Осколки Жизни

Глава 1

Они невзлюбили её с самого первого дня, как только она появилась в их доме. Она совсем не походила на них. Может, именно из-за этого её и не приняли, но кто их знает…

Она попала в дом своего дедушки — именно он хотел, чтобы она жила с ними. Помимо него, в этом доме ютились её родной младший дядя с женой и дочерью. Её отец тоже числился среди жильцов, но его жизнь сложно было назвать присутствием: он приходил лишь переночевать, и чаще всего это случалось уже под утро, после очередных пьянок с друзьями. Он винил дочь в том, что от него ушла жена, хотя на самом деле её саму просто бросили — совсем крошечной, когда ей едва исполнился год.

Девочка осталась абсолютно одна. Отец пил беспробудно, не в силах пережить расставание, и срывал всю свою боль на ней. А остальные родственники лишь смотрели на них свысока, с холодным пренебрежением.

Так она и жила — день за днём, год за годом. Нелюбимая, не нужная никому. Ей не раз повторяли, что она здесь чужая. Девочка прекрасно всё понимала: знала, что у неё есть другая мать, и, как любой ребёнок, всем сердцем рвалась к ней. Но родной мамы рядом не было. Зато была Айгуль.

И девочка, сама того не сознавая, тянулась к ней — просто потому, что Айгуль была той самой женщиной, которая оказалась рядом. Ей до безумия хотелось элементарного человеческого тепла, ласки и любви. Но Айгуль оставалась холодной и отталкивала её раз за разом. Бедный ребёнок буквально разрывался от этой внутренней боли и одиночества.

Наступила осень, и шестилетней Сафине пришла пора идти в школу.

Девочка стояла перед зеркалом в своем праздничном наряде и разглядывала собственное отражение. Из глубины стекла на нее смотрели зелёные глаза, полные затаенного волнения, но никто не обращал на нее внимания. Остальные члены семьи собирались и одевались.

Рядом крутилась Айгуль. На ней было нарядное красивое бордовое платье, короткие кудрявые волосы были пышно начесаны высокими волнами, а губы горели яркой красной помадой. Она подкрашивала тушью свои маленькие круглые карие глаза и наносила тени, выгодно подчеркивавшие ее восточные черты и смуглую кожу.

Из комнаты доносился густой запах одеколона — дядя Ислам уже натянул красивый пиджак и брюки, аккуратно подправил усы, которыми очень гордился, и вышел курить.

Все они — и смуглая Айгуль, и низкий, пухлый дедушка — были слеплены будто из одного теста: невысокого роста, с одинаковыми карими глазами. Даже дядя Ислам, унаследовавший от своей матери более светлую кожу, всё равно оставался частью этой же породы. Они все были родными и похожими друг на друга. И только Сафина с её прозрачной фарфоровой бледностью, зелёными глазами и хрупкостью смотрелась рядом с ними абсолютно чужим, случайно занесенным фрагментом.

Сафина переживала, но в груди было и приятное волнение. Она была маленькой и думала, что все идут на праздник. Но как же она огорчилась, когда Айгуль с Исламом просто сели и уехали к своей дочке Гульмире, которая училась в городе и перешла во второй класс.

В школу Сафину повела тётя с маминой стороны. Но Сафина её не знала и ужасно боялась. Первый учебный год у неё начался ужасно.

По дороге в школу Сафина смотрела на других первоклассников: их вели за руки смеющиеся мамы и папы, дарили им цветы, фотографировали. А она шла рядом с чужой женщиной, глотая подступающие слезы. На школьной линейке под гремящую музыку и аплодисменты девочка стояла абсолютно потерянная. Первый учебный день, который должен был стать началом чего-то светлого и важного, превратился в первый глубокий шрам. Этот день и это чувство предательства Сафина запомнит навсегда.

Глава 2

Дни складывались в месяцы, но отношение к Сафине не менялось. Напротив — с каждым днём оно становилось всё холоднее и жёстче.

Чужие, поношенные вещи Гульмиры стали её постоянным гардеробом на долгие годы. Девочка донашивала за ней абсолютно всё, вплоть до обуви. Туфли и ботинки давно стали ей малы, давили и натирали до боли, но Сафина так панически боялась гнева родственников, что молчала и терпела. Лишь когда разница в росте стала слишком очевидной — вещи Гульмиры висели на Сафине мешком, но при этом были катастрофически коротки, — взрослые с неохотой начали покупать ей обувь. Отдельной одежды для неё по-прежнему не существовало: покупалось только самое необходимое — школьная форма.

Семья вела активную жизнь: они часто уезжали по кафе, паркам и гостям, но всегда без Сафины. Девочку оставляли дома с дедушкой, а если и его не было, её просто запирали одну в огромном доме. В такие вечера ей становилось невыносимо страшно. Дом казался большим, темным и холодным, а детское воображение рисовало в углах жутких монстров. Сафина часами сидела у окна, всматриваясь в темноту, плакала от тихого ужаса и ждала, когда они наконец вернутся.

Когда взрослые приезжали, вместо уюта девочку ждали новые упрёки. Её ругали за то, что она брала еду, или, наоборот, за то, что ничего не поела. Совсем маленькая, она просто не знала, как и что можно брать из холодильника. Ела лишь то, что находила на столе — сухие корки хлеба, остатки еды — и пила воду. Каждое её действие оборачивалось виной, пока она не научилась сама себя обслуживать.

Однажды вся семья собралась и уехала на целую неделю на горячие источники. Сафину снова не взяли — оставили с дедушкой. Дедушка был человеком жёстким и властным. Он не терпел ни малейшего непослушания и легко поднимал руку на ребёнка за любую мелочь — за то, что она слишком долго играется или плохо убралась. Сафина ждала родственников и не понимала, куда и почему они пропали так надолго. Лишь спустя много лет она узнает правду об их развлекательной поездке, и эта правда отзовётся в ней глубокой болью.

А пока шестилетний ребёнок изо всех сил старался не злить дедушку и лишний раз не попадаться на глаза собственному отцу. Ялчин, видя дочь, постоянно сыпал проклятиями, твердил, что отдаст её в детдом, и обвинял в том, что из-за неё ушла мать. Сафина росла с тягостным, въевшимся в кровь чувством вины и звенящей пустотой в душе.

