливаясь у витрин, будто раздумывая — купить ли хлеб или повеситься.

Преследователь держал дистанцию.

Что уже говорило, что тот был явно не дилетантом. Никаких резких движений, ни особого звука. Только ритм шагов — всегда на два-три шага позади. Но никогда не отставал.

Остап тоже не просто шёл, из под края шляпы, он осматривался по сторнам, а потом... вдруг свернул в какой то безлюдный узкий переулок.

Тень сразу последовал за ним.

Долога вёла к заднему двору какого-то кабака, где пахло прокисшим пивом, мочёй, лошадьси и дешевым табаком.

Было тихо.

Слишком тихо.

Остап остановился, будто задумался, потом вдруг быстро шагнул в тень между двух домов.

Ждал.

Раз. Два. Три…

Шаги. Тяжёлые, осторожные.

Когда тень преследователя прошла мимо, Остап выдохнул и, словно сбрасывая с себя оболочку, отменил иллюзию. Раздался тихий "Пуф!" , платье исчезло, лицо вновь стало его — морда полукролика, уши под шляпой, глаза с хитрым блеском.

— Добрый вечер, месье Тень — произнёс он тихо. — Не подскажете, как пройти к бульвару Любопытства?

Преследователь резко обернулся. На его лице мелькнуло искреннее изумление. И тут Остап ударил.

Короткий, быстрый хук в солнечное сплетение — не для того, чтобы убить, а чтобы сбить дыхание. Приследователь отшатнулся, но не упал. Реакция — отличная. Он выхватил трость что висела на его поясе, на конце которого блеснул клинок.

— О, фехтовальщик, — усмехнулся Остап. — А вы мужчина старой школы.

Сталь свистнула — удар слева. Остап увернулся, шагнул вперёд и резко толкнул плечом. Металл чиркнул по его рукаву, оставив порез.

— Ай, мой пиджак! — раздражённо бросил оборотень. — Вы хоть понимаете, сколько он стоил?

Второй удар — Остап перехватил трость, крутанул, вывернул клинок из рук противника и пнул ногой в колено. А когда тот упал, его обвила возникшая словно из ниоткуда —верёвка Тот зашипел, осел на землю.

Вот и всё.

— Неплохие рефлексы, — сказал Остап, стряхивая пыль с рукавов. — Но вы слишком прямолинейны, мисьё Тень. Париж — не место для честных драк. Хотя, какая здесь честь, не так ли? Вы запугивали и приследовали молодую девушку.

Он достал револьвер и небрежно направил ствол вниз. — А теперь, давайте поговорим как джентльмены... Кто тебя послал?

Тот молчал. Глаза у него были тёмные, почти чёрные. Не вампир, не гуль — человек, но с чем-то неприятным в зрачках. Возможно магия.

— Ну? — Я… не должен говорить.

— Ах, классика, — фыркнул Остап. — "Я не должен", "я не могу", "меня убьют", “Я не стукачь". Слушай, приятель, я тебе не жандарм — он присел на корточки, — по моему опыту все, кто молчат, обычно всё равно умирают. Так что выбирай, от чьих рук.

Верёвка сузила кольца. Мужчина кашлянул, морщась от боли. — Меня наняли следить… только следить. Клянусь! За этой женщиной... Ведьмой.

— Имя женщины? — Алиса де Монтрё.

— Какая неожиданность, — усмехнулся Остап. —Ещё раз — кто нанял?

— Я не знаю. Это было через посредника. Оплата — наличкой. Я просто проигрался в карты. Мне только сказали сообщать, где она, с кем, и куда идёт. А передавать всё нужно через телеграммы.

— Всё равно как-то не верю, что ты даже и глазом не видел заказчика?

— Нет. Только эмблему… Он медленно достал из внутреннего кармана серебряную монету с выгравированной буквой "Т" .

Остап посмотрел на монету, и подобрал ту платком. — Молот Громовержца… хм. Национальная Академия. Или кто-то, кто хочет, чтобы так подумали.

Он встал, стряхивая пыль с коленей. — Слушай, мисьё Тень, давай заключим с тобой сделку. — Какую?

— Очень выгодную. Ты перестанешь приследовать Мадам Монтрё, словно отвергнутый кавалер. А я, буду время от времени передавать тебе телеграмы по адрессу вот этого кабака, - он показал на дверь заведёния, — Пусть твой наниматель думает, что всё идёт как надо. А я, в благодарность, не ломаю тебе сейчас второе колено. И потребую только 30% от твоего гонорара. Так, как моралтную компенсацию.

— Это угроза? — Нет, — ответил Остап спокойно. — Это взаимовыгодное партнёрство. Ты ведь знаешь не хуже меня, что Париж живёт на компромиссах, а дама сейчас явно доверяет мне.

Он помог мужчине встать, отменил иллюзию верёвки, и вернул тому трость и монету. — И ещё. Если снова решишь следить за мной — делай это хотя бы с умом. Мы кролики, бегать умеем довольно быстро.

Тот сжал зубы, но кивнул. — Как вас звать? — спросил.

Остап усмехнулся. — Пиши в отчёте: “Никто с белыми ушами.”

Он развернулся и пошёл прочь. Шаги гулко отдавались в каменных стенах переулка.

На выходе из двора он остановился, глядя на Париж — туман, лампы, запах мокрого угля и жареных каштанов. Город жил. Как всегда — с тайной улыбкой.

Остап сотворил точную копию монеты в своей руке, посмотрел на неё, и опять отозвал. — Ну что, мадам де Монтрё, — пробормотал он, — кажется, благодаря вам я вляпался в историю посерьёзнее, чем думал.

Он поправил шляпу, спрятал револьвер и растворился в потоке людей, словно очередной бродяга, спешащий домой.

Но на лице его блуждала лёгкая, довольная улыбка.

Жизнь снова становилась интересной.

Глава 6 - Горький Кофе, сладкие Конфеты.

Париж жил своей вечерней жизнью — суетливой, чуть влажной после дождя, обволакивающей запахами кофе, дыма и мокрого камня.

Газовые фонари дрожали под ветром, как призраки, а кареты проезжали по мостовой, разбрызгивая воду из луж.

Остап шёл неторопливо, пряча руки в карманы плаща.

Монета с изображением молота, была ещё вполне свежая в его памяти — напоминание, что кто-то где-то уже начал игру.

Но Остап знал, если кто-то тянет за ниточки, то лучше всего — самому стать пауком.

Наблюдать за ней, значит — наблюдать за мной. А это уже неприлично. В моём деле лучше быть наблюдателем, чем объектом наблюдения.

Он свернул на Монмартр. Вдалеке, под вывеской с чёрным котом, сверкали окна “Chat Noir” — места, где рождались скандалы, поэмы и заговоры под звуки старого фортепиано.

Этот кабак, из веков был местом где, если и не встречалась вся высшая интеллигенция Парижа, то однозначно не самые последние, если дело доходило до исскуств всех направлений. Вход, для обычных обывателей стоил 5 франков. Для "своих" 2. А для лучших друзей владельца кабака — бесплатно.

К последним, Остап себя мог считать. Как никак, они были чем-то вроде друзей в Академии. Но ради приличия и дабы не выделяться из общей массы, всё-же платил.

Как только он вошёл, на него накатила волна звуков — смех, гул голосов, звон бокалов и резкий запах сигар.

Музыкант на сцене лениво играл на гармони, певица меланходично пела о любви, рядом художник рисовал шарж для "пьяного журналиста".

На стенах — афиши кабаре, шаржи на политиков, плакаты с надписью “La Magie est un art”.

Остап скинул цилиндр, отряхнул уши и направился к стойке на своё любимре место. Пятый стул, справа.

За ней — было знакомое лицо.

Клеманс Леон, рыжеволосая официантка зверолюд с глазами цвета абсент, кошачьими ушками и улыбкой, за которую можно бы продать любую тайну за поцелуй.

