Особо крупный размер

Глава 1. Инвентарная ошибка

Ковчежец стоял под стеклом.

Инквизитор Северин Вейл узнал его сразу. Не по изображению святой Екатерии, выбитому на крышке, и не по драгоценным камням на петлях. Такие реликварии встречались на десятках миров звёздной Империи: мастера копировали древние образцы, паломники платили за прикосновение к святыне, хранители удостоверяли подлинность печатями. Ни камни, ни печати сами по себе ничего не доказывали.

На правой боковой стенке ковчежца имелась царапина длиной в половину ногтя. Она пересекала последний знак благословения и заканчивалась у нижнего края золотой накладки.

Вейл сам зарисовал её в протоколе осмотра храмового хранилища. На исходной фотографии повреждение почти не различалось; его удалось увидеть лишь после того, как смотритель по просьбе Северина изменил угол освещения. Эта мелочь позволила отличить похищенную вещь от изготовленных позднее копий.

Теперь реликвия находилась в незнакомой галерее, за прозрачной преградой. Ковчежец был тот самый. Ни владельца, ни способа доставки это, однако, не объясняло.

Три месяца расследования, десятки опрошенных свидетелей, девять подложных разрешений на перевозку. Два чиновника имперской администрации погибли прежде, чем их удалось допросить. Настоятель монастыря утверждал, что ничего не подписывал, хотя его подпись была подлинной. Последний перевозчик признался в краже, но так и не смог объяснить, кому доставил груз.

Вейл не поверил признанию.

Человек слишком охотно соглашался с обвинениями и слишком мало знал о собственной предполагаемой деятельности. Он рассказывал то, что от него хотели услышать: возможно, ради прекращения пытки; возможно, в надежде, что признание в краже убережёт от куда более тяжёлого обвинения.

Северин распорядился прекратить допрос и вернулся к накладным.

Накладные не противоречили друг другу. В этом и состояла неприятность: каждое следующее разрешение ссылалось на предыдущее, а ни одно не подтверждало, что кто-либо видел груз после отправки. Северин разложил записи по двум цепочкам — как передавали бумаги и как должна была перемещаться вещь. Там, где первая цепочка выглядела безупречной, во второй зияли пробелы.

В итоге именно накладные привели его сюда.

Он стоял в огромном зале, освещённом зеленоватым светом, и смотрел на вещь, ради которой пересёк несколько звёздных систем.

За стеклом ковчежец покоился на небольшой подставке. Рядом располагалась пластина с рядами геометрических знаков. Северин переместился на полшага, проверяя царапину в другом свете. Блик прошёл по золотой накладке, но сама царапина осталась на месте. Он нашёл святыню. Теперь её нужно было вернуть — если здесь вообще существовал способ забрать что-либо из витрины.

Экспонат.

Украденная святыня, за исчезновение которой уже казнили двоих, была выставлена в чужом музее.

Другого служителя Императора это зрелище, возможно, оскорбило бы прежде всего как святотатство. Северин почувствовал иное: досаду следователя, увидевшего искомую вещь по ту сторону чужой воли. Инквизиция Империи, которой он служил большую часть жизни, разбиралась с угрозами изнутри государства — изменой, сетями влияния, подлогами, за которыми скрывалось нечто большее, чем жадность. Святыня могла быть предметом веры, источником дохода, знаком власти. Нередко всем сразу.

У святынь имелось неприятное свойство переходить из рук в руки. Особенно когда за них готовы были платить. Но имя покупателя, так старательно отсутствовавшее во всех документах, интересовало его больше цены.

Для кого предназначалась эта выставка?

Зал уходил в зеленоватый полумрак. По обеим сторонам прохода тянулись витрины, постаменты и прозрачные камеры. Одни содержали предметы, другие — неподвижные фигуры. В одной витрине висела горсть мелких осколков, словно стекло разбилось, а падение так и не началось. За ней стояли боевые машины незнакомой конструкции и несколько скульптурных групп — по крайней мере, так они выглядели издали.

Одна из скульптур медленно повернула голову.

Вейл остановился.

Голова больше не двигалась.

Он выждал, прислушиваясь. Ни скрипа сочленений, ни шагов охраны. Только слабое гудение, будто сам пол работал под его ногами. Витрины стояли без смотрителей; ни одного видимого механизма, способного управлять ими.

Коллекционер.

Так Северин мысленно обозначил того, кому принадлежало собрание. Это было не имя и не объяснение. Собирал ли неизвестный хозяин трофеи, свидетельства событий или нечто совершенно иное, по одному залу определить было невозможно.

Следовало уйти и передать сведения для отдельного расследования.

Но проход, через который он вошёл, перестал существовать.

На месте двери стояла гладкая стена.

Вейл проверил её ладонью: холодный металл, ни единого шва. Он провёл пальцами по тому месту, где только что был край проёма, и отступил.

Ругаться не имело смысла. Стена не собиралась отвечать.

Северин оценил расстояния до укрытий и ещё раз осмотрел зал. Оружие оставалось при нём. Он мог бы выстрелить в стену, но это означало проверить на себе, насколько серьёзно хозяин относится к сохранности имущества.

Он пересчитал ближайшие постаменты и выбрал проход, открытый с обеих сторон. Обычный порядок действий возвращал самообладание, хотя в таком месте едва ли обещал безопасность.

Он направился вдоль витрин. Подошвы его обуви негромко стучали о пол. Звук возвращался не эхом, а несколькими запаздывающими ударами, словно каждый шаг кто-то повторял за ним на другом конце зала. Северин остановился. Последний стук прозвучал уже после того, как он замер. Это мог быть простой обман акустики; искать источник, забредая между рядами, было бы хуже. Он продолжил идти по открытому проходу.

В нескольких камерах находились люди. Или существа, достаточно на них похожие. Одни носили военную форму, другие — церемониальные одежды. Некоторые замерли в движении, с лицами, на которых сохранились страх, ярость или удивление.

Пройдя мимо мужчины с занесённым клинком, Вейл задержался. Веки пленника были приоткрыты. Возле острия висела тёмная капля, не долетевшая до пола. Человек не дышал, но назвать его мёртвым Северин не решился. На одежде застыли складки незаконченного движения.

Надпись под камерой не позволяла установить его имя. Вейл двинулся дальше, стараясь не думать о том, сколько длилась для пленника эта незавершённая секунда.

В боковой галерее обнаружилась экспозиция, странная именно своей обыденностью.

Обычный стол. Стул. Несколько листов бумаги. Небольшой прямоугольный предмет тёмного цвета. На стене — портрет человека. На бумагах, в отличие от соседних витрин, не было ни пыли, ни следов старения. Казалось, кто-то только что вышел из комнаты, где ещё не успел закончиться рабочий день.

За столом сидел молодой мужчина.

Вейл поначалу принял его за очередного пленника. Но края стола, руки и бумаги слегка мерцали, как будто кто-то безостановочно воспроизводил их по невидимому образцу. Если в соседних камерах хранились остановленные мгновения, то здесь могло находиться и подобие человека, и запись события. Отличить одно от другого Северин не умел.

Северин подошёл ближе, не переступая линию на полу.

Мужчина был одет в простую тёмную одежду без знаков различия. Ни снаряжения, ни привычных Северину примет принадлежности к имперской службе. По такому костюму он не смог бы назвать эпоху.

Человек лет двадцати с небольшим. Светлые волосы. Лицо скорее внимательное, чем красивое. Правой рукой он держал пишущий прибор, левая лежала на листе бумаги.

Вейл посмотрел на стену позади фигуры.

На портрете был мужчина с высоким лбом и небольшой бородкой. Старая терранская манера изображения, решил Северин, не более того. Он не знал ни имени этого человека, ни того, почему портрет поместили рядом с молодым незнакомцем.

У основания витрины располагалась пластина.

Письмо было незнакомым. Пока Северин смотрел прямо на пластину, знаки казались неподвижными. Лишь два обозначения удалось распознать.

Терра.

Древнее имя Земли, сохранившееся и в языке его эпохи.

И число:

1976.

Вейл нахмурился.

В привычных Вейлу системах датировки сочетание требовало пояснений. Если это был год древней Земли, человек за столом принадлежал давно прошедшему времени. Но число могло относиться и к неизвестной шкале; сама пластина ничего не разъясняла.

Рядом с цифрами находились несколько строк незнакомого письма.

Он запомнил их расположение.

Затем заметил движение.

Не внутри витрины — на её поверхности.

Тонкая зелёная линия скользнула от одной группы символов к другой. Несколько знаков исчезли. Новые возникли ниже, рядом с контуром человеческой фигуры.

Северин отступил.

Линия остановилась.

Затем разделилась надвое.

На прозрачной поверхности появилась вторая фигура, очертания которой повторяли его позу.

Вейл замер. Он медленно отвёл правую руку в сторону. Световой контур повторил движение без заметного запоздания. Северин опустил руку и заставил себя не тянуться к оружию: пока неизвестная система только отмечала его присутствие, выстрел дал бы ей повод отреагировать иначе.

Его присутствие было учтено.

От его изображения к человеку за столом протянулся тонкий светящийся штрих. Он несколько раз прервался, возник снова и замкнулся.

Над обеими фигурами появились одинаковые символы.

Значение символов оставалось неизвестным. Но движение линий напоминало операцию из имперских реестров: две записи сопоставлялись, одна получала регистрационный признак другой. Северин видел, как подобные ошибки годами переходили из ведомости в ведомость, обрастая настоящими подписями.

Только здесь записями, похоже, были люди.

Ошибка сопоставления?

Он шагнул назад.

Изображение последовало за ним.

На мгновение человек за столом поднял голову.

Теперь Северин видел его глаза.

Мужчина смотрел прямо на него.

Не сквозь стекло и не в сторону зрителя, как иногда смотрят люди на старых портретах.

На него.

Вейл потянулся к оружию.

Опоздал.

Светящиеся линии исчезли. Прозрачная преграда потемнела, и зал утратил глубину. Стол за преградой показался ближе, чем собственная рука. Дыхание донеслось будто из соседнего помещения.

Не стало ни витрин, ни стен.

Северин почувствовал не боль, а резкое несоответствие между движением, которое собирался сделать, и тем, которое уже совершала его рука.

Он попытался произнести приказ на активацию аварийной связи.

Губы не повиновались.

Последним, что он увидел, были две строки на табличке экспоната.

Одна находилась там, где была раньше.

Вторая переместилась.

И почему-то Вейл был уверен, что переместилась она на него.

Москва. Октябрь 1976 года.

Сначала появился запах.

Бумага. Пыль. Едва уловимая горечь давно выкуренного табака. И ещё что-то знакомое, тёплое, человеческое — запах одежды, которую сушили в плохо проветриваемом помещении.

Северин открыл глаза.

Он сидел за столом.

Перед ним лежал лист бумаги.

В правой руке находилась ручка.

Несколько мгновений он не двигался.

Потом медленно разжал пальцы.

Ручка упала на стол, покатилась и остановилась у стопки документов.

Звук оказался неприятно громким.

Вейл посмотрел на свою руку.

Пальцы были тоньше его собственных. Кожа — светлая, без возрастных пятен. У основания среднего пальца виднелась мозоль от ручки. Он ещё помнил тяжесть прежней ладони и то, как на ней натягивалась кожа поверх старых рубцов. Перед ним лежала другая, неповреждённая рука.

Он перевернул кисть.

На запястье отсутствовали знакомые следы старых ранений.

Северин сжал кулак.

Мышцы подчинились немедленно.

Он повторил движение, проверяя незнакомую меру усилия.

Молодое тело. Чужое — и совершенно настоящее.

Вейл положил ладони на колени, закрыл глаза и заставил себя досчитать до двадцати.

Сердце билось часто, но ровно. Дыхание свободное. Координация сохранена, насколько он мог проверить сидя. Сознание казалось ясным — в пределах того, что вообще можно было установить после происшедшего.

Он открыл глаза.

Комната была небольшой.

У стены стоял шкаф. На другом столе — тяжёлый аппарат с чёрной трубкой и круглым диском. В углу помещалась вешалка с одеждой. Над вешалкой висел портрет мужчины с высоким лбом и бородкой.

Тот самый портрет.

Северин перевёл взгляд на окно.

За стеклом серело небо. Дождь уже закончился, но на подоконнике остались капли. Где-то за стеной хлопнула дверь, затем послышались шаги и голоса.

Люди говорили на незнакомом языке.

Вейл прислушался.

И понял каждое слово.

— ...до обеда не успеем.

— А ты раньше начни.

— Скажешь тоже.

Мужчины за дверью прошли дальше.

Северин сидел неподвижно.

Язык был чужим. Он не помнил ни одного урока, ни одной беседы на нём. И всё же смысл приходил без задержки — вместе с оттенками недовольства и насмешки, словно привычка говорить на этом языке существовала отдельно от его памяти.

Он посмотрел на бумагу перед собой.

Строки были написаны теми же незнакомыми знаками, что и табличка в музее.

Теперь он мог их прочесть.

Знание пришло вместе с чужим телом. Объяснить это было труднее, чем саму перемену облика.

Первым делом Северин проверил карманы.

Он машинально поискал служебный знак, прежде чем вспомнил, что тот остался с прежним телом. Если оно вообще сохранилось. В карманах не оказалось ничего, что могло бы подтвердить личность Северина Вейла.

Он нашёл небольшой платок, несколько монет, связку ключей и сложенный вчетверо листок с записями.

На левом запястье находились наручные часы.

Вейл снял их, осмотрел и положил на стол.

Секундная стрелка двигалась с ровным тихим тиканьем. В корпусе не виднелось ни индикатора питания, ни разъёма. Северин неожиданно захотел открыть крышку и посмотреть, как устроен механизм.

Он оставил часы в покое. Не следовало разбирать первое же здешнее устройство только потому, что оно оказалось любопытным.

Он вернул часы на руку.

Следовало выяснить, где он находится, кому принадлежало это тело и кто первым заметит подмену. С местом и именем можно было разобраться по предметам вокруг. С людьми, знавшими прежнего хозяина рук, — гораздо труднее.

Вейл поднялся.

Стул сдвинулся неожиданно легко. Северин не рассчитал усилие, и деревянная ножка ударилась о край стола.

Он остановился.

Годами он учитывал старые повреждения, распределял усилие почти не задумываясь. Теперь стул отскочил от лёгкого движения, а стол оказался ближе к его колену, чем следовало. Прежняя система мер больше не работала.

Он прошёл к окну.

За стеклом располагался двор. Серое здание напротив, мокрый асфальт, несколько деревьев с пожелтевшими листьями. У бордюра стояла машина, приоткрытая форточка в окне напротив постукивала от ветра.

Ни оборонительных сооружений, ни защитных куполов, ни многовековой застройки привычных ему миров. Зато у подъезда женщина остановилась поправить съехавший с сумки ремешок; мужчина в кепке дождался её, продолжая разговор с невидимым собеседником. Люди не спешили укрыться, не искали глазами патруль.

Это не доказывало безопасность. Но делало окружающее удивительно будничным.

Если окружающее являлось ловушкой, устроена она была обстоятельно.

Вейл отошёл от окна.

На стене висел календарь.

Он прочитал название месяца.

Октябрь.

Ниже стоял год.

1976.

Северин некоторое время смотрел на цифры.

Он подошёл ближе и коснулся листа: шероховатая бумага, чуть отстающая от стены нижним углом. Никакого мерцания архивного изображения.

Он ещё раз осмотрел помещение.

Чёрный аппарат с трубкой оказался телефоном. В шкафу стояли папки, стол был заставлен чужими бумагами, у двери дожидался посетителей ещё один стул. На деревянной спинке виднелась царапина, оставленная, вероятно, чьим-то портфелем. Это было место, в котором часто приходилось ждать и куда, похоже, входили без особых церемоний. На кабинет высокопоставленного чиновника оно не походило.

Северин почувствовал раздражение, почти привычное: ему дали задачу, не сообщив её условий. Но в прежней службе он хотя бы знал, кому задать вопрос.

Он вернулся за стол.

На верхнем листе находилось несколько фамилий и цифр.

Северин прочитал текст дважды. Слова сохраняли значение. Взяв ручку, он обнаружил, что пальцы сами располагаются как надо. На свободном краю бумаги вывел несколько букв — неровных, но узнаваемых.

Он мог читать, писать и говорить. Ни одного воспоминания о том, где научился этому, у него не было.

Северин отложил ручку.