Наступила зима. На период зимних каникул в школе объявили сбор — по 200 тенге с каждого ученика на мелкий ремонт и нужды класса. По тем временам для взрослых это были копейки, но для ребёнка — целое состояние. Вернувшись домой, девочка подошла к Айгуль и тихо рассказала про деньги.

Айгуль могла бы просто отдать эту мелочь. Но вместо этого она посмотрела на ребёнка с холодом и отрезала:

— Иди у своего отца-алкаша проси! Почему ты у меня спрашиваешь?

Сафина молча ушла, сглатывая подступающие слёзы. Утром Айгуль всё-таки протянула ей эти 200 тенге, но сделала это с такой ехидной, мерзкой ухмылкой, что деньги казались отравленными.

Так тянулся её первый учебный год. Наступило лето. Все дни Сафина проводила на соседней улице, играя с местными детьми — это было её единственным спасением. К одной из соседок часто приезжала сестра по имени Рахилям. Она наблюдала за детьми, привязалась к искренней, одинокой девочке и часто звала её к себе в гости. Узнав, как тяжело живётся Сафине в родном доме и какой у неё отец, Рахилям решилась на серьезный шаг — пришла к дяде Исламу и предложила удочерить девочку.

Ислам поначалу даже обрадовался. Он согласился, но заметил, что нужно спросить отца девочки — хотя Ялчин даже не был вписан в свидетельство о рождении и ему было абсолютно плевать на дочь.

Однако, поговорив с женой Айгуль и сестрой Галей, Ислам быстро изменил решение. Женщины пришли в ужас: отдать ребёнка чужим людям означало опозорить семью на всю округу. Они панически боялись людских судачений и сплетен про то, что в их огромном доме не нашлось угла для родной сироты. При следующей встрече Ислам соврал Рахилям, будто отец Сафины категорически против, и отдать её они не могут. Рахилям ушла глубоко огорчённой.

В тот же день отец девочки узнал о несостоявшемся удочерении. Разъярённый, он явился домой и жестоко избил семилетнюю дочь за то, что чужие люди хотели её забрать.

На следующий день Ялчин снова сильно напился. Придя домой, он нашел Сафину, играющую в зале. Он сел напротив и долго, тяжело смотрел на неё налитыми кровью глазами. А затем внезапно вскочил, вцепился пальцами ей в волосы и потащил на улицу.

Он волок её прямо по дороге, через пыль и камни, до самого дома соседки на другой улице. Там, тяжело дыша, он с размаху швырнул избитого, испуганного ребёнка прямо в ноги выбежавшей женщине с диким криком:

— Забирай! Не нужна она мне!

Соседка пришли в оцепенение и ужас от этого зрелища. Семилетняя Сафина лежала у её ног — вся в пыли, ссадинах и крови. Женщина тут же опустилась на колени, крепко, защищающе обняла дрожащую девочку и начала успокаивать Ялчина, пытаясь разумно всё ему объяснить.

Немного остыв, Ялчин велел дочери вставать, и они пошли обратно. Они шли молча через весь поселок. По пути встречались люди, соседи смотрели на пьяного мужчину с немым осуждением, но... никто не вмешался. Никто не вырвал израненного ребёнка из рук зверя, никто не вызвал милицию. Чудовищный менталитет «не вмешиваться в чужую семью» и глухое человеческое равнодушие раз за разом ломают жизни маленьких, незащищённых детей.

Когда они вернулись, Ялчин просто ушел спать. А девочка забилась в самый дальний угол комнаты и тихо, навзрыд плакала. Никто из родных не подошёл к ней. Никто не обнял, не вытер кровь и слёзы, не попробовал защитить.

Лишь когда пьяный угар отца сошел, Ислам позвал к себе всё ещё дрожащую от ужаса Сафину. Девочка искренне не понимала, в чём её вина, и до смерти боялась, что дядя тоже начнёт её бить.

Едва живая от страха, она подошла к нему. Ислам посмотрел на неё и равнодушно спросил, хочет ли она уйти жить к той тёте или желает остаться с ними. Сафина так испугалась, что её из бьют снова за «неправильный» ответ, что тихо пролепетала: «Хочу остаться с вами...»

Ислам лишь кивнул и отослал её в комнату, спокойно вернувшись к своим делам. Он не обнял, не успокоил рыдающего ребёнка. Он ни разу не защитил её от пьяного брата. Более того — он давал своей жене полную свободу наказывать и бить девочку так, как та посчитает нужным.

Чувство абсолютной безнаказанности и полной власти над беспомощным ребёнком окончательно вскружило Айгуль голову. Она вымещала на Сафине всю свою внутреннюю злость и комплексы, регулярно издеваясь, говоря гадости и наказывая за любую мелочь. Посмотрела не так, сделала не то, оделась не так — её раздражало в девочке всё. С каждым годом эта ненависть только росла. Любимыми наказаниями Айгуль стали домашний арест и лишение еды.

Пока их собственная дочь Гульмира росла в абсолютной любви, заботе и свободе, Сафина всё глубже погружалась в осознание того, что она здесь — абсолютно чужая, ненужная и не заслуживающая любви.

Ей оставалось только тихо плакать по ночам в подушку или часами молча стоять в углу.

Глава 3

Чем старше становилась Сафина, тем сильнее проявлялась пропасть между ней и остальным домом. Гульмира росла точной копией матери — Айгуль души в ней не чаяла, прощая любые капризы и окружая абсолютной нежностью. Сафину же отталкивали. Словно сам факт её существования был тихим, раздражающим напоминанием о чём-то лишнем.

Маленькая и наивная, Сафина искренне верила: если она станет идеальной, её наконец заметят. Если будет делать всё лучше Гульмиры — её обязательно полюбят. Ну или хотя бы похвалят. В конце концов, просто перестанут смотреть с этой привычной холодной отстранённостью.

С восьми лет её утро начиналось не с детских игр и отдыха, а с чёткого списка взрослых обязанностей. Сафина вставала раньше всех, чтобы приготовить завтрак. Отдельно нужно было подать стол дедушке: сварить сосиски с яйцами, аккуратно всё накрыть и принести ему.

