Основной закон 3

Пролог

Свистя турбинами, «Боинг» зарулил к месту стоянки. Двигатели ещё не остановились, а рабочие уже подали к борту трап-переход. Симпатичная улыбчивая стюардесса, получив сигнал, открыла дверь и отшагнула в сторону, позволяя пассажирам пройти на выход.

Среди туристов, бизнесменов и чиновников на трап ступил средних лет мужчина. Черты его лица были не вполне китайскими. Скорее всего, среди его предков затесались европейцы. Но чёрные жесткие волосы и разрез глаз однозначно свидетельствовали: это – гость из поднебесной.

Одет пассажир был в строгий классический костюм с белой рубашкой, на ногах - чёрные, начищенные до зеркального блеска туфли. Завершали образ тёмные очки, полностью скрывающие глаза. В левой руке мужчина держал небольшой алюминиевый кейс. Другого багажа при нём не было. Правая рука путешественника механически перебирала искусно выполненные янтарные чётки. В свете плафонов могло показаться, будто светло-желтые шарики немного светятся.

В аэропорту мужчина без тени сомнений направился в зелёный коридор. Он прошел почти до половины, как таможенник за стойкой обратился к нему на мандарине:

- Подойдите, пожалуйста, для досмотра.

Мужчина остановился, с удивлением поглядел на чиновника, но спорить не стал.

- Откройте кейс, - потребовал таможенник.

Мужчина повиновался.

Внутри чемоданчик был разделён на две части. В одной половине стандартный набор путешественника: смена белья, несессер, несколько брошюр с иероглифами на обложке. В другой – несколько, не больше десятка, пластиковых пакетов с надписями, сделанными на китайском языке.

- Что это? – спросил таможенник, поленившись разбирать надписи.

- Иглы, - ответил приезжий.

- Иглы? – удивился чиновник.

Он поворошил пакеты в кейсе – все одинаковые.

- Иглы для акупунктуры. Стерильные, - уточнил мужчина, упирая на слово «стерильные».

- Откройте, покажите.

- Я ведь вам сказал: иглы стерильные. Если я вскрою пакет, они потеряют стерильность и станут непригодны для использования. Каждый пакет стоит двадцать долларов. Вы готовы компенсировать стоимость испорченных материалов?

- Открывайте! – продолжал давить таможенник.

К возражениям он не привык. Но китаец подчиняться не торопился.

- Вы обязаны сообщить причину такого требования. Это – медицинские принадлежности. Они относятся к товарам, ввоз которых поощряется государством. Количество и стоимость материалов позволяет мне заявить, что иглы ввозятся для личного использования.

Может, будь у таможенника настроение чуть получше или требования у любовницы чуть поскромней, он бы и пропустил китайца. Но сейчас пошел на принцип: будет либо так, как он сказал, либо никак.

Таможенник нажал кнопку под стойкой, вызывая охрану. Велел:

- Препроводите этого человека в комнату для личного досмотра. Есть подозрение, что в пакетах с иглами он пытается провезти запрещенные вещества.

- Вы делаете ошибку, господин… - китаец присмотрелся к бейджу на груди чиновника, - Загребин. Но исправить её уже не сможете.

И отправился следом за охранниками.

Через час гость из поднебесной вышел из аэропорта с пустыми руками. В карманах у него оставались лишь документы, носовой платок и банковские карты. Все остальные вещи, приведённые в совершенную негодность, остались в мусорном баке у помещения таможни.

Глава 1

Виктор Петрович Перминов, мэр посёлка Халтуринский, что расположен неподалёку от Хабаровска, сидел в своём кабинете, погруженный в дела. «Неподалёку» по масштабам Сибири — это жалкие две-три сотни километров. Что же до дел, то состояли они, главным образом, из тягостных раздумий: где взять денег. Как-то так получилось, что бюджет посёлка практически целиком состоял из областных и федеральных целевых программ. А там всё строго: не по той статье деньги провёл — получи по шапке, и это в лучшем случае. А откуда брать на всё остальное, за что его трясут в области? На озеленение добудь, на украшение к Новому году достань, на подарки пенсионерам-ветеранам вынь да положь.

Там, в краевом центре, с этим хорошо: бизнес богатый, с мэром вась-вась. Мэр какую-нибудь бумажку подпишет вне очереди, бизнес ему бабла отвалит. Вроде, и закон соблюдён, и польза городу несомненна. А какие бизнесмены здесь, в Халтуринском? Десяток торгашей, да пара фермеров. Они, конечно, налоги платят исправно, только налоги те прямиком в центр улетают и обратно возвращаются всё по тем же бюджетным статьям.

Можно было бы с чёрных лесорубов копеечку вынуть, но те на местное начальство не глядят, идут мимо мэра, как мимо мебели. Даже головы кочан повернуть не соизволят, аж зло берёт. Их бы к ногтю прижать, да у тех всё куплено как минимум в области, а то и в столице. Был в посёлке честный мент, Копытин. Попытался против них что-то сделать. Так его даже стрелять не стали, просто сожрали. Из краевой управы бумага пришла — сократить такого-то. И всё: был человек — стал пенсионер. Ни формы, ни прав, ни государства за спиной — ничего не осталось.

Сам Халтуринский мэр был не плохим и не хорошим. Обычным. Законы нарушал, конечно. Пусть не часто, но случалось. А иначе не выжить, в кресле не усидеть. Вокруг сплошь волки, а с ними, как известно, выть приходится. Но и беспредела не устраивал, с бандитами да жуликами дружбы не водил, хотя подкаты с их стороны были.

Прерывая тягостные раздумья, затрезвонил на столе старинный телефон внутренней связи. Чёрный, тяжелый, в эбонитовом корпусе, оставшийся ещё со сталинских времён.

Виктор Петрович, — послышался в трубке голосок секретарши, доставшейся, очевидно, в придачу к телефону, — к вам посетитель. Прикажете впустить?

Секретарша, хоть видом и характером была старой грымзой, но дело своё знало твёрдо. Никто ещё не проскакивал в кабинет мимо неё. Даже губернатор однажды сунулся и был грубо и безжалостно остановлен. За это Перминов свою Зинаиду Евгеньевну ценил, премии выписывал ей в рамках своих полномочий, и разговаривал уважительно. Зло на ней не срывал, невыполнимых поручений не давал, к праздниками мелкие подарочки подбрасывал. Зинаида Евгеньевна отношение начальства ценила и честно платила шефу беспорочной службой и кое-чем ещё.

— Пусть заходит, — распорядился Перминов.

Поправил галстук, поудобней уселся и принялся ждать посетителя.

Визитёр был неожиданным. Конечно, китайцами здесь, в Хабаровском крае, никого не удивишь. Иные на заработки приезжают, иные на местные красоты полюбоваться желают. Есть такие, что в незапамятные времена здесь осели и никуда переезжать не собираются. Бывают и браконьеры: тигров стреляют, женьшень ищут. Таких отыскивают, да отлавливают. Прежде можно было и отстреливать, сейчас нельзя. А браконьерам стрелять никто не запрещает, они и не стесняются. Увидят кого, и первым делом стреляют, Каждый год без вести пропадают люди. А потом поди разбери: зверь ли напал, человек ли. Год-другой пройдёт, одни кости останутся. Даже имени не узнать.

Но в том-то и дело, что китайцы с властями глухих посёлков контактировать не торопятся. Оседают в китайских закрытых общинах и без крайней нужды коридоры власти не посещают. Этот же переворачивал все представления о китайцах с ног на голову.

Необычность китайца начиналась с его внешности, с едва уловимых, но несомненных европейских черт, проглядывающих сквозь монголоидный стандарт. Посетитель был хорошо, со вкусом и даже с некоторым шиком одет. Соответствовали классическому типажу разве что тёмные очки, но гость снял их, едва войдя в кабинет. А вот янтарные чётки в правой руке, напротив, из образа начисто выпадали. Всё вместе говорило о том, что разговор предстоит непростой и Виктор Петрович заранее напрягся.

Общаться с китайцами Перминов худо-бедно умел. По крайней мере, мог понять, о чём идёт речь. В тяжелых случаях Зинаида Евгеньевна звала старого Синь Луня. Синь Лунь был старым уже тогда, когда Виктор Петрович родился и русский язык знал, возможно, лучше самого Перминова.

Вошедший в кабинет мэра китаец тоже знал язык. Он говорил по-русски без акцента, легко и естественно. Начал визит с поклона, выказывая чиновнику должное уважение. После чего прошел к столу и уселся на предложенный ему стул.

— Добрый день, Виктор Петрович. Моё имя — Ли Хао. Я знаю, что традиции велят предварять серьёзные разговоры трапезой, чайной церемонией, беседами о погоде и литературе, но также понимаю, что вы — человек занятой и постараюсь отнять у вас как можно меньше времени. У меня к вам деловое предложение.

Этот заход оказался настолько неожиданным, что Перминов не сразу понял, что ему сказали. А когда всё-таки осознал смысл прозвучавших слов, то внутренне подобрался. А внешне широко улыбнулся:

— Я буду рад выслушать вас, господин Ли Хао.

Китаец кивнул и вынул из внутреннего кармана пиджака лист бумаги. Развернул. Положил перед Перминовым. Тот поглядел: ничего особенного, цветная копия официального документа. Всё по-китайски.

— Это — мой диплом, — пояснил гость. — Последние десять лет я изучал целительство в одном из монастырей северного Китая. Специализировался на акупунктуре.

Видя, что собеседник не понимает слова, пояснил:

— На иглоукалывании.

Перминов кивнул, показывая, что проникся.

— Я получил диплом высшего уровня и приглашение практиковать в монастыре. Но я хочу большего. В Китае у целителей моего направления слишком большая конкуренция, и я решил переехать в Россию, где подобные специалисты в дефиците. Особенно здесь, на востоке страны.

Ли Хао вынул из кармана очередной листок:

— Я зарегистрировался в Российской Федерации в качестве индивидуального предпринимателя. Это — подтверждение факта регистрации. Теперь я хочу начать свою практику в вашем посёлке.

Вот теперь халтуринского мэра проняло. Перед его глазами потянулись красочные картины грядущего благоденствия: шикарное здание иглоукалывательной клиники, гостиница для страждущих, толпы приезжих, дорогие магазины, широкие улицы, новые бизнесы и сам он, Виктор Петрович Перминов, в новом костюме, на новой машине и непременно с каким-нибудь орденом, пусть даже самым плохоньким.

При необходимости мэр умел соображать очень даже быстро. И мгновенно сообразил, что пришлый китаец может стать для него мощным паровозом, который забросит весь посёлок и его, Перминова, лично в небесные выси.

— Продолжайте, — кивнул Виктор Петрович, изо всех сил стараясь сохранить на лице доброжелательно-скучающее выражение.

— Продолжаю, — улыбнулся китаец, внутренне оставаясь холодным и безэмоциональным. — В вашем посёлке примерно тридцать лет назад, ещё при советской власти, пытались построить пансионат. Был проведён землеотвод, даже построены несколько корпусов. Проведена работа по окультуриванию территории, проложены асфальтированные дорожки, разбиты клумбы. После развала Советсткого Союза стройку заморозили. Оставшиеся неиспользованными материалы разворовали. Территория заросла густым подлеском. Но уже выстроенные корпуса неплохо сохранились. Конечно, к ним не подведены коммуникации, отсутствуют подъездные пути, но вся проектная документация до последнего листочка сохранилась.

Перминов снова кивнул. В заброшенных корпусах он пацаном играл в прятки и в войнушку, в юношеские годы там же обжимался с девчонками и пил с друзьями портвейн и пиво. Тем временем, гость подходил к главному.

— У меня имеются определённые средства. Совершенно законные средства, заработанные честным трудом. Я готов инвестировать их в этот пансионат. Разумеется, на то, чтобы сразу выстроить всё, что предусматривал изначальный проект, этих денег не хватит. На первом этапе я хотел бы выкупить административный корпус пансионата, поскольку он находится в наибольшей степени готовности. Построить хотя бы временную дорогу. Подвести электричество, воду, канализацию, отопление и газ. Если в посёлке имеются организации, способные быстро и качественно выполнить эту работу, я, разумеется, обращусь именно к ним. И здесь у меня большая надежда на вас, Виктор Петрович.

Китаец взглянул в глаза мэра, отчего тот инстинктивно поёжился: уж больно страшными были эти глаза. Холодные, пустые, безжалостные, словно бы у человека, привыкшего устранять препятствия самым простым и радикальным способом.

— Мне нужно, чтобы вы сделали всё, что от вас зависит, максимально честно и законно. Я же, в свою очередь, смогу вас отблагодарить. Не подумайте чего, не деньгами. Никаких взяток — это для меня неприемлемо. Но я уже сейчас, без детального обследования, вижу, что у вас проблемы с желчным пузырём и начинает сдавать сердце. Я полностью восстановлю вам здоровье, включая подсевшее в последнее время зрение. Вы же в качестве платы не будете пытаться нажиться на этом проекте.

Китаец вновь посмотрел Перминову в глаза.

— Вижу, вы уже прикинули выгоды, которые принесёт возрождение пансионата и вашему посёлку, и вам лично. Но помимо этого я могу вам предсказать сотни новых рабочих мест, активное жилищное строительство, приток жителей, частое упоминание в новостях. Ну и, наконец, вполне возможно, что при достижении необходимой численности населения посёлок получит статус города. Всё это возможно, но только при успешном старте. Поэтому я к вам и пришёл: позвольте мне начать и не задушите проект в зародыше. Всё в ваших руках.

Ли Хао помолчал, давая собеседнику время осознать и немного обдумать сказанное, и добавил:

— Вокруг Хабаровска я нашел ещё пять посёлков с подобным наследием Советского Союза. К вам я пришел в первую очередь и сделал это по двум причинам. Первая — степень готовности корпусов пансионата наибольшая изо всех найденных мною вариантов. А вторая — отзывы о вас от жителей посёлка наиболее положительны. Если мы с вами не сумеем найти общий язык, я просто пойду пробивать другой вариант.

Откровенно говоря, Виктор Петрович был готов прямо сейчас всё подписать. Это был его шанс из разряда тех, какие выпадают раз в жизни. Но сделать это значило потерять лицо. Был бы перед ним свой, русский, это бы ещё прокатило. Но перед китайцем — никак нельзя.

— Господин Ли, — доброжелательно произнёс мэр. — Ваше предложение чрезвычайно интересно. Но я не могу дать ответ вот так, сходу. Мне необходимо посетить то, что осталось от пансионата, изучить архивные документы, получить заключение специалистов. Давайте встретимся в это же время здесь, в моём кабинете, скажем, через три дня.

-Я понимаю вас, — в очередной раз кивнул посетитель, и Перминов тут же осознал: ход его мыслей виден собеседнику предельно ясно. — Через три дня в это же время я буду здесь. Надеюсь на благополучный исход ваших изысканий.

Ли Хао поднялся. Поднялся и Виктор Петрович. Мэр и целитель обменялись рукопожатием, после чего китаец вновь поклонился и покинул кабинет.

Едва за посетителем закрылась дверь, едва Перминов опустился в своё кресло, как затрезвонил телефон:

— Виктор Петрович, — доложила секретарша, — к вам Воропаев рвётся.

«На ловца и зверь», — подумал Перминов и дал команду:

— Пусть заходит.

Секретарша не соврала. начальник энергосбыта Воропаев именно что ворвался в кабинет.

— Петрович! — заорал он от входа, — мне принесли письмо какого-то китайца. Он предлагает прокладку линии — полноценную, подземную — к старому пансионату. Ты представляешь, что это значит? У меня половина конторы в отпусках без содержания, а тем, что ещё остались, нечем платить зарплату. Это же просто спасение! Плюс ко всему, новый мощный потребитель — дополнительные поступления. Ты уже дал согласие?

— Погоди, не суетись, — остудил Воропаева мэр. — Сядь и давай поговорим. Подземные коммуникации — это хорошо, это деньги. Но ты скажи: у тебя нормальные работяги ещё остались? Те, которые не уйдут в запой, которые сделают работу действительно хорошо и в разумные сроки. Если нет — лучше скажи сразу, иначе придётся отвечать за базар. Я этого китайца видел, и скажу тебе: с ним договорённости лучше не нарушать, себе дороже выйдет.

— Есть, найду. На худой конец, пенсионеров позову, с ними в чёрную рассчитаюсь.

— А техника? У тебя есть, чем копать?

Воропаев хитро ухмыльнулся:

— Там копать — совсем чуток. При Союзе начинали, да бросили. Старую траншею надо лишь подчистить, оплывший грунт вынуть, и метров десять доделать. Ну а потом уже трубу, кабели, кабельные колодцы и прочее. Ну, как обычно. Да, наверняка ведь ещё и воду потребуется подводить, и тепло. Им тоже траншея понадобится. А у водоканала, я знаю, новый японский экскаватор имеется. И машинист к нему хороший. Надо только за ним последить, чтобы ни грамма не выпил до конца работы. Иначе — конец.

Вновь зазвонил телефон.

— Директор водоканала, — доложила грымза.

Юрьев не стал врываться. При его комплекции это было затруднительно. Он вошел степенно и важно.

— Китаец? — с ходу в лоб спросил его Воропаев. — Пансионат?

Юрьев удивлённо кивнул.

— У меня экскаватор есть, бригада есть, даже трубы новые имеются, а машинист, гад, сегодня в запой ушел, — горестно сообщил он. — Может, у Николаича имеется?

Вновь затрезвонил телефон.

— Наверняка Николаич, — ухмыльнулся Воропаев.

— Пусть зайдёт, — разрешил секретарше мэр, и спустя полминуты к собравшимся присоединился начальник котельной. На самом деле, организация имела сложное и длинное название, что-то вроде «тепло-пром-снаб-сбыт». Но поскольку офис господина Тихона Николаевича Свекольникова находился в здании поселковой котельной, его и называли начальником котельной.

— Николаич, — тут же залепил Воропаев, — у тебя грамотный экскаваторщик имеется?

— Имеется, а как же! Только все эти ваши импортные машины он не понимает. Дай ему наш, кондовый — без разметки как по ниточке траншею проложит. А со всеми этими буржуйскими прибамбасами обращаться не умеет. Скорее технику сломает, чем дело сделает. Надо к газовикам на поклон идти.

— Они знаешь, сколько заломят! — возмутился Юрьев.

— Знаю, — вздохнул Николаич.

— Мужики, — прекратил прения Перминов. — у нас есть потенциальные деньги. Надо придумать способ их заработать. Именно заработать, предупреждаю сразу. Китаец пришел с долговременными планами. Если у него выйдет подняться, от этого всем хорошо будет. Так что сейчас, на первом этапе, ломить цену запрещаю. А вы пока обсудите: можно ли машиниста из запоя экстренно вывести, можно ли какой-нибудь из старых экскаваторов подшаманить так, чтобы его на работу хватило. Тем более, что Воропаев, вон, говорит, что копать много не придётся. Может, у строителей найдется экскаватор или человек. Может, запчасти у кого на складе мёртвым грузом легли. Идите, думайте, ищите. Завтра с утра ко мне, доложите, что надумали. А я к газовщикам поеду, попробую договориться.

Начальники коммунальных служб, на ходу обсуждая создавшуюся ситуацию, вымелись из кабинета, а спустя пару минут к шефу зашла Зинаида Евгеньевна. По давней привычке плотно закрыла за собой дверь, хотя приёмную предварительно заперла изнутри на ключ.

Секретарша присела на краешек стула. Прямая, чопорная, с вечно поджатыми губами, с постоянно недовольным видом. Этот образ настолько прилип к ней, впечатался, казалось бы, в самую суть престарелой девицы, что любые малейшие изменения просто бросались в глаза. Вот и сейчас Виктор Петрович видел, что плотно сжатые губы старой перечницы на самом деле сжаты не так уж плотно. И — о чудо! — уголки их готовы приподняться в довольной улыбке.

— Что скажете о нашем госте, Зинаида Евгеньевна? — поинтересовался Перминов.

Секретарша помимо всех прочих достоинств обладала выдающейся наблюдательностью. Куда там выдуманной мисс Марпл! Это и было той дополнительной услугой сверх её обязанностей, которой Зинаида Евгеньевна платила шефу за человеческое к себе отношение.

— Он именно тот, кем выглядит, — заявила она. — Целитель, немного бизнесмен, имеющий далеко идущие планы по созданию дорогого и прибыльного бизнеса в вашем посёлке. Человек жесткий, прямой. В людях разбирается куда лучше многих других профессионалов, враньё чует за километр, всегда платит по счетам — во всех смыслах. Лучше не вести с ним никаких дел, чем попытаться обмануть.

Перминов покивал. Это всё он и сам ощутил, хотя и не мог сформулировать настолько чётко и однозначно.

— А как вы определили, что он целитель? — поинтересовался мэр.

Прежде, чем ответить, секретарша немного замялась, но всё же сказала:

— Понимаете, он, здороваясь поцеловал мне руку.

При этих словах произошло такое, чего Виктор Петрович никак не ожидал от человека, в котором женская суть сохранилась лишь тенью и лишь в имени. Зинаида Евгеньевна зарделась. Самую чуточку. Щёки её изменили оттенок едва ли на пару тонов и не долее, чем на пару секунд, но Перминов очень хорошо знал свою секретаршу. Чтобы Железная Леди покраснела — никогда. Её не заставил бы смутиться и взвод голых мужиков перед дверьми кабинета. А тут…

Видимо, шеф не удержал своего удивления внутри, и Зинаида Евгеньевна, досадуя на свою несдержанность, прибавила:

— Да, это было неожиданно для меня. Но когда он закончил ритуал приветствия, у меня разом исчезли все проявления остеохондроза. Так что этот китаец — великий целитель. И если он пообещает что-то вылечить, не сомневайтесь, он действительно способен это сделать.

