Осквернение

Пролог

Узри. Контролируй. Создавай.

Три закона эхом отзывались в голове Дариана, пока он отчаянно пытался сфокусироваться на потоке арканы, пронизывавшем его тело. Даже такого крошечного отголоска энергии хватило, чтобы он стиснул зубы до лёгкого хруста. По жилам разлился жгучий холод, от которого во рту возникал странный металлический привкус, как будто он лизнул лезвие меча. Кончики пальцев пронзили тысячи невидимых ледянистых игл — словно сам Посредник вцепился в его руки, не смея отпустить. Все это было лишь подготовкой, но любую возможность проявить себя Дариан воспринимал всерьез. Учитель вложил в него слишком много, чтобы он мог позволить себе не преуспеть. Он и его учитель заслуживали уважения Посредника, и именно это Дариан собирался доказать.

Посредник не давал поблажек. В миг он окутал Дариана арканой, и тот мгновенно ослеп. Перед глазами — лишь кристальная пелена, а в ушах стоял высокий, чистый звон, вытесняющий все остальные звуки. Первое испытание любого мага — не позволить аркане поглотить себя. Дариан читал о тех, кто не справился, иповторять их судьбу он не собирался.

Узри.

Наконец Дариан смог открыть глаза. И понял: по коже танцует прохладный ветерок, неестественно ровный, без порывов, словно его выдували из стекла. Он стоял посреди заснеженной горной поляны, зажатой со всех сторон неприступными утесами, чьи голые вершины терялись в сизой мгле. В реальном мире снег давно уже был серым от пепла и пыли, а воздух выедал лёгкие. Здесь же... Должен был чувствовать лишь холод и напряжение, но ему было приятно. В этой иллюзии не было ни гнили, ни прокажённых, ни вечного отчаяния в глазах людей. Лишь чистая, непоколебимая идиллия, пахнущая озоном и той самой тишиной, которую уже не найти за стенами цитадели.

Контролируй.

Стоило Дариану ступить на снег, как тот преобразился. Аркана пропитывала здесь каждый сантиметр, вынуждая Дариана слиться с ее симфонией — сложной, звенящей и безжалостной. Каждый шаг давался с боем, словно снег превратился в вязкую смолу, затягивая на дно. Ноги погружались по щиколотку, и холод жалил кожу даже сквозь плотные ботинки. Но Дариан был силен, мысленным усилием он сжал пространство под ступнями. «Вода» расступалась перед ним, обращаясь в искрящуюся энергию, что разлеталась по ветру серебряными брызгами, оставляя на его ресницах мелкую, алмазную изморозь. Он поднял руку, и она стала продолжением его воли, живым проводником для мелодии, звучавшей в самой основе этого мира.

Создавай.

Ладонь Дариана вспыхнула кристально-голубым — точь-в-точь как у Посредника. «Вот так», — мелькнуло у него в голове с приливом гордости. В этом искусственном мире он мог всё, что мог его создатель. А может, и больше. Чистейшая аркана сгустилась в ледяную стрелу, идеально гладкую и холодную. Дариан метнул ее к вершине утеса, а та оставила за собой след из морозного сияния, который шипел в воздухе, будто раскалённое железо.

Стрела вонзилась в скалу, и от нее пошла ударная волна, оглушительный, сухой хлопок, от которого заложило уши. В камне раскрылись круглые кристальные врата, обрамлённые мерцающими рунами. Дариан не сдержал гордой ухмылки. Всего второеиспытание, а он уже рвёт ткань этой иллюзии, создавая порталы.

Переступив порог, он оказался на вершине. И тут же услышал голоса — будто из-за бескрайней ледяной завесы, звучащие призрачно и далеко.

— Его разум освободился от наших оков. Прогресс превосходит ожидания. Ты хорошо его подготовил, — произнес спокойный, отстранённый голос, сопровождаемый металлическим эхом.

— Дело не только в подготовке, — ответил другой, теплый и привычный. Голос человека, бывшего для Дариана героем. — У Дариана был потенциал задолго до наших тренировок, его тело выносливо, а разум жаждет познания. Многие боятся арканы, отгораживаются от ее мощи, но только не он.

— Такое стремление мы уже встречали.

Холод этих слов говорил Дариану всё.

Он развернулся. Перед ним лежал ледяной путь, сверкающий под призрачным светом несуществующего неба. Новое испытание.

Дариан сделал несколько осторожных шагов, и снег под ногами вздрогнул без его ведома, разбежавшись паутиной мелких трещин с тихим, угрожающим скрипом.

Мгновенная готовность, кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Аркана стягивалась из воздуха, наполняя ладони знакомым ледяным жжением, от которого сводило судорогой запястья. Лед отрывался от земли, рисуя в воздухе искажённые, пульсирующие картины. Морозные узоры вились вокруг Дариана, обретая пугающе знакомую форму.

Серебристые тела, длинные конечности, пропитанные лазурью... Два конструкта. Жалкое подобие сосудов кризари— без грации, без лиц, лишь смутные овалы там, где должны быть черты. Но для своей цели сгодятся.

Один замахнулся. Кулак вспыхнул лазурным светом, но Дариан был к этому готов. «Медленно», — прошипел он про себя. Аркана ускорения замедлила мир вокруг. Конструкты двигались вдвое медленнее, их движения стали тягучими и предсказуемыми. Дариан отскочил от ледяной стрелы в последний миг, почувствовав, как ледяной ветерок, пахнущий статикой, коснулся его щеки.

Залп пронесся мимо, а Дариан уже контратаковал, смотря на конструкта. Взмах руки, и из воздуха вырос ледяной хлыст, гибкий и смертоносный, звенящий, как натянутая струна.

Дариан прищурился, целясь в голову. Резкий взмах — хлыст просвистел, расколов ледяной череп с глухим, костяным хрустом. По телу врага побежали трещины, светящиеся изнутри голубым пламенем. Мгновение — и конструкт разорвало изнутри. Осколки, взметающиеся ввысь, обращающиеся в сверкающий прах, который засыпал снег мелкой, колючей пылью.

Радоваться было рано. Холодная боль вонзилась в плечо, резкая и абсолютная, будто в мышцы вогнали шип из чистого льда. Отнимая руку, выжигая мышцы ледяным огнём. Точный удар. «Ай!» — вырвалось сдавленное восклицание. Не забыть это чувство — лёд под кожей, растущий, разрывающий изнутри. Дариан пошатнулся, упал на колено, успев развернуться ко второму врагу, глупо просчитавшись.

Тварь готовила новый удар, ее безликая голова наклонилась в странном любопытстве. Но второй ошибки не будет. Если у нее и был разум, она ждала прямого нападения. Но Дариан сфокусировался не на ней, а на льде под ее ногами, на спящей там силе.

Заряд. Выдержка. Взрыв.

Лед взметнулся ледяным гейзером, с грохотом разбивающегося зеркала, подбросив конструкта в воздух, искрящийся водопад из осколков и пара, обдавшего Дариана влажным, пронизывающим холодом. Он вдавливал в струю всё новую силу, чувствуя, как аркана вытягивается из его собственного нутра, оставляя за собой пустоту и лёгкую тошноту. Затем та прошила шею куклы насквозь с тонким, хрустальным звоном. Голова отлетела, тело рассыпалось, как разбитая сосулька. Забавное зрелище, жаль, Посредник не оценит.

Можно было перевести дух, ноо мир не растворялся, утесы не таяли. Посредник недоволен. Боль в плече Дариана не просто пульсировала: она грызла мышцы изнутри, тупым, мерзлым зубом, синхронно с ударами сердца. Второй удар выведет из строя окончательно. Может, в этом и расчет? Идти, пока тело не откажет, пока разум не затмит боль...

Мгла рассеялась, будто гигантская завеса пала. Перед ним раскинулась заснеженная долина, уходящая к самому горизонту. Она была величественна в своей безжизненной, совершенной красоте. На самом краю света, куда, казалось, можно дойти за час и никогда не дойти вовсе, вздымался лазурный шпиль, сияющий под сонмом чужих, не мигающих звезд.

— И это всё? Еще одно напоминание о нашем ничтожестве? — Дариан вздохнул, и пар от его дыхания повис в мертвом воздухе, не рассеиваясь. Он посмотрел на небо, на эти фальшивые светила. — Давай! Чего ты ждешь? Дай наводку или заканчивай!

Тишина. Глубокая, давящая на барабанные перепонки — словно долина вобрала в себя весь звук. А потом — непрерывное шуршание подо льдом, похожее на шепот тысяч насекомых, скребущихся о внутреннюю сторону стекла. Один. Два. Десять. Кристальные конечности, острые, как бритвы, пробивали лед с сухим, хрустящим треском, вылезая из белой пустыни. Ледяные куклы поднимались, одна за другой, окружая кольцом, синхронно поворачивая безликие головы. Словно прокаженные — ждут момента, чуют слабину...

