Осколки Смерти
Глава 20. Изъян
Иссаэль
Я лежала на спине посреди поля и не могла пошевелиться. Не от боли, хотя тело все еще ныло после двери, как если бы меня растянули на сотню кусков и кое-как собрали обратно. Я не могла пошевелиться, потому что надо мной было небо.
В Бездне не было неба. Был потолок из темного камня, такой высокий, что его никто никогда не видел, и красное зарево от огненных рек. А здесь надо мной висело что-то огромное, светлое, голубое, и по нему медленно плыли белые клочья, и откуда-то сбоку поднимался шар, такой яркий, что глазам стало больно.
А потом шар коснулся моего лица. И стало тепло.
Не жарко, как от огня, который жжет и требует, чтобы ты отдала ему что-нибудь взамен. Просто тепло, мягкое, ленивое, ничего не просящее. Я лежала и боялась моргнуть, вдруг оно исчезнет. И пролежала так до самого вечера, пока шар не скатился за край земли и не стало холодно.
Я проснулась от жгучей, пульсирующей боли в голове и не сразу поняла, что на плече у меня лежит что-то тяжелое. Рука Тобиаса. Он спал сидя, привалившись к стволу, и голова его свесилась на грудь. Я осторожно, чтобы не разбудить, убрала его руку с плеча, стиснула зубы до скрипа и приподнялась. И только тогда заметила, что вокруг темно.
Плащ, которым меня кто-то укрыл, соскользнул, и лишь через мгновение я поняла, что он мой. Я подняла его, стряхнула веточки, грязь и налипшие листья, но одно темное пятно на воротнике так и не сошло. Кровь, моя кровь.
И тогда я вспомнила все сразу: красный плащ, черное лезвие, мир погас наполовину. Пальцы сами потянулись к лицу и едва коснулись повязок, они были шершавыми, присохшими к коже, и от малейшего движения под ними неприятно тянуло.
Я обвела взглядом спящих, одним глазом, и это было непривычно: приходилось поворачивать голову дальше, чем раньше. Потом встала и пошла на звук ручья, который журчал где-то рядом все это время.
За пару шагов до воды я остановилась и никак не могла заставить себя подойти ближе. Я не хотела видеть, что со мной стало. Сердце забилось неровно, рывками, и я поджала губы, смиряясь с простой истиной: рано или поздно я это увижу. На дрожащих ногах я сделала еще шаг и зажмурилась. Нет. Все-таки я не была готова. Я опустилась на землю, обхватила колени руками и уткнулась в них лбом. Не могу. Не хочу видеть себя такой. Тело начало мелко дрожать, и я решила, что это от холода.
Когда я снова открыла глаз, то начала разглядывать все вокруг, лишь бы оттянуть время. Лес тонул в темноте, и только верхушки деревьев серебрились под луной. Ручей бежал между камнями, и луна играла на воде мелкими бликами, то вспыхивая, то пропадая. На том берегу качалась ветка папоротника, хотя ветра не было. Я пересчитала камни у самой воды, раз, другой, и сбилась, потому что пальцы снова начали дрожать. Смешно, я, дочь фиолетового рода, сидела у ручья и считала камни, потому что боялась собственного отражения.
Я выдохнула и подползла к самой воде. Из ручья на меня смотрела чужая женщина. Впалая щека, темный след засохшей крови до самого подбородка и белая повязка на пол-лица. Я потянулась к узлу на затылке, долго не могла справиться с ним дрожащими пальцами, а когда развязала и сняла, посмотрела снова.
Веко отекло и закрылось совсем, налилось тяжелой синевой. Порез тянулся от виска через бровь до самой скулы, глубокий и рваный, с темными, будто обугленными краями. Я скривилась. Нет, это не я. Я не могла быть такой. Эльфы так не выглядят. Эльфы никогда так не выглядят.
«Эльф не имеет права на изъян, Иссаэль. Изъян – это первая трещина, через которую в дом входит гниль». Отец сказал это, когда мне было двенадцать, в тот самый день перед Сиривалем. Он стоял над эльфом, который на коленях протягивал руку с темным узором, и говорил это не ему, а мне, словно хотел, чтобы я запомнила навсегда. Я тогда гордилась, что наш род оберегает чистоту народа. Теперь на коленях стояла я, с гнилью на руке и трещиной через все лицо.
Я не поняла, когда начала плакать. Просто вода подо мной вдруг пошла кругами, и отражение задрожало и рассыпалось. Слезы текли из одного глаза, а из другого не текло ничего, и от этого стало так страшно и так смешно, что я зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Я плакала беззвучно, как учили: эльфы не плачут при чужих. Но здесь не было чужих. Здесь не было никого, кроме меня и ручья, и я плакала долго, пока не заболела грудь и не закончились силы.
А потом, когда стало совсем пусто, я зачерпнула ледяной воды и умылась, осторожно, обходя рану. Смыла засохшую кровь со щеки. Снова завязала повязку, туже, чем прежде. И подумала, что отец ошибался в одном. Трещину во мне проделала не болезнь и не гниль, а эльфийский клинок.
Проснулась я оттого, что желудок свело от голода, а в воздухе витал такой запах, что рот сам наполнился слюной. Я разлепила глаз и увидела Миру. Она стояла над котелком, подвешенным над крохотным костерком в овражке, и что-то помешивала. Видимо, Сив за ночь облетел округу и решил, что маленький огонь нас не выдаст. Остальные сидели вокруг и не сводили глаз с котелка, а Мира то и дело шлепала по рукам Ирзэ, которая упорно тянулась к ломтю хлеба.
– Прекращай, – Мира снова хлопнула ее по руке, и из кулака демоницы вывалился кусок вяленого мяса, о котором, похоже, никто не знал. Ирзэ надулась и скрестила руки на груди, а Мира продолжила причитать: – Матушка бы тебя за такое половником по рогам огрела… Да простит меня Господь.
Я подошла ближе и принюхалась, и живот тут же жалобно заурчал.
– Проснулась, остроухая? – протянул Кашш. – Смотри-ка, теперь ты всем подмигиваешь. Тебе бы еще моль на плечо посадить, и вылитый пират.
У костра стало так тихо, что было слышно, как булькает похлебка. Мира застыла с ложкой в руке. Элан поднял голову. Тобиас, который до этого не отрывал глаз от огня, вскинулся и посмотрел на меня так испуганно, словно это его сейчас будут бить. Ирзэ медленно потянулась к рукояти, видимо, чтобы швырнуть меч в ближайшие кусты. Я не спеша подошла к костру, села на свободное место напротив и только тогда пристально посмотрела на меч.
– Мне и одного хватит, – сказала я, – чтобы прицелиться, в какое болото тебя выбросить.
Кашш помолчал, потом довольно загудел, словно кот, которого почесали за ухом.
– Вот, – удовлетворенно сказал он. – Жива. А то лежала, как вчерашний покойник, смотреть было тошно.
Ирзэ фыркнула, совсем не к месту, и отвернулась, пряча ухмылку. Мира покачала головой, по привычке подняла руку, чтобы перекреститься, но вспомнила, что у нее в руке ложка, и вместо этого молча налила полную миску. Она протянула ее Тобиасу, и кивнула в мою сторону. Тобиас передал мне миску обеими руками, осторожно, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Он сразу отвел взгляд, а я сделала вид, что ничего не заметила.
Похлебка была жидкой, с парой кусочков вяленого мяса и горстью какой-то травы, но я не помнила, когда в последний раз ела что-то вкуснее. Есть с одним глазом оказалось неожиданно трудно: ложка то и дело промахивалась мимо миски, а пару раз и мимо рта, и горячая похлебка мазнула меня по щеке. Я торопливо вытерла лицо рукавом и украдкой огляделась, не заметил ли кто. После этого стала наклонять голову, чтобы видеть, сколько осталось, и подносить ложку медленнее.
– Ирзэ, – вдруг сказал он и нахмурился. Голос у него был серьезным и холодным, и я удивленно на него уставилась, но он не заметил моего взгляда. – Ты ничего не скрываешь от нас? Ничего, что нам стоило бы знать?
Ирзэ наклонила миску и с причмокиванием допила похлебку. По ее лицу было видно, что она ничуть не наелась.
– Не-а, – протянула она и, прищурившись, посмотрела на Миру, прикидывая, не съесть ли заодно и ее. Мира отшатнулась и прижалась к Элану.
– А мне кажется, скрываешь, – упрямо сказал Тобиас. Он смотрел на демоницу прямо, без тени той робости, к которой я уже привыкла.
– Просвети меня, – с вызовом сказала Ирзэ и отставила миску на пень.
Тобиас долго молчал, глядя в огонь, а потом заговорил тихо и ровно, словно пересказывал чужую болезнь:
– Мне снился трактир. Пустой, поздний. В углу сидел седой старик с красными глазами. Ты положила руку ему на плечо, и во рту стало сладко, как от меда. А потом где-то далеко маленькая девочка крикнула «Деда!» и не договорила. – Он наконец поднял взгляд. – Сны у нас общие, Ирзэ. Мы видим то, что было на самом деле.
Пальцы сами сжали край миски. Этот сон видела и я. От приторного медового привкуса меня потом мутило все утро, и я помнила это до сих пор. Ирзэ не отвела глаз, не вздрогнула, не стала отпираться. Только усмехнулась краем рта, и усмешка вышла кривой, совсем не похожей на ее обычную.
– Да, – сказала она. – Съела. А ты что думал, лекаришка? Что я с вами из-за вашей похлебки?
Мира тихо ахнула и прижала ладонь к губам.