Глава 2

От поселковой управы до недостроенного пансионата идти не больше часа — это если не торопиться. А гость из поднебесной, о приезде которого знал уже весь посёлок, именно что торопился. Быстрым шагом двигался он по улицам, успевая при этом подмечать и ямы на асфальте, и облупившиеся фасады домов, и свежую кровлю на доме хозяина продуктового магазина.

Народная тропа, ведущая к пансионату, оказалась изрядно загажена поселковой молодёжью, и ходить по ней следовало крайне осторожно, чтобы не вляпаться в эти самые молодёжные дела.

От асфальтовых дорожек за столько лет остались лишь воспоминания. А вот основательные железобетонные стены корпусов сохранились. Трёхэтажное здание, в котором предполагалось начать деятельность клиники, осталось практически целым, если не считать за разрушения сгнившее дерево рам и выбитые всё той же молодёжью стёкла.

Внимательно шагая по засыпанному многолетними наслоениями мусора бетонному полу, «заминированному» в процессе культурного молодёжного отдыха, китаец поднялся на третий этаж и прошелся по коридорам, время от времени заглядывая в комнаты. Здесь было немного почище: видимо, носители субкультуры для пути наверх не имели то ли силы, то ли времени.

Планировка — стандартная советская. Но комнаты просторные, лестницы и коридоры широкие. Всё это вполне возможно привести в подобающий солидному заведению вид. Нужно лишь потратить время и вложить некоторое количество денег.

Люк, ведущий на чердак, давно уже не закрывался, и лестница изрядно поржавела. Но китаец, не слишком заботясь о состоянии костюма и ботинок, быстро поднялся наверх. Вот здесь действительно придётся поработать. Крыша изрядно прохудилась, деревянные конструкции пришли в негодность. Но те, кто присылали ему информацию, в своих описаниях не соврали. Восстановление вполне реально. Сносить и строить заново не придётся.

Увидев то, что хотел, китаец принялся спускаться. Вниз он шел так же неторопливо и осмотрительно, что и наверх. На середине лестницы между первым и вторым этажом приостановился, сокрушенно покачал головой и продолжил движение. Спускаться вниз не стал, выбрал место, где сразу три ступеньки оставались условно чистыми, лишенными продуктов жизнедеятельности молодых здоровых организмов.

Тут навстречу ему вышли двое парней. По нынешним меркам — подростков. Тинейджеров. Из тех, кому Родина вот-вот доверит боевое оружие.

— Кто к нам зашел! — глумливо затянул один.

— Спонсор! — подхватил другой. — Ща он нас спонсирует. Ну чё ты встал-то, фраер? Иди сюда, выворачивай карманы!

За спиной китайца слышался шорох. Даже если не брать в расчёт двоих внизу, то и дело поглядывающих на верхнюю часть лестницы, ступени были засыпаны мелкими камушками, бумажками, щепками, так что при всём желании пройти тихо не мог бы никто.

Сверху спускались двое. Они, чтобы не вляпаться, были вынуждены остановиться на две ступеньки выше китайца. С этого места рукой достать они его не могли, если, конечно, не нагибаться. А ногами махать, вроде, было ещё рано.

— Чё встал-то! — не унимался тот, что снизу.

— Давай, двигай! — угрожающе процедил сквозь зубы один из тех, что зашли сзади. — Или подтолкнуть?

И потянулся вперёд. Ожидаемо, не достал до плеча невысокого китайца. Решил подопнуть. Когда фраерок успел отклониться, он и не понял. Но только нога ушла в пустоту, а равновесие и вовсе исчезло. Нелепо взмахнув руками, гопник-неудачник проехался по ступенькам до самого первого этажа, попутно очищая лестницу от густо наложенного дерьма. Вскочил на ноги, не чувствуя под адреналиновым наркозом боли ни в спине, ни в затылке, ни в руках. Развернулся к врагу и нарвался на очумелый ржач. Над ним смеялись свои же!

Разъярённый гопник сжал кулаки, не зная, кого первого бить, и ощутил в руках нечто необычное. Глянул на ладони — и буквально взвыл. Враз засаднила сбитая спина, заломила шишка на затылке и, главное, от него, ото всей одежды, невозможно несло…

— Твою мать! — выругался начинающий гопник.

В ответ лишь усилился хохот. Драться сразу с тремя было невозможно, да и не стал бы с ним никто драться. Теперь по уголовным понятиям к нему и прикоснуться нельзя — зашквар. И уже к вечеру о его позоре будет знать весь поселок. Глотая злость пополам со слезами, неудачник выбежал наружу, не слишком разбирая дорогу. А чего тут разбирать? И так вляпался по самую макушку.

Оставшиеся трое, просмеявшись, вспомнили о китайце. Но его на лестнице давно уже не было.

— Ушел, паскуда! — сплюнул тот, что оставался наверху, и принялся осторожно спускаться вниз, стараясь не повторить подвиг напарника.

— Что делать будем? — спросил один из троицы, когда пацаны вышли на более-менее свежий воздух. — Задание не выполнено, Гога спрашивать станет. Что ему скажем?

— То и скажем, — буркнул тот, что загонял жертву сверху. — Скажем, Дюша всё испортил. И сам испортился, и дело загубил.

— Думаешь, поверит? — с сомнением произнес другой.

— Куда ему деваться, конечно поверит. Но только если мы все одно говорить будем. Гога сказал, на бережке нас ждать будет, на своём месте.

***

От посёлка территорию недостроенного пансионата отделяла местная речушка. На картах она значилась Халтуринкой, а местные иначе, как Халтуркой её не именовали. Глубиной была невелика, в редких омутках здоровому мужику вода по грудь доходила. Зато шириной — метров семь, а в паводок и того больше. Даже олимпийский чемпион с разбегу не перепрыгнет.

В планах к пансионату мост должны были построить, а пока строители времянку сделали. Закатили в реку несколько здоровенных труб, засыпали пространство меж ними грунтом, а сверху две железобетонные плиты бросили. Чуть выше по течению от времянки ивняк затянул берег едва ли не полностью, оставив небольшую полянку с выходом к воде.

Сейчас на той полянке в заботливо устроенном рыбаками очаге горел небольшой костерок. В котелке, подвешенном на треноге, кипела вода. Человек с обильно изукрашенными синим кистями рук снял котелок с огня, всыпал полпачки чаю и поставил посудину рядом с костром, настаиваться.

— Гога! — окликнули мужичка со стороны зарослей.

Тот неспешно повернулся.

— Явились? Где добыча? А четвёртый ваш где?

Тут все трое мелких шакалят враз заговорили, торопясь и мешая друг другу.

— Ша! — прервал их объяснения Гога. — Ты говори, — ткнул он пальцем в одного.

— Не вышло у нас, — опустив голову, признался парень. — Дюша всё испортил. Фраера спугнул, да ещё и сам в дерьме по уши извозился.

— Прогадили, значит, — зловеще ухмыльнулся Гога. — Такую наводку прогадили! Должны будете.

— Так мы ж ничего… — забормотал выбранный. — Это Дюша всё!

— Вот и разберитесь с ним.

— Как?

— Каком!

Гога вынул из кармана кнопарь, кинул парню:

— Сделаешь дело, вернёшь.

— Но…

Гога сделал доброе лицо, которому бы не поверил и самый доверчивый ребёнок.

— Один раз объясняю. Раз опоганился, к нам ему хода нет. Теперь он в обидках будет ходить, раз-другой на вас наткнётся и от обиды своей всех вас ментам вломит, про все ваши шалости растреплет. Хочешь на свободе оставаться — разберись со своим Дюшей.

Парень взял кнопарь с явно видимым страхом, словно ядовитую змею. Осторожно, двумя пальцами опустил его в карман. Всё-таки, одно дело — забрать у терпилы деньги, наставить фраеру фингалов. И совсем другое — убить человека, тем более недавнего приятеля.

— Что, ссыкотно? — хохотнул Гога. — Это тебе не малолеток у школы трясти. Не тянешь — отдай ножик, вон, дружку своему. Он-то посмелей тебя будет, ему за смелость и доля в добыче прибавится.

Тот, на кого показал урка, протянул руку за ножом, но тут на поляне раздался незнакомый уверенный голос:

— Так вот ты где прячешься, Гога! Смену себе готовишь или мясо, чтобы мусорам подставить?

Эти слова прозвучали внезапно не только для начинающих гопников, но и для самого урки. Четыре головы резко повернулись на голос. На тропинке, перекрывая проход, стоял китаец. Тот самый, что недавно сбежал из недостроенного здания.

— Навели, с-сучата! — озлобился уголовник. — Ничего, я вас ещё научу свободу любить. А сейчас брысь отсюда!

— И в самом деле, — поддержал его китаец, — шли бы вы, деточки, по домам. Тут двум взрослым людям о серьёзных делах поговорить надо.

Шпанцы явно перетрухали, сообразив, кого собирались грабить. Если китаец не забоялся вот так, в наглую, к Гоге прийти, то их четвёрка даже хрюкнуть бы не успела — все бы сейчас ползали по заброшке и дерьмо собою с пола вытирали. Кино про Шаолинь и китайских мастеров кунг-фу видели все. Они осторожно потянулись к выходу, с опаской, бочком, проходя мимо странного китайца. Последнего тот остановил.

— Ножик выброси.

— Зачем? — попытался хорохориться гопник.

— Затем, что пырнёшь ты сейчас приятеля, ножик наставничку отдашь. И будет у него на руках орудие убийства с кровью жертвы и твоими пальчиками. А как ты рыпнешься, что-то делать откажешься, так этот ножичек сразу в полиции окажется. И поедешь ты далеко-далеко. Как это в песне поётся? По тундре, по железной дор-роге…

Последние слова китаец и впрямь пропел, обнаружив неплохой слух.

Пацан вздрогнул от подобной перспективы, обернулся к Гоге, чтобы тот рассеял сомнения, но старший глядел на китайца с такой ненавистью, что было ясно: всё, до последнего слова — правда.

С внутренней дрожью и тайным облегчением гопник вытащил из кармана кнопарь.

— Протереть не забудь, чтобы пальчики твои на пластике не остались. И кидай подальше. Лучше всего, в речку. Илом затянет, долго не найдут.

Вот сейчас у паренька не было сомнений. Он обтёр нож полой куртки, размахнулся и швырнул нож. Цветастая пластиковая рукоять зоновской работы сверкнула на солнце и с хлюпом исчезла в воде.

— Теперь иди, — разрешил китаец, — и приятеля своего не трожь. Помни: ты запросто мог оказаться на его месте.

От подобной перспективы тинейджера передёрнуло, и он поспешил исчезнуть, оставив старших разбираться меж собой.

— На кой ты только здесь появился? — со злобой выцедил Гога.

Китаец на эмоции не повёлся. Прошел вперёд несколько шагов, выйдя на полянку с костром, и ответил:

— Я сюда по делу пришел. А ты на меня по беспределу шавок своих навёл. Так что это я должен с тебя спрашивать.

— Ты — фраер залётный! Такие, как ты всегда для честных воров добычей были, — не сдавался урка. — Я в своём праве.

— Ну ты сказанул, — рассмеялся китаец. — Вор — и вдруг честный. Может, где-то, когда-то у тебя какие-то права и были, а здесь и сейчас у тебя одно право: сдохнуть.

И снял чёрные очки.

Вот теперь и Гога испугался, потому что прочёл в этих глазах свой приговор.

— Может, краями разойдёмся, — предложил он, пытаясь выцарапать себе пусть не помилование, но хотя бы отсрочку.

— Поздно. Был бы ты один, я б ещё подумал. А ты пацанов своему ремеслу учишь, на дорожку кривую толкаешь. Так что выход у тебя только один: помереть. Но сперва скажи мне, кто тебя сюда послал.

— Сам приехал.

— Врёшь, — спокойно констатировал китаец.

Крутанул в воздухе рукой, и Гога завыл, забился в корчах, при этом не издавая ни малейшего звука. Секунд через десять китаец вновь рукой шевельнул, отменяя пытку. Спросил:

— Ну что, назовёшь имя?

Глянул на котелок с остывшим уже чифирём. Из него вытянулись две тонкие тёмные струйки, на ходу превращаясь в ледяные иглы. Воткнулись Гоге одна за другой в правый бок. Тот взвыл.

— Ну вот, — равнодушно произнёс китаец. — Теперь ты обречён. Но есть варианты. Можешь помереть от кровотечения в печени, как от заточки. Сам, поди, таким образом не раз людей на тот свет отправлял. Эта смерть не очень болезненная. А можешь — от почечных колик. Питался ты неправильно, камни у тебя в почках выросли крупные. Как шевелиться начинают — хоть на стенку лезь.

Он поднял руку, вроде как собираясь вновь пальцами пошевелить, возобновляя пытку.

— Не надо! — прохрипел Гога. — Так скажу. Имени не знаю, только погоняло: Весельчак.

— Надо же, — удивился китаец, — не соврал! Ну что ж, спи спокойно. Никого твоя смерть не встревожит, никто на могилке не всплакнёт. Можешь напоследок чифирнуть.

Он вновь протянул руку, и в котелке разом взбурлила тёмная жидкость.

— Прощай, Гога.

Китаец повернулся и, не оглядываясь ушел с полянки, где весело горел костерок, дымился в котелке чифир и медленно, но неотвратимо помирал уголовник.

Выйдя из кустов на более-менее утоптанную тропинку, китаец выдернул из кармана шоколадный батончик. Одним движением сорвал с него обёртку и в три приёма заглотил. Выдохнул, пробурчал себе под нос:

— С этими придурками никакой энергии не хватит.

***

По другую сторону временного мостика слышались плеск воды и сдавленные всхлипы. Вообще-то, если не прислушиваться, то и не слышно вовсе. Но китаец как раз-таки прислушивался и, заодно, приглядывался. Пошел на звук, осторожно пробираясь сквозь заросли ивняка и следя, чтобы на пути не попалась очередная грязная мина. Прошел тихо, встал, полускрытый ветвями. На берегу, глотая слёзы обиды, яростно драил изгаженную одёжку изгнанный из команды гопников Дюша.

— Не старайся, — подал совет китаец. — так ничего не выйдет. Вода холодная, мыла нет… Надо сперва в порошке на ночь замачивать, на руках застирывать, а потом на два раза в машинке крутить. И то результат не гарантирован.

Услышав голос, Дюша подскочил, как ужаленный. Ну да, не ждал он никого. Думал до ночи в кустах отсидеться, а там тёмными переулками да огородами домой проскочить. Возможно, у него бы даже получилось. Но, что более вероятно, он попался бы таким же хоронящимся от людского глаза компашкам или парочкам. И — всё: на этом его репутация в посёлке необратимо рухнула бы.

Никого не ждал Дюша, а меньше всего ждал этого китайца. Однако же вот он, стоит с каменным лицом, смотрит.

— Натягивай штаны, кроссовки, куртку. Пойдём. Здесь ты кроме простуды ничего не добьёшься, — велел китаец. — Не боись, мстить не стану. Ты уже сам себе отомстил — дальше некуда.

Дюша оделся, натянул хлюпающие кроссовки. Прежде, чем пойти, спросил с вызовом:

— А сам-то не боишься, что я тебе мстить буду?

— И за что? За то, что сам полез и сам же облажался? Ты кино про Рэмбо смотрел? Так вот: ты, фигурально выражаясь, пролил первую кровь. И заметь, я тебя пальцем не тронул. Просто не мешал делать ошибки. А вот приятели твои могут и тронуть. Гога твой им ножик выдал, велел тебя подколоть.

— Гога? — встрепенулся пацан. — Где он?

— Ушел.

— Куда ушел? Далеко? — не унимался Дюша.

— Далеко, — вздохнул китаец. — Очень далеко. В страну вечной охоты. Болел он сильно. Печёночная недостаточность. Идём уже, время на месте не стоит.

Идти пришлось часа два. По едва заметным тропинкам, по кромке леса. В одном месте перешли речку по упавшему стволу, в другом обошли небольшое болотце. Дюша даже просох и согрелся, только в кроссовках по-прежнему хлюпало. Ещё пара поворотов, и неожиданно перед пацаном открылся хорошо знакомый дом. Знакомый, правда, больше по самой болючей в посёлке крапиве, которая жалилась даже через плотные штаны. Помнится, с пацанами полезли ночью за огурцами, но дошли только до забора. А потом, взвыв, кинулись наутёк.

Китаец скинул со столба проволочную петлю, отворил перед гостем невысокую, по пояс, калитку.

— Дарья Федосеевна! — позвал громко. — Я тут вам гостя на один вечерок привёл, помощь парню нужна.

Дарью Федосеевну Дюша знал. Пенсионерка, раньше огурцами-помидорами на улице торговала. А теперь всё больше по лесу ходит, травки-корешки собирает, раз в неделю по почте отправляет. И неплохо, видать, живёт. За лето денег набирает столько, что на весь год хватает.

Тут сама пенсионерка вышла из дома. По ней и не скажешь, что на пенсии. Ну да, немолодая женщина. Но глаза не щурит, не сутулится, ноги не подволакивает, за спину не держится. Никак не дашь ей шестидесяти пяти лет.

— Вот, Дарья Федосеевна, помочь надо молодому человеку. Попал он в крайне паскудную историю. Найдётся у вас какая-никакая одежонка, чтобы ему до дому дойти? А своё он сейчас в тазу замочит, а завтра отстирывать придёт.

Пенсионерка уловила исходящее от Дюши амбрэ, покачала головой и удалилась. Через пару минут из дома с охапкой вещей выскочила девчонка, тоже знакомая. Валентина, медсестрой в поселковой поликлинике работает. Симпатичная такая, фигуристая. Дюша к ней разок подкатить попытался — как это в их компании принято было: выпил, курнул и подвалил с предложением. Получил от ворот поворот, хотел было силой на своём настоять, но тут появился защитничек, Васька, здоровущий амбал. И дерётся крепко. Их четвёрку в один миг разметал по углам. А потом руку кренделем Вальке подставил, та уцепилась и свалила прочь.

Откуда тот Васька в посёлке взялся — никто не знает. Дарья Федосеевна опеку над ним оформила, в своём доме приютила. Потом он учиться уехал, а теперь вернулся. Молодой доктор, девки поселковые вокруг так и вьются, да только ему кроме Валентины никто не надобен. Даже слепой видит: свадьба не за горами.

Тут и сам Васька из дома высунулся. Глянул на гостя, нахмурился, сделал вид, что занят делом, а сам принялся исподволь за Дюшей наблюдать. А китаец, глядя на этот цирк, как свистнет! И говорит и Дарье Федосеевне, и Валентине, и Ваське этому:

— А ну идите все сюда, отношения выяснять будем.

Глава 3

Вычитка и правки завтра

Все сошлись у калитки. Хмурого Дюшу китаец крепко придержал за плечо: тот уже намылился свалить.

- Ну что, говорите все, какие конкретно предъявы у вас к Дюше имеются.

Все трое местных жителей напряженно молчали.

- Нету ничего? - продолжил разборки узкоглазый. – Тогда я скажу. Все знают, что он якшается с криминалом, что прибухивает помалу, что курит – кстати, это дело лучше бросить – и вообще асоциальный и подозрительный тип. Так?

- Так, - буркнул за всех Васька.

Остальные покивали, а Валентина ещё и фыркнула. Дюша вновь дёрнулся уйти, но китаец зажал его плечо будто клещами. Наверняка потом синяки будут.

- А теперь слушайте, что я скажу. Сегодня, часа три назад, случилось некое событие. Даже два события. Первое – парень с треском вылетел из своей компании без шанса когда-либо вернуться. Другой компании у него в посёлке нет и помочь в беде некому.

По лицу Васьки было видно: не слишком-то поверил он в беду. А идущий от Дюшека запашок считает скорее возмездием, нежели бедой. Китаец это сразу же заметил. Он вообще был человеком приметливым.

- А ты, Вася, примерь это на себя. Вот лично ты по какой-то, неважно какой причине попал в такую ситуацию. И некому ни подменную одёжку принести, ни прикрыть, ни дорожку безопасную разведать. А идти напрямик – ославить себя на долгие годы, если не навсегда. Народ злопамятен, и подобными вещами тыкать будет до самой смерти. Стираться в ручье – не лучший вариант, да и не отстирать такое в холодной воде. Зато ревматизм и пневмонию схлопотать можно запросто. Чтобы парень не натворил, смерти он не заслужил. Ни физической, ни моральной.

Васька замолчал, но мнения, очевидно, не поменял.

- Теперь второе событие, - продолжал китаец. – Я узнал, что некоторое время назад, очевидно, в то самое время, как эта шайка-лейка собралась, появился в посёлке некий человек, сиделец. Жил тихо, с людьми не ссорился, перед полицией не светился. Но начал собирать молодых оболтусов и пропихивать им гнилые темы про воровскую романтику, про тюремную взаимовыручку, про блатные законы и прочее. Какие-то слушать не стали, а какие-то повелись. И стал этот бывалый урка пацанов учить, натаскивать, по мелким делам запускать, чтобы с миром воровским повязать накрепко. То есть была компашка оболтусов, а потом раз – и начала складываться банда. И банду эту тот уголовник собрался уже кровью мазать. Его вот кровью.

Китаец кивнул на Дюшека, а у того, наконец, прорезалось понимание: его, зашкваренного, пацаны запросто могли подколоть. Не пожалели бы. Спроси его сейчас – почему он китайцу так сразу поверил – вряд ли смог бы ответить. Но – поверил, накрепко. Потому что в натуре Гоги было такое – людей друг перед другом подставлять. Чтобы не друзья были а подельники. Не компания – банда, где каждый сам за себя, и вместе они лишь пока дело держит. От этого понимания у Дюшека по спине прокатилась струйка холода. Его начало поколачивать.

