Осколки на снегу. Огонь надежды
Том 2, глава 1
Книга вторая. Первая находится здесь
https://author.today/work/413271#
Вознаграждение в размере 5 000 золотых за поимку печально известной девицы Елизаветы Соцкой, разыскиваемой за убийство, совершенного означенной девицей на территории вольного города Межреченска, а именно иностранного подданного, журналиста Имберии Лаки Лэрда, будет выдано на руки любому без задержек, в тот же день, в коий окажет он помощь розыску…
Из плакатов, расклеенных на новостных тумбах в Межреченске и окрестностях
Дело Лэрда, которое стоило бы называть делом Соцкой, гремит на весь Север. Напомним, Елизавета Соцкая — дочь государственного преступника Льва Соцкого — после смерти отца осталась без средств к существованию. Девица характера вздорного, по свидетельству людей хорошо ее знавших, ничего другого не нашла, как пристроиться в содержанки к богатому иностранцу. Пока она полагала, что вытащила счастливый билет, лир Лэрд закончил свои дела в Межреченске и намеревался отправиться на Родину. По этой причине между любовниками вспыхнул скандал. Соцкая была уверена, что ее увезут в Имберию, и все развлечения тамошней столицы будут к ее услугам, как и кошелек лира. Но у гостя Империи таких планов не было, и он считал интрижку законченной, а себя ничем девице оной не обязанным. Соцкая в бешенстве, испытывая женскую обиду, расстреляла несчастного…
Голос Межреченска, газета для добрых горожан
Слухам верят охотнее, а чудовищным слухам — сразу.
Афоризм неизвестного автора
Этот день снился ей не один раз. Он стал ее кошмаром, который приходил душными ночами, заставляя бежать снова и снова…
Снова скользить на камнях, боясь споткнутся. Снова бежать. И задыхаться.
И даже сквозь свистящий ветер слышать лай собак.
Охота на зайцев превратилась в охоту на Лизу.
А ведь по началу все было таким обычным.
Вот Мишенька Баранов с радостным лицом подходит к ним с Лаки. Они, прогуливаясь, чуть отошли от нарядной толпы и остановились на краю обрыва. В руках у Мишенька пистолет-ружье — мощный ствол, аккуратная рукоять.
— Елизавета Львовна, видели ли вы такой образчик? — его голос звучит весело.
Да, он ведет себя невежливо, но они же на охоте. Этикет допускает подобные послабления.
— И что же в нем особенного, юноша? — в голосе Лаки мелькает ленивая полуусмешка.
Мишенька смотрит на Лаки. В его глазах нет никакого выражения. Лиза отворачивается, словно хочет со стороны посмотреть на огромную компанию, собравшуюся на плоском возвышении, что длинным языком выдается в поля, по которым только что летела разнузданная охота.
На огромной поляне очень оживленно. У всех приподнятое настроение. Охота была удачной и уже скоро на уютную площадку к женам и дочерям поднимутся разгоряченные погоней и охотой мужчины. Мишенька, как и Лаки, опередил многих. Лаки сразу направился к Лизе, а Баранов к их паре, не заботясь о том, что может помешать разговору.
Зачем Лиза взяла в руки это оружие?
Мощный, удлиненный ствол с усиленным кожухом.
Рукоять. Она удобно ложится в руку.
Помнится, отец что-то рассказывал про эту разработку. Почему он привозил домой это ружье-пистолет? Ему так и не подобрали другого названия.
— Кажется, на охоте у вас было обычное, охотничье ружье, — замечает Лаки уже серьезно.
— Это я у доктора взял, представляете? Оказывается, он привез этого зверя из столицы еще летом! Новейшая разработка! И скрывал все это время!
Разве? Отец говорил про эту разработку года два назад.
— Не слишком, — откликается Лаки. — Правда в том, что он не получил распространения. Оружие на кристаллах слишком дорого и не всегда оправданно. У него даже названия нет.
— А давайте проверим его в деле? — смеясь, говорит Мишенька и показывает на противоположную сторону обрыва. — Сейчас, Елизавета Львовна, я только мишень нарисую.
Он убегает во мгновение ока. Лиза взглядывает на Лаки. Тот пожимает плечами:
— Молодой человек упрям, — улыбается снисходительно. — Впрочем, Лиз, я хотел поговорить с вами…
— Я тоже, — мрачно перебивает его Лиза. Разговор с купчихой она крутила в голове все это невыносимое утро, наполненное разноголосым собачьим лаем и выстрелами. Но вместо того, чтобы заговорить об неприятных, позорящих ее слухах, почему-то спрашивает. — А как господин Баранов собирается рисовать мишень на той стороне?
Лаки пожимает плечами — он не относится к Мишеньке серьезно. А потом забирает пистолет из ее рук и говорит удивленно:
— Из него только что стреляли! Впрочем, Лиз, у меня очень серьезный разговор… Грах! Погодите-ка!
— Как вы это поняли? Ствол холодный, — Лиза рассеянно крутит головой. Все на этой поляне заняты приготовлением к предстоящему пикнику. В стороне разводят большие костры — на них будут готовить зайцев.
— Кристалл! Вот взгляните, — восклицает лир Лэрд, и Лиза снова берет пистолет в руки, чтобы разглядеть поближе, но…
Выстрел как хлопок. Лиза вскидывает голову. А Лаки вздрагивает всем телом, словно выпрямляясь, хотя, кажется, невозможно стать еще прямее. У него же просто отличная осанка.
Лиза не понимает, что произошло.
Смотрит.
На груди Лэрда расползается темное пятно.
— Бегите, — выталкивает он.
И падает лицом вперед с обрыва.
Лиза роняет пистолет.
— Убила! — с визгом кричит женский голос. — Убила! Убийца!!! Она — убийца!
И Лиза не сразу осознает, что Баранова указывает на нее.
Нет, это невозможно.
Оклик полицмейстера резок, как удар хлыста:
— Взять! Арестовать!
Лиза пятится вдоль обрыва. Откуда здесь полицейские?
Двое. В форме.
Она видит их здесь первый раз за все это длинное утро.
Один демонстративно расстёгивает кобуру.
Идут к ней, не торопясь. Впрочем, второй толст и вряд ли ловок, ему не угнаться за Лизой.
Не угнаться.
Почему никто не бросается вниз, туда, куда упал Лаки?
Все на этой поляне застыли в нелепых позах и только смотрят…
Смотрят на Лизу.
Вот Флора в ужасе, захватившая лицо рукой.
Вот Баранова, что стоит прямо и глядит… с ненавистью. Как будто только и ждала, когда можно будет крикнуть: «Убийца!»
Лиза все еще пятится. И, не останавливаясь, отстегивает юбку от охотничьего костюма — спасибо Ирме, застежки отщелкиваются легко, словно того и ждали.
— Бегите! — сказал Лаки.
Лиза швыряет юбку в полицейских и, срываясь с места, сразу прыгает в другую сторону от обрыва, туда, где растут не яркие, бледно-желтые, в прозелень, кусты карликовых ив, дорожкой спускаясь по пологому склону к лесу.
Пуля свистит где-то далеко от нее. Но Лиза все равно ускоряется.
— Брать живой! — орет Баранов.
А больше Лиза ничего не слышит: ветер свистит в ушах.
Сейчас у нее есть только одна цель — убежать.
***
Сколько она так бежала? Ветки хлестали по лицу, камни под подошвами предательски скользили.
Она думала, что оставила своих преследователей далеко позади, когда услышала лай собак.
Ну да, они же на охоте. Теперь каждый ее вдох был похож на крик — прерывистый, судорожный, обжигающий и затыкающий сухое горло спазмом.
Но Лиза все равно не остановилась ни разу. Лай подгонял ее. Удивительно, его она слышала даже сквозь свистящий в ушах ветер.
Лес не скрывал ее след, не прятал жертву от преследователей. Лес не спас зайцев. Не спасет и Лизу.
Понимание того, что ее догонят, подстегивало и одновременно сжимало горло, точно чьи-то холодные пальцы медленно проверяли — сколько? На сколько еще хватит сил у беглянки?
— Быстрее! — ветер донес чей-то голос, сразу же перекрытый яростным лаем.
Собаки.
Они быстрее. А у неё ни времени, ни оружия, ни плана.
Один инстинкт.
Она сорвала с пояса фляжку и швырнула ее в сторону.
Поможет?
Ручей лес заботливо прикрыл кустами, и Лиза рухнула в него с разбегу, неловко взмахивая руками. Госпожица!
Вода собьет со следа. Или нет?
Она ничего не знает про лес. Она выросла в царстве льда и снега.
Ручей звенел весело, быстро унося воду, а та играла, множа солнечные блики на мокрых камнях и листве прибрежного кустарника, что нещадно трепал ветер. Как неожиданно сухой солнечный день стал ветреным.
Лизе повезло, что здесь мелко. И даже камень не попал ей под голову.
А можно ли употреблять слово «везение» в отношении Лизы?
Она завозилась на мокром песке.
Вот здесь Елизавету Соцкую, похоже, и найдут, жалкую, вывалянную в песке и грязи.
Нет. Надо уходить.
Если пойти по ручью, это поможет скрыться? А в какую сторону идти?
