Особь

Пролог

Особь. (черновик)

Пролог.

Станция Ерофей Павлович на Амурской железной дороге. Конец девяностых годов двадцатого века.

Пассажирский состав ушел, и на перроне воцарилась густая тишина. Степанида, старшая уборщица, завершив влажную уборку, складывала свои инструменты: швабру, ветошь, чистящую жидкость, веники и бутылки с едкими составами для обработки поверхностей. Железная дорога еще давала какие-то средства, но качественные материалы стоили дорого, были недоступны, будто из иной реальности. Обходились тем, что было. Вся жизнь станции и поселка вращалась вокруг стальных путей; без них здесь не осталось бы почти никого, как и самого населенного пункта.

Она убрала инвентарь в подсобку, сняла рабочий халат, тщательно вымыла руки после контакта с химией и направилась доложить об окончании уборки. Проходя через зал ожидания, она заметила сверток. Во время уборки его точно не было. Подошла ближе — и замерла. Это был кокон. Так обычно укутывают младенца: с верхним запахом конверта, перевязанный голубой лентой. Одеяльце было богатым, шелковым, ленты тоже шелковые, подкладка — батистовая, полупрозрачная, с кружевами. Степанида осмотрела зал — никого. Да, пассажирский только что ушел, следующий будет лишь рано утром на Сковородино. Всю ночь пройдут грузовые составы во Владивосток и обратно. Она обошла зал, подхватила ребенка и направилась к дежурному по станции. Показав младенца, объяснила, что кто-то из пассажиров оставил его в зале ожидания. Дежурный, не раздумывая, связался с отделением транспортной милиции и вызвал узловую больницу: скорой в поселке не было, но санитарная машина — бежевая «буханка» — выполняла ее роль.

Дежурный оформил протокол, машина увезла ребенка в больницу. Детского отделения там не имелось, но был родильный блок — туда младенца и поместили. Врачи, осмотрев девочку (а это оказалась девочка), установили: возраст около двух недель, полностью здорова, на удивление спокойна. С молочной кухни принесли детское питание, положили в послеродовой бокс. Узловая больница тогда еще числилась на балансе железных дорог, была устроена неплохо — для глухой провинции вполне приемлемо: целых девять врачей, включая главного, и та самая санитарная машина с красным крестом на бортах.

Когда девочку распеленали, удивились: она была не в старых пеленках, а в современных памперсах, причем в свертке нашлось еще полдюжины таких же. Врачи подивились новинке — видели ее вживую впервые — не стали торопиться, велели перепеленать. Девочка пососала молочной смеси из бутылочки и спокойно уснула.

А бюрократия уже запустила механизм поисков матери или того, кто оставил младенца на станции. Полетели телеграммы, милиция вычисляла неизвестного: оставался только один вариант — кто-то из пассажиров ушедшего поезда. Но установить личность пока не удавалось. В поселке не было дома ребенка, и девочку решили отправить в Сковородино. Распоряжение начальника станции выполнили немедленно: утренним рабочим поездом туда поехала медсестра с младенцем, имея при себе копию протокола из милиции, заключение врачей и показания Степаниды. На станции Сковородино ее уже ждала санитарная машина с милиционером. Девочку повезли в местное детское отделение. Временно, на время поисков родителей, решили оставить ее там, не сдавая в дом ребенка. Милиционер составил акт, ребенка распеленали, детально описали все, с чем она была найдена. В одеяле обнаружили записку, распечатанную на принтере: «Евгения Александровна Санина». И там же — нательная ладанка-триптих и маленький серебряный крестик, новгородского или кельтского типа. Так ее и записали. Милиционер, получив подписи главврача и заведующего отделением, ушел. Девочку уложили в кроватку, и, как говорится, поставили на довольствие.

Глава 1

Глава 1.

Маленькая Женя так и осталась сиротой. Её родителей не нашли. Из Сковородино её направили в более оснащённый специализированный дом ребёнка в Хабаровске. По понятным причинам она ничего не помнила: время, проведённое в казённых стенах, стёрлось из её памяти бесследно. Первым осознанным воспоминанием стала поездка во Владивосток в поезде.

Она росла удивительной девочкой — светлым, тёплым солнышком. Её удочерила семья морского офицера из Владивостока, которая никак не могла зачать собственного ребёнка. То ли генетический сбой, то ли иные причины — две проведённые операции ЭКО не дали результата. На новые попытки у Ростовых уже не оставалось средств, и они решили взять сироту на воспитание. Из всех детей в регионе их сердце выбрало именно Женю — она обещала стать настоящей красавицей и отличалась спокойным, уравновешенным нравом, послушанием и живым, острым умом. В четыре года она бегло читала и с лёгкостью запоминала стихи. Её посоветовали им не случайно: по возрасту она должна была покинуть дом ребёнка и перейти в детский дом, где царили совсем иные порядки.

Капитан второго ранга Олег Константинович Ростов прослужил долгие годы на Чукотке и Камчатке. По всем правилам он имел право на перевод в более мягкий климат в первую очередь, и ему это обещали. Но вакансий не было, новые корабли не строились, и он оставался первым номером в списке на перевод, осев во Владивостоке — в штабе Тихоокеанского флота. А когда они нашли Женю, уезжать расхотелось.

Женя пошла в первый класс. Её приёмная мать — Марина Сергеевна, врач-физиотерапевт первой категории, — тщательно следила за дочерью: не потакала, но и не выжимала из неё все соки. Женя оказалась удивительно рассудительным ребёнком. Она прекрасно училась, успевала не только готовить уроки, но и посещать секции. Первой, конечно, стало плавание: жить у океана и не уметь плавать — нонсенс. Отец с матерью поддержали её, и она оказалась в бассейне. Через полгода её перевели из «лягушатника» на большую воду, и она спокойно тренировалась в меру своего возраста, не помышляя о большом спорте.

Жене не стали менять фамилию, записанную в документах, — решили, что по достижении четырнадцати лет она сама выберет: принять фамилию Ростовых или остаться своей. От неё не скрывали, что она приёмная. Женя не чувствовала себя обделённой и любила родителей всем сердцем — ведь родных она просто не знала.

Её деятельный характер проявился рано. Она с удовольствием посещала секцию стрельбы из мелкокалиберной винтовки, с радостью каталась верхом и начала учиться фехтованию. Дни были расписаны до минуты: трижды в неделю плавание, дважды — стрельбы, один день — выездка, ещё один — фехтование. Женя ждала воскресенья, когда её ждали любимые лошадки, которым она таскала горбушки с солью, чтобы подкормить. Прекрасная моторика и координация позволяли ей быстро схватывать любые упражнения — будь то стили плавания или работа со шпагой.

Отец получил должность в атташате штаба ВМФ на Тихом океане: он имел способности к языкам, свободно говорил на английском, японском, бегло на мандарине и учил корейский — он мог понадобиться, ведь в те годы начались интенсивные связи с Северной Кореей, да и с Южной приходилось общаться, согласовывая даты и акватории учений.

У Жени тоже проявилась склонность к языкам. Вместе с отцом она начала учить корейский, а потом её захватили китайский и японский. После корейского она уловила суть иероглифики, и дальнейшее давалось легко — тем более во Владивостоке было полно носителей всех трёх языков. Английский шёл как бы сам собой — язык международного общения. В школе она не блистала нарочито, шла уверенно на пятёрки — и не более. Всё, что было вне школы, не афишировалось. Отец и здесь служил примером: старался работать на результат, а не на показуху.

В двенадцать лет Женя сама упросила отца отдать её на лето в японскую школу ныряльщиц ама — научиться нырять с большой задержкой дыхания. Такие школы открывали, чтобы не утерять древнюю профессию, и при отсутствии интереса у местных японцы брали туда и иностранцев. Так она провела в Японии два лета, осваивая ремесло. Это сильно продвинуло её результаты в плавании: в тринадцать лет она уже стала мастером спорта на дистанции 800 метров вольным стилем.

Начало пубертата прошло спокойно — мама подготовила её к первой менструации, и Женя всё схватила на лету. Её взросление отличалось мягкостью: не было резкого роста, грозящего потерей координации. У Жени всё шло как-то гладко.

Вместе со школой они ездили на север Китая, побывали в Северной Корее. А Женя, помимо Японии, съездила и в материковый Китай — в Шанхай и Гонконг.

Её тренер по плаванию посоветовал попробовать себя в современном пятиборье. Женя попробовала. Сначала её сбивал с толку бег со стрельбой, но она вработалась: кросс стал даваться легко, она научилась продышаться перед рубежом и практически не мазала. С первой же попытки она выиграла чемпионат страны и была включена в сборную — к Олимпиаде в Лондоне. До этого она ни разу не была на европейской территории России и в Европе вообще.

С интересом она села в самолёт и прилетела в Москву, где в Министерстве спорта получила полный комплект экипировки сборной. Как пятиборка она была в команде одна, но часто бывала за границей и чувствовала себя абсолютно спокойно. В последний момент в команду включили Катю Хураскину — девушку, занявшую второе место на чемпионате России. Она была почти на десять лет старше Жени. «Ну хоть не одна буду», — подумала Женя.

В Олимпийской деревне ей не нравилось: везде полно народу, к еде — вечная очередь. Но она сосредоточилась. Их соревнования проходили в один день — все пять видов. И она выстрелила: стала чемпионкой Олимпийских игр с сумасшедшим результатом — выше шести тысяч очков, мировым рекордом. Это далось ей за счёт плавания и фехтования, где она не проиграла ни одного поединка. Получив законное золото, она покривлялась перед камерами, дала пару интервью и улетела в Москву.

Её вид спорта не был особенно заметным и смотрибельным, в отличие от лёгкой атлетики или плавания, где разыгрывалось огромное количество медалей. Но за победу ей полагалась приличная сумма денег — они бы не помешали — и машина от спонсоров. Машину она продала там же, в Москве: для этого прилетел отец — как несовершеннолетняя она не имела права продавать сама. Отец, как законный представитель, всё сделал без неё. Позже она узнала, что президент наградил её орденом «За заслуги перед Отечеством» четвёртой степени. Пришлось снова лететь в Москву — на вручение в Кремле.

Так в четырнадцать лет она стала рекордсменкой мира, олимпийской чемпионкой и кавалером ордена, получив хорошую премию за золото. Она приехала домой и получила свой первый паспорт — не считая загранпаспорта, затерявшегося в недрах Минспорта.

Она не стала менять фамилию. Осталась Саниной — решила, что её уже знают как Санину, а становиться Ростовой казалось неправильным. Хотя родителей она любила безмерно.

После олимпиады жизнь Ростовых переменилась круто и бесповоротно. Отца назначили командиром нового корабля Черноморского флота — и он сразу убыл в Севастополь, а мама с Женей начали собираться к переезду. Сдали казённую квартиру во Владике, упаковали вещи, заказали контейнер. Сели в самолёт, через Москву — в Симферополь. Отец встретил их в аэропорту уже капитаном первого ранга. Им выделили служебное жильё в Севастополе, обещая вскоре постоянную квартиру — как только достроят дом для старшего комсостава.

Женя всё ещё выглядела чуть подросшей девчонкой, но уже было видно: растёт настоящая красавица. Её белокурые волосы наливались платиновым отливом. Стояла ещё довольно тёплая погода, и она сняла по объявлению в местном яхт-клубе небольшую пятиметровую яхту с крохотной каютой — на пару дней. Вышла из бухты Круглой и взяла курс на юг, к Форосу. Ей хотелось понырять у скал, на траверзе маяка, попробовать силы в новом море. С собой она взяла запас еды: консервы, сухую лапшу с добавками, специальную маску для глубинных погружений — такие носят ама, — охотничьи составные ласты, гарпунное ружьё и тонкий мокрый гидрокостюм. На всякий случай прихватила и пистолет Марголина со спиленным номером — для самозащиты. Оружие было для неё привычной частью имущества, без лишних рефлексий. Мало ли что случится. К нему взяла импортные дозвуковые патроны Winchester Subsonic Max HP, с экспансивной пулей, с наибольшей останавливающей способностью. Не спортивные, а самые что ни на есть охотничьи. На Дальнем Востоке к таким боеприпасам относились спокойно — граница рядом, привезти можно что угодно. Такими она била гуся с одного выстрела, и не надо было потом выковыривать дробь из тушки.

Первым её пунктом стал грот Екатерины — там можно было вволю понырять и поохотиться. Она стала на якорь у мыса Айя и начала одеваться. Глубины здесь были небольшие, десять-пятнадцать метров, а она могла держаться под водой минут семь-восемь не напрягаясь. Надела маску, ласты, взяла вместо груза простой камень, захватила гарпун — и ушла под воду. Вблизи никого не было. В первом же погружении подстрелила приличного окуня, осмотрела дно и вход в грот. Лоция обещала проход метров на пятьдесят до воздушного мешка внутри. При повторном погружении она прошла весь канал и вынырнула в самом гроте. Лоция не врала: там действительно оказались источники пресной воды. Она достала телефон, сделала несколько десятков снимков и сняла обзорное видео. Потом пронырнула обратно, добыв по пути довольно крупного краба, который неосторожно попался ей навстречу. Ужин был обеспечен. Она выбрала якорь, чтобы переместиться чуть дальше. Грот «Дыхание дракона» тоже числился достопримечательностью, но уже не манил. Женя подплыла, взглянула и ушла на юг — там, по лоции, были каменистые пляжи, где можно разбить палатку и разжечь костёр. Что она и сделала. Собрав плавник, развела огонь и принялась жарить добычу. Палатку ставить не стала, обошлась лёгким спальником — места здесь малопосещаемые, опаски не было. Она легла и смотрела в ночное небо. Ей казалось, будто она упала с какой-то звезды и родилась не здесь. Мечтала: когда-нибудь она разгадает загадку своего рождения. От неё ничего не скрывали — она потом сама смотрела розыскное дело, но там — пустота. Никаких следов родителей найдено не было. Глаза её закрылись, и она спокойно уснула под шум невысокого прибоя. Раньше она не задумывалась об этом, но чем старше становилась, тем больше вопросов вставало. Почему её бросили? Что за этим стояло? Почему именно там, а не в другом месте? Ответов не было, и приёмные родители только разводили руками — никакой логике это не поддавалось. От неё осталось лишь тонкое батистовое платье, крестильная рубашка, крестик да ладанка. И всё говорило о том, что родители были небедны: памперсы тогда были новинкой, их немногие могли купить — и то только в крупных городах. Крестик был новгородский, из старого серебра — такой пробы сейчас не найти. Ладанка же оказалась из платины, тонкой работы, триптих — редкость. Она спала и видела сны, добрые и многообещающие, хотя утром уже не могла вспомнить, какие именно.

Утром позавтракала остатками ужина. Попила чаю, собралась, оглядела пустынный берег. Ни катеров, ни яхт не видно. Решила остановиться на пляже «Затерянный мир», где частенько бывали как местные, так и туристы — попасть туда можно было только по воде. С суши вели лишь тропы, дорог не было вовсе. Говорили, смельчаки пытались добраться на горных велосипедах, но рвали покрышки ещё в начале пути. Она убрала место ночлега, взошла на яхту, развернула паруса и взяла курс на юго-восток. Этот пляж славился кристально чистой водой и уединением. Там Женя решила понырять вволю и поохотиться. Яхта шла неспешно — узла три-четыре — солнце уже припекало. Часа через три такого хода она бросила якорь на средней глубине метров в тридцать прямо напротив пляжа, и надела гидрокостюм: внизу температура воды была градусов десять. Нацепила ласты, взяла гарпунное ружьё, сетку и груз для погружения, надела маску, продышалась и нырнула. Ныряльщики знают: первые тридцать-сорок метров — самые трудные, без груза тратишь много сил, а значит, и кислорода. После шестидесяти уже начинаешь падать камнем вниз. Достигнув дна, она взглянула на часы и стала спокойно, размеренно собирать рапанов в сетку. Набрала штук двадцать, заметила, что осталось минуты три, высмотрела крупную кефаль, спряталась за валун, выстрелила в косяк — и попала в довольно крупную рыбу. Притянула её за шнур и стала всплывать, помня о скорости всплытия. На борту вывалила улов на дно яхты и решила поискать камбалу. Моллюсков пока хватало. Женя повторила погружение, вытянув обратно за линь груз. Тело скользило вдоль дна; она высматривала закопавшуюся в песке камбалу, нашла, поразила с первого выстрела и снова пошла на всплытие. Конечно, в Чёрном море не было такого разнообразия фауны, как в Японском, где она добывала и морского гребешка, и трепанга, и крабов. Но рапаны — вполне приличная еда, практически без жиров и углеводов, чистый белок. Так что на пару дней она была обеспечена подножным кормом. Подплыв к берегу, закрепила яхту и нырнула за мидиями — они обычно живут на мелководье. Набрала половину сетки, отколупывая их кинжалом из ножен на голени — подарком от сослуживцев отца из бригады морской пехоты и боевых пловцов. Клинок был из японской премиальной нержавейки марки VG-10, как и другой её клинок, спрятанный в простой палке из красного дерева, ничем не выдающей настоящего предназначения.

Женя собрала плавник вдоль берега, соорудила небольшой костёр, развернула треногу, подвесила котелок — намеревалась угостить себя ухой. Несколько картофелин, лавровый лист, гвоздика с морковкой были при ней. Берег пустовал, и она опять не стала ставить палатку. Сидела у огня в раздельном купальнике, колдовала над ухой. Готовую уху умяла с бородинским хлебом, запечатанным в целлофан. Кефаль была освоена. Утром её ждал приятный завтрак, а пока камбала, рапаны и мидии лежали в импровизированном ведре из-под белил, которое хозяин яхты приспособил для хранения добычи.

Под вечер, на самом закате, она заметила довольно крупную двухпалубную моторную яхту — на глазок футов сорок-сорок пять, явно европейской постройки. У себя таких она не видела — там в моде были американские и японские, а европейские яхты — редкость. В бинокль разглядела название: Windy. Норвежская яхта — вообще редкость, хотя говорили, что она прекрасно держит волну и оснащается дизелями Volvo-Penta. Яхта шла вдоль берега на север, к Севастополю, и вдруг резко забрала вправо, направившись к берегу, где обосновалась Женя. Ей это не понравилось. При крейсерском ходе в двадцать пять узлов до пирсов яхт-клуба оставалось часа полтора. Она разглядела флаг Украины и гостевой российский флажок. «Блин, местные мажоры», — подумала она. Такая новая яхта стоит под полмиллиона евро. Не баран чихнул. И солярку жрёт как не в себя — два движка по под пятьсот сил каждый. Женя не боялась: она знала таких ребят по Владику, но там статус отца охранял её надёжно, а здесь она пока никого не знала. Однако после ребят из морпехов она не боялась таких встреч — было чем встретить. Она перенесла остаток ухи на яхту, залила костёр водой, собрала манатки, расстелила спальник в небольшой каюте, прикрыла дверь и села ждать «дорогих» гостей. Достав планшет, стала читать последний опус про магическую академию. Моторная яхта приблизилась к берегу — там, видимо, решали, стать на якорь или причалить, что опасно: потом можно не сойти с мели. Всё же решили остаться на якоре — гостевых буёв тут не было. С яхты спустили надувную лодку и на вёслах направились к берегу. По звукам — трое мужчин. Скорее всего, молодых парней. Причём явно нетрезвых. Женя положила Марголин под руку, прикрыв частью простыни. Она подумала: те, увидев ствол, не полезут в бутылку. И просчиталась. Парни залезли на её яхту, открыли дверь в каюту. Увидев одну девушку, загоготали, хлопнули друг друга по рукам. А когда повернулись к ней, им в лицо смотрел ствол Марголина. Девушка сказала:

— На хер с моей яхты! Стреляю сразу.

— Ты чо, тёлка, о…ла? — опешил главный мажор. — Убери пукалку, мы тебя попользуем и отпустим. Тебе понравится, — захохотал он.