Пока родные спокойно сидели за столом и завтракали, Сафина ждала. Поесть ей разрешалось только после того, как будет полностью накрыт стол дедушке, а остальные уже заканчивали трапезу. В итоге свой завтрак она почти всегда доедала в полном одиночестве, а потом сразу принималась убирать со стола, мыть посуду и чистить дом до блеска. Каждый раз, заканчивая уборку, она замирала и ждала. Думала: «Вот сейчас. Ещё совсем чуть-чуть, и меня похвалят».

Но шли дни, складываясь в недели и месяцы, а в ответ прилетали только сухие замечания.

— Ты здесь плохо вытерла. Почему кружка стоит не на месте? — ровно, с легким раздражением подмечала Айгуль.

При этом Гульмиру хвалили за любые мелочи. А если у той что-то не получалось, она заливалась слезами, и Айгуль тут же бросалась её утешать, обнимала и помогала. Когда же ошибка случалась у Сафины — на неё кричали. Всегда. За всю жизнь её никто ни разу не обнял, когда она плакала. Ей приходилось переживать свою боль в абсолютном, звенящем одиночестве.

В тот год Сафине исполнилось двенадцать. Наступили летние каникулы. В июле школьников привлекали к трудовой практике: они ходили поливать цветы и убирать пришкольную территорию.

В один из таких обычных жарких дней Сафина переходила дорогу по пешеходному переходу. Вспышка, визг тормозов — и сильный удар сбивает её с ног.

Вокруг моментально образовалась толпа. Завизжали тормоза других машин, закричали зеваки, кто-то начал ругать испуганного молодого водителя. Учительница подбежала к девочке, спешно записывая номер автомобиля. Водитель, дрожащими руками помогая Сафине подняться, умолял отвезти её в больницу.

Сафину тошнило, всё тело пронзила дикая боль, но в её голове пульсировала только одна, самая страшная мысль: «Меня за это отругают!»

— Нет, я пойду домой. Меня будут ругать, если я опоздаю, — тихо, но твердо повторила она.

Кое-как, опираясь на одноклассницу, она доковыляла до своего двора. Зайдя на кухню, Сафина аккуратно присела на край стула и замерла, боясь сделать лишний вдох. Она до ужаса боялась, что за этот «проступок» её сейчас избьют.

Следом на кухню вбежала взволнованная классная руководительница и на одном дыхании рассказала о случившемся. Айгуль медленно повернулась к Сафине:

— Это правда? Тебя сбила машина?

Девочка испуганно кивнула, сжавшись в комок. Айгуль быстро и вежливо успокоила учительницу, заверив, что они немедленно вызовут скорую, и выпроводила её за дверь.

Но как только дверь за гостьей закрылась, никакого звонка в врачам не последовало. Айгуль спокойно вернулась к плите и продолжить мешать закипающий ужин.

— Иди к себе и полежи. Ислам приедет — отвезет в больницу, — сухо бросила она.

Еле перебирая ватными ногами, Сафина добралась до кровати и, едва касаясь подушки, моментально провалилась в тяжелый, беспамятный сон.

Дядя Ислам вернулся только к вечеру. Узнав о произошедшем, он велел позвать девочку и отвез её в приемный покой. Врачи диагностировали сотрясение мозга, множественные садины и гематомы, сразу определив Сафину в палату на семь дней.

За всю неделю к ней приехали лишь единожды — сухо завезли немного еды, пакет кефира и уехали.

На седьмой день, во время выписки, врачи попытались связаться с родственниками. Но домашний телефон молчал, а дядя не поднимал трубку. За ней просто никто не приехал. О ней забыли.

Сафина сидела на кушетке в больничном коридоре и тихо плакала, задыхаясь от липкого страха: «Меня бросили. Опять». Лишь после обеда дядя Ислам наконец взял трубку и удивленно переспросил:

— А, всё уже? Забирать надо? Ну ладно, сейчас приеду.

Оказалось, он просто проспал полдня и совсем забыл про племянницу.

Её привезли домой ближе к вечеру, сунули тарелку с едой и отправили смотреть телевизор. Позже, проходя мимо кухни, Сафина случайно услышала разговор взрослых. Водителя судить не стали: парень был молодой, едва получил права, и семья решила просто взять с него денежную компенсацию. На этом всё и закончилось.

Отца Сафины, Ялчина, в это время в городе не было. Находясь далеко в ауле, он в очередной раз решил закодироваться — это была уже его третья попытка протрезветь — и устроился пастухом на три месяца.

В августе обновленный и довольный Ялчин вернулся домой, привезя семье свежее мясо. День совпал с праздником Курбан-айт. Народу собралось много: резали барана, во дворе звучала музыка, родственники пели и танцевали. В разгар веселья один из дальних родственников между делом упомянул в разговоре с Ялчиным, что его дочь сбила машина и она неделю пролежала в больнице.

Услышав это, Ялчин не побежал обнимать дочь. Он вспыхнул от ярости и во всеуслышание накричал на Сафину — за то, что та «попала под машину».

Праздник продолжался. Сафина молча помогала Айгуль убирать со столов и перемывать горы посуды. Гульмира к тому моменту уже спокойно отправилась спать — она просто устала от веселья, и её никто не трогал.

Ялчин же, тихо выскользнув из дома якобы для того, чтобы поздравить друзей, направлялся в ближайший магазин. Человек, пивший почти непрерывно двенадцать лет, не выдержал. Выпив в ту ночь, он решил броситься под колеса. Первая машина, летевшая на высокой скорости, сбила его, и от удара его отбросило под колеса встречного автомобиля. К утру, не приходя в сознание, он скончался в больнице.

Когда новость о смерти отца пришла в дом, Сафина неожиданно для самой себя горько заплакала. Она не любила его — он причинил ей слишком много боли. Но слезы текли сами.

А когда первая волна шока улеглась, в душе девочки затеплилась робкая, спасительная мысль: «Мой кошмар закончился. Теперь всё изменится».

Как же сильно она ошибалась.

На похоронах родные тётки по очереди отводили двенадцатилетнюю Сафину в сторону, поглаживали по плечу и с фальшивым сочувствием наставляли:

— Сафиночка, ты уже взрослая, должна всё понимать... У тебя ведь теперь никого нет, рассчитывай только на себя. Тебе нужно очень хорошо учиться, чтобы потом встать на ноги и саму себя обеспечивать. И запомни: если ты когда-нибудь выйдешь замуж, а потом решишь развестись — сюда лучше не возвращайся, ты тут уже не сможешь жить. Так что держись за свою жизнь сама.