У правого края стола лежала тонкая папка.

На обложке было написано:

Морозов А. П.

Ниже стояло ещё одно слово.

Стажёр.

Вейл перечитал обе строки.

Морозов.

Те же знаки он видел на табличке в галерее. Там не сумел их прочесть, но запомнил расположение и начертание. Теперь надпись складывалась в слова.

Алексей Павлович Морозов.

Терра.

СССР.

1976.

Северин вдруг ощутил холод под лопатками, хотя комната была тёплой.

Он вернулся к воспоминанию о человеке за стеклом. Молодое лицо, светлые волосы, рука с пишущим прибором.

Его нынешняя рука.

И нынешнее лицо — он ещё не проверил его в зеркале, но уже догадывался, что увидит.

Мужчина из витрины сидел за столом, держа пишущий прибор. Потом архив сопоставил две записи. Северин вспомнил взгляд, встретивший его через преграду, и посмотрел на собственные ладони.

Если это был обмен, другой человек мог очутиться там, откуда исчез Вейл. А мог и погибнуть. Сам Северин не знал ни судьбы прежнего тела, ни того, существует ли дорога обратно.

Одна мысль была неприятнее остальных: у этого стола прежде сидел человек со своими планами на день. Теперь от него остались имя на папке и привычка руки держать ручку.

Северин задержал взгляд на папке.

Морозов А. П.

Две буквы и фамилия.

Так мало, чтобы установить личность.

Так много, чтобы окружающие считали её давно установленной.

Снаружи снова раздались голоса.

На этот раз ближе.

— У Корнеева спроси.

— Он с утра занят.

— А у нас, можно подумать, курорт.

Северин прислушался.

Корнеев. Имя произнесли как ссылку на человека, способного что-то решить, но степень его власти оставалась неизвестной. Северин запомнил фамилию.

На краю стола лежала ещё одна папка.

На её корешке, среди служебных пометок, выделялись четыре буквы:

ОБХСС.

Северин прочёл их, но расшифровать не сумел. Язык он понимал; устройство местной власти оставалось незнакомым.

Он открыл папку.

Внутри лежали бумаги о хозяйственных операциях: колонки чисел, фамилии, отметки, подписи. Часть записей была сделана от руки. Северин просмотрел две страницы и ощутил, как знакомая работа понемногу вытесняет растерянность.

Кому-то поручили учитывать вещи. Кто-то подтверждал, что они перешли из одного места в другое. За строками должны были стоять реальные действия — но по одним строкам этого было не узнать.

Он хотел прочесть папку целиком.

Но остановился.

Материалы могли оказаться чужими. Вейл закрыл папку и вернул её на место: он не знал здешнего порядка доступа к служебным бумагам.

Ещё недавно он мог потребовать архив у губернатора или вызвать на объяснения настоятеля собора. Здесь даже чужую папку было разумнее оставить закрытой.

Он взглянул на свою обложку.

«Стажёр».

Слово обещало работу, но, по-видимому, не право решать, какую именно. Северин невольно стиснул зубы. В прежней жизни он привык, что достаточно назваться, предъявить знак — и дверь перед ним откроют, даже если за ней находится самый влиятельный человек планеты. Здесь же дверь могла открыться перед ним потому, что кто-то пришёл попросить стажёра принести бумагу.

Впервые за много лет предел его власти определял кто-то, кого он ещё не знал.

За дверью послышались шаги.

Они остановились.

Кто-то негромко постучал.

Не дожидаясь ответа, дверь открыли.

На пороге появился мужчина лет сорока. Среднего роста, в светлой рубашке, с пиджаком, перекинутым через руку. Лицо было усталым, но выражение глаз — живым и внимательным. Он держал под мышкой папку.

Мужчина посмотрел на Северина, на бумаги и снова на Северина.

— Ты чего тут один сидишь?

Вейл не ответил.

Незнакомец вошёл, прикрыл за собой дверь и положил папку на свободный край стола.

— Я тебя по всему коридору ищу. Ты хоть слышал, что тебе сказали?

Северин медленно поднялся.

Мужчина остановился.

В его лице появилось лёгкое недоумение.

— Ты чего встал-то?

Вейл оценил расстояние между ними.

Привычка делать это возникла раньше любой сознательной мысли.

Незнакомец смотрел без страха, ожидая привычной реакции. Они знали друг друга; насколько близко, предстояло выяснить.

Северин попытался подобрать ответ, который не выдал бы ни незнания обстоятельств, ни чрезмерной осведомлённости.

Однако мужчина заговорил первым.

— Лёша?

Он произнёс имя просто, без официальной интонации.

Северин понял, что обращаются к нему.

Мужчина нахмурился.

— Лёша, ты меня слышишь?

Вейл слышал его превосходно.

Беда заключалась в том, что он не знал, кто перед ним.

И, судя по лицу незнакомца, незнание было совершенно односторонним.

Глава 2. Товарищ стажёр

— Слышу, — ответил Северин.

Мужчина придержал рукой сползавший с локтя пиджак. Он ждал не столько ответа, сколько привычного отклика человека, которого, по-видимому, знал хорошо.

— Тогда почему молчишь? Корнеев ждёт. Я ведь сказал тебе утром.

О том, что было сказано утром, Северин не помнил ничего. Незнакомец стоял совсем близко; принесённая папка лежала на столе, чуть придавив край чужой бумаги. Мужчина выглядел утомлённым. Не сердился — спешил, а заодно пытался понять, что случилось с Лёшей. Это различие сейчас было важнее его фамилии.

— Простите. Задумался.

— Над чем?

Даже на случайный вопрос нужно было ответить осмотрительно.

— Над бумагами.

Мужчина опустил взгляд на стол, где лежали чужие папки.

— Ты их хоть разобрал?

— Не все.

— Вот как. А до обеда собирался управиться.

Северин не стал подтверждать обещание, о котором ничего не помнил.

— Не успел.

Незнакомец усмехнулся, но затем снова всмотрелся в его лицо.

— Лёша, ты нормально себя чувствуешь?

— Да.

— Голова не болит?

— Нет.

— Тогда чего вскочил, когда я вошёл? Сядь. Я не начальство.

Вейл сел. «Не начальство» не определяло положения собеседника. Зато объясняло, почему его удивило внезапное почтение: Морозов так себя с ним не вёл. Северину не требовалось знать все правила советской службы, чтобы увидеть первый собственный промах.

— Ты сегодня разговариваешь, будто первый день меня видишь, — заметил мужчина.

У Северина похолодела спина. Он мог распорядиться выражением лица, задержать ответ, выбрать тон. Но не мог заставить молодой организм переживать опасность с той же невозмутимостью, к какой приучил прежний.

— Плохо спал, — сказал он.

Мужчина не стал спорить.

— Бывает, — признал он. — Только у Корнеева это объяснение лучше не развивать. Он спросит, почему мы все должны знать, как ты спал. Возьми блокнот и пойдём.

Северин оглядел стол. Среди бумаг блокнота видно не было.

Мужчина без раздражения вытащил небольшую записную книжку из-под папки и положил перед ним.

— Вчера сам туда сунул. Совсем ты сегодня никакой.

Северин взял книжку, стараясь не задерживать взгляд на её потёртой обложке. Здесь у Морозова был свой порядок, о котором ему, Северину, ничего не известно. Это было неудобнее, чем отсутствие служебных документов: знакомые люди могли спрашивать о вещах, не записанных ни в одном деле.

— Ручку не забудь, — добавил мужчина.

Ручка лежала рядом. Вейл взял и её.

Незнакомец пропустил его вперёд. Северин чуть не задел плечом косяк: размеры нового тела он всё ещё определял неверно.

— Всё-таки выглядишь ты неважно, — сказал мужчина ему вслед. — Если что, скажи сразу. Лучше один день отлежаться, чем неделю ходить по отделу с температурой.

Северин кивнул. Неизвестный человек обещал не взыскание и не проверку, а день отдыха, если потребуется. Ответить на такую заботу готовой служебной формулой было невозможно.

За дверью ждала должность, которую Северин ещё не понимал. В руке лежала записная книжка с почерком человека, которого ждали здесь вчера и сегодня. Северин стиснул её чуть крепче, чем следовало.

За дверью пахло мокрой шерстью и табаком. На вытертом линолеуме поблёскивали влажные полосы. Где-то стучала пишущая машинка, за стеной спорили из-за невозвращённой ведомости.

Мужчина шёл уверенно, не сверяясь с табличками. На ходу он перебросил пиджак на другое плечо, поздоровался с проходившим сотрудником и придержал дверь женщине с кипой бумаг.

— Беляев, ты к Корнееву? — спросила она.

— К нему.

— Передай, что из управления снова звонили. Те бумаги нужны до обеда.

— Передам. Только не обещаю, что он обрадуется.

— А кто у нас обрадуется?

Женщина пошла дальше.

Беляев.

Северин мысленно повторил фамилию. Звание и должность оставались неизвестны, но у человека наконец появилось имя, которое можно было связать с голосом, привычками, лицом. В собственном кабинете Вейл не успел выяснить даже этого. Здесь помог разговор, обращённый к другому человеку.

— Ты притих, — заметил Беляев. — Обычно всю дорогу спрашиваешь, почему одно пишут в приказе, а другое делают на месте.

— А ты что отвечаешь? — спросил Северин прежде, чем успел подобрать более осторожную формулировку.

Мужчина бросил на него быстрый взгляд.

— Отвечаю, что для начала надо узнать, кто чего хотел добиться. Ты иной раз по полчаса доказываешь мне, что в распоряжении забыли о людях, которые должны его выполнять. И, между прочим, бываешь не так уж неправ. Только сегодня мне спорить некогда.

— Я и не спорю, — сказал Северин.

— И хорошо. Сегодня у нас другие заботы.

Они миновали лестничную площадку. У дверей, мимо которых Беляев прошёл не замедляя шага, висела табличка с длинным названием: отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности и спекуляцией. Северин мысленно выделил начальные буквы. ОБХСС — та самая надпись на папке. Название объясняло род работы, но ничего не говорило о праве конкретного стажёра требовать от людей документы.

За окном мокли ветви деревьев. В коридоре торопились с папками, просили карандаши, перекрикивали телефонные звонки. Обыкновенное рабочее утро.

Ни один из встречных не присмотрелся к нему. Здесь с утра были озабочены собственными делами: один искал подпись, другая — ответ из управления. Беляев же наблюдал за ним даже тогда, когда казалось, что занят чем-то другим.

— Слушай, Лёша, — сказал тот уже тише, — ты если из-за чего-то переживаешь, не обязательно сразу всё рассказывать. Но на работе всё равно соберись. Корнеев сейчас и без нас сердит.

— На меня?

— С чего бы? С утра звонят, каждый хочет получить ответ раньше, чем успеют задать вопрос. Вот он и сердит.

Он явно хотел избавить обоих от ненужной неприятности.

— Постараюсь, — сказал Северин.

— Постарайся.

У двери в конце коридора Беляев задержался, поправил воротник и постучал. Изнутри отозвались коротким «да».

— Можно, товарищ майор?

— Заходите.

Только теперь Северин узнал должностное положение человека, который ждал их. До этого «Корнеев» был просто фамилией, часто произносимой за дверью. Теперь у неё появился вес.

Кабинет был больше соседних, но не производил впечатления роскоши. Два окна, стол с потёртым краем, металлический сейф, карта Москвы на стене. На подоконнике стоял графин, накрытый стаканом; возле телефона лежала пачка записок. У дальней стены теснились стулья, один с аккуратно заштопанной обивкой.

За столом сидел седоватый мужчина с широкими ладонями. Он придерживал раскрытый лист за угол, чтобы не потерять нужную строку. Вошедших он ждал, но свободного времени на них, судя по лицу, не имел.

— Нашёл? — спросил он Беляева, не поднимая головы.

— Нашёл. В кабинете сидел.

— Он у нас там и должен сидеть. Другое дело — работать.

Майор отложил карандаш и посмотрел на Северина. Не придирчиво, а с деловым ожиданием.

— Ну, Морозов. Что с вами?

— Ничего, товарищ майор.

— Беляев говорит, вы задумались так, что перестали слышать людей. Заболели?

— Нет. Могу работать.

— Я не спрашивал, можете ли вы геройствовать. Если заболели, скажите. Если здоровы, садитесь.

Они сели. Беляев положил свою папку на колени; Северин устроил блокнот так, чтобы можно было писать, не задев лежащие на столе документы.

Корнеев взял верхний лист из стопки.

— Вот с этим нужно разобраться. С торговой базы пришли материалы по партии магнитофонов. У них расхождение в учёте, а в сопроводительных бумагах всё будто сходится. Кто именно и когда обнаружил несоответствие, из записки толком не ясно.

Он подвинул бумагу капитану.

— То есть уже заявляют о недостаче? — спросил Беляев.

— Слово написали, — отозвался Корнеев. — А вот что произошло, не написали. Если я сейчас подпишу такое как установленную недостачу, завтра придётся объяснять, на каком основании. Беляев, разберитесь прежде, чем кто-нибудь получит повод для объяснительной.

— Что у нас есть?

— Записка и выписки. Первичные документы ещё надо смотреть. В нескольких местах повторяются цифры, а кто их первым внёс и что при этом видел — не разобрать.

Беляев молча перелистал бумаги. Корнеев не мешал. Северин заметил, что Беляев задерживается на графах с датами дольше, чем на итоговых числах.

— Похоже на путаницу при оформлении движения товара, — сказал Беляев.

— Может быть. Это и выясним. Только меня не устраивает ответ «по бумагам всё правильно». Если правильно, объясните, откуда взялось расхождение. Если неправильно, покажите, на каком основании раньше считали правильным.

Корнеев потянулся за карандашом, но не взял его.

— Морозов, а вы что скажете?

Северин ещё не видел материалов целиком. Он ответил тем, что мог предположить без них.

— Сначала надо установить, какие сведения получены независимо друг от друга.

Майор приподнял голову.

— Поясните.

— Если три бумаги содержат одинаковое количество товара, это не обязательно три проверки. Две записи могли просто переписать из третьей.

— Откуда следует, что переписали?

— Пока ниоткуда. Я только предлагаю выяснить источник.

Корнеев на мгновение перестал держать угол листа.

— Значит, выясняйте. А формулировку оставьте такой, чтобы люди не читали её как готовое обвинение.

Беляев перевернул лист, хмыкнул и показал майору строчку.

— Здесь как раз стоит ссылка на другую бумагу, которой у нас нет.

— Значит, внесём в перечень, — сказал Корнеев. — Но сначала узнайте, что вообще есть на базе. Нельзя требовать того, что мы сами придумали.

Северину неожиданно понравилось, что майор не спешит воспользоваться чужой догадкой.

— Капитан Беляев, займётесь предварительно. Морозову дайте выписки — пусть сведёт сведения, выпишет, что совпадает и чего не хватает. Посмотрите вместе. И без поспешных разговоров о преступлении.

— Есть, товарищ майор.

— Стажёру — никаких самостоятельных требований к работникам базы от имени отдела. Вопросы готовить может, а проверять будете вы, по установленному порядку. Ясно?

— Ясно, — сказал Северин.

— Как именно?

От него требовали повторить поручение. Такое правило он знал слишком хорошо.

— Я сопоставляю сведения из предоставленных выписок, составляю перечень неясностей и передаю его капитану Беляеву. К работникам базы самостоятельно не обращаюсь.

Корнеев кивнул.

— Хорошо. И Беляев, не забудьте, что из управления ждут другие бумаги. Эта история пока не даёт вам права бросить всё остальное.

— Помню, товарищ майор.

Беляев поднялся. Вейл последовал за ним.

У самой двери Корнеев задержал стажёра:

— Морозов. Старайтесь. Но помните: ваши вопросы потом пойдут к живым людям. Они не обязаны расплачиваться за неудачную формулировку.

— Понял, товарищ майор.

— Вот и посмотрите, как будете писать.

В коридоре Беляев наконец надел пиджак и застегнул одну пуговицу. У майора он говорил заметно короче.

— Не так плохо, — сказал капитан. — Только на базе про «независимые сведения» пока не спрашивай.

— Почему?

— Потому что тебе ответят: «Все сведения у нас правильные». И попробуй потом объясни, что ты хотел узнать, кто лично считал товар. Лучше сразу спросить об этом.

Северин представил такого собеседника: занятого, раздражённого, не понимающего, зачем из-за одной строки тревожат его рабочий день. Чужие ответы нельзя было получить одним указанием. Беседа потребует гораздо больше, чем точная формулировка в уме.