Зверек возник перед ней внезапно и был похож на большую полупрозрачную мышь.
— Не бойся, — сказал он. И Лиза посмотрев на него, и обернулась резко, ища того, кто с ней заговорил.
Ручей.
Она.
Полупрозрачный зверь.
Лай собак, который относит ветер.
— Быстрее! — заторопил зверек.
— Кто ты?
— Там есть пещера, в которой тебя не найдут, — не ответил он на вопрос и задал встречный. — Или ты хочешь, чтобы тебя нашли?
Может быть, Лиза и сошла с ума, но быть пойманной этими людьми не хотела, даже находясь в нетвердом уме. Или как там говорят душевники? А! Не важно.
Она неловко поднялась и заторопилась за нежданным проводником.
Зверек летел над землей, не касаясь ее, но и не поднимаясь высоко.
И это уже не казалось странным. Лиза быстро шла за ним. Мыслей не было.
Вот они скользнули в сторону от ручья, прячась в еловой тени, вот снова, срезав путь, вышли к тому же ручью. Ветер все еще доносил лай — то ближе, то дальше.
Дальше.
Определенно дальше.
Вот уже и невозможно понять, что это за звук. Но Лиза слушает тщательно. Она помнит голос этого кобеля.
Погоня ушла в другую сторону?
Собак сбила с толку Лизина фляжка? Ну, нет, псы бы вернулись на след.
А зверек все спешит впереди, легко скользя по воздуху.
А может быть Лизу уже поймали и теперь она видит странные сны?
Разве то, что произошло, может быть реальностью?
— Скоро будет овраг, — сказал зверек, не оглядываясь.
Нет, на сон это не похоже. Слишком реально звучит его голос.
Овраг разверзся под ногами. И был он темен и мрачен. В другое время Лиза не стала бы спускаться в него ни за какие коврижки. Но сейчас у нее не было выбора. Удивительно, что она не переломала себе руки и ноги на том склоне
Теперь они со зверьком шли по самой кромке берега, под защитой густой и глубокой тени, что давали густые кусты, росшие по склонам оврага. Похоже, солнце никогда не заглядывало сюда.
Овраг становился только глубже и темнее. Здесь было не слышно собак. Да здесь вообще ничего не было слышно, кроме журчания ручья и отдаленного шума воды.
Куда они идут? Они рядом с рекой? Но она должна быть в другой стороне.
Или Лиза запуталась в этом лесу? Ей казалось, что нет, что она помнит карты правильно.
Лиза никогда не путалась в картах и всегда правильно применяла их на местности, даже, если видела карту только один раз. Она всегда, даже с закрытыми глазами, точно определяла стороны света.
Отец говорил, что это талант. Мама морщила нос, мол, зачем? Кажется, сейчас Лиза знает ответ на тот вопрос.
Нет, они с ее странным попутчиком идут в другую сторону от реки.
Камней под ногами становилось все больше и больше. Их было так много, что Лиза уже шла по ним, а не по узкой кромке берега. Камни, большие, плоские, удобно ложились под ноги. Главное, не поскользнуться. Однако, вскоре они сменились на небольшие и неудобные валуны.
—Мы почти дошли до пещеры, — предупредил зверек.
Остановившись, Лиза огляделась. Ручей разбивался о большой валун, на котором она стояла, на тысячи брызг, орошая все вокруг водяной пылью.
Пещера? Лиза вскинула голову. Небо было далеко, и выглядело куском ярко-голубого шелка, невесть как закинутого на дно мешка из серо-коричневой дерюги.
Или на дне этого мешка сейчас сама Лиза?
— Пойдем, — торопил зверек.
Лиза не ответила. Этот овраг все равно, что могила. Здесь ее не найдут. Не найдут ее, и не найдут отцовские карты.
Видимо, такова судьба. Определенно, это лучше, чем клыки собак и распотрошенный чужими руками корсет. Врагов отца находка порадует.
Не в этой жизни.
Водопад Лизу не удивил, и то, что зверек нырнул под его край и тотчас вынырнул обратно, тоже. Она даже не испугалась спуститься по мокрым валунам и пройти по краю каменной чаши, куда белыми косами откуда-то сверху извергалась вода.
— Длинные волосы, — вспомнила вдруг Лиза. — У хансю есть предание про водопад. Он называется «Длинные волосы». А я думала, что это выдумка.
Когда Лиза очутилась в маленьком и неожиданно сухом гроте, она просто легла, не заботясь ни о чем — ни о мокрой одежде, ни о том, что на камнях лежать вредно… кажется.
Водопад шумел. Зверек молчал. Лиза чувствовала его теплое дыхание, которое обдувало ее, согревая.
Какой полезный у нее бред.
И так можно лежать еще век. Лежать, чтобы уже не встать.
— Убийца! — словно наяву ввинтился в уши крик Барановой. Лиза дернулась.
Ну, уж нет.
И сжала кулаки. Она не убивала Лаки. Выстрел был с другой стороны.
Она не отдаст этим людям доброе имя — своё и отца.
Она найдет нужную тропу. Она выйдет из этого леса — не пойманной. И вернется, чтобы найти правду.
Госпожица! Что она, Лиза, может сделать?!
Да за что они не пощадили несчастного Лэрда?!
— Пойдем, — позвал зверек, и в его голосе Лиза услышала сострадание. — Там, в глубине, есть горячий источник. Он даст тебе силу. Тебе нужно прийти в себя.
Вот как!
А Лиза сейчас уже не знает, что значит прийти в себя и стоит ли это делать?
Она подняла голову и долгим взглядом посмотрела на своего странного собеседника:
— Ты кто?
— Ветер, — на этот раз он ответил сразу. — Когда-то на мне летали Снежные Лорды.
Лиза улыбнулась.
Все нормально. Она совершенно точно сошла с ума.
Снежные Лорды. В детстве у нее была книга со сказками Севера, которая так и называлась. Мама сразу объяснила, что в сказки верить нельзя.
А теперь Лиза, кажется, стала героиней тех давно забытых сказок. Ну, конечно. Это ловушка ее памяти.
Она рассмеялась и встала:
— Показывай, где здесь источник!
Северяне предпочитают встречать смерть — без разницы какую — с чистым телом. А она, Лиза Соцкая, — ветка древних северных родов, ей негоже нарушать старый обычай, даже, если она тронулась умом.
— Показывай!
Зверек скользнул в темное нутро пещеры.
***
Баранов был в бешенстве.
Нет, по началу дело-то казалось не сложным. Убить Лэрда, поймать девку.
Главное, денег за то отвалили немеряно.
Психеюшка сказала: «Соглашайся! Столица денег требует много».
А они уж сколько дней на сундуках, можно сказать, сидели. Все ждали обещанного перевода. Или вызова. Мишеньку наследство должно было возвысить, поднять даже над родителями, ну да он хороший мальчик, понимающий, кровь родную уважающий, своих не бросит.
Баранов и сам бы не отказался, но старик хотел молодого наследника. Ну и ладно. Он не гордый. Он все для семьи своей делает и тут утрется, чай не переломится.
Психеюшка и решила, что привлекать чужие руки не надо. Все должно остаться внутри семьи.
Мишенька потряхивал кудрями, смотрел загадочно в стену.
— А жалко, — сказал.
— Ой, радость наша! — правильно поняла его мать. — В столице ты таких красавиц найдешь, не чета этой дикарке.
Мишенька повел плечом.
— В нашей тюрьме, папенька, содержать станете? — спросил с улыбкой.
— Придержи себя, — мрачно попросил Баранов. Временами его раздражала необычайная широта Мишенькиной натуры, что к месту и нет рвалась осчастливить собой любое лицо женского пола моложе старухи Поливанихи, годов которой никто в городе не помнил.
— Ну, а вдруг проверять станут — девица али нет? — широко улыбнулся сынок.
— Думаешь, если там монастырь, так Лаки этот — вот тоже дурацкое имя! — смотрел на нее только? — фыркнула Психеюшка.
Мишенька скромно потупился.
— Да как скажете, любезные родители, — что-то царапнуло Баранова в его тоне, но в это время жена заговорила и отвлекла полицмейстера.
— Полицейских двоих приставишь к нашему женскому клубу, но незаметно, — распорядилась она. — Они пусть думают, что за порядком приглядывают, пока господа на охоте.
Баранов кивнул. Его подчиненные очень бы удивились, ежели бы ведали, сколько раз они работали вовсе не на закон, а на тех, кто прямо на него плевал, не сказать большего.
Вот на подчиненных и срезались.
Девка в бегах.
С другой стороны, не парень же. Сколько она пробегает? День? Два?
То, что сразу не поймали… Повезло ей.
Да и собаки устали. Кто ж знал, что еще за граховой девкой бегать придется?
— Плакаты расклейте, — мрачно распорядился он. — Пять тыщ обещайте. Глядишь нам ее за косы приволокут с полным удовольствием. Ну, что еще?
— Да тут баба одна с жалобой пришла, — дежурный Амагулов переминался с ноги на ногу. — За эти дни уж девятнадцатая.
— Жалуется то на что? — сердито спросил Баранов.
— Так…, — дежурный сморщился. — На быка, господин полицмейстер.