Едва он подумал о прокаженных — куклы изменились. Идеальные, геометрические формы исказились, обрастая животными, чужеродными чертами. Часть рухнула на четвереньки, спины выгнулись неестественными дугами, впиваясь когтями в лед, двигаясь рывками, сломанно, под аккомпанемент хруста ломающихся суставов. Ледяная кожа чернела, будто ее опалило незримое пламя, покрываясь сеткой мертвых, серых трещин, от которых исходил запах гари и тления. Аркана в них гасла, замещаясь обжигающей пустотой, которая высасывала свет и тепло из воздуха вокруг, оставляя за собой звенящую, ледяную пустоту, от которой сводило зубы.

Руки задрожали сами по себе. Дариан ощутил ловушку: куда ни глянь — стена пустоты, мертвая зона, где аркана умирала, оставляя после себя вакуум, противный самой жизни. Не дышать. Не двигаться. Разум вопил: »Отступай!» Паника, холодная и липкая, сковала тело, свела живот в тугой, болезненный узел. На головах врагов проявлялись «лица» — кривые, растянутые пасти с черными, шипастыми зубами разной длины, кровавые щели глаз, сползающие вниз, сливаясь со ртом и носом в отвратительные, невыразительные маски. Он должен был догадаться... Это был его страх.

В воздухе снова зазвучали голоса, пробиваясь сквозь нарастающий гул в ушах.

— Что ты делаешь? Он к такому не готов! — Голос учителя. В нем слышалась тревога, растерянность, почти что предательство. Учитель прав, и это хуже всего. Он видит мою слабость

— Он тренируется годы. Если потенциал велик, мы оценим его лично. — Ответ Посредника. Без колебаний, без жалости, будто погоду констатировал.

Чудовища приближались, корчась на ходу, их тела скрипели и хрустели. Дариан сделал глубокий вдох, и воздух обжег легкие колючим холодом, словно он вдохнул измельченное стекло. Не закрывать глаза, ержаться. Но смотреть было невыносимо — эти лишенные смысла гримасы, эта пожирающая все пустота в них. Их безжизненная суть пожирала сам холод вокруг, замещая его темным, негаснущим пламенем, что обращало снег в пар, а камень — в потрескавшийся пепел.

— Дариан! — Девичий крик. Чистый, высокий, полный неподдельной агонии. Боль, острая и внезапная, пронзила виски, будто два ледяных гвоздя вбили в череп. Дариан вздрогнул, рухнул на колени. Зубы стиснуты так, что челюсти свело судорогой. Дрожь, начавшаяся в кончиках пальцев, сломала его волю, пробежала по позвоночнику ледяной волной, оставив после себя влажный холод пота на спине.

— Довольно!

Вмешательство Стража ударило по миру, как молот по хрустальному куполу. Концентрированная, ярая, человеческая аркана впилась в холодную, безупречную ауру Посредника, разрывая ритуал с силой разрываемой ткани реальности, со звуком рвущегося холста и звоном бьющегося стекла. Дариан не успел среагировать, только выдохнул с облегчением, которое смешалось со стыдом, наблюдая, как горы тают, как небеса крошатся, а уродливые фигуры врагов расплываются, словно чернильные кляксы в воде, оставляя после себя лишь пятна грязного, талого снега.

Он всё еще на коленях, но ледяной плен сменился удушающим зноем собственного пота, липкого и холодного на охлаждающейся коже. Резкий переход выжег слезу. Грубый, шершавый и пыльный камень под ладонями был самой прекрасной вещью на свете.

Каменный пол, скудный серый зал, где редкие кристальные вставки на стенах казались чужими, насильно вживленными украшениями. Они мерцали тусклым, запертым внутри светом — но не так ярко, как силуэт перед ним.

Посредник. Высокий, лишь отдаленно напоминающий человека силуэт из кристаллов цвета глубин горного озера — темно-синих, почти черных в тени, и вспыхивающих лазурью при малейшем движении, от которого исходила слабая, но пронизывающая волна холода, как от открытой двери морозильной гробницы. Голова, увенчанная короной ледяных шипов, отбрасывала на пол сложные, звездные тени. Словно сама звезда, холодная и неумолимая, сошла с небес и застыла в этой форме. В длинных, изящных пальцах — кристальный гримуар, его страницы все еще были подернуты дымкой недавней иллюзии, словно на них лежал иней. Пустой, бездонный взгляд ощупывал Дариана, выискивая трещины, измеряя урон, и каждый его сантиметр кожи под этим взглядом покрывался мурашками.

— Ты проявил себя удовлетворительно, но твои способности несовершенны. Требуется рост. Мы могли бы получить больше данных, если бы твой учитель не прервал испытание, — голос был ровным, как отполированная поверхность льда, лишенный каких-либо обертонов, и от него в тишине зала чуть звенело в ушах.

— Довольно, — пожилой мужчина в поношенной серой робе шагнул вперед, нарушая магическую дистанцию. Длинная, седая борода, строгий взгляд, в котором горели искры редкого для него гнева, устремленный на Посредника. — Мы договаривались об испытании, а не об изощренной пытке. Это было за гранью.

— Страж должен быть готов к любой опасности, — парировал кризари, не меняя интонации. — Особенно к той, что рождается из его собственного страха. Как в случае с иссушенными сосудами. Эмоция — слабость, но также и источник их силы. Это необходимо понять.

— Всему свое время, Посредник.

— У вас его немного, — ответил кризари, и на мгновение его ледяной взгляд скользнул по Дариану, фиксируя дрожь в руках, бледность кожи, частоту дыхания. Записывая данные в гримуар. Все в протокол. Все в таблицу. Живой экземпляр под номером...

Страж подошел ближе, протянул руку, морщинистую и испещренную старыми шрамами. Дариан отшатнулся — не от руки, а от жалости. Не сейчас. Не при нем. Не позволяй ему думать, что ты сломлен. Он уперся ладонями в холодный камень, почувствовав каждую неровность, каждую песчинку, и поднялся сам, через боль, через унижение, через подкашивающиеся колени.

— Не стоит, учитель. Я в порядке, — голос звучал сдавленно, хрипло, но он вложил в него всю остававшуюся твердость. Насколько это было возможно. Поговорить с учителем надо. Объяснить, что он может больше, что он должен быть готов. Но не здесь, не при нем.

Глава 1

«Я в порядке…»

Эти слова глухим набатом бились в висках Дариана. Даже после того, как сердце перестало колотиться как бешеное, а дыхание выровнялось, они не покидали его голову. Перед внутренним взором всё еще метались тени — те самые безликие, корчащиеся фигуры, которые Посредник с хирургической точностью извлек из самых темных закоулков его памяти. Дариан только начал ощущать призрачную уверенность среди бескрайних, стерильных льдов, как появились они. Чудовища, пожирающие саму суть мира. Они отняли у него даже эту хрупкую, искусственную идиллию.

С каждым вдохом в этой, настоящей реальности, он всё сильнее ощущал знакомый, въевшийся в подкорку запах. Не просто гниль — это была сложная, многослойная вонь: сладковатый дух разложения, перебиваемый едкой гарью скудных очагов, и под всем этим — вечная, кислая нота человеческого пота и отчаяния. Этот запах жил в камнях Лайтфинда, города, где с каждым днем надежда становилась все призрачнее. Он пропитывал дерево балок, был в самом воздухе, который густел в горле.

Вскоре трое — Посредник, Дариан и Страж — спустились в нижний зал башни, направляясь к выходу. Посредник безмолвно следовал за ними, его движение было странной, скользящей походкой — не человеческой, но и не звериной. Словно сама материя неохотно уступала место под его ступнями. В этой неестественной пластике было что-то от тех самых прокаженных, но это мимолетное, мерзкое сходство тут же растворялось в неоспоримом величии кризари. Их магическая аура висела в воздухе плотным, холодным сиянием, от которого по коже бегали мурашки. Часть души Дариана всё ещё цеплялась за ту иллюзию — за чистый, режущий холод, за ослепительную белизну, за тишину, в которой не было этого вечного фонового гула умирающего города.

Как только они спустились в старый, просторный зал, стены которого были инкрустированы сложными лазурными узорами, будто вмороженными в камень, два охранника в стальных, потертых кирасах почтительно склонили головы и расступились, едва завидев седую бороду наставника. Звяканье их доспехов прозвучало неестественно громко в тишине зала.

— Продолжайте тренировки, — произнес Посредник своим голосом, похожим на скрежет льдин.

Дариан ожидал, что кризари бросит последний взгляд на них, но пустые, бездонные глаза Посредника смотрели сквозь них, словно они были призраками, а он наблюдал за какой-то другой, более важной реальностью. Как Барт научился просто это принимать? Оставалось только завидовать этой выдержке.

— Сообщи нам, когда кандидат будет готов к следующему испытанию, — продолжил Посредник. — Объективному испытанию.

Последнюю фразу он произнес с едва уловимым, но различимым акцентом — крошечной трещиной в ледяном монолите, холодным напоминанием о вмешательстве Стража. Дариана забавляли эти редкие сбои в безупречной машине.