Она заметила Остапа и приподняла бровь.

— Ну надо же… если это не сам месье Кролл, — протянула она, кокетливо подперев щеку. — Говорят, вас видели с певицей Ларошель, потом с газетчицей, а теперь и вовсе с блондинкой под дождём. Вы, кажется, вернулись в форму?

— Всего лишь сопровождаю дам до дверей, — ответил Остап, садясь у стойки. — Парижские улицы нынче опасны.

— Опасны? — Клеманс хмыкнула. — Или просто скучны без вас?

Он усмехнулся.

— Ты не меняештся, Клеманс. Всё такая же любопытная и всё так же красивая.

— И всё так же не верю твоим комплиментам, — ответила она, ставя перед ним чашку кофе. — Но приятно слышать. Что на этот раз, Остап?

Он сделал глоток.

Кофе был крепкий, как её характер.

— Мне нужны свежие новости города. Точнее — очень свежие и конкретные. — на стойке возникло облачко, превратившееся в монету. — Видела где нибудь такую?

Клеманс посмотрела и присвистнула.

— Ого, а это серьёзно.

— Я слушаю.

Она оглянулась, убедившись, что поблизости никого особо не подслушивал, и понизила голос.

— Эти монеты... появились месяца два назад. Во время твоего отъезда. Говорят, это знак какого-то тайного общества из Норвегии — “Орден Тора Громовержца”. Академики, промышленники, и даже часть старых эльфийских магов. Они покупают по всему миру информацию, книги, редкие артефакты. И людей.

— Людей?

— Ну, не в рабство точно — пожала плечами она. — но в "услугу" исследователям. Особенно их в последнее время стали интересовать ведьмы, и все кто хоть как-то “особенный”. Словно ищут кого-то или что-то. Всё очень мутно, и я сказвла бы, что запахло чем-то... старым. Очень старым.

Остап задумчиво постучал когтем по чашке.

— Старым, говоришь?

— Как проклятия, — добавила Клеманс, глядя на него. — Или как легенды о легендарных механизмах пападокса.

Остап на миг замер, глядя в кофейную гущу.

— Ты всё знаешь, да?

— Я слышу больше, чем положено. Особенно о клиентах, которые оставляют щедрые чаевые и фальшивые имена.

— И что ты слышала обо мне?

— Что ты мёртв, — просто ответила она. — Уже три раза.

Он рассмеялся.

— Значит, я живой призрак. Довольно лестно.

— Остап, — сказала она, вдруг посерьёзнев, — я не знаю, во что ты влез в очередной раз, но если в этой истории замешаны тайные ордена, беги. Это не твои очередные богачи... с тяготой в форме капиталла.

— Слишком поздно.

Девушка на каком-то момент зависла. А потом прикрыла глаза на секунду и вздохнула,

— Та женщина, с которой тебя видели... она имеет с ними какие дела, да? — в её голосе не было осуждения, только любопытство.

— Может быть. А может, она просто бедная несчастная дама в беде.

— Ты не помогаешь людям просто так.

— Нет, — признал он. — Но иногда бывает интересно узнать, чем закончится история.

Она прищурилась.

— Ты не изменился. Всё так же играешь с судьбой. Как тогда в нашей молодости в академии.

— А судьба всё ещё думает, что играет со мной.

На секунду между ними повисла тишина, нарушаемая только звоном фортепиано и смехом в зале.

Клеманс наклонилась ближе.

— Тогда слушай ещё одну новость. Один из гостей, вчера, говорил о какой-то “ведьме из Монпарнаса”. Говорил, что за ней якобы началась охота. Что "Совет Инквизиции" возобновил интерес к носителям странных магических меток. И что кто-то из Ордена Громовержца с ними сотрудничает.

— Совет Инквизиции? — Остап поднял бровь. — Но мы же не в каком-то средневековье. Их ведь давно уже нет.

— Не-а, живы и здоровы. Просто за века переоделись, переобулись и начали свои делишки в подполье. Теперь, они зовутся “Бюро оккультной безопасности”, и действуют по всему миру. Да и... до сих пор носят красное.

Остап вздохнул, вытащил из жилета сигариллу и закурил.

— Прекрасно. Орден, Инквизиция. Не хватает только ревнивой бывшей и полицейского пса.

— У тебя странное чувство юмора.

— Поверь мне, когда я перестану плохо шутить — миру как мы его знаем, придёт конец.

Он посмотрел на монету. Металл блестел в тусклом свете керосиновый ламп. А потом она исчезла

— Значит, кто-то очень хочет, чтобы Алиса не дожила до конца месяца...

Официантка с интересом послушала его, и её ушки дёрнулись при упоминании имени девушки. Но она не прокомментировала, скорее потом задумчиво кивнула.

— Да, крайне не привлекательно быть сейчас на её месте— поправила Клеманс. — Остап, будь осторожен. В Париже полно людей, которые улыбаются, пока держат нож за спиной.

Он встал, положил на стойку несколько монет.

— Клеманс, если кто-то будет спрашивать обо мне — скажи, что я уехал.

— Опять?! Куда?

— В сказку, — усмехнулся он. — Там, где ведьмы живут дольше, чем дружбы.

Она покачала головой.

— Всё-таки ты не исправим. Словно у тебя шило у зада чешется. А я-то думала что ты хоть почитаешь нам стихи.

— Именно поэтому мы с тобой до сих пор разговариваем.

Он надел целиндр, огляделся и направился к выходу.

С улицы донёсся вой полицейской сирены, где-то вдалеке пронёсся экипаж.

Париж снова жил. Город тайн, улыбок и обманов.

Орден Тора Громовержца... Инквизиция... Алиса… — прокручивал он в голове, пока шагал по мокрой мостовой.

И я, идиот, опять влезаю в историю, где шансов — ноль. Но если уж судьба решила опять со мной играть, то пусть играет по моим правилам.

Он остановился, взглянув на вечернее небо.

Где-то вдали проблеснул свет молнии.

Небо над Парижем опять собирало грозу.

Остап усмехнулся.

— Да уж, это официально — скучные дни опять закончились.

---

Дождь начался тихо — с шороха, будто кто-то рассыпал по крышам крупную соль.

Ночь ещё не наступила, но солнце уже скрылось за серыми тучами. Париж дышал тяжело, словно устал за день.

Где-то вдали гремел гром — редкий гость в середине весны.

Алиса де Монтрё сидела у окна.

На коленях — раскрытая книга взятая с полок, но которую она сейчас не читала.

Глаза блуждали между страницами и улицей, где в тумане мелькали силуэты прохожих и отблески фонарей.

На подоконнике мерцала лампа, и её пламя дрожало в такт дождю.

Чашка с остывшим чаем стояла рядом, забытая. Остап конечно говорил не трогать его письменный стол. Но ничего ведь не сказал про шкафы.

Там, на полках с едой, что были над печькой, она нашла себе чёрный чай. По крайней мере он пах, выглядел, и был на вкус как чёрный чай. Но девушка, туда положила три кубика сахара.

Она чувствовала себя разбитой — не просто усталой, а будто в теле поселилась тяжесть, липкая, чужая.

Голова ныла, пальцы были холодными, а грудь будто стянуло изнутри.

Простуда, подумала она.

Или, возможно, нечто хуже — пробуждение ведьмы.

Остап ушёл почти три часа назад.

Хотя он не сказал — “вернусь быстро”.

Часы тикали безжалостно, и каждая минута становилась тяжелей.

Наверное, я глупая, — подумала Алиса, поджав ноги под себя.

Заплатила кучу денег, за разовый поисковый артефакт. Доверилась разговорам бывших подруг. Пришла к самому настоящему вору и мошеннику. Котрый скрывается под личиной поэта и писателя. Попросила его о помощи… и теперь жду, как дитя, что он вернётся? Жизнь тебя ничему не учит...