Женя выстрелила три раза. Главный упал – экспансивная пуля попала ему в глаз, второму тоже, а третьему повезло и пуля попала ему в ухо и он умер не сразу. Женя убила человека впервые, но внутренне у нее не было сомнений. То, что задумали пьяные ублюдки было и так понятно – таких не вылечить. Им вседозволенность просто застилала глаза. Она стояла над тремя трупами и лихорадочно думала, что делать дальше. Она их обыскала, но на них кроме шорт ничего не было тогда она выбросила их в море и потом поволокла на глубину к скалам и там притопила пока они не раздулись и все трем вскрыла брюхо кинжалом и там привалила их трупы камнями. Их яхту она всю обыскала, забрав деньги и больше ничего не тронув выбрала якорь и пустила ее в свободное плавание – за ночь ее унесет крымское течение бог знает куда и определить место поиска будет практически невозможно. Она замкнула аккумуляторы, после того как выбрала якорь и отогнала яхту от берега уже в ночи и вернулась вплавь. Протерев все поверхности, где она могла касаться бросила яхту и предоставила ее воле волн. Когда уже забрезжил рассвет она передислоцировалась еще южнее, туда, где ее яхту не было видно с моря и позавтракав легла спать в каюте. Ей хватило уже и так приключений. А их надувная лодка так и осталась на месте давая повод думать, что они высадились на берег по каким-то надобностям или для встречи с кем-то. Тем более что на веслах явно остались их отпечатки пальцев. Потом она сходила на Форос и обратно уже пошла курсом, а не каботажкой - ветер был свежий и за сутки она дошла до пирсов яхт-клуба., где сдала яхту владельцу доплатив за просрочку и привезла улов и рапаны с мидиями домой как трофей.

Отец определил её в инженерную школу, а не в Первую имени Пушкина. Жене, в сущности, было всё равно, где учиться, но мнение отца значило для неё много: там было больше естественных наук, а не сплошная гуманитарщина. В десятом классе девочек осталось совсем мало, но она не унывала и с удовольствием грызла гранит науки, не испытывая ни малейшего внутреннего разлада. Конечно, слухи о брошенной яхте ползли, органы что-то там искали, но её ни о чём не спрашивали, а родителям она не сказала ни слова. Она не привыкла сваливать свои проблемы на плечи приёмных папы и мамы — они и так были единственными родными в этом мире и столько для неё сделали.

Потом она вступила в яхт-клуб, и отец на своё имя купил ей яхту — беушную килевую итальянку с мотором MANN на пятьдесят лошадей. Идеальный выбор для моря: мотор не прожорливый, с небольшими моточасами, от старого шкипера, который за ней следил. Площадь парусов позволяла идти бейдевиндом под пять узлов. Проект был старый, но проверенный — держал шестибалльный шторм без серьёзных последствий. За зиму Женя планировала привести её в полный порядок: провести ТО на моторе, почистить днище от водорослей, да и внутри кое-что доделать для себя любимой. Отец постоянно торчал на своём корабле, и они с мамой пару раз ходили на «Затерянный мир» на промысел уже с палаткой. На яхте было всё по требованиям регистра: газовые баллоны для готовки на борту, примус для берега, солнечные батареи для зарядки девайсов. Мобильный опреснитель она пока не покупала — дорого и незачем, обходились простым баком для воды. Каюта была на двоих с возможностью установить третий гамак. А так как им дали служебную двушку, часть времени она проводила на яхте, чтобы уединиться без родительского догляда. На стоянке, арендованной у яхт-клуба, были сетевое электричество и пресная вода. Женя стала торчать там всё чаще: поставила масляный обогреватель, и яхта превратилась в её личное логово.

Она уже всё разузнала — и про лошадок, и про фехтование, и даже получила пропуск на стрельбище. В классе ей понравилось, она не отставала, сразу выбилась в отличницы и обзавелась несколькими воздыхателями. Свои регалии она не афишировала ни одноклассникам, ни педсоставу. Всё раскрылось, когда её вызвали на сборы перед чемпионатом мира. Чемпионат должен был пройти на Тайване в конце августа следующего года, но она на сборы не поехала — надо было утвердиться в учёбе. Однако по школе пронёсся слух, что у них учится олимпийская чемпионка Лондона. Ей стали уделять больше внимания, но предметы она щёлкала как орешки, и вскоре её портрет украсил Доску почёта.

По городу она передвигалась на мопеде — купила китайский с пятидесятикубовым движком, на который не нужны права, и успевала практически везде. Только её собственное тело ставило её в тупик. Когда начался пубертат, она, как все девочки, стала меняться, но с отличиями. Например, менструация шла чётко трое суток и была не болезненной, а странной. В эти три дня у неё резко взлетало либидо — до гиперсексуальности, и взятый мамой гормональный анализ показал, что в эти дни гормональный взрыв просто зашкаливал. Приходилось принимать препараты, снимающие этот синдром. Но после трёх дней буйного шторма всё обрывалось, и она напрочь переставала чувствовать сексуальное влечение. Это было странно. Такое поведение организма свойственно некоторым животным, и это позволило сделать вывод: овуляция у Жени происходила именно в эти дни, а потом зачать ей было бы вообще не суждено.

Потом стало отчётливо видно, что строение её тела не было абсолютно женским — оно было словно микстом между женским и мужским типом в юношестве. И снова анализы показали: уровень тестостерона у неё гораздо выше, чем у женщин в общепринятой норме, но ниже мужского. То же самое с мышцами — они развивались не по женскому и не по мужскому типу, а словно вобрали в себя оба, хотя вторичные мужские половые признаки, вроде повышенной волосистости в области усов и подбородка, отсутствовали напрочь. Более того, в подмышках волос у Жени почти не было — волосяные фолликулы оставались в зачаточном состоянии. Зато количество фолликул на голове почти в полтора раза превышало норму для блондинов, что давало потрясающий эффект: густые платиновые волосы длиной до лопаток. Ниже Женя не отпускала — с такой гривой было трудно плавать и прятать её под шапочку. Рост в пятнадцать лет был на уровне 165 сантиметров, но продолжался.

Потом она обнаружила повышенную регенерацию. Как-то, распоров палец на яхте при уборке парусов, рана затянулась через сутки, а через трое не осталось и следа. Об этой особенности она пока молчала — даже маме не сказала, просто на всякий случай. Ещё она поняла, что может находиться под водой гораздо дольше прежнего. Раньше она могла продержаться под водой минут восемь, предварительно продышавшись, а теперь без особой вентиляции лёгких — минут двенадцать, причём объём лёгких практически не изменился и остался на уровне шести с половиной литров. Зато выросла становая сила: на левой руке динамометр показал 110 килограмм — становой индекс, то есть отношение веса к силе, составил 215 процентов, что намного выше нормы для её возраста. Она поняла, что может долго висеть на тренажёре для скалолазания на одних пальцах без усталости, и могла согнуть гвоздь-сотку и намотать его на палец довольно легко, хоть и не без усилий. Мама настояла проверить её возможности в кроссе на средней дистанции и в спринте. Если стометровку Женя бежала на уровне первого разряда, то в стипль-чезе она без труда преодолевала десятиминутный результат — а это уже уровень международного мастера. Спу́ртовая скорость у неё была мала, зато выносливость зашкаливала. В общем, было о чём задуматься, но за её показателями следила мама-врач, не чуждая спортивной медицине.

Глава 2

Глава 2.

Женя сменила тренера — над ней взял шефство сам Андрей Моисеев, двукратный олимпийский чемпион и главный тренер сборной. Он высылал ей задания, она же отправляла ему промежуточные результаты. Оттого и была спокойна: готовилась к чемпионату страны, а следом — к мировому первенству. Но Моисеев показал её Владимиру Сальникову, главе федерации плавания, и тот порекомендовал ей выступить на чемпионате страны на средних и длинных дистанциях. Однако из-за неопределённого статуса Севастополя — город числился то ли украинским, то ли российским в аренде — пройти отборочные соревнования она не могла. Тогда для неё сделали исключение и вызвали напрямую, минуя отбор, как олимпийскую чемпионку.

Лето выдалось жарким. Она выиграла чемпионат страны по пятиборью, затем чемпионат страны по плаванию на двух дистанциях — 800 и 1500 метров, а после — чемпионат мира по пятиборью на Тайване.

Во время подготовки она облазила все скалы до самого Фороса, сильно загорела и вообще радовалась жизни. Экзаменов в том году не было, и ничто не отвлекало её от тренировок.

По всем расчётам, она шла на золотую медаль, что практически означало автоматическое поступление в университет. Она склонялась к Шанхайскому университету традиционной китайской медицины. Во-первых, уже прилично говорила на мандарине. Во-вторых, там были специальные курсы и продвинутые программы по молекулярной биологии, а также собственные аффилированные больницы, где студенты проходят практику. К тому же образование там смешанное: наряду с традиционной медициной преподают и современную — это и подкупило. Она пока не уложила в голове, что сама из себя представляет. Отправила письмо в приёмную комиссию с просьбой разъяснить порядок поступления для иностранных студентов на курс, читаемый на мандарине, а не на английском. В ответ получила электронное письмо с презентацией, где всё объяснялось. Но когда подсчитала, во сколько ей обойдётся обучение, призадумалась: пришлось бы отдать все призовые. А жить на что? Тогда решила поступать в МГУ на бюджет.

А пока нанялась в экспедицию, которая искала затонувший фрегат времён Крымской войны — «Принц» с золотом на борту, как утверждали историки. Работала у Балаклавской бухты: её взяли туда ныряльщиком на подстраховку, а потом перевели в основной состав. Акваланг ей был не нужен — она работала фридайвером. Подходила на своей яхте, которой дала имя «Ася», и швартовалась к водолазному боту. Никто толком не знал, где затонул фрегат; просто шныряли вокруг входа в Балаклавскую бухту с разрешения военных. Сам фрегат так и не нашли, зато обнаружили немецкий шнель-бот времён Второй мировой — его уже поднимали водолазы Черноморского флота. Платили за погружение, но с неё не высчитывали деньги за аренду оборудования. На неё смотрели с удивлением: всем было внове, что хрупкая с виду девушка может пробыть под водой без воздуха двенадцать минут.

Она и увидела шнель-бот первой — от неё не шли пузыри, как от дайверов, а маска у неё была японская, панорамная. Но поскольку это был военный катер, по инструкции следовало докладывать обо всём военным: там могли быть снаряды и торпеды, а это опасно. Потом ареал поиска расширили и стали склоняться к югу — было известно, что фрегат разбился о скалы или подводные камни во время жестокого шторма. Женя подключалась к поискам, команду на погружение всегда давал начальник экспедиции. Наступила полноправная осень со штормами, и поиски свернули до следующего года.

Но Женя ещё поныряла в трёх местах, где не бывала, и под одной из скал случайно нашла поросший водорослями сундук, почти полностью ушедший в песок. Она стреляла в камбалу, которая думала, что надёжно укрылась, закопавшись в песок. Женя чётко видела выставленные поверх песка глаза, выстрелила из гарпунного ружья — пробила камбалу насквозь, и гарпун застрял в теле крышки сундука. Она не смогла сразу вытащить гарпун, поднялась на поверхность, отдышалась, взяла пассатижи и нырнула снова. Пассатижами всё-таки вытянула гарпун, раскопала песок и увидела тёмное, поросшее водорослями дерево, обитое бронзовыми, позеленевшими от коррозии полосами. Забрав камбалу и гарпун, она пошла на всплытие. Решила пока не трогать находку, а спросить отца о последствиях: вытащить ценности со дна — одно, а просчитать последствия — совсем другое. Поставив точку на навигационном планшете, отправилась домой. Пока яхта шла в яхт-клуб, она мысленно проигрывала сценарии подъёма — глубина была порядка сорока пяти метров. С наскока не взять, нужны инструменты, возможно, пригодятся баллоны с воздухом — работать придётся долго. Но сначала — консультация.

Адвокат по морскому праву рассказал ей, что и как. Прикрывшись тем, что работает на экспедицию, она просто для себя выяснила, какие могут быть последствия, если найдут ценности с фрегата. Оказалось, британцы давно отказались от права собственности, уверенные, что его просто не найдут спустя столько лет и после трёх безуспешных экспедиций, стоимость которых почти сравнялась с потенциальной находкой. Значит, нашедший становится хозяином.

Основной золотой монетой того времени был соверен — он как раз равнялся одному фунту стерлингов. Двести тысяч фунтов — это двести тысяч золотых соверенов. Если прикинуть вес: один соверен весил примерно 7,99 грамма, чистого золота в нём — около 7,32 грамма (монета чеканилась из золота 917-й пробы). Значит, вся сумма в монетах весила бы около 1598 килограммов — почти 1,6 тонны золота. При средних ценах того года в 1200 долларов за тройскую унцию это равнялось почти 60 миллионам долларов.

Такая калькуляция промелькнула в её голове мгновенно, но она понимала: такая закладка будет настолько неподъёмна, что ни один сундук не выдержит такого веса. Скорее всего, там и не было столько золота — историки наврали, как обычно. Всё, что она нарыла, — расхождение в суммах от шестидесяти тысяч до двухсот тысяч фунтов, но для неё и это были гигантские деньги. Она решила проверить, является ли соверен исторической монетой; нумизматы однозначно сказали «да». Женя поняла: теперь к отцу идти незачем — если она раскроет сундук, государство по закону наложит на него лапу, и всё, привет родителям. В лучшем случае она получит что-то когда-то, и то не факт. Так что спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

Она села за расчёты. Но сначала надо было убедиться, что там действительно то, о чём она думала. Как только шторм утих, она вышла на место. С собой взяла фомку, сапёрную лопатку и подводный веер, чтобы разметать песок. Арендовала пару баллонов с воздухом, редуктором и загубником у аквалангистов, а также дайверские грузы на поясе, чтобы притопить баллоны на месте.

Первым делом вскрыла сундук, разметав песок над его крышкой. Потом применила фомку и стала взламывать крышку. Тут-то и пригодились притопленные баллоны: она отплывала продышаться из загубника и, восстановившись, возвращалась к работе. Та была нелегка, но благодаря своей силе она сломала замки и с диким трудом откинула крышку. Всё, что имело органическое происхождение, истлело давно; остались лишь неорганические структуры — золотые соверены и слитки серебра. Она снова прикрыла крышку, нанесла обратно песок и пошла на всплытие. Она нашла. Теперь перед ней встала проблема сохранить всё найденное — задача далеко не тривиальная. Нужно было найти укрытие, желательно где-то на дне, в месте, неудобном для дайверов с баллонами за спиной: фридайверов тут вообще не было как класса. Ещё трое суток она искала нишу или пещеру под водой в этой гряде скал, чтобы перенести туда находку. И нашла небольшой грот на глубине метров шестьдесят, с нормальной прозрачностью воды и песком внутри. Тогда она свернула работы, вернула оборудование на базу и стала чесать репу. Идея казалась простой лишь на первый взгляд: разделить найденное на части и спрятать в том гроте, но материал для мешочков был пока непонятен. В конце концов решила взять толстые мешки из чёрного полиэтилена для серебра и такие же, только белые, для золота — туда можно ссыпать монеты и слитки и прикопать всё в песке. Она снова приготовила всё необходимое и опять арендовала баллоны с воздухом, но на этот раз взяла ещё и портативный компрессор для закачки воздуха. Её пятидесятисильный движок должен был всё потянуть. Снова притопив баллоны, уже в гидрокостюме нырнула и начала работать.

Открыв сундук, стала сортировать золотые монеты в белые пакеты, затягивая их скруткой из провода с ПВХ-покрытием — по дюжине в каждый мешок. Вспомнила, что англичане не любили десятичную систему, которую приняли только в 1967 году. Их островной разум родил заумную систему, пляшущую от фунта стерлингов вниз: кроны, полукроны, флорины, шиллинги, доходящие до полупенни, не говоря уже о гинеях, которые стоили дороже фунта. Почему-то им казалось нормальным, что в фунте двадцать шиллингов, а в шиллинге — двенадцать пенсов. Дикие люди, одним словом. Женя ссыпала по двенадцать соверенов в мешочек и относила в грот. Когда золото закончилось, настало время серебра: его она грузила в чёрные мешки. Тут она уже так умаялась, что ссыпала просто по двадцать четыре слитка по тройскому фунту то есть в двенадцать унций и прятала в другой части грота. Тары, как понятно, не хватило — она пару раз возвращалась, чтобы пополнить запасы мешков. Всё это заняло три недели работ, прерываемых штормами.

С собой она прихватила полдюжины белых мешочков и столько же чёрных — остальное осталось в схроне на глубине в шестьдесят метров, в гроте, куда протиснуться с баллонами на спине было нереально. Всего же в сундуке оказалось шестьдесят две тысячи фунтов золотыми соверенами и тысяча двадцать восемь слитков серебра в тройских фунтах.

Теперь она поняла: средств на обучение в Шанхае достаточно. Запрос на зачисление как иностранной студентки ушёл. Оставалось лишь потихоньку реализовать малую часть найденного, не привлекая внимания «санитаров».

Год предстоял нелёгкий — два чемпионата мира уже в кармане. Но на первом месте были экзамены. Женя сдала их безукоризненно: по всем предметам — сто баллов. Только документы улетели не в Москву, а в Шанхай. А потом была замятня — «Крым наш», — но это всё пронеслось мимо. Она поступила в Шанхайский университет и в сентябре вылетела из дома в Варшаву, на чемпионат мира по пятиборью. Там взяла первое место и получила призовые — меньше олимпийских, но подспорье для её планов. Там же продала несколько соверенов скупщикам, и все деньги ушли на счёт в Гонконге, открытый год назад, когда летели на Тайвань через Гонконг, и на обратном пути, в сутки стыковки, она открыла себе счёт в HSBC по украинскому паспорту, который в Севастополе купить было нетрудно за долю малую. Как и права — на вождение автомобиля, маломерного судна, трактора или вездехода. В декабре её ждал чемпионат мира по плаванию на короткой воде в Дохе — пока что все планы на год были выполнены.

Шанхай она немного знала. Быстро нашла квартиру в аренду, устроилась с комфортом недалеко от университета. Средства были. Из Польши прилетела домой, обняла родителей и улетела в Китай, оставив им всю премию за чемпионство. Пригодится, если что. А захоронку так и не посетила — не к спеху. В декабре выиграла два золота на чемпионате мира по плаванию на длинных дистанциях — ей нужны были легальные деньги, чтобы не привлекать внимания. Плюс побила два мировых рекорда, что дало дополнительные выплаты от федерации. На Новый год прилетела домой: родители наконец получили просторную трёхкомнатную квартиру в Севастополе, который стал наш, как и весь Крым.

У Жени появилась собственная комната. Она обставила её с любовью и присущим ей вкусом. Хоть здесь и не жила, но мечтала вернуться. Побыв с родителями и отдохнув, отправилась в Шанхай постигать медицину — мама говорила об этом с гордостью. Она почти полностью оформилась как взрослая девушка. Исчезла угловатость, и Женя стала настоящей красавицей. В Шанхае её приглашали на показы мод и платили неплохо, но смешивать спорт и моду было сложно, и бросать спорт она пока не собиралась. Про себя решила: после Рио уйдёт — как раз будет перелом в занятиях, а последние курсы университета придутся на годы после Рио. В её планах не было стать второразрядным врачом, выехав на спортивной карьере.

Тренировки продолжались. В Шанхае пришлось разбивать их по видам спорта — базы по пятиборью там не было. Фехтование — с испанским тренером, плавание — с китайским в приличном бассейне, конкур оставался отдельным квестом, но лошадок она не бросала, а стрельба и кросс были само собой разумеющимся. Зная её результаты, её хотели привлечь к соревнованиям за университет, но она категорически отказалась от бесплатного участия. В конце концов, она сама платила за обучение и ничем им не была обязана, в отличие от китайских студентов, получавших стипендию и обязанных выступать бесплатно. Ей в платежах скидок не давали — и она их не давала. Все честно.

Первый год был не просто трудным — мучительным. Особенно анатомия: выучить всё на латыни, потом на мандарине с иероглифами, а затем перевести на русский — адова работа. Плюс биохимия. Она включила мозги на максимум и пахала как папа Карло над Буратино. Мозги кипели, но работали. Сдала анатомию и биохимию на отлично. Впереди — чемпионат мира по пятиборью в Берлине, по лёгкой атлетике в Пекине и по плаванию в Казани. Всё расписание на лето.

В рамках подготовки Женя воспользовалась возможностями медицинского центра. Первым делом определила плавучесть тела: при весе в 50 килограмм и росте 165 сантиметров высчитала объём методом вытеснения воды, вспомнив Архимеда. Плотность воды равна единице, её плавучесть составила 0,89 — на 11 процентов легче воды. Стало понятно, почему так легко плылось: на удержание на поверхности она почти не тратила энергии. Проверила силовые параметры: изометрическую и становую силу, силу хвата, время удержания субмаксимальной силы, промерила жёсткость сухожилий и упругие свойства мышечно-сухожильного аппарата, электромиографическую активность, гониометром проверила углы сочленения суставов при биомеханической активности. Все показатели были выше нормы на десять-двадцать пять процентов. Результаты никому не показала, завела дневник и записывала всё в динамике.