— Если удосужишься сделать испытание действительно объективным, можешь на нас рассчитывать, — уверенно и спокойно парировал Страж, и его голос, теплый и живой, казалось, на мгновение отогнал морозное дыхание башни. — А сейчас прошу нас простить. Дариану не помешает отдых.

— Говорю же, я в порядке! — не смог удержаться Дариан, и его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко.

— Не сомневаюсь, но даже самым выносливым из нас нужна передышка. Знаю по собственному опыту, — Страж усмехнулся, и в уголках его усталых глаз собрались лучики морщин, знакомые и успокаивающие, как трещины на старом дереве. Надо было отдать пожилому магу должное — даже после десятилетий упорной и мрачной службы он не растерял эту теплоту, что всегда пряталась в глубине его седой бороды, пахнущей дымом и сушеными травами.

Посредник не удостоил их ответом. Он просто развернулся, и его кристаллическая форма бесшумно растворилась в полумраке коридора, ведущего вглубь башни. Страж с Дарианом, наконец, вышли на свободу.

Улица встретила их тем же удушливым запахом тления, но теперь его разрезал порыв холодного, колючего ветра с гор. Он нес с собой запах хвои, влажного камня и чего-то чистого, забытого. Контраст был настолько резким, что у Дариана на мгновение перехватило дыхание и защемило в травмированном плече.

— Ты в порядке? — заботливо спросил Страж, и Дариан не смог сдержать тяжелый, грустный вздох, вырвавшийся клубком пара.

— Конечно. А с чего бы нет? — сказал он, театрально приподняв бровь, чувствуя, как усталость тяжелым свинцом оседает в костях.

— Бессмысленно притворяться. Ты же знаешь, о чем я, — голос Барта стал строже, потерял оттенок теплоты, стал похож на скрипучую дверь в тишине.

— Что я отвечу, ты тоже знаешь. Так зачем спрашиваешь? — огрызнулся Дариан, раздраженно втягивая голову в плечи от нового порыва ветра.

Но Страж не ответил, лишь устало покачал головой, уловив риторичность вопроса. Его посох глухо стучал по неровному булыжнику рядом с ними.

— Я был готов, Барт. Даже если это не то, о чем вы договаривались — плевать! Ты мог бы дать мне шанс!

— Посредник неверно рассчитал. Всему…

— Свое время, да, — перебил Дариан, раздраженно скрещивая руки на груди, стараясь не касаться больного места. — Я что, по-твоему, еще не научился сопротивляться чужой аркане?

— Тут дело не только в аркане, — покачал головой Барт. Его взгляд стал отрешенным, будто он смотрел не на грязные фасады домов, а в какую-то далекую, заснеженную точку в прошлом. — Когда Посредник соединяется с твоим разумом для иллюзии… он может видеть самые яркие, самые заряженные воспоминания. И использовать их как «вдохновение». Как глину.

— А у кризари больное чувство юмора… — Дариан слегка содрогнулся, с отвращением представив, как тот ледяной, бездушный взгляд пристально листает самые сокровенные страницы его памяти, как учёный рассматривает препарат под стеклом.

— Эх, если бы это был просто юмор, — горько усмехнулся Барт, и его усмешка была похожа на скрип старого дерева. — Он создает испытания на основе прошлого. На основе тех воспоминаний, которые сложнее всего пересилить. Так ему и пришла в голову идея выставить тебя против орды прокаженных. Не против абстрактных монстров. Против твоего личного кошмара.

В его голосе читалось призрачное, глухое недовольство — то самое, которое, как трещина в скале, давало Дариану понять, что Барт и сам был во многом не согласен с Посредником. Оттого еще больнее было осознавать, что учитель так редко готов открыто высказывать свои претензии. Он боится? Или просто устал?

— А мне кажется, он просто морально готовил меня к будущим врагам. Закалял.

— Отчасти. Но он в деталяхзнает о том, что произошло в Пири, и использовал именно эти воспоминания как основу для испытания. Это не тренировка, Дариан, это вскрытие старой раны.

— И я был к нему готов, — уверенно, почти вызывающе заявил Дариан, чувствуя, как по спине пробегает холодок, не имеющий отношения к ветру.

Он увидел, как Барт снова, медленно и безо всякой злобы, покачал головой. В этом жесте была вся тяжесть прожитых лет и увиденного горя.

— Нет. Еще не готов.

Он не пытался спорить или давить. Его спокойный, ровный голос, похожий на журчание глубокого ручья, Дариан знал слишком хорошо — он означал, что дискуссия бесполезна. Решение принято, и оно высечено не на льду, а на камне.

— Так пусть тогда он использует это испытание для кого-то другого! Чтобы не терять времени, — с вызовом сказал Дариан, разводя руками, и жест вышел неестественным, судорожным.

— В Лайтфинде нет никого более подходящего на роль будущего Стража, чем ты.

— А я говорю не про замену, — Дариан понизил голос до почти шепота, и слова зашипели у него меж зубов. В его голове, изъезженной, как эта дорога, уже вырисовывался старый, болезненный ответ. — Я говорю о других, у нас их в городе полно.

— Мы уже много-много раз об этом говорили. Нет и еще раз нет! — Барт с силой ткнул своим простым, деревянным посохом в каменную плиту. Звонкий, сухой стук, словно удар по пустой тыкве, эхом разнесся по безлюдному переулку, пугая ворону на карнизе.

— Я понимаю, что это рискованно, правда! — не сдавался Дариан, и в его голосе прорвалась давно копившаяся горечь, похожая на вкус полыни. — Но почему бы не попробовать? Хотя бы оценить шансы? Отберем несколько добровольцев — ты же Страж, ты хорошо их обучишь, да и я помогу! А затем они обучат остальных и проследят, чтобы аркану использовали только по назначению… Мы создадим не одного защитника, а целую стражу!

— Хватит, Дариан! — голос Барта грянул, как удар грома в тишине, и в нём впервые зазвучала не усталость, а настоящая, прожитая боль. — Этот спор только тратит силы, которых у нас и так в обрез! Мы сейчас не в положении что-то менять, не разозлив кризари… Да и Посредник уже не раз говорил, к чему приводит бесконтрольное распространение арканы среди людей. К распрям. К тирании. К гибели.

— И ты что, ему веришь? — Разочарованно, почти с жалостью произнес Дариан, и ему стало холодно внутри. — А может, он просто пытается сохранить свою власть над нами? Кризари, может, нам и союзники, но они никогда и близко не видели в нас равных. Мы для них… питомцы. Интересные, но опасные.

— Неважно, какая у него мотивация, — голос Барта стал жестким, как закаленная сталь, и таким же холодным. — Важно то, что мы знаем историю. Хочешь, чтобы с нашим народом случилось то же, что и со свитой Падшего? Ты хоть представляешь, чем рискуешь? Одна малейшая ошибка, один потерявший контроль ученик, одна вспышка страха или гнева — и мы истребим сами себя быстрее и вернее, чем это сделает любая проказа! Изнутри!

— Зато так у нас будет хоть какой-то шанс на победу… — голос Дариана сломался, стал тихим. — Настоящий шанс, а не это медленное ожидание конца, пока мы по одному уходим в пыльные склепы или в пасть чудовищ!

— Нет в этой идее никакого шанса. Только призрак надежды, который ослепляет, со временем ты поймешь. Да, наше положение незавидное, но это не повод отдаваться хаосу с закрытыми глазами. В том беспорядке, что ты предлагаешь, нет спасения. Только гибель, быстрая и окончательная.

Барт закончил и увидел, как Дариан смотрит в каменный пол, его плечи слегка ссутулились под невидимой тяжестью. Старый маг тут же смягчил тон, в его глазах, усталых и мудрых, мелькнуло что-то похожее на боль, на сожаление о сломанной игрушке.

— Не обижайся, я не со зла. Просто… некоторые весы взвешивают не надежду, а цену. И эту цену приходит время платить, понимаешь?

— Конечно, — глухо ответил Дариан, глядя на свои потрескавшиеся сапоги, на прилипшую к подошве серую, мокрую грязь Лайтфинда.

— Вот и меня со временем поймешь.

Дариан был не в настроении продолжать. Барт, как и все сколько-нибудь значимые люди Лайтфинда, слепо верил в эту ломающуюся, прогнившую насквозь систему. Даже когда трещины в ней с каждым днем становились шире и из них сочилась черная, вонючая грязь отчаяния.

Вскоре двое магов вышли на улицу, и знакомый, всепроникающий запах впился Дариану в ноздри с новой, удвоенной силой. Это была не просто гниль — сегодня в воздухе висела сладковатая, тошнотворная нота разлагающейся плоти, смешанная с едкой горчинкой пепла и пылью высохшей земли. «Наверное, с востока пригнали новую партию с погребальных повозок», — с тоской подумал он, чувствуя, как этот запах липнет к задней стенке горла. Придется и ночью спать, закрыв все окна, чтобы не задохнуться.