Баранов несколько мгновений смотрел на него, медленно багровея:
— Опять?! — заорал так, что дежурный вытянулся во фрунт, честно пялясь на портрет Императора над головой Баранова. — Эти дуры быка себе необыкновенного придумали, не чая, видать, чтоб им под подол кто залез! И ты ко мне с этими глупостями лезешь!
— Так гонял он их. Там свидетели имеются, — быстро вставил дежурный.
— Такие же бабы! Одиночки, — Баранов от души приложил баб крепким словцом. — Нет у нас тут никаких неучтенных быков. Еще раз услышу, отправлю тебя по этим самым бабам, чтоб им мужебык не мерещился, а следом жену твою. Вот и повеселимся!
Марья Амагулова славилась на диво ревнивым характером. Было бы кого ревновать! Впрочем, Баранов чихать на это хотел, у него дела поважнее были, но дежурного пробрало. Сбледнул.
Должно быть и сам Баранов такой же цвет лица приобрел, когда вернувшись домой, обнаружил в своем кабинете Заказчика, распивающего осенние взвары с Психеей Апполинарьевной.
Психеюшка была необыкновенно оживлена.
— Это даже хорошо, что девка сбежала, — говорила она. — Сбежала — значит, виновата. Пока ищем, а искать позволительно и медленно, газетам столько слухов можно скормить! Разогреем всех! Да народ требовать будет, чтоб ее без суда казнили.
— Без суда нехорошо, — заметил Заказчик. — Все должно быть по закону.
— Конечно! — Психеюшка прижала руки к груди. — Я говорю о настроениях в обществе!
Заказчик перевел взгляд на самого Баранова, что гостем в собственном кабинете стоял.
— Упустили, значит, — сказал со смешком. — Ладно, дело решаемое. В осеннем лесу она долго не продержится. — И спросил зло, резко наклоняясь вперед. — Ты мне лучше объясни, куда пропал труп Лаки Лэрда?
Том 2, глава 2
Няни — обычно добрые старушки из крестьян, нередко оставившие путь кормилицы в силу возраста. Некоторые, имея даже своих детей, преданно живут среди тех, кого воспитали. Взяв младенца на руки сразу после рождения, няня не отходит от него следующие пять лет. Обязанности ее обычно не сложны, но ответственны: она следит за чистотой детской и гигиеной младенца, а так же за чистотой и состоянием белья, посуды, освещением и отоплением, присматривает за кормилицей. Она творит свои дела с преданностью и усердием, которое будет вознаграждено. В старых семейных склепах лежит не мало добрых нянь!
Сочинения барона Саакалона «О благочестивых нянях Имберии»
Чтоб не высушить кожу головы до зуда после мытья используй специальные помады. Вели своей служанке сделать такую для нужд твоих. Пусть возьмет один фунт вареных говяжьих мозгов, да говяжьего же сала полфунта, и половину унции растительного масла. Все это пусть растопит на огне да добавит разных ароматов по твоему вкусу, для приятного духа…Лучше взять бергамот или масло лаванды — и всенепременнейше добавить несколько капель масла серой амбры. *
Рецепты для красоты лица, волос и тела из старинного дамского журнала
Анализируй прошлое, руководи настоящим, предусматривай будущее.
Старая сентенция
— Ну же, милое дитя, не сопротивляйся! Отдай мне кувшинчик!
Дороти отрицательно покачала головой, и изо всей силы сжала пальчики на грубой ручке.
— Это молоко ты выпьешь утром, детка, — нянюшка с тяжким вздохом присела перед ней, ласково улыбаясь и протягивая руку и вдруг… замерла, прислушиваясь.
Шорох был еле слышен. Но он был!
Папенька!
Это папенька шел по коридору, а кроме него некому — в замке больше никого и нет.
Дороти испуганно взглянула на побледневшее лицо Маби и притянула ей кувшинчик. Лучше пусть нянюшка спрячет, чем папенька всё выпьет! Ему тут на один глоток!
Шорох шагов раздавался все ближе, а Маби все никак не могла спрятать злополучный кувшинчик.
— Ну же, ну! — отчаянно прошептала девочка.
Нет, не успела.
Папенька толкнул скрипучую дверь и высоко вскинул лампу, освещая людскую кухню, и Дороти заплакала: сейчас у нее отнимут молоко.
Папенька всегда отнимает еду.
— Госпожа! Госпожа! Лира Доротея! Добрая лира! Проснитесь!
Пресветлое небо! Приснится же! Это всего лишь Мари раздвинула шторы и открыла жалюзи, а вовсе не лир-отец шуршал своими кавалерийскими штанами, пугая маленькую дочь. Сколько лет Дороти не вспоминала про него?
И что? На старости лет ей начали снится кошмары с папенькой! Или его проклятая душа знает, что скоро некому будет за него молиться на этой земле?
— Ты идешь в воскресенье к храму Любящего Сердца? — вопрос прозвучал резче, чем хотелось, но Мари таким тоном трудно смутить. Она никогда не обращала внимания на перепады хозяйского настроения. Может быть, потому что сама была не молода и понимала госпожу, как никто. Вот и сейчас:
— Да, моя добрая лира! — Мари чуть присела.
— Возьми мой памянник и подай на сугубую молитву. Золотой — на молитву и золотой — нищим. Лучше заранее разменяй его!
— Да, моя добрая лира!
Дороти села на кровати, поддерживаемая рукой служанки. Новый день давно начался, а она все еще спит. Впрочем, кому это интересно? Ее мир сжался до нескольких комнат, пары слуг и воспоминаний о былом: она перебирает прошлое как бусины и — по-прежнему знает: если бы жизнь можно было начать сначала, она повторила бы свой путь. У нее никогда не было выбора. Как же горько это осознавать!
— Неси шоколад, — уже спокойнее сказала она Мари. — И пусть Лиус натаскивает воду в ванну!
Мари чуть присела, на этот раз молча. Большего от нее требовать бесполезно. Она помоложе самой лиры Доротеи, и ее колени то же плохо гнутся.
А старый князь, муж Дороти требовал от слуг нижайших поклонов. Он бы вознегодовал на такое небрежение, и Мари выкинули бы из дома без всякой жалости.
Впрочем, какая разница, что бы он сказал?
И его кости давно сгнили — в могиле или нет? Дороти этого не знает. Он ей не снится, и на том спасибо.
Она отвернулась к окну и, чуть помедлив, решительно встала. Золотистое осеннее солнце мягко коснулось ее лба. Когда-то его называли прекрасным и даже прекраснейшим во всем подлунном мире.
Как давно это было!
И как быстро прошло!
Дороти не хватило.
Не наигралась.
Не натешилась.
Не пресытилась.
Самое ужасное заключается именно в этом: все те прелестные моменты, которые она хотела смаковать, наслаждаясь их прелестью бесконечно, миновали так быстро, точно причудились ей.
Показались и растаяли.
Все ее обманули.
Даже королева.
Мари вернулась с подносом: фарфоровая чашка густого горячего шоколада, кусок пирога, апельсин, приборы, утренний номер газеты — хоть какое-то развлечение для ее хозяйки.
Все чаще Дороти видит в хронике новые имена и почти радуется им. Для нее это повод перелистать подшивку, чтобы найти первое упоминание какого-нибудь местечкового политика. Впрочем, на память она не жалуется. В этом году много новых имен, что закономерно, потому как прошлый год был богат траурами в знатных семействах.
Дороти рассеянно держит чашку с шоколадом, пробегая глазами газетные строчки. За спиной раздается кряхтенье Лиуса. Старик даже не замечает, что таскает воду, пыхтя и отдуваясь. Он глуховат. Запрещать бесполезно. Он забудет.
Водопровод в доме есть, но — увы — тёплую воду приходится греть на кухне. Что ж, у этой квартиры была вполне доступная цена. Она знала на что идет. Зато осталась на Холме Роз, и может купаться каждый день в прекрасной медной ванне, что стоит в туалетной прямо рядом со спальней — роскошь, по-прежнему доступная ей.
А в былые времена ее утро начиналось в богато обставленных апартаментах, из чьих окон открывался великолепнейший вид. Она любила выходить на узкую площадку, что шла вдоль ее окон — дань прошлым векам, когда замок переживал осады — и прогуливалась там, ожидая, когда целая свита прислуги приготовит все, что необходимо их госпоже.
Мари и Лиус не сравняться ни с кем из тех. У нее были вышколенные слуги. А эти к тому же стары. Но… Менять? Она с ужасом думает об этом. Таких, каких надо, она нигде не найдет. Современная прислуга не в меру избалована. Революция на Севере взбудоражила умы даже здесь. Оказывается, можно жить без господ! Конечно, черни эта мысль понравилась. Они обнаружили, что у них есть права и тотчас захотели их. Королева тогда смягчила ряд законов касательно прислуги и разных иных людей — еще один камушек в сторону Севера, который так и не смог стать Дороти новой Родиной.
— Ванна готова, моя добрая лира!
После ванны Дороти рассеянно переставляет флаконы дорогих духов, подаренных когда-то ей самой королевой. Она была бережлива — эти флаконы переживут ее. Или нет?