— Спросим, кто видел товар собственными глазами, — сказал он.

— Уже понятнее. Пока, впрочем, спросим у бумаг.

В знакомом кабинете Беляев отодвинул стул поближе к столу и разложил бумаги. Теперь Северину разрешалось смотреть именно эти листы; другие папки капитан без объяснений убрал в сторону.

— Прежде чем начнём, ты с магнитофонами-то сталкивался? — спросил Беляев.

Вейл посмотрел на название товара. Он мог предположить связь с записью звука, но не знал, как выглядел такой прибор в 1976 году и почему его партия привлекла внимание отдела.

— Представляю принцип. В устройстве не разбираюсь.

— Устройство нам сейчас ни к чему. Записывает звук на магнитную ленту, потом воспроизводит. Вещь нужная, но хорошую в магазине запросто не купишь. Вот и спрос большой.

— Дефицитный товар, — уточнил Северин.

— Да. И любое расхождение вокруг таких вещей быстро превращается в разговоры. Нам надо будет выяснить, где разговоры кончаются и начинаются записи.

Капитан показал первую страницу.

— Вот с этого и начнём. Пока у нас обращение по поводу учёта.

Выписки были сделаны разными руками. Даты, движение товара, отметки. На одном листе цифры стояли столбцом, на другом едва помещались в графы. Северин задержался на различиях почерка. Беляев проследил за его взглядом и постучал ногтем по углу листа.

— Не трать на это время. Выписку переписывал один, а первичный документ подписывал, может, совсем другой человек.

Вейл кивнул. Руки переписчиков ничего не сообщали о людях, принимавших товар. В одной записи стояло «поступило», в другой то же количество фигурировало в дальнейшем учёте, третья выводила остаток. Разницу объясняла ссылка на отсутствующий документ.

— А подлинники? — спросил Северин.

— Ещё не у нас. Передали эти выписки и записку. Когда получим возможность сверить с исходными бумагами, посмотрим, где и как делали записи. Сейчас даже почерк подписи на первичном листе судить не по чему.

Северин перевернул тонкий лист. О том, кто лично проверял товар, выписка молчала.

— Здесь одинаковое число, — заметил он.

— Вижу.

— И здесь.

— Вижу, Лёша. И что ты предлагаешь?

У Северина уже сложилась последовательность требований: представить исходные реестры, установить составителей, доставить свидетелей. В прежней жизни он мог бы подкрепить их собственной печатью. Здесь, в чужой комнате, они не имели бы никакого веса.

— Найти документ, на который ссылаются выписки. Узнать, кто составлял записи. А пока свести даты.

— Вот этим и займись. Дату ставь рядом с названием документа, а не только с числом. Иначе завтра сами не поймём, что откуда взяли.

Капитан передал ему блокнот и встал.

— Мне нужно узнать, что имеется у соседей, и переговорить насчёт дальнейшей проверки. Ты пока сделай таблицу: какие документы у нас есть, что каждый сообщает и чего мы не можем из него узнать. Не выводы о виновных, а именно вопросы. Я вернусь — посмотрим.

— Хорошо.

Беляев задержался у двери и оглянулся.

— И не сиди здесь голодным до вечера. В буфете хоть что-нибудь найдётся.

— Это часть поручения?

Вопрос вырвался прежде, чем Северин оценил его нелепость.

Капитан не рассмеялся. Он только посмотрел так, как взрослые смотрят на человека, ответившего совсем не к месту.

— Нет, Лёша. Это совет. Ты раньше отличал одно от другого.

Дверь закрылась.

Северин некоторое время смотрел на неё. Беляев не просто отметил странность; он вспомнил прежнего Морозова. И в его последней реплике прозвучало беспокойство, не сводившееся к служебной обязанности.

В прежней жизни он привык считать заботу подчинённого личным выбором, который не должен мешать службе. Здесь Беляев даже не спросил, нужна ли помощь: просто напомнил про обед и ушёл по своим делам. Ничего не потребовал взамен.

Вейл отложил блокнот. С таким отношением он совершенно не знал, как обращаться. Потом вернул книжку на место и принялся за работу.

Рука охотно держала ручку, но почерк получался крупным и неуверенным. На соседнем развороте теснились быстрые строки Алексея, полные непонятных сокращений. Прежний хозяин блокнота не сомневался, где продолжить мысль. Северин впервые ощутил к его почерку зависть.

Он разлиновал лист и начал сводку. Перечислил полученные бумаги, выписал даты, отметил, где одна запись ссылалась на другую. По привычке оставил место для подтверждения источника, которого сейчас не было. Бумага скоро покрылась неровными знаками; по мере работы чужая рука перестала отвлекать.

Разные выписки относились к разным этапам движения товара. Дата записи не всегда совпадала с датой самого события. Не зная причины, Северин ставил у таких строк знак вопроса.

За дверью стукнула печатная машинка. Из соседнего кабинета кто-то вышел, на ходу договаривая фразу о телефонограмме. Вейл читал дальше. Постепенно его перестал раздражать неподвижный стол, незнакомое письмо, слабое тело. Оставалась задача с ограниченным числом документов и вполне конкретным отсутствием необходимых сведений.

Его взгляд задержался на слове «принято».

В выписке после него стояло количество, а ниже — другая запись, словно первое число уже было надёжно подтверждено. Северин попробовал восстановить происходившее на складе: приезжает автомобиль, передают бумаги, кто-то принимает тару, кто-то ставит подпись. Вся эта картина могла быть ложной до последнего жеста. Он не знал даже, когда здесь считали коробки, а когда должны были считать то, что лежало внутри.

Ни одна строка выписки не отвечала на этот вопрос.

В блокноте возник первый вопрос:

«Что именно проверялось при приёмке партии?»

Ниже — второй:

«Кто проводил проверку и на основании каких документов?»

Третий дался труднее. Формулировка не должна была подсказывать заранее, что упаковку не вскрывали.

«Какие сведения подтверждают фактическое количество магнитофонов?»

Он остановился. Если товар поступил в заводской таре и правила допускали проверку только по числу мест, сама по себе такая приёмка ещё ничего не доказывала. Неясно было даже, относятся ли все три записи к одной проверке или одна лишь сообщает о предыдущей. Указанные даты не могли заменить последовательность действий людей. Вопрос следовало задать так, чтобы не превратить служебную практику в чужую вину.

Вейл перечеркнул начатую строку и записал:

«Какой порядок приёмки применялся к этой партии и выполнялся ли он?»

За несколько минут он не приблизился к пропавшему товару — если тот вообще пропал. Зато появились вопросы, которые можно было проверить, не заставляя людей угадывать, в чём их подозревают.

Северин посмотрел на свои неровные буквы. С подобной работой он справлялся и прежде. Новым было другое: ни один из записанных вопросов не давал ему права получить ответ. Право придётся ждать от начальника и заслуживать у собеседника. От этой простой мысли раздражение вернулось — и не ушло даже тогда, когда он дописал последнюю строку.

Беляев вернулся с двумя новыми листами, которые положил отдельно от уже переданных. Сначала он не спросил ничего о работе, только снял с плеча пиджак и встряхнул мокрые манжеты.

— Дождь опять пошёл, — сказал он. — Ты хоть форточку закрыл? Тут от окна тянет.

Северин посмотрел на окно, которое оставалось чуть приоткрытым.

— Сейчас.

Он закрыл форточку и вернулся. Беляев уже читал блокнот.

— Так. Список документов есть. Даты свёл. А это что?

— Вопросы к приёмке.

Капитан прочитал несколько строк, не торопясь. На одной задержался, вернулся к предыдущей.

— Вот здесь, — Беляев коснулся карандашом вопроса о порядке приёмки. — Если товар приняли по местам, что нам это даст?

— Само по себе — ничего. Нужно знать, каким был установленный для этой поставки порядок и что в действительности сделали.

— Правильно. А если начнём с обвинения, люди сразу примутся защищаться. Даже те, у кого не было причин прятать бумаги.

Он отложил карандаш и подвинул блокнот к Северину.

— Я буду разговаривать с начальством о том, что можно проверить дальше. Тебе же надо оставить мне список такой, чтобы по нему можно было работать, пока тебя рядом нет.

— Эти вопросы недостаточно ясны?

— Я сказал: оставь мне. Это похвала, Лёша. Неловкая, но какая уж получилась.

Северин взглянул на капитана. Тот уже вытаскивал из папки другой лист, словно ничего особенно важного не произнёс.

— Добавь только: какие документы остались от приёмки и где их искать. Пока у нас одни выписки.

Капитан поставил галочку рядом с первым вопросом.

— Теперь понятно, с чего начинать. Только листы не перепутай, когда будешь переписывать сводку.

— Проверю ещё раз.

— Я вижу, что учтёшь. Ты на всякое слово сегодня как на приказ реагируешь.

Северин промолчал. Как ему обращаться с капитаном, он ещё не решил.

Капитан собрал бумаги и оставил блокнот на столе.

— Как дальше проверять, решим после разговора с майором. Сам на базу не собирайся. И ещё: в отделе тебя зовут Лёшей, это ничего не меняет в порядке работы. Понял?

— Понял.

Беляев смотрел на него ещё мгновение. За дверью прошли двое сотрудников, один негромко засмеялся. Капитан дождался, пока шаги стихнут.

— Ты всё-таки после обеда загляни ко мне. Расскажешь, что с тобой сегодня.

Северин заранее перебрал несколько ответов и отверг каждый. Можно было сказать о плохом сне, головной боли или семейных неприятностях, но любую из этих подробностей Беляев мог запомнить и завтра спросить снова.

— Попробую объяснить, — произнёс Северин.

— Вот и хорошо. Мне не отчёт нужен.

Беляев задержался у двери, вернулся за папкой с другими материалами и уже у порога бросил через плечо:

— И не пиши мне больше четырьмя словами то, что можно сказать двумя. Бумаги и так слишком много.

Дверь закрылась.

Северин остался за столом. На одной стороне лежали выписки, с которыми ему разрешили работать; на другой — блокнот Морозова. Между ними оставалось достаточно места для руки, для листа, для нескольких осторожных вопросов. Никакого расследования в прежнем смысле слова здесь ещё не было — и всё-таки работа была настоящей.

Он снова придвинул бумаги. Следовало сверить даты и обозначить, какой лист от какого зависит. Этого требовал не только Корнеев. Беляев должен был представить результат, за который отвечал перед начальником. Если Северин допустит ошибку, исправлять её придётся другому человеку.

Из коридора потянуло запахом еды, и тело Морозова напомнило о голоде. Совет Беляева про буфет внезапно оказался своевременным.

После обеда придётся говорить с Беляевым. Там не будет ни исходных документов, ни граф для сомнительных сведений.

Он открыл блокнот на чистой странице и вывел название первого листа. Почерк всё ещё был чужим. Ответственность за написанное уже принадлежала ему.

Глава 3. По документам принято

Северин закончил сверку раньше, чем закончилась бумага в блокноте.

За утро он свёл даты и нашёл две ссылки на отсутствующие документы. Единственной собственной ошибкой оказалась пропущенная буква. Он исправил её и остался без занятия, за которое можно было спрятаться.

После обеда предстояло зайти к Беляеву. Капитан предупредил, что речь пойдёт не о магнитофонах.

В коридоре запахло жареным луком. Двое сотрудников поспешили в буфет, пока не разобрали горячее. Северин пересчитал монеты и пошёл следом. Внизу стояла очередь; женщина в белом халате быстро расставляла стаканы с чаем.

— Морозов, ты чего не берёшь? — спросил стоявший позади мужчина.

— Выбираю.

— Из чего? Котлеты кончились. Осталась запеканка, и то ненадолго.

Северин купил запеканку и чай, проверил сдачу и сел у окна. Запеканка оказалась сладкой. Он собирался обдумать разговор с Беляевым, но молодой желудок требовал другого.

— Сегодня хотя бы ешь, — произнёс кто-то рядом.

Беляев стоял с чашкой и бутербродом. Увидев свободное место, он сел без приглашения.

— А я уж решил, ты опять за бумажками до вечера просидишь.

— Вы советовали пообедать.

— Советовал. Не приказывал.

— Слушай, Лёша. Когда закончишь, зайди ко мне. Не здесь.

— Я помню.

— Хорошо. И не сиди там с блокнотом наперевес. Я не по работе тебя зову.

Северин опустил взгляд на чашку. Капитан не переставал замечать вещи, на которые у Морозова не существовало ответов.

В кабинете Беляева папки занимали и стулья, и подоконник. Возле телефона стояла чашка с потемневшей каймой. Капитан переложил газеты, освободил стул и прикрыл дверь — не запер, только отделил их от коридора.

— Садись. И блокнот пока убери.

Северин положил его на колени, потом, под взглядом капитана, переложил на край стола.

— Сколько спал, спрашивать не стану, — начал Беляев. — Назовёшь число, и что мне с ним делать? Скажи лучше, что произошло.

— В каком смысле?

— В самом простом. Вчера ты спорил из-за каждой второй строчки. Сегодня отвечаешь, словно от тебя требуют письменное объяснение. И смотришь на меня так, будто ждёшь подвоха.

Северин уже оценил расстояние до двери и положение рук капитана. Ненужная предосторожность против человека, который предлагал помощь.

— Я могу выполнять работу, — сказал он.

— Вижу. Сводку сделал аккуратно. Но я не про сводку. У тебя дома всё в порядке?

Он не знал даже, где был дом Морозова и кто мог ждать его вечером. Любой ответ оказался бы выдумкой.

— Я не хотел бы сейчас говорить о доме.

Беляев чуть сдвинул брови.

— Значит, что-то есть?

— Я не знаю, что тебе ответить.

— Вот это уже ближе к правде, — сказал Беляев. — Только ты не думай, что я протокол составляю.

— С утра некоторые привычные вещи мне даются хуже, — произнёс он наконец. — Особенно разговоры. С бумагами проще.

— Утром мне показалось, что ты вообще не сразу понял, кто я.

Северин промолчал. Беляев ждал, положив ладони на колени. Отвечать становилось всё труднее.

Беляев поставил чашку.

— Голова болит?

— Нет.

— Ударялся? Температуры нет?

— Ничего подобного я не заметил.

— Ты и прежде умел завернуть фразу, — заметил капитан. — Но всё-таки разговаривал с людьми, а не с их личными делами. Что-нибудь серьёзное случилось?

— Случилось то, чего я пока не могу объяснить, — сказал Северин. — И не хочу вместо объяснения предложить тебе выдумку.

Беляев долго смотрел на него. За стеной включили воду; по трубам раздался короткий стук.

— С кем-то поссорился? Дома беда?

— Не могу сказать.

Беляев откинулся на спинку стула. Он выглядел не обиженным, а усталым. С утра капитан тратил время на непонятную перемену стажёра, хотя своей работы у него было достаточно.

— Вот этим ты меня и пугаешь, Лёша. Будто каждое слово у тебя под запретом. Я ж не чужой тебе.

— Я понимаю, что вы беспокоитесь, — сказал Северин.

— Тогда не «вы». Мы же не первый день знакомы, Лёша.

— Понимаю, что ты беспокоишься, — исправился Северин.

Беляев улыбнулся одним уголком рта. Человеку, которого он называл Лёшей, вероятно, такая поправка не требовалась никогда.

— Уже лучше. И всё-таки: если чувствуешь, что с головой что-то не так, сходи к врачу. Не надо героизма. Корнеев тебя не съест за один пропущенный день.

— Я подумаю.

— Нет уж. Ты не отговаривайся. Завтра утром сам скажешь, как себя чувствуешь. Если станет хуже, ни на какую базу не поедешь — к врачу. И мне не надо, чтобы ты геройствовал, а потом упал посреди склада. Договорились?

Принять приказ Северину было бы легче, чем такую заботу.

— Договорились.

— И ещё. Ты ведь можешь со мной не соглашаться. Раньше у тебя это прекрасно получалось.

— Мне пока не с чем спорить.

— Не беда, — сказал Беляев. — С моей помощью до конца недели исправим.

Северин впервые за этот день улыбнулся без расчёта на подходящую реакцию. Капитан заметил и, кажется, немного успокоился.

Когда Морозов поднялся, Беляев придержал его словом:

— Лёша. Я не прошу тебя рассказывать всё. Но если понадобится помощь — скажи. Даже если это не про работу.