Она чихнула, достала носовой платок. Лоб горел.

Пальцы сами собой потянулись к кулону на шее — серебряный диск с вырезанными знаками и гравюрой девы марии.

Его поверхность чуть нагрелась, словно откликнулась на тревогу.

Где-то в глубине квартиры что-то скрипнуло.

Обычный домовой шум — или нет?

Она затаила дыхание.

Секунды тянулись.

Тишина.

Потом — снова шорох, едва слышный, будто кто-то коснулся бумаги.

Алиса встала, подошла к двери.

Под ней что-то лежало.

Письмо.

Конверт из плотной жёлтой бумаги, запечатанный воском.

На печати — изображение буквы "Т" , напоминаюший молот.

Она коснулась его кончиками пальцев — и ощутила лёгкий разряд.

Настоящий, живой, как от статического электричества.

“Орден Тора Громовержца…” — прошептала она, узнав символ.

В груди похолодало.

Орден был стар — старше Инквизиции, старше каких-либо исследовательских институтов и академий.

Его основали маги, верившие, что гром и молния — кара небес за нарушение порядка. И что гром просветляет разум.

Их жрецы называли себя “провидцами”.

Их врагами были, ну или более точнее — жертвами, становились все кто был проклят, одним из восьми инфернальных проклятий. Особенно тех кого назвали ведьмами, были у них не в почёте.

По сути, большая часть тех которых настигла их кара, были ведьмами, будущими ведьмы, или те кто был в подозрении быть ведьмами.

Когда Граф... её отец, ещё был жив. Она не была окружена любовью и пониманием. Но она никогда не знала, что было настоящим голодом и холодом. А ещё, она была в безопасности.

Её не приследовали какие-то странные и от части будто сумасшедшие люди.

Воры, возможно. Но от неё несло уже за милю бедностью, и вскоре они теряли интерес к ней. Два раза, её пытались караулить с целью насилия — но оба раза эти мужчины... просто падали. А у неё после этого болела голова.

Один раз, бывший работодатель, тоже хотел её взять силой. Но он тоже упал и больше не вставал. Умерли-ли они? Алиса не знала. Она просто сбегала и не оглядывалась назад.

Проблемы, о которых она лишь читала в своих любимых приключенческих романах. Но сейчас, всё что было и произошло... было вовсе не весело и интересно. Это пугало. Настолько что хотелось уже придаться чудесному забвению и переродится. Но её разум, говорил что ещё не время.

Алиса солгала.

Первая встреча с Орденом, у неё состоялась задолго до событий в Институтской Библиотеке. Тогда, она выдала себя с помощью артефакта — за мужчину.

Как ведь? Всё просто, туда не пускали женщин. Особенно тех кто там не учился. Не то чтобы это было законным, во Франции и у её соседей женщины имели равные права с мужчиной. Но это на бумаге. И ввели это, всего-то век назад.

Нет, Алиса встретилась с Орденом, когда ей предложили, за хорошие деньги побыть гувернанткой у одной семь нуворишей, которые сделали свои капиталы на текстильной фабрике. Сперва все было хорошо, дети были просто чудом. Весёлые, добрые, любили когда им читали. Ну и конечно хождение на всякие прогулки и походы по магазинам.

Вспоминая это время, у Алисы одновременно была улыбка и рвотный позыв.

Они узнали про метку случайно. Ничего такого. Жаркое душное лето, она подвернула рукава блузки. Всего на пару минут. Чтобы передохнуть в тени. Но самая младшая, уже увидела "красивый узор".

На вопрос что это, Алиса солгала что это краска и такое украшение. Как у дикарей маори с острова пасхи, про которых она им когда-то читала. Она не знала, что девочка, в попытке быть "такой-же красивой как Мадам Монтрё", начнёт рисовать у себя на руках чернилами разные узоры.

Позже, это стали делать все дети. И тут... их отец в какой-то веки, соизволил обратить на них внимание. Хотя сам, даже не дарил им подарки на дни рождения. Всё это приходилось делать секретарю и ей как гувернантке.

Но увидев как его дети тратят чернила и спросив об этом других слуг. Те, просто сами не зная, рассказали что это было что-то, что они посмотрели у своей гувернантки.

Посреди ночи, Алису вытащили из кровати, содрали с неё ночнушку и нашли метку на её запястье. Отец семейства объявил при всех, что она под ведьмовским проклятьем. Её заперли в одном из чуланов. Сперва морили голодом и жаждой. А потом она смогла послушать что её хотят куда-то увести и "придать огню"

Как Алиса сбежала?

Когда за ней пришли, она притворилась что упала в обморок. А когда её уже везли к месту незаконно казни, она развязалась, и спрыгнула с повозки. Ну или скатилась, как уж смотреть. С тех самых пор. Доверять она могла лишь тем, кто точно был таким-же проклятым как и она.

Собственно... именно у ведьмы она узнала сколько ей ещё осталось. Та, да с улыбкой предложила ей, вернуться позже и стать её ученицей. Предложение, которое Алиса вежливо отклонила отговоркой, что она ещё подумает.

Почему? Просто, ей не повезло заглянуть в кладовую своей новой знакомой. Которая с виду, выглядела как обычная вдова средних лет.

На клюках, и в форме колбасы и прочих изделий. Помимо привычной свинины и говядины — висели части тел эльфов, людей, фей и тёмных. Ведьмы, были не просто знающими женщинами или обладателями магии. Магия была везде.

Нет, эти существа были лишь подобные людям, разумные магические монстры. Находящиеся между безумием, божественностью и разрушением. И которые, в меру своей( больше не людской) природе обожали человечину. Особенно детей.

При этом, Алиса в тот день с ужасом для самой себя поняла, что запах который стоял в том месте. Не вызывал у неё рвотные позывы. А наоборот... у неё во рту скапливалась слюна и урчал желудок.

Она отступила.

— О, нет… — голос сорвался на шёпот. — Они нашли меня. Как?

Сердце билось громче дождя.

Она быстро пошла в спальню и спрятала письмо в свой саквояж.

Она села обратно в кресло, обхватив себя руками.

Лампа мигнула, словно воздух сам почувствовал напряжение.

Месьё Кролл… где вы…

На мгновение показалось, будто из-за двери донёсся лёгкий шорох — или дыхание.

Она примкнула к замочной скважине и посмотрела в неё.

Пусто. Только тусклый свет лестничного коридора.

Внутри всё сжалось.

Ей хотелось просто закрыть глаза, провалиться в тёплый сон, забыться, но что-то удерживало.

Инстинкт?

Старая память крови?

Она встала и начала тихо шептать слова — "заклинание защиты".

Маленький ритуал, которому её когда-то учила мать.

Пламя лампы вспыхнуло чуть ярче, вокруг воздуха прошёл лёгкий треск, будто огонь дышал.

Дверь тихо скрипнула.

Алиса обернулась.

— Мисьё Кролл?..

Тишина.

Только ветер, что ворвался из щели под потолком, заставив занавески колыхнуться.

И тогда она услышала шаги.

Неторопливые.

Ровный ритм, мягкие подошвы — не сапоги солдата, не каблуки чиновника.

Остап вошёл, отряхивая мокрый плащ, и вешая тот на косяк двери.

— Кажется, я вовремя.

Она вздрогнула.

— Вы напугали меня…

— А вы, похоже, и без меня неплохо себя напугали, — заметил он, взглянув на её бледное лицо.

— С Вами всё хорошо?

В нос оборотня опять ударил кисловатый запах. болезни.

— Наверное, — устало выдохнула она. — Или просто от страха.

Он подошёл, и с разрешения потрогал её лоб ладонью.

— Горячо. Сидите. Я сейчас...

Из кухни донёсся звон посуды, бульканье воды и запах травяного отвара.

Алиса впервые за день позволила себе улыбнуться.

— Вы умеете варить целебные зелья?