Узкоглазый, даром, что в чёрных очках, заметил это мгновенно. Повернул голову к Дюше, замер на секунду, и ледяной озноб сменился легкой теплой волной. Это было невозможно, непредставимо, но – было. И приносило понимание: насколько китаец один был выше по силе их четверых вместе с Гогой!

- И где сейчас этот урка? – спросил, наконец, Васька.

- Я поговорил с ним, и он ушел.

- Далеко? – не унимался Васька, слово в слово повторяя вопросы самого Дюшека.

- Очень. По крайней мере, в поселке ты его больше не встретишь.

Предвосхищая следующий вопрос, добавил:

- И рядом с посёлком – тоже.

Дюша вспомнил, что китаец ответил ему про Гогу: ушел, мол, в лучший мир. И сообразил, наконец: порешил он урку! Невольно дёрнулся, ожидаемо не смог вырваться из захвата. Лишь услышал тихие, обращенные только к нему слова:

- Мы с тобой об этом ещё поговорим.

Решил: и впрямь, китайца надо сперва послушать и попробовать понять. А если он и впрямь поможет, для него, Дюшека, выйдет лишь польза.

- Так вот, - подытожил китаец. – Все, что нужно парню – более-менее приличная одёжка сейчас – с возвратом, само собой – и возможность вещички свои отмыть и состирнуть, чтобы совсем уж в разор не впасть. Дать ему это мы можем легко и без особых затрат. И почему бы в таком случае не сделать хорошее дело? Есть возражения? Возражений нет. Валечка, давай сюда вещички. И тазик, какой не слишком жалко, но чтобы целый. И порошка пачку. Дарья Федосеевна, когда ужин будет?

Все разбежались каждый по своему делу. Женщины – стол накрывать, Васька – гряды копать. Ишь, здоровый какой, мускулы так и перекатываются, лопата в руках так и мелькает. А китаец, наконец, повернулся к Дюше. Велел:

- Переодевайся иди – вон, в летней кухне. Там же вещи свои замоешь, в тазик сложишь, порошком засыплешь, водой зальёшь. А завтра придёшь, простираешь в машинке и сушиться развесишь. Закончишь – стукни в окно перед уходом. Просто для того, чтобы нам знать: ты ушел и всё в порядке.

- А что про Гогу? Зачем ты его порешил?

Китаец хмыкнул:

- Неправильно ты вопрос поставил. Не «зачем», а «почему». Потому, что Гога вам, четверым обормотам, планомерно и целенаправленно мозги засирал всякой чушью и собирался из вас воров сделать. Вы бы и пикнуть не успели, как уже по паре ходок сделали. А потом – всё. Выли бы, Гогу проклинали, себя, а соскочить с воровской жизни уже бы не смогли. Со справкой об освобождении на работу в нормальные места не берут, любой человек с подозрением глядит: не решишь ли ты чего украсть или отнять. Воры, чтоб ты понимал, они паразиты, вроде глистов. Сами ничего не делают, лишь за чужой счёт живут. Отнимают заработанное трудом, убивают, грабят, насилуют. Приносят людям горе и этим гордятся.

Китаец, начав этот монолог увлёкся, и в его голосе зазвучала настоящая, искренняя ненависть. Дюша уже пожалел, что начал разговор. Но тот как взъярился, так и успокоился.

- Был бы он просто вором, я бы его, может, и не тронул. Но он вас, дураков, на зону налаживал. Вы не первые, кто с его подачи вором стал. А следом за вами другие бы идиоты пошли, если бы я его не остановил. Государство – как организм. И чем больше в организме глистов, тем ему тяжелее. Поэтому менты, которых ты так ненавидишь, по сути выполняют работу общественных ассенизаторов. Чистят государственный организм от всякого дерьма. Всё, закрыли тему. Приступай к труду на благо себя любимого. И пока будешь драить штаны, подумай: кем ты хочешь быть в жизни: Дюшей или Андреем.

Он сделал несколько шагов к дому, остановился, повернулся.

- За стол не позову, не жди. Пищу с тем человеком разделить можно, кому доверяешь, от которого подлости не ждёшь.

С тем и ушел. А Дюша – или, всё же, Андрей? – замывал свою одежду и ощущал немалую обиду: ему после всего, что случилось, не доверяют. Его считают способным на подлость. Осознавать это было почему-то настолько горько, что хотелось плакать. Так же, как тогда, на берегу Халтурки.

***

Анатолий Евгеньевич Трофимов сел в машину и по широкой подъездной дорожке, на которой легко разъехались бы два лимузина, подкатил к шлагбауму. Продемонстрировал вооруженному охраннику документы. Тот внимательно изучил пластиковую карточку, вставил её в портативный сканер, дождался разрешающего сигнала и лишь затем нажал кнопку, открывая проезд.

Через пару километров, после второго КПП, Анатолий Евгеньевич вырулил на трассу, свернул в сторону Москвы и через некоторое время остановился на обочине. Только что состоявшийся разговор требовалось обдумать.

С того злополучного дня, когда разлетелся на куски дом целителя, проходившего под грифом «Колдун», прошло десять лет. Опознавать людей, решивших поживиться за счёт Колдуна, тогда пришлось с помощью анализа ДНК. Их всех просто разорвало на части. Все три группы: уголовников, бойцов ЧОПа и европейских диверсантов. Бывалые оперативники, глядя на этот фарш, блевали по кустам. Но вот какая штука: неопознанных кусков не осталось, и выходило, что Колдун либо уцелел при взрыве, либо ушел заранее, и фигуранты штурмовали пустой дом.

После такого сокрушительного провала искать Колдуна и пробовать договариваться с ним заново смысла не имело. Парень просто не поверит никаким обещаниям. Трофимов на его месте точно бы не поверил. Но проблема ведь не то, чтобы договориться, но даже его найти. Десять лет Контора присматривала за женщинами Колдуна. И ничего не обнаружила. Даже намёка на связь с Колдуном. Недавно Контора решила, что дальше ловить нечего и сняла наблюдение. Парня решили больше не ждать.

За десять лет в стране поменялось многое. Но, главное, поменялись люди. Общий политический курс остался неизменным, но на самом верху теперь оказался другой человек, а прежний Гарант вышел в отставку. На самом деле, отставкой это назвать трудно, не бывают люди такого ранга в отставке в полной мере. Каждый день кто-нибудь из нынешнего руководства заезжает – проведать, о здоровье справиться, а между делом и проконсультироваться, совета спросить.

Да, со здоровьем у прежнего Гаранта не то, чтобы плохо – неважно. Тогда, десять лет назад, Колдун здорово постарался. Сам бегать начал, как молодой. Те, кто втайне ждал и надеялся, стушевались и в тень ушли. Но время, пусть и с отсрочкой своё всё-таки взяло. Власть поменялась. Но стерегли старика пуще прежнего. Ещё бы! Секретоноситель высшей категории, и половина из этих секретов долго ещё не протухнут.

Новая метла привела с собой множество новеньких веничков, и Анатолия Евгеньевича с должности попросили. Мол, у нового Гаранта свои доверенные лица. Трофимов спорить не стал. Поскольку пенсионного возраста достиг, то без разговоров сдал дела и ушел. Но держал в поле зрения вопросы, интересовавшие прежнего Хозяина. Время от времени его приглашали в резиденцию отставного президента. Там его встречал Сам, спрашивал его мнения по некоторым вопросам, которые Трофимов некогда курировал. Анатолий Евгеньевич выдавал наизусть справку по интересующему вопросу, после чего уезжал к себе. После такого визита на счёт Трофимову обычно падала некая сумма денег – материальное воплощение благодарности.

Нынче разговор пошел иначе.

- Скажите, Анатолий Евгеньевич, - мягко произнёс Хозяин, - вы наверняка помните того юношу, Меркушина.

- Конечно, - подтвердил Трофимов. – Сложный объект для работы. Наверное, самый сложный из всех.

- Скажите: есть ли надежда, хотя бы небольшая, вновь найти этого человека?

- Десять лет назад, сразу после трагического инцидента, я разговаривал об этом с генералом Муромцевым. Он сказал, что шансы на это исчезающе малы. Но при этом подсказал критерий, по которому можно запустить поиск.

- Очень интересно.

За много лет Трофимов успел досконально изучить Самого. Такая интонация, как сейчас, однозначно подтверждала: интерес этот отнюдь не на словах. Стало быть, у старика возникла действительно серьёзная потребность в целителе. Или возникнет в обозримом периоде – Сам умел предсказывать события. Имелось у него некое чутьё на грядущие перемены.

Дальше разговор перешел на обычные темы. В этот раз Хозяин захотел услышать аналитическую справку о ситуации в Китае. Трофимов выдал желаемое и собрался уже прощаться, как старик, вроде бы невзначай, попросил:

- Вы, Анатолий Евгеньевич, всё же попытайте удачу. Если сочтёте необходимым, подключите к делу того же Муромцева. Он, кажется, ушел в отставку и очень тяготится вынужденным бездействием.

На этом Трофимов откланялся. Доверенный человек – фактически, слуга и телохранитель Хозяина, - как обычно, проводил Трофимова до дверей. И вот сейчас отставной порученец Самого сидел в машине и перебирал все детали разговора, пытаясь выловить каждый нюанс, расшифровать каждый скрытый смысл сказанных слов. Одно было несомненно: либо Хозяину лично, либо кому-то из его по-настоящему близких людей потребовалась или в ближайшее время потребуется помощь того парня.

Можно было считать, что пенсия Трофимова временно прервалась, как и у Муромцева, задействовать которого Хозяин прямо приказал. А раз так, с этого и надо начинать.

Трофимов добыл из кармана телефон. Глянул наскоро уведомления. Ого! Сумма сегодняшней благодарности вдвое превышала обыкновенную. Стало быть, это аванс за работу. Он пролистал список абонентов и выбрал нужный номер.

- Добрый день, Владислав Сергеевич.

…

- Не узнали? Что ж, богатым буду. Трофимов беспокоит.

…

- Да-да.

…

- Почему обязательно по делу? Разве не могу я захотеть просто справиться о здоровье самого знаменитого сыщика?

…

- Впрочем, вы правы, есть у меня к вам один разговор, но это никак не помешает культурно посидеть за столом.

…

- Замечательно, и я приду не с пустыми руками. Помнится, вы уважали хорошие армянские коньяки. У меня как раз отыскалась бутылочка «Арарата» примерно пятидесятилетней выдержки.

…

- Да-да, ещё времён Союза.

…

- Хорошо, через два часа буду.

***

У врача терапевтического отделения областной клинической больницы Веры Сергеевны Шиловой закончилось дежурство. Она переоделась и присела на диванчик в ординаторской. Идти домой не хотелось. Там – мать с её неудавшейся личной жизнью, вечными попрёками, недовольная ни собой, ни дочерью.

Сейчас, после смены, сил на пререкания с матерью не было. Единственное спасение – наскоро перекусить где-нибудь по дороге. А дома не брякать на кухне кастрюлями, а шмыгнуть мышкой к себе в комнату и быстро-быстро заползти под одеяло.

В больнице оставаться тоже смысла не было. Попав сюда, в лучшую областную клинику, Вера ожидала совсем другого. Получила же натуральный серпентарий. Правда, натренированная в битвах с матерью, она не позволила на себе ездить, отказалась делать чужую работу и заигрывать с младшим персоналом. В итоге, на неё косо смотрели коллеги, недолюбливало начальство и шипели в спину медсёстры.

Одно было хорошо: лечение. Диагнозы Вера ставила едва ли не с закрытыми глазами, словно бы видела все потроха своих пациентов. А дальше – дело техники: правильный подбор медикаментов и физиотерапевтических процедур. Ни один из больных – а сваливали на неё самых тяжелых – не задержался у неё сверх положенного срока. И даже самые безнадёжные так или иначе выкарабкивались.

Конечно, Вера рисковала, но не могла заставить себя бросить людей умирать, зная, что в состоянии пусть не вылечить, но облегчить состояние. Разумеется, позволяла себе лечить она только в ночи своего дежурства, и лишь чуть-чуть, не давая больному полного исцеления. Главное – дать толчок к выздоровлению, а дальше дело за таблетками.

Посидев ещё немного и собравшись с силами, Вера поднялась на ноги. Как бы там ни было, надо идти домой. И лучше поторопиться, пока мать не проснулась. И тут она ощутила… словно бы в душе зажглась крохотная лампочка, разом согревшая женщину. Последний раз подобное ощущение она испытывала очень давно, более десяти лет назад. И человека, дарившего ей это чувство, предпочла в какой-то момент счесть погибшим.

И вот теперь забытое, казалось бы, состояние души рывком, внезапно ворвалось в её размеренную и привычную уже жизнь, даря надежды на перемену. Когда, где, кто – на эти вопросы Вера сейчас ответить не могла. Но он появился, и теперь всё будет хорошо.

Глава 4

— Отпустил бы себя, Валера, — с жалостью в голосе сказала Дарья Федосеевна. — Тяжко ведь так, всё время в личине ходить.

— Ничего, я привыкший, — отмахнулся Валерик. — Там, в Китае, иначе нельзя было. Заметят даже намёк на неладное, и тут же сдадут, как стеклотару. Да и тут не стоит расслабляться. Народ ведь простой. Соседка ли в окно стукнет, или этот ваш, Бульдог нагрянет. Двери-то не запираются. Увидит кто меня, и через полчаса весь посёлок знать будет. А это такое знание, за которое меня убьют, не задумываясь.

— Бульдог нынче уже не тот, — вздохнула хозяйка. — Совсем не тот. Как уволили его из органов, совсем плохой стал. Одно что не синячит. А так — тень одна от Бульдога осталась. Взгляд потухший, по улице идёт — взгляда не подымет, все под ноги смотрит. И говорит чуть ли не шепотом, еле слышно. Смысл жизни его в той службе был, а теперь и смысла никакого не осталось. Доживает век мужик, а ему-то уж и жить не хочется.

Валерик задумался:

— Знаешь, Дарья Федосеевна, позови-ка его сюда как-нибудь, когда Василий с Валентиной на работе будут. Потолкую с ним за чаем. Попробую дело ему предложить. Если согласится, нам обоим польза будет. А нет — что ж, значит, не судьба.

— Всех-то ты привечаешь, Валера. Большая душа у тебя, широкая. И участкового нашего пожалел, и паренька этого привёл.

— Паренька я с умыслом привёл. В посёлке ведь и впрямь действительно завёлся урка, который из пацанов — и вот из этого конкретного — пытался банду сколотить. Для чего, зачем — не знаю. Но в том месте, где моя клиника встанет, таких быть не должно. Вот я и принял меры. Урку отправил куда подальше, этого Андрея от его компашки окончательно отколол. Теперь он сам ко мне придёт и попросится на работу. Не сразу, конечно, но придёт. Может, как раз, к Бульдогу под начало.

***

— Докладывайте! — потребовал Перминов.

Сегодня он был особенно не в духе. Виною этому пришлась вчерашняя поездка к газовикам. Говорили с ним через губу, морщились брезгливо, за аренду техники ломили такие деньги, что у мэра глаза на лоб лезли. Если же брать экскаватор вместе с машинистом, то суммы становились и вовсе несусветные. Ясно, что загибают расценки втрое, если не вчетверо. Но и сделать ничего нельзя. Хочешь технику — плати. А откуда такие деньжищи у бедного посёлка? Спасибо ещё, что в глаза не нахамили, и взашей не вытолкали.

Очень бы хотелось Перминову перевернуть ситуацию, чтобы газовики к нему приходили просить. Только мечта эта относилась исключительно к области ненаучной фантастики.

— Что нашли, что придумали? — теребил коммунальщиков Виктор Петрович.

И по тому, как они все, как один, опускали под его взглядом головы, видел: ничего.

— Ты пойми, Петрович! — почти что жалобно произнёс Воропаев, заглядывая в глаза шефа словно побитая собака. — Всё есть. Материалы нашли, людей нашли, технику нашли. Только одного нет: машиниста на экскаватор. В запое он. И, судя по опыту, ещё неделю запиваться будет. А может и две недели гудеть, бывали и такие случаи.

— А тот древний экскаватор? Неужели запчастей нет? Неужели снять неоткуда? Ну возьмите, сделайте новые детали. Мастерские же имеются!

— Думаешь, не прикидывали, — вновь опустил голову энергетик. — Вчера до полуночи сидели, так и эдак мозговали, всяко крутили-вертели. Все заначки, все кондейки прошерстили — без толку. Да этих деталей уже и на заводе-изготовителе не найти. Заказывать в Хабаровске — дешевле новый экскаватор купить.

Минут пять в кабинете мэра Халтуринского посёлка стояла тишина. Мужики угрюмо молчали, ждали решения. Перминов тоже молчал и думал изо всех сил. И в какой-то момент ему показалось, что решение всё-таки есть.

— Скажите, а врачи его из запоя вывести могут?

— Могут, — мрачно доложил Юрьев. — За несколько часов выведут. Капельницы поставят, уколами наширяют. Собственно, уже начали, к вечеру будет готов. К завтрашнему утру он проспится и станет почти что человеком. Но ещё неделю руки трястись будут, башка трещать, сушняк терзать и всё такое прочее. В общем, работать он ещё неделю не сможет, а ты сам поставил условие: через три дня начать. Теперь уже через два.

В кабинете вновь повисла тишина. И тут Виктора Петровича осенило. Он обвел взглядом коммунальщиков:

— Кто знает, где китаец поселился?

— Бабы говорят, его у Дарьи Копосовой видели, — сообщил начальник котельной.

— Сидите тут, ждите меня. Я скоро, — велел Перминов.

Поднялся и быстро вышел.

***

— Доброго здоровьичка, Фёдор Иванович. — бодро поприветствовал гостя китаец. Он сидел за столом в доме Дарьи Федосеевны одетый в простые домашние штаны и льняную косоворотку, которые нынче в изобилии завезли в местный хозмаг. Чуть приподнялся с табурета и поклонился, приветствуя гостя.

— И вам доброго, господин Ли.

Поклон Федора Копытова вышел корявым и неуклюжим. Но, тем не менее, формальная вежливость к гостю с того берега Амура была проявлена.

— Присаживайтесь, прошу вас, — пригласил китаец.

Участковый, хотя и бывший, отметил для себя: слишком уж смело распоряжается гость в доме. Что-то здесь не так, есть какая-то загадка. Отложил наблюдение в памяти, и присел напротив.

— Не желаете ли чаю? — предложил китаец. — Исключительно хороший красный чай. А вы, я знаю, любите такой. Чтобы крепкий, чтобы духмяный, да с травками лесными. Вот я как раз к вашему приходу с чабрецом заварил. Полезная травка. Вам для пищеварения в самый раз придётся.

Копытов про китайца уже наслушался достаточно. Его старуха все уши прожужжала. Мол, китаец то, китаец сё. Но пока что единственная достоверная информация состояла в том, что гость из поднебесной собрался на территории недостроенного пансионата открыть клинику, где будет лечить людей иглоукалыванием. И все бумаги нужные он уже оформил.

Хоть участкового и турнули со службы, но профессиональное любопытство никуда не делось, и Бульдог всё так же, по старой привычке, собирал материалы на интересных или непонятных ему людей. А китаец был одновременно интересным и непонятным. Вот и про кишки откуда-то прознал. Или действительно такой могучий лекарь? Про китайских целителей люди много всякого болтают. Даже если половина из этого правда, они должны людей воскрешать, походя щёлкнув пальцами. А тут всего лишь экспресс-диагностика.

Фёдор Иванович принял поданную двумя руками небольшую пиалу, вежливо поблагодарил. Всё же какой-то минимум из китайского этикета он знал. Принюхался: аромат был отменный, прямо, как он любил. Бывший участковый отпил маленький глоток и даже чуточку прижмурился от удовольствия: чай был выше всяких похвал. И заварен правильно, и чабреца ровно столько, чтобы вкус травки чувствовался, но при этом добавка не забивала основу, а дополняла её. Копытов даже на время забыл о профессиональных привычках, и просто наслаждался напитком.

Чай в крошечной пиалке кончился чересчур быстро. Фёдор Иванович поставил пиалку на стол с явным сожалением и лишь тогда вспомнил о хозяине. Китаец, сидя напротив, тоже пил чай. Точно такой же, из того же чайника. И при этом незаметно наблюдал за гостем. Не задавая лишних вопросов, наполнил пиалку вновь. И повторял это действие, пока в небольшом чайничке оставался настой.

Копытов отставил пиалку, поглядел на опустевший чайничек и слегка вздохнул. Пора было переходить к делу.

— Благодарю за угощение, господин Ли. Я получил огромное удовольствие. Могу сказать, не покривив душой, что такого чая не пил очень давно. Но вы ведь не просто так меня пригласили?

— Не просто, — кивнул китаец. — Вы ведь наверняка знаете, для чего я сюда приехал. Собственно в этом нет никакого секрета.

— Знаю, — кивнул участковый.

— Сейчас я, по сути, один. Дарья Федосеевна, её внучка и Василий — мои друзья, и не более того. Но мне для полноценной работы потребуется куда как больше людей. Врачи, медсёстры, уборщики, директор, который снимет с меня заботу о хозяйственно-бытовой части предприятия. И, конечно, потребуется охрана. Не сказать, чтобы я боялся шпаны или местного жулья. Но будет неприятно, если моих клиентов попытаются ограбить или примутся кидать кирпичи в окна. Вы — человек в посёлке уважаемый. То, что вас незаслуженно выгнали на пенсию, этого не отменяет. И поскольку государству ваш опыт и умения стали не нужны, я хочу предложить вам работать на меня.

— И что же вам нужно от пенсионера? — несколько неприязненно спросил Копытов.