Высчитала медианную скорость реакции на основе 90 тестовых сигналов — меньше 80 миллисекунд при норме 150–200. Этим объяснялись успехи в фехтовании: она редко проигрывала на дорожке, её укол всегда был быстрее. А в первых сорока пяти тестах реакция зашкаливала за 50 миллисекунд — потом скорость падала от усталости. Тесты на выносливость — и тест Купера, и Гарвардский степ-тест — показали превышение средних значений почти вдвое. В конце она зарядила весь биохимический комплекс на лактат, мочевину, креатинкиназу и максимальное потребление кислорода, а также аэробно-анаэробный метаболизм — все показатели были выше нормы, и намного. В сухом остатке: её тело готово к максимальным нагрузкам, не испытывая проблем с метаболизмом и выводом продуктов распада. Проверила и зрение — острее нормы на 25%, а скотопическое, ночное, зрение было почти как у кошки — видела при минимальном освещении.

Напоследок провела электронейромиографию: скорость прохождения нервного импульса в миелиновых нервных волокнах — 250 метров в секунду, вдвое выше нормы. Получалось: каким бы видом спорта она ни занималась, везде была бы в верхних показателях. Оставалась только техника — хоть сейчас на ринг или на велосипед.

Училась она в Китае, и среди местных было поголовное увлечение тайцзицюань или тай-чи. Женя волей-неволей втянулась и стала по утрам делать комплекс, уделяя внимание стилю Чэнь — боевой составляющей. Вообще, учиться ей нравилось, особенно традиционная часть. В преддверии Рио, где она попрощается со спортом, Женя сошлась близко с китаянкой Ван Ланьфэй. Та училась на её потоке, была красива по китайским меркам и занималась теннисом. Они часто болтали, Ланьфэй завидовала её волосам, внешности и универсальности, но была влюблена в свой теннис и подбивала Женю на спарринг. Та отказывалась - в технике удара в теннисе ничего не смыслит, никогда не играла. Но вспомнила, что как-то читала: на турнире «Tennis Masters Series» в конце 1980-х проверяли разные навыки — скорость, выносливость, реакцию, работу с мячом — и по сумме заданий победил Бьёрн Борг. Она решила попробовать. Физика у неё суперская, техника с её координацией не должна быть сложной. К тому же теннисисты — одни из самых богатых спортсменов, после компьютерных геймеров и футболистов. Даже хоккеисты зарабатывают в среднем меньше. Призовые фонды турниров Большого Шлема — десятки миллионов долларов, и они первые в рекламных контрактах. Под напором своих размышлений и логических доводов подруги она сдалась и наняла тренера для постановки техники. Доверять подруге доверяла, но тренер смотрит иначе. Швейцарец Жак Бо имел контракт с китайским теннисным клубом. Для Жени — чемпионки мира и Олимпийских игр — сделал исключение, тем более речь шла только о начальной технике, без соревнований. Женя подумала: навык игры в теннис может пригодиться, как и гольф, но с гольфом пока не горит, а спарринг с подругой — уже сейчас.

На первой тренировке Женя поинтересовалась, какую ракетку покупать. Жак махнул рукой: покупай оверсайз Prince и не ломай голову. Начнёшь ею — сама поймёшь, что подойдёт. Он оценил её координацию и начал учить. На первой же подаче Женя порвала струны. Жак подумал, что их перетянули в магазине, и дал новые, ослабив натяжение для мягкости. Но Жене показалось слишком вяло — она ждала более резкого отскока. Сама перетянула с более высоким натяжением. Уже на десятой тренировке она вполне сносно играла, знала правила, точно расстреливала углы и выходила к сетке. Поняла принципы техники, разных ударов, кручения мяча — осваивала в самой игре. Через полтора месяца она уделала Ланьфэй под орех: пушечная и точная подача, обводящие удары в противоходе. Ланьфэй была в шоке: играла в профессиональной лиге, была где-то двухсотой, тренировалась с пяти лет — а тут Женя просто играючи выиграла с сухим счётом оба сета.

Жака буквально парализовало увиденное. Шестнадцатилетняя студентка — с сухим счётом, в одну калитку, почти не вспотев — вынесла 187-й номер мирового рейтинга. Такого просто не бывает. Но он видел это своими глазами. Скорость её подачи и точность казались нечеловеческими. А выносливость — запредельной: ни одного лишнего движения, обводящие удары вычерчивали идеальные дуги и приземлялись в площадку в считаных сантиметрах от линии. Он тут же вызвался готовить её к турниру и заявить на ближайший ITF в Гонконге. Юниорский турнир с небольшим призовым фондом, но там можно заявить о себе. Женя пожала плечами и согласилась — пока у неё не было интенсивных тренировок. Гонконг был почти рядом, слетать на несколько дней она вполне могла. Тем более туда была заявлена Ланьфэй, и они отправились вместе.

Жак Бо заявил её от своего имени и от имени клуба, куда её приняли немедленно. Форму она купила там же, в клубе: по правилам ни крестик, ни ладанка не должны быть видны, поэтому верх она выбрала закрытый, чтобы скрыть свои религиозные предпочтения.

Первой соперницей стала четырнадцатилетняя девочка из Кореи, которую Женя просто обвела всухую в двух сетах, не отдав ни одного гейма. Особенно удавались ей встречные контратаки в ответ на подачу — этим она вгоняла соперницу в ступор. Та не нашла, что противопоставить такой скорости, и просто слила игру. За три дня Женя провела шесть матчей и все выиграла: четыре — всухую, а в ещё двух отдала по паре геймов, чтобы не слишком выделяться. Она уже уловила суть игры и начала понимать расклады. Жак посоветовал не уничтожать соперниц полностью — отдавать им по паре геймов. Но всех поражало другое: она работала обеими руками, перекладывая ракетку из правой в левую и обратно в зависимости от того, откуда летел мяч и куда она метила. К такому никто не был готов — эта техника стала для всех полнейшим сюрпризом.

Надо сказать, что её заметили именно из-за необычной техники и двурукости. Амбидекстры в теннисе были – правда их уничтожающе мало, но чтобы в процессе игры менять играющую руку – такого никто не видел. Но ей было некогда надо было выполнять свой план. Берлинский чемпионат мира в пятиборье она выиграла достаточно легко, да и соперницы уже смирились, что она первая и боролись за призовые места. В Пекине она должна была выступить в стипль-чезе и все. А плавание она пропустила из-за того, что ее просто одолел Жак с расписанием турниров по теннису – она как раз выходила из юниорского возраста и надо было отметиться на нескольких турнирах, чтобы получить хоть какой-то рейтинг. Он ее убеждал, что в плавании она получит копейки, но потеряет темп в теннисе с ее талантами. А ей как раз уже надо работать профессионально – теннис не любит рваного ритма. Женя сломалась и призналась сама себе, что все аргументы Жака были по делу. В теннисе живут долго. Многие играют до 35 лет, а Мартина Навратилова выиграла открытое первенство США с смешанном разряде в 50 лет. Но она поставила условие, что Пекинский чемпионат мира по легкой атлетике она уже заявлена и пробежит обязательно, но Олимпиаду в Рио она обязательно отработает – она тренерам обещала, что будет держать форму и Жак махнул рукой – он понял, что Женя имеет стальной характер и не отступится, а он уже никогда не найдет такой талант, потому что таких просто нет.

В Пекине она обогнала двух фавориток из Кении и пришла первой, но рекорд бить не стала – не видела смысла рвать жилы. У нее уже такое расписание в теннисе, что ей пришлось часть турниров просто игнорировать. Ведь учиться то тоже надо.

И вот именно после Пекина ее и заметили и о ней вышла огромная статься в Sports Illustrated, но там теннис она вообще не затронули, но появились всякие эмиссары по поводу контрактов персональных по экипировке, но ее одевала сборная и пока ничего не подписывала. Женя выбирала пока турниры такие чтобы не лететь ни в Европу, ни в Америку. Австралия тоже под вопросом. А так турниры шли три-четыре дня по два матча в день и можно лететь назад. За это время она перебрала с дюжину ракеток и остановилась на Wilson Pro Stuff. Она была более точная и при ее типе игры ей больше подходила. Причем она поколдовала с натяжением струн и поиграла с плетением.

Женя выигрывала турнир за турниром и набирала баллы для перехода во взрослый разряд, когда ей должны были присвоить место в гонке и наконец она получила 324 номер в рейтинге. Но Жак ее успокоил – первый же взрослый турнир вытянет ее во вторую сотню, а второй и того выше. Конечно в случае ее выигрыша или просто попадании в финал. Первый турнир во взрослом разряде она выиграла с первой попытки в Сингапуре. И потом поехало. Открытый чемпионат Австралии она пропустила – не было пока уверенности в себе, а вот на Уимблдон она приехала на стыковые матчи, чтобы попасть в общую сетку для жеребьевки. Все матчи она забрала в двух сетах, опять проиграв для порядка пару геймов в каждом сете. Эти матчи проходили без зрителей и тут ее манера точной подачи ответные атаки с противохода были просто убийственны. Соперницы просто терялись, когда она подавал с левой руки и тут же перебрасывала ракетку в правую с противохода била в противоположный угол вдоль линии. Против такой тактики пока никто ничего не придумал. Но вот когда она вышла на корт со зрителями, то тут же словила аплодисменты. Потом зрители начали делать ставки сколько геймов она возьмет всухую, потом стали ставить на сеты. А потом организаторы стали ее ставить на центральный корт и буквально поставили под телекамеры. Но самое главное произошло в четвертьфинале – ее вынесло на одну из «братьев Уильямс» и вот тут она попотела, но публика сначала ржала, когда она порвала три ракетки отбивая опять таки контратакующим ударом ее подачу и там силы складывались и мяч просто рвал струны ракетки от такой нагрузки, а потом она стала ржать когда Женя ее стала гонять по корту и та баба хоть и атлетичная, но с дыхалкой у нее не очень и во втором сете она просто опустила руки и отдала сет 6:1. Женя же была огурцом – после стипль-чеза это была не нагрузка, а так шалости. И тут прессу как прорвало.

Все начали разбирать ее игру, перехваты из руки в руку, точные пушечные подачи, что на траве просто не оставляли соперницам ни одного шанса даже если им удавалось принять мяч, то только перекинуть его обратно, но тут же следовал хлесткий удар в другой угол площадки и все. Её уже назвали новой звездой тенниса и все тут же подняли ее биографию и всем показали, что она вообще универсал и в 14 лет выиграла Олимпиаду, а также мировая чемпионка и рекордсменка в плавании и легкой атлетике. Если к этому приплюсовать модельную внешность, роскошную гриву и сумасшедшую выносливость, то она сразу стала иконой для публики. Женя играла в короткой белой юбке под которой были короткие рейтузы, что сразу же вошло в моду. А после того как она выиграла свой первый Большой Шлем началось вообще невообразимое и ее фото не сходило с первых полос газет во всем мире. Её называли «теннисной золушкой», «звездочкой» и еще присвоили массу эпитетов. Её история стала вообще самой обсуждаемой в сети и в блогах – как ее бросили на станции в Сибири и удочерили добрые приемные родители, которые и дали ей все, что могли. А для морских стран как Британия и США, то что ее приемный отец был морской офицер многое значило. Не какой-то там паркетный шаркун, а настоящий моряк и командир боевого корабля до сих пор. Все это работало на ее имидж и тогда она получила свой первый контракт с компанией Уилсон на ее экипировку и рекламу их продукции и сумма контракта на три года превышала ее призовые в десять раз. Жак Бо был счастлив как ребенок – его ученица выиграла Уимблдон. Ради этого стоило жить и тут же сумма его контракта с китайским клубом выросла втрое.

Глава 3

Глава 3

После бесконечной череды интервью в Лондоне она вернулась в Шанхай — досдавать экзамены. Сдала, разумеется. И тут же её подхватили эмиссары фирмы «Уилсон». Одели, как фарфоровую куклу, нагрузили новыми ракетками для тестирования и принялись устраивать фотосессии. Сначала было непривычно, но потом она втянулась.

Жак сразу сказал: нужен блог, пресс-секретарь, массажист и психолог. Однако Женя занялась только поиском пресс-секретаря. Психолог ей ни к чему — с её метаболизмом, связками и мышцами массажист был бы лишь пустой тратой денег. Зато она тут же скинула Жаку расписание своих менструальных циклов — чтобы турниры не выпадали на критические дни, когда её лучше не трогать и оставить одну. Объяснять что-либо она не стала.

Дальше был «Ролан Гаррос», затем Открытый чемпионат США. Там её уже считали фавориткой.

Париж. Грунт. Она поняла: её коронные подачи на таком покрытии гаснут, как спички на ветру. Тогда она взяла на вооружение обводящие удары и скорость — стала выматывать соперниц, гоняя их по углам корта, как загнанных лошадей, пользуясь собственной выносливостью. И заметила странность: потела она, но пот почти мгновенно высыхал. Она просто снимала соль и продукты обмена спиртовой салфеткой. Пить стала только подсоленную воду с ягодным соком — восполняла электролиты. Или брала солёную минералку.

Ещё у неё неожиданно стали получаться хлёсткие удары с чудовищной скоростью — замерили: двести тридцать километров в час. И левая рука била сильнее правой, хотя она от природы была правшой.

Парижане приняли её тепло, и после победы на турнире она утонула в интервью и телевизионных эфирах. Её фото снова заполонили первые полосы. Она стала по-настоящему известной. Выйти одной на улицу было уже страшно: тёмные очки, бейсболка, мешковатые оверсайзы — всё, чтобы не узнали. Но бесило другое: во Франции невозможно поесть, когда хочется. Эти дурацкие перерывы между обедом и ужином — все рестораны закрывались, только «Макдональдс» работал до восьми вечера. Мрак. В Китае можно есть в любое время. Дикие порядки в дикой стране.

Она сидела в отеле «Ритц», пила воду и ждала самолёт — в Москву, а потом стыковку на Симферополь. Неделя славы перерастала в глухое ворчание. Впереди было ещё несколько турниров перед US Open, но сейчас хотелось только одного — отдохнуть дома, наконец съесть маминого борща с пожарскими котлетами и просто понырять в море.

Такси подъехало. Она и Жак сели, и машина повезла их в аэропорт. Жак тоже решил побыть дома. В терминале они разошлись по своим рейсам.

Дома её встретили с теплом. Мама расстаралась — накормила домашней едой. Отец даже отпросился с корабля. Женя перевела им большую сумму из призовых — чтобы был неприкосновенный запас, чтобы не чувствовали себя бедняками. Она отдыхала, встретилась с одноклассниками, взяла яхту «Ася» и ходила вдоль берега: загорала, охотилась, заодно проверила свою захоронку. Забрала оттуда пару мешочков с серебром — решила оценить, сколько они могут сейчас стоить.

Потом улетела в Америку.

Предстояло два турнира: в Цинциннати и Уинстон-Сейлеме. На харде её подачи вообще улетали на трибуны. Она не привыкла работать спустя рукава и отработала приёмы до блеска. К основному старту была готова полностью.

Для ясности поинтересовалась, сколько на неё ставят. Удивилась: букмекеры оценивали её шансы на победу как один к десяти. Тогда она поставила на себя пятьдесят тысяч долларов — что выйдет в финал. И ещё десять — что выиграет. Американцы болели за своих, но Женя лишь улыбалась про себя и перла напролом. Она решила: недооценивать себя не позволит. Вкус побед опьянял, и фору в виде слитых геймов она больше не давала.

В трёх матчах она разгромила соперниц с сухим счётом 6:0, просто вынося их с корта. Маститые начинали её побаиваться, середняки — откровенно бояться. Любители статистики подсчитали: у неё всего два процента непопадания в площадку — или пять, если считать с линией. Запредельная точность. Не как у робота, но у остальных такой не было и близко.

В финале она разобралась с американкой 6:2, 6:2 — в одни ворота. Это был её третий Большой шлем. Она вышла на первое место в рейтинге WTA. Жак получил свою тренерскую долю из денег, которые она выиграла у букмекеров. Призовые она отправила родителям и на свой счёт в Гонконгский и Шанхайский банк.

После таких побед и первого места в рейтинге к ней проявили внимание уважаемые мировые бренды. Жак подсуетился, нанял адвокатскую фирму, и с их помощью она подписала контракты с Rolex, Louis Vuitton и Tiffany & Co. на головокружительные суммы. Все прежние призовые казались на их фоне копейками. А Porsche подарил ей свою последнюю модель — 911 Turbo цвета «алый металлик» с белой кожей, зная, что она учится в Китае и будет рекламировать марку там. Теперь ей стало нечего покупать: всё дали — «от часов до трусов».

До конца года оставались лишь небольшие денежные турниры в Катаре, Эмиратах, Малайзии и Канаде — чтобы не упасть в рейтинге. А потом снова за учёбу.

Но она продолжала вести дневник. Снова замеряла параметры тела и организма, а в конце провела исследование своей ДНК — для определения гаплогруппы. Тест делала сама; работать на оборудовании умела. Трижды перепроверила — и оказалось, что её гаплогруппа не имела ничего общего с известными. Машина, следуя программе, отнесла её в категорию X — неизвестная, не числящаяся в базах данных. В России 45% населения имели гаплогруппу R1A, затем шла N1A1 и остальные. Её же не походила ни на них, ни на китайскую группу O, характерную для ханьцев. Машина просто выполнила программу.

Она пошла дальше. Проверила свой геном с помощью цитогенетического анализа — подсчёта хромосом. Самый прямой способ. Приготовила препарат клеток в метафазе, когда хромосомы максимально конденсированы. Окрасила по Гимзе, а для контроля — флуоресцентными красителями. Посмотрела под микроскопом. Диплоид имеет 2n хромосом, тетраплоид — 4n. Комбинируя с окрашиванием по Фёльгену, она чётко визуализировала хромосомы.

У неё оказался тетраплоидный геном. Четыре пары хромосом, а не две.

Не делая пока выводов, она сделала микроснимки, уничтожила все пробы и следы исследований.

Женя села дома, снова проверила снимки, зашифровала и слила в облако. Уничтожила малейшие следы на ноутбуке. Обхватила голову руками и задумалась.

Тетраплоидный геном означал только одно: она — существо иного вида. Не Homo sapiens sapiens. Теоретически такие люди должны быть на планете — неандертальцы же были и исчезли совсем недавно, в историческом смысле буквально вчера. Растворились в сапиенсах. А значит, её биологические родители тоже были тетраплоидными. Но это никак не раскрывало тайну, почему её бросили. Замкнутый круг.

Открывать этот факт кому-то она не собиралась. Стать объектом изучения ей категорически не хотелось. Получалось, что она особь, которая живёт и функционирует как человек, не являясь им. Параллельная ветвь. Продвинутая модель. Все её данные говорили о том, что она превосходит нормальных женщин по многим параметрам.

Ещё бы мозг просветить. Но тут шалишь — пока нет таких технологий. Женя стала изучать, что делается на этом краю науки.

Первый запрос по морфологии мозга вывалил кучу разноречивой информации, которую предстояло просеять. Все знают: интернет — огромная помойка, и чтобы найти что-то конкретное, нужно формулировать правильные запросы. Она пошла через историю изучения мозга. Так вышла на работы Института кайзера Вильгельма в Берлин-Бухе, труды Оскара Фогта и Николая Тимофеева-Ресовского, на Институт мозга человека при ЦК ВКП(б), основанный в 1928 году Феликсом Дзержинским и Отто Шмидтом. Возглавил его Оскар Фогт, привлёкший нейроморфологов Ивана Филимонова и Елизавету Кононову, которые создали выдающийся цитоархитектонический атлас головного мозга — достойный Нобелевской премии. Они были пионерами технологии изготовления микронных срезов головного мозга — правда, на уже умерших людях. После перестройки институт закрыли: партия, финансировавшая его, исчезла.

Но Женя понимала: Филимонов и Кононова работали не одни. У них были ученики. Она начала искать.

Нашла только двоих выходцев из «гнезда» Филимонова-Кононовой — профессоров Савицкого и Постнова. Савицкий работал с Кононовой до самой её смерти, был прямым учеником. Он вёл лабораторию в Институте морфологии человека. Женя написала ему на рабочую почту — и, к удивлению, он ответил. Постнов больше занимался генетикой и не откликнулся.

Она попросила о встрече на каникулах, на китайский Новый год, когда в Китае все разъезжаются по домам.

Савицкий ответил, что будет рад познакомиться. И поговорить о той самой теме, о которой она пока знала лишь поверхностно.

На китайский Новый год она прилетела в Москву. И после Шанхая — тёплого, влажного, вечнозелёного — увидела настоящую русскую зиму: с вьюгами, с метелями, с хрустким снегом под ногами.