— Нет, но я умею не портить кипяток. Это уже половина успеха.

Он вернулся с кружкой.

— Пейте. Там мята, чабрец и немного бренди. Последнее — исключительно медицинская мера.

Девушка приняла кружку и отпив глоток, невольно поморщилась, и добавила кубик сахара.

Остап улыбнулся.

— А вы мадам... я вижу сладкоежка? Не боитесь что у вас почернеют зубы? -

Девушка слабо, но посмеялась

— Не боюсь, я их чишю каждый день.

Она облокотилась о спинку кресла, её взгляд пошёл сперва к морде Остапа, потом к его ушам.

— Вы наверняка, очень хорошо можете ими слышать? —

Остап сперва не совсем понял, но отследив её взгляд, ухмыльнулся и пошевелил правым ухом.

— Отнюдь.

— И вы всё ими слышите?

— Я могу выбирать. Иначе от такого можно в самом деле потерять разум, если будешь слышать как трава растёт.

Алиса отпила ещё чайя.

—Вы... смогли что-то выяснить на вашей прогулке? —спросила она уже, более серьёзно.

Остап кивнул

— Очень скоро, мы пожем получить визиты, от тех кто захочет вас изучить, и разобрать на препараты в формалиновых банках. Некий Орден Тора Громовежца и Организация наёмников которые когда-то были самой средневековой инквизицией. Но, я это уже предпологал...—

Оборотень тоже налил себе чая, но сахал класть не стал.

—Если вы хотите знать... когда мой отец исчез. Матери пришлось продать много из его проектов и увлечений... В основном Институту. Но она также не обделила библиотеки и парочку коллекционеров и бывших спонсоров. В Парижском Саду Растений, даже есть пара его "поющих тюльпанов".

Остап хмыкнул

— У него, если меня память не подводит... тмелось три вида записей: Первый, это "наброски идей". Просто бумага на котрой он рисовал каракули и свои спонтанные мысли. Второй, это "концерты идей". Полноценные тетради или скопление листов бумаги, где он уже систематически описывал всё и делал заметки. Как раз из одной такой тетради и пришёл вашь лист.

Потому что... как бы не хотелось. Но когда идеи попадали во второй тип... - полукролик отпил, — В третей, он уже выводил сами чертежи и готовые инструкции. Судя по всему, то что мы с вами всё ещё Прокляты... Тетрадь с чертяжами была утеряна, или лежит спрятанная и погреблённая среди кучи какого-то хлама.

Алиса только хотела допить свой чай, и чуть им не поперхнулась.

—Подождите. Есть готовые чертежи? Серьёзно. А вашь отец, случайем... то есть... А вы помните, или у вас остались записи, куда вы что продали?

Остпап прикрякнул, и покачал головой

— Даже если и были. То не у меня. Мать унесла всё с собой в могилу, а мои дяди сожгли или продали всё остальное.

Алиса допила чай, и аккуратно поставила кружку на столик.

— Без поискового артефакта тут не обойтись.

—А у вас имеется такой?

Девушка отрицательно покачала головой.

Остап слегка ухмыльнулся

— Не огорчайтесь. У меня есть.

Глава 7 — Кролик в Библиотеке

Дождь лизнул мостовую, в воздухе пахло мокрым камнем и чернилами — запахом города, который писал сам себя.

Остап шёл рядом с Алисой, держа лапы в карманах. Оба они, приняли благодаря иллюзий, облик молодых мужчин где-то в своих двадцатых. При этом, у обеих были заостренные уши, а Остап был слегка пухловат и ниже ростом чем Алиса.

Когда он применил магию, девушка весьма удивилась и даже сперва не поверила что полукролик способен на такое. Магию иллюзий, как пожалуй любой обычный человек, она видела лишь только в цирках и театрах. А там, кроме феерверков, да волшебных эффектов для красоты и красочных радужных зверюшек— ничего особо не показывали.

— Выходит, вы по силам сравнимы с мастерами? — спросила она, не скрывая своего любопытства.

Остап улыбнулся. Накладывание иллюзий, были для него, и вправду сущим пустяком. Однако он решил побыть скромным

— Что вы, мне до настрящего мастера, как до луны пешим шагом. Это как... — он попытался подобрать лушее сравнение, — в детстве накинуть на себя наволочку от одеяла и претворяться привидением. Главное не подвергать себя, сильным физическим воздействиям. Иначе оболочка моей магии лопнет. И все увидят кто мы на самом деле.

Он сказал это шутливо.

Алиса куталась в плащ, лицо её оставалось бледным — и даже под фонарями кожа казалась почти прозрачной.

— Вы, всё ещё уверены что нужно идти сейчас? — спросил оборотень, смотря на с трудом поспевающей за ним девушкой.

— Разумеется, — ответила Алиса. — Лучшее время для поисков — когда весь мир спит. Тогда он меньше мешает.

Остап пожал плечами.

Они остановились перед довольно большим и старым пятиэтажным зданием с гербом в виде совы и льва.

На вывеске позалочеными буквами красовалось название: “Bibliothèque Nationale de France”.

Алиса не без восхищения посмотрела на здание.

— Сама Национальная библиотека? Вы хотите искать именно здесь?

— А где же ещё, кроме института, искать следы безумия моего отца, как не среди тех, кто хранит безумие в переплётах? Ну и... — он ухмыльнулся, — я ведь вам говорил, что моя мать не всё продала в одно место. В нашей семейной библиотеке, имелись в своё время, весьма редкие экземпляры и первоиздания. В которых он частенько любил прятать, то что никто не должен видеть.

— И вы предполаганте, что тетрадь там? Но как вы хотите найти её, среди миллионов книг? Нужен ведь каталог.

Он ухмыльнулся, достал из внутреннего кармана маленький медальон — гладкий, из светлого металла, с выгравированными линиями, похожими на нервные окончания.

— У меня есть кое-что лучше каталога.

Алиса присмотрелась.

— Так вот что вы имели в виду… когда говорили что у вас есть поисковый артефакт. Но они же... только на одно использование. Мне как-то не ловко, что вы тратите на меня такую дорогую вещь.

— Вот тут вы повторяешь ошибку большинства, — сказал Остап, подбрасывая медальон на ладони. —

Видите ли, существует три заблуждения общественности на счёт в магии:

Первое — что она решает все проблемы.

Второе — что она безопасна.

И третье — что поисковые артефакты все одноразовые.

Он говорил вполголоса, словно цитировал учебник, и с ленивой улыбкой продолжал:

— Есть три рода таких игрушек. Простолюдины обычно пользуются самыми простыми — одноразовыми. Прикладываешь к нужной вещи, представляешь предмет или человека, артефакт сгорает в искру, указывая путь к цели.

Дорогие — ищут по крови или другой особенности. Они более точнее, но тоже исчезают после использования.

А третий тип — редчайший. Многоразовый. Его нельзя создать заново — только найти или украсть.

— И где же вы достали свой? — подозрительно прищурилась Алиса.

Остап пожал плечами, но выражение его лица было хитрющим, что аж неприлично.

— Выиграл однажды в карты у одного вельможи. Правда, он не знал, что я жульничал. И, возможно, он думал, что это просто какая-то семейная безделушка.

— И совесть вас, я так понимаю, не мучает?

— Совесть? — оборотень усмехнулся. — Мы не знакомы лично. Увы.

Он поднял медальон, и прикрыл глаза.

— Так… значит, ищем старый тетрадный переплёт, бумага, возможно, потемневшая, с пометками Л.Ф.

Мысленно, полукролик дополнительно представил себе отцовский почерк: резкий, нервный, будто сам перо не выдерживал того, что он писал.

Медальон нагрелся.

Тонкие линии засветились изнутри, и в воздухе над ним появилась крошечная искра, похожая на светлячка.

Она вспорхнула вверх и поплыла в сторону библиотечных дверей.