– Сутулый, седой… – Голос у Миры дрогнул. – С Кожевенной улицы? Это же дед Венцель. Он к нам за хлебом ходил, всегда брал лишний ломоть для внучки, а она… она померла от горячки этой весной. Он ведь и так все потерял.
– Была, – согласилась Ирзэ. – И есть. Сидит у него в погребе на цепи. Я видела ее, когда… – Она запнулась, но тут же упрямо вскинула подбородок. – Он сидел и смотрел, как Крысу выталкивают под нож. И слова не сказал.
Элан поднялся. Медленно, не сводя с демоницы глаз, он встал так, чтобы Мира оказалась у него за спиной, и я заметила, как напряглись его плечи под рубахой.
– Пусть уходит, – сказал он глухо. – Сейчас же.
Все посмотрели на меня, словно я должна была решить. И правда, я должна была сказать то же самое. Меня с детства учили, что зло нельзя терпеть рядом, иначе оно расползается, как гниль, и я лучше всех у этого костра знала, чем кончаются такие уроки. Еще прошлой осенью я сказала бы это первой.
– Я прокляла руку человеку, – сказала я, сама не ожидая от себя этих слов. – Тобиас поднял мертвецов, и они разорвали людей у склепов. Ты бил тех, кто пришел за нами, и бил не для того, чтобы они встали. – Я обвела их взглядом. – Мы все тут кого-то убили. Или еще убьем.
Тобиас опустил глаза на перевязанные ладони и так и не поднял их. Элан резко повернулся ко мне, и в его взгляде было столько неприязни, что я поняла: он слышит не меня, а эльфийку, которая защищает чудовище. Пусть, мне было не до него.
– Я ей говорил, – вдруг сказал Кашш, и голос у него был непривычно ровным, без единой насмешки. – Контракт – это еда на годы. Подписал, и потихоньку отдаешь, всю жизнь, а мертвый ничего не подпишет. Она сожрала его за один присест, как волк овчарню, а теперь ходит голодная.
– Заткнись, – тихо сказала Ирзэ.
И он замолчал. Впервые на моей памяти он послушался с первого раза. Ирзэ хмыкнула и поднялась.
– Не больно-то и хотелось, – бросила она, подхватила Кашша и закинула его на плечо. – Сидите тут, грейтесь, молитесь, а я найду себе компанию повеселее.
Она развернулась и пошла к лесу, не оглядываясь, и хвост раздраженно хлестнул по траве. Сив сорвался с камня так быстро, что я даже не заметила, как он поднялся. Туманным облаком он метнулся наперерез и повис прямо перед лицом демоницы, так близко, что она остановилась.
– Нет, – сказал он. Голос у него был тихим, но в нем звенело что-то такое, от чего у меня по спине пробежал холод. – Никто не уйдет.
– С дороги, моль.
– Не я связал вас осколками. И не нам решать, кому идти, а кому остаться. – Сив не двинулся с места. – Гаррета с нами нет. Хочешь проверить, кто будет следующим?
Ирзэ стояла неподвижно, сжав кулаки, и я видела, как по ее пальцам пробежали золотые искры. Мгновение мне казалось, что она сейчас сожжет его прямо в воздухе, а потом искры погасли.
Она молча вернулась к костру, но села не там, где сидела раньше, а в стороне, на поваленном стволе, спиной к огню. Элан сел рядом с женой и не отпускал ее руку. Тобиас смотрел в землю. Кашш молчал.
Я долго смотрела на прямую спину демоницы, на рога, на руки, которые она сцепила на коленях так крепко, что еще немного и когти вопьются в кожу. И вдруг поняла, что ночью у ручья я сидела точно так же.
Долгое время никто не говорил. Похлебка в котелке остывала, костер тихо потрескивал, и где-то над овражком перекликались птицы, будто ничего не случилось. Мне казалось, что так мы и просидим до вечера, глядя каждый в свою сторону, но тут Сив медленно опустился на камень посреди нас, туда, где его видели все.
– Нам нельзя здесь оставаться, – сказал он. – Люди в красном знают, кто мы. Теперь они знают и про Тобиаса. Они не отстанут.
– Это мы и без тебя поняли, – буркнул Элан. – Куда?
Сив помолчал. Маска чуть наклонилась, и мне показалось, что трещина у него на лбу стала длиннее, чем я помнила, но в утреннем свете трудно было сказать наверняка.
– На север, – сказал он наконец. – К Последнему Пику.
Мира тихо ахнула. Тобиас поднял голову.
– К Пику? – переспросил Элан. – Это же… это на самом краю земли. Туда две недели пути, если не больше. Зачем?
– На вершине стоит храм. Наш храм. – Голос Сива стал тише, словно он говорил не нам, а самому себе. – Когда смерть еще была дверью, туда возвращался каждый из нас. Там помнят больше, чем помним мы. Если где-то и знают, как собрать то, что разбилось, то там.
– Если, – повторил Элан. – А если не знают?
Сив долго молчал. Я уже решила, что он так и не ответит, но он вдруг поднял маску к небу, туда, где за деревьями прятался север.
– Я многого уже не помню, – тихо сказал он. – Имена, лица, дороги, но одно помню до сих пор: когда меня впервые отправили провожать душу, я испугался. Это был мальчик, совсем маленький, и он плакал, потому что не хотел уходить, а старшая вестница сказала мне: «Не бойся. Нет такой двери, которую нельзя открыть снова, если знать, где лежит ключ». – Туман вокруг него дрогнул. – Тогда я думал, что она говорит о мальчике, а теперь думаю, что, может быть, и нет.
– А там… – Тобиас запнулся и бросил быстрый взгляд на меня, а потом снова на Сива. – Там могут вылечить то, что не лечится?
Я почувствовала, как у меня начали гореть щеки, и уставилась в миску.
– Я не знаю, – честно сказал Сив.
Тобиас кивнул, будто ничего другого и не ждал, но я видела, как он упрямо сжал пальцы. Даже если никто больше не пойдет, этот упрямый человек поплелся бы на край света ради одного «может быть».
Мира повернулась к мужу и тихо, но твердо сказала:
– Значит, туда нас и ведут.
Элан посмотрел на нее долгим тяжелым взглядом, в котором было все сразу: мать, оставшаяся у Брама, сгоревший дом, а потом устало потер лицо ладонями.
– Ведут, – повторил он. – Только бы довели.
Ирзэ так и сидела спиной к нам на своем бревне. Когда Сив замолчал, она не обернулась, только бросила через плечо:
– Мне все равно, куда. Хоть в Бездну обратно.
– В Бездну мы пока не собирались, – осторожно заметил Кашш, впервые подав голос.
Мы собрались быстро: собирать было почти нечего. Мира затушила огонь, Элан закинул на плечо ее узелок, Тобиас пересчитал все, что было в сумке. Ирзэ поднялась последней, когда все уже стояли на краю овражка.
Сив поднялся над деревьями, огляделся и указал крошечной туманной рукой на север, туда, где за лесом виднелись далекие синие холмы.
– Сначала через Пустоши, – сказал Сив. – Потом на север вдоль хребта.
Все двинулись следом, а я на мгновение задержалась на краю овражка и оглянулась на юг, туда, где за лесом остался Святой Орен. Где-то там человек с гладким лицом и светлыми глазами держал в руках черный клинок. На лезвии еще не высохла моя кровь. Я не знала, зачем она ему, но знала другое: такие люди ничего не берут просто так. Я поправила повязку, натянула капюшон пониже и пошла за остальными, на север.
Глава 21. Голод
Ирзэ
За несколько дней пути мы перекинулись от силы парой слов. Внутри у меня все кипело. Хотелось послать их куда подальше и уйти, а то и спалить к чертовой матери, но эта благородная моль не давала мне улизнуть даже на пару минут. Стоило мне отойти по нужде, как над головой тут же появлялась маска и делала вид, что любуется облаками. И есть мне не давали. Вернее, не давали есть по-настоящему.
В первый же вечер я сказала им прямо, без обиняков: я голодна, и похлебка тут не поможет. Пусть каждый отдаст мне год. Всего один год, а то и полгода, им даже не заметно будет, люди и так живут как придется. Я даже честно предложила договор, как полагается, с условиями, а не так, как тогда в трактире. Мира перекрестилась, Элан сказал «нет» так, будто я попросила его жену, а лекаришка стал белее своих повязок.
– Год жизни, – повторил Элан. – Ты серьезно?
– А что, полукровка, – огрызнулась я, – боишься, что не доживешь до внуков? Не бойся, с такой рожей их у тебя все равно не будет.
– Ирзэ, – тихо сказал Тобиас.
– Что «Ирзэ»? Вы хотите, чтобы я шла с вами? Тогда кормите. Не хотите кормить? Отпустите, я сама найду, кем поужинать.
Вот тут-то моль и влезла. Повисла у меня перед носом и сказала своим тихим голоском, от которого хотелось прихлопнуть ее, как муху:
– Никто никого не будет есть. И никто никуда не уйдет.
– А если я сдохну с голоду, маска? Тебе станет легче?
– Демоны не умирают от голода так быстро, – невозмутимо ответил Сив.
Я тогда так шарахнула огнем по ближайшему кусту, что он сгорел дотла. Никто даже не вздрогнул. Мира только вздохнула и пододвинула мне миску с похлебкой.
С тех пор прошло четыре дня. Голод из злости превратился в тупую ноющую пустоту под ребрами, а ночами я лежала и слушала, как у них бьются сердца. Ровно, тепло, сладко. Так и тянуло проверить, чье бьется вкуснее.
Этой ночью я не выдержала. Когда все уснули, я тихо поднялась и принюхалась к ветру. Может, где-нибудь поблизости найдется хутор, пастух, заблудший бродяга, хоть кто-нибудь, кого не жалко.