Когда тётки произнесли эти холодные слова, двенадцатилетняя Сафина лишь растерянно посмотрела на них. Мозг, и без того оглушённый смертью отца и липким, тяжелым стрессом похорон, просто отказался воспринимать их угрозы всерьёз. Она даже толком не поняла, о чём именно они говорят и к чему ведут.

Да, её здесь не любили. Да, её постоянные обиды, унижения и бесконечный бытовой труд были ежедневной нормой. Но для ребёнка, не знавшего никакой другой жизни, эти четыре стены всё равно оставались домом. Единственным домом, который у неё был. Каким ещё может быть дом, она просто не представляла. Слова взрослых прозвучали как какой-то далекий фоновый шум — опасный, но пока абсолютно нереальный, не помещавшийся в её детском сознании.

Глава 4

Год после смерти отца пролетел быстро и незаметно. В доме для Сафины абсолютно ничего не изменилось: она всё так же оставалась человеком, который должен выполнять всю бытовую работу и не перечить взрослым.

С самого детства мнение Сафины никому не было интересно, а за любые попытки возмущаться или спорить следовало наказание. Айгуль в выражениях не стеснялась, а её привычным способом навести порядок были удары по спине и по голове. Это происходило регулярно: чуть что не так — сразу прилетает. При этом свою родную дочь Айгуль никогда в жизни не била и даже голос на неё не повышала. Вся её злость, агрессия и безнаказанность доставались только Сафине.

При муже, правда, Айгуль сдерживала свои порывы и рукоприкладством не занималась. Но делала она это вовсе не из страха перед ним. Айгуль действовала тоньше и хитрее. Дядю Сафина боялась до ужаса. Если с другими членами семьи она ещё могла высказывать своё мнение или спорить, то при дяде молчала наглухо. Сафина с детства уяснила: если сказать ему что-то, что ему не понравится, даже самым спокойным тоном, он мгновенно превращается в зверя. Начинался дикий ор, мат и постоянные обвинения: «Ты бессовестная, неблагодарная тварь! Мы в тебя столько денег вложили, а ты так себя ведёшь!».

Поэтому Сафина усвоила правило: при дяде лучше не ругаться, не возмущаться и вообще ничего лишнего не говорить. Айгуль же мастерски этим пользовалась. На людях и перед мужем она строила из себя святую мученицу, а потом периодически подливала масло в огонь: жаловалась ему, искривляла факты и преподставляла всё так, будто она изо всех сил старается, а Сафина — неблагодарная и неуправляемая. Дядя, естественно, тут же взрывался и выливал весь свой гнев и крики на Сафину, пока Айгуль упивалась своей безнаказанностью.

Все открытые разборки между Айгуль и Сафиной происходили только тогда, когда дяди не было рядом.

В тринадцать лет, на фоне начавшегося переходного возраста, у Сафины начал проявляться характер. Наступили летние каникулы. Её классная руководительница преподавала английский язык и организовала летние занятия. Оплата там была символическая — всего 500 тенге за урок. Сафина решила подтянуть предмет во время каникул.

В день первого занятия Сафина собиралась на урок. Накануне она до позднего вечера убиралась и готовила, поэтому к занятию подготовиться не успела. Думала пойти так. Но когда она уже собиралась выходить, Айгуль встала на пороге и заявила, что никуда она не пойдёт, потому что сегодня у них генеральная уборка.

Сафина возмутилась:

— В смысле не пойду? Я вчера всё вымыла и приготовила! Мне нужно идти на занятия, я и так не подготовилась!

Айгуль тут же замахнулась на неё:

— Ах ты бессовестная, неблагодарная тварь! Я тебя целый год после смерти отца не трогала, жалела! А ты мне тут возникаешь?!

Сафину это задело сильнее всего:

— Где ты меня не трогала?! В чём твоя жалость?! Я точно так же весь этот год убирала и готовила на всех!

Айгуль закричала: «Заткнись!» — и привычно ударила её по спине, а затем замахнулась по голове. Но Сафину это уже не остановило.

— Ничего я делать не буду! — сказала Сафина. — Убирайтесь сами со своей дочкой!

Она развернулась и ушла к подружке. Там поплакала от обиды и несправедливости, выговорилась, а потом умылась, собралась и вернулась домой. К Айгуль она подходить не стала, пошла прямо к дяде. Спокойным тоном попросила у него 500 тенге на урок, забрала деньги и ушла на английский — не подготовленная, но сделавшая так, как нужно было ей.

С этого момента между ними начались постоянные перепалки. Сафина всё больше спорила и возникала каждый раз, когда Айгуль пыталась заставить её работать, пока её собственная дочь отдыхала. Сафина всё ещё выполняла работу по дому, но молча терпеть и соглашаться со всем больше не стала.

К тому же как раз в двенадцать-тринадцать лет Гульмира перевелась в ту же школу, где училась Сафина, и окончательно переехала обратно к родителям — до этого она жила в городе у родственников и приезжала только периодами. Теперь же они сталкивались в одном доме каждый день, и постоянные стычки стали нормой.

Сафина взрослела — четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать лет, — и молча терпеть всё это она больше не могла. Гульмира же жила абсолютно в других условиях. Пока на Сафину свешивали весь быт, дочь Айгуль пользовалась полной свободой: постоянные гулянки, подруги, маникюр и никаких обязанностей. У неё была хитрая тактика: она никогда ни с кем не спорила, не ругалась, тихо лентяйничала, и взрослые к ней вообще не цеплялись.

Изредка, когда Айгуль всё-таки заставляла дочь хоть что-то сделать по дому, Гульмира тут же пыталась переложить всё на Сафину. В один из таких дней Гульмира готовила на кухне и вальяжно бросила:

— Иди купи мне морковку и майонез.

Сафина, которая привыкла делать всё сама от начала и до конца, ответила жёстким отказом:

— Когда готовлю я, я сама иду в магазин, сама всё покупаю и сама накрываю на стол. Сегодня твоя очередь — вот и иди сама.