— Voilà, — сказал Остап. — Магия, как услужливый лакей, показывает нам дорогу.

Они вошли внутрь.

Библиотека в ночи была почти храмом.

Двери сего заведения, были открыты круглые сутки. Но только в общедоступную общественности и простому обывателю часть.

Воровство здесь было не то чтобы редкостью, но очень трудным. Так как без разрешения, из этого здания невозможно было ничего вынести. Книга или исторические документы, просто исчелали, и возвращались на своё законное место.

Практично, сурово, без лишней траты времени.

Тени от ламп прятались под арками, а звук шагов растворялся в шелесте страниц.

Они шли между рядами, словно по улице города из бумаги.

— Ощущение, словно сюда приходят только призраки, не находите? — тихо сказала Алиса.

— Ну, значит, мы в хорошей компании.

Искра светилась всё ярче, скользя между рядами, перескакивая со стеллажа на стеллаж, пока не зависла у дальнего шкафа, где стояли сборники категории мифологии и других легенд.

— Здесь? — шепнула она.

— Похоже, да.

Остап достал из кармана отмычки.

Щелчок.

Запах старой бумаги и пыли ударил в нос — смесь времени и забвения.

Он стал вынимать книги. Одна за другой. Плотные, тяжёлые, с потрескавшейся кожей.

Некоторые словно шептали — так как магические тома с инкурстированной в них магией, могли "читать" своё содержимое, если к ним прислушаться.

Старая фишка продовцов книг, чтобы поднимать продажи или помочь сразу определить о чем была та или иная книга.

Позже, такое уже перестали делать из-за дороговизны. Разве что, это было какое-то особо редкое юбилейное издание с афтографом писателя, и в ограниченном тираже.

Остап смутно помнил, что отцовская библиотека была для него всегда чём-то раздражительным и пугающим. Когда всё время слышешь странный шёпот, это отбивает желание находится в таких местах. С отдельными книгами как таковыми, у него однако не было никаких проблем.

Наконец, под толстым фолиантом под названием “Contes et Miracles du Nord” Он на одном из углов, словно пятно, заметил знакомые буквы.

Л.Ф. — начерченые чернилом и впитавшихся в кожу переплёта.

Сердце кольнуло.

Он аккуратно достал книгу, и на миг всё вокруг будто посерело.

Алиса стояла рядом, не дыша.

— Это она?

— Да… мать читала мне из неё, когда я был ребёнком.

Он открыл. Страницы хрустнули, будто проснулись после долгого сна.

Между ними — прижатая и плоская школьная тетрадь.

Обложка из плотной бумаги синеватого цвета, орнаменты в форме виноградной лозы. Большая надпись "Тетрадъ", зачёркнутая, и дальше внизу, просто номер 23, написаный от руки.

Полукролик только тихо вздохнул. Так как отец преподавал в Институте, самым доступным и дешёвым ресурсом для заметок. Были старые списанные тетради, которые в лучшем случае выкидывали, а в худшем использовали в сортирах, или просто топили ими печи.

Остап положил книгу и открыл тетрадку

Тот самый формат, как у страницы, что принесла Алиса. Он даже нашёл, где и откуда её вырвали.

Он дрожал в пальцах.

Слова на полях — едва различимые, будто писаны кровью. Рисунки. Линии. Цифры

> “Механизм Смены Судьбы работает только при синхронизации душ.

Инфернальные Проклятия — не болезнь, а разлад между сущностью и телом.

Исправить возможно, но цена — личность.”

Он нахмурился.

— Безумец… — шепнул. — Он словно пытался лечить людей, стирая их “я”.

Алиса, котрая всё это время смотрела за его действиями через плечо, осторожно дотронулась до края листа.

— Или спасать. Зависит от того, кого спросить.

Он закрыл тетрадь, чувствуя странное давление в висках.

“Почему я не помню, кто тогда читал мне эти сказки? Мать… или отец? И почему такое чувство... будто воспоминания меняется местами…”

Остап медленно вдохнул.

“Это, должно быть, усталость. Или возраст. Или что похуже.”

---

Когда они принялись ставить всё обратно, из той же самой книги что ещё выполо.

Остап поднял предмет с пола и с удивлением поднял одну бровь.

Они нашли старую библиотечную карточку, вырванеую из совершенно другой книги, с надписью:

“Собрание пророчеств эпохи Грёз. Класс: запрещённая литература.”

На карточке, был герб и печать библиотеки, разве что явно без магии и очень старая.

— Интересное соседство, — заметил Остап. — Сказки, чертежи и пророчества.

— Проклятия часто идут рядом с ними, — тихо ответила Алиса. — Их боятся, но без них не понимают саму природу магии.

—Тогда... стоит ли нам задержаться здесь чуть дольше?

Алиса подтверждая кивнула.

— Не поймите не правильно, но... Ваш отец, возможно использовал эту карточку, не просто как книжную закладку.

Этот отдел, находился чуть дальше от того, где они искали. И сново, пришлось позаимствовать отмычки. Но не только их. Запретная литература, на то и была запретной, чтобы её не читали кто хотел.

При этом, как оно парадоксально не было, в немилость могло попасть всё что власти, институты, академия, или сама общественность могла таковым посчитать:

От средневековых гравюр с пикантными картинками; научные тексты сомнительного или весьма спорного содержания; литература высмеивающая или ставящая монархию в плохом свете. До банальных и откровенных мемуаров какой-то известной куртизанки, или убийце-душегубе который писал их перед своей казнью.

Не редко, Остап себя спрашивал, что если его когда-то и поймают, то он вполне мог бы сколотить себе капиталы, описывая свои приключения и путешествия.

Но пока, свобода ему нравилась лучше.

Зайдя в помещение. Они смотрелись. Стеллажи явно не пустовали, а были забитыми чуть ли не до потолока. В несколько ящиках, даже лежали с виду довольно новые книги и журналы, словно только вышедшие из типографии.

Остап, ради любопытства, порылся в этих ящиках. Но с неким разочарованием, не нашёл там своих трудов. А он, между прочем до приключения с Бандой Мелиссы, выпустил сборник своих лирических трудов.

Что касалось Алисы, та не разделила его энтузиазма.

Она прошла вдоль полок, взглядом цепляясь за обложки, в поисках всего связаннго с ведьмами: “О природе ведьм”, “Тайны чёрной крови”, "Бестиарий магических монстров", “Руны тёмной магии”, “Свидетельства о магических метках”.

— Странно, — сказала она. — Здесь есть весьма интересные тексты, которые могли бы вполне помочь медикам и страдающим как я. Но они отсутствуют в общедоступной секции.

— Вот почему я люблю хорошие старые библиотеки, — сказал Остап. — Они, как пожелые дамы, хранят тайны лучше, чем фотографии.

Он открыл наугад один фолиант, пролистал.

На странице — гравюра: фигура с молнией и молотом. Подпись: “Ordo Tonitrui Thoronis” — Орден Тора Громовержца.

— Хм... занимательно, и довольно странно что оно оказалось здесь. Это... судя по всему, перевод старого устава Норвежских Алхимиков. И тут стоит, что орден и вправду когда-то считались защитниками, и открывателями знаний и просветления. Но, это явно до тех пор, пока не решили, что защищают людей, убивая их.

Алиса стояла рядом, а потом осторожно переняла книгу. Он прошлась по тексту и коснуласт букв кончиками пальцев.

— Как это только типично для людей. Они боятся того, чего не понимают. А мы — просто их отражение.

Полукролик посмотрел на неё. — И всё же вы хотите, чтобы я помог найти машину, которую создал человек, разрушивший собственную семью?

— Да, — просто ответила она хололно. — Потому что я хочу жить и остаться собой.

Он не ответил. Только взял найденную тетрадь и, когда она отвернулась, незаметно спрятал её во внутренний карман.

—

Когда они вышли из зала, библиотека не изменилась.