– Куда-то спешишь? – раздалось прямо над ухом. Сив опустился мне на плечо и свесил туманные ножки.
– Если ты опять начнешь про благородство и про то, что я должна остаться, можешь не трудиться, – буркнула я и дернула плечом, но моль даже не шелохнулась. – Я просто решила прогуляться. И поесть.
Я клацнула зубами на волосок от его маски. Сив чуть отшатнулся, но с плеча не слетел.
– Тогда я с тобой, – произнес он и устроился поудобнее.
– Мне не нужна нянька. Я хорошая девочка и вернусь к утру.
– Возьми маску с собой, – посоветовал Кашш у меня за спиной. – Если совсем припрет, будет чем закусить.
– Я невкусный, – сообщил Сив.
– Откуда тебе знать? Тебя еще никто не пробовал, – пролепетал Кашш.
Я закатила глаза и пошла в темноту, с мечом за спиной и молью на плече. Компания для ужина – лучше не придумаешь.
Пустоши ночью оказались еще хуже, чем днем. Днем хотя бы было на что злиться: на солнце, на пыль, на эльфийку, которая шла и делала вид, что ей не больно, на лекаришку, который каждые сто шагов оглядывался на нее, как побитый пес. А ночью не было ничего. Только ветер, сухая трава до колен, которая шуршала так, будто кто-то шепчется у тебя за спиной, и камни. Серые и одинаковые, словно их рассыпали здесь нарочно, чтобы путник сошел с ума, пытаясь их сосчитать.
Я шла по ветру и принюхивалась. В Бездне это было проще: там пахло всем сразу, страхом, жаром, гнилью, чужой силой, и голодный всегда находил, чем поживиться. Здесь же ветер приносил только пыль, полынь и холод. Ни дыма, ни скотины, ни пота, ни той сладкой, теплой ноты, от которой у меня сводило челюсти. Живого тут не было на много верст вокруг.
Моль сидела у меня на плече и молчала.
Сначала меня это даже радовало. Я ждала, что Сив начнет свое: про то, что я должна быть терпеливой, что голод не повод, что мы связаны и все в таком духе. Я даже приготовила пару ответов, от которых его маска треснула бы окончательно, но он молчал. Сидел и смотрел вперед своими пустыми прорезями, будто мы с ним вышли подышать воздухом. И чем дольше он молчал, тем сильнее мне хотелось его прихлопнуть.
– Ты хоть бы сказал что-нибудь, – не выдержала я.
– Что?
– Не знаю. Что я мерзкая. Что я чудовище. Что лучше бы я сдохла в той Бездне, откуда вылезла.
– Ты так думаешь? – спросил Сив.
Я стиснула зубы и ничего не ответила. Под ребрами снова заныло, тупо и глухо, будто кто-то медленно наматывал мои кишки на кулак. А под голодом, глубже, тихо теплилось чужое… Осколок Гаррета. Он не жег и не грел, просто был, как камешек в сапоге, о котором забываешь, пока не наступишь. Иногда мне казалось, что, если прислушаться, можно услышать, как он ворчит. Кашш за спиной хмыкнул, но, на удивление, тоже промолчал. Сговорились они, что ли.
Хутор я учуяла раньше, чем увидела. Не запах жизни, нет, но хоть что-то: старый дым, давно въевшийся в дерево, прелое сено, железо. Сердце у меня глупо подпрыгнуло, как у девчонки, которой подмигнул парень на ярмарке. Я прибавила шагу, потом почти побежала, и трава хлестала меня по ногам, а хвост сам собой метался из стороны в сторону.
Из темноты медленно выплыли очертания: низкий дом под провалившейся крышей, кривой плетень, сарай и колодец с журавлем, который скрипел на ветру. Ни огонька в окнах, ни собачьего лая, ни храпа, ни плача младенца, ни запаха похлебки.
Ничего.
Я остановилась у плетня и долго стояла, ловя каждый звук, а потом услышала стук. Ровный, неспешный, деловой. Так стучит топор, когда человек колет дрова и не торопится, потому что знает: до зимы еще далеко, а дров надо много.
Кто-то здесь все-таки был.
Я перемахнула через плетень одним прыжком, обошла дом и замерла. Посреди двора стоял старик. Высокий, сутулый, в рубахе, которая когда-то была белой, а теперь висела на нем серыми лохмотьями. Он поднимал топор, опускал его на чурбак, снова и снова. Чурбак под его топором давно превратился в труху, лезвие топора затупилось и зазубрилось, а вокруг не было ни одного полена.
Я подошла ближе.
Глаза у него были открыты. Мутные, затянутые белесой пленкой, как у рыбы, которая пролежала на прилавке неделю. Кожа на руках потрескалась и почернела, на шее темнели пятна, а рот был приоткрыт, будто старик собирался что-то сказать, да так и забыл.
Мертвец. Один из тех, кто не ушел. Я протянула руку, сама не зная зачем, и положила ладонь ему на плечо. Под пальцами было холодно и твердо, как мокрое дерево. Тогда я потянулась внутрь, туда, где у живых бьется теплое, сладкое, и наткнулась на что-то застывшее. Неподвижное и холодное, как жук, вмерзший в лед. Оно там было, но не жило. Я отдернула руку так резко, словно обожглась.
– Что-то почувствовала? – тихо спросил Сив.
– Ничего, – соврала я.
– Так и должно быть, – сказал он, и на мгновение мне показалось, что он винит в этом себя.
Я смотрела на старика и думала о том, сколько он уже здесь стоит. Полгода? С той самой ночи, как сломалась смерть? Один, на пустом хуторе посреди пустой равнины, и колет дрова для дома, в котором никого нет. Может, у него была жена. Может, дети. Может, они ушли, когда он умер и встал, и не смогли смотреть, как он, мертвый, каждое утро берется за топор. А может, они лежат в доме, за выбитой дверью, и тоже что-то делают, раз за разом. Я не стала проверять. И вдруг подумала, что голод – это еще не самое страшное. Голод хотя бы кончается, так или иначе.
– Пошли отсюда, – сказала я.
Обратно я шла медленнее. Злость куда-то делась, и вместо нее внутри осталось что-то серое, вязкое, как болотная вода. Сив какое-то время посидел у меня на плече, а потом вдруг поднялся в воздух.
– Я посмотрю дорогу впереди, – сказал он.
Дорогу впереди. Посреди голой равнины, где видно на пять верст в любую сторону. Я фыркнула, но спорить не стала. Моль уплыла в темноту, и мы с Кашшем остались вдвоем. Ветер стих, трава перестала шептаться, и стало так тихо, что я слышала, как скрипят ремни у меня на плече.
– Ну, – наконец сказала я, не выдержав. – Давай, скажи это.
– Что? – спросил Кашш.
– «Я же говорил». Ты ведь до смерти хочешь это сказать.
– Хочу, – признал он. – Но не скажу.
– Это еще почему?
– Потому что ты и так знаешь. Так неинтересно.
Я остановилась и сжала кулаки так, что когти впились в ладони.
– Я была голодна, – сказала я, и голос у меня вышел каким-то чужим, хриплым. – Ты понимаешь? Гаррета убили. Его… забили на площади, как скотину, а я сидела в той грязной комнате и ничего не могла сделать. Ничего. Я чувствовала, как он умирает. Как его осколок вырывается из него и вламывается в меня, чужой, рваный, будто кто-то засунул мне под ребра горящую головню, и мне было так больно, что хотелось содрать с себя кожу, а потом пришел голод. И этот старик сидел там, один, над своей кружкой, и смотрел на меня так, будто ему уже все равно. Будто он сам хотел…
Я осеклась.
– Он не хотел.
– Я знаю.
– Ты сказала себе, что хотел. Чтобы было легче.
– Я знаю, Кашш!
Крик унесся в темноту и пропал. Где-то вдалеке испуганно взлетела птица. Кашш долго молчал, а потом заговорил, и голос у него был совсем не таким, как обычно: без насмешки, без кривляний, низкий и усталый, как если бы ему было много-много лет.
– Меня самого когда-то чуть не сожрали, – сказал он. – Ты помнишь. Ты же меня оттуда и вытащила. Я помню, как это, когда от тебя отрывают кусок за куском, а тот, кто ест, даже не смотрит тебе в лицо, потому что ему все равно, кто ты.
Я молчала.
– Я не хочу, чтобы ты стала такой, – сказал Кашш. – Вот и все. Не потому, что я благородный, сама знаешь, я не такой. А потому, что я с тобой. Куда ты, туда и я. Я уже был едой, Ирзэ и становиться тем, кто ест, не хочу.
Я долго стояла посреди пустой равнины, под чужими звездами, с мечом за спиной и пустотой под ребрами. А потом сказала единственное, что смогла:
– Ты все равно невыносимый.
– Я знаю, – довольно отозвался Кашш, и я поняла, что он снова прежний. – Это мое лучшее качество.
Небо на востоке начало сереть, когда я наконец увидела знакомый холм, за которым остался наш лагерь. Я уже прикидывала, что скажу, если кто-нибудь проснется и спросит, где я шлялась. Ничего не скажу. Пусть думают что хотят. А потом ветер переменился, подул мне в спину с юга и принес запах.
Я остановилась как вкопанная. Дым. Тонкий, едва заметный, но совсем свежий: кто-то разводил костер этой ночью, и не очень далеко. И к дыму примешивалось еще что-то, знакомое до тошноты. Масло для клинков, конский пот и сухой, сладковатый запах, который я запомнила у склепов, когда человек в красном шел к эльфийке.
