Особо опасен

Глава 1

В ушах гремел ритмичный бас, от которого вибрировал воздух, а в горле пересохло, словно кто-то засыпал туда песка. Он очнулся, сидя в мягком кожаном кресле в вип-зоне ночного клуба, где свет стробоскопов резал глаза, как бритва. Запахи смешивались в едрёную смесь: сладковатый аромат фруктовых коктейлей, терпкий шлейф дорогого парфюма и что-то ещё, химическое, от чего в носу пощипывало. На столе перед ним блестел смартфон, рядом – аккуратные белые дорожки порошка, словно кто-то разметил их с ювелирной точностью. Он моргнул, пытаясь собрать мысли, но те ускользали, как ртуть из разбитого термометра. Кто он? Где он? И почему, чёрт возьми, какая-то девушка так усердно трудится ртом где-то в районе его паха? И нет, не настолько он был не в себе, чтобы не чувствовать, что именно она там делала.

Он скосил глаза вниз. Тёмные волосы, блестящие, как лак, скользили в ритме движений. Японка? Тайка? Со спины не разберёшь – тонкая фигура, обтянутая платьем, похожим на жидкий шёлк, не давала подсказок. В голове мелькнула мысль: "Японки же не особо с гайдзинами… или это стереотип? А вдруг я сам японец?" Он схватил смартфон, включил режим зеркала, и экран отразил лицо – светлое, с резкими европейскими чертами, щетиной на подбородке и слегка покрасневшими глазами. Гайдзин. Точно не японец. Он выдохнул, но облегчение тут же сменилось новой волной паники. Где он вообще? Вокруг мелькали иероглифы на неоновых вывесках – то ли китайские, то ли японские. Нет, точно японские, вон тот знак похож на кандзи, который он когда-то видел… где? Чёрт, память была как решето.

Музыка била по вискам, синтетические биты смешивались с гулом голосов. Молодёжь вокруг танцевала, извиваясь под световыми вспышками, как стая рыб в аквариуме. Некоторые бросали взгляды на их столик – кто с любопытством, кто с завистью, а кто с откровенным осуждением. Девушка, не отрываясь от своего занятия, издавала тихие звуки, почти заглушённые музыкой, и её ногти, покрытые алым лаком, впивались в его бедро, оставляя лёгкий жгучий след. Он почувствовал, как кровь прилила к лицу. "Это что, я теперь публично… вот так?" – мелькнула мысль, но тело, будто живущее своей жизнью, не спешило останавливать происходящее. Вакханалия вокруг затягивала, как водоворот, и в этом хаосе было что-то притягательное, почти гипнотическое.

Он попытался вспомнить хоть что-то. Как его зовут? Как он здесь оказался? В голове всплывали лишь обрывки: звон бокалов, смех, чья-то рука, тянущая его через толпу, и этот порошок, который он, кажется, вдохнул, не особо задумываясь. Пальцы скользнули по столу, наткнувшись на холодный край коктейльного бокала, где ещё плавали кубики льда, тающие в ярко-зелёной жидкости. Он поднёс бокал к губам, но вкус оказался приторным, с ноткой химии, как дешёвый сироп. Взгляд упал на бар, где бармен в белой рубашке жонглировал бутылками, а рядом две девушки в блестящих топах хохотали, запрокидывая головы.

Девушка у его ног подняла голову, и их глаза встретились. Тёмные, с длинными ресницами, они смотрели с лёгкой насмешкой, а на губах играла улыбка, от которой по спине пробежал холодок. "Ты как, живой?" – спросила она на английском с акцентом, который мог быть и тайским, и японским, и ещё чёрт знает каким. Голос её был низким, с хрипотцой, будто она только что выкурила сигарету. Он кивнул, тут же сообразив, что английский ему не родной и, если что, у него тоже акцент, не найдя слов, и она рассмеялась, откидывая волосы назад. В этот момент свет стробоскопа осветил её лицо – скулы острые, как у манекена, губы, блестящие от помады. Телосложение у неё было из категории, оно ему нравится. Японка? Тайка? Да какая, к чёрту, разница.

Толпа вокруг взорвалась аплодисментами – диджей сменил трек, и зал наполнился новым ритмом, тяжёлым, как удары молота. Он почувствовал, как кресло под ним слегка дрожит от вибрации колонок. Девушка снова склонилась к нему, но он вдруг положил руку ей на плечо, останавливая.

– Погоди… где я? – выдавил он, голос хрипел, будто после долгого крика.

Она подняла бровь, явно забавляясь.

– Токио, милый. Клуб "Neon Abyss". Не помнишь, как сюда попал?

Она припонялась и придвинулась ближе, и её дыхание, пахнущее мятой и чем-то сладким, коснулось его щеки, от чего у него сразу же мелькнула мысль, что у него диабет. Но потом он успокоился, не обязательно из её рта пахло им самим, даже учитывая, чем она была занята перед этим.

– Ты был в ударе. Порошок, коктейли, танцы… а потом сказал, что хочешь "всё и сразу".

Он сглотнул, пытаясь уложить это в голове. Токио. Япония. Клуб. Порошок. Его взгляд снова упал на дорожки на столе, и сердце заколотилось быстрее. "Чёрт, вот от чего провалы", – подумал он, ощущая, как липкий страх смешивается с возбуждением. Толпа продолжала веселиться, кто-то пролил коктейль, и липкая лужица растеклась по полу, отражая неоновые огни. Он посмотрел на девушку, всё ещё сидящую у его ног, и на её губах снова появилась та же насмешливая улыбка.

– Ну что, продолжим? – спросила она, и в её голосе звучал вызов.

Он не знал, кто он, как здесь оказался и что будет дальше. Но в этот момент, под грохот музыки и взгляды чужих глаз, ему вдруг стало всё равно. Пусть эта ночь катится к чёрту – он решил плыть по течению.

Он откинулся в кресле, кожа которого скрипнула под его весом, и выдохнул, позволяя хаосу ночи захлестнуть себя. Грохот басов из колонок отдавался в груди, словно второй пульс, а неоновые вспышки, пробивающиеся сквозь полумрак вип-зоны, рисовали на его лице причудливые узоры. Запах её парфюма – смесь ванили и чего-то терпкого, как сандал, – витал в воздухе, смешиваясь с едким привкусом пролитого джина, растёкшегося по столу. Его пальцы, всё ещё сжимавшие холодный край бокала, разжались, и он кивнул девушке, чья улыбка, острая, как осколок стекла, обещала утянуть его ещё глубже в этот водоворот.

"Продолжай," – хрипло выдавил он, и голос его утонул в пульсирующем ритме трека. Она, не отводя взгляда, медленно наклонила голову, и её тёмные волосы, блестящие, как обсидиан, скользнули по его бедру, оставляя лёгкий холодок. Улыбка на её губах стала шире, почти хищной, и она вернулась к прерванному занятию с такой уверенностью, будто весь этот клуб, весь этот хаос существовал только ради неё. Её ногти, покрытые алым лаком, опять слегка царапнули его кожу, и это новое лёгкое жжение только усилило жар, растекавшийся по телу.

Вокруг всё кипело. Толпа на танцполе всё также извивалась, как единый организм, под вспышки стробоскопов, от которых рябило в глазах. Кто-то в углу уронил бутылку, и звон разбитого стекла на миг перекрыл музыку, вызвав взрыв хохота. Бармен за стойкой, всё также ловко смешивал коктейли, разливая в бокалы жидкость цвета ядовитой мяты. Девушка в блестящем платье неподалёку запрокинула голову, допивая что-то ярко-розовое, и её смех, звонкий, как колокольчик, пробился сквозь гул. Несколько пар глаз из толпы всё ещё косились на их столик – кто-то с ухмылкой, кто-то с явным неодобрением, но он уже не обращал внимания. Пусть смотрят. Пусть весь этот чёртов клуб пялится – ему было плевать. Пусть завидуют, как принято у японцев, молча.

Её движения были ритмичными, почти синхронными с музыкой, и он почувствовал, как напряжение в теле нарастает, как будто кто-то натягивал струну, готовую вот-вот лопнуть. На столе рядом со смартфоном всё ещё белели дорожки порошка, и он вдруг поймал себя на мысли, что не хочет знать, что это было. Может, именно эта дрянь стёрла его память, оставив только обрывки – чей-то смех, вспышку неона, чьи-то пальцы, тянущие его за рукав через толпу. Но сейчас это не имело значения. Он плыл по течению, и оно несло его всё быстрее, всё глубже в эту ночь, где не было ни прошлого, ни будущего – только этот момент, пропитанный потом, алкоголем и её дыханием, тёплым и чуть влажным, касавшимся его кожи. Внезапно она подняла голову, и её глаза, тёмные, с длинными ресницами, поймали его взгляд.

– Ты точно в порядке? – спросила она, и её голос, с лёгким акцентом, пробился сквозь шум, как луч света через тучу.

Она вытерла уголок рта изящным движением, и в этом жесте было что-то театральное, будто она знала, что за ней наблюдают. Он кивнул, чувствуя, как горло сжимается от сухости.

– Токио, да? – выдавил он, пытаясь ухватиться за хоть какую-то ясность.

Она рассмеялась, и звук её смеха был похож на звон бокалов, сталкивающихся в тосте.

– Токио, милый. И ты здесь звезда, даже если сам этого не помнишь.

Она наклонилась ближе, и её губы, блестящие от помады, почти коснулись его уха.

– Хочешь, чтобы я остановилась? Или идём дальше? – прошептала она, и в её тоне сквозил вызов, как будто она проверяла, хватит ли у него смелости нырнуть ещё глубже.

Он почувствовал, как по спине пробежал холодок, но тело уже отвечало за него.

– Дальше, – выдохнул он, и она, с той же кошачьей улыбкой, скользнула обратно, а её пальцы легли на его колено, твёрдо, уверенно.

Музыка сменилась на что-то ещё более тяжёлое, с глубокими басами, от которых дрожал пол. Кто-то из толпы закричал, и в воздух взлетели хлопья конфетти, оседая на столах и волосах. Он закрыл глаза, позволяя ощущениям захлестнуть себя – её дыхание, жар её кожи, ритм музыки, запахи ночи. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: "Кто я? Как я сюда попал?" Но она тут же утонула в волне наслаждения, которое накатывало, как прилив. Он был в Токио, в самом сердце безумной ночи, и, чёрт возьми, он не хотел, чтобы это заканчивалось.

В этот миг сквозь пульсирующий полумрак вип-зоны, где неон метался по стенам, как пойманная молния, к их столику скользнула девушка. Она была словно сошедшая с полотна старого мастера – лицо, будто выточенное из фарфора, с высокими скулами и глазами, в которых тонули тени клуба. Её платье, тёмно-изумрудное, струилось по фигуре, облегая её так, что каждый изгиб казался вызовом. Это был наряд для филармонии или светского раута, а не для этого бурлящего котла, где запах пота, алкоголя и сладковатого дыма кальянов смешивался с химическим привкусом порошка на столе. Она выглядела так, что, будь он викингом с топором наперевес, уже раскинул бы её прямо на этом кожаном диване, не обращая внимания на толпу, что кружилась вокруг, как стая рыб под светом прожекторов. Но он, насколько помнил, был цивилизованным – или, по крайней мере, хотел так думать. Горло сжалось, и он кашлянул, пытаясь скрыть смущение, которое жаркой волной растеклось по телу.

Девушка у его ног, чьи тёмные волосы скользили по его бедру, словно шёлк, почуяла этот жар. Её движения стали ещё настойчивее, ритмичнее, будто она хотела утопить его в этом ощущении, заглушить всё остальное. Её ногти, алые, как свежая кровь, впивались чуть сильнее, оставляя лёгкие царапины, от которых кожа горела. И, что странно, появление этой богини в изумрудном платье её ни капли не смутило. Она даже не подняла головы, продолжая своё дело с кошачьей уверенностью, будто весь этот клуб был её личной сценой. Что-то здесь было не так. Воздух сгустился, пропитанный не только басами, что били по рёбрам, но и каким-то подспудным напряжением, как перед грозой.

– Вадим, пойдём уже отсюда, – голос пришедшей девушки был низким, с лёгкой хрипотцой, но в нём сквозила властная нотка, будто она привыкла, что её слушают. Она стояла, слегка скрестив руки, и свет стробоскопа играл на её серебряных серьгах, отбрасывая блики на её шею.

"Ага, значит, меня зовут Вадим," – мелькнула мысль, острая, как игла, пробившая пелену в его голове. Вадим. Имя легло на язык, как что-то знакомое, но чужое, будто он примерял чужую рубашку. Он моргнул, пытаясь уцепиться за эту крупицу, но память всё ещё была как разбитое зеркало – только осколки, в которых ничего не складывалось. Он посмотрел на девушку в изумрудном платье, чья кожа в свете неона казалась почти прозрачной, и почувствовал, как сердце заколотилось быстрее. Она знала его. Но откуда? И почему её появление не остановило ту, что всё ещё работала ртом у его ног?

– Эй…, – начал он, но голос сорвался, утонув в грохоте нового трека, где синтезаторы выли, как сирены.

Девушка у его ног наконец подняла голову, и её глаза, тёмные, с насмешливым огоньком, скользнули по пришедшей. Она вытерла губы тыльной стороной ладони, медленно, почти демонстративно, и улыбнулась – той же хищной улыбкой, что он видел раньше.

– Ты не против, если я продолжу? – спросила она, обращаясь к нему, но её взгляд был прикован к девушке в платье.

В её тоне не было ни капли смущения, только лёгкий вызов, будто она проверяла, кто здесь главный.

Изумрудная богиня лишь слегка прищурилась, её губы дрогнули в намёке на улыбку.

– Делай, что хочешь, Юми, – бросила она, и её голос был холодным, как лёд в бокале, что стоял на столе, покрытом липкими пятнами от пролитого коктейля. – Но Вадим идёт со мной. Прямо сейчас.

Юми – так, значит, её зовут. Вадим почувствовал, как имя оседает в голове, но оно ничего не прояснило. Он посмотрел на неё, чьи волосы всё ещё касались его колена, и на девушку в платье, чья осанка была прямой, как у танцовщицы. Толпа вокруг продолжала бурлить: кто-то пролил коктейль, и запах лимона смешался с едким дымом сигарет, витавшим над вип-зоной. Бармен за стойкой, с татуировкой дракона, мелькавшей в свете ламп, подбрасывал бутылку, и толпа у бара взревела, приветствуя его трюк. Но здесь, в их маленьком уголке, воздух был густым от напряжения, как будто трое играли в шахматы, где каждый ход мог всё разрушить.

– Я… – Вадим кашлянул снова, пытаясь собрать мысли.

Его тело всё ещё дрожало от того, что делала Юми, а её пальцы, лёгкие, но настойчивые, всё ещё лежали на его бедре.

– Куда идём? – наконец выдавил он, глядя на девушку в платье.

Её глаза, тёмные, как ночное море, поймали его взгляд, и в них мелькнуло что-то – то ли раздражение, то ли насмешка.

– Увидишь, – коротко ответила она, поворачиваясь к выходу.

Её каблуки цокали по полу, заглушаемые музыкой, но звук этот был словно метроном, отмеряющий его судьбу. Юми поднялась, отряхивая платье, и бросила на него взгляд, полный обещаний.

– Найди меня позже, Вадим, – шепнула она, и её дыхание, пахнущее мятой и чем-то сладким, коснулось его щеки.

Он встал, чувствуя, как ноги слегка подрагивают – то ли от порошка, то ли от всего этого безумия. Толпа расступалась перед девушкой в изумрудном платье, как море перед кораблём, и он, словно заворожённый, пошёл за ней, не зная, куда она его ведёт, но чувствуя, что эта ночь ещё не раз заставит его пожалеть о решении плыть по течению.

На улице их встретил белый лимузин, вытянутый, как яхта, сверкал под неоновыми вывесками улицы, его лакированный кузов отражал огни Токио – розовые, синие, ядовито-зелёные. Воздух снаружи был прохладным, с лёгким привкусом выхлопов и уличной еды, где-то неподалёку шипели сковороды с яки-соба, а в нос бил аромат соевого соуса и жареного мяса. Вадим, всё ещё слегка покачиваясь от гула клуба и того, что творилось в вип-зоне, замер, когда увидел двух девушек у машины. Обе молодые, но разница в возрасте чувствовалась: одной, постарше, было, наверное, под тридцать, другой – едва за двадцать. Обе в строгих брючных костюмах, чёрных, сшитых так, будто их вырезали из тени. Та, что постарше, с короткими волосами, убранными за ухо, где поблёскивала золотая серьга, метнулась к двери лимузина с ловкостью кошки и распахнула её перед Вадимом. Её взгляд, быстрый и цепкий, скользнул по нему, словно проверяя, всё ли с ним в порядке. Приглашающий жест был чётким, почти механическим, но в нём читалась привычка повиноваться.

"Это что, лимузин мой?" – мелькнула мысль, и в голове Вадима закружились вопросы, как конфетти в клубе. Кто эти девушки? Секретари? Охранницы? И, чёрт возьми, кто они ему? Он кашлянул, пытаясь скрыть растерянность, и шагнул вперёд, чувствуя, как асфальт под ногами слегка липнет – то ли от пролитого пива, то ли от дождя, что прошёл недавно, оставив лужи, в которых отражались иероглифы вывесок.

Девушка в изумрудном платье, чья походка была плавной, как у танцовщицы, первой скользнула в салон лимузина. Только теперь, в свете уличных фонарей, Вадим начал замечать детали её внешности. Её лицо – смесь утончённых японских черт с чем-то жарким, латиноамериканским: высокие скулы, чуть раскосые глаза, тёмные, как ночное море, и губы, полные, с лёгким изгибом, будто она всегда знала чуть больше, чем говорила. Кожа её была золотистой, словно впитавшей солнце где-то за пределами Токио, и это сочетание – японская сдержанность и латиноамериканская страсть – било по нервам, как коктейль, который он пил в клубе. "Гремучая смесь," – подумал он, чувствуя, как сердце снова ускоряет ритм.

– В его отель, – бросила она водителю, усаживаясь на мягкий кожаный диван лимузина. Её голос, с той же властной хрипотцой, разрезал тишину салона, как нож. Водитель, чьё лицо в зеркале заднего вида было скрыто козырьком кепки, молча кивнул, и машина мягко тронулась, шелестя шинами по мокрому асфальту.

Вадим нырнул в салон, и, к его удивлению, обе девушки в костюмах последовали за ним, грациозно, но быстро заняв места на диване напротив. Их движения были синхронными, как у танцоров, отрепетировавших номер до автоматизма. Та, что помоложе, с длинными волосами, убранными в тугой пучок, достала смартфон и начала что-то набирать, её пальцы мелькали по экрану, отбрасывая голубоватые отблески. Старшая сидела неподвижно, скрестив ноги, и её взгляд, холодный, как сталь, то и дело скользил по Вадиму, будто она ждала от него какого-то сигнала.

– Вечно ты таскаешь своих помощниц за собой, – буркнула девушка в изумрудном платье, откидываясь на спинку сиденья. Её тон был резким, с лёгкой насмешкой, а пальцы, унизанные тонкими серебряными кольцами, лениво теребили край платья, обнажая на миг колено, гладкое, как полированный мрамор.

"Значит, помощницы," – пронеслось в голове Вадима, и кусочек пазла встал на место. Его помощницы. Имя девушки в платье всё ещё ускользало, как дым, но теперь он хотя бы знал, что эти две в костюмах – часть его мира, какой бы он ни был. Он попытался вспомнить их имена, но память была словно зашторенное окно – ни луча света. "Вечер ещё не кончился," – подумал он, чувствуя, как в груди смешиваются любопытство и тревога. Салон лимузина пах кожей и лёгким ароматом её парфюма – ваниль с ноткой бергамота, – и этот запах будил что-то в глубине сознания, но что именно, он пока не мог понять.

– Куда мы едем? – спросил он, глядя на девушку в платье. Его голос прозвучал тише, чем он хотел, и утонул в мягком гуле двигателя. Она повернула голову, и её глаза, тёмные и глубокие, поймали его взгляд. Улыбка, лёгкая, но с намёком на что-то опасное, скользнула по её губам.

– В твой отель, Вадим, – ответила она, и в её тоне было что-то, от чего по спине пробежал холодок. – Там поговорим.

Помощница помоложе подняла взгляд от телефона, и её губы дрогнули в едва заметной улыбке, будто она знала какой-то секрет. Старшая молчала, но её пальцы, лежавшие на колене, слегка сжались, и ногти, покрытые тёмным лаком, блеснули в свете фонарей, мелькавших за окном. Лимузин скользил по ночным улицам Токио, мимо неоновых вывесок с иероглифами, мимо толп, всё ещё бурлящих несмотря на поздний час. Вадим чувствовал, как вопросы накапливаются в голове, как пузырьки в бокале шампанского, но ответа не было. Он откинулся на сиденье, ощущая, как кожа под пальцами чуть липнет от жара его ладоней, и понял, что эта ночь, похоже, только начинается.