Тишина была плотной, как в храме, воздух дрожал от магии.

Каждый их шаг отзывался эхом — не акустическим, а воспоминательным.

“Папа, прочитай ещё…”

Голос мальчика.

“Нет, Евстафий, теперь мама устала…”

“Но ты же сказал…”

Остап резко остановился.

Перед глазами, на секунду мелькнул — короткий образ: свеча, старый тол, женская рука переворачивает страницу.

Потом вдруг — мужская.

Те же слова, но интонация другая.

Словно две памяти — одна и та же сцена, разные лица.

— Мисье Кролл? — Алиса смотрела на него с тревогой. — С вами всё хорошо?

— Всё в порядке. Просто вспомнил, почему не люблю библиотеки. Здесь слишком много прошлого.

Она усмехнулась.

— А я, наоборот, люблю. Прошлое не может солгать — оно уже случилось.

— Ошибаетесь мадам, — сказал он тихо. — Оно вполне может.

Пока они шли обратно, Алиса спросила:

— Скажите Мисье Кролл... На самом деле, вы ведь не верите, что инфенальные проклятия возможно исцелить, не так ли?

— Я верю, что проклятия — это ошибка природы, а не чья-то попытка переписать её.

— Вы говорите, как философ.

— Как вор, которому часто приходится выдумывать оправдания, — поправил он.

Они пересекли пустую залу. Лампы на потолке мерцали, и тени казались живыми.

Внезапно — шорох.

Алиса замерла.

Из тьмы между рядами шагнула фигура в костюме. С виду, это был мужчина средних лет, с ярко красными волосами и жёлтой кожей

На грудном кармане жилета — серебристый значёк в форме буквы "Т" со скандинавскими узорами.

— Гости после закрытия? — сказал мужчина низким голосом. Но явно удивлённый— Это необычно.

Остап отступил на шаг, прикрывая Алису.

— Простите, месье, мы просто студенты, заблудились. Ищем раздел общей литературы.

— Вам туда, — кивнул тот, но взгляд его был скучающим. — Хотя в сказках вы, похоже, живёте и без того.

Он ушёл.

Алиса выдохнула.

— Орден…

— Угу. И, похоже, библиотека для них не просто архив, а охотничий вольер.

Остап повёл её к выходу, ускоряя шаг.

Медальон на груди слегка дрожал — артефакт реагировал на магию вокруг.

Снаружи снова лил дождь.

Они шли под одним зонтом, молча.

Париж утонул в блеске фонарей и тумане, и только звон колокола где-то вдалеке говорил, что ночь ещё не кончилась.

---

Дома Остап долго сидел у стола. На коленях — та самая тетрадь. Он открыл её снова. Между страницами — не только заметки отца, но и обрывки детских рисунков. Один изображал… машину. Ту самую. С детской надписью снизу: “Папа делает чудо.”

Он смотрел на рисунок, даже не имея воспоминаний что рисовал их. Но думал, что чудеса — это всего лишь ошибки, которым не хватило доказательств.

Алиса уже спала, тихо дыша.

Он пять заварил ей травянного чаю и даже положил под одеяло тёплую грелку. Девушка хоть и делала вид что с ней все в порядке. Но нос оборотня было не провернуть.

Девушку лихорадило, были приступы просветления и бодрости. Но потом они сменчлись обмороком. Остап понял: придётся купить лекарства.

В этом, он также отличался от обычных людей. Своим невероятно крепким здоровьем. Он мог сутками проводить на улице, в холоде, снегу, или наоборот жаре. Раны заживали быстрее, иногда за какие-то секунды. Что доставляло проблем с костями. Он посмотрел на свою левую руку. Точнее на свой безымянный палец. Тот, был слегка искривлён в сторону. При мехе не особо заметно. Но когда щюпаешь — вполне.

Старая рана, от драки в ранней юности. В котрой он проиграл.

Он поднял взгляд к окну — за стеклом всё так же шёл дождь.

— Ну что, отец, — пробормотал он. — Кажется, я снова иду по твоим следам. Только не уверен, к добру ли это.

Лампа мигнула, и на мгновение ему показалось, будто в отражении за его плечом стоит кто-то ещё — высокий, в белом халате, с глазами, полными света. Но когда он обернулся — там была лишь его квартира.

Глава 8 — Тяжёлая жизнь Кролика

Утро было встречено громким стуком — каблука солдатского сапога об дверь.

— А ну, открывай, никчёмный заяц! Где моя аренда за этот месяц?!

Это был пронзительный и достаточно противный голос, принадлежавший арендодателю. Точнее уж — мужу арендодательницы, месье Жаку Бране. Индивиду, который весьма побаивался свою властную супругу и её матушку. Поэтому как мог, извивался в своих фантазиях власти — на жильцах дома.

Он воображал, что только от него зависело, будут ли эти «никчёмные нищеброды», «писаки-стихоплёты», «мигранты» и «студенты-балбесы» иметь кров над головой. А если пропустят хоть один платёж — всё, аривидерчи и гудбай.

Пусть, мол, въезжают люди, у которых есть деньги.

То, что людям с деньгами и даром не нужен их старый домик — чуть ли не с времён, когда Париж ещё не обзавёлся закрытой канализацией (а к этому дому это особенно применимо — с его плохой сантехникой, дырявой проводкой, мышами и завышенной ценой аренды) — его, разумеется, не волновало.

Месье Бране был горд своими «достижениями» в жизни и даже практиковал личный спорт — подсчитывал, сколько жильцам нужно нагадить, чтобы они не выдержали и съехали.

А Остап? Он был его личной занозой. Этот ушлый, в буквальном смысле тип, платил аренду всегда вовремя, да ещё и на месяц вперёд. А потом... просто уезжал. На дни, недели, иногда даже на месяцы. Квартира стояла пустой, закрытой магическими замками — и не приносила прибыли.

Эх, сколько же прибыли потерял месье Бране!

А ведь мог бы сдать квартиру какой-нибудь семье с восемью детьми, студентам или рабочим — и с каждого стрясти по сто франков и больше.

Остап не спеша открыл дверь. Он стоял в халате и вытирал мех полотенцем. От оборотня пахло мылом и одеколоном, а из рта — мятным зубным порошком.

Когда-то этот мужчина назвал его «грязным животным». С тех пор Остап всякий раз злил его тем, что появлялся вымытым и приглаженным, когда они встречались. А встречались — раз в месяц.

— Месье Бране, доброе вам утро. Как спалось? Как дела у вашей почтенной супруги, мадам Дорен?

— Аренда! — рявкнул мужчина.

— Сейчас, сейчас, — с самой доброй улыбкой произнёс Остап, подошёл к мешку с наличностью, вынул оттуда одну купюру и протянул мужчине.

Тот выхватил её, развернулся... но тут понял, что держит в руках тысячу франков. Обозлился, обернулся и шагнул обратно.

— Так… а это что такое, а?! Что это за купюра?! Фальшивка?! — начал он бушевать, топнув сапогом.

Остап только усмехнулся про себя.

— Месье Бране, вы никогда не видели тысячу франков? Не поверю. Смотрите, — оборотень показал когтистым пальцем, — вот номер банкноты, вот портрет Людовика XVIII, а если подержите под светом — увидите водяной знак.

Бране злобно посмотрел на него, но всё же поднял купюру к лампе — и действительно увидел водяной знак.

— Ладно, настоящая… Но где ты, никчёмный писака, смог достать столько денег?!

Остап улыбнулся: — Представляете, написал новую книгу.

Мужчина надменно хмыкнул: — Видал я твоё… так называемое творчество. Похабный стишок про трёх сапогов и амбарную барышню.

Остап улыбнулся шире, показав передние резцы: — Но вы ведь его видели. И прочитали.

Бране развернулся, буркнув себе под нос что-то нелестное — и про зайчатину, и про рагу.