Я взбежала на холм и обернулась. Позади, далеко на юге, там, откуда мы пришли, на нашей собственной дороге мерцал огонек. Маленький, как упавшая звезда. Один, а может, и не один: в предрассветной дымке было не разобрать.
Я спустилась с холма, сама не помня как, и уже у самой тропы краем глаза заметила, как на колючем кусте что-то трепещет на ветру. Я протянула руку и сняла обрывок ткани. Красный и совсем свежий. Вчера его здесь не было, мы проходили этой тропой вечером, и я бы заметила. А значит, кто-то прошел здесь ночью. Прошел, посмотрел на наш лагерь, где все спали, пока меня не было, и вернулся к своему костру. Сив опустился мне на плечо и молча посмотрел на тряпку. Видно, впереди он тоже ничего хорошего не нашел.
– Ну что, моль, – сказала я, сжимая красный лоскут в кулаке. – Похоже, ужин сегодня отменяется. Зато новости у меня есть.
Глава 22. Город, который не ушел
Элан
Меня разбудил не рассвет, а что-то мягкое, шлепнувшееся прямо мне на лицо. Я дернулся, рука сама нашла нож под свернутой курткой, и только потом, когда эта штука соскользнула в траву, я разглядел лоскут красной ткани.
Надо мной стояла Ирзэ. Волосы у нее растрепались, к сапогам налипла пыль, а под глазами залегли такие тени, будто она не спала несколько суток. Хотя кто их знает, этих демонов, может, им и вовсе не нужно спать.
– Подъем, – хрипло объявила она и пнула носком сапога мой сапог. – У нас гости.
Мира рядом со мной сонно заворочалась, и я машинально положил ладонь ей на плечо, чтобы она не вскочила раньше времени. Тобиас уже сидел, протирая глаза, а эльфийка проснулась, кажется, еще раньше нас всех и теперь молча смотрела на красную тряпку так, как смотрят на змею.
– Где ты это взяла? – Я поднял лоскут и повертел его в пальцах.
– На кусте у тропы. В полуверсте отсюда. – Ирзэ присела на корточки и ткнула когтем в сторону юга. – А на нашей же дороге, позади, ночью горел костер. Я чуяла их, полукровка. Они идут за нами след в след.
Я снова посмотрел на ткань. Край был оборван словно нарочно, но я решил не придавать этому значения.
– Как? – Тобиас поднялся, и голос у него сорвался то ли от страха, то ли спросонья. – Мы же шли по Пустошам, тут нет ни деревень, ни дорог толком, как они…
– Кровь, – сказал Сив.
Все обернулись. Вестник сидел на камне у потухшего кострища, и его маска была обращена к эльфийке.
– На клинке, который он унес, осталась кровь Иссаэль, – продолжил Сив своим тихим, ровным голосом. – В Кровавой Башне умеют говорить с кровью. Им хватит и капли, чтобы провести ритуал и привязать ее к себе, как привязывают собаку на длинную веревку. Куда бы она ни пошла, они будут чувствовать, где она.
Иссаэль медленно подняла руку и едва прикоснулась к повязке, но тут же ее отдернула.
– Я чувствую, – тихо сказала она. – Уже несколько ночей. Будто кто-то тянет за нитку изнутри.
Я почувствовал, как внутри поднимается что-то темное и злое. Значит, они идут не за нами, а за ней. Это из-за нее за нами гонятся люди с мечами, из-за нее горел мой дом, из-за нее моя мать сейчас сидит у чужого очага и не знает, увидит ли сына.
– Значит, им нужна она, – глухо сказал я и прикрыл глаза, пытаясь удержать в себе то темное, что рвалось наружу. Но с каждым мгновением это давалось все труднее.
– Эл, – Мира коснулась моего локтя, но я стряхнул ее руку. Мне не хотелось успокаиваться, мне нужно было наконец выплеснуть все, что я слишком долго терпел и держал в себе.
– Нет, пусть все услышат. – Я поднялся так резко, что под ногами хрустнула ветка. – Это из-за нее у меня больше нет дома. – Я ткнул рукой с зажатой тряпкой в сторону эльфийки, и красный лоскут мотнулся в воздухе. – Из-за нее мать живет у чужих людей. А теперь за нами по пятам идет Башня, и все потому, что ее высочество однажды не увернулась от клинка.
Я шагнул к ней, сам не заметив как, и развел руками, словно показывая всем вокруг очевидное.
– Эльфы. Всегда одно и то же. Вы приходите, а за вами горит все, что было у других.
Краем глаза я заметил, как Тобиас шагнул вперед, собираясь встать между нами. Ирзэ даже не поднялась с корточек. Она только склонила голову набок и разглядывала меня с ленивым любопытством, как смотрят на петушиный бой.
Иссаэль не отвела взгляд. Она смотрела на меня единственным глазом спокойно и холодно, будто я был не человеком, а назойливым шумом за окном. В ее взгляде не было ни вины, ни страха, ничего из того, что мне хотелось увидеть, и от этого внутри у меня полыхнуло еще сильнее.
– Что, даже ответить нечего? – процедил я. – Конечно. Куда нам до вас, вы ведь…
– Она не виновата, – перебил меня Сив. Вестник даже не повысил голос, но его маска теперь была обращена ко мне. Я осекся и уже открыл было рот, чтобы огрызнуться, но наткнулся на взгляд Миры и сжал губы.
– Башня идет не за ней. Башня идет за осколками. За всеми нами. Кровь Иссаэль – просто нитка, за которую им удобнее тянуть. Не будь ее, они нашли бы другую. А твой дом сожгли бы все равно, Элан.
Я ничего не ответил. Просто швырнул тряпку в траву и отвернулся. Сив был прав, и я это понимал, но злость от этого никуда не делась. Она осталась внутри, тяжелая и горячая, как уголь, который никак не может погаснуть, и ей было все равно, кто прав.
Тобиас тут же оказался рядом с Иссаэль и что-то тихо спросил, но она только качнула головой. Ирзэ наконец выпрямилась и отряхнула колени.
– Тогда пусть идет одна, – буркнула она. – Уведет их, а мы спокойно…
– Нет, – сказали Тобиас и Сив одновременно.
Они удивленно переглянулись, словно сами не ожидали такого единодушия, и на мгновение повисла неловкая тишина. Ирзэ закатила глаза, а Кашш за ее спиной многозначительно присвистнул.
– Одна она не дойдет, – сказал Сив. – Но разделиться нужно. Если они идут за кровью, то пойдут за ней, а не за всеми. Пусть она идет одной дорогой, через холмы, а мы – другой, по старому руслу, но там дольше. Встретимся у Глухого Брода. Это заброшенный город, два дня пути на север. Там стены, там можно спрятаться.
– Кто пойдет с ней? – спросил Тобиас, и я сразу понял, кого он хочет назвать. Себя. Но Сив повернул маску ко мне.
– Ты. Ты самый сильный из нас и самый выносливый. Если придется бежать или нести, ты справишься.
– Я? – Я даже рассмеялся, коротко и зло. – С ней? Нет уж. Пусть лекарь идет, он и так за ней хвостом ходит.
Тобиас вспыхнул до самых ушей, но спорить не стал. Наоборот, шагнул вперед с такой готовностью, что мне стало почти смешно.
– Я пойду, – торопливо сказал он. – Правда, я…
– Нет, – сказал Сив, и Тобиас сник. – Если придется бежать, ты не унесешь ее, Тобиас, а Элан сможет.
– Тогда пусть идет одна, – огрызнулся я. – Демоница дело говорит.
– Мне не нужен провожатый, – холодно сказала Иссаэль, не глядя на меня. – Тем более такой.
– Вот видишь. Она сама…
– Элан, – перебил Сив, и в его тихом голосе впервые прозвучала твердость. – Если ее поймают, ее не убьют и будут держать живой. Осколки помнят друг друга и тянутся друг к другу, ты сам это слышал. Через ее кровь Башня дотянется до каждого из нас. До Тобиаса. До Ирзэ. До тебя. И до той, кто будет рядом с тобой.
Я невольно посмотрел на Миру. Она стояла, обхватив себя руками, бледная, и молчала. Мне хотелось сказать, что это не мое дело, что я ничего никому не должен, но слова застряли в горле.
– Я не оставлю жену с… – Я осекся и посмотрел на Ирзэ. Она ответила мне долгим насмешливым взглядом.
– Договаривай, полукровка.
– Мира пойдет со мной, – отрезал я. – Иначе я никуда не пойду.
Все посмотрели на Сива. Вестник помолчал, и мне показалось, что он что-то взвешивает.
– Пусть так, – сказал он наконец. – Мира с вами. Тобиас и Ирзэ со мной.
Тобиас дернулся, как если бы его ударили, и уставился на демоницу. Ирзэ очень медленно улыбнулась, показав клыки.
– Чудесно, – протянула она. – Мы с лекаришкой как раз давно не болтали по душам.
– Ирзэ, – глухо предупредил Сив.
– Что? Я ничего такого не сказала.
Мира поднялась, отряхнула юбку и подошла к эльфийке. Протянула ей руку, чтобы помочь встать. Та посмотрела на эту руку так, будто ей предложили взять в ладонь горячий уголь, но потом все-таки взялась.
– Значит, пойдем вместе, – сказала Мира и улыбнулась так, как улыбалась соседским детям, когда те разбивали коленки. – Мы ведь так толком и не познакомились, наконец поговорим.
Я отвернулся и стал собирать вещи, чтобы не смотреть на них. Два дня. Два дня пути с эльфийкой, за которой идут люди с мечами. Два дня, когда рядом с моей женой не будет никого, кроме меня и той, по чьему следу идет Башня. Я затянул ремень на узелке так, что он едва не лопнул.