С другой стороны, было в сожжении тел что-то завораживающее. Возможно, Дариану нравилось представлять, будто яркие языки пламени очищают души погибших, освобождая их от тленного, и те наконец-то улетают в иной мир. Или же его манил просто теплый, живой свет костров — единственные яркие пятна в городе, выбивающиеся из унылой симфонии серых, коричневых и грязно-желтых тонов, захвативших Лайтфинд после прихода Проказы. Он мог часами смотреть, как искры взвиваются к пепельному небу, словно пытаясь его поджечь.

Ночью он мог помечтать. А днем Дариан без конца возвращался в самое сердце тоски.

Лайтфинд стоял на иссушенной, потрескавшейся земле, окутанный высокими каменными стенами, которые теперь больше походили на пожелтевшие гигантские кости. Небольшие дома из грубого камня и почерневшего дерева покрывались сетью новых трещин с каждым сезоном; сквозь щели в стенах свистел ветер, неся с собой холод и ту самую едкую пыль. Как и всегда, в этот раз Дариан попытался найти глазами оазис жизни — клочок зелени, дерево, куст. Ему потребовалась целая минута, чтобы разглядеть на северном склоне жалкое, поблекшее зеленое пятно — крошечное поле, которое еще держалось, словно последний зуб во рту старика. С каждым месяцем таких пятен становилось меньше. Эта мысль пугала и настораживала сильнее любой иллюзии Посредника. Даже замок графа на холме и герб с раненым орлом на его башнях не выглядели воодушевляюще, возвышаясь над мертвой землей, — они казались надгробием, ждущим своей надписи.

Хотя бы погребальных повозок не было на виду. Уже маленькая победа.

Страж и его ученик пошли по знакомой пепельной тропе, уводящей от башни вглубь города. Подошвы сапог мягко хрустели на сухой, растрескавшейся земле. У обоих был свой путь. Барт, несомненно, направится к Графу за новыми поручениями — после начала эпидемии их было невпроворот, и каждое пахло отчаянием и безысходностью. Дариану же всегда нужно было тренироваться, а если выдавалась свободная минута — дочитывать третий том «Единой истории Человечества и Арканы», чьи страницы пахли старой пылью и надеждой, которой уже не было.

Но прежде чем их дороги могли разойтись, из переулка донесся жалобный, отчаянный крик, разорвавший унылый гул города. Навстречу им, спотыкаясь и цепляясь лохмотьями за острые камни, бежала пожилая женщина. Ее лицо было изборождено глубокими морщинами, словно руслами высохших слез, глаза, красные и опухшие, залиты мутной влагой. Руки, которые она простерла к Стражу, тряслись с такой силой, что, казалось, вот-вот отвалятся. Дариан инстинктивно отвел ее цепкую, холодную руку, когда та попыталась ухватиться за его плащ, но внутри что-то болезненно сжалось, будто в него воткнули ледяную иглу. Она была такой же пленницей, как и все. Как бы мерзко ему ни было видеть эту унизительную, животную слабость, Дариан знал — это и есть правда Лайтфинда, которую нельзя игнорировать.

— О, Страж, это вы? — захлебываясь слезами и словами, пролепетала женщина, уставившись на Бартоломью молящим, безумным взглядом. Ее дыхание пахло голодом и страхом. — Ради великого Творца, умоляю, помогите! Спасите моего сына! Прошу, помогите нам, умоляю!

Ее крики были рваными, прерывистыми, словно она тонула в собственной беспомощности и хваталась за звуки, как за соломинки.

— Что случилось? Прокаженные или бандиты? — спросил Страж, и в его обычно спокойном, бархатном голосе прозвучала резкая, металлическая нота тревоги. — Я всегда готов помочь.

— Мой сын! Он потерял ферму, он… Мы живем там уже много лет, мы не можем уйти из дому! Творец помилуй, умоляю, умоляю! — Слезы хлынули с новой силой, оставляя грязные борозды на ее щеках. Женщина рухнула на колени прямо в пыль, поднимая маленькое облачко серой взвеси, и простерла руки к Барту, словно он был живым воплощением самого Творца, единственной надеждой в рушащемся мире.

— Где ваша ферма и кто на нее напал? — громче, почти по-командирски, спросил Страж, пытаясь вернуть ей хоть крупицу самообладания, но его голос дрогнул, выдав собственную беспомощность.

— Н-никто… — жалобно выдохнула старуха, и ее плечи сгорбились еще сильнее. — Нам… сообщение пришло. Говорят, его сиятельство лично всем разослал. Говорит, неспокойно за стеной, нельзя там больше жить, что бежать надо! Но как бежать-то? У нас там дом, Йори там родился… Огурцы, помидоры, яблоки, всё там! Не можем же бросить!

Дариан наблюдал, как выражение лица Барта становилось все мрачнее, тяжелее, будто на него давила невидимая каменная плита. Но, несмотря на явный стыд, окрашивавший его скулы легкой краской, Страж не опускал глаз и смотрел старухе прямо в лицо. Здесь они были бессильны, хоть Дариан в душе и прокручивал сценарий, как бы он, могучий и справедливый, восстановил порядок, если бы обладал властью. Как бы она и все остальные смотрели на него не с этой жалкой мольбой, а с благодарностью, с надеждой в глазах, которые не были бы залиты слезами.

— Мне очень жаль, — тихо, но твердо сказал Барт, и его слова повисли в воздухе, холодные и окончательные, как приговор. — Но я не могу оспорить указ Графа. Его решения — закон.

— Но почему? Вы же непобедимый Страж! Вы сильнее любого прокаженного! — в голосе женщины смешались восторженная, детская вера и горькое, взрослое непонимание. — Прошу, помогите!

— Я могу уничтожить дюжину прокаженных за несколько минут. Но это мало что изменит, на место каждого павшего придут двое новых. Это бесконечный цикл, — признался Барт, и в его словах была тяжесть многолетнего, бесплодного противостояния, вкус пепла и поражения.

— Но почему вы не можете избавить нас от них раз и навсегда? — потребовала ответа старуха, и Барт невольно понурил голову, будто удар пришелся не по слуху, а по шее.

Дариан не знал всей правды, но каждый ребенок в Лайтфинде слышал сказки у очага: Страж мог решить любую проблему — будь то магией, мудростью или силой. Но Проказа была из тех бед, что вводили в ступор даже легендарных магов, она была тихим, неумолимым фоном самой жизни, который постепенно становился громче.

— Потому что им нет конца, — тихо, но с непоколебимой, почти зловещей уверенностью произнес Бартоломью. — Можно уничтожить сколько угодно прокаженных. Это не изменит того, что сама земля под нами больна. Она выдыхает эту заразу вместе с пылью.

Пока Страж говорил, Дариан снова бросил взгляд под ноги — на пепельную, безжизненную землю, на последние сухие, ломкие травинки, торчащие у стены, похожие на седые волосы на трупе. Скоро, за пределами редких оазисов, не останется и их.

— Проказа везде вокруг нас, по всему Графству. Мне бы хотелось, чтобы что-то можно было изменить, но увы… Пока что наш единственный выход — сосуществовать с ней. Держать оборону и хоронить своих.

— Но с каждым годом становится все хуже и хуже! — слезливо взмолилась женщина, и в ее голосе зазвучала настоящая, животная паника, от которой по спине Дариана побежали мурашки. — Теперь они и на фермы нападают, и на войска! А если на город нападут? Куда… куда нам деваться?!

Она скулила, словно раненая собака, ожидая, что Страж вот прямо сейчас произнесет волшебные слова и всё исправит. Но он оставался неумолимым, как сама каменная стена за его спиной, и в его молчании была страшная правда.

— Каждый день я изучаю Проказу и то, что она творит. Каждый день пытаюсь найти решение. И я клянусь именем Творца — найду его. А если не я, то мой ученик однозначно сумеет. Увидите, он во всём меня превзойдет.

В его голосе не было ни тени сомнения, только ношп обещания, которое, казалось, сгибало его плечи. Это заставило Дариана почувствовать неловкий, давящий груз, будто на него внезапно надели доспехи из свинца. Он осознавал важность своего будущего титула, но порой забывал, какую именно тяжесть, какую бездну ожиданий он в себе несет.

— Уже двадцать шесть лет одни обещания! — руки старухи сжались в беспомощные, костлявые кулаки, а в её мокром от слез взгляде вспыхнула неприкрытая, ядовитая ненависть, жгучая, как кислота. — Вы хоть что-то из них исполнили? Я помню Стража Клемента — он бы давно уже справился! А у вас всё ложь да притворство!

На этот раз Дариан не смог сдержаться. Горячая, слепая волна возмущения поднялась у него в груди, сжала горло, ударила в виски.