— Шесть месяцев! — крикнул он уже уходя. — Включая воду и электричество. Остальное за девку, что у тебя живёт. Не думай, что я не заметил!

Остап закрыл дверь, скорчил рожу «бе-бе-бе» и показал вслед неприличный жест.

Он зашёл в спальню. Алиса всё ещё спала — тяжело, с жаром.

Оборотень вздохнул, подошёл к шкафу, достал аптечку, вынул обезболивающую микстуру и жаропонижающие таблетки.

Была ли Алиса его первой «пациенткой»? Нет.

Когда-то он ухаживал сначала за матерью, потом — за больным дедом, у которого жил до переезда в Париж и поступления в Академию.

Академия... Единственное, за что Остап был благодарен отцу — это за связи и репутацию, которые тот оставил после себя. Харизматичный гений, безумец, и, конечно, патрон.

Последнее оказалось самым важным. Из-за крупных пожертвований отца Академия приняла Остапа на одно из немногих вакантных бюджетных мест.

Неважно, был ли ты гением исключительного потенциала — без «хорошей родословной» ты был никем.

Но даже так — «выскочка» из провинции, не из нуворишей, не из старого дворянства — не был в почёте. Учителя замечали его реже, ставили баллы ниже, не верили, что он «достаточно старается».

А однокурсники? Одни считали его снобом — как всех, кому посчастливилось учиться бесплатно. Другие, из богатых, наоборот — что он недостаточно сноб.

Спасало одно: большинство не знало, что он оборотень. Думали просто — странный зверолюд. Из-за этого проблем и драк было меньше. Меньше, но были.

Хотя он выжил. Не как Лойд.

Лойд...

Парень, про которого стало известно, что он был носителем инфернального проклятия Медиума — того самого, при котором телом могут овладевать призраки и демоны.

Лойд был добрым. Слишком добрым. И, может быть, наивным. Он доверялся не тем. Соглашался помогать сущностям, которые овладевали им. Порой ранил себя, вёл себя странно, иногда — агрессивно. Люди его сторонились. Считали раздражающим, позорным.

Но всё бы ничего, если бы не одна шайка, которой стало скучно. Сначала Лойд, в очередном припадке одержимости, оскорбил кого-то из них. А дальше — пошло. Толкали, портили вещи, обвиняли, били. В основном за двором, где профессора не видели… или не хотели видеть.

Остап был его соседом по комнате. Да, иногда и сам предпочитал пройти мимо — но в основном он, вместе с двумя другими соседями, был единственным, кто заботился о Лойде.

Родители Лойда — нувориши обоготевшие на золотой шахте — вспоминали о сыне только, когда тот приносил награды.

Как он умер? Повесился.

После выпуска. Оставил записку — и шагнул в окно со шнурком на шее.

Остап нашёл его первым. Пытался затащить обратно, но не успел. А после, оповестил учителей о трагедии. Но не без того, чтобы уничтожить записку — чтобы сохранить честь друга.

Гораздо проще было, что все думали что он погиб из-за своей очередной одержимости. Печально, но закономерно. Такова была судьба большинства проклятых.

Винил ли себя Остап? Да.

Иногда, когда абсент или вино били в голову, он вспоминал тех, кого не смог спасти. Вернее, тех, о ком не захотел заботиться вовремя. Он винил себя. Монстра. Животное.

А Алиса? Она была странная. И всё больше напоминала какого-то птенчика, выпавшего из гнезда. Такого жалкого, беспомощного — и при этом упрямого. Который чирикает, не сдаётся, и всё ещё верит, что кто-то поднимет его с земли.

А в это время вокруг него кружат хищники и большие животные, которые задавяи его и даже не заметят.

Остап осторожно приподнял девушку и попытался с ложечки дать ей лекарство. Таблетки он растолок и растворил в тёплой воде с сахаром.

Оставалось лишь ждать.

Ну и, возможно, сходить на рынок.

Кроме кофе, чая, трав, полупустой банки печенья да сахара, запасы были скудные. Эти пару дней они просто пили кофе и завтракали кое-чем.

Алиса спала. А Остап, как обычно, пользовался услугами ресторанов.

---

Утро Парижа дышало дымом, и сыростью. Мокрый булыжник блестел, словно зеркало, а первые торговцы уже выкрикивали цены, ругались и смеялись. Рынок Сен-Мартен просыпался.

Остап шагал по улице лёгким, упругим шагом — в длинном пальто, с шарфом и фетровой шляпой, слегка сдвинутой на ухо. Он выглядел, как приличный гражданин, который идёт купить хлеб, сыр и, возможно, немного новостей.

Но глаза работали отдельно. Сканировали толпу — привычно, машинально. Каждая фигура, каждый жест, каждая тень. Угол обзора у зайца — лучше, чем у человека. Даже если половина Парижа будет смотреть на вывеску, он заметит того, кто смотрит на него.

“Алиса спит. Хорошо. Пусть хоть один день проживёт без трагедий. А я пока сыграю роль добропорядочного горожанина. Главное — не забыть, что я действительно в неё верю. Хотя бы до обеда.”

Он прошёл мимо лавки с хлебом, остановился у прилавка старого торговца овощами.

— Месье Кролль! — узнал его лавочник, краснощёкий толстяк. — Давно вас не видно! Опять где-то шлялись? — В командировке, Пьер, — лениво ответил Остап. — В поисках вдохновения и неприятностей. Оба, как всегда, нашли меня раньше, чем я их.

Пьер хохотнул, подал ему корзину. — Картошка свежая, морковь сладкая, зелень как золото. — И по цене золота, — буркнул Остап, глядя на табличку. — Пьер, вы же знаете, я поэт, а не банкир. — А у поэтов зато долги вечные, — подмигнул тот. — Берите, потом занесёте.

Остап кивнул с благодарностью. Он любил таких простаков — торговцев, что брали не деньгами, а словом. И он платил им честно, даже если запаздывал.

Воздух пах рыбой, копчёной бумагой и недорогими духами. Толпа гудела. Смешные вывески мелькали над головами: “Лучшие яблоки с юга”, “Мясо без магии!”, “Феи у нас не воруют!”

Он улыбнулся краешком губ. Париж. Город, где верят во всё — и во всякое дерьмо.

Слева кто-то засвистел — странно, нарочито. Остап обернулся. На другом конце улицы стоял высокий мужчина в пончо и широкой шляпе. Пончо было не слишком новым, а вот взгляд — слишком знакомый.

“Ну здравствуй, старый приятель. Только не говори, что ты всё ещё держишь обиду за тот «аукцион в Гавре»…”

Он сделал вид, что не заметил. Подошёл к прилавку с яйцами, спросил цену. Мужчина в пончо двинулся ближе. Слишком быстро для случайного прохожего.

Остап слегка улыбнулся. — Простите, месье, а яйца эти точно не куриные? — Что? — Мне сказали, у вас фениксовые по двадцать су. Торговец опешил, а Остап в этот момент уже шагнул влево — прямо в толпу.

Он шёл, не ускоряя шага. Внутри него щёлкнуло. Тёплая волна — как лёгкий ток под кожей. Магия иллюзии. Не театральная, не яркая — тонкая, как мазок чернил.

Через пару секунд он стал другим. Чуть сутулым. С другой походкой. На лице — усталость, в руках — корзина. Кто угодно, только не он.

“Вот в чём преимущество иллюзии, — подумал он, — ей не нужно быть совершенством. Люди видят не правду, а то, что хотят увидеть. А хотят они — не замечать никого.”

---

Он обошёл рынок, свернул в переулок, где пахло глиной и сыррстью. Только хотел выдохнуть — как что-то хрустнуло позади. Тихо. Слишком близко.

Остап обернулся.