Холмы начались сразу за лагерем и тянулись до самого горизонта, низкие, покатые, поросшие жесткой рыжей травой, похожие на спины огромных спящих зверей. Тропы здесь не было, и мы шли напрямик, то карабкаясь вверх по осыпающимся склонам, то съезжая вниз в сырые лощины, где под ногами хлюпало и пахло прелыми листьями.
Я шел первым. Не потому, что знал дорогу, а потому, что так мне не нужно было смотреть на эльфийку. Она шла последней, шагах в десяти позади и за весь день не произнесла ни слова. Если бы не тихий шорох ее шагов за спиной, я бы решил, что она давно отстала. Мира шла между нами и то и дело оборачивалась, проверяя, не потерялась ли та.
На вершине очередного холма я остановился, чтобы перевести дух, и, сам того не желая, посмотрел на запад. Там, далеко внизу, тянулась темная извилистая полоса старого русла, и где-то вдоль нее сейчас шли остальные. Лекарь, вестник и демоница, которая несколько дней назад призналась, что съела человека, и даже не опустила глаз.
Хорошо, что Мира со мной. Я повторял это себе весь день. Хорошо, что я не согласился отпустить ее с ними. Но мысль почему-то не успокаивала, а только сильнее царапала изнутри.
Я думал о Тобиасе. Об этом нескладном парне с перевязанными руками, который краснел, стоило эльфийке на него взглянуть, и который в ту ночь у склепов поднял из склепов целую толпу мертвецов. Я не знал, кого из них двоих мне сейчас стоило бояться больше: его или ее.
– Элан, – окликнула меня Мира и улыбнулась. – Ты опять хмуришься.
– Я не хмурюсь.
– Хмуришься. У тебя вот здесь, – она коснулась пальцем собственной переносицы, – складка, как у твоей матери, когда у нее подгорает хлеб.
Я знал, зачем она это делает. Мира всегда так поступала, когда видела, что я не в духе: заговаривала о какой-нибудь ерунде, пока злость сама не уставала и не отступала. И обычно у нее получалось. Но сегодня я только хмыкнул и отвел взгляд, потому что злость внутри все еще тлела.
Мать. Я не позволял себе думать о ней с той самой ночи, с того момента, как увидел зарево над крышами. Брам забрал ее к себе, она в безопасности. Я знал это, но перед глазами все равно вставал наш маленький дом, кухня, где едва помещались стол и печь, подоконник, на котором мать выращивала в горшках мяту и чабрец. Все это теперь было пеплом. Я отвернулся и пошел дальше, быстрее, чем нужно.
К полудню Мира, видимо, решила, что молчать больше нельзя. Она замедлила шаг, дождалась, пока эльфийка поравняется с ней, и пошла рядом. Я слышал их краем уха и сам не понимал, зачем прислушиваюсь.
– А правда, что эльфы живут очень-очень долго? – спросила Мира тем же тоном, каким спрашивала у рыночных торговок, свежая ли рыба. – Говорят, по нескольку веков.
Эльфийка долго молчала. Я уже решил, что она не ответит.
– Девятьсот лет, – наконец сказала она. – Иногда больше. Иногда… меньше.
– Ох. – Мира помолчала, переваривая. – А тебе сколько?
– Сто два.
Я споткнулся о камень и едва не упал. Она выглядела моложе нас с Мирой.
– Сто два, – благоговейно повторила Мира. – Ты, значит, видела, как строили наш собор? Его же начали строить, когда моя прабабка еще девочкой была.
– Я никогда не была в Святом Орене.
– А где была?
– Дома.
Это прозвучало так, будто за словом «дома» захлопнулась тяжелая дверь. Но Мира никогда не умела слышать, как закрываются двери. Именно поэтому она когда-то и не испугалась мальчишки с острыми ушами, которого вся улица звала подкидышем.
– А какой он, ваш дом? – спросила она. – Я всегда думала, что эльфы живут прямо на деревьях. Ну, в домиках на ветках. Мне бабушка так рассказывала.
Эльфийка вдруг коротко выдохнула, и я не сразу понял, что это был смешок. Тихий, сухой, будто она разучилась смеяться и теперь пробовала заново.
– Нет, – сказала она. – Не на ветках. У нас белые замки. Летом в них столько света, что больно смотреть. А вокруг леса: хвойные, старые, такие, что две руки не сомкнешь вокруг ствола. И очень тихо. Там никто никогда не кричит.
Она замолчала. А я поймал себя на том, что иду медленнее, чтобы услышать, что она скажет дальше. И тут же разозлился на себя за это.
Значит, вот где он жил, мой отец, пока моя мать стирала чужое белье и ставила проходящим кружку воды, пока я прятал уши под волосами и дрался с каждым, кто кричал мне вслед «остроухий». В белых залах, где никто никогда не кричит. Ему там, наверное, было очень хорошо, и так тихо, что он даже не услышал, что у него родился сын.
– Мира, – недовольно проворчал я, не оборачиваясь. – Не отставай.
– Я не отстаю, – пробубнила Мира, и я, не видя ее лица, знал, что она надула губы.
– Не отставай, говорю.
Я почувствовал, как она прожигает взглядом мою спину, но не обернулся. Эльфийка снова замолчала, и до самого вечера я больше не слышал ее голоса.
Я заметил неладное только на привале, когда солнце уже клонилось к холмам. Мы остановились у ручья в глубокой лощине, Мира принялась развязывать узелок с остатками хлеба, а эльфийка, вместо того чтобы сесть, так и осталась стоять, держась рукой за тонкую березу. Стояла она слишком прямо, неестественно, будто это стоило ей огромных усилий, а потом я увидел ее лицо. Капюшон съехал набок. Из-под повязки, от виска вниз по щеке, расползались тонкие темные нити. Я нахмурился. Утром их не было… или были?
– Эй, – сказал я. – Ты…
Эльфийка медленно повернула ко мне голову. Ее единственный глаз блестел нехорошим, лихорадочным блеском, а губы были сухими и потрескавшимися.
– Все в порядке, – сказала она очень ровно.
Но рука ее соскользнула с березы, и она качнулась сначала в одну сторону, потом в другую, медленно, как тонкое деревце на ветру. Колени у нее подогнулись, и я сам не понял, как оказался рядом. Подхватил ее раньше, чем она успела упасть.
Она оказалась легкой, гораздо легче, чем я думал, будто под плащом не было ничего, кроме костей и упрямства. Голова откинулась мне на плечо, и даже сквозь рубаху я почувствовал, какая она горячая.
– Элан! – Мира выронила хлеб и бросилась к нам. – Что с ней?
– Не знаю. Может, жар?
Я опустил эльфийку на расстеленный Мирой плащ, у самого ручья, и отступил на шаг, сам не понимая, что делать дальше. Обычно в таких случаях звали лекаря. Но наш лекарь сейчас шел по старому руслу в компании демоницы и летающей маски, и догнать его было уже невозможно.
Мира уже стояла на коленях рядом с ней. Она откинула капюшон, осторожно, двумя пальцами, отогнула край повязки и тут же тихо охнула.
Я наклонился и увидел, что там. Рана ни капли не затянулась. Края ее потемнели и вздулись, а от них во все стороны, как корни от сгнившего пня, расползались тонкие черные нити. Одни тянулись вниз по щеке, к подбородку, другие уходили вверх, к виску, под волосы. Кожа вокруг была натянутой, горячей и блестела, как у человека, которого лихорадит уже не первый день.
– Она молчала, – прошептала Мира. – Все это время шла и молчала.
Я ничего не ответил. Я вспоминал, как весь день эльфийка шла последней и не произнесла ни слова. Думал, что она просто брезгует с нами говорить, а она, выходит, берегла силы, чтобы не упасть.
– Воды, – сказала Мира. Голос у нее стал другим, твердым. – Холодной. И тряпку. И разожги огонь, Элан, мне нужно сварить отвар.
– Огонь заметят.
– Огонь, Элан.
Больше не споря, я пошел за водой.
Ночь выдалась долгой. Я разжег крошечный костерок в ямке, прикрыв его камнями, и Мира заварила в котелке какие-то травы из своего узелка: ромашку, липовый цвет, что-то еще, горькое и пахучее. Она взяла их из дома, когда мы уходили. Я и не знал. Мира всегда все брала с собой, на всякий случай, и я вечно ворчал, что узелок у нее тяжелее, чем у меня. Больше я ворчать не буду.
Эльфийка то проваливалась в забытье, то металась, сбрасывая с себя плащ. Мира раз за разом смачивала тряпку в ручье, клала ей на лоб, а та срывала ее и что-то бормотала. Сначала невнятно, потом громче, на чужом певучем языке, которого я не понимал, но от звуков которого у меня почему-то сжималось в груди.
– Сэрайн, – отчетливо сказала эльфийка в темноту. Потом еще что-то, быстро, умоляюще. И снова: – Сэрайн, не говори отцу. Не говори ему…
Мира подняла на меня глаза.
– Кто это?
– Брат, – сказал я. – Я видел его во сне.
Под утро жар стал совсем страшным. Эльфийку начало трясти так, что застучали зубы, и Мира уже не справлялась одна.
– Держи ее, – попросила она. – За плечи. Она сорвет повязку.
Я сел рядом и положил ладони эльфийке на плечи. Она рванулась, неожиданно сильно, и я едва удержал ее. Мы боролись молча, и в какой-то момент ее левый рукав задрался до самого локтя, и я замер.