Гульмира от такого отпора обомлела и подняла шум. На кухню зашёл дядя. Послушав жалобы дочери, он тут же рявкнул на Сафину:

— Иди и сходи! Что в этом сложного?!

Сафина попыталась отстоять элементарную справедливость:

— Нет, я не пойду! Когда я всё делаю, мне никто не помогает, я сама везде хожу! Пусть она тоже всё делает сама!

Дядя взбесился мгновенно, привычно наорал на Сафину и смешал её с грязью. Сафина не стала дальше ничего доказывать, просто ушла в комнату и закрыла дверь, кипя от обозлённости. Гульмире в итоге пришлось идти в магазин самой.

В тот же день Сафине поручили забрать из садика маленького племянника. Она выполнила это поручение, отвезла ребёнка домой и осталась там ждать свою родную тётю и старшую двоюродную сестру. И едва они пришли, на телефон Сафины позвонила Айгуль. В трубку летел отборный ор: Айгуль визжала, чтобы Сафина больше не смела возвращаться домой и не появлялась у них на глазах, потому что она «довела дядю до приступа и у него поднялось давление».

Сафина сидела у тёти, глотая слезы, и пыталась объяснить родственницам, что произошло:

— Какого фига?! Когда я всё делаю, никто из вас мне не помогает! Почему я должна за всех бегать?! Где справедливость?! Почему на меня постоянно орут и кидаются?!

Но от родной тёти вместо поддержки Сафина получила холодный и жестокий удар.

— Ты понимаешь, что если они тебя выгонят из дома, тебе придётся жить с нами? — отрезала тётя. — А у меня нет денег давать тебе на карманные расходы. Так что завтра пойдёшь и попросишь у дяди прощения. Может, он тебя простит.

— За что мне извиняться?! — выкрикнула Сафина. — За то, что я не захотела делать чужую работу?!

Тётя посмотрела на неё без тени сочувствия и выдала правду:

— Ты должна понимать: Гульмира — их родная дочь. А ты — не родная. Тебе шестнадцать лет, ты уже не маленькая и должна прекрасно понимать, что они тебя не любят и никогда не любили. Ты для них чужая. И раз они тебя растили, ты должна быть благодарна, молча идти и делать всё, что тебе говорят. И никогда ничего лишнего не просить.

Это был приговор. Родня прямым текстом дала понять: прав и защиты у Сафины в этом доме нет и никогда не будет.

Иногда между Сафиной и Гульмирой вспыхивали открытые скандалы. Гульмира могла в лицо заявить Сафине: «Ты здесь никто! Ты живёшь на птичьих правах, это наш дом!». Сафине было дико больно, но плакать при них она себе уже не позволяла. Она била в ответ по больному месту: Гульмира с детства была маленького роста и склонна к полноте.

— А ты — толстая, жирная и страшная! — отвечала ей Сафина.

Гульмира тут же бежала в слезах к Айгуль. Айгуль вызывала Сафину на ковёр:

— Ты зачем её обижаешь?! Ты видела, в каком она состоянии?!

— А ты слышала, что она мне только что сказала?! — возмутилась Сафина. — Она мне в лицо заявила, что я здесь никто и живу на птичьих правах!

— И что?! — отмахнулась Айгуль. — В этом ничего такого нет! А ты зачем ей про её внешность говоришь?! Ей же неприятно!

То есть то, что Сафине ежедневно указывали на её «птичьи права», считалось нормой. А вот задеть Гульмиру было преступлением.

Гульмира тоже не упускала случая уколоть Сафину. Видя, что Сафина, несмотря на все упрёки Айгуль про «много ест», остаётся очень худой и стройной, Гульмира ядовито шипела:

— Ты вообще видела себя в зеркало? У тебя сто процентов глисты! Это же ненормально и уродливо.

Айгуль вообще цеплялась к Сафине при каждом удобном случае. Она постоянно акцентировала внимание на том, что Сафина «слишком много ест». Придумывала комплексы на пустом месте: заявляла, что у Сафины якобы «кривые ноги», а её красивую, натуральную белоснежную кожу называла «некрасивой и бледной». Всё, что было привлекательного в Сафине, Айгуль пыталась обесценить и изгадить, пока свою собственную дочь выставляла неписаной красавицей.

К шестнадцати годам Сафина оказалась в полной изоляции. Она окончательно поняла: надеяться в этом доме не на кого, заступиться за неё некому, а родные люди всегда будут считать её чужой прислугой. Ей ничего не оставалось, кроме как молча продолжать убирать, готовить и выполнять всё, что от неё требовали. Держаться в этом доме было не за кого и не ради кого, но на тот момент у Сафины просто не было другого выхода — она продолжала жить там и молча всё терпеть.

Глава 5

В период с шестнадцати до девятнадцати лет в Сафине всё сильнее теплилась глупая детская надежда. Несмотря на холод, несправедливость и жестокие слова тёти о том, что её здесь никогда не любили, внутри всё равно жила вера: если она будет стараться ещё больше, станет идеальной, то её наконец заметят, оценят и полюбят.

Сафина изо всех сил пыталась стать лучшей. С самого детства она собирала, откладывала каждую копейку из карманных денег. Пока Гульмира тратила всё на себя, Сафина копила на праздники для дяди и Айгуль. Чаще всего для Айгуль она покупала красивую посуду, наборы, а позже — какие-то хорошие вещи. Она вручала их с замиранием сердца, надеясь увидеть хотя бы искорку тепла. Но в ответ Айгуль лишь сухо роняла: «Спасибо». Ни обнимала, ни целовала, даже улыбки искренней не дарила. А дядя брал их с таким видом, будто ему подсунули пустышку — для него эти вещи и старания Сафины не стоили ровным счётом ничего.

Зато когда Гульмира забывала про день рождения матери или отца и в последний момент дарила какую-то ерунду, нарисованную открытку или один случайно купленный цветок, её расцеловывали, восхищались и носили на руках. Это резало по живому.

С размахом и любовью в этом доме вообще праздновали жизнь только одного ребёнка. Когда Гульмира окончила школу, для неё устроили настоящие проводы во взрослую жизнь: Айгуль с мужем пришли на последний звонок с пышными букетами, фотографировали её, гордились, дали денег на праздник.