— Да как ты смеешь такое говорить о моём учителе? Думаешь, ты хоть что-то про него знаешь? — Он сделал резкий шаг вперёд, заслоняя Барта, чувствуя, как гнев сжимает его кулаки. — Он — ваша последняя надежда! Он днями и ночами пытается очистить наш дом от Проказы, хотя с такой напастью не сталкивался ни один Страж за всю историю! Да что уж там — само Человечество такое даже представить не могло! Тебе повезло жить в Графстве, где ещё есть верные народу маги. Будь ты в Абаре — тебя бы давно уже обглодали стервятники, а кости твои скрипели бы под ногами бандитов!

— Дариан! — резко, властно повысил голос Барт, и его слово, холодное и острое, как лезвие, повисло в воздухе, перерезая поток ярости. — Представь себя на её месте. Она только что потеряла дом, всё, что имела. Ты бы тоже был в ужасе и пытался бы найти виноватых. Мы здесь, чтобы защищать людей… Не спорить с ними и не принижать их страх. Их страх — это то, ради чего мы стоим на страже.

Дариан замер. Гнев схлынул так же быстро, как и нахлынул, оставив после себя лишь горький, металлический привкус стыда и пустоту в желудке. Он почувствовал, как жар отступил с его лица, оставив кожу холодной и липкой.

— Да, я… Конечно. Извините, учитель, — пробормотал он, опустив взгляд на свои пыльные сапоги, чувствуя себя глупым щенком.

Барт же снова повернулся к старухе. Его лицо было усталым, изможденным, но спокойным, как поверхность глубокого, темного озера.

— Ты можешь мне не верить. Но клянусь именем Творца и памятью всех павших… Я не позволю Лайтфинду погибнуть.

Женщина лишь бессильно вздохнула, вытерла лицо грязным, оборванным рукавом и, не сказав больше ни слова, поплелась прочь, сгорбившись под тяжестью своей потери, каждый ее шаг, казалось, давался ей с неимоверным трудом. Страж и его ученик молча смотрели ей вслед, оба в глубине души проклиная своё бессилие, которое жгло горче любого стыда.

Когда она скрылась за углом, растворившись в серой ткани города, Барт обернулся к Дариану. Его взгляд был строг, устал, но не гневен.

— Тебе ни к чему было её так пугать, — заметил он, и в его голосе звучал не упрек, а констатация. — Даже если она была неправа. Страх и боль — плохие советчики, но они единственное, что у многих осталось.

— Извини. Я не подумал… На меня что-то нашло, — Дариан сглотнул, пытаясь избавиться от кома в горле.

— Контролируй свои эмоции. Особенно гнев, — сказал Барт, и его глаза стали похожи на два куска старого, потрескавшегося янтаря. — Если это из-за испытания — у тебя ещё будет много шансов себя показать. Прими это и продолжай готовиться. Терпение — тоже оружие. Иногда — самое острое.

— Я понимаю. Просто… было в ней что-то такое… — Дариан невольно сжал кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, не желая произносить это слово вслух, потому что оно казалось ему грязным, недостойным будущего Стража.

— Отвратительное? — к его удивлению, спокойно, почти буднично произнес Барт.

— Д-да… Именно. А как ты догадался?

— Думаешь, я сам никогда не чувствовал того же? — Барт горько усмехнулся, и эта усмешка была похожа на скрип ржавых ворот. — Эх, Дариан. Всё ещё наивен. Видеть, как то, что ты защищаешь, разлагается изнутри от страха и злобы… Это рождает чувство, которое очень похоже на отвращение. К ним. К себе. Ко всему миру.

— Мне сложно представить тебя на моём месте. Злящимся на… на таких, — Дариан махнул рукой в сторону пустого переулка.

— Когда делаешь для людей всё возможное, а тебя лишь проклинают и обвиняют во всех бедах — сложно не злиться, — сказал Барт, глядя в ту сторону, куда ушла старуха, и в его взгляде была бездонная, старая усталость. — Но злость — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Не все люди готовы смириться с реальностью. Она — хороший пример. И таким людям, — он обернулся к Дариану, и его взгляд стал пронзительным, — ты хочешь доверить аркану? Дать в руки силу, которую они не смогут контролировать, но которую будут винить во всем, как сейчас винят меня?

— Почему бы и нет? — пожал плечами Дариан, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Она плачет и молит о помощи от бессилия. Ей нужно что-то, что поможет ей сражаться самой. Не думаю, что она встала бы перед нами на колени, если бы у неё самой была сила защитить свою ферму. Сила рождает ответственность.

— Нет, — покачал головой Барт, и в его глазах, мудрых и печальных, мелькнула тень старой, глубокой боли, будто он снова видел перед собой не старуху, а кого-то другого. — Такие, как она, не справятся с этим бременем. Сила, прежде всего, рождает соблазн. А потом — страх. И только потом, может быть, ответственность. Для повеления чистой арканой кризари нужны внутреннее смирение и дисциплина. Железная. На их создание уходят годы, если не десятилетия. Кризари помогают ускорить процесс и сделать его безопасным. Без их помощи, без их ограничений, аркана поглотит изнутри почти любого из нас. Сожжет душу и разум, оставив только пустую оболочку, одержимую жаждой власти, да и она быстро сгорит. Графство умрет, даже не начав борьбу. Оно сгорит изнутри за неделю.

— Это тебе кризари сказали?

— Они действуют по своему опыту, — голос Барта стал тише, но тверже. — Древнему и трагическому. И я склонен этому опыту доверять. Потому что альтернативу мы видели только в хрониках, и она привела к пирамидам из костей.

— А природная аркана? — Дариан бросил на наставника задумчивый, изучающий взгляд, пытаясь найти слабину в его броне. — Ту, что в самой земле, в растениях, в воде… Ей же не нужно повелевать через душу. Она просто есть.

— Нет, — отрезал Барт, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучал настоящий, неподдельный, животный страх, от которого по спине Дариана пробежал холодок. — Это слишком опасно. Это не инструмент, это дикий зверь.

— Для кризари, но не для людей. На юге её спокойно используют шаманы и до сих пор живы-здоровы! Я читал!

— Наш дом и так осквернен, баланс не просто нарушен — он стёрт в порошок! — Барт повысил голос, и в нем зазвучала отчаянная убежденность. — Если мы начнём вытягивать последние, и без того угасающие жизненные силы из самой Долины, из камней и корней, мы не получим силу. Мы получим предсмертный вопль земли, и всё станет в тысячу раз хуже.

— Но…

— Я понимаю твою любознательность, Дариан, — перебил его Барт, и его голос снова стал усталым, почти просительным. — И всецело её одобряю. Но в этом случае она ведёт в пропасть. Учение кризари и их защита — наша последняя надежда, тонкая нить над бездной. Пойти против их воли, против их законов — значит перерезать эту нить собственными руками. Обречь себя на верную и быструю гибель. Неужели это так сложно понять? Неужели ты не видишь, что мы и так балансируем на краю?

Дариан увидел в глазах Барта ту самую усталость — не просто физическую, а ту, что копится годами от бесплодной борьбы, от невозможных выборов, от осознания, что каждое решение может стать последним. Спорить дальше было не просто бессмысленно, а жестоко по отношению к этому старому, изможденному человеку, который все еще пытался удержать мир от падения.

— Я… понимаю, — сдавленно, почти шепотом сказал он, сдаваясь. Горечь поражения была словно полынь, но в ней была и доля облегчения — не нужно больше вести этот спор, этот груз сомнений.

— Вот и хорошо, — Барт слегка расслабил плечи, и его голос снова стал теплее, похожим на потрескивание дров в очаге. — Сейчас не время для излишнего риска, для прыжков в темноту. Мы найдём решение, я знаю.

Последнюю фразу он произнес тихо, больше для себя, словно пытаясь в очередной раз убедить в этом не Дариана, а собственную душу, сомневающуюся и уставшую.

— Мне пора к Графу, — сменил тему Барт, вздохнув и выпрямившись, снова становясь Стражем, а не усталым стариком. — А у тебя какие планы?

— Проведаю Ширли и Зака, — ответил Дариан, называя имена друзей. Произнося их, он почувствовал слабый прилив тепла. — Им может понадобиться помощь. А потом продолжу читать.

— Хорошо. Тебе самое время передохнуть и отвлечься. Ум тоже должен отдыхать, иначе он заржавеет, как любой меч. До вечера.

— Удачи, учитель.

Барт кивнул, коротко и резко, и направился в сторону замка, его тёмный плащ развевался на пепельном ветру, сливаясь с общим фоном уныния. Дариан же ещё секунду постоял на месте, вдохнул полной грудью едкий, знакомый до боли воздух родного города и повернул в противоположную сторону — туда, где среди серых камней и увядающих надежд ещё теплился слабый, но упрямый свет знаний и старой, верной дружбы.

Попрощавшись с Бартом, Дариан отправился в сторону северной стены, надеясь немного отдышаться после напряжённого испытания. Он не хотел признаваться в этом даже самому себе, но сейчас в нём не было прежней лёгкости. В ушах всё ещё стояло расплывчатое, навязчивое эхо голоса Посредника, а за закрытыми веками, стоит только моргнуть, мелькали ледяные, бездонные глаза кризари, будто впечатанные в самое нутро.