Лимузин скользил по ночным улицам Токио, и в его салоне царила тишина, густая, как дым кальяна, что всё ещё витал в памяти Вадима из клуба. Мягкий гул двигателя и редкие шорохи шин по мокрому асфальту были единственными звуками, нарушавшими молчание. Никто не говорил, не смотрел друг на друга. Вадим прильнул к окну, глядя, как неоновые вывески – красные, фиолетовые, золотые – сливаются в размытые полосы. Их свет отражался в лужах, где плавали иероглифы, словно письмена из другого мира. Девушка в изумрудном платье сидела напротив, тоже глядя в своё окно, и её профиль – острые скулы, лёгкий изгиб губ – казался вырезанным из мрамора в тусклом свете фонарей, пробивавшемся сквозь тонированные стёкла. Помощницы, занявшие диван напротив, молчали: младшая уткнулась в смартфон, её пальцы беззвучно скользили по экрану, старшая сидела неподвижно, её руки, сложенные на коленях, казались выточенными из слоновой кости.

В салоне пахло кожей сидений, её парфюмом – ваниль с горьковатой ноткой бергамота – и лёгким намёком на сигаретный дым, что, похоже, въелся в ткань костюмов помощниц. Вадим чувствовал, как его рубашка, слегка влажная от пота после клуба, липнет к спине, и это ощущение только усиливало его смятение. Вопросы крутились в голове, как рой ос, но он молчал, боясь выдать свою растерянность. Кто он? Почему эта девушка, чьё платье переливалось, как чешуя экзотической рыбы, так властно ведёт себя с ним? И кто, чёрт возьми, эти помощницы, чьи взгляды то и дело цеплялись за него, будто они знали что-то, чего он не мог вспомнить?

Наконец лимузин замедлил ход, и свет уличных фонарей сменился мягким сиянием, льющимся от входа в отель – стеклянного гиганта, чьи окна отражали ночное небо Токио. Помощницы выскочили первыми, с ловкостью, будто отрепетированной сотню раз. Та, что помоложе, с длинными волосами в тугом пучке, метнулась к двери и придержала её, борясь с неожиданным порывом ветра, который принёс с собой запах дождя и цветущей сакуры, где-то неподалёку. Дверь скрипнула, сопротивляясь ветру, и её металлический край холодил пальцы девушки, пока она держала её открытой.

Вадим пропустил девушку в изумрудном платье вперёд. Ветер подхватил подол её наряда, и ткань, лёгкая, как дым, взметнулась, обрисовав её фигуру с такой точностью, что у него перехватило дыхание. Её бёдра, талия, изгиб спины – всё это было словно создано, чтобы свести с ума. Он чуть не взвыл, выбираясь из машины, чувствуя, как жар снова прокатился по телу, а сердце застучало так, будто хотело вырваться из груди. Она, не оглядываясь, шагнула к нему, взяла его за руку – её пальцы были прохладными, но хватка твёрдой – и прижалась к его боку. Её тепло, её запах, её мягкость под платьем – всё это ударило в голову, как глоток виски. "Мы что, близки?" – мелькнула мысль, и тут же, как молния, другая: "Но почему тогда она так спокойно смотрела на Юми в клубе? Что за чёрт?"

Он кашлянул, пытаясь собраться, и повернулся к помощнице постарше, чьи короткие волосы чуть шевелились на ветру, а золотая серьга поблёскивала, отражая свет фонаря.

– Что это за отель? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя в горле пересохло, как после долгого крика.

Она посмотрела на него, её глаза, тёмные и цепкие, словно пытались что-то в нём разглядеть

– Ваш отель, – ответила она без тени шутки, но с лёгким намёком на удивление, будто он спросил что-то очевидное.

Потом, помедлив, добавила:

– В этой поездке в Японию на помолвку с принцессой дзайбацу Кога, Мисакой, вы решили поселиться в принадлежащем вашему купеческому дому отеле в Токио.

Вадим замер, чувствуя, как слова помощницы оседают в голове, как камни на дно реки. "Купец. Мисака. Помолвка. Дзайбацу Кога." Каждое слово было как кусок пазла, но картинка всё ещё не складывалась. Он бросил взгляд на девушку в изумрудном платье – Мисаку, – чья рука всё ещё сжимала его, а её плечо касалось его груди. Значит, она – не просто случайная спутница, а его невеста? И не из какой-то там семьи, а из дзайбацу – этих японских империй, где деньги и власть текут, как река. Но купец? Он, Вадим, купец? Это слово казалось чужим, как будто его примерили на него по ошибке. Он попытался вспомнить хоть что-то – офис, бумаги, сделки, – но в голове был только гул клуба, запах её парфюма и те белые дорожки на столе.

Мисака, не отпуская его руки, потянула его к входу в отель. Стеклянные двери бесшумно разъехались, выпуская волну тёплого воздуха, пахнущего полированным деревом и лёгким ароматом жасмина, что струился из диффузоров в холле. Помощницы шли следом, их каблуки цокали по мраморному полу, как метроном, отмеряющий ритм этой странной ночи. Вадим чувствовал, как его рубашка липнет к спине, а её пальцы, сжимавшие его ладонь, были единственным якорем в этом море вопросов. Кто он? Почему она так спокойно реагировала на Юми? И что, чёрт возьми, за помолвка?

– Идём, – тихо сказала Мисака, и её голос, мягкий, но с той же властной ноткой, пробился сквозь его мысли. Она посмотрела на него, и в её глазах – тёмных, с лёгким латиноамериканским огнём – мелькнуло что-то, похожее на нетерпение. – Нам нужно поговорить.

Он кивнул, чувствуя, как пол под ногами становится всё менее твёрдым, а ночь – всё более непредсказуемой. Холл отеля окружал их блеском хрустальных люстр и шорохом пальм в кадках, но Вадиму казалось, что он шагает по краю пропасти, и каждый шаг приближает его к чему-то, что он пока не готов понять.

Глава 2

Холл отеля встретил их сиянием хрустальных люстр, чьи блики танцевали на полированном мраморе пола, словно осколки звёзд. Воздух здесь был прохладным, с тонким ароматом жасмина, струившимся из скрытых диффузоров, и лёгким намёком на воск, которым, похоже, натирали деревянные панели стен. Как только Вадим, Мисака и их молчаливые помощницы шагнули внутрь, в холле будто прошёл электрический разряд. Сотрудники отеля – в безупречных чёрных униформах с золотыми пуговицами – засуетились, словно муравьи, почуявшие тревогу. Трое из них, молоденькая девушка с идеально уложенной чёлкой и двое мужчин с выправкой самураев, выстроились в аккуратную шеренгу у стойки ресепшн. Их движения были отточенными, почти театральными, и, едва заметив Вадима, они синхронно склонили головы в глубоком поклоне. Это был не просто жест вежливости – в их глазах, в лёгком наклоне плеч, в том, как они чуть задерживали взгляд, чувствовалось почтение, адресованное именно ему. Вадим почувствовал, как по спине пробежал холодок. "Кто я такой, чёрт возьми?" – мелькнула мысль, но он лишь стиснул зубы, стараясь не выдать смятения.

Мисака, чьё изумрудное платье струилось по её фигуре, как вода, шла рядом, её каблуки мягко цокали по мрамору, задавая ритм их процессии. Она не обращала внимания на поклоны, словно это было привычным фоном её жизни, но её рука, всё ещё сжимавшая ладонь Вадима, казалась тёплой и чуть влажной, будто она тоже чувствовала напряжение. Помощницы следовали за ними, их шаги были почти бесшумными, но Вадим ощущал их присутствие – как тень, что всегда на шаг позади. Младшая, с тугим пучком волос, всё ещё сжимала смартфон, её пальцы замерли на экране, а старшая, с короткой стрижкой и золотой серьгой, держала спину так прямо, будто её прогладили утюгом.

Они двигались к лифту молчаливой процессией, и каждый поклон сотрудников – от портье до уборщицы, замершей с тряпкой в руке – был как волна, накатывающая на берег. Вадиму казалось, что он шагает по сцене, где все знают его роль, кроме него самого. Запах жасмина сменился лёгким металлическим привкусом, когда они приблизились к лифту, чьи золотистые двери блестели, как зеркало. Одна из сотрудниц, худенькая, с бейджем, на котором иероглифы соседствовали с именем "Аяко", метнулась к панели управления, её пальцы в белых перчатках ловко нажали кнопку. С другой стороны, я получается знал и японский и не просто знал, но и читал на нём. Она улыбнулась, опустив глаза, и отступила, но Вадим мысленно выругался: "Зря она это сделала. Теперь даже не знаю, на каком этаже живу". Впрочем, в этой нелепости было что-то забавное, и уголки его губ дрогнули в невольной улыбке. "Весело, чёрт возьми," – подумал он, чувствуя, как напряжение в груди сменяется странным азартом. Если что, цифры на табло подскажут этаж.

Двери лифта сомкнулись с мягким шипением, отрезав их от холла, где всё ещё кланялись сотрудники. Внутри пахло полированным металлом и лёгким намёком на её парфюм – ваниль с горьковатым бергамотом, который, казалось, въелся в воздух. Лифт рванул вверх, и лёгкое ускорение прижало Вадима к полу, заставив его почувствовать, как рубашка, всё ещё влажная от пота, липнет к спине. Мисака стояла рядом, её плечо касалось его, и тепло её тела пробивалось сквозь ткань платья, как электрический ток. Она молчала, глядя на своё отражение в зеркальной стене лифта, где её глаза – тёмные, с латиноамериканским огнём – казались глубокими, как колодцы. Помощницы стояли позади, их отражения мелькали в зеркале, и Вадим поймал себя на том, что пытается разглядеть их лица, ища хоть какую-то подсказку. Кто они? И кто, чёрт возьми, он сам?

– Скоро будем на месте, – тихо сказала Мисака, и её голос, мягкий, но с той же властной ноткой, разрезал тишину лифта. Она повернула голову, и её взгляд, острый, как лезвие, скользнул по нему. – Ты готов?

"Готов к чему?" – хотел спросить он, но лишь кивнул, чувствуя, как горло сжимается от сухости. Лифт замедлил ход, и лёгкий звон возвестил, что они прибыли. Двери разъехались, открывая длинный коридор, устланный бордовым ковром, где свет мягких ламп отражался от полированных деревянных панелей. Запах здесь был другим – тёплым, с ноткой сандала и лака, будто сам коридор дышал роскошью. Вадим шагнул вперёд, всё ещё держа Мисаку за руку, и почувствовал, как его сердце бьётся быстрее.

Коридор, устланный бордовым ковром, мягко пружинил под ногами, заглушая шаги, но каждый звук – от цоканья каблуков Мисаки до лёгкого шороха костюмов помощниц – казался громче в этом затишье. Свет настенных ламп, заключённых в бронзовые плафоны, отражался от полированных панелей, пахнущих сандалом и лаком, и создавал ощущение, будто они идут по галерее какого-то дворца. Что-то подсказывало, что их путь ведёт к Императорскому Люксу, и предчувствие не обмануло. Когда они остановились перед массивной дверью, отделанной тёмным деревом с золотыми инкрустациями, сердце даже не дрогнуло. Словно это было привычным делом – входить в такие апартаменты, где каждый квадратный метр дышал роскошью. "Значит, для меня это обыденность," – мелькнула мысль, и он поймал себя на странном ощущении: будто его разум делил всё на "до" и "после", но "до" было пустым, как чистый лист.

Лимузин, отель, который, похоже, принадлежит ему, поклоны персонала – всё кричало о том, что он не бедствует. Но где-то в глубине сознания, как назойливая муха, жужжала мысль: "А вдруг денег не хватает?" Откуда она взялась? Странно, нелепо даже, учитывая всё вокруг. Он покосился на Мисаку, чьё изумрудное платье в тусклом свете коридора отливало, как чешуя экзотической рыбы. Её рука всё ещё сжимала его ладонь, и тепло её пальцев, унизанных тонкими кольцами, было единственным, что удерживало его от того, чтобы утонуть в собственных вопросах. Кто он? Как его фамилия? И почему, чёрт возьми, он не может вспомнить ничего?

"Надо бы пробить себя в интернете," – подумал он, вспомнив про смартфон, который лежал в кармане, тяжёлый, как кусок металла. Там, в сети, наверняка есть ответы – статьи, профили, хоть что-то. Но сейчас, стоя перед дверью Императорского Люкса, он чувствовал себя так, будто забыл текст роли перед выходом на сцену. Мисака молчала, её глаза, тёмные, с латиноамериканским огнём, смотрели на дверь, будто она видела сквозь неё. Помощницы застыли позади, их присутствие было почти осязаемым – младшая, с тугим пучком, слегка переступила с ноги на ногу, и её каблук издал едва слышный скрип. Старшая, с золотой серьгой, стояла неподвижно, но её пальцы, сложенные на животе, слегка подрагивали, выдавая напряжение.

Неловкость повисла в воздухе, густая, как туман. Вадим кашлянул, пытаясь разогнать её, но не знал, что делать дальше. Открыть дверь? Достать ключ? Или это вообще не его роль? Он чувствовал себя актёром, который вышел на сцену без сценария. Мисака, словно уловив его растерянность, повернула голову, и её губы дрогнули в лёгкой улыбке – не то насмешливой, не то ободряющей. – Ну что, заходим? – тихо спросила она, и её голос, с лёгкой хрипотцой, был как прикосновение, от которого по коже пробежали мурашки.

Она отпустила его руку и шагнула к двери, её движения были плавными, как у пантеры. Вадим заметил, как младшая помощница быстро достала из кармана магнитную карту и протянула её Мисаке. Та провела картой по замку, и раздался мягкий щелчок, а затем дверь бесшумно отворилась, выпуская волну прохладного воздуха, пахнущего чистым бельём и чем-то цитрусовым – возможно, ароматом свечей, горевших где-то внутри. Его невеста вошла первой, её платье шелестело, как листва на ветру, и Вадим, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, последовал за ней.

Внутри Люкс был как из другого мира: огромные окна от пола до потолка открывали вид на ночной Токио, где небоскрёбы сверкали, как звёзды, упавшие на землю. Пол устилал мягкий ковёр, в котором утопали ноги, а мебель – тёмное дерево и белая кожа – выглядела так, будто её только что распаковали. На низком столике стояла бутылка виски, рядом – хрустальные стаканы, в которых отражались блики от люстры. Вадим замер, оглядывая всё это, и почувствовал, как в груди что-то сжалось. "Мой отель. Моя жизнь," – подумал он, но слова казались чужими, как будто он примерял их на себя, не зная, подойдут ли.

Мисака повернулась к нему, её глаза поймали его взгляд, и в них мелькнуло что-то – то ли вызов, то ли ожидание. – Присядем? – предложила она, указывая на диван, обитый белой кожей, которая пахла новизной и лёгким намёком на кожевенный лак. Помощницы остались у двери, их тени падали на ковёр, как стражи, готовые вмешаться в любой момент. Вадим кивнул, чувствуя, как неловкость сменяется любопытством. Он шагнул к дивану, ощущая, как пол слегка пружинит под ногами, и понял, что эта ночь, этот Люкс, эта женщина – всё это должно наконец-то дать ему ответы. Или, наоборот, завести его ещё глубже в лабиринт.

Мисака сидела на белом кожаном диване, её изумрудное платье струилось по сиденью, как река, отражая мягкий свет хрустальной люстры. В воздухе витал аромат цитрусовых свечей, смешанный с лёгким запахом виски, что стоял на столе в хрустальном графине, и её парфюма – ваниль с горьковатым бергамотом, от которого у Вадима слегка кружилась голова. Она молчала, хотя сама предложила присесть, и её пальцы, нервно теребили край платья, выдавая внутреннее напряжение. Вадим опустился на диван напротив, чувствуя, как мягкая кожа под ним чуть скрипит, а его рубашка, неприятно липнет к спине. Помощницы застыли у двери, как тени: младшая, с тугим пучком, смотрела в пол, её смартфон тускло поблёскивал в руке, а старшая, с золотой серьгой, стояла неподвижно, её взгляд был словно прикован к чему-то невидимому.

Наконец Мисака, будто собравшись с духом, подняла глаза – тёмные, с латиноамериканским огнём, но сейчас в них мелькала тень неуверенности. – Вадим Сергеевич, – начала она, и её голос, мягкий, но с той же властной хрипотцой, разрезал тишину, как нож. Она замолчала, задумавшись, её губы дрогнули, словно она подбирала слова. Вадим замер. "Сергеевич. Значит, отца зовут Сергей," – пронеслось в голове, и этот маленький кусочек пазла лёг на место, как ключ в замок. Но её пауза длилась, и он почувствовал, как в груди нарастает напряжение, словно кто-то натягивал струну.

– Не удивляйтесь такому официозу, – продолжила она, и её тон стал чуть твёрже, будто она читала заготовленную речь. – Я знаю, как правильно обращаться в разных ситуациях к собеседнику на русском языке, и сейчас обращаюсь к вам как к наследнику купеческого дома Рамодановских… – Она снова замолчала, её пальцы сжали ткань платья, а глаза внимательно следили за его реакцией.

"Рамодановский," – эхом отозвалось в голове Вадима, и он почувствовал, как волосы на затылке шевельнулись, будто от порыва холодного ветра. Его фамилия – Рамодановский. Это было как удар молнии, но вместо ясности принесло ещё больше вопросов. Мисака продолжила, её голос стал ниже, почти торжественным: – …сыну Сергея Ивановича Рамодановского, купца Высшей гильдии Российской Республики.

Вадиму показалось, что воздух в комнате сгустился, стал тяжёлым, как перед грозой. Купец Высшей гильдии. Он попытался осмыслить это, но в голове всё смешалось, как коктейль в шейкере. "Сергей Иванович – мой отец. Высшая гильдия. Это сколько же в капитале?" – подумал он, и тут же сам себя одёрнул: в Высшей гильдии минимум капитала был лишь порогом, а максимум… максимум мог быть любым. Этот отель – стеклянный гигант, чьи окна смотрели на ночной Токио, как на шахматную доску, – уже был достаточным, чтобы войти в Первую гильдию. Но Высшая? Это другой уровень. Власть, деньги, связи – всё, о чём он мог только гадать, потому что память всё ещё была как чёрный экран, на котором изредка вспыхивали обрывки.

Он посмотрел на Мисаку, чьё лицо в свете люстры казалось почти нереальным – японская утончённость смешивалась с латиноамериканской страстью, и эта смесь была как динамит. Она ждала его реакции, но он не знал, что сказать. Мысль о деньгах, о том, что он, похоже, не просто не бедствует, а живёт в мире, где отели и лимузины – это будни, всё ещё казалась чужой. И всё же та назойливая мысль – "а вдруг денег не хватает?" – снова мелькнула, как тень, и тут же растворилась. "Странно," – подумал он, чувствуя, как горло сжимается от сухости. Ему нужно было узнать больше. Фамилия – Рамодановский. Это уже ниточка. Если есть интернет, он сможет пробить себя – статьи, профили, хоть что-то. Смартфон в кармане, тяжёлый, как кусок свинца, казался сейчас единственным ключом к правде.

– Что… – начал он, но голос сорвался, и он кашлянул, пытаясь скрыть неловкость. – Что ты хотела обсудить? – наконец выдавил он, глядя на Мисаку. Её глаза сузились, и в них мелькнуло что-то – то ли раздражение, то ли лёгкая насмешка.

– Дела, Вадим Сергеевич, – ответила она, и её тон стал холоднее, как лёд в хрустальном стакане на столе. – Твой отец ждёт от нас решений. И я… – она замялась, её пальцы снова сжали платье, – я хочу понять, насколько ты готов к ним.

– Просто Вадим, – поправил он её на автомате.

Негоже невесте по имени отчеству к нему обращаться. Сразу на мысли наводит. А потом вдруг…. "Решения? Какие решения?" – хотел спросить он, но вместо этого лишь кивнул, чувствуя, как пол под ногами становится всё менее твёрдым. Помощницы у двери молчали, но их присутствие было как давление – старшая слегка повернула голову, и её серьга блеснула, как маяк. Младшая, с пучком, убрала смартфон в карман, и её пальцы, тонкие, как ветки, замерли на коленях. В комнате пахло роскошью – виски, кожей, сандалом, – но Вадим чувствовал себя так, будто стоит на краю обрыва. Он был наследником купеческого дома, сыном купца Высшей гильдии, но всё это казалось чужим, как костюм, сшитый на другого. И всё же, где-то в глубине, он ощущал, что эта ночь – и эта женщина – вот-вот раскроют ему, кто он на самом деле.