Мари бережно сушит ей волосы артефактом**, чье название лира никак не может запомнить. Могли бы назвать попроще! Новомодный аппарат работает на кристаллах — и теперь нет нужды разводить жаровню или греть несколько дюжин полотенец, чтобы высушить волосы. И, честно говоря, от тех процедур было мало толку — сушка волос занимала много времени. То ли дело сейчас! Да и нынешние зелья для мытья куда приятнее. А главное, их можно просто в любой момент купить в какой угодно лавке, не заказывая специально у травниц. И выбор огромен! Все-таки в современном мире есть свои прелести, и прогресс по-своему прекрасен. В такие моменты настоящее при всех его минусах нравится лире Доротее куда больше прошлого, в котором было достаточно много бытовых неудобств даже при ее высоком уровне жизни.
— Напомни мне, как он называется? — спрашивает она Мари, глядя на нее в зеркало и указывая глазами на жужжащий аппарат.
— Сушиар-портатив, моя добрая лира, — услужливо отвечает служанка.
Дороти фыркает, и служанка за ее спиной ласково и согласно улыбается своей госпоже в отражении. Лира чуть растягивает губы в ответ.
Пока Мари закручивает ей волосы, она смотрит коллекцию гребней и выбирает черепаховый. Снова черепаховый — благо их три, и они разные! Остальные стали тянуть ее волосы, и голова устает от них немилосердно. Наверное, это тоже признак возраста. Но Мари она ничего не говорит, по-прежнему перебирая гребни каждое утро, точно ищет что-то другое.
Мари выкатывает вешало с платьями, и Дороти усмехается.
И она, и Мари прекрасно знают, какое именно выберет лира сегодня.
Новое.
У женщины должны быть радости, даже, если ее кошелек не особо богат. В закромах Дороти отнюдь не пусто. Просто она экономна. Зачем ей новомодный портной, который возьмет три цены?
И поэтому швею из купеческого квартала Лиус привозил на закрытом моторе. На всякий случай — не стоит давать повод для сплетен. Когда-то лира сама отправила слугу учиться мастерству вождения. Слава Небу, не смотря на свои недостатки, Лиус все еще прекрасный водитель.
Дороти с удовольствием рассматривает себя в зеркало, наслаждаясь новым фасоном — свободная талия, мягкая линия плеч, и — никакого корсета! Однако, какая хорошая мода, она очень подходит дамам элегантного возраста. Таким, как лира Доротея.
— Пояс, — говорит она, и Мари перетягивает хозяйскую талию.
Дороти с интересом смотрит в зеркало. Все-таки у нее прекрасная фигура. И была, и есть. Время ее совсем не испортило, чего — увы — не скажешь про лицо.
Она кивает Мари, и та услужливо выдвигает шкатулки. Дороти придирчиво изучает украшения. Последние штрихи образа так важны! И она понимает, что этот простой фасон по-своему коварен, и, если она перегрузит его украшениями, то будет выглядеть гротескно. Нет, лира Дороти всегда знала, что такое уместность и вкус, поэтому на шею — нитку бус, на палец — кольцо в тон.
Готово!
Мари набросывает ей на голову очень легкую кружевную накидку-невидимку, и лира выходит на балкон.
Выше, на более престижных улицах холма Роз всегда чинно и спокойно, а здесь, в тупичке, в шутку прозванном остряками «13-м шоссе», где стоит дом, в котором она коротает дни — последний на 12-й улице Холма Роз, — все иначе. Когда-то тут, в саду баронов Секвиджей, располагались трехэтажные гостевые флигели. Их наследник рискнул, и, испросив позволение у королевы, лишился части сада, продлив улицу, а флигели превратил в доходные дома, по шесть квартир в каждом.
И просчитался. Сюда шли неохотно. Точнее, по началу вообще никто не шел. Последний Секвидж был уже смешон в глазах света, когда лира Доротея сделала ему предложение — она станет жильцом в его доме, но с одним условием. Она купит квартиру, потому что съем — не для нее.
— Вам нужны хорошие имена, мой юный друг. И добрые отзывы, — увещевала она 30-летнего барона. Долги предков и уже понесенные расходы заставили его согласиться. От этой сделки выиграли все. Лира получила возможность осмотреть все квартиры и выбрать ту, которая пришлась ей по душе. Барон — новый всплеск интереса, и в итоге еще пару знатных старух-покупательниц, котором он продал квартиры в других домах. А за звучными именами знати потянулись и провинциальные лиры, сообразившие свою выгоду. При иных раскладах им бы даже кирпич с холма Роз не продали, а тут они получили целую квартиру в пользование, пусть и временное. Да, больше Секвидж никому ничего не продавал. Но, как умный мальчик, был благодарен тем, кто так своеобразно помог ему сдать остальные квартиры.
Дороти точно знала, что ее — лучшая из всех. В переделанных домах — увы — свои минусы. Но лира умудрилась переехать в ту, где можно было сохранить комфорт, не занимаясь грандиозной перестройкой.
Дом на Четвертой улице она оставила внуку. И это была еще одна удача лиры Доротеи — она сумела женить своего милого Льва в столь юном возрасте.
Это давала ей спокойствие. А то, что она по завещанию по-прежнему распоряжалась всеми деньгами, до 25-летия мальчика, вселяло уверенность — малыш не влипнет в какую-нибудь неприятную историю. Женатому человеку со свободными, но все же ограниченными финансами, это сделать куда сложнее.
Пусть Лев носит другую фамилию — древнюю и славную, открывающую многие двери… Слава Королеве за эту ее милость! Пусть по бумагами старая лира всего лишь воспитательница, а не бабушка своему внуку и он об этом не догадывается…
Важно совсем другое. Он жив, о нем никто не знает и от страшных северных историй своего рода он огражден ее стараниями так же хорошо, как границы Имберии от врагов солдатами Ее Величества.
Лира Доротея надеялась, что она обманула судьбу и с тайной радостью ждала рождение правнука.
Вспомнив об этом, она улыбнулась и оперлась на кованное ограждение балкона.
О, она выбрала эту квартиру в том числе и из-за отличного вида на купеческие кварталы, хоть и некому об этом и словом не обмолвилась.
Там — интересно.
Там жизнь, которую Дороти никогда не видела, и она наблюдает за ней с любопытством естествоиспытателя, посадившего под стекло незнакомых ему мух.
В синеватом прозрачном воздухе стоят столбцы дыма. Дороти качает головой. Неужели уже протапливают камины, но еще так рано! Но тут до ее аристократического носа добирается еле уловимый запах свежеиспечённого хлеба, и она усмехается, ну, конечно! Камины будут топить позже.
Она чуть склоняет голову, наблюдая за кусочками чужой жизни. Вот спешит куда-то женщина с корзинами, вот мальчишки-газетчики выкрикивают заголовки, вот лает собака — ну, это ужасно! — вот стучат по мостовой колеса экипажа, а следом крадется мотор, громче обычного шурша шинами по увлажнённой брусчатке — ночью прошёл дождь.
Лира вздыхает. Дни стоят еще теплые, но признаки зимы: прохладные вечера, ветра, влажность и пока короткие дождики — все это уже сейчас склоняет ее к старческой меланхолии.
Совсем скоро придут они — дождливые утренние часы, когда не останется других дел, как сидеть в кресле у камина и слушать дробный стук капель за окном на фоне не прекращающегося шелеста льющейся с неба воды…
Зима в столице невыносима. Вечерами ее запах уже ощутимо витает в воздухе. Утром эти ощущения острее, но старая лира в эти часы спит и не знает об этом. Но даже, не смотря на позднее пробуждение, она видит, что тень от балкона ложится длиннее, чем летом.
Лира Доротея вздохнула, и перед ее глазами вдруг встали совсем другие виды — прекрасный сад, который был предметом ее гордости, и снежные вершины гор.
Словно наяву увидела она лето, одно в чреде многих: запахи цветов, теплый вечер, воздух, дрожащий от музыки и смеха гостей, цветные фонарики на ветках. Долли любила праздники!
Да, тогда ее называли Долли.
И она была хороша в платье из тончайшего шелка, на верхней террасе, освещенной фонарями, — как богиня, принимающая всеобщее поклонение.
Старая лира поднесла к глазам свою правую руку, точно хотела что-то увидеть на ней. Эта ладонь все еще тонка и бела. Обычно она тонула в ладони князя, ее мужа. Он всю жизнь был влюблен в свою Долли. И не отпускал ее от себя ни на шаг.
А ей тогда казалось, что впереди у нее вечность, и она все успеет. Как же она ошибалась!
А сейчас время сжалось. Оно течет тягуче как прошлогодний мед и быстро как вешняя вода. Одна минута ее долгого вечера кажется длиннее всех предыдущих вечеров, но в то же время сезоны за окнами меняются удивительно быстро, приходя и уходя с тихим шелестом листьев и ветров с моря.
Поведя плечом, лира Дороти вернулась в комнату
Лиус сразу же подал письма. Ну, какие письма — счета за прошлый месяц.
Но один конверт лира выделила сразу, хоть и не поторопилась его распечатывать. Ее воспитанник пишет ей редко. Зачем? Они с женой все равно два раза в неделю, по расписанию, заезжают на обед «к лире бабушке-воспитательнице», что была так щедра к их любви, подарив особняк на 4-й улице.