Северин хотел ответить «понял», но остановился.

— Спасибо, — произнёс он.

Капитан кивнул. За дверью его уже звали по фамилии.

Ближе к концу дня Беляев пришёл за сводкой. Личного разговора не касался, лишь спросил, не устал ли Морозов, и положил рядом лист с пометками.

— Корнеев хочет знать, зачем нам ехать на базу, если у них своя бухгалтерия, — сказал Беляев. — Я ему объясню. А ты посмотри, не упустили ли чего.

На листе значились поступление, отпуск товара и документы, которые следовало посмотреть. Слово «недостача» капитан поставил в кавычки: так говорилось в поступившем сообщении.

— А почему они сообщили именно сейчас? — спросил Северин.

— Не знаю. Могли готовиться к своей сверке, могли заметить лишнюю строчку, могли искать не тот короб. Поэтому и поедем. Впиши, кто обнаружил и что сравнивал. Не будем дорисовывать за них обстоятельства.

Северин записал. Капитан посмотрел на его почерк.

— Буквы у тебя нынче как у первоклассника на контрольной. Давно такое?

— С сегодняшнего дня.

Беляев приподнял взгляд.

— Знаешь, за такой ответ я тебя и беспокою. Ладно, собирайся, к майору сходим.

Корнеев прочёл перечень среди других раскрытых дел и обратился к стажёру:

— Что вы рассчитываете там установить, Морозов?

— Какую именно приёмку проводили, где находятся исходные бумаги и каким образом возникла цифра в учёте. И кто первым заметил расхождение.

— А если заведующий скажет, что в документах всё правильно?

— Попросим показать, кто проверял и что именно.

— Допустим. А если на месте выяснится, что этих документов у них нет?

Северин не знал местного порядка и не стал его сочинять.

— Я пока не знаю, что следует делать дальше.

— И не обязаны знать, — сказал Корнеев. — Для этого там будет капитан. Беляев, сходите с ним. Сначала поговорите с руководством, посмотрите, какие бумаги они могут показать. Если понадобится ревизия, представите отдельно, зачем и в каком объёме. На месте уголовное дело не сочиняйте.

Капитан кивнул.

— Я предупрежу базу, — продолжил майор. — Им и без нас работать надо. От вас мне нужен результат предварительной проверки, а не показательная проверка. Подлинники на месте посмотрите, не забирайте. И держите меня в курсе, если вопросы выйдут за пределы этого поручения.

Корнеев вернулся к другому делу. Он не мог тратить на одну проверку весь день: за остальные поручения тоже отвечал сам.

У двери Корнеев снова остановил их:

— И ещё, Беляев. Морозов сегодня выглядит так, будто его всю ночь допрашивали. Не получится ли, что завтра он и сам не вспомнит, зачем приехал?

— Я с ним поговорил, товарищ майор. Завтра посмотрю по состоянию.

— Смотрите. За стажёра отвечаете вы.

В коридоре капитан молчал до самого поворота. Потом спросил:

— Не обиделся на майора?

— Он отвечает за поручение.

— А ты всё-таки человек, — ответил Беляев. — Можешь и обидеться. Другое дело, что от обиды быстрее на базу не доберёмся.

Беляев сверился с часами. До конца дня у него оставалось ещё несколько дел.

На следующее рабочее утро Беляев встретил Морозова у кабинета и первым делом посмотрел ему в лицо. Он не напоминал врача и, судя по выражению, очень не хотел им становиться.

— Спал?

— Да.

— Есть будешь?

— Уже ел.

— Голова?

— Не болит.

— Уже лучше. Но если закружится голова, скажешь сразу.

— Скажу.

— Вот теперь пойдём.

Они добрались общественным транспортом. В салоне пахло мокрыми пальто и бензином. Беляев держал папку под мышкой; Северин у окна слушал названия незнакомых остановок. Все вокруг знали, где им выходить. Ему самому нужен был проводник.

— На базу милицию любят звать поменьше, — сказал Беляев, когда они вышли. — Даже когда сами сообщили о непорядке. Не удивляйся.

— Им есть что скрывать?

— Некоторым, наверное, есть. А некоторым просто некогда отчитываться дважды за одну работу. Ты учти разницу.

За воротами базы тянулся низкий складской корпус. Среди тележек и пустой тары спорили водитель с рабочим: проезд под разгрузку был занят. Из склада пахло сырым деревом и картоном. Над административным крыльцом облупилась краска, зато ступени вымыли.

Пока Беляев показывал удостоверение, рабочий уронил с тележки ящик. Женщина с ключами велела убрать его с прохода, а не дождавшись, подняла сама. За окном конторки требовали накладную. Работа не останавливалась из-за приезда милиции.

Заведующему базой Савельеву было около пятидесяти. Рукава он закатал ещё до появления гостей. На столе стояли телефон, графин и высокая стопка заявок. При каждом стуке в дверь Савельев невольно оборачивался.

— Вы по магнитофонам, — сказал Савельев, не спрашивая. — Я вам всё, что имелось, послал. Что ещё нужно?

— Разобраться, что именно у вас не сходится, — ответил Беляев. — Начнём с исходных документов и людей, которые видели поступление.

— У меня люди работают. Пока вы с ними беседуете, машины стоят. Потом у меня спрашивают, почему заявка не ушла.

— Потому начнём с тех, кто оформлял эти бумаги, — сказал Беляев. — И не будем собирать весь склад в одном кабинете.

Савельев посмотрел на Северина.

— А это кто с вами? Новый?

— Морозов, стажёр. Помогает мне со сверкой. Работает под моим руководством.

— Тогда пусть знает: у нас людей за красивые рассуждения не освобождают от разгрузки.

— И мы не собираемся, — ответил капитан.

Заведующий нажал на кнопку звонка и попросил пригласить заведующую складом Ермолаеву и Синицыну из учётной группы. Затем повернул к гостям лист, лежавший на столе.

— Наши подняли приход, расход и остаток. По карточке одно, на месте хранения другое. То ли ошиблись, то ли переставили. Только теперь все боятся остаться крайними.

— Кто составил сообщение? — спросил Беляев.

— Синицына подготовила цифры, я подписал. А вы лучше с ней и поговорите. Я в каждой коробке лично не сижу.

Вошла пожилая женщина в тёмном рабочем халате. Ключи негромко звякнули у её пояса. Она посмотрела сначала на заведующего, потом на Беляева, а на Северине задержалась на лишнюю секунду.

— Мария Тимофеевна Ермолаева, — представил её Савельев. — За склад отвечает. У неё и спрашивайте, что принимали.

— Только прошу не начинать со слова «пропало», — сказала Ермолаева. — Я такого не подписывала. По бумаге одно, на полке другое, а разговоры уже пошли, будто я короб домой унесла. Вы сначала выясните, что у нас считают.

— Потому и приехали, — ответил Беляев. — Где удобнее посмотреть бумаги?

— В конторке у склада. Тут в кабинете вы сможете красиво поговорить, а на полках от этого места не прибавится.

Савельев тяжело вздохнул, но не возразил.

— Осторожнее тут, — сказала Ермолаева, заметив взгляд стажёра на тележку. — Мимо едут не глядя. У меня вчера работник едва под колёса не попал.

Она не шутила и, не дожидаясь ответа, велела убрать пустую тару с проезда. Рабочий сразу отозвался.

За деревянной перегородкой складской конторки рабочие передавали заявки, спорили из-за сломанного замка. Среди стеллажей с перевязанными коробками и пустой тарой стояли весы. Ермолаева велела никому не чинить замок самовольно.

— И вы за всеми этими перемещениями успеваете следить? — спросил Северин.

— Если б успевала, меня бы уже в контору посадили, — ответила она. — Тут главное — чтобы к вечеру проходы не завалили. А бумаги я потом тоже посмотрю.

Ермолаева тут же отвлеклась: за перегородкой требовали ключ от подсобки.

Синицына вошла, прижимая к груди папку. Невысокая, с карандашом за ухом, она сразу спросила, какие нужны листы: у неё была срочная работа.

— Мы их не забираем, — пояснил капитан. — Посмотрим при вас. Начнём с поступления магнитофонов.

За накладной следовала приходная запись: двенадцать упаковочных мест, двадцать четыре магнитофона. Во втором листе тару уже не упоминали, только те же двадцать четыре изделия. Что именно разгрузили, из этих строк не следовало.

— Откуда взяли двадцать четыре? — спросил Беляев.

— Из сопроводительной накладной. Двенадцать коробов, по два изделия в каждом. Так и было указано.

— Кто принимал?

— Мария Тимофеевна с рабочими. Я оформляла приход по документам. Машину не разгружала.

— А вы? — капитан повернулся к Ермолаевой.

— Места считала. Двенадцать. Тара целая, ярлыки на месте. Подписала получение. Внутрь не заглядывала. У меня тогда две машины разом подали, и обе торопили.

— Значит, магнитофоны вы не считали?

— Изделия поштучно — нет. Я же говорю. Заводская упаковка, ярлыки на месте. Другое дело — надо ли было нам эти короба открывать. Вот это вы у товароведа спросите. Он у нас умный по инструкциям.

Беляев спросил об условиях поставки. Синицына перелистала договорную папку; нужного приложения не нашлось. Она не знала, полагалось ли вскрывать тару.

— Это пусть Глебов объясняет. Я по его части расписывать не стану.

За перегородкой заскрипела тележка. Ермолаева приоткрыла дверь и без повышения голоса потребовала освободить проход. Потом вернулась к столу.

— Сколько у вас теперь должно оставаться? — спросил капитан.

— По учёту восемь штук, — ответила Синицына. — А на месте вчера нашли три короба. Если в них по два, значит шесть. Вот откуда вся история.

— Их вскрывали?

— Нет. Заводские, по крайней мере с виду. А вот четвёртый короб мог остаться в другом месте. Мы со складом смотрели только выделенный угол. После той протечки часть товара таскали туда-сюда.

— Покажете место хранения? — спросил Беляев.

В дальнем проходе стояли три короба с бумажными полосами, по заводской маркировке — два изделия в каждом. Беляев сверил надписи, не вскрывая тару. Соседняя стена ещё темнела после протечки.

— Здесь раньше стояли и другие ящики, — пояснила Ермолаева. — Когда потекло, рабочие всё отодвинули, а потом понесли дальше, где было свободно.

Рабочий убрал пустой щит. Четвёртого короба за ним не было.

— Получается недостача? — спросил Северин, прежде чем успел обдумать вопрос.

Ермолаева резко повернулась.

— Это у вас получается. А я ещё не всё помещение показала. И в подсобку товар переносили, когда крыша потекла.

— Морозов, — произнёс Беляев. Никакой угрозы в его голосе не было, но продолжать вопрос капитан не позволил. — Здесь мы пока устанавливаем, где хранился товар. Покажите нам подсобку, Мария Тимофеевна.

В подсобке лежали коробки с другими обозначениями и пустая тара. Нужного товара там не было. Рабочий с разобранной тележкой попросил их подвинуться: ему требовалось место для колеса. Посещение проверяющих уже мешало работе, а весь склад они так и не осмотрели.

На обратном пути Беляев придержал Северина у двери, пропуская тележку.

— Ты поторопился с недостачей, — сказал он негромко.

— По учёту должно быть восемь, здесь отметили три короба по два.

— А внутри ты видел шесть приборов?

— Нет.

— И всю базу видел?

Северин не ответил сразу. За дверью Ермолаева уже распоряжалась другой разгрузкой. Его вопрос услышала не графа в ведомости, а человек, которому завтра предстояло выходить на эту же работу.

— Я выбрал неверное слово, — сказал он.

— Запомни, кому его сказал. Слово само себя не исправит.

В конторке ждал товаровед Глебов, худощавый мужчина с неожиданно громким голосом. Он объяснил, что товар иногда передают дальше в заводской упаковке, не вскрывая. Но какое правило действовало для этих магнитофонов, сразу сказать не мог.

— Надо посмотреть приложение. Не помню наизусть каждую позицию. Я отвечаю за несколько групп товаров.

— Тогда сейчас не будем решать за инструкцию, — сказал Беляев. — Покажите, что сохранилось.

Глебов предъявил плохо читаемую копию перечня. Беляев попросил другой экземпляр.

— Только мне нужно время, — добавил Глебов. — Второй экземпляр не у меня.

— Время найдём, — ответил Беляев. — А пока покажите, что можете подтвердить сами.

Синицына между тем вытащила из папки ещё один лист.

— Вот внутреннюю сверку прихода нашли. Её составили после того, как товар на склад поставили. Раз вы про первоначальную проверку спрашиваете, пусть и она будет.

Северин наклонился. Вверху значилась партия. Ниже стояла ровная строка: «Фактическое количество проверено — 24 шт.». Под ней — две подписи. Он перечитал формулировку и поднял глаза на людей, которые только что рассказывали, что делали при разгрузке. Разница не исчезла.

— Ваша? — спросил Беляев у Ермолаевой.

— Моя.

— И ваша, товарищ Глебов?

— Моя, — подтвердил товаровед. — Что-то не так?

— Я пока ничего такого не сказал. Мария Тимофеевна, вы рассказывали, что при поступлении пересчитали места. А когда составляли этот лист, вскрывали короба и проверяли изделия?

— Нет. Лист мне после принесли. Я посмотрела, что указаны мои двенадцать мест, и расписалась. Думала, об этом речь.

— Глебов?

Товаровед нахмурился.

— Маркировку с бумагами сверял. Внутри поштучно не считал. Меня попросили подтвердить, что товар приняли без замечаний к таре и записям. Подпись моя, не отказываюсь.

Синицына покраснела, сняла карандаш с уха и стиснула его в пальцах.

— Я попросила подтвердить поступление. Число в накладной было. Не из головы же я двадцать четыре взяла. Теперь выходит, будто я нарочно что-то написала.

— Никто пока не обвиняет вас в выдумке, — остановил её Беляев. — Давайте точно: кто написал слова о фактической проверке?

— Я, — сказала Синицына после паузы. — У нас такой внутренний лист. Мы им сверяем запись в карточке с поступлением. Я использовала обычную формулировку.

— А кто непосредственно проверял каждое изделие, вам известно?

Она посмотрела на Ермолаеву, потом на Глебова.

— Я думала, они проверили. Они же подписали.

Глебов открыл рот, но Беляев поднял руку. Вместо спора он предложил каждому ещё раз посмотреть на лист. Ермолаева с усилием расправила угол бумаги. Глебов пробежал запись глазами и провёл ногтем по слову «фактическое».

— Росписи наши, — сказал он. — Только изделия мы не проверяли. По крайней мере, я не проверял.

— И я, — добавила Ермолаева. — Если кто-то потом вскрывал, мне об этом не докладывали.

Северин ожидал, что капитан сейчас потребует объяснить нарушение. Но Беляев попросил у Синицыной отдельный чистый лист и аккуратно переписал на него название документа, даты и содержание спорной строки. Затем записал, кто присутствовал при разговоре, и показал запись сотрудникам, чтобы не исказить их слова. Подлинник внутренней сверки остался у Синицыной в папке.

— Выходит, под этой фразой подписались люди, которые подтверждают не совсем то, что она говорит, — произнёс капитан, обращаясь к Северину. — Так?

— Да. Но они могли добросовестно понимать её иначе. И ещё не выяснено, требовалась ли здесь поштучная проверка.

— Верно.

Синицына положила карандаш на стол — осторожно, поперёк листа. Её рука ещё секунду оставалась рядом, словно женщина боялась случайно сдвинуть документ.

— И что теперь будет из-за этой строки? — спросила она.

Беляев ответил не сразу.

— Пока нам нужно понять, кто что действительно проверил и почему так оформили лист. Если понадобятся другие действия, будем решать их отдельно. Бумаги оставьте на месте и сохраните. Сейчас я не называю никого виновным.

Синицына кивнула, но карандаш не взяла. Предупредить человека, что сейчас его ни в чём не обвиняют, ещё не значило избавить его от тревоги.

Они вышли из конторки, уступив место рабочему с пачкой накладных. Из глубины склада доносился стук.

— Ну что, товарищ аналитик, — спросил Беляев. — Нашли виновного?

— Нет.

— Что нашли?

Северин взглянул на дверь, за которой остались Синицына, Ермолаева и товаровед. Двое подтвердили подписи; третья — авторство записи. Но ни один из них не мог назвать человека, который лично пересчитал изделия.