Мисака резко поднялась с дивана, и её изумрудное платье, струящееся, как жидкий нефрит, зашелестело, нарушая тишину Императорского Люкса. Она начала мерить шаги по мягкому бордовому ковру, её каблуки оставляли едва заметные вмятины, а свет хрустальной люстры отражался в её серебряных кольцах, вспыхивая, как искры. В воздухе витал аромат её парфюма – ваниль с горьковатым бергамотом, – смешиваясь с лёгким запахом виски из хрустального графина на столе и цитрусовым шлейфом от свечей, горевших в углу. Вадим, сидя на белом кожаном диване, чувствовал, как в груди нарастает напряжение, будто кто-то затягивал узел. Её метания, её резкие движения, словно у пантеры в клетке, только усиливали его смятение. Помощницы у двери застыли, как статуи: младшая, с тугим пучком, опустила взгляд, её пальцы замерли на краю кармана, а старшая, с золотой серьгой, следила за Мисакой, не шевелясь, но её глаза были как два тёмных клинка.

– Хорошо, будь по-твоему, Вадим, – выдохнула Мисака, и её голос, обычно мягкий, с властной хрипотцой, теперь дрожал от едва сдерживаемого раздражения. Она остановилась, скрестив руки, и её платье слегка колыхнулось, обрисовав её фигуру – тонкую талию, изгиб бёдер, – от чего у Вадима на миг перехватило дыхание. Она посмотрела на него, её тёмные глаза с латиноамериканским огнём сверкнули, но в них мелькнула не только злость, а что-то ещё – тревога, может быть, или разочарование.

Он выдержал паузу, наблюдая за её метаниями, за тем, как её пальцы сжимают локти, будто удерживая себя от чего-то большего. Наконец, не выдержав, он кашлянул, пытаясь разогнать неловкость, что повисла в воздухе, как дым.

– Может, объяснишь, в чём дело? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя горло сжималось от сухости.

Его собственные слова эхом отозвались в голове, и он вдруг понял, как нелепо они звучат. Он – Вадим Сергеевич Рамодановский, наследник купеческого дома, сын купца Высшей гильдии, – и всё же стоит здесь, в своём же отеле, в Императорском Люксе, и не знает, о чём говорить с собственной невестой. Мысли о Юми, о её кошачьей улыбке и дерзких движениях в клубе, вспыхнули в голове, но он отогнал их, чувствуя, как жар приливает к щекам.

Мисака остановилась, её каблуки замерли на ковре, и она повернулась к нему, её лицо было как маска – красивая, но напряжённая.

– В чём дело? – переспросила она, и её голос стал тише, почти угрожающим, как шёпот перед бурей. – Ты серьёзно? Ты ушёл в этот свой клуб, напился, набрался… – она замялась, подбирая слово, – всякого, а теперь сидишь тут, как будто всё нормально? Твой отец ждёт от нас решения по сделке, Вадим. По сделке с моим дзайбацу. А ты… – Она оборвала себя, её губы сжались в тонкую линию, и она отвернулась, глядя в огромное окно, за которым Токио сверкал неоновыми огнями, как галактика.

Вадим почувствовал, как сердце заколотилось быстрее. Сделка. Дзайбацу Кога. Его отец, Сергей Иванович, купец Высшей гильдии. Каждое слово было как кусок пазла, но картинка всё ещё не складывалась. Он попытался вспомнить хоть что-то – бумаги, встречи, цифры, – но в голове были только обрывки: гул музыки, запах её парфюма, белые дорожки на столе в клубе. "Чёрт, интернет," – подумал он, ощущая тяжесть смартфона в кармане. Если бы удалось пробить себя – Рамодановский, Вадим Сергеевич, – может, он понял бы, что за сделка, что за отец, что за жизнь. Но сейчас, под её взглядом, он чувствовал себя как актёр, забывший текст перед полным залом.

– Я… – начал он, но голос снова сорвался. Он кашлянул, потирая шею, где кожа была влажной от пота. – Расскажи про сделку, – выдавил он, надеясь, что это прозвучит естественно. – Напомни, что там за условия.

Мисака прищурилась, её глаза сверкнули, как лезвия, и она шагнула ближе, её платье шелестело, как листва на ветру.

– Напомнить? – переспросила она, и в её тоне была смесь удивления и насмешки. – Вадим, это не игра. Ты сам настоял на этой встрече в Токио. Ты хотел, чтобы наш союз – наш брак – скрепил сделку между Рамодановскими и Кога. А теперь… – Она замолчала, её пальцы сжали подол платья, и в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на боль. – Теперь я не уверена, понимаешь ли ты вообще, во что ввязался.

Вадим почувствовал, как пол под ногами становится зыбким, как будто он стоит на краю пропасти. Союз. Брак. Сделка. Его фамилия – Рамодановский – теперь звучала как клеймо, но он не знал, что оно значит. Помощницы у двери молчали, но их присутствие было как давление – старшая слегка повернула голову, и её серьга блеснула, как маяк в ночи, а младшая, с пучком, подняла взгляд, и её глаза, тёмные и внимательные, будто ждали его следующего шага. В комнате пахло роскошью – виски, кожей, сандалом.

Мисака вскочила с дивана, её изумрудное платье взметнулось, как пламя, и комната, пропитанная ароматами виски, сандала и её парфюма – ванили с горьковатым бергамотом, – будто сжалась от её резкого движения. Она металась перед Вадимом, её каблуки оставляли лёгкие вмятины на бордовом ковре, а свет хрустальной люстры отражался в её кольцах, вспыхивая, как молнии. Её глаза, тёмные, с латиноамериканским огнём, горели теперь не только раздражением, но чем-то ещё – дикой, почти нечеловеческой энергией. Вадим, сидя на белом кожаном диване. Помощницы у двери застыли, как статуи: младшая, с тугим пучком, опустила взгляд, её смартфон тускло поблёскивал в руке, а старшая, с золотой серьгой, смотрела прямо перед собой, будто не замечая бурю, разгорающуюся в комнате.

– Ты не понимаешь, я другая, совсем, – вдруг выпалила Мисака, её голос сорвался, как натянутая струна, и в нём звенела смесь гнева и отчаяния.

Она остановилась, её грудь вздымалась, а платье колыхалось, обрисовывая её фигуру так, что у Вадима на миг закружилась голова.

Он кашлянул, пытаясь разрядить напряжение, и, не удержавшись, выдал с кривой улыбкой:

– Что, мужик, что ли?

Её глаза сузились, и на миг показалось, что она сейчас бросится на него.

– Не смешно, – отрезала она, её голос стал ниже, почти шипящим. – Я путешественница из другого мира. Электро-принцесса, Мисака-рейлган! – воскликнула она, и её слова ударили, как гром, эхом отражаясь от стеклянных стен Люкса, за которыми сверкал ночной Токио.

Выкрикнула она это так, как будто эти слова должны были объяснить всё.

Вадим замер, чувствуя, как волосы на затылке шевельнулись. "Электро-принцесса? Другой мир?" – пронеслось в голове, но вместо растерянности из него вдруг вырвались слова, уверенные, почти автоматические, будто кто-то другой говорил за него:

– Именно из-за этого твоего дара тебя и выбрали в мои невесты. А то, что ты из другого мира… так у всех есть свои недостатки. Да и на что это вообще может повлиять? – Он говорил твёрдо, всем нутром ощущая, что это неправда, что всё гораздо сложнее, но память, как чёрная дыра, не давала ни единой зацепки.

Мисака посмотрела на него, её глаза вспыхнули, как будто в них зажглись молнии.

– Ты не понимаешь, – прошипела она, шагая ближе, так что её парфюм ударил в нос, как выстрел. – То, что ваш купеческий дом… смешно даже говорить так! Международный конгломерат Рамодановских поставил в позу "ню" дзайбацу Кога – для меня это ничего не значит! И можешь не ожидать, что я, как верная дочь Кога, спокойно лягу под тебя!

Её слова были как пощёчина, и Вадим почувствовал, как жар прилил к лицу. Экспрессия, с которой она это выкрикнула, была почти осязаемой – воздух в комнате будто заискрил, и в нём запахло озоном, как перед грозой. Он хмыкнул, пытаясь скрыть смятение:

– Ты ещё тут не начни мне грозить самоубийством.

– Самоубийством?! – взорвалась она, её голос поднялся до визга, и она шагнула к нему, её руки сжались в кулаки. – Да лучше тебя поджарить в электричестве прямо сейчас!

И в этот миг мир вокруг Вадима вспыхнул. Трактрисы – красные, синие, золотые – закружились, как будто кто-то наложил на мир дополнительную реальность. Воздух загудел, волосы на его руках встали дыбом, и он почувствовал, как кожа покрывается мурашками от статического напряжения. "Да блин, она реально меня сейчас зажарит!" – мелькнула паническая мысль, и его тело, на автопилоте, среагировало быстрее разума. Он рванулся вперёд, пространство вокруг смазалось, как в калейдоскопе, и он, не осознавая как, телепортировался чуть позади неё и слегка в стороне, развернувшись к ней лицом, нанося удар ребром ладони точно по её шее. Удар вышел сильнее, чем он рассчитывал – Мисака не просто пошатнулась, а отлетела назад, её тело с глухим стуком рухнуло на ковёр, платье взметнулось, как крылья подстреленной птицы. Ну, или он привык сражаться с более массивными противниками с бычьми шеями и сейчаст отработанные рефлексы подвели с этой хрупкой и красивой электропринцессой.

"Блин, как бы шею ей не сломать," – пронеслось в голове, и сердце заколотилось, как барабан. Он замер, глядя на её неподвижное тело, ожидая, что она сейчас встанет и… что? Поджарит его окончательно? Но Мисака лежала, её грудь медленно поднималась, а волосы, блестящие, как обсидиан, разметались по ковру. Помощницы у двери не шелохнулись – младшая даже не подняла взгляд, а старшая, с серьгой, смотрела на происходящее с тем же бесстрастным выражением, будто это было частью какого-то плана.

Вадим, всё ещё тяжело дыша, щёлкнул пальцами – жест вышел машинальным, будто его рука знала, что делать, а разум только догонял. Щелчок прозвучал неожиданно громко в тишине Люкса, и в тот же миг свет люстры мигнул, как будто комната откликнулась на его движение. Воздух всё ещё пах озоном, а на столе хрустальный графин с виски отражал блики, словно насмехаясь над хаосом, что только что разыгрался. Вадим посмотрел на Мисаку, всё ещё лежащую на полу, и почувствовал, как в груди смешиваются страх, адреналин и что-то ещё – странное, почти инстинктивное ощущение, что он только что сделал что-то, чего не должен был, но что было частью его самого. "Кто я, чёрт возьми?" – подумал он, и тяжесть смартфона в кармане снова напомнила о себе. Интернет. Ответы. Он должен их найти. Но сначала – что делать с ней?

– Вадим Сергеевич, – неожиданно для него донеслось со стороны помощниц, которых он уже честно говоря воспринимал скорее как мебель.

Глава 3

Голос, прозвучавший из угла комнаты, был резким, как удар хлыста, и Вадим вздрогнул, будто его окатили холодной водой. Он повернул голову, и его взгляд упёрся в старшую помощницу, ту, с короткой стрижкой и золотой серьгой, поблёскивавшей в свете люстры, как крошечный маяк. Её лицо, до этого неподвижное, как маска, теперь было напряжённым, а глаза, тёмные и острые, смотрели прямо на него. Младшая, с тугим пучком, всё ещё стояла, опустив взгляд, её пальцы нервно теребили край кармана, где лежал смартфон. Вадим, всё ещё тяжело дыша после удара, который отправил Мисаку на ковёр, почувствовал, как сердце заколотилось быстрее. "Вадим Сергеевич," – повторилось в голове, и он вдруг осознал, что уже начал воспринимать этих двоих как часть интерьера – молчаливую мебель, которая просто есть и не вмешивается. Но теперь старшая шагнула вперёд, её каблуки тихо скрипнули по бордовому ковру, и воздух, пропитанный озоном, виски и её парфюмом – стал ещё тяжелее.

– Вадим Сергеевич, – повторила она, и её голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, был словно рассчитан на то, чтобы пробить тишину.

Она остановилась в паре шагов от него, её чёрный костюм, безупречно сидящий, казался продолжением её самой – строгой, но с намёком на скрытую силу.

– Вам нужно взять себя в руки. Сейчас.

Вадим моргнул, пытаясь осмыслить её слова. Мисака всё ещё лежала на полу, её изумрудное платье раскинулось по ковру, как разлитая краска, а её грудь медленно вздымалась – жива, но без сознания. Он чувствовал, как пот холодеет на его висках, а рубашка, влажная от клуба, липнет к спине, как вторая кожа. "Взять себя в руки? После того, как я… что, телепортировался и ударил её?" – подумал он, и эта мысль была как вспышка, которая не укладывалась в голове. Его рука, всё ещё дрожащая после удара, инстинктивно потянулась к карману, где лежал смартфон – тяжёлый, как кусок металла, и, возможно, единственный ключ к ответам. Он хотел пробить себя – Вадим Сергеевич Рамодановский, купец, сын Сергея Ивановича, – но сейчас, под взглядом помощницы, он чувствовал себя пойманным зверем.

– Что… что ты имеешь в виду? – выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя горло пересохло, как пустыня.

Он кашлянул, пытаясь скрыть растерянность, и бросил взгляд на Мисаку, чьи волосы, блестящие, как обсидиан, разметались по ковру. Старшая помощница, не отводя взгляда, слегка наклонила голову, и её серьга блеснула, отражая свет люстры.

– Вы знаете, о чём я, – ответила она, и в её тоне не было ни намёка на шутку. – Мисака-сан… она не просто ваша невеста. И то, что произошло, – она кивнула на распростёртую фигуру, – не должно было зайти так далеко. Вы должны были помнить.

"Помнить? Помнить что?" – хотел выкрикнуть он, но прикусил язык. Он не мог выдать, что его память – это чёрная дыра, где тонут все попытки вспомнить хоть что-то. Вместо этого он выпрямился, чувствуя, как кожа дивана под ним заскримела, когда усаживался на него, и постарался придать лицу уверенное выражение.

– Я в порядке, – солгал он, хотя сердце колотилось, как барабан. – Просто… объясни, что должен делать.

Младшая помощница наконец подняла взгляд, и её глаза, тёмные и внимательные, скользнули по нему, будто она видела его насквозь. Она что-то пробормотала, так тихо, что слова утонули в гуле кондиционера, но старшая бросила на неё быстрый взгляд, и та замолчала, снова уткнувшись в пол. Воздух в Люксе был густым – запах озона всё ещё витал, смешиваясь с ароматом сандала от деревянных панелей и лёгким дымком от свечей, догоравших в углу. За окном Токио сверкал неоновыми огнями, как будто насмехался над его смятением.

Старшая шагнула ближе, её каблуки снова скрипнули, и она понизила голос:

– Вам нужно привести её в чувство. И закончить разговор. Сделка с дзайбацу Кога – это не только ваш брак, Вадим Сергеевич. Это ваша ответственность. Ваш отец, Сергей Иванович, ждёт результатов. И если вы…, – она замялась, её пальцы сжались в кулак, – если вы снова потеряете контроль, как сейчас, это может всё разрушить.

Вадим почувствовал себя так, будто стоит на краю пропасти. Сделка. Брак. Контроль. Телепортация. Удар. Его собственные способности, о которых он даже не подозревал, и эта "электро-принцесса" на полу – всё это было как сон, который он не мог понять. Он бросил взгляд на Мисаку, чьё платье всё ещё переливалось в свете люстры, и вдруг ощутил, как тяжесть смартфона в кармане становится почти осязаемой. "Интернет. Ответы," – подумал он, но сейчас было не до того. Он должен был разобраться с ней. И с самим собой

Он шагнул к Мисаке, чувствуя, как ковёр мягко пружинит под ногами, и опустился на колени рядом с ней. Её лицо, даже в бессознательном состоянии, было красивым – японская утончённость, смешанная с латиноамериканской страстью, – но сейчас её губы были чуть приоткрыты, а кожа казалась бледнее. Он осторожно коснулся её плеча, ощущая тепло сквозь ткань платья, и тихо позвал:

– Мисака? Эй, ты в порядке?

Помощницы молчали, но их присутствие давило, как невидимый груз. Вадим чувствовал, что эта ночь, этот Люкс, эта женщина – всё это тянет его в водоворот, из которого он, возможно, не выберется.

Мисака лежала неподвижно на бордовом ковре, её изумрудное платье раскинулось вокруг, как тёмное озеро, а волосы, блестящие, как обсидиан, разметались по полу, словно чёрные водоросли. Её грудь едва заметно вздымалась, но глаза оставались закрытыми, а лицо, даже в бессознательном состоянии, сохраняло ту смесь японской утончённости и латиноамериканской страсти, что сводила с ума. Вадим, стоя на коленях рядом, чувствовал, как его ладонь, которой он нанёс удар, всё ещё дрожит, а кожа на шее, где он касался её, будто хранила тепло её тела. Удар был точным, профессиональным, словно он делал это не раз – ребром ладони, прямо по нервному узлу, – и теперь она не приходила в себя. "Чёрт, переборщил, а моет и нет" – мелькнула мысль, и в груди сжалось от смеси вины и тревоги. В комнате пахло озоном, как после грозы, смешанным с ароматом виски из хрустального графина на столе и её парфюма – ваниль с горьковатым бергамотом, – который всё ещё витал в воздухе, как призрак.

Внезапно тишину разорвал голос младшей помощницы, той, с тугим пучком, чьи пальцы всё ещё сжимали смартфон, поблёскивавший в её руке.

– Но ведь он…, – начала она, её голос, высокий и дрожащий, был полон удивления, но тут же оборвался.

– Молчи! – рявкнула старшая, и её тон, обычно холодный и сдержанный, сорвался на паническую ноту.

Её глаза, тёмные и острые, вспыхнули, как будто в них зажёгся огонь, а золотая серьга дрогнула, отражая свет люстры. Вадим заметил, как её руки сжались в кулаки, а младшая, смятённая, отступила на полшага, её лицо побледнело, и она опустила взгляд, будто пойманная на чём-то запретном.

"Что-то не так. Совсем не так," – подумал Вадим, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Он пытался ухватить суть происходящего, но она ускользала, как дым. Он вырубил Мисаку – женщину, которая, судя по всему, его невеста, – после того, как она угрожала "поджарить" его электричеством. Самооборона? Разум кричал, что да, но реакция помощниц, их паника, их взгляды – всё это намекало, что он сделал что-то экстраординарное. Телепортация? Удар? Или то, что он вообще посмел тронуть Мисаку-рейлган, "электро-принцессу" из другого мира? Вопросы крутились в голове, как рой ос, но ответов не было.

Он выпрямился, вставая и чувствуя, как ковёр мягко пружинит под ногами, и повернулся к младшей помощнице. Её глаза, широко распахнутые, блестели от страха, но в них было и что-то ещё – любопытство, почти благоговение.

– Говори, – приказал он, глядя прямо на неё, и его голос, твёрдый и низкий, не терпел возражений.

Он чувствовал, как в груди нарастает давление, будто он балансировал на краю пропасти, и этот момент решал всё.

Младшая сглотнула, её пальцы судорожно сжали смартфон, и она тихо, почти шёпотом, спросила:

– Как вы это сделали?

Вадим замер. "Как я это сделал?" – эхом отозвалось в голове, и он почувствовал, как сердце заколотилось быстрее. Да блин, разве нельзя было уточнить, про что именно она спрашивает?! Значит, для них – для неё, для старшей, может, даже для Мисаки – его действия были чем-то из ряда вон выходящим. Телепортация, удар, скорость – всё это, похоже, не входило в их ожидания. Он попытался вспомнить, как это произошло: вспышка света, смазанное пространство, его рука, движущаяся быстрее мысли. Но память была как чёрный экран, на котором мелькали только обрывки – гул клуба, белые дорожки на столе, её угроза. Он кашлянул, пытаясь скрыть смятение, и бросил взгляд на старшую помощницу, чьё лицо снова стало непроницаемым, хотя её пальцы всё ещё были сжаты в кулаки.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело.

Младшая уже вдохнула, готовая произнести что-то, но старшая опередила её, сделав плавный и в то же время властный шаг вперёд. Каблуки её туфель скрипнули о ковёр, словно маленькие коготки хищной птицы, царапающей ткань реальности. Густой ворс прогнулся под её шагом, и в этот момент люстра, висевшая над ними, дрогнула от едва заметного движения воздуха, разлив свет по комнате. Один из лучей поймал серьгу в ухе старшей, и та вспыхнула короткой искрой – как крошечное зеркало, мелькнувшее в чужой руке.

– Не вмешивайся, – резко, но не повышая голоса, осадил её Вадим. В его тоне сквозила твёрдая, уверенная нота, будто он привык повелевать, даже если сейчас положение казалось шатким.

– Продолжай, – приказал он уже младшей, чуть склонив голову в её сторону.

Та, словно вырванная из сна, моргнула и обрела голос:

– Как вы телепортировались? – наконец задала она вопрос, в котором звучала и растерянность, и недоверие, и искреннее любопытство.

Я уловил, что в её интонации проскользнула почти детская нота, как у школьницы, впервые столкнувшейся с тем, о чём раньше лишь читала в старых хрониках.