Сергей Викторович Савицкий оказался мужчиной внушительной стати — под сто девяносто сантиметров ростом, с густой седой шевелюрой и короткой седой шкиперской бородкой. Он пригласил её в сигарный клуб, где был постоянным членом, предупредив: если её не смущают запахи хорошего табака и выдержанного виски. Женю они не смущали — напротив, она обожала этот аромат, который когда-то приносил с собой отец. Правда, тот курил трубку, но виски и благородный трубочный табак были его неизменной страстью.

Она поздоровалась и сразу отметила: Савицкий был истинным воплощением старого учёного — от академической шапочки до классической англо-шотландской одежды. Его проницательный, с долей сарказма взгляд, проступающий сквозь линзы очков необычного розово-оранжевого оттенка, говорил о многом: он видел немало и вряд ли станет делиться увиденным с кем попало.

Увидев Женю, он мгновенно оценил её одежду от Louis Vuitton, небольшой Rolex из розового золота и полное отсутствие украшений, за исключением двух бриллиантов-двухкаратников на платине в ушах — от Tiffany. Что поделать: контракты надо соблюдать, не зря ей платят такие деньги за рекламу. Он поднёс её кисть к губам, едва коснулся их, но не отпустил — проводил к креслу у небольшого сигарного столика.

— Евгения Александровна! Рад познакомиться. Нечасто видишь молодёжь, которая интересуется мозгами, — усмехнулся он.

— Добрый день, профессор! Нечасто видишь живое воплощение почтенного афисьонадо и учёного в одном лице, — отзеркалила она комплимент.

— Удивительно слышать от вас такие комплименты, юная леди. Вы даже знаете профессиональный сленг, — улыбнулся он.

— Мой папа обожает хороший трубочный табак и старый односолодовый островной виски с дымком, — улыбнулась в ответ Женя.

— Да, я читал, что ваш батюшка — капитан военного корабля, — кивнул он. — Так что его выбор я целиком и полностью поддерживаю.

— Ну вот видите, уже в чём-то мы нашли общий язык, — рассмеялась Женя.

Дальше пошёл уже нормальный разговор. Женя рассказала, где учится и что её заинтересовал его опыт в создании микронных срезов. Но профессор вздохнул: все те работы института мозга давно похерены и сданы в архив, как только закончилось финансирование. А сам институт попросту разграблен.

— Знаете, Сергей Викторович, мне особенно запомнилось то, что вы писали: отсутствие некоторых подполей у одних и присутствие у других говорит о видовом различии людей. А что вы скажете, если есть и другие характеристики, говорящие о видовых различиях? — спросила Женя.

Профессор напрягся, внимательно посмотрел на неё.

— Вы что-то нашли? — спросил он прямо.

— Я занималась генетическими различиями и натолкнулась на тетраплоидный геном человека, — спокойно сказала Женя.

Савицкий вскочил с кресла.

— Что вы сказали? Тетраплоидный геном? Четыре пары хромосом — и без мутаций?

— Именно, профессор. Это уже точно другой вид человека, не так ли?

— Однозначно да. Скорее это уже не сапиенс-сапиенс, а совсем другой вид, — задумчиво произнёс он.

Женя не понимала, зачем она это сказала, но она прочитала о нём всё, что нашла: Савицкий не уехал из страны, хотя его приглашали и немцы, и американцы, — остался верен своей стезе исследователя. Даже в девяностые он оставался в науке, а не пошёл торговать трусами на рынок.

— Я прошу вас, профессор, пока держать эту информацию при себе, — сказала она и показала ему распечатку из облака, которую специально приготовила, и микроснимки с микроскопа.

Савицкий внимательно стал изучать распечатки и снимки, снял очки, потёр переносицу.

— Невероятно! — заключил он.

— Вы что-то говорили в интервью про неинвазивный способ изготовления микронных срезов. Сергей Викторович, не поясните, что это? Как я понимаю, простая томография слишком груба, — спросила Женя.

— Да, Евгения Александровна. Нам нужно разрешение в 3D-проекции: микрон на микрон на микрон. И есть три методики их получения. Конфокальная микроскопия, включая её варианты — спиновую конфокальную, двухфотонную. В плоскости XY типично примерно 200–300 нанометров, по оси Z хуже — часто 500–1000 нанометров. Если делать шаг съёмки по Z порядка одного микрона, то выходит как раз воксель примерно 1×1×1 микрон. Это рабочая лошадка для 3D-визуализации живых и фиксированных клеток. Затем оптическая проекционная томография — OPT. Даёт 3D-реконструкции прозрачных образцов с микронным разрешением. И третий способ нам не нужен — с его помощью не рассмотреть живую клетку. Причём как таковые эти способы уже работают, но рассмотреть мозг при этом не удаётся без рентгенографии. То есть нужен рентгеновский томограф с разрешением вокселя в тысячу нанометров. А его пока не существует, — пояснил Савицкий.

Женя всё поняла: ещё не время. Они ещё мило поболтали о том о сём, и она, поблагодарив его, стала прощаться.

— Сергей Викторович, спасибо, что не отказали мне во встрече. Я вам очень благодарна, но материалы, которые вы смотрели, оставить вам не могу — покорнейше простите, — улыбнулась она.

— Что ж, это ваши материалы, так что никаких обид, — ответил Савицкий. — Но не пропадайте: мне, честно говоря, было очень приятно с вами познакомиться. С удовольствием взял бы вас к себе в диссертанты.

— Никогда не говори «никогда», — ответила Женя и, поднявшись, попрощалась. Как ни приятно ей было общаться, она поняла главное: затык с оборудованием пока не разрешён. Она ещё раз поблагодарила профессора и отбыла в аэропорт — пора лететь домой, отдохнуть.

Дома она отоспалась всласть, и ей было отрадно вернуться в свою «норку» — любимую комнату. Отец был в море: у наших там что-то намутилось в Сирии, но она не вдавалась в подробности. Политика её не интересовала. Зато появилось время всё обдумать заново. Ведь если у неё есть превосходящие данные по физике против сапиенсов, то, скорее всего, есть и ещё что-то, что их различает. И она крепко задумалась: что ещё, кроме физических параметров, она могла бы привести себе в пример? Счёт у неё был в пределах нормы, речь вроде тоже не перенасыщена образными деталями и эпитетами, читать мысли она не умела, двигать предметами — тоже, кидаться файерболами, как в романах о магии, — нет. Но что-то она делала как бы исподволь. И тут ей пришла в голову простая мысль: у неё не было врагов. Совершенно. Её всегда все любили. Она не испытывала буллинга в школе, и сейчас в университете её соперницы не проклинали её, а отдавали должное её мастерству и удачливости. Она никогда не ругалась с тренерами — они либо уступали ей, либо она их убеждала. Её ухажёры не распускали руки и не пытались приставать с грязными намёками — она со всеми ладила. Она всем улыбалась и не испытывала никакого давления, как, например, её подруга Ланьфэй, которую и буллили в школе, и многие считали заносчивой выскочкой, хотя она была доброй девочкой, искренне стремившейся к успеху. И пусть Ланьфэй стала лишь сто пятьдесят девятой в мире, для девчонки из дальней провинции это уже было достижение. Сама же Женя была номером один в мире, и даже её Порше не вызывал зависти у одногруппников — лишь сдержанное почтение. Она всё это чувствовала, как чувствовала и ненависть к другим, кто добился большего. То есть что-то на уровне ментального, внутреннего осознания. Выходит, она как-то воздействует на окружающих, чтобы обойти или нивелировать все эти негативные эмоции.

В школе, узнав, что она дома на каникулах, пригласили её выступить перед учениками, и она согласилась. После стольких интервью и стримов у неё не было боязни перед публикой, и тогда она решила поставить себе эксперимент: попытаться как-то воздействовать на школьников, чтобы эту встречу они запомнили. Она вышла в актовый зал и начала с того, как её отца перевели с Дальнего Востока, как он получил свой корабль, а они с мамой приехали к нему. Рассказывая, она мысленно посылала в зал положительные флюиды. Когда она закончила, учителя предложили задавать вопросы, и она честно на них отвечала. К концу встречи она прямо ощутила, что атмосфера в зале стала возвышенной и положительно заряженной. Её не хотели долго отпускать; всё завершилось раздачей автографов, а маленькие девчонки просто млели, не сводя с неё глаз. Её мама потом заметила, что никогда не чувствовала себя так легко, как на этой встрече. Женя положила это в свою копилку памяти и решила продолжить искать то, что могло отличать её от обычных людей. Этим даром она стала пользоваться почти всегда. Уже в Москве, на стыковке рейсов, она просто успокоила пожилую женщину, которая опаздывала, и попросила работника аэропорта помочь той найти нужный выход — и ей помогли по первой же просьбе.

Вернувшись с каникул, она начала сезон и приступила к тренировкам. Жак нашёл ей пресс-секретаря — девушку-японку, окончившую отделение пиара Токийского университета. Жаку она понравилась тем, что была почти полиглотом: говорила на шести языках, но не на русском, и сама имела опыт профессиональной спортсменки — стала чемпионкой Японии по плаванию. И что самое интересное — она была из семьи профессиональных ныряльщиц ама и владела этим ремеслом. Жак ждал лишь её утверждения после личной встречи. Женя снова включила своё обаяние и буквально влюбила её в себя. Так Ая Мидзуно была принята с приличным окладом и бонусами после каждого турнира. Жаку же было приятно, что его выбор оказался верным: они всё чаще понимали друг друга с полуслова.

Женя теперь всё чаще приезжала в клуб на своём алом Порше вместе с Аей. Девушки просто подружились, но Ая всё равно держалась, как положено по этикету, чуть позади. Японцев этому учить не надо — им это вбивают в голову с самого раннего детства. Иерархию она соблюдала чётко.

Началась подготовка к открытому чемпионату Австралии. Туда она попала сразу в основную сетку, минуя стыковые матчи, как первая ракетка мира. Жак нашёл корты с покрытием Plexicushion. Оно было более упругим и давало предсказуемый отскок, что так нравилось Жене. На таком покрытии ей нравилось играть — её мощная подача была козырем. Он подобрал ей спарринги, и Женя работала чётко, не филоня ни на грамм. Она даже предпочитала спарринги с мужчинами, чтобы понять свою форму и пик тренированности. Ей удалось поймать момент на последней стадии удара, чтобы добавить ещё и силовой акцент и таким образом поднять скорость полёта мяча. Такой акцентированный удар с закруткой было очень сложно отразить правильно: надо было ударить обратной закруткой, иначе мяч просто улетал куда угодно, но не в площадку. Жак использовал суперскоростную съёмку, и они вместе потом смотрели записи таких ударов в замедленном виде. Чтобы ракетка выдержала такое издевательство, он попросил компанию-спонсора купить им новую разработку — Tecnifibre X-One Biphase. Это мультиволоконная струна. Её фишка в том, что она сочетает несколько микроволокон и при этом долго держит натяжение. Новая разработка добавила туда графеновую нить, улучшив качество и долговечность.

Женя выиграла чемпионат Австралии, пройдя сквозь всех соперниц, как раскалённый нож сквозь масло. На харде у неё просто не было соперниц, и стали поговаривать, что у неё какая-то запредельная сила удара. Пытались разгадать её секрет — ведь она выглядела как обычная девушка, не маскулинного типа, как «братья Уильямс», метко обозванные тренером сборной России Шамилем Тарпищевым.

После этой победы ей предложили контракты две крупнейшие мировые компании — производители косметики и парфюма: L’Oréal Paris, Maybelline New York, Garnier и Estée Lauder Companies. L’Oréal был круче, но Estée Lauder предложила больше, что и решило вопрос в их пользу. Жене было абсолютно всё равно, и она стала пользоваться только её продукцией, став «лицом» компании и добавив ещё нули на свой счёт. Ая же великолепно отработала свою часть: все интервью и пресс-конференции она провела безупречно, с чисто японской серьёзностью. Она тоже была частью команды, и всю форму и носильные вещи получала от контракторов Жени.

Глава 4

Глава 4.

После чемпионата она осталась в Австралии — искупаться на знаменитом Большом Барьерном рифе и вдоволь понырять. Ая составила ей компанию, заодно проведя подводную фотосессию для блога Жени, который теперь вела профессионально. В первые выпуски она включила самые удачные кадры с чемпионата, и блог уже насчитывал более сотни тысяч подписчиков. Теперь там появились снимки их погружений среди коралловых садов — подписчиков явно прибавится. Женя, обладая отличной координацией, быстро освоила сёрфинг, и такие фотографии тоже привлекли внимание публики. Ая же была поражена тем, сколько Женя могла находиться под водой: сама Ая держалась семь минут, а после гипервентиляции лёгких — восемь с небольшим, тогда как Женя уже оперировала пятнадцатью минутами, а если продышаться кислородом, а не воздухом, могла уйти и за двадцать. Но она предпочитала этого не делать — слишком непредсказуемо насыщать кровь кислородом. Они нанырялись вдоволь, немного поохотились, и там же их перехватили американцы из компании Atomic Aquatics. Они предложили опробовать новые маски для ныряния с улучшенной панорамой и просветлёнными стёклами — только начали их производство. Ая довольно строго их построила, и договорились: маски они опробуют, но контракт будет заключаться в Шанхае. Маски оказались весьма удобны, обзор был лучше, чем у японских, которыми они пользовались, и просветлённая оптика тоже впечатлила. После этого они вернулись в Шанхай. Женя, вспомнив Савицкого, посоветовала Ае носить простые очки с цветными стёклами и показала фотографию профессора. Ая загорелась, купила трое очков с разноцветными стёклами и простые антибликовые — все с защитой от ультрафиолета — и сразу стала выглядеть более стильно.

В Шанхае она всерьёз решила держать руку на пульсе производителей томографов и отслеживала все новинки, которые они анонсировали. И тут оказалось, что Ая — дочь старшего инженера в компании Nikon Metrology, одного из разработчиков рентгеновских томографов высокого разрешения, так называемых аппаратов micro-CT. Женя тут же возбудилась и попросила её запросить у отца спецификацию последней разработки. Ая получила её, и та немедленно улетела Савицкому с просьбой оценить потенциальные возможности машины и выдать свои «хотелки» — мнение заказчика. Оказалось, что разработки шли достаточно вяло: непонятно, кто будет покупать такие машины, потенциальных заказчиков было кот наплакал. Финансировали эти разработки по остаточному принципу — лишь бы не отстать от конкурентов.

Женя, получив от Савицкого желаемую конфигурацию, тут же передала её в Nikon. После консультаций те выдали, что такой аппарат можно собрать, только «поженив ужа и ежа»: у них есть собственная технология получения узкого пучка рентгеновского излучения, но трёхмерную картинку пока даёт только технология RaaD (Resolution at a Distance), использующая двухступенчатое увеличение и принадлежащая компании Carl Zeiss. А программное сопровождение лучше всего заказать у швейцарской компании SCANCO Medical. Саму сборку производить в Китае — это просто дешевле. Из их примерной калькуляции выходило всё вместе под пять миллионов долларов до сигнального образца. Женя тут же попросила Аю найти инвестиционного брокера, чтобы оформить это как инвестицию и заказ с поэтапным финансированием и правами на конечный продукт.

Такие деньги у неё были — чего им лежать под спудом, когда можно вложить их с умом? И она подписала контракт. Nikon тут же создал рабочую группу инженеров и приступил к работе: для них заказ был небольшой, но важный с точки зрения престижа и освоения новых технологий. Теперь в Россию она точно до Нового года не попадёт — все турниры были не в России, за исключением Кубка Кремля в декабре, но там она участвовать не будет: ей должно хватить очков, набранных за весь сезон. График её выступлений Жак уже выстроил, и там были учтены шестнадцать турниров, в которых она должна принять участие обязательно; остальное — по желанию и наличию времени. Там были четыре турнира Большого шлема и ещё часть из серии Masters и WTA 1000. Плюс Шамиль Тарпищев поговорил с ней насчёт участия в Кубке Федерации. Она была не против, но в первый же турнир её не устроили даты — они приходились на её месячные, и в этом она ему отказала. Однако если команда пройдёт первый круг, то во втором она точно сможет участвовать, но скорее всего не будет — это тоже не даёт очков в рейтинг WTA. Плюс она должна выступить в Рио в пятиборье, как обещала Моисееву, и в плавании на сверхдлинные дистанции. Тут же Тарпищев предложил ей выступить на Олимпиаде. Но Женя отвергла это предложение: Олимпиада не даёт теннисисту ничего, кроме престижа, а она и так уже чемпионка Олимпийских игр. К тому же победа там не прибавляет очков в рейтинге. У неё и так будет супернасыщенная программа, и махать ракеткой она больше не думала.

А пока она училась и понемногу готовилась ко второму Уимблдону. Жак был уверен, что всё её выступление уже разобрали на составляющие и готовили ей ответки и подлянки — как и она сама. Женя осваивала новые удары и неожиданные ходы. Жак нашёл клуб в Англии, где они стали готовиться на свежей траве, отсматривая записи её и соперниц, готовя домашние заготовки. Она стала уверенно пробивать эйсы навылет на траве — и с правой, и с левой. Освоила нетрадиционные удары: дроп-шот, пассинг-шот и лоб — неожиданные и эффектные окончания геймов. Хаф-воллей и смэш она просто дополнила кручением и освоила суперсложную подачу с кручением в двух осях, которую Жак назвал «дабл топ спин» подачей; её пока, кроме неё, никто не делал — даже мужчины. Её контрактор подогнал новую ракетку с её струнами, и она ей понравилась. Надо сказать, что фирма Wilson подняла продажи на четыре миллиарда долларов с её рекламой, и их предложение о продлении Жак порекомендовал пока не принимать, а подумать после Уимблдона — что и было сделано. Женя просто отложила всё, мотивируя подготовкой к турниру.

Уимблдон начался. Так что же такое Уимблдон? Простые обывательские ассоциации: травяные корты, клубника со сливками, крюшон Pimm’s, ястреб Руфус, уничтожающий голубей, гадящих на газон, обращение «джентльмены» и «леди» при представлении соперников и обращении к публике и Бал чемпионов. После турнира устраивают торжественный ужин и бал для победителей.

Женя начала с двух матчей, где уже выиграла 6:4, 6:4 в обоих, и прошёл шепоток, что Женя уже не та. Но они с Жаком учли это и нарочно она стала не отдавать, а проигрывать геймы, имитируя борьбу, или мазала на сантиметры от линии. Но в полуфинале и финале она раскатала Серену и Винус Уильямс и пустила их под каток, завершив матч эффектным лобом в небеса: мяч, пролетев метров сто вверх, вернулся обратно, ударился в сантиметре от линии и улетел на трибуны кручением. Стадион просто замер, а потом понеслись овации, и, как в опере, все закричали «Браво! Брависсимо!», не уставая хлопать в ладоши. Это был её триумф. Обе негритянки были просто раздавлены, и их карьера стала угасать после такого публичного унижения. На послематчевой пресс-конференции Ая руководила процессом и смотрела на всех присутствующих сквозь линзы сиренево-синих дымчатых очков без оправы, как на мелких просителей. Все поняли: родилась новая звезда тенниса.

На переговорах с компанией Wilson сумма её гонорара сначала поднялась вдвое, но после вмешательства её адвокатов, которые мотивированно разъяснили позиции штаба Жени, сумму подняли вчетверо, намекая, что компания Nike стоит на пороге и ждёт результатов. Всем хотелось откусить вкусного пирога. Но пирог был один, а кусателей — много. На бал победителей Женя вышла в облегающем матовом чёрном платье из кручёного шёлка с комплектом от Tiffany и часами Rolex с двенадцатью каратниками на циферблате, что тут же было разнесено английской жёлтой прессой. Её тренер был в безукоризненной визитке с изумрудной бабочкой в белую крапинку, а Ая — в стилизованном кимоно с веером в руках. Вечер удался.