Похоже, сегодня у них случится внеплановая встреча.
Сердце перестукнуло, и забилось птахой в клетке, ударяясь об старые ребра.
Лира Доротея ап Дифет была не в том возрасте, чтобы любить визиты, о которых узнает за пять часов до…
_____
* Вполне реальный рецепт из прошлого. Как говорится, быть красивой совсем не просто, но все же проще, когда мозги для твоих волос варят служанки. Зато это настоящая натуральная косметика, никакой химозы, — ну, все как любят поклонники экологически чистых продуктов.
** В нашем мире ручной фен был создан в 1900 году немецкой фирмой. Он — о, чудо! — дул теплым воздухом и был доступен для домашнего использования. При том устройство весило около 2 кг и нещадно нагревалось: держать его можно было только на расстоянии вытянутой руки.
Том 2, глава 3
Древние легенды хансю проникнуты свидетельствами того, что народ этот не всегда жил в местах, кои ныне полагают его уделом. Явно, что когда-то они бытовали на других землях и знали иную, возможно, более высокоразвитую культуру. Их легенды — загадочные, вдохновляющие, пугающие, удивительные — рассказывают об несметныхсокровищах, подземных городах и призрачных стражах места, которое они именуют «Грудью земли». Понятно, что на самом деле оно не существует, но, тем не менее, легенды хранят отголоски завоеваний, трагедий и тайн, которые ждут своих исследователей. Может быть, им, будущим ученым, случится найти границу между реальностью и вымыслом, вернув народу его подлинную историю, а не те сказки, что передаются из уст в уста.
Лекция, читанная на 3-й год Революции студентом Лавриным
в народном университете рабочим столицы
Милость к ним велика, да у них не стоит и лыка
Народная мудрость
Когда, почему происходит этот момент, в который люди, еще вчера приветливо улыбающиеся тебе при встрече, вдруг поворачиваются и предстают не теми милыми, чудесными, с детства знакомыми, но…
Но нет…
Никого-то она, Лиза, в Межреченске не знала. А ее знали. Знали, что где-то у знаменитого Соцкого растет девочка, дочь, Лиза. Нет, конечно, ни к чему их это знание не обязывало. Растет и растет.
Вот выросла.
А ведь за ней будут охотиться. Лизин побег ломает всю схему тому, кто написал этот чудовищный план. Знать бы – кто это?
Шансов у нее нет. Куда ей идти из этой пещеры? А главное – к кому?
В Межреченск? В чью версию случившегося поверит та же Ирма? А Волков? И этот барон, который никак не может доехать до своих диких земель и вроде как знает про Лизу, но не торопится ей помогать.
Точнее, не торопился.
Сейчас у него есть прекрасный повод отказаться от всего. Зачем ему Лиза? Он ведь совсем не дядя Фрам, и жил все это время на другом конце света.
К кому ей идти? К Саватию? Если не он, то Акулина перевяжет ее бантиком и вручит Баранову со всем почтением.
К цветочнице, которая не пойми кем прикидывается? Но, если купчиха не чуралась девушки со шлейфом слухов, то та же девушка с клеймом убийцы совсем другая история… Впрочем, про слухи Лиза знает только от нее, но почему-то уверена, что та ей не солгала.
За все время нахождения в монастыре Лиза совершенно не поинтересовалось жителями городка, хотя вроде бы собиралась заводить знакомства. Но монастырь не то место, в котором можно выжить так, как тебе надо. Там Лиза выполняла чью угодно волю, да только не свою.
Да право, тот же Лаки – кому, зачем нужно было его убивать? – не дал бы ей такой возможности. Лизу и выпускать-то стали только в его сопровождении. Да, ей удалось поговорить с Волковым, но разве ей это что-то дало, кроме бесплодной надежды?
Да и, положа руку на сердце, к обычным рядовым жителям городка у нее и самой интереса не было. И, казалось, что и им до молодой Соцкой дела нет.
Однако то, что рассказывала купчиха, превратило Лизу в какую-то персону, известную своей порочностью едва ли не каждому.
Госпожица, какой ужас.
До странной душевной боли, до спазма в груди захотелось вдруг в Полунощь, в уютную, понятную темноту полярной ночи, с ее большими, и такими близкими звездами, с темным пологом по особому глубокого неба, чей купол видится и черным, и прозрачным, и мнится тогда – небо ближе, чем кажется, и чудеса – вовсе не сказки, как говорит мама.
Нет.
Не в Полунощь захотелось, а домой.
В родные стены. Других-то Лиза не знает.
Госпожица, зачем, ну, зачем она уехала, глупая-глупая девчонка?!
По крайней мере, умерла бы дома. В своем доме.
Можно было уйти в холодный погреб. Ее бы не нашли еще полвека, даже, если бы искали.
Но нет, они с отцом хотели сохранить и передать стране его новое открытие.
Лиза взглянула на корсаж, скрывающий бесценные карты и резко мотнула головой: сглотнула, смахнула подступившие слезы. Кажется, впервые за все это время она не волновалась за его сохранность и сняла его, небрежно бросив на какой-то камень.
Кстати, у него странно правильная форма.
Дрожь вдруг пробежала по телу, сотрясая так, словно Лиза не лежала в теплой, впрогорячь, воде источника, что прятался в глубинах пещер. Ее затрясло крупной дрожью, но она не успела испугаться, как тотчас согрелась и тело совершенно расслабилось, но как будто только снаружи, внутри девушка вдруг ясно почувствовала холод и лед.
Может быть... Я что-то не так вижу? Предвзято смотрю?
Ну да, час назад, я была уверена в том, что сошла с ума, сказала она себе.
И только, когда ее странный спутник, настоял на том, что погружение и даже нахождение в горячем источнике Лизе необходимо, и, убедившись в том, что она согласна с ним и сделает все как надо, покинул ее, только после этого Лиза вдруг осознала, что у нее нет галлюцинаций, спровоцированных ужасом происходящего.
Ее собеседник реален. Как такое может быть?
Вода источника мягко обняла плечи, точно баюкая.
Может, может, может, может...
Какое все-таки удивительное место. Ожившая сказка Лизиного детства.
Кап.
Слеза все-таки сорвалась с ресниц.
По воде пробежала легкая рябь.
Лиза схватилась за голову.
Или все-таки галлюцинации? Так подумать, Лиза только и делает, что совершает неразумные поступки.
Вот на что она надеялась, покидая Полунощь? Отец, понятно, на Винтррайдера. Он не успел узнать о смерти друга.
Но, когда она прочла в той газете, что дяди Фрама нет, то на что рассчитывала-то? На то, что кто-то где-то отнесется к ней с большей любовью и пониманием, чем жители Полунощи? Той самой, знаменитой своими кристаллами на весь, незнаемый Лизой свет, Полунощи? Той самой, которой не было бы никогда на льдах Панциря без ее, Лизиных, отца и мамы?
В Полунощи не желали об этом помнить.
А ведь Лиза росла на глазах всего поселка, она знала всех с детства, как и они ее, и очень хорошо: ведь она играла, училась с их детьми, ходила в гости, и к ней ходили. И все были милы и добры друг ко другу.
Большая дружная семья.
Мама говорила, что они построили маленький образчик идеального общества.
Правильного.
Ты не видела их, мама…
Воспоминание накатило горячей волной, высушивая слезы, что сами собой скапливались в уголках глаз.
Шум клуба раздался в ушах так явственно, словно Лиза до сих пор стояла в центре зала собраний, известного ей каждым своим закутком с раннего детства.
Вот, Лукий Прокопыч, бригадир, один из первых поселенцев, крупный как медведь, ставший на задние лапы и такой же обманчиво неповоротливый, с маленькими глазками над резким обрубком широкого курносого носа, идет по проходу.
Седые кудри редкими кольцами лежат на лбу, закрывая кустистые брови. Обычно Прокопыч завязывает «волосню», как сам говорит, кожаным шнуром, но ради собрания почему-то причесался на новый манер. Должно быть, жена настояла.
Она тут же – маленькая, синеглазая, кажущаяся гораздо моложе своих лет, подпрыгивает, как суетливая трясогузка на каждом шажочке, поспевая за мужем, держит его под руку и говорит весело, размахивая рукой, точно не отбивая, а обрисовывая одной ей ведомый такт.
Тетя Люся… Милейшая женщина, всегда встречающая Лизу, как дорогого человека. Да она до сих пор норовит сунуть уже взрослой Лизе конфетку: «Ты же головой работаешь, сладкое полезно таким, как ты! Это на лекциях доктор еще когда нам рассказывал!»
Наверное, так и было.
По маминой просьбе в Полунощь из Оплота ездил старый доктор – читал просветительские лекции и даже проводил практические занятия. Женщины бинтовали своих мужчин, оказывая им первую помощь – работа на Кристальной, да еще так далеко от обжилых земель, не самое безопасное дело. При плохом развитии событий штатным медикам может просто не хватить рук.