Рука у нее была белая, тонкая, с длинными пальцами, как у всех их породы. А по ней, от запястья вверх, тянулись темные полосы. Не такие, как на лице, не свежие. Старые, глубокие, будто нарисованные черными чернилами под кожей. Они ветвились, как прожилки на листе, и уходили выше, под рукав, туда, где я уже не мог видеть. Мира тоже увидела. Она посмотрела на руку, потом на меня, и я впервые за всю ночь увидел в ее глазах страх.
– Это… – начала она.
– Не знаю, – сказал я. – Опусти ей рукав.
Мира осторожно натянула ткань обратно, до самых пальцев. И мне вдруг стало стыдно, до омерзения, словно я подсмотрел в замочную скважину что-то, чего мне видеть было нельзя.
К рассвету эльфийка затихла. Дыхание у нее выровнялось, дрожь прошла, и на лбу выступила испарина. Мира проверила ее лоб ладонью и выдохнула так, словно сама сутки несла ее на руках.
– Спадает, – сказала она. – Кажется, спадает.
Она хотела сказать что-то еще, но не успела: голова у нее качнулась и опустилась мне на плечо. Мира уснула мгновенно, сидя, с мокрой тряпкой в руке. Я осторожно забрал у нее тряпку, уложил ее рядом, укрыл своей курткой и подбросил в огонь пару веток.
А когда снова поднял глаза, эльфийка смотрела на меня. Не в бреду. Ясно и спокойно, единственным глазом, в котором не было ни жара, ни мути. Только усталость и что-то еще, чего я не мог понять. Она медленно перевела взгляд на свою руку, на рукав, натянутый до самых пальцев, и снова на меня.
– Ты видел, – вымученно произнесла она.
– Видел, – ответил я без тени насмешки. Врать не было смысла.
Какое-то время мы просто смотрели друг на друга через догорающий костерок. Мира тихо сопела у меня под боком, где-то в холмах первая птица неуверенно пробовала голос, а вода в ручье журчала так спокойно, будто не было ни этой ночи, ни черных нитей на чужом лице.
Я ждал, что эльфийка отвернется. Натянет капюшон, как обычно, и сделает вид, что меня здесь нет. Но она не отворачивалась.
– Это болезнь, – сказала она наконец. Голос у нее был хриплым, сорванным, и каждое слово давалось ей с трудом. – Не заразная. Не бойся за жену.
– Я и не боюсь, – соврал я. Уголок ее рта едва заметно дернулся.
– Боишься. Ты всю дорогу боялся. За нее, за мать. Я видела, как ты смотришь на запад.
Я промолчал. Подкинул в огонь ветку, просто чтобы чем-то занять руки.
– Что это? – спросил я. – Откуда?
– Никто не знает. – Она медленно, с усилием села, привалившись спиной к стволу березы, и обхватила себя руками. – Появляется у некоторых из нас. Сначала одна тонкая линия на запястье, почти незаметная. Потом их больше. Они растут, поднимаются выше, болят по ночам. Лекарства нет. Никто никогда не выздоравливал.
Она говорила ровно, как будто перечисляла чужие беды, но пальцы правой руки сжимали левый рукав так, что побелели костяшки.
– И что с вами делают? – спросил я. – Прячут?
Эльфийка подняла на меня глаз. И я вдруг понял, что сейчас услышу что-то такое, чего лучше было бы не слышать.
– Выводят на площадь, – сказала она. – Перед всем родом, при всех. Ставят на колени и отрезают уши. Сэйнитом, чтобы не отросли обратно.
Я почувствовал, как у меня холодеют руки.
– А потом выгоняют, – продолжила она тем же ровным голосом. – За границу, к людям, чтобы не позорили народ. С такими ушами их уже не отличить от человека. Никто не узнает, кем они были. Они и сами со временем забывают.
Над холмами медленно светлело. В сером рассветном свете я видел ее лицо очень ясно: бледное, осунувшееся, с черными трещинами у виска, и единственный глаз, который смотрел не на меня, а на мои волосы.
Нет. На то, что под ними. Рука сама потянулась проверить, закрывают ли пряди уши. Я заставил себя остановиться на полпути.
– Короткие, – тихо сказала она. – С острыми кончиками. Почти человеческие. Я заметила еще в Орене, в первый же день. Когда я впервые увидела твои уши, то подумала, что Сив ошибся. Что ты не полуэльф, а из изгнанных.
– Мои такими родились, – глухо сказал я.
– Я знаю. Теперь знаю. Просто у полукровок, наверное, так и бывает: ни то ни се. – Она помолчала. – Смешно. Ты всю жизнь прятал уши от людей, а у нас такие уши – клеймо. Ты носил его всю жизнь и даже не знал, что он значит.
Мне смешно не было.
– Расскажи про него, – вдруг сказала она. – Про отца.
– Нечего рассказывать. Эльф пришел в город, побыл с матерью и ушел обратно, к своим. Даже не узнал, что я родился.
– Куда ушел? – тихо спросила она.
– Откуда мне знать? Домой. К вашим белым залам.
Эльфийка долго смотрела на меня, и я не мог понять, что было в ее взгляде. Не жалость, а что-то другое, тяжелое.
– Наши границы закрыты, Элан, – сказала она. – Уже много сотен лет. Мы не ходим к людям. Не торгуем, не гостим, не путешествуем. Мне самой пришлось бежать тайком, чтобы оказаться здесь. Если эльф живет среди людей, значит...
Она не договорила. Ей и не нужно было. Я всю жизнь думал, что мой отец – высокий красивый эльф, который однажды забрел в человеческий город, развлекся с прачкой и вернулся к своим лесам, даже не оглянувшись. Мать никогда не говорила о нем плохо. Только то, что он был добрый и что у него были грустные глаза. Я ненавидел его за эту доброту и за эти грустные глаза. За то, что ушел. За то, что не узнал.
И вдруг, сам не знаю почему, в памяти всплыло еще одно. Мелочь, которую мать обронила однажды, когда я был совсем мальчишкой, и которую я тут же забыл. «Он всегда носил длинные рукава. Даже в самую жару».
Внутри у меня что-то медленно, тяжело повернулось, как ворот на подъемнике, когда на площадке слишком много камня. Я посмотрел на эльфийку, на ее рукав, натянутый до самых пальцев, и не смог отвести взгляд.
А если ему некуда было возвращаться? Если он пришел в наш город не погостить, а потому что больше идти было некуда? Выгнанный своими же, как больная собака, с черными полосами под рукавом. Если у него были грустные глаза, потому что он знал, что умирает. И если он ушел не к своим лесам, а просто ушел. Туда, где никто не увидит, как это кончится.
– Ты не знаешь, – сказал я, и голос у меня сорвался. – Ты не можешь этого знать.
– Не знаю, – согласилась она. – Я только говорю, как это бывает.
Жар спал, но силы к эльфийке так и не вернулись. Утром она поднялась, сделала три шага, держась за березу, и побелела так, что Мира кинулась ее ловить. Иссаэль отстранила ее руку и упрямо сделала несколько шагов, а на пятом колени у нее подогнулись. Я подхватил ее раньше, чем она успела упасть, и, не слушая возражений, закинул себе на спину.
– Поставь, – прошипела она мне в затылок. – Немедленно поставь меня на землю.
– Поставлю у Брода.
– Я могу идти сама.
– Можешь, – согласился я. – До полудня. А потом мне все равно придется тебя нести, только уже без сознания. Так что сиди и не дергайся.
Она какое-то время сидела, напряженная как струна, и я чувствовал, как она изо всех сил старается не касаться меня, держится только кончиками пальцев за плечи. Мира шла рядом, и по ее лицу было видно, что она едва сдерживает улыбку.
– Что смешного? – буркнул я.
– Ничего, – сказала Мира. – Совсем ничего.
К полудню эльфийка сдалась. Сначала ее руки на моих плечах стали тяжелее, потом голова опустилась мне на плечо, и я понял, что она уснула. Дышала она ровно, тихо, и на этот раз жара я не почувствовал, только теплое дыхание у самой шеи и легкий запах хвои от ее волос. Странно. Мы столько шли по пыльным Пустошам, а от нее все равно пахло лесом.
А потом я подумал об отце. Раньше я старался о нем не думать. Злость была проще: она не задавала вопросов. Злиться на эльфа, который бросил мать, было легко и понятно, как таскать камни на соборные леса. Подними, еще раз подними. Не думай. А теперь в голове крутились одни вопросы, и ни на один у меня не было ответа. Где он сейчас? Жив ли? Встал ли мертвецом, как все остальные с той ночи, когда сломалась смерть? Бродит ли где-нибудь по чужому городу, в длинных рукавах?
Я мотнул головой и прибавил шагу.
Холмы понемногу становились ниже, трава реже, а к вечеру впереди, на фоне багрового закатного неба, показались стены.
Я остановился.
Глухой Брод оказался больше, чем я думал. Не деревня, а настоящий город, когда-то, наверное, не меньше нашего Орена. Высокие серые стены, местами обрушенные, тянулись вдоль холма, над ними торчали острые крыши, а над крышами – темная квадратная башня с провалом вместо верхушки. Ни одного огонька в окнах. Ни одного дымка над трубами. Ворота стояли распахнутыми настежь.
– Пришли, – тихо сказала Мира.
Иссаэль у меня на спине вздрогнула и проснулась. Я почувствовал, как она подняла голову и посмотрела через мое плечо.
– Это он? – спросила она.
– Наверное.
Мы спустились с холма и подошли к воротам. Тропа под ногами давно заросла травой, а створки ворот покосились и вросли в землю, будто их не закрывали уже много лет. Я осторожно опустил эльфийку на большой камень у дороги и огляделся.
Никого. Ни лекаря, ни демоницы, ни маленькой маски. Только ветер гонял по пустой дороге сухие листья.