"Ага, – мелькнуло у меня в голове, – значит, телепортация для них явление нетипичное. Что ж, занятно".

– А что, нельзя было? – вместо объяснений я в ответ уточнил.

Вопрос вышел слегка насмешливым, но в нём прятался вызов, тонкая провокация. Младшая замялась, растерянно повела плечом, словно пытаясь отогнать липкую неловкость:

– Ну…, – протянула она, теряя уверенность.

Её пальцы сами собой сцепились на груди, а взгляд метался между мной и старшей. Старшая же, как хищница, терпеливо выждав паузу, наклонила голову чуть вбок, и голос её прозвучал твёрдо, словно удар молота по холодному металлу:

– Вадим Сергеевич, в соответствии с вашим досье, вы бездарный. И все в вашем роду такие. Дару взяться неоткуда, тем более телепортации. Собственно, помолвка с Мисакой и была организована именно потому, что появилась такая удачная возможность породниться с родом, чья яркая способность могла укрепить ваш статус. Чтобы наконец ваши дети получили наследуемое дворянство – то самое, что ваш род заслуживал давно, но так и не смог добыть. Увы, без этого никакие ваши достижения на экономической ниве не поднимали вас выше личного дворянства главы рода.

Её слова ложились камнями, ровными и тяжёлыми. В них не было ни издёвки, ни жалости – лишь холодная констатация.

"Вот как…" – пронеслось в голове. Пазл начал складываться. Многое стало понятней, хотя вопрос о моём даре всё ещё оставался зияющей дырой в логике.

– А что, – я приподнял бровь, – разве не мог воспользоваться артефактом?

Эта фраза прозвучала почти невинно, но тут же заметил, как младшая вздрогнула всем телом. Её глаза расширились, губы сами собой дрогнули, и она коротко вскрикнула, поспешно прикрывая рот ладонью, будто невольно сорвалась на крамолу.

– В любом случае, – твёрдо вмешалась старшая, в голосе её появилась ледяная деловитость, – не стоит обсуждать секретные разработки в комнате отеля, да ещё в иностранной стране. Никто не даст гарантий, что нас не прослушивают.

"Ага, – отметил про себя. – Значит, подобные артефакты существуют, но это знание не для широкой публики. Интересно другое – почему я сам так легко пришёл к этой мысли? Выходит, они действительно есть, просто тщательно скрыты".

– Даже так… – протянул задумчиво, словно пробуя на вкус её слова.

Неожиданно младшая, до этого робкая и чуть дрожащая, подняла голову. Голос её оказался звонче, чем ожидал, хотя и срывался на нотки сомнения:

– Сильно сомневаюсь, что это был артефакт.

Посмотрел на неё в упор. От кого угодно ожидал подвоха, но не от неё.

– Поясни, – коротко бросил.

Младшая глубоко вдохнула, словно собирая силы. На щеках её заиграл румянец, но глаза вспыхнули – в них было и смущение, и увлечённость, и, пожалуй, даже восхищение. Она говорила чуть быстрее обычного, будто боялась, что её перебьют:

– Знаете… Я увлекаюсь описаниями и свидетельствами редких, экзотических способностей. Стараюсь изучать всё, что хоть как-то касается аномальных даров. И если посмотреть на то, что сделали вы комплексно… то получается, что вы продемонстрировали способности Боевого телепортера.

Она умолкла, чуть прикусив губу, будто сама испугалась произнесённого. В комнате повисла напряжённая тишина.

Я ощутил, как сердце делает медленный, гулкий удар – раз, другой. За окном, за тяжёлой гардиной, глухо проехал автомобиль, и звук колёс по асфальту прозвучал почти как далёкий барабанный бой. Запах дорогого табака, впитавшийся в ткань обивки кресел, смешался с лёгким ароматом духов старшей.

Младшая же благоухала чем-то нежным, едва уловимым, будто свежесрезанные белые цветы – аромат, едва заметный, но цепляющий память.

Всё это смешалось в странный коктейль – слова, запахи, блеск серьги, холодное дыхание люстры сверху. И посреди этого стояла она – младшая, дерзнувшая назвать вещи своими именами.

"Боевой телепортер…" – повторил мысленно и почувствовал, как где-то внутри меня что-то щёлкнуло.

Мисака всё ещё не шевелилась, её тело лежало на ковре, как сломанная кукла, а изумрудное платье, переливающееся в тусклом свете люстры, казалось теперь слишком ярким, слишком живым для этой неподвижности. Вадим, присевший на корточки рядом, чувствовал, как его ладонь, всё ещё ноющая от удара, пульсирует в такт сердцебиению, а воздух в комнате, густой от запаха озона и виски, давит на грудь, как невидимый пресс. Он пытался осмыслить, что только что произошло: телепортация – это ясно, как вспышка в темноте, боевой навык – тоже, с его точностью и силой, но вместе? Боевой телепортер. Что в этом такого особенного? Почему помощницы смотрят на него, как на привидение из-за этого? Он искренне не понимал, но и спрашивать прямо не хотел – не хватало ещё выдать, что его разум – это решето, полное дыр. Список того, что он собирался "пробить" в интернете, рос, как снежный ком: Рамодановский, Вадим Сергеевич; боевой телепортер. Смартфон в кармане казался теперь не просто гаджетом, а спасательным кругом в этом вихре.

– Пожалуйста, не тяните, как перед дверью, чтобы мы догадывались, что требуется наша помощь, – произнесла старшая помощница, её голос, низкий и ровный, разрезал тишину, как нож по шёлку. Она стояла, скрестив руки, и её золотая серьга слегка качнулась, отражая блики от хрустального графина на столе. – Щёлкайте пальцами сразу.

Вадим моргнул, и кусочек пазла лёг на место. "Ага, вон что," – подумал он, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Щелчок пальцами – не просто привычка, а сигнал, условный рефлекс, подчёркивающий их статус: подчинённый, как у слуг или телохранительниц, но с оттенком, что граничит с унижением. Типа, он даже не утруждает себя словами – просто щёлк, и они бегут, как дрессированные собачки. Своеобразно, почти жестоко, и это описание их отношений – его и этих двух женщин, которых он, похоже, держит на коротком поводке, – вызвало в груди странную смесь удивлени и любопытства. Высокий статус? Да, но какой ценой? Он поймал себя на том, что смотрит на них по-новому: старшая, с её стальной выправкой, и младшая, чьи пальцы нервно теребили край кармана, – они действительно мебель, а не люди.

Он щёлкнул пальцами – жест вышел машинальным, громким в тишине Люкса, как выстрел из пистолета, – и воздух будто сгустился от ожидания. – Займитесь уже Мисакой, – распорядился он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Не вечно же ей лежать тут посреди номера на полу.

Младшая отреагировала мгновенно: её глаза, тёмные и внимательные, вспыхнули, и она уткнулась в смартфон, пальцы замелькали по экрану с ловкостью пианистки, набирая что-то – номер службы? Медика? Или что-то похуже? Старшая стояла неподвижно, но её губы шевельнулись, и она наклонилась к младшей, шепнув так тихо, что слова почти утонули в гуле кондиционера:

– Ошейник закажи тоже.

Младшая оторвалась от экрана, её лицо, бледное в свете ламп, исказилось – она уставилась на старшую, и в её взгляде мелькнуло смятение, как будто услышала приговор. Старшая встретила этот взгляд, её глаза сузились, и она прошипела в ответ, понизив голос до шёпота, но с такой силой, что Вадим, стоявший в паре метров, уловил каждое слово:

– Не смотри на меня так. Помнишь её досье. Сама представь, что тут будет, когда она очнётся. Не убивать же её Вадиму Сергеевичу, в конце-то концов.

Вадим замер, чувствуя, как кровь стынет в жилах. "Интересное кино," – подумал он, и мысль эта была как удар под дых. Ошейник. Для Мисаки – электро-принцессы, путешественницы из другого мира, дочери дзайбацу Кога. Не из тех, что в спальне для игр, нет – это явно не БДСМ, не забава для богатых извращенцев. Что-то из досье, что-то, что держит в узде её "дар", её электричество, способное поджарить человека заживо. Сдерживающее устройство? Амплетуа? Или хуже – нейтрализатор, как в тех историях про супергероев, где силы запирают, как зверя в клетке? Он представил, как это будет: она очнётся, вспыхнет молниями, и комната превратится в ад, если не принять меры. А он – Вадим Рамодановский – не убийца. По крайней мере, пока. Но мысль об ошейнике, о том, чтобы надеть его на свою "невесту", вызвала в груди растерянно, смешанную с холодным расчётом. "Кто я, чтобы такое позволять? И почему они так уверены, что соглашусь? С другой стороны, а почему нет. Они знают о моём мире куда больше, учитывая провалы в памяти и говорят, что нужно"

Он шагнул назад, чувствуя, как ковёр мягко пружинит под ногами, и опустился на край дивана, кожа опять которого скрипнула под его весом. Руки сами потянулись к карману, пальцы сомкнулись на смартфоне – холодном, гладком, как спасательный жилет. "Сейчас," – решил он, но пальцы замерли. Младшая продолжала набирать, её дыхание стало чаще, а старшая повернулась к нему, её лицо снова стало маской – холодной, профессиональной.

– Всё под контролем, Вадим Сергеевич, – сказала она, и в её тоне сквозила та же паника, что мелькнула раньше, но теперь спрятанная за бронёй. – Наши люди будут через пять минут. И… ошейник – на всякий случай. Для надёжности. Ваш самолёт ждёт нас в аэропорту.

Вадим кивнул, но внутри всё кипело. Он посмотрел на Мисаку, чьё лицо, бледное, с лёгким румянцем на щеках, казалось почти умиротворённым во сне, и почувствовал укол – вины? Жалости? Или чего-то большего, что пряталось в той чёрной дыре его памяти? За окном Токио пульсировал неоновыми венами, а в комнате, пропитанной озоном и виски, он понял: эта ночь не просто хаос – она паутина, и он запутался в ней по самые уши. Смартфон жёг карман, обещая ответы, но сначала – дождаться, пока всё уляжется. Или взорвётся заново.

Лимузин скользил по ночным артериям Токио, его шины шелестели по влажному асфальту, а неоновые вывески – алые, синие, ядовито-зелёные – отражались в лужах, как осколки другого мира. В салоне, пропитанном запахом кожи сидений и лёгким шлейфом её парфюма царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь редким гулом двигателя да поскрипыванием пластиковой стяжки, когда Мисака, сидевшая рядом с Вадимом, пыталась пошевелиться. Её изумрудное платье, всё ещё переливающееся, как чешуя дракона, теперь выглядело неуместно – слишком роскошное для женщины, чьи руки были стянуты за спиной, а на шее красовался массивный металлический ошейник. Его поверхность, матовая и блестящая, скрывала под собой своё содержимое, может технологическое, может магическое, а может и то и другое и устройство было вовсе техномагическим – устройство, гасящее её "дар", её электричество, что едва не испепелило его в Люксе. Вадим чувствовал будто время сжалось, превратившись в тугую пружину, готовую вот-вот лопнуть.

Напротив сидели помощницы: старшая, с золотой серьгой, чьё лицо было как маска, выкованная из стали, и младшая, с тугим пучком, чьи пальцы всё ещё сжимали смартфон, будто он был её щитом. Их взгляды, цепкие и внимательные, то и дело скользили по Мисаке, но в них не было ни жалости, ни удивления – только холодный расчёт, свойственный тем, кто привык к играм на уровне родов и конгломератов. Вадим, откинувшись на мягкое сиденье, ощущал, как в кармане жёг смартфон – его единственная надежда разобраться в этом хаосе. Он бросил взгляд на Мисаку, чьё лицо, бледное, с лёгким румянцем, было искажено гневом. Она демонстративно молчала, её губы сжались в тонкую линию, а глаза – тёмные, с латиноамериканским огнём – горели, как угли, обещающие пожар. "Кабанеет," – подумал он, и уголки его губ дрогнули в невольной усмешке. Её молчание было ему на руку – пока она дулась, он мог, наконец, нырнуть в сеть.

Мисака очнулась в Люксе, как только прибыли их люди – трое в чёрных костюмах, с лицами, будто вырезанными из гранита, и электрошокерами в руках. Она, поняв, что ошейник отрезал её от её силы, пустила в ход кулаки – боевые искусства, которыми она владела, были отточены, как клинок. Но численный перевес и треск шокеров быстро поставили точку в её сопротивлении. Вадим помнил, как она кричала о похищении, когда их процессия двигалась через холл отеля, её голос звенел, как разбитое стекло, но никто – ни портье, ни уборщица с тряпкой в руках – не вмешался. Поклоны сотрудников, их подобострастные взгляды, говорили сами за себя: на таком уровне, где Рамодановские и дзайбацу Кога играют свои партии, обычные законы не действуют. Её затолкали в лимузин, и теперь она сидела, скованная, но всё ещё опасная, как змея, чей яд временно нейтрализован.

Вадим достал смартфон, его холодный металл приятно лёг в ладонь, и экран вспыхнул, отражая его лицо – европейские черты, лёгкая щетина, глаза, в которых читалась смесь решимости и смятения. Он открыл браузер, пальцы замелькали по экрану, вводя запрос: "Вадим Сергеевич Рамодановский". Время в лимузине, казалось, замедлилось, как будто сам мир ждал, что он найдёт. Результаты загрузились быстро: статьи, упоминания, фотографии. "Наследник купеческого дома Рамодановских, сын Сергея Ивановича, купца Высшей гильдии Российской Республики," – гласил заголовок на одном из сайтов. Он пролистал дальше: "международный конгломерат", "влияние на рынки Азии", "стратегический союз с дзайбацу Кога". Его сердце заколотилось быстрее – всё сходилось, но было как чужая жизнь. Он ввёл "боевой телепортер" – и экран выдал скудные результаты: форумы, теории, намёки на "редкие дары", связанные с магией или технологиями, но ничего конкретного. "Ошейник для Мисаки" – и тут сеть молчала, выдавая лишь рекламу ювелирных украшений да сомнительные сайты. Он скрипнул зубами, чувствуя, как горло сжимается от досады.

– Куда мы едем? – вдруг спросил он, не отрывая взгляда от экрана, но голос его, твёрдый, как подобает господину, был обращён к старшей помощнице.

Она повернула голову, её серьга блеснула, как маяк в ночи. – В аэропорт, Вадим Сергеевич, – ответила она, её тон был холодным, но в нём сквозила лёгкая дрожь, как будто она боялась сказать лишнее. – Ваш бизнес-джет готов. Мы летим в Хабаровск. Там… – она замялась, бросив взгляд на Мисаку, – там вас ждут для обследования. Скорее всего туда прибудет и ваша Матушка.

Мисака, услышав это, дёрнулась, пластиковая стяжка скрипнула, и её глаза сверкнули, как молнии, запертые в ошейнике. – Похищение, – прошипела она, впервые нарушив молчание, и её голос был как лезвие, острое и ядовитое. – Вы думаете, мой род это стерпит?

Старшая помощница даже не моргнула, её лицо осталось неподвижным, как маска. – Это не похищение, Мисака-сан, – ответила она, и её голос был как сталь. – Это… мера предосторожности. Для вашей же безопасности. И для дела.

Вадим почувствовал, как по спине пробежал холодок. Хабаровск. Бизнес-джет. Обследование. Он снова посмотрел на экран смартфона, где мигал заголовок: "Союз Рамодановских и Кога: брак как залог новой эры". Его взгляд скользнул к Мисаке, чья ярость, даже скованная ошейником и стяжками, была почти осязаемой. "Электро-принцесса," – подумал он, и в груди шевельнулось что-то – не то вина, не то уважение. Она была не просто невестой, а силой, которую его род – и он сам – пытались обуздать. Но кто он сам? Боевой телепортер, наследник конгломерата, или просто пешка в игре, правил которой он не помнит?

Лимузин повернул, и свет фонарей скользнул по салону, отражаясь в ошейнике Мисаки. Вадим убрал смартфон, чувствуя, как его тяжесть жжёт карман. Ответы ждали его – в Хабаровске, в разговоре с матерью, в её досье. Но пока он смотрел на неоновые вены Токио за окном, понимая, что эта ночь – лишь пролог к чему-то гораздо большему.

Глава 4

Лимузин остановился у терминала аэропорта, его шины мягко скрипнули по асфальту, а неоновые огни Токио, отражавшиеся в тонированных стёклах, уступили место холодному свету фонарей. Вадим ожидал, что их пропустят прямо к трапу бизнес-джета, но, к его удивлению, путь к самолёту оказался закрыт – охрана аэропорта, с лицами, будто вырезанными из камня, указала на вход в терминал. Вадим не знал, как должно быть, – его память, как чёрная дыра, поглощала любые попытки вспомнить протокол, – но он не стал возмущаться. Его люди, высыпавшие из сопровождающей машины – трое в чёрных костюмах, с цепкими взглядами и едва заметными наушниками в ушах, – тоже не стали поднимать шум. "Так быстрее," – подумал Вадим, чувствуя, как его рубашка, всё ещё влажная от пота, липнет к спине. "Всё-таки море рядом высокая влажность… как тут люди бельё только сушат" – мелькнула у него мысль. Он кивнул, и вся процессия – он, Мисака, помощницы и охрана – выгрузилась из лимузина.

Мисака, со скованными пластиковой стяжкой руками за спиной и с массивным ошейником на шее, не унималась. Её изумрудное платье, переливающееся, как чешуя дракона, колыхалось при каждом резком движении, а голос, хриплый от ярости, разрезал ночной воздух: – Похищение! Это похищение! – кричала она, её тёмные глаза с латиноамериканским огнём сверкали, как молнии, запертые в клетке её ошейника. Она дёргалась, пытаясь вырваться, но стяжка держала крепко, а двое охранников, шедших по бокам, не давали ей шанса.

Вадим чувствовал, как её крики царапают нервы, словно когти. Он уже хотел щёлкнуть пальцами и приказать заткнуть ей рот кляпом, но остановился. "Если кляпа нет, значит, так надо," – подумал он, вспоминая холодную расчётливость своих помощниц. Старшая, с золотой серьгой, шагала рядом, её лицо было как маска, а младшая, с тугим пучком, держала смартфон, но её пальцы замерли, будто она ждала нового приказа. Вадим бросил взгляд на Мисаку, чья ярость, даже скованная, была почти осязаемой, и почувствовал странную смесь раздражения и любопытства. Она кричала, надеясь на реакцию, но никто в аэропорту – ни служащие в униформе, ни редкие пассажиры, спешащие на ночные рейсы, – не обратил на неё внимания. Их взгляды скользили по процессии с привычным равнодушием, как будто такие сцены были обыденностью на уровне родов и конгломератов.

Но зеваки – туристы с чемоданами, пара местных в ярких куртках – уже доставали смартфоны, их камеры поблёскивали, фиксируя каждый шаг. Вадим заметил, как свет вспышек отразился в ошейнике Мисаки, и уголки его губ дрогнули в невольной усмешке. "Скоро это будет в сети," – подумал он, и в груди шевельнулось предвкушение. Что сделает дзайбацу Кога, когда видео их "электро-принцессы" в ошейнике и стяжках разлетится по интернету? Проглотят молча, как проглотили его процессию в отеле? Или ответят ударом, который сотрясёт его мир – мир Рамодановских? Ему было любопытно, почти азартно, посмотреть, оправдаются ли надежды Мисаки на спасение. Ведь если ей плевать на долг рода, то ведь и роду может статься что плевать на дол перед беспутной дочерью.

На улице они были недолго – холодный ветер, пахнущий авиационным керосином и мокрым асфальтом, хлестнул по лицу, но вскоре процессия вошла в терминал. Внутри воздух был тёплым, с лёгким запахом кофе из круглосуточной кофейни и полированного мрамора. Местный служащий, худощавый японец в синей униформе, с бейджем, на котором иероглифы соседствовали с именем "Кэнта", встретил их у входа. Он поклонился, низко, но без подобострастия, и жестом указал дорогу, его шаги были быстрыми, почти бесшумными по блестящему полу.

– Сюда, пожалуйста, – сказал он на английском с лёгким акцентом, и его голос был ровным, как будто он каждый день провожал связанных невест с ошейниками.

Мисака снова дёрнулась, её платье прошелестело, и она выкрикнула что-то на японском, резкое, как выстрел, но служащий даже не обернулся. Охранники слегка сжали её локти, и она замолчала, бросив на Вадима взгляд, полный такой ярости, что он почувствовал, как по спине пробежал холодок. "Она не сдастся," – подумал он, и в этом было что-то, что вызывало уважение, несмотря на всё. Он достал смартфон, его холодный металл лёг в ладонь, как оружие, и экран вспыхнул, отражая его лицо – щетину, усталые глаза, решимость, смешанную с растерянностью. Он хотел снова нырнуть в сеть, но время сжималось, как пружина. Аэропорт, самолёт, Хабаровск – всё это было частью шахматной партии, где он, похоже, был не просто пешкой, а фигурой, от которой зависело слишком многое.