Женя приняла победу так, как и подобало чемпионке: легко, с улыбкой, с прыжками и сияющими глазами. Но в глубине души она уже собиралась с силами перед Ролан Гаррос, который потом пролетел на автомате — словно по накатанной, без сучка, без задоринки. Соперницы её откровенно боялись. Они не понимали, как можно играть с такой небрежной грацией, перекидывая ракетку из руки в руку, меняя ритмы и векторы ударов, словно дирижёр, управляющий невидимым оркестром. Ролан Гаррос она выиграла ещё до первого мяча — слишком велик был ореол её уимблдонского триумфа. На грунте она явила миру два новых удара с двойной закруткой по двум осям: мяч, коснувшись корта, улетал в сторону, словно живой, ускользая от принимающего. Эти резаные, кручёные удары она показывала как эксперимент, но они были из разряда неберущихся — чистый шедевр, доступный лишь посвящённым. Публика ликовала. Матчи с её участием стали сродни походу в балет: зрители искали в каждом движении искусство владения ракеткой и мячом. Она, смеясь, освоила балетный поклон — тот самый, что дарят зрителю балерины Гранд-Опера. И когда после финального матча она исполнила гран-плие и реверанс, обращённый к трибунам, парижане потеряли голову от восторга. Она влюбила в себя Париж. Навсегда осталась для него мадемуазель Эжени. Её портреты появились в уютных кофейнях и ресторанчиках, на Монмартре и в Латинском квартале. В финальной речи, на уже вполне сносном французском, она поблагодарила публику, фанатов, родителей, тренера и пресс-секретаря, пожелала всем мира, добра и счастья — и заслужила бурю оваций. По традиции они остановились в «Ритце»: Жак неукоснительно блюл протокол — отель ниже классом был немыслим, имидж превыше всего. Всё общение с прессой контролировала Ая. Она провела пресс-конференцию, мелькнула на паре телешоу и отбыла в Шанхай — готовиться к Рио.

Отец учил её: обещания надо выполнять. И Женя старалась — следовала предписаниям, словно по нотам. Моисеев сам приехал в Шанхай, сам следил за её формой. И Женя не подвела. На Олимпиаде в Рио она выиграла пятиборье, затем взяла золото в плавании на пять километров на открытой воде, далеко обогнав пелотон. Десятку в плавании пришлось отдать — она бежала стипль-чез. И выиграла его с мировым рекордом, который потом стоял долгие годы. Третье золото Рио. После этого она объявила: карьера в любительском спорте завершена — она уходит в теннис полностью. Пресс-конференцию организовывала пресс-служба сборной. Женя не разливалась мыслью по древу, говорила сухо, коротко. В том сезоне она тщательно следила за собой: вела дневник, постоянно брала экспресс-тесты крови на глюкозу, мочевую кислоту, холестерин, липиды, гемоглобин. Но главное — следила за уровнем миоглобина, белка, аккумулирующего кислород в мышцах. Это был её главный барометр готовности к нагрузкам. Дожидаться закрытия Игр она не стала — улетела готовиться к открытому чемпионату США.

Неожиданно у неё обнаружилась проблема со зрением. Перед глазами запорхали «мушки». Врачи говорили: не такая уж и проблема — обычно это вкрапления в стекловидном теле, почти не мешают. Но Женя всё же пошла к офтальмологу — проверить глазное дно. Врач осмотрел и вынес вердикт: количество рецепторных клеток — колбочек и палочек — у неё огромное, и они, судя по всему, продолжают расти. Подсчитать их у живого человека практически невозможно, но навскидку — намного больше нормы. Возможно, именно поэтому она ночью видит в чёрно-белом режиме вполне прилично. Он счёл это ростом рецепторов. Но «мушки» никуда не делись. Женя вгляделась в своё отражение и заметила: её глаза, обычно зелёные, стали ярко-зелёными, словно молодая листва. Это можно было объяснить лишь тем, что в роговице стало больше липохрома — жёлтого пигмента, либо меньше меланина — коричневого. Смешение этих пигментов и даёт зелёный цвет. Но это не мешало, и она не придала значения. Ая и Жак заметили перемену, но Женя, зная причину, объяснила природу явления. О причинах умолчала — сама их не знала.

Она не представляла, что будет дальше. Пока спокойно готовилась на харде, отрабатывая с Жаком новые связки и удары. Прилетела на жеребьёвку — и неожиданно стала плохо видеть. Перед глазами стояла мутная пелена — не расфокусировка, не спазм аккомодации, а чистая муть, будто всё вокруг окутал туман. Она перепугалась. Снова пошла к офтальмологу. Тот не нашёл ничего — глаз работал как положено. Предположил проблему со зрительным нервом или зрительными полями 17, 18 и 19 с подполями, но проверить без томографа высокого разрешения было невозможно. Жак отозвал заявку на участие в соревнованиях. Женя запаниковала. Позвонила Савицкому. Тот пригласил её в Москву — сам посмотреть. Она немедленно сорвалась туда. Ая сопровождала её: Женя сама ничего не видела — только белую муть да силуэты людей.

Профессор определил её в клинику имени Гельмгольца. Там её исследовали и вынесли то же заключение, что и американцы. Но тут включился сам Савицкий. Он посмотрел глазное дно и указал: рецепторов в нём огромное количество — произошёл бурный рост клеток-рецепторов, и мозг просто адаптируется к такому потоку информации, который раньше переваривал легко. Женю положили в клинику. Стали наблюдать. На всякий случай она начала учить азбуку для слепых — читать или смотреть что-то она всё равно не могла. Только слушала аудиокниги и училась ощущать мир кончиками пальцев. Через десять дней она стала видеть чётче: сначала силуэты людей и предметов, потом — с каждым днём всё яснее. Мозг постепенно адаптировался. Через три недели зрение восстановилось полностью. Но теперь она видела не просто хорошо, а гораздо чётче, чем раньше. И самое главное — она увидела то, что называют аурой: цветную дымку, окутывающую тело человека, животных, даже растений — всё, в чём шли обменные процессы, всё живое. Женя не была в шоке. Она восприняла это как подарок от родителей. Аурное видение для врача — огромный дар. И она стала учиться с ним работать. Пока молчала как рыба об лёд — даже профессору не сказала ни слова.

Савицкий что-то заподозрил, но вида не подал. Женя поблагодарила его за помощь и уехала домой, в Севастополь, — отойти от переживаний. Ая увязалась с ней: как раз начинался бархатный сезон. Приехав, Женя сразу взяла яхту, и они вышли в море — искупаться, подлечить нервы. Обе перепугались так, что еле отошли от напряжения: Женя — от самой потери зрения, Ая — от переживаний за неё. Но как только они вышли в море, сразу стало легче. Ветер, соль, бескрайняя синева — и тишина, в которой душа наконец расправила крылья.

Потом Женя наслаждалась не тренировкам, а простому спаррингу в городе в местном теннисном клубе. Её там узнавали и гордились знаменитой теннисисткой и под конец спаррингов просили автографы. Она выступила на местном телевидении и после отдыха они уехали в Шанхай начиналась учеба и осталось еще несколько турниров. Тут позвонили из компании Никон и сказали, что прототип готов и просили приехать на тестирование образца. Она тут же набрала Савицкого и тот подтвердил, что прилетит в Токио обязательно. Она выбрала окно между турнирами и улетела в Токио. Там встретила профессора, и они вместе, после того как он устроился в отеле, поехали в их инженерный центр. Ей показали аппарат — пока ещё не причёсанный, с торчащими отовсюду проводами, но рабочий. Савицкий попросил дать им объект исследований: «Собака подойдёт». Ничего не подозревающую собаку уложили в камеру, зафиксировали и стали проводить тестовые прогоны с фиксацией результатов. Надо сказать, тот вальяжный профессор из сигарного клуба неожиданно превратился в молодого исследователя с горящими глазами и чёткой научной целью. Савицкий с жадностью читал расшифровки, потом вводил какие-то данные в свой ноут, снова перенастраивал прибор — и опять, и снова. Женя только ассистировала и пока не касалась самой сути проблемы. Но потом она вынуждена была уехать на очередной турнир и оставила Савицкого в Токио. Однако оставалась на связи — всё-таки все работы шли за её счёт.

Женя довольно легко прошла все турниры и все выиграла, постепенно становясь легендой тенниса. Она не боялась потерять первое место в рейтинге, потому что могла легко его вернуть. На её гонорарах это не отразилось. По сути, она ездила по турнирам как поп-дива на райдере — её принимали, селили в отель, и потом она играла. Получала призовые и улетала дальше. На матчи с её участием всегда были проданы все билеты, и она не разочаровывала зрителей. В силу своей известности она знала многих людей из мира музыки и поп-культуры, и они ей все уши прожужжали, что её участие в турнире приносит организаторам огромные деньги за счёт билетов и прав на продажу телетрансляций. Она стала выбирать те турниры, где права ещё не были проданы, и предлагала продать их, поделившись с ней добычей. Её имя стало нарицательным — оно продавалось по всему миру. Теперь только одни гонорары за её участие в турнире были в разы выше призового фонда. Все хотели видеть звезду у себя, и это придавало важности самому турниру. Но Жак был строг с ней и не позволял расслабляться. Гонял её в хвост и в гриву, доказывая всем, что она звезда не просто по статусу, но и по игре. И он, по большому счёту, был прав — молодые дарования могли увидеть звезду тенниса самолично и даже сыграть с ней пару сетов. Сезон она опять закончила первой ракеткой мира, не отдавая никому первое место более года, что уже тянуло на рекорд. Запоздало она получила деньги за олимпийское золото и, когда приехала домой, продала все три машины от спонсоров, не оставив себе ни одной — ей и «Порше» хватало, а мама не имела прав и не водила.

Женя сидела на борту своей яхты вечером и листала планшет. Ей надо было в Токио, но она всё откладывала поездку, ожидая Нового года, и уже потом решила поехать. Было уже поздно, и она позвонила маме, что останется на яхте ночевать — такое часто случалось, и мама не беспокоилась. Потом она подошла к сторожу яхт-клуба Семёнычу и попросила приглядеть за её мопедом, и пошла обратно к яхте. На такие прогулки она брала свою палку из красного дерева, в которой был спрятан натуральный эсток — плоская шпага обоюдоострой заточки. О её назначении никто не знал, кроме её тренера, который и подарил её при отлёте из Владика в знак признательности за её выигрыш. Она попросту никому об этом не говорила — так таскала и использовала как палку для разминки, а клинок вынимала редко, любуясь работой толедских мастеров XVIII века. Женя взяла палку, положила её на плечи, как коромысло, и, держа руки сверху, пошла к яхте, попутно делая повороты и имитируя манёвры уклонения. Тут раздался выстрел, и пуля попала в её палку, уйдя рикошетом куда-то вверх. Женя мгновенно сделала кувырок вперёд и в сторону, сбивая прицел, и ушла под яхту, стоявшую на пирсе на чурбачках на зиму. «Выстрел был тихий, и Семёныч вряд ли его услышал», — подумала она. «Скорее всего, били из мелкашки», — решила она, глядя на след от пули на своей палке. Она прекрасно ориентировалась на территории клуба и мысленно рассчитала место, откуда могли стрелять. Метров сто — сто двадцать от пирса, чтобы потом уйти на вёслах, не включая мотора. Она змейкой пробежала по тени, где не было освещения, и добралась до своей яхты. Там вытащила «Марголин» из тайника, зарядила его и, взяв бинокль Bresser NightSpyDIGI Pro, стала осматривать акваторию яхт-клуба, изредка отрываясь и глядя своими кошачьими глазами, сверяясь и параллельно ведя съёмку на карту памяти. «Ага, вот они», — она увидела резиновую лодку, улепётывающую от пирса на другую сторону бухты. Женя никогда не комплексовала, когда речь шла о её выживании, и, вынув «Марголин», отстреляла весь магазин по цели. Сначала по двум фигурам в лодке, а потом и по самой лодке. Спрятав пистолет, она надела мокрый гидрокостюм, маску и ласты, нырнула в холодные воды Круглой бухты. Она утопила продырявленную лодку, а два тела стрелков притащила к противоположному берегу, попутно обыскав их и выкинув всё нужное для их идентификации, отсняв их лица и ладони для своего архива — мало ли что. Потом она забрала винтовку и, погрузив её на спасательный жилет одного из стрелков, поплыла обратно, держа на траверзе мачту своей яхты с огоньком на клотике. Добравшись до своей яхты, включила отопление на всю мощь и стала раздеваться. Потом ополоснулась в душе и, переодевшись в сухое, легла спать. «Хватит приключений на сегодня», — подумала Женя и спокойно заснула.

Наутро она вытащила припрятанный трофей и, как и предполагала, винтовка оказалась биатлонной — можно сказать, штатной для 90% биатлонистов в мире: Anschütz 1827 Fortner. Отличная биатлонная винтовка с прямым ходом затвора Фортнера. Но не со штатным диоптром, а с двукратной оптикой от Carl Zeiss. «Ну да, диоптр используют на 50 метрах, а стреляли со ста — ста двадцати, это понятно, но найти следы стрелков без связей было просто нереально». Она отсняла серийный номер и на заточном мини-станке стёрла его тут же. Потом очистила её, смазала и, завернув в тряпку, убрала в тайник на яхте. Её мозг заработал на полную: кому она могла помешать? Ведь врагов у неё не было, кроме соперниц по корту. Она не была замешана ни в каких скандалах, не была акулой бизнеса или ещё кем. Ей пришло в голову, что только тем, кто тащил американок. Да, в сестёр Уильямс вложили огромные деньги, и она всегда как-то обходила допинг-тесты, во что она просто не верила. Такие мужеподобные фигуры можно было вырастить только на гормональном вскармливании. А дальше следы уходили в политику и были частью кем-то придуманного плана. Она примерно понимала сам план, но её полный план не волновал — она там просто пешка, но себя было жаль больше, и Женя решила поберечься и вообще пока не говорить о её экспериментах с Савицким. Просто выждать время. После проведённого анализа она спокойно закрыла яхту и пошла на выход к своему мопеду, попрощалась с Семёнычем и поехала домой.

Глава 5

Глава 5.

Зимнюю сессию она сдала на отлично. Она уже не удивлялась тому, как легко и быстро ей удавалось усваивать новый материал. Причем знания ложились стройно — и привычный буквенный текст, и иероглифы, хотя принципы их освоения были совершенно разными. Буквенный текст проходил через смысл написанного, иероглифы же — через образ, через картинку, запечатленную в самом знаке.

За это время Савицкий поработал с прототипом и оставил техническое задание на доводку изделия до ума. Пока решили делать всё-таки прототип после доработки, не готовя рабочую документацию для массового производства — которого, скорее всего, и не будет вовсе. После Токио он прилетел к ней в Шанхай. Но поговорить не удалось: его срочно вызвали в Москву, и он улетел, а Женя осталась размышлять, чего же ей ждать от того покушения. И тут внезапно её осенило — они устраняют конкурентов. Как Машу Шарапову подставили под запрет мельдония и забанили на целых два года. Она получала по тридцать миллионов долларов в год по рекламным контрактам — и в один миг все контракты отозвали, лишив её средств. Играть она не могла из-за бана, рекламы тоже не было — живи как хочешь. Подушка безопасности, накопления, осталась, но удар был выверенный и точный. При этом сёстры Уильямс не провалили ни одного допинг-теста — что просто удивительно. Но тут играли большие деньги, а американцы привыкли всех нагибать.

Женя тут же вызвала Жака и Аю и рассказала им о покушении, опустив свои действия — мол, промазали, и, видимо, убивать не хотели, просто ранить: пуля-то из мелкашки. Но она, сопоставив факты, указала на инцидент с Шараповой и строго предупредила всех: никакой залётной пищи, никакого фастфуда. Как и воду, и любые напитки — не принимать ни от кого, покупать только самим и в разных местах.

Жак отнёсся к этим новостям очень серьёзно — он прекрасно знал нравы в теннисе и был хорошо знаком с Роджером Федерером, первой ракеткой мира среди мужчин. Когда-то они играли за один клуб. Меры приняли конкретные, и с этого момента она почувствовала пристальное внимание к себе со стороны ВАДА — антидопингового агентства. Её стали посещать эмиссары в самое разное время, включая ночь. Но кто предупреждён — тот вооружён. Женя не выказывала недовольства, спокойно сдавала тесты и исключила из своего рациона все медицинские препараты и биодобавки. Меню ей расписал нормальный диетолог, а на выездах она ела либо в проверенных ресторанах, либо таскала еду с собой. Ая заказала из Японии специальную еду для диабетиков в запечатанных упаковках — достаточно было просто добавить кипятка. Все ингредиенты были расписаны, вариантов меню — множество, так что голодной она не оставалась. А ведь подставить можно кого угодно: просто дать попить водички с допингом — и привет родителям, бан на два года минимум.

Ещё она поняла, что у неё обострился слух и она стала чувствительна к запахам. Иногда приходилось затыкать нос ватками, чтобы не ощущать ароматы так остро. Женя заказала специальные беруши, чтобы оградить слух от громких звуков — полупропускаемые, они не давали громким звукам проникать в среднее ухо.

Надо сказать, она в полной мере ощутила, что такое собачий нюх: запахи стали просто сводить с ума, и лучше бы она их так не чувствовала. Но, прочитав всё о собачьем нюхе, она применила аналогии на свой нос — это резко помогло перекрывать часть информации о запахах и попросту отключать эту особенность, когда нужно. Со слухом тоже спасали полупроводимые беруши, но через те же меры она научилась отсекать часть слуховых рецепторов, чтобы не оглохнуть от мира звуков.

Окончательно она убедилась в том, что её пытаются выключить из тенниса, уже после начала сезона, когда офицеры ВАДА стали приходить к ней чуть ли не через день. Но приходилось терпеть. И тогда она решила просто уничтожить основную возмутительницу спокойствия — Серену Уильямс. В третьем туре Австралийского Большого Шлема она порвала её, как Тузик грелку, не отдав ни одного гейма. На неё было жалко смотреть: контракты аннулировали, зрители освистали, трибуны гудели при каждом её появлении на корте. Её сестра сразу поняла, что стоит за такой разборкой, и в бутылку не лезла — аккуратно предпочитала не встречаться с Женей на одних турнирах, набирая очки там, где та не участвовала.

Теперь Женя была полностью уверена: нападение затевалось, чтобы вывести её из игры надолго или навсегда, нанеся увечье. Ведь убить из мелкашки можно только при точечном попадании в сердце, висок или глаз, что ночью при плохом освещении было почти невозможно, а вот попасть в плечевой сустав — вполне реально. Так что её разминка с палкой уберегла её от травмы. И хотя у неё была нечеловеческая регенерация, полного восстановления после такого ранения пришлось бы ждать долго.

Женя взяла Австралийский Большой Шлем второй раз и снова готовилась к Уимблдону. Прошла череда турниров, и перед Уимблдоном она залетела в Москву к профессору Савицкому — наконец-то они смогли нормально поговорить.

— Женечка, — обратился к ней Савицкий. — Простите старика, что так вас называю, но, в силу возраста, думаю, вы простите небольшую фамильярность. Не поделитесь вашими планами на ваш томограф? Всё-таки его делают за ваши деньги, а я так, сбоку, как консультант.

— Профессор, только вы сможете расшифровать микронные срезы живого мозга. Я и рядом не стояла. И не спорьте. С вами ещё общался профессор Постнов, но я так поняла, что он больше генетик, нежели морфолог.

— Это верно, Женечка. Именно я стоял за спиной у Елизаветы Пегасьевны Кононовой. Но каковы ваши планы?

— Сергей Викторович, вы как-то сказали, что могли бы возглавить направление по предоставлению услуг, определяя будущее индивидуума по карте его неокортекса. Я читала и ваши книги, и статьи. Так как? Ваше желание не пропало?

— Нет, Женечка, не пропало. Мне, честно говоря, уже не так долго осталось, и хотелось бы закончить эти работы ещё при моей жизни и оставить хотя бы пару учеников. Но что делать с финансированием?

— А вы посчитайте. Или попросите, чтобы вам помогли посчитать. Деньги у меня есть, я могу выделить на эти работы примерно миллион-два долларов в год. Плюс организация процесса и административная часть тоже будут стоить денег. Но условие одно: томограф мой, и он будет закрыт всеми патентами — только мой. И работать на нём будете вы, и только вы, плюс я, когда закончу институт. Если это принимается, я буду счастлива стать вашей ученицей.

— А вы не боитесь рисковать? Дело-то неизведанное.

— Вы сами сказали, что нужен инструмент, и так сошлись звёзды, что отец моего пресс-секретаря — ведущий инженер этого проекта. Иначе я и сама не знаю, сколько бы ещё колупалась с этим томографом. Получите срезы и начнёте расшифровывать, а там посмотрим, что из этого выйдет. Всё равно у нас примерно полгода, пока японцы всё причешут и изготовят рабочие и исполнительные чертежи. Продумайте всё. Мне пока просто надо зарабатывать деньги — иначе вообще ничего не выйдет. И я так понимаю, что интересантов в этом проекте нет.

— Они есть, но никто не хочет вкладывать деньги.

— Понимаю. Неспециалисту очень трудно в это поверить, но всё-таки я, пусть и небольшой, но специалист — и оценила атлас вашего учителя по достоинству. Так что давайте начнём. И, как у нас говорят: глаза боятся, а руки делают.