– Они еще в пути, – сказала Мира и сама, кажется, в это поверила. – Русло ведь длиннее, Сив говорил. Они придут завтра.
Я кивнул. Не потому, что был уверен, а потому, что ей нужно было, чтобы я кивнул. А потом я посмотрел сквозь распахнутые ворота на улицу, уходящую в глубину города, и почувствовал, как по спине пробежал холод. На улице кто-то был.
Женщина в длинном переднике медленно шла от одного дома к другому, неся в руках пустое ведро. Дошла до колодца, опустила ведро, подняла его, такое же пустое, и пошла обратно. А дальше, у перекошенной лавки, стоял мужчина и раскладывал на прилавке что-то невидимое, аккуратно, одно за другим, как раскладывают товар перед базарным днем. На ступенях дома сидел ребенок и катал по камням что-то, чего у него в руках не было. Никто из них не поднял головы. Никто не посмотрел на нас. Мира тихо ахнула и вцепилась мне в руку.
– Элан, – прошептала она. – Они…
– Знаю, – сказал я.
Город не был заброшенным. Просто все, кто в нем жил, давно умерли и так и не ушли. За моей спиной Иссаэль медленно поднялась с камня, держась за стену, и встала рядом. Долго смотрела на улицу одним глазом. А потом тихо сказала:
– Тобиасу здесь понравится.
И я не понял, шутит она или нет.
Глава 23. Приманка
Тобиас
Старое русло оказалось длинным, извилистым и совершенно мертвым. Когда-то здесь текла настоящая река, широкая, наверное, раза в три шире той, у которой я однажды так позорно искупался. Теперь от нее остались только высокие глинистые берега, изрытые норами ласточек, да дно, усыпанное гладкой серой галькой, которая хрустела под ногами так громко, что мне каждый раз хотелось извиниться.
Ирзэ шла впереди и ни разу не обернулась. Сив сидел у нее на плече, но, кажется, больше для того, чтобы она не сбежала, чем ради компании. А я плелся в хвосте, поправлял сумку, которая почему-то становилась тяжелее с каждым шагом, и думал о том, что это я виноват.
Это я тогда за похлебкой начал разговор. Я рассказал про старика. Я мог промолчать, мог подойти к ней один, ночью, без свидетелей. Но я хотел, чтобы все знали. Хотел, чтобы кто-то кроме меня это услышал и сказал, что так нельзя. Мира клала ей еду на камень и отходила, не глядя, Элан не поворачивался к ней спиной, а она сама ходит голодная, злая и одинокая. И мне с ней идти два дня. Я посмотрел на ее спину, на рога, на хвост, который то и дело раздраженно хлестал по гальке, и вздохнул.
– Перестань пыхтеть, лекаришка, – не оборачиваясь, бросила Ирзэ. – Ты дышишь так, будто это ты давно не ел.
– Я не пыхчу.
– Пыхтишь. Громче, чем Кашш храпит.
– Я не храплю! – возмутился меч у нее за спиной. – У меня даже носа нет!
– Это тебе не мешает.
Я невольно улыбнулся, и Ирзэ, кажется, это почувствовала, потому что плечи у нее на миг расслабились. А потом снова закаменели.
К полудню русло сделало крутой поворот, и за ним, на пологой отмели, где когда-то, наверное, была переправа, я увидел человека.
Он стоял по колено в несуществующей воде, держа в руках обломок удочки, и смотрел в одну точку. Старый, сгорбленный, в рыбацкой рубахе, которая давно расползлась на нитки. Кожа на руках потемнела и потрескалась, как глина под ногами, а глаза затянула белесая муть. Он забрасывал удочку, ждал, вытаскивал пустую леску, которой давно уже не было, и забрасывал снова.
Ирзэ замедлила шаг, Сив поднялся у нее с плеча, а я остановился совсем. Мы стояли и смотрели, как он ловит рыбу в реке, которая высохла, может быть, еще при его деде.
А потом рыбак опустил удочку и очень медленно, с тихим хрустом в шее повернул голову. Не к Ирзэ, которая стояла ближе всех. Не к Сиву, который висел прямо у него перед лицом. Ко мне. Мутные глаза остановились на моем лице и замерли, и я почувствовал это так ясно, как чувствуешь чужую руку на плече. Он ждал, что я скажу. У меня пересохло во рту.
– Лови дальше, – прошептал я. Сам не знаю почему.
Рыбак смотрел на меня еще мгновение, а потом медленно отвернулся, поднял обломок удочки и снова забросил несуществующую леску в несуществующую реку.
Я выдохнул и понял, что Ирзэ смотрит на меня, пристально, прищурившись, тем самым взглядом, каким она смотрит на добычу.
– Так-так, – протянула она. – А ведь и ты, лекаришка, не святой.
– Я ничего не…
– Он ждал твоего приказа. – Она шагнула ко мне. – Там, у склепов, они тоже ждали. Я видела твое лицо, когда они шли. Тебе не было страшно. Тебе было хорошо.
Я хотел ответить, что это неправда. Что я не хотел, что я просто испугался за Иссаэль, что я не знаю, как это вышло. Но слова застряли в горле, потому что она была права, и мы оба это знали.
– И руки ты режешь не только чтобы лечить, – тихо добавила Ирзэ, кивнув на мои свежие повязки. – Я чую кровь, лекаришка. Ты пробуешь что-то по ночам. Что-то новое.
Сив молча висел между нами, и мне показалось, что его маска повернулась ко мне в ожидании ответа.
– Так что не тебе меня судить, – сказала Ирзэ, развернулась и пошла дальше по руслу, мимо рыбака, не оглядываясь. – Мы оба чудовища. Просто я свое не прячу.
Я долго стоял на месте и смотрел ей вслед. Хотелось крикнуть, что я совсем не такой, как она, но это была бы ложь. Страшно мне стало потом, когда все кончилось и я увидел, что они сделали с красными плащами. А тогда, у склепов, внутри было горячо и легко, словно я наконец нашел то, что искал всю жизнь.
Я посмотрел на свои руки. Я говорил себе, что ищу способ вылечить Иссаэль, и это было правдой. Но не всей. Каждый раз, когда кровь касалась знаков и свет в ладонях темнел, я замечал, что задерживаю дыхание не от страха, а от нетерпения. И это пугало меня гораздо сильнее, чем мертвецы.
Рыбак за моей спиной снова забросил удочку. Я подтянул сумку повыше и пошел за Ирзэ, стараясь не думать о том, что она, может быть, первая из нас, кто увидел меня таким, какой я есть.
Мы остановились на ночлег под высоким обрывом, где глинистый берег нависал над руслом, как крыша. Ирзэ снова согрела ладонями пару плоских камней, буркнув, что делает это не для меня, а потому что сама мерзнет. Сив улетел на обрыв сторожить, а я лег поближе к теплым камням, укрылся плащом и долго лежал с открытыми глазами, глядя, как над краем обрыва медленно ползут звезды.
Я не помню, как уснул. Помню только, как проснулся. Что-то было не так. Я понял это сразу, еще не открыв глаз: тишина вокруг была слишком плотной, натянутой, словно кто-то задержал дыхание. Я медленно приоткрыл глаза.
Ирзэ сидела в шаге от меня, обхватив колени руками, и смотрела. Не на меня, а на мою грудь. В слабом свете остывающих камней ее глаза горели тусклым золотом, а узоры в них медленно кружились, как листья в омуте. Она сидела совсем неподвижно, только губы чуть приоткрылись, и я видел, как она сглатывает.
Я понял, что она слушает мое сердце, и мне стало страшно. По-настоящему страшно, до холода в животе, до мурашек на затылке. Я вдруг очень ясно увидел трактир, седого старика над кружкой и серую когтистую руку на его плече. Я мог закричать, позвать Сива, вскочить, схватиться за нож. Но я лежал и смотрел на нее, и сердце колотилось так громко, что она, наверное, слышала каждый удар.
А потом я увидел ее руки. Она сжимала собственные колени так сильно, что когти пропороли ткань штанов и впились в кожу. По пальцам текла темная кровь.
– Ирзэ, – тихо сказал я. Она вздрогнула, будто ее ударили, и резко отвернулась.
– Спи, лекаришка, – хрипло бросила она. – Я просто… Спи.
Я приподнялся на дрожащих руках и сел. Камни подо мной еще хранили тепло, а воздух был холодным, и пар от дыхания поднимался белыми облачками.
– Сколько ты еще продержишься? – спросил я.
– Сколько надо.
– Ирзэ.
– Что «Ирзэ»? – Она обернулась, и лицо у нее было злым, измученным и каким-то потерянным. – Хочешь, чтобы я тебя съела? Так давай, ложись обратно, я быстро.
Я сглотнул и протянул ей ладонь.
– Возьми год, – сказал я. – По договору. Как положено. Ты же сама предлагала.
Она уставилась на мою руку так, словно я протягивал ей змею.
– Ты рехнулся.
– Возможно. – Я попытался улыбнуться, но вышло криво. – Но лучше уж я отдам год сам, чем ты сорвешься на ком-нибудь другом. На Мире или на Элане. Или на ком-нибудь в деревне, у кого тоже есть внучка.
Я знал, что делаю ей больно. И все равно сказал. Ирзэ долго молчала. Узоры в ее глазах крутились все быстрее, губы дрожали, и мне на миг показалось, что она сейчас возьмет меня за руку. Что я почувствую, как из меня что-то уходит. Я даже зажмурился. А потом она с силой оттолкнула мою ладонь.
– Оставь себе, – сказала она глухо. – Тебе он нужнее.