– Быстрее, – бросил он служащему, и его голос, твёрдый, как подобает господину Рамодановских, заставил того ускорить шаг. Старшая помощница кивнула, её серьга блеснула, как маяк, а младшая, всё ещё сжимая смартфон, бросила на него быстрый взгляд, будто проверяла, не щёлкнет ли он пальцами снова. Мисака, скованная и молчаливая, шагала между охранниками, её платье сверкало в свете ламп, как вызов.

Вадим шагнул за служащим аэропорта в помещение, и тяжёлые металлические двери с лязгом захлопнулись за его спиной, отсекая его от процессии – Мисаки, помощниц и людей купеческого дома Рамодановских. Звук, резкий, как удар молота, эхом отозвался в зале ожидания, где воздух пах авиационным керосином, полированным мрамором и лёгким шлейфом её всё ещё витавшим от Мисаки. Снаружи старшая помощница, с золотой серьгой, и младшая, с тугим пучком, подскочили к двери, их кулаки забарабанили по металлу, но он не поддавался.

– Вадим Сергеевич! – выкрикнула старшая, её голос, обычно стальной, дрогнул от паники.

Младшая, сжимая смартфон, замерла, её глаза, тёмные и внимательные, расширились от ужаса.

Мисака, скованная пластиковой стяжкой и с массивным ошейником на шее, впала в ступор. Её изумрудное платье, переливающееся, как чешуя дракона, колыхнулось, когда она дёрнулась, но охранники, окружавшие её, крепко держали её локти.

– Что… – пробормотала она, её голос, хриплый от ярости, был полон растерянности, а глаза, с латиноамериканским огнём, уставились на дверь, будто могли прожечь её насквозь. – Это ловушка!

Внезапно тишину разорвала автоматная очередь – визг пуль, пробивающих дверь, смешался с грохотом металла. Старшая помощница отлетела назад, схватившись за плечо, где кровь, тёмная и блестящая, хлынула на мраморный пол. Её серьга, забрызганная кровью, тускло блеснула, и она рухнула, её лицо исказилось от боли. Младшая, целая, бросилась на пол, её смартфон загремел, как упавший клинок. Охранники повалили Мисаку на пол, прикрывая её своими телами, их чёрные костюмы сливались с тенями. В зале ожидания крики зевак переросли в истерию, топот ног смешался с визгом и звоном разбитого стекла где-то вдали.

За дверью, где исчез Вадим, к автоматной трескотне присоединился треск пистолетов – один, затем другой, потом ещё один автомат, и звуки слились в сплошную канонаду, от которой стены терминала дрожали. Никто не знал, что происходит внутри – только грохот выстрелов, как раскаты грома, и запах пороха, просачивающийся сквозь щели двери. Младшая помощница, прижавшаяся к полу, шептала что-то, её пальцы дрожали, сжимая смартфон, а старшая, стиснув зубы, пыталась подняться, её кровь капала на мрамор, оставляя тёмные пятна. Мисака, прижатая к полу, выкрикнула: – Что там творится?! – но её голос утонул в хаосе.

Интенсивность огня начала спадать, как угасающий шторм, и вскоре наступила тишина, тяжёлая, как свинец. Её разорвали два резких пистолетных выстрела, за которыми последовал истошный крик – мужской, полный ужаса:

– Не надо! Я всё скажу! – голос оборвался с ещё одним выстрелом, и тишина стала гробовой.

В зале ожидания крики зевак всё ещё звучали, а камеры их смартфонов, поблёскивая, фиксировали каждый момент – кровь на полу, скованную Мисаку, раненую помощницу.

Дверь резко распахнулась, и оттуда шагнул Вадим, заляпанный кровью – чужой, пахнущей железом. Его рубашка, пропитанная потом и кровью, липла к телу, а лицо, покрытое каплями пота, было напряжённым, но глаза горели холодной решимостью, как у воина, вышедшего из боя. – Ну, вы где там? – бросил он, его голос, хриплый, но твёрдый, как подобает господину Рамодановских, разрезал хаос. – Самолёт ждёт, комм, комм!

Вадим стоял в дверном проёме, его рубашка, пропитанная потом и чужой кровью, липла к телу, как вторая кожа, а лицо, забрызганное тёмными каплями, горело холодной решимостью. Пистолет в его руке, ещё тёплый от выстрелов, оттягивал ладонь, как кусок свинца. За его спиной помещение, откуда он вышел, зияло тишиной, пропахшей порохом и железным запахом крови. Зал ожидания аэропорта, где царил хаос, был наполнен криками зевак, топотом ног и звоном разбитого стекла где-то вдали. Свет ламп отражался в лужах крови на мраморном полу, а воздух, густой от керосина, кофе и её парфюма казался тяжёлым, как перед грозой.

Младшая помощница, прижавшаяся к полу, вскочила, подхватив смартфон, её пальцы дрожали, но глаза, тёмные и внимательные, были прикованы к Вадиму. Старшая, с простреленным плечом, с трудом поднялась, опираясь на одного из охранников, её кровь капала на пол, оставляя тёмные пятна, а золотая серьга тускло блеснула, забрызганная алым.

– Вадим Сергеевич…, – прохрипела она, её голос был слабым, но в нём всё ещё звучала стальная выправка. – Вы… целы?

Мисака, прижатая к полу охранниками, дёрнулась, её изумрудное платье смялось, а массивный ошейник на шее сверкнул, как насмешка.

– Что ты сделал?! – прошипела она, её голос, дрожащий от ярости, был пропитан чем-то новым – страхом? Уважением?

Её тёмные глаза с латиноамериканским огнём буравили его, но она не пыталась вырваться, будто понимала, что сейчас не время.

Вадим не ответил, его взгляд скользнул по залу, где зеваки, сжимавшие смартфоны, продолжали снимать, их камеры поблёскивали, как глаза хищников. "Всё в сети," – подумал он, и в груди шевельнулся холодный азарт. Дзайбацу Кога, его отец, весь мир – скоро увидят его, заляпанного кровью, и её, скованную, как пленницу. Но сейчас не было времени думать о последствиях. Море крови, трупы за дверью – он не знал, сколько их, и тут понял, что знал, потому что считал всех, кого убил и запомнил как, но запах пороха и железа говорил сам за себя. Полёт в Хабаровск? Самолёт ждал, но никто никуда не летел. Аэропорт превратился в место преступления, и дознание – с полицией, следователями, а может, и кем похуже – было неизбежно.

– Никто никуда не летит, – бросил он, его голос, хриплый, но твёрдый, как подобает господину Рамодановских, разрезал гул зала.

Он щёлкнул пальцами, звук резанул воздух, как клинок, и охранники, державшие Мисаку, напряглись.

– Займитесь раненой, – кивнул он на старшую помощницу, чьё плечо всё ещё кровоточило. – И… – он замялся, бросив взгляд на Мисаку, – держите её крепче. На всякий случай.

Младшая помощница, всё ещё сжимая смартфон, кивнула и начала набирать сообщение, её пальцы мелькали с ловкостью мастера, плетущего заклинание.

– Медики уже в пути, Вадим Сергеевич, – тихо сказала она, её голос дрожал, но в нём была решимость. – И… служба безопасности аэропорта. Они хотят… разобраться.

– Разобраться, – повторил Вадим, и его губы дрогнули в горькой усмешке.

Он чувствовал тяжесть пистолета в руке, запах крови, пропитавший рубашку, и её взгляд – Мисаки, чья ярость, даже скованная ошейником, была как раскалённый уголь. Он не знал, что же именно произошло за дверью, но его тело помнило – телепортация, удары, выстрелы, всё на автомате, как будто он был машиной, созданной для боя. Это не его отсекли от людей, а заперли сами себя, наедине с ним, и бежать им по сути в тот момент стало некуда. Боевой телепортер. Дар, о котором он знал так мало, но который, похоже, только что спас его жизнь.

Служащий аэропорта, Кэнта, стоял в стороне, его лицо было бледным, как мел, а руки дрожали, сжимая бейдж.

– Господин Рамодановский, – пробормотал он, – полиция… они уже здесь. Просят вас остаться. Для… протокола.

Вадим кивнул, чувствуя, как пол под ногами становится зыбким, как палуба в шторм. Дознание. Вопросы. Трупы за дверью, кровь на полу, записи зевак – всё это ляжет на стол следователей, а может, и дзайбацу Кога и мамы. Больше всего его почему-то пугало последнее. Его смартфон, тяжёлый, как артефакт, жёг карман, обещая ответы – о нём, о его даре, о сделке. Но сейчас он был в ловушке – не только аэропорта, но и своего прошлого, которое ускользало, как дым. Он посмотрел на Мисаку, чьё платье всё ещё переливалось, как вызов, и подумал: "Она знает больше. И она не сдастся."

– Пусть идут, – сказал он, его голос был холодным, как сталь. – Но я никуда не тороплюсь. – Он щёлкнул пальцами ещё раз, и охранники, медики, даже зеваки вздрогнули, как от удара тока.

Мисака посмотрела на него, и в её взгляде мелькнуло что-то новое – не просто ярость, а тень уважения. За окнами Токио пульсировал неоновыми венами. Начиналась новая игра – и Вадим чувствовал, что правила ему только предстоит узнать.

Младшая помощница, всё ещё сжимая смартфон, отреагировала на щелчок пальцев Вадима, как на удар тока: её тонкие пальцы замерли над экраном, а глаза, тёмные, с отблеском паники, вспыхнули решимостью.

– Да, Вадим Сергеевич, – выдохнула она, её голос, лёгкий, но твёрдый, был как эхо его приказа. – Организую всё, чтобы вас не беспокоили. И… одежду, привести себя в порядок. – Она кивнула, будто подтверждая клятву, и тут же уткнулась в смартфон, пальцы замелькали, плетя невидимую сеть из звонков и сообщений.

– Хорошо, – бросил Вадим, его голос, хриплый от только что пережитого, звучал властно, как и подобает наследнику купеческого дома Рамодановских. Он чувствовал, как кровь – чужая, липкая, пахнущая железом – пропитала его рубашку, прилипая к коже, а в груди бурлила смесь адреналина, растерянности и странного, почти звериного удовлетворения. Он выжил. Снова. Но вылет в Хабаровск, к отцу, к переговорам с дзайбацу Кога, был теперь таким же далёким, как звёзды за неоновыми венами Токио. Море крови, трупы за дверью, визг пуль и крики зевак – всё это приковало их к аэропорту, как цепи. Дознание было неизбежно, и Вадим, даже будучи господином, не мог просто щёлкнуть пальцами и улететь.

Зал ожидания гудел, как улей, развороченный камнем. Зеваки, всё ещё сжимавшие смартфоны, снимали всё: кровь на мраморе, раненую старшую помощницу, чья золотая серьга тускло блеснула, забрызганная алым, и Мисаку, прижатую к полу охранниками, чьё изумрудное платье, переливающееся, как чешуя дракона, смялось под их хваткой. Её ошейник, массивный, матовый, сверкал, как насмешка над её бессильной яростью. Она молчала теперь, но её глаза – тёмные, с латиноамериканским огнём – буравили Вадима, и в этом взгляде было всё: гнев, страх, и, возможно, тень уважения. Он отвернулся, чувствуя, как её взгляд жжёт спину, и шагнул за служащим аэропорта, Кэнтой, чьё лицо, бледное, как мел, дрожало от ужаса, но он всё ещё бормотал:

– Сюда, господин Рамодановский… полиция ждёт.

Вадима привели в тесную комнату для допросов, где пахло застарелым кофе, металлом и чем-то едким, как дезинфицирующее средство. Стены, серые и голые, отражали холодный свет лампы, а за столом сидел инспектор – японец лет сорока, с жёсткими чертами лица и глазами, как два чёрных бура. Его униформа, выглаженная до хруста, контрастировала с хаосом за дверью. На столе перед ним лежал планшет, экран которого мигал кадрами с камер наблюдения. Вадим опустился на стул, чувствуя, как липкая рубашка цепляется за кожу, а запах крови – его и чужой – мешается с воздухом комнаты. Инспектор молча запустил запись, и Вадим, глядя на экран, почувствовал, как глаза лезут на лоб.

Кадры были как из кошмара, но не его, а тех, кто оказался по ту сторону двери. Группа нападавших – пятеро, в чёрных масках, с автоматами наперевес – ворвалась в помещение, едва двери захлопнулись за Вадимом. Они открыли огонь, слаженно, как стая волков, но пули не успели долететь до цели. Вадим – или то, что он увидел на экране – мигнул. Пространство смазалось, как картина под дождём, и он уже был рядом с первым нападавшим, вырывая автомат из его рук с такой скоростью, что тот даже не успел среагировать. Удар – точный, как скальпель, – и первый рухнул, его кровь брызнула на пол. Вадим мигнул снова, телепортируясь, и в его руке уже был пистолет, отобранный у второго. Выстрелы – один, два, три – звучали, как метроном, каждый находил цель, и тела падали, как срезанные колосья. Он двигался, как тень, как призрак, зная каждую трещину в их оружии: угол отдачи, задержку спускового крючка, слабину затвора. Словно он не просто стрелял, а читал их оружие, как открытую книгу, как… имена одноклассниц в средней школе.

Воспоминания хлынули внезапно, как прорвавшая плотину река. Одноклассницы – их лица, смех, взгляды, полные намёков. Он знал их всех, каждую – от дерзкой Светки с косичками до томной Лены, что строила глазки на выпускном. Они вились вокруг него, наследника купеческого дома Рамодановских, как мотыльки вокруг огня. Кто бы отказался от встреч с первым в роду? В Российской Республике закон был прост: первый наследник забирает всё, будь то сын или дочь. Его мать, первая в своём поколении, правила домом, а отец, Сергей Иванович, был лишь формальным главой.

– Кто первый встал, того и тапки, – любила повторять она, и её слова, острые, как клинок, врезались в память. Ктати отец взял фамилию матери. Кто бы решился прервать такую фамилию. Вадим, как первый сын, был золотым призом, и не только одноклассницы – даже пара обедневших княжон, чьи рода давно растеряли былую славу, пытались завоевать его внимание. Но мать, с её железной волей, отмела их всех.

– Жену найти – не поле перейти, – говорила она, и её голос, холодный, как зимний ветер, звучал в голове Вадима, пока он смотрел на экран.

Мисака выбивалась из этого ряда, как молния из ясного неба. Электро-принцесса, дочь дзайбацу Кога, с её огнём в глазах и силой, запертой в ошейнике. Она была не просто невестой, а вызовом, головоломкой. И всё же, глядя на её скованные руки и пылающий взгляд, он чувствовал, как в груди разгорается желание – страстное, почти дикое, несмотря на ошейник, несмотря на всё. Она была другой, и это тянуло его, как магнит.

Запись на экране подходила к концу. Последний нападавший, простреленный в колени, полз по полу, его мольбы – "Не надо! Я всё скажу!" – звучали жалко, но Вадим на экране был беспощаден. Один выстрел – и тишина. Инспектор остановил видео, его глаза, как два бура, впились в Вадима.

– Боевой телепортер, – произнёс он тихо, почти с благоговением, но в его тоне была и тень страха. – Господин Рамодановский, это… впечатляет. Но море крови, трупы – вы понимаете, что это значит?

Вадим кивнул, хотя внутри всё кипело. Он не помнил, как делал это – телепортацию, удары, выстрелы. Его тело знало, а разум – нет. Память, как решето, пропускала только обрывки: лица одноклассниц, слова матери, её взгляд. Он чувствовал тяжесть смартфона в кармане, но сейчас не было времени копаться в сети. Дознание, вопросы, полиция – всё это было только началом. Зеваки за дверью, их камеры, уже разнесли кадры по сети. Дзайбацу Кога, его отец, весь мир – скоро всё увидят. И Мисака, с её ошейником, с её яростью, была в центре этой бури.

– Что дальше? – спросил он, его голос был холодным, как сталь, но в груди пульсировала тревога. Инспектор кашлянул, его пальцы постучали по планшету.

– Вы остаётесь здесь, господин Рамодановский. Пока не разберёмся. Ваши люди…, – он кивнул в сторону двери, где младшая помощница уже вызывала медиков, а старшая, с простреленным плечом, стиснув зубы, пыталась встать, – они тоже. И она, – инспектор бросил взгляд в сторону Мисаки, чьё платье сверкало в свете ламп, как вызов. – Её статус… осложняет дело.

Мисака – электро-принцесса, дочь дзайбацу, скованная, но не сломленная. Её взгляд, полный огня, говорил, что она не сдастся. А он – боевой телепортер, наследник Рамодановских – был в центре паутины, где каждый шаг грозил новым ударом. Он щёлкнул пальцами, и младшая помощница, всё ещё дрожа, подскочила, готовая исполнять. – Одежду, – напомнил он, и она кивнула, её пальцы снова замелькали по экрану. – И держите её, – кивнул он на Мисаку. – Она не должна… осложнять.

За окном Токио пульсировал неоновыми венами, но здесь, в комнате, пропитанной кровью, керосином и её парфюмом, начиналась новая глава. Дознание, дзайбацу, его дар – всё это было пороховой бочкой, готовой взорваться. И Вадим, стоя в центре, понимал: ответы ждут, но цена их может быть слишком высокой.

В тесную комнату для допросов, пропитанную запахом застарелого кофе, пороха и едкого дезинфицирующего средства, ворвались несколько японцев в строгих деловых костюмах, будто в собственный кабинет. Их шаги, чёткие и уверенные, гулко отдавались по мраморному полу, а тёмные пиджаки, выглаженные до хруста, словно подчёркивали их власть. За ними, с неспешной грацией, вошёл русский – высокий, в элегантном костюме угольного цвета, с серебряной булавкой на галстуке, отливающей холодным блеском в свете ламп. Его лицо, с резкими скулами и лёгкой сединой на висках, излучало спокойствие, но глаза, острые, как лезвия, скользили по комнате, оценивая всё: от луж крови на полу до скованной Мисаки, чьё изумрудное платье, смятое и всё ещё переливающееся, казалось вызовом в этом хаосе.

Один из японцев, с узким лицом и тонкими очками, наклонился к инспектору, сидевшему за столом с планшетом, и что-то прошептал ему на ухо. Инспектор, чьи жёсткие черты до того были непроницаемы, как гранит, переменился в лице: его глаза расширились, а кожа побледнела, будто он увидел призрак. Он вскочил, едва не опрокинув стул, и, кашлянув, торопливо произнёс, обращаясь к Вадиму:

– Господин Рамодановский, не смею больше вас задерживать. Госпожу Кога можете тоже забирать. – Его голос, дрожащий, как лист на ветру, выдавал смятение, а руки нервно сжали край стола, словно ища опору.

Вадим, сидевший на стуле, в липкой от крови и пота рубашке, почувствовал, как брови сами ползут вверх. Такая перемена в инспекторе, ещё минуту назад буравившем его взглядом, как следователь на допросе, была неожиданной, как гром среди ясного неба. Он хотел было открыть рот, но тут к нему шагнул русский, чья осанка, спокойная и властная, напоминала старого волка, знающего своё место в стае.

– Князь Юсупов, посол Российской Республики в Японии, – представился он, его голос, глубокий и размеренный, был словно отлит из бронзы.

Он слегка наклонил голову, но без подобострастия – жест уважения, а не подчинения.

Вадим поднялся, чувствуя, как липкая рубашка цепляется за кожу, и ответил, стараясь, чтобы голос звучал так же твёрдо:

– Вадим Сергеевич Рамодановский, наследник купеческого дома. – Он выдержал взгляд князя, и в его голове, как калькулятор, защёлкали мысли.

Князь. Титул громкий, но в иерархии Российской Республики, где первый в роду забирает всё, титул Юсупова не затмевал его собственного статуса. Рамодановские – купеческий дом, конгломерат, чьи щупальца тянулись от Москвы до Токио, – весили больше, чем княжеская кровь, пусть и с историей. Это знание, всплывшее из глубин его дырявой памяти, придало ему уверенности, но и кольнуло вопросом: кто он такой, чтобы даже князь смотрел на него с уважением?

– Большая честь познакомиться с вами, – неожиданно выдал Юсупов, и его слова, тёплые, как дорогой коньяк, но с лёгкой нотой осторожности, заставили Вадима внутренне напрячься.

Честь? От князя? Его калькулятор в голове защёлкал быстрее, но ответов не было. Юсупов продолжил, его голос стал тише, но твёрже:

– Вы свободны, Вадим Сергеевич. Передайте своей матушке, что посольство Республики берёт ситуацию на себя. Решение принято на самом верху. Япония серьёзно оступилась, допустив вооружённое нападение на вас на своей территории.

Вадим кивнул, чувствуя, как в груди закипает смесь любопытства и тревоги. Нападение. Море крови за дверью, трупы, которые он – боевой телепортер – оставил, даже не помня, как. Его дар, вспыхнувший, как молния, был загадкой, но, судя по записям с камер, он разнёс нападавших, как вихрь. Он кашлянул, стараясь скрыть смятение, и спросил, почти небрежно, но с затаённой надеждой:

– Не знаете, кто это был? – Он не ждал ответа – слишком мало времени прошло, – но вдруг?