Женя вернулась в Шанхай и первое что она услышала в универе было то, что ее искала какая-то пожилая китаянка, но узнав, что ее нет не оставив никаких координат уехала, но обещала вернуться позже. Женя удивилась, но не совсем – все-таки она стала уже достаточно известной и это мог быть кто угодно. Тренировки продолжились и Жак уже договорился с тем же клубом, что и в том году, чтобы обкатать ее на траве перед турниром. Они уже собрались улетать как пришла на тренировку та самая пожилая китаянка, что искала ее в универе. Она подошла к ней после тренировки и представилась как Линь Вэй профессор медицины Харбинского университета. Это была худенькая старушка лет шестидесяти или больше с прямой спиной и седым пучком волос на затылке. Одета она была в традиционный для китайских преподавателей строгий костюм и носила очки для чтения на шелковом шнурке.

- Слушаю вас профессор Линь Вэй учтиво поклонилась Женя. Мне передали что вы меня искали и не поняла зачем. Что вас привело ко мне? Я ведь просто студентка. Линь Вэй пожевала своими тонкими губами сказала по-русски с небольшим акцентом, - я Евгения посредник – меня просили передать тебе кое-что что поможет тебе открыть тебе то что ты давно ищешь. Деталей я не знаю. Это было просьба моего учителя, который уже умер. Она вынула из своего клатча запечатанный конверт и передала его Жене двумя руками, как это принято на Востоке. И глубоко поклонилась ей. - На этом моя миссия окончена Евгения и я поеду заканчивать свои дела. Мне осталось недолго жить у меня рак третьей стадии мне надо привести свои дела в порядок перед уходом на небо. И могу вам только сказать, что вас ожидает много открытий. Пусть боги благоволят вам и ваша неземная красота будет вам вспоможением. До свидания Евгения – спасибо что не стали отвергать нашу встречу - она вам должна помочь. И профессор удалилась. Женя сразу поняла что она говорила по-русски, чтобы тут ее никто не понял. У нее был акцент как у китайцев, которые учили русский язык в молодости как иностранный – сейчас у китайцев другой акцент – они обычно учат русский после английского и это дает другой акцент. Она посмотрела на конверт – старая пожелтевшая бумага с сургучной печатью. Все это было довольно неожиданно и Женя не стала сразу открывать конверт. Она с телефона нашла сайт Харбинского университета и нашла там свою гостью – там было ее фото и жизненный путь – она не соврала. Она себе уже давно сказала, что тайна ее рождения так и останется тайной, но тут у нее вспыхнуло неожиданная надежда все-таки найти следы ее родителей. И вновь открывшиеся обстоятельства ее вдохновили и она решилась вскрыть конверт дома в спокойной обстановке, а не на ходу после тренировки между душем и ужином. На молчаливый вопрос Жака она просто пожала плечами и показала ему конверт. Тот просто кивнул – мол понятно, что что-то передали. Планов она не меняла и завтра был запланирован вылет в Британию на тренировочный сбор на травяных кортах. Она заказала себе ужин с доставкой домой чтобы не сидеть в шумном месте одной. Ая с ее японским менталитетом не переносила шумные китайские рестораны и тут они были солидарны, а Жак вообще предпочитал европейскую кухню, а к местной относился осторожно. Женя уже зная как работает человеческий организм предпочитала разнообразную пищу, чтобы у организма был выбор что и когда оттуда брать. В конце концов все превращалось в глюкозу и эндогенный алкоголь, что и было пищей для мозга и всего организма плюс минеральные вещества. Дома она вскрыла конверт после ужина, когда сытость не давала возможности на неожиданные реакции – кровь прилила к желудку оттянув ее от мозга и в этом и заключался ее акт вскрытия, чтобы не получит внезапный стресс.

Женя сфотографировала печать на сургуче который надо было сломать и там были иероглиф 玉龙 — «Нефритовый дракон» или фонетически Юй Лонг. Сломав печать она вытряхнула его содержимое на стол. В конверте оказалась метрика и карточка банка Standard Chartered в Гонконге. Метрика была выдана на ее рождение, где стояло ее русское имя и имена родителей и китайское - то самое что на печати - Юй Лонг. К карточке была записка с именем пользователя то есть ее иероглифы и пароль доступа с зубодробительным набором цифр и букв латинского алфавита из 12 знаков. Она тут же открыла ноут и нашла сайт банка и вошла в ветку пользователей и по вопрос войти ввела свой ник и пароль доступа. И увидела картинку ее вложений которых было не мало. На самом текущем счете было порядка миллиона гонконгских долларов, потом на депозитах было еще порядка 10 миллионов и в акциях и облигациях около 100 миллионов. И еще были золотые сертификаты и банковская ячейка в самом банке, которая оплачивалась автоматически с ее текущего счета. Сконвертировав в уме все у нее получилось около пятнадцати миллионов американских долларов на круг. И получается это ее наследство от ее настоящих родителей – Санина Александра Евграфовича и Саниной Анастасии Глебовны (в девичестве Тороповой). Она посмотрела на место выдачи метрики - город Бэйцзи, городской уезд Мохэ, округ Да-Хинган-Лин, провинция Хэйлунцзян. Залезла в карты – блин это же самая граница с Россией прямо напротив станции Ерофей Павлович. Значит мама ее рожала там и видимо они хотели перебраться в Россию и судя по всему их там или преследовали или что-то еще случилось. Но то что ее русское имя и имена родителей были транслитерированы латинским буквами было обычной практикой в Китае если родители иностранцы. А ее китайское имя они просто приняли как есть и клерки просто его написали в медицинском акте рождения как это и делалось обычно. Кто там в глубинке Китая будет что-то переводить. Обычный районный ЗАГС, хоть и китайский.

То что Женя впала в ступор это ничего не сказать – она получила на руки свое свидетельство о рождении - оригинал. Вот оно и вот имена ее родителей, которые ее зачали родили. Господи, подумала она наконец-то, а то она совсем уже отчаялась хоть что-то узнать о себе. Еще она нашла записку написанную от руки каллиграфическим почерком с завитушками, - « Милая Женечка ! Если ты читаешь эту записку, то значит нам все удалось. Все ответы ты найдешь в банковском хранилище на твое имя, карточку которого ты получила. Там тебе понадобится твоя ладанка – она и есть пароль доступа к хранилищу. Да, и раз ты все получила, значит нас уже нет живых. Мы тебя очень любим! Твои мама и папа.»

Женя откинулась на спинку дивана и разревелась. Она плакала очень редко — как-то жизнь её приучила не раскрывать свои чувства, а тут её просто прорвало. Слёзы текли ручьём, она не пыталась их вытирать, да и не могла — руки дрожали, а в груди что-то сжалось в тугой болезненный комок.

Она всхлипнула, прижав дрожащей ладонью метрику к груди. Бумага была шершавой, старой, но для Жени она стала самым родным и живым предметом на свете. Потому что на ней стояли имена: Санина Александра Евграфовича и Саниной Анастасии Глебовны. Её папа и мама. Люди, которые её зачали, выносили, родили и… погибли. Из-за чего? Кто их преследовал? Почему они оказались на самом краю Китая, у границы с Россией, в глухом Бэйцзи?

Мысли путались. Она вдруг остро ощутила ту пустоту, что носила в себе всю жизнь — чёрную дыру в душе, которую ничем не могла заполнить. Приёмные родители были добры к ней, но они не были её кровью. А теперь эта пустота начала заполняться — но не теплом, а ледяной горечью утраты. Она узнала их имена — и тут же потеряла их снова, уже окончательно.

«Милая Женечка! Если ты читаешь эту записку, то значит нам всё удалось…» — слова плыли перед глазами. Она перечитала записку раз, другой, третий, впиваясь взглядом в каждую завитушку каллиграфического почерка. Сколько боли и любви было вложено в эти строки? Как они боялись за неё? Как надеялись, что она когда-нибудь найдёт этот конверт?

Женя сжала записку в кулаке и зарыдала громче — уже не скрываясь, не стесняясь. Впервые за многие годы она позволила себе быть слабой. Комната будто поплыла перед глазами. Она свернулась калачиком на диване, уткнувшись лицом в подушку, и вздрагивала всем телом.

— Папа… Мама… — шептала она в подушку почти беззвучно, и эти слова резали горло, как нож. — Что же с вами случилось? За что?

В голове пронеслись образы — придуманные, воображаемые, но оттого не менее реальные. Она представила отца — высокого, с суровыми скулами и добрыми глазами, который, возможно, читал ей сказки, когда она была совсем крошкой. Маму — с мягкими руками и тихим голосом, которая пела колыбельные на русском. Они хотели дать ей жизнь. Они хотели спасти её. И они ушли, чтобы она жила.

— Я не подведу вас, — прошептала она, вытирая мокрые щёки тыльной стороной ладони. — Я узнаю всю правду. И я буду жить так, чтобы вы могли мной гордиться.

Она ещё раз взглянула на экран ноутбука, где светились цифры — миллионы на счетах, золотые сертификаты, банковская ячейка. И ладанка. Пароль. Та самая ладанка, что висела на её шее с самого детства — её дали ей приёмные родители, сказав, что это семейная реликвия. Теперь она знала: это ключ к разгадке и к последнему письму от мамы и папы.

Женя глубоко вздохнула, вытерла лицо, села прямо и положила руку на грудь туда, где под футболкой угадывался маленький кожаный мешочек. Внутри что-то дрогнуло — не страх, а решимость.

— Завтра я лечу в Британию, — сказала она вслух, будто обращаясь к тем, кто был сейчас на небесах. — Но я вернусь и открою эту ячейку. Я узнаю всё.

Она подняла метрику и поцеловала те самые строки с именами родителей — пахло старой бумагой и сургучом, но для неё это был запах дома, который она никогда не знала, но теперь обрела.

На завтра она приняла решение пока никому ничего не говорить — слишком уж чувствительной была эта информация. Пусть пока никто не знает. Но в ней уже закипала злость, и первые же тренировки показали: трава ей не трава, плевать ей на покрытие. Она выдавала такие эйсы, что Жак просто выпал в осадок. Притащил из клуба спидометр — тот показал 255 километров в час. Так и мужчины не пробивают. А её фигура тем временем округлялась, ушла подростковая угловатость, тело стало почти эталонным: длинные поджарые ноги, тонкая талия, округлые руки, феноменально накачанные ягодицы, и платиновые волосы, развевающиеся под банданой. Ещё она выросла до метра семидесяти двух при том же весе — подсушилась, выгнала лишнюю воду. Энергия захлёстывала её так, что она порвала струны на пяти ракетках. Ей привезли новые, с тремя нитями графена, и скорость ударов взлетела ещё выше.

Жак посоветовал пока не выкидывать «чудеса в решете» — так, на всякий случай. А сам позвонил Федереру и предложил сыграть с Женей показательный матч. Гонорар им, оплата площадки, а весь сбор — на благотворительность. Получив согласие, он отправил запрос в оргкомитет и встретил полное понимание: всё-таки социальный акт, к тому же все были уверены, что матч, пусть и показательный, между Женей и Роджером будет стопроцентно кассовым. Оставалось договориться о деньгах за права трансляции. Женя знала: Жак с его скупостью будет биться за каждый сантим. И он вытребовал раздел фифти-фифти между Женей и Роджером, заведя пластинку про равенство полов и всё такое. Роджер просто поднял руки и согласился, смеясь: Жак не изменил себе ни на грамм.

И вот турнир начался. Первые три игры Женя просто выносила соперниц. Те её откровенно боялись — боялись хитро закрученных эйсов и резаных ударов на противоходе, против которых были бессильны. Она играла так, что трибуны освистывали соперниц и едва не крыли матом, советуя тренироваться лучше. Судье приходилось просить тишины не раз. Так Женя дошла до финала, постепенно идя навстречу организаторам и не вынося соперниц всухую — чтобы не падала посещаемость. Деньги — это главное в этом мире, давно поняла Женя, и уступила.

В финале ей предстояло встретиться с Винус Уильямс. Её тренер пришёл к Жаку просить, чтобы всё было по-честному: сухой счёт положил бы её на лопатки — капец спонсорам и рекламе. Женя поставила одно условие: пусть сама попросит, иначе она будет её уничтожать. А то потом свалит всё на тренера, и доказывай, что ты не верблюд. Винус пришла и сама попросила, извинилась за сестру — мол, её спонсоры достали. Женя сказала, что не простила, но Винус пообещала, что счёт не будет сухим. И выиграла 6:4, 6:4. Винус тоже была довольна: она финалистка, а это не хухры-мухры, и все контракты сохранила.

А потом наступила кульминация турнира — дружеский матч Федерера и Жени. Ажиотаж был страшный: цены на билеты у перекупщиков зашкаливали, все ждали вкусного тенниса от любимчиков публики. Они с Роджером договорились играть на технику и на публику — максимально технично, показывая разные приёмы. Но постепенно сами втянулись и стали биться не по-детски. Женя всё время его обманывала, перекидывая ракетку из руки в руку, резаными кручёными ударами. Роджер был гораздо мощнее и тоже пробивал её на противоходе, обманными ударами в линию. Если Женя была техничнее и легче, то Роджер — хитрее и тактически грамотнее. В общем, они стоили друг друга. Публика была в восторге, ловя технически совершенные удары Роджера и резаные ответы под сетку от Жени.

Два сета закончились вничью: 7:5, 5:7. Сторонам полагалось отдохнуть. Женя пила подсоленную воду, Роджер — сок. В третьем сете Женя плюнула на мнение Жака и начала с того, что взяла сухой первый гейм, пробив в линию мощнейшие эйсы, так что публика ахнула. Потом приняла его подачу и забрала свой гейм, а затем и третий. Роджер этого не ожидал, но настроился на борьбу. На своей подаче он взял гейм, но Женя на своей тоже взяла. Теперь всё зависело от того, сможет ли Роджер затоптать её на своей подаче. Женя решила ответить атакой: на второй попытке подачи резко выстрелила в угол площадки своим фирменным закрутом в двух плоскостях, выбежала к сетке и вколотила мяч, с трудом принятый Роджером, в его площадку — публика взорвалась аплодисментами. Роджер понял, что при счёте 5:1 победа ему не светит, и стал хохмить. Сначала пробил лоб вверх метров на сто пятьдесят. Женя ответила тем же. Публика заржала: все поняли, что представление окончено, и ребята начали веселиться. А когда Женя отбила мяч попой и выиграла гейм, стадион взорвался от смеха и начались овации. Они обнялись с Роджером, и стадион приветствовал их стоя. С того момента мем «удар попой» — или «Ass kick» по-английски — стал всеобщим: игра слов и смыслов. Пресса с удовольствием всё смаковала, видео этого удара разошлось по соцсетям как пожар. Организаторы были просто в восторге.

На итоговое интервью они вышли вместе и рассыпали комплименты друг другу, как и положено. Всё-таки матч был благотворительным, и они старались показать элементы тенниса, которые редко встречаются в линейных играх. Но публика приняла такой формат на ура. Их совместное фото украсило первые полосы мировых СМИ. Потом такие шуточные матчи стали проводить многие, практиковать такие удары, но Женя была первой.

Глава 6

Глава 6.

После победы Женя полетела прямо в Гонконг. Ей не терпелось вскрыть хранилище в банке. Она вошла в здание головного офиса, направилась к стойке регистрации, узнала, куда идти по вопросу доступа к банковским ячейкам, и подошла к клерку, который ведал этим направлением. Пройдя идентификацию, её проводили на специальную проверку, где она предъявила ладанку. После её осмотра и сверки с файлами офицер проводил её к хранилищу. Она ввела свой двенадцатизначный код, открыла ячейку; офицер извлёк стандартный ящик и, пожелав удачи, вышел, оставив её одну в специальном помещении.

Она открыла ящик: внутри лежали документы и несколько пачек наличных. Она пролистала их — это были американские доллары старого образца, которые уже стоило бы обменять, мало ли что. Она пересыпала их в сумку. Документы же она пока забрала все, чтобы разобраться, а потом спрятать снова сюда же. Если столько лет об этом хранилище никто не узнал — пусть так и останется.

Она вышла из банка и отправилась в отель там же на острове. Деньги она обменяла на купюры нового образца; клерки немного покряхтели, что лишь убедило её в правильности поступка. В номере она принялась просматривать бумаги, но первым делом — фотографии. И тут она наконец увидела своих родителей: их снимки лежали в отдельном конверте. Вот они в горах, на море, в Гонконге, в Шанхае и так далее. Она выбрала лучшую, отсканировала её в высоком разрешении и решила улучшить с помощью специальной программы, которая была у неё дома; затем пересняла ещё несколько и сложила обратно в конверт. Потом пошли другие. Эти явно сняты в центре даосизма в горах Удан. Это место было ей известно: именно там находится самый центр изучения традиционной медицины и её боевой составляющей. Там были фото отца с монахами в каком-то монастыре; он был в европейской одежде, а не в традиционной — выходит, он имел к этому какое-то отношение. Мамы на этих снимках не было. Что ж, китайские традиции не допускают женщин к тайным знаниям.

Женя отложила фотографии в сторону и взялась за документы. Там оказалась бумага о признании её гражданкой Китая с именем Юй Лонг как ребёнка лиц без гражданства, её идентификационная карточка — без фото, конечно: она была младенцем. Она пролистала дальше и наткнулась на медицинские записи. Это были не обычные рецепты, а подробные описания травяных сборов, техник «костного дыхания» и методов лечения переломов без хирургического вмешательства, ментального воздействия на пациентов и боевого применения ментальной энергии ЦИ. Почти каждый лист был заверен печатью с иероглифами «Уданшань, Южный Павильон». В одном из документов упоминалось, что отец прошёл трёхгодичное обучение по направлению «Уцзиньси» — «Игра пяти зверей», но с дополнительным уклоном в боевое направление. Ещё была целая папка по акупунктуре с подробными заметками для каждого изображения. Мать, как оказалось, тоже была не просто сторонним наблюдателем. В отдельном конверте Женя нашла её старый студенческий билет Шанхайского университета традиционной китайской медицины — её университета, а рядом — рекомендательное письмо от некоего старца Хуана, где говорилось: «Са-Нинг обладает редким даром чувствовать пульс болезни. Рекомендую её для полного посвящения во второй ранг внешней алхимии». Женя никогда не слышала этого термина, но почувствовала холодок: родители жили двойной жизнью. Она отложила медицинские бумаги и взяла следующую стопку — запечатанный конверт из вощёной бумаги с сургучной печатью, изображающей дракона, обвивающего посох. Внутри оказалось письмо на китайском, написанное твёрдым, почти каллиграфическим почерком отца. Он обращался к ней по имени: «Сорок лет назад я стал учеником мастера Чжэня из школы Удан. Мы занимались не только боевыми искусствами, но и сохранением древних знаний по диагностике и лечению болезней, которые современная медицина считает неизлечимыми. Твоя мать помогала мне. Мы хранили архив редких рукописей. Кое-кто хотел их заполучить. Найди мастера Чжэня или его преемника в храме Золотого Журавля на горе Удан. Он знает, что делать». Женя перечитала письмо дважды. На обороте был нацарапан адрес в Гонконге — какой-то магазинчик трав в районе Каулун.

В ящике оставался ещё один предмет — свёрток, перевязанный верёвкой с узлами в форме спирали. Она развязала верёвку и развернула плотную ткань. Внутри лежал короткий меч из потемневшего металла длиной чуть больше локтя, с рукоятью, обмотанной чёрным шёлком. Лезвие не блестело, но на нём едва заметно проступали то ли узоры, то ли письмена, которые при определённом угле освещения начинали слабо мерцать. Под мечом лежал маленький бархатный мешочек, а в нём — три неровных камня цвета запёкшейся крови, размером с фалангу большого пальца. Женя узнала их по лекциям: киноварь — минерал, который даосские алхимики использовали в ритуалах «уплотнения духа». Она замерла, держа один из камней на ладони. Если эти предметы отец считал достойными отдельного тайника внутри ячейки, значит, они были важнее денег и документов. Она аккуратно отсняла все атрибуты и бумаги. Завтра предстоял визит в травяную лавку, и Женя знала: расспросы придётся вести так, чтобы не выдать, насколько глубоко она провалилась в прошлое, которое должно было остаться похороненным вместе с родителями. И ещё она заметила, что фамилии матери и отца были написаны транслитерацией, как и в свидетельстве о рождении. То есть они не брали себе китайские имена.

Потом она сложила всё обратно в сумку и вновь отправилась в банк, где вернула всё в ячейку, поменяв пароль, но оставив китайский никнейм. Его точно здесь никто не знает.