Через год девятый класс оканчивала Сафина. День был солнечный, и дядя с Айгуль сидели дома — у них был выходной, никуда спешить или отпрашиваться с работы не требовалось. Но к Сафине на последний звонок никто не пришёл. Сафина сама оделась, накрасилась, красиво выпрямила волосы и одна пошла в школу.

После торжественной части она ненадолго вернулась домой перед тем, как ехать с одноклассниками и учительницей в парк. Возле дома на лавочке сидела Айгуль со своей подругой — местной соседкой. Соседка, к слову, не раз становилась невольным свидетелем того, как отвратительно и сурово Айгуль относится к племяннице, и потом тихо жалела Сафину в разговорах с родными: «Такая хорошая девочка, так старается, за что с ней так?».

Сафина подошла к лавочке, надеясь услышать хоть пару тёплых слов. Но Айгуль даже не поднялась. На вопрос Сафины, почему они не пришли, Айгуль лишь равнодушно отмахнулась:

— Ой, Господи, да сколько ты ещё этих школ закончишь! Что там делать? Ты же не отличница, чтобы к тебе на последний звонок ходить.

И это говорилось с таким видом, будто Гульмира была золотой медалисткой. Они просто откупились — дали денег на парк и донерную, чтобы Сафина ушла и не мозолила глаза. В парк Сафина поехала, старательно делая вид перед друзьями, что всё в порядке, но внутри скребла жгучая обида.

Со временем Сафина совершила главное открытие: её старания не приближали любовь Айгуль, а наоборот — выжигали её изнутри окончательной ненавистью. Чем старше становилась Сафина, тем лучше она готовила, чище убирала и меньше давала поводов для бытовых придирок. А после школы Сафина поступила в колледж и стала учиться гораздо лучше Гульмиры.

Для Айгуль это стало невыносимым зрелищем. Успехи, трудолюбие и взросление «чужой» племянницы слишком ярко подсвечивали лень, незамысловатость и слабости её родной дочери. Из-за этого приступы агрессии у Айгуль стали сменяться ещё более изощрённым оружием — ледяным игнором.

За любую малейшую «провинность» или несогласие Айгуль могла просто вычеркнуть Сафину из жизни. Она переставала с ней разговаривать и замечать её. Месяц стабильного, глухого молчания в одном доме, когда тебя воспринимают как пустое место — это был настоящий ад.

Именно в эти моменты молчаливого морального прессинга в памяти Сафины всё чаще всплывали слова двоюродного брата, сказанные им ещё в детстве: «Вот ты вырастешь — и где ты будешь жить? Это не твой дом. Это дом Гульмиры, потому что у неё есть родители. А у тебя родителей нет».

Тогда это казалось просто детской дразнилкой. Но теперь, проходя через месяц тишины, обесценивания и холода, Сафина понимала: ей с самого детства прямым текстом говорили правду.

Особенно ярко её положение проглядывало, когда в дом приходили друзья дяди или собирались родственники. Мужчины садились за стол обедать или пить чай, а тётки уходили в другую комнату или усаживались отдельно.

Вся бытовая суета ложилась на Сафину. Она буквально стояла у стола, как прислуга: подавала блюда, бесконечно подливала чай, уносила пиалы и ждала, что ещё скажут принести. Пока Гульмира спокойно отдыхала в своей комнате, Сафина обслуживала полный стол гостей.

Поступив в колледж на повара, Сафина стала учиться готовить уже профессионально: осваивала сложные блюда, выпечку, часто пекла дома самсу. И когда очередные друзья дяди или родственники пробовали её стряпню, они искренне восхищались:

— Ого, кто это приготовил?! До чего же вкусно!

Дядя в такие моменты гордо улыбался и отвечал:

— Да это Сафина! Она у нас на повара учится, хорошо готовит.

Сафине тогда казалось, что он искренне за неё радуется. Но за этой улыбкой перед друзьями и родственниками скрывалась глухая отцовская досада. Гости хвалили племянницу, пока его родная дочь не умела и не хотела делать абсолютно ничего.

По сути, обе девочки были плодом их собственного воспитания. Сафину с детства гнали на кухню, требовали, заставляли и в итоге вылепили из неё человека, умеющего всё делать по дому. А на ленивую Гульмиру просто махали рукой: «Ай, пусть лежит, ай, ладно». Они сами так вырастили свою дочь, но признать свою ошибку не могли — и вся скрытая злость за успехи и умения Сафины в итоге всё равно вымещалась на ней же.

А Сафина продолжала верить, что её старания и успехи в учёбе помогут заслужить хоть немного тепла.

Даже в те моменты, когда юношеский бунт прорывался наружу, а закипающие гормоны заставляли Сафину огрызаться и вступать в бессмысленные споры, где-то в самой глубине её души всё равно теплилась надежда. Глупая, отчаянная детская вера в то, что эту эмоциональную глухую стену можно пробить. Ей казалось: если она будет стараться ещё больше, если доведёт каждый свой шаг до идеала, они наконец сменят гнев на милость.

Эта привычка заслуживать любовь тянулась ещё с самого раннего детства. Сколько Сафина себя помнила, она с особым трепетом откладывала каждые полученные карманные деньги. Не тратила на себя, не покупала мелочи, о которых мечтали сверстники, а собирала копейка к копейке, чтобы всегда дарить подарки и Айгуль, и дяде Исламу. Для дяди она старалась присмотреть что-то полезное, а для Айгуль чаще всего покупала красивую посуду, целые наборы или какие-то хорошие вещи, искренне веря, что эти знаки внимания и заботы смогут растопить их лёд.

Но реальность каждый раз била обухом по голове. Дядя Ислам принимал её подарки с равнодушным снисхождением — как нечто совершенно естественное, что девочка должна делать по умолчанию. Ни искренней радости, ни отцовского тепла, лишь скупое кивание головой, будто ему просто принесли дань. В ответ же на продуманные, купленные на последние сэкономленные деньги подарки Айгуль бросала лишь сухое, формальное «спасибо». Ни тепла в глазах, ни единого объятия, ни простого человеческого жеста.