— Лист о фактической проверке двадцати четырёх изделий, — ответил он. — И двух подписавших, которые поштучно их не считали.

— Значит, дальше будем выяснять, что делали в действительности. А сейчас хватит, иначе задержим им всю работу.

У ворот Беляев остановился, пропуская грузовик. Северин оглянулся на складские окна. Три короба с маркировкой по два так и остались невскрытыми. Восемь магнитофонов продолжали значиться в карточке. Между этими сведениями лежала подпись под словом «проверено» — и ни одно из них пока нельзя было заменить другим.

Глава 4. Две правды

Грузовик, которому Беляев уступил дорогу у ворот, выехал на улицу медленно, натужно переваливаясь через выбоины. Сторож опустил перекладину, и с базы донёсся запоздалый окрик о какой-то накладной. Капитан не пошёл к остановке. Он смотрел на Морозова, пока тот убирал блокнот во внутренний карман.

— Ну, рассказывай, — сказал Беляев.

Северин хотел перечислить все находки. Но капитан видел их сам.

— Лист утверждает больше, чем могут подтвердить подписавшие его люди.

— Это мы вместе установили. Дальше что?

— Выяснить, кто внёс неверную запись и для чего.

— А почему неверную?

— Поштучной проверки они не проводили.

— Значит, запись противоречит их словам. Что полагалось делать по условиям поставки, мы не знаем. И кто видел груз — тоже. Но ты уже выбрал слово «неверную».

— Я не утверждал, что её внесли умышленно.

— Пока не утверждал. Но сегодня ты спросил при Ермолаевой про недостачу. Помнишь, что она ответила?

Помнил. Северин не мог забыть, как быстро переменилось её лицо. До вопроса женщина говорила о коробах и протечке, после — о собственной защите.

— Я выбрал неподходящее слово, — повторил он признание, сделанное у склада.

— Подходящее слово у нас пока одно: «выяснить». На том и стоим.

Они пошли вдоль забора. С навеса капала вода. Беляев обходил лужи привычно, не глядя.

— Почему вы не предложили Ермолаевой сразу написать объяснение? — спросил Северин.

— А что бы она сейчас написала? Что никаких магнитофонов не крала? Или что двенадцать мест приняла, а про содержимое не знает? Всё это мы от неё слышали. Если дадим бумагу с готовым вопросом о пропаже, получим готовый ответ об отсутствии вины. Потом Синицына напишет, что доверилась подписям. Будет много текста и мало сведений.

— Можно спрашивать без обвинения.

— Можно. Когда решим, какие именно сведения нам нужны и как правильно их получать. Сегодня разговаривали предварительно, не допрашивали. И записанное мною не становится протоколом оттого, что ты умеешь красиво формулировать.

Северин хотел возразить. Но капитан говорил не о его ошибке, а о собственной ответственности.

— Вы считаете, что они добросовестны?

— Я с ними не знаком достаточно, чтобы решать. Бывает халатность, бывает умысел. А бывает, что люди говорят правду каждый о своём куске работы и от этого общая картина не становится правильнее. Ты пока слишком хочешь выбрать между честным и виновным.

Подошёл автобус. Северин задержался возле столба. В прежней службе он мог немедленно распорядиться отдельной проверкой. Здесь для неё требовалось чужое решение.

— Лёша! — окликнул капитан уже с подножки. — Размышлять внутри будешь. Места кончатся.

Они сели у окна. Через остановку Беляев уступил место женщине с тяжёлой сумкой и продолжил разговор стоя.

— И не строй из меня человека, который не заметил их подписей. Я видел, как Глебов посмотрел на «фактическое». Просто не хочу спрашивать его, что он скрывал, прежде чем узнаю, что он действительно знал.

— Я не считал вас невнимательным.

— Ты не считал. Ты всё время торопишься. А в таких делах цену торопливости редко платит тот, кто первым задал вопрос.

За окном тянулись мокрые дворы. Северин снова увидел Ермолаеву с ключами у пояса. Ошибку, допущенную перед человеком, нельзя было исправить одной удачной формулировкой.

Когда они вернулись, Корнеев заканчивал телефонный разговор. На полях газеты возле его локтя чернели пометки. Майор жестом указал на стулья, выслушал очередное требование из трубки и сказал: «Не сегодня, людей нет». Положил трубку и повернулся к Беляеву.

— Ну? База существует?

— Существует, товарищ майор, — сказал Беляев. — И работать не перестала от нашего появления.

— Значит, уже неплохо. Докладывайте.

Беляев докладывал не в том порядке, в каком они ходили по базе. Сообщение заведующего; двенадцать мест и двадцать четыре прибора по накладной; восемь изделий по учёту; три невскрытых короба на показанном месте хранения. Потом — перенос товара из-за протечки, слова Ермолаевой, сомнения по порядку приёмки. К спорному листу капитан перешёл последним. Северин отметил: Беляев не сказал «недостача» ни разу.

Корнеев не перебивал до слов о двух подписях.

— Подписи признают?

— Оба. Но поштучно изделия не считали. Ермолаева считает, что подтвердила двенадцать мест. Глебов сопоставлял маркировку и бумаги. Формулировку о фактической проверке двадцати четырёх написала Синицына, которая думала, что товар уже проверили другие.

— Думала — это её слова?

— Её. Я записал разговор при них, подлинник не забирал.

— А что с условиями поставки?

— Нужное приложение в представленной копии не разобрать. Глебову поручили найти читаемый экземпляр. Пока нельзя утверждать, обязаны ли были вскрывать упаковку.

— Разумно. Что предлагаете?

Беляев вынул подготовленный лист.

— Ещё раз посмотреть на базе приход и расход, сведения о переносе коробов после протечки, уточнить, откуда каждый взял число двадцать четыре. Глебов обещал найти читаемые условия поставки. Дополнительные действия предложим отдельно, когда поймём основания.

— А официальный пересчёт?

— Когда станет понятно, где вообще искать весь остаток и как его проводить, чтобы не перепутать партии.

— Морозов, вы весь день молчать собираетесь?

Северин поднял голову.

— Нет, товарищ майор.

— Вот и скажите, что здесь кажется вам наиболее существенным.

— Две подписи под записью о поштучной проверке. Оба подписанта говорят, что этого не делали.

— Капитан сообщил. Дальше?

— Посмотреть, не повторяют ли остальные бумаги ту же цифру вместо независимого подтверждения.

— Например?

— Сообщение заведующего могло быть составлено по сведениям Синицыной. Товаровед мог взять число из сопроводительной накладной. Если так, совпадение трёх источников окажется одним источником в трёх изложениях.

Корнеев прищурился.

— А может, и нет. Заведующий мог лично участвовать в проверке. Кто вам сказал, что не участвовал?

— Он говорил, что не заглядывал в каждый короб. Но это ещё не отвечает на вопрос, видел ли он независимые результаты приёмки.

— Хорошо, — сказал майор. — Именно вопрос. Не вывод. Записывайте так.

Он повернулся к Беляеву.

— Завтра согласуйте повторное посещение. Ограниченно: документы и объяснение порядка их составления. Работники сами должны показать, что у них есть. Никакой охоты за виновным по фамилии. Если основания для ревизии будут — приходите, обсудим, кто и как её проводит. Из отдела вслепую никого не командирую.

Беляев взял лист обратно.

— Понял.

— Транспорт держите в уме, — добавил майор. — Но без оснований туда не лезьте. Мне нечем проверять всё хозяйство Москвы.

В коридоре Беляев зачеркнул в своём перечне два пункта, которые Корнеев не разрешил. Северин заметил это движение. Майор не требовал готового виновного; он требовал следующего действия, за которое сумеет ответить. И капитан не принимал это за унижение.

На следующее рабочее утро Синицына встретила их стоя. Две папки были разложены заранее, карандаш она держала в руке, хотя ничего не писала. За перегородкой требовали чью-то подпись, и женщина на мгновение отвлеклась: работа не остановилась вместе с проверкой.

— Я нашла то, что вы просили. Только сначала хочу уточнить: я вчера не говорила, что лично видела все магнитофоны. Я говорила, откуда взяла число.

— Это у меня так и записано, — ответил Беляев.

— А у нас уже полсклада знает, будто я двадцать четыре штуки сама придумала.

Она подала папку. Сверху лежала сопроводительная накладная, за ней — приходная запись и выписки о дальнейшем отпуске. В первом листе значились упаковочные места и изделия, во втором остались изделия, в третьем — число для вычитания. Документы становились короче, а уверенность в них, казалось, росла.

— Скажите, когда вы записали двадцать четыре в складской учёт, — попросил Беляев, — вы проверяли саму партию?

— Я веду карточки. Сверяю накладную с приходом и смотрю, чтобы подписи были. Не могу же я одновременно на складе ящики считать.

— Кто подтвердил именно количество изделий?

Синицына вытянула палец к внутреннему листу.

— Вот. Подписали Ермолаева и Глебов.

— А когда вы лист им дали, — спросил капитан, — на основании чего уже написали здесь двадцать четыре?

— На основании накладной, конечно. Она у меня лежала перед глазами.

— Сначала написали число, потом отдали лист на подпись?

— Да. Так и делаем. Я не придумала отдельно двадцать четыре, а перенесла с накладной. Что меня теперь за это спрашивать, как за кражу?

Беляев попросил черновик сообщения Савельева. Возле остатка в восемь там была пометка о трёх коробах в выделенном месте хранения, а внизу — вопросительный знак. Ни слова о «недостаче двух». Северин отметил это отдельно: прежде чем кто-то попросил назвать виновного, Синицына всего лишь обозначила неясность.

— А сообщение заведующий подписал уже после этой сводки? — спросил Беляев.

— Да. Мы ему отнесли. Он попросил разложить по пунктам, чтобы не возвращаться к этому каждый час.

— Кто проверял остаток?

— Мы вместе со складом сверяли карточку и место хранения. У меня по карточке восемь, у Ермолаевой там три короба. Вот и всё. Я не говорила, что на всей базе больше ничего нет.

— Значит, в вашем черновике вопрос стоял именно о месте хранения?

— Конечно. А иначе зачем мне вопросительный знак?

Глебов вошёл без стука.

— Опять наше поступление? Копию получше принёс. Только и она не всё разрешает.

Он положил несколько листов. Ссылка на особые условия поставки читалась, самого приложения к нужной позиции не было.

— Заводскую тару иногда не вскрывают, — сказал Глебов. — Только не заставляйте меня сейчас утверждать, что по этой партии можно было не вскрывать. Без приложения не скажу. Запросили второй экземпляр.

— Правильно, — сказал Беляев. — Пока отложим этот вопрос. Вчера вы сказали, что сверили маркировку и документы. Сколько коробов вы лично видели при поступлении?

Глебов нахмурился.

— Я ведь не стоял над каждой тележкой. У Ермолаевой было двенадцать мест, она это отмечала. Я сравнил обозначения в бумагах и ярлыках на предъявленной таре. По два изделия на короб. Двенадцать по два — двадцать четыре.

— Все двенадцать ярлыков лично прочли?

— Нет. Я сравнил маркировку предъявленной тары с бумагой, чтобы не перепутать номенклатуру. На каждой тележке не стоял.

— Какой именно?

Глебов ткнул ногтем в лежавшую перед ними накладную.

— Этот.

— Откуда вам стало известно число двадцать четыре?

Товаровед посмотрел на капитана с недоумением.

— Отсюда же. Иначе откуда? Я же не гадал.

Беляев повернул накладную так, чтобы её видели оба.

— Товарищ Синицына, вы число взяли отсюда?

— Отсюда.

— А вы, товарищ Глебов?

— Я же только что сказал.

— Значит, у нас два объяснения о работе с одной накладной. Это не два независимых подсчёта. И не доказательство того, что товара было меньше.

Северин увидел, как оба собеседника потянулись указать на один лист, и остановили руки. Бумага оставалась на месте.

— Только к концу недели это будет звучать иначе, — сказал товаровед. — У нас быстро сокращают длинные разговоры. Сначала «не вскрывал», потом «не проверял», потом «подписал неизвестно что». Я подпись свою не отрицаю, но и лишнего на себя не возьму.

— Вы подтвердили сверку маркировки с бумагами, — сказал Северин. — И мы это записали.

Синицына убрала карандаш за ухо.

— Выходит, мы оба говорим правду, а бумага всё равно не права?

— Может быть. Но мы ещё не знаем, какое действие она должна удостоверять по правилам этой поставки.

Синицына посмотрела на лист, не взяла его и позвала рабочего за следующей накладной.

Савельев явился, когда Синицына уже убирала папки. Без пиджака, с засученными рукавами, он принёс лист, исписанный крупными буквами. За дверью ждали его подписи под отгрузкой; он с досадой оглянулся на коридор.

— Вот, составили для себя. Пусть Ермолаева объяснит, почему на месте меньше. Мне сегодня ещё отчитываться, а я до сих пор не знаю, сколько товара у меня есть.

Беляев не взял лист сразу.

— Кто его составлял?

— Я попросил в конторе подготовить. Там всё, что пока известно. Двадцать четыре приняли, шестнадцать отпустили, восемь должно быть. В наличии шесть. Значит, два не досчитались. Мария Тимофеевна отвечает за склад. Пусть объяснит.

— Шесть изделий кто пересчитал?

Савельев вздохнул.

— Товарищ капитан, опять с начала? Коробов три, по два в каждом.

— Значит, коробов три. Если внутри по два, получится шесть. Но вы не считали внутри. И все места хранения не проверили. Пока это два разных предложения.

— Мне что, теперь вместо работы арифметику учить?

— Арифметика правильная, — ответил Беляев. — Сами предметы пока не проверены.

— Я не собираюсь обвинять Ермолаеву в краже, — произнёс заведующий. — Но должна же она объяснить, где товар. Подпись о приёмке её. Ключи у неё. Ответственность тоже на ней.

— Пусть объясняет, что знает, — ответил Беляев. — В том числе, кто переставлял товар после протечки, где он мог оказаться и по каким записям его перемещали. Только не просите заранее объяснить недостачу, которой ещё не установили.

— Хорошо вам говорить. Вы уедете, а я останусь с этой карточкой. И меня спросят, почему до сих пор не разобрался.

Савельев поджал губы. Северин впервые различил в его раздражении не только стремление переложить вину, но и страх за собственный отчёт. Он попросил позвать Ермолаеву, объяснив, что без неё список мест хранения никто не восстановит. Та пришла нескоро: в дверях сначала показалась тележка с пустыми ящиками, затем сама Мария Тимофеевна. Она вытерла ладони о полотенце и остановилась на пороге, увидев лист заведующего.

— Это уже про меня написали?

— Пока про товар, — сказал Савельев.

— Значит, скоро будет и про меня.

Беляев предложил ей сесть. Ермолаева осталась стоять.

— Скажите, после протечки кто решал, куда переносить упаковки?

— Я показывала, где сухо. Переносили рабочие. Что успели, туда и поставили. Потом принимали следующий товар, и короба могли передвинуть ещё раз. Я вам вчера сказала: все помещения мы не обходили.

— Есть запись, куда именно переносили эту партию?

— Общий учёт есть. Отдельного листа на каждый короб, который от сырой стены оттащили, нет. И прежде чем спрашивать, кто переносил четвёртый, надо узнать, был ли он вообще среди перенесённых.

— Можно пройти по всем местам и сверить их с учётом? — спросил Беляев.

— Можно. Но тогда придётся остановить часть работы, снять с людей другую отгрузку. Я не возражаю, только пусть руководитель распорядится, а не потом скажет, что это моя прихоть.

Савельев обернулся к ней:

— Вот сейчас и распоряжусь.

— С письменным заданием, — уточнила Ермолаева. — Чтобы потом не получалось, будто я без разрешения полсклада перелопатила.

Ермолаева смотрела на принесённый Савельевым лист. Вчера ей предъявили собственную подпись, сегодня просили объяснить результат подсчёта, которого никто не проводил.

— Я не боюсь написать, что места считала, — сказала она тише. — Боюсь опять расписаться в том, чего не знаю. Найдётся короб — выйдет, я оправдывалась за то, чего не было. Не найдётся — тогда и выясним, куда делся. Только если сейчас напишу, что потеряла два магнитофона, бумагу назад уже никто не заберёт.

Савельев опустил взгляд. Глебов, до этого молча стоявший возле шкафа, предложил помочь восстановить, какие группы товара перемещали при протечке. Ермолаева тут же возразила, что товаровед не знает, где каждый рабочий складывал тару. Синицына предложила сверить движения по учётным листам. И все трое начали говорить одновременно.