Юсупов слегка прищурился, его глаза, как два клинка, сверкнули

– Скорее всего, французы, – сказал он, и его голос был как удар хлыста. – Ваши интересы в африканском Сахеле, похоже, достали вас даже здесь, на другом конце земли.

Вадим замер, чувствуя, как пол под ногами становится зыбким, как палуба в шторм. Африка? Сахель? Его разум, дырявый, как старое сито, не дал ни единой зацепки, но слова князя легли на сердце тяжёлым камнем. Получается, у него – у Рамодановских – есть дела в Африке, и кто-то, возможно, французы, решил ударить по нему здесь, в Токио? "Пипец какой-то," – подумал он, и эта мысль, грубая, как выстрел, отозвалась в голове эхом. Он бросил взгляд на младшую помощницу, единственную, кто остался рядом – старшую увезли в больницу, и правильно, не гоже гонять раненую с пулей в плече. Младшая, с тугим пучком, стояла чуть поодаль, её пальцы всё ещё мелькали по экрану смартфона, но глаза, тёмные и внимательные, были прикованы к нему, ожидая приказа.

– Вадим Сергеевич, – вдруг сказала она, её голос, лёгкий, но с ноткой нервозности, разрезал тишину. – Номер в гостинице уже ждёт.

Вадим посмотрел на неё, его брови сошлись, и он со значением прищурился, будто спрашивая: "Зачем?" Его молчаливый взгляд, тяжёлый, как свинец, заставил её щёки слегка порозоветь.

– Ну… привести себя в порядок, – добавила она, запнувшись, – туда уже везут свежую одежду… и всё, чтобы… – Она замялась, но её глаза, блестящие, как у лани, говорили о желании угодить.

Он кивнул, не сказав ни слова, но внутри всё кипело. Гостиница? После бойни, крови, трупов? Его разум, как старый механизм, пытался сложить кусочки пазла, но они ускользали, как дым. Он посмотрел на Мисаку, всё ещё скованную, с ошейником на шее, чьё платье, смятое, но всё ещё переливающееся, казалось насмешкой над её бессильной яростью. Её глаза, тёмные, с латиноамериканским огнём, буравили его, но теперь в них было что-то новое – не только гнев, но и тень интереса, как будто она видела в нём не просто похитителя, а равного. Электро-принцесса, дочь дзайбацу Кога, была как буря, запертая в клетке, и Вадим, несмотря на всё, чувствовал, как её огонь тянет его, как магнит.

– Господин Рамодановский, – прервал его мысли Юсупов, его голос был мягким, но с оттенком стали. – Посольство обеспечит транспорт до гостиницы. И…, – он бросил взгляд на Мисаку, – её безопасность тоже на нас, разумеется, пока вы в Японии. Но будьте осторожны. Французы – или кто бы это ни был – не остановятся.

Вадим кивнул, чувствуя, как тяжесть смартфона в кармане жжёт, как раскалённый уголь. Ответы – о его даре, о Сахеле, о дзайбацу – ждали где-то там, в сети, в разговорах с матерью, в её взгляде. Но сейчас он был в центре паутины, где каждый шаг мог стать последним. Он щёлкнул пальцами, и младшая помощница вздрогнула, готовая исполнять.

– Веди, – бросил он, и его голос, холодный, как зимний ветер, был приказом, которому не смеют возразить.

Охранники подняли Мисаку, её платье прошелестело, а ошейник сверкнул, как клеймо. Она бросила на него взгляд, полный огня, но молчала, будто копила силы для нового удара.

Зал ожидания гудел, как улей: зеваки, всё ещё снимавшие на смартфоны, полицейские, суетившиеся вокруг луж крови, и служащие аэропорта, чьи лица были бледными, как мел. За окнами Токио пульсировал неоновыми венами, но здесь, в пропахшем кровью и керосином аду, всё было по-другому. Вадим, шагая к выходу, окружённый своими людьми и её взглядом, чувствовал, как паутина интриг затягивает его всё глубже. Гостиница ждала, как передышка перед боем.

Глава 5

Очередной президентский люкс в гостинице, возвышавшейся над ночным Токио, как стеклянный страж, не вызывал в душе Вадима Сергеевича Рамодановского того трепета, что мог бы у обычного смертного. Комната, просторная, словно зал для приёмов в миниатюрном дворце, раскинулась перед ним в золотистом сиянии торшеров, чьи абажуры из тонкого шёлка отбрасывали мягкие тени на стены, обитые бархатом цвета полуночного неба. Пол устилал ковёр, густой и упругий, как шкура редкого зверя, поглощавший каждый шаг, а в воздухе витал аромат свежезаваренного чая с жасмином, смешанный с лёгким, почти неуловимым шлейфом дезинфицирующих средств – напоминание о недавнем хаосе в аэропорту. Кровать, огромная, с балдахином из прозрачного тюля, манила отдыхом, но Вадим знал: это не просто мебель, а символ его статуса, где каждый предмет – от хрустального графина с виски на низком столике до мини-бара, набитого изысками из разных уголков мира, – был подобран с той выверенной точностью, что граничила с ритуалом. На его памяти это был всего второй такой люкс – первый, в совсем недавно, в Токио, мелькал уже в обрывках воспоминаний, как кадр из старого фильма, – но внутреннее чувство, то самое, что жило в нём глубже разума, кричало: "Это стандарт. Так и должно быть". Оно шептало о привычке к роскоши, к тому, что для него, наследника купеческого дома Рамодановских, президентский люкс – не прихоть, а данность, как воздух для дыхания или власть для правителя.

Мисака – или Мисака-рейлган, как она сама себя провозгласила в тот безумный миг ярости, – по-прежнему оставалась в комнате, связанной, как пленница из древних легенд. Пластиковый жгут, туго стягивающий её запястья за спиной, впивался в нежную кожу, оставляя красные следы, а массивный ошейник, матовый и тяжёлый, с едва заметным гудением подавляющего устройства внутри, сидел на её шее, как клеймо судьбы. Охранники, два крепких парня в чёрных костюмах, с лицами, выточенными из гранита, и глазами, полными безмолвной преданности, оставили её на диване у окна, где ночной Токио раскинулся внизу, как океан огней, пульсирующих в ритме неонового сердца мегаполиса. Вадим, не отводя взгляда от её пылающего лица, щёлкнул пальцами – жест, привычный, как дыхание, и младшая помощница, единственная, кто осталась при нём после того, как старшую увезли в больницу с простреленным плечом, – та самая, с тугим пучком волос и глазами, полными трепетной преданности, – мгновенно отреагировала. Она включила телевизор, висевший на стене напротив, и экран ожил, залив комнату холодным сиянием.

На экране мелькали кадры пресс-конференции: глава дзайбацу Кога, седой патриарх с лицом, высеченным из базальта, стоял за трибуной, освещённой вспышками камер, и его голос, низкий и размеренный, как гул далёкого грома, разносился по залу.

– Я приношу самые глубокие извинения за поведение моей нерадивой дочери, Мисаки Кога, – произнёс он, и его слова, произнесённые на безупречном японском с лёгким акцентом древней аристократии, эхом отозвались в люксе. – Она проявила неуважение к союзникам, к традициям и к чести нашего дома. Мы берём на себя полную ответственность и просим прощения у господина Рамодановского и его семьи.

Камеры поймали его взгляд – холодный, как сталь, но с трещиной вины, – и Вадим, глядя на это, не удержался: из его груди вырвался хохот, громкий, раскатистый, как гром в горах, эхом отразившийся от стен. Он расхохотался, опустившись в кресло у окна, его плечи затряслись, а глаза, всё ещё блестящие от адреналина аэропорта, заискрились иронией.

– Нерадивой дочери! – повторил он про себя, и смех стал ещё громче, почти истерическим, но в нём сквозила горечь триумфа.

Мисака, сидевшая на диване, с руками, стянутыми за спиной, и ошейником, гасившим её электрический дар, покраснела, как спелый плод граната. Её кожа, золотистая, с латиноамериканским оттенком, залилась румянцем, от висков до шеи, где ошейник холодно блестел, подавляя искры, что рвались из её тела. Она злобно дёрнулась, пластиковый жгут скрипнул, впившись глубже, и её глаза, тёмные, как ночное море, вспыхнули такой яростью, что казалось, ошейник вот-вот лопнет от напора.

– Несправедливость! – прошептала она, её голос, хриплый от гнева, был как шипение змеи, готовой к броску. – Всё это – несправедливость мира, родителей, всего этого проклятого общества!

Она не помнила – или делала вид, что не помнит, – как сама отреклась от них, назвавшись пришелицей из другого мира, будто этот бред развязывал ей руки, снимал обязанности перед семьёй, перед дзайбацу, перед традициями, что веками ковали её род. В её голове, наверное, крутились воспоминания о виллах на побережье, о яхтах, рассекающих волны Тихого океана, о балах в Токио, где шампанское лилось рекой, а платья шуршали, как шелест листьев сакуры. Всё это оплачивалось не ею – не её потом и кровью, а золотом Кога, добытым в тенях международных сделок и политических интриг.

Бедняк, ковыряющийся в земле или гнувшийся в поте на фабрике, готов потерпеть, зная, что и богатые плачут – под тяжестью корон, интриг, ожиданий. Но она, Мисака, решила: всё хорошее – себе, а остальным – как придётся. "Нет, голубушка," – подумал Вадим, его смех утих, но в глазах мелькнула сталь, – "в этом мире так не играют. Ты родилась в клетке из золота, и клетка эта – твоя цена. А ошейник… он всего лишь напоминание, что даже принцессы из другого мира подчиняются правилам."

Тем временем на экране телевизора, где диктор с идеально уложенной причёской и голосом, гладким, как шёлк, продолжал комментировать, мелькнули кадры из Петрограда – столицы Российской Республики, города, чьи шпили и каналы, утопающие в тумане Невы, всегда казались Вадиму в воспоминаниях лабиринтом интриг и тайн. Премьер-министр, высокий и сухощавый, с лицом, высеченным из старого дуба, взбирался по трапу самолёта – реактивного монстра, переделанного из стратегического бомбардировщика, гордости Специального лётного отряда "Россия", что обслуживал только высших лиц государства. Самолёт, серебристый гигант с эмблемой двуглавого орла на фюзеляже, стоял на взлётной полосе, окружённый кордонами охраны, чьи силуэты в чёрных плащах казались тенями из другого века. Диктор, с лёгким акцентом, что придавал его словам вес пророчества, произнёс:

– Премьер-министр Российской Республики отправляется в Японию с промежуточной посадкой в Хабаровске. Этот визит, по словам источников, направлен на укрепление двусторонних отношений в свете недавних событий.

Вадим замер, его пальцы, всё ещё пахнущие порохом, сжались на подлокотнике кресла. "А куда лечу я?" – подумал он, и мысль эта, острая, как клинок, пронзила разум. "Правильно, в Хабаровск." Совпадение? Нет, в мире Рамодановских совпадений не бывает – только нити интриг, сплетённые с ювелирной точностью. "И мнится мне, что не в Японию он летит," – добавил он про себя, и в груди шевельнулось предчувствие бури. Премьер-министр, этот старый лис политики, с его речами, что могли усыпить дракона, и руками, что держали нити судеб империй, не просто так садился в бомбардировщик. Хабаровск – город на границе, где Сибирь встречается с Азией, где интересы конгломератов переплетаются с государственными, – был ключом. К дзайбацу Кога? К французам, чьи тени маячили в Сахеле? Или к чему-то большему, что таилось в его собственной памяти, как бомба с тикающим механизмом?

Мисака, заметив его задумчивость, дёрнулась на диване, жгут скрипнул, и она прошипела:

– Что, теперь довольны? Мой отец пресмыкается перед вашим миром, а я…, – её голос сорвался, румянец на щеках стал ярче, как пламя в полумраке, и она отвернулась к окну, где Токио раскинулся внизу, как ковёр из огней и теней.

Вадим смотрел на неё, и в его груди, под слоем адреналина и усталости, разгорелось что-то тёплое, почти болезненное – желание, не просто телесное, а глубокое, как океан, где она, с её огнём и упрямством, была волной, что могла утопить или вознести. Он щёлкнул пальцами, и младшая помощница, всё ещё розовая от предыдущего приказа, подскочила, как стрела.

– Чай, – бросил он, и она кивнула, исчезая за дверью. Люкс, с его бархатом и хрусталём, вдруг показался клеткой – золотой, но тесной. Воспоминания о Петрограде, о матери, чьи глаза, стальные, как сибирская сталь, всегда видели насквозь, нахлынули снова. "Жену найти – не поле перейти," – эхом отозвалось в голове, и он взглянул на Мисаку, чья спина, напряжённая, как струна, говорила о буре внутри. Она была не просто невестой – она была вызовом, пришелицей из другого мира, чей дар, запертый ошейником, всё равно искрил в её глазах. И Вадим, наследник, боевой телепортер, чувствовал, как эта ночь, с её кровью и интригами, только начинается.

Младшая вернулась с подносом, где чашки дымились, распространяя аромат жасмина и чёрного чая, крепкого, как воля его матери. Вадим взял чашку, чувствуя, как горячая фарфоровая поверхность обжигает пальцы, и сделал глоток – горечь чая смешалась с привкусом крови на губах, напоминая о аэропорту. Телевизор бормотал дальше, показывая архивные кадры: премьер-министр на трибуне, его слова о "стратегическом партнёрстве", а за кадром – тени дипломатов, плетущих паутину. Хабаровск. Посадка. Вадим знал: это не совпадение. Его отец, Сергей Иванович, ждал там, в своём кабинете, где карты Африки и Азии лежали, как пасьянс судьбы, а мать, настоящая глава дома, наверняка уже плетёт нити, чтобы вытащить его из этой паутины. Но французы? Сахель? Эти слова, как шипы, впивались в разум, обещая новые воспоминания – пески, сделки, предательства.

Мисака повернула голову, её глаза, всё ещё пылающие, поймали его взгляд.

– Ты смеялся, – прошептала она, и в её голосе была не только злость, но и что-то уязвимое, как трещина в броне. – Над моим отцом. Надо мной.

Вадим поставил чашку, фарфор звякнул о столик, и он шагнул к ней, чувствуя, как ковёр пружинит под ногами, как живое существо.

– Не над тобой, – сказал он тихо, но твёрдо, его голос был как бархат, обёрнутый вокруг клинка. – Над иллюзией, что ты можешь бежать от своего мира. Ты – Кога. Твоя роскошь, твоя сила – это не подарок, а цепь. И ошейник…, – он коснулся пальцем металла на её шее, холодного, как лёд, – всего лишь замок на этой цепи.

Она вздрогнула, её кожа под пальцами была горячей, как угли, и в её глазах мелькнуло что-то – вызов? Желание? – но она отвернулась, жгут скрипнул, и она прошептала:

– Я не твоя. Я из другого мира.

Вадим улыбнулся, криво, устало, и вернулся к креслу, чувствуя, как ночной Токио за окном шепчет секреты. Люкс, с его золотом и бархатом, был передышкой, но Хабаровск звал, как сирена, обещая ответы – и новые бури. А премьер-министр, летящий той же дорогой, был знаком: игра только начиналась, и ставки, как всегда, были его жизнью.

В люксе, где воздух был густым от аромата жасминового чая и лёгкого, почти неуловимого шлейфа дезинфицирующих средств, пропитавших одежду Вадима после аэропорта, время текло, как густой сироп, замедляя мысли и усиливая эхо недавних событий. Стены, обитые бархатом цвета полуночного неба, поглощали свет торшеров, отбрасывая мягкие тени, что танцевали по ковру, упругому, как шкура спящего зверя. За окном Токио раскинулся внизу, как океан огней – неоновые вены мегаполиса пульсировали в ритме далёкого сердца, а далёкий гул улиц, приглушённый стёклами, напоминал шёпот заговора. Вадим Сергеевич Рамодановский, наследник купеческого дома, чьи корни уходили вглубь веков Российской Республики, сидел в кресле, обитом кожей, мягкой, как прикосновение старого друга, и его пальцы, всё ещё пахнущие порохом и железом крови, сжимали чашку с чаем, от которой шёл пар, клубящийся, как призраки воспоминаний. Его рубашка всё ещё саднила воспоминанием о липкой, пропитанной алым ткани – напоминание о бойне, где его дар, боевой телепортер, развернулся, как вихрь, не знающий пощады.

Мисака – или Мисака-рейлган, как она упрямо титуловала себя в те мгновения ярости, что вспыхивали в её глазах, как запертые молнии, – сидела на диване у окна. Её изумрудное платье, смятое в складках, всё ещё переливалось, как чешуя мифического дракона, пойманного в сети, и она, с румянцем на золотистых щеках, бросала на Вадима взгляды, полные той смеси гнева и уязвимости, что делает женщину опаснее любого оружия. Телевизор бормотал в углу, его экран, холодный и безжалостный, показывал бесконечный поток новостей: глава дзайбацу Кога, седой патриарх с лицом, высеченным из базальта веков, склонял голову в поклоне перед камерами, его слова – "извинения за нерадивую дочь" – эхом отдавались в комнате, как приговор. Вадим, только что утихомиривший хохот, что вырвался из груди при виде этой сцены, чувствовал, как в нём зреет странное удовлетворение – не жестокое, но справедливое, как баланс в древнем свитке законов.

– Скоро подвезут Юми, – слова младшей помощницы, произнесённые тихо, но с той преданностью, что граничила с ритуалом, вернули Вадима к реальности, выдернув из паутины размышлений, где нити интриг дзайбацу Кога переплетались с тенями французских заговоров в Сахеле. Она стояла у двери, её фигура, стройная, как ива, в строгом костюме, что подчёркивал её юность и преданность, казалась частью интерьера люкса – незаметной, но необходимой, как тень, что всегда следует за светом. Её тугой пучок волос, чёрный, как ночь, блестел в свете торшера, а глаза, тёмные, с лёгким блеском, ждали его реакции, как страж – приказа.

Вадим моргнул, пытаясь уловить смысл её слов, но они ускользали, как дым от сигареты, что он не курил, но чей запах, кажется, въелся в память. Юми. Имя всплыло, как обломок из кораблекрушения, и он почувствовал, как в груди шевельнулось что-то – не тревога, а лёгкое раздражение от собственной забывчивости. Его разум, дырявый, как старый гобелен, пропускал слишком многое: лица, события, даже желания.

– Зачем Юми? – наконец спросил он, его голос, низкий и размеренный, как гул далёкого мотора, разрезал тишину люкса, заставив Мисаку на диване слегка вздрогнуть, а её ошейник тихо загудеть, подавляя искру, что рвалась изнутри.

Помощница, младшая, с её лицом, ещё детским в своей свежести, но с глазами, что видели слишком многое для её лет, слегка запнулась, её щёки порозовели, как лепестки сакуры под утренним солнцем.

– Ну… вы же хотели расслабиться, после того как приведёте себя в порядок, – проговорила она, её слова, тихие, как шелест листьев, были полны той странной интонации, что граничила с преданностью и лёгким смущением. – Она показала себя хорошо. Да и в принципе вам нравится…

Вадим наклонил голову, его брови сошлись, как тучи перед грозой, и он почувствовал, как в голове защёлкал механизм – не калькулятор статуса, а что-то глубже, инстинктивное, как дыхание зверя в засаде.

– Ну, допустим, ты мне тоже нравишься, и что? – бросил он, его тон был лёгким, почти игривым, но в нём сквозила сталь, та самая, что делала его наследником Рамодановских. – Кто такая Юми?

Помощница замялась, её пальцы, тонкие, как веточки бамбука, нервно сжали край пиджака, и она опустила взгляд, но не из страха – из той скромности, что воспитана годами службы. В этот миг на Вадима обрушилось осознание, как волна, что смывает песчаный замок: Юми. Она была не просто именем, не случайной тенью из клуба, где всё началось – с её кошачьей улыбкой, тёмными волосами, скользящими по бедру, и тем, дерзким, почти вызывающим, занятием в вип-зоне. Нет, она была брелоком, почти довеском к Мисаке, той ниточкой, что связывала одиночество наследников таких состояний – притчу во языцах, где золото и власть отгораживают от мира толстой стеной. Никто не навязывал её, никто не принуждал – это был его выбор, его воля, как выбор оружия перед битвой. Юми – сирота, тщательно отобранная, как жемчужина из раковины, молекулярный генетик с острым умом, что мог бы перевернуть лаборатории, но вместо этого стал тенью для принцессы. Одиночество Мисаки, дочери дзайбацу, было не просто капризом – в Японии, где традиции ковали людей, как мечи, трудно найти равных: подругу, что не пресмыкалась бы перед властью, не завидуя, но понимая. В сериалах чудеса случаются сами, героини находят сестёр по духу в случайных встречах, но в реальной жизни, в мире, где свадьбы скрепляют империи, о таком заботятся заранее – матери, отцы, советники, плетущие паутину связей с ювелирной точностью.