По пути Дариан заметил больше людей, чем ожидал. У подножия башни Посредника, словно стая испуганных воробьев, собрались пожилые горожане в потертых одеждах. Они шептали бесконечные молитвы, протягивая жилистые, трясущиеся руки к холодному, мертвенному сиянию на вершине, вымаливая спасение, которое, как они свято верили, могло исходить только оттуда. Их шепот сливался в монотонный, жужжащий гул, похожий на рой мух. Когда Дариан проходил мимо чужих домов, мужчины, корпевшие над починкой мебели или заточкой инструментов у порогов, бросали на него тяжелые, недоверчивые взгляды из-под нависших бровей. Их глаза были пустыми, как выгоревшие поля. «Неужели я и правда так похож на отчаявшегося вора?» — с досадой подумал он, чувствуя, как под этим взглядом съеживается спина. Или до сих пор выгляжу как деревенщина, прибившаяся к столичным магам? Горькая мысль пронзила его: «Лучше бы они так же пристально следили за своими детьми...»

Оглядевшись, Дариан заметил мальчишку лет восьми, резвящегося вокруг оставленной без присмотра труповозки, у которой скучала дюжина усталых, апатичных солдат. Что его привлекло? Любопытство к мёртвым? Или он прибежал на запах? Даже с расстояния Дариан чувствовал тот густой, сладковато-приторный смрад — смесь протухших яиц и разлагающегося мяса на обглоданных костях. Он напоминал запах логова обжористого прокаженного, вонь, которая въедается в одежду и волосы на несколько дней. Судя по старым историям, до Проказы людей могло стошнить от одного лишь вида тел. Теперь же этот запах стал частью пейзажа, как пыль и пепел, как серое небо.

Когда Дариан добрался до сторожевой башни у северной стены, картина была не самая воодушевляющая. Всего несколько охранников, их взгляды пустые и уставшие, устремлены на тлеющий костёр на крыше соседней казармы, от которого в небо поднималась тонкая, серая струйка дыма, пахнущая влажным деревом и отчаянием. Старый пепел, засыпавший стены и окрестности башни толстым слоем, пополнялся новым, медленно погребая всё под ещё одним, тонким одеялом серой, ещё тёплой пыли. Подойдя ближе, можно было почувствовать расслабляющее, почти ласковое тепло — оно каждый раз заставляло Дариана слабо, против воли улыбнуться. Словно угасающий очаг в давно покинутом, но всё ещё уютном доме, память о котором жгла сильнее огня...

Единственный, кто выбивался из этой картины всеобщего смирения, — молодая девушка с золотистыми волосами, заплетёнными в простую, но аккуратную косу. Её большие глаза, цвета весенней листвы, уже тронутой осенней желтизной, были полны гремучей смеси страха и надежды. Она металась у подножия башни, не в силах устоять на месте, её тонкие пальцы беспокойно перебирали складки простого шерстяного платья, грубого на ощупь. Многие в Лайтфинде давно смирились с мыслью, что любой день может стать последним — для них самих или для их близких. Их лица стали масками покорности. Но только не эта девушка. В ней ещё жило отчаянное, упрямое «нет».

— Чего ждём, Ширли? — с лёгкой, вымученной усмешкой окликнул её Дариан.

Девушка вздрогнула, будто её хлестнули, и резко обернулась, но увидев его, лицо её озарилось таким ярким облегчением, что на мгновение даже стена позади неё показалась не такой мрачной.

— О, Дари, это ты! — она почти подпрыгнула от радости и подбежала ближе, от неё пахло сушёными травами — самый чистый запах в этом городе. — Спасибо, что пришёл, я не могу ждать одна! Я уже который час спрашиваю их, — она кивнула в сторону безучастных стражников, — что с Заком, но никто не может дать внятного ответа. То «скоро», то «не знаю»! Нет, ну как так можно?

— Да ладно тебе, ты же знаешь Зака, — сказал Дариан, и в его голосе прозвучала искренняя, почти братская гордость, согревавшая изнутри. — Он — крепкий орешек. Готов поспорить, во всём графстве не найдётся ни человека, ни прокаженного, который смог бы его прикончить. У него кости, наверное, из гранита. — Он говорил это, в то же время оглядывая башню и гадая, где именно сейчас может находиться его друг, и мысленно уже готовясь к худшему.

— Ох, умеешь же ты обнадёжить… — Ширли слабо улыбнулась, но тревога не покидала её глаз, застилая их влажной пеленой. — Кстати, а как твоё испытание? Ты же так за него переживал… Посредник доволен?

— Он всегда недоволен, — угрюмо покачал головой Дариан, отводя взгляд к своим потрёпанным сапогам. — Но дело не только в нём. Он... он лезет в голову, в самые тёмные углы.

Прежде чем он успел договорить, с противным скрипом, будто протестуя, подалась тяжёлая дубовая дверь башни, и на пороге показался хромающий мужчина в потрёпанной, пропахшей дымом костров, по́том и железом солдатской робе. Он был молод, всего на пару лет старше Дариана, но на его обветренном, загорелом лице уже красовались несколько бледных, сабельных шрамов от острых когтей. Один из охранников у костра тут же сделал шаг вперёд, протянув руку для поддержки, но мужчина лишь твёрдо, почти грубо покачал головой и, превозмогая боль, исказившую его губы, продолжил свой путь сам, опираясь на простую палку.

— Зак! — радостно, почти с визгом, прокричала Ширли и бросилась к нему. Она налетела на него, обвивая руками шею, и тот пошатнулся, едва удержав равновесие, но не упал. Посмотрев в её сияющие, полные слёз облегчения глаза, он наконец-то позволил себе улыбнуться — улыбкой усталой, искалеченной, но на удивление настоящей, которая разгладила морщины боли на его лбу.

— Привет, Ширли.

— Ты в порядке? Я так волновалась! Твоя нога...

— А,это? — Зак бросил взгляд на свою левую ногу. Голень была туго перебинтована грубыми, серыми бинтами, а из-под слоя грубого гипса проступало алое, мокнущее пятно, размером с монету. — Там даже перелома-то не нашли. Обычная рана, глубокая, но чистая. Лекарь говорит, кость цела, через пару недель будет как новая. Только хромать буду.

— Отдохни пока! Нельзя сражаться с прокаженными раненым! — Ширли сжала его руку, и её пальцы были холодными от волнения.

— Знаю, знаю… — вздохнул Зак, и в его глазах, ясных и серых, как зимнее небо, мелькнула быстрая, чёрная тень. — Не бойся, не пропаду, обещаю.

Он наклонился, преодолевая усталость в спине, и на глазах у Дариана коротко, но нежно поцеловал Ширли в лоб. Её кожа пахла мылом и чем-то неуловимо сладким.

— А до дома подождать не могли? — с преувеличенной брезгливостью фыркнул Дариан, но в уголках его рта дрогнула улыбка.

— Да ладно тебе, не дуйся, — Зак, прихрамывая, подошёл и дружески, но сильно хлопнул Дариана по здоровому плечу. — Ты когда-нибудь тоже полюбишь, вот тогда поймёшь, что стыд — это для посторонних.

— Ага, с моим-то будущим, — пробормотал Дариан, но договаривать ему не пришлось. Ширли уже вернулась к своей излюбленной теме — тревоге.

— Зак, как прошёл ваш поход? Если прокаженные даже тебя смогли ранить… Это же значит, там было что-то ужасное?

— Что значит «даже его»? — тут же поднял бровь Дариан, играя. — Наверняка опять рванул впереди всех сломя голову, геройствовать, и получил по заслугам!

— Да ты что? Зак всегда осторожный! Правда, Зак? — Ширли укоризненно посмотрела на Дариана, а затем обернулась к Заку, ища подтверждения.

— Ну… — парень замялся, потирая затылок, и на его скулах выступил лёгкий румянец. — «Всегда» — это перебор. Иногда… скорость важнее осторожности.

Дариан не мог сдержать усмешки, которая на этот раз была искренней.

— И вообще, — продолжила Ширли, указывая на Дариана пальцем с обгрызенным ногтем, — Дари только что распинался, что тебя ни одно существо в долине не убьёт! Правда, Дари?

— Э-э… — глаза Дариана забегали, пытаясь найти точную формулировку своих недавних слов.

— Правда? — широко, почти до ушей, усмехнулся Зак. — Не знал, что ты обо мне настолько высокого мнения. Прямо польщён.

— Не столь важно, — поспешил сменить тему Дариан, отмахиваясь. — Главное, что ты живой. И, судя по всему, на своих двоих.

— Наверное, так, — согласился Зак, но его улыбка вдруг потухла, как костёр, на который вылили ведро воды. — Но не всем повезло.