Теперь, после всего, она села думать, что ещё можно сделать. Ей надо навестить эту самую лавку и выяснить, что за зверь такой — второй ранг внешней алхимии, который поставил её в тупик. До горы Удан ещё далеко, и где те рукописи, которые они хранили, тоже было не совсем понятно, но, судя по тому, что кто-то за ними охотился, из-за них они и могли быть убиты. Что рукописи они с собой не таскали, было ясно: в ячейке их не было — значит, их спрятали, и где и как, предстояло выяснять ей. Зная, что Жак работал до Шанхая в Гонконге, она позвонила ему и спросила, нет ли у него знакомого полицейского в Гонконге. Жак скинул ей данные одного офицера полиции, который занимался у него. Женя тут же набрала его, представившись ученицей Жака — что было чистой правдой — и попросила порекомендовать ей надёжного частного детектива, чтобы раскопать информацию о судьбе двух иностранцев в Китае, которые были её родственниками (тоже правда). Тот задумался и сказал, что перезвонит в течение получаса. Через пятнадцать минут он перезвонил и скинул контакты бывшего полицейского, имевшего связи в материковом Китае. И Женя тут же его набрала.

Хо Мин не ждал звонка, но тут позвонил его бывший коллега с вопросом, сможет ли он помочь ученице его тренера найти следы родственников — двух иностранцев в материковом Китае. Тот подумал: перед отставкой он много сотрудничал в переходный период, когда Британия ушла из Гонконга, с коллегами из материкового Китая, и ответил, что может попробовать, но нужны данные. Тогда коллега сказал, что она сама перезвонит, и Хо Мин согласился. И вот раздался звонок: судя по номеру, он был шанхайский, и молодой голос девушки попросил о встрече. Они договорились, что он приедет в отель — в Гонконге это принято, у отелей шикарные лобби, где можно говорить о чём угодно. Через час он сидел в лобби отеля «Конрад» и ждал юную девушку. Подошла высокая для него девушка в платке и тёмных очках, очень стройная; когда она сняла очки, он вздрогнул: перед ним стояла чемпионка Больших Шлемов по теннису — сама Евгения Санина. Она поняла, что её узнали, и мило улыбнулась, здороваясь.

— Господин Хо, спасибо, что вы так быстро отозвались на мою просьбу, — сказала она.

— Мне очень приятно, госпожа Санина, что вы обратились именно ко мне, — легко поклонился он.

— Вас посоветовал ваш коллега, который учился теннису у моего тренера, — пожала она плечами. — Мир тесен.

— Чем могу быть вам полезен? — спросил Хо Мин.

— Я не знаю, читали ли вы обо мне, ну, мою биографию, но я ищу следы своих родителей, — вздохнула она.

— Я немного знаю вашу историю. Примите мои соболезнования, госпожа Санина.

— Недавно я нашла их следы в Китае. Давайте так, — она вынула контракт, который ей прислал адвокат. — Мы подпишем договор о неразглашении, и я предоставлю вам материалы, по которым можно начать поиск, — выдвинула она условия.

Хо Мин кивнул и, взяв контракт, стал читать. Стандартный договор о неразглашении и конфиденциальности — только сумма неустойки там была в три миллиона долларов США. Он заметил, что у него таких денег просто нет. Она снова пожала плечами:

— Но вы ведь не собираетесь его нарушать, правда?

Крыть ему было нечем, и он подписал его; она засняла на камеру процесс подписания им и ею одним кадром на видео. После чего перегнала ему копии своих свидетельств и сертификатов, фотографии и копию письма отца с замазанными некоторыми частями. Когда же он увидел копию её свидетельства о рождении, у него глаза на лоб полезли.

— Вы родились в Китае? — удивлённо протянул он.

— Как видите, да, — кивнула она. — Оригинал у меня есть, но проверить выдачу такого документа труда не составит.

— Это да. В Китае так просто такой документ не получишь. Или подделка, или тюрьма на много лет, — подтвердил он.

— И я так думаю, — подтвердила Женя.

— И выходит, вы гражданка Китая и вам родители дали китайское имя? — поднял он брови.

— Да, там же написано моё русское и китайское имя, — отозвалась Женя.

— И ваш отец учился даосским практикам в горах Удан?

— Да, это в его письме ко мне и написано им самим, — согласилась Женя.

— И что от меня требуется? — уточнил Хо Мин.

— Как максимум — найти их могилу, господин Хо; как минимум — выяснить, как и где они погибли и было ли какое-то расследование по этому поводу.

Женя добавила, что готова выплатить ему аванс — чтобы оценить трудоёмкость поиска, а уже после определиться с окончательной суммой заказа. И выписала ему чек.

Хо Мин принял чек с почтительным поклоном и распрощался. Впереди его ждала нелёгкая работа.

Наутро она села на паром и причалила к пирсу в Коулуне, где сразу нырнула в лабиринт улочек, что пульсировал в самом сердце района. Там, где шныряли огромные крысы, сушилось бельё и находили приют тёмные личности всех мастей. Сюда не совалась полиция — это было раздолье триад. Она отыскала ту самую лавку с травами, но дверь оказалась заперта, а на ней висел номер телефона: нужно было позвонить, и хозяин спускался к клиенту по первому зову. Такова была обычная практика — владельцы, как правило, жили здесь же, в этом здании. Женя не говорила на кантонском, поэтому просто написала в мессенджере иероглифами — они были едиными для обоих диалектов — что ждёт хозяина у входа и просит его спуститься. Минут через пять подошёл глубокий старик и впустил её в лавку.

— Мне нужен мастер Чжэнь или его преемник, — сказала она.

— Мастер Чжэнь умер, госпожа, — ответил старик. — Я его преемник. Меня зовут Чжао Линь. — И он вывел иероглифами своё имя: 赵林.

Старик плохо говорил на мандаринском — скорее всего, он был родом из провинции Цзянсу, где травничество издавна было в почёте. Тогда Женя сказала, что её направил к нему господин Са-Нин по поводу рукописей. Чжао подтвердил, что господин Са-Нин действительно оставил их на хранение, и попросил показать амулет. Женя сняла ладанку и протянула ему. Старик внимательно рассмотрел её через лупу с подсветкой, подтвердил, что это та самая, и, уйдя в свои закрома, притащил деревянный ларец размером с небольшой чемодан. Попросил проверить печати — все три на боковых сторонах были целы, лишь слегка потрескались от времени. Женя поклонилась и спросила, не найдётся ли у него что-нибудь, чтобы упаковать ларец. Старик махнул рукой:

— Не надо, я сам упакую для вас бумагой из другой лавки, чтобы никто не видел, что вы были у меня.

Он быстро обернул ларец так, чтобы тот выглядел как свёрток из прачечной, будто она несёт бельё после стирки. Женя спросила, не должна ли она заплатить, но старик лишь отрицательно покачал головой.

— Нет, не надо, госпожа Юй, — ответил он. — Мастер Чжэнь предупредил меня, что вы можете прийти, и просил передать: они принадлежат только вам. Не советовал их кому-то показывать. И чтобы вы были максимально осторожны — вообще не говорите о них ни с кем незнакомым, а лучше ни с кем вовсе. Это опасно.

Тогда она спросила, что ему известно о втором ранге внешней алхимии. Старик ответил, что это высший ранг для алхимика, таких людей он лично не знает, только слышал, что на весь Китай их всего несколько человек. Женя поклонилась ему как старшему по возрасту и опыту и вышла из лавки.

Назад она быстро взяла такси до отеля и уже в номере развернула свёрток. В ларце действительно лежали рукописи. Она не стала их рассматривать: купила в магазине отеля металлический кейс и переложила их туда — вечером она уезжала в Шанхай скоростным поездом.

По приезде Женя арендовала банковскую ячейку на украинский паспорт, пользуясь разницей в написании имени: здесь она была Саніна Євгенія Олександрівна, и китайская транслитерация отличалась от русской, что меняло всё. Найти её ячейку для китайца стало почти невозможно — не так много китайцев понимают украинскую письменность. Положив кейс в ячейку, она дала ему время отлежаться.

Далее она обратилась к оцифрованной Бархатной книге русского дворянства, где нашла своих предков — Саниных из Новгорода. Первое упоминание относилось к XV веку. Ведь если отец и мать не имели гражданства, а просто жили в Китае, то, скорее всего, они были отпрысками русских дворян, бежавших после революции. Были тогда те, кто не стал принимать никакого гражданства, тем более китайского. Да и китайский коммунистический режим они, видимо, тоже недолюбливали — раз и их дети не приняли гражданства. Но тут уже нужно ждать, что раскопает частный детектив. Во всяком случае, какой-то просвет забрезжил.

А пока она стала готовиться к турнирам. Жак озадачил её новостью: Nike перекупил её контракт у Wilson и предлагает соглашение на пять лет, включающее всю экипировку, обувь и одежду, кроме ракетки. Но они же принесли и предложение от Yonex, которые тоже хотят перекупить её контракт на ракетки и готовы сделать их специально под неё — видят, как она постоянно рвёт струны на своих. Адвокаты уже проверили все пункты; если она готова, подписание можно провести через неделю. Надо сказать, Жене нравилась экипировка от Nike — они всё-таки спецы в одежде и экипировке — и она согласилась. А с ракетками решила сначала посмотреть, что предложат. Покупать кота в мешке не хотелось.

Особенно её впечатлила сумма контракта — сто двадцать миллионов долларов на пять лет, по двадцать четыре миллиона в год. Ая тут же подключилась к процессу и стала готовить пресс-конференцию в отеле The Peninsula Shanghai, который отличался классической, даже винтажной роскошью и стоял на набережной Вайтань, а в нём было два ресторана с мишленовскими звёздами. Ая сказала, что для её имиджа это лучший выбор.

Так что подписание прошло на самом высоком уровне, а пресс-конференция собрала множество заинтересованных лиц. Последовавшая за этим реклама была выполнена убийственно красиво. Всё-таки Nike провели колоссальную работу, привлекли мэтров своего дела, и Женя была представлена в наилучшем свете: динамичные GIF-изображения заменили статичные фото. Модельеры Nike хотели обнажить её ягодицы больше, чем хотела того сама Женя, но она настояла, что её рейтузы удобнее. Когда она сказала, что не торгует задницей и не пляшет стриптиз, а играет в теннис, они сдались. И, как оказалось, зрители разделяли её взгляд: простой опрос показал, что открытие ягодиц у теннисисток имело в теннисе отрицательную коннотацию. Женя снова оказалась права – её воспринимали именно как икону спорта, а не как секс-модель для тайной мастурбации. При этом она всегда выступала в белом костюме, в отличие от многих других, кто подчас одевался, как петухи перед случкой, в кислотные цвета. В конце концов родился уникальный, цельный образ Жени: белая форма оттеняла её от природы оливковую кожу и лёгкий загар, а белая бандана убирала платиновые волосы до лопаток. Белые напульсники играли скорее декоративную роль, но Женя предложила встроить в них счётчик пульса и давления, чтобы видеть своё состояние во время игры. Маркетологи Nike пришли в восторг и добавили туда счётчик шагов и потраченных калорий, что вызвало зубовный скрежет у конкурентов: казалось бы, простая идея, а такая необходимая для профессиональных спортсменов, да и для обычных людей тоже. Маркетологи предложили для прибора имя «Юджина» в честь Жени, на что она только ухмыльнулась, вспомнив Набокова, который пренебрежительно отзывался об американцах: мол, когда они наконец поймут, что «Евгений Онегин» — это не «Юджин Уанджин», он сможет с ними о чём-то говорить. В общем, такие напульсники пошли в ход и стали частью её рекламной кампании. Банданы тоже стали дико популярны: Женя показала несколько вариантов, как повязывать голову. Женщины в России придумали множество способов, отчего американцы просто выпали в осадок, и тут же появились разные варианты бандан с прорекламированными способами их завязывания. А Женя, сама неплохо рисовавшая, предложила делать майки в стиле Энди Уорхолла: её лицо в четырёх разных банданах, с четырьмя разными способами повязывания на голове, что вызвало бурю восторгов у модельеров и маркетологов Nike, которые тут же предложили четыре разных выражения её лица. Отдельной темой стали теннисные туфли. Женя настояла, чтобы обувь отливалась именно по её ноге – с неё брали не мерки, а натуральный слепок, как ложе для русских космонавтов. Её туфли буквально отливались по слепкам, с подошвой из натурального каучука, а не полиуретана – он более гибкий, лучше амортизирует и не встаёт колом при низких температурах. И только на шнурках, из натуральной телячьей кожи. Потом оказалось, что эта модель, хоть и дорогая, побила все рекорды продаж и стала канонической. Так что на «Ролан Гаррос» она прибыла в полностью новой экипировке, как и вся её команда. Турнир прошёл как-то предсказуемо – она выиграла его, даже не напрягаясь. Соперницы ещё не адаптировались к её новой тактике и просто откровенно боялись, проигрывая ещё до начала матча. После турнира они втроём отправились на остров Эльба, который славится множеством локальных бухт с кристально чистой водой. Там они с Аей собирались понырять и поохотиться, да и туристов было не очень много, а итальянская кухня – та, по которой Женя уже начала скучать. Жак вообще был просто в восторге. Оплата, конечно, шла из кассы команды, которой распоряжался Жак. На острове они взяли в аренду парусную яхту и останавливались, где хотели. Берег был оборудован, гостевые буи расставлены, а Женя категорически не хотела жить в надоевших отелях. Там-то Жак и стал ухаживать за Аей, и она тоже была не против. Так что Женя только улыбалась их отлучкам на берег. Просто каюта на яхте была одна, вот парочке и приходилось регулярно съезжать на берег «за покупками».

Конечно, всё это с купюрами попадало в её блог, который, несмотря на любовь-морковь, Ая вела скрупулёзно, ни на миг не забывая о своих обязанностях. Подписчиков уже было под миллион, и они продолжали прибывать. Ая так умело выставляла информацию, что всем казалось: жизнь теннисной звезды состоит из одних развлечений, презентаций и пресс-конференций. Но Ая строго сказала, что люди хотят именно этого, а тяжёлый труд они и так видят ежедневно. «Наверное, она права», – подумала Женя, – ведь так приятно читать сказки». Блог стал приносить какие-то деньги в кассу команды – и то хлеб. Ещё одна статья доходов. А покажешь тяжёлые тренировки на корте и вне его – ну кому интересно видеть, как кто-то пашет как ненормальный? Зато она публиковала, например, свою диету с расчётом калорий – это многие читали, всем было интересно, что кушают звёзды. Жене хотелось гаркнуть: «Еду они кушают, как и все остальные!» – но таковы законы жанра.

Они заякорились на северной оконечности острова, и Жак с Аей решили пойти пешком в деревушку с названием «Ая», как и имя девушки, чтобы сделать снимок её в деревушке с таким же именем. А Женя нанырялась, загарпунив несколько рыб на ужин, сидела на кокпите и ждала парочку. В такие минуты она отключала фильтры на запахи и звуки и просто наслаждалась полными ароматами моря, тем более что ветер был с юга и не приносил запахов с острова. Она услышала плеск вёсел и подумала, что парочка возвращается, но, присмотревшись, поняла: это не они, а какие-то местные. Их в лодке было трое, они гребли вёслами по типу каноэ, ориентируясь по огням на яхте. Женя выхватила свой заветный кинжал боевого пловца, вдела его в ножны на голени и, выключив огни на яхте, тихо нырнула в воду. Она всплыла недалеко от ялика и увидела троих мужчин, которые озирались, пытаясь понять, куда им плыть. Вокруг острова идут довольно сильные течения, и их лодку стало сносить к скалам. Яхту в темноте они потеряли из виду. Женя спокойно следила за ними и, когда окончательно убедилась, что их отнесло уже далеко, вернулась на яхту. «Обычные криминалы», – подумала она. Быстро переоделась и позвонила Ае. Та ответила, что они уже отходят от берега и что у них сюрприз. Женя попросила позвонить через минут пятнадцать, чтобы она включила огни на яхте для ориентира, и положила трубку. Когда Жак и Ая добрались, Жак торжественно достал кувшин настоящего тосканского вина и твёрдый сыр, купленный в деревушке Ая. Тогда Женя снялась с якоря, вручила Ае рыбу для готовки, а сама встала за штурвал, сделав переход подальше к востоку, чтобы отсечь попытки криминалов добраться до них. Найдя бухточку, она встала на гостевой буй, разделила прекрасный ужин, который соорудила Ая с Жаком, и вместе они пили настоящее тосканское с твёрдым сыром.

Глава 7

Глава 7.

Аэропорт Марина ди Кампо не располагал к долгим проводам. Оттуда их пути разлетелись, как птицы из развороченного гнезда: через Рим — по странам и континентам, а Женя — прямо в Москву, где её уже жгло нетерпение увидеть первые плоды работы Савицкого.

Новый томограф, полученный профессором на тестирование, временно обосновался в одном из корпусов института морфологии. Чтобы оживить махину, пришлось тянуть силовые шины и монтировать заземление, но Савицкий, к счастью, не нуждался в подаянии — средства позволяли. Он начал в тестовом режиме со сканирования мозга речных миног: их гигантские нервные клетки охотно поддавались расшифровке, словно сами просились под прицел науки. Затем настал черёд кошек и собак, но с приматами вышла заминка. Обещания сыпались щедро, однако всё упиралось в предоплату без каких-либо гарантий. Спас Курчатовский комплекс медицинской приматологии в Сочи, и то лишь благодаря громкому имени профессора — иначе поиски увенчались бы ничем. Савицкий, однако, добился своего: научная квота на приматов была вырвана, и животные поступили в его распоряжение.

О разрешающей способности томографа учёный предпочитал молчать, а исследования проводились под видом тестовых, будто бы для отработки технологии компании Nikon. Лаборантов он набрал сверх штата, зарегистрировав малое предприятие с упрощённой системой налогообложения. Акционерами выступили сама Женя и её мама, а дальний прицел был очевиден: основное здание с исследовательской площадкой планировали возводить в Крыму. Мама уже нашла проектировщиков, проект обрастал плотью, и на чертежах вырисовывались контуры будущего комплекса. Место выбрали неподалёку от мыса Фиолент, но не на самом побережье, где цены кусались, а чуть в глубине полуострова, в пригороде Севастополя — там решался кадровый вопрос и имелась нужная инфраструктура. Савицкий наотрез отказывался работать в Китае, ссылаясь на приоритет исследований, а вот в Севастополь перебраться был вполне готов.

Наконец Женя, её мама и профессор собрались вместе. Утвердили окончательное техническое задание к проекту. Савицкий показал первые результаты: от скромных срезов мозга миног до последних, уже макак-резусов. После этого началась подготовка к созданию микронных срезов мозга человека. Режимы работы томографа были отработаны, и профессор приступил к тестовым запускам, которые всем показались многообещающими. Убедившись, что её деньги ожили и начали работать, Женя улетела в Шанхай — готовиться к открытому первенству США.

Там её и настигла компания Yonex. Японцы выкатили несколько модификаций ракеток, изготовленных специально для неё. Композит с графеном сочетался столь искусно, что прочность и лёгкость рамы податливо подстраивались под любой стиль игры, а сама ракетка буквально «выпекалась» индивидуально, на основе просчёта на суперкомпьютере манеры игрока. Японцы отсняли часы работы Жени на корте, разобрали её игру по кадрам сверхскоростной съёмки и создали шесть типов ракеток нового поколения. Женя выбрала две: одну — атакующую, другую — защитную, чтобы менять их прямо в матче, подстраиваясь под стиль и тактику соперника. Затем были варианты плетения и струны. После долгих тестов она остановилась на двух типах ракеток и четырёх вариантах плетения, которые загружались в машинку — и та уже самостоятельно собирала готовое изделие. Теперь с собой достаточно было лишь флешки с программой, и ракетку можно было изготовить в любом месте, где найдётся такая машинка. Сами струны — отдельное произведение искусства: композит с графеновыми и титановыми нитями, удивительно прочный на разрыв и в то же время упругий. Был и вариант из чистого графена, но японцы пока отказались от него — цена самого материала зашкаливала, и вопрос отложили до лучших времён. Итогом стало то, что японцы перекупили её контракт у американцев, и Женя вступила в игру с ракетками нового поколения Yonex.

Подготовка на харде превратилась в каторгу: четыре автоматические теннисные пушки, послушные программе Жака, гоняли её по всему корту. Она буквально летала из угла в угол, выбивая мячи с отчаянной решимостью. Эта работа сродни стипль-чезу с кроссом: постоянные рывки, смена векторов усилия — всё это выматывало вусмерть. Но постепенно форма приходила, и физические кондиции росли словно на дрожжах. Жак объявил, что замеры показали рост стартовой скорости и взрывной силы — той самой скорости нарастания усилия в первые миллисекунды, которая и есть ключевой показатель «взрывности». И вот тут пригодилось знание Жени о движении энергии ЦИ по меридианам, по каналам цзин-ло. Она могла сама накачать ЦИ в нужном месте и, скажем, выстрелить подачу столь мощную, что соперник просто не успеет среагировать. Или направить ЦИ в мышцы ног, ускоряя тканевый метаболизм и вымывание продуктов обмена — той самой молочной кислоты. Фактически это было раскисление мышц.