Юми была выбрана для Мисаки – подружка невесты, не в том смысле, что шепчет секреты за чаем, а в том, что делит ношу, становится буфером от одиночества, что грызёт наследников, как ржавчина – золото. Но Вадим, в своей воле, подобрал этот брелок для себя – её глаза, хитрые, как у лисы, её тело, гибкое, как ива на ветру, и ум, острый, как скальпель, что резал не только гены, но и скуку. Она понимала правила этого мира, где щелчок пальцев – не прихоть, а закон, и реагировала на него, как на зов судьбы: мгновенно, без вопросов, с той преданностью, что граничила с искусством. Ему позволено было с ней всё – в любое время, в любой миг, – но это не ферма, не гарем красоток, разводимых для забавы. У неё была своя жизнь: лаборатории, исследования, ночи за микроскопом, где молекулы танцевали, как звёзды в хаосе. Просто, если ему захочется – её тела, её тепла, даже детей, – она примет это с радостью, потому что в этом мире, где наследники – пешки на доске империй, такая связь – не унижение, а честь, якорь в буре.

И тут, как удар молнии, до Вадима дошло. Он пристально посмотрел на младшую помощницу, стоявшую перед ним, её фигура, стройная, с лёгкой дрожью в коленях, вдруг предстала в новом свете. Она была всегда рядом – тень, что не отстаёт ни на шаг, от Петрограда до Токио, от кабинетов до клубов. Её глаза, тёмные, с блеском преданности, её щёки, что розовели под его взглядом, – это не случайность. Она привлекала его, как магнит, и теперь, в тишине люкса, где телевизор бормотал о премьер-министре, летящем в Хабаровск, он понял: это тоже часть правил. Помощница – не просто слуга, а звено в цепи, отобранное с той же тщательностью, что и Юми. Её юность, её неопытность – это не минус, а чистый лист, готовый принять его волю.

– Понимаю, Вадим Сергеевич, – промямлила она, её голос, тихий, как шелест листьев, сорвался на шёпот, и она опустила взгляд, щёки залились румянцем, густым, как вино. – Я у вас совсем недавно, и у меня нет опыта… совсем…

Вадим наклонился ближе, его глаза, острые, как клинок, поймали её взгляд, и он почувствовал, как в груди шевельнулось что-то – не жалость, а любопытство, смешанное с той властью, что текла в его венах, как река.

– В каком смысле нет опыта? – спросил он, его тон был мягким, но с подтекстом, что заставил её вздрогнуть, как лань под прицелом.

Она замялась, её пальцы, тонкие, как веточки, сжали подол юбки, и румянец стал ярче, как пламя свечи в полумраке.

– Ну… в смысле расслабления, – прошептала она, её слова падали, как лепестки, – только теоретический…

Вадим замер, а потом, внезапно, его губы растянулись в улыбке – широкой, развесёлой, как у мальчишки, поймавшего тайну.

– В фантазиях только, что ли? – спросил он, и его голос, низкий, с ноткой смеха, разнёсся по люксу, заставив Мисаку на диване повернуть голову, её глаза вспыхнули любопытством, смешанным с ревностью.

– Ну… да, – подтвердила она, её голос сник, как угасающий огонёк, и она опустила голову, пучок волос качнулся, обнажив шею, бледную, как фарфор.

В этот миг она была не помощницей, а девушкой – юной, неопытной, с мечтами, что роились в голове, как бабочки в саду, – и Вадим почувствовал укол, странный, почти нежный. Этот мир, с его правилами и цепями, ломал не только принцесс вроде Мисаки, но и таких, как она – верных, преданных, готовых на всё, чтобы угодить.

Телевизор в углу бормотал дальше, показывая кадры премьер-министра, взбирающегося по трапу бомбардировщика, его силуэт, тёмный на фоне рассвета, казался символом – полёт в Хабаровск, к границе, к интригам, где его ждали отец и мать, плетущие нити. Вадим щёлкнул пальцами, и помощница вздрогнула, поднимая взгляд.

– Юми пусть ждёт, – сказал он, его голос стал тише, но твёрже. – А ты… – он помедлил, глядя на неё, и в его глазах мелькнуло что-то новое, как проблеск зари. – Расскажи о своих фантазиях.

Она замерла, румянец вспыхнул ярче, и люкс, с его бархатом и хрусталём, вдруг стал интимнее, как сцена перед бурей. Мисака, на диване, дёрнулась, жгут скрипнул, и её глаза, полные огня, поймали его взгляд – в них была ревность, но и вызов, как будто она, даже скованная, была готова бороться за место в его мире. За окном Токио шептал секреты, а в люксе, пропитанном чаем и желаниями, начиналась новая глава – не интриг, а чего-то более личного, где правила купеческого дома смешивались с биением сердец.

Вадим Сергеевич Рамодановский, наследник купеческого дома, чьи корни уходили вглубь веков Российской Республики, как корневища сибирского кедра, сидел в кресле, обитом кожей, мягкой и тёплой, как прикосновение старой любовницы, и его пальцы, ещё ноющие от отдачи пистолета в аэропорту, сжимали подлокотник, оставляя едва заметные вмятины.

Младшая помощница, единственная, кто осталась при нём после того, как старшую, с простреленным плечом, увезли в больницу – и правильно, не гоже гонять раненого человека, да ещё с пулей, что рвала плоть, как когти тигра, – стояла у двери, её фигура, стройная, как молодая берёза, в строгом костюме, что подчёркивал её юность и преданность, казалась частью интерьера люкса – незаметной, но необходимой, как тень, что всегда следует за светом. Её тугой пучок волос, чёрный, как воронье крыло, блестел в свете торшера, а глаза, тёмные, с лёгким блеском, ждали его реакции, как страж – приказа. Она была свежей, как утренняя роса, и её щёки, всё ещё розовые от предыдущего разговора, добавляли ей той невинности, что граничила с искусством соблазна.

И в этот миг Вадим понял, что и с ней ему позволено всё. Осознание пришло, как вспышка молнии в ясном небе – тихая, но ослепительная, прорезающая тьму его дырявой памяти. Он бы не удивился, если бы в её контракте, том самом, что подписывался в полумраке кабинетов Петрограда, под прицелом глаз матери, всё это было тщательно прописано: пункты о преданности, о "расслаблении", о том, что тело и душа – инструменты службы. Она, конечно, осознавала, на что шла, ставя подпись – чернила, ещё свежие, впитывались в бумагу, как кровь в землю. По первым впечатлениям она не дура: глаза, острые, как скальпель, видели настоящие законы мира вершин, где власть – не король, а паутина, где каждый узел – жизнь, а разрыв – смерть. В этом мире, где наследники купеческих домов, как он, Рамодановский, плетут нити империй, а дзайбацу Кога выковывают мечи из золота, такие, как она, – не жертвы, а соратницы, знающие цену каждого жеста, каждого вздоха.

– Я наполню джакузи? – обратилась она к нему, её голос, тихий, как шелест листьев в саду дзен, был полон той странной смеси – преданности и лёгкого трепета, что делает слова почти осязаемыми, как прикосновение.

Она стояла, слегка наклонив голову, и её пучок качнулся, обнажив шею, бледную, как фарфор, с лёгкой жилкой, что пульсировала под кожей.

Вадиму даже самому стало интересно – хм, фантазии у неё, значит, такие? Джакузи, пена, пар, поднимающийся, как туман над рекой, и её тело, юное, неопытное, но жаждущее, как плод, готовый сорваться с ветки. Он представил это на миг – воду, горячую, обволакивающую, как объятия, и её глаза, полные той теоретической страсти, что роится в голове, как бабочки в клетке, – и почувствовал, как в груди шевельнулось тепло, почти звериное.

– Иди, – дал он согласие, его голос, низкий и размеренный, был как приказ, отлитый из бронзы, и она кивнула, исчезая за дверью ванной комнаты, где уже слышался шум льющейся воды, как далёкий водопад в горах.

А потом Вадим щёлкнул пальцами, бросив взгляд на охранников – двух крепких теней в чёрных костюмах, с лицами, выточенными из гранита, и глазами, что видели слишком многое, чтобы удивляться. Они сразу поняли: обстановка накалялась, но не той жарой, когда их мускулы и сталь нужны, а той, что рождается в полумраке, за закрытыми дверями. Они поклонились – низко, но без подобострастия, как воины, знающие своё место в иерархии, – и бесшумно вышли, дверь за ними закрылась с мягким щелчком, оставив люкс в интимной тишине, нарушаемой только бормотанием телевизора и шумом воды из ванной.

Вадим встал, его движения были плавными, как у хищника, что сбрасывает шкуру после охоты, и начал скидывать с себя одежду – рубашку, брюки, бельё – демонстративно, совершенно не стесняясь Мисаки, своей невесты, сидевшей на диване, скованной, как пленница из древних саг. Плевать ему было на все её слова – "Я не твоя, я из другого мира" – они звучали в голове, как эхо далёкого грома, но сейчас, в полумраке люкса, они теряли силу, как тени перед рассветом. Его тело, мускулистое, с рельефом, выкованным тренировками и дарами, что текли в венах, как река, обнажилось, и воздух, прохладный, коснулся кожи, вызывая мурашки, как лёгкий ветерок над озером. Он не смотрел на неё – или делал вид, что не смотрит, – но чувствовал её взгляд, тяжёлый, как свинец, прикованный к нему, к его плечам, спине, бёдрам, где мышцы перекатывались, как волны под штормом.

И вот, когда он всё скинул, стоя обнажённым в центре комнаты, как воин после битвы, готовый к новой, он собрался идти в ванную комнату, к поджидавшей его помощнице с её фантазиями – пена, вода, её тело, юное и трепещущее, как лист на ветру. Шум льющейся воды манил, как сирена, обещая забвение в тепле и прикосновениях. Но в этот миг он задержался, обратив внимание на взгляд Мисаки – тот, что скользил по нему, полный интереса, как у кошки, увидевшей мышь, но с чем-то большим, почти голодным, что мелькнул в её тёмных глазах с латиноамериканским огнём. Её губы приоткрылись, дыхание участилось, и на миг, всего на миг, ошейник и жгут забылись – она была женщиной, а он – мужчиной, и воздух между ними заискрился, как перед грозой. Но стоило только ей осознать, куда он смотрит, куда тянется её взгляд, всё сразу погасло: румянец вспыхнул на щеках, яркий, как пламя, и она отвернулась, её плечи напряглись, жгут скрипнул, впившись глубже, как напоминание о цепях.

Вадим улыбнулся – криво, устало, но с той искрой, что рождается в глазах охотника, – и не пошёл в ванную. Шум воды всё ещё лился, как фоновая мелодия, но его внимание приковал телевизор, где экстренные новости ворвались, как ураган, разметав рутинные репортажи. Диктор, с лицом, выточенным из фарфора, и голосом, гладким, как масло, объявил:

– В Российской Республике наконец появился свой боевой телепортер!

Экран мигнул, показывая архивные кадры: вспышки, смазанные силуэты, тела, падающие, как срезанные колосья, и комментатор, с ноткой благоговения, продолжил:

– В мире всего четыре таких дара – редкость, что приравнивают к ядерной триаде. Когда-то их было столько же, но без русских: американец, китаец, европеец и африканец. Одного удалось устранить – цена была такой, что мир задохнулся от шока, – войны, санкции, тени дипломатов в полумраке кабинетов. Но теперь – русский. И это меняет всё.

Вадим замер, его обнажённое тело, освещённое экраном, отбрасывало тени, как статуя воина в древнем храме. Он знал – чувствовал в костях, в крови, что это о нём. Боевой телепортер – не просто дар, а оружие, что может перевернуть доску империй, как бог, швыряющий кубики судьбы. В мире, где силы измеряют не бомбами, а такими, как он – миг, и ты здесь, удар, и враг падает, – четыре таких – это баланс, хрупкий, как лёд под ногами. Без русских баланс был другим, но теперь… Он вспомнил – или, вернее, обрывки воспоминаний нахлынули, как волна: тренировки в сибирских лесах, где снег хрустел под ногами.

Одного убили – цена была адской: войны, что вспыхивали, как порох, санкции, что душили экономики, тени наёмников в полумраке Африки, где Сахель, пески и жажда, стали ареной. Теперь – русский. И премьер-министр, летящий в Хабаровск, не просто так садится в бомбардировщик Специального отряда "Россия" – он летит к нему, к Вадиму, к тому, кто меняет баланс сил, как бог, переставляющий звёзды.

Мисака, заметив его заминку, повернула голову, её глаза, всё ещё пылающие, поймали отблеск экрана.

– Телепортер… – прошептала она, и в её голосе была не злость, а что-то новое – благоговение? Страх? – Ты… это ты?

Вадим не ответил, его обнажённое тело, освещённое синим сиянием телевизора, казалось статуей – мускулы, напряжённые, как струны, кожа, покрытая мурашками от прохладного воздуха, и глаза, что горели, как угли в ночи. Он щёлкнул пальцами, и шум воды из ванной усилился, но помощница не вышла – она ждала, зная правила. Люкс, с его бархатом и хрусталём, вдруг стал ареной – не для страсти, а для откровения. Хабаровск звал, премьер летел, и Вадим, боевой телепортер, чувствовал, как паутина мира затягивает его, обещая славу – и смерть.

Глава 6

Наконец, Вадим двинулся – его шаги, бесшумные на ковре, были плавными, как у хищника, что возвращается в логово после охоты, и он направился в ванную комнату, где шум льющейся воды манил, как сирена из древних легенд, обещая забвение в тепле и пене. Дверь, тяжёлая, из полированного дуба с золотыми ручками, отворилась с мягким скрипом, выпуская волну пара, горячего и влажного, что обволакивал кожу, как объятия забытой любовницы.

Ванная была святилищем роскоши: мраморные стены, белые, как снег на вершинах гор, отражали свет свечей, расставленных по краю огромной джакузи, где вода бурлила, как кипящее озеро в вулкане, пузыри вспучивались и лопались, выпуская аромат лаванды и сандала, смешанный с морской солью, что добавляла пене бархатистости. Джакузи, круглая, как луна в полнолуние, вмещала в себя целую баню, и вода в ней искрилась, отражая пламя свечей, танцующих, как феи в полумраке.

Там ждала помощница – младшая, с тугим пучком волос, что теперь растрепался от пара, делая её лицо ещё более юным, как у девушки из сна, – и её фантазия, что оказалась куда более изощрённой, чем Вадим мог предположить. Она стояла у края джакузи, её костюм, строгий, как доспехи, был сброшен, оставив тело в тонком белье, белом, как лепестки лотоса, что подчёркивало её стройность, хрупкость плеч и изгиб бёдер, как у статуэтки из фарфора. Её глаза, тёмные, с блеском преданности, смешанной с трепетом, поймали его взгляд, и она кивнула, скинув сначала остатки одеяний, опускаясь в воду первой, её движения были грациозными, как у лебедя, скользящего по озеру.

Вадим, вошёл следом, вода, горячая, как поцелуй, обволокла его тело, расслабляя мышцы, носящиеся от напряжения дня, и он опустился на сиденье, откинувшись назад, чувствуя, как пена липнет к коже, как бархат.

И вот он сидит себе в ванной, вода в ней бурлит, пузыри лопаются с тихим чмоканьем, как поцелуи, и никого вокруг… Нет, помощница не пропала. Просто у неё оказалась такая фантазия, которую Вадим ну никак не ожидал – она нырнула под воду, грациозно, как русалка в глубины, и устроилась между его ног, её волосы, чёрные, как ночь, расплылись в пене, как водоросли в океане.

А причём здесь фантазия? А при том, что она умеет задерживать дыхание – не рекорд, конечно, но почти на пятнадцать минут, тренированная в бассейнах Петрограда, где воздух был пропитан солью и амбициями. И нет, вы опять не угадали: она вовсе не демонстрирует свой рекорд нахождения под водой, но фантазия у неё безусловно связана именно с этим. Она делает минет, глубокий, Вадиму, не всплывая, её губы, мягкие, как лепестки, обхватывают его, язык скользит, как змея в траве, а дыхание, задержанное, позволяет ей оставаться там, в тёплой, бурлящей глубине, где пузыри лопаются, как искры, а её движения – ритмичные, настойчивые, как волны, накатывающие на берег.

Что в этом может быть для неё привлекательного – для него совершенно непонятно: теснота, духота под водой, риск, что лёгкие взорвутся, как перезрелый плод? Но она сама именно этого пожелала, её глаза, перед погружением, блестели той смесью страха и возбуждения, что делает акт почти ритуалом.

Ну, хозяин, как говорится, барин. Если женщина просит, то как тут отказать, даже если эта просьба оказалась крайне неожиданной, как удар молнии в ясный полдень?

Думалось, всё будет гораздо традиционней: она – у края, он – в воде, руки, скользящие по коже, поцелуи, что плавят лёд напряжения, как солнце – снег. Но её фантазия, эта подводная симфония, где каждый глоток воздуха – роскошь, а каждое движение – вызов, захватила его, как вихрь, и он откинулся, чувствуя, как вода плещется, обволакивая бёдра, а её губы, невидимые, но ощутимые, работают с той преданностью, что граничила с искусством.

Его разум, дырявый, как старый свиток, пропускал мысли: о Мисаке, чей взгляд, полный огня, жёг спину через стену; о Юми, брелоке, что ждала снаружи; о даре, боевом телепортере, что сделал его легендой, как ядерная триада в мире, где силы измеряют не бомбами, а вспышками.

И тут его из размышлений прервал некто, вошедший в ванную – шаги, лёгкие, но уверенные, как у кошки, что крадётся по крыше. Дверь скрипнула, пар заклубился, и Вадим, моргнув, оглянулся, вода плеснула, забрызгав мрамор.

– Мисака? – спросил он, его голос, хриплый от удовольствия и удивления, разнёсся эхом по помещению, где зеркала, запотевшие, отражали его силуэт, размытый, как сон.

Логично, подумал он, что она могла вломиться – даже связанная, с жгутом, что впивался в запястья, и ошейником, гасившим искры, ей бы наглости хватило, чтобы прорваться, как буря через дамбу.

Но нет, это оказалась Юми – тёмные волосы, блестящие, как обсидиан, скользили по плечам, её платье, чёрное, облегающее, как вторая кожа, подчёркивало изгибы, а глаза, хитрые, как у лисы в норе, поймали его взгляд с той кошачьей улыбкой, что он помнил из клуба.

– А ты чего здесь забыла? – спросил он, опешив, вода плеснулась снова, когда он дёрнулся, и его голос, низкий, с ноткой раздражения, смешанного с любопытством, повис в пару.

Ведь точно же распорядился не привозить её – отменить, стереть из планов, как ненужный черновик. Но она стояла, ни капли не смущённая, её губы изогнулись в той самой улыбке, что обещала секреты и опасности.

– Ты позвал, – нимало не смутившись, заявила она, её голос, низкий, с лёгким акцентом, был как бархат, обёрнутый вокруг клинка, и она шагнула ближе, пар обвил её ноги, как туман в саду. – Раз ты пожелал расслабиться, значит, я всё сделаю, чтобы ты получил требуемое.

Вадим замер, чувствуя, как вода остывает вокруг, а её слова ложатся на разум, как пазл, что вдруг сложился.

– Подожди, неужели никто не озаботился сообщить об отмене даже не моего приказа? – спросил он в лоб, его тон стал жёстче, как сталь, что звенит перед ударом, и он выпрямился, пена соскользнула с груди, как снег с горы.

Юми рассмеялась – тихо, мелодично, как звон колокольчика в ветре, – и её глаза, тёмные, с искрой, скользнули по воде, где тень помощницы, не всплывавшей, шевелилась в ритме.

– Озаботился, – ответила она, её слова падали, как лепестки сакуры. – Мне перезвонили, но раз ты пожелал расслабиться, значит, я здесь. Чтобы помочь.

– Ну, как бы уже есть кому, – немного растерянно намекнул Вадим, его взгляд скользнул под воду, где движения помощницы, настойчивые, но неумелые, продолжались, и он почувствовал, как жар приливает к щекам – не от стыда, а от абсурда ситуации, где фантазия юной девушки сталкивалась с реальностью его мира.

Юми улыбнулась шире, её зубы блеснули, как жемчуг, и она опустила руку под воду, её пальцы, тонкие, но уверенные, коснулись бедра помощницы, управляя движениями – мягко, но настойчиво, как дирижёр оркестра, что ведёт симфонию. Помощница, под водой, дёрнулась, но не всплыла – её дыхание, задержанное, позволяло ей оставаться, а рука Юми добавила ритма, глубины, превращая неопытность в искусство.

– Не переживай, – прошептала Юми, её голос стал ниже, почти интимным, как шёпот в полумраке. – Я ей помогу. Судя по движениям, опыта у неё мало, хотя под водой она держится молодцом. – Её пальцы скользнули глубже, и Вадим почувствовал, как тело отзывается, волна удовольствия накатывает, как прилив.