Дариан посмотрел другу прямо в глаза и заметил в них глухую, тоскующую скорбь, пробивавшуюся сквозь облегчение, как ядовитый корень сквозь асфальт. Молодой солдат понурил голову, словно шея не выдерживала её тяжести, и казалось, он хочет что-то сказать, но ужасно боится произнести это вслух, чтобы слова не стали реальностью. Ширли заметила перемену и мягко, как перышком, положила обе свои маленькие руки поверх его большой, исцарапанной ладони.

— Ты же знаешь, что в этом не виноват, — прошептала она с такой искренней, безусловной добротой, что даже Дариану, стоящему в стороне, стало не по себе, тепло и стыдно одновременно. — Все солдаты знают, на что идут. Это долг.

— Ты бы так не говорила, если бы тебе привезли мой труп в такой же телеге, — тихо, но жёстко, безжалостно к себе и к ней, ответил Зак, не поднимая головы, глядя на их сплетённые пальцы.

— Наверное… Нет, конечно, не говорила бы, — честно, без притворства призналась Ширли, и её плечи слегка опустились под грузом этой правды. — Я бы рыдала и проклинала всех и вся.

— У нас такое называют здоровым эгоизмом, — осторожно, но без осуждения, скорее с пониманием, подметил Зак.

— И что с того? — в голосе Ширли вдруг прозвучал вызов, хрупкий, но несгибаемый. — Наш дом и наш народ постепенно умирают, многие уже ни на что не надеются! Могу я хоть где-то позволить себе немного этого эгоизма? Хоть в чём-то быть слабой и хотеть, чтобы ты был здесь, целый и невредимый?

— Так или иначе, они этого не заслужили, — прошептал Зак, сжимая её холодные пальцы в своей ладони. — Особенно Джек… Близко я его не знал, но парень был хороший. Хоть и столичный, но свой. Храбрый, верный, да и мечником в нашем отряде был, пожалуй, лучшим. — Голос Зака дрогнул, сорвался на хрипоту. Он сжал кулак свободной руки так, что костяшки побелели, будто из мрамора. — И, как всегда, прозорливый. Он предупреждал нас, что не стоит идти по следам той тележки, которая сошла с пути. Так и знал, что наткнёмся на что-то серьёзное! Мы его не послушали… назвали перестраховщиком. И вот. Мы даже тело не смогли забрать. Остался там, в грязи. И что теперь говорить его жене и маленькой дочери? Что он «знал, на что шёл»? Что это «долг»? Эти слова накормят их?

— Зак, всё хорошо, — Ширли прижала его руку к своей щеке, и её голос стал тихим, утешающим шепотом, каким говорят с раненым зверем. — Он сражался достойно. И наверняка был готов… был готов пожертвовать собой, чтобы вы, остальные, могли вернуться. Чтобы вы рассказали.

— Достойно, — с горечью, словно выплевывая косточку, выдохнул Зак. — Но недостаточно, чтобы спасти свою шкуру. Недостаточно, чтобы мы его вынесли.

Дариан, безусловно, осознавал жертву всех, кто отправился в тот поход. Но слушая, как его друзья тратят силы и души на оплакивание уже несуществующего прошлого, на пережёвывание боли, он чувствовал лишь острое, нетерпеливое раздражение. Его ум, острый и целеустремлённый, уже рвался вперёд — от этой трясины скорби к будущему, к решению, к действию. Его интересовало не оплакивание, а анализ.

— А тот прокаженный, с которым вы сражались… — Дариан сделал шаг ближе, и его голос прозвучал с неприкрытым, почти клиническим интересом, который заставил Ширли слегка нахмуриться. — Каким он был? Опиши.

Ширли слегка отпрянула, уловив странную, нечеловечную нотку в его тоне, но Дариан не обратил на это внимания. Его взгляд был прикован к Заку, из которого он выжимал детали, как из губки.

— В последнее время их даже не разобрать, — покачал головой Зак, и на его лице, непроизвольно, рефлекторно возникла гримаса глубокого, физиологического отвращения. — Их было несколько. В основном собакообразные, помельче, но юркие, чёрт бы их побрал. Они были на подхвате, отвлекали, кусали за ноги. Самым опасным был огромный зверь… Издали — похож на медведя.

— Медведь? — переспросила Ширли, нахмурившись, пытаясь вспомнить смутный образ из детской книжки.

— Такой большой, дикий хищник с бурым мехом, — пояснил Зак, обращаясь больше к ней, его голос стал нарочито спокойным, учительским. — Я про них читал в отчётах. Обитали на северо-востоке, у подножия гор. Вымерли лет двадцать назад, как раз после начала Проказы. Последнего убили ещё до моего рождения.

— А, точно… Кажется, припоминаю. Большой и косматый.

— Вот представь такого, — продолжил Зак, и его голос стал тише, сдавленнее, будто он снова видел это перед собой. — Только с шестью лапами. Весь в гниющих, сочащихся язвах, из которых сочится чёрная, маслянистая жижа. Кости торчат из-под клочьев грязного меха, будто он изнутри себя поедает… А голова… Вся в глазах. Маленьких, чёрных, блестящих, как у паука. И из пасти, перекошенной в вечной судороге, течёт противная, едкая слизь, которая дымится на земле. Всего пара капель попала Джеку на стальной наколенник — и этого хватило, чтобы металл зашипел, покрылся пузырями и почти рассыпался в рыжую труху.

Эти отвратительные, но чёткие, как гравюра, детали заворожили Дариана. Он слушал, не отрываясь, затаив дыхание, не от прямого любопытства, а от того леденящего, щекочущего нутро омерзения, которое это описание в нём вызывало. Он сознательно культивировал в себе эту ненависть, эту дрожь. Чем чудовищнее, чем невыносимее он представлял врага, тем жгучее становилось его желание сразиться, тем чище, яростнее — мотивация стереть эту мерзость с лица земли.

— А насколько он был быстр? Обычно же прокаженные гораздо проворнее своих… оригиналов?

— Быстрый как змея. И сильный… Одним ударом лапы, слышишь, одним — переломил копьё из ясеня, как сухую ветку. И нет, — голос Зака стал плоским, бесцветным, — мы его не убили. Даже не ранили толком. Только пару этих чёрных глаз ему выкололи… Пришлось отступать. Бежать. Продовольствие так и не доставили. Завтра, наверное, отправят другой караван, с новыми дураками, которые тоже не вернутся. Нам повезло, что эта тварь, бесы её раздери, быстро потеряла к нам интерес… У неё там, видимо, своя добыча была. Если бы она гналась… Даже думать противно.

Зак с отвращением поморщился и вытер ладонью рот, словно пытаясь стереть привкус того боя, который теперь жил у него на языке.

— Страж бы с ним справился, — с безоговорочной уверенностью заметил Дариан, и в его голосе зазвучали знакомые, почти молитвенные нотки преклонения. — До сих пор вспоминаю, как на Барта в прошлом году напала стая кротоволков у Восточных руин. Мерзкие твари, целый рой…

— Даже не начинай, — устало, но добродушно отмахнулся Зак. — Подожди хотя бы неделю, прежде чем ударяться в очередную оду его могуществу. У меня своя голова ещё этим гудит. Я прекрасно помню, насколько «эффектно» он с ними справился. Со стороны это выглядело так, будто он просто махнул рукой, как отмахиваются от комара.

— А я бы послушала, — мягко, с лёгкой уловимой грустью улыбнулась Ширли, пытаясь разрядить обстановку, вернуть разговор в мирное русло. — Ну, давай! Такая угрюмость тебе ни к лицу. Расскажи, как он их победил.

— Да там и рассказывать-то нечего, — вздохнул Зак, но в его глазах, уставших и печальных, всё же мелькнула быстрая, любопытная искорка. — Стражу было достаточно высвободить, наверное, небольшую часть своей арканы, чтобы эти паразиты, этих шестиногих тварей, просто… не стало. Превратились в горстку пепла и несколько чёрных, маслянистых пятен на земле. Так, Дариан? — он с лёгкой, дружеской насмешкой посмотрел на друга, но даже в этой насмешке не было отрицания или зависти. Мощь арканы была неоспорима, как сияние звезд.

— Так, так, — кивнул Дариан, и его собственные глаза загорелись тем же внутренним, холодным огнём, что и при описании чудовища. Огоньком возможности. — Один взмах руки. И тишина.

— Жаль, что у Стража нынче слишком много забот, чтобы помогать с каждым прокаженным у стен, — заметил Зак, и в его словах, таких простых, прозвучала не злоба, а знакомая, гнетущая, повседневная беспомощность солдата, который знает, что его герой слишком занят, чтобы быть везде.

Это задело Дариана за живое, за ту самую больную, воспалённую точку, которую он сам себе ковырял. Идея, которая давно тлела в нём, как уголёк под пеплом, вырвалась наружу с новой силой.