Все это понимали, и учились охотно, но весело, и, может быть, потому и результаты получались порой забавные. Лиза даже сейчас едва не улыбнулась, вспомнив как молодой рабочий Серегин дергал за концы бинта, изображая «барыню в чепце». Повязка, откровенно криво намотанная его женой Стешей, сползала на бок. Народ смеялся, а шутник рад был стараться.
– Прошу серьезнее, – добродушно говорил доктор. – Вот, кстати, молодой человек! Сейчас на вашем примере разберем сделанные ошибки. Не стоит расстраиваться, милая, – ободряюще обратился он к юной женщине, больше похожей на младшую сестру, чем на жену. – Первый раз не у всех получается. Любое дело требует сноровки, а значит, учения…
– Да, я даже и не думала, что такому придется учиться, – та всплеснула в ответ руками совсем по-бабьи, и сразу стало видно, что мужу она ровесница. – Вроде просто, а мудрено как, а!
Сколько Лизе было лет? Пять или шесть? И сколько таких мелочей она помнит? Все эти улыбчивые люди были ей одной большой семьей, и с годами это ощущение не проходило. Оказывается, так надо мало, чтобы забыть старое добро…
И Лиза снова видит себя девочкой и слышит тихий голос тети Люси из-за закрытой двери, которая жалуется маме – на что? В те взрослые проблемы маленькая дочь Соцких совершенно не вникала, но то, что мама оплатила какую-то поездку на Большую Землю – Полунощь ощущала себя островом в этой вечной мерзлоте – запомнилось благодаря нянюшке: та почему-то была недовольна.
Видела истинную сущность бригадировой жены?
… И опять Лиза словно стоит в клубе на том же месте и понимает, что вокруг нее – пустота. Точно кто-то очертил невидимый круг и люди чуют опасную черту и стараются даже близко не подходить к ней, чтобы не переступить нечаянно и не заразиться Лизиным несчастьем.
Вот тетя Люся поворачивает голову и встречается глазами с Лизой, и не привычная девушке улыбка преображает ее лицо, а гневная гримаса. Она негодующе взмахивает рукой и говорить начинает громко, увлеченно – так, что даже отцепляется от мужа… Несколько человек из окружения бригадира тотчас взглядывают на Лизу и сразу же отворачиваются. Лукий Прокопыч со странной усмешкой слушает жену и молчит.
Он заговорил потом, когда глава Кристальной Уильям Кроули, дирижировавший собранием, точно хорошо слаженным хором, предложил желающим высказаться. Что ж, говорить Прокопыч был не мастак, это все знали. Но новый начальник все равно был доволен его речью.
– Я тут с самого начала, - решительно заговорил Прокопыч. – Вижу, значит, все! Все, что было, я видел! Правду скажу! А что скажу?! Да все скажу! Да вот! Не правильно все было! Да не так было! Да он что творил-то? Думал, народ не видит? А? Думал, мы кто? Мы! А я! Да я! Я вот! – он потряс кулаком и стукнул себя в грудь. – Я все чую вот тут! Тут все чую, все! Все чую, всю правду знаю! Я выразить не могу!
– Вот! – лир Кроули вздел руки над головой. – Мы видим с вами выражение чистой народной правды! Правды рабочего человека, на чьих плечах – на плечах вас всех! – на самом деле держится Шахта!
Можно подумать, отец оспаривал вклад каждого в работу Кристальной.
А еще он называл Прокопыча человеком правильным и смеялся, что они друг друга без слов понимают.
– Браво! – закричала тетя Люся, невольно взвизгнув голосом на последней букве, и первая громко захлопала в ладоши. – Браво! Молодец Лукий! Так их!
Какая-то тень скользнула по лицу Кроули, точно он хотел поморщиться от этого визгливого голоса – Лиза отчетливо это видела – но он, однако, сдержался и зааплодировал, одобрительно улыбаясь, а за ним зарукоплескал и весь огромный зал.
Лукий стоял и розовел щеками точно девушка.
Чего ему не хватило при отце?
Лиза вдруг натолкнулась на другой взгляд – тяжелый, пристальный, угрюмый. Второй бригадир Славин Серапионыч сидел, наклонившись вперед, свесив тяжелые кулаки на спинку соседнего, почему-то пустующего, стула. Это был стул дяди Саши, вдруг вспомнила она. Бессменный водитель самохуда умудрился незаметно выйти из зала собраний. Наверное, Лиза сильно подвела его своим враньем о том, что она непременно вернется.
Жена Славина затрясла того за плечо и он, не отрывая глаз от Лизы, несколько раз размеренно ударил ладонью об ладонь.
Кажется, это была поддержка, похожая на кукиш в кармане – и не согласился, и к себе уважение не потерял.
Но он был – единственным.
Там, в зале Лиза почему-то жадно смотрела на эти знакомые лица, точно торопясь запомнить их всех вот такими – другими, не-ви-дан-ны-ми, неизвестными.
И только потом, добежав и задвинув засовы, – одна в пустом доме – она вдруг ощутила такую слабость и безнадежность, что полночи просидела на полу в прихожей, расстегнув, но не сняв шубу.
И в голове у нее не было ни одной мысли.
А утром она встала и пошла в школу.
Директор ее ждал.
Ей сказали об этом? Или?
Почему-то этот момент выпал из памяти.
Вот Лиза выходит из дома, а вот вдруг увидела себя в старом мамином кабинете, уже в школе.
Ей не предложили стул. Она стояла, а директор упорно смотрел в лист бумаги – читал.
Был занят.
Когда мама стала чувствовать себя хуже, она порекомендовала на свое место этого человека. И он часто бывал у них дома: как же увлеченный учитель, со множеством идей, со статьями, отправляемыми через маму, в журналы столицы.
Их публиковали. Правда, случалось, что мама правила его статьи – вместе с их автором, конечно же: он сидел в кресле с другой стороны ее рабочего стола, внимательно слушал, улыбался, кивал головой… и сейчас Лизе казалось, что в его улыбке всегда была какая-то натянутость, которую принимали за обычную вежливость стеснительного человека.
Может быть, его злили мамины правки? И он был вынужден соглашаться, потому как у мамы были связи – она щедро ими делилась, но это как-то обижало его? И, улыбаясь и кивая, он тоже складывал пальцы в кармане в жесте неприятия?
– Мы долго терпели вас, Елизавета, – пауза, – Л-ьвов-на… Пауза. Директор постучал пальцами по столешнице, разглядывая бумагу, что, наконец-то, отложил в сторону. И Лиза ясно увидела, что на ней – всего несколько строчек.
– Признаться, я думал, – продолжил директор, – что из вас может что-нибудь да выйти. Однако…
– Не трудитесь, – перебила его Лиза. – Я уйду из школы.
– Что ж, я рад, что вы хотя бы в состоянии понять, что важная педагогическая работа не для такой, как вы, – ответил он с усмешечкой. А глаза на Лизу так не поднял.
Мама, помнится, говорила, что учитель может одним словом дать ребенку крылья, и одним же – низвергнуть маленького человечка в бездны преисподней.
Должно быть, директор, учитель «со множеством идей», имел большой опыт низвержений.
Почему же мама этого не поняла?
Конечно, Лиза уже взрослая девица, совсем не ребенок…
Или мама не хотела понимать?
Значит ли это то, что родители Лизы были наивными мечтателями, которые видели только то, что желали, и в увлечениях своих, не замечали каких-то мелочей, не вписывающихся в их картину?
Они были мечтателями, которым повезло иметь деньги на свои мечты? И они творили их, уверенные, что это необходимо всем?
Значит ли это, что ей, чтобы выжить, надо отвернуться от всех их идей? У Лизы-то, в отличии от родителей, за душой ни гроша, ни половинки.
Да, только одно богатство и есть – обвинение в убийстве лира Лаки Лэрда.
Занятный капитал. Еще вчера ей казалось, что хуже быть не может.
Оказалось, ей казалось.
И все равно, она не отступит от тех правил, что привили ей родители.
Нет!
Лиза набрала побольше воздуха и с головой погрузилась источник. Его чаша походила на большую, искусно вытесанную в скале ванну, конечно, великоватую для обычного человека, но все же привычную каждому в своих очертаниях ванну. Кто и когда ее вытесал в этой пещере? Ну, не сама же она образовалась?
И, чувствуя затылком, лопатками, всем телом каменное ложе горячего источника, она вдруг открыла глаза, повинуясь внезапному наитию, и увидела то, чего не могла увидеть раньше, точно вода послужила увеличительным стеклом, приблизив и показав сокрытое – своды пещеры были выложен темными кристаллами и по их строгим, геометрически выверенным граням, пробегали редкие искры.
Кристаллами?
Она резко села. Старые свечи на костяных подсвечниках – а на них указал странный Лизин спутник – плохо разгоняли полумрак пещеры. Но ее глаза успели привыкнуть к этому причудливому свету, и сейчас она внимательно оглядывалась по сторонам, но – нет: камень сводов казался камнем.
Лиза снова погрузилась с головой, не закрывая глаз, и вновь темными искрами замерцали над источником кристаллы.
Черные кристаллы? Здесь?