– Юми, скажи-ка мне на милость, какого чёрта сейчас происходит? – решил он напрямую выяснить, его голос, хриплый от напряжения, разнёсся по ванной, где пар клубился, как дым от костра, и зеркала, запотевшие, отражали их силуэты – размытые, как сон в жару.

Юми подняла взгляд, её глаза, хитрые, как у лисы, поймали его, и она наклонилась ближе, вода плеснула, забрызгав её платье.

– Происходит? – переспросила она, её тон был лёгким, но с подтекстом, как яд в вине. – Твоя помощница – не дура и воспользовалась возможностью на контакт близкого рода с сильным псиоником. Не знаю, она просто слабый ПСИ или вовсе без дара, но в любом случае всё это будет ей на пользу, особенно в последнем случае. Даже от единичного контакта можно получить прорыв, если ты не будешь быковать. У женщин сильное преимущество перед мужчинами в таких контактах – семя сильного одарённого, очень мощный стимулятор процессов. Сама немного в шоке, что была в контакте с боевым телепортером, хотя ты считался вовсе бездарным. Ну, тогда, пока всё не вылезло наружу…

Её слова повисли в пару, как дым, и Вадим почувствовал, как мир сжимается, как воздух в лёгких перед нырянием. Псионик? Контакт? Семя как стимулятор? Это было не просто удовольствие – ритуал, алхимия тела и дара, где его сила, боевой телепортер, текла не только в вспышках телепортации, но и в семени, как эликсир, что мог разбудить спящие таланты. Хм….

Помощница, под водой, дёрнулась под рукой Юми, её движения стали глубже, ритмичнее, и Вадим почувствовал, как волна накатывает, но разум его, острый, как клинок, цеплялся за слова: "считался бездарным". Кто считал? Мать? Отец? Дзайбацу? И Юми – брелок, подруга Мисаки, генетик, что резала молекулы, как нити судьбы, – знала больше, чем говорила. Её рука, под водой, управляла, как дирижёр, и Вадим, откинувшись, почувствовал, как прорыв – её или его – приближается, как буря.

В ванной комнате президентского люкса, где пар клубился, как призраки забытых снов, густой и влажный, пропитанный ароматом лаванды и сандала, что исходил от пены, вспучившейся в джакузи, словно белый океан в миниатюре, Вадим Сергеевич Рамодановский, наследник купеческого дома, чьи корни, как корневища древнего дуба, уходили вглубь веков Российской Республики, откинулся на бортик, чувствуя, как горячая вода обволакивает тело, расслабляя мышцы, носящиеся от напряжения, как струны лютни после бури.

Пузыри лопались с тихим чмоканьем, как поцелуи в полумраке, выпуская ноты соли и эфирных масел, что смешивались с его потом – солёным, как воспоминания о крови в аэропорту, – и воздух, тяжёлый, насыщенный влагой, казался живым, дышащим существом, что шептал секреты о тех, кто бывал здесь до него: дипломатах с лицами, выточенными из мрамора интриг, и магнатах, чьи сделки ковались в тепле, как мечи в горниле. Зеркала, запотевшие, как глаза после слёз, отражали его силуэт – размытый, мускулистый, с рельефом, выкованным тренировками и дарами, что текли в венах, как река из расплавленного серебра, – и тень помощницы, невидимой под водой, где её движения, настойчивые, ритмичные, как прилив, продолжались, не всплывая, с той преданностью, что граничила с ритуалом, жертвой во имя своего прорыва. Или он опять думал что-то не то, поскольку всё ещё не понимал причин поступков, окружающих его людей до конца.

Юми, подруга невесты, генетик с умом, острым, как скальпель, стояла у края джакузи, её чёрное платье, облегающее, как вторая кожа, намокло от пара, прилипая к изгибам тела – бёдрам, полным, как спелые плоды, и груди, что вздымалась в ритме дыхания, – и её глаза, хитрые, как у лисы в норе, поймали его взгляд, полный той смеси удивления и любопытства, что рождается в миг, когда мир перестаёт быть предсказуемым. Её волосы, тёмные, как обсидиан, скользили по плечам, влажные от пара, и она наклонилась ближе, её рука, тонкая, но уверенная, всё ещё управляла движениями под водой, где помощница, юная, с её неопытной, но жадной страстью, продолжала, задерживая дыхание, как ныряльщица в бездну, где каждый глоток – роскошь, а каждое касание – вызов. Вода плескала, забрызгивая мрамор, белый, как снег на вершинах Фудзиямы, и пар клубился, как дым от костра, где жгут интриги.

– А тем временем, – продолжила Юми свой рассказ, её голос, низкий, с лёгким акцентом, что придавал словам вкус экзотического вина, был как бархат, обёрнутый вокруг клинка, – мы пытались разобраться, когда случился кризис. Нет, не в стране – в отдельно взятом дзайбацу Кога. Естественно, стали разбираться, и ниточка за ниточкой отмотали ситуацию на восемь лет назад, когда конгломерат "Купеческий дом Рамодановских" начал свою экспансию в Японию. Причин для которой, казалось бы, и не было вовсе. Рынок – устоявшийся, давно поделенный, как пирог на пиру самураев, где каждый кусок охраняется традициями и мечами. Вхождение – трудно, дорогостояще, как штурм неприступной крепости, где стены – не камень, а бюрократия, а рвы – сети связей. Но…, – она помедлила, её пальцы под водой усилили ритм, и Вадим почувствовал, как волна накатывает, теплая, неумолимая, – вы наплевали на такие тонкости.

Просто взяли и сделали. Никто в стране вначале и не обратил на это внимания. Да мало ли разных чудаков на свете – заморских авантюристов с деньгами, что капают, как дождь в сезон тайфунов. Ведь ничто не предвещало беды… от Китая.

Её слова падали, как лепестки сакуры в вихре ветра, и Вадим, откинувшись, чувствовал, как вода плещет по груди, обволакивая, как воспоминания, что роятся в голове, – обрывки: переговоры в полумраке токийских кабинетов, где воздух был пропитан саке и амбициями, контракты, подписанные кровью чернил, и первые фабрики, что выросли, как грибы после дождя, на земле, где раньше цвели вишнёвые сады.

Юми продолжала, её голос стал ниже, почти интимным, как шёпот в полумраке, где тела сплетаются, а секреты – как нити:

– Но время шло, а заморский сосед вторгался во всё новые сферы производства и ронял нормы прибыли. Да что там – делал производство убыточным на островах. У нас дорогая рабочая сила, но до недавнего времени это не сильно сказывалось на экономике. Мы занимались высокомаржинальными производствами – электроникой, что сияла, как звёзды в небе Киото, робототехникой, где машины танцевали, как гейши на балу, и фармацевтикой, где пилюли ковались из молекул, как эликсиры бессмертия. А вот китайцы не захотели остановиться на копировании линий производства консервов – тех банок, что стояли на полках супермаркетов, скромные, как крестьяне в поле. Стали делать геологоразведочное оборудование, алмазы, что сверкали в ювелирных лавках Гинзы, и добрались до электроники – того, чем мы гордились, как самурай – своим мечом. Мало нам было корейцев, с их хитрыми чипами, что крали рынок, как воры в ночи, так теперь ещё и они – драконы с Поднебесной, чьи когти рвали нашу гордость.

Вода бурлила, пузыри лопались, выпуская ноты соли и лаванды, и Вадим почувствовал, как тело отзывается на движения под водой – помощницы, чьи губы, невидимые, но ощутимые, скользили, как змея в траве, с той преданностью, что граничила с экстазом, – но разум его цеплялся за слова Юми, как якорь за дно. Он вспомнил – или, вернее, обрывки нахлынули, как волна: первые инвестиции в Японию, где его мать, с глазами, стальными, как сибирская сталь, сидела за столом переговоров, её голос, холодный, как зимний ветер над Невой, рубил возражения, как топор – ветви.

Экспансия – не прихоть, а стратегия, где каждый шаг был взвешен, как золото на весах, и Китай, этот великан с тысячелетней тенью, стал катализатором, что ускорил их ход. Юми наклонилась ближе, её платье, намокшее, прилипло к коже, обрисовывая изгибы, полные, как спелые плоды манго, и её рука под водой усилила ритм, заставив Вадима сжать кулак, вода плеснула, забрызгав мрамор.

– Но как оказалось, не только, – продолжила она, её тон стал задумчивым, как шелест листьев в саду дзен. – Как в итоге стало понятным, вы – Рамодановские – как хищники, выжидали, когда жертва ослабнет, и заранее подбирали новые области для охоты.

С другими дзайбацу вы вступали в союзы – как мосты через реки, где кровь смешивалась с кровью, а золото – с золотом, – но с Кога вы были беспощадны. Дзайбацу мог сгинуть в пучине времени, утонуть в долгах и забвении, как старая крепость под натиском волн, если бы другие не подсказали правильный выход.

Ведь наследник Рамодановских был холост и не имел дара – или так думали, – и наследница Кога для вас была самим благословением небес. Ведь всем известно, что одарённая невестка всегда родит одарённого ребёнка, а сильная одарённая – сильного, и значит, следующее поколение Рамодановских станет ещё и сильными псиониками. Конечно, если папа сильный, а мама без дара, то тут бабушка надвое сказала – дар может унаследоваться по-разному, как река, что делит русло. Но тут… В общем, стала понятна и стратегия.

Юми помедлила, её пальцы под водой замедлились, давая передышку, и она посмотрела на него, её глаза, хитрые, как у лисы, поймали его взгляд, полный той смеси удивления и горечи, что рождается в миг, когда мир раскрывает свои клыки.

– Так что Кога решили отдать свою дочь за вас, мой господин, – глубокомысленно завершила она свою речь, и её слова повисли в пару, как дым от ладана в храме, где молятся о союзах и судьбах.

Это было познавательно для Вадима – очень, как глоток холодной воды в жару, что проясняет разум, но оставляет привкус соли. Он улыбнулся, криво, устало, чувствуя, как тело отзывается на движения под водой – помощницы, чьи губы, невидимые, но жадные, продолжали, с настойчивостью, – и сказал, его голос, низкий, с ноткой иронии, разнёсся по ванной, эхом отразившись от зеркал:

– Получается, они решили, что дар электричества нам Рамодановским к лицу.

Юми рассмеялась – тихо, мелодично, как звон колокольчиков в саду, где сакуры шепчут секреты ветру, – и её рука под водой возобновила ритм, глубже, настойчивее, заставив Вадима сжать бортик джакузи, мрамор холодный, как правда.

– Почему? Дар пси не окрашен и передаётся ведь только мощь, – ответила она, её тон стал серьёзным, как свиток с пророчеством. – Какой именно дар зависит только от человека – от крови, от воли, от звёзд, что светят в миг зачатия. Если дети пошли бы в Мисаку, вероятность того, что у них было что-то с электричеством, безусловно, имелась бы – искры в венах, молнии в глазах, сила, что рвёт цепи. Но как оказалось, все Кога ошибались, и ты сам одарённый, и все расклады значит были совершенно иными. Мы думали, что выдайм одарённую за бездарного жениха, а получили телепортера – боевого, как вихрь в аду, что разит врагов, не давая вздохнуть.

Вадим почувствовал, как вода остывает вокруг, пузыри лопаются реже, выпуская ноты соли и лаванды, а её слова ложатся на разум, как пазл, что вдруг сложился в картину – мозаику интриг, где Кога, ослабленные китайским драконом, что грыз их прибыли, как волк – кость, увидели в нём спасение, но ошиблись в расчётах.

Его дар, скрытый, как кинжал в рукаве, вспыхнул в аэропорту, и теперь мир знал – русский телепортер, четвёртый в сонме легенд, где каждый – ядерная триада в человеческом облике.

Премьер летел в Хабаровск не просто так – к нему, к Вадиму, чтобы забрать, защитить, использовать. Хотя, скорее только последнее.

Юми наклонилась ближе, её платье, намокшее, прилипло к коже, обрисовывая изгибы, и её губы коснулись его уха, горячие, как дыхание: "Они думали, что дарят дочь, а подарили будущее."

Помощница под водой дёрнулась, её движения стали быстрее, жаднее, и Вадим почувствовал, как прорыв – её или его – приближается, как буря, что накатывает на берег. В люксе, за дверью, Мисака, скованная, наверняка слышала – её ошейник гудел, но не мог заглушить шёпот ванной, и Вадим улыбнулся, в полумраке: этот мир, с его дарами и цепями, был лабиринтом, где каждый контакт – прорыв, а каждый союз – оружие. Юми отстранилась, её глаза блеснули, как звёзды.

Зеркала, запотевшие, как глаза после слёз разлуки с любимой, отражали силуэт Вадима – размытый, мускулистый, с рельефом, выкованным тренировками, – и тень помощницы, невидимой под водой, где её движения, настойчивые, ритмичные, как прилив луны над Тихим океаном, продолжались, не всплывая.

И в этот миг накатила волна, словно снежная лавина, неумолимая и всепоглощающая, что срывает деревья с корнями, засыпая мир белым безмолвием. Она хлынула, горячая, как расплавленный металл в горниле, обрушиваясь на тело Вадима, заставляя мышцы содрогнуться в конвульсии экстаза, где каждый нерв, каждая клетка вспыхнула, как звезда в ночном небе, и он расслабился, на миг полностью, позволяя себе утонуть в этой бездне, где мир с его интригами, дарами и цепями отступил, как тени перед рассветом. Его дыхание стало прерывистым, как ветер в бурю, грудь вздымалась, вода плескала, забрызгивая мрамор, белый, как снег на вершинах, где боги шепчут секреты ветру, и он закрыл глаза, чувствуя, как эхо удовольствия отдаётся в костях, как гул далёкого грома в горах.

Юми, лишь усмехнулась – её губы изогнулись в той кошачьей улыбке, что он помнил из клуба, где неон резал глаза, как бритва, а музыка била по вискам, как молот. Она отпустила помощницу, её пальцы, тонкие, но уверенные, как нити паутины, скользнули по воде, освобождая, и та, юная, с её неопытной, но жадной страстью, замерла под поверхностью, ожидая сигнала, как ныряльщица в бездну, где каждый глоток – роскошь, а каждое касание – вызов, ритуал, где тело становится алтарём, а дар – жертвой богам.

Юми встала и скинула платье одним движением – ткань соскользнула, как шелк с плеч гейши после представления, обнажив кожу, золотистую, с лёгким блеском пота, и тело, гибкое, как ива на ветру. Разговор угас сам собой, как костёр, что догорает в ночи, оставляя только жар и пепел, – слова Юми о кризисе Кога, о нитях интриг, сплетённых восемь лет назад, повисли в пару, как дым от ладана в храме, где молятся о союзах и судьбах, и тишина ванной стала интимной, тяжёлой, как воздух перед грозой.

Для Вадима пришло время для размышлений – глубоких, как колодец в саду дзен, где вода отражает луну, полную тайн, и он, откинувшись, чувствовал, как вода остывает вокруг, пена оседала, обнажая кожу, золотистую в свете свечей, что мерцали на краю джакузи, как звёзды, упавшие в океан страсти.

Значит, история с Мисакой – далеко не спонтанная, как вспышка молнии в ясном небе, а плод долгой игры, что началась восемь лет назад, когда первые щупальца Рамодановских потянулись к Японии, как корни плюща, что душат древний дуб, медленно, но неумолимо. Хотя, это без гарантии – память его, дырявая, как старый свиток, пропускает слишком многое, – но в любом случае история Купеческого дома в Японии – это не история одного дня, не порыв, а симфония, где каждая нота – сделка, каждый аккорд – предательство, и в ней явно много всего: теней дипломатов в полумраке чайных домов Токио, где пар от заварки клубится, как дым от курительных трубок, контрактов, подписанных чернилами, что казались кровью, и фабрик, что выросли, как грибы после дождя, на земле, где раньше цвели вишнёвые сады, символы эфемерной красоты.

Восемь лет – срок, за который империи рушатся, как карточные домики под ветром, и Рамодановские, с их выносливостью, что не знает усталости, вошли, не ломая, а перестраивая, подрывая основы, где Китай, дракон с Поднебесной, грыз прибыли титанов Страны Восходящего Солнца, как волк – кость, а Кога, один из старейших дзайбацу, трещал по швам, как старая крепость под натиском волн.

В этот миг помощница вынырнула из воды – резко, как дельфин из глубин, её волосы, чёрные, как ночь, расплылись по поверхности, пена прилипла к лицу, делая его юным, почти детским, а глаза, тёмные, с блеском, поймали его взгляд, полный той смеси удивления и нежности, что рождается после бури.

Она резко и глубоко дышала, грудь вздымалась, вода стекала по коже, как слёзы после экстаза, и воздух в ванной, тяжёлый от пара, наполнился её вздохами, прерывистыми, как ветер в бурю. Вадим внимательно посмотрел на неё, дождавшись, когда она выровняет дыхание – грудь опадала, как волна, уходящая от берега, – и сказал, его голос, низкий и размеренный, как гул далёкого мотора, разнёсся по помещению:

– Спасибо. – Вовсе не подразумевая произошедшего между ними – той подводной симфонии, где губы скользили, как змея в траве, а дыхание задерживалось, как молитва в храме, – а возможность послушать откровения Юми, что раскрыли паутину интриг, как нож – ткань, хотя, конечно же, помощница этого не подозревала, её глаза, блестящие от слёз и пара, смотрели с той преданностью, что граничила с поклонением.

– Это вам спасибо, – улыбнувшись, заявила она, её голос, тихий, как шелест листьев в саду, был полон той скромности, что делает слова почти осязаемыми, как прикосновение, и она опустила взгляд, щёки порозовели, как лепестки сакуры под утренним солнцем, а вода стекала по шее, оставляя дорожки, как слёзы радости.

Вадим тоже стал выбираться из джакузи, вода плеснула, забрызгав мрамор, и он встал, его тело, обнажённое, с рельефом, что блестел от воды, как бронза воина после битвы, отражалось в зеркалах, запотевших, как глаза после видения. Он вернулся к своим мыслям – глубоким, как колодец в саду, где вода отражает Луну, полную тайн, и они вились, как дым от костра: да, вот так сразу столько узнать про дар, про псионику, что текла в венах, как река, невидимая, но мощная, и хотя бы то, что его относят к ПСИ, уже позволяло не попасть впросак при разговоре с премьером в Хабаровске, где слова – не просто слова, а стрелы, отравленные ядом интриг.

А ведь Юми вывалила ещё кучу подробностей – о прорывах от контакта, о семени как эликсире, о преимуществе женщин в таких ритуалах, где тело становится мостом, а дар – потоком, что будит спящее. Конечно, всё это не гарантировало от накладок – мир вершин, где Рамодановские плетут нити, был полон ловушек, где один неверный шаг – и ты в пасти, – но не важно уже. Главное – знание, как ключ в замке, что открывает двери в лабиринт.

Они оделись в махровые халаты – мягкие, как шкура оленя, белые, с золотыми монограммами гостиницы, что обнимали тело, как объятия после бури, – и вошли из ванной в комнату, где их всех поджидали новые комплекты одежды, разложенные на кровати с балдахином, как дары на алтаре. Юми, конечно, о себе позаботилась сама – её платье, новое, чёрное, сшитое из шёлка, что скользил по коже, как река по камням, лежало в стопке, и она, с улыбкой, что таила секреты, как сундук с жемчугом, взяла его, не спрашивая. Помощница, всё ещё розовая, с мокрыми волосами, что падали на плечи локонами, как водопад после дождя, накинула халат, её движения были скромными, но в глазах мелькнуло что-то новое.

В общем, собравшись – Вадим в свежем костюме, тёмно-синем, сшитом на заказ в Петрограде, где портные ковали ткань, как доспехи, Юми в шёлке, что обрисовывал изгибы, как скульптор – мрамор, а помощница в простом, но элегантном платье, что подчёркивало её юность, – они направились на выход, прихватив, естественно, Мисаку, всё ещё связанную, со жгутом, что впивался в запястья, как клеймо долга, и ошейником, что гудел тихо, как предупреждение.

Охранники, вернувшиеся по щелчку, подняли её, их руки, крепкие, как корни, держали осторожно, но твёрдо, и она, с глазами, полными огня, бросила на Вадима взгляд – не злой, а задумчивый, как будто увидела в нём не похитителя, а равного в буре.

Впереди ждал Хабаровск – город на границе, где Сибирь встречается с Азией, как река с океаном, бурный, полный вихрей, где премьер-министр, летящий на бомбардировщике "Россия", сядет, чтобы встретиться с ним, с телепортером, четвёртым в мире, ключом к новой эре. Самолёт, личный бизнес-джет Рамодановских, ждал на взлётной полосе, окружённый кордонами.

В лифте, спускаясь вниз, где этажи мелькали, как страницы книги судьбы, Вадим почувствовал, как паутина мира затягивает его – Юми шла рядом, её рука коснулась его локтя, лёгко, как перо, но с обещанием, помощница – позади, с блеском в глазах, а Мисака, скованная, но не сломленная.