— А если сделать так, чтобы нам не надо было полагаться на Стража с каждой вылазкой? — сказал он, и голос его стал тише, но твёрже, металлически звонким. — Что, если бы мы сами могли дать им отпор? Причём не хуже Барта? Магией, а не мечами?

Зак медленно, будто через сопротивление, поднял на него взгляд. В его серых глазах промелькнуло настороженное понимание. Ширли насторожилась, её брови поползли вверх.

— К чему ты клонишь? — спросил Зак, отбрасывая усталость, и в его позе появилась собранность старого солдата. — Давай, не тяни. Говори как есть. Что у тебя на уме?

— Я клоню к тому, что если мы сейчас же что-то не поменяем, Лайтфинду не выжить, — произнёс Дариан. Он понимал, что должен бы испытывать леденящий ужас от одной такой мысли, но его затмевало жгучее, щекочущее нервы предвкушение. Наконец-то он мог поделиться этой раной, этой идеей, которая не давала ему покоя ни днём, ни ночью. — Вы никогда не задумывались, почему в нашем графстве — только один маг? Только один Страж на десятки тысяч людей и сотни вёрст заражённой, умирающей земли? Один на всех!

— Так было уже несколько веков, — пожал плечами Зак, но в его жесте не было безразличия, а скорее привычка к абсурду. — Только сейчас заметил?

— Ты же сам это прекрасно знаешь, — вмешалась Ширли, и в её голосе зазвучал лёгкий, почти материнский упрёк. — Посредник тебе же показывал, что бывает, если аркану получают неподготовленные, недостойные люди. Ты сам мне рассказывал, как это страшно!

— И что, веришь ему на слово? Безоговорочно? — резко, почти агрессивно повернулся к ней Дариан.

— Посредник мудрее всех нас вместе взятых. Ему можно доверять, он видел то, что нам и не снилось, — она понизила голос до шёпота, бросая опасливый, быстрый взгляд на зловещую иглу башни вдали, будто она могла их слышать. — И вообще, не надо о нём так… так пренебрежительно.

— Да брось! — Дариан раздражённо, резко развёл руками, и движение было таким резким, что Ширли инстинктивно отступила на шаг. — Боишься, что он услышит и лишит тебя подработки в его архивах? Мы и так живём по его законам. Уже и обсуждать их не имеем права? Мы что, дети?

— От осуждения его законов никогда ничего хорошего не выходило, — покачала головой Ширли, но её щёки слегка покраснели от смущения и гнева. — Он ведь пытается нам помочь. Как может. По-своему.

— А по-моему, он просто боится. Боится за свою власть, за власть всех кризари, — Дариан бросил пренебрежительный, почти ненавидящий взгляд на возвышающуюся над городом иглу башни, которая казалась шприцем, воткнутым в небо. — Все так ненавидят и боятся Падшего… Но в чём он был неправ? В том, что считал — каждый, каждый человек заслуживает шанса овладеть силой, чтобы защитить себя и своих? Посмотрите вокруг! — его голос сорвался на крик, который эхом отозвался у стены. — Если бы у нас была хотя бы дюжина обученных, настоящих колдунов, а не один уставший старик, прокаженные не только не могли бы уничтожать целые деревни — им просто негде было бы прятаться! Мы бы выследили и выжгли эту заразу с корнем! Мы бы отвоевали свою землю!

— Думаешь, всё так просто? — Ширли говорила с искренним, почти детским непониманием, будто Дариан заявлял нечто столь же абсурдное, как выход за пределы купола. — А как же те, кого аркана свела с ума или сожгла изнутри? Мы же вместе читали хроники! Целые страницы, исписанные именами погибших от рук магии!

— Нигде не обойтись без жертв! — парировал Дариан, и его глаза горели фанатичным блеском. — У нас и так прокаженные каждый день убивают десятки. Каждый день! Думаешь, хоть кто-то из тех, кого эти твари сожрали заживо или заразили своей гнилью, отказался бы от шанса? От шанса взять в руки магию, а не ржавый тесак? От шанса защитить себя, а не молить о помощи, как та старуха утром?

— Они бы сделали только хуже! — Ширли надула губы, и в её позе появилось что-то упрямое, почти детское, но в глазах стоял настоящий страх. Дариану даже стало дико интересно, что именно ей нашептал, какими картинами напугал Посредник за годы её тихой работы в его архивах, чтобы сделать из неё такую ревностную, испуганную последовательницу. — А если кто-то не рассчитает силу и сожжёт свой дом вместе с прокаженным? Или заденет своих же? Зак, поддержи меня! Мы же все читали, насколько аркана может быть опасной, непредсказуемой в неверных руках? Она как дикий зверь!

— Не знаю, Ширли… — Зак задумчиво потер подбородок, покрытый щетиной. — Мне кажется, Дариан кое в чём прав. Может, не во всём, это рискованно, чёрт возьми… Но магов должно быть больше. Одного Стража хватало в мирное время, когда прокаженные были редкостью. Никто же не знал, что из ниоткуда появится эта… эта дрянь, которая множится, как плесень.

— Серьёзно, Зак? — Ширли разочарованно, с обидой топнула ногой, подняв облачко пыли. — Да почему вы оба такие наивные? Посредник мне лично показывал записи о том, что произошло со свитой Падшего! Он потерял не только половину своих магов, которые сошли с ума от арканы, но и не одну сотню простых людей, которых они в своём безумии убили, спалив дотла целый квартал столицы!

— Он показывал тебе свою, кризарийскую версию событий, — тихо, но с неожиданной твёрдостью возразил Зак. — И только её. Думаешь, кризари — беспристрастные судьи? Летописцы? Они и не скрывают, что действуют в своих интересах. А их главный интерес — это контроль. Порядок. Их порядок.

Слушая это, Дариан не мог сдержать торжествующей, почти ликующей улыбки, которая озарила его лицо. Наконец-то. Наконец-то кто-то видел ту же истину, ту же ржавую изнанку их «спасения».

— Видишь, Ширли? Не хочешь слушать меня — послушай Зака. Он не из архива, он с поля боя. Он знает цену нашей «защите».

— В чём-то она всё равно права, — Зак, однако, быстро, как опытный солдат, сменив позицию, вернул нейтралитет. Его голос снова стал усталым. — Посредник — единственный, кто может благословить нового Стража и поделиться силой. Сейчас, когда каждый день — борьба за выживание, не время нарушать его законы, рвать с ним. А то останемся совсем без магической поддержки. Совсем одни против всего этого ада.

— Я бы не назвал это «поддержкой», — с холодной, леденящей брезгливостью возразил Дариан. — Скорее, удавка. Ограничение, цепь на шее. Взгляни на Ортонар! Там кризари обучают сразу дюжину магов! А у нас — один. Всего один на всё графство! Это наказание, Ширли. Чистой воды наказание за какую-то старую провинность. Они думают, что лайтфиндские маги обратятся против них. Особенно теперь, во время Проказы. А это всё отголоски старой…

Он не договорил. Его слова были грубо, беспощадно перерезаны.

Резкий, пронзительный, нечеловеческий звук ударил по стене — звонкий, металлический, словно кто-то гигантским клинком ударил по броне. Затем — ещё один. И ещё. За ним послышался ритмичный, приближающийся, нарастающий скрежет. Скрип, царапанье, дробление камня, будто что-то огромное и тяжёлое медленно, но неумолимо впивается когтями в скалу и ползёт вверх. С каждым мгновением он становился громче, плотнее. И, что было в тысячу раз страшнее, — чаще. Он не останавливался, не прерывался, а лишь нарастал, множился, словно захлёстывая всю обратную сторону стены целой волной когтей и хитиновых панцирей.

Дариан, Зак, Ширли — все, кто был рядом, — замерли, повернув головы на звук, будто куклы на нитках. На лицах стражников у костра мгновенно, как по команде, исчезла апатия, сменившись напряжённой, дикой настороженностью. Один из них инстинктивно схватился за древко копья, и костяшки его пальцев побелели.

— Это не… — начала Ширли дрожащим, сорвавшимся шёпотом, но её прервал новый звук — глухой, тяжёлый, мокрый удар, а затем отчётливый, ужасающе влажный шлёпок, будто тяжёлый мешок, набитый мокрым песком и костями, с высоты разорвался о камни.

Но прежде чем они успели понять, откуда он, их взгляды, будто магнитом, притянуло к основанию стены, в глубокую, холодную тень между двумя зубцами. Там, на сером, заскорузлом камне, алело яркое, кричащее пятно. Окровавленная, неестественно вывернутая человеческая рука, от кисти до локтя, лежала ладонью вверх, пальцы слегка подрагивали в последней, жуткой судороге, будто пытаясь что-то схватить в пустоте. Кровь, тёмная и густая, медленно растекалась по пористой поверхности камня.

Тишину, густую и давящую, как одеяло, разорвал пронзительный, полный чистого, животного ужаса крик одного из стражников с вышки. Его голос сорвался на визг:

— ПРОКАЖЕННЫЕ! НА СТЕНЕ! К ОРУЖИЮ!