Китаец как будто не заметил тона собеседника. Ответил как и прежде — мягко, спокойно:

— Ничего такого, что шло бы вразрез с вашими принципами. Требуется набрать для начала человек восемь охранников, организовать круглосуточное дежурство в будущей клинике с обязательным обходом территории. Чтобы молодёжь не гадила по кустам, не малевала на стенах непристойные надписи, не била стёкла, не устраивала пирушки в непосредственной близости от лечебницы. В будущем планируется огородить территорию пансионата забором, как это было в изначальном проекте. Но пока на это денег нет, так что придётся отвоёвывать место, как говорится, с боем.

— Но почему именно я? — решил поинтересоваться Фёдор Иванович. — У нас имеются и другие пенсионеры от милиции, имеются офицеры в отставке.

Китаец улыбнулся:

— Я знаю, как умеют пить офицеры. А офицеры в отставке пьют ещё больше. И в милиции такие специалисты не редкость. Вы же, хоть и не трезвенник, употребляете алкоголь весьма умеренно. Есть и ещё одна причина. Я здесь чужак, и меня долго будут проверять на прочность. Но вы-то, как раз, местный и, повторюсь, человек уважаемый. Если честно, я надеюсь, что сам факт того, что вы взялись за охрану пансионата, отпугнёт многих любителей отдыха на территории недостроя. Опять же, людей вы будете набирать из местных, а это рабочие места, которых здесь маловато. Пусть пока немного, но это лишь начало. Я и в будущем планирую при заполнении вакансий отдавать предпочтение жителям посёлка. Исключая, конечно, алкоголиков и нечистых на руку, вроде вашей местной Алевтины.

Копытов задумался. На словах всё выходило гладко. Но как будет на деле — ещё вопрос. По уму стоило бы поосторожничать, поглядеть как у китайца начнёт получаться. Правда, тогда должность начальника охраны уже не предложат. Да и придётся проситься самому, а это совсем другой коленкор. И другая зарплата. Опять же, те, кто у истоков нового дела рядом стояли, выше всего поднимаются. И, главное, ментовская чуйка, которая не раз выручала участкового, говорила: надо соглашаться. Но не сразу.

— А зарплата какая? — спросил отставник.

Не столько ради интереса, хотя и этот момент присутствовал, сколько ради того, чтобы время потянуть и ещё немного поразмыслить.

— Зарплату положу на уровне начальника отделения полиции. А вашим подчинённым процентов на десять больше, чем рядовым полицейским. И, конечно, медицинское обслуживание по льготным тарифам. У вас ведь, помимо расстройства пищеварения, ещё и сердечко пошаливает, и коленки скрипят. Да и супруга ваша наверняка не слишком здорова. Вот в качестве первой зарплаты могу вас качественно, с гарантией пролечить. На двадцать лет помолодеете.

Фёдор Иванович подумал: сам-то он ещё более-менее прилично себя чувствует. А вот жена — та совсем плоха. Разве что не поселилась ещё в поликлинике, лекарства горстями ест. Полпенсии на таблетки тратит.

— Давайте, — предложил он, — вместо первой зарплаты бабку мою на ноги поставьте.

— То есть, вы согласны.

— Согласен, чего уж там.

— Ну, тогда по рукам.

Китаец поднялся из-за стола и протянул участковому — вернее, теперь начальнику охраны клиники — руку. Копытов, опершись о столешницу, тоже поднялся. И подумал мельком, что с коленями лекарь нисколько не ошибся: скрипят, и ещё как.

Целитель оказался не таким уж низкорослым, как ожидал Фёдор Иванович. И пожатие у него было крепкое, и в глаза он смотрел прямо, без увёрток. А что взгляд холодный, серьёзный — так каким ещё должен быть взгляд во время деловых переговоров?

— Как только начнутся работы в пансионате, в тот же день оформим с вами трудовой договор и все прочие бумаги. А там уже дело за вами. Сами понимаете: техника, материалы. На улице без присмотра — считай, ничьё. Ноги быстро приделают. Собственно, присматриваться к будущим сотрудникам, приглашать их от моего имени можете прямо сейчас. Но прежде, чем взять на работу, я с каждым поговорю лично.

Копытов вышел из дома бодрой походкой, словно молодой. Прикидывал на ходу, к кому можно зайти на предмет работы. И упорно не хотел признаваться себе, что именно это стало главным доводом в пользу китайца: желание быть при деле, быть нужным. И не только супруге, но и людям, всему посёлку. И ещё одна причина, ещё более тайная грела душу Бульдогу: причастность к большому хорошему делу.

***

Когда Перминов подъехал к дому Копосовой, из калитки как раз выходил Бульдог, бывший участковый. Шел гоголем, глядел соколом — как в старые добрые времена, когда был при стволе и при фуражке. А ведь совсем недавно стелился бледной тенью. Что же такого сказал ему китаец?

Впрочем, сейчас мэру было не до того. Он вышел из машины, подошел к калитке, окликнул хозяйку:

— Дарья Федосеевна!

— Сейчас, сейчас! — донеслось откуда-то издалека.

Пришлось пару минут ждать. Наконец, бабка вынырнула откуда-то из сарайки. И выглядела она совсем непохожей на обычных поселковых старух. На вид — пожилая женщина годов пятидесяти. Никак ей семь десятков не дашь. Или ей уже восемьдесят?

— Ого, какие люди пожаловали! — с ехидцей поприветствовала гостя Федосеевна. — Дело пытаешь, Виктор Петрович, или от дела лытаешь?

— Какое там, — скривился Перминов. — Столько дел, некогда отлынивать. Вы лучше скажите, дома ли постоялец ваш.

— Который?

Мэр не уловил: то ли прикидывается бабка, то ли в самом деле у неё несколько квартирантов.

— Китаец, — уточнил он.

— Ах этот? Дома сидит, куда ж денется.

— Вы бы спросили у него: занят, может, чем? А то вопрос к нему имеется срочный, а внаглую лезть не хочется.

— Да какое там! Ступай в дом.

Хозяйка отворила перед Перминовым калитку.

— В горнице сидит, думу думает. И твою думу тоже передумает.

Китаец действительно сидел за столом в комнате. Увидел входящего мэра, поднялся навстречу.

— Добрый день, господин Ли! — довольно ловко поклонился Перминов.

— Добрый день, Виктор Петрович, — поклонился в ответ Ли Хао. — Прошу, присаживайтесь.

Он указал на табурет, с которого только что поднялся Копытов и уселся сам. Попросил:

— Расскажите, что у вас произошло.

— Дело вот в чём, господин Ли…

Перминов замялся. Показывать внутреннюю кухню во всей её неприглядности перед этим человеком не хотелось. Ему было попросту стыдно. Но сказал «а», говори и «б». И он, махнув мысленно рукой на политесы, вывалил всё, как есть:

— У наc возникли проблемы с реализацией наших договорённостей. Вернее, проблема только одна, но самостоятельно мы её решить не можем. Дело в том, что машинист экскаватора ушел в запой. Сейчас его экстренно выводят из этого состояния, но работать он не сможет ещё как минимум неделю. И вполне возможно, что за эту неделю он ещё где-нибудь найдёт водку и опять запьёт. Скажите, вы можете завтра с утра привести его в рабочее состояние? Если да, то можно хоть прямо сейчас подписывать все документы и с завтрашнего дня начнётся прокладка коммуникаций.

Китаец помолчал, взглянул на Перминова непроницаемым взглядом.

— Знаете, я сходу сказать не смогу, — огорошил он мэра. — Сперва мне надо увидеть вашего человека. Давайте поступим следующим образом: утром заезжайте за мной сюда… часам к восьми, да. И съездим поглядеть на вашего машиниста. Если его организм будет в состоянии перенести экстренную детоксикацию, я это сделаю. Если нет — придется вам каким-то образом контролировать машиниста. Хоть к кровати примотайте, чтобы до бутылки не добрался, хоть в полицию сдайте, чтобы неделю в камере просидел. Договорились?

Перминову деваться было некуда:

— Договорились, — кивнул он. — Завтра в восемь я буду около калитки.

Глава 5

В доме экскаваторщика Огнищева царил бардак, отягощённый табачным дымом и тяжелым сивушным духом. Пациент в майке-алкоголичке и синих сатиновых трусах модели «колени в тепле» сидел на кровати, глядел на вошедших мутным взглядом и вряд ли был способен адекватно воспринимать реальность.

— А-а-а… Чё вы тут делаете? — спросил он, сообразив наконец, что гости не похожи на зелёных чертей.

— Лечить тебя будем, Захар, — угрожающе заявил Юрьев, втискиваясь за грязный, застеленный рваными газетами стол.

— Принудительно, — добавил жилистый Воропаев, освобождая дверной проход.

Следом за ним в комнату вошел китаец в костюме и чёрных очках. Задел плечом здоровенный кухонный нож, на треть лезвия засаженный в дверной косяк. Как он там оказался, Захар не смог бы рассказать даже под угрозой смерти. Китаец легко, без видимых усилий выдернул нож и, уставившись на хозяина дома, принялся вертеть его в руках.

— Снимай майку, — велел китаец Огнищеву, не переставая играться ножом.

— З-зачем? — почему-то испугался тот.

— Затем, что работать некому, а ты опять забухал, — пояснил Воропаев.

— Так вчера же доктора приезжали! — вспомнил вдруг Захар. — Во!

И он продемонстрировал на грязной руке промытый спиртом чистый кружок, а в нём след от иглы капельницы.

— А ну-ка вытяни руку — велел из-за стола Юрьев, — да пальцы растопырь.

Экскаваторщик послушался. Пальцы ходили ходуном.

— И много ты в таком виде наработаешь? Скорее, технику запорешь. И тогда я тебя лично запорю.

— Как?

— Не знаешь, как порют? Кнутом! Двадцать ударов с оттяжкой, и врачи уже не откачают. Сымай майку!

Огнищев, неловко потянул вверх грязную синюю тряпку. Китаец шагнул к нему, всё ещё поигрывая ножом. Экскаваторщик замер, испуганно глядя на лезвие.

— Плохой нож, — сказал китаец. — Плохой хозяин — плохой нож.

И, не глядя, метнул хлеборез так, что он воткнулся почти в то же место, где и был.

— Снимай и ложись на живот.

Огнищев повиновался.

Китаец вынул из кармана пакет со стерильными перчатками, вскрыл, натянул на руки. Пробежался твёрдыми пальцами по спине запившегося мужика, надавливая то здесь, то там, вызывая этим короткие нервные вскрики пациента. Потом вынул и вскрыл ещё один пакет, извлёк из него длинную тонкую иглу и, прищурившись, всадил её в спину Захара на пару миллиметров. Тот вскрикнул, но не пошевелился.

— Это чтобы не дёргался, — пояснил целитель и воткнул ещё одну.

На этот раз Огнищев и не пискнул.

— Это чтобы не шумел. Теперь начну лечить.

Ещё с дюжину иголок воткнулось в спину экскаваторщика, несколько штук — в предплечья, в шею.

Китаец повернулся к Воропаеву:

— Давайте. Тот вышел из дома и вскоре вернулся со свёртком. В пакете оказалась медицинская клеёнка. Китаец приподнял безвольно распластавшееся на матрасе тело, а энергетик подстелил клеёнку под нижнюю половину тела.

Пропищал таймер на электронных часах целителя. Тот всадил очередную иглу, вызвав у Огнищева обильный пот. В комнате запахло миазмами.

— Это — яды, накопившиеся в теле, — прокомментировал китаец. — Эту процедуру хорошо проделывать в бане, чтобы тело было чистым, чтобы поры открылись, чтобы сразу смыть всю эту гадость.

Юрьев скривился:

— Потом помоется. Баня — вон, во дворе у него стоит.

Китаец пожал плечами — мол, поступайте, как знаете, и вернулся к Огнищеву. Уставился на часы и, едва пропищал второй сигнал таймера, воткнул ещё одну иглу в район крестца. В животе у экскаваторщика громко забурлило.

— Предлагаю выйти, — сказал китаец. — Сейчас здесь будет не очень приятная атмосфера.

И первым направился к двери.

Юрьев, долго выбиравшийся из-за стола, выходил последним. Уже в дверях услышал со стороны дивана резкий звук, похожий на треск рвущейся ткани. По комнате стремительно распространилось зловоние, и директор водоканала поспешил на выход.

— Скажите, господа, — спросил китаец, когда все трое оказались во дворе дома. — у вашего работника имеются родственники?

— Жена, — кивнул Юрьев. — Но сейчас она живёт у сестры. Она всегда уходит, когда у Захара запой. Он во хмелю дурак бешеный. Ни своих, ни чужих не различает. Так жена едва только видит, что мужик за бутылку взялся, скоренько детей собирает, харчи, деньги, документы — и к сестре.

— Позвать надо. Ближайшие две недели человек пить не будет, а в доме надо прибрать и баню истопить. Через час иглы повыдергать и выбросить. Для повторного использования они не годятся.

— Я позову.

Юрьев торопливо ушел: вонь уже ощущалась даже во дворе.

Хлопнула дверца машины, во двор вошел Перминов. Поинтересовался:

— Как всё прошло?

— Успешно, — ответил китаец. — За две недели трезвости я ручаюсь, а дальше — как пойдёт. Могу насовсем отучить, но это если человек сам захочет, сам с просьбой придёт. Иначе только хуже выйдет, был опыт. Ну что, Виктор Петрович, поедем заключать договоры и подписывать бумаги?

***

Посёлок забурлил: в нём появилась какая-никакая жизнь. Новые события, перемены. Бабки на лавочках судачили, гадая: к лучшему эти перемены, или к худшему. Старики на завалинках обсуждали примерно то же самое. Но если бабки по большей части были настроены пессимистично, то деды глядели в будущее с надеждой.

С раннего утра бригада рабочих выходила на смену, прямо как в советские времена. Тарахтел экскаватор, расчищая выкопанную много лет назад траншею и прокладывая новую. Трещала электросварка, соединяя трубы в длинные плети. Где-то нашли даже трактор-трубоукладчик, и он исправно укладывал заранее подготовленные участки трубы в свежеотрытую траншею. Старый участковый по прозвищу Бульдог, о котором нынешняя молодёжь уже стала подзабывать, вновь появился на улицах. Правда, не в сером полицейском кителе, а в новой тёмно-синей форме охранника. И кобура с пистолетом была на месте, как в старые добрые времена.

Копытов, теперь начальник службы охраны несуществующей ещё лечебницы, ходил, довольный и переменами, и своим положением. И те бравые старички, которых он привлёк на службу, тоже были довольны. Прибавка к пенсии — конечно, хорошо. Но главное — дело! Всем обрыдло сидение у телевизора да ленивый трёп с другими такими же отставниками. И охраняли порученное деды на совесть, с не меньшим старанием, чем прежде государственное имущество.

Довольны были работяги — те, что попали в бригаду. И деньги в доме появятся, и жены порадуются. И, опять же, дело — настоящее, людям нужное. Те же, кто в бригаду не попал, кусали локти, костерили начальство, но себе-то не соврёшь! Каждый свои грешки прекрасно знал. И пристрастие к бутылке, и леность, и привычка делать всё тяп-ляп. На козни завистников ничего не спишешь. Сколько в грудь себя не бей, а никого не обманешь. Поселок маленький, все на виду. Каждого знают, как облупленного.

А тут ещё начали набирать другую бригаду, отделочников. Так народ чуть ли не в драку лез, лишь бы в неё попасть. И так-то нахрапом не пролезешь, пыль в глаза людям не пустишь. А тут ещё и китаец сидит, очками чёрными сверкает, враньё за версту чует. Увидит, что врёт человек, сразу заворачивает и следующего зовёт.

Те, кого приняли, довольны были — страсть. Корпусов недостроенных у санатория много, не на один год работы хватит. А там, когда пациенты пойдут, потребуется обслуга, и санитарки-медсёстры, и врачи разной квалификации, всяческие завхозы-электрики-сантехники. В общем, перспектива!

Но больше всех доволен был Перминов. Он избавился от проблемного актива, который в обозримом будущем только списать оставалось. Зато в кои-то веки у посёлка появились живые деньги. Теперь можно и капремонт местами организовать, и подарки ветеранам, и детский ансамбль на конкурс в Хабаровск свозить. А пока будет работа, и мужики с вином на время завяжут, статистика чуток подрастёт, в краевой управе коситься меньше станут. Вот бы ещё хоть к осени начать приём пациентов в клинику!

***

К июню в административный корпус бывшего санатория подали воду, тепло и свет, подключили канализацию, и сразу же появилась работа у отделочников. К этому моменту накопившийся за десятилетия мусор был уже вынесен, старые полусгнившие оконные рамы сняты и даже кровля отремонтирована.

Рано утром на первом этаже собралась бригада, шесть человек обоего полу. Седьмым был китаец. В своём обычном щегольском костюме, в лаковых туфлях. Даже среди обычной для стройки грязищи одежда его была идеально чистой. Казалось, пыль к нему вообще не прилипает.

— Дамы и господа! — начал он. — Или вам больше по душе обращение «Товарищи»?

— Да боже ж мой, какие там господа! — ухмыльнулась Роза Шеффнер.

Крепкая сорокалетняя женщина роскошные смоляные кудри тщательно убрала под платок, но выдающаяся фигура, обтянутая заляпанным краской комбинезоном, словно магнитом притягивала взгляды мужиков. К её сожалению, китаец лишь мельком взглянул и продолжил речь:

— Хорошо. Итак, товарищи, первая задача — привести в порядок три комнаты на первом этаже, в правом крыле, максимально близко к центральному входу. Дальнейшие работы — согласно плану-графику, который разработает ваш бригадир, а я утвержу. О зарплатах вы знаете. Теперь о премиях: уложились в график, при сохранении должного качества, конечно, — десять процентов. Не уложились — штраф пятнадцать процентов. Деньги я раз в неделю плачу бригадиру, он распределяет в бригаде по своему разумению, поощряя за хорошую работу и наказывая за плохую.

— А если план перевыполнили? — с широкой улыбкой спросила Роза.

— А если перевыполнили, — серьёзно ответил китаец, — то, скорее всего, нарушили технологию. Кстати, о качестве: делать нужно хорошо с первого раза, чтобы потом не переделывать. Все переделки за счет бригады. Лучше заложите в план пару дней на непредвиденные обстоятельства, чем потом у всех появятся проблемы и головная боль. Собственно, это — всё.

И дело пошло. То ли проникновенная речь китайца настолько вдохновила людей, то ли бригадир ласковым незлобивым словом смог простимулировать народ, но работы двигались строго по графику. Китаец неизменно появлялся к концу рабочего дня. Оценивал сделанное, обсуждал с бригадиром задачи на следующий день, решал возникающие проблемы и вновь исчезал до следующего вечера.

Едва закончили первые три комнаты, как в бывший санаторий потянулись машины с мебелью и оборудованием. Работяги таскали ящики и коробки, собирали, устанавливали, регулировали. И к средине июля, точно в назначенный день, первый кабинет клиники принял первого пациента. Как и обещал китаец, начал он с мэра.

Перминов переступил порог, закрыл за собой дверь и словно бы очутился в другом мире. За стенкой трещал перфоратор, сверху бухали тяжелые шаги, из-за дверей доносился сдержанный матерок. Там столбом стояла цементная пыль, высились штабели стройматериалов, бегали взад-вперёд люди. А здесь было тихо, насколько позволяла шумоизоляция, спокойно и предельно чисто.

Мэр огляделся: обстановка минималистичная. Белые стены, нейтрально-серый линолеум, по стенам шкафы и пара кушеток, в центре — стол для процедур. На одной из стен — огромное зеркало от пола до потолка. И среди этого строгого минимализма — сам китаец. В зеленоватом медицинском костюме, одноразовой шапочке и неизменных тёмных очках. На ногах — бахилы.

— Здравствуйте, Виктор Петрович, — произнёс китаец, натягивая на руки одноразовые стерильные перчатки. — Раздевайтесь до белья и ложитесь вот сюда лицом вниз.

Господин Ли указал на сооружение в центре процедурной, напоминающее массажный стол с отверстием для лица.

— Я буду работать вот такими иглами, — целитель продемонстрировал пакет. — Они из нержавеющей стали, выполнены очень качественно. Мои соотечественники почему-то предпочитают иглы с позолотой. Но я по опыту могу сказать, что разницы нет. Целительный эффект создаёт не металл, а точно выверенное воздействие на определённые энергетические точки. Главное, чтобы в процессе процедуры на поверхности иглы не образовывались окислы. Вот они могут быть токсичными.

Пока китаец рассказывал, Перминов успел раздеться, разуться и улечься на указанное место.

— Как я говорил при нашей первой встрече, основные проблемы у вас — это желчный пузырь и сердце. Кроме того, начало садиться зрение. Почки пока в порядке, печень и желудок подсажены, но если сократите количество острого, жареного, жирного и спиртного, они могут восстановиться самостоятельно. Ну и позвоночник. Вы чересчур много времени проводите в сидячем положении. Вам необходимо больше двигаться и непременно делать перерывы в работе, физкультминутки. В противном случае, лет через десять лёгкие боли в спине, которые вы сейчас порою ощущаете, станут невыносимыми. Тогда — тяжелое и дорогое медикаментозное лечение и, возможно, сложнейшая операция. А сейчас…

Хрустнула разрываемая бумага, и спустя несколько секунд Перминов ощутил несильный укол в области шеи. Потом, очень быстро, так, что мэр не успевал считать, последовали уколы под левой лопаткой, в области поясницы. Очень скоро Виктор Петрович уже не мог сказать, где и сколько раз его укололи.

— Теперь полежите двадцать минут, — вновь заговорил китаец. — Расслабьтесь, думайте о приятном. Я побуду рядом.

Перминов честно попытался отвлечься от повседневных проблем. И тут же накатило тепло во всём теле, лёгкая сонливость. Он даже задремал, не слыша ни перфоратора, ни матюков, ни тяжелого буханья сверху.

Проснулся мэр от настойчивого похлопывания по плечу.

— Просыпайтесь, Виктор Петрович.