Подготовка завершилась, и Женя отправилась на турнир в Цинциннати, где взяла победу без особого труда. Затем — Нью-Йорк, US Open. Американки на этот раз пролетели мимо даже полуфиналов. В финале вышла немка Анжелика Кербер, и Женя приземлила её почти не вспотев — 6:2, 6:0. Получив законные призовые и раздав с десяток интервью, они отбыли обратно, чтобы вновь погрузиться в учёбу.

В Шанхае выдалось немного свободного времени. Женя запросила архивную справку в университете и получила подтверждение: её родная мать действительно там училась. Больше того — увидела табели с оценками: одни лишь высшие баллы. Она немедленно переслала их детективу. От него уже пришёл проформа-счёт за услуги — половину она оплатила сразу. Фотографии родителей прогнала через программу, добавив «пиксельности», вставила в багеты и развесила дома.

Настало время старых рукописей. Достав заветный металлический кейс, Женя вынула лишь первую папку и уселась читать. Сначала было тяжело: всё написано полными иероглифами, упразднёнными ещё в пятидесятых годах двадцатого века. Скачав программу перевода на упрощённые, она принялась жадно читать, прорываясь сквозь устаревшие обороты (сродни тому, как современнику читать по-старославянски — вроде понятно, но не до конца, и сбивает с толку велеречивость). Она вчитывалась в строки, ведя построчный перевод.

Чем глубже она погружалась в материал, тем яснее становилось: перед ней древние даосские техники, которые должно сочетать с акупунктурой для воздействия на опорные точки течения ЦИ. Но всё это требовало практического применения — хотя бы на себе, для апробации.

Полностью переведя три рукописи на современные иероглифы, Женя решила отложить работу в сторону — пусть новое знание уляжется в голове. Потом поужинала, достала свои иглы для акупунктуры и, следуя указанной формуле, стала вводить их в точки. Первая рукопись гласила, что речь идёт о технике трансформации ЦИ в энергию организма, о выявлении его способности к самой трансформации. Закон сохранения энергии при этом остаётся незыблемым: ЦИ преобразуется в иную энергию лишь в том случае, если сам организм располагает субстратом этой новой энергии. Сейчас бы сказали — клетками, способными её вырабатывать, подобно тому как клетки костного мозга производят эритроциты, поддерживая кроветворение. Согласно рукописи, это была так называемая ментальная энергия.

Женя уже знала: в тайцзицюань или в базовых формах цигуна, скажем, в «Восьми кусках парчи» — Бадуаньцзин, — важна не столько физическая нагрузка, сколько внутренняя собранность. Каждое движение здесь окутано вниманием и дыханием, словно нитью, связующей тело и дух. Она понимала: подъём энергии к голове сулит ментальную чистоту, ясность понимания, но в рукописи упор делался на ментальный удар — и на упражнения, что куют его, оттачивают и пускают в ход. Это было для неё ново, и она, с тщательностью ювелира, перебрала все упражнения, прошлась по ним — чтобы тело само их запомнило, запечатлело в мышечной памяти. Так она осилила все три рукописи, но последняя поразила её больше всего — техника левитации, столь невероятная, что вызвала у неё усмешку. И всё же она не отмахнулась: прошлась и по ней. Основу там составляли начальные техники и упражнения на «потерю веса», которые требовали весовой платформы. Пришлось купить — доставка съела два дня. Дальше она не пошла, сосредоточившись на первых трёх рукописях.

Для отработки ментального удара нужен был живой объект — мелкий: птички или мыши. Женя завела пару волнистых попугаев и нескольких лабораторных белых мышей. Месяц занятий — и она сначала заставляла мышей метаться, дрожать от неясной тревоги, а затем и вовсе прибивала их ударом мысли. Попугаи не стали исключением. В итоге она лишила их жизни — окончательно, до последнего вздоха. Мысль о том, чтобы заботиться о живности в разъездах, казалась абсурдной: график её перемещений не оставлял места для клеток и корма. Кошек она жалела — рука не поднималась ментально давить на них, — и потому перенесла эксперименты в питомник для кошек и собак, где и проводила свои опыты.

В остальном быт и учёба текли однообразно, как серые нити в станке. Единственное неудобство — дни овуляции, когда ей приходилось удаляться ото всех и проводить три-четыре дня в полном одиночестве. Таков был её метаболизм, и тут уж ничего не попишешь. Ая вытащила её на выставку, о которой гудел весь Шанхай. Женя не была поклонницей современного искусства — скорее, откровенно его не понимала, — но то, что она увидела, потрясло её до глубины души. Выставлялись два лота фигурок из бивня мамонта: традиционные китайские священные животные — черепаха, феникс, тигр, дракон, журавль, мифический цилинь с головой дракона, карп и единорог; и звери Сибири — рысь, соболь, медведь, марал, кабарга, волк, лиса, росомаха. Во-первых, поражал сам материал — поделки из бивня мамонта бесценны уже своей редкостью; во-вторых, фигурки были вырезаны столь талантливо, что сквозь тонкую анатомию проступал сам характер зверя. Из-за малого размера перед каждой фигуркой стояло большое увеличительное стекло, позволявшее разглядеть мельчайшие детали. Такой техники исполнения она не видела никогда, но не считала себя знатоком, а потому взяла каталог и решила поинтересоваться ценами. Мда… цены кусались — и ещё как. Во втором зале её ждало царство камня. Фигурки из полудрагоценных камней, выполненные столь же искусно, привлекали необычной техникой смешения пород: аметистовые волки щерились рубиновыми язычками и сверкали изумрудными глазами, бурый медведь из тёмного опала горел очами из александрита. Ей приглянулась фигурка водяного дракона из редчайшего голубого нефрита — она немедленно оплатила её и забрала с собой. Как-никак, это символ её китайского имени. На дне подставки были высечены латинские буквы VQ&G. Она спросила, что они означают; ей ответили — клеймо мастера, создавшего фигурку. Она знала, что голубой нефрит чрезвычайно редок и добывается в мизерных количествах лишь в России, а потому спокойно отдала десять тысяч долларов. И по возвращении домой дракон занял почётное место на полке — рядом с кубками Большого шлема.

После этого она приступила к практике в госпитале при университете. Поначалу всё шло как всегда, но затем она применила своё аурное зрение и стала буквально видеть болезни и патологии. Её диагнозы сделались откровением для преподавателей и пациентов. Точное знание анатомии, особенно патологической её части, и физиологии подкрепляло выводы. Об аурном зрении она молчала — боялась недоверия коллег. Но однажды у пациента она явственно увидела раковые новообразования в поджелудочной железе, подсвеченные тревожным красным; последовавшая биопсия подтвердила её правоту. У другого — небольшой очаг инфекции в левом лёгком, предвестник пневмонии. При прослушивании она отключала защиту слуха и буквально слышала, как стучит и дышит организм; назальные рецепторы тоже служили верой и правдой. У одного пациента она уловила запах ацетона изо рта и предположила накопление кетоновых тел — признак начинающегося диабета первого типа, сбоя печени, грозящего гепатитом, или неполадок щитовидной железы. Лечащий врач удивился, но точечные анализы подтвердили: щитовидка. Лечение начали немедленно. Постепенно ей стали доверять всё больше; коллеги сами просили провести диагностику, когда сомневались в диагнозе. Женя не отказывала — и это стало её практикой в госпитале.

Одно лишь тяготило её: как только режим тренировок смягчался, либидо поднимало голову, и в овуляцию её разрывало от дикого, животного желания. Пубертат закончился, мысли упорядочились, но зов плоти никуда не делся. Только острый, выверенный ум не давал ей свихнуться в критические дни. Благо, снова начались жёсткие, выматывающие тренировки, что спасали от необдуманных поступков. К тому же строительство центра под Севастополем уже шло: благодаря новым технологиям его должны были завершить в сжатые сроки. Курировал всё сам Савицкий, понимая, что там будет дело всей его жизни.

Под конец года она выиграла несколько турниров, чтобы удержать первое место в рейтинге, а перед Рождеством объявился её детектив. Хо Мин сам приехал в Шанхай. Он вывалил на неё кучу информации, но всё омрачало одно: могил родителей он не нашёл. Либо тела сожгли, либо утонули сами, но точно стало известно — за ними охотилась одна из триад, жаждавшая древних свитков. Однако он раскопал её родословную, до самого появления прадеда в Китае с женой и сыном сразу после революции. Прадед был инженером-путейцем на КВЖД и остался в Китае, боясь возвращаться при большевиках. Род её действительно шёл из Новгорода — Великого. Отсюда и новгородский крест, столь похожий на кельтский. Они и вправду уходили от погони, хотели, преодолев Амур, переплыть в Новую Россию, но там их убили посыльные триад. А её саму вынесли слуги — пара китайцев, муж и жена, — подкинули её тело в зал ожидания станции Ерофей Павлович и растворились на территории России. В Китай они не вернулись — боялись мести. Родители её так и не приняли китайского гражданства: хотели восстановить российское, которое как потомки не утратили, но для этого нужно было явиться в Россию, а визу ставить было некуда — паспортов у них не имелось, лишь местные виды на жительство. Они были резидентами Гонконга — почти паспорт, но в форме электронной карточки с чипом. Потому и не было расследования: тел не нашли, а как известно, нет тела — нет дела. Принцип, который и в Китае работал как часы.

Женя полностью с ним рассчиталась и найти что-то еще просто не было возможностей и спрашивать о чем-то монахов монастырей было нереально – они ничего не скажут даже если что-то и знают. Они умеют молчать. Ей остались только рукописи, которые решила перевести и подготовить к изданию. Если там будет что-то интересное.

Сезон подходил к концу, и настала пора заняться томографом. Савицкий уже достаточно освоился с аппаратом: получив качественные срезы приматов, он теперь погружался в их расшифровку. Женя планировала сразу оттуда рвануть домой — к родителям, которые давно перестали быть приёмными. Но прямо перед отъездом она узнала, что её разыскивали какие-то люди — как ей сказали, в одеждах монахов. Они разминулись, и менять билеты она не стала, но тревожный осадок остался. Она не знала ни одного монаха, а практик в даосских храмах у них ещё не было. Однако проблему пришлось отложить: всё внимание она сосредоточила на Савицком.

По прилёту в Москву она помчалась к нему со всех ног. Профессор как раз завершил расшифровку срезов макаки-резуса и готовил публикацию для журнала Nature, о которой заранее договорился. Результатом он был вполне доволен: новый томограф работал вовсю, а подобранные режимы уже превратились в выверенные протоколы с точной шкалой настроек. Женя, ничтоже сумняшеся, сама стала первой пациенткой профессора и легла под сверкающее кольцо гентри для получения первых срезов.

Сканирование заняло около двух часов в общем режиме; затем профессор собирался исследовать каждое подполе отдельно. Одновременно велся строгий учёт излучения от рентгеновского источника, чтобы не навредить организму. После сканирования Женя просто сидела, отдыхая от статичного лежания в фиксирующей капсуле, созданной, чтобы исключить лишние движения головой. Баланс между подвижностью и скоростью изготовления срезов Савицкий уже нашёл. Все срезы хранились в компьютере, но к их расшифровке профессор собирался приступить только завтра. Женя ждать не стала — процесс долгий и нудный, — и улетела домой к родителям на Новый год и Рождество. Вернувшись, она уже сама возьмётся за расшифровку, чтобы сравнить результаты. Так надёжнее, и практика ей тоже нужна.

Праздники прошли чудесно, и отец был дома: его миссия в Сирии продолжалась, но он как раз оказался на базе с плановым ремонтом силовой установки. Женя проверила свою захоронку, взяла немного соверенов, чтобы продать как нумизматические образцы. Они оказались ранних выпусков, из мягкого золота, — в отличие от более поздних, когда британский монетный двор для прочности добавлял в расплав сурьму и мышьяк, защищая монеты от быстрого истирания. Такие экземпляры дошли до нас сильно потёртыми, а в её захоронке они лежали как новые — с чётким гуртом и инициалами минцмейстера. Затем она занялась яхтой: провела сервис, очистила днище в доке и освежила его новой краской. Рассказала о поисках биологических родителей; все сокрушались, что те безвременно погибли. Но она хотя бы узнала, кто они, — обрела свои корни, и это много для неё значило. В детали она не вдавалась — пусть это останется её тайной. Всё равно им это неинтересно, и они далеки от сути старых рукописей.

После Рождества она вылетела обратно в Москву и включилась в работу над своими срезами. То, что увидел профессор Савицкий, буквально перевернуло его сознание.

— А вы точно человек? — хитро прищурился он, глядя на Женю. — Ваша карта неокортекса отличается от всего, что я видел до сих пор.

Расшифровка шла довольно быстро: Женя уже вполне освоила его методику, но постоянно сверялась с его результатами, и трактовку они выписывали уже вместе.

Полностью овладев методом Савицкого, она улетела в Шанхай — сдавать сессию до китайского Нового года, после которого наступали двухнедельные каникулы. На них ей предстояло начать подготовку к новому сезону: она рассчитывала забрать все Большие шлемы и поправить материальное положение. Траты на томограф оказались выше ожидаемых, к тому же началось строительство её центра под Севастополем — всё это не лучшим образом сказалось на бюджете. Но контракт с Louis Vuitton подходил к концу, и она ждала новых предложений с совершенно иными суммами. Оказалось, они объединились с Chanel и выкатили ей совместное предложение, разделив одежду и аксессуары, подняв планку. Зная, что один только Nike уже платил ей бешеные деньги, — и это окупалось: одних кроссовок продали на четыре миллиарда долларов, а на всех постерах Nike висело её фото. Удивляться тут нечему: она хороша собой, обладает особым шармом, чемпионка, настоящая звезда в спорте и в жизни. Пиарщики вовсю раскручивали её социальный статус — от сироты до звезды первой величины, что давало ей особую фору в глазах потребителей. Её модель кроссовок стала бестселлером несмотря на немалую цену, как и технологичные напульсники, выпускавшиеся уже миллионными тиражами — для спортсменов и обычных потребителей, в разном исполнении и с разным наполнением. Были даже специальные напульсники для дайверов, в «мокром» и сухом вариантах. Появилось даже собственное имя, ставшее нарицательным, — Jenny.

Глава 8

ГЛАВА 8.

Женя сдала сессию и, казалось бы, могла вздохнуть свободно, но на корте её неотступно тревожило чужое присутствие. Молодой человек, словно тень, наблюдал за её тренировками издалека — не приближаясь, не решаясь заговорить. Когда она пожаловалась Жаку, тот лишь развёл руками: клуб публичный, смотреть не возбраняется. Женя подавила глухое раздражение, отключила тревожность и решила относиться к незваному зрителю индифферентно. Пусть смотрит, если так угодно, — всё равно непосвящённому не понять и сотой доли того, что происходит на корте.

Жак выставил четыре теннисные пушки и гонял её перекрёстным обстрелом со всех орудий, не давая ни секунды передышки. Для неё настала пора творческой зрелости: она чувствовала себя достаточно опытной, чтобы штурмовать новые высоты. Техника работы с новыми ракетками уже устоялась, но Жак требовал большего — изобретательности, особенно в смене рук при обороне и нападении. Её удары становились точнее, вывереннее, словно отточенные ювелиром. В спарринги она брала только парней, предпочитая силовых игроков с мощной подачей: ей нужно было адаптироваться к мужской манере игры, а среди девушек равных ей просто не существовало. Тестовые замеры подтвердили — физически она готова к любым нагрузкам.

О происшествии в Крыму, когда в неё стреляли, она почти забыла. Но контрразведка не забывала. После того как на противоположном берегу нашли тела диверсантов-стрелков, дело у полиции забрал флот — точнее, флотская контрразведка, по согласованию с прокуратурой. Водолазы прочесали дно бухты и подняли продырявленную лодку, а в ней — гильзы от мелкашки. Всё указывало на то, что стрельба велась не традиционным патроном, а специальным экспансивным охотничьим боеприпасом, который в России не продавался и не поставлялся, — с особой маркировкой. Такие же пули извлекли из тел убитых пловцов. Больше ничего: ни документов, ни следов, лишь итальянские гидрокостюмы и экипировка — редкость даже для Европы. Оружия не нашли ни у пловцов, ни в лодке. И ещё одна деталь: у одного из трупов не хватало спасательного жилета.

Следователь морской контрразведки выстроил модель преступления: кто-то убил пловцов ответным огнём, изъял их оружие, а спасательный жилет одного из убитых использовал как плот для переброски ствола. Стало ясно — это не пистолет, а скорее винтовка, вероятнее всего, биатлонная. Экспертиза подтвердила: гильзы несли характерные следы затвора Фортнера, стоявшего почти на всех типах биатлонных винтовок. Пули ничего не рассказали — мягкий свинец потерял форму, а экспансивные заряды раскрывались, словно цветы, при встрече с преградой.

Контрразведка — не полиция, сроков давности для неё не существует. Тела пловцов не предали земле: их заморозили на случай новых улик. Дактилоскопия и фотографии ушли в Интерпол, но запросы вернулись пустыми. Дело уже готовились сдать в архив, когда его всколыхнул запрос итальянского посольства: жена одного из застреленных заявила о пропаже мужа. Тот говорил ей, что едет в Россию — просто посмотреть страну. Так дело заиграло новыми красками.

Жена убитого приехала опознать тело. Она узнала мужа — Лусио Кабреру, а также его подельника Игнасио да Сильву. Оба — бывшие наемники, служившие боевыми пловцами в итальянском флоте. Женщина забрала тело мужа, но от тела подельника отказалась — у того имелись свои родственники, и она заверила, что сообщит им, и те непременно приедут. О причинах поездки мужа в Россию она ничего не знала: он всегда называл лишь страну, но не цель — профессиональная привычка наёмника. Поблагодарив за то, что тело не предали земле, она увезла его в цинковом гробу. Единственной зацепкой стала связь одного из убитых с неаполитанской каморрой — игровой бизнес, ставки на спорт. Расследование вновь забуксовало: допросы и оперативные мероприятия успеха не принесли. В кого стреляли они и кто стрелял в них — так и осталось загадкой.

Женя пребывала в неведении об этих телодвижениях. Тем более что свои гильзы она собрала и выбросила не в море, а в мусорный бак подальше от яхт-клуба — на всякий случай. И, как показали дальнейшие события, осторожность оказалась нелишней.

Старые соверены, вынутые из схрона, она спокойно продала нумизматам — за цену втрое выше номинала, рассредоточив их по разным аукционам. Но на этом решила остановиться: денег и так хватало, а светить монеты лишний раз — непозволительная роскошь. Перед отъездом в Австралию она наконец получила полную расшифровку срезов от профессора Савицкого, но читать не стала — убрала флешку в банковское хранилище. После турнира, чтобы не отвлекаться.

Её посеяли под первым номером. На первом этапе достались несильные соперницы, которые боялись её как огня. И было чего: она уже два года держала первую строчку рейтинга, став живой легендой тенниса. Контракт с «Порше» как раз истёк, и тут же подсуетились американцы: подписали с ней рекламное соглашение на «Додж Вайпер», презентовав суперновую модель Dodge Viper ACR Extreme стоимостью под полмиллиона долларов — помимо денежной составляющей. Этот агрегат, матовый, хищно-тёмно-графитовый, с асимметричной алой полосой, доставили ей в Шанхай. С ним она и провела фото- и видеосессию для рекламы. На весь Китай такой автомобиль существовал в единственном экземпляре. Американцы, надеясь расширить рынок сбыта, даже перевели панель приборов в метрическую систему, отказавшись от миль, галлонов и фаренгейтов. Салон и руль, отделанные алькантрой, были приятны на ощупь и гасили звуковые колебания. Так в автопарке Жени появился второй монстр — вслед за «Порше».

До финала она добралась довольно спокойно. Там её ждала Серена Уильямс — женщина за тридцать пять, накачанная стероидами до бугристых мышц и непомерных понтов. Но Женя вновь поставила её в тупик: скоростью и точной подачей, которую та лишь провожала взглядом, в ярости ломая очередную ракетку о хард. Женя не позволила ей побить рекорд Штефи Граф и взять двадцать третий «Большой шлем» за карьеру. Правда, следуя договорённости, насухую бить не стала — но всё равно выиграла с издевательским счётом 6:2, 6:2.