— Хватит, — сказал Беляев негромко. — Вы уже спорите о будущей ответственности, не установив сегодняшнего факта. Товарищ Савельев, организуйте своим порядком проверку всех возможных мест хранения и сохраните бумаги. Результат оформляйте у себя. К приёмке мы вернёмся отдельно.

Заведующий сложил свой лист и пообещал подготовить письменное задание. Пока лишь пообещал: никакого нового пересчёта в этот день при них не сделали.

Когда остальные разошлись, капитан спросил Морозова:

— А ты что предложил бы?

— Обеспечить сохранность спорного товара и немедленно выяснить, кто отвечает за каждое перемещение.

— Кто вправе распорядиться складом и остановить отгрузку?

— Савельев.

— Вот пусть он и отвечает за это решение. Не надо отдавать приказ чужими руками.

За дверью Ермолаева распоряжалась тележками. Северин мог бы потребовать немедленного пересчёта, как привык в прежней жизни, — и получить от чужих работников ещё один ответ, составленный под нажимом. Здесь его воля не давала ему права расходовать чужое время.

После полудня Синицына достала тонкую тетрадь, где отмечала движение поступивших в учётную группу бумаг. Вместо коробов и изделий там стояли время, фамилия и отметка о передаче документа дальше. Северин провёл пальцем вдоль строки и понял: на этот раз им предстояло проследить не за товаром, а за его бумажным двойником.

— И приход магнитофонов здесь есть? — спросил Беляев.

В тетради была запись о получении сопроводительной накладной до обеда. О разгрузке — ни слова.

— Вы когда получили бумагу? — уточнил капитан.

— Когда её принесли в учётную группу. Я и записала. А когда груз разгружали, меня возле машины не было.

— А когда эту партию отметили как поступившую на склад? — спросил он.

Синицына подала рабочую ведомость прихода. Возле строки о магнитофонах стояло 11:45. Она объяснила: это время, когда со склада вернулся оформленный лист, а не время разгрузки. Беляев попросил повторить и записал её слова рядом со своей копией сведений.

— А транспортные бумаги? — спросил Беляев.

— Часть у нас, часть в расчётах по перевозке. Я могу показать копию с номером машины, только там не все отметки разборчивы. Ищите у Савельева, он обещал поднять второй экземпляр.

Заведующий принёс копию: обозначение автомобиля читалось, время прибытия было размазано. Северин повернул лист к свету, но без успеха.

— Не угадываем, — сказал Беляев. — Запишем только то, что можно прочесть.

— Есть у вас запись, когда машины заходили на территорию? — спросил он.

— У сторожа, должно быть. Но это другой журнал. Туда пишут не приход товара, а въезд. Если хотите, покажу.

На проходной сторож отвлёкся от спора с водителем и открыл потрёпанную книгу въезда. Страницы по краям порыжели от сырости, но строки читались. Он нашёл нужный день и сверил номер автомобиля из копии с записью в книге.

— Вот она. Въехала в 12:40, вышла позже. Я за груз не расписываюсь, только за машину. Что в кузове было, у склада спрашивайте.

Беляев положил рядом блокнот. Северин увидел два времени, разделённые почти часом: 11:45 в рабочей ведомости, 12:40 в журнале въезда. Если принять записи за описание одного события, получалась невозможная последовательность. Но первая относилась к возвращённому со склада листу, а вторая — к появлению автомобиля у ворот. Пока эти записи не доказывали, что магнитофоны находились в кузове в момент второго события.

— Часы у вас с конторой одинаково идут? — спросил Беляев.

— А я откуда знаю? — удивился сторож. — По своим записываю. Вот часы, можете посмотреть. Вы у них свои спросите.

— Накладная могла прийти заранее, — сказал Беляев. — Часы могли идти не одинаково. Могли ошибиться. Да и два рейса одной машины пока не исключены.

— Значит, у нас два времени, которые не подтверждают друг друга.

— Именно. Сверим перевозочные документы, отметки сдачи и получения груза. Но сначала согласуем, что вправе запрашивать.

Северин переписал обозначение машины; сторож посмотрел и поправил одну букву. Беляев без спора внёс исправление. Книга осталась на проходной, у капитана — только собственные записи.

Савельев догнал их у ворот.

— Ну, что-нибудь прояснилось?

Беляев убрал блокнот.

— Пока стало ясно, какие документы нужно поднять. Мы отдельно согласуем, что запрашивать. А ваши результаты проверки мест хранения нам понадобятся. Не подводите итог раньше, чем закончите.

— Мне бы уже закончить, — сказал заведующий.

— Нам тоже, — ответил капитан. — Только желательно один раз.

В автобусе Беляев некоторое время молчал, глядя в окно.

— Завтра составим записку. Не про то, кого подозреваем. Про то, какие сведения нужны. И зачем.

— В том числе по перевозке?

— Если сумеешь объяснить, почему без неё не обойтись. Корнеев не станет отпускать нас проверять всех шофёров, потому что две цифры не понравились стажёру.

Северин записал оба времени и названия документов по отдельности. Поставить между ними знак равенства он не решился. Ни подписанные листы, ни три короба на полке не давали ответа, что действительно находилось в машине и куда попало после разгрузки.

В конце страницы он вывел: «Установить, когда и каким транспортом фактически доставлена партия».

Беляев заглянул через плечо.

— Уже лучше. Только слово «фактически» пока не потеряй.

Глава 5. Служебная записка

Утром на столе Беляева не было свободного места для служебной записки.

Ближе к окну лежали вчерашние записи капитана, прижатые тяжёлой стеклянной пепельницей. Рядом стояла чашка с остывшим чаем, за которой он, судя по тёмному ободку на блюдце, уже дважды тянулся и дважды передумывал. Остальное пространство занимали папки. На одной Беляев аккуратно вывел фамилию, на другой не было ничего, кроме согнутого уголка.

— На подоконник не клади, — сказал Беляев, увидев у Морозова стопку листов. — Там течёт, когда дождь косой. Вчера половину ответа из управления сушили.

Морозов переместил листы на край стола.

— Я подготовил соображения по доставке партии.

— Садись. Только сначала прочитай, что написал, и представь, что исполнять это будешь не ты, а человек, у которого ещё три поручения.

Северин сел на принесённый из соседней комнаты стул. Первую строку он написал ровно, но дальше почерк становился всё мельче: мысль обгоняла руку, требуя охватить каждое возможное объяснение несоответствия. В записке предлагалось проверить документы отправителя, транспортной организации и получателя; установить всех лиц, участвовавших в перевозке; выяснить маршруты автомобиля и время каждого выезда; сопоставить сведения о других поставках, прошедших через базу в тот день; при обнаружении несоответствий проверить причастных работников.

— Всё? — спросил капитан.

— Пока да.

— А городского транспорта нам достаточно? Или железную дорогу тоже проверить — для полноты?

— По данной поставке речь идёт об автомобиле.

— Тем более обидно железнодорожникам. Они-то ничего плохого не сделали, а мы их и не проверим.

— Предложение чрезмерно широко.

— Оно вообще не предложение. Это перечень всего, что тебе интересно. Здесь ни срока, ни порядка, ни ответа на простой вопрос: какую бумагу мы должны увидеть первой, чтобы понять, нужна ли следующая. И ещё одна вещь.

— «Установить причастных работников». Причастных к чему?

— К возможному нарушению порядка доставки.

— Так мы и нарушения не установили. У тебя здесь уже есть люди, которых надо искать, хотя пока неясно, что они совершили. Напишем так Корнееву — он первым делом спросит, отчего мы решили, что им есть к чему быть причастными.

— Вы сами вчера предложили включить транспорт.

— Предложил подумать, можно ли его проверить. Разницу чувствуешь? Если не можем объяснить необходимость — оставим в покое. Люди не должны отчитываться за каждый свой шаг только потому, что у нас возникла красивая догадка.

Беляев убрал первую редакцию под пепельницу.

— Давай с того, что мы видели. Никаких предположений. Две отметки.

— Одиннадцать сорок пять в рабочей ведомости прихода. Двенадцать сорок в журнале проходной.

— Что первая означает?

— По объяснению Синицыной, возвращение оформленного листа от склада. Она не удостоверяла время разгрузки.

— А вторая?

— Въезд автомобиля с соответствующим обозначением, записанный сторожем. Содержание груза он не проверял. Одну букву в обозначении уточнил при нас.

— И где остались бумаги?

— Ведомость у работников базы, журнал на проходной. У нас только ваши записи.

— Теперь слушай, как выглядит наша версия в самом неприятном для неё виде. Машина могла приехать раньше, уехать и вернуться. Бумаги могли принести отдельно. Часы могли идти по-разному. Кто-нибудь мог ошибиться при записи. Что ещё?

— Ведомость могли заполнить после приёмки, указав не то время.

— Вот. И ни один вариант пока не опровергнут. Не будем тащить за собой весь транспортный мир, пока не выяснили, какой из них вообще относится к этой машине.

Он достал из ящика тонкий лист бумаги и прочертил на нём три колонки: «Что известно», «Чего не знаем», «Как проверить». Потом подвинул к Морозову.

— Не переписывай мои слова. Заполняй сам.

Он написал: «Не установлено, совпадает ли обозначение машины в перевозочной копии с записью сторожа». Остановился. Вспомнил поправку сторожа и уточнил: «В заметках Беляева обозначение исправлено со слов сторожа; требуется сверка с подлинниками».

Рядом появилась вторая строка: «Не установлено, относится ли отметка о въезде к единственному рейсу, доставившему указанную партию».

Северин вновь взял карандаш. Он начинал понимать, что Беляев не отговаривает его от расследования. Капитан заставлял его рисковать собственной версией, прежде чем рисковать чужой репутацией.

— Проверять доставку можно разными способами, — сказал он. — Можно поехать на транспортное предприятие, если узнаем, чья машина. Можно сначала запросить документы через базу. Можно выяснить у отправителя, какие бумаги он передавал с грузом. Но одно дело — список возможностей, другое — поручение, которое дадут нам исполнить.

— Мы вправе истребовать учётные документы, имеющие отношение к сохранности имущества, — осторожно сказал Северин.

— В пределах работы и установленного порядка, — ответил Беляев. — А не потому, что у Морозова хватило бумаги на пятнадцать вопросов. Сначала объясни, зачем именно эти документы. И кто будет ими заниматься.

Он показал на соседнюю папку.

— Здесь тоже ждут ответа. Если ради двух сомнительных отметок я уеду на три дня, майору придётся снимать кого-то с другой работы. У нас нет лишнего капитана на всякую гипотезу.

— Не обязательно ехать сразу.

— Продолжай.

— Сначала выяснить у базы, кто перевозил именно эту партию и где находятся исходные документы о доставке. Попросить показать либо предоставить копии тех листов, которые оформлялись отправителем, перевозчиком и получателем. В первую очередь — относящиеся к сдаче и приёмке груза.

— Ты сейчас назвал одну бумагу или несколько?

— Несколько, если они существовали. Товарно-транспортная накладная, возможно, путевой лист. Иные отметки, если их вели.

— Путевой лист не обязан рассказывать тебе, сколько магнитофонов внутри коробов. Что в нём будешь искать?

— Сведения об автомобиле и работе водителя. Время и рейсы, если они отражены. Сначала надо увидеть, что там записывали, а не предполагать содержание граф.

— Вот это приемлемо. Только не пиши «все путевые листы за месяц». Нам нужна одна перевозка, возможно — соседний рейс той же машины, если обнаружится, что он был. Не наоборот.

Беляев вписал в таблицу вопрос: «Где подлинник?»

— Об этом не забывай. Документ может лежать совсем не там, где ты рассчитываешь. На базе копия, у перевозчика свой экземпляр, у отправителя свой порядок учёта. Сначала установим, к кому обращаться. И если выяснится, что бумаги не сохранились или их нам не предъявляют, будем разбираться отдельно, а не объявлять отсутствие доказательством сокрытия.

— Скажи, Лёша, а ты сегодня без завтрака?

— Я не испытываю голода.

— Тем более пойди выпей чаю, пока я дочитаю это хозяйство.

— Работа не закончена.

— Она и к вечеру не закончится. Чай от этого не исчезнет, если повезёт. Иди.

В буфете Северин долго стоял перед маленькой витриной, выбирая между булочкой и пирожком, о содержимом которых по внешнему виду нельзя было судить. Буфетчица устало сообщила ему, что пирожок с капустой, а булочка просто булочка, и предложила не задерживать очередь. Он взял чай и пирожок.

Северин вернулся к своей таблице мысленно, пока остывал чай. Он уже умел работать с ограниченными ресурсами; это ремесло требовалось ему задолго до прибытия на Терру. Но обычно предел ресурсов определял он сам, получая доклады о том, что кому-то в другом месте отказали. В соседнем кабинете оставался Беляев, который не мог одновременно разбирать два дела, пить остывший чай и заботиться о странно изменившемся стажёре. Нехватка перестала быть колонкой в отчёте. У неё было конкретное лицо и усталые глаза.

Вернувшись, он обнаружил, что капитан исправил всего три слова.

— Прочитал, — сказал Беляев. — Теперь можешь написать настоящую записку.

— А что вы исправили?

— Там, где у тебя «установить факт преждевременного оформления», я написал «выяснить значение отметок». Слишком разный исход у этих двух задач. Второе изменение: не «потребовать все документы», а «уточнить местонахождение и запросить относящиеся к доставке». Третье ты сам найдёшь.

Северин перечитал лист. Внизу, возле фамилии Ермолаевой, стояло зачёркнутое слово «недостача». На его месте Беляев написал «предполагаемое расхождение учёта и показанного хранения».

— В моей записке говорится главным образом о транспорте, — возразил Северин. — Ермолаева там указана только как лицо, принимавшее груз.

— У майора возникнет вопрос, что мы уже выяснили на складе. Если он прочтёт «недостача», будет считать, что мы её установили. А потом кто-нибудь перепишет это слово в другое распоряжение. У нас здесь документы тоже умеют путешествовать.

Северин не стал спорить. На новом листе он написал заголовок и адресовал текст майору Корнееву. Ниже появилось: «По результатам ознакомления с материалами о поступлении партии магнитофонов…».

Написание первого абзаца заняло меньше времени, чем выбор глагола во втором.

К полудню от первоначального замысла осталась одна страница с небольшим. Беляев потребовал, чтобы всё, что нельзя проверить сейчас, было названо вопросом, а всё, что требует нового решения руководителя, не пряталось среди перечислений.

Предложение стало короче первоначального. Сначала — получить у базы сведения о перевозчике и месте хранения документов, относящихся к данной партии. Затем, при необходимости и под руководством Беляева, сопоставить документы сторон, уточнить, что означают отметки времени и какой рейс относится к поставке. Результаты проверки базы по возможным местам хранения запросить отдельно, без предрешения недостачи. Если расхождение будет объяснено — прекратить расширение транспортной проверки и доложить.

Беляев взял готовый текст, поднялся и велел следовать за ним.

У двери Корнеева Беляева остановил сотрудник с папкой и напомнил о другом обещанном ответе. Капитан сказал, что помнит, хотя Северин видел: тот уже прикидывает, чем придётся заняться после сегодняшнего запроса.

Майор был занят телефонным разговором. Увидев посетителей, он показал на стулья и продолжил слушать, поглядывая на лист, прижатый к настольному календарю. Несколько раз он ответил коротким «понятно», затем сказал, что обещаний по срокам не даёт, и повесил трубку.

— Два человека с одним листом, — заметил он. — Надеюсь, не из управления пришли требовать ещё два.

— По базе, товарищ майор, — сказал Беляев. — Просим разрешения на ограниченную сверку доставки партии. Основания изложены в записке.

Корнеев прочитал её медленно. Один раз вернулся к началу, сравнил числа, провёл ногтем по строке с одиннадцатью сорока пятью и двенадцатью сорока. Северин ожидал вопроса о времени. Майор спросил о другом.

— Кто установил недостачу?

— Никто, — ответил Беляев. — На показанном месте три невскрытых короба. По учётной записи должно оставаться восемь изделий, но наличие их на базе полностью не проверено. Мы попросили Савельева организовать проверку возможных мест хранения своим порядком.

— Почему тогда мне предлагают заниматься перевозкой, если товар может стоять за соседней стеной?

Северин решил ответить сам.