– Ирзэ…
– Я сказала, оставь! – Она вскочила, и по ее пальцам пробежали слабые, совсем тусклые искры. – Ты и так полутруп, лекаришка. Посмотри на себя. Ты режешь руки каждую ночь, ты не спишь, ты носишься с этой эльфийкой и ее проклятой болезнью. У тебя этих лет и так в обрез.
Она развернулась и ушла к обрыву, в темноту. Я слышал, как Кашш что-то тихо сказал ей, и как она ответила одно короткое злое слово. А я все сидел и смотрел ей вслед. И почему-то думал не о том, что она могла меня съесть, а о том, что она этого не сделала.
Утро пришло серое, сырое, с низким небом, которое легло прямо на край обрыва. Ирзэ вернулась к камням, когда я уже собирал сумку. Она не сказала ни слова, только молча подобрала Кашша и закинула его за спину, и я заметил, что у нее дрожат руки. Когти она обломала, видимо, ночью, а на коленях темнели пятна засохшей крови. Я не знал, как подобрать слова, да и что тут скажешь…
Сив спустился с обрыва и опустился ей на плечо.
– Тихо, – сказал он. – Всю ночь было тихо.
Мы вышли в русло и пошли дальше на север. Галька хрустела под ногами, где-то в норах на берегу перекликались ласточки, и с каждым шагом мне становилось чуть легче. До Брода оставался еще день пути. Там будут Иссаэль, Мира и Элан. Там будет хоть кто-то, кроме нас троих и этой тяжелой тишины.
Я как раз думал об Иссаэль, о том, спал ли у нее жар и не трет ли повязку, когда Ирзэ вдруг остановилась так резко, что я едва не налетел на нее.
– Что… – начал я.
– Тихо. – Она принюхивалась, запрокинув голову, и ноздри у нее раздувались.
– Ты кого-то почувствовала?
Она не ответила, вместо этого медленно потянулась к рукояти Кашша.
И тут с обоих берегов разом посыпалась глина. Они спрыгивали сверху, с обрывов, как вороны на падаль. Красные плащи развевались на ветру и в сером утреннем свете казались цвета запекшейся крови. Они приземлялись на гальку мягко и легко, как если бы делали это много раз, и сразу расходились полукругом, отрезая нас от дороги и вперед, и назад.
Я попятился и наткнулся спиной на Ирзэ. Сердце билось где-то в горле, руки сами потянулись к повязкам, но пальцы дрожали так, что я не смог бы развязать даже узелок. Я пересчитал плащи и сбился, их было много.
А в самом конце, не торопясь, по осыпи спустился он. Высокий, худой, с гладким подбородком и тонкими губами. Тот самый, что стоял над Иссаэль у склепов с черным клинком в руке. Я узнал бы его из тысячи. Он отряхнул плащ от глиняной пыли и посмотрел на нас с вежливой, почти теплой улыбкой.
– Доброе утро, – сказал он. – Тряпочка понравилась?
У меня внутри все оборвалось. Красный лоскут на кусте. Мы испугались и сделали ровно то, чего от нас ждали: разделились. Своими руками отправили Иссаэль в холмы, где рядом с ней только Элан и Мира, а сами пошли сюда, по пустому руслу, где не спрятаться и не убежать.
Сив у Ирзэ на плече не шелохнулся, но я видел, как у него задрожали края тумана. «Всю ночь было тихо», – сказал он утром. Он смотрел на дорогу и на обрывы, а они все это время были прямо над нами.
– Вы… – прошептал я.
– Эльфийка нам интересна, конечно, – продолжил он, словно читал лекцию. – Но не настолько. А вот вы, господин Тенли, интересны очень. Так что давайте обойдемся без лишнего шума.
– Шума? – Ирзэ выхватила Кашша и шагнула вперед, загораживая меня собой. Голос у нее был хриплым и низким, и в нем звенело то, отчего мне стало и страшно, и почему-то спокойно. – Шума ты сейчас наслушаешься, мальчик.
Кашш одобрительно взвыл, и Ирзэ рванулась вперед, а Сив в тот же миг сорвался с ее плеча и туманным облаком метнулся в лицо ближайшему плащу. Тот отшатнулся, закашлялся, замахал руками, а вестник уже летел к следующему, кружил у них перед глазами, путал, слепил, и я впервые видел, чтобы он двигался так быстро.
А вот Ирзэ – нет. Там, у склепов, она двигалась, как пожар в сухой траве: быстро, жарко, так, что за ней невозможно было уследить. А сейчас бежала, словно по колено в воде. Огонь вспыхнул у нее на ладони, ярко, на миг, и тут же сник, сжался до жалкой горстки искр. И я вдруг понял почему. Ночью она сидела в шаге от меня и впивалась когтями себе в колени. Я протягивал ей год, а она оттолкнула мою руку.
Она все равно ударила. Первый из красных плащей отлетел к обрыву, держась за обожженное лицо, второй покатился по гальке. Двое других бросились ко мне, и я, не думая, сорвал с плеча сумку, рванул завязки и швырнул им в лица горсть сушеной сонной одури. Один закашлялся и осел на колени, протирая глаза. Второй успел отвернуться и схватил меня за шиворот. Я ударил его локтем, вырвался, споткнулся о камень, упал и тут же поднялся, потому что Ирзэ была одна против троих.
– Ирзэ, левее! – закричал Кашш.
Она развернулась, но слишком медленно. Сив метнулся наперерез, прямо к острию, но он был слишком маленьким, а копье слишком быстрым.
Я увидел копье только тогда, когда оно уже вошло. Короткое, темное, с наконечником, на котором тускло мерцали выбитые знаки, похожие на мои, когда я лечу кровью, только злее, острее. Оно вошло Ирзэ в бок, под ребра, и знаки на наконечнике вспыхнули белым.
Ирзэ закричала. Я никогда не слышал, чтобы она кричала. Рычала, смеялась, огрызалась, но не кричала. А сейчас это был настоящий крик, высокий и страшный, будто ее жгли изнутри. Из раны повалил черный дым, кожа вокруг копья пошла пузырями, и она рухнула на колени прямо на гальку, все еще сжимая Кашша в руке.
– Нет! – Я бросился к ней, но меня схватили сзади за плечи и рванули назад. Я рвался, пинался, кто-то выругался мне в ухо, а Сив снова и снова бросался в лица тех, кто стоял над Ирзэ, но их было слишком много. И тогда я сделал единственное, что мне оставалось. Высвободил одну руку, полоснул ножом по ладони, прямо поверх ночного, еще не зажившего пореза, и закричал. Не словами. Тем, что поднялось из самой глубины, из того темного, холодного места.
Встаньте. Ко мне. Сюда.
Кровь вспыхнула, и ничего не произошло. Здесь не было склепов. Не было кладбища, не было мертвого города. Только пустое русло. Далеко позади, за поворотом, там, где мы вчера прошли отмель, я почувствовал слабый отклик, будто кто-то медленно поднял голову. Старый рыбак. Он отложил свою удочку и пошел ко мне. Я чувствовал, как он идет, шаг за шагом, ковыляя на негнущихся ногах. Он шел бы до нас полдня.
– Любопытно, – сказал над ухом вежливый голос. Человек с тонкими губами стоял совсем рядом и смотрел на мою горящую ладонь с жадным, почти нежным интересом. – Очень любопытно. Даже без единого мертвеца рядом. Вы, господин Тенли, превзошли все ожидания.
А потом что-то тяжелое ударило меня по затылку, и мир качнулся. Я не потерял сознание сразу. Я помню все урывками, как сквозь мутное стекло.
Помню, как меня тащили за руки и камни царапали спину сквозь рубаху. Как кто-то туго стянул мне запястья веревкой, прямо поверх свежего пореза, и я застонал. Как в рот сунули какую-то горькую тряпку, пахнущую травами, которые я знал: сонная одурь и что-то еще, от чего немеет язык.
Помню, как я повернул голову. Ирзэ лежала там же, где упала. Копье из нее уже выдернули, и из раны в боку медленно, лениво поднимался черный дым. Глаза у нее были открыты и смотрели в серое небо. Кашш лежал рядом, в шаге от ее разжатой руки, и что-то говорил, быстро, отчаянно. Но я не слышал слов, только голос. А над ней метался Сив. Туманный, полупрозрачный, почти растаявший. Он кружил над ее лицом и звал ее, но она не отвечала и ему.
– Демона оставьте, – сказал кто-то. – Не жилец.
– А маска?
– Пусть летит. Пусть расскажет остальным. – Это был он, тонкогубый. Он наклонился надо мной, и я увидел его лицо совсем близко: обычное… Только глаза светлые и очень внимательные. – Пусть знают. Правда, господин Тенли? Мы никуда не спешим.
Я хотел плюнуть ему в лицо, но рот был забит тряпкой. Он улыбнулся, словно понял, что я хотел сделать, и поправил на мне плащ, заботливо, как поправляют одеяло больному.
– Не волнуйтесь вы так, – сказал он мягко. – Вы ведь когда-то сами хотели попасть в Кровавую Башню. Писали прошение, помните? Номер триста семнадцатый.
Я знал, что должен испугаться. Где-то глубоко внутри что-то дернулось, забилось, закричало, но так глухо и далеко. Сонная одурь уже растекалась по телу тяжелым теплом, язык онемел, веки налились свинцом, и даже страх стал медленным и вязким, как мед в холодную погоду.
– Совет пересмотрел ваше дело, – сказал человек в красном. – Вас приняли.
Мир снова качнулся, поплыл, и последнее, что я увидел, прежде чем темнота сомкнулась, был маленький туманный вестник над неподвижной Ирзэ. Он смотрел мне вслед и не знал, что делать.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