И этот холод становился особенно невыносимым на фоне того, как относились к Гульмире. Её родная дочь могла напрочь забыть про день рождения матери или отца или сунуть им какую-то случайно попавшуюся открытку, пустяковую мелочь. Но вокруг этого разворачивался целый спектакль: Гульмиру расцеловывали, осыпали лаской и восторгами за один факт её существования.

Несмотря на всю боль, Сафина всё равно продолжала стараться. Ей казалось, что она просто недостаточно идеальна.

С возрастом она научилась готовить ещё лучше, быт был доведён до автоматизма, придирок по дому объективно становилось меньше. А когда Сафина поступила в колледж и начала учиться значительно лучше Гульмиры, отношение Айгуль не просто не потеплело — оно отравилось скрытой, глухой ненавистью. Старания и успехи не вызывали гордости, они раздражали, потому что слишком сильно подсвечивали ленивую пассивность её собственной дочери.

В качестве наказания за любой мелкий проступок или нежелание быть абсолютно удобной Айгуль использовала своё самое изощрённое оружие — эмоциональный бойкот. Она могла просто вычеркнуть Сафину из жизни и не разговаривать с ней целым месяцем. Стабильно, ровно тридцать дней ледяного игнорирования, когда девочка ходила по дому словно призрак, а её демонстративно не замечали.

Этот ледяной игнор был самым страшным испытанием. Когда с тобой не разговаривают неделями, начинаешь сомневаться в собственном существовании. Сафина становилась невидимкой в собственном доме: проходила по коридору, а сквозь неё смотрели, будто там пустое место.

Именно в эти длинные, звенящие тишиной месяцы в ней и закладывался тот самый будущий надлом. Иллюзии понемногу рушились: сквозь обиду и слёзы пробивалось первое горькое осознание того, что сколько бы она ни старалась, заслужить эту любовь всё равно не получится.

Глава 6

Дом окончательно превратился в коммуналку, когда туда «временно» заехала тётя Галя со своей дочкой Гаухар, сыном и маленьким внуком Али — сыном Гаухар. Свою собственную квартиру они тут же благополучно сдали в аренду, а здесь обосновались надолго. Для Сафины это означало только одно: новый круг обязанностей, от которых невозможно было отбиться. Помимо бесконечной работы по дому и ухода за дедушкой, на неё полностью повесили присмотр за маленьким Али. Во время каникул она сидела с ним круглые сутки, запертая в этом бытовом аду без права на личное время.

Даже когда в колледже наступало время обязательной производственной практики, через которую должны были проходить все студенты, Сафине жестко перекрывали этот путь. Айгуль просто договаривалась со знакомыми, чтобы те ставили ей печати и подписи в документы за «прохождение», лишь бы Сафина сидела дома и никуда не выходила. Ей не разрешали сделать ни шагу в сторону самостоятельности, привязав к быту мертвым грузом. Два года её благополучно держали взаперти, заставляя тянуть всю эту лямку на себе, пока остальные жили своей жизнью.

Параллельно шла учеба, но и здесь Сафина была лишена элементарной самостоятельности. Если её одногруппники, получавшие стипендию за успеваемость, сами распоряжались своими деньгами, то у Сафины банковскую карточку забрали сразу. Свою честно заработанную стипендию она в глаза не видела.

Каждый вечер превращался в поле боя. Сафина ругалась с домашними, требуя дать ей время на учебу, чтобы не скатиться на тройки, не завалить подготовку к экзаменам и дипломной работе. В ответ неслось: «Да что там учить? Иди сначала убери, посуду помой, кушать приготовь». Её попытки готовиться ночами прессинговали криками, а саму учебу обесценивали все три года.

При этом в доме действовали железобетонные двойные стандарты. Учеба Гульмиры возводилась в абсолютный культ. Стоило кому-то заикнуться, почему Гульмира палец о палец не ударяет по дому, в ответ всегда следовало одно и то же оправдание: «Она же учится, ей надо готовиться». А когда измотанная Сафина заходила в комнату, перед ней неизменно открывалась одна и та же картина: Гульмира валяется в телефоне, болтает с подружками или смотрит сериал, не занимаясь вообще ничем.

Ближе к концу учебы в доме вскрылся грандиозный скандал. Сафина случайно услышала разговор, убираясь в доме, пока Гульмира и Айгуль закрылись в комнате и обсуждали итоги учебы. Оказалось, что все эти три года Айгуль втайне от отца семейства покупала оценки для Гульмиры. Причем сама Айгуль была уверена, что платит за твердые четверки, а по факту выяснилось, что дочка тянет лишь на унылые тройки. Обе они жутко боялись гнева Ислама, который ни о чем не знал, но отчаянно надеялись, что обойдется без масштабной бури.

Настоящий удар ждал Сафину в день выпускного Гульмиры. У её лучшей подруги как раз на этот день выпал день рождения, и та заранее, за целый месяц, пригласила её вместе с остальными гостями. Сафина проявила железную выдержку: целый месяц она вела себя идеально, пахала по дому, не спорила, не устраивала скандалов, не бегала по соседкам и выполняла всю работу в надежде заслужить этот единственный вечер свободы.

Но в день икс, когда пришло время собираться к подруге, Айгуль и Ислам выдали хладнокровное решение: никуда она не поедет. Ей заявили, что это семейное дело, а Сафина якобы наказана за плохое поведение. Вместо праздника с подругой её принудительно потащили на выпускной Гульмиры — отбывать повинность в чужом триумфе, на который она положила собственные нервы и силы.

Глава 7

На третьем курсе Сафина впервые решилась попросить свою банковскую карточку. Свою, честно заработанную стипендию, которую она не видела в глаза с первого дня учебы.

То, что началось после этой просьбы, она не забудет никогда. Дядя вместе со своей женой устроили грандиозный скандал. Ее оскорбляли и унижали при всех.

— Ты что, бессовестная? Ты как себя ведёшь, неблагодарная тварь! Ты что на эти копейки себе купишь? Мы на тебя в сто раз больше тратим! — кричал он.

Она стояла и не понимала, за что на нее так кричат. За то, что попросила свое? В тот день ей окончательно дали понять: у нее нет ничего своего. Даже ее денег.

А она все еще пыталась наладить отношения. В последний раз. Искренне.