— Потому что сведения о фактической доставке остаются неустановленными независимо от того, найдётся ли четвёртый короб. Но результат проверки склада способен изменить объём дальнейшей работы. Поэтому мы предлагаем ограничиться первым выяснением, не переходя к проверке остальных рейсов без нового основания.

— Красиво сказано. А если найдут четвёртый короб и там будет всё, что должно быть, вы всё равно захотите выяснять, кто в какое время приехал?

— Если документы будут согласованы и никаких других признаков нарушения не возникнет, оснований для расширения проверки может не остаться.

— «Может». Не любите вы, Морозов, расставаться с возможностями.

Корнеев положил записку и повернулся к капитану.

— Вы видели оба подлинника?

— Ведомость на базе и журнал сторожа на проходной. Отметки переписал, сам журнал не забирал. Соответствие обозначения автомобиля проверяли по имевшейся копии, но она читается не полностью. Сторож уточнил одну букву в моих заметках.

Майор перечитал конец страницы.

— Здесь написано «проверить путь груза». Звучит хорошо. Только путь груза — это большая работа. Чего вы хотите на самом деле?

Беляев посмотрел на Северина. Капитан не собирался спасать его от этого вопроса.

— Установить, — сказал Северин, — относится ли запись о въезде в двенадцать сорок к автомобилю, который доставил двенадцать мест по данной накладной, и что означает отметка одиннадцать сорок пять в ведомости. Для этого сначала требуется выяснить источник транспортных сведений и получить относящиеся к данной доставке документы. Если два времени относятся к разным событиям, противоречия может не быть.

— Вы так и не ответили на главный вопрос. Что такое двенадцать мест? Кто-нибудь из вас видел их при разгрузке?

— Нет, — произнёс Северин.

— Значит, транспортные документы могут показать, что отправили и что записали при сдаче, но сами по себе не докажут, что внутри было двадцать четыре магнитофона. Верно?

— Верно.

— Тогда не подменяйте одну неизвестность другой.

— У меня на эту неделю люди распределены, — сказал Корнеев. — Один занят проверкой, которую мы не можем бросить посередине. Другого просили на помощь соседи. Беляев, если вы на два дня уйдёте по перевозчикам, кто закроет ваши остальные материалы?

— Никто, — ответил капитан. — Поэтому я и не прошу двух дней разъездов. Установить, где находятся документы, и получить первоначальные сведения можно через базу. Морозов подготовит перечень, я проверю и направлю в установленном порядке. Отдельный выезд — только если ответы не позволят разобраться.

Майор повернулся к Северину.

— Вы это понимаете? Вы не оперативный работник, который сам решает, кого проверять. Подпись под запиской не выдаёт вам новых прав.

— Понимаю, товарищ майор.

— Тогда скажите, что будете делать, если заведующий базы завтра принесёт объяснение Ермолаевой: она пишет, что двух магнитофонов не видела и не знает, где они.

Вопрос был поставлен слишком просто, чтобы можно было уклониться в перечисление документов. Северин представил Ермолаеву у дверей складской конторки — сухие руки, полотенце, усталую решимость не подписывать то, что ей неизвестно. Её объяснение легко могло превратиться в удобную последнюю страницу дела. На ней было бы имя человека, на которого можно возложить ответственность, и не было бы необходимости выяснять, куда в действительности двигался товар.

— Не стану считать это признанием недостачи или вины, — ответил он. — Она может объяснить только известные ей действия. Пока не установлены фактический остаток, условия приёмки и обстоятельства движения партии, её незнание не доказывает ни хищения, ни утраты товара ею.

— А если она отвечает за склад?

— Обязанности должны быть установлены, а нарушение — проверено. Материальная ответственность не делает человека свидетелем события, которого он не наблюдал.

Корнеев сел обратно.

— Понятно. Теперь оба послушайте.

Майор пододвинул к себе записку и взял карандаш.

Первую правку он сделал в названии предлагаемого действия. Вместо «проверка транспортного звена» написал на полях: «Уточнение документов по доставке конкретной партии». Затем указал на слова «установить всех участвовавших» и велел убрать их: пока не было необходимости выяснять круг людей за пределами тех, чьи сведения нужны для сравнения отметок.

— Не стану отправлять вас искать водителя только ради того, чтобы он подтвердил номер автомобиля, — сказал Корнеев. — Сначала документы. Если там будет неясность, тогда и решим, с кем разговаривать и кому поручать. Допросов у нас по этому поводу нет. Уголовное дело не возбуждено. И не подменяйте хозяйственную проверку следствием.

Северин зачеркнул строку в своём экземпляре.

— Понятно.

— Разрешаю Беляеву в рамках начатой проверки уточнить обстоятельства оформления доставки именно этой партии магнитофонов. Первый шаг — через руководство базы запросить имеющиеся сведения о перевозчике, отправителе, местах хранения перевозочных документов и о том, какие отметки сделаны при передаче груза. Оригиналы на месте пусть сохраняют; вам нужны сведения и возможность сверки, а не мешок изъятых бумаг. Если потребуется обращаться в другую организацию, обращение оформим от подразделения. Самостоятельных поездок Морозова и разговоров с водителями от имени милиции не разрешаю.

Он сделал паузу, чтобы никто не принял её за окончание.

— До конца второго рабочего дня доложите, что успели установить, какие ответы получены и требуется ли продолжение. Если бумаги ещё не придут — так и доложите. Продление и новые выезды отдельно ко мне. Из одной партии не делайте ревизию всего транспорта. И сотрудников базы не записывайте в виновные. Савельеву, если он принесёт результаты проверки хранения, выслушайте их, но не выдавайте их за подтверждённую недостачу без проверки.

Беляев ответил первым:

— Понял, товарищ майор.

— Морозов?

— Понял. Подготовлю перечень документов и проект обращения для капитана.

— Один перечень. Не три. И без ваших любимых слов «всех», «каждого» и «исчерпывающий». Они обычно означают, что исполнитель не знает, где остановиться.

Майор подписал резолюцию на записке и передал её Беляеву.

Северин посмотрел на короткие строчки. В них не было ни одного торжественного слова. Вследствие этого они казались более существенными, чем длинная формула, которой он начинал утро. Ему разрешили выяснить часть неизвестного. Не в силу его убеждённости и не за прежние заслуги, о которых здесь никто не знал. Разрешение существовало потому, что капитан принял на себя исполнение, а майор — ответственность за пределы поручения.

— Что стоите? — спросил Корнеев. — Работайте. Разрешение не делает запрос короче.

Вернувшись в кабинет, Беляев снял со стопки другую папку и наконец освободил на столе место. Он дал Морозову прежние записи с базы и сам стал диктовать проект: указать партию, попросить уточнить данные перевозчика и отправителя, сообщить, какие перевозочные документы имеются в распоряжении базы и где находятся остальные экземпляры, отдельно обозначить даты и время регистрации поступления, не смешивая его с фактической разгрузкой. Если возможно — представить копии относящихся к доставке листов или обеспечить ознакомление с ними через капитана. О результатах проверки мест хранения сообщить отдельно после её оформления администрацией.

В соседней комнате застучала пишущая машинка и вскоре смолкла. Беляев вернулся с чисто напечатанным текстом, сверил обозначение партии с собственными заметками, исправил опечатку от руки и понёс документ на подпись майору. Это заняло меньше времени, чем Северин рассчитывал, и больше, чем ему хотелось: в приёмной пришлось подождать, пока Корнеев закончит разговор с другим сотрудником.

Позднее Беляев вернулся и положил перед ним копию подписанного обращения.

— Сверь текст. Не пропустили ли обозначение? И чтобы никаких новых вопросов по дороге не приросло.

Северин сравнил машинописные строки с заметками капитана: время и обозначение автомобиля просили уточнить, а не принимали за установленный факт.

— Совпадает.

— Тогда пойдём. Отнесём в отправку. Не в стол же нам эту победу положить.

У стола, где принимали служебную корреспонденцию, сотрудница попросила подождать, пока внесёт предыдущее письмо. На углу стола стояла чернильная подушечка для штампа. Под стеклом лежал список адресов. Женщина проверила подпись, название адресата и наличие приложения, сделала запись в журнале отправки, отметила экземпляр, который оставался в подразделении, и убрала письмо в предназначенную для отправления папку.

— Всё? — спросил Северин.

— А что ещё? — ответила она. — Ответ получите, тогда и будет не всё.

Беляев поблагодарил её и повёл стажёра обратно.

На обратном пути Северин замедлил шаг. На руках у него не было новых свидетельств. Он не узнал, когда автомобиль действительно прибыл, сколько рейсов совершил и существовал ли четвёртый короб. Не установил даже, был ли неправильным хоть один из документов, из-за которых они провели столько времени на базе. И всё же положение изменилось: конкретное обращение ушло по служебному порядку, его пределы были установлены, а полученный ответ — каким бы он ни оказался — должен был вернуться к названным людям.

У лестницы Северин остановил капитана.

— Я раньше думал, что достаточное основание для действия — это уверенность в том, что действие необходимо.

— А теперь?

— Теперь думаю, что основание должно быть понятно и тому, кто за него отвечает.

Беляев некоторое время молчал. Потом сказал:

— Неплохо. Только ещё тому, кого этим действием потревожат. Он ведь тоже имеет право спросить зачем.

Снизу снова зазвонил телефон. В соседнем кабинете кто-то позвал капитана. Беляев вздохнул, вернул копию записки в папку и пошёл на голос.

Северин последовал за ним. Впереди была работа, не обещавшая ему правоты. Впервые за всё время на этой службе его это не останавливало.

Глава 6. Ужин у Морозовых

К концу рабочего дня Северин узнал ещё одно свойство московских учреждений: после того как нужную бумагу приняли к отправке, вокруг неё продолжала существовать работа, никак от этой бумаги не зависевшая.

Беляев достал из шкафа папку, которую дважды за день отодвигал, и велел Морозову свести даты на отдельном листе. Теперь речь шла о другом материале; капитан не сообщил подробностей, которые стажёру не требовались. Северин выполнил поручение, вернул лист и на этот раз не стал расспрашивать, нельзя ли одновременно заняться доставкой магнитофонов.

— Вот и ладно, — сказал Беляев, проверяя столбцы. — На сегодня хватит. Завтра посмотрим, что там с остальным.

— Обращение действительно уйдёт сегодня?

— Его приняли. Когда адресат получит, нам скажут не раньше, чем он получит. Это, Лёша, даже при хорошей работе почты так устроено.

Капитан подвинул к себе чашку с холодным чаем и обнаружил, что в ней уже ничего нет.

— Иди домой. Тебя там, наверное, ждут.

Северин промолчал. Беляев не придал этому особого значения: позвал кого-то из соседнего кабинета и, не дождавшись ответа, отправился сам. В коридоре шла обычная вечерняя уборка. Женщина с мокрой тряпкой попросила Морозова не наступать на вымытый участок; он обошёл его, хотя мог сделать более короткий шаг.

На улице уже темнело. Октябрьский воздух пах сырыми листьями и выхлопом автобусов. У остановки стояли люди с хозяйственными сумками, свёртками и портфелями. Кто-то держал под мышкой газету и читал её, приблизив к свету витрины. Две женщины обсуждали детские ботинки: у одной сын вырос из прежних, другая знала, кому можно передать пару почти неношеных. Их разговор не содержал ничего, что можно было использовать в деле. Северин всё равно прислушивался.

Первое время ему казалось необходимым запоминать всё. Теперь он понял, насколько быстро такая привычка превращает жизнь в беспорядочное собрание сведений. Отдельного дела не стоили ни ботинки, ни чья-то ссора из-за места в очереди, ни пожилой мужчина, у которого раскрылась сумка и по тротуару покатились яблоки. Северин всё же нагнулся и подобрал два. Мужчина принял их, сказал «спасибо» и поспешил к дверям подошедшего автобуса.

В автобусе пахло мокрыми пальто. Северин держался за поручень и смотрел поверх чужих плеч в тёмное стекло, где отражалось лицо Морозова. Молодое, утомлённое, с прядью волос, которую никак не удавалось уложить. Беляев смотрел на это лицо с тревогой, люди на базе — с раздражением или любопытством. Дома его видели иначе. Там не требовалось представляться. Достаточно было появиться в дверях, чтобы каждый счёл его тем, кем он не являлся.

В первый вечер после обмена дорогу домой он нашёл не интуицией. На внутренней стороне обложки записной книжки Морозова была выведена фамилия и домашний адрес — очевидно, на случай потери. Северин тогда несколько раз сверил запись с улицей, номером дома и квартиры. Связка ключей, обнаруженная в кармане в первое утро, подошла не сразу: он испробовал два ключа, прежде чем открыл дверь.

На пороге стояла женщина с полотенцем через плечо. Она спросила, почему он так долго возится с замком, потом взглянула на него внимательнее и потрогала лоб сухой прохладной ладонью. Он почти отшатнулся. Женщина этого не заметила или сделала вид, что не заметила. Велела поесть и не мешать ей раскладывать бельё. Только позже, из обращений домашних, он узнал, что это Надежда Петровна, мать Алексея.

Остальное выяснялось медленно. Мужчину с рабочими руками звали Павлом Андреевичем; Ирина была младшей сестрой, а не гостьей, как Северин сначала предположил, увидев на ней пальто и сумку с тетрадями. Отец возвращался в разное время, мать бывала занята библиотечными делами и домом, Ирина уходила на занятия и по своим надобностям. За три вечера все четверо ни разу не сидели за столом вместе. Северин мог ответить на вопрос, ел ли он, и выслушать замечание о мокрых ботинках. На более длинный разговор никто не имел сил, а он не стремился его начинать.

Однажды утром мать спросила, почему он переложил сахарницу на другую полку. Он не знал, что именно ему следовало ответить, и только поставил её обратно. Вчера отец велел ему убрать с прохода какую-то коробку, а Ирина, проходя мимо, сказала: «Вот видишь, как бывает, когда обещают и забывают». Северин принял это за общее раздражение. Теперь он вспомнил её тон и уже не был уверен.

Автобус остановился. Он сошёл вместе с несколькими пассажирами, прошёл двором и поднялся по лестнице. Перед дверью задержался всего на секунду. За ней слышались голоса, стук посуды и чей-то короткий смех. Раньше этот шум помогал понять, сколько людей находится внутри. Сегодня Северин впервые подумал, что они разговаривали и до его прихода, и вовсе не о нём.

В прихожей пахло жареным луком, нагретой тканью и чем-то сладким, остывающим на кухонном подоконнике. На коврике стояли две пары женских туфель и отцовские тяжёлые ботинки. В узком шкафу плечики цеплялись одно за другое. Северин повесил пальто на свободный крючок, который уже научился узнавать, и наклонился, чтобы поправить носок собственного ботинка: от него оставалась мокрая полоса.

— Лёша, руки вымой! — позвала из кухни мать. — И сумку не оставляй возле двери. Кто-нибудь обязательно об неё споткнётся.

Он поднял глаза. На низкой табуретке лежала сумка Ирины, не его. Однако спорить было бы бессмысленно: замечание явно относилось не к происхождению предмета, а к его расположению. Северин убрал сумку к стене.

Из комнаты вышла Ирина — в домашней кофте, с карандашом за ухом и листами бумаги в руке. Волосы она собрала так небрежно, что короткая прядь падала на лицо. Увидев, что он передвинул сумку, нахмурилась.

— Я там оставила нарочно. Чтобы не забыть утром.

— На проходе?

— Там она видна. Вон папины ботинки тоже стоят на проходе, их ты не переставляешь.

Она подхватила сумку, поставила её возле своей двери и направилась на кухню. Через мгновение вернулась, вынула из кармана кофты ключ и бросила его на полочку под зеркалом.

— Не потеряй, — сказала она, но смотрела уже не на него, а на собственные бумаги.

Кухня оказалась занятой целиком. Мать стояла у плиты, снимая крышку с кастрюли; на столе сохли тарелки, под окном лежала сложенная газета. Павел Андреевич сидел на табурете и зашивал плотной ниткой матерчатую сумку. Игла в его пальцах казалась непривычно тонкой. Рядом лежали ножницы и старый моток ниток.

— Пришёл, — сказал отец, не поднимая головы. — Хорошо. Ужинать будем сейчас. У нас сегодня даже все дома, пока ничего не случилось.

— Не сглазь, — ответила Надежда Петровна. — И положи наконец эту сумку, я сейчас тарелки поставлю.

— Ещё два стежка.