Перминов открыл глаза. Ничего себе, он расслабился! Вновь по ушам резанул звук перфоратора, стали слышны разговоры за дверью. Китаец стоял где-то сбоку, вне зоны видимости.

— Вставайте, одевайтесь, — теребил он пациента. — как вы себя ощущаете?

Мэр поднялся, направился к кушетке, на которую сложил одежду. Чувствовал он себя сейчас на удивление хорошо. Нигде ничего не болело, не давило, не ломило.

— Замечательно себя чувствую, господин Ли. Как в юности.

— Вот и прекрасно.

В голосе китайца слышалось удовлетворение от выполненной работы.

— Приходите послезавтра в это же время, закрепим полученный эффект. И думаю, что ближайшие лет десять проблем со здоровьем у вас не будет. Но постарайтесь всё же не перебарщивать с излишествами. Даже тибетская медицина не всесильна.

— Скажите, господин Ли, — поинтересовался Перминов, — а супругу подлечить можно?

— Можно. Но это уже платно, поскольку в рамках нашего договора я свои обязательства уже исполнил. За её лечение я возьму с вас по минимальному тарифу. Вот наши цены, — китаец протянул мэру глянцевую брошюрку. — Для вашей супруги я сделаю скидку в двадцать процентов. Когда это здание будет отделано полностью и пойдёт нормальный постоянный поток посетителей, тарифы, как минимум, удвоятся. А сейчас у жителей посёлка есть уникальная возможность оздоровиться по дешевке. Ну и, конечно, для тех, кого я принимаю на работу, оздоровление будет проведено бесплатно. Если супруга ваша решится, пусть подъезжает завтра к одиннадцати часам. Ручаюсь, она не пожалеет.

Мэр уехал, а минут через пятнадцать в процедурную вошел начальник охраны Копытов, бережно ведя под руки пожилую женщину.

Китаец только глянул на неё и тут же подбежал сам. Помог добраться до кушетки, упрекнул:

— Разве можно так себя запускать?

— Так врачи… — тяжело, с одышкой, начала было женщина.

— Что — врачи? — не дал ей договорить целитель. — Вы ведь наверняка половину своих таблеток сами себе назначили.

— Так соседка посоветовала…

— А соседка что, врач? — разошелся китаец. — Давайте, слушайте соседку. Она ж больше понимает, чем доктор, который семь лет жизни на учёбу потратил. Болит у вас, может, и одинаково, а причины боли разные. И соседковы таблетки запросто могут вас в могилу загнать прежде срока. Осталось для полного комплекта только почитать эти мерзкие газетёнки типа «ЗОЖ», «Ваше здоровье» и прочие. Они годятся только печку растапливать, да ещё котам в лоток стелить. А то, что в них предлагается — за это продавцов судить надо и в Сибирь, на лесоповал. Вот где вредители!

Судя по виду Копытова, его жена как раз эти газетки почитывала и советы применяла.

— Фёдор Иванович, — повернулся целитель к Копытову, — сможете супругу раздеть до белья, да вот на этот стол уложить? Тогда я сейчас выйду на пять минут, чтобы вас не стеснять, а потом начнём лечение. И ходить сюда вам придётся долго.

Глава 6

Вероника Усольцева сидела на кухне. Небольшая двухкомнатная квартирка, купленная в небольшом городке на задворках страны, казалась ей сейчас огромной и неуютной. Зато на тесной кухоньке, где не вставая со стула можно дотянуться до любого шкафа, она чувствовала себя защищенной.

В духовке подходил пирог. Сегодня ей хотелось наплевать на все диеты и устроить себе пир, выставив на стол все самые вкусные и вредные излишества. Начиная с копчёного сала и заканчивая этим самым пирогом.

Собственно, в диетах Вероника не нуждалась. Даже убив в себе Дар, она не страдала склонностью к полноте. Сало и пироги она могла есть килограммами без малейших последствий для фигуры.

Да, фигура у неё сохранилась. Несмотря на разменянный четвёртый десяток, тело оставалось таким же, как и в двадцать лет: стройным, гибким, сильным, с гладкой упругой кожей. Если не считать неизбежные мелкие морщинки, то за прошедшее десятилетие она не изменилась. И седины в волосах ни одной ниточки, и вертикальный шпагат легко делает, и от пары-тройки отморозков отобьётся без особого труда.

Ухажеров — толпы. Наперебой зовут, кто на рюмку чая, кто на турецкие пляжи. Парочка даже под венец зазывали. Только не лежит к ним душа. Все мужики, несмотря на внешность, мускулатуру и толщину кошелька, казались пресными и скучными. Вероника изредка позволяла себе вспомнить год, прожитый в Подмосковье, и каждый раз понимала: пожалуй, это был самый лучший год в её взрослой жизни.

Валера… Он обещал позвать, когда решит выбраться на свет или просто определится со своим будущим. Но вот прошло уже десять лет, а от него ни слуху, ни духу.

Чтобы отвлечься от тягостных мыслей в ожидании пирога, Вероника потянулась и добыла с тумбочки пачку сегодняшней почты. Ничего особенного не ожидалось, но разобрать и выкинуть в мусорное ведро надо.

Рекламная газетка, несколько глянцевых листовок — мусор. Листок ЗОЖ — помоечная газетка, издаваемая мошениками от медицины — туда же. Счета за коммуналку. Что-то нынче рано их принесли, а суммы в бумажке заметно подросли. В сторону, потом оплатит. А это что?

Стильный конверт из плотной бумаги с наклеенными вручную марками отличался от всех остальных посланий. За десять прожитых здесь лет ничего подобного не приходило. Вероника поглядела получателя: никакой ошибки. Письмо адресовано именно ей. Отправитель неизвестный, какой-то центр нетрадиционной медицины из Сибири.

Рука уже апатично двинулась в сторону мусорного ведра, но тут Веронику словно подбросило на стуле внезапная догадка: нетрадиционная медицина, край географии. Кто ещё знает о том, что она имеет некоторый опыт ухода за больными? Конечно же…

Валерик!

Женщина вскочила со стула, чтобы куда-то бежать, но сумела взять себя в руки. Вернулась на место, вскрыла конверт. Распечатанное на принтере письмо сообщало о том, что Веронику Усольцеву приглашают на собеседование в Центр акупунктуры и нетрадиционной медицины в посёлок Халтурино Хабаровского края.

Имя не выделялось от прочего текста ни шрифром, ни положением, подпись на письме стояла живая. Это значит, что адресат не был впечатан позже в бланк массовой рассылки, а владелец этого центра не погнушался лично подписать письмо. Имя в подписи стояло китайское: Ли Хао. Но Вероника чувствовала, что Валерик по меньшей мере стоял рядом, когда письмо готовилось.

Запах горелого из духовки привел молодую женщину в чувство. Она метнулась к плите, оперативно срезала с противня подгоревший корж, разделила пополам, смазала кремом и вновь соединила. Украсила тем, что нашлось в закромах. Ну вот, теперь и впрямь можно праздновать. Тем более, что и повод нашелся.

Вероника порылась в дальнем углу шкафа, достала баночку с лучшим, сберегаемым для особых поводов чаем. Щедро, не скупясь, заварила полный чайник и принялась пировать. Наутро сбегала на работу, написала заявление на увольнение и тут же взяла отпуск за свой счёт. Уже вечером она сидела в вагоне поезда, идущего в Хабаровск. Максимум, пять дней, и она встретится с Валерой. Но даже если не встретится, станет работать в тамошнем Центре и обратно уже не вернётся.

Пожилой мужчина, издалека поглядев, как Вероника села в вагон, и сам вскочил на подножку, только на два вагона ближе к хвосту поезда. Раз девушка двинулась в путь, значит, она получила к этому повод. Значит, нужный ему человек либо уже объявился, либо вот-вот объявится.

***

— Ну вот и всё, госпожа Копытова, — сообщил китаец. — Сейчас вы здоровы. И если не станете питаться чужими таблетками, не станете верить проходимцам из газеток типа «ЗОЖ», то услуги медиков не понадобятся вам ещё долго. И постарайтесь побольше двигаться. У вас ведь есть огород?

— А как же, конечно есть!

— Вот и замечательно. Теперь вам здоровья для всех огородных дел хватит. А сила — это наживное. Чтобы силы вернулись, нужно зарядку делать, упражнения, да на том же огороде стараться.

— Вот спасибо! — обрадовалась женщина и двинулась было к двери, но на полдороги остановилась.

— А старика моего подлечите?

— Разумеется, но за деньги. Он своё право на бесплатное лечение пожертвовал вам, поскольку жить вам оставалось на тот момент недели две, не больше.

— Понятно, — кивнула госпожа Копытова.

Выходя пробормотала под нос:

— Вот жлоб!

А китаец проклятущий, оказывается, всё прекрасно слышал.

— А это вы зря, госпожа Копытова, — резко бросил он. — Бесплатные услуги развращают. Люди не ценят того, что получают даром, и вы тому прекрасный пример. Сколько денег вы потратили на врачей и таблетки безо всякой пользы, и не возмущались. А стоило получить полноценное, стабильное здоровье на халяву, и уже готовы обвинять меня во всех грехах. Вы неблагодарный человек, поэтому лечить я вас больше не стану даже за деньги. Ступайте.

Супруга начальника охраны фыркнула и бодро поспешила домой, пыхая праведным гневом. Уж она порасскажет подругам об этом вшивом докторе.

***

Никакой специальной рекламы на телевидении, в газетах и по радио Ли Хао не давал. В самом деле: какая может быть реклама, когда ещё даже один корпус не отделан внутри, когда территорию даже не начинали окультуривать, когда палат в стационаре лишь пара штук, а сопровождающих поселить и вовсе негде. Но потихоньку-полегоньку жители Халтуринского, успевшие приобщиться к традиционной китайской медицине и ощутить на себе целительную силу акупунктуры, принялись рассказывать об этом своим родственникам, друзьям и знакомым.

И поплыла-полетела по городам и весям Хабаровского края слава о чудо-клинике и её чудо-докторе. И потянулись мало-помалу в Халтуринск люди, каждый со своими болячками, со своими проблемами. И опять в посёлке все оказались довольны. Довольны хозяева гостиниц, у которых внезапно все номера, даже самые дорогие, оказались заполнены. Довольны просто жители, решившие сдать приезжим кто комнату, кто и просто угол. Довольны девушки, вдруг обнаружившие, что в недостроенной клинике требуются работницы в регистратуру. Даже жрицы продажной любви были довольны возросшим спросом на их услуги.

Исключительно довольна была Клава, супруга экскаваторщика Огнищева. Китаец обещал две недели трезвости, но вот пошел второй месяц, а её разлюбезный Захар к водке не то, что не прикасался, даже не смотрел в её сторону. А когда завершился аврал с прокладкой коммуникаций в клинику, огляделся по сторонам и принялся прикладывать руки к дому и двору. То забор поправит, то на сарае крышу починит, то треснутые стёкла в окнах поменяет. Зарплата в тот месяц вышла хорошая, да с премией — и ведь всю до копейки домой принёс, супруге да детишкам гостинцы накупил. Собутыльники пытались поначалу Захара в компанию зазывать, но со временем рукой махнули, да и пропали. И в доме в кои-то веки наступили мир и порядок.

Перминов ходил, словно нализавшийся сметаны кот. Как обещал китаец, так всё и происходило. Рабочие места — вот они, уже с полсотни человек в клинике работает. Приезжие налицо, деньги — тоже, обороты торговли растут, общепит открывает новые точки. Конечно, основные суммы достаются клинике. Но и посёлку перепадает немало. Все привезённые приезжими деньги, пройдя свой круг через гостиницы, магазины, клинику, налогами возвращаются в бюджет.

А как только закончится отделка первого здания, тут же встанет вопрос о покупке следующего. И опять прокладка коммуникаций, ремонт, отделка. И с каждым новым зданием будет расти число пациентов, расширяться посёлок. Глядишь, и впрямь городом станет.

Грёзы мэра прервал вызов по внутренней связи. Перминов помедлил, не желая расставаться со столь соблазнительными картинами, и все-таки заставил себя снять трубку. Дежурно спросил:

— Что случилось, Зинаида Евгеньевна?

— К вам посетитель, Виктор Петрович. Господин Ли.

Этого имени было достаточно, чтобы согнать с Перминова послеобеденную негу и создать предельно деловой настрой.

— Конечно, Зинаида Евгеньевна. Пусть войдёт.

Мэр положил трубку, и через полминуты вошел китаец. Вежливо поклонился, приветствуя хозяина кабинета. Добрался до начальнического стола, сел напротив и поздоровался:

— Добрый день, Виктор Петрович.

— Добрый день, господин Ли.

Перминов радушно улыбался, как заправский китаец.

— Как идут работы в вашей клинике?

— Замечательно, Виктор Петрович. — невозмутимо ответил китаец. — Строго по графику. Фактически, остался один этаж. А там, примерно в сентябре, будем думать о следующем здании.

— Замечательно!

Перминов был само радушие. Ещё бы! Его мечты исполнялись опережающим графиком.

— Мы могли бы подготовить черновик договора о купле-продаже, — предложил он.

— Это будет очень кстати, — улыбнулся в ответ господин Ли. — Но сейчас я к вам пришел по другому поводу.

— Внимательно слушаю, — посерьёзнел Перминов.

— Виктор Петрович, на вашем балансе числятся два интерната для детей с неизлечимыми болезнями. В том числе один с поражениями мозга или периферийной нервной системы.

— Да, есть такие. Мрачные заведения, тяжелые, — кивнул мэр. — Но позвольте поинтересоваться: для чего вам это понадобилось?

— Видите ли, Виктор Петрович, мне бы хотелось попытаться применить своё искусство к больным детям, — пояснил китаец.

— Это, безусловно, благородная цель, — согласился Перминов. — Но не будет ли это порою слишком жестоко? Вы возьмёте из интерната ребёнка, а потом, если не сможете вылечить, вернёте обратно.

— Я понимаю ваше беспокойство, — согласился господин Ли. — Но, поверьте, я не собираюсь проводить медицинские эксперименты на детях. Я точно знаю пределы моих возможностей, и буду брать только тех, кого наверняка смогу исцелить. Это и вам будет полезно. Представляете, какой уровень пиара!

Перминов представлял. Он уже в уме прикинул, как может поговорить с заведующими этими интернатами, чем надавить, чем подольстить. Каким образом оформить все необходимые документы, как умаслить органы опеки.

— Господин Ли, — начал он. — Думаю, что смогу посодействовать вам в вашей достойной восхищения миссии. Но для этого требуется некоторая подготовка, день или два. Как только у меня будет всё готово, я вам позвоню.

— Благодарю за понимание, господин Перминов, — сидя поклонился китаец.

Поднялся, по-европейски пожал начальнику посёлка руку и отправился к выходу. Выждав минуту, поднялся и мэр. Переобулся, вышел в приёмную и с удивлением увидел Зинаиду Евгеньевну.

Секретарша сидела с задумчиво-романтическим видом, держала в руках совершенной красоты чайную розу идеального золотистого цвета. Время от времени она подносила цветок к лицу и, прикрыв глаза, вдыхала нежный изысканный аромат. При этом лицо секретарши теряло неизменную желчность и стервозность и приобретало мечтательное выражение, свойственное, скорее, юным девам.

Перминову требовалось уйти, но ему не хотелось рушить эту идиллию. Наконец, он решился. Кашлянул негромко, чтобы не напугать женщину. Железная Леди, будучи застигнутой за несвойственным ей занятием, не дёрнулась, не смутилась. Бережно положила розу на стол.

— Представляете, Виктор Петрович, — задумчиво сказала она, — сегодня мне первый раз подарили цветы. Не ради праздника, не по обязанности, а просто как дарит мужчина женщине, признавая тем её истинно женскую натуру, умеющую ценить прекрасное.

И тут же, переключившись в рабочий режим, поинтересовалась:

— Вы уходите? Что говорить, если вас будут спрашивать?

— Скажи, ушел по делам. И это будет совершенно честный ответ. Сегодня меня можно не ждать.

Перминов попрощался с секретаршей и вышел на улицу, будучи абсолютно уверен: сейчас Железная Леди Зинаида Евгеньевна вновь наслаждается ароматом розы и любуется формой лепестков, впервые за много лет ощутив себя женщиной.

***

Мощный харвестер заглушил двигатель и на делянке наступила тишина. Повизгивание бензопил можно было не считать. Распахнулась дверца кабины и по трапу на землю спустился Федя Резинкин по прозвищу Барбаросса. Прозвали его мужики так за богатырское сложение, свирепый нрав и огненно-рыжую бороду.

— Где бензовоз, вашу мать? — крикнул он в пространство, добавив несколько традиционных эпитетов.

Витька Маслёнкин, сидевший на гусенице своего бульдозера с сигаретой в желтых редких зубах, сплюнул на землю окурок:

— Сломался на полдороге. Шеф к нему на вездеходе умотал, собирается на буксире тянуть.

— Писец, — хмуро выдал в пространство Барбаросса. — Норму не выдадим, к сроку не успеем.

— Шеф сказал — форсмажор, за снабжение заказчик отвечает, — возразил Маслёнкин.

— Я погляжу, что шеф скажет в день получки, — скептически заметил Резинкин.

Тут из-за ближних сосёнок донеслось тарахтение квадроцикла. Вскоре показался и он сам. На седле сидели мужики с соседней делянки. Позади мотылялся прицеп, на каждой кочке громыхая пустыми бочками.

— Где заправщик? — ещё издали закричал Паша Хренов. — У нас баки сухие!

— Не ори, — мрачно осадил его Барбаросса. — До утра ничего не будет.

— Ну и чё, — не расстроился Хрен. — Значит, сегодня выходной, а в воскресенье впахивать будем. У меня на выходной заначка была заначена, значит, сегодня употребим. Ща скатаюсь.

С заднего сиденья квадроцикла сполз Евтухин. Этого тракториста только по фамилии и звали. Имя у него, конечно, тоже было, но вот как-то так повелось. Евтухин отцепил прицеп, Хренов газанул и умчался за своей заначкой.

Пока он ездил, собрались остальные. И тоже не пустые. На стол у бытовки легла немудрёная закуска, первая бутылка разошлась по кружкам.

— Давай, мужики! — провозгласил кто-то.

И начался отдых.

Часа через четыре засумерничало, запрохладело.

— Костёрчик бы запалить, — заметил Евтухин.

— Ща организуем, — успокоил его Хрен. — Эй, молодые! Вот вы двое! Метнулись, взяли пилу и нарезали вершинника, пока совсем не стемнело. Давайте по-бырому.

Двое парней отправились исполнять. Где-то на краю делянки надсадно завизжала пила.

— Ишь, газует! — недовольно проворчал Хрен. — Спалит мотор. Как есть, спалит.

Внезапно визг пилы оборвался металлическим щелчком и тут же обратился жутким в темноте воплем.

Все побросали кружки-закуску и бросились на крик. Барбаросса добежал первым.

— Что случилось?

— Цепь лопнула, — нервно произнёс один из парней. — Ваське ногу захлестнуло.

Кто-то догадался притащить фонарь. В его желтом резком свете картина выходила жутковатая. Пила с пустой шиной валялась в стороне. Неудачливый Васька, подвывая, сидел на земле, придерживая глубоко врезавшуюся зубьями в икру пильную цепь. Штанина уже насквозь промокла, и с неё на землю капала чёрная при свете фонаря кровь.

— Ты и ты! — приказал Резинкин. — Взяли парня, отнесли к столу. Там свет нормальный. Какой трактор у нас жрёт поменьше?

— Трелёвочник новый, — доложил Евтухин.

— Значится так, мужики, — распорядился Барбаросса. — Бегом к тракторам, сливайте соляр из баков досуха и в трелёвочник. Надо Ваську к доктору везти.

— Так утром начальник приедет, на вездеходе и отвезёт, — возразил Хренов. — А трелёвочник до Халтуринского и обратно гонять — он удавится. И за горючку сдерёт, и за износ техники.

Барбаросса мгновенно рассвирепел:

— Начальник когда ещё приедет. А пока этот жлоб туда-сюда мотается, парень ноги лишится. Помнишь, как у Семёна Горелого было? А с начальником я сам разберусь. Вы что, ещё здесь? Бегом за соляркой!

Мужики разбежались выполнять. А Резинкин подошел к тихо скулящему Ваське. Спросил:

— Больно?

— Угу.

— Страшно?

— Страшно, — кивнул тот.

Ты не бойся. А насчёт боли — это пройдёт. Но сперва будет больнее. Цепь надо выдернуть.

Барбаросса плеснул водки в первую попавшуюся кружку до половины, сунул парню:

— Пей!

Тот хлебнул и закашлялся.

— До конца выпивай. Другой анестезии нет. Ну!

Васька, собравшись с духом, в три глотка выпил жгучую жидкость.

— Открой рот, — приказал Резинкин. — Шире!

Сунул меж зубов палку и велел: прикуси хорошенько. Прикусил?

И прежде, чем Васька кивнул, рванул цепь.

Парень взвыл сквозь деревяшку, но дело уже было сделано. Барбаросса ловко срезал штанину ниже колена, перетянул голень жгутом и намотал упаковку бинта поверх жутких с виду рваных ран.

Тишину ночи прорезало пронзительное завывание стартера, тут же сменившееся ровным тарахтением дизеля.

— Евтухин! — бросил в темноту Барбаросса.

— Здесь я, — выступил тот на свет.

— За рычаги сядешь?

Евтухин пожал плечами:

— Сяду, чо.

— Тогда садись. Дорогу до Халтуринска ведь знаешь? Ну, если что — я подскажу. Устанешь — скажи, поменяемся.

Евтухин подогнал трелёвочник поближе к балку. Резинкин поднял бедолагу, запихал его в кабину трактора. Сел сам.