Она долго собирала деньги, откладывала по крохам. И купила огромный букет — 51 красную розу для Айгуль. Хотела сделать приятное, помириться, растопить лёд, который между ними стоял уже годами.

Она с волнением дождалась ее с работы и преподнесла ей этот букет. Айгуль даже не взяла его в руки. Бросила короткий взгляд и сказала:

— Ты все равно не поменяешь. Не изменишься.

И вышла из комнаты. Букет так и остался у Сафины в руках.

Тогда она окончательно поняла: с ней отношения наладить невозможно. Она ее не любила и никогда не полюбит.

В тот же день ее в очередной раз заставили убирать со стола за всеми, хотя Гульмира просто пошла лежать. Сафина стояла, мыла посуду и уже от отчаяния, с разбитым сердцем, закричала:

— Почему ты меня не любишь? За что ты так со мной?

Айгуль стояла с ухмылкой на лице и ответила:

— О какой любви ты вообще говоришь? Никакой любви никогда не будет.

А рядом сидела тетя Галя и засмеялась:

— Ты уже большая девочка. Во что ты вообще веришь? О чем ты говоришь? Никакой любви никогда не было и не будет.

В тот день ее мир начал рушиться окончательно.

А потом был выпускной Гульмиры. Тот самый, на который ее принудительно потащили, не пустив на день рождения к лучшей подруге. Тот день, который она целый месяц заслуживала идеальным поведением и работой по дому.

Там все и вскрылось. Ислам, отец Гульмиры, узнал правду. Узнал, что все три года Айгуль втайне от него покупала оценки для дочери. Причем сама Айгуль думала, что платит за твердые четверки, а по факту Гульмира тянула лишь на унылые тройки.

Он был очень зол. Но на людях все было красиво: они подарили ей цветы, сфотографировались, он отнес купленный алкоголь в лимузин, попрощался. Всю дорогу молчал, ничего не сказал дочери. Было понятно — скандал будет уже дома, за закрытыми дверями.

А через год пришла очередь выпускаться Сафине. И тут началась совсем другая история.

На нее буквально наехали все.

— Денег не дадим! Иди работай! — орала тетя Галя. — Ты сирота, тебе завтра самой жилье покупать! О чем ты вообще думаешь? Какие гулянки?

То, что они потратили кучу денег на свою дочь — лимузины, платье, макияж, ресторан — они не хотели делать для Сафины.

Дядя, который раньше ее в основном просто не замечал, теперь цеплялся: «Как ты с нами разговариваешь? Будешь так себя вести — вообще не поедешь забирать диплом!»

Но Сафина выдержала. Она только устроилась на работу и сказала: «Я сама все оплачу. Я попрошу аванс на работе, мне дадут, я уже договорилась. Вы меня только пустите».

И она сама все оплатила. Сама поехала и получила диплом. А потом приехала домой — просто чтобы показать. Чтобы ее поздравили. Она зашла с дипломом в руках, все как раз сидели за столом.

Она показала диплом. И только после этого дядя бросил ту самую фразу:

— Вот на что я деньги тратил?

И тишина. Никто не поздравил. Никто не сказал «молодец». Все молчали, будто так и должно быть. Только Гаухар тихо сказала: «Нет, Сафина училась, молодец». Остальные промолчали.

Она проглотила обиду, переоделась в удобную одежду и поехала к одногруппницам. Сходила с ними в кино и в кафе на те небольшие деньги, что у нее были. Но удовольствия она не получила. Ей было очень грустно и больно. Этот день не был веселым. Ее не отвезли, не поздравили. Как всегда. Как в школе, куда никто не приходил. Как всю жизнь.

А потом начались два месяца прессинга.

Ее не запирали буквально — она ходила на работу и возвращалась, потому что они ждали зарплату. Но каждый день на нее наседали.

— Первую зарплату ладно, потратила на себя, а вот вторую давай уже нам! — говорили они. — Все так делают и ничего. И ты будешь делать. Будешь нам зарплату отдавать, а мы тебе на необходимые вещи будем давать или сами покупать.

Параллельно шли угрозы. Дядя угрожал, что сделает ее инвалидом, но некогда не отпустит жить на квартиру, что она их не опозорит. Что у нее из этого дома только два выхода: либо она выходит замуж за того, кого они выберут, либо они ее похоронят.

— Приведи того парня, с кем встречаешься, мы тебя выдадим замуж, лишь бы красиво было!

А у нее никогда и не было парня. Откуда? Она всю жизнь сидела дома, ни с кем не встречалась.

Поначалу она очень сильно боялась. Замкнулась в себе, перестала нормально есть. В течение месяца у нее каждый день шла кровь из носа — уже нервы не выдерживали. Она не знала выхода и думала покончить с собой.

Но потом собралась с силами и сказала, что она уходит. Нравится им это или нет. Ей 19 лет, она совершеннолетняя, они не имеют права ее держать и выдавать замуж за того, кого она не хочет и не знает.

В тот день собрались все родственники. Ругали ее, отчитывали, говорили, что она их позорит, что деньги у нее закончатся и она приползет назад.

Только услышав эти слова, Сафина поняла, что лучше умрет с голоду, чем вернется к ним.

Со скандалом, с криками, они даже соседей позвали и устроили цирк, но она, не сказав ни слова, собрала только самые необходимые вещи на первое время и ушла.

Благо, на тот момент она уже работала второй месяц и смогла снять квартиру и спокойно зажить. Спустя какое-то время она встретила парня, начала с ним встречаться, у них все было хорошо.

Но самое главное — она смогла уйти от тех, кто ее пытался сломать и буквально разрушал ее каждый день. Она ушла. И начала жить.

• Действительно ли кровное родство дает право уничтожать твою личность?

• Разве общая ДНК освобождает человека от обязанности быть просто человечным?

• Почему статус «родственника» в нашем обществе автоматически списывает любую жестокость и подлость?

• С каких пор штамп в свидетельстве о рождении стал лицензией на медленное убийство чужой психики?

• Имеют ли право люди называться семьей, если они приносят в твою жизнь только страх, вину и боль?

• Почему те, кто по праву крови должен защищать тебя первыми, так часто становятся твоими главными палачами?

• Разве может считаться близким тот, кто использует твою уязвимость и сиротство как повод для самоутверждения?

Конец.