Отец был бы рад…
Том 2, глава 4
Жил в давние времена один оленевод, который хотел, чтобы его стада были самыми большими. И, наконец, достиг этого. Он гордился своим огромным стадом, и относился к оленям лучше, чем к своим работникам. Ему казалось, что он делает все один, а остальные лишь требуют плату. Эта мысль не давала ему покоя и однажды он прогнал всех работников, чтобы не платить им. Когда после этого он гнал своих оленей на полуостров, погода испортилась и началась гроза. Олени перепугались и заметались. Один оленевод ничего не мог с ними сделать. В конце концов, они сбили его с ног и побежали по нему. Долго бежали и втоптали его между кочками так, стал он плоским: спина вдавилась, ноги сплющились, а копчик отпятился в сторону. Дернулся оленевод, силясь встать, да не смог и соскользнул в озеро, и там плотвой обернулся, а олени его разбежались по всей тундре.
Старые легенды народа хансю
Хансю – те же дети. Они могут ругать и даже поносить своего шамана за глаза, особенно, если считают его слабым, но, когда их близкий лежит при смерти, они начинают всячески лебезить и заискивать, потому что верят в то, что шаман может отпустить душу их родственника, а может и оставить на земле, а то и вовсе заставить служить себе.
Из записной книжки путешественника Изольда Карловича Мора
Кто с недобрым сердцем живет, всегда дрожит от стука ветки.
Поговорка народа хансю
Ойц-Пельга всегда чурался запретного ведовства. Слишком тяжело оно и налагает невидимые, но весомые оковы на того, кто выпустил его в свет.
И всю свою длинную жизнь Ойц-Пельга думал, что он не станет таким человеком. Ему хватило одного раза, того самого, когда его ученичество уже приблизилось к завершению, и старый шаман, собравшись в дальнюю дорогу – к Праотцам – посвятил молодого в страшные знания.
Один раз проводил Ойц-Пельга обряд и навсегда запомнил его, точно кровавым ножом вырезал черные знаки в своей душе.
Много снегов растаяло с той поры, много новых упало на землю белыми покровами, чтобы после ручьями истечь, дав земле силу затянуть старые следы молодыми мхами… А как муторно было Ойц-Пельга, до сих пор не забылось.
И, раскуривая трубку, шаман не раз думал, что Салля слишком горяча для опасного знания.
Еще слишком горяча и почти не пугана.
Верховный дух дал ей большую душу. Но даже большую душу можно испортить, возложив на нее великое бремя до времени.
Ойц-Пельга знал, что не уйдет в Верхний мир пока не научит всем тайнам…но как же не хотелось ему делиться с внучкой обрядом заклятия множества душ.
Знание можно было отдать камню, запечатав его навечно, но разве Ойц-Пельга единственный шаман в этом мире? Нет, есть другие, и они знают и ведают, и кто поручится – не выйдет ли когда-нибудь дедушкина жалость боком для Салля и ее семьи, и всех Росомах, потому что – это все помнят – то, что худо шаману, двойной вирой ложится на его народ.
Ойц-Пельга не торопился. Он не собирался в Верхний Чум, хоть, отчаявшись увещевать, и пугал Салля своим последним путем. Но у девчонки этой ветер в голове – она смотрела на него и не верила ему.
Он видел ясно, как глядел на следы куропаток на свежем снегу: Салля не верила, что дед может однажды исчезнуть, совсем исчезнуть, как будто не было его никогда. Дед долго был ее миром и единственным близким человеком, и для нее один он был всегда.
Ойц-Пельга пыхнул трубкой. Салля своим детским неверием держит его на этой земле крепче шаманских уз, и, когда она войдет в силу, с ней мало кто сможет совладать. Но, коли это случится, лучше ей быть мужней женой, потому как – Ойц-Пельга помнил – девушки, ставшие шаманками, уже никогда не заводят семью. Верхний мир ревнив к женским молитвам, они по нраву ему своей горячей сладостью. Женщины все делают сердцем.
Салля не уйдет ни к Медведям, ни к Волкам, не станет женой Лося, не поднимется в причудливое жилище молодого Орлана. Она поставит мужской чум здесь. Она справится.
И у Росомах будет сильный шаман. Зима будет добра, олени сыты, ловушки и морды* полны дичи и рыбы, мужчины сильны, а женщины благословенны. Росомах станет много – так много как было во дни молодости Ойц-Пельга. Может быть, они и не будут смеяться над Салля, но все одно будут ворчать недовольно, помня, что это мужчина-который-на-самом-деле-женщина.
Салля не будет обращать внимания на их глупые рты. Она не пожалуется даже ветру, когда в старости ее руки будут тщетно искать берестяную колыбель. Когда немощной старушкой, она вспомнит, наконец-то, зачем женщины приходят в тот мир.
У шаманок мало детей, они не рожают. Один палец, второй, может быть, еще другой, если очень повезет… Верховных дух посылает им детей до шаманства. А Салля не хочет понимать этого.
Ойц-Пельга был глуп, давая Салля выбор. Но как ломать того, кто в будущем может держать нити судеб? Изломанная чужой волей душа всегда неверна в своих решениях и не может выбрать единый путь. Она не привыкла делать выбор сама. Она ждет кого-то, кто взвалит ношу на свои плечи.
Будь время в руках Ойц-Пельга, он бы ушел в Верхний мир только после того, как Салля прожила бы свою большую жизнь хозяйки чума и матери. Но даже самый крепкий шаман не может занять две жизни в Срединном мире, если только он не мечтает превратиться в подобие слабо ворочающегося трупа, от которого и толку столько же. Одна вонь.
Ойц-Пельга стоит крепко думать, если он хочет добиться от внучки правильного выбора.
Забывшись, шаман с силой втянул воздух.
Он всегда сомневался и колебался, когда дело доходило до Салля. Хитрая девчонка чувствовала его слабость, и того и гляди, что совьет деда в веревку и в косы вплетет. Ловка!
Самый тяжелый путь тот, по которому ты бежишь за своим единственным ребёнком и видишь ловушки, расставленные на его дороге. Нельзя бежать впереди, он должен пройти его сам, но до чего трудно бежать на шаг сзади!
Особенно, когда уже не догнать…
Ойц-Пельга пыхнул трубкой второй раз.
Он давно прислушивался к ветрам Панциря, и они не нравились ему. Нет, ветра были обычны, но что-то не давало покоя старому шаману, что-то, чему он не мог найти объяснения. Может быть, в другое время он бы не обратил внимание на это мелкое чувство – точно блоха покусывала – но в эти дни он слишком хорошо слушал.
Салля убежала на Панцирь, и старый шаман не мог быть покоен.
Он сжал трубку.
Дети, дети! Своими быстрыми ногами они спешат жить свою полную жизнь, не замечая, что их веселые следы ранами ложатся на сердца матерей.
Ойц-Пельга не был матерью, но сердце его рвалось не меньше. И порой, глядя на Салля, он думал, что в Верхнем Чуме знали все наперед и были милостивы к нему, сделав шаманом: будь он обычным дедом, он бы уже скончался от одного только страха потери. Слово «опасность» для Салля всегда звучало как приглашение.
И теперь страх делал чувства Ойц-Пельга острыми как перед охотой наточенный нож молодого Росомахи.
Что-то неладное творилось на Панцире, скрываясь в глубинах льда, цепляясь за концы глупых ветров, аккуратно, почти незаметно, общипывая их.
А Салля была там.
Храбрая и вздорная девчонка побежала искать свою судьбу и – кто знает – что выйдет на ее тропу навстречу Салля?
Ойц-Пельга опустил руку с трубкой. Никогда-то он не чурался своего долга, но впервые в жизни пожалел о том, что исполнял его столь дотошно.
Он был добрым шаманом.
И всегда тщательно следил за тем, что бы все души покинули этот мир, лишившись той оболочки, в которую их вдохнул Верховный дух, будь то душа младенца, испустившая свой последний вздох вместе с первым, или волка, убитого охотником в честном бою на белом безмолвии зимней тундры, когда один только выбор и есть: убить или быть убиту.
Хансю всегда просили прощения у тех, кого лишили жизни.
Ойц-Пельга проводил обряды, не зная усталости.
Мир должен быть в равновесии. И даже маленьким душам куропаток потребно улетать, торопясь в Чум Верховного духа, и даже ритуальным оленям следует спешить на Верхний путь – нечего им делать возле стойбища, не стоит им видеть мир живых, тщетно пытаясь вкусить его полноту.
Пусть радуются своей бестелесности, пока, века спустя, снова не попадут в крепкие руки Верховного и он, смеясь, не отправит их на землю, одевая душу костями, сплетая жилы, натягивая кожу и даруя частицу своего дыхания – силу, чтобы жить бренную жизнь.
Потому ведь так веселы маленькие дети – они все еще чувствуют божественный поцелуй.
Душа, которая не может уйти, мстит живым – она не способна дотянуться до радостей Срединного мира, она лишена блаженства Верхнего мира, она обречена на такое унылое существование, что даже самую невинную начинает жечь огонь зависти. Духи Подземелья любят дарить его слабым и уязвимым.
Зависть мертвых к живым страшна.
У злого и мстительного шамана много неприкаянных душ. Он отпускает не всех, он хитрит в надежде на то, что Верховных дух не спросит с него за своих потерянных птенцов. У Верховного духа столько дел!