— Витька! — крикнул напоследок Маслёнкину. — Ты за старшего. Если начальник приедет прежде, чем вернёмся — объясни ему всё. Только сперва словами, а если не поймёт — тогда уже по морде. Трогай, Евтухин!

Трелёвочник дёрнулся и покатил по разбитой колее в ночь.

Глава 7

Едва только рабочие закончили отделывать первые три комнаты, как в них появился жилец: тот китаец, что жил у Дарьи Федосеевны, переехал в недостроенный пансионат. Федосеевна с того не шибко грустила: у неё внучка с Васькой-доктором вот-вот в ЗАГС соберутся. Уж весь посёлок в курсе, а эти всё тянут кота за хвост. И, конечно, хлопот полон рот: свадьбу готовить, приглашения гостям слать. Так что китаец взял чемоданчик, да спокойно на новое место жительства перешел. И оказалось, что в этом чемоданчике уместились все его вещи.

Такой аскетизм жителям посёлка был совершенно непонятен, а потому вызвал массу пересудов. Кое-кто даже начал говорить, что в чемодане лежат деньги. Толстые пачки баксов. Не на рубли же, в самом деле, пансионаты покупать! Иные по пьяному делу решили проверить, что у китайца в чемодане. Но были пойманы охраной и сданы в отделение. Вместо вожделенных баксов получили по пятнадцать суток, и затаили злобу. На охранников, что своих же ловят, на Бульдога, который повёл дело так, что впаяли по максимуму, и, разумеется, на китайца. Это ж несправедливо, что у него чемодан баксов, а честному работяге похмелиться не на что! Но злобствовать местные бухарики могли сколько угодно. Делу это не мешало.

В маленьком поселке все на виду, а приезжие — тем более. И все до единого знали, что китаец встаёт в шесть утра, выходит на полянку перед зданием, делает какие-то хитрые китайские упражнения, тут же обливается холодной водой и уходит завтракать. А поскольку зарядку он делал обнаженным по пояс, то среди зрителей, повадившихся наблюдать — читай, подглядывать — за китайцем, очень скоро появилось немалое количество девчонок. Отчего-то проработанная мускулатура китайца, его сухое, жилистое тело нравились им больше откормленных туш местных ухажоров.

Правду сказать, китаец к местным девицам интереса не проявлял. И к дамам постарше не проявлял тоже, к их немалому разочарованию. Им только и оставалось, что тайком смотреть вживую на то, что прежде видели только в кино. Злые языки намекали о противоестественных наклонностях, но подтверждений тому не находилось даже у самых пристрастных.

И вот в один из летних субботних вечеров в одном из домов Халтуринска собрался девишник. Дома в посёлке были, в основном, частные. С большими дворами, с огородами. И, разумеется, с банями.

Сколько бы не издавали пожарники указов, но запретить людям элементарную гигиену они были не в силах. Соответственно, посиделки зачастую начинались с бани. И девишник не был исключением. Собственно, девишником он был только по названию. Девиц, в полном смысле слова, на нём не было ни одной. Зато молодух — все остальные. Сочные, гладкие, крепкие. Какие-то мужние жены, какие-то уже сходившие взамуж и благополучно вернувшиеся. А какие-то посчитали, что в наше время штампик в паспорте не обязателен.

И вот сидели семеро молодых женщин, возрастом не старше двадцати пяти на полках. Все раскрасневшиеся от жара, все в модных войлочных шапках — не столько ради спасения от жара, сколько для того, чтобы убрать под них мешающиеся в парилке волосы. Под потолком плавали клубы пара, а когда они иссякали, кто-нибудь почерпывал ковшом из колоды, да плескал на каменку.

Горячий пар выгонял изнутри на гладкую упругую кожу капельки пота. Они росли, увеличивались и, наконец, скатывались струйками куда-то вниз. Наконец, одна заявила:

— Всё, девки, я — пас!

Черпанула из сорокалитрового бидона ледяной воды, да под собственный восхищенный визг окатила спину и плечи. Выдохнула с наслаждением:

— Уф-ф, хорошо!

Плеснула ещё — на полную аппетитную грудь, черпанула воду пригоршней, швырнула себе в лицо, отфыркалась и, довольная, отправилась в предбанник. Уселась за покрытый клеёнкой стол, налила себе из полуторалитровой бутыли в высокий стакан пива. Сделала несколько больших глотков, загрызла горстью чипсов и блаженно откинулась на скамейке.

Вскоре к ней присоединились и все остальные. Расселись вокруг стола, выпили — кто пива, кто кваса, а кто и беленькой. И начался обычный трёп обо всём. Собрали все слухи, обсудили все сплетни, и в конце концов речь зашла о китайце. В посёлке он уже примелькался, но настолько сильно выделялся что назвать его своим, местным, никто не мог.

Что среди поселковых мужиков, что среди тех же китайцев, господин Ли выглядел белой вороной. Он скорее походил на героев китайско-корейских дорам, что крутили порой по местному телевидению: всегда хорошо одет, всегда тщательно выбрит, всегда безукоризненно вежлив, а если попытаться ему хамить, то ещё и до крайности ехиден. Два-три слова, и народ вокруг хохочет, причём над своим же, местным. А китаец лишь непроницаемо улыбается и уходит.

А что, девчонки, — заявила вдруг Анжелка, разбитная деваха впечатляющих форм. — кто из вас ходил на китайца смотреть?

Все замолчали, лишь недоуменно переглядывались меж собой.

— Неужели никто? — подначивала подруг Анжелка. — Может, бабы зря по нему сохнут? Может, у него мышцы накладные.

— Хорош сочинять-то! — попыталась осадить её Машка.

Та уже побывала замужем и в некоторых вопросах считалась в компании экспертом. Но Анжелку после третьей понесло, да так, что не остановишь.

— Айда, девки, завтра поглядим: настоящий он или нет, — предложила она. — Кто за? Поднимай руку!

И первая проголосовала за своё же решение. Заодно и задремавшей своей соседке руку подняла.

— А? Что? — встрепенулась та.

— Ничего, спи уже, — хохотнула Анжелка. — В общем, завтра в шесть у речки, у труб. А сейчас я в баню.

Поднялась, скинула простыню, потянулась и пошлёпала в парилку.

***

Уже рассвело, часы в телефоне уже показывали без пяти минут шесть, а девчонки всё не шли. А ведь договаривались! Анжелка громче всех кричала о том, что надо сбегать поглядеть. И где она теперь? Её чуть ли не силой заставили присоединиться к компании. И вот наступило утро, она стоит на условленном месте. А компании что-то не видно.

И посиделки-то были скучные, хотя подружка Валентина обещала веселье. Ну какое удовольствие пить водку и потом в пьяном виде идти париться? Она, Агата, и так-то спиртное не любит, а выпивку в бане и вовсе не признаёт. К счастью, удалось накануне отбрехаться даже от пива и скучать весь день: не больно-то весело быть единственной трезвой в компании пьяных подруг.

Одно хорошо: баня и впрямь была знатной. Пар лёгкий, сухой. Агата напарилась всласть. И на полке понежилась, пока остальные наливались кто чем, и вениками похлесталась, и в завершение процедур ледяной водой облилась. А потом лишь сидела, прихлёбывая под видом пива сладкую газировку и с тоской ожидая окончания посиделок.

Цифры на телефоне приближались к шести. Давно уже было понятно: никто не придёт. Ждать дальше смысла не имеет. А идти подглядывать в одиночку и страшновато и стыдновато. В толпе это как-то проще, и ответственность, в случае палева, делится на всех.

Парень причесал к трубам без минуты шесть. Дышал тяжело: не то хиляк, не то бежал издалека. Спросил, остановившись на секунду:

— Ты смотреть?

— Ага, — кивнула Агата.

— Айда вместе!

-Айда.

Кусты рядом с площадкой, на которой тренировался китаец, разрослись знатно. Оставалась опасность вляпаться, но с тех пор, как старый пансионат стал новой клиникой, плотность минирования кустов резко снизилась. Отчасти, потому, что по периметру клиники стала ходить охрана. А ещё потому, что пойманных на месте преступления заставляли убирать и за собой, и за более шустрыми засранцами. Тех же, кто наотрез отказывался от общественно-полезных работ, передавали в органы правопорядка с оформленным протоколом задержания. Мол, не хочешь пару часов потрудиться здесь, иди на трое суток мести улицы с отметкой в личном деле об административном правонарушении.

Агата и незнакомый парень пробрались в кусты и замерли, глядя на отчасти открывшееся им зрелище. Отчасти — потому, что высовываться из кустов было, всё-таки, чревато. А если глядеть из глубины, то те же самые листья, что скрывали любопытных, мешали разглядеть детали. Но и того, что было видно, хватало для восхищения. Тренировочный комплекс китайца мало чем отличался от сцен того же Брюса Ли в боевиках. Отличие лишь в том, что этот китаец был один.

Видимо, кто-то из них двоих, парень или Агата, оказался неосторожен. Потому, что после нескольких минут упражнений китаец подошел к кустам, за которыми прятались любопытные, и на чистом русском потребовал:

— Выходите!

Агата помедлила: она точно не высовывалась. Может, это парень сплоховал? Пусть тогда он и выходит. А китаец не унимался:

— Вас двое. Выходите оба, если не хотите проблем.

Агата закусила от досады губу, и — деваться всё равно некуда — принялась пробираться на свет. Туда, где стоял, уперев руки в бока, китаец.

Девушка выдралась из кустов на открытое пространство и поглядела в сторону. Там, всклокоченный и хмурый, выбирался её случайный сообщник. Агата мысленно ахнула и принялась поправлять причёску. И лишь закончив с этим важнейшим занятием, взглянула на китайца. А взглянув, уже не смогла отвести глаз.

Разумеется, на картинках в интернете она видела и раскачанных до неприличия мужиков, и высушенных перед соревнованиями бодибибилдеров. И статую Аполлона разглядывала — тоже на картинке. Но такого гармоничного и от того красивого тела не видела никогда.

Ни грамма лишнего веса, ни единой жиринки, только рационально и грамотно развитая мускулатура. Гладкая, плотная, чуть блестящая кожа характерного национального оттенка. Идеальная осанка, прямой взгляд и ни одного украшения. Ни колец, ни цепей, ни модных нынче у парней серёжек в ухе. И вся эта роскошь не где-нибудь на экране монитора, а то и вовсе бюджетного смартфончика, а прямо перед глазами в натуральную величину. И не фотки, а динамика, вызывающая перманентный эстетический оргазм. Тело движется, тугие мускулы перекатываются под кожей — просто бери да влюбляйся.

Агата буквально заставила себя отвести взгляд. И это она ещё не разглядывала лицо. И ноги у китайца скрыты свободными спортивными штанами. Рядом с ней прозвучал тоскливый вздох. Вряд ли парень думал о том же, о чём и она, но завидовал китайцу однозначно.

— Ну что, насмотрелись? — насмешливо спросил предмет вожделения почти всех девиц и дам Халтуринска.

И тут парень сделал то, о чём Агата не подумала бы никогда. А и подумала бы, то не решилась сказать вслух. А вот он смог.

— Господин Ли! — шагнул он вперёд.

Китаец заинтересованно повернул к нему голову. Агата тоже заинтересовалась.

— Господин Ли, вы можете научить меня этому? Тому, что вы сейчас делали?

Эта фраза вызвала у Агаты восхищение: так просто! И зачем подглядывать, когда можно попроситься в ученики? Гениальный ход!

— Именно такому — нет. По крайней мере, не сейчас. Твоё тело не справится с нагрузкой, его нужно сперва подготовить. Но могу показать комплекс упражнений нижней ступени. То, с чего нужно начать.

— А ваш сегодняшний комплекс, это… — благоговейно поинтересовался парень.

— Восьмая ступень. Скорость продвижения зависит от усердия адепта.

— И сколько вам потребовалось времени? — не унимался парень.

— Десять лет, — спокойно ответил китаец. — Так что, начнёшь тренировки?

— Да! — радостно воскликнул новый адепт китайской гимнастики.

Парень воткнул правый кулак в левую ладонь и поклонился:

— Учитель!

— А ты? — китаец перевёл взгляд на девушку.

Та уже успела сообразить: вот самый верный способ приблизиться к телу. А заодно и себя поднять на уровень повыше.

— Учитель! — она повторила жест парня и поклонилась.

Китаец хмыкнул:

— Что ж, в таком случае приходите в шесть вечера сюда, на это место. Я дам вам первый урок.

Разумеется, Агата пришла. Заранее поддела под свободное трико шортики-велосипедки в обтяг, натянула плотно облегающий грудь спортивный лиф. Она так и не могла запомнить название: не то бра, не то брэ. Уже там, на площадке у клиники, скинула лёгкую олимпийку, стянула трико, продемонстрировав китайцу свою не самую плохую фигуру. Но, кажется, впечатления на него не произвела. Зато парень, с которым она встретилась утром, то и дело на неё пялился, за что получал справедливые и болезненные замечания учителя.

Агата тоже схлопотала несколько ударов лёгкой бамбуковой тросточкой по рукам, ногам и спине. И после этого прекратила отвлекаться на ерунду, полностью сосредоточившись на правильном выполнении упражнений.

Разумеется, Агата не преминула подколоть девчонок: мол, вы не пошли, а я — вот. Но те лишь отмахнулись с равнодушным видом, чтобы потом позлословить на следующих посиделках. А сама Агата назло им продолжила ходить на занятия к китайцу и сама не заметила, как втянулась.

Спустя месяц рядом с клиникой появилась специальная площадка для тренировок, а на занятия ходило уже человек десять. Агата и тот парень, Антон, теперь числились в старичках, соревнуясь меж собой: кто первым перейдёт на вторую ступень.

***

Надвигалась осень. Дела шли размеренно, приближая момент запуска первого здания в полную силу. В связи с этим волновались жители посёлка, интересуясь перспективами денежной работы. Нашлось дело для дорожных строителей: восстанавливать асфальтированные дорожки на территории пансионата. Не на всей пока, только на непосредственно прилегающей к административному корпусу. Но и этот небольшой, в общем, объём работ взбодрил местную контору.

Водопроводчики и энергетики, прикинув объём работ, начали из прибыли, в кои-то веки задержавшейся на банковских счетах, закупать материалы для следующего этапа. Бригадир отделочников пошел в обход по следующему корпусу, прикидывая объём и очерёдность работ и составляя смету на материалы.

Китаец, несмотря на свою извечную невозмутимость, по уверениям близко с ним общавшихся людей, тоже был доволен общим состоянием дел. Поток жаждущих исцеления граждан лишь возрастал, стабильно принося деньги на продолжение стройки.

И вот однажды ранним утром, когда господин Ли только что закончил свой ежедневный комплекс упражнений и направился в свои комнаты, чтобы позавтракать и подготовиться к новому дню, тишину над профилакторием нарушил рёв тракторного дизеля и лязг гусениц. Китаец обернулся. Прямо к административному корпусу по недавно расчищенной площадке для тренировок, по только что приведённым в порядок дорожкам, пронёсся трелёвочный трактор. Лихо развернулся у входа в здание, взломав свежеуложенный асфальт.

Из трактора высунулся здоровенный мужик с рыжими патлами до плеч и густой рыжей бородой. Спрыгнул на землю и бережно вытащил парня, габаритами немногим меньше себя. Парень явно был в отключке. На левой икре неумело намотан бинт, под коленом — жгут.

Мужик с парнем на руках потопал на крыльце сапожищами, обваливая с них куски засохшей грязи, и принялся пинать дверь, зычно голося при этом:

— Эй, хорош спать! Вставайте, мать вашу, пока больной не помер.

Глава 8

— Прекратите ломать дверь, — раздалось за спиной Барбароссы, — иначе замена будет за ваш счёт.

— Где вы там шляетесь? — не замедлил с ответом Резинкин. — Тут человек погибает!

— Здесь санаторий, а не скорая помощь, — возразил китаец. — А будете хамить — ляжете на месяц в хирургическое со множественными переломами.

Если бы у Барбароссы не было на руках парня, он бы уже кинулся в бой. Но пришлось сдержаться. Резинкин скрипнул зубами и пообещал себе разобраться с узкоглазым позже.

Тем временем, китаец отпер дверь. Барбаросса шагнул было внутрь, но был остановлен всё тем же китайцем. Тот легко, без видимых усилий упёр ладонь в грудь мужику, и тот встал, не в силах преодолеть хлипкое, казалось, препятствие.

— Переобуйся! — велел китаец.

Выставил на крыльцо безразмерные больничные шлёпанцы и добавил:

— Нечего тут грязь таскать. Небось, не в лесу.

А потом легко взял из рук опешившего Барбароссы ношу. Распорядился:

— Войдёшь — полчаса в холле посиди, я к тебе выйду. Поговорим.

И удалился с Васькой на руках. За его спиной закрылась серая казённая дверь.

Резинкин глянул на себя, на принесённые им комья грязи, выругался и, усевшись на бетон, принялся стягивать со взопревших ног изгвазданные сапоги. Размотал грязные портянки, разложил их на крыльце и, втиснув свои лапищи в шлёпки, вошел в клинику.

Интерьеры его нисколько не поразили. Больница и больница, ничего особенного. Разве что тихо в коридорах и очень чисто. Федя взглянул на себя и осознал, что он самим своим присутствием нарушает стерильность холла. Пол вокруг него тут же покрылся кусочками грязи, сосновыми иголками, травинками и чёрт знает, чем ещё.

Вначале Резинкин хотел сразу, не слушая никого, рвануть на поиски доктора и Васьки, но увидав, как уничтожается строгая больничная чистота, превращаясь на глазах в антисанитарию, притормозил. Понятно ведь: кому-то придётся заново мыть полы, а чужой труд Федя привык уважать, требуя при этом, чтобы его труд уважали в ответ.

Он снял куртку, свернул подкладом наружу, чтобы меньше сыпалось мусора и осторожно присел на кресло, боясь раздавить. Всё же, с его ростом и комплекцией, вес выходил за сотню килограмм. Но нет: ни сиденье, ни спинка даже не скрипнули под его тушей.

Сидеть пришлось не меньше получаса. Снаружи донёсся звук подъехавшей машины. Открылась дверь, вошли двое санитаров с носилками, скрылись за поворотом коридора. Вскоре они вернулись. На носилках лежал Васька. Парень был в отключке, поговорить с ним не получилось.

Вскоре пришел и китаец, одетый в белоснежный халат. На лице лёгкая усталость. Увидел Федю, увидел усыпанный мусором пол вокруг него, покачал укоризненно головой, но говорить ничего не стал. Пригласил жестом пройтись.

Резинкин с китайцем вышли на крыльцо. Ваську на носилках санитары грузили в «скорую».

— Полежит пару недель в больнице. Повреждения больше поверхностные, — пояснил китаец. — Ничего страшного не произошло. А вот со жгутом ты напортачил. Его можно максимум час держать, потом нужно ослабить или вовсе снять, чтобы кровообращение восстановилось. А ты? Еще немного, и прыгал бы твой парень на одной ножке, как тот зайка. Только доктора Айболита у нас нет, чтобы новую пришить.

Барбаросса, услышав это, густо покраснел. Надо ж было так опростоволоситься! А китаец тем временем спустился с крыльца, на котором живописно разместились грязные сапоги да вонючие портянки, и пошел не спеша по асфальтированной дорожке. Асфальт, сразу видно, уложен был совсем недавно.

Тракторист замялся было, остановившись в чистых тапках на краю крыльца, но китаец поманил за собой:

— Не бойся, найдётся, кому помыть твои шлёпанцы. К тому же, я не собираюсь тебя таскать по болотине. Исключительно по дорожкам парка.

Резинкину ничего не оставалось, как пойти рядом.

— Я восстанавливаю этот недостроенный пансионат, — зачем-то начал рассказывать китаец. — Заметь, исключительно на свои деньги. Видел, как отделан первый корпус? Скоро начнётся работа со вторым. Можешь поглядеть, как выглядел первый до того, как начались работы.

Он махнул рукой вбок. Федя посмотрел, больше из вежливости. Действительно, удручающе зрелище. Если из такого китаец умудрился сделать полноценную работающую больницу, это заслуживает уважения.

— Теперь мы взялись за благоустройство территории. Вот видишь — только что положили свежий асфальт. Теперь по нему можно вполне комфортно ходить даже в тапочках. Потом я поставлю скамейки, урны, клумбы с цветами. Вырублю дикий лес и посажу акацию. Сделаю зелёные газоны, на которых при желании можно будет посидеть и даже полежать.

Тут китаец и Барбаросса дошли до трелёвочника. В кабине мирно дрых Евтухин. Трактор стоял, развернувшись пассажирской дверцей ко входу в первый корпус, и вокруг него валялись выдранные гусеницами куски свежего асфальта. Дальше, насколько можно было видеть, асфальт на дорожке был посечён грунтозацепами траков.

— Я положил асфальт. Положил для того, чтобы людям, которые приезжают сюда лечиться, было удобно гулять. А ты…

Китаец резко развернулся к Феде и ткнул его в грудь неожиданно твёрдым пальцем.

— Ты уничтожил мой труд, труд людей, которые всё это делали. Пустил на ветер мои деньги, которыми я оплатил работу людей. Между прочим, это строили жители Халтуринска. Как ты думаешь, что они сделают, если узнают?

Резинкин невольно поёжился. Реакцию работяг он знал наверняка. Федя и сам бы постарался как следует начистить морду тому, кто испортит его работу.

— Идём дальше, — фактически приказал китаец, и Федя оказался не в силах сопротивляться этому приказу.

По испохабленному гусеницами асфальту идти в шлёпках оказалось намного сложнее.

— Мы почти уже пришли, — сообщил китаец. — Вот, смотри.

Довольно большой участок с аккуратно подстриженной травой был буквально разодран гусеницами. А на месте, где трелёвочник поворачивал, и вовсе отсутствовал здоровенный кусок дёрна.