Из тени вышел человек в пончо. Теперь видно ясно: лицо с шрамом через нос, заостренные уши, разноцветнын глаза, в которых слишком много ненависти. Джозеф Лемер — бывший контрабандист, кладоискатель и наёмник. Когда-то Остап обвёл его вокруг пальца, продав фальшивую карту золотого рудника. Точнее, он продал аукционному дому, фальшивую карту "якобы пра-дедушки". А этому типу, просто повезло её купить. И да, тот кто травил цену выше него, тоже был Остап.

— Ну вот и встретились, ушастый, — произнёс он. — Я тебя искал. — Неужели? — Остап улыбнулся. — Обычно женщины говорят это с большим энтузиазмом.

Джозеф шагнул ближе. — Ты мне должен двадцать тысяч марок. И три года жизни. — Хм. Про жизнь не уверен, но насчёт денег… может, обсудим за кофе?

Тот ответил кулаком.

---

Удар пришёлся в стену — Остап успел пригнуться. Мокрая штукатурка рассыпалась, как пыль. Он отскочил, вцепился в плащ противника, дёрнул вниз — и Джозеф, потеряв равновесие, рухнул на ящик с морковью.

— А ты... как всегда, изящен, — процедил он.

— Спасибо, стараюсь не пачкать костюм.

Тот вскочил и снова пошёл в атаку. Полукролик двигался быстро, почти машинально. Поворот корпуса, уклон, резкий удар ладонью — Джозеф глухо выдохнул.

Вторая попытка — в ответ колено Остапа под рёбра. Третий удар — в воздух. Потом короткий замах, приём с разворотом — и наёмник оказался лицом в грязи.

— Удивительно, — выдохнул Остап, вытирая лоб. — Ты всё так же предсказуем, как меню в дешёвом кабаке.

Он сел на корточки рядом, заглянул в глаза врагу. — Как ты вообще меня нашёл?

Джозеф молчал. Остап достал из кармана маленький амулет — хрустальный, с голубым отблеском. Провёл пальцем по воздуху. Иллюзия тени прошла по его лицу, как блик по воде.

— Давай, друг. Я не люблю насилие, но могу заставить тебя поверить, что сейчас здесь три Остапа, и каждый из них по очереди объяснит тебе, почему это глупо.

Джозеф сглотнул. Но все равно рыкнул — Да пошёл ты… — выдохнул он. — Как будто я выдам тех, кто мне помог. Но знай... они не только мне напели где ты есть. Но и то, что с тобой одна интересная дама. Ведьма... если я не ошибся? И как тебя угораздило связаться с такой прелестью?

Остап тихо кивнул. — Конечно. Ведь всё хорошее рано или поздно находит неприятности.

Он поднялся, отряхнул руки, посмотрел вниз. — Вот что, Джозеф. Передай своим дружкам: я не люблю, когда следят за моими дамами. Пусть ищут себе другой объект изучения.

Он щёлкнул пальцами. Магия снова тронула воздух — иллюзия тумана, запах серы и вспышка света. Когда Джозеф очнулся, улица была пуста.

---

Остап вышел на другую сторону квартала, купил букет лаванды у девчонки с корзиной и неспешно направился домой.

«Опять Орден, значит… Ну, мадам Монтрё, вы явно стоите большего, чем казались. Жаль только, что с такими знакомыми мы оба долго не проживём.»

Он усмехнулся, засунул руки в карманы, и шагнул в дождь, где Париж снова делал вид, что ничего не происходит.

---

Остап шёл знакомыми дворами, обходя лужи, а под плащом шуршала бумажная сумка с, к сожалению, новыми покупками и пучок лаванды, который пах так, будто всё происходящее — не более чем утренний сон.

Он поднялся по лестнице, мимо облупленных стен и старых дверей, слышно было, как кто-то на втором этаже бренчит на пианино — неуверенно, фальшиво, но с душой.

Остап остановился на миг, прислушался и хмыкнул: — Даже этот дом пытается быть романтичным.

Он отпер дверь и вошёл в квартиру. Всё было по-прежнему — запах кофе, керосиновой лампы и чего-то мягкого, домашнего. Лишь тишина теперь звучала иначе — с оттенком хрупкости.

Алиса лежала в кровати, глаза приоткрыты, дыхание ровнее. На щеке лёгкий румянец — не жар, а жизнь, вернувшаяся из-за порога.

Она попыталась приподняться, но Остап жестом остановил:

— Лежать. Врач приказал не двигаться. — Врач? — хрипло усмехнулась она. — Вы же не вызывали никого. — Естественно, — ухмыльнулся Остап, ставя сумку на стол. — Зачем звать врача, если он и так живёт в квартире?

Он достал из пакета хлеб, сыр, пару яблок и чай. — Всё лучшее, что смог найти, — произнёс с театральным вздохом. — Даже лаванда — для аромата. Бесплатно, между прочим.

Алиса, увидав лаванду, сделала лицо... словно кто-то, на кого дыхнули амбрэ чесноком и лука.

— У вас был удачный день? — тихо спросила она. — Настолько, что я едва не обзавёлся старыми друзьями, — ответил он, не оборачиваясь. Пауза. — Ну, “старыми” — громко сказано. Скорее, настойчивыми знакомыми.

Он налил ей воды, подал стакан, присел рядом. Она посмотрела на него внимательнее — лицо чуть напряжённое, глаза блестят, но уголки губ привычно приподняты.

— Вы опять что-то скрываете, — сказала Алиса, и в голосе её прозвучала уверенность. — О, я всегда что-то скрываю. Это часть моего обаяния, — ответил Остап. — И опасности, — заметила она.

Он усмехнулся. — Возможно. Но без опасности, мадам, жизнь теряет вкус.

Несколько секунд они просто молчали. За окном моросил дождь, редкие капли постукивали по подоконнику. Остап поднялся, зажёг лампу, бросив взгляд на огонёк, будто проверяя — не дрогнет ли он.

“Загадочные организации. Ведьмы. Проклятье. И, конечно, я — между всем этим, как бутерброд между ножами.”

Он вздохнул. “Проклятье, Остап. Никак ты не научишься!”

— Вы задумались, — сказала Алиса, тихо наблюдая за ним. — Профессиональная деформация, — ответил он, не оборачиваясь. — Аа... О чём вы думаете? — О кофе. — Не врите. — Хорошо. — Он повернулся и улыбнулся, чуть уставше, но искренне. — О том, что жизнь склонно к тому, что посылает мне необычных девушек. И ни одну из них я не могу спокойно проигнорировать.

Она отвела взгляд. — Может, это судьба. — Или вещь под названием карма, индусы в такое верят — ответил он. — В любом случае, обе — с плохим чувством юмора.

Он подошёл к окну, посмотрел на улицу. Париж был сер, влажный, и где-то вдалеке, за крышами, вспыхнул слабый отблеск молнии.

— Кажется, гроза опять приближается, — заметил Остап. — Да, — прошептала Алиса, закрывая глаза. — Но не с неба.

Он посмотрел на неё — она уже дремала, дыхание ровное, пальцы спокойно лежали на одеяле.

Остап подошёл, поправил лампу, накрыл её пледом потеплее. Потом достал из внутреннего кармана маленький блокнот и сделал пометку карандашом:

> «Орден Тора Громовержца. Ведьмы. Связи с Академией. Проверить завтра в “Чёрном коте”.»

Закрыл. Улыбнулся. — Завтра, значит. Завтра.

Он налил себе немного бренди, сел в кресло у окна и долго смотрел, как дождь рисует на стекле узоры, похожие на старые рукописи.

“Я должен был просто жить тихо. Писать стихи, воровать сердца, а не схемы какой-то непонятной машины. Но, видимо, не седится мне на месте, да?”

Он вздохнул и усмехнулся сам себе: — Тише воды, ниже травы, говорил ты... А вот теперь — гром и ведьма под одной крышей. Отлично, Остап, просто великолепно.

За окном грянул первый гром. И Париж вздрогнул — будто согласился.