— Эти два стежка у тебя с субботы.

— Зато потом не придётся перешивать.

— Сядь пока в комнате, Лёш, — сказала мать. — Я уже всё почти сделала. Ты с утра что ел?

— В отделе, — ответил он.

— Я не спрашиваю, где.

— Чай и пирожок. Потом ещё обедал.

— Ага. Значит, вечером не будешь отворачивать нос от картошки. Вчера почти не притронулся.

— Вчера мне не хотелось.

Надежда Петровна закрыла кастрюлю и обернулась. На лице у неё не было той мягкой безусловной тревоги, какую он ожидал от матери. Скорее усталость человека, которому пришлось слишком много раз задавать один и тот же вопрос.

— Лёша, мне, знаешь, всё равно, каким словом ты это назовёшь. Не хочешь — скажи. Только не стой возле плиты и не объясняй, что тебе не требуется пища. Она требуется всем. Особенно тем, кто утром уходит в холод.

— Я сказал неудачно.

— Вот именно. — Она подала ему чистое полотенце. — Иди мой руки.

У умывальника в ванной стояла жестяная коробочка с мылом. На полке лежали несколько зубных щёток, в стакане торчала расчёска. Плитка у края раковины была надколота, но чистая. Вода шла не сразу тёплая. Северин пропустил первую холодную струю, вымыл руки и задержался перед зеркалом.

Когда он вошёл в комнату, отец уже закончил шить. Он проверял прочность стежков, потянув сумку за обе ручки. Ирина сидела на краю дивана и что-то чертила карандашом, прикрыв лист журналом. На спинке стула висел мужской свитер с плохо пришитой пуговицей. Возле шкафа стоял радиоприёмник без задней крышки. Северин видел его в прежние вечера, но тогда принял за очередную отцовскую работу.

Комната не была особенно бедной и не производила впечатления тщательно устроенной. Книги занимали несколько полок, но продолжали расти стопками на подоконнике и возле тумбы. На стене висели семейные фотографии; одна выцвела сильнее других. Под часами стояла вазочка с двумя засохшими ветками. У окна лежали катушки ниток, которые, по-видимому, принадлежали не одному хозяину. Сразу было видно, что вещи здесь постоянно используют и редко успевают возвращать на условленные места.

— Работы много? — спросил отец, поставив сумку на пол.

— Достаточно.

— Это ты мне ещё в понедельник говорил. Я спрашиваю, что с тобой делают. Вечером приходишь словно из-под пресса.

— Бумаги проверяем.

— Бумаги не бегают. Чего от них уставать?

— Иногда за ними приходится ходить.

Павел Андреевич хмыкнул.

— Уже больше похоже на ответ. А то у тебя всё «в пределах», «при необходимости». Мать вчера спросила, будешь ли чай, а ты ей почти распоряжение составил.

Северин не стал отрицать. Ирина подняла голову и улыбнулась краешком рта, но быстро снова опустила взгляд.

— Ты бы папу в депо послушал, — сказала она. — Он там тоже умеет говорить «в пределах». Особенно когда просят починить чужой чайник.

— Про чужие чайники у нас разговор особый, — отозвался отец. — У человека провод до меди протёрся, а он спрашивает, почему не работает. Я ему объясняю: потому что иначе мы его потом на лестнице в мешке понесём. Слушать не хочет.

— Он и дома так, — сказала Ирина.

— Дома у меня слушателей больше. Толку меньше.

На кухне звякнула ложка.

— Слушатели! — позвала мать. — Накрывайте. И без лекции о проводах, пока не поели.

Павел Андреевич встал первым, забрал у Ирины журнал, чтобы освободить место на столе, и сразу же получил замечание: он положил его на её листы. Она молча вытащила бумаги из-под журнала, разгладила помятый угол и пошла за тарелками.

За столом они поместились не сразу. Павел Андреевич сел у окна, Надежда Петровна — возле плиты; Ирине оставалось место между ними и стеной. Северину достался табурет, который слегка покачивался на неровном полу. Он подложил под ножку сложенный уголок газеты. Мать заметила и одобрительно кивнула, словно это было единственное за вечер действие сына, не нуждавшееся в уточнениях.

На ужин была картошка с тушёной капустой, ломтики хлеба и солёные огурцы. Мать поставила на стол небольшую миску с остатками вчерашнего мяса и сразу предупредила, чтобы не искали там порции на всех: хватит, если каждый возьмёт понемногу. Отец ответил, что никто и не собирался искать, после чего первым потянулся за мясом. Ирина без слов придвинула миску матери.

— В библиотеке у нас сегодня опять книжку искали, — начала Надежда Петровна, усаживаясь. — Не ту, что в каталоге, и не ту, что читатель записал. Совсем другую. Человек уверен, что брал у нас в прошлом месяце, потому что помнит обложку.

— И что? — спросил Павел Андреевич.

— А то, что такую обложку выпустили несколько лет назад и у нас этого издания вообще нет. Я ему показала другое. Сказал, что не то, хотя книга та же.

— Значит, ему обложка нужна была, — заметила Ирина.

— Возможно, — ответила мать. — Только он на меня сорок минут сердился за то, что помнит не ту. А потом извинился и спросил, когда новое издание поступит.

Отец засмеялся.

— Ну и чего ты злишься? Хорошо же, что извинился.

— Я не злюсь. Я устала. И не от того, что он искал книгу, а от того, что весь разговор решил за меня. Будто я специально от него прячу то, чего у нас нет.

— А он часто к вам ходит? — спросил он.

Мать посмотрела на него с удивлением.

— К нам? Нет, первый раз вижу. Откуда ж мне знать, часто ли он по библиотекам ходит?

— Я имел в виду в вашу библиотеку. Вы сказали, что он брал книгу месяц назад.

— Это он сказал, Лёш. Я как раз объясняю, что в записи такого нет.

— Понял.

— Ты сегодня действительно слушаешь, — заметила Ирина. — Только как-то кусками.

— Ир, не приставай, — сказала мать, но без раздражения.

— Я не пристаю. Он сам спросил.

Отец разрезал огурец вдоль, положил половину Ирине и перевёл разговор на свою работу. У него в хозяйстве меняли оборудование, а старое не спешили списывать: ещё годится, говорили одни; бессмысленно держать, говорили другие. Кто-то подсчитал выгоду от замены, не учтя, сколько времени придётся ждать недостающих деталей. Павел Андреевич был возмущён не самим расчётом, а тем, что никто не спросил мастеров, которые будут стоять возле остановившейся машины.

— Вписали в графу «будет заменено», и сразу стало красиво. А мне говорят: пока не придёт новое, не трогай старое. Как будто оно от того, что его не трогают, лучше работать станет.

— А ты им объяснил? — спросила мать.

— Объяснил. Начальник говорит: «Павел Андреевич, да вы же понимаете». Я отвечаю: «Понимаю. Только нельзя мне в одном месте держать две машины вместо одной, если помещение одно». Он бумагу поправил, дальше посмотрим.

— Хорошо, что поправил, — сказал Северин.

— Да ещё неизвестно, хорошо ли. Бумага-то поправлена. До дела руки не дошли. — Отец пережевал хлеб. — Но хоть выслушал.

Мать потянулась к чайнику, стоявшему на плите, и обнаружила, что тот уже пуст. Она с досадой вздохнула.

— Кто последний наливал воду?

— Я, — сказал отец.

— А почему не оставил?

— Потому что выпил.

— Паша.

— Сейчас наберу.

Он поднялся без дальнейшего спора, налил воду и поставил чайник на конфорку. Ирина придвинула матери оставшийся кусочек хлеба. Потом развернула салфетку, в которую была завёрнута карандашная стружка, и осторожно пересыпала её в ладонь.

— У меня на занятиях опять не сошлось, — сказала она. — Нам велели сделать чертёж аккуратно, а преподаватель сам на доске линию провёл мимо отметки. Все переписали, потом полчаса выясняли, у кого неправильно.

— И кто оказался прав? — спросил отец от плиты.

— Преподаватель, конечно. Сказал, чтобы мы не слепо копировали, а думали.

— Хороший совет.

— Когда он его даёт после того, как сам ошибся, особенно хороший.

Надежда Петровна усмехнулась. Северин тоже хотел улыбнуться, но замешкался и упустил момент. Он не знал, где именно учится Ирина, и не собирался сейчас спрашивать название. Однако из её речи уже было понятно, что она занимается делом, для которого нужны чертежи, и что отношение к преподавателю у неё не сводится ни к почтению, ни к бунту.

— А ты ему сказала? — спросила мать.

— Сначала сказала. Потом он попросил выйти и показать на доске. Я показала. Так что теперь все знают, кто у нас слишком умная.

— Я бы тоже попросил показать, — сказал отец.

— Я и не против показывать. Я против того, чтобы человек делал вид, будто ошибку придумала я.

— Ты всё правильно сделала, — произнёс он.

Ирина подняла голову.

— Ты даже не видел чертежа.

— Я говорю о том, что ты не побоялась указать на ошибку.

— А если я ошиблась, а он был прав?

— Тогда следовало проверить по чертежу.

— Вот именно! — Она стукнула ногтем по столу. — Вот это ты раньше и говорил. А сегодня сначала сказал, что я права.

— Ир, ну хватит, — произнесла мать. — Человек с работы пришёл.

— А я с занятий. Почему ему можно не слушать, а мне нельзя спросить?

Отец вернулся с чайником и поставил его на подставку.

— Можно и спросить, и ответить. Только сначала ешьте, пока холодное не стало.

Несколько минут они ели молча. Молчание не было угрожающим; мать отодвинула огурцы, чтобы не мешали, отец пересыпал себе картошку из общей миски, Ирина разглядывала край тарелки. Северин попробовал тушёную капусту, обнаружил, что она действительно вкусная, и положил себе ещё. Мать заметила. Впервые за вечер она ничего не сказала.

Когда тарелки опустели, Надежда Петровна попросила сына отнести посуду к раковине. Он собрал её слишком старательно, поставив чашку на тарелку так, что блюдце соскользнуло и ударилось о край стола. Не разбилось, но мать вздрогнула.

— Да не на парад несёшь, Лёша. По одной возьми.

Он отнёс тарелки по одной. Надежда Петровна занялась водой, Ирина вытерла стол. Отец поднял со стула сумку и, проверив шов ещё раз, отнёс её в прихожую. На несколько минут квартира наполнилась звуками совсем небольших обязанностей. Никто не расписывал их заранее, но при промедлении одного остальные сразу замечали, чего недостаёт.

— Лёша, — сказала Ирина, когда мать закрыла кран, — мы с тобой когда приёмник посмотрим?

Северин обернулся. Радиоприёмник стоял там же, у шкафа. Теперь стало ясно, к чему относилась вчерашняя реплика про забытые обещания.

— Сегодня можем, — ответил он.

Ирина недоверчиво посмотрела на часы.

— Ты только сейчас вспомнил?

— Сейчас увидел, что он всё ещё разобран.

— Он с воскресенья разобран. Ты сказал, что поможешь мне, когда освободишься. Во вторник я опять спрашивала. Ты ответил: «Вечером». А вечером сидел, как чужой, и даже не посмотрел.

— Во вторник он с работы еле дошёл, — сказала мать.

— Я не требую, чтобы он умирал над моим приёмником. Я хочу понять, мне ждать или нет.

— Сама пока попробуй, — предложил отец. — Крышку ты уже сняла. А если не выйдет, покажешь мне. Только паяльник одна не включай.

— Вот, — произнесла Ирина. — Именно поэтому я и просила Лёшу.

Павел Андреевич поднял брови, но не обиделся.

— Потому что я не разрешаю тебе жечь стол?

— Потому что ты сразу находишь неисправность, исправляешь и говоришь: «Смотри, как просто». А я так ничего не понимаю. Лёша обещал, что мы сперва разберёмся, что там к чему. Вместе. И если я буду ошибаться, он не станет выхватывать у меня всё из рук.

Отец помолчал, потом кивнул на приёмник.

— Ладно. Тогда это ваше дело. Только стол мой не занимайте, у меня там завтра с утра работа.

Ирина подошла к шкафу и подняла прибор обеими руками. Он был невелик, но держала она его так осторожно, словно внутри лежала не электрическая схема, а что-то живое.

На стол они постелили старую газету. Ирина принесла заднюю крышку и маленькую коробку с винтами. Батарейки она вынула заранее. Северин осмотрел приёмник, стараясь не задерживать рук на деталях дольше, чем нужно для понимания. Он знал принципы гораздо более сложных устройств, но здешнюю конструкцию видел впервые. На глаз нельзя было определить, какая деталь испортилась. Искушение сделать вид, что он сразу всё понял, оказалось неожиданно сильным.

— Когда перестал работать? — спросил он.

— Я тебе рассказывала. Сначала звук пропадал, когда трогала переключатель. Потом стал пропадать сам. Я подумала, что дело в батарейках, заменила. Ничего не изменилось.

Она смотрела не на его руки, а на лицо.

— Ты опять задаёшь всё сначала.

— Хочу услышать по порядку.

— А тогда ты слушал не по порядку?

— Не знаю, как слушал тогда, — ответил Северин. — Сейчас лучше начнём с того, что ты сама проверила.

Ирина уселась напротив. Сначала она нехотя перечисляла сделанное, потом разошлась: показала, где снимала крышку, как пыталась найти слабый контакт, что не решилась трогать без объяснения. Северин не перебивал. Он предложил положить крышку отдельно, чтобы винты не потерялись, и попросил её самой показать переключатель. Когда она потянулась к отвёртке, он машинально протянул руку, чтобы взять инструмент, но остановился.

— Держи сама, — сказал он.

Ирина прищурилась.

— Ты это сейчас специально?

— Да.

Она некоторое время разглядывала его. Потом осторожно повернула отвёртку в пальцах.

— Ладно. Только не смейся, если я не туда полезу.

— Не стану.

Они не починили приёмник за этот вечер. Выяснили лишь, что один из контактов вызывает сомнение и без более тщательной проверки действовать не стоит. Отец заглянул, оценил положение инструмента и молча оставил им настольную лампу. Мать напомнила, что утром всем вставать, но не потребовала немедленно убрать газету. Ирина записала на полях своего листа, что ещё нужно выяснить, и сама убрала детали в коробку.

Когда отец и мать ушли на кухню, она задержалась у стола.

— Лёш, можно спросить?

— Да.

— Когда я сказала тебе, что хочу попробовать сама, ты ведь согласился не сразу. Потом сказал, что поможешь и не будешь делать за меня. Ты правда думал, что у меня получится? Или просто хотел, чтобы я отстала?

У Северина имелся ответ для нынешнего вечера. Он видел, как она обращалась с вещами, как замечала собственную ошибку, как не желала выдавать догадку за знание. Но она спрашивала о человеке, с которым разговаривала до его появления здесь. Объяснять его намерения значило бы приписывать себе чужую уверенность или чужую небрежность.

— Тогда я не могу ответить за свои слова так, как тебе нужно, — произнёс он. — Но сегодня я не хотел, чтобы ты отстала. И не хотел делать всё за тебя.

— Знаешь, — сказала Ирина после паузы, — ты последнее время очень странно говоришь. Как будто каждое слово боишься потом обратно забрать.

— Возможно.

— А раньше не боялся. Мог наговорить лишнего, потом извиниться. И ещё спорил, даже когда был неправ.

— Я могу ошибаться и сейчас.

— Это я вижу.

Она собрала газету с края стола, не глядя на него. У двери остановилась.

— Ты завтра тоже будешь со мной возиться? Не с приёмником. Со мной.

На этот вопрос Северин мог ответить без обращения к прошлому Алексея. И всё же не сразу нашёл слова.

— Если ты захочешь, — сказал он.

Ирина кивнула, но улыбаться не стала.

— Я уже хотела. В воскресенье.

Она вышла. Северин остался возле стола, на котором лежала коробочка с винтами. Из кухни доносился разговор родителей: отец вспоминал, где оставил рабочие перчатки, мать уверяла, что не перекладывала их, а потом оба начали смеяться над какой-то общей давней историей, смысла которой он не знал.

Он не принял решение за Ирину и не починил приёмник. По меркам прежней службы он не добился ничего. Но Ирина оставила коробочку на столе, а не унесла к себе. Значит, завтра рассчитывала вернуться. Северин не стал убирать её в шкаф. Он подвинул коробочку к краю, где никто не мог случайно смахнуть винты, и выключил свет.