— Красота, правда? Сюда приходят ребята из посёлка. Мальчишки, девчонки. Я учу их владению своим телом. На этом газоне мы занимались. Сегодня занятия не будет. Из-за тебя.

Твёрдый палец опять больно ткнул Резинкина в грудь.

— И что ты от меня хочешь? — возмутился Барбаросса. — Я же не специально!

— Сделать по дурости ничуть не лучше. Ты испортил, ты принёс убыток. Теперь ты должен исправить то, что сделал.

В принципе, нужно признать, китаец был прав. Но душа Барбароссы яростно воспротивилась принуждению.

— А ты заставь! — бросил он и внутренне приготовился к драке.

Вот только драки не случилось. Хотя служил Резинкин в десанте и приёмчики знал, хотя силушкой от природы был не обижен, хотя по натуре человеком был резким, он ничего не смог сделать. Не прошло и пяти секунд, как Федя уткнулся носом в ком вывороченной гусеницами земли, подвывая от боли в заломленной за спину руке. Как это произошло, он даже не понял. А китаец снял захват и отступил на шаг, позволяя лесорубу подняться.

В груди у Барбароссы вскипело. Он кинулся вперёд и через пять секунд вновь лежал в той же позе, только заломленной оказалась другая рука.

Гнев застлал Федин взгляд кровавой пеленой. Резинкин зарычал и бросился на китайца, намереваясь сломать, вбить по ноздри в мягкую влажную землю. Он сумел нанести несколько ударов, но ни один из них не попал в цель. А потом что-то случилось и свет погас.

Очнулся Федя минут через пять. Китаец стоял неподалёку, прямой, аккуратно причёсанный, в безукоризненно белом халате.

— Ты трижды проиграл, — сказал китаец. — И проиграешь ещё, сколько бы не пытался. Ты должен исправить сделанное. Ты хотел, чтобы тебя заставили. Я выполнил твою просьбу. Теперь делай.

— Но… как?

Внутренне Резинкин был согласен с китайцем: напакостил — исправь. Ладно, полянку он поровняет, траву новую посадит, даже подстрижет. А что делать с асфальтом? Так-то Федя мог бы и на укладчике поработать, и катком порулить. Но где взять, к примеру, каток? А где взять асфальт?

— Твои проблемы, — пожал плечами китаец. — Не можешь сделать руками — заплати.

Резинкин выпучил глаза:

— Это же… это же такие деньжищи!

— Да, — равнодушно согласился китаец. — Я их уже один раз платил. Теперь придётся платить ещё раз. Счёт я предоставлю. Сомневаешься — оформим судебное решение. Денег нет — отработай.

— Но ведь сезон! — почти что взмолился Барбаросса. — Что я зимой делать буду, на что жить?

— Ничего, до весны у меня поработаешь. Меньше буду из заработка удерживать, легче станет деньги на водку выкраивать. С голоду не помрёшь. Жильё дам. Не понравится — в посёлке снимай. Но там свободных комнат сейчас мало и берут дорого, а потом будет ещё меньше и ещё дороже.

— А если я откажусь? — вдруг предположил Резинкин. — Ты меня не заставишь!

— Тогда, — равнодушно сообщил китаец, — я стребую эти деньги с твоих начальников. А они возьмут с тебя вдвойне. Или даже втройне. И они точно смогут тебя заставить. Им проще будет заплатить мне и поставить тебя на счётчик.

— А если… — начал было Резинкин, но китаец его перебил.

— Решай до завтра. Утром выйдешь на работу или я пойду к твоим начальникам.

И ушел. Разбудил Евтухина. Показал ему, как аккуратно и с минимальным ущербом для асфальта выехать с территории пансионата. Евтухин уехал, а Федя всё стоял и никак не мог решить, что же ему делать дальше.

В конце концов, решил для начала привести себя в порядок. Взял свои сапоги, взял портянки, ушел к реке. Нашел подходящую полянку: укромное, отовсюду закрытое местечко, удобный спуск к воде. Разделся до трусов, ополоснулся в реке, простирнул портянки, вымыл сапоги. Потом вошел во вкус и, пока портянки сохли на июльском тёплом ветерке, вычистил штаны и анорак. Наконец, условно чистый и свежий, почувствовал себя человеком и отправился прогуляться. Было нужно поесть и определиться с ночлегом: раз Евтухин уехал, обратно, на делянку, придётся добираться с попутками. А они уезжают в лес рано утром.

Ко входу в главный корпус подкатил УАЗик-«буханка». На боку в белом круге красный крест. Китаец, одетый в идеально сидящий костюм, вышел из дверей, сел в машину рядом с водителем. Наверняка собрался на обед. Деньги у Феди были, но ходить искать столовку ему не хотелось. Он подошел к машине, спросил:

— Можно с вами?

— Садись, — всё так же равнодушно ответил китаец.

Федя открыл дверцу салона, сел на сиденье санитара. Машина тронулась и покатила по асфальтовой дорожке. Подпрыгнула там, где разворачивался трелёвочник, потом простучала по насечённому гусеницами асфальту и свернула куда-то в сторону Халтурино.

Ночь прошла без сна, и Резинкин вскоре задремал, убаюканный покачиванием «буханки». Проснулся лишь тогда, когда машина остановилась. Где они оказались, он не знал. Отсыпанная гравием дорога привела к железной ограде с облупившейся краской. Незнакомый мужик отворил скрипучие ворота, и УАЗик проехал дальше, к стоящему в глубине двора двухэтажному дому, похожему сразу и на детский сад, и на больницу.

Дом был неухоженным. Во многих местах с фасада осыпалась штукатурка. Крыша носила множественные следы латок. Многие окна были с треснутыми стёклами, заклеенными где мастикой, где лейкопластырем. Несколько окон и вовсе закрасили изнутри белой краской.

Китаец вышел, и Резинкин зачем-то вышел следом. Он уже догадался, что здесь никакая не столовая, и теперь ему захотелось понять: куда это катается странный человек? Для чего надел шикарный костюм?

Китаец открыл тяжелую железную дверь и шагнул внутрь. Федя перехватил дверь и едва не упустил — такой мощной оказалась пружина. Он осторожно, чтобы не долбануть, прикрыл за собой дверь и по деревянной лестнице со скрипучими ступенями поднялся на второй этаж.

Ещё на первом этаже Барбароссу шибанула ядрёная смесь запахов: лекарства, сырость, экскременты, хлорка. От этого коктейля он даже немного притормозил не увидел, куда делся китаец, лишь пустой коридор и ряд одинаковых белых дверей, некогда крашенных белым, а теперь изрядно облезлых. Куда идти было совершенно непонятно, и Федя дёрнул ручку первой попавшейся, с измазанным краской синим ромбиком на филёнке и цифрой «1». Дёрнул — и тут же, с ужасом отшатнувшись, закрыл.

Дети. Больничная палата, в которой сидят, лежат больные дети. Но только больны не простудой, не кашлем и насморком. Пустые глаза, дерганые движения. У одного парнишки ниточка слюны тянется из уголка рта. Кто-то просто лежит неподвижно, кто-то методично раскачивается из стороны в сторону.

Это зрелище было во сто раз хуже, чем виденное на войне, где Барбароссе случилось побывать. Подписал контракт по глупости, воевал до первого серьёзного ранения. Насмотрелся на всякое, но такого ужаса не видел даже там. Хуже всего оказалась полная беспомощность Резинкина. Не в кого стрелять, некому дать по морде, а других способов изменять реальность Федя не знал. Он чётко понимал: с такими болезнями, с такими детьми он не сможет сделать ничего. И от этого понимания на душе становилось ещё гаже.

Из прострации Федю вынул скрип открывающейся двери. На ней была табличка «Заведующая». Из двери в коридор вышел китаец и невысокая полноватая пожилая женщина. Женщина увидела Резинкина, нахмурилась было, но китаец тут же сказал:

— Он со мной.

Хмуриться женщина не перестала, но и не сказала ничего на предмет присутствия посторонних. Открыла дверь в палату, откуда только что выскочил Федя и вместе с китайцем вошла. Дальше происходило нечто такое, что полностью выходило за рамки представлений Резинкина о медицине. Китаец подходил к каждому из детей смотрел на него пристально, иногда клал руку на лоб и шел дальше. Федя не стал входить в палату, но смотрел через дверь, не отрываясь.

В завершение осмотра китаец указал на двоих, добавив на словах:

— Этих заберу. Остальные безнадёжны.

Тут же появились другие тётки, натащили тёплых вещей, принялись одевать мальчишек, словно кукол. Вывели в коридор. Китаец взял одного на руки, глянул на Барбароссу. Тот, наконец, сообразил, что от него требуется. Поднял второго и понёс его в машину. Там детей усадили на сиденья, пристегнули ремнями, погрузились сами и двинулись в обратный путь.

На этот раз машина ехала намного дольше, чтобы не трясти пассажиров. Резинкин это оценил: китаец не сказал ни слова, водитель сам всё сообразил. Понимающий оказался. Но так или иначе, доехали. Вынесли детей из машины, и Барбаросса так и не понял: осознали они сам факт переезда или нет.

Новых пациентов отнесли наверх, на предпоследний этаж: на последнем ещё шли работы. Набежали медсёстры, приняли пацанов, утащили мыть, кормить и одевать. Казённую одежду сложили в старую ветхую наволочку. Китаец протянул тюк Резинкину:

— Отнеси в машину. Пусть отвезут обратно в интернат.

Еще утром Федя бы взбунтовался, но сейчас молча взял наволочку и понёс вниз. А китаец вдогонку сказал:

— Потом приходи в сто шестой кабинет, оформляться.

Глава 9

Когда в посёлок приходит рейсовый автобус, это всегда событие. Даже если оно случается дважды в день. В Халтуринский автобусы приходили трижды, и к каждому на лавочки напротив автостанции собирались окрестные бабки. Поглядеть, кто приехал, поязвить в адрес отъезжающих, подготовить материал для сплетен и отшлифовать заготовки меж собой. Потом бабки расходились по посёлку и доносили свою информацию до страждущих ушек.

Больше всего бабок собиралось к Хабаровскому экспрессу. Ещё бы: самые интересные люди, самые интересные сплетни. А бывает и такое, чего никто не ждёт.

Нынче с экспресса помимо прочего вполне обыкновенного народа сошла молодая женщина. Стройная, красивая — глаз не отвести. В коротком платье, на ладонь выше колена. Через плечо сумочка, в руках небольшой чемодан. Бабки тут же зашептались:

— Во, уже проститутки к нам приезжают!

Женщина бабок проигнорировала, словно бы их и вовсе не существовало. Огляделась по сторонам и направилась к стоянке такси.

В Халтуринске таксистов как таковых не было. Но несколько человек приезжали к Хабаровскому автобусу в расчете срубить бабла с приезжих. Посёлок небольшой, местным проще дойти куда надо пешком. Полчаса, ну сорок минут — и на месте. Причём, бесплатно. А вот понаехавшие этого не знают, берут по привычке такси, и платят. Вот и Петя Проскуряков ездил таксовать. Его машина давно уже просилась на свалку. А так, глядишь, на новую насшибает.

— До пансионата довезёте? — спросила женщина молодого парня за рулём изрядно поезженной праворукой «Тойоты».

— Садись, красавица! — откликнулся Петя с неожиданно прорезавшимся кавказским акцентом. — Быстрее ветра домчу!

— Лучше просто довези, — усмехнулась клиентка и села назад, за спиной водителя.

Тот скривился: интересная беседа с возможными последствиями явно срывалась. Но дело есть дело: подрядился — вези. И тронул машину с места.

Глядеть на пассажирку даже в центральное зеркало не получалось, и это добавляло досады. А раз так, Петя решил компенсировать неудачу деньгами. Но едва он свернул, рассчитывая как следует покатать девку по посёлку и слупить с неё две-три цены, как она тут же подала голос:

— Пансионат в другой стороне.

— Там ремонт, дорогу делают, — привычно отболтался таксист.

— Враньё, — неожиданно жестко заявила пассажирка. — Вези нормально. Будешь мухлевать — останешься без денег.

Вроде, нормальное требование. Сделай дело по-честному, получишь честную оплату. Но Петю такая постановка вопроса почему-то возмутила. Будет ещё какая-то цаца указывать ему, куда ехать! Он резко затормозил, потребовал:

— Выметайся. Никуда не повезу!

Женщина вышла из машины, аккуратно закрыла дверь, с улыбкой сказала в открытое окно:

— Жадное хамло.

Без негатива, без угрозы. Словно диагноз поставила. Легко подхватила чемоданчик и отправилась в свой пансионат. Даже не обернулась, стерва. Ну ничего, пусть побегает с грузом, по жаре-то. А он намекнёт паре пацанов: мол, чикса богатая через посёлок топает. Зачем? Затем. Ибо нефиг.

***

— Девушка, вы сильно спешите? — с нагловатой развязностью спросил белобрысый парень. В прошлом наверняка спортсмен, сейчас оплывший и разжиревший.

Троица явных гопников встала поперёк улицы. И обойти-то нельзя: с одной стороны забор, с другой — разрытая канава, липкая и скользкая глина. Грязища такая, что завязнуть — запросто, а убежать от банды не выйдет.

— Я сильно спешу, — сухо произнесла девушка.

— Да чё ты ломаешься, — не выдержал один из компашки, отличающийся особо быдляцким видом. — Тебе понравится, отвечаю.

Вероника чётко понимала: без драки уйти не удастся. Сзади наверняка уже подходит ещё один. Схватит со спины, зафиксирует руки, и тогда работать придётся предельно жестко. Ломать носы-руки-ноги-рёбра, организовывать сотрясения и прочие повреждения различной степени тяжести. А это уже статья. На то, что такие действия зачтут за самооборону, рассчитывать глупо. И даже не это главное. А главное то, что она засветится в полицейской сводке, с этой сводкой её имя пойдёт наверх и привлечёт внимание совсем других людей. А как раз внимание-то ей сейчас и не нужно. Значит, надо не ждать, а действовать быстро, эффективно и сразу делать ноги.

Она поставила чемодан, скинула с ног босоножки, пожалев о том, что тяжелые ботинки на толстой подошве остались на вокзале, в камере хранения.

— Во, сразу раздевается! — гыгыкнул малолетний быдлёныш. — Понимающая тёлка.

Главарь гопников посмотрел Веронике за спину. Значит, четвёртый уже подкрался и готов действовать. Ну и Веронике нечего медлить. Она стремительно пробежала вперёд, уклонилась от неплохого, но чересчур медленного встречного удара и воткнула крайнему кулак в подвздошье. Тот хэкнул и согнулся пополам,

Пока остальные пытались развернуться в её сторону, Вероника, прикрываясь тушей крайнего, быстро и жестко пробила гопникам по ногам, отсушивая голени. Сперва главному, а потом и малолетке. Теперь, фактически обездвижив противников, весомо добавила каждому в печень, организуя на асфальте вяло шевелящуюся и оживлённо матерящуюся кучу малу.

Четвертый, здоровенный бугай, кинулся навстречу. Явно бывший борец, но толком ни двигаться, ни драться не умеет. К тому же, забросив спорт, крепыш здорово разжирел. Уйти от его ударов было легче лёгкого. Главное — не попасть в захват. А там зайти сзади-сбоку, пробить под колени, добавить в корпус, укладывая поверх дружков. Остаётся только взять босоножки, чемодан и пробежаться до ближайшего поворота, пока гоп-компания не очухалась.

Четверо парней, охая и матерясь, поднимались с асфальта. Бежать, догонять сумасшедшую бабу желания ни у кого не было. Такую догонишь — только новых люлей отхватишь. Но зато было желание найти крайнего и призвать к ответу.

— Кто наводку на чиксу дал? — спросил белобрысый.

— Так Петька звонил. Сказал, в цене с девкой не сошлись, — ответил бывший борец.

— Таксист, что ли? — уточнил белобрысый.

— Ну да.

— Тогда твой Петька за такой подгон ответит.

***

До пансионата идти пришлось больше часа. Вроде, и посёлочек невелик, а ногами померяешь, и окажется, что не так уж мал. Пейзажи обыденные, таких в любом поселке полно. Несколько типовых двух- и трёхэтажных здания, клуб, школа, управа. Полиция, само собой. А дальше — обычные деревенские дворы. Ближе к центру — посолидней, на окраинах — победней. Ничего нового.

А вот пансионат… От крайних домов до него потребовалось пройти примерно с полкилометра. Вероника, следуя указателям, перешла временный мостик через довольно большую речку — на глаз, метров семь шириной. За мостиком — вполне цивильная асфальтовая дорога с тротуарами, бордюрами, оградами. Гуляй — не хочу! И она погуляла.

Шла не спеша, крутила безо всякого стеснения головой, отмечая проезжающие мимо машины, главным образом, грузовые. Интересовалась людьми. Одни, как и она, прогуливались. Одетые в пижамы или халатики, они фланировали по дорожкам, совершая предписанный моцион. Другие, в белых халатах, шли быстро, деловито и целеустремлённо. По делу. И третьи, в пыльных и грязных робах, топали чуть вразвалочку, важно, с пониманием собственной ценности для всех прочих. Их было немного: всё же рабочий день, солнце стоит высоко. А работа наверняка сдельная, так что не до гуляний вразвалочку, если хочешь нормальные деньги получить в конце месяца.

Перед зданием пансионата Вероника задержалась, поглядела внимательней. С виду, типичная советская конструкция. Но дверь солидная, с красивой ручкой. Окна стоят пластиковые со стеклопакетами. Причём, все, а не только на втором этаже у начальства. Снаружи больше разглядеть ничего не удалось, пришло время войти внутрь.

Внутри всё было образцово. Образцовая чистота, образцовая отделка коридоров и образцовые сотрудники. Вероника огляделась по сторонам и подошла к стойке регистратуры. Навстречу ей улыбнулась симпатичная девушка из местных, из коренных народов:

— Добрый день. У вас какой-то вопрос?

— Да, — согласилась Вероника. — Мне пришло приглашение на работу.

— Пройдите, пожалуйста, вон туда по коридору. Кабинет сто шесть.

Вероника направилась по указанному адресу и успела услышать:

— Надо же, первый раз кого-то приглашают!

Это прибавило ей уверенности. Всё-таки, она сорвалась с места под влиянием эмоций. А уже в поезде, когда успокоилась, когда смогла рассуждать более-менее холодно, начала сомневаться и колебаться. Но, в конце концов, пришла к мысли: раз уже начала делать, надо довести дело до конца. А там поступать по обстоятельствам.

У сто шестого кабинета стояли люди. Не сказать, что прямо толпа, но с десяток человек точно. Видимо, все местные. Стояли, разговаривали о чем-то хорошо для всех знакомом.

— Кто последний? — спросила Вероника.

Тут на неё обратили внимание, причём сразу и мужчины, и женщины. И те, и другие внимательно изучили конкурентку с ног до головы. Мужики — с естественным натуралистичным интересом, женщины — с ревностью и местами с завистью.

— За мной будешь, — ответила, наконец, дородная матрона и, потеряв интерес к новенькой, вновь погрузилась в обсуждение последних сплетен.

Очередь двигалась достаточно быстро. И получаса не прошло, а Вероника уже вошла в кабинет. Молча положила на стол девочке-кадровичке своё приглашение. Та сперва удивилась, потом внимательно рассмотрела бумагу с обеих сторон и, наконец, высказалась:

— Ваше письмо подготовил сам господин Ли…

Обращение «господин Ли» прозвучало с неподдельным уважением. Вероника отметила это машинально, и машинально же подумала: только за большую зарплату и хорошую работу так человека уважать не станут. Видимо, чем-то серьёзно проявил себя господин Ли, раз так о нём отзываются. Девочка же продолжала:

— …поэтому для приёма на работу вам потребуется пройти собеседование с господином Ли. Сейчас он в отъезде, ожидается примерно через два часа. Можете подождать его в холле. Если голодны, на втором этаже имеется хорошая столовая. Можете оставить свой номер телефона. Как только господин Ли появится, я вам сообщу.

Веронике девочка понравилась. Всё чётко, всё по делу. Выдала точную конкретную информацию и проявила заботу о кандидате.

— Спасибо, — улыбнулась она. — Я, пожалуй, действительно схожу в столовую.

Два часа тянулись бесконечно долго. Высидеть в столовой над пюре с котлетой и стаканом компота с крендельком больше получаса не вышло. Оставив чемодан за стойкой регистратуры, Вероника отправилась гулять по дорожкам, по свежему асфальту.

Было видно, что здесь в разгаре стройка. Парк ещё не окультурен, часть корпусов недостроены, хотя в одном уже идут работы. А вот ровнейший, идеально уложенный асфальт почему-то взрыт гусеницами. Куски разбросаны по сторонам, открывая отвратительную яму. Это какой же идиот вздумал кататься на тракторе по территории клиники?

Желание гулять быстро сошло на нет. Вероника ещё немного побродила и вернулась к главному, пока что единственному зданию.

Ей оставалось дойти каких-то метров двадцать, когда к крыльцу подкатил старенький медицинский УАЗик. Из кабины вышли китаец в черном, идеально сидящем костюме и здоровенный бугай в робе. Каждый из них вынул из салона ребёнка и парочка со своей ношей скрылась в дверях клиники.

Вероника остановилась. Она ощутила хорошо знакомое: Валерик явно был где-то рядом. И ещё одно чувство взяло её за душу: эти дети, что привезла машина, они почему-то напомнили Ирину. Тот период, когда она, беспомощная и ничего не осознающая, лежала на хитрой медицинской кровати с катетерами для инфузионного питания в подключичной артерии.

Эмоции как нахлынули, так и ушли, словно вода в песок. Вернулось обычное рациональное мышление. Этот китаец в костюме, судя по всему, и есть тот самый господин Ли. Тот факт, что он лично таскает больных детей, не боясь испортить костюма, играет в его пользу. То, что он вообще берётся за лечение таких детей, говорит о высочайшем уровне профессионализма. А судя по тому, в чём дети одеты, привезены они из какого-то спецприюта. Это уже намекает на благотворительность. Ну и то, что господин Ли, в конце концов, приехал, означает, что вскоре состоится собеседование. Она сможет задать свои вопросы, в том числе и о Валерике. И ждать приглашения лучше в холле больницы. Помимо прочего, там вполне удобные кресла.

Вероника, поблагодарив девушек в регистратуре, забрала свой чемодан. Уселась и принялась ждать. Мимо прошел тот здоровенный мужик в робе, что приехал вместе с китайцем. Лохматый, рыжебородый, мощный. Мужик был чем-то здорово сконфужен, глядел больше под ноги, но красивую женщину в холле взглядом не пропустил. Вынес на улицу чем-то набитую казённую наволочку с лиловыми штампами на ткани, и тут же вернулся. Направился в сторону сто шестого кабинета.

На улице заурчал мотор УАЗика. Вероника начала было размышлять, куда отправилась машина, как это связано с набитой тряпьём наволочкой, но тут в кармане джинсов завибрировал телефон.

— Вероника Борисовна, — раздался в трубке голос девочки из сто шестого кабинета, — господин Ли ожидает вас. Кабинет четыреста тринадцать, это на четвёртом этаже.

— Спасибо.

Вероника поднялась, подхватила чемодан и направилась к лестнице. Лифтов здесь видно не было. То ли не успели поставить, то ли проектом не предусмотрено. Но если не заморачиваться такими мелочами, то всё остальное сделано по высшему разряду. На полу качественный линолеум. Стены в коридорах окрашены и ещё не разрисованы. Вдоль стен поручни для тех, кто ходит с трудом. Двери открываются в обе стороны — видимо, чтобы каталку провозить. На четвёртом этаже всё то же самое, что и на предыдущих трёх, только с лестницы, с пятого, доносятся строительные шумы и запахи.

Вероника прошла в одну сторону, сообразила, что не туда и развернулась в противоположный коридор. Кабинет четыреста тринадцать нашелся в самом конце. На стук сразу же отозвался голос, настолько знакомый, что сердце сжалось:

— Войдите!

Обстановка в комнате напоминала ординаторскую: стол, в углу на тумбочке чайник и микроволновка, рядом небольшой холодильник. Из-за ширмы выглядывает край застеленной кровати. На столе исходит паром кружка чаю, рядом на тарелке горка бутербродов. А за столом сидит всё тот же китаец, господин Ли. В костюме, но пиджак аккуратно повешен на вешалку, а вешалка, в свою очередь, на верхнюю планку ширмы.

Вся эта обстановка Веронике напомнила давние времена, когда она была курсанткой училища, когда отчаянно хотела заполучить себе понравившегося парня и бешено ревновала к нему лучшую и единственную подругу. На маленькой кухонке в офисе эзотрической фирмочки всё было устроено почти так же. Разве что кровать всё же стояла в другой комнате.

— Здравствуй, Вероника, — произнёс китаец.

Нет, спутать было невозможно. Это его голос, его интонации. Но дело даже не в голосе, а в том ощущении, которое окутало женщину ещё у двери. Его Вероника не могла спутать ни с каким другим. Разные люди ощущались ею по-разному. Порою не нужно было поворачиваться, чтобы понять, кто стоит рядом. Подделать этот невидимый маркер казалось невозможным, как невозможно было спутать один с другим. Этот конкретный она не чувствовала уже долгих десять лет.

Вероника поставила на пол чемодан, села на стул напротив китайца. Придвинула к себе пустую чашку, налила крепкой заварки, добавила кипятка. Китаец напротив, хоть и держал непроницаемое выражение лица, нервничал. В ощущениях это было ясно видно. Вот он провёл рукой по волосам. Знакомый до мелочей жест, и знакомый человек. Пусть сейчас он выглядит иначе, но всё остальное сохранилось: голос, моторика движений, привычки а, главное, тот незримый спектр ощущений, который Вероника называла словом из фантастических книжек — аура. Да и кто ещё знает о ней и о данном десять лет назад обещании? Сомнений быть не может.

Вероника улыбнулась. Улыбка вышла одновременно усталой и счастливой. Женщина расслабилась и произнесла, наконец:

— Здравствуй, Валерик.

Глава 10

Китаец улыбнулся. Хорошо улыбнулся, по-доброму. Черты его лица на мгновение едва уловимо дрогнули, потеряли чёткость, но тут же вернулись.

— Здравствуй, Вероника. Будешь чай? — предложил он.

Та, уже поняв, что не ошиблась, кивнула:

— Ты ведь с травками заварил? Чувствую. Мяту чувствую, смородину… Буду, конечно. Но сперва хочу тебя обнять. Последний раз мы обнимались десять лет назад, и это происходило при не самых приятных обстоятельствах.

Китаец, он же Валерик, прошел к двери, запер её и остановился последи комнаты. Вероника медленно поднялась, подошла к нему и остановилась на расстоянии вытянутой руки, внимательно разглядывая стоящего перед нею человека. Если закрыть глаза, то в точности, до мельчайших деталей, ощущается знакомый ей Валерик. А если открыть — он же, только в маске. В хорошей, качественной китайской маске. Пластика, ещё что — неважно. Непринципиально. Главное, под ней тот, кого она так долго ждала.

Вероника шагнула вперёд, изо всех сил обняла стоящего перед ней человека. А он, в свою очередь, обнял её. Женщина подняла голову, взглянула на мужчину и он, в точности угадав желание, поцеловал её в ждущие полураскрытые губы.

Время для Вероники остановилось. И запустилось вновь лишь тогда, когда пришлось сделать вдох.

— Ты не представляешь, как я ждала твоего письма, как скучала по тебе каждый день, каждую минуту. И как же я сейчас рада, что это всё позади. Знаешь, что бы не предстояло нам, какая бы судьба нас впереди не ожидала, я больше никуда не уеду. Я приехала, чтобы остаться с тобой. Навсегда. Даже если это «всегда» продлится лишь один день.

Вероника отстранилась от Валерика, опустила руки.

— Ну вот, я сказала то, что хотела сказать, теперь можно и чаю выпить.

Она вернулась за стол. Валерик сел напротив. Разлил приготовленный чай по кружкам, пододвинул к середине стола блюдо с бутербродами.

— Я рад, что ты снова рядом, — признался он. — Здесь много знакомых людей, есть даже несколько достаточно близких, но у каждого из них своя жизнь, свои заботы. Мне не хочется обременять их, навязывать свои желания. Достаточно того, что я прожил у них несколько месяцев, пока строители не завершили первую комнату в этом здании. Мне очень не хватало человека, близкого настолько, что при нём я мог бы забыть обо всех условностях, о своей маске и просто быть собой. Давай выпьем чай и поговорим о том, как будем жить дальше. А потом, когда закончатся сегодняшние дела, расскажем друг другу, как прошли эти десять лет.

Чай был хорош во всех отношениях. Ароматный, насыщенный, терпкий, заваренный с пониманием, он утолял жажду и прогонял усталость.

— Как я давно не пила чая из твоих рук! — восхищённо выдохнула Вероника. — Это просто чудо какое-то.

Валера польщённо улыбнулся:

— Скоро из Китая придёт посылка. Тогда ты поймёшь, что настоящего чая никогда и не пила. Но давай поговорим о делах. Чем ты хочешь заниматься?

— Неважно чем, лишь бы рядом с тобой.

Вероника допила чай, отставила чашку в сторону и в упор посмотрела на «господина Ли».

— Ты ведь наверняка думал об этом, готовился. Наверняка у тебя есть, что предложить. Предлагай, я жду.

— Есть одна тема, — начал Валера. — Я нашел способ инициации людей. Гарантированной инициации, не связанной ни с риском для жизни, ни с безумной страстью, ни с эмоциональными всплесками. Разумеется, есть ограничения. Одно из них — возраст. Есть чётко определённый диапазон, когда возможен запуск механизма управления энергией. Младше — ещё не созрели нужные системы и органы, старше — уже рассосалась вилочковая железа, играющая важнейшую роль в процессе. В среднем, это от семнадцати-восемнадцати до двадцати трёх — двадцати четырёх лет.

Вероника слушала внимательно, не упуская ни слова. Когда речь зашла об инициации, она вздрогнула, на миг обретя надежду на чудо, и тут же сникла: ей больше тридцати. Какая уж тут инициация! Эта реакция не укрылась от внимательного взгляда.

— Твоя инициация уже состоялась, — мягко произнёс Валера. — Повторной не случится. Единственно, на что ты можешь рассчитывать — исправление части повреждений, нанесённых мозгу алкоголем. Прежних способностей ты не вернёшь, но немного улучшить то, что сохранилось, сумеешь.

— Ты считаешь, что у меня… — вскинула голову женщина.

— Я это знаю наверняка. Чувствую. Вижу. Да ты и сама подозреваешь что-то подобное, но не позволяешь себе поверить в чудо. И напрасно, кстати сказать. Элемент веры в тонких материях немаловажен. Но это — чуть позже, и уж точно не сегодня. Я не закончил: мне нужна команда людей, умеющих управлять энергией, и при этом безусловно преданных. Даже не мне лично, а идее. О ней я расскажу потом. Это не секта, не революционный кружок. Это желание, отчасти утопическое, сделать мир чуточку лучше. И, конечно, лечить людей. Брать деньги с богатых и на эти средства помогать бедным. Не бесплатно, нет. Бесплатное люди не ценят, недавно я получил очередное подтверждение этой истине. Но суммы будут посильными.

— И откуда ты возьмёшь своих последователей? — скептически спросила Вероника.

— Я их создам. Сегодня я привёз двух мальчишек примерно двенадцати лет от роду. Забрал их в интернате для детей с поражением нервной системы. Плохое место, тяжелое. Там содержатся по большей части дети, которым уже не помочь никакими средствами. У них искорёжена генетика, и сколько бы я ни старался, вторая половина мозга, к примеру, не вырастет. Этих двоих я смогу исцелить. Исцелить, воспитать, научить и, в конце концов, инициировать. Я объеду все подобные интернаты края и заберу всех, кому в состоянии помочь. Они станут моей гвардией. Они продолжат моё дело и расширят его. Я предлагаю тебе возглавить это направление. Для начала — в части ухода за этими детьми.

— Но как? Я ведь…

— Не совсем, не до конца. Осталась неслабая интуиция, осталось чутьё на ложь, немного бонусов по части собственной физиологии. По крайней мере, физически ты сильнее даже спортсменок, что каждый день тренируются. Болезни бактериальной или вирусной природы тебе не страшны. Даже банальное старение начнётся позже и происходить будет намного медленней, чем у других. Ты потеряла способность оперировать энергией, произвольно влиять на окружающий мир. Впрочем, тут ещё надо попробовать. Может, какие-то крохи остались. Возможно, тебе окажется по силам залечить царапину или небольшой порез. Но главное — это мозги. Они у тебя работают намного эффективнее, чем у обычных людей. Значит, твои расчёты будут точнее, а планирование долгосрочней.

Вероника задумалась. Потом подняла взгляд на Валерика:

— Я всё равно буду с тобой. Неважно, в каком статусе. Но сейчас я не хочу думать и анализировать. Я хочу радоваться тому, что эти десять лет прошли, и теперь в моей жизни настала новая эпоха. А ответ на твой вопрос я дам завтра. Хорошо?

— А чем собираешься заняться сейчас?

— Сейчас я собираюсь утолять тактильный голод, скопившийся за десять лет.

Девушка поднялась, обошла стол и, остановившись позади Валерика, опустила руки ему на плечи. Размяла сильными пальцами твёрдые мышцы. Провела, чуть касаясь, ладонью по щеке. Нагнувшись, прижалась губами к чёрным коротко стриженым волосам. А когда Валерик поднялся, развернулся к ней, крепко-крепко обхватила его обеими руками и, счастливо улыбаясь, прижалась щекой к его груди.

***

Ночь закончилась быстрее, чем хотелось Веронике. Не было бурной страсти, не было многочасовых постельных упражнений: какие там упражнения в первый раз! Только боль, притупленная нежностью и деликатностью мужчины и её благодарностью за эту нежность. Зато неземное ощущение сбывшейся мечты никак не давало уснуть. Она прижималась к Валерику и тихо млела от счастья.

Уснуть Вероника смогла только под утро. А проснулась от того, что Валера хлопнул дверью, выходя из душа. За окном уже рассвело.

— Доброе утро, засоня! Вставай, иначе завтракать придётся в одиночестве.

Вероника села на кровати, не обращая внимания на соскользнувшую простыню. Сладко, от души, потянулась, краем глаза отметив, как задержался Валерик, любуясь её телом. От этого настроение, и без того замечательное, скакануло куда-то вверх, к отметке «счастье».

— Что у нас нынче на завтрак? — поинтересовалась она, неторопливо выбираясь из постели, давая своему мужчине возможность разглядеть себя во всех ракурсах.

— Овсянка с фруктами, — не отрывая восхищенного взгляда, сообщил Валерик. — Но завтрак имеет обыкновение остывать, а холодная овсянка совсем не то, что горячая овсянка.

— Я сейчас!

Вероника стремительно исчезла за дверью ванной. И, действительно, очень быстро появилась вновь, умытая и одетая.

Стол уже был накрыт. Каша оказалась изумительно вкусной. Чай — ароматным и крепким. Только печенье подкачало: видимо, пёк его не Валерик. Скорее всего, купил где-то. Впрочем, эта мелочь ни на что не повлияла. Теперь она и сама сможет испечь печенье для внутреннего употребления.

Завтрак шел своим чередом под лёгкую болтовню. Словно заранее уговорившись, ни Валера, ни Вероника не касались серьёзных тем, оставляя их для более подходящего момента. Телефон зазвонил уже в самом конце. Валерик взял трубку:

— Слушаю!

— Господин Ли, — услышала Вероника голос девочки из регистратуры, — Вы предупреждали, что если будет обращение сотрудников таможни, переключать звонок на вас.

— Да-да, конечно. Переключайте.

Валера мгновенно превратился в «господина Ли». Исчезла некоторая мягкость черт лица, лёгкая улыбка на губах. Если бы Вероника не знала, не чувствовала, не была уверена, то ни за что бы не поверила, что вот этот жесткий, лишенный сантиментов китаец и Валерик — один человек.

— Доброе утро. Господин Ли? — прозвучало в трубке.

— Да. Представьтесь, пожалуйста.

Валера не включал громкую связь, но весь разговор был прекрасно слышен.

— Иванченко Владислав Игоревич.

— Очень приятно, — откликнулся господин Ли.

Сказано было так, что сразу стало понятно: это лишь дежурная вежливость, и ничего более.

— Скажите, господин Ли, почему вы отказываетесь лечить сотрудников таможни?

— Вам ведь, Владислав Игоревич, уже доложили: из-за действий сотрудника таможни в аэропорту Хабаровска.

— Но это недопустимо — отказывать в помощи всем из-за поступка одного человека! — с пафосом воскликнул Владислав Игоревич.

Господин Ли спокойно возразил:

— Очень даже допустимо. Вы служили?

— Какое это имеет значение? Служил, да.

— Тогда наверняка помните, как за оплошность одного солдата отвечал целый взвод. И что потом в казарме делали с этим одним. Коллективная ответственность — великая вещь.

— Но мы не можем…

— Можете. Я прекрасно знаю, что можете, умеете, практикуете. Не по закону, закон здесь бессилен. Но у вас есть другие возможности, которыми вы активно и успешно пользуетесь. Почему бы не воспользоваться ещё разок, на этот раз, в виде исключения, для восстановления справедливости?

— Вам ведь предлагали компенсацию, господин Ли, — напомнил таможенник.

— Предлагали, да. Хитрую комбинацию, чтобы государство заплатило за грехи вашего человека. Но, видите ли, я очень злопамятен. И желаю, чтобы пострадал один конкретный мерзавец. Чтобы возмещение убытков и морального вреда произошло именно за его счёт. Лучше, если это сделаете вы. Я пока слишком занят, чтобы лично заняться восстановлением справедливости. Возможно, это даже к лучшему, так как моё понимание воздаяния кардинально отличается от вашего. Как только я получу подтверждение, что мои требования выполнены, вы сразу же получите необходимое лечение.

— А вы не боитесь, господин Ли, что ваши действия могут быть негативно оценены судом?

— В голосе Владислава Игоревича появилось жесткое выражение.

— Не боюсь, — ответил китаец. — В случае суда всплывут все обстоятельства того инцидента, записи наших с вами переговоров и кое-что ещё. И тогда будет совсем иное разбирательство. Кроме того, лечить всех подряд я не обязан, клятвы Гиппократа не давал. Вы тасуете факты, создавая удобную для вас картинку, так же могу сделать и я. Купленные свидетели вам не помогут. А если решите задействовать вразумителей, сразу после отправления закажите по ним заупокойную службу. Кроме того, подобные действия могут носить взаимный характер.

— Вы мне угрожаете? — взвился собеседник.

— Ни в коем случае, — холодно возразил господин Ли. — Всего лишь предостерегаю от опрометчивых шагов. У вас есть что-то в дополнение к уже сказанному? В таком случае, говорить нам больше не о чем. До свидания, Владислав Игоревич.

Валера закончил звонок, повернулся к Веронике.

— И много у тебя подобных звонков? — спросила она.

— Нет. Честно говоря, этот первый. Я жду, что достаточно скоро, не позже Нового года, ко мне проявит интерес губернатор. Не сам, разумеется, через своих людей.

Женщина улыбнулась:

— Уверена, его ждёт неприятный сюрприз.

— Не без того. Но начинается рабочий день. Через, — Валера поглядел на часы, — пятнадцать минут первый пациент. Ты пока отдыхай, прогуляйся по посёлку. По клинике, опять же, пройдись. И к вечеру определись с родом занятий. Ты, конечно, можешь просто здесь жить. Но ведь не выдержишь, чем-нибудь да займёшься.

— Я подумаю, — ответила Вероника. — Очень серьёзно подумаю. И к вечеру дам тебе ответ.

***

Пожилой мужчина никуда не торопился. Сойдя с поезда, он снял номер в гостинице и принялся изучать местные газеты. Девочка никуда от него не денется. Но если в поезде можно от неё прятаться, то в автобусе это проблематично. А попадаться ей на глаза он не хотел. По крайней мере, не хотел сейчас.

В своё время они плохо расстались. Он долго считал её уход блажью, бабскими выкрутасами. Думал, что перебесится и, как деньги кончатся, вернётся. Но время шло день за днём и месяц за месяцем, а она так и не возвращалась. И в одну из бессонных зимних ночей он понял: она ушла навсегда. Ушла потому, что он не захотел её не то, чтобы понять, но даже выслушать. Ослеплённый собственным чувством вины, раздавленный раскаянием, он не захотел увидеть чувства дочери, и остался один.

Потом, позже, подняв связи, вспомнив, чему его учили, нашел место, куда уехал парень. Решился на разговор, собрался, поехал, но не успел. Поглядел на обломки дома и уехал обратно не солоно хлебавши.

Спустя несколько лет нашел, куда уехала дочь. Раздобыл адрес. Попытался встретиться, поговорить, но Вероника его даже на порог не пустила. Не смогла, не простила за столько лет. Упрямая девчонка, вся в него. Но и он упрям! Подполковник в отставке поселился неподалёку, и жил тенью, приглядывая за дочерью и по возможности ограждая её от чрезмерного внимания бывших коллег и уголовного контингента.

Когда со дня исчезновения парня прошло десять лет, обрадовался: срок немалый, могут и снять наблюдение, убрать сторожки, перестать караулить. И как же радовался он, когда именно так и случилось! А вскоре дочь в один день собралась, села в поезд и рванула куда-то за тридевять земель. Подполковник едва успел купить билет.

На вокзале он внимательно смотрел за Вероникой, но даже намёка на слежку не увидел. И на конечной станции, в Хабаровске, никто за дочерью не пошел. Стало быть, и впрямь сорвалась с крючка. Теперь нужно понять, куда она направляется. К кому — тут даже вопросов не стояло. Мужчине как раз нужны были оба, и он, и она. Встретиться, высказать многажды обдуманное и попросить о прощении. У обоих. У каждого. А потом — как пойдёт.

Газеты чётко указали место. В забытом Богом посёлке на краю географии, посреди глухой тайги невесть откуда взявшийся китаец перестраивал советскую заброшку в современный медицинский центр с уклоном в нетрадиционную медицину. Как раз в ту сторону отправился автобус, на который села Вероника.

Посёлок назывался издевательски: Халтуринский. Был такой сомнительного толка герой в советские времена. Известен тем, что взорвал Зимний дворец, покушаясь на царя. Но просчитался, ухлопал несколько десятков невинных людей. В его честь называли улицы в крупных городах, и новому посёлку оказали сомнительную честь.

Сейчас название выглядело насмешкой над слишком часто встречающейся привычкой людей работать абы как. Словно бы в посёлке собрались сплошные халтурщики, которые имечко и дали. Но клинику, судя по всему, строили на совесть. Статьи все, как одна, шли хвалебные, с восторженными отзывами клиентов, со сдержанным оптимизмом поселковых и районных руководителей.

Наверняка пропавший целитель обретается именно там, в этом бывшем санатории. Значит, надо ехать туда, в Халтуринский. Остановиться где-нибудь в посёлке, осмотреться на местности, поспрашивать тёток, бабок, немного — мужиков. А потом, подготовившись, записаться на приём и попробовать поговорить. Хотя бы высказать то, что мучает последние годы.

Приняв решение, мужчина собрался, съехал из гостиницы, купил билет на тот же автобус и отправился в посёлок с неблагозвучным названием Халтуринский.