А коварному шаману они всегда пригодятся…
Когда-то злобный Айц-Крюнга собрал целую армию неупокоенных и слепил из них воинов, мечтая подчинить себе весь мир…
Страшное было время, и живые солдаты стояли рядом с воплощенными, и не было у хансю выбора, – так велика была сила Айц-Крюнга.
Верховный Дух вовремя посмотрел на землю. Шаман проиграл Великанам, что полновластно царили на земле в те века. Им всегда было проще докричаться до Верхнего мира.
Айц-Крюнга должно быть до сих пор платит за свою жадность. Ойц-Пельга даже не будет думать об этом. Но хансю не должны жаловаться ни на что, ведь даже после той битвы Великаны брали дочерей народа в жены. Да, они покинули мир, но оставили в нем свою кровь. Старые шаманы говорили, что она всегда будет стеречь границы, а как это происходит неизвестно никому.
И с тех-то давних пор хансю и живут у льдов Панциря, и ритуалы Айц-Крюнга запрещены, но с одной оговоркой: шаман может их знать, научить им и прибегнуть к ним, если его народу угрожает беда, насланная чужими колдунами.
Белые люди говорят всегда сладко и правильно, но дела их могут быть черны как старые головешки. Белый колдун приносит беду.
Нет, Ойц-Пельга никогда не пугал хансю их старыми соседями. Он знал, что они – р а з н ы е.
Он много лет дружил с Белым Медведем, который чуял землю лучше, чем Ойц-Пельга кровь в своих жилах. Он мог бы стать великим шаманом, но он выбрал другой путь. И не одному хансю Ойц-Пельга не доверял так как Медведю, пусть добр к нему будет Верховный дух.
Ойц-Пельга едва не переломил трубку, хоть Росомахи и были уверены, что шаманскую трубку никому сломать невозможно. Что ж, в его старых пальцах много силы, просто он никогда не спешит ее показывать.
И он снова привычно задавил гнев, взметнувшийся в душе. Глупец, поднявший руку на Белого Медведя, не знал или не счел важным, что Ойц-Пельга зовет того другом.
У шамана не может быть друзей, но, если они появляются, он ценит их как свою семью. Ойц-Пельга умет ждать. Он чувствовал, как качнулся мир, он почуял смерть друга, он запомнил того, кто это сделал. Он поставил свою ловушку. Он не видел его, но зачем ему его лживое лицо, если он узнает свою метку. Когда грязная душа убийцы вспорхнет из тела, шаман поймает ее.
Он прикрыл глаза.
Он умеет ждать.
Когда охотник караулит зверя, он не воображает, как будет снимать с него шкуру, иначе сам не поймет, как поменяется с жертвой местами. Успокойся, Ойц-Пельга, ты – охотник, ты дождешься, когда твоя ловушка захлопнется. И не важно во что верит тот белый с черной душой.
Улыбка, скользнувшая по губам старого шамана, напугала бы любого.
Белые – р а з н ы е.
Хозяйка Ойц-Пельга, женщина, белизне кожи которой уступали все снега этого мира, верила, как все хансю. Но все равно была дочерью другого народа. Ее черты он видел в своих ушедших детях, ее улыбка озаряла лицо Салля, и точно, как бабушка, чуть вытягивала Салля шею, когда молодой лисой ходила вокруг деда, выпрашивая отпустить ее на охоту… А варежки она потом дошьет!
Хозяйка чума Ойц-Пельга была белой. Ее, выращенную его матерью, он одну и называл Хозяйкой. Он никогда не брал себе рабынь. После ее смерти, он запретил себе помнить каково это, когда в чуме тебя ждет любящая женщина. Он только надеялся на встречу на шкурах в чуме Верховного.
Узнают ли они друг друга? Почему старые шаманы не сохранили ответа на этот вопрос?
Не может быть, чтобы не узнали…
А ведь ему советовали сделать ее рабыней – чужекровка!
За такие советы молодой Ойц-Пельга, еще не шаман, но уже охотник, ломал носы. Салля тоже любит бить в нос.
Шаман едва не рассмеялся. Конечно, ей нужен сильный телом и духом мужчина, иначе может статься, что воду в чум Салля-Хозяйки будет носить совсем не Салля.
Ее бабушка, царившая, в душе, сердце и голове Ойц-Пельга при всем своем положении и власти, с мужем была ласкова как весеннее солнышко. У Салля так не получится. Или просто девочке некого греть?
Когда речь шла о делах Росомах, бабушка Салля могла быть очень жесткой. И никто не мог торговаться с белыми купцами так, как она.
Белые купцы – льстивое зло, без которого не обойтись. Их товары были необходимы народу, но, если бы они приносили только соль! Их белая вода делала народ слабым и глупым. На ту борьбу Ойц-Пельга потратил много сил и точно знал, что среди купцов многие больны жадностью. Они бы отравили всех хансю ради пушнины, если бы не боялись, что бесценные шкурки после станут вовсе им недоступны.
Но и среди них встречались те, кто был честен. Ойц-Пельга до сих пор помнил их имена. Обычно он не брал на себя такого труда – запоминать имена белых людей.
А порой с купцами приходили колдуны – не слишком умелые, но тоже жадные, а оттого черные изнутри. Они лезли везде и творили разные непотребства. Жадность делает человека совсем глупым, даже, когда он умен.
Ойц-Пельга виделся белым людям досадной помехой на пути к богатству. Кто-то пустил слух, что именно он учит хансю не уступать им ни в чем.
В этом слухе была доля правды. И как-то, вытряхнув из полога свежие челюсти безвинных псов, убитых только ради того, чтоб навредить шаману, Ойц-Пельга отпустил их души и, поделившись своим дыханием, отправил скелеты прямиком купцам.
Пусть познакомятся поближе.
Псы не подвели. Напугали.
Только его Хозяйка была недовольно им. Нежно воркуя, напоила она шамана укрепляющими настоями и, дождавшись, пока он уснет, совершила свою женскую месть.
Что такого наговорила она женщинам? Но они, схватив черпаки, побежали бить колдунов, которые торопливо собирали вещи, поспешая вслед за купцами.
Какой охотник будет вести дела с мужчиной, избитым женским черпаком?
Неудачная тогда получилась торговля.
Но не Ойц-Пельга начал глупую войну.
Да и совсем ссориться с купцами он не собирался. Соль была нужна всегда. Не только она.
Пуговицы. С ними удобно. Это теперь хансю вырезают их из дерева сами.
Ленты. Разноцветные ленты украшают женщин.
Мыльная вода. Женщины радовались: им стало легко мыть котлы.
Да мало ли у купцов разных интересных товаров? Белые хитры, они знают как сделать жизнь легче.
И, когда они не приехали через месяц, Ойц-Пельга крепко задумался. Мир и торговля были необходимы, но и показывать свою слабость не хотелось.
Как только гонец, мальчишка, посланный охотниками, сообщил, что к шаману едет белый господин, Ойц-Пельга обрадовался, хоть и не показал этого.
В тот день Верховный послал ему друга и брата.
Это был Белый Медведь. Верховный дух мудр. Через жадность и глупость недостойных, он дал Ойц-Пельга прикоснуться к ожившей легенде.
Медведь улыбался и в нем не было лукавства.
– Знаю, – сказал он. – Натворили наши купчины делов, прости, Шаман, но, если не примешь, я пойму.
Разве Ойц-Пельга глуп?
– Будь гостем, – ответил.
Шаман открыл глаза словно Белый Медведь вновь стоял перед ним и, посмотрев прямо перед собой, смежил веки.
Да и купцы прижали хвосты с тех пор.
Однако, колдуны, напротив, озлились.
Колдуны злопамятны. Добрый человек никогда не станет колдуном. В чум входят там, где висит шкура, а в жилища белых людей никто не лезет через окно. Но только колдуны полагают, что, ища огня Подземелья, они могут стяжать дары Верховного мира без спроса того, кто их дает.
Тогда они залезли в святилище Росомах. В ответ Ойц-Пельга собрал всех шаманов хансю. У колдунов не хватило сил против тех, кто выступил едино, объединившись ради посрамления врага. Глупцы, сравнивающие хансю с дикими животными, забыли, что и те не прощают разорения своего логова никому и никогда.
И после колдуны притихли. Однако, продолжали тайком наведываться в земли хансю, но пакостили теперь по-мелкому, точно мыши в пологе.
Сейчас же происходило что-то другое.
Ойц-Пельга знал шаманов народа. Не все из них предпочитали быть добрыми, но у всех хватило бы ума не творить зло на льдах Панциря.
Ойц-Пельга уронил трубку. Он не мог понять теперь: нечто угрожает всему народу или одной Салля?
Но разве в его Салля не заключено будущее и его народа?
Салля нужен помощник, но Ойц-Пельга стар. Он не может бегать как олень и летать как орлан.
Он не может поделиться дыханием так, как тогда с псами, его это убьет.
Но он может создать того, кто станет его глазами и ушами, того, кто станет оружием, несущим смерть невидимому врагу, того, кто задержит его, не подпуская к Салля… или ко всем хансю.
Во всяком случае они будут знать к чему готовиться.
И теперь Ойц-Пельга были